Во время написания романа меня вдохновляли песни той самой эпохи, когда Ассоль только приехала в Италию. Попробуйте и вы читать эту историю любви под одну из композиций, указанных в списке. Уверена, так вы лучше прочувствуете атмосферу тех времен.

“Champagne” Peppino Di Capri

“Bella da morire” Homo Sapiens

“Anima mia” Cugini di Campagna

“Maledetta Primavera” Loretta Goggi

“E le rondini sfioravano il grano” Giampiero Artegiani

“Gelato al cioccolato” Pupo

“Su, di noi” Pupo

"Una rotonda sul mare" Fred Bongusto

“Sarà perché ti amo” Ricchi e Poveri

"Storie di tutti giorni" Riccardo Fogli

“Ti amo” Umberto Tozzi

"Felicità" Al Bano e Romina Power

"Caruso" Lucio Dalla Luciano Pavarotti

“Piccolo amore” Ricchi e Poveri

"Perdere l’amore" Massimo Ranieri

“Suona chitarra” Franco Bastelli

“Il cuore e uno zingaro” Nicola di Bari

“Noi, ragazzi di oggi” Luis Miguel

“Ancora ancora ancora” Mina

“Parole, parole” Mina

“Tre settimane da raccontare” Fred Bongusto

“Me ‘nnammoro de te” Franco Califano

“Io non piango” Franco Califano

“Signora mia” Sandro Giacobbe

“Mare dei papaveri” Riccardo Cocciante

“Quando si vuole bene” Riccardo Cocciante

“Due come noi” Ornella Vanoni Franco Califano

“Bimba mia” Franco Califano

“Amore, amore, amore” Franco Califano

“Io vorrei… non vorrei… ma se vuoi” Lucio Battisti

“Amore bello” Claudio Baglioni e Mango

“La rondine” Mango

“Con tutto l’amore che posso” Claudio Baglioni

“Il tempo se ne va” Adriano Celentano

“Pensieri e parole” Lucio Battisti

“Con un nastro rosa” Lucio Battisti

“E penso a te” Lucio Battisti

“24000 baci” Adriano Celentano

“Soli” Adriano Celentano

“Cercami” Renato Zero

“Magari” Renato Zero

“Vivo per lei” Andrea Bocelli Giorgia

“La mia storia tra le dita” Gianluca Grignani

Январь, 2000 год, Тоскана, Италия

– Добро пожаловать в Италию! – любезный женский голос в динамиках, ароматы кофе и пиццы в воздухе напомнили, что я вернулась домой.

Вот только это возвращение не сулило мне ничего доброго. Сделка сорвалась вместе с надеждой реализоваться в качестве успешной владелицы семейной кондитерской. Что мне теперь говорить своим кредиторам?

Я полезла в косметичку, проверить, на месте ли ключи от дома. О моей рассеянности уже ходили легенды… К примеру, однажды вместо Рима оказалась среди пассажиров, улетающих в Париж. Или собиралась к могиле Нерона, а очутилась с группой туристов в Колизее.

Вместо ключа нащупала медальон, в котором хранила засушенный василек. Напоминание о нем. О любимом, который пятнадцать лет назад стал воплощением моей мечты, а потом неожиданно исчез. После я вышла замуж за его лучшего друга, Энцо, ведь мне тогда показалось, что я смогу его полюбить.

Но почему тогда я все еще мечтаю, чтобы появился на горизонте фрегат под алыми парусами, а на нем тот самый, из Сан-Ремо, так неожиданно ворвавшийся в мою жизнь. Но ведь были же у судьбы иные планы на нас! Иначе бы мы с ним так и не встретились. Пока муж хотел видеть меня успешной бизнес-леди, я продолжала мечтать о своей первой, несбыточной любви.

Октябрь, 1984 год, Ташкент, Узбекистан

Легкий октябрьский ветерок колышет занавески нашей ташкентской квартиры, где в мамино отсутствие мы смотрели по телевизору итальянский песенный фестиваль “Сан-Ремо”. Будь она с нами в тот вечер, никакой Италии нам бы не видать. Тогда я еще не понимала, с чего возник этот мораторий на все итальянское, и почему мама запрещала произносить вслух имя «Сандра». Хотя иногда до меня доносились обрывки фраз о какой-то госпоже, которыми тихо обменивались мама с дедом. Но какое она могла иметь отношение к нашей среднестатистической советской семье, я тогда не догадывалась.

Где-то на небесах было написано, чтобы маму в тот вечер задержали на работе. На сцену фестиваля тем временем вышел ведущий интеллигентного вида в красном галстуке, чем-то похожий на Евгения Кочергина. Он объявил выступление совсем юных ребят, двое из которых держали в руках гитары. Когда крупным планом показали вокалиста, я чуть не проглотила ложку вместе с клубничным вареньем!

Как там говорится: “мой ангел, мой бог” – и мои бессонные ночи на долгое время! Прошло уже столько лет, но я до сих пор не могу подобрать слов, чтобы описать, что в тот момент происходило со мной на самом деле. Из его чувственного рта потекла музыка, нежно-страдающее бархатное пение. О чем он пел? Уверена, что о любви! Я прибавила звук, прикрыла глаза, закачалась в такт, не обращая внимания ни на отца, ни на деда. Мелодия понесла меня к молодому итальянскому певцу. Я почти почувствовала возбуждающий запах его каштановых волос, спадающих на широкие плечи под тонкой белой рубашкой. Даже провела в воздухе кистями по этим изгибам. Внезапный полет чувств длился до тех пор, пока сзади не раздался голос мамы, отчего я вздрогнула:

– Что это вы за концертный зал устроили? Ассоль, ты помнишь, что завтра у тебя репетитор по математике?

Я открыла глаза и раздраженно кивнула. Ну зачем она так?! Как же ей объяснить, что сейчас со мной происходит? Хотя нет. Вряд ли меня поймет женщина, для которой сапоги и цветы с конфетами важнее, чем стихи, посвященные ей папой. Я снова уткнулась в телевизор, но мой герой закончил свое выступление и ему на смену выбежала тоненькая, загорелая блондинка, сексуальным «Дай! Дай!» призывающая публику аплодировать.

Я разочарованно посмотрела на нее. Нет, артистка была хороша, даже слишком: блестящее чешуйчатое платье сидело на ней как влитое и открывало длинные загорелые ноги на высоких каблуках. Всем своим видом она напоминала о том, что по сравнению с ней выгляжу непрезентабельно: очкарик с толстыми ногами и небольшой грудью.

Дед переключил на новости, и красочный итальянский мир снова исчез из нашей квартиры. Но только не из моих фантазий!

Отец ушел на кухню подогревать маме вчерашний, сваренный бабой Нюрой, борщ.

Вся моя жизнь укладывалась в коробки с пирожными, что я делала и дарила близким и знакомым. Ведь это приносило мне удовольствие намного бо́льшее, чем занятия по математике и физике, за которые всегда так переживала мать. А ведь ей даже дед как-то сказал: “Смотри-ка, а гены у нашей Ассольки той госпожи-кондитерши, мать ее!”

Утешало лишь одно: в фантазиях я была свободна от комплексов и могла мечтать сколько угодно и о ком хочу.

А я взялась наверстывать математику, из-за которой провалилась на вступительных экзаменах в университет, хотя в школу меня отправили уже в шесть лет. Не то, чтобы я грезила стать экономистом, но, во-первых, мать хотела более богатой жизни для единственной дочери, а во-вторых, меня совесть подъедала: ей пришлось брать подработки, чтобы я могла ходить к репетитору три раза в неделю. Зато я была счастлива, когда пекла торты и пирожные да разрисовывала для них коробки незамысловатыми узорами собственного сочинения. Отец продавал их коллегам по конструкторскому бюро при авиационном заводе.

Не в состоянии сдерживать чувства от просмотра концерта, взяла телефон на длинном шнуре из прихожей и потащила к себе, наглухо закрывая дверь комнаты. Набрала номер подруги, Аньки.

– Фасолина, нет в тебе никакой интриги… – Скорее всего это было ее «чисто теоретическое предположение» в ответ на мой вчерашний вопрос, почему у меня, семнадцатилетней барышни, до сих пор нет парня. – Что, если тебе напустить немного дыму? У тебя же бабушка за бугром. Теоретически в твоих светлых волосах и серых глазах нет ничего итальянского, но ведь твоя бабуля там, а, значит, ты – заграничная штучка.

– Анька! Это все не важно. Я его встретила! Он уже существует! – сдавленно пропищала я в трубку.

Но Анька молчала.

– Ты уже видела фестиваль Сан-Ремо? А группу «А’нжели»? – не унималась я.

– Давай теперь без эмоций. Кто «он»? Какие Анжелы? – что-то жуя, ответила она.

Моя одноклассница и подруга всегда была мозгом в нашей двойке, а я – ее розовыми очками. Поэтому Аньке легко удавалось бросать ледяные кубики рассудка в мои горячие коктейли чувств.

– Леонардо! Ле-о-нар-до. Ну, послушай, Леонардо – это ведь так красиво. А какой у него голос!

Не дослушав моих ванильно-карамельных откровений, она, причмокивая, прокомментировала:

– Фасолька, напоминаю: он – итальянец, а ты живешь в Средней Азии. Нет, теоретически, может, тебе повезет больше, чем моему отцу. Ему уже, между прочим, пятый раз в американском посольстве в визе отказали. Это раз. И потом этот твой Леонардо – звезда телеэкрана. А ты?

– Несостоявшийся экономист, – сникла я.

– Вот! Чисто теоретически, шансов у тебя никаких. Если только бабушка не свалится на голову, а маманя твоя не решит с ней вдруг помирится.

– Какой там! – испугалась я так, что решила сменить тему разговора. – О своей матери и слышать ничего не хочет. Кстати, у родичей осенью розовая свадьба.

– Бабка, небось, посылочку пришлет по случаю?

– Она может, но мать снова ее на помойку выбросит. Даже ключи от почтового ящика у деда забрала.

– Не открыла ни разу?! Ужас! Категоричная. А я так хочу за границу! Отец снова документы в посольство подал. Так что держи за нас кулаки.

Я пожала плечами, ибо не представляла, как можно уехать в неизвестную страну, где говорят на непонятном тебе языке, и жить какой-то чуждой жизнью.

– Ну, вот скажи, какой толк от мерседеса в этом кишлаке? – У подруги проблем с самооценкой никогда не было. – Чисто теоретически, в Штатах у меня больше шансов устроить свою судьбу.

– Ну, не знаю. Может, Леонардо мне никогда и не встретить…

Но я буду о нем мечтать! Конечно, Анька права. Кто посмотрит на провалившегося на экзаменах очкарика?

Папа вскоре подарил мне плакат с фрагментом фестиваля, и с тех пор Леонардо жил вместе со мной в одной комнате и даже пел из кассетного проигрывателя, а я нежно гладила холодное изображение на двери, целовала. И мечтала.

Октябрь, 1984 год, Ташкент, Узбекистан

Васильки… Не помню, кто в тот день принес васильки, но среди важных, пышных и пёстрых букетов других цветов, украшенных яркими лентами, этот маленький букет был почти незаметен.

В тот вечер мы ждали возвращения мамы и папы. Они уехали в Самарканд отмечать семнадцать лет совместной жизни. Как и полагается на розовую свадьбу, я и дед готовили для них сюрприз: букет из семнадцати роз и торт «Прага». На это я потратила два часа труда и годовой запас нервных клеток, потому что дед все это время крутился рядом и не переставал задавать вопросы:

– Ты точно знаешь, что сахару ровно стакан? – Он то садился на красный диван-уголок, то заходил с другой стороны квадратного белого стола и садился на табуретку. – А сгущенку положила? Ты уверена, что им понравится?

– Как по-твоему, дед? – пробовала я отшучиваться, ибо меня смешила его излишняя озабоченность. – Ты же сам говорил, что я в бабушку Сашу и что у меня ее гены, – напомнила, поправив очки, скользящие по вспотевшему носу.

– Бабушку! Променяла меня на тосканские сигары! Теперь госпожой стала, мать ее! – выругался он, отошел к окну и отодвинул занавеску. Именно таким я запомню его: стоит, согнувшись, выглядывает кого-то, а сквозь редкие волосы светятся капельки пота на лысине.

Уже стемнело, а родителей все не было. Я начала нервничать. Около девяти часов вечера раздался телефонный звонок. Ответил дед. Он говорил отрывисто, потом положил трубку на рычаг и на мгновение затих. Затем медленно пошел мне навстречу, словно его хватил инсульт, и ноги превратились в деревянные ходули. Рот деда скривился, задергался, он забормотал что-то бессвязное:

– Ассолька… Там… сейчас баба Нюра… Беда-то какая! – Он схватился за сердце и сполз на стул около стола, где я еще возилась с тортом.

– Что дед? Что?? – закричала я.

– Авария. Скорая… Но поздно, – еле слышно ответил он и также тихо заплакал.

На большой скорости в «Жигули» родителей врезался внедорожник, за рулем которого был наркоман под кайфом. Виновник аварии остался жив, хотя ему и ампутировали пальцы правой руки, а вот родители погибли на месте. Деда вызвали на опознание, меня же брать с собой он наотрез отказался: «Оставайся дома. Вдруг госпожа позвонит».

Дед уехал с соседом, папиным другом, а в нашу квартиру черным айсбергом тут же вплыла баба Нюра, подруга деда и наша соседка по лестничной клетке:

– Бледная какая. Поплачь, поплачь. Лучше будет.

Что она говорит? Я посмотрела на нее отрешенно. Что происходит? В голове какой-то вакуум. Мозг еще не понимает новой реальности, из-за этого я словно стала механической куклой, не способной испытывать какие-либо эмоции.

– Нормально я, баб Нюр. Все хорошо, – нелепо улыбнулась, а сама не к месту подумала: «Наверняка точно так же она утешала деда, когда того бросила бабушка».

Следующие три дня прошли, как в тумане. Приходили соседи, знакомые и просто чужие люди. Выражали соболезнования, приносили цветы. Кто-то оставлял конверты, дед засовывал их во внутренний карман пиджака. Я молча кивала, принимала их объятия, но не чувствовала при этом совершенно ничего. Старалась лишь привыкнуть к мысли, что родителей у меня больше нет. Потом снова пришла баба Нюра, приготовила поесть. Достала из холодильника бутылку водки и мамины любимые рюмки. Меня это задело: почему она вдруг распоряжается на нашей кухне? Но тут зазвонил телефон. Трубку взял запыхавшийся дед. Он только что вернулся. Говорили, вроде, обо мне. Ко мне подошла баба Нюра и протянула чашку с чем-то темным:

– Не ешь ничего так хоть попей. Со смородиной.

Я обвела взглядом квартиру. Незнакомый парень сдвигал бордовые кресла к стене. Чужие женщины принесли две деревянные скамьи и теперь расставляли стулья. Баба Нюра закрывала белыми простынями зеркала на стенке из мореной березы, потом взяла подушку, будто собиралась укладывать меня спать, взбивала ее:

– Ишь, сама позвонила. Как чувствовала! Завтра к похоронам обещала быть.

Глядя на ее мясистую родинку над верхней губой я безучастно переспросила:

– Она?

– Любительница легкой жизни. Бабка твоя, кто же ешчё?

– Понятия не имею.

– А я имею!

Баба Нюра снова рассказывала, что я слышала от нее уже множество раз:

– Раскулаченных с Оренбуржья в Ташкент тогда отправляли. Отец ее еще тот бунтарь был. Сказал: ни хозяйства, ни дома своего не отдаст. Так и сделал. Во-от. Дак его сразу и расстреляли. А жену с четырьмя детишками сюда-то и сослали. Бабка твоя была маленькой самой. Двое-то ребятишек померли в дороге. Во-от, – Баба Нюра пожевала губами, мясистая родинка так и запрыгала у меня перед глазами. – Мать её больше замуж так и не вышла, а потом и вовсе выпивать стала. Мы-то с бабкой твоей на одной улице росли, знаешь? Они вечно голодные да сопливые бегали. Ну, соседи кто хлеба даст, кто накормит, ешчё чего. Потом Санька-то в школу пошла. Во-от. Смышленая такая, особливо в математике, языках там. Вечерами-то училась, днём работала вовсю. Ну, в институте с дедом твоим познакомились. Во-от. Там же и поженились. Дочку ему родила. А потом ее как подменили. И что у ней только в голове-то было? Никому не известно. Улетела в командировку, да так оттуда и не вернулась.

– Баб Нюр, зачем сейчас-то?

– Чтоб ты запомнила.

– Знаю, баб Нюр, – устало сказала я. – Когда родителей привезут?

– Уж скоро. Ты только деда-то одного не оставляй. Не езжай с ней.

– Куда?

– Она тебя с собой звать будет. А ты не езжай.

– Не, не поеду, – вяло ответила я, а ее огромная родинка вводила меня в транс.

Утро следующего дня разбудило меня смесью перегара, хризантем и подпорченного мяса. Два гроба посреди темного зала шесть на пять, которым так гордилась мама, утопали в цветах, оставляя лица родителей непокрытыми.

Я смотрю на них украдкой. Не-ет, это не они. Те, настоящие, уехали в Самарканд, да так и не вернулись. Медленно подхожу к гробу мамы. В глазах белые мушки, в ушах звон. Прикасаюсь губами к холодному, твердому лбу. Долго смотрю на нее. На глаза наворачиваются слёзы. Незнакомое мне выражение лица: чистое, умиротворенное и приветливое. Я ее совсем не помню такой. Она вечно суетилась, куда-то бежала. Даже во сне шевелила ногами.

Затем подхожу к отцу. Снова прикасаюсь губами. Замечаю короткую седую щетину и темное пятно на левой щеке. Все это делало его лицо угрюмым. Мама уже больше не скажет: «Когда смеешься, ты копия своего отца!». Хотя я как две капли похожа на нее.

По обе стороны от гробов в ряд стоят две скамьи. Слева папины сослуживцы и близкие друзья. Напротив – наши соседи и мамины подруги. Я подхожу к ним и сажусь посередине на пустое место. Все женщины в черных косынках. Кто-то тихо плачет, кто-то читает молитвы.

Дед стоит у окна и выглядывает кого-то. Потом поворачивается к двери и смотрит на входящих. На бледном лице краснеет нос сарделькой – то ли от принятого «за упокой», то ли от невыплаканных слез. Кто-то незнакомый ставит стул с той стороны, куда обращены ноги родителей.

Баба Нюра брызжет слюной мне в ухо и шипит ядовитым голосом:

– Ишь! Всё её ждет… – соседка с подозрением смотрит на деда.

Наступает тишина и в дверях появляется она.

– Явилась, не запылилась! – продолжает шипеть баба Нюра, переводя взгляд на вошедшую.

Женщина одета в черное строгое платье, сшитое по фигуре, которое подчеркивает ее прямую осанку, в руках – маленький букет васильков. Бордовые, начищенные до блеска, туфли, перекинутая через плечо сумочка на тон светлее. Под черной шляпой с маленькой вуалью, которая едва прикрывает лицо, я замечаю материнские правильные черты и «наши, михайловские» большие серые глаза. Надо же! Как нелепо смотрится здесь ее заграничный стиль.

Она подошла к гробу матери, обитому красной материей, из которой торчали кривые, погнутые шляпки гвоздей. Приложила губы к ее лбу и застыла. Потом разложила равномерно скученные в одном месте цветы, добавила к ним свой букет. Я заметила, как дрожит ее рука в черной перчатке, когда она оперлась о гроб, чтобы снова поцеловать маму.

– Бросила дочь, теперь плачет! – не унимается баба Нюра. – И тебя бросит! Попомни мои слова! Не поедешь с ней?

– Не-е-е, не поеду, – на автомате глухим голосом отвечаю я.

– Ш-ш-ш! – пригрозила незнакомая женщина слева.

В тишине я услышала, как та, кого все называли моей бабушкой, всхлипывает. Потом она подошла к гробу отца, поправила цветы у него в ногах, отошла к стулу и села на краешек. Достала из сумочки белый платок и вытерла нос. Опустила голову, сложила руки в замок и затихла. Я не отрывала от нее глаз, пока не приехал автобус.

На кладбище подошла Анька. Положила цветы на скамейку, приблизилась ко мне и обняла за плечи:

– Слышь, Фасолина, ты держись.

Потом помолчала и добавила:

– Знаешь, мы через неделю в Штаты уезжаем. Жаль, конечно. Обещаю писать тебе, как устроимся.

Я устало кивнула, и в ступоре смотрела, как четверо незнакомых мужчин орудовали лопатами, выкапывая могилы, потом глухо ответила:

– Бабка тоже с собой позовет, наверное. Но я не поеду. Деда одного не оставлю.

– Ну да. Лучше составь конкуренцию бабе Нюре в борьбе за его сердце. Зато стряпню ее будешь лопать со всеми вытекающими.

Я застыла, наблюдая, как опускали гробы в ямы, как засыпали их землей. И мне стало так тошно от того, что уходит часть меня, и я ничего не могу с этим сделать. Хотелось броситься туда, скрести землю ногтями и истошно орать, освободиться от боли, которая разъедала внутри. Но подруга молча обняла меня за плечи и, глубоко вздохнув, сказала на ухо:

– Фасолина, а вдруг там ты встретишь своего Леонардо?

Я покачала головой:

– Она бросит меня, как бросила мою мать.

– Так она же вам посылки присылала!

Я ухмыльнулась:

– Да пошла она! Чужая она мне. Мать с дедом оставила.

После поминок, которые бабушка решила устроить в кафе наперекор деду и бабы-Нюриному борщу с пампушками, мы шли по набережной Анхор. Мамины подруги вспоминали школьные годы и рассказывали бабушке о маме. Под их говор ветер гонял по пыльной дороге ярко-желтые, точно бабочки, листья, и приносил с бегущей рядом реки прохладу и запах шашлыков. Вдруг за спиной я услышала бабушкин голос, и холодок прошел по спине, ибо он был очень похож на мамин:

– Ассоль, зайдем ко мне в гостиницу? Я потом тебя на такси посажу.

«Вот, будет уговаривать меня с ней уехать», шептало мое утраченное в момент похорон родителей чувство безопасности. “А там?”

Мы поднимались в ее номер в зеркальном лифте. На одиннадцатом этаже он издал мягкий звон, и дверь открылась. Прошли по длинному коридору до конца ковровой дорожки. Бабушка открыла дверь и пропустила меня в комнату. Из огромного окна были видны дорога с развилками, цирк, старинные здания и зелено-желтые верхушки деревьев. Надо же! Я никогда раньше не поднималась выше девятого этажа, да и в гостинице не бывала!

Перед зеркалом стоял столик, на котором были расставлены баночки с надписями на незнакомом языке, три косметички разных размеров, но все одного темно-бордового цвета. В самой большой из них за расстегнутой молнией я увидела жемчужные бусы, браслеты, серьги. Как бы я хотела здесь похозяйничать, что-то намазать на себя и примерить. Но это принадлежало тому миру, на который мама наложила запрет в нашей семье.

Бабушка устроилась на кресле, вытащила из сумочки металлическую коробочку с картинкой какого-то заграничного собора.

– Покурим? – В её глазах загорелся огонек.

“Проверяет меня!” – промелькнуло в голове.

– Я не курю! – испугалась я, устраиваясь на втором кресле у столика.

– Даже не пробовала?

– Неа! – я замотала головой, словно бабушка предлагала заключить сделку с дьяволом. – Мать бы меня прибила!

– Знаешь, я тоже рано отца потеряла, а потом и мать ушла, поэтому прекрасно тебя понимаю. Никому не хотела показывать, как мне было плохо.

Она достала из коробочки толстую коричневую трубочку, похожую на шоколадную. Неожиданно для меня она зажгла ее, сделала затяжку и выдохнула ужасно пахнущий жженой кислой травой дым. Я сморщила нос.

Бабушка встала, открыла окно и подвинула кресло к нему так, чтобы не дымить, и сложила ногу на ногу:

– Горе не посадишь под замок. Оно должно быть выплакано. Можешь бить при этом посуду или даже куда-то сбежать… Да, куда-то сбежать…

Бабуля снова сделала затяжку. Чудно́! Раньше мама искала в моей сумке сигареты и легко могла бы выпороть меня, если бы учуяла их запах, а здесь бабушка сама предлагает мне закурить!

– Ассоль, я не хочу тебя уговаривать. Табак его знает, что на самом деле будет правильным для тебя. Но любое решение, которое ты примешь, повлияет на твою дальнейшую жизнь. Так что решай.

– Ага, я поеду с тобой, а ты меня там бросишь, как мою мать, – в который раз повторила я слова бабы Нюры.

– У тебя будет шанс начать все сначала!

Мама говорила, что курение наносит женщине большой вред. У нее больше шансов заболеть раком и получить морщинистую кожу. На удивление бабушка выглядела лет на пятнадцать моложе бабы Нюры, хотя они и были ровесницами.

– Что касается моего исчезновения, табак его знает, – она снова сделала затяжку, выдохнула и сказала: – жизнь мне предоставила шанс, и я не хотела его терять.

“Вот и мне сейчас тоже выпал шанс”, – меня будто оса в голову ужалила.

– А на свободу мою не будешь претендовать, как мама? – немного сердито буркнула я.

Она прищурилась и заулыбалась:

– Если только ты на мою не будешь!

Бабушка ещё раз смачно затянулась и с наслаждением выдохнула. Я смотрела на нее как Эллиот на инопланетянина Эй Ти. У меня теперь есть бабуля и она курит!

– Какие странные сигары! – слетело с моих губ.

– Хочешь попробовать? – Она протянула мне портсигар. – Тосканские. Славятся во всем мире своим ароматом.

– Ой, а по-моему, они просто воняют! – Я покрутила носом. – Причем невыносимо! Уж лучше дедовский «Мерит»! Нет, я никогда не буду курить!

– Дело твое, – с этими словами она убрала портсигар на тумбу у кровати.

Положила сигару в пепельницу на столике, снова передвинула свое кресло поближе и взяла меня за руки своими, чуть прохладными и ухоженными на вид, мозолистыми ладонями:

– Послушай. Может быть, однажды ты решишь сделать татуировку или выкрасишь волосы в синий цвет. Возможно, ты поступишь учиться, а два года спустя решишь сменить факультет или вовсе бросишь это дело. Напишешь книгу, научишься играть на скрипке. Прошлое, настоящее и будущее только твои. Никогда и никому не разрешай украсть у тебя это!

“Даже не знаю, что говорить в таких случаях. Но точно не хочу быть конкуренткой бабе Нюре”, – подумала я, но вслух сказала:

– Обещаешь, что не бросишь меня?

– Вернешься к деду и бабы-Нюриной стряпне? – она ущипнула меня за щеку.

– Пойдем? – взяла свою бордовую сумочку.

– Погоди! – Мне уже столько времени хотелось знать, почему она бросила маму с дедом, но я лишь сказала: – Ты мне расскажешь про шанс, на который ты променяла маму и деда?

Она потискала сумочку, задержала на мне взгляд, но так ничего не ответила.

Январь, 2000 год, Тоскана, Италия

Несмотря на яркое полуденное солнце, выходя из аэропорта, я почувствовала разочарование. Все снова пошло не так! А ведь была уверена, что вернусь с подписанными документами на продажу магазина. Прости, бабуля, но назвать твою кондитерскую доходной я больше не могу. Наоборот, в последнее время я умудрилась влезть в новый кредит на покупку холодильных камер. Старые не поддавались уже никакому ремонту, мастер снова их чинить отказался. Да, бизнесмен из меня никудышный. Благо, швейцарский риэлтор заинтересовался объектом, стоило мне поместить на сайте информацию о продаже бизнеса. Он даже пообещал помочь с открытием счета в швейцарском банке и получать с него чуть меньше двух процентов в год. Но по прилете в Цюрих выяснилось, что покупатель куда-то неожиданно слился. Риелтором, к слову, оказался маленький южный итальянец со звучной фамилией Делла Сета. Он долго извинялся за то, что клиент заставлял ждать, хотя от самой сделки не отказывался.

Пора уже привыкнуть, что все в моей жизни складывается не так, как хотелось бы. Снова не смогу погасить долги, и мне придется продолжать усердно работать. Сколько бы я ни искала способы набраться смелости и пересечь океан, я все больше удалялась от берега, не понимая, куда дальше плыть.

Таксист остановился напротив дома. Рассчитавшись и выйдя из автомобиля, я обратила внимание на соседний с бабушкиным забор. В космах некогда ухоженной травы пестрели редкие цветки шиповника. Большая пальма у входа во двор наполовину пожухла. Растения умирают, когда лишаются заботы хозяев. Эбеновая дверь, белая лестница к ней, статуя нимфы, гипсовых бедер которой нежно касался любимый, заставляя меня краснеть. Где ты сейчас? Я ничего о тебе не знаю, Леонардо.

Порывшись в сумочке, я достала ключи и отворила дверь. Из дома пахнуло табаком и цветами апельсина, как и пятнадцать с небольшим лет назад, когда я впервые вошла сюда семнадцатилетней девушкой с маленьким чемоданчиком. Он содержал больше мечтаний и иллюзий, чем вещей.

У меня вдруг сжалось сердце: что же натворила! Предала тех, кого любила. Бабушка-то сдержала свое обещание, а я – нет! Променяла ее на Энцо! Из-за этого и Беата, верная бабушкина помощница, видеть меня больше не захотела. Ведь она любила Сандру и считала себя перед ней в долгу за то та, когда-то спасла ее.

Побросав вещи на диван, я побежала наверх. Набрала ванну, добавила в воду ароматическую соль. Где-то прочла, что она помогает очиститься от негатива, расслабиться и отпустить навязчивые мысли. Чего-то не хватает, но чего? Точно! “Истина в вине!” Я спустилась в холл, достала из шкафа бутылку красного «Брунелло ди Монтальчино», налила и вместе с фужером вернулась в ванную. Так поставила напиток на мраморный бортик и зажгла свечи.

Раздеваясь, любовалась отблесками света в вине и, погрузившись в ванну по самую шею, жадно вдыхала запах лаванды. Поможет ли он вернуть душевное спокойствие? Я закрыла глаза.

Этой ночью мне снова снился Леонардо. Он улыбался, оборачивая вокруг моего пальца стебель василька. Но вскоре цветок превратился в кольцо, подаренное бабушкой, и это разозлило его. Я испугалась и проснулась. Как бы он отреагировал, если бы увидел обручальное кольцо, надетое на безымянный палец его другом? Хотя что это меняет, если Леонардо так и не появлялся в моей жизни с того самого вечера. И ни разу мне не написал!

Я черпала воду и тоненькой струйкой лила ее на лицо, шею, плечи, испытывая наслаждение от того, что у меня, наконец, появилось время на себя. В плеске воды послышались слова бабушки, которые она как-то сказала, нанося ночной крем на лицо:

“Слышишь, никому и никогда не давай себя в обиду! Золушка в наши времена не возвращается мести пол и мыть посуду. Она ищет то, что делает ее счастливой”.

Плакала я долго и горько. Осталась совершенно одна! А я ведь так этого боялась! И если отца с матерью и Леонардо унес злой рок, то бабушку и ребенка я потеряла по своей вине.

Вылезла из ванны и взяла большое махровое полотенце с полки. Оно еще пахло марсельским мылом и амброй, которые так любила бабушка Сандра. Неожиданно с полотенца мне на грудь упал сухой лепесток василька. Может, это знак? И тут в мыслях промелькнуло: я знаю, где искать прощение! Быстро высушив волосы и одевшись, взяла сумочку, щелкнула замком и побежала по дождливому тротуару к центру.

Впереди показался ажурный фасад церкви из белого мрамора. Одинокий колокольный звон с длинными паузами навевал печаль. Как и в тот день, когда Сандру везли на отпевание, траурный кортеж – серебристый катафалк и толпа в черном – следовал в сторону кладбища. Муж так и не передал мне, что звонила Беата. Это случилось впервые с того момента, как я от нее ушла, до поздней ночи работая официанткой, зарабатывая на выплаты по кредиту. “Я забыл…” Будто мне часто звонили с тем, чтобы узнать, как у меня дела. Когда я, наконец, к ней пришла, было уже слишком поздно.

Мы с ней ни разу не говорили об отношении к богу. Да и когда мне было? Я ведь заняла сторону мужа. Я видела несколько раз, как она выходила из храма. Хотела ли она, чтобы ее отпевали в католической церкви? А быть похороненной в этой стране? Что испытывала, когда отходила ее душа? Урна с прахом до сих пор хранилась в ячейке на кладбище – я так и не нашла, где его развеять, хотя уверена, что найди я идеальное место, бабушка бы меня простила. Ведь она любила лучшие рестораны, самую вкусную еду, самое благородное вино. Осталось найти такой же красивый уголок.

Свернув за угол, увидела перед собором статую какого-то святого, который большой каменной рукой указывал на свои обнаженные стопы. Я пожала плечами и шмыгнула в темноту дверного проема.

Внутри было пусто и пахло сыростью, смешанной с ладаном. Горели лампадки. Три романских нефа соединялись большими арками с колоннами из зеленого серпентина Слева возвышалась элегантная кафедра из белого мрамора тонкой чашеобразной формы, украшенной сфинксами. В центре собора я увидела алтарь в таком же стиле, над которым на фоне витражных икон с изображением жития все того же, неизвестного мне, святого распластался внушительных размеров деревянный крест с распятием. Преобладание василькового, белого и пурпурных тонов в витраже придавало собору особо торжественный вид, будто в кино.

В глубине, сбоку от алтаря, я заметила темный силуэт. Он поправлял цветы в вазе, потом протирал иконы и статуи, то и дело замирая, будто любовался ими.

Я вздохнула и села на свежевыкрашенную скамью. Запах прополиса и лака щекотал ноздри, а неспешные шаги отдавались эхом, когда фигура перемещалась от иконы к иконе.

«Священник!” – промелькнуло у меня в голове.

Я вспоминала слова “Отче наш”, которым учил меня дед, но путалась и запиналась, пока моим вниманием не овладели, наконец, размеренные, словно дирижерские, взмахи кистей мужчины. Он протирал икону, затихал перед ней и, склонив голову, что-то шептал, потом переходил к следующей. Выходит, священники тоже просят о своем.

Когда он подошел ближе, я смогла разглядеть его седую бороду, темный костюм и белый шарф вокруг шеи.

Я очень редко заходила сюда, и то лишь для того, чтобы остаться наедине со своими мыслями и отдохнуть от суеты. Богу уже давно не было до меня дела.

Вдруг из моей груди вырвалось:

– Отец наш небесный, прости меня за бабушку! – Хотя голос дрожал, слова прозвучали достаточно громко. Мужчина остановился и посмотрел в мою сторону.

Но мне уже было все равно. Поискав глазами икону Мадонны с младенцем, я подошла и приложила к ней ладонь. Пятнадцать лет пронеслись, как несколько мгновений. Боль множества потерь сдавила грудь, и я всхлипнула. Больше не осталось сил сдерживаться, слезы потекли по щекам. Я порылась в сумочке, но салфеток так и не нашла. Тогда вытерла слезы кулаками, как в детстве. Когда немного успокоилась, за спиной послышался вздох. Обернулась.

Тот, кого я приняла за священника, уже обтирал иконы совсем рядом. Заметила у его ног корзину, а в ней – моющие средства и рулон бумажных полотенец. Сейчас они пришлись бы кстати, чтобы осушить слезы. Старик будто прочитал мои мысли, оторвал лист от рулона и молча протянул мне. Его взгляд! Даже в темноте казалось, что он светился состраданием и любовью, вселяющими надежду. Ту самую надежду, которую я испытывала в детстве при виде Деда Мороза. Даже не надо было ему писать никаких писем, он и так исполнял мои желания. Жаль, что с годами такое случалось все реже и реже.

Мужчина подождал, пока я высморкаюсь и вытру слезы, добродушно улыбнулся и вернулся к своей корзинке. Достал из нее флакон, подлил жидкость в лампаду у иконы Мадонны, потом подошел к картине с табличкой Вия Кручис и, не оборачиваясь, громко сказал:

– Мы всегда в его объятиях, – у старика оказался теплый баритон, который я будто где-то слышала. Конечно! Это ведь его приход. Здесь и слышала этого священника.

– Наши с ним отношения так и не сложились, – вздохнула я, шмыгнув носом. – Он всегда бросает меня, – и вытерла запоздалую слезу.

– Он никого не бросает! Всевышний и сейчас рядом с нами, – священник похожий на Деда Мороза обернулся и приложил руку к груди, сделав паузу. Потом принялся протирать икону.

– В моей жизни были одни потери, – мой голос дрогнул, плечи опустились.

– Самые большие испытания он бережет для избранных.

– Я их не хочу!

– Нас и не спрашивают. Но с очищенной душой даже отпетый негодяй становится человеком…

Потом он отставил корзину в сторону, присел рядом, скрестил руки на груди и продолжил:

– Тоже люблю бывать наедине с Господом, так, чтобы без посредников. – Он неожиданно улыбнулся, но потом стал серьезнее – У меня есть молитвы для любого случая. Собственно, каждый раз, когда я сюда прихожу, сочиняю хотя бы одну новую.

– Тогда дайте мне ту, которая избавит меня от вины!

– У тебя нет вины. Это опыт. И нет ничего плохого в том, чтобы повторять ошибки.

– А жить с тем, которого не любишь – это опыт? А не искать того, кого не можешь забыть?

– Ты слишком рано жаждешь получить ответы. Я вот так и не нашел их…

Мы встретились взглядами, и я обратила внимание, что его глаза мне знакомы. Но откуда? Дед Мороз! У всех Дедов Морозов они такие! Вызывающие доверие.

– Тебе кажется, это именно то, что сейчас нужно, а потом появляется человек, без которого не можешь дышать, и ты ведешь себя глупо! – Он снова достал из корзины полотенце. Недовольный результатом своего труда, еще раз протер “Вия Кручис” и добавил, – Счастье приходит и уходит. Но именно трудности дают нам понять, что является по-настоящему важным в жизни.

– Нет, в моем случае как раз все наоборот!

Он снова засмеялся, но глаза при этом остались печальными:

– Все равно качели! То вверх, то вниз. На то она и жизнь. Все, что ты можешь сделать, это просто продолжать жить.

Священник ушел вглубь алтаря, свернул налево и исчез в двери с табличкой “служебное помещение”.

Да уж. Что есть моя жизнь? Взлеты и падения. “То вверх, то вниз”. Но я столько раз падала, что пора бы и начать подниматься.

Выйдя из церкви, я пошла в сторону, где у дороги стояла светловолосая девушка лет пятнадцати. Я заметила ее землисто-фиолетовые стопы в сланцах и закуталась посильнее в шарф. Руками с пальцами такого же цвета она сжимала жестянку для подаяний. Холодный январский ветер трепал спутанные пшеничные волосы до плеч и длинную пеструю юбку. Когда мы с ней поравнялись, она замычала и протянула жестянку, позвенела мелочью.

Я порылась в сумочке и бросила туда три монеты. Девушка не сводила глаз с кулона в виде капли из жемчуга на золотой цепочке, доставшегося мне в наследство от мамы. Я дотронулась до него, вспоминая, как отвоевывала его у цыганки.

Мои воспоминания прервал вибрирующий в сумке телефон. Раздосадованный голос Леи, моей работницы, взывал к спасению:

– Ассоль! Нужно, чтобы ты вернулась! Срочно! Это катастрофа!

Италия, Тоскана, начало 60-х годов

Я родился на Сицилии в 1925 году. Там растут самые большие и душистые лимоны. Там самое прекрасное море и щедрое солнце. Но совсем нет работы. Молодым людям редко удается дождаться своего счастливого случая. И тогда они покидают родимый дом и уезжают на север.

Мое падение началось с того, что я пошел против воли отца. А ведь он прекрасно знал, что мафия способна на все – она найдет тебя повсюду, куда бы ты ни уезжал. Как же я ошибался!

Из-за меня родители и брат поплатились жизнью. Тогда я вернулся в Турин. Потихоньку жизнь стала налаживаться. Даже если мысли найти убийцу не покидали меня никогда, внутри крепла мечта о своем деле. Я работал по вечерам и выходным, зарабатывая опыт в механике точных приборов.

Казалось, прежняя жизнь умерла вместе с родителями и братом. Я рос профессионально, не чураясь и более скромной работы.

Как-то шеф сообщил мне, что хочет отправить в составе партийной делегации в Узбекистан. Это было отличным шансом представить там мое новое изобретение – прибор для взвешивания хлопковых волокон.

А там я встретил ее. Это было похоже на удар под дых. Нет, в самое сердце! Александра, Сандра. Она была моим переводчиком. Такая неприступная и надменная! С улыбкой королевы. Я робел в ее присутствии, испытывал странное, совершенно новое для меня чувство. Будто уже наперед знал, как она посмотрит, как поправит волосы, кивнет, возьмет короткую паузу, прежде чем переведет слова шефа мне, улыбнется уголками рта.

В день отъезда начальник предложил посетить достопримечательности Ташкента, но отозвался лишь я один. Меня сопровождала Сандра. После экскурсии мы зашли поужинать в одно милое местечко, долго и много говорили. Она поведала мне, что хотела бы открыть свою кондитерскую в Тоскане.

“Почему именно в Тоскане?” – поинтересовался я.

Она засмеялась: “Потому что это то место, где рай спустился на землю”. А ведь я прежде думал, что рай мог быть лишь на Сицилии! Я даже не мечтал, что когда-нибудь ее план станет явью. Ведь она была уже замужем, растила маленькую дочку. Да и я уже женился на тот момент на Рите, воспитывал сына. Покидая этот солнечный город, я оставил в нем свое сердце по имени Александра.

Может быть, поэтому по приезде моя жизнь круто изменилась, будто Турин уличил меня в измене. После небольшой стычки с начальством меня уволили. Нужно было подойти к шефу, покаяться, но я не считал себя виновным и просто предпочел сменить работу. На самом деле поставил крест на своей карьере.

Надеюсь, что вскоре работу в Италии можно будет найти не только по рекомендациям. Пока же я ходил от одного завода к другому, повторяя: “Я умею чертить, планировать, выполнять любую техническую работу в срок, легко иду на контакт, умею договориться. Я не боюсь никакой работы и легко обучаюсь”. Начальство меня выслушивало, но отвечало отказом: “Сожалеем. Это место больше не вакантно”.

Чем дольше я натыкался на закрытые двери, тем больше креп в решении открыть собственное дело, свою мастерскую. Продолжал работать, учиться, пока однажды удача не улыбнулась мне вновь. Вернее, я сам к себе ее привлек. Днем вкалывал на заводе, ночью чертил, составлял бизнес-план, собирал свою базу клиентов. Напечатал визитные карточки, снял помещение на скопленные четыреста тысяч лир. Отнес одному знакомому специалисту свой новый проект “Лаборатория по созданию инструментов высокой точности”.

В тот ненастный день пришел ко мне мой земляк Дуччо. Я встретил его как брата, все еще не догадываясь, что пригревал змею на груди. Он был опечален: “Монтанье закрывал заводы по стране, рабочим нечем было кормить детей. Странное совпадение, не правда ли?“

Винченцо и Марина были погодками и ровесниками моего Лоренцо. Он попросил взять его к себе, заверил, что не боится никакой работы, соглашался даже на охранника лаборатории! Я знал, что деньги портят человека, но и их отсутствие способно сломать жизнь.

А у меня было столько энтузиазма! Его хватило бы на целую команду, не только на нас двоих.

Какое-то время спустя я предложил ему оформить часть фирмы на себя. Так он тоже сможет платить за себя налоги и зарабатывать пенсию. Мы часто отдыхали семьями, ведь его жена Марта была подругой детства моей Риты, они пели вместе в церковном хоре.

Одним вечером, возвращаясь с Лигурии, мы остановились на ночевку в Прато. Отдохнувшие и веселые, праздновали нашу маленькую победу – начало совместного проекта. В ресторане, который нам очень любезно порекомендовал портье отеля, собирались сливки текстильного общества этого города. За ужином Дуччо решил произнести речь в мою честь. Нужно сказать, он обладал таким скрипучим голосом, что не обратить на него внимание было невозможно. Как только он закончил свой тост, к нам подошел один представительный мужчина средних лет. Он представился как Бруно Фрати, владелец фабрики по производству текстильных станков. Фрати угостил нас лимончелло и за беседой рассказал, как отчаянно искал специалистов для создания приборов особой точности. Я рассказал ему о себе, о том, что умею. Показал кое-какие выдержки из газет со своими достижениями. Он подробно описал, в чем нуждается и сколько готов платить. Я сделал свое предложение.

Дуччо был на все согласен. В конце концов, фамилия Массакра – это не про долгие размышления!

Все началось с того самого момента, что Фрати пригласил меня на встречу.

Я ждал Бруно Фрати за столиком в баре “И фрари делле лодже ” и раздумывал о том, что же будет темой нашего секретного разговора. Неужели Дуччо снова ошибся с заказом? Мне не единожды приходилось покрывать его, когда недовольные клиенты приносили заказ обратно. Я обнаруживал погрешность в целый миллиметр. А ведь мы делали сверхточные измерительные приборы!

Но на самом деле я тогда я даже не догадывался, что речь пойдет о “Девушке с васильками”, способной разрушить не только жизнь. Ведь ее тоже звали Александра! А того, кто за ней охотился – Поль Монтанье.

Январь, 2000 год, Тоскана, Италия

Когда я вошла, Лея, одетая в просторный джинсовый комбинезон и желто-черную клетчатую рубашку, летала по кондитерской, как майская пчела, то выставляя на витрину свежеиспеченные Антонио торты, то пыхтя и свистя кофемашиной, то раскладывая по блюдцам круассаны. Увидев меня, она бросила “чао!” и продолжила пробивать чек, переговариваясь с пожилыми посетительницами. Дождавшись, пока женщины выйдут, я поинтересовалась, надевая халат и бандану:

– Ну и где эта катастрофа?

Лея кивнула на газету на столике. С тех самых пор, как я впервые вошла в кондитерскую, на зубок запомнила одну важную вещь: ни одно утро в Италии не начинается без свежих новостей политики, местных хроник и футбола.

На газете крупным шрифтом красовалось: «“Магнолия” обещает местным жителям показать Святого Валентина».

– А мы? Что мы будем делать на День Влюбленных? Облизываться, когда к ним убегут наши лучшие клиенты? Ассоль, к нам уже никто не ездит из Флоренции за шоколадными круассанами. В “Магнолии” ты видела, что там творится? Только бисквитных шариков «Кисс» там сортов пятнадцать, – Лея закатила глаза и принялась загибать тонкие пальчики, – С глазированной клубникой, засахаренной вишней, фундуком, кокосом, фисташками, апельсиновыми цукатами, миндалем, ромовой начинкой, кленовым сиропом…

– Ну, разошлась! – перебил ее с кухни Антонио.

В ответ Лея нарочно повысила голос:

– А мой муж все также помешан на классике пятидесятилетней давности: зепполи с кремом да вортичи д’аморе! – От волнения лицо Леи покрылось румянцем. Она всплеснула руками, – Где-то сейчас мой Ремо?

Если я правильно помню, Ремо был соперником Антонио за сердце Леи, но она предпочла ему Антонио, и теперь фантом Ремо появлялся в моей кондитерской при любой размолвке супругов. Я покачала головой и опустила взгляд. И это вовсе не робость признаться, что я летала в Швейцарию не на курсы шоколадного мастерства. Просто ее слова показались мне жестокими по отношению к мужу, который тут же явился из двери кухни. Он схватил со стойки лимон и запустил в Лею:

– Ремо? Он вряд ли смог бы ужиться с той, кто преклоняется перед всем американским! Ред велвет, капкейк, пламкейк… Тьфу! Даже знать не хочу, что это такое!

Тут Лея встала посреди зала руки в боки и с вызовом произнесла:

– Ты консерватор и брюзга, и не хочешь признаться, что в наше время рынком движет обертка, а не то, что в нее завернуто! Мне все равно, американский десерт или нет, главное получить результат, за который мне не будет стыдно!

Антонио с обиженной и злой гримасой махнул рукой и исчез на кухне.

Лея с досадой спросила:

– Ты тоже не согласна со мной?

Слово “стыдно” повисло у меня в голове. Как же хочется, чтобы все скорее закончилось, и ничего мне больше не напоминало об ошибках прошлого. Я сделала вид, что спокойна, хотя сердце ушло в пятки. Наводя порядок за барной стойкой и собирая кофейные пары в посудомойку, я сказала:

– Выкладывай, что за идея.

– Итак, слушай! Мы сделаем фотосессию, а лучший снимок повесим здесь! – она указала на стену напротив входа и прошлась по кондитерской, словно менеджер, представляющий свой проект инвестору. Вот только проблема: у этого инвестора не было средств для новых вложений!

– Замечательно! Только сюда мы поместим фото бабушки. Я поищу то, что сделала ей, когда только приехала в Италию. Подретушируем, увеличим, – торопливо подыграла я. Кондитерскую пока еще моя, а единственный покупатель слился пару дней назад. – А напротив поместим ваше с Антонио.

– Ассоль, причем тут бабушка? Причём здесь мы? Городу нужна новая история любви. Так дай им ее! – активно жестикулировала Лея.

Я затихла, разглядывая витрину. Сейчас мне меньше всего хотелось украшать магазин своей разочарованной физиономией, хотя идея Леи меня привлекала. Она не сдавалась:

– Я даже знаю, какой снимок пришёлся бы кстати: ты на мосту Влюбленных.

Мы будем воссоединять влюбленных! И ты поможешь им в этом!

– Ну, знаешь!

– Мы с Антонио приготовим ключи из шоколада, чтобы открывать сердца! А тебе предстоит сделать фото, где ты бросаешь ключ в воду. Понимаешь, это будет ритуалом, чтобы найти своего любимого, – Лея захлопала в ладоши, как маленькая девочка, которая увидела мешок шоколадных конфет.

– Даже не думай! Много лет назад я поставила на актерской карьере большой крест. Никаких фотосессий!

– У кондитерской не может быть другого лица. Аншлаг гарантирован!

– Нет, это исключено. Не думаю, что Энцо будет приятно.

– Да твоему мужу уже давно все равно! – вспылила Лея, но потом закрыла себе рот ладонью – Ой! Прости, я не хотела. Как всегда, болтаю лишнее.

– Да что уж там! Выкладывай!

– Ассоль, я все знаю! Знаю, зачем ты летала в Швейцарию и что ты уже не один месяц живешь в доме бабушки… – Лея посмотрела на меня с укором.

– Ты за мной шпионила? – насторожилась я.

– Да нет же! Наш город не такой уж и большой, чтобы скрыть то, что ты хочешь продать кондитерскую, – Лея взяла меня за локоть и добавила, – Сейчас было бы проще найти новое место, получить расчет и распрощаться с тобой, но мы очень благодарны за все. Пообещай, что мы сделаем это на прощание. Устроим праздник в ее честь. Ты помнишь, как она любила день Святого Валентина?

– Конечно, любила. Кто не любит свой день рождения?

– Я! – вспылила Лея. – Терпеть не могу, когда за несколько дней до него все шепчутся за моей спиной, будто я смертельно больная! А они всего лишь обсуждают, какой подарок мне сделать.

Эти слова о смерти вернули меня к воспоминаниям о бабушке. Зачем я с ней так поступила? И с Беатой! Но тогда я изо всех сил старалась быть хорошей женой Энцо Массакры.

– Ты тоже думаешь, что я волей случая получила то, что она создавала с таким трудом? И теперь способна продать кондитерскую, оставив вас на улице.

Лея опустила взгляд. Будто по щелчку пальцев она переключилась на другую тему и затараторила:

– Прости, я забыла внести в список продуктов какао и молоко. – Лея рывком взяла карандаш с маленьким блокнотом, лежавшие у кассового аппарата, и принялась писать. Я же вспомнила, как одиннадцатилетней девочкой мою помощницу привела сюда тетя Беата и как я расстроилась, когда бабушка угостила ее моим любимым миндальным печеньем и назвала красавицей, чего я никогда так и не услышала.

Закончив список, Лея сунула карандаш за ухо, как делала бабушка. Почему же мне ни разу не пришло на ум повторить этот жест?

– Я знаю, что тебе тоже приходилось здесь работать. Ты делаешь, что можешь. Разве я настолько глупа, чтобы этого не понимать? А знаешь что? Мы найдём ее рецептарий, тогда многое изменится. Я верю в магию вещей.

Бабушкин рецептарий представлял собой записную книжку, страницы которой, как и сама бурная жизнь бабушки, пожелтели, кое-где засалились, а где-то и вовсе надорвались. В нем хранилось нечто более важное, чем просто записи подходящих сочетаний продуктов, инструкции по порядку и времени их кулинарной обработки. Каждый раз после того, как она на какое-то время уединялась на кухне с Беатой, выходила оттуда с лицом победительницы и что-то быстро записывала круглым почерком.

Я не сразу заметила, как улыбалась, вспоминая это, пока Лея не прокомментировала:

– Нужно, чтобы к нам снова приезжали из самой Флоренции, как к твоей бабушке за ее фирменными шоколадными круассанами. Даже Беата…

Я нахмурилась, но Лея затараторила:

– Всего лишь хотела сказать, что она вовсе не сердится, пусть и утверждает обратное. Да у нее глаза светятся, как только я произношу твое имя! Увидишь, она будет рада.

Для этого мне надо было набраться смелости. Передо мной снова и снова возникало полное ненависти лицо матери. Она будто говорила: «Тебе никогда не получить прощения у тех, кого однажды ты предала».

– Когда-нибудь я об этом подумаю. – Я сделала вид, что сейчас это меня не беспокоит, от чего загорелись щеки.

Я взяла у Леи карандаш и положила себе за ухо, но он тут же упал на пол.

Она залилась смехом:

– У тебя уши не такие мясистые!

Я подняла карандаш и с досадой бросила на барную стойку. Лея загадочно посмотрела на меня и произнесла:

– Помню, как она закрывала кухню на ключ, и кондитерская превращалась в логово алхимика. Потом что-то записывала странными символами, давая нам пробовать крем или сырое тесто.

Я рассмеялась:

– Лея, это был русский язык! Она ведь моя бабушка. Ну, а на каком же еще языке ей писать?

– Правда? Тем более! Этими рецептами мы снова покорим наш город. Клиенты “Магнолии” перейдут к нам! – пританцовывая, сказала девушка.

Я взяла тряпку и принялась вытирать столики, задумавшись над тем, что только сейчас испытала. Первый раз фраза “моя бабушка” вызывала во мне странное ощущение. Я действительно чувствовала, что она моя бабушка, а не пожилая женщина, удочерившая меня.

Лея не отступала:

– Вот увидишь, получится замечательный праздник! Посетители снова потекут рекой. О нас тоже напишут в газете. Нужно лишь поискать.

Я закачала головой:

– Это бессмысленная трата времени. Если мы не пользуемся вещами, они отправляются на помойку. Вот и бабушкин рецептарий, скорее всего, уже там.

– Она бы так не поступила, – не успокаивалась Лея.

– Нужно найти другие цветы для столиков к ее дню рождения, – поменяла я тему, собирая вазочки на столах. – Например, васильки. Только где их сейчас найдешь?

– Рецептарий найди, Ассоль, – задумчиво произнесла Лея и направилась к кухне.

Ее энтузиазм и настойчивость вряд ли могли изменить мое решение, и я, чтобы отвязаться, бросила ей вслед:

– Хорошо, я поищу его.

В чем-то Лея была права. Может, бабушка замолвит там, наверху, за меня словечко и я смогу, наконец, продать кондитерскую… А, может, и вовсе налажу свою жизнь. Да и Лею осчастливлю.

Вряд ли в тот момент я осознавала, что запустила колесо судьбы. Так уже однажды случалось, когда Сандра только появилась в моей жизни, чтобы круто ее изменить. Но что ожидало меня сейчас?

Я уже поставила ногу на лестницу, чтобы подняться на чердак, как вдруг раздался телефонный звонок. Постояв и подумав, я решила проигнорировать его и продолжила взбираться. Но телефон не сдавался. Может, это Делла Сета по поручению пропавшего клиента желает возобновить сделку?

Я живо спустилась и с нетерпением ответила. Энн набросилась на меня взволнованно-сердитым контральто:

– Фасолина, совсем обалдела? Где ты? Уже гости начинают собираться. Мой супруг, именинник, вот-вот с друзьями нагрянет. Костюм ему карнавальный все выходные искала. Или передумала помогать с коктейлями?

– Аччиденти! Энн, прости. Появились неотложные дела. И потом у меня даже нет маски. Уверена, что ты легко найдешь мне замену. – Сегодня я была настроена копаться в старых вещах и ностальгировать.

– Нисколько не сомневалась в плохом влиянии твоего муженька, даже теперь, когда ты с ним в разводе, – выпалила подруга.

– Мы не в разводе. Я просто взяла паузу… – Мне не хотелось ссориться с ней из-за пустяка, поэтому я удержала свои эмоции в узде.

– Теперь, когда судьба свела нас снова, ты так просто от меня не отделаешься. Надень что-нибудь поприличней и дуй сюда. Черт с ним, с карнавальным прикидом! – приказала Энн.

Иногда мне кажется, что в одной из прошлых жизней она была моей мамой или старшей сестрой. Может, это оттого, что Анька переходила со мной из одного важного этапа жизни в другой, несмотря на временные расставания. А, может, я все еще не привыкла, что после своего американского периода жизни она превратилась в сноба, не упуская любой возможности покомандовать мною.

1995 год, Рим, Италия

Я протискивалась сквозь поток спешащих горожан, которые фыркали и толкались всякий раз, когда я тупила, вспоминая, как мне пройти к железнодорожному вокзалу. А ведь он находился всего в пятнадцати минутах ходьбы от посольства, где я оформляла документы на отказ от прежнего гражданства. Данный факт еще раз подтверждал, что ориентация на местности была одной из моих слабых сторон.

У светофора кто-то коснулся моего плеча и изумленно спросил:

– Фасолина?

Я обернулась. Анька! Первая красавица и модница класса, моя лучшая школьная подруга. Сразу узнала ее по глазам олененка Бэмби, которые здорово маскировали искушенный взгляд, и улыбке а-ля Кейт Мосс со знакомой щербинкой между передними зубами.

– Анька! Сколько лет, сколько зим!

Мы застыли в объятиях посреди улицы, на проходе, и не обращали внимания на то, что люди вокруг наперебой отправляли нас по одному неприличному адресу.

– Ну надо же! Что ты тут делаешь?

Она уверенно откинула волосы назад, поправила лямку сумки Фенди через плечо и важно сказала:

– Вот, еду к мужу. Во Флоренцию. Кстати, с легкой руки Умберто меня все зовут теперь Энн. А то Анька да Анька.

Я с восхищением взглянула на нее и удивилась:

– Энн? Необычно! А Умберто – это кто?

– Мой муж. Он родом из Рима, но работает во Флоренции. Врач-кардиолог.

– Да ну?! Ты ведь в Америку уезжала?

– Да, было дело. Даже марафон в Нью-Йорке пробежала.

– Узнаю мою Аньку. Что в голову взбредет, то и сделает! – Я дотронулась до ее руки, не веря, что передо мной в самом центре Рима стоит моя школьная подруга.

– Короче, стартовала одна, а финишировала рука об руку с темноволосым красавцем по имени Умберто. – Она снова поправила волосы, будто невзначай демонстрируя обручальное кольцо на безымянном пальце ее левой руки, а на указательном – еще одно с большим бриллиантом.

– Могу понять этого итальянца! – я любовалась Аней, будто моделью сошедшей со страниц журнала Вог.

Она ухмыльнулась:

– Представляешь, задумалась, какой у меня каденс, сто шестьдесят или сто семьдесят? А он сзади так неожиданно бросил мне: “Сто шестьдесят, ваш каденс сто шестьдесят”.

– Даже если я понятия не имею, что такое каденс, но звучит все равно сказочно! – Я взволновалась так, будто это случилось со мной.

– Ну, он-то на ста восьмидесяти бегает, хотя и роста немаленького, – новая для меня Анька показала уровень сантиметров на десять выше своей макушки. После небольшой паузы она спросила:

– А что ты? Замужем?

– Да, тоже итальяно веро, – смутилась я, ибо предчувствовала ее вопрос.

– Так ты нашла своего Леонардо?! – брови Энн сложились домиком.

Мне хотелось провалиться сквозь землю, спрятать подальше все неудачи, которые я встретила на своем пути, но язык был моим тайным врагом и не оставил времени на размышление:

– Нет. Вернее, да. Но он пропал.

– Это уже интересно. Слушай, а давай доберемся до Флоренции и засядем в каком-нибудь милом местечке, – предложила она. – Расскажешь свою жизнь с того момента, как ты уехала к бабке.

И мы зашли в бар “И фрари делла Лоджа”, который в последствии станет нашим неизменным местом встреч по пятницам, и принялись листать в памяти страницы школьных лет. Я напомнила ей одно наше нелепое детское приключение. Мы решили забраться на черешневое дерево нашего соседа и так увлеклись, что не заметили дядю Степу, который поджидал нас внизу в широких семейных трусах, резиновых сапогах, бандане пирата и с винтовкой наготове. В ответ на наш громкий, заливистый смех посетители бара бросали заинтересованные взгляды, и мы смолкли. Но в какой-то момент подруга стала серьезной и, помешав коктейль трубочкой, спросила:

– А помнишь ту цыганку-бродяжку?

– Воровку, что назвала меня бандюгой? Как же забыть!

– До сих пор не пойму, как тебя угораздило? – Она утопила трубочкой ломтик апельсина в спритце и бросила на меня многозначительный взгляд.

Когда я забывала об этом случае в своей биографии, она ни раз освежала мне память.

Это случилось осенью, когда нам с Анькой было где-то по одиннадцать. Мы возвращались с ней со школы домой по центральной улице города, которую в народе называли ташкентским Бродвеем. За спиной болтались рюкзаки, мы шуршали первыми желтыми листьями и ели мороженое. Я крутила в руках зонт в руках и громко смеялась над жестами подруги, которая пародировала математичку, пока не обратила внимание на двух цыганок, шедших прямо на нас, впереди которых вприпрыжку бежал чумазый мальчишка.

Подруга скомандовала мне:

– Тихо!

Не знаю, что ее насторожило, ибо она мало чего боялась. В отличие от меня.

– Подумаешь! – нарочито громко сказала я, все еще пребывая в дурашливом настроении. – Что они нам сделают?

Цыганки не сводили с нас глаз. Анька отвечала им дерзким взглядом, я же всерьез испугалась, ибо не далее как этим утром баба Нюра рассказала, что в нашем районе пропала десятилетняя девочка. Ушла в школу, да так и не вернулась.

Мальчишка не отрывал взгляд от тающего в моей руке мороженого и, неожиданно выхватив его у меня, убежал. Анька бросилась за ним. Женщины перекинулись между собой словами на непонятном языке и оцепили меня. Я схватила зонт, зажмурилась, и принялась размахивать им.

В какой-то момент мой удар пришелся по чему-то жесткому, и, когда я открыла глаза, заметила, как на правой брови пожилой женщины выступили капли крови. Анька привела за шкирку плачущего цыганенька с запачканным мороженным ртом.

– Бандюга! Да мы сейчас в милицию заявим! – крикнула с акцентом та, что помоложе, и схватила меня за руку.

Как раз в этот момент откуда-то появились люди и окружили нас. Вот только, где они были раньше и почему осуждающе смотрят на нас, вместо того, чтобы помочь?

Анька отпустила ребенка, молодая женщина ослабила хватку и крикнула:

– Вы – свидетели! Она первая на моего сыночка руку подняла!

Я вырвалась из плена, открыла рот, чтобы возразить, но Анька сделала знак тикать, мы припустили через дорогу, чтобы успеть на троллейбус, который только что подъехал к остановке. Расталкивая людей, заскочили внутрь, и уже через несколько секунд водитель закрыл двери, не дождавшись бегущих цыган.

Со словами “благодарю тебя, Господи!”, я зареклась впредь появляться на Бродвее. В городе-миллионнике десятки других дорог, на которых мы вряд ли с ними когда-либо пересеклись бы.

Спустя пару-тройку дней мы все же встретились. Анька в тот день не пришла в школу, и я после занятий направилась к ней, чтобы передать домашнее задание. Я заметила, как пожилая цыганка шла по другой стороне дороги.

«Прибавлю шагу и спрячусь где-нибудь поблизости! Но где?» – пробормотала я, соображая, в каком магазине надежнее скрыться. Холод опустился из живота в ноги, коленки дрожали, а голова вообще отказывалась работать.

Уже через несколько мгновений я почувствовала, как кто-то схватил меня сзади за капюшон ветровки и голос с акцентом велел:

– Постой, бандюга! Я не сделаю тебе больно.

Я замерла, ожидая худшего. Женщина изловчилась, вцепилась в мое запястье так, чтобы видеть мою ладонь и нараспев произнесла:

– Лет через шесть ты уедешь за границу и встретишь его, сына попрошайки. Но не сразу выйдешь за него. Нет. Будете любить друг друга. А вот мама твоя…

– Оставьте меня! – я заорала, что есть мочи.

Я вопила, но цыганка удерживала меня:

– Не ори! А вот твоей маме, ей кто-то заговор на смерть сделал. Но я могу помочь. Детьми клянусь!

– Тетя, нет у нас денег! – я попробовала вырваться, по щекам покатились слезы, но та крепко держала меня за руку и не сводила с меня глаз:

– Не нужны мне твои деньги! У мамы ведь есть кое-что. Ее здоровье стоит намного больше, чем те побрякушки. Понимаешь? Тогда она будет жить.

«Мама будет жить».

Откуда ей было знать, что пару месяцев назад у моего друга и одноклассника от страшной болезни умерла мама? Он так отчаянно плакал на похоронах, что я вцепилась в хрупкую руку своей мамы, а ночью не спала до самого рассвета, часто подходила к открытой двери родительской спальни, чтобы послушать, дышит ли она.

Следующим утром я залезла под матрас, где мать хранила семейные ценности. Сережки, кольцо и цепочка с жемчужным кулоном должны были потом отойти мне, но я ими пожертвовала в тот день.

Когда я рассказала все Аньке, та накинулась на меня:

– Блин, дурында! Что сразу ко мне не зашла? Придумали бы что-то.

– А что бы ты придумала? Там целая шайка. Они гипнозом людей обворовывают. Нет, люди им сами все приносят.

– Ты сомневаешься, что я их найду? – с вызовом бросила подруга.

Я махнула на все это рукой. “Откупились!” – повторила слова отца на свой безутешный плач.

Через несколько дней к нам в дверь позвонила Анька с какими-то двумя парнями из старших классов и протянула мне эту цепочку с жемчугом. Сережек и кольца уже не было:

– Напела, что продала! А ты, Фасолина, держи этот кулон с жемчугом. Знаешь, это ведь камень семейного счастья. Береги его!

Родители прожили еще шесть лет. Не думаю, что цыганка имеет к этому какое-либо отношение. А тот кулон я до сих пор ношу, хотя моя семейная жизнь сейчас проходит очередной неблагоприятный период.

Я замолкла, а Энн, подозвав официанта, заказала нам еще по коктейлю.

Это помогло мне встрепенуться и даже иронизировать:

– Здесь коктейлем не отделаешься. Чтобы поведать тебе о том, что произошло, надо что-то посолиднее.

– Солька, ты же меня знаешь!

Она подняла руку, и официант со жгучими черными глазами, улыбаясь, приблизился к нам.

– Что я могу для вас сделать?

– Посоветуйте какое-нибудь деликатное вино, подходящее для длительной беседы.

– Тем, кто не любит торопиться и предпочитает раскрывать вкус вина медленно, я советую благородный и многогранный Гевюрцтраминер.

Энн загадочно улыбнулась и кивнула:

– Отлично! И что-нибудь в качестве сопровождения.

– Хорошо, сделаю сырную нарезку и тарталетки с паштетом из гусиной печени, самый лучший в нашем регионе! – официант не сводил с Энн глаз. Будто чувствовал, кто здесь кого угощает.

Когда он удалился, подруга, потирая руки, нетерпеливо произнесла:

– Ну? И как бабушка убедила тебя уехать с ней?

Февраль, 1985 год, Тоскана, Италия

Солнце просачивается между деревянных полосок венецианских ставен, рисуя длинные тени на шахматной доске полов. Чувствую запах свежесваренного кофе и нотки новой для меня едко-травяной смеси табака и цитрусовых. Пора бы уже и привыкнуть, что именно так пахнет моя бабушка!

Встала и пропрыгала по черно-белой плитке к окну: если бы я здесь росла, вот было бы развлечение – с утра до ночи играть в классики!

Серо-белая мебель, оранжевые стены и психоделические картины выглядели необычно после югославской мебели и обоев в цветочек нашей советской квартиры, но мне все здесь нравилось. Особенно сбегать из спальной зоны вниз по невысокой лестнице на кухню, чтобы полюбоваться новым бабушкиным шедевром кулинарного искусства.

С улицы послышался громкий и чуть грубый голос Сандры:

– Соня! Уж кофе остыл, а все круассаны съедены давно!

Я открыла окно и зафиксировала ставни, посмотрела вниз.

Красная герань и фиолетовые цикламены пестрели в белых деревянных ящиках на отросшей щетине вечно-зеленой травы. Мимоза бесстыдно развесила плюшевые желтые ветви над соседскими гортензиями.

Бабуля в розовом пеньюаре с сигарой во рту выпалывала сорняки. Ее окликнул низкий женский голос из соседнего окна и они перекинулись несколькими фразами, перевод которых не заставил себя ждать, как только бабушка вошла в дом и принялась громким голосом переводить, ибо итальянский я пока понимала еще исключительно медленными и короткими предложениями:

– Синьора Рита очень обрадовалась, что ко мне внучка приехала. Говорит, что ты такая же хорошенькая, как и я, еще и сигареты не куришь. А я ей сказала, что зато ты спишь долго. А ее внук, Леонардо уже куда-то улизнул с Энцо.

Она загремела внизу чем-то металлическим. Я сердито подумала, что мне нет дела ни до Леонардо, ни до Энцо. Главное, чтобы она дала мне поспать. Хотя бы сегодня.

– Эх, в мои почти восемнадцать тоже никто не знал, где меня носит… – Я уловила в ее голосе разочарование. Мне бы очень хотелось узнать, как она провела свою молодость, помня из рассказов бабы Нюры, что ей не единожды приходилось заново пускать корни и осваиваться.

– Эй, соня! Табак тебя знает, как можно столько спать!

– Ну, ба! Сегодня суббота!

Но бабушка не сдавалась:

– Вот именно! Стало быть, дел больше, чем обычно. Заграница не любит лентяев.

Не думаю, что она нервничает из-за того, что должна работать в выходные. Бабуля снова загремела посудой на нижнем этаже, где находилась кухня.

Я нырнула в ее комнату. Кровать идеально заправлена – ни единой складочки! Рядом с зеркальным плательным шкафом в открытой обувнице выстроились около двадцати пар обуви всех мастей. На прикроватной тумбе – недокуренная сигара в хрустальной пепельнице и черная шляпа с маленькой вуалью. Та самая, в которой она впервые появилась в моей жизни восемь месяцев назад. Я подошла к зеркалу, примерила ее и произнесла:

– Сан-д-ра! Я – Сандра, а никакая вам не Ассоль!

От голоса бабушки за спиной я подпрыгнула:

– Это еще зачем? У тебя красивое, многообещающее имя. Уверена, что его придумала твоя мать. Хотя это и не в ее стиле.

Я удивилась:

– Так ты даже не знала ее! И того, что отец писал ей стихи. Завтрак в постель приносил. С цветами.

Я загрустила по своей прежней жизни и по родителям. Помощь бабушке в кондитерской и новый быт помогали мне от этого отвлекаться.

Сандра не придала значения моим словам, сняла с меня шляпу и стряхнула пыль:

– Пришла пора ее убрать. Я больше не хочу повода ее надевать. Ну же, давай, поторопись!

Я вернулась в свою комнату. Буржуйка! У меня теперь личные покои с полутораспальной кроватью, платяным шкафом, лампа с винтажным абажуром и туалетным столиком с пуфиком! Покружившись по комнате, я натянула джинсы, белый свитер, кроссовки и куртку – бабушка по приезде сразу же занялась моим гардеробом и оборудовала мне гостевую комнату. Я побежала по коридору до лестницы, ведущей вниз. Но чего-то не хватало. А, конечно: очки! После смерти родителей у меня резко ухудшилось зрение. Как сказал психолог, я с трудом видела свое будущее, тем более, за границей. Вернулась за ними в комнату и заметалась, как юла, но нигде их не находила. Бабушка коршуном наблюдала за мной из дверного проема. На ней были джинсы, туфли на каблуке, бежевая блузка и пиджак чуть темнее из плотного джерси. Какая же она у меня красавица!

– Бабушка, куда подевались мои очки? Я их вечно теряю, – рассердилась я.

– Глаза по ложке, а не видишь ни крошки! Главное, чтобы сердце всегда оставалось с тобой. Ну же, поторопись! – жестко сказала она, спустилась вниз и зазвенела ключами за дверью.

Через мгновение я уже бежала по кедровой лестнице в кухню. Здесь облицовка из кремовой плитки освежала темное дерево гарнитура, а белые с вышивкой занавески вместо дверок делали ее уютной и даже романтичной. В таком же стиле была и скатерть, покрывающая большой круглый стол посредине кухни, а на нем фарфоровая ваза, благодаря которой я приобрела новую привычку: на ходу утащить две миндальные печеньки и спрятать в карман. Это слишком вкусно, чтобы оставлять их здесь в одиночестве!

Наконец, через сад мы выходим на улицу. Идем мимо желтых двухэтажных домов, с белыми балконами и пестрой геранью на них, затем сворачиваем направо и примерно через сто пятьдесят метров подходим к площади. Где-то здесь должен находиться парикмахерский салон “Альдо”, куда мы направляемся.

– Пьяцца Сан-фран-че-ско, – читаю я указатель, как только мы выходим оттуда. Итальянская речь напоминала мне маленький, элегантный велосипед, а сама я была на нем большим, неуклюжим медведем, но мне предстояло как-то на нем ездить.

Большое облако сахарной ватой повисло над остроконечной колокольней из красного кирпича, такого же, как и остальная часть собора. Весенний ветер теребил мою новую укладку, разбирая ее по волоску – мы только что вышли с бабушкой из парикмахерской, и я чувствовала себя какой-то обновленной. Теперь каждую субботу Альдо обещает делать из меня красотку.

Когда мы поравнялись на площади с высоким жгучим брюнетом в белом плаще, они с бабушкой любезно поздоровались. Он даже поцеловал ей руку. Затем раскрыл плащ и достал из внутреннего кармана черного пиджака визитку, протянул ее бабушке. Кажется, на поясе блеснула кожаная кобура. Или мне показалось? Я поправила скользящие по вспотевшему носу очки.

По шершавой, пористой брусчатке суетливо ходили голуби и ворковали. Вдалеке сидела влюбленная парочка и бесстыдно целовалась. Я закрыла глаза от слепящего солнечного света и представила себя и Леонардо из Сан-Ремо на их месте под певучую речь бабушки с усачом в плаще. Сколько времени мне понадобится, чтобы научиться бегло лепетать, как они?

Тут Сандра горячо попрощалась со своим собеседником и, покачав головой, сказала:

– Табак его знает, где его носило все это время! А как он любит круассаны с фисташками из Бронте!

Я достала из кармана печенье и откусила, роняя песочные крошки к великому птичьему удовольствию. Пернатые тут же налетели, а самые наглые сели на плечи и руки, претендуя на свою долю лакомства. Я засмеялась, бросила им печенье, и, отряхнув ладони, догнала бабушку.

– Ты так легко отдаешь то, что любишь? – возмутилась она.

Я пожала плечами: к чему этот ее странный вопрос? И тут же поинтересовалась:

– Бабушка, ты ведь из-за любви сюда сбежала?

– Табак с тобой! – уклонилась она от ответа, но я заметила на ее лице тень беспокойства.

Мы свернули за угол и, пройдя еще несколько метров, оказались перед вывеской.

– А вот и “Фа-соль”, – обрадовалась я.

– Она самая. Я влюбилась в это романтическое место, представив, во что могла бы его превратить.

Мы вошли, и от запахов ванили, корицы и гвоздики у меня потекли слюнки. Внутри было еще светлее из-за бежевых стен, чисто-белой мебели, огромных подносов с шуршащим безе и зефиром, воздушными бантами на фиолетовых коробках. Стену напротив украшали красно-желтые и розовые цепи из карамели в прозрачных фантиках. Холодильную витрину занимали торты с белоснежной глазурью, между которыми пестрели пирожные с разноцветными фруктами, печенья с шоколадом всех мастей.

– Ну, как тебе?

Сандра уже переоделась и на ней были белые чепец и фартук. Меня переполняли эмоции так, что я обняла ее:

– Обалдеть, ба! Это просто кондитерский рай! А ты… словно зефирная королева!

Бабушка очень хорошо вписывалась в кондитерскую, и тут до меня дошло: это было именно то место, в которое она очень органично инкрустирована, словно драгоценный камень в золотое кольцо.

Сандра вынесла из кухни подносы и принялась их аккуратно раскладывать на витрине:

– Моя Беата взяла выходной. Будем как-то сами справляться. У меня ведь теперь новая молоденькая помощница. Могу я на нее рассчитывать?

Я заулыбалась, подумав о том, что жизнь довольно странно устроена: иногда мечтаешь, мечтаешь, оно не исполняется, а порой приходит то, о чем даже не думал – не гадал.

Когда мы закончили раскладывать пирожные, в магазин начали заходить люди. Я мало что понимала, говорила еще меньше, но бабушка первое время вполголоса синхронно переводила:

– Это синьор Марио. Поздоровайся с ним.

– Буонджорно! Добрый день! – это слово я репетировала раз по пятьдесят в день и, похоже, итальянцы меня понимали, благодушно улыбались и отвечали тем же.

– Это синьора Роза.

– Буонджорно!

– Сальве, Сандра. Коме ва? Белла суа филья!

Я шевелила губами, повторяя вслед за сухоньким старичком с видом академика эти слова. Похоже, он назвал меня бабушкиной дочкой. Смешной!

– Миа нипоте.

– Карина! Тутта лей.

Как мне рассказывала бабушка, я в точности повторяла то, с чего начался и ее новый этап жизни. Днем я помогала ей в кондитерской, который в тайне ото всех называла “зефирный рай”, а вечерами учила итальянский и слушала рассказы Сандры о том, как она училась жить по-итальянски.

– Бабушка, я никогда не научусь говорить на их языке!

– Потому, что ты слишком комплексуешь! Это ведь нормально. Дети тоже не сразу начинают разговаривать, делают много ошибок, падают, снова поднимаются. Это не должно тормозить твое желание общаться.

– Это ужасно! Я никогда не смогу говорить как ты! Ты будешь меня стыдиться!

– Глупенькая! Многие из них и на своем-то языке не умеют хорошо разговаривать! Ты знаешь, сколько трудностей вызывает у самих итальянцев пасса’то ремо’то? Впрочем, в обыденной жизни многие вещи выражаются в более простых глагольных временах. Изучение теории оставь для учебы в университете.

Я сижу и размышляю о том, что совсем не прочь провести остаток своей жизни среди пирожных и тортов. Но бабушка другого мнения:

– Нет, университет тебе нужен. Там ты сможешь найти себе друзей. Еще и культурней станешь. Разве можно в наши дни прожить без высшего образования? – В этом вопросе она очень напомнила мне маму, отчего стало грустно и досадно.

В восемь вечера бабушка закрывала кондитерскую, снова меняла кроссовки на каблуки, надевала шубу, даже когда на улице было плюс пятнадцать (вот такой итальянский выкидон!), красила губы ярко-красной помадой, и мы шли делать круг почета по площади святого Франциска. Потом садились за столик в баре «У Витторио» с видом на кафедральный собор все того же святого Франциска и заказывали два кофе маккиато, обязательно со стаканом воды. А после того, как официант приносил нам заказ, бабушка оплачивала, всегда накидывая двести лир чаевых. Потом она медленно и элегантно доставала свою «Тоскану» из портсигара, и я замечала, как оживали мужчины вокруг, замолкали, оборачивались на нее, ожидая, как она обнимет своими губами шоколадного цвета шершавый торс сигареты, чтобы наперегонки помочь ей ее прикурить.

Я все еще с трудом переносила этот едкий, кислый травяной запах, но соревнование «зажигателей» бабушкиных сигар меня порядком веселили. Победитель даже премию свою получал, которую я называла “улыбкиссима” – улыбка в превосходной степени, за которую ей вполне могли присудить приз самой красивой женщины во всей вселенной.

Полагаю, что именно так у бабушки завелся поклонник, который дарил ей по пятницам большую корзину роз. Эти дары имели самые высокие шансы на выживание. Все остальные букеты, которые доставлял флорист, заканчивали свою жизнь в мусорке.

В это воскресенье мы, как обычно, варили мясное рагу для уже готовой яичной лапши – длинные, широкие полоски теста, замешанного из шести желтков: белки же бабуля смывала холодной водой в раковине. Дед бы удавился, если бы я решила повторить это на нашей ташкентской кухне. Шесть яиц для лапши в той реальности были непростительным расточительством, а смывать белки могла позволить себе только дочь кулака, типа бабушки, о чем не забывал припоминать дед: “Госпожа, мать её!”.

– Рагу получается особо деликатным, если варишь его не менее трех часов на маленьком огне, постоянно помешивая. И смотри, булькать оно должно едва-едва, – она делает дирижерский жест руками, потом протягивает мне деревянную лопатку и ставит таймер на три часа.

– Что-о-о? Три долбаных часа мне надо стоять над ним?! Это никогда не закончится! – возмущаюсь я.

– Нетерпеливость – плохая черта для девушки. Так ты никогда не встретишь своего принца.

– Не очень-то он мне и нужен, – бормочу себе под нос.

Но потом беру лопатку и смиренно мешаю, все три часа мечтая о том, что мой принц будет очень похож на Леонардо, но профессию я бы ему заменила на нечто более земное. Пусть будет кондитер или, на крайний случай, врач.

Запахи лаврушки, розмарина, жареного лука с сельдереем и красного вина вводили в измененное состояние сознания, и я видела, как за моей спиной вместе с бабушкой за столом сидели родители и рассказывали, что баба Нюра ни за что и никогда не отпустит сюда деда. Особенно на эту кухню из темного дерева с вышитыми белыми занавесками, где за столом в розовом пеньюаре с сигарой во рту сидит Сандра и режет лапшу, замешанную на шести желтках.

В дверь позвонили. Бабуля отряхнула руки, вытерла их о фартук и приказала:

– Пойди открой. Я сейчас.

Баба Саша исчезла в ванной, а я впустила в дом высокого, привлекательного мужчину с коробкой пирожных в одной руке и букетом роз в другой. Его некогда темные волосы уже почти побелели, будто их кто-то пересолил, а в сине-бирюзовых глазах, словно зелёные ящерицы, скакали отблески от коридорных ламп.

– Ке пьячере! Сей Ассоль, веро? Ке белла! – кажется, он сказал, что рад видеть меня и что я красавица.

Я засмущалась и крикнула:

– Бабушка, это к тебе!

Мужчина вручил мне коробку с пирожными и корзину с пахучими бордовыми розами. Похоже, он хорошо разбирался в предпочтениях бабушки.

– Уже иду, – отозвалась она из ванной. Я обратила внимание, как он несколько раз поправил полы пиджака, когда услышал ее голос.

В дверях появилась бабушка, уже переодевшись в темно-красное бархатное платье, такого же оттенка помадой на губах, поцеловалась с ним по-дружески поочередно в обе щеки.

Ее глаза светились и, чтобы не показывать это мне, она несколько театрально приказала:

– Ассоль, накрой же скорее для моего друга! – она сделала акцент на последнем слове, будто я не понимала, что ради друзей не меняют наряд и не красят губы красной помадой.

Я передала Сандре принесенные подарки и она, ставя их на столик перед диваном, с раздражением произнесла:

– Алекс, я тебе благодарна, конечно, но не понимаю, зачем нам пирожные, если я сама их делаю? И потом, разве ты не знаешь, кто на самом деле лучший друг женщин?

– Сандра, ты просто чудо! – снова засмеялся Алекс.

Нет, это я не придумала. Это продублировала бабушка, как и его последующие расспросы, хорошо ли мне живется в этой стране, появились ли у меня друзья и прочее.

Затем Алекс стал рассказывать что-то про своего сына, который жил в Швеции или Швейцарии, я толком так и не поняла. Затем он подсел к бабушке на диван, и они принялись между собой о чем-то ворковать.

“Ха! Друзья! Так могут разговаривать только влюбленные! – подумала я. – Кажется, я догадываюсь о причине ее побега сюда”.

А когда после еды бабуля достала сигару все из той же металлической коробочки с изображением, которое оказалось на самом деле флорентийским куполом Брунеллески, Алекс поднялся, достал зажигалку, щелкнул ею и поднес к бабушкиному рту огонь, нежно положив другую руку ей на плечо.

В его жестах было столько чувств, что будь я на месте бабушки, я бы в тот вечер его никуда не отпустила, отправив внучку к соседке Рите. Тем более, что там есть красавчик-внук, с которым мы все еще никак не встретимся, но которого тоже зовут Леонардо, как и того парня на сцене Сан-Ремо.

Потом мы пили чай с пирожными, но бабушка к ним даже не притронулась. Когда я услышала в их разговоре слово “политика”, бабуля неожиданно вспылила:

– Пока нашим регионом будут управлять левые, в жизни мало что изменится.

– Сандра, давай не будем о политике, иначе мы снова с тобой поссоримся.

Но бабуля ему что-то буркнула. Алекс встал и засобирался, протянув мне на прощание руку:

– Чао, Ассоль.

– Чао, Алекс, – ответила ему я рукопожатием, а сама подумала: «Даже если я очень скучаю по деду, а он мне еще ни разу не позвонил, этот Алекс очень приятный персонаж ее романа. И костюмчик щегольской такой, и шелковый белый шарфик, и очень приятный парфюм».

Вечером раздался телефонный звонок. Я подняла трубку, но из всего потока слов, знакомыми оказались только два: «чао» и «Ассоль».

– Моме-нто, – собираясь с духом, скандировала я и позвала бабушку:

– Ба, это тебя!

Она что-то весело с космической скоростью лепетала в трубку, похожую на пульт от телевизора. Из всего произнесенного я разобрала лишь три имени: “Алекс”, “Лео” и “Энцо”.

Закончив разговор, она постояла несколько секунд, что-то обдумала и сказала:

– Значит, так. Ах, надо еще им позвонить, – пробубнила озабоченно Сандра.

Снова сняла трубку, набрала номер, с кем-то что-то долго обсуждала. Я смотрела на нее, но, не разобрав ни слова, направилась к дивану заучивать диалог “В кафе” из самоучителя по итальянскому. Слышала, как бабушка клацала маникюром по кнопкам телефона, а потом снова с кем-то говорила. Когда веселая беседа подошла к концу, она отложила трубку и обратилась ко мне, хотя на самом деле разговаривала сама с собой:

– Срочный заказ за о-о-очень достойные деньги! Они лишними не бывают. Так-так. – Она приложила пальцы ко рту, над чем-то поразмыслила, потом добавила – А что если мы закажем его у конкурентов? Оставлю тебя в кондитерской, на случай, если за тортом зайдут раньше, а сама мигом смотаюсь на другой конец города и обратно. Если игра стоит свеч, можно и попой подвигать.

«Лео? Энцо? И причем тут Алекс? Ничего не понимаю! То она его выпроваживает, то мчится на другой конец города!»

Я прихватила самоучитель итальянского и вышла вслед за бабушкой.

Мы сели в ее розовый пятисотый фиат и направились в сторону центра. Когда добрались до площади, она высадила меня и вручила ключи от кондитерской. Захлопнув дверцу, я услышала, как Сандра нажала на газ – фуу-фии! – и умчалась в неизвестном направлении. Когда получу права, то тоже смогу лихачить на ее розовом фиате. И назову его Фуфи.

Я вошла в “зефирный рай”, положила самоучитель около кассового аппарата и осмотрелась. Мой взгляд привлек бабушкин чепец на вешалке рядом с зеркалом. Я сняла очки, надела его, расправила волосы и посмотрела на свое отражение. Мы действительно очень похожи с бабулей. Вот только, пожалуй, надо перестать есть столько сладкого и выше поднять голову. Как бабушка! Я выпрямилась, подняла подбородок и…

В этот момент я услышала, как дверь кондитерской брякнула колокольчиком, и в нее вошли двое молодых людей. Они напевали что-то знакомое до приятной дрожи в теле. Я спряталась за прилавок, наблюдая за вошедшими.

Первый был не очень высоким, с черными пружинами волос, одуванчиком обрамляющих узкое лицо. Когда он подошел ближе, я обратила внимание, что у него орлиный нос и белая ниточка шрама над верхней губой.

Второй был на полголовы выше товарища, с тёмно-каштановыми густыми волосами до широких плеч, обтянутых белой рубашкой, в темно-синих джинсах. О Боже! Этого не может быть! Кажется, он сошел прямо со сцены Сан-Ремо! И это его песня!

Они что-то говорили, но я мало чего понимала. В замешательстве искала очки, словно они могли мне как-то сейчас помочь! Вместо того, чтобы поискать в самоучителе подходящую фразу, в голове предательски крутилась песня, которую они напевали:

Май, 1985 год, Тоскана, Италия

Когда подхожу к площади Святого Франциска, сердце стучит барабаном. Еще бы! В послеобеденное время там встречаются влюбленные парочки. В спешке бросают шлемы от скутеров, садятся лицом друг к другу посреди площади и целуются долго и нежно. Бесстыдно упиваются друг другом. Я представляю себя среди них. С тем, кто несколько месяцев назад вошел в кондитерскую. Но меня там нет. И не будет, потому что расстояние между нами еще так велико! Не знаю, встретимся ли мы когда-нибудь и случится ли наш первый поцелуй. Надо бы посекретничать с Беатой, спросить у неё, есть ли у Леонардо девушка. Только мне стыдно делиться с ней своими чувствами.

Беата родом откуда-то из Сицилии, но уже много лет живет в нашем городе, Прато, и помогает Сандре с тех самых пор, когда кондитерская еще только родилась в бабушкиной голове. Я поначалу обращалась к ней на “вы”, но она разъяснила мне, что для Италии это плохой тон и некоторые люди, особенно пожилые, могут даже обидеться.

– Тогда почему сама ко мне на “вы” обращаешься?

– Потому, что я уже слишком стара, чтобы переучиваться. И потом, я очень вас с бабушкой люблю! Вы мне больше, чем родные, – твердо, но с нежностью ответила она.

– И я тебя!

У меня больше не было родителей, но зато появились сразу две бабушки, причем такие разные.

Беата замечательная! Когда она передвигается, очень похожа на пончик, плавающий в кипящем масле. На темных, всегда собранных в объемный пучок волосах, по белой пряди с обеих сторон, а лучистые оливковые глаза проникают в самое твое нутро.

– Так что ты там делала в то воскресенье? Шпионила? – испытываю ее я, в надежде получить ответ.

– Нет, ей Богу, синьорина, – Беата продолжает помешивать деревянной лопаткой почти готовый заварной крем. – Когда ваша бабушка мне позвонила, у меня не было сил даже с кровати подняться! – Она ловко добавляла продукты маленькими, полными руками в тестомесилку и морщила лицо, словно ей лимон в рот положили. – Но как я могу ей отказать? Ну-ка, бросайте сюда апельсиновую цедру, – указала она на оранжевую массу в прозрачной миске.

– Как ты оказалась внутри при закрытых дверях? – недоумевала я, выполняя ее просьбу.

– Ну, есть у меня свой секретный ход, – и чуть тише добавила: – Нелегальный.

– Ничего себе! Я об этом даже не знала. Это где?

Беата не обратила внимания на мой вопрос, продолжив монолог:

– Присела отдохнуть, да так и уснула. Вот за этим самым столом, – указала она на металлический стол у стены, где стояли комбайн, электросито, над ним на полке расположились кастрюли, плошки, миски и другой инвентарь. – Пока молодой Массакра не напугал меня. Ну и мерзкий же у него голосок!

– И что же такого он сказал Леонардо?

– А это я уже бабушке вашей доложила. Все до последнего слова.

– Не скажешь, значит?

– Вот научилась говорить на мою голову! – по ее выражению лица я поняла, что она мне ничего не собирается рассказывать.

Тем не менее, за эти пять месяцев случилось не только это. Я похудела на четыре килограмма, что легко объяснить моим плотным графиком. Сытные обеды пришлось заменить перекусами на ногах: в “зефирном рае” торговля шла бойко, и бабушке не хватало рабочих рук. Она даже взяла в помощники Пабло, эмигранта из Бразилии, правда, приходил он к нам лишь по выходным. А после работы я бежала на вечерние курсы по итальянскому языку.

Бабуля использовала испытанную веками стратегию: она бросила меня, как котенка в пучину непонятных слов и жестов и хладнокровно смотрела, как я плачу от того, что ничегошеньки не понимаю! Тем не менее, с каждым разом я все увереннее и увереннее выплывала на берег: отрывки слов все чаще стали складываться в певучие фразы и выражения. Я даже научилась дополнять их пословицами. Моим достижением стало поступление на факультет иностранных языков после успешно сданного теста для иностранцев.

Еще у меня отросли волосы до талии, а лицо загорело так, что даже круглая оправа очков с толстыми линзами стали не в состоянии “затмить мой васильковый взгляд”, как цитировала Беата Марко, моего воздыхателя. Но я-то мечтала о Лео. А с ним мы прошли всего два шага.

Зато каких шага! Ибо Лео – наш сосед, и синьора Рита, которая ведет утренние беседы из окна с Сандрой, это его бабушка. Она типичная итальянка с темными волнистыми волосами, бордово-коричневыми, как две спелые черешни, глазами и большим прямым носом. Лео такой красавчик явно не в нее, а в деда Алекса, бабушкиного друга, который все еще продолжает дарить ей букеты шикарных роз по пятницам. Вот только по воскресеньям он перестал к нам приходить. А вдруг их встречи теперь стали тайными? Могу себе представить! Интересно, какая бабушка с ним наедине: нежная или все также над ним подтрунивает и ругается, когда речь заходит о политике?

Второй шаг навстречу друг другу мы с Леонардо сделали месяц назад. Тогда я осмелилась остановиться и посмотреть на него. Ах, эти малахитовые глаза! Они снова и снова заставляли меня млеть. Как бы хотелось узнать, что означает этот его долгий взгляд? Он действительно снова рад меня видеть или всего лишь по-соседски дружелюбен? Жалко, что со мной рядом нет Аньки. Она бы мигом придумала какую-нибудь теорию о том, как он ко мне относится.

Сегодня мы снова с ним встретились. Лео улыбался, как торжествующий Амур. Как-то пару месяцев назад мы ходили с бабушкой в галерею Уфицци, где при виде портрета Караваджо, она заявила: “Это единственный мужчина, который в те века умел улыбаться. А все редкие вещи становятся жемчужинами”. Ни один мужчина в мире не обладал такой исключительной улыбкой!

Кажется, зеленые амуры вовсе не собирались пронзать меня стрелами, и я даже подозревала, что Лео рад, что дистанция между нами сократилась на два шага. По тому, как он бережно обнимал сборник нот, я поняла, что он возвращался с репетиции.

– Привет, Ассоль. Как дела?

Какой же он хорошенький! Хотела бы я смотреть на него вечно!

– Хорошо. Как ты? – Я уже открыла рот, чтобы продолжить, но смущение блокировало языковой навык, освоенный за этот год. Ну как такое возможно!

“Что-то там про соседей было?”:

– Сья’мо вичи’ни, – замялась я, ибо дальше не помнила ни слова! Зато на ум приходили бабушкины слова, сказанные этим утром: «Теряет тот, кто признается первым», но при этом внутри меня до чертиков будоражил его взгляд!

Лео пришел мне на помощь и доброжелательно закончил фразу:

– …но так редко видимся, – мы засмеялись.

Мне так хотелось сказать, как я безумно рада каждый раз его видеть! Он будто прочитал мои мысли:

– Я тоже рад видеть тебя, – его глаза искрились теплым светом. – Прости за тот случай в кондитерской. Кажется, мы тебя порядком напугали.

– Забудь! Это дало мне стимул учить итальянский. – “Ого! Кажется, начинаю оттаивать! Выходит, мне просто не нужно бояться, когда я говорю!”

– Я хочу познакомить тебя с местным изобразительным искусством. Ты любишь картины?

– Рисовать не умею, а вот смотреть на то, как это делают другие, мне нравится.

– Как мой дед! – засмеялся он открытой улыбкой.

Потом добавил:

– Просто в преторианском дворце выставка художников Возрождения. Женские образы. Можем сходить, – Лео так смотрел на меня, будто уже прочел, как я стараюсь скрыть свою к нему симпатию. И что от его слов мне хочется прыгать солнечным зайцем и орать на всю улицу «Да!».

Я сделала паузу, справляясь с избытком чувств, чтобы казаться как можно равнодушнее:

– Не знаю. У меня совсем мало времени…

Я была в восторге не столько от неожиданно льющейся с моих губ речи, сколько от его приглашения. Счастье разливалось в животе приятной щекоткой: “У-ху! Ты только позови! И зачем я тут выделываюсь?”

– Может, завтра во второй половине дня?

– Встретимся у дворца или зайдешь в кондитерскую?

– Завтра снова репетиция… – Он сделал паузу. – Я сам зайду. Около пяти?

И снова задержал на мне взгляд. Я улыбнулась, вкладывая в улыбку весь женский шарм, что мне удалось накопить до сих пор, и легкой походкой направилась к дому.

* * *

Уже не первую ночь мне снится он – старик, похожий на чучело, в грязной, поношенной одежде, пахнущей смесью мокрого козла и перегара. Я слышу шарканье его ботинок по раскаленному асфальту. Вижу, как из дырявых носков торчат грязные пальцы, а под ногами разливается коричнево-зеленая жижа. Его истеричный, глухой смех, обнажает отвратительный беззубый рот, в котором пузырится белая слюна:

– Ну не могу! Умора! Какая же ты умора! Одна… Ты снова одна.

Он делает еще шаг навстречу мне. Потом еще… и еще…

Я просыпаюсь. Вот и в это утро. Что он от меня хочет? Я села на кровати и оглянулась. Уф! Сон, слава богу, что это всего лишь сон. Срочно смыть его водой! Может, наконец, освобожусь от этого кошмара навсегда?

Я нырнула в душ. Закончив с туалетом, я задержалась перед шкафом, размышляя, чтобы мне сегодня надеть. Сандра уже гремела на кухне. Запах кофе вместе с дымом бабушкиной «Тосканы» облетал дом.

Достала из шкафа свое любимое бирюзовое платье, в тон к его глазам! Провела по шелку рукой. Все говорят, что это мой цвет. Я приложила платье к груди и посмотрелась в зеркало: да, ему точно понравится.

Подвела глаза, накрасила губы красным блеском. Впервые в жизни! Снова посмотрелась в зеркало, укладывая проборы то налево, то направо. Собрала волосы в пучок, завернула на макушке. Не-а! Просто расчесала волосы и слизала блеск с губ языком, достала маленький пузырек с надписью “Слезы розы” только вчера приобретенный на заработанные в кондитерской деньги парфюм. Он напоминал мне запах жасмина после весенней грозы. Вот только сегодня с утра мне кажется, что слезы ангела это не к добру. Бабушка стукнула дверью. Она часто уходила раньше меня.

Я выпила кофе, нетерпеливо откусывая круассан и набивая им рот. Ну-у-у! Опаздываю! А бабушка этого очень не любит.

Колокола Святого Франциска пробили восьмой удар, когда я вошла в кондитерскую. Сандра уже стояла за прилавком, Беата гремела на кухне чем-то металлическим.

– Куда это ты так вырядилась? – бабушка оглядела меня с головы до ног.

Смутившись, я направилась в раздевалку:

– Ты же сама говорила, что нужно быть всегда в порядке.

– Хм. И кто же он? Уж не Энцо ли?

– Вот уж! – вспылила я. – Разве моим парнем может быть Энцо? Леонардо в музей позвал.

– Леонардо? – она делает вид, что не знает, кого я имею в виду. Наверное, шутит.

– Ну, сосед наш, Де Анджелис.

Беата выплыла из кухни с подносами в руках:

– Бедный парень! Пока его родители разберутся, что делать с их непутевым браком, так он и будет мотаться: то Африка, то Швейцария, то дед с бабкой. – Она поставила поднос в холодильник и ухмыльнулась, – Не то, что Энцо, всегда с Алексом, как нитка с иголкой.

– Беата болеет за Энцо! – ехидно воскликнула я.

– Ничего подобного! – огрызнулась Беата.

Но бабушка нервно захлопнула крышку холодильника и резко ответила:

– Почему вы, итальянцы с юга, так любите навешивать ярлыки? Ты ведь сама из тех мест! Знаешь, каково тут молодым парням с юга?

Бабушкина помощница вздохнула и уже спокойно произнесла:

– Я знаю Риту. Она хорошая женщина. Я знаю Алекса. А вот кто такой Дуччо, дед этого Энцо…

Но, прочитав негодование на бабушкином лице, тут же замолчала.

Когда Сандра исчезла на кухне, Беата торопливо прошептала:

– Пусть бабушка сама об этом расскажет. Это, в конце концов, не моя тайна. Смотрите только, синьорина, берегите свое сердце. Вижу, как девки вокруг него вьются. Лучше бы дали шанс Марко. Он не меньше Энцо за вами ухлестывает. Я бы за него вышла…

– Могу поспорить, что он похож на твоего Джованни! – дерзко ответила я, но потом спасовала, ибо слышала, что она вдова с самой молодости. Чмокнула Беату, чтобы польстить – Ты мне так и не рассказала, где вы встретились.

Но вместо ответа она отвернулась, сгорбилась и принялась громко скрести лопаткой по дну кастрюли.

Я посмотрела на часы – восемь тридцать. Сколько еще ждать до четырех!

Беата мешала крем так усердно, словно хотела растопить в нем ледяные кубики мыслей. Потом встрепенулась, подняла голову и, посмотрев через белое деревянное окошко на улицу, весело кивнула. На другой стороне дороги, подперев столб, стоял молоденький полицейский и листал блокнот.

– А вот и он, легок на помине. Только не забудьте знак ему дать, как работу закончите.

Я посмотрела туда, куда кивнула Беата. У Марко была внешность, при виде которой мамы обычно говорят своим дочкам: “Сразу видно, какой он хороший. Выходи за него”. Подойдя к двери, я помахала Марко рукой. Он оживился, поправил мундир, заулыбался, показывая на часы. Покачала головой. Нет, на это у меня сегодня не найдется времени, ибо теперь я девушка Леонардо, и с сегодняшнего дня все мое свободное время будет только для него.

Около двенадцати Беата собиралась уходить, ибо выпечка была уже готова, рабочее место убрано, инвентарь накрыт белым полотенцем с кружевом. Она сняла резиновые пантофли, надела поношенные, серой кожи лодочки и, стягивая чепец, сказала:

– Ну, я пошла. Конечно, синьорина, какая мне разница, кто это будет – Энцо, Лео или Марко. У Данте, между прочим, в девять уже Беатриче была. А в ваши-то годы жениха уже положено иметь, – с этими словами она поцеловала меня в лоб, обдав запахом кислого теста, ванили и лаванды.

– Не переживай, я его уже нашла! – приблизилась я к ней, поправляя свернувшийся улиткой воротничок блузки.

Беата тревожно помотала головой, махнула рукой и поплыла к выходу.

В одиннадцать зашли работники банка. В костюмах, с галстуками. У женщин были аккуратные прически – волосок к волоску. Бабушка сама сделала им кофе, я же раскладывала заказанные круассаны и булочки на блюдца, подносила их к столикам и принимала новые заказы.

К этому моменту я усвоила, что кофе надо уметь пить. Мое внимание привлек темноволосый мужчина с красным галстуком вокруг бычьей шеи. Он отпил кофе, затем вальяжно пригубил воды, видимо, чтобы во рту не вязало, и обратился к бабушке:

– Жизнь – всего лишь молния, а кофе – это момент безвременья, в котором и есть смысл нашего бытия.

Мне показалось ужасной скукотой выслушивать нравоучения этих дядек с толстыми шеями. Как бабушка только выносит их рассказы о том, кто сколько зарабатывает и как ест или пьет? Лучше бы он поведал, как итальянцы умеют любить!

Колокол башни собора Святого Франциска пробил двенадцать. Еще четыре часа и в этой двери, куда только что вошел комиссар, появится Лео. Улыбнется. Смутится, увидев Сандру. Снова улыбнется. Она спросит, как его дела, как поживают бабушка и дедушка, передаст им привет. Пишет ли отец из Америки и как его медицинская карьера.

Комиссар все в том же светлом плаще с шикарными усами и иссиня-черными, будто бархатными, волосами, приблизился к бабушке и поцеловал ей руку:

– Сандра, дорогая, очень рад!

– Комиссар, что-то вы давненько у нас не бывали. Двойной эспрессо и круассан с горьким шоколадом для самого брутального мужчины Тосканы?

Он уставился на бабулю, будто не услышал ее вопроса и сказал, словно спел:

– Сандра, твоя красота неподвластна годам! – он снова поцеловал ей руку.

Видел бы Алекс эту сцену – приревновал бы бабулю по-черному! Вот кто настоящий Дон Жуан! Жаль, что Беата его не застала. Был бы еще один повод похихикать над ее комментариями.

– Ба, я отлучусь перекусить, – бросила я, складывая чашки и блюдца в посудомойку.

– Это ваша внучка? Ничего себе! Воздух Италии пошел ей на пользу! – Он поклонился мне. – Бабушка, держи ее на коротком поводке, пока ее не украл какой-нибудь знойный итальянец!

Десять минут второго. Пора готовиться к полднику. В это время наша кондитерская из зефирного рая превращается в птичий базар, где голоса школьников перебивает чириканье мамочек, торопящихся рассказать подругам о самых горячих новостях.

Мы с бабушкой фаршируем пончики заварным и рисовым кремом. Запах апельсиновой цедры и ванили щекочет нос и разжигает аппетит. Не волнуйся я так о долгожданном свидании, уже бы отвлеклась на кофе со сладким пирожком. Но мне надо успеть все сделать до прихода Леонардо: выдраить полы на кухне, убрать в холодильнике, помыть подносы, сложить посуду в посудомойку. Собрать мусор. Вытереть столики. Уф! Кажется, ничего не забыла.

Я посмотрела на часы: четыре пятнадцать. Меньше часа до встречи. Взяла жидкость для стекол. Мельком бросила взгляд в зеркало и поправила волосы. Я слышала, как колотится мое сердце. Тук-тук. Перевела взгляд на улицу. Мимо снова прошел Марко, пристально всматриваясь в наши окна. Но вместо того, чтобы помахать ему, я сделала вид, что не замечаю, усердно протирая столики.

Четыре тридцать. В кондитерскую подтягиваются шумные мамы с детишками. Даже лучше. Полный аврал поможет мне отвлечься до его прихода. Пятьдесят съеденных пончиков, двадцать пять чашек кофе, двадцать бутылочек сока и пять стаканов воды, выпитых за полчаса.

В пять десять начинаю нервничать. Мне не нравятся парни, которые опаздывают на свидание. В прострации смотрю, как бабушка прикрепляет бирки на торты, проверяет температуру в холодильниках, что-то записывает. Потом кладет за ухо карандаш, задерживает на нем руку. Вряд ли бабушка узнает, что точно также делала и мама, если я когда-нибудь ей об этом не расскажу.

– Будем потихоньку сворачиваться. Без десяти шесть. Эти два подноса можно убрать в холодильник. Посчитай упаковку, – бросает она мне, тоже периодически поглядывая на входную дверь.

Потом бурчит себе под нос:

– Табак его знает, почему он не пришел.

Шесть. Этого не может быть! В этот час моя последняя надежда находилась за дверью, которую так никто и не открыл. Я снова посмотрела на улицу. Мимо прошла парочка пенсионеров, держась за руки, а за ними – галдящие школьники.

Пока я убирала подносы в холодильник, бабушка пыталась оправдать Леонардо:

– Это, конечно, называется “поставить тебе бидон”, но ведь могло произойти что угодно.

Ага! Хотела выучить итальянский – вот и лови! Фраза “поставить бидон”, что означает не прийти на свидание. Заруби себе на носу, Ассоль. Но ведь можно же учить итальянский не таким жестоким способом!

Обида обожгла нутро и вот-вот собиралась вылиться наружу крокодильими слезами. Я глубоко задышала, чтобы справиться с ними. Вспомнила похожий случай с мамой: когда она пообещала сходить со мной в театр, а потом, нарядившись в праздничное платье, уехала с папой куда-то на такси. Уже столько лет прошло, мамы больше нет, а обида осталась. Надо учиться с легкостью принимать любые жизненные ситуации. Но как?

Я наклонилась, чтобы разложить упаковку для выпечки под прилавком, сглатывая слезы.

Брякнула входная дверь. Сейчас я поднимусь и увижу его виноватую улыбку. И мои страдания как рукой снимет!

– Динь-динь! – голос сверху заставил меня поднять голову.

Я замерла под прилавком с бумажной тарой в руках.

Увы! Это оказался не он. Энцо, закадычный друг Леонардо. Его кудрявые волосы, обычно обрамляющие лицо одуванчиком, на этот раз были тщательно уложены гелем, а белая майка освежала темную кожу, из-за которой мальчишки дали ему прозвище Мавр.

– Энцо, ты не жениться собрался? – Я не смогла разобрать в тоне бабушки, подтрунивала она над ним или восторгалась. – Табак знает, что в тебе сегодня изменилось! – приоткрыла рот бабушка.

Он какое-то время не сводил с меня глаз, наблюдая за каждым моим движением:

– Соль, а почему бы тебе не пойти со мной в кино?

– Я не хочу в кино, – холодно ответила я, продолжая перекладывать бумажную тару. – Мы с Леонардо в музей собирались.

– Так почему он за тобой не зашел? Давай я тебя туда отведу!

Я поправила очки, чтобы он не заметил застывшую слезу. Поднялась и растерянно оглянулась по сторонам, думая, какую выдумать причину, чтобы не идти.

Сандра закрыла кассу на ключ, и, окинув взглядом смущенную меня, сощурилась:

– Иди! Жизнь – это не только работа и учеба.

– Ну, бабушка! Ты же знаешь!

– О, да! Именно поэтому: иди. Только не забудь, что любая карета в двенадцать превращается в тыкву! – пошутила она.

– Мы не заставим тебя волноваться! – Энцо радостно заторопился к двери, открыл ее и пропустил меня вперед.

Я еще раз посмотрела, не приближается ли Леонардо. Что ж, любимый, сегодня ты потерял первое очко. Мама оказалась права: за настоящего мужчину всегда говорят его поступки. Ну, и где же они?

Место, где проходила выставка, располагалось в нескольких минутах ходьбы от кондитерской. Вначале я думала, что здесь находится лишь муниципалитет. Бабушка часто носила сюда бумаги и непременно прихватывала коробку своих фирменных фисташковых пирожных, а выходила оттуда уже с печатями на каких-то лицензиях. Это здание не только соединяло между собой самые разные исторические эпохи и архитектурные стили, но еще и семейные истории на протяжении целых семи веков – Фрескобальди, Арриги, Фрати.

Энцо купил билеты, и мы поднялись на второй этаж. В зале мы оказались вместе с небольшой группой туристов-пенсионеров, которой гид что-то вдохновенно рассказывала.

Я рассматривала имена под картинами: “Фра Беато Анджелико”, “Андреа дель Верроккьо”, “Фра Паолино с Пистойи” и их угрюмые женские лица. Из тестовых заданий по итальянскому я с помощью бабушки узнала, что людям той эпохи запрещали улыбаться во время позирования. Какая тоска! Наверное, Энцо прав. Надо было пойти в кино.

Вместо того чтобы восхищаться мастерством художников, я думала о том, что могло случиться с Леонардо. Он не был похож на болтунов, которые не исполняют обещаний. Может, Беата права: я хочу взять слишком высокую планку, а судьба мне намекает, что лучше довольствоваться ухаживаниями Марко, например? И как мне теперь поступить с Леонардо: обидеться или сделать вид, будто ничего не случилось?

– Посмотри, вот эта похожа на синьору Риту! – Энцо указал на портрет дамы в профиль с большим прямым носом, нервно захихикал и задержал на мне взгляд.

Я изобразила упрек, а сама подумала, что никогда бы не согласилась стать его девушкой. Принялась рассматривать детали на портрете женщины с ребенком, потом вернулась к предыдущему, затем перешла к следующему:

– Видишь, на всех картинах васильки. Посмотри! Ты знаешь, что хотел этим передать художник?

Энцо непонимающе посмотрел на меня, приподнимая брови, почитал вслух название выставки на билетах: “женские образы эпохи Возрождения”, пожал плечами, и продолжил рассматривать другие картины в поисках васильков.

Группа пенсионеров переместилась ближе к нам.

Женщина-гид с темным каре и большими, глубоко посаженными глазами продолжила:

– Вот, как раз здесь должна была располагаться “Девушка с васильками”. Знатоки живописи и историки снова и снова ищут в текстах его современников, теряются в догадках, где мог затеряться этот шедевр. Почему картины нет ни в одном музее? А ведь маэстро рисовал её всего в ста шестидесяти шагах отсюда. Их история любви до сих пор будоражит умы людей. Ходят слухи разного толка.

– Ваш город – настоящая колыбель любви! – захихикала кокетливо миниатюрная старушка.

– Да. В те века это казалось чем-то из ряда вон выходящим. Любовная история монаха-художника и молоденькой послушницы, самой красивой девушки в городе, с роскошными, как золотой шелк, волосами. Ну, монахом он был, конечно, не простым, имел протекцию одного знатного рода. Так вот, для своих картин он видел лишь одно лицо, а именно лик Святой Маргариты. Настоятельница, зная о слабости маэстро к хорошеньким женщинам, вначале отказала в просьбе предоставить ему девушку в качестве модели. Но она недооценила дар художника убеждать и получать желаемое. Он не только нарисовал портрет. Под праздничную шумиху они вместе с красавицей-послушницей уехали из монастыря. Разумеется, с полного согласия последней.

– Может, картину вывезли из Италии? – предположил мужчина в кепке.

– Не могу сказать точно, – покачала головой экскурсовод и продолжила:

– Есть очевидец, который утверждает, что именно это творение видел в частной коллекции у местного представителя одного старинного рода. Хозяину предлагали за нее немалые деньги. Всегда есть люди, которые восхищаются красотой портрета, но также много тех, кто больше заинтересован его ценой. Все же он предпочел оставить шедевр себе.

Я посмотрела на гида и подумала о том, что водить людей по залам музея и рассказывать им чужие истории любви – это очень романтично. В них можно погрузиться, чтобы забыть о собственной неудаче. Я с сожалением вздохнула и смахнула слезу.

Мои размышления прервал Энцо:

– Послушай, Соль. Если тебе надоело, мы ведь можем перейти в другой зал. Там нет скучных портретов. Проходит выставка “Борьба гвельфов и гибеллинов в скульптуре и архитектуре”.

Война! Вот что мне сейчас нужно. Прожить внутри себя батальную сцену и выплеснуть через чувства и переживания весь яд. Мы с Энцо вышли в коридор и направились в другой зал.

Энцо провожал меня до дома и все старался дотронуться до моей руки. Я избегала его прикосновений, словно он мог ошпарить меня, как раскалённый утюг. А что, если Леонардо увидит нас вместе?

“Ну и что?” – возражала другая я.

А вдруг он все-таки заходил за мной, а меня не было?

“Какая разница! Он не пришел на первое свидание!”

Пока две части меня боролись между собой, мы свернули на нашу улицу, и Энцо обнял меня за талию, дохнул жаром в щеку и спросил:

– Ну как тебе гвельфы и гибеллины?

Я снова отпрянула от него:

– Гвельфы – это те, что заодно с папой и против империи, а гибеллины, наоборот, сторонники империи и против папы. Так ведь?

– Угу, что-то вроде того, – подтвердил и Энцо шмыгнул носом.

– Гвельфы строили стены с квадратными зубцами, а гибеллины – галочкой?

Мы прошли еще несколько шагов, и вдруг я оцепенела: рядом с нашим домом в скудном свете пожухлых фонарей стояла фигура. Меня мгновенно бросило в жар, руки вспотели.

Это был Леонардо.

Мы подошли ближе, и я увидела у него на руках белого пса с черным пятном над левым глазом. Поравнявшись, заметила на его лице нечто среднее между извинением и разочарованием:

– Ассоль, извини, что так поздно. Экстренная встреча с импресарио. Зашел к тебе, а бабушка сказала, что вы ушли вместе.

– Не будь я собачницей, с тобой бы не заговорила, – я старалась изо всех сил сохранять безразличие, но грудь сковал страх потерять его. Я посмотрела на дрожащую собачку, и почесала ее за ушами:

– Жаль, что у Сандры аллергия на мохнатых. Чей он?

– Возвращался с прослушивания, а бродяга в парке чуть не прибил ее. Утащила у него бутерброд, пока он благодарил за щедрую милостыню. Пришлось спасать.

– Надеюсь, ты навешал ему как следует? – раздувая ноздри, спросил Энцо.

– Нет. Забрал четвероногую, свозил к ветеринару. А еще… – Леонардо склонил голову и потрепал собаку. – Я буду петь на международном фестивале “Молодые голоса”.

– Как здорово! – Я хотела броситься ему на шею от радости. Но вместо этого лишь потерла ладони друг о друга.

Энцо не понравилось то ли известие, то ли моя на него реакция. Он шмыгнул носом и стал оглядываться, будто ждал кого-то. Я достала из сумочки печенье и протянула собаке с лохматой челкой. Она тут же принялась лизать мне руку, как только смела миндальное лакомство, смотрела на меня с надеждой получить ещё что-нибудь съестное.

– Дай я ее подержу, – протянулась я к дворняге.

– Если блох не боишься, – улыбнулся Лео.

Я взяла животину на руки, и она снова принялась лизаться:

– Так как же ее зовут?

– Можешь сама дать ей имя. Дед уже даже будку где-то откопал.

– Феличита, мы назовем ее Феличита! – обрадовалась я. – Пусть она принесет нам удачу, а у нее отныне будет много счастья!

Потом встревожилась:

– А что случится с ней, когда ты поедешь на фестиваль?

– Будешь ее выгуливать.

Я обрадовалась, что смогу быть причастной к его жизни, пока Лео будет далеко от меня.

Лаская пса, наши руки с Леонардо встретились. Энцо покосился и сделал шаг вперед, отделяя нас друг от друга, затем почесал собачий лоб:

– Поняла, мешок с блохами? Он твою судьбу уже решил!

Феличита в ответ зарычала, и Энцо, фыркнув, отдернул руку.

Лео перевел взгляд с собаки на меня и поинтересовался:

– Так вы были на выставке женских портретов?

– О да! Тысяча всяких картин и портретов. Не оказалось лишь какой-то “Девушки с васильками”, зато я узнала ее историю любви.

– Васильки символизируют творческую энергию и женское начало! Кстати, на геральдическом флаге нашего города, Прато, тоже есть васильки. Хотя их почему-то лилиями называют, – подхватил Лео.

От этих слов я почувствовала беспричинную легкость и улыбнулась, поймав на себе его взгляд.

Лео продолжил:

– Энцо тебе указал то место, где встретились Ипполит и Дианора? У них была намного более счастливая судьба, чем у Ромео и Джульетты, хоть они и принадлежали к разным лагерям в борьбе между гвельфами и гибеллинами.

– Как интересно! – затрепетала я. А вдруг его рассказ о влюбленных – это подтверждение того, что между нами рождается настоящее чувство? А ведь всего несколько минут назад я уже мысленно с ним распрощалась!

Тут Энцо вспылил:

– Любовь, звезды и прочая слащавая хрень – трюки, достойные Де Анжелис! Ты еще скажи, что война между гвельфами и гибеллинами из-за любви разгорелась!

Я ожидала, что Лео засмеется, но его взгляд стал жестким, а тон резким:

– Это не прихоть Де Анжелис. Это – наша история, причем со счастливым концом.

– Ну как же! Ты же из культурного и аристократического слоя нашего общества! Поэтому у тебя истории со счастливым концом! – в глазах Энцо сверкнула молния.

Лео посмотрел на него с вызовом:

– Есть те, кто в восторге от девушки, а есть тот, кого слепит ее цена.

Странно! Мне казалось, что я слышала такую фразу от гида в музее. Откуда она известна Леонардо? Что еще мне предстоит узнать об этом городе и его жителях?

Энцо поднял сжатый кулак, задержал его на мгновение в воздухе, но потом отдернул руку и пошел прочь.

– Ну, пока, – я опустила глаза.

Мне очень не хотелось расставаться с Лео и я, превозмогая застенчивость, взглянула на него. Отсутствующий взгляд юноши говорил о том, что его мысли блуждали где-то далеко. Я еще раз потрепала Феличиту за ухом, и она в ответ лизнула меня в нос.

Достав из сумочки ключи, я толкнула калитку и направилась через сад к дому.

Пройдя полпути, обернулась, чтобы бросить ему “чао!” но, когда наши глаза встретились, Леонардо крикнул:

– Погоди!

Я вернулась к воротам и замерла в ожидании. Он положил руку на ягодицу статуи нимфы, заставив меня покраснеть. Ненормальная! Придавать столько значения случайным жестам!

– Если ты мне дашь еще один шанс, покажу тебе кое-что. Сколько у нас времени?

– Всего пятьдесят минут, но я так хочу услышать продолжение истории Ипполита и Дианоры. Успеем?

– Пока моя машина не превратится в тыкву! – пошутил он, оглядываясь на окна бабушки.

– Идет!

И мы направились в сторону дороги, где, как костяшки домино, уткнулись носом к носу Клио Риты и его белая Рено.

Через несколько минут мы уже мчались в сторону Флоренции, на моих коленях дремала, подергиваясь, Феличита, а за окном мелькали черные свечки кипарисов.

Лео бросил на меня взгляд и улыбнулся.

– Смотри на дорогу! – шутливо пожурила его я.

Он кивнул и начал свой рассказ:

– Итак, Ипполито принадлежал к роду гвельфов Буондельмонти. Однажды, во время празднования дня Святого Джованни он увидел Дианору и влюбился в нее без памяти. Но как Ипполито мог к ней приблизиться, если она принадлежала к вражескому лагерю? День за днем он чах, перестал есть, не выходил из дома. Тогда мать заметила страдания сына и спросила, как ему помочь. Юноша поведал о том, что с ним случилось. Несмотря на то, что его возлюбленная была из рода Барди, лагеря гибеллинов, мать все же нашла способ свести молодых людей.

После нескольких встреч они решают бежать и тайно пожениться. Но когда в назначенный час, Ипполито приходит к балкону и помогает Дианоре спуститься, его хватают и сажают в темницу за похищение.

Я не все понимала из рассказа Леонардо еще и потому, что буквально пожирала его глазами. Меня, конечно, волновала судьба Ипполито и Дианоры, но еще больше будоражила мысль о том, как будут развиваться наши с Лео отношения.

– Не переживай так сильно! История со счастливым концом. Когда Ипполито повели на казнь, он попросил пройти мимо дома своей возлюбленной. Ну, чтобы взглянуть на нее в последний раз. Увидев любимого, девушка сбежала по лестнице, бросилась в ноги палачам и публично призналась, что сама хотела бежать с юношей. Собралась большая толпа свидетелей, они созвали на совет командующих двух противоборствующих лагерей и, – он снова посмотрел на меня. – Он признал действительность супружеского союза между влюбленными. Они жили долго и счастливо до конца своих дней.

Последнюю фразу я выучила как раз в эти дни, читая на итальянском “Принцессу на горошине”: “Виссеро лоро феличи е контенти”. Когда ты рядом с самым классным парнем на свете и влюблена в него по самую макушку, это крутой знак вселенной, что у нас в с ним все будет хорошо.

– Обалдеть! – воскликнула я и откинулась на автомобильное кресло. Смахивая слезу радости, принялась рассматривать пейзаж за окном.

Еще пятьсот метров спустя белая лента дороги уперлась в серый замок с острыми угловыми башенками. Он совсем не был похож на дома фермеров в тосканском стиле. Я засмеялась:

– Дом Флинстоунов! Какой же смешной! Чей он?

– Паоло Монтанье. Чиновники называют его магнатом, а фермеры бандитом. Слышал, как дед называл его Поль и рассказывал, что этот гад пользует молодых девчонок, что клюют на его статус, и потом просто выбрасывает на улицу, – Лео взглянул на меня и замолчал. – Ну вот, ты больше не улыбаешься, а мне так нравится твоя улыбка.

Меня передернуло, будто одним из очевидцев была я сама. На днях одна психолог рассказывала, что, собирая информацию об окружающем мире, нас поражает то, что мы уже пережили в прошлых жизнях. Только ли это?

Но сейчас все это не имело никакого значения. Я была рядом с Леонардо, и у нас, наконец, был почти час вечера на двоих. Вскоре показался мост через реку. Мы пересекли его, и Лео припарковался на набережной Арно. Пахло свежей рыбой и пиццей, издалека доносились звуки дуэта скрипки и саксофона. Я любовалась панорамой мерцающих над водной гладью огней средневековой Флоренции и очертаниями большого, будто шоколадного купола Брунеллески в темно-фиолетовом небе.

Мы молча шли вдоль реки. Никогда не думала, что мои ощущения могут говорить больше, чем слова. Я чувствовала его каждой клеточкой, различала разные ноты запаха: юношеские гормоны, теплые нюансы дерева и цитрусовую бодрость. Леонардо взял меня за руку и пузырьки удовольствия разбежались по венам.

– А вот и Понте Веккио, прозванный в народе мостом Влюбленных, – Леонардо кивнул на чей-то памятник, который был огражден металлической решеткой, увешанной разного размера замками. – Бенвенуто Челлини, каменный страж сердец, жаждущих быть вместе, – добавил мой ночной чичероне.

– Пербакко! – воскликнула я. – Жаль, что я не знала об этом раньше! Я бы тоже повесила свой! – и провела рукой по холодному металлу замков. Они зазвенели, напоминая миру об оставленных здесь кем-то романтических ожиданиях. Помогли ли они кому-то удержать любовь?

– Когда захочешь, мы сможем снова сюда вернуться. Только ключ от замка не забудь. Иначе не сбудется!

Мы вернулись к машине, и, прежде чем сесть в нее, я задержалась, чтобы полюбоваться звездным небом над рекой:

– Как красиво! Если бы я только умела рисовать!

Лео взял мое лицо в ладони и приложил свои губы к моим. Пузырьки наслаждения вновь пробежали по телу, заставляя мозг ждать продолжения. Но Леонардо отпрянул, посмотрел по сторонам, нагнулся и сорвал среди травы василек. Он обвил стебель вокруг моего безымянного пальца, так, что цветок превратился в перстень:

– Тсс! Дед сказал, что в Италии принято умело обходить законы. А я сейчас нарушу ритуал обручения.

Он поправил обвитый вокруг пальца стебель, посмотрел на меня с нежностью:

– Согласна ли ты стать моей невестой?

Сначала я не хотела показывать, как была потрясена. Но напряженное ожидание этого дня сломало внутренние тормоза, я больше не могла себя сдерживать и с уверенностью сказала:

– Она бы сказала “да”, если бы он пообещал больше не ставить ей бидоны!

– Ты права, он негодяй и растяпа. Оставил свой мобильный у импресарио. Но одна девушка уже несколько месяцев не выходит у него из головы.

Я вспомнила первую нашу с ним встречу и рассмеялась:

– Уверена, что ты был особо впечатлен немой сценой нашей первой встречи!

Лео взял меня за руку и потянул к каменному парапету моста. К тихому журчанию воды иногда добавлялся плеск выпрыгивающей рыбы. Неужели, к грозе? Мы смотрели на желтые огни вокруг творений Брунеллески, которые томились в темно-коричневых сумерках, как каштаны в шоколаде.

Лео посмотрел на меня и обнял за плечи:

– Как тебе?

Я раскрыла от удивления рот:

– У меня нет слов! Просто сказка! Так не бывает!

Он ничего не ответил и задержал на мне взгляд, потом приобнял и я почувствовала его дыхание на шее:

– Ты пахнешь яблочным пирогом с корицей!

– Ну, если ты предпочитаешь запах деловых бумаг, то тебе стоило надеть помолвочное кольцо Линде! – Мне вдруг захотелось ужалить его за то, что по рассказам Беаты, он пару раз в мое отсутствие угощал капучино с корицей Линду, дочь бабушкиного адвоката Гуидо. Зря я это, конечно, ведь так можно всё испортить!

– Я предпочитаю пирог с яблоками и корицей! – Лео притянул меня к себе, наши губы сомкнулись, и я почувствовала, как миллион искрящихся пузырьков пьянящего шампанского вновь побежали по телу. Как мне хотелось, чтобы его поцелуи длились долго-долго.

У меня не было никакого желания выбираться из этих объятий. Когда Лео отпрянул, я любовалась, как в его глазах отражались огни над рекой, и он тихо сказал:

– Знаешь, я еще так много хотел бы тебе показать. Например, в субботу у меня репетиция. Но в воскресенье я покажу тебе фиолетовую лагуну. Если нам повезет, то мы увидим танцующих дельфинов.

Я обвила руками его шею:

– Я очень, очень хочу попасть на твою репетицию. И увидеть фиолетовую лагуну с дельфинами. Но, похоже, сегодня моя строгая фея Сандра устроит мне взбучку, потому что часы вот-вот пробьют полночь.

– Да, так быстро пробежало время! – Лео вновь поцеловал меня настойчиво и уверенно. И я не понимала, должна ли ему возразить или мне стоит расслабиться. Поборов внутренний голос, я положила ему ладони на плечи и обмякла в кольце его рук.

Освободившись из этого сладкого плена, я сказала:

– Обещай, что отвезешь меня туда в пятницу.

– Почему именно в пятницу?

– Потому, что в пятницу будет мой День рождения, и я хочу провести его именно там.

– Как ты относишься к сибасу? – он поправил мои волосы.

– Кто это такой? – удивилась я.

Леонардо звонко засмеялся:

– Вас непременно нужно будет познакомить! Ты любишь белую рыбу?

– Уверена, что мы с ним подружимся! – дурачилась я, ведь так необычно чувствовать себя в руках парня, который до этого дня казался мне недосягаемым!

– Тогда пригласим его к нам на ужин, – Леонардо обезоруживающе улыбнулся, вполголоса напевая “Некоторые истории любви не заканчиваются”, песню, под которую я его впервые увидела. Открыл дверцу машины, помог мне сесть и снова поцеловал. Бабушка, конечно, устроит мне нагоняй, но игра стоит свеч, и мне так не хочется, чтобы она кончалась!

16 мая 1985 год, Тоскана, Италия

– Ну же, вставай, соня! Свой День рождения проспишь!

Я чувствую едкий запах табака и свежесть цветущего апельсина. Приоткрываю глаза, когда бабушка берет мой безымянный палец и надевает на него кольцо – из белого золота с маленьким бриллиантом. Мне очень хотелось сказать о помолвочном васильке Леонардо под подушкой, но я не решилась.

– Ба, ты с ума сошла! Как это клево! – вскакиваю с кровати и хожу по комнате, любуясь подарком, потом сажусь рядом с бабушкой на кровать.

– Табак его знает, понравилось бы это твоей матери или нет. Но зато у тебя останется память обо мне. Когда я умру… – она печально вздохнула.

Я целую ее в щеку, крепко обнимаю, снова целую:

– Нет, ты еще долго не умрешь! Ты не можешь меня бросить! Ты обещала!

За шесть месяцев, что живём вместе, мы впервые так нежны друг с другом. Я не отрывала взгляд от искрящегося под утренним солнцем прозрачного камня. Что поделаешь – все девушки любят бриллианты!

– Ба, даже если об этом никогда не говорю, я тебе очень благодарна. За все. Правда, – целуя ее, я замечаю, что ее глаза стали влажными.

– Ты многое изменила во мне. Впрочем, табак с ним, – махнув рукой, она живо поднялась с кровати и добавила:

– Пойду сварю кофе. А ты сходи в парикмахерскую. День рождения должен начинаться с укладки!

Бабушка направилась к двери и уже перед выходом из комнаты обернулась и торжественно произнесла:

– Когда умру, не вздумай плакать! Нарядись в красивое платье. Сходи в крутой ресторан. Вино, закажи благородное вино, Монтепульчано или Санджовезе. Да, лучше Санджовезе. Под него душа легче отойдет.

– Ба, перестань! Что это ты придумала? – встревожилась я за нее.

– Табак его знает, сон плохой снился, – с грустью ответила она. Но тут же встрепенулась, захлопала в ладоши и скомандовала, – Ну же! Собирайся живее! Альдо уже ждет! Пригласим моих девчонок на торт или у тебя другие планы?

– Вечером я не с тобой.

– И с кем же, позволю себе спросить, собираешься провести вечер? – а мне казалось, что бабушка читает меня как книгу!

– Бабушка, он самый лучший парень на свете! – я сама еще не верила в то, что этот вечер проведу с Леонардо.

– Значит, устроим полдник. Только про тыкву в двенадцать не забывай!

Я шла в парикмахерскую, мечтая о вечере для нас двоих. Только я и Леонардо.

Как же я люблю весну! Она окуривала все вокруг ароматами жасмина, акации, лип. Чирикали птицы, и даже шум машин был не в силах их заглушить. Я мурлыкала под нос “Шампань, пер бриндаре а ун инконтро”, мечтая о свидании этим вечером. Бабушка была абсолютно права: красивая прическа повышает самооценку женщины.

Когда я свернула на нашу улицу, то заметила, что у забора стоит Рита и что-то высматривает. Неужели Леонардо уже у нас? От этой мысли у меня перехватило дыхание и сердце застучало печатной машинкой. Тогда почему она не заходит? Может, бабушка не услышала звонка? Я было открыла рот, чтобы позвать ее, но соседка устремилась в сторону своего коттеджа прямо перед моим носом.

Я вошла в дом и не узнала его. Внутри играла музыка, мигали огни, словно весной к нам вернулось рождество. Беата накрывала на стол, бабушка вешала воздушные шары на люстру. Ирма, ее подружка-полька с ярко-рыжими, похожими на парик локонами, искала что-то среди виниловых пластинок, то и дело обращалась к Сандре на ломаном русском:

– Сань, помнишь эту: “Говорят про любовь… Голубые огни васильков… Словно песня без слов…”?

Бабушка стоя на стуле вдруг запела вслед за ней:

– “Говорят про любовь… Голубые огни васильков…”

Я крикнула, нарушая их дуэт и вешая сумку на крючок:

– Ба, а почему ты Риту не впустила?

– О чем ты, дорогая? – на ее лице отразилось недоумение.

– Она стояла у нашего забора, будто кого-то высматривала. Или вы опять с ней повздорили?

– Что за глупости, Ассоль? – бабушка нервно улыбнулась. – Лучше помоги мне украсить гирляндами холл. Что значит, не хотела впускать? Ирма, налей мне чего-нибудь попить.

– Воды с газом?

– Какой воды! Вина мне налей. Сегодня такой повод, а ты воды!

Беата странно смотрела на бабушку, будто они обе что-то от меня скрывали.

– Беата? – Я стояла, как вкопанная, желая по их жестам угадать, что на самом деле происходит.

– Мой Господь! Синьорина, все те, кто хотел войти, сюда попали. А те, кто лишь в окна заглядывал… – Ее щеки порозовели, а глаза блуждали. Затем Беата круто сменила тему, – Посмотрите только, сколько тут подарков!

– Да нет! Говорю, шампанское забыли. Я мигом! – бабушка надела туфли, взяла с тумбы у входа ключи, сумку с вешалки и захлопнула за собой дверь.

Что тут происходит? Почему все говорят загадками и уклоняются от моих вопросов?

Беата указала на большую коробку в бумаге, на которой была нарисована карта мира, обернутая коричнево-бежевой лентой:

– Курьер уже при мне доставил.

– От кого?

– Тут не написано. Сказали, что для синьорины Ассоль и все тут.

Беата бегала туда-сюда, забывая то фужеры для шампанского, то вилки, то свечи, потом остановилась, поцеловала меня в щеку и сказала:

– Хороша, эх! А глаза как бриллианты! – она прослезилась и обняла меня.

Куча коробок у дивана возбуждала мой интерес.

– Не время! Будешь открывать их, когда задуешь свечи, пока мы торт едим. А то вся красота растает! – игриво сказала Ирма и засмеялась, когда на пороге появилась бабушка, обнимавшая бутылку игристого, будто грудничка.

– А где твои женихи, Ассоль? – поинтересовалась Сандра. – Нам уже пора начинать, а то Беата на свой автобус опоздает.

– Так не будем их ждать. Они подтянутся! – я подставляла фужеры, пока бабушка разливала вино с золотой этикеткой «Джулио Феррари» и передавала их в маленькие ручки Беаты, а та расставляла их на столе. Бабушка взяла свой бокал, поднялась с места и, оглядев присутствующих, торжественно начала:

– Это вино я выбрала не случайно. Меня удивил его вкус, ведь он напоминает мне одну девушку. Античный золотой цвет с янтарным оттенком и загадочными, блестящими пузырьками… Интригующий, чувственный запах с тонкими нюансами от кураги до меда, от цитрусовых и горчицы до сладких нежных ноток белого шоколада и заварного крема. Очаровательная и изящная, словно дама из лучшего аристократического рода. Совершенно непринужденная, живая, способная очаровать любого. С днем рождения, моя любимая девочка!

– О-о-о! – послышались восклицания женщин. – Сандра, это было восхитительно!

– Да-а, когда-то я была важной… – бабушка не договорила и погрузилась в воспоминания.

«Что она хотела сказать? Что заставило её остановиться?» – думала я, но хор женских голосов перебил мои размышления.

Сандра снова оживилась:

– Желание, не забудь загадать желание!

Еще бы! «Хочу, чтобы любовью всей моей жизни был Леонардо!» – мысленно произнесла я и задула разом все восемнадцать свечей.

– Ничего себе! Торопится к тебе твое желание! – тараторила Ирма. – Теперь можешь открывать подарки! Давай же, мы умираем от любопытства!

Первой я открыла большую коробку, которую только что доставил курьер.

Рядом снежным айсбергом в голубом платье расположилась Беата. Набитым сливками ртом она промямлила:

– Не забудь открыть и мой!

Я нетерпеливо срываю бумагу с первой коробки и вижу раскрашенный в желтый цвет ящик, пахнущий лаком, шершавый на ощупь, с изображенными на нем лубочными оранжевым Солнцем и серебряной Луной. Открываю крышку и вижу большой цыганский веер с черным кружевом, под которым находятся еще три, один меньше другого, отделения.

Потянула ручку-бусину первого из них и вытащила венецианское зеркальце с хрустальной рукояткой. Из второго – сложенную вдвое маску Коломбины. Под ними были еще деревянная гребенка, расписанная в тонах самого ящика и с такими же символами, брошь-бабочка, маленький нож-пилочка с рукояткой, похожей на серебряное кружево. Каждый предмет находился в своем отделении. Каждому – свой черед.

Под каждой вещицей моему взору открывалась все новая и новая потайная дверца. Так на волю я выпустила металлическую пудреницу с декоративной эмалью, маленький флакон с камеей, ароматический мешочек, шпильки с жемчугом, серьги с рубинами. Я чувствовала себя Дианорой, только что получившей вещественное доказательство любви от Ипполита.

– Так кто же этот волшебник? Настоящий алгоритм любви тебе принес! Здесь откроешь – с Яго встретишься. Направо повернешь – Коломбиной станешь! – пробормотала захмелевшая Ирма.

Эта игра меня настолько увлекла, что я даже вздрогнула, когда услышала сердитый голос Беаты:

– Эй, синьорина, так ты никогда до моего не дойдешь!

– Сейчас… – я открыла еще один отдел, в котором лежал маленький розовый конверт, а в нем такая же розовая картонка. Я рывком вытащила ее и прочла вслух: «Твои желто-серые стрекозьи глаза сводят меня с ума!».

– Ничего себе! Кто же это, Ассоль?

– У Ассоль, похоже, завелся еще один поклонник! – озорно смеялась Беата. – Может, это тот студент, который заигрывал с тобой на прошлой неделе? Как там его звали?

– Лука! Его звали Лука. А за дверью, между прочим, его невеста с кем-то мило трепалась по телефону. Нет, этот вариант отпадает.

– Подожди, бабушка рассказывала, что молоденький полицейский дежурит у кондитерской уже второй месяц. Он же не бабушку там караулит! Подожди, он даже сказал, как его зовут? Лоренцо… Дарио, нет, все не так… – Ирма махнула рукой и вновь пригубила из фужера.

– Марко, – грассировала я, передразнивая парня.

– То, что он к вам частенько заглядывает, я из своего магазина вижу. Сколько раз он уже провожал тебя до дома? – только сейчас заметила, что у Ирмы задорное девичье лицо с веснушками, и почти нет морщин, будто ей не шестьдесят, а всего шестнадцать.

– Нет, не думаю, что у полицейского хватит фантазии на такие изощренные подарки. При всем моем уважении к людям в форме, – бабушка села нога на ногу и закурила.

Что тут думать? Я знаю, что это Леонардо. Иначе и быть не может! Я же желание загадала! А если это все же не он? Нет, уверена, что он хотел сделать мне сюрприз. И сегодня вечером, когда мы будем сидеть в ресторанчике в компании сибаса, он спросит, понравился ли мне его сюрприз. Я поцелую его, прижмусь, и мы будем смотреть на волшебный закат над фиолетовой лагуной.

Беата так увлеклась поеданием торта, что совершенно по-детски измазала рот сливками. На мгновение она отвлеклась и, чавкая, сказала:

– Послушайте старую женщину, синьорина. Знаете, как мы с Джованни встретили друг друга? У нас на Сицилии всегда говорили: "Если девушке исполнилось восемнадцать, то выдай ее замуж или убей”.

Ирма громко замычала, не давая ей продолжать, но бабушка приказала сквозь зубы:

– Тише ты!

Беата выпила залпом шампанское и вернулась к своему рассказу:

– Ведь нам на Сицилии не разрешали ни работать, ни веселиться. Вот и выскакивали замуж, чтобы получить свободу. Какой уж там принц! Помню, как проводила вечера в молитвах, чтобы хоть кто-нибудь пришел меня сватать.

Ирма прервала ее нетерпеливым возгласом:

– Ну, что вы, ей Богу! Какие молитвы в наши времена! Сегодня у неё День рождения, а вы тут нравоучениями занимаетесь.

– Не перебивайте меня! Я эту девочку люблю как родную! – рассердилась Беата и поднявшись, переставила стул поближе ко мне, взяла мою руку и вполголоса продолжила:

– Так мать меня научила: “Загадай три мужских имени и положи три разных фасолины под подушку, а утром вытащи ту, что первой попадется”. Ну, я вытащила. Ту, что накануне назвала Джованни. Через неделю к нам пришел сват с его отцом. Кто бы мог подумать, что проживем мы с ним совсем недолго! Но зато как мы друг друга любили!

Беата заплакала, и я протянула ей салфетку, встала за ее спиной, чтобы крепко обнять за плечи и крикнула:

– Бабушка, дай мне срочно три фасолины! Я уже даже три имени придумала!

Не знаю, зачем я решила играть судьбой в тот вечер. Мне просто хотелось приободрить Беату.

Сандра поднялась, направилась к полке, где в стеклянных банках стояли крупы, а среди них три с фасолью: черная, мраморная с красными прожилками и белая. Достала черную и показала мне.

– Это будет Энцо, – деловито сказала я.

Беата уже протянула свою ладонь, на которую легло первое зерно.

Бабуля запустила еще раз руку и продемонстрировала, как на аукционе, вторую, с красными прожилками фасолину, и я снова грассировала:

– Марко!

Выловив из банки белое, третье, бобовое зерно, женщины хором произнесли:

– Леонардо!

По телу пробежал волнующий огонек.

Бабушка положила все три фасолины на ладонь Беаты, та прикрыла их второй рукой, потрясла и протянула сомкнутые руки ко мне.

Ирма уже держала кухонное полотенце и, туго завязав мне глаза, приказала:

– Давай, тащи! Только не жульничать!

Я ощупала пространство впереди, дотронулась до теплой ладони Беаты. Коснулась каждой фасолинки по очереди и, взяв одну из них, сорвала другой рукой повязку с глаз. Ирма радостно закричала. Я посмотрела на результат жеребьевки и ужаснулась: черная фасолина! Какая же я дура! Зачем вздумала пытать судьбу?

– Энцо, вот проныра-то! – возбужденно причитала Беата.

Я же застыла посреди кухни и с испугом спросила:

– Это ведь только игра?

Вместо ответа бабушка поднялась и зажгла сигару.

– А что вы все заладили: «Лео да Лео»? – Ирма поправила растрепавшиеся кудри.

Сандра покосилась на нее.

Но рыжая бабушкина подруга не унималась, не придавая значения знакам, которые та посылала ей, призывая умолкнуть:

– Сандра, она уже не маленькая! Будет потом сопли на кулак мотать. Хотите, я вам расскажу, как на самом деле все будет с Лео? Точно так же, как и у Риты с Алексом.

– Ну-ка хватит! – прервала ее бабушка и, кивнув на бутылку, приказала, – Беата, наливай. Выпьем за счастливое будущее моей девочки! Не слушай этих не познавших настоящую любовь женщин. У тебя все будет не так, а как ты сама захочешь!

Вдруг в дверь кто-то настойчиво позвонил. Я поправила волосы, посмотревшись в зеркало металлического чайника на плите.

Распахнув дверь, я увидела Риту, которая разнимала Энцо и Леонардо.

Меня охватила холодная, нервная дрожь.

– Табак их знает, что они задумали! – сказала бабушка, сняла с вешалки шаль и, накинув ее на плечи, торопливо вышла из дома. За ней выбежала и я. Перед нами развертывалась батальная сцена уличного масштаба.

Разъяренная Рита истерично кричала: “Зметтете субито!”, Феличита заливалась лаем, но Лео и Энцо не обращали на них внимания и продолжали потасовку. Вдруг Лео ударил того, кого прежде называл своим лучшим другом, и тот отлетел к дороге. Рита что-то тараторила на итальянском так быстро, что я не могла разобрать ни слова.

Беата и Ирма тоже подбежали к Рите:

– Что случилось? – взвыли они в один голос.

Рита со злостью обратилась к бабушке:

– Сандра, вот ты мне скажи: в чем мой внук-то виноват?

– Ты о чем? – бабушка метнула на нее яростный взгляд.

– Вот, полюбуйся! – она указала на державших за грудки друг друга парней. Из носа Леонардо уже текла кровь, а у Энцо над левой бровью алела ссадина. – Вы посмотрите, что засранцы, делают! А еще вчера и дня друг без друга не могли прожить! – причитала Рита и в ужасе схватилась за голову.

Когда мы все выбежали на улицу, бабушка закричала так, что ее лицо покраснело:

– Что вы делаете? Совсем с ума посходили? Да я вас обоих сейчас в полицию сдам!

Рита заголосила:

– Ты что, спятила? Какая полиция? – казалось, она вот-вот набросится на бабушку.

У меня текли слезы: «Что происходит? Неужели из-за меня?»

Залетев пулей в дом, я носилась, как ужаленная, не соображая, что делать: звонить ли в полицию, искать ли аптечку с валерьянкой для Риты и пластырем для ребят или закрыться от страха в своей комнате. Схватила со стола салфетку, чтобы вытереть слезы, и снова выбежала на улицу.

Когда я вернулась, Леонардо уже вытирал кровь с носа рукавом, Энцо отряхивал брюки от пыли, досадуя на рваную дыру на колене, а женщины трещали без умолку, желая получить ответы.

Я подбежала к Леонардо, положив левую руку на его плечо, а правую, с салфеткой, протянула к разбитому носу. Но он задержал взгляд на моем безымянном пальце, где на солнце сверкнул бабушкин подарок. А потом увернулся от протянутых рук и пошел в сторону дома, вытирая кровь рукавом. За ним, причитая и размахивая руками, семенила Рита.

Когда они скрылись за оградой своего сада, бабушка подошла к Энцо и потребовала:

– Рассказывай, что тут произошло! Вы специально этот спектакль устроили?

– Это наше дело, синьора Сандра. А внучке вашей мои самые искренние пожелания, – с наигранной вежливостью произнес он, и принялся отвешивать поклоны, словно артист, только что закончивший выступление.

– Табак знает, что вы не поделили! Ведь как жопа и штаны всегда вместе!

Бабушка толкнула Энцо под локоть:

– Давай, зайди, мы тебя в порядок приведем, иначе мать тебе еще добавит. Ассоль, чего стоишь, как на похоронах? Веди же его в дом!

Под впечатлением от случившегося я снова чувствовала, что обстоятельства загоняют меня в угол, и я не в силах что-либо изменить. Посмотрела на Энцо. От кривой улыбки шрам над губой был заметен еще лучше:

– Сделаешь мне кофе? Только мне американо. Где можно руки помыть?

В голову пришла вдруг мысль, что мне трудно будет понять того, кто пьет американо. У него уже не тот вкус и аромат. Анька бы уже, конечно, прокомментировала, как связан этот напиток с его взглядами на жизнь и характером.

Я указала на ванную, достала ему чистое полотенце и направилась к кофе машине. Бабушка с Беатой сидели на диване в дальнем углу комнаты и о чем-то секретничали. До меня долетели лишь обрывки их шепота:

– Перестань! Сын за отца не отвечает. Ты не можешь приписывать ему то, о чем не знаешь наверняка. Это все слухи и ничего больше.

– Так почему бы тебе не рассказать ей, кем на самом деле являются его дед, его отец? – Беата бросила на меня взгляд, полный сожаления и тревоги.

– Это ничего не изменит. Я не хочу, чтобы она меня потом в чем-то винила, – возразила ей бабушка.

Я наблюдала за Беатой, которая поднялась, направляясь к столу, и громко сказала:

– Давай я сама отрежу хороший кусочек для синьорино Массакра.

Я слышала, как Энцо вышел из ванной и скрипнул кожаным креслом в гостиной.

Ирма вернулась к виниловым пластинкам, вытащила одну из них, и минуту спустя из проигрывателя полилась песня группы Ганз энд роузез “Милое моё дитя”.

Я взяла ложечку из ящика, насыпала сахар в кофе, захватила салфетку и понесла все Энцо. Но он сидел с закрытыми глазами и двигал руками в такт музыке, словно играл на гитаре.

– Держи! – громко сказала я, протягивая ему чашку.

Открыв глаза, он схватил меня за руку так, что я пролила немного кофе на кожу кресла:

– Какая же ты классная сегодня! – Энцо взял чашку и поставил ее перед собой на журнальный столик. Я вытирала салфеткой кофе с кожаного дивана, и он снова сжал запястье, притягивая к себе – Послушай, Лео просил меня кое-что тебе передать. Пока мы там по-мужски говорили.

Я дернула руку:

– Отпусти!

Но он сжал ее еще крепче:

– Знаешь, что он сказал? А? «Мой лучший друг Энцо, конечно, не такой красавчик, как я. Но, если ты дашь ему шанс, он сделает все, чтобы ты была счастлива». – Он откинулся в кресло и нервно рассмеялся.

Я отшатнулась от него:

– Тогда расскажи, почему же вы с ним подрались?

– Вам, женщинам, не понять! – в его голосе звучало раздражение.

– Да пошел ты! Весь День рождения мне испортил! – прорычала я и побежала наверх в свою комнату.

Бабушка окликнула меня:

– Милая, все хорошо?

Нет! Все хуже некуда! Сама ввязалась в это дурацкое гадание и теперь получила то, о чем даже не мечтала. Бог, видать, вовсе не хочет, чтобы мои мечты осуществились.

Щелкнув замком, я закрыла комнату на ключ, залезла под одеяло. Очень хотелось спрятаться от мира, который сейчас грозил мне пальцем вместо того, чтобы принимать в теплые объятия.

Похоже, я уснула. Меня разбудил голос бабушки за дверью:

– Девочка моя, не оставляй меня одну в этот вечер. Я успела разогреть ужин.

Впервые слышу, что Сандра вдруг признается, что боится одиночества. А говорят, что люди не меняются!

Я прошмыгнула мимо нее в ванную. Смыла с лица макияж вместе с разочарованием от неудавшегося праздника в честь моего восемнадцатилетия. Что ж, буду искать утешения в бабушкиных объятиях, в надежде, что сегодня Лео все-таки придет за прощением.

Спустилась вниз, где бабушка уже накрыла стол на двоих.

За окном полчища тяжелых темно-серых облаков пленили заходящее солнце, обещая зимнюю бурю.

К дому Риты подъехало белое такси и затихло, а уже через пару минут в его сторону по дорожке быстрым шагом шел Леонардо с большим черным рюкзаком за спиной. За ним семенила Рита. Подойдя к машине, они быстро, неуклюже обнялись и поцеловались на прощание. Рита что-то сказала внуку, он кивнул. Прежде, чем сесть в машину, Лео бросил взгляд на наш дом.

И у меня защемило сердце. Что происходит? К чему эта спешка? Ведь он должен был уехать на фестиваль только через полтора месяца! А как же фиолетовая лагуна? А дельфиний танец любви?

Ко мне вернулось чувство, которое я испытала в тот день, когда потеряла родителей – вакуум в голове и неспособность что-либо понимать.

– Ба… Ты видела?! – я мешком упала на стул.

– Что случилось? – бабушка посмотрела в окно. Но там уже никого не было.

– Он куда-то уехал! В спешке! И даже не попрощался со мной!

– Моя хорошая! – она обняла меня сзади. – Любовь всегда наполовину горькая пилюля. Все наладится, поверь мне. Тот, настоящий, он никогда от тебя не уйдет.

– Наладится! Только не у меня! – глотала я слезы. Бабушка с сердитым лицом протянула мне салфетку.

– Даже самые глубокие сердечные раны можно вылечить повседневными делами, свежим воздухом и… этими фаршированными артишоками! – она открыла крышку и с аппетитом вдохнула. Но ничто сейчас не могло заменить мне Леонардо! Я закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

Сандра закрыла крышку, приблизилась ко мне и крепко обняла за плечи:

– Сейчас мы посмотрим, что хорошего произошло сегодня в мире. Поужинаем и пойдем спать. А завтра будет все по-другому. Вот увидишь. – Ба прижалась своей щекой к моей и добавила – Кажется, я старею. Совсем сентиментальной стала!

Она взяла со стола пульт, включила телевизор и принялась разливать оставшееся в бутылке шампанское по фужерам. Но, уставившись в экран, спустя несколько мгновений уже не заметила, как пена убегала из бокала.

Я подняла взгляд на телевизор и уставилась в мелькающие на экране фотографии Бруно Фрати, Алессандро Де Анджелис, Дуччо и Винченцо Массакра, деда и отца Энцо, и, наконец, моего Леонардо. Из того, что я успела разобрать, всего в нескольких шагах от нашей кондитерской произошла стрельба. Погибли двое. В полицию позвонили соседи, когда услышали выстрелы.

Что в доме Бруно Фрати вместе со старшими Массакра делал Леонардо мне было не известно.

В этот день, как из ящика Пандоры, на меня сыпались все новые и новые беды.

* * *

Когда я закончила рассказ о своей неудавшейся любви, Энн потрясла бутылку, чтобы убедиться, что в ней не осталось больше ни капли вина:

– Печально, Фасолина, и даже запить нечем. Но чудится мне, – а ты мою чуйку знаешь! – что ты с ним еще встретишься.

– Нет, Энн! Цыганка та все наврала! Ни сына попрошайки, ни счастья мне не видать. Лучше, чтобы это был его внук.

Но она прервала меня:

– А замуж ты вышла за его друга? Ты ведь о Леонардо грезила?

Этими словами она загнала меня в тупик. Вот только, что я сейчас могу изменить?

Февраль, 2000 год, Тоскана, Италия

Я снова проходила мимо преторианского дворца, где много лет назад впервые услышала про “Девушку с васильками”. Рядом с ним светилась огнями вывеска нашего с Энн любимого бара «И фрари делле Лодже», местечка для пятничных девичников. Уже само название, означавшее сборище монахов, сулило душевно потусоваться и услышать самые свежие местные сплетни.

Этим вечером Энн арендовала бар без персонала, чтобы устроить вечеринку-маскарад в честь десяти лет совместной их с Умберто жизни.

Подходя к барной стойке старинной кладки, освещенной холодным голубым светом, я впервые в жизни прочла на лице своей подруги замешательство.

– Я прям как знала! Умберто нанял двух студентов гостиничного колледжа, чтобы коктейли готовить, а они застряли где-то во Флоренции. А ведь я ему говорила брать помещение вместе с персоналом. Дьявол побери! В каких пропорциях мешать текилу и ликер для «Маргариты»?

Я чмокнула ее в щеку:

– Похоже, все же есть что-то на свете, что вызывает у тебя затруднение.

Конечно, Энн может в себе не сомневаться! Ее зеленое шерстяное платье по фигуре оттеняло густые, темно-русые волосы, каскадом спадающие на развитые плечи. На шее болталась зеленая с позолотой маска ящерицы, по всей вероятности, дополняющая образ Хозяйки Медной горы. Ей ни за что не дашь больше двадцати пяти, хотя в этом году она задула тридцать семь свечей на торте, и успела отметиться в четырех длительных романах. Теперь всякий раз напоминала мне, как я неудачно вышла замуж.

– Хорошие отношения – это как пара удобных туфель, которые не хочешь менять, даже когда они порядком износятся.

Она была в очень удобных для нее отношениях: Умберто завидный, хотя и не совсем уже молодой профессор-кардиолог, с виллой в Фьезоле, откуда с высоты птичьего полета видна как на ладони Флоренция. В том самом месте, с которого часто рисовали пейзажи Аннигони и Стефанелли. “Вилла, достойная королевы”, как часто отзывалась о себе Энн с тех пор, как вернулась с Америки. Может, всему причиной стало ее неожиданное увлечение астрологией?

– Вся фишка в том, Фасолина, чтобы окружать себя нужными людьми. Мой доход – это среднее арифметическое того, что лежит на счетах моего ближайшего окружения. А твой Энцо выиграл в лотерею. Где он еще найдет работящую хорошенькую дурочку, как ты? Да ему просто подфартило!

– Я знаю, как ты относишься к моему мужу, но это не значит, что он меня не любит, – возразила я.

– Ага. И как он это тебе доказал?

– Он был со мной, когда я потеряла ребенка. Женщины в больнице даже завидовали мне.

– Я все-таки надеюсь, что вечеринка выбьет у тебя дурь из головы. – она передернула плечами, – Здесь, кстати, среди приглашенных сливки медицинского общества, с мозгами, а не спагетти, как у твоего Энцо.

– Как же я жила без твоего “теоретически” эти годы?

– Косячила! Скажи, как можно было не разглядеть по его рукам, что у него одноэтажный мозг?

– И что ты хочешь? Я ведь уже ушла от него.

– И куда ты ушла? В тот самый дом, что оставила Сандра, в ту же кондитерскую, в которой пашешь, как Джепетто, пока муженек ищет, как на тебе еще заработать! – отчитывала меня подруга, окуная мокрый край фужера в тарелку с солью.

– Ну, пожалуйста! Пощади мое настроение! – взмолилась я, смешивая ингредиенты в блендере. А когда посмотрела на Энн, она уже была в зелено-золотой маске.

Я заметила собравшихся у входа троих мужчин и двух женщин тоже в масках, и Анька модельной походкой направилась к ним. Поздоровалась и, смеясь, что-то сказала. Ей вторили веселые голоса и раскаты смеха. Потом один из них, поправив маску Пьеро, отделился и пошел в мою сторону, к барной стойке.

– Буонасера. Ваша подруга послала меня на подмогу. Что я могу для вас сделать? – мужчина в маске Пьеро хоть и изображал архетип печали, но обладал теплым баритоном с дружелюбным оттенком.

– Кажется, я, наконец, нащупала ее слабое место! – воскликнула я, ибо обнаружить нечто, делающее Энн уязвимой, это все равно, что отыскать потерянную в море сережку.

– Она любит коктейли? – спросил Пьеро.

– Нет, она не любит их готовить! – ответила я, цепляя клубнику за обильно посоленный край фужера. – И у нас проблема с лаймом – его осталось крайне мало. Нарезать нужно тонкими ломтиками. И нож у нас, похоже, один на двоих.

Пьеро снял элегантный светло-серый пиджак, бросил его на стул и закатал рукава рубашки. Я всегда обращала внимание на хорошо одетых мужчин, от которых хорошо пахло. Но лицо его для меня как святочное гадание – не знаешь, что тебе выпадет, поэтому я изучала его жилистые и большие руки. Теперь понимаю, почему эта часть тела занимает такое большое место в теориях Энн! Когда Пьеро нажимал на нож, вены выступали буквами X и Y, словно вензель. Может, его зовут Ксилофонт? Я чуть не прыснула от смеха.

– Я не возражаю, если вы решите снять маску, – предложила я. – Могу представить, что работать в ней не очень-то удобно.

– Не могу нарушать регламент! Хозяйка так велела, – он взял у меня из рук нож, слегка коснувшись моей кожи, и по телу побежали пузырьки мурашек. Не будь замужем, я бы с ним закрутила. Пусть и не знаю, хорош ли он собой, зато у него красивые руки, приятный парфюм и стильная одежда. В конце концов, с годами я поняла, что отнюдь не смазливое лицо входит в набор важнейших качеств мужчины, а харизма, чувство юмора, целеустремленность и умение добиваться результатов.

Именно последним качеством меня и взял Энцо. Вообще я думала, что, как Анька, смогу построить взаимовыгодный брак, но не учла, что, в отличие от нее, никогда не умела рассчитать, кто и сколько должен в отношения вкладывать. А пока где-то в глубине души я все еще уверена, что смогу изменить своего мужа.

Нарезав лайм и ловко зацепив ломтики за края фужеров, Пьеро потер руки, любуясь своей работой:

– С «Маргаритой» мы неплохо справились. Что делаем дальше?

А он прав: у нас прилично получалось работать в дуэте!

Я немного подумала и предложила:

– Нужно еще какой-нибудь коктейль придумать. Может быть, что-то с яблочным соком?

– О! Неожиданный ингредиент. Сейчас приготовлю свой фирменный, – Пьеро открыл холодильник в поисках пакета яблочного сока. Налил его в шейкер, добавил лед, просекко, мускатный орех. Затем поискал что-то на полке над барной стойкой, достал оттуда баночку с надписью “корица”, насыпал ее в коктейль, потом еще на блюдце и смешал его с тростниковым сахаром.

Я наблюдала, не отрывая глаз, на его движения и фантазировала. Кто этот мужчина? Бармен? Судя по тому, как аккуратно и точно он орудует ножом, незнакомец может оказаться хирургом. А, может, мясник? О Боже! Только не это! Какие у него губы? Ну, же, открой личико! Как он целуется? Кажется, он засмущался, когда я вытаращилась на него, как каменный истукан, и наблюдала, насколько профессионально он смешивает коктейль. Нет, определенно, он уже кем-то приручен – такие мужчины долго в женихах не задерживаются: непарный костюм, стильные туфли…

Пьеро прервал мои умственные блуждания, протянув фужер, край которого был обсыпан корицей с сахаром и украшен яблочным ломтиком:

– Попробуете? Я очень люблю это сочетание.

Я пригубила из фужера и отправила грустной улыбке Пьеро восхищенный взгляд. У напитка был необычный пряный кисло-сладкий вкус:

– А я думала, из корицы и яблок можно лишь пироги печь!

– К тому же этот напиток – известный женский афродизиак. – он приблизился к моему уху и добавил вполголоса, – Поэтому пейте на здоровье! Ваш муж еще мне спасибо скажет.

– Будьте спокойны, одним фужером не ограничусь, дорогой Пьеро. – Моя застенчивость вмиг куда-то испарилась. – Осчастливьте же и других мужей, пока я разнесу коктейли гостям. Кстати, а на мужчин он как влияет?

– По моим исследованиям, у них он запускает ностальгию о первой любви. Черт, я ужасно бестактен. Даже не спросил вашего имени.

– Соль, зовите меня просто Соль, – раз уж на маскараде он видел мое лицо, можно было сохранить в тайне хотя бы имя и придумать что-то поэкзотичнее, но порой я говорю быстрее, чем думаю.

Маска застыла на какое-то мгновение, и я поймала на себе его взгляд. Потом он поставил фужеры с мохито и яблочно-коричной ностальгией на поднос со словами:

– А я, как вы уже поняли, Пьеро.

– Забавно! – Я подхватила поднос с коктейлями и пошла по залу, останавливаясь каждый раз, когда чья-то рука протягивалась за ними. По какой-то причине не хочет говорить своего имени. Жена, небось, ревнивая.

Когда я вернулась, за стойкой бара уже стояла Энн с бутылкой Апероля и говорила с кем-то по телефону.

– А куда делся Пьеро? – Всего несколько мгновений назад я оставила его здесь, а сейчас он словно испарился.

– Наверное, пошел искать свою Коломбину, – отозвалась она, убирая телефон в сумочку.

– Сначала отправляешь мне его помогать… – многозначительно и грустно протянула я.

– Никого я тебе не отправляла! Он сам предложил, когда узнал, что можем без выпивки остаться. Тех двоих чудиков-официантов Умберто только сейчас со станции забрал. Снова забастовка какая-то. Хорошо, что ты все-таки пришла.

Я огляделась вокруг, но Пьеро так и не обнаружила. Зато обратила внимание, что дальний угол теперь занимал диск-жокей с бородой и меховой жилеткой, словно пастух из Сардинии.

– Фасолина, сейчас танцевать будем, так что хватит работать золушкой. Иди себе партнера поищи!

Я постучала по пустому подносу в ритм музыке. Потом поставила его на барную стойку, осмотрелась вокруг, но увидела либо слишком занятых разговорами, либо уже танцующих в парах гостей. Дансировать со мной никто не собирался. Энн висела на Умберто, который нарядился в длинную накидку и колпак мага. Я снова поискала глазами Пьеро, но он испарился.

В дверях показались два парня в белых рубашках. Побросав рюкзаки в служебном помещении, уже переняли у меня коктейльную эстафету. Песню “Отель Калифорния” сменила современная обработка какой-то очень известной песни. Постой! Кажется, я ее знаю. Конечно! Сан-Ремо, “Водовороты любви”!

Та самая, которую Леонардо пел на фестивале и под которую я в него так безнадежно влюбилась. Как бы мне хотелось сейчас прижаться к нему и представить, что мы, наконец, вместе! Вот глупая! Только та, чье имя Ассоль, способна на такие наивные, несбыточные мечты! Судьба, зачем, ты все устроила, чтобы мы встретились, а потом снова нас разлучила, а теперь делаешь все, чтобы я о нем не забывала?

Я посмотрела, как в зале веселятся люди, и загрустила. Взяла свою сумочку под барной стойкой и вышла на улицу. Все-таки моя ситуация довольно печальна: вроде и замужем, но живу одна. И мужчины от меня бегут, как этот Пьеро. На глаза навернулись слезы. Все, чего больше всего боялась, уже случилось в моей жизни. Что мне еще придется испытать?

Город погружался в прохладные сумерки после теплого первого февральского дня. Я все еще была под впечатлением от маскарада и брела по пустующим улицам. Моя Фуфи все чаще хандрила, хотя за руль мне все равно было бы нельзя, и я приехала на такси. Ведь этим вечером я выпила целых четыре коктейля!

Набрала номер такси, но меня предупредили, что нужно будет подождать минут сорок. Придется ехать на автобусе остановки три, оттуда всего несколько минут до дома. Я подошла к столбу, где на белом пластике синим шрифтом были указаны часы прибытия и отправления. Черт! Еще целых двадцать минут! Ждать хуже, чем догонять: от тебя в такой ситуации ничего не зависит. Рядом под ярким светом фонаря стояла девушка в очках с толстыми линзами. Забавно, очкарик очкарика видит издалека… Она увлеченно читала книгу. Мне стало любопытно, и я нырнула в раскрытые страницы, ухватившись взглядом за первый попавшийся кусок текста:

«Если вам часто попадается один и тот же номер, то за ним стоит какая-то особая история. Сто шестьдесят на языке ангелов означает, что бог услышал ваши молитвы и ответил вам. А сможете ли вы перевести его слова на свой язык, зависит от того, насколько сильно вы верите в чудеса. Ибо чудо всегда находится по соседству с верой.

Скорее всего, однажды все пойдет не так, как вам хотелось бы. Но это еще не значит, что чуда не произойдет. Просто сегодня оно выбрало иную дорогу. Нумерология наделяет данное число глубоким смыслом. Сто шестьдесят бывает губительным, а бывает спасительным числом, бывает чьей-то трагедией или поводом для встречи…»

Неожиданно девушка захлопнула книгу и в ее улыбке я прочла сожаление. Мы обе смотрели на приближающийся автобус, а когда он остановился, нырнули внутрь и он, пыхтя, унес нас в сторону периферии. «Сто шестьдесят бывает губительным, а бывает спасительным числом, бывает чьей-то трагедией или поводом для встречи…, – мусолила я только что прочитанный текст. – Чушь несусветная!»

Через одну остановку автобус захрапел, как умирающая лошадь, содрогнулся, остановился и замолчал. Водитель что-то недовольно буркнул, выматерился, открыл дверь и вышел. Я видела, как его голова замелькала за окном. В кои-то веки решила проехаться на общественном транспорте, да и тот сломался. Отлично! Придется пройтись пешком.

Перышки розовых облаков плыли над распростертым на вершине холма императорским дворцом. Когда я поравнялась с памятником из белого мрамора (кажется, это архангел Михаил, который защищает девушку), то учуяла дразнящий пряный запах. Неужели аромат из нашей кондитерской? Сладкая ваниль вернула меня к событиям вечеринки. Все-таки этот Пьеро прехорошенький! Волосы соль с перцем, немного провокационные разговоры про афродизиаки, бархатный, глубокий голос. Вот только ускользнул он от меня!

Хм… Он носит часы на правой руке… Не помню, к какой категории, согласно теории Энн, он относится. Со временем у меня проблемы. Но что касается обуви, вроде дерби предпочитают изобретательные мужчины, ценящие комфорт, а, если на нем оксфорды, то он – зануда и консерватор; Рендж Ровер выбирает брутальный, чувствительный тип и все в таком духе. Но эти тонкости не имеют для меня никакого значения, пока по моему телу не разливаются пузырьки шампанского и сердце не бьется тахикардично от счастья. И вообще кто он такой? Знакомый Умберто? Чей-то муж или коллега? Откуда мне знать! И главное, зачем? Еще и сейчас, когда размышляю, что мне делать дальше с моим браком! Я взяла паузу, чтобы разобраться в себе, но так ничего и не поняла, помимо того, что ужасно одинока. И появление этого Пьеро никак этому не помогло. Как раз наоборот.

Мимо прошел мужчина в черном пальто, оглядел меня с ног до головы, улыбнулся и бросил: “Бэлла!”. Все же итальянцы самовлюбленные нарциссы. Каждый убежден, что любая женщина должна пасть к их ногам. Ага! Посмотрел бы он на меня, если бы под руку с ним шла настоящая итальянка. Мне пятнадцати лет не хватило, чтобы взрастить свою самооценку и не заморачиваться насчет прикосновения незнакомца. Да я бы его просто не отпустила, будь в моих жилах хоть капля итальянской крови! Тем более, такие встречи не так уж и часты в нашем провинциальном городе.

Я даже не заметила, как оказалась рядом с кафедральным собором, ради главной реликвии которого – пояса Мадонны, – пять раз в год в наш город съезжаются верующие со всего мира. А еще все те, кто верит в чудо. Именно чуда мне сейчас и не хватает.

Пройдя еще метров сто по каменной брусчатке, я свернула налево и остановилась напротив нашего магазина. Несмотря на поздний час, в окнах «Фа-Соль» горел свет, выделяя на фоне светло-бежевого декора темную, сгорбленную фигуру Энцо. Что он там делает? Подбивает выручку? Так поздно? Наверное, сегодня было много клиентов. Здорово, что мое отсутствие положительно влияет на доходы.

Зайти туда в маленьком черном платье, на каблуках вместо поварского кителя и банданы – значит снова поцапаться из-за какой-нибудь ерунды, а сейчас такого очень не хотелось бы. Будто этого мало, на руке у меня болталась венецианская маска Коломбины, которую я так и не надела. "Пошел искать свою Коломбину!" – вспомнила я слова подруги. Эту маску я обнаружила в ящике с секретом, подаренном мне на день рождения лет пятнадцать назад, который теперь лежал в гардеробе с бабушкиными вещами, выбросить которые я не решалась. Аччиденти! Так вот где может быть ее рецептарий!

Вдруг Энцо посмотрел в окно и наши с ним взгляды встретились. Я остановилась посреди улицы в позе суриката. Ну вот, теперь он подумает обо мне бог весть что! Бежать? Но почему я должна бежать? В конце концов, я взяла паузу, и он об этом знает. Могу я позволить себе разобраться в своих же чувствах? Его карие глаза казались пустыми и потерянными, а обычно уложенные гелем кудряшки торчали в разные стороны. Мне стало его жаль. Не знаю, что было написано у меня на лице, но он вернулся к работе. Видно, не разглядел меня в сумерках. Как и в нашем с ним браке.

«Когда отношения умирают, они разрываются цивилизованно и без скандалов», – говорил мне психолог. Но это был явно не наш случай. Мы все еще продолжали ругаться из-за каждой мелочи. Нет, я сделала правильно, что ушла пожить к бабушке. Момент возвращаться еще не настал.

Может, он страдает из-за моего отсутствия и не хочет этого показывать? Или все наоборот? Ведь из-за него я испортила себе жизнь и перестала общаться с Сандрой. Какая мне теперь разница, что он чувствует?!

Но ведь и у нас с Энцо когда-то было все хорошо, просто хорошо. Не знаю. Скорее всего, мы просто нуждались друг в друге. Леонардо неожиданно уехал, и мне требовался человек, который бы о нем хоть чем-то напоминал. Энцо же переживал смерть отца и деда. И мы снова встретились. Я даже не спрашивала, что с ними случилось, да и Энцо не горел желанием поделиться. Лишь однажды сказал: “Во всем, что случилось, виноват Алекс”.

Может, он и прав: зачем царапать душу воспоминаниями? С тех пор я больше ни о чем его не спрашивала. Мне, конечно, всегда было интересно, в чем именно виноват тот, кто жил с нами по соседству и испытывал теплые чувства к бабушке Сандре.

Беата – вот кто может все знать. Но после моего разрыва с бабушкой она перестала со мной разговаривать. Вроде на словах так просто все уладить: нужно лишь перебороть гордость и зайти как-нибудь к ней в гости. Каждый раз, вспоминая события почти тринадцатилетней давности, спрашиваю себя, не была ли жутким стариком – чучелом из моих снов я сама?

1987 год. Италия, Тоскана

– Соль, ты видела это? – как-то после свадьбы спросил меня Энцо, листая журнал с предложениями о работе «Лаворо».

Крупным жирным шрифтом в рамке меня ждал шанс: «Европа Стар» разыскивает новые лица для фильмов и рекламы. Если ты хочешь стать одним из них, звони по номеру 06 386…».

– А что ты теряешь, Соль, кроме денег на билет в Рим? Заработаешь побольше чаевых – и вперед, покорять столицу! Ты не представляешь, сколько им платят!

Я тогда не придала значение его словам “не представляешь, сколько им платят!” Мы очень часто не обращаем внимание не только на слова, но и на поступки, которые не совместимы с нашими взглядами на жизнь.

После того, как я разорвала все связи с бабушкой, денег на жизнь нам не хватало, и я соглашалась на любую работу. В отличие от Энцо. Казалось, он ждал от жизни какого-то особенного случая.

– Да какая из меня актриса? – хотя в детстве, как и большинство девочек, я мечтала ею стать.

– Соль, вот увидишь, мы встанем на ноги и еще докажем твоей бабушке, что не хуже нее сможем устроиться в жизни. – Он крепко обнял меня и поцеловал в лоб. – А потом и наследство от нее получишь. Кому ей еще все завещать?

Я бросила учебу, так как она отнимала у меня много времени и денег, которых у нас не было. Не могла же я себе позволить при таком раскладе выпрашивать их у бабушки. Актриса так актриса! А вдруг повезет? Даже драйв какой-то ненормальный появился. С бабушкой мы виделись все реже и реже с того момента, когда сказала Энцо:

– Не любит она тебя. Я вообще сомневаюсь, умеет ли она это делать. Вот подумай: женщина, которая бросила родную дочь, может когда-нибудь кого-то полюбить? – его слова до сих пор не выходят у меня из головы. И я сдалась.

Я записалась на собеседование, купила билет до Рима. Откладывала сверхурочные и чаевые, благо тогда итальянцы на них не скупились. Сейчас, конечно, те времена уже прошли.

Столица встретила меня шумом машин и толпой туристов, спешивших на уходящие поезда в предвкушении открытий в этом архитектурно-историческом и гастрономическом рае. Место, где располагался «Волти Нуови», или “новые лица” было найти легче, чем выпить кофе в “Золотой чашке” в послеобеденный перерыв. Поднявшись на второй этаж, я представилась секретарше, жгучей брюнетке с лошадиными зубами. Через пять минут она завела меня в кабинет с табличкой “Вито Каттани, Капо Кастинг” и оставила там одну. Некоторое время я изучала фотографии артистов кино и театра, большие плакаты из “Дольче Вита”, “Римские каникулы” и “Развод по-итальянски”, ожидая главного по кастингу.

Через минут десять дверь открылась:

– Ассоль? Очень приятно. Ну, раздевайся! – сказал мужчина невысокого роста с пузиком и очках на пол-лица в металлической оправе. На вид главному по кастингу было лет пятьдесят. – Сейчас подойдет фотограф.

– В смысле? – очумела я от такой откровенности.

– Боже! – он приложил ладонь ко лбу. – Плащ свой снимай! Работать будем.

Вот глупая! И с чего это я решила, что раздеваться надо догола?

Вслед за мной в комнату вошел высокий молодой человек в берете и длинными, до плеч, волнистыми волосами. Он прошелся кисточкой по моим векам, приказывая то открыть их, то закрыть, снова поколдовал над глазами, застыл на несколько секунд. Взял со стола фотоаппарат и удовлетворенно улыбнулся, просил двигаться, улыбаться, хмуриться, откидывать голову. Потом обрызгал на меня водой из пульверизатора и попросил поиграть с волосами.

– Все! Жди моего звонка, – пузико, похоже, был нарасхват, потому что его телефон трезвонил без умолку.

Полчаса спустя я уже гуляла по Риму, подставляла лицо щедрому южному солнцу и наслаждалась аппетитными запахами. В тот момент я подумывала попробовать жареные артишоки, которые называют визитной карточкой римской гастрономии. Я представила, как захожу в ресторанчик, а люди оглядываются на меня, просят автографы, делают комплименты. Орнелла Мути, подвинься! Слава Богу, что никто из прохожих не мог знать о моих амбициях.

Главный по кастингу еще не звонил, и я, посчитав оставшиеся в кошельке деньги, решила заночевать в Риме в одном из самых дешевых отелей. Пербакко! Нужно предупредить в ресторане, что не выйду на работу. Набрала номер, придумывая на ходу вескую причину. Ответил Пабло, бразилец со словарным запасом Эллочки-людоедки, которого я знала со времен, когда он еще помогал бабушке по выходным, а в остальные дни работал по вечерам в “Остерия делла Фонтана”. Собственно, туда он и помог мне устроиться официанткой, когда я вышла за Энцо:

– Пабло, вопрос жизни и смерти! – запричитала я.

Голос с шуршащим португальским акцентом скомандовал:

– Фалар!

– Подменишь меня сегодня вечером? – затаив дыхание, спросила я.

– Жуть! – в его голосе послышалась настороженность.

– Чаевые можешь оставить себе. Дед из самого Ташкента в Риме до утра остановился. А завтра, если хочешь, могу подменить тебя, – протараторила я. Зато с Пабло всегда понятно, чем его можно заинтересовать.

– Ого! Ок, – и положил трубку.

Свое римское утро я мечтала провести за долгим завтраком, поедая “муженька”. “Маритоццо” на самом деле было сдобной булочкой со взбитыми сливками. Оказывается, сладость эта настолько античная, что еще в Древнем Риме мужчины дарили ее своим будущим невестам.

Мои планы нарушил телефонный звонок. В трубке раздался слащавый голос Вито Каттани:

– Спим, да? А я, между прочим, уже договорился с одним режиссером. Ты видела “Элиза из Ривомброза”? Пока на эпизодическую роль попробуешься.

Я же не могла ему рассказать, что среди супружеской жизни и работы официанткой даже часы сна были на вес золота, не говоря уже о том, чтобы смотреть телевизор.

– Случалось, – соврала я.

– Так вот. Вчера я показал твои фотографии кому надо. В общем, он готов дать нам шанс. Дуй сюда! У тебя сорок минут!

Пербакко! Хорошо, что я додумалась выбрать гостиницу в десяти минутах ходьбы от нужного места! Через тридцать пять минут я была уже в его кабинете.

Он говорил то «давай сюда», то «повернись», предлагал прочитать текст, потом встать и пройтись по кабинету, жестикулируя.

Затем он подошел ко мне, протянул лист с диалогом на пол страницы и заходил по кабинету с задумчивым лицом. Я же вспомнила, как в седьмом классе в драмкружке играла роль Катерины в «Грозе» и перевоплотилась: «Я ждала тебя всю жизнь. Понимаешь? Никогда и думать не могла, что могу случайно увидеть тебя в этом окне. Как можно, вот так, заглядывая в чужое окно…»

– Ну что? По-моему неплохо.

Он похлопал меня по спине, и его рука скользнула, будто нечаянно, по моей ягодице.

Мои щеки загорелись.

Он сделал еще один шаг так, что я разглядела веснушки на его переносице.

– Давай сегодня вечером мы отметим твой дебют? Узнаем друг друга получше, а? – Он поправил растрепавшуюся прядь моих волос и взял меня под локоть, будто по-дружески.

Похотливо облизывая тонкие губы, бросил оценивающий взгляд на мои ноги:

– Удивим друг друга, а?

Наконец до меня дошло!

– Ой, совсем забыла! Мне же позвонить надо! – Я отскочила, схватила с вешалки свой плащ, выбежала из комнаты и застучала каблуками по мраморной лестнице.

Я бежала так быстро, что не успела опомниться, как оказалась на остановке. Взяла билет, доехала до станции и запрыгнула в уходящий на Прато поезд. Нет! Такой путь в актрисы меня нисколечко не привлекал.

А дома был Энцо, непривычно нежный, напоил горячим грибным супом. Укутывая мне ноги клетчатым пледом, он шептал:

– Соль, ты меня хоть немного любишь? Ты ведь за меня вышла не потому, что тебе надо было куда-то с Феличитой деваться?

Тогда я горько улыбнулась, вспоминая, как через год после отъезда Леонардо, бабушка выгнала из дома Феличиту. И я пришла к Энцо в слезах, умоляя помочь найти собаку. Мы обошли весь город, а она все это время спала у входа в церковь Святого Леонардо.

В тот момент я доверчиво полагала, что Энцо не играет со мной. У него выдалась слишком тяжелая юность, чтобы уметь любить, но и в пустыне растут цветы.

Было время любить – и я любила Лео. А теперь все, на что я была способна – подарить несчастному человеку дом, уют и родить ему детей. Но дети у нас долго не получались. Очень долго. А когда я, наконец, забеременела, порхала весенним мотыльком в объятиях безграничной вселенской любви. В то время я была уверена, что это мальчик, мое солнышко, и я обязательно назову его Леонардо.

Октябрь 1999 года, Тоскана, Италия

– Лея, не забудь проверить заказы на неделю, – сказала я, заходя в кондитерскую. Моя помощница разбирала полученные вчера наборы конфет. – Хорошо. Так кто за продуктами поехал? – спросила я.

Мальчишеский стиль одежды и короткая стрижка как нельзя лучше подчеркивали деловую хватку Леи. Иногда я даже чувствовала, что она конкурирует со мной. С тех пор, как после смерти бабушки кондитерская перешла мне по наследству, а Беата, сославшись на здоровье, так в ней и не появилась, я приняла на работу Лею. По удивительному совпадению она оказалась внучатой племянницей Беаты. Казалось, судьба, наконец, смилостивилась надо мной. Кондитера я искала еще меньше – подходящей кандидатурой оказался жених Леи, с которым они собирались пожениться. Кажется, с тех пор прошла целая вечность, а на самом деле всего пять лет.

– Аччиденти! Разве Энцо еще не появлялся? – после того, как мы узнали, что я беременна, муж всегда приезжал за мной к закрытию магазина.

– Нет, еще не было, – Лея, натирающая витрину, остановилась, бросила на меня тревожный взгляд и заморгала.

– Наверное, задерживается, – успокоила я себя.

Она закончила распаковывать коробки, собрала картон в мешок и понесла его за дверь.

Я набрала Энцо, но автоответчик посоветовал связаться с ним позже. Тогда я задумалась: что происходит в моей семейной жизни? Помня об обиде Энцо на бабушку, я все-таки надеялась, что с ее уходом он сможет стать для меня опорой.

Вдруг я почувствовала головокружение и схватилась за косяк. Где искать Энцо? Именно сейчас, когда мне так нужна его помощь или хотя бы присутствие, он исчез. Облокотилась на стену, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Кажется, отпустило.

Заметив на витрине большой торт с надписью «Моим мальчикам 3 года», я вспомнила о синьоре Росси, достала телефон и набрала ее номер.

Мне ответил по-девичьи звонкий голос:

– Пронто!

– Мария Виктория? Это Ассоль из “Фа-соль”. Мне вам доставить торт на дом или вы сами его заберете?

– Ах, Ассоль, здравствуйте! Чуть не забыла. Я заеду около восьми, не поздно будет?

«Как всегда, когда очень устаешь, приходится задерживаться!» – подумала я сердито, но вслух ответила:

– Без проблем! Я дождусь вас. Или попрошу Лею задержаться.

Но Лея, вернувшись с улицы, тут же возмутилась:

– Ассоль, я ведь тебя предупреждала! У нас сегодня годовщина с Антонио. Мне еще в порядок себя привести надо, – завелась она с пол-оборота.

– Прости! Совсем забыла. – Я взяла список продуктов, которые надо купить к завтрашнему утру, и сунула его в карман комбинезона. – Ну, я поехала.

Она покачала головой:

– Не бережешь ты себя нисколько.

– Се ля ви, дорогая. Не беспокойся. У меня бабушкины гены.

– Ты хоть тяжелое сама не носи. Оставь в машине. Мы с Антонио утром все сделаем.

– Спасибо, моя хорошая. Я справлюсь, – успокоила я ее. – Ну, до завтра. Хорошо вам отметить годовщину.

– Да поможет тебе святая дева Мария! – Лея бросила на меня многозначительный взгляд, забрала второй мешок с мусором и вышла из кондитерской.

Я посмотрела на часы: девятнадцать тридцать. Еще успею что-то к ужину купить и назад вернуться. Мне так весь день хотелось вяленого лосося! А для Энцо возьму порцию лазаньи со шпинатом.

Фуфи несла меня на всех парах на пути из супермаркета. Если сбавить скорость, то попаду в пробку на перекрестке и застряну там минут на двадцать. Я отчаянно подрезала тех, кто ехал со скоростью менее пятидесяти километров в час.

– Ну, давай же, сонная муха!

Когда показалась вывеска «Фа-соль», вдруг зазвонил телефон. Энцо! Наконец-то! Но это оказалась Сильвия, моя гинеколог:

– Мамочка, ты собираешься за направлением на анализы приезжать? – игривым, певучим голосом спросила она.

– Нет, это невозможно! Я опять забыла. Прости, Сильвия, я исправлюсь. – Говорят, что забывчивость для беременных – это нормальное явление. Вот только чувство вины при этом не пропадает.

– Хорошо, хорошо, – успокоила она меня, – Только не волнуйся. Сможешь завтра утром?

– Если ты еще там, то могу и сейчас заехать.

У меня было еще десять минут в запасе, чтобы попасть к ней в клинику.

– Ну, сегодня у тебя уже вряд ли получится. Посмотри на часы!

Да уж! Похоже, я выпала из реальности! Кто из врачей ведет прием до столь позднего часа? Девятнадцать пятьдесят!

– Тогда до завтра.

Я убрала телефон, мысленно планируя завтрашнее утро, удачно припарковав Фуфи между Рено и Мерседесом. Все, теперь выдохну. Еще только семь минут – и отбой. Я медленно ступила левой ногой на землю и почувствовала острую боль от толчка в животе, от которой все вокруг закружилось. Прислонилась к машине, чтобы найти в сумке ключ. Подошла к магазину, отперла дверь и с радостью вдохнула сладко-ванильный запах. Только за одно это уже можно любить кондитерскую! Аж слюнки потекли! Представила, как буду вкатываться в эту маленькую стеклянную дверь через месяца три. Как все же хочется булочек с корицей! Если не смогу усмирить свои аппетиты, в дверь нужно будет пролезать, а не входить!

Нащупала кнопку, включила свет и снова почувствовала головокружение. Может, я голодна? Весь день как савраска в мыле. Отломила кусочек булочки, положила его в рот. Гормоны удовольствия тут же хлынули в кровь. Беременность не болезнь, разумеется, но и легких недомоганий никто не отменял.

Я опять набрала Энцо, но его телефон был выключен. На этот раз я всерьез забеспокоилась. Надо будет позвонить свекрови. Может, он все-таки у нее? На двери зазвенел китайский колокольчик. Я вытянула шею и увидела Марию Викторию, улыбчивую и круглую, словно луна. Знаю ее с тех пор, как стала здесь хозяйкой. Неделю назад ее муж заказал пятикилограммовый торт к дню рождения их детей-близнецов.

– Буонасера! Как поживаете? – спросила Мария, и мои губы сами растянулись до ушей. Ей невозможно было не улыбаться: сама приветливость!

– Благодарю, Мария, все хорошо. Вы за тортом?

– Да, как и договаривались. Мой муж, как всегда, задерживается. А нам приходится быть здесь и сейчас. Несмотря ни на что.

– Что поделать. Мы уже давно стали сильным полом, – я открыла дверцу холодильника и потащила на себя поднос. Тяжелый! Давай же, Ассоль! Ты сможешь! Внизу живота что-то потянуло. Я замедлилась, но не подала виду. Упаковала торт, завязала золотую ленту на синей коробке, пробила чек, – Шестьдесят восемь евро и три евро скидка. Шестьдесят пять. Вам донести коробку до машины? – У меня снова кружилась голова.

– Ну что вы! Я привыкла таскать своих телят, – Мария Виктория звонко засмеялась. – Будьте здоровы!

Потом на пути к двери добавила:

– Устрою своему муженьку взбучку за то, что все на мне, – она подмигнула и улыбнулась.

– Благодарю! Приятно повеселиться!

Когда китайский колокольчик у входа зазвенел снова, я вдруг почувствовала сильную усталость, что-то болезненно-горячее разлилось по низу живота, ноги подкосились и черная дыра поглотила меня.

Я открыла глаза и зажмурилась от яркого света неоновой лампы. В палате с белыми стенами пахло лекарствами и вареной курицей. Правую руку защипало, и я увидела в ней иглу с прозрачным проводом. А рядом с больничной койкой капельницу. Мою левую руку держал Энцо и одновременно что-то искал в телефоне.

Во рту пересохло. Я хотела попросить попить, но едва смогла прошептать “воды”. Мы встретились с мужем взглядами, и он громко сказал:

– Ну, слава Богу! Пришла в себя. Пойду позову доктора. Только держись, все будет хорошо. Будут еще дети.

Я отвернулась и заплакала. Не хотела видеть рядом Энцо.

Мир стал для меня белым, когда я ждала ребенка и черным, когда его потеряла. Это значит, что что-то я сделала неправильно. Только что? Этого я еще не поняла.

– Может, за соком сходить? – предложил муж. – Тебе сейчас витамины нужны.

Я отвернулась.

– Если бы Мария Виктория не вернулась за свечами для торта, ты потеряла бы намного больше крови. Она твой ангел-хранитель.

“А где тебя черти весь день носили?” – хотелось закричать мне.

Его неожиданная заботливость меня сейчас раздражала. Я вдруг осознала, что совершила непоправимую ошибку, выйдя за него.

– Я не хочу тебя видеть!

– Причем здесь я? Врач сказал, что будут еще дети. Ну, не судьба значит пока.

– Да пошел ты!

– Да, врач меня предупредил насчет возможной агрессии. – Он взял меня за руку, но я выдернула ее, как первый седой волос.

– Тише ты! Вену себе проткнешь, – он оглянулся, будто боясь, что соседка по палате косо посмотрит. Потом принялся наводить порядок на тумбочке. Вышел из палаты и через несколько минут вернулся с пакетом сока.

– Ну, значит, я поехал в кондитерскую. Лея ждет меня с продуктами. Как закроемся, позвоню. Не будешь спать? Ну я это, сообщение тебе пришлю. Ну и ты дай знать, как ты тут, – он спрятал взгляд и заторопился к выходу.

Если бы у меня были силы, я бы устроила ему истерику с битьем посуды. Зачем мне сейчас его забота? Мне ничего от него не нужно. Тем более сейчас.

– Уходи! – тихо сказала я и отвернулась.

После Энцо в палату вошла медсестра. Отрегулировала капельницу, измерила давление, температуру и пульс.

– Долго меня здесь будут держать? – спросила я.

– Что, к мужу торопишься? Вон он какой у тебя заботливый!

– Да уж.

– Пару деньков и домой! – подбодрила она, подбодрила она, поправляя волосы под белым чепчиком.

А на следующий день я поставила подпись в формуляре и сбежала домой. Вернее, к бабушке, дом которой продолжала считать своим. Сбежала туда, где провела самые счастливые годы. Туда, где планировала начать новую главу жизни. Туда, где по соседству когда-то жила моя первая любовь. Надо подумать, как мне дальше быть с мужем. Если что-то сломалось в наших с ним отношениях, можно ли это починить и как. Раз за разом потери учили меня справляться со страхами и узнавать себя лучше. И теперь я знаю точно: я не хочу, чтобы отцом моих детей был Энцо.

Февраль, 2000 г. Тоскана, Италия

Я надеялась, что после маскарада смогу вернуться к повседневным делам, забыть и про Пьеро, и про свой неудавшийся брак. В конце концов, проблемы нужно решать по мере их возникновения, а работа – идеальный вариант, чтобы отвлечься от всего, что лезет в голову.

Лея с выпученными глазами была похожа на кошку, которую только что искупали. Увидев меня, она вскрикнула охрипшим голосом:

– Ассоль, это просто какая-то катастрофа! Я не понимаю! Из кассы пропали триста евро! А я ведь вчера перед уходом все подбила, разложила, как обычно. А сегодня их нет! Понимаешь? – Лицо Леи было такого же цвета, как безе с зефирами на подносе, которые она раскладывала дрожащими пальцами.

– Ты уверена? Еще раз проверь! – успокаивала ее я, вспоминая, брала ли деньги из кассы. Нет, оплачивала только картой. Значит… В голове нарисовалась картина вчерашнего вечера, когда Энцо стоял у кассы.

– Уже три раза! – Она часто заморгала, будто ей в глаз попала соринка.

– У Антонио спрашивала? – тихо уточнила я, размышляя, стоит ли мне выдавать мужа.

– Он же никогда к кассе не подходит, – удивилась Лея моему вопросу. Бабушка учила меня не обсуждать личную жизнь с подчиненными, но сейчас я не понимала, где была граница между работой и личной жизнью, и какую позицию мне занять.

– Может, кто-то из посетителей? – я состроила озадаченную гримасу и принялась перебирать старые бумаги с заказами для поставщиков.

– Я не отлучаюсь, пока в зале кто-то был, – напряжено парировала Лея.

– Скажи, а Энцо сюда при тебе заходил? – я отложила бумаги, оперлась на кассовый аппарат.

– Так не было его эти дни, – ответила она так, будто бросала мне вызов.

Как не было, если я своими глазами его видела? Выходит, Энцо зашел сюда, когда Леи с Антонио здесь уже не было. Но на что ему понадобились деньги? Он ведь мог предупредить. Что у него случилось? Что-то с матерью? Я гнала от себя подозрения, вспоминая супружескую клятву: “…в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас”. Ведь она стала для меня девизом семейной жизни с тех пор, как мы поженились. Если мне понадобилась пауза, это не значит, что я отказала бы в помощи.

– Какая же я глупая! Совсем забыла! Вчера вечером позвонил молочник. И вот, их взяла я.

Из кухни до меня донесся запах подгоревшего молока, и я пошла на него, чувствуя на себе взгляд Леи. Даже не хочу знать, о чем она сейчас думает. В конце концов, актрисы из меня не вышло, как и защитницы собственного мужа.

Я посмотрела в окно. У дороги, соединяющей нашу кондитерскую с площадью Святого Франческо, я заметила все ту же девушку лет пятнадцати в цветастой юбке. Она пыталась согреть окоченевшие пальцы собственным дыханием и приплясывала от холода около жестяной банки для подаяний. Воспользовавшись случаем, что в кондитерской никого не было, я сделала кофе в бумажном стаканчике и пошла к выходу.

– Ты куда, Ассоль? – обернулась на меня Лея, которая расставляла по полкам желто-коричневые упаковки с глазированными каштанами.

– Пойду угощу ее горячим. Бедолага! – я кивнула на бродяжку.

– Ааа, смотри осторожно. Она ведь ненормальная. Давненько ее здесь не было видно… – Лея живо вытирала пыль с полок и ставила на них коробки.

– Так ты ее знаешь? – поинтересовалась я. Мне казалось странным напряжение Леи.

– Нет, просто не нравится она мне, – с напускным безразличием ответила Лея.

Я вышла из кондитерской и, ежась от холодного ветра, удерживала обеими руками горячий стакан, чтобы согреться. Когда я приблизилась к обладательнице цветастой юбки, та потрескавшимися губами жалобно замычала:

– М-м-м!

Уставилась, как завороженная на мой жемчужный кулон, который много лет назад отважно отвоевала у цыган моя подруга Энн.

– Я тебе сегодня уже подавала! – протянула я ей бумажный стакан с напитком, поглаживая другой рукой холодный жемчуг.

Но девушка брать стакан не захотела и более настойчиво повторила, протягивая руку:

– М-м-м!

Мой взгляд упал на ее синюшные пальцы, я поставила стакан рядом с металлической банкой у ног и, испытывая жалость к виду девушки, порылась в кармане, достала монету и нагнулась, чтобы бросить ее в жестянку, на дне которой лежало несколько евро.

Та изловчилась, схватила кулон, сдернула его вместе с цепочкой и, словно газель, рванула в сторону центра.

Я в ступоре смотрела по сторонам, не понимая, что делать и где теперь искать воровку своего семейного счастья, доставшегося мне в наследство от мамы.

По возвращении в кондитерскую меня ждало удивительное зрелище: Лея, обвив руками вдавленную в плечи шею Антонио, раскачивалась в такт песенке, которую мурлыкала. Она всячески пыталась вовлечь мужа в свой танец, но муж, напоминавший исхудавшего за зиму медведя, не поддавался и недоуменно бубнил:

– Что это ты задумала?

– Дорогой, мы с тобой уже столько не танцевали. Давай же! – ворковала Лея, вытягивая его руку, словно готовилась увлечь мужа в страстном танго.

Но Антонио явно был не в духе:

– Перестань! А если нас увидят? – ворчал он, освобождаясь из объятий жены.

– Ты мой муж! Как хочу, так и верчу! – игриво щебетала Лея. – Послушай, а давай проведем день Святого Валентина в “Пантерайе”?

Я была настолько опустошена кражей, что предпочла удалиться со своими переживаниями в туалетную комнату, чтобы не пришлось рассказывать о случившемся. Что я могу изменить? Лишь для одной меня этот простенький кулон с цепочкой – нечто большее, чем просто золотая безделушка.

Слава богу, Лея с Антонио ничего не заметили, репетируя День влюбленных. Везёт им! А я одна. Нет, это, конечно, намного лучше, чем проводить праздник с Энцо. Или может, все-таки с ним? Хотя бы синюю розу мне подарит, а потом я закажу пиццу на дом. Не идти же с ним в ресторан! Оплачивать счет за ужин моей картой – еще полбеды. Наихудшим самоистязанием будет смотреть, как целуются влюбленные за соседними столиками. Но я же мазохистка! Ну, нет, лучше уж одной.

Придя в чувство, я вышла в зал, где Лея уже выкладывала оставшиеся пирожные на один поднос. Если посетителей больше не будет, мы соберем их в пакет, который Антонио завезет в церковный детский приют.

Я принялась проверять список заказов. Игривая до этого момента гримаса Леи сменилась озабоченностью:

– Ассоль, ты что-то решила с праздником Святого Валентина?

– Следовать твоему совету. Правда, бабушкин рецептарий все еще не нашла, – сказала я с нарочито деловым видом глядя на витрину с тортами. Все думала, стоит ли обратиться в полицию и заявить на воровку, но каждый раз вспоминала фиолетовые от холода пальцы, и мне становилось ее жаль. Лее не следовало знать, какая я все-таки растяпа – позволила себя обокрасть, да еще и сама пошла в руки воровке.

А еще мне было жаль себя с перспективой снова провести День влюбленных без любимого. Моя помощница пошарила по карманам, потом исчезла в гардеробе и через несколько мгновений вышла оттуда с немного помятой белой визиткой:

– Жаль, что не нашла. Там был ее фирменный рецепт тирамису. Кстати, раз ты решила последовать моему совету, то вот еще один. Возьми, это номер фотографа. Зовут Бернардо. Скажи ему, что от меня.

Когда я набрала номер, мне ответил приветливый голос, и мы договорились встретиться завтра, во второй половине дня. Обсудили детали, наряд, макияж, прическу. Я добавила, что хотела бы нечто очень натуральное и непосредственное.

– Разумеется. Только возьмите с собой шляпу, – посоветовал Бернардо.

– Шляпу? Но я не ношу шляп! – возразила я.

– Найдите, – настаивал фотограф.

– Не понимаю.

– Женщину в шляпке забыть нельзя, – он говорил с лёгкой насмешкой и раздражением, будто объяснял истину, не знать которую было непростительно. – И постарайтесь выспаться! Лицо должно быть свежим.

Положив трубку, я вдруг вспомнила старую черную бабушкину шляпу с вуалью. Траурно и не совсем по случаю, но где я сейчас буду искать другую? А что, если придумать какую-то деталь и сделать ее более праздничной? Сорвать в саду свежую розу и приколоть к ленте, например? Надо спросить Энн. Она знает толк в одежде и сможет мне помочь. В этом вопросе я ей доверяю и даже немного завидую, ведь моя подруга, как никто другой, умеет стильно одеваться.

А ведь бабушка в этом смысле всегда была для меня отличным примером. Обязательно уговорю Аньку поработать над моим гардеробом.

Прежде чем зайти во двор, я обратила внимание на два белых бумажных уголка, выглядывающих из почтового ящика. Наверняка счета за коммунальные услуги и телефон. Но почему так рано? Ведь обычно они приходят в середине месяца. Хотя им все равно, что я не платежеспособна, что муж без спросу берет деньги в кассе моей кондитерской, что я все еще не пришла к соглашению с бизнес-консультантом в моей безнадежной ситуации. Ну, Делла Сета, где же твой покупатель? Мне так нужны деньги! Дай мне хоть какую-то надежду.

Завтра после фотосессии обязательно займусь бухгалтерией. А сегодня лучше об этом не думать. И если Энцо позвонит, то скажу: «Или будешь помогать мне в бизнесе и параллельно займешься рекламой, или найди другую работу и перестань втихую грабить меня по вечерам».

На первом письме красовалась серая печать муниципальной полиции. Аччиденти! Что случилось? Неужели из-за долгов? Так быстро? Или я кому-то перешла дорогу? Нарушила правила дорожного движения? Нагрубила клиенту?

Я надорвала конверт и торопливо достала лист бумаги с печатями, быстро пробежалась по тексту. По спине пополз холодок: речь шла о том, что по итальянским законам я не имею права надолго отлучаться из нашего с мужем семейного гнезда. И, если не вернусь к нему в течение двух дней, то он вправе подать на развод и запросить алименты как представитель менее социально защищенного класса.

Я набрала номер Гуидо, адвоката, клиенткой которого еще задолго до моего приезда в Италию была Сандра. Он многое знал обо мне и даже помогал оформлять наследство после того, как бабушки не стало.

– Привет, Гуидо, – я услышала напряжение в собственном голосе.

– Здравствуй, Ассоль. Уже получила уведомление? Ты с ума сошла, а? Так сложно было позвонить? Понимаешь, что ты теперь преступница? Статья пятьсот пятидесятая уголовного кодекса! Мне звонил его адвокат. Ты рискуешь нешуточно.

– Я что-то натворила? – с испугом спросила я.

– Твой муж безработный и не упустит шанса общипать тебя, как курицу. Знаю я их породу. Зачем ты ушла из дома? – Он нервно закашлял, и я слышала в трубке, как он тяжело задышал.

– Гуидо, мне нужно было немного побыть наедине с собой, только и всего.

После короткой паузы уже более спокойно и даже заинтересовано спросил:

– Он тебе изменяет?

– Нет, вроде, – смутившись, ответила я, понимая, что мне придется приоткрыть ему завесу своей интимной жизни, которую я редко обсуждала даже с Энн. Но сейчас Гуидо был единственным человеком в мире, который смог бы вытащить меня из надвигающихся неприятностей. Бабушка так и говорила: “Он порой грубиян, но таких профессионалов, табак его побери, днем с огнем не сыщешь!”.

– Он на тебя руку поднял? – возмутился Гуидо так, что я снова услышала хрип на другом конце провода, и он снова закашлял. Кажется, у него была злокачественная опухоль в гортани.

– Еще чего не хватало! – вспылила я, ибо уже не раз слышала о том, как легко мужчины здесь поднимали руку на жен. Посетители кондитерской до сих пор обсуждали некогда образцовую семью врача, который из ревности убил свою беременную жену. И всякий раз подобные истории возмущали меня до глубины души: разве ревность может быть настолько сильной, чтобы взять на себя роль Бога и лишить жизни близкого человека?

– У вас с ним проблемы в сексе? – в голосе адвоката послышалось нечто среднее между иронией и отеческой заботой. У него тоже была дочь, Линда, моя ровесница, которая училась в одном классе с Леонардо и теперь жила где-то за границей.

– Нет, Гуидо, это только у меня проблемы! Я потеряла ребенка, и мне было необходимо время, чтобы прийти в себя. Разве нет такого закона? – вспылила я. Ему не понять, что я чувствовала, когда потеряла ребенка!

Похоже, Гуидо почувствовал, что задел меня за больное, и его голос потеплел:

– Надо было сразу обратиться ко мне, а не самодеятельностью заниматься. Ты поставила свою подпись, когда замуж за него выходила, а это равносильно договору с этим человеком. И, если уж решишь разводиться, то надо искать вескую причину. В твоем случае это не так-то и просто, но… Возвращайся домой, Ассоль, возвращайся сегодня же. Как отец тебе советую.

Я вспомнила про украденную бродяжкой цепочку с жемчугом. Пазл собрался – украли мое семейное счастье, и шансы вдохнуть вторую жизнь в брак стали ещё ниже.

Бабушка однажды сказала: «Когда-нибудь ты пожалеешь, что так легко оставляешь то, что тебе принадлежит».

Мне захотелось плакать! Как же я была счастлива… Мы так дружно жили с бабушкой. А потом из-за одного моего неправильного решения все сломалось.

“Когда твоя бабушка умрет, меня рядом не будет, и ты останешься одна, совершенно одна! Но ты можешь выбрать меня, прямо сейчас!” – кричал мне Энцо под дождем, когда мы, наконец, нашли сбежавшую из дома Феличиту. Приспичило же мне мыть её дорогущим швейцарским шампунем, да еще и бабушкиной мочалкой! У каждого из нас есть вещи, которыми мы не желаем делиться с другими, даже если это самые близкие нам люди.

Хотя и не в шампуне вовсе дело. Она ведь звала меня потом обратно, но я отвергла ее. Полагала, что доверилась инстинкту, а на самом деле это был страх остаться одной. И он взял надо мной верх. Сейчас моя жизнь похожа на снежный ком из фобий и проблем, и я не знаю, как из него выбраться.

Тянуть бусины ящика, подаренного мне на восемнадцатилетие, оказалось увлекательным занятием, и я вдруг поняла, что моя жизнь и есть ящик с потайными отделениями. Ничего другого не делаю, как открываю что-то новое, что скрыто внутри. Вот только сюрпризы, которые преподносит жизнь – не столь приятны.

“Твои серо-желтые стрекозьи глаза сводят меня с ума!” – гласила записка в том ящике. Не может быть, чтобы эту фразу написал когда-то Энцо! Ведь он ни разу мне ничего подобного не говорил. Жизнь его так потрепала, что он не помнит, что с ним было тринадцать лет назад, когда мы поженились, или его чувства ко мне охладели? Сомневаюсь, что он вообще меня когда-то любил.

Я набрала номер своего гинеколога:

– Привет, Сильвия!

– Синьора Массакра, приветствую! Надеюсь, ты звонишь мне с хорошими новостями? Всё идёт по плану? – вкрадчиво спросила доктор.

– Еще нет. Я не готова пока снова пробовать. Выпишешь мне противозачаточные? А я чуть позже заеду за ними.

Ну что же, вернусь к Энцо и со временем попробую смириться с ситуацией. Не платить же мне ему алименты! Нет любви, значит, будем искать другой фундамент для нашего союза. Хотя и дружбу я довольно быстро исключила. Ведь нам так и не удалось смотреть с ним в одном направлении. Ну почему всё так непросто?

Я сложила в ящик с секретом все самое дорогое, что хранила сейчас в сердце, включая записку, и вернула его на полку.

Проходя мимо кухни, увидела в окно, как какие-то незнакомые, ничем не примечательные мужчина и женщина, подходили к дому, где прежде жили Де Анджелис. Похоже, эта пара купила у них дом, но я об этом только догадывалась. Все-таки надо будет как-нибудь с ними познакомиться.

И тут я вспомнила, что еще не искала рецептарий в бабушкиной комнате. Там я сняла с шифоньера ее черную шляпу. Сердце екнуло. Я погладила ее и положила на кровать. Провела рукой вдоль крышки шкафа в поисках твердого корешка записной книжки. Но не обнаружила ничего, помимо тонкого слоя пыли.

Иногда мы ищем потерянные вещи где угодно, только не там, где на самом деле им место. Я открыла прикроватную тумбочку орехового цвета. Там до сих пор лежали бабушкины носовые платочки, а в глубине ящика я заметила зеленую коробку, притянула ее к себе и открыла шершавую, бархатную крышку. Внутри находились сигары, бумажные пакеты с табаком, зажигалки. А вот и ключ с головкой в виде ромашки. Не припомню, чтобы бабушка им что-то открывала. На самом дне шкатулки виднелась книжка в фиолетовом, похожем на жаккардовый, переплете с желтыми бархатными цветами. Бабушкин рецептарий! Я вытащила его, пролистала, останавливаясь на названиях рецептов, обведенных в рамку бабушкиной рукой: “Венские булочки”, “Улитки с изюмом и кремом”, “Круассаны от Маризы с фисташковым кремом”… А когда почти долистала до страницы с рецептом тирамису, то обнаружила, что больше половины листов вырвано. На следующей целой странице синие чернила поплыли то ли от дождя, то ли от слез, и мой взгляд упал на текст со знакомым именем:

“Алекс, зачем ты пришел в мою жизнь? Чтобы снова ее разрушить? Почему ты никогда мне ничего не рассказывал об этой девочке? Я смирилась с тем, что ты был женат. Но ЭТО! Для меня ты больше не существуешь.”

В горле застрял ком, на глаза навернулись слезы. Выходит, ее предала не только я одна! Бедная бабушка! Чтобы не разрыдаться, я часто вдыхала едкий травяной запах, который исходил из коробки. Когда-то он мне казался самым отвратительным на свете, а теперь стал особенно родным. Теперь я понимаю, почему индейцы курят трубку мира. Она сближает людей!

Я взяла сигару с зажигалкой, спустилась на кухню, где на столе все еще стояла бабушкина пепельница из светло-серых ракушек. Достала зажигалку, прикурила. Но затяжку сделать не удалось – дым сильно защекотал ноздри и горло, я больше не смогла держать его во рту и сглотнула. Приступ кашля раздирал горло, и в конвульсиях я отложила сигару в пепельницу, поднялась и налила себе воды. Сделала несколько глотков, но у меня закружилась голова, я принялась блуждать взглядом по кухне в поисках опоры. Остановилась на столике у стены, где за вазой с сушеной лавандой я встретила бабушкин гордый взгляд с фотографии десять на пятнадцать в черной рамке:

– Прости, ба. Как же я была неправа! Если бы можно было все вернуть назад и начать сначала, я бы сделала все по-другому!

Снова взяла в руки сигару и, наконец, сделала свою первую в жизни затяжку. Говорят, предметы хранят частичку тех, кому они принадлежали. Горькие сигары, кольцо на пальце, которое подарила бабушка, рецептарий и запись, сделанная ее рукой – все это будто говорило мне: «я тебя слышу». Было в этом что-то мистическое и пугающее.

Записка об Алексе разрушила мои представления о том, что ее жизнь, в отличие от моей, сложилась удачно. Что у нас за женская карма такая? Неужели я никогда не смогу найти свое счастье? Знать бы еще, где его искать.

Я сделала ещё одну затяжку, стараясь раскрыть для себя вкус табака. Получилось уже немного лучше, даже если наслаждения от курения я все еще не получала. Сквозь клубы дыма снова взглянула на бабушкину фотографию, любуясь ее гордыми аристократическими чертами, и вслух сказала:

– Баааа! Сегодня я возвращаюсь к нему. Так надо. По закону. Даже если я совсем этого не хочу. Но не хочу и алименты ему платить. Понимаешь?

В какой-то момент мне показалось, что с фотографии на меня смотрят совершенно живые глаза, и, печально улыбнувшись в белом дыму, подсвеченном солнечными лучами из окна, Сандра мягким, почти несвойственным ей тоном, ответила:

– Так ты ведь актриса, милая. А он играет с тобой, понимаешь?

– Ба, я запуталась. Не знаю, как мне дальше быть, куда идти. Ба, скажи, где мне его искать?

Но ожившая на несколько мгновений бабушка снова стала матовой фотографией с черной розочкой на рамке, которую я приделала на следующий после ее похорон день.

До Дня влюбленных оставалось несколько дней. На витрине стоял наш первый вариант “Красного бархата” – бисквит в форме сердца, украшенный лишь взбитыми сливками. Теперь мне предстояло заняться приготовлением тирамису по бабушкиному рецепту. Для этого мне понадобится прежде всего подходящий момент. Магия не любит спешки.

Высунув от усердия язык, Лея отрезала кусочек торта и положила его лопаткой на блюдце:

– Будешь снимать пробу?

Не дожидаясь ответа, она поднесла к моему рту вилку с большим куском красного бисквита, утопающим в белой кремовой массе.

– Ты с ума сошла! Мне же на фотосессию! Платье треснет! – взбунтовалась я, но помощница настойчиво держала вилку у моего рта.

Я покачала головой и отодвинула ее руку. Тогда Лея проглотила кусок сама и, причмокивая, сказала:

– Жаль! А я всю ночь из-за этого не спала. Антонио хочет добавить розы из белого и молочного шоколада, а я настаиваю на ключике из горького. Только ведь и белый, и горький мало кто любит. Так ведь?

“Она только из-за этого не спит? Мне бы ее проблемы!”

Я пришла в отчаяние, вспомнив, что мне сегодня предстояло, но выдавила из себя лишь многозначительное:

– И-и-и?

– Тогда мы с мужем остановились на молочном, но ключик все равно сделаем из горького, чтобы у покупателей был выбор.

– Умница! – похвалила я ее. В конце концов она радеет за пока еще мою кондитерскую.

– Ура-ура! – заликовала Лея, размахивая вилкой.

Я искала номер телефона клиента, который заказал торт на юбилей и спрашивал, сможем ли мы сделать доставку на два часа позже оговоренных шести.

Лея, безбожно гремя, загружала грязные миски в посудомоечную машину. В какой-то момент стакан выскользнул из ее рук и разбился, тогда она возмущенно прокомментировала:

– Вот! Только посмотри! Вспомнила о ней и тут же стакан разбила! Вот ведь язва!

Я напряглась:

– Кто?

– Снова приходила эта… Ну, со слащавым голосом и невоспитанными близнецами. Как ее? – брезгливо морщилась Лея.

– Мария Виктория? – В отличие от Леи я относилась к ней с теплотой. Если бы не она, скорее всего я бы уже была рядом с бабушкой и родителями на том свете, а мой муж – владельцем кондитерской и бабушкиной квартиры в придачу. – Что она тебе сделала?

– Пренеприятнейшая дама! “Фи! Что у вас тут за ассортимент? Даже комплиментов к покупкам не кладете! А тирамису и шоколадных роз в помине нет. Конечно, Ассоль, должно быть, слишком занята материнством…” Как тебе это? Тоже мне, инспектор! – кривлялась Лея, пародируя тонкий голос Марии Виктории.

Я печально улыбнулась и опустила взгляд, чтобы не показывать своего сожаления. Хоть я и собиралась скоро продать бизнес, но такие слова задевали. Все эти годы я делала все, чтобы продолжать бабушкины традиции. А сейчас мои усилия не приносят никаких результатов. Даже продать кондитерскую не в состоянии! Выходит, я о себе слишком высокого мнения.

– Могла бы сказать, что скоро и у нас все будет, – попыталась взбодрить ее я, но вышло совсем неубедительно.

– Ты ведь так часто говорила, что мы не можем себе этого позволить! – огорченно возразила Лея.

– Бизнес – непростая вещь для нас, блондинок, особенно, если надо изобрести нечто экономное, – с самоиронией ответила я. – Быстрее бы уже нашелся покупатель!

Я взяла из гардероба пальто, оделась на ходу:

– Все! Поехала на фотосессию. Еще к ужину надо подготовиться.

Лея заморгала:

– Это о чем я не знаю? Кстати, вчера вечером, когда я закрывала кондитерскую, Энцо мимо проходил. Но выручка в целости и сохранности. Скажи по секрету, у тебя кто-то появился?

Лею не проведешь! Конечно, она догадалась, что это Энцо имеет отношение к пропаже денег.

– Нет, Лея. К мужу возвращаюсь. Так надо! – твердо сказала я, чтобы убедить, прежде всего, саму себя.

– С ним однозначно что-то не так. Будь осторожна! – в глазах Леи мелькнула тревога. – Думаю, он не в себе.

– Не переживай, дорогая. Я не дам себя в обиду.

Я взяла свою сумку и засобиралась к выходу, но Лея меня окликнула:

– Ассоль! Прости. Я все понимаю, но нам правда очень нужно…

– Говори! – Я вернулась назад и приблизилась к ней:

– Ой, а что же ты в зеркало не глянула? Возвращаться плохая примета! – Но я махнула рукой, и она продолжила, – Хотела аванс у тебя попросить. Только на этот раз! Свекровь нужно специалисту показать. Сколько сможешь…

– Мне жаль. Конечно. – Я достала из кошелька банкноту в сто евро, потом, подумав, добавила еще одну, последнюю, оставив себе только тридцать евро на проезд. Можно будет сэкономить на садовнике и поставщикам муки немного просрочить. Но ей в такой момент я отказать не в силах. – Хватит?

Она кивнула:

– Спасибочки! – Она поцеловала купюры, спрятала в карман комбинезона и принялась собирать мусор в мешок.

Перед выходом я вспомнила про контактные линзы, заменила ими очки в туалетной комнате, чтобы выглядеть более гламурно, и уже у двери подмигнула помощнице:

– Ну, как я тебе?

Лея сделала круглые, будто от страха, глаза, переставая перекладывать на поднос замороженные шоколадные ключики:

– Безобра-а-азно-о-о… Безобразно хорошо! – и засмеялась. Еще смеясь, добавила, – Ассоль! – и я обернулась. – Нет, правда, иди уже! А то еще и шоколадные замочки заставлю пробовать! – Она перекрестила меня на расстоянии, – Да поможет тебе Дева Мария!

Уже выходя, я задержалась в дверях и велела:

– И не ругайтесь тут без меня. Никаких катастроф на оставшиеся полдня! Обещаешь?

Она махнула рукой и поморщилась, будто съела ломтик лимона.

Я вышла на улицу, подошла к машине и, посмотревшись в лобовое стекло, ещё раз поправила волосы. Проверила, лежит ли на заднем сидении бабушкина шляпа. Ярко-розовый бант, который по совету Энн я купила в магазине “Все для шитья”, придавал ей совершенно новый, гламурный вид. Дуэт Энн и бабули был гремучей смесью. Жаль, что они так и не познакомились.

Села за руль и включила зажигание. Тишина. Еще раз провернула ключ в замке. Снова тишина.

– Ну, же, Фуфи! Только не сегодня! Ну, пожалуйста! Ну? Мы ведь можем договориться, да?

Но Фуфи заводиться не собиралась.

– Ну же! Ты должна!

У авто, похоже, были другие планы на вечер.

Что же делать? Не забирать же фургон у Антонио! Ему еще заказы развозить.

Набрала номер Энцо. Короткие гудки резали ухо. И через минуту номер оказался занят. Я набирала снова и снова и, наконец, автоответчик сообщил о его недоступности. Это невозможно! Под ударом не только фотосессия, но и возможность наладить дела в кондитерской! Все! Готова устроить ему разнос этим вечером. Как говорят итальянцы, “никогда не зли добряков”!

Я набрала Энн, но после двух гудков связь оборвалась. И тут вспомнила, что вчера она предупреждала, что будет сопровождать Умберто на симпозиум в Швейцарию по какой-то медицинской теме.

“Слышишь, Фасолина, ни за что не отпускай мужа одного в командировку!” – поучала она.

Как же Энн права! Женщина, которая никогда не пускает свою жизнь на самотек, умеет ею управлять, в отличие от меня.

Снова набрала Энцо, но он все ещё был недоступен. И тогда я сдалась и последовала просьбе автоответчика оставить сообщение. Оно получилось гневное и слезное, мол, что никогда не могу на него положиться и что он всегда приходит слишком поздно, чтобы что-то изменить.

Внутри пустого железнодорожного вокзала лишь пара азиатской внешности да группа студентов ожидали, когда зажжется желтый кружок приближающегося поезда. До электрички на Флоренцию оставалось десять минут. Этого было достаточно, чтобы купить билет, подняться на платформу, набрать Бернардо и сообщить, что задерживаюсь.

– Я столько лет фотографирую женщин, что был почти уверен, что вы опоздаете. Главное, шляпу нашли?

– А как же! – электричка остановилась после жуткого визга тормозов по рельсам и я вошла в вагон.

Флоренция прекрасна в любое время года: средневековые силуэты соборов, узкие улочки, вымощенные серо-бежевым камнем, по которому ходили Данте, Брунеллески и Медичи, яркие витрины шикарных бутиков и шум моторов спортивных авто.

Я надела шляпу и важно зашагала в сторону реки Арно. Это моя вторая фотосессия в жизни, не считая свадьбы. Да и свадьбы-то как таковой не было. Зарегистрировались при двоих свидетелях, друзьях Энцо, которые год спустя уехали жить на юг Италии и больше я о них ничего не слышала.

На углу перед Понте Веккио меня ждал фотограф. Бернардо был лет на десять моложе меня. Если бы не итальянское происхождение, я бы приняла его за одного из тех ребят, каких можно встретить на каждом шагу в России: голубоглазый, светловолосый, небольшого роста и коренастый. Единственное отличие – это улыбка, которая не сходила с его лица, даже когда он фотографировал. Сделав несколько пробных кадров на одном из самых известных, каменных мостов через Арно, он отвесил мне комплимент:

– Когда встречаются закат и красивая девушка, получаются самые обалденные кадры!

Пока он устанавливал штатив, я причесалась, нанесла на губы блеск. Вдруг зазвонил телефон. Это был Энцо.

– Соль, ты меня искала? – в трубке его запыхавшийся голос сопровождал свист ветра.

– Чер! Где ты пропадал все это время? Это так мы начинаем новую жизнь?

Хватит ли мне, наконец, смелости, чтобы устроить ему взбучку? Сказать все, что я о нем думаю?

– У меня была кое-какая работа, – невнятно пробормотал он.

– Работа, за которую не платят? – из меня, словно из жерла Этны, полетели первые камни скопившейся за годы обиды, но от этого мне не стало легче дышать. Сердце заколотилось. Будь он рядом, я бы набросилась на него с кулаками!

– Какой шмель тебя ужалил? – взвыл Энцо. Вряд ли он ожидал, что я способна на столь агрессивный диалог. В конце концов, последний год у нас вообще не было никакого общения, если не считать коротких сообщений в стиле вопрос-ответ.

– Почему тогда ты все еще берешь деньги у меня? – голос, как и руки, у меня задрожали.

– Не надо кричать на меня! У меня возникла проблема, – проскулил он, словно раненый кобель.

– А моими проблемами ты интересовался? Или только и думаешь, сколько еще вытащить у меня из кармана? – тут Бернардо закашлял, поворачивая затвор фотоаппарата.

– Соль, я сейчас зайду. Давай не по телефону! Выслушай и ты меня! – Энцо, наконец, был готов к диалогу.

Ему повезло, что я находилась сейчас далеко от него.

– Без меня ты больше к кассе не подойдешь! – кричала я.

– Ты мне угрожаешь? – в его голосе прорезалась агрессия, смешанная с иронией.

– Нет, предупреждаю. Почему ты не сказал, что взял денег из кассы? – не отступала я.

– Хотел тебе напомнить, что у нас совместное ведение хозяйства, – с издевкой сказал муж.

Бернардо откашлялся, показывая на часы. Вечером мне предстоит перченый разговор с Энцо.

– Работа, кстати, у нас тоже совместная, – уже спокойно, но ядовито отразила удар я и, оборвав его “до вечера!”, убрала телефон в сумочку.

Лицо у меня горело, из ноздрей, казалось, валил пар. Не хватало только копытом ударить! Бернардо моргнул, но я не поняла, этим жестом он хотел показать мужскую солидарность или джентельменскую поддержку, и приказал:

– Сделай два раза вдох-выдох и айда работать!

Бернардо продолжил командовать парадом: “Чуть выше, чуть левее. Присядь. Наклонись. Собери пальцы. Правую ногу вперед на носок, левую чуть дальше”.

Все это время фотоаппарат Бернардо клацал в такт моим движениям.

Я провела рукой по забору из тонких металлических прутьев вокруг памятника Бенвенуто Челлини, на котором выстроились в ряд большие и маленькие замки. На одном из них, уже почти проржавевшем, я заметила надпись “A+L=LOVE”. Совсем как Ассоль + Леонардо… Может, это то намоленное место, благодаря которому осуществляются все мечты?! Хотя часто люди согласны на всё, чтобы желаемое сбылось, и, скорее всего, ритуал не имеет никакого смысла.

Я задумалась.

– Что за печаль на лице? – бросил мне Бернардо. – Да я бы и бесплатно не ел пирожные в кондитерской, если бы у ее хозяйки было такое выражение лица!

– Мне нужно собраться с мыслями! – я старалась справиться с комом в горле, и судорожно глотала воздух.

– Не с мыслями, а с чувствами надо! Расслабься!

Я криво улыбнулась.

Теперь настала очередь наших коронных снимков на мосту. Тот, самый момент, где я вешаю замочек, холодный, красный кусок металла, с выжженным на нем сердцем, а потом бросаю ключик от него в реку.

Вытащила из сумочки замок, повесила на ограду и, прикрыв глаза, выбросила ключ в реку. Плеск воды унес меня в прошлое, где Леонардо обвивал вокруг моего пальца василек: “Согласна ли ты стать моей невестой?”.

Тут я снова услышала щелчки фотоаппарата один за другим.

Может, это нелепо, но я хочу снова встретить Леонардо и узнать, почему он исчез из моей жизни.

Снова зажужжала фотокамера.

– Отличный кадр! – восхищенно воскликнул Бернардо. – От безнадеги до шедевра всего за один шаг! За это я и люблю свою профессию.

Затем, убирая штатив в черную, брезентовую сумку, он спросил:

– Ты правда никогда этим раньше не занималась?

– Чем именно?

– Не была моделью? Хорошо двигаешься. И фотогенична.

Помотала головой, а сама призадумалась. Нет, после неудачной попытки с кинопробами в Риме, я больше не мечтала стать ни актрисой, ни моделью. Но часто, когда приводила себя в порядок, видела в отражении женщину, которая хочет нравиться, очаровывать и ловить восхищенные взгляды.

Солнце розовато-золотыми лучами залило мосты Арно. На рябой глади реки покачивались белые чайки и лениво смотрели на прохожих. Из соседнего ресторана доносился запах барбекю. И я вспомнила, что с утра ничего не ела.

Мы пересмотрели сделанные кадры, остались довольны результатом, хотя меня немного смущало, что мое фото будет висеть на всеобщем обозрении.

– Ты знала, что фотография – это инструмент для изменения жизни? Создай картинку, запечатлей себя в моменте – и твое желание исполнится. – Бернардо убрал фотоаппарат в сумку и аккуратно застегнул молнию. – Ты на чем приехала?

– На своих двоих! – в задумчивости ответила я. А вдруг это работает? Хотя даже при том, что мое имя Ассоль, у меня все меньше и меньше получалось верить в подобное.

Он ехидно улыбнулся:

– Сколько же дней ты шла на каблуках?

– Очень смешно! Красота требует жертв, и я готова на них пойти, – с достоинством ответила я.

– Так я тебя подброшу. Только мне надо один срочный заказ клиенту завести и к матери заскочить, а потом хоть на край света! – сказал он с готовностью.

– Не переживай! На поезде доберусь. Двадцать минут и я на месте.

– Уверена? Ну, как знаешь. Как снимки будут готовы, позвоню.

– Мне нужны готовые снимки уже завтра утром, – твёрдо сказала я.

– Женщины вечно усложняют мне жизнь, и я как настоящий мужчина всегда нахожу способы, чтобы удовлетворить их желания, – важно заявил он.

– Я уже знаю, как тебя отблагодарить! – подмигнула ему я.

– Заинтриговала! – в глазах Бернардо зажглись лукавые огоньки.

Но я тут же охладила его знойные ожидания:

– Выбирай, тебе молочные розы или ключик из горького шоколада на самом вкусном в Тоскане красном бархате! – без промедления я вошла в роль торговки.

– Жаль, но я не ем сладкого.

Я сложила на груди руки и не спускала с него умоляющий взгляд. И он, наконец, сдался с напускным цинизмом:

– Хорошо, подарю его одной из моих девушек.

Мы поцеловались два раза, как этого требует итальянский обычай, и я, размахивая шляпой, направилась в сторону Санта-Мария-дель-Фиоре, за которой и находилась центральная железнодорожная станция.

Поискав взглядом кассу, я купила билет, сунула его в узкий рот автомата-компостера, стоящего поблизости. Взглянула на табло: до моего поезда оставалось еще двадцать минут. Достала из сумочки телефон и набрала Лею.

– Как дела?

– Жиденько, но идут. Итак, у нас будет волшебный кадр с лицом хозяйки, и аншлаг нам обеспечен? – заворковала помощница.

– Так понимаю, что одним снимком нам не обойтись. Похоже, нужно еще и шамана с бубном.

– Ну, или картину для магических обрядов… – она сделала загадочную паузу. – О! А вот и муженек твой явился. Сейчас о тебе будет спрашивать.

Я не поняла, что за картину она имеет в виду, ну да какое это имеет сейчас значение!

– Скажи, пусть дождется меня. – произнесла я ледяным тоном. Только бы не подраться с ним там!

У меня есть минут десять, чтобы выпить чашечку флорентийского кофе и изучить кондитерский ассортимент ко Дню влюбленных.

Подошла к барной стойке, вспоминая о том, что мне снилось этой ночью. Но вместо целой картинки нарисовался лишь один фрагмент: я потеряла голос. Что бы это могло значить? Я подавляю свои желания или не замечаю самого очевидного?

Мой взгляд упал на стоящего рядом мужчину: гладковыбритый, моложавый, костюм табачного цвета и коричневые кожаные туфли, которые можно увидеть лишь на витринах вдоль улицы Торнабуони, где расположились бутики самых дорогих брендов, вроде Prada и Gucci. Он сделал несколько комплиментов хорошенькой девушке-баристе с выразительными ореховыми глазами и черными кудряшками, и та, не теряясь, предложила ему еще кофе, советуя к нему новый ликер самбука.

Я дождалась паузы в их разговоре, чтобы заказать капучино. Притянув к себе чашку, положила на шляпу сумочку, поднялась, подошла к другому краю барной стойки и порылась в вазочке с пакетиками подсластителей: сахар рафинированный, фруктоза, сахар тростниковой. Мед нашла не сразу. Не я одна отдаю себе отчет, что белый сахар вреден для здоровья. Вот бы еще и начать питаться не круассанами с кофе, а, на крайний случай, цельнозерновым хлебом с ветчиной и стаканом свежевыжатого сока. Возможно, когда-то я полюблю себя настолько, что никому не позволю украсть мой обеденный перерыв: война войной, а обед по-итальянски в тринадцать ноль-ноль!

Вернувшись на место, я заметила, что шляпа упала на пол. Возможно, из-за сквозняка. Гладковыбритый пижон подскочил с места, одновременно поднял шляпу и поклонился мне.

Я окинула его взглядом. Хорош, но не в моем вкусе. Даже сейчас, когда у меня несколько месяце никого не было, я бы все равно на него не позарилась. Слащавый клоун какой-то!

Он посмотрел на меня с любопытством:

– Вы не итальянка?

Я гордо подняла голову и сделала вид, что не понимаю.

– Не желаете со мной разговаривать?

Промолчав с безразличным видом, я погрузилась в себя. Надорвала пакетик, налила в кофе мед, сделала глоток. Сочетание, конечно, не самое лучшее, но для здоровья полезнее, да и совсем без сладкого пить не хочу.

Вскоре у меня зазвонил телефон. Франческо, механик, приехал забирать мой фиат, интересовался, что именно с ним стряслось.

– Так вы все-таки говорите по-итальянски! – констатировал пижон и принялся наговаривать монолог о себе, своих пожилых родителях. Вроде до весны еще месяц, а психов на улицах уже прибавилось.

Громкоговоритель объявил о прибытии моей электрички и номере пути.

Я встала, взяла сумочку и шляпу и, не обращая внимания на вопросы пижона, быстрым шагом направилась в сторону поезда.

В полупустом вагоне было жарко, в воздухе витал запах антисептика и бургеров. Кто-то впереди шуршал пакетом и чавкал. Я села на первое свободное место, сбросила туфли, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Наконец-то можно отдохнуть! Я даже не заметила, как задремала.

Не знаю, сколько я проспала, но в какой-то момент услышала над собой грубый настойчивый голос:

– Синьора, прошу ваш билет, пожалуйста. Вы меня слышите?

Не сразу сообразив, что он от меня хотят, я принялась раздраженно рыться в сумочке, мысленно посылая кондуктора к тому самому черту. Выложив все ее содержимое на колени, обнаружила, что кошелька с билетом в ней не было. Душа ушла в пятки, в голове зашумело, во рту пересохло:

– Это невозможно! Кошелька и билета нет!

Кондуктор от нетерпения шевелил усами и смотрел на меня с подозрением. Я же судорожно перебирала в мыслях, когда это могло произойти? Во время фотосессии? Нет, там помимо Бернардо и меня, никого поблизости не было. Когда садилась в поезд или когда ко мне приставал тот гладковыбритый пижон? Accidenti! Странный тип, конечно, мог быть и вором, но не факт.

– Прошу, ваш билет! – проскрежетал сухой голос пожилого кондуктора с белыми усами.

– Понимаете, меня обокрали! – Я шарила в сумочке, чтобы еще раз убедиться, что ни билета, ни кошелька у меня больше нет.

– Вы должны были предупредить меня перед отправлением, что билета у вас нет. Но вы сели на поезд. Где мы будем искать теперь ваш кошелек с билетом? На станции хотя бы был полицейский участок.

– Я только сейчас заметила, что у меня нет кошелька, понимаете? – голос у меня дрожал не меньше, чем колени.

– Вы без билета, и я обязан выписать вам штраф. Я надеюсь, что и вы меня понимаете.

Я подняла взгляд, перевела дыхание и решила сменить тактику:

– У меня сегодня очень непростой день. Прошу вас! Мне всего-то нужно проехать две станции. Я обещаю, что никогда, никогда в жизни не буду больше ездить на электричке без билета! – взмолилась я, поднося руку к сердцу. Теперь понимаю, как же это непросто просить о милости совершенно незнакомых людей!

Строго, но уже более спокойно, кондуктор сказал:

– Если я не выпишу вам штраф, то мне урежут зарплату, а у меня тоже семья. И потом это мой долг, проверить, есть ли у вас билет. И оштрафовать нарушителя-безбилетника.

Его слова в конец меня рассердили:

– Давайте, выписывайте штраф! Только не надо называть меня нарушительницей! – ответила я с вызовом в голосе и почувствовала, как лицо запылало от гнева.

Когда поезд затормозил, кондуктор продолжал писать, по привычке переваливаясь с ноги на ногу, чтобы не потерять равновесие.

За моей спиной послышалось шепелявый женский шепот:

– А ведь прилично одета, еще и со шляпой, как настоящая синьора…

– На какой станции вы сходите? – в голосе кондуктора послышались нотки сочувствия.

Я назвала свою станцию и огорченно осмотрелась, выискивая любопытные взгляды. Но, как только я смотрела на кого-то, он тут же отворачивался:

– Выписывайте уже свою квитанцию и перестаньте привлекать ко мне внимание!

Он покачал головой и потряс ручкой. Похоже, в ней закончились чернила. Усатый порылся в чёрной кожаной сумке через плечо, но за окнами на больших панелях уже замелькало название станции, к которой мы приближались.

Он застыл, размышляя, как ему лучше поступить.

Достойное продолжение дня, нечего сказать! Все следили за барышней, решившей проехаться зайцем. У них что, кошельки никогда не крали? Похоже, что нет.

В этот момент я заметила, что из открытой двери вагона за нами наблюдает пожилой мужчина. Спустя несколько секунд он направился в нашу сторону. Старик был одет в серый костюм, изрядно помятый и кое-где испачканный в грязи. Шею и часть подбородка обвивал белый шарф, почти такого же цвета были копна растрепанных волос и борода. Странно, но он показался мне знакомым…

Старик поздоровался с кондуктором и сел рядом со мной, с интересом разглядывая шляпу. В этот момент поезд остановился, и кондуктор, уходя, потребовал:

– Присмотри тут за ней! Сейчас вернусь.

Дед кивнул.

Было слышно, как усатый ужас безбилетников отстучал четыре ступеньки и уже на перроне пронзительно свистнул, прежде чем поезд снова тронулся. Слава Богу, осталась всего одна остановка! Пожилой мужчина рядом со мной достал что-то из кармана, потом вытащил ручку. Боковым зрением я видела, как он что-то писал на клочке бумаги, будто царапал.

Когда поезд тронулся, запыхавшийся кондуктор вернулся ко мне, чтобы закончить моральную экзекуцию. Но мужчина, что сидел рядом, протянул ему удостоверение, из которого торчал клочок бумаги. Усатый раскрыл документ, пробежался глазами по записке, улыбнулся, вернул старику, издавая при этом сдавленный смешок, и хмыкнул:

– Что же вы сразу не сказали? В таком случае приятного путешествия!

Старик посмотрел на меня. Его глаза… Аччиденти! Откуда же я их знаю? В голове все завертелось калейдоскопом: воспоминания, ощущения, чьи-то голоса, образы. Священник и его белый шарф вокруг шеи, первое “чао” ’элегантного мужчины, целующего руку Сандры, бабушкин рецептарий со кляксами от слез…

Я вдруг очнулась от воспоминаний и обомлела:

– Алекс? Это ты?

Поезд набрал скорость, старик устроился поудобнее и опустил шарф. Я снова посмотрела на него.

Может, ошибочка вышла и это просто его двойник? Двойник с точно такими же малахитовыми глазами! Да быть такого не может!

Я вспомнила, как однажды в Ташкенте встретила мужчину точь-в-точь похожего на деда. Даже его манера поправлять уложенные на лысине редкие волосы была такой же!

Старик посмотрел на меня отсутствующим взглядом. Но я не сдавалась. А вдруг это действительно он, и совсем скоро я смогу узнать что-то о Леонардо?

– Алекс, вы меня не узнаете? Я – Ассоль, внучка Сандры. Ну, помните, Фа-соль.

Он впился в меня колючим взглядом, а потом заерзал на сиденье, выпрямил спину, приблизился и вполголоса сказал:

– Простите, я вас правда не помню. Вы нуждались в помощи, так я напомнил начальнику поезда, что долг платежом красен, и вы – моя гостья. Уж простите, надо было вас как-то спасать! Зато мы его, кажется, убедили. – Его смешок был доказательством, что в церкви был тоже он, только вовсе он никакой не священник! – Я всегда так делаю, когда мне куда-то надо ехать. Спасаю поезда от буйных бродяг и назойливых попрошаек. За это начальник-кондуктор позволяет мне ездить, куда захочу.

Я опешила: вот тебе на! Выходит, несколько дней назад я исповедалась бездомному, а не падре. Теперь понятно, почему моя жизнь продолжает идти кувырком.

Но если это не Алекс, то кто? Может, это его брат? Моему изумлению не было предела. Разве бродяги ходят в костюмах, пусть даже не совсем опрятных? Пишут записки, чтобы помочь? Умею же я вляпаться!

Наши взгляды на мгновение встретились, как два одиноких призрака. Кажется, не одна я копалась в хрониках памяти – я заметила это по напряжению на его лице и сведенным к переносице бровям.

Но потом он отвернулся и уставился в окно. Поезд уже сбавил скорость, приближаясь к остановке, ехал параллельно с дорогой, по которой перед шлагбаумом замедлялись автомобили. Вдруг он начал бормотать что-то несуразное:

– Шесть-шесть-пять с вами дьявол опять, KS в кашемировом пальто, и DV, сущий дьявол и злой. Будьте осторожны!

“О, Боже! Он еще и ненормальный! Вот в чем дело!” – промелькнуло у меня в голове, и по телу пробежал нервный ток.

Клошар повернулся ко мне, в его глазах блеснула тревога, но продолжил он вполне вменяемо:

– Видите ли, современный дьявол уже давно носит приличный, дорогой костюм, широко, белозубо улыбается, у него шикарный дом. А потом – цак! И у тебя с ним большие неприятности! – Он громко засмеялся, так же как делал это, когда бабушка приглашала его к нам в гости на воскресные обеды.

Я сидела в оцепенении, словно смотрела фильм ужасов. Нет, этот сумасшедший не мог быть Алексом!

– Дьявол испытывает нас страхами, – продолжил бездомный. – Страхи прилично одеваются, пользуются французским парфюмом, укладывают гелем волосы. Маскируются так, чтобы мы ни за что не догадались. Ведь они действуют заодно с такими типами, как KS шесть-шесть-пять DV.

Я устало улыбнулась, чтобы скрыть потрясение. Меня учили уважать стариков, а не хамить им. Скорее бы уже моя остановка!

– Будьте осторожны, леди! – в глазах клошара зажегся огонек. Он поднялся, поправил борт пиджака, пригладил волосы. – Да уж, такие эти номера машин. Цифры никогда не лгут. Нумерология! Все сбылось именно так. Прощайте!

– Спасибо за помощь, – всё, что я смогла из себя выдавить. Сама не знаю, рада ли я его уходу или опечалена этим.

Он задержался в проходе, у наших кресел, обернул шарф вокруг шеи и прикрыл им нижнюю часть лица:

– Да не смотрите же вы так на меня!

– Простите ради Бога! – засмущалась я и приложила руку к груди: – Спасибо, что выручили. Я могу вас отблагодарить?

– Вряд ли вы поможете вернуть мне память.

– Если вдруг окажетесь на площади Святого Франческо, заходите в кондитерскую “Фа-соль”. Вас там всегда покормят.

Он немного подумал, а потом покачал головой:

– Сегодня я уже ел, так что в ближайшее время от голода не умру.

Вагонный громкоговоритель объявил остановку.

– Кажется, моя, – он, пошатываясь, пошел по коридору к двери.

– Спасибо, Алекс! Прощай, не-Алекс, – прошептала я ему вслед.

Как я могла на него не смотреть! Он – вылитый бабушкин ухажер и дед Леонардо! Бедняга, что же с ним случилось? Неужели это последствия того самого дня? Может, он пострадал в перестрелке? О, Боже! А вдруг с Леонардо тогда тоже случилось что-то ужасное?

Я спустилась с поезда и направилась к привокзальному скверу, чтобы пройти через него в центр города. Этот день не переставал меня удивлять. Случилось то, чего не могла себе даже нафантазировать: передо мной стоял мой спаситель-бродяга и держал за руку девушку в цветастой юбке. Ту самую, которая украла у меня вчера цепочку с кулоном. Конечно! Я же так всегда верила в чудеса! Вот они, мирно беседуют друг с другом.

Поравнявшись с ними, я с вызовом крикнула:

– Похоже, я ошиблась, называя вас именем уважаемого в городе человека. А эта воровка – ваша дочь? Или одна из тех, кого вы спасаете в поездах?

Клошар терпеливо выслушал меня, повернулся к девушке и дружелюбным тоном спросил:

– Эмма? Что произошло?

– Бу-у-у! – они прижала руку к груди, словно хотела что-то спрятать. Я сразу догадалась, что именно.

Девушка издавала непонятные звуки и топала ногами, кивая в мою сторону.

Прекрасно! Полоумные отец с дочкой-воровкой! Хотя внешне они совершенно не похожи. Аччиденти! Как его угораздило дать ей такое же имя, как в том письме! Она имеет отношение к дочери Алекса? Ну, же, перестань, Ассоль! Перестань сводить к общему знаменателю два совершенно не связанных между собой факта. Нет уж! Я больше не попаду в капкан собственных иллюзий!

– Жаль, что у меня не хватило времени заявить на тебя в полицию! Сделаю это прямо сейчас! – крикнула я девушке, которую старик назвал Эммой. Решительно достала мобильный и дрожащими пальцами принялась набирать номер полиции.

Но тут клошар дотронулся до моей руки:

– Если она у вас что-то взяла, я заставлю ее вернуть. – Его взгляд был ясным, голос невозмутимым, что никак не вязалось с бредовым разговором в поезде. – Обещаю, я разберусь. Мы не воры. Не надо звонить в полицию. Я сам вам принесу вашу вещь в “Фа-соль”, как только ее уговорю.

Эмма истошно мычала и топала, словно ребенок, у которого забрали любимого мишку.

У меня больше не было ни времени, ни желания находиться в компании сбрендившей семейки. Энн права: мне снова пора к психологу! “Любая встреча, несущая проблему в жизни – это звоночек о том, что что-то в нас не так”. Как понять, зачем судьба посылает мне встречи с умалишенными бродягой и воровкой?

Я шла быстрым шагом, и в голове, как в центрифуге, прокручивались неприятности этого дня. Сейчас занесу шляпу бабушке, приму быстрый душ, а оттуда в кондитерскую. Карусель невыполненных предпраздничных дел дополнилась сегодняшними невзгодами. Нужно ещё успеть выслушать отчет о последних катастрофах Леи, составить список продуктов, прозвонить клиентам по заказам и уточнить время доставки.

Зато в этой суматохе на меня вдруг снизошла идея, как сделать праздничный комплимент к заказам. Это будет нечто скромное, что мы сейчас в силах себе позволить. Печенье “Бачо”! Две воздушные бисквитные половинки, скрепленные шоколадно-сливочным кремом, посыпанные кокосовой стружкой и украшенные сердечком из сахарной мастики. Если бы не романсы моих утекающих финансов, можно было бы заказать под них маленькие розовые коробочки и дополнить упаковку фотографией целующейся парочки. Например, нас с Лео. Но такое уже из области нереального. Пожалуй, куплю простую креповую бумагу и перевяжу ее красной ленточкой. Выйдет отлично!

Пока человек от Бернардо будет устанавливать портреты в кондитерской, мы с Леей украсим кондитерскую в красно-белых тонах. Это поможет мне отвлечься.

В сумке забренчал мобильный.

– Фасолина, ты меня искала? Ты в курсе, что твой Энцо захаживает в “Бинго”? – в голосе подруги явно слышалось гневное неодобрение.

– Это там, где игровые автоматы? – опешила я скорее от напора в ее голосе. – Он мне никогда не рассказывал, чем развлекается. Да и я слишком занята, чтобы интересоваться.

Я действительно не припоминала, чтобы за тринадцать лет нашей совместной жизни Энцо в приступах откровений мне об этом говорил. В каждой семье есть свои нравы и обычаи. Но какие именно были в нашей я до сих пор не знала.

– Ну да, когда тебе этим заниматься?! Нужно же бизнес реанимировать. Вот Энцо втихую и нашел, как ему развлечься. Уже второй раз, между прочим, там его встречаю. На “случайно” уже никак не похоже.

– Он был один? – День сегодня был полон неожиданных открытий. Может, у него любовница завелась? Но эта мысль меня нисколько не расстроила. Главное, чтобы не за мой счет! Об этом я ему и скажу сегодня вечером.

– Нет, с тем дельцом, у которого сеть секс-шопов по Италии, сеть заправок, за́мок в Карминьяно Альто и темные делишки на Сицилии. Кажется, его фамилия Монтанье. Еще какой-то склизкий тип с ними был, но его я особо не рассмотрела.

Я хотела придумать что-то, чтобы выгородить мужа. Когда в жизни многое не складывается, так и хочется замазать лишнее, дорисовать недостающее. А ведь могла бы и догадаться, чем может промышлять безработный и зачем он берет деньги из моей кассы. Вот он, оказывается, куда их девает!

– Сегодня вечером поговорю с ним.

– О как! – в голосе подруги я услышала обиду. – Новости прошли мимо меня. Вы снова вместе? Сама решила или кто надоумил?

– Гуидо сказал, чтобы я к нему вернулась. И так уже закон преступила, – Я почувствовала себя отвратительно еще из-за того, что Энн могла принять меня за тихушницу.

Но подруга оживилась:

– Так скажи Гуидо, что ты хочешь с ним развестись!

Она по-прежнему стоит за меня горой, и поэтому мне так трудно сейчас сказать ей о том, что я уже приняла решение:

– Нет, Энн. Не сейчас. Адвокат сказал следовать букве закона супружества.

– Как твой муж? Хотя нет, ты сама согласилась на меньшее, когда выпорхнула из сытого и теплого бабушкиного гнездышка. Энцо тебе ведь и тогда ничего не обещал, а сейчас и подавно. Какой козырь у тебя в рукаве? – Она на мгновение запнулась, а затем тихо спросила: – Он что заставляет тебя батрачить?

– Поэтому я и решила вернуться, пока не продам кондитерскую. Я попробую, – отчеканила я, ибо в глубине души еще надеялась, что могу что-то сделать со своим браком. Перед моими глазами за эти годы прошло столько семейных пар, в которых супруги крутили романы на стороне, но при этом по первому зову приходили на помощь друг другу.

– Как знаешь, – разочарованно вздохнула Анька. – Я правда очень хочу, чтобы ты была счастлива. И твоя бабушка бы меня поддержала.

Зря она это добавила. Откуда ей знать о моем счастье! Наш разговор зашел в тупик, и я нажала на красную кнопку.

Как обычно, у дома со статуей нимфы я чуть замедлилась. Как сказал Кафка, можно прожить на земле один день, чтобы вспоминать о нем всю жизнь. И можно один раз влюбиться в человека, чтобы думать о нем всегда.

Как бы сложилось между нами, не случись роковая перестрелка в доме Фрати? Все, что рассказал мне Энцо, так это то, что у его деда и отца был какой-то общий семейный бизнес с Алексом. В остальном он полагал: нам, блондинкам, многого знать не положено, зато не переживал, что мне приходилось работать за двоих. Кстати, до сих пор не пойму, что он на самом деле делал в “Бинго”, да еще и с Монтанье?

В доме бабушки я со скоростью света перебрала остальные вещи в шкафу и обнаружила, что из многих уже выросла. Нет, не поправилась, но в голове что-то сдвинулось. Я захотела стать такой, какой, была на фотосессии и такой же, какой была бабушка – обольстительной, романтичной, убедительной и манящей. Определенно, привлекательной. Мимолетный опыт актрисы так и не позволил взрастить самооценку, зато это удалось нескольким сегодняшним кадрам. Выходит, Бернардо оказался прав: фотографии способны менять людей и обстоятельства.

Я вызвала такси, достала пару платьев, которым уже давно предпочла майки, свитера и джинсы. Приложила к груди одно из них, синее с молнией на спине, и подняла голову, выпрямилась. Оставшись довольной, бережно уложила его в собранную накануне сумку. Спустилась вниз, открыла входную дверь и, перед тем как выйти на улицу, вдохнула на прощание воздух, в котором еще плавали нотки бабушкиных духов и сигар.

Когда к воротам подъехало такси, я вышла из дома и поехала устраивать свою семейную жизнь.

Наша квартира некогда принадлежала деду Энцо, Дуччо. Когда я только приехала в Италию, видела его несколько раз в кондитерской. До сих пор помню угрюмый взгляд в черных, полных страдания и презрения к людям, глазах. Его жену, бабушку мужа, я никогда не встречала, знала лишь, что ее звали Марта и что она умерла от горя. Энцо больше ничего об этом не рассказывал, да я и не настаивала. Сандра ведь тоже хранила молчание о своем репрессированном отце, и о том, как мать ее бежала в Среднюю Азию. Квартира находилась в полном упадке, отопительная система устарела, в оконных щелях с приходом осени свистел ветер, а стекла дребезжали от пролетающих по дороге грузовиков. После того, как Энцо отказали в кредите из-за отсутствия постоянной работы, я взяла его сама с намерением превратить этот памятник разрухи в уютное гнездышко.

Оглянувшись вокруг, подумала, как необычно будет проснуться тут завтра утром после бабушкиного дома. С тех пор, как лет десять назад исчезла Феличита, в квартире стало жутко тихо, за окном даже не пели птицы. Может, это из-за того, что деревья срубили, а вместо них выросли металлические улитки гаражей. Затхлость и сырость, царившие здесь, не скрадывал ни один освежитель воздуха. Этот запах каждый раз напоминал мне, что пора сделать что-то с нашим семейным гнездом, а я пока умела только сбегать из него.

Дымчатая венецианская штукатурка на стенах, белая, похожая на офисную, мебель, серо-бежевый ковёр посреди просторного зала, занавески цвета шампанского – вот и вся палитра красок в интерьере. Я даже живых цветов никогда не заводила, ведь долгое время эта квартира была местом, где я принимала душ, ела и отсыпалась в свой единственный выходной. Моя беременность обещала стать поводом, чтобы закатить летом ремонт, подновить кое-что из мебели… Но все пошло не по плану.

Я подошла к кровати. Ровный, в прямую линию, подгиб одеяла больше напоминал казарменные нары, чем супружескую постель. Может, Энцо не ночует дома? Хотя чему я удивляюсь, ведь до сих пор не знаю собственного мужа. Жили как два чужих человека, разве что чинно и по закону. Смогу ли я что-то изменить?

Прошла на кухню, сварила себе кофе. Достала из упаковки магазинное шоколадное печенье, откусила. Фи! Все-таки я избалована нашей выпечкой.

Перед походом в душ я задержалась у зеркала. Всю жизнь куда-то бегу, кого-то догоняю. А когда в последний раз я позволила себе просто сесть и с кайфом выпить чашку кофе, как мы это делали когда-то с бабушкой? Зависнуть в каком-нибудь бутике, выбирая себе французское белье?

От жалости к себе по моим впалым щекам потекли слезы. Я долгое время была уверена, что надо быть хорошей дочкой, хорошей внучкой, хорошей женой. А потом, когда все потихоньку стало налаживаться, что-то сломалось внутри, и я поссорилась с бабушкой и Беатой. Так кто теперь во всем виноват, если не я сама?

Все! Устрою реставрацию собственной жизни! Начну с косметического ремонта, всего-то надо две банки краски купить – для потолков и стен! Белый и салатовый! Заставлю квартиру живыми цветами, заведу канарейку или кошку. У нашей квартиры появится душа, а значит, и с Энцо у нас все потихоньку наладится. Мы введем в нашей семье новые правила и будем учиться общаться. Кто сказал, что брак должен быть построен исключительно на любви?

Энн совершенно права: отношения – это обувь. Но ведь и туфли можно разносить под стопу. Можно научиться любить многое вокруг, если посмотреть на него с более выгодной перспективы. Где-то у нас с Энцо истории пересекаются. Его дед уехал с Сицилии в поисках лучшей жизни, чтобы избежать нищеты и ограничений. То же сделала и Сандра. Все мы наследники своего прошлого.

А еще я научусь любить этот город, который для меня все еще слишком тесен. Вначале я его ненавидела за сытость и слишком размеренную жизнь: летом отдых на море, зимой – на лыжных курортах, Рождество в семейном кругу, Пасха – где-нибудь в поездке по европейским столицам. Но бабушка ничего подобного не позволяла ни мне, ни себе самой, повторяя: “заграница не любит тунеядцев”.

После ее ухода точно так же я сражалась за покупателей, за доходы, за бабушкино имя на вывеске. В трехстах километрах от Рима и Милана умудрилась создать себе столичный, но никак не провинциальный ритм жизни, ритм, в котором начала ненавидеть зевак, зависающих на улицах, чтобы обсудить предстоящие выходные, где поесть самого вкусного сибаса и на каком пляже попробовать отменный кофе. Я всегда боялась, что не успею подготовить заказы, закупить продукты, разработать новый ассортимент, но не замечала, как моя жизнь проходила мимо меня.

В этой борьбе я теряла то, из чего она состояла, а потом и Сандру, ребенка и даже мужа. Ведь он привык, что кондитерская – это моя территория, потому и отдалился. Пора нам снова вспоминать друг друга. Мы будем ходить по его любимым музеям, пробовать кофе в каждом баре и кондитерской, гулять по тенистым старинным паркам, наступая на пятки духам флорентийских правителей Медичи. Будем замечать, как динамично растет наш город и любоваться новой шубкой синьоры Аделе, старушки, которая живет по соседству и часто заглядывает в кондитерскую, чтобы выгулять свои наряды. Как-то за барной стойкой, пока я готовила ей кофе, она рассказала:

– Этот город любит предприимчивых и прививает силу духа. Да, мы падаем, объявляем себя банкротами, становимся неудачниками, но потом встаем, чтобы жить дальше! Это легко, когда известно, куда и зачем нам идти.

Наконец, я приду к открытию, что этот город на самом деле от меня хочет. Нельзя жить прошлым, не замечая настоящего, ведь оно во всем: в глотке кофе, в бокале Пино Неро, в куске пиццы и в рутине семейной жизни. А еще он учит меня тому, что семья – наша сила и фундамент, без которого невозможно чувствовать себя в безопасности. И я собираюсь обрести, наконец, почву под ногами!

Открыла холодильник и не нашла в нем ничего, кроме бутылки колы и пакетика тертого пармезана. Мне неожиданно стало стыдно, что я перестала быть хозяйкой в доме.

Полазив по шкафам, я обнаружила только упаковку пасты. По дороге в супермаркет набрала номер механика, чтобы узнать, как поживает мой фиат.

– У твоей девочки новый мотор. Услышишь, как он ревет, захочешь ей еще и имя сменить! – полушутя ответил он.

Мысленно я застонала: ”И сколько мне придется за нее заплатить теперь!”. Но вслух восхитилась:

– Франческо, ты маг! Теперь моя старушка будет снова бегать! Когда я могу ее забрать?

– Да хоть сейчас! Только с деньгами приезжай, – услышала я сухой смешок.

– Издеваешься? Праздник ведь на носу, все до евро вложила! Оплата переводом и через неделю! А еще лучше – через две! – резко сказала я, но потом решила сменить тактику, – Ну, пожалуйста! – взмолилась я.

– Натурой будешь расплачиваться! – снова рассмеялся он, а меня передернуло. – Так куда карету подать?

– Встретимся на парковке нашего супермаркета минут через пятнадцать.

Пока я возилась с тележкой, в замочке которой застряла монета, услышала непривычный рев мотора, и несколько мгновений спустя розовый фиат затормозил в двух шагах от меня.

За рулем сидел Франческо.

– Вот, с доставкой. Ты насчет натуры подумай! – он смерил меня пронзительным взглядом из окна.

– Ты куда торопился? К своей жене? Вот и давай! А мне еще вино купить надо!

Механик вылез из машины, длинный, несуразный, очень похожий на железного дровосека, еще и пошляк. Зато с золотыми руками.

– Ладно, ладно. Я знаю, что ты не свободна. Уж и помечтать нельзя! Только вино не покупай в супермаркете.

– Это почему еще? – я уставилась на него.

Прежде, чем ответить на звонок с рингтоном какого-то музыкального отрывка из репертуара группы “Linkin Park”, он назидательным тоном сказал:

– Лучше сходи к “У Бальдо” за рыночной площадью. Потом меня добрым словом вспомнишь. Пока, красотка!

В следующие пятнадцать минут я купила апельсины, фенхель, кедровые орехи, мясо, французский батон и загрузила все в машину. Осталось найти подходящее вино, и по совету Франческо я пошла искать винный магазинчик, оставив машину на стоянке.

Сколько лет я уже не бывала в этой части города! Столько, сколько нужно на то, чтобы лавочка за рыночной площадью сменила троих хозяев. Сначала здесь было кафе, потом магазин мужской одежды, а сейчас тут красовалась вывеска винного погреба “У Бальдо”.

Внутри царил запах забродившего винограда, а у входа, как два швейцара, стояли две стеклянные бутыли в ивовой оплетке, ростом почти с меня.

Под ярким, холодным светом посреди помещения находился сквозной стеллаж, через который я заметила стол продавца, а над ним, на маленькой лестнице, самого продавца. Он, нагибался, позвякивая стеклом, брал бутылки из ящика, старательно их вытирал и составлял на полки.

Название “У Бальдо” на вывеске мне кажется слишком консервативным для хозяина, которому на вид лет сорок-сорок пять.

– Буонасера! – бросила я ему.

– И вам доброго вечера! Рад приветствовать! – ответил “Бальдо” с легким грассированием, продолжая возиться с бутылками.

“Круто! Думает, что я зашла сюда просто поздороваться? Ну как так можно обращаться со своими посетителями? Будь я хуже воспитана, то развернулась бы и ушла!”

– Я ищу хорошее вино для романтического ужина. Можете что-то предложить? – спросила я с легким раздражением, подходя ближе.

Через несколько секунд он спустился с лестницы, отложил полотенце и уставился на меня:

– Смотря, что вы подразумеваете под романтическим ужином! – Я заметила, как его глаза округлились, – Постойте! Кажется, мы где-то встречались!

– Не думаю, что мы знакомы! – отрезала я, рассматривая бутылки.

– О Синьоре! Импосибле! Подождите! Так вы же внучка Сандры?! Ассоль!

Я пристально посмотрела на него, и он добавил:

– Ну как же! С волосами-то я был более привлекателен, да и фигура подпорчена семейной жизнью, – он засмеялся. – Я – Марко! Ну, полицейский, что был в вас влюблен. Вы тогда только из России приехали. Как посмотрел на вас, так и пропал! Вы помните, как я вашу дверь караулил? Все надеялся, что когда-нибудь добьюсь вашего внимания.

– Боже! Марко! – вскрикнула я от удивления. – Простите! Как же я вас сразу не узнала!

Надо же! Кого-кого, но встретить за прилавком своего поклонника, да еще и бывшего полицейского я никак не ожидала!

– А я вот сразу вас признал. Вы все такая же красивая. Нет, даже лучше. Вы принадлежите к тому типу женщин, которые только хорошеют с возрастом.

– Из старой курицы получается отличный бульон! – отозвалась я, и мы засмеялись.

– Как вино! Чем старше, тем лучше, – дополнил он.

– Перейдем на “ты”? – предложила я.

Марко тоже не растерялся:

– Не только перейдем, но еще и на кофе сходим. Ты ведь г’азг’ешишь угостить тебя? Это совсем рядом. Я ведь почти пятнадцать лет этого момента ждал.

Все это время изумление не сходило с его лица.

Я не сдавалась:

– Дел невпроворот! В следующий раз! – После такого хаотичного дня мне предстоял еще и разговор с Энцо, к которому нужно было собраться с мыслями.

– Так я у тебя много времени не отниму, – настаивал Марко. – Когда мне еще представится такая возможность?

– Нет, не настаивай, пожалуйста! – попросила я и сменила тему:

– Так как ты тут оказался?

Он подошел к стеллажу посреди зала, взял с него две бутылки, вернулся к столу, выставляя их передо мной:

– Как только пять лет назад умер Бальдо, мой отец, я уволился и продолжил отцовское дело. Дела пошли в гору, и я решил перебраться сюда, в более просторное помещение. Теперь даже не представляю, как бы жил, если бы не взялся за этот бизнес. Очень часто у возникает меня ощущение, что отец помогает мне оттуда, когда я на распутье.

Как же я его понимала!

– Странно. Мы столько лет живем в одном городе, но так ни разу не встретились. А говорят, что наш город маленький! – удивилась я.

– Да, лет тринадцать прошло, как ты за Массакру вышла. Как сейчас помню… Когда Ирма рассказала мне о том, что вы поженились, я чуть сквозь землю от горя не провалился. Ну да бог с ним!

Как странно устроена жизнь! Может, я бы и вышла за него, дай ему возможность тогда. Кажется, Марко это почувствовал, потому что его щеки покрылись румянцем:

– А восемь лет назад женился и я. Мариза хорошая, с добрым сердцем. Хотя… был бы свободен, и сейчас бы все к твоим ногам бросил!

– Я тоже все еще замужем! – его застенчивость с легким грассированием веселила меня.

– Да, осведомлен, – тихо сказал он и после короткой паузы продолжил – Вино выбирать, конечно, дело мужское. Вот, Гевюрцтраминер, если рыба и ты ужинаешь с подругой, или Болгери Док, Иль Бручато, если мясо гриль и со своим мужем, – он лукаво посмотрел на меня. Я покрутила бутылку с этикеткой, где сепией был нарисован тосканский пейзаж:

– Болгери Док, Иль Бручато? Да, я абсолютно с тобой согласна! Будем сжигать былое! Ну что, спасибо. Увидимся еще!

Я достала кошелек, и Марко робко спросил:

– Может, все-таки кофе?

Он заглянул мне в лицо своими карими с поволокой глазами, и я почувствовала к нему прилив нежности:

– Хорошо, только дай мне заплатить за вино. Сколько я тебе должна?

– Десять минут твоего времени.

Мы похихикали, и я удивилась, как же у него получилось так легко меня уломать.

Марко пропустил меня вперед, мы вышли из магазина и перешли дорогу перед кафе. При входе он снова открыл мне дверь и пропустил вперед. Я ценила в мужчинах галантность и хорошие манеры, но замуж вышла за того, кто брал настойчивостью.

Внутри было жарко и шумно. Рабочий день подходил к концу, и мужчины громко обсуждали вчерашний футбольный матч, то споря, то смеясь.

– Что будешь пить, Ассоль? – глаза Марко светились. Могу себе представить, как это здорово – много лет спустя встретить человека, к которому у тебя были чувства.

– Маккиато и воду! – Я уставилась на витрину, заполненную сладостями.

– Они славятся своими зепполе! Вы ведь тоже их печете?

– Угу. Куда же мы без классики! – отозвалась я и направилась к свободному столику у окна.

– Посмотри, настоящий афродизиак! – приближаясь ко мне, он рассматривал со всех сторон пончик с кремом, похожий на бело-желтую устрицу, а вместо жемчужины на нем красовалась засахаренная черешня.

– Мачо да еще и сладкоежка! Теперь я знаю, почему не вышла за тебя! – пожурила его я.

– Туше́! Я всего лишь собираю улики! – Марко сел рядом, продолжая смеяться над моим замечанием. Но когда в бар вошла пожилая женщина, он застыл, с интересом наблюдая за ней. Она была примерно того же возраста, что и Сандра. А ведь в новом году бабушке бы исполнилось семьдесят три!

Несмотря на свои годы, пожилая синьора обладала каким-то особенным стилем. Он читался и в ее аккуратном каре, и в красном манто, темно-серых брюках и в светло-сером свитере, и даже в ярко красных губах, которые не придавали ее сморщенному временем лицу вульгарности. Она была уверена в себе и держалась так непринужденно, что я даже ощутила укол зависти. Уже больше пятнадцати лет у меня не получается стать настоящей итальянкой и не переживать, что обо мне подумают окружающие.

Она подошла к барной стойке, дружелюбно кивнула Марко и бросила молоденькой баристе:

– Маккиато, голубушка, как всегда, в большой чашке!

Как только ее кофе был готов, она взяла его холеными руками, и браслеты на ее кистях зазвенели, и приблизилась к нам:

– Не возражаете? – кокетливо улыбнувшись и не дождавшись ответа, отодвинула свободной рукой стул напротив окна.

Марко подскочил и помог женщине устроиться за нашим столиком:

– Прошу вас, синьора Роза. Познакомьтесь, это моя подруга Ассоль.

– Замечательно! Люблю людей, которые пьют маккиато, – сказала она, обнимая взглядом мой кофе.

– Простите? – чуть не поперхнулась я.

– Такой кофе употребляют люди с нежным сердцем. – Ее аристократичная улыбка очаровала меня.

Она достала из маленькой сумочки с траколлой белый с тонким кружевом платок и промокнула им лицо в нескольких местах.

– Милочка, вы замужем? Впрочем, не отвечайте. У столь привлекательной женщины должен быть, как минимум, ухажер, – она бегло взглянула на Марко, потом на меня и на ее устах вновь мелькнула улыбка. – Следите за тем, что пьет ваш мужчина и, возможно, вы вовремя заметите то, что принимали за капризы или кризис среднего возраста… Когда однажды он вместо эспрессо начинает пить холодный кофе в высоком стакане – это важный сигнал. Так сказать, вызов. Знаки становятся ярче: он неожиданно меняет парфюм, обувь, цвет галстука… А потом – бац! – и это уже не ваш мужчина! На самом деле он перестает быть вашим уже на этапе перемены кофе. Только тогда вы еще можете его вернуть, а потом – увы, нет…

Закончив свой монолог, она аккуратно приложила платок к подбородку и покосилась на мужчину у барной стойки:

– Видите того, в строгом костюме, гладко причесанного, туфли блестят так, что в них отражается его кислая физиономия?

Я посмотрела боковым зрением на мужчину у барной стойки. Пожилая женщина продолжила:

– Так вот, он при мне заказал декафенато. Особенно чувствительный ко всему, к чему прикасается. Не то, что мой Бруно, – в ее голосе зазвучали нотки издевки.

Я опустила глаза на свой недопитый напиток, сделала пару глотков и помешала на дне чашки коричневую сахарную жижу.

Женщина продолжала:

– В общем, дорогуша, смотрите, чтобы ваш милый не перешел на холодный кофе.

Она убрала платок в сумку.

Марко, казалось, оскорбился за всех мужчин и с вызовом спросил:

– А как обстоят дела с женщинами?

– С нами все намного проще, дорогой Марко! – с достоинством ответила синьора Роза, но вдруг ее взгляд задержался на окне, и я увидела в нем старика, спасшего меня в поезде. Роза задумчиво произнесла:

– Бедный! А ведь был такой хороший и успешный мужчина! – казалось, она полностью погрузилась в воспоминания.

Бродяга постоял у окна, всматриваясь внутрь кафе, потом вошел. Огляделся по сторонам, заметил меня и направился к нашему столику:

– Добрый вечер! Прошу прощения! – он пошарил в кармане, что-то достал и протянул мне мою цепочку с кулоном:

– Вот, возьмите. Простите Эмму, она так и осталась маленькой девочкой, – и неспешно, немного покачиваясь, он вышел на улицу. В этот момент он был мало похож на того Алекса, которого я помнила – улыбчивого, элегантного, с готовым комплиментом или острым словцом на кончике языка.

Роза покачала головой:

– Бедный! Бедный! Помню, как в последний раз он зашел к нам в мастерскую с внуком своим, кажется, новые ставни заказывать. Парень этот на всю страну своим голосом прославился. Они как раз застали мужа за одним важным заказом – ящик с секретами он для одной клиентки делал. Внук так им заинтересовался! То так повернет, то там откроет, то туда заглянет, а глаза так и горят. Что-то деду шепнул. А тот моему и говорит: “Сколько тебе времени нужно, чтобы сделать точно такой же?”. А Бруно отвечает: “Неделю, не меньше”. “Я дам тебе двойную сумму, но через пару дней мне нужен точно такой же. Доставишь его внучке синьоры Сандры”.

Я громко сглотнула воду в стакане и вцепилась в собеседницу взглядом. Мне хотелось забросать ее вопросами. Вместо этого я опаской спросила:

– Вы видели потом Леонардо?

– Нет. Говорят, он к родителям вернулся. Отец его в Африке врачевал.

В смятении я лишь покачала головой. С тех пор, как несколько дней назад я открыла ящик с секретом, история почти пятнадцатилетней давности оживала в стенах баров, куда я попадала случайно.

Я засобиралась:

– Пора. Много дел перед праздником.

– Уже уходите? – с сожалением поинтересовалась синьора.

– Я провожу тебя, – предложил Марко.

Мы вышли на улицу, и я не сдержалась:

– Марко, что бы ты сделал, если понял, что остался не с той девушкой?

– Моя дорогая Ассоль, мы часто любим одних, женимся на других. А потом всю жизнь жалеем. Квеста э ла вита!

– Наверное, ты прав. Пойду наводить мосты.

На прощание мы обнялись.

– Ассоль, заглянешь еще ко мне? Только не через пятнадцать лет! Мне есть, что тебе еще рассказать.

О чем он мне может поведать? В конце концов, жизнь дана нам, чтобы жить, а не размышлять над ошибками.

– Ты хороший. А в моей биографии столько всего неправильного!

Я чмокнула его в щеку и направилась к парковке, еще долго чувствуя на себе его взгляд.

Надо же! Я столько прожила с Энцо, толком не зная его, а здесь за несколько минут синьора Роза мне преподала урок, как по кофе можно понять, что за внутренние метаморфозы происходят с твоим мужчиной. Сегодня вечером постараюсь расспросить мужа о том, чего не знала все эти годы. И сожгу, наконец, наше с ним прошлое.

Я вошла в своё некогда семейное гнездо и нырнула в кухню. Убрала вино в шкаф, разложила продукты на столе. Пожалуй, приготовлю его любимый салат из фенхеля, кедровых орешков и апельсина, на гарнир сделаю мясо на гриле под Иль Бручато, и, наконец, брускетту с помидорами. Свечи! Нужно будет поставить свечи на стол. Вернулась в зал, где рядом с подсвечником стояли детские пинетки из зеленого трикотажа с белой отделкой. Кто-то оставил их в прозрачной коробке с золотым бантиком у двери кондитерской, когда я была беременна. Но кто же?

Тем не менее, снова и снова на ум приходили слова Энцо: “Бабушка умрет, и ты останешься совершенно одна со своими проблемами в чужой стране”. В итоге я получила то, чего больше всего боялась – одиночество. И чего я хочу теперь от мужа? Нам только нужно объясниться, чтобы все встало на свои места. Я просто хочу, чтобы у нас все было хорошо.

Чтобы очистить энергетику в доме, решила перед приходом Энцо помыть и полы. Налила в ведро воды, добавила моющее средство, несколько капель эфирного масла. С тех пор, как я узнала, что лаванда способна привлекать хорошее и очищать от негатива, я не раз использовала этот метод. Только это до сих пор не сработало.

Когда я закончила уборку, зазвонил телефон, и женский голос с легким швейцарским акцентом заговорил в трубке:

– Синьора Ассоль? Я секретарь господина Делла Сета. У меня для вас замечательная новость! Клиент прибудет четырнадцатого февраля во второй половине дня. Вы сможете уделить ему время?

– Ура-а-а! – закричала я от радости в трубку.

Перед тем, как направиться в душ, я включила кнопку проигрывателя. Из него полилась “Ван вэй тикет”. Все-таки у Энцо был хороший музыкальный вкус. И я обожала эту песню! Под вступительные аккорды снимала с себя одежду, повторяя движения Ким Бейсингер из “Девяти с половиной недель”.

Разошлась не на шутку и совсем скоро побросала туфли, стянула кофту, пояс, джинсы, носки, нижнее белье. Извивалась нагишом, крутила бедрами в такт музыке с нарастающим ритмом. На несколько мгновений мне даже показалось, что я любима, что Энцо ценит меня, раз уж решил вернуть во что бы то ни стало. Значит, все у нас теперь будет иначе.

Я приняла душ, зажгла свечи, поставила приятную легкую музыку из Энио Морриконе и закружилась по кухне, накидывая легкий халат. Подготовила мясо и выложила его на гриль, настрогала овощи, подрумянила багет в духовке. Все-таки приготовление пищи сродни магическому ритуалу. Теперь понимаю, почему раньше девочек с раннего детства обучали кулинарному искусству.

Когда по комнатам разлетелся дразнящий аромат запеченного мяса, я вернулась к зеркалу, вставила линзы, накрасилась, переоделась в темно-синее платье с открытой спиной, надушилась, причесалась. Но Энцо все еще не было. Где же он? И почему задерживается?

Набрала его номер несколько раз, но он, как обычно, мне не ответил. Тогда я позвонила в квартиру свекрови, Джина, мать Энцо, уже больше десяти лет как страдала деменцией, несмотря на свои пятьдесят восемь. За ней ухаживала сиделка из Румынии, Изольда. Они жили теперь вместе в малогабаритке, а все расходы покрывал Энцо.

После пятого гудка ответила Изольда:

– Пронто!

– Здравствуй, Изольда! Скажи, Энцо у вас?

– Ну что ты! Он сюда только по вторникам заглядывает, а сегодня пятница.

В трубке послышался голос Джины, матери Энцо:

– Ты знаешь что-то о моем мальчике? – Я едва понимала, что она говорила тонким, писклявым голосом. – Он опять с той противной девчонкой, да? Скажи Марине, пусть не выпускает ее больше из дома!

– Будь спокойна, Джина, с ним все хорошо, – соврала я. Я не понимала, что за девочку она имеет в виду, ведь Энцо был ее единственным ребенком, и что происходит в ее больном уме. Хотя Марина это вроде тетка Энцо, которая пропала много лет назад.

Ее голос стал возбужденным:

– Я отколошматила своего гаденыша деревянным башмаком по голове! Вместо того, чтобы учить уроки, он опять играл с ней! Эмма! Какая гадкая девчонка!

Она захныкала, как капризный ребенок, и добавила:

– Ты скажи, пусть приходит домой. Энцо, мио бамбино!Я больше его не трону… – Я услышала, как она запричитала в трубку, – Ты скажешь ему, правда? Скажешь?

Я уже соображала, как ее успокоить, но тут снова вмешалась сиделка:

– Ассоль! Я с трудом с ней справляюсь. Ей нужно подобрать в клинику, а пока необходимы лекарства! Но Энцо их не приносит!

– Хорошо, Изольда. Я ему передам.

– Нет, сделай это сама. В последнее время на Энцо нельзя положиться!

– Я позвоню домашнему доктору, и мы что-то решим, – послушно заверила ее я.

Уф-ф! Час от часу не легче! Не было у бабы печали! Ну что же, муженек, видать, у тебя другие планы на этот вечер. Я достала бутылку и откупорила ее. Лучше одной, чем с кем попало.

Только я наложила в тарелку мясо и салат, налила вина и расстегнула молнию на платье, как раздался скрежет ключа в замке. Затем дверь открылась, и я услышала несколько мужских голосов, среди которых и возгласы Энцо. Они что-то обсуждали и хохотали.

Быстро застегнув молнию я поправила волосы и вышла им навстречу в коридор.

Мужчины, похоже, были навеселе, но запаха алкоголя я не почувствовала.

Энцо завопил:

– О! А вот и моя любимая жена! Откуда ты взялась, дорогая? Милая, как я рад тебя видеть! Скажи, ты тоже счастлива? – В его покрасневших глазах я заметила неестественный, почти неживой блеск и вспомнила фразу Алекса в поезде про современного черта.

– Энцо, а почему ты не представляешь нас твоей жене? Мы друзья или нет?! – мужчина лет шестидесяти, крепкого телосложения и небольшим животиком под стильным темным костюмом, в черном кашемировом пальто, протянул мне руку. Она была мягкая, как подушка, но совсем холодная. – Паоло Монтанье. К дьяволу, зови меня просто Поль!

Я обомлела: “Поль Монтанье! Откуда мне знакомо это имя? Ну, как же. Я помню события того дня во всех деталях. Так вот ты какой, Поль!”.

– Поль, можешь по-дружески поцеловать мою жену. Только смотри, не переусердствуй! – Шрам на лице Энцо дернулся, губы скривились в улыбке.

– Хорошо, я буду осторожен, фрателло! А вот и еще один наш друг, – он указал на третьего вошедшего.

“Друзья, братья… Хм, не нравится мне все это”, – пронеслось у меня в голове.

– Берто, – сказал высокий мужчина лет пятидесяти, с гладкой лысиной и темной козлиной бородкой. Он вытащил руку из кармана охотничьей куртки и протянул ее мне. На тыльной стороне запястья я прочла татуированную надпись: “Пренди тутто далла вита” и ответила ему хлипким пожатием. Меня удивили его резкие и частые движения, будто у него был тик.

– Привет! Можно просто Билл, – добавил он.

Выходит, мытье полов с лавандой привлекло лишь хорошие новости от Делла Сета. Остальная часть вечера ничего приятного не сулила. Проводить его в такой мужской компании я не хотела.

– Простите, но я не ждала гостей, – я сверлила взглядом Поля, прекрасно понимая, что решает здесь он.

– А что это ты тут раскомандовалась? – Энцо оттолкнул меня и прошел на кухню.

Вскоре оттуда раздался звон крышек по кастрюлям, а за ним и скрип дверцы холодильника.

– Соль, что это за дела? – громко возмутился муж. Я, а за мной и Поль с Билли, прошли на кухню. Энцо, увидев нас, занегодовал, – Срочно накрой на стол для моих друзей!

Я уже собиралась напомнить пословицу про непрошенного гостя, на которого плохо смотрят и еще хуже обслуживают, но тут вмешался Поль:

– Послушай, Энцо, а почему бы нам не поехать ко мне домой и не продолжить вечер? У меня ведь большой дом с бассейном. Искупаемся, запечем на огне мясо, рыбу и все такое, – он подмигнул, приближаясь ко мне, и нежно коснулся талии.

Энцо задумчиво глянул на него:

– А что? Это идея, брат.

– Ассоль! – Поль с умилением посмотрел на меня. – Вас я тоже приглашаю!

– Нет, это исключено! – Я отскочила от него к окну. – Завтра у меня очень важный, ответственный день.

– Ты не хочешь поехать к моему другу? – Энцо подошел ко мне. Когда он схватил меня за подбородок, в его полных гнева глазах я заметила расширенные зрачки. Неужто он обкурился?

Муж больно сжал мне лицо:

– Как ты можешь? Я все это время был совершенно один! Феличите и той ты дарила больше внимания!

– Отпусти! – Я почувствовала, как кровь бросилась мне в голову, и с силой отдернула его руку. В тот же момент я поняла, какую большую ошибку совершила.

– Из-за тебя я бросила Сандру! Дура! И я еще надеялась что-то наладить!

Моему разочарованию не было предела! Глупая!

Энцо замахнулся на меня, но Поль встал между нами и миролюбиво попросил:

– Друзья, только не ссорьтесь! Ну, пожалуйста! Мы поедем ко мне и забудем все неприятности, – он повернулся к Энцо, – Мавр, ты ведь позволишь мне лицезреть твою жену?

– Если только посмотреть, – процедил сквозь зубы Энцо.

– Видишь, Ассоль? Мой друг знает, что может мне доверять.

Черт внутри меня захотел взять реванш за все эти годы. Да! Хочу объяснений с Энцо! Мужчина, который так смотрит и говорит, вряд ли может испытывать любовь к своей жене. И я собираюсь прояснить это, чтобы сделать окончательный выбор.

Поль уговорил меня сесть вперед к нему, а Энцо с Билли устроились на заднем сидении. Когда черный Порш уже несся по автомагистрали, в трубке раздался встревоженный голос Энн:

– Фасолина, с тобой все хорошо? Ты у меня из головы весь день не выходишь!

Я хотела уже печально отметить нечто из серии: “Слава Богу, что хотя бы ты обо мне помнишь”, но вместо этого заверила:

– Еще бы! Мы с Энцо и его друзьями едем на романтический ужин!

Она присвистнула и с изумлением переспросила:

– Друзья Энцо?

– Ань, да. Так надо, – сказала твердо я уже по-русски.

– Послушай, если что, я на связи. Вы же не до глубокой ночи там сидеть собираетесь? Горю от нетерпения узнать все новости. И кое-что о его именитых дружках, – она сделала акцент на последних словах. – Ты уверена, что можешь им доверять?

– Угу, – конечно, его дружки и у меня вызывают большие сомнения.

– Странная ты какая-то! – не отставала подруга.

– Вечер с мужем, все как надо, – я изо всех сил изображала непринужденность.

– Фасолина, не нравится мне все это. Скажи, где вы, я за тобой сейчас же заеду. – Анька снова включила заботливую маму, чем на мгновение заставила меня сомневаться, правильно ли я поступила, уехав с ними.

– Ань, не переживай. Я же за-му-жем, – растянула слова, чтобы успокоить, прежде всего, саму себя. – Чмоки!

– Пошли хоть смс-ку, как вернешься. Мы с Умберто рано отправимся в дорогу, и я хочу выспаться, а не думать, что там у тебя.

Когда я убрала телефон, Поль неожиданно поинтересовался:

– Ассоль, надеюсь, ты захватила с собой купальник?

Я удивилась:

– Так ведь еще зима на улице!

– Вода в бассейне плюс двадцать шесть, как на курорте. Да и вечер обещает быть жарким, – в ответе Поля послышалась игривость, и он нажал на педаль акселератора. Только сейчас я обратила внимание на одну деталь: он совсем не улыбался глазами.

Энцо сзади что-то бубнил на сицилийском диалекте Биллу. Лишь изредка мне удавалось разобрать среди слов свое имя.

По радио заиграла знакомая мелодия в новой аранжировке. Приятное тепло наполнило грудь – ведь это была та самая песня, под которую я впервые увидела Леонардо. Только теперь ее пел женский голос. Я сделала громче и погрузилась в воспоминания о нем, о нашем первом поцелуе на мосту Влюбленных. Это был новый шаг, когда мы впервые обменялись частичками себя. И вдруг осознала, что ничего подобного не испытывала с Энцо. Даже не помнила, когда в последний раз целовались с ним.

Я еще старалась склеить вазу, которая разбилась задолго до того, как мы поженились, и я попала в капкан слова “любить”. Дело в том, что в итальянском языке есть два варианта сказать “люблю”. Если произнесешь “ти амо”, то ты боготворишь объект любви и вкладываешь в него все, на что способна, а если “ти вольо бене”, то просто желаешь ему всего хорошего и все тут.

Да, я хотела для Энцо добра, но уж точно не боготворила его. Как-то поделилась этим с Энн, и та даже предложила мне пойти с Энцо к ее знакомому психологу. Но что бы я ему сказала? Что никогда не была способна на большее, чем “ти вольо бене”? Как жаль, что это осознание пришло ко мне только сейчас, в этой машине, рядом с людьми, которых никогда не смогу понять. Я всегда панически боялась вызовов судьбы, а сейчас по первому зову вступила в игру на чужой территории по чужим правилам. Что ж, я хотя бы попытаюсь.

Минут через пятнадцать-двадцать мы уже поднимались по светло-серой, узкой дороге из мелкой гальки вдоль гладко постриженных зеленых холмов. Им на смену совсем скоро пришла полоса густого леса с зарослями ежевики. А чуть выше показался и сам дом из серого, пористого камня, над которым виднелась небольшая надстройка с белым балкончиком.

– Красиво! – восхитилась я, хотя было в этой вилле что-то холодное и даже агрессивное.

– Да, совершенно с тобой согласен. Моих французских предков тоже очаровал этот тосканский уголок. Хотя долгое время они жили на Сицилии.

Мы въехали в ворота, и Поль глянул в заднее стекло, прежде чем припарковаться, чтобы убедиться, закрылись ли они.

Затем он достал из бардачка ключи, портмоне, очки и пригласил нас к тяжелой на вид, темно серой входной двери, неприступной, словно вход в хранилище банка.

Пока он открывал ее, мы оказались рядом с Энцо, и я еле слышно спросила:

– И давно вы знаете друг друга?

– Какая тебе разница? – вскипел он. – Да, забыл, что жена вдруг стала мной интересоваться!

– Ты совсем спятил? Это мне стоило бы сказать о тебе! – рассердилась я.

– Тс-с-с! Ребята, это мой храм, и я не люблю, когда в нем ругаются! – рассмеялся Поль. Обернулся ко мне и взял под локоть. Тут дверь открылась и перед нами появилась длинноногая брюнетка в откровенном белом платье, обтягивающем пышные средиземноморские формы.

– Матильда, ты уже здесь? – удивился Поль, будто девушка успела слетать на метле на Луну и вернуться обратно.

– Конечно! По первому зову, дорогой.

Она смачно чмокнула Поля в губы, потом очень фамильярно обратилась к Энцо:

– Привет, Мавр. Давненько не виделись!

“Мавр! Она так близко с ним знакома? Что еще интересно я узнаю о муже за этот вечер?”

– Ну и ты тут не каждый день. Знакомься, это Ассоль. Она тоже русская, – он даже не кивнул на меня, словно я была его консьержкой.

– Энцо, мы столько лет друг друга знаем, а ты все никак не запомнишь, что я из Румынии, – пафосно заявила Матильда, гордо подняв голову.

– Один черт! – огрызнулся он.

Я дружелюбно протянула девушке руку, пусть она и раздражала меня своими манерами.

– А ты, Мати, как всегда, в отличной форме! – бросил ей Энцо с восхищением.

Девушка захихикала, едва коснулась моей ладони и снисходительно спросила:

– Ты ведь не ревнуешь его ко мне?

Окинув моё закрытое платье презрительным взглядом, она прокомментировала:

– Слишком скромна для нашей вечеринки!

“Удар ниже пояса, трансильванская гончая!” – в сердцах подумала я, украдкой поглядывая на плавные линии обтягивающего платья-чулка.

Но тут раздался голос Поля:

– Ну что вы стоите в коридоре, как не родные, ей богу!

Мы вошли в большой, с желтыми стенами, зал со сводами, расписанными средневековыми библейскими сюжетами, по которому витали не легкие аппетитные ароматы еды, а какие-то тяжелые, навязчивые и незнакомые запахи.

В самом центре зала располагался широкий прямоугольный деревянный стол и такие же стулья. Он был небрежно заставлен тарелками с закусками, бутылками с напитками, в том числе и алкогольными, приборами и бокалами.

Слева я заметила кухню, дверь из которой вела в просторный патио, а рядом окно. Через него сквозь темно-фиолетовые тучи пробивались иголки холодных зимних лучей заходящего солнца. Справа на второй этаж вела винтовая лестница из серебристого металла. На стенах простенькие, но элегантные точки подсветки конусами рассеивали свет над женскими портретами, похожими на те, что я видела когда-то в преторианском музее.

Огромных размеров угловой диван утопал в парчовых подушках. В глубине зала перед затухающим большим камином на медвежьей шкуре тоже валялись несколько таких же подушек. Справа стоял музыкальный центр с колонками по углам.

Я засмотрелась на портрет очень красивой девушки на фоне других картин, когда вдруг ощутила на талии чью-то руку и подпрыгнула от неожиданности. Это был Поль. Горячо дохнув мне в ухо, он произнес вполголоса:

– Что, нравится?

– Женщины той эпохи никогда не улыбались на портретах! – изумилась. Я помнила, как один художник, друг бабушки, рассказывал нам, что в ту эпоху церковь запрещала моделям улыбаться. Это считалось непристойным.

– Есть другой. Там она еще краше! Когда-нибудь я его отыщу, – Поль вцепился в картину, будто дантист в больной зуб, пытаясь открыть что-то для себя. Но что?

Потом галантно отодвинул стул и усадил меня за стол, приблизив губы к моей щеке, но я успела отстраниться. Надо как-то прекращать этот нелепый флирт. Тем более, что Энцо все равно не ревнует. По крайней мере, мне так кажется.

Какое-то время в комнате царила тишина. Все были заняты едой и выпивкой. Но я ерзала, будто сидела в колючем кусте, предчувствуя непростой разговор с мужем, да еще и в незнакомой обстановке.

Есть совсем не хотелось, и я украдкой наблюдала за остальными. Молчаливый Билл работал вилкой, будто строчил на швейной машинке.

Матильда плавными движениями опытного хирурга отрезала тонкие полоски ветчины, макала их в соус и, обнажив зубы, словно боясь стереть помаду, откусывала столь маленькими кусочками, что с такими темпами могла бы есть свою порцию неделю.

Энцо ел медленно, опустив голову, отбрасывал вилкой на край тарелки кусочки томатов, на которые у него была аллергия.

Делая несколько глотков то из стакана с водой, то из фужера с вином, я прокручивала в голове фразы, которые собиралась ему сказать.

– Почему ты ничего не ешь? – прервал мои размышления Поль. – Тебе не нравится? Это готовил мой шеф-повар. Я привез его с Сицилии.

– Все очень красиво и выглядит аппетитно, но я не голодна. Меня ждут несколько ответственных дней и море работы. Голова идет кругом.

– А! Знаю, как помочь тебе расслабиться!

Поль подошел к музыкальному центру, покопался там, и вскоре из динамиков полилась "Лэди ин рэд" Криса де Бурга. Он задержался у стола, помог мне подняться. Послал воздушный поцелуй своей девушке, потом притянул меня на середину зала и закружил в танце. Несмотря на преклонный возраст и внушительный вес, Поль легко двигался и умело вел.

Я бросила взгляд на Энцо, ища в нем защиты. Матильда ему что-то рассказывала, он возбужденно кивал, не обращая на нас с хозяином дома никакого внимания.

Поль снова что-то сказал, но из-за музыки я не расслышала. Тогда он прижался сильнее, и в нос ударил запах спиртного. Я окинула взглядом Энцо, он в ответ покосился на меня, но затем продолжил разговор с девушкой.

Когда песня закончилась, Поль вернул меня на место, поцеловав руку. Я воспользовалась случаем и тихо спросила:

– Можно я чай себе сделаю? Что-то голова разболелась.

– Тебе можно все! На кухне рядом с холодильником кофе-машина. Она все умеет. Как и я, – вызывающе загоготал он. – Капсулы найдешь там же.

Я поднялась, но Поль снова поймал мою руку и поцеловал ее мокрыми от только что выпитого вина губами:

– Если понадобится моя помощь, зови!

Незаметно вытерев след от его губ о платье, я вынырнула на кухню и прикрыла за собой дверь.

Вставила таблетку ромашкового чая в кофе-машину. Она прожужжала, пискнула, и я вышла с чашкой через стеклянную дверь в патио.

Солнце лениво сползало по холмам, заполняя все вокруг дымкой. Плетеные из ротанга софа, столики и кресла художественном беспорядке расположились по саду. Его окружали бело-фиолетовые цветы в горшках и амфорах из терракоты. Чуть дальше с одной стороны я заметила бассейн с шезлонгами, с другой – небольшой деревянный домик. Очень романтичная атмосфера. Жаль, что компания ей не соответствовала.

Я снова вернулась в кухню, когда услышала взволнованный голос мужа. Затаив дыхание, я наблюдала за тем, что там происходило:

– Да я весь магазин сантиметр за сантиметром облазил! Нет там ее! И дома тоже нет!

Поль пробурчал пьяным голосом:

– Скорее всего, ты не там искал. Помнишь, кто все это прятал? Послушай, я не могу простить тебе долг, если ты не дашь мне хоть какую-нибудь наводку… Ты же знаешь, если я чего-то хочу, то добиваюсь этого, – зло поучал его Поль, а потом добавил, – Ты ей намекни, что может кончить, как ее собачонка.

– Не ори ты! – зашипел Энцо.

– Ой! Она об этом не знает? – удивился Поль и после паузы громко и наигранно продолжил, – Понимаю! Она, похоже, вообще ничего о тебе не знает! Повезло тебе с женой! Никуда не сует свой нос, мозг тебе не выносит. Сокровище, а не женщина!

Энцо рявкнул что-то невнятное про друга детства.

Поль махнул рукой:

– Мавр, я не хочу знать твоих сердечных секретов. Не нравится мне это!

– Послушай, Поль, а мне не нравится, что ты тискаешь ее. Она ведь все-таки моя жена.

– Что-о-о? – гаркнул он и ударил Энцо в живот. Тот тихо застонал.

На какой-то момент в воздухе повисла тишина. Я замерла и спряталась за дверь, в страхе ожидая, что они вот-вот подерутся. Но тут Энцо истерично засмеялся, за ним загоготал и Поль. Вскоре они уже обнимались как два медведя, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Мы не будем с тобой ссориться из-за женщин! – воскликнул Поль.

Я уже собралась вернулась к столу, когда услышала голос приближающегося мужа:

– Пойду, проведаю мою женушку на кухне.

Отскочив к окну, сделала вид, будто любуюсь панорамой.

– Что ты тут делаешь?

Я молчала, наблюдая за танцем последнего солнечного света на воде.

Энцо за моей спиной ответил вместо меня:

– Ах да! Наш брак – это либо разборки, либо игра в молчанку. Тс-с! Я не должен нарушать правила игры. Все! Молчу!

Вздохнув, я повернулась к нему:

– Лучше ты мне скажи, что еще я должна узнать. Тебя нет, когда ты мне нужен. Ты берешь деньги в кассе в мое отсутствие. Вот только с какой целью?

– Я тебе нужен? Ну и дела! А я до сих пор спрашиваю себя, зачем ты вообще за меня вышла.

Я уставилась на него с горечью и презрением, и муж продолжил:

– Хотя, куда бы ты делась, если бы я над тобой не сжалился!

Я набралась смелости и спросила:

– Это твоя заслуга, что Феличита исчезла? – Мой голос дрожал, как и все внутри.

– Дура! Как тебе такое в голову пришло? – взбесился Энцо, но его глаза забегали.

Сглотнув ком, я старалась не показывать эмоций:

– Я все слышала, Энцо. Я дура! Причем, полная!

– Ее я точно не убивал, – он сел на пол и оперся спиной о стену, обхватил руками голову, – Просто отвез на живодерню. Да! Думаешь это легко? Собаке больше любви, чем мне! – он закричал так, что его лицо побагровело, а глаза расширились. Потом уже спокойно добавил – Когда тебе в больнице успокаивающее поставили, ты всю ночь твердила “Лео, Леонардо” – проскулил он, передразнивая. Потом его голос стал грубым, – Скажи, ты ведь замуж за меня вовсе не по любви вышла?

Я разочарованно покачала головой. Он был совершенно прав, напоминая о моем малодушии.

Энцо вскочил с пола и снова крикнул:

– Я знаю, зачем ты вернулась! Хочешь развестись. Только никакого развода я тебе не дам! – В его глазах бушевала ярость, а ноздри расширялись и сужались.

Он приблизился широким шагом, а я отпрянула к стене. Протянул руку, чтобы потрепать меня по щеке, но я отвернулась. Тогда он взял полупустую бутылку Мартини с кухонного стола, отпил из горла и с издевкой продолжил:

– Знаешь, Соль, так даже лучше. Я же официально нигде не работаю. Понимаешь? А ты у нас бизнесвумен! Еще и картиной, оказывается, обладаешь, которая стоит… – он принялся загибать пальцы, – До хрена денег!

– Что ты несешь! Какая картина? – Меня охватила нервная дрожь.

Но тут в проеме показался Поль. Он со слащавой улыбкой взял у Энцо Мартини поставил его на стол:

– Что за испанские страсти?

– Она же ненормальная! Нет, ты видел? – выпучил глаза Энцо.

Как меня только угораздило сюда приехать! На что я надеялась, желая реанимировать брак? И какая, к черту, картина? Бандиты! Надо немедленно уходить! Чего я хотела добиться в этом вертепе? Вызову такси. Нет, я точно чокнутая!

Я метнулась к своему стулу и торопливо порылась в сумочке, вытащила телефон. Прежде чем набрать номер, осмотрелась вокруг. Матильда усердно разминала плечи все еще сидящему за столом Биллу. Она иногда останавливалась, чтобы послушать, о чем говорили Энцо с Полем. Билли же, казалось, улетел в нирвану.

На кухне Поль стоял лицом к Энцо. Положив ему руку на плечо, что-то бормотал. Муж огрызался, как нашкодивший подросток.

Я стала набирать номер и любезный женский голос мне ответил:

– Куда вам подать машину?

Черт! Этого я не знаю!

– Минуточку. Я уточню.

Крикнула из зала Полю:

– Какой здесь адрес?

В своем голосе услышала угрозу, смешанную с отчаянием. Энцо подскочил ко мне и набросился:

– Ты что в полицию звонишь? Какого хрена?

– Псих ты! Я что, не могу такси себе вызвать? – закричала я. – Я хочу домой!

Поль успокоился, приблизился и провел рукой по моей спине:

– Я тебя сам довезу. Обещаю. Вот только поужинаем и поедем. А такси сюда не доберется, – спокойно, но со злорадной ухмылкой ответил он.

По крыше зашуршал дождь, уже совсем скоро настойчиво забарабанил. Пешком я точно далеко не уйду.

* * *

В воздухе повисло напряжение. Поль поманил Энцо рукой. Тот встал, порылся в брюках, подошел к Полю и сунул ему что-то в раскрытую ладонь, вернулся на свое место. Потом послышался звонок в дверь, от которого я вздрогнула. Энцо что-то суетливо передал Биллу. Хозяин дома сделал головой знак Матильде, и та пошла открывать.

Вскоре из-за двери послышался еще один женский голос. Девушки обменялись парой фраз на своем языке, а когда вместе вошли в зал, я обратила внимания, что они похожи друг на друга, как две капли воды.

– Это моя сестра Лючия, – представила мне девушку Матильда.

Берто, он же Билл, подскочил к Лючии, и они обнялись.

Поль тем временем уже успел подняться наверх и спускался по лестнице в белой рубашке, застегнутой на две пуговицы, и сказал, пряча что-то пряча в карман брюк:

– Жарко тут, аж пить хочется. Ассоль, поможешь мне приготовить что-нибудь освежающее?

Не знаю почему все думают, что у меня в этом какие-то необычайные способности.

– Поль, мне нужно домой! – печально, но твердо сказала я.

– Только один коктейль, дорогая! – в его тоне смешались дружественность и властность.

Билл уселся, как падишах, на медвежьей шкуре, рядом с ним приземлилась Матильда с бутылкой вина, а с другой стороны подсела и Лючия с двумя пустыми бокалами. Билл нежно ласкал стопы обеих девушек, словно играл на гуслях, те щебетали вполголоса на румынском.

Мы с Полем пошли на кухню, и он приступил к приготовлению коктейлей, смешивая оставшийся Мартини, шампанское и грейпфрутовый сок. Протянул мне ведерко со льдом, и я раскладывала его по бокалам.

Поль насадил оливку на шпажку:

– Знаю, Энцо отвратительно себя ведет. Он немного не в себе.

– Он уже давно не в себе! Ты должен знать причину, раз вы друзья.

– Ты слишком строга к нему, золотко. У него нелегкая жизнь.

– Поль, у меня тоже проблемы.

Он помолчал и задержал на мне взгляд:

– Красивая ты! – покачал головой и добавил, – Он тебя не достоин.

Мне не терпелось узнать у него о том, про какую картину он говорил и какое отношение она имеет ко мне:

– Так что Энцо потерял в кондитерской?

Но Поль смешно захлопал глазами, приблизился ко мне и обнял за талию:

– Я тебе еще не показал одно интересное местечко! Тс-с-с! Только никому не говори!

– Поль! Я хочу домой! – снова взмолилась я.

Но он не слушал меня, ударил в ладоши и в дворике зажглись фонари.

– Леди, начинаем водные процедуры! Купание под дождем! – скомандовал хозяин.

Девчонки с разбегу и с визгом, прямо в одеждах, попрыгали в бассейн, а за ними – безмолвный Билли и Энцо.

Обалдеть! Вот, оказывается, как развлекается мой муженек, пока я работаю! А я-то себя ругала, что у меня нет времени на общение! Дура! Так бы и жила, даже не подозревая, чем он дышит! Теперь понимаю, зачем Энн сопровождает Умберто в командировках. Нельзя пускать семейную жизнь на самотек!

– Ассоль, почему ты не купаешься? Нужно переодеться? – поинтересовался Поль, поднимаясь по лестнице на второй этаж. Неужели он решил переодеться, чтобы проводить меня домой и этот ужасный вечер вот-вот для меня закончится?

– Нет, я так подожду, – отмахнулась я и вышла с коктейлем в патио. Надо будет поинтересоваться у адвоката, что я могу сделать с моим терпящим бедствие браком. Неужели закон больше не защищает несчастных в браке женщин?

Я не хотела возвращаться в дом, но и смотреть на Энцо с бассейне с девицами мне было противно. Тогда я отставила свой бокал на стол и пошла к деревянному домику. Дверь оказалась приоткрытой, и я шагнула внутрь. Там было темно. Пахло хвоей. Когда глаза немного привыкли, я распознала в помещении сауну: предбанник с вешалкой, а под ней – диванчик. Прошла дальше в парилку. По обе стороны от печи-каменки – скамьи в два ряда.

Вдруг кто-то включил над бассейном свет, и он просочился бликами в единственное узкое окошко.

Печь до сих пор теплая. Рядом с ней стоял деревянный ушат с черпаком. Сколько лет я не была в сауне? Сложись вечер по-другому, можно бы позволить себе и попариться.

Вдруг дверь скрипнула. Я спряталась за стену. Даже на расстоянии пары метров от мужчины несло алкоголем:

– Тук-тук, моя козочка! Уверен, тебе понравится эта игра. Иду искать! Где ты?

Я притаилась в надежде, что Поль, не услышав меня, вернется назад. Но он щелкнул засовом, заперев дверь изнутри. По шороху я поняла, что он раздевается, доски заскрежетали под его весом.

Я замерла. Из бассейна больше не доносились веселые голоса. Скорее всего, они вернулись за стол, либо отдыхают на медвежьей шкуре. Что же делать? Действовать! Пока Поль шел на меня, я отскочила, схватила черпак и замахнулась в надежде, что он слишком много выпил и перевес сил будет на моей стороне.

Но его волосатые грудь и круглый живот затряслись от смеха:

– Жесткие у тебя игры! Хотя моя голова еще и не такое выдерживала!

Резко притянув меня к себе, он вырвал из моих рук черпак и с шумом бросил его за спину. До боли сжал талию и повалил на лежанку, продолжая тискать. Я отталкивала его, молотила кулаками по голове, а он шумно дышал мне в лицо перегаром. Наконец, он поймал мой рот и чуть не задушил поцелуем. Я на мгновение расслабила губы и, подгадав момент, укусила его за язык. Он заревел, словно разъяренный медведь и столкнул меня на пол. Подминая под себя, рассердился:

– Ты еще не поняла, что здесь командую я?

В скудном свете лампы пот на его пористом лице заблестел:

– Я хочу знать, куда твоя бабка спрятала картину. Признайся, тебе нужны деньги? Называй цену!

– Эн…цо-о-о! – заголосила я что есть мочи.

Но похотливое чудовище приказало:

– Не ори! Тебя никто здесь не услышит. Они уже заняты своими подружками. Раздевайся! Хотя нет, я сам! – и рванул за подол платья так, что ткань затрещала.

Я сопротивлялась, пытаясь освободиться. Но Поль сильно прижал меня к полу, блокируя ноги своим весом.

Прервавшись на несколько мгновений, другой рукой он освободил от ткани мою грудь:

– Здесь я решаю, кого и как брать! – зарычал он.

Я хотела что-то крикнуть, но вместо этого из груди вырвался всхлип, а за ним и слезы. Поняла, что мне не остается ничего другого, как перестать сопротивляться, если я хотела жить.

– Энцо сейчас не до тебя! – прохрипел Поль.

Он возбужденно водил шершавыми ладонями по телу, мял ягодицы, тер между ног:

– Твой муженек – конченый неудачник!

Ощутила его склизкий язык на своей шее, ушах, щеках. Он принялся целовать меня в губы, я попыталась увернуться, но тут же мое лицо обожгла пощечина:

– Чертова путана! Как ты пахнешь! Я дам тебе все! Только скажи, где картина! Картина, где она? Клиент, что ее ждет, ты даже не представляешь, кто он!

Я завыла. Он же рванул кусок платья и заткнул мне им рот. Это не плохой сон. Это была реальность, в которой из человека вылез дьявол. “Я за-му-жем!” – звенело в голове и от этой фразы что-то сжалось в груди, а лицо обожгли слезы отчаяния.

– Ты знаешь, кто я? Поцелуй! – он хлестал меня по щекам, когда я не выполняла его команд.

Пыхтя и кряхтя, он вошел в меня. Под его чудовищным весом я не могла пошевелиться. Оставалось лишь наблюдать его дикий взгляд, но его я выдержать не могла, и отвернулась.

Казалось, моя душа поднялась к потолку, и я стала просто телом, умирающим от боли и отчаяния под другим телом.

Я дождалась того момента, когда Поль замер, и вскоре захрапел старой бензопилой. Дрожа и всхлипывая, я собрала оставшиеся силы, извернулась и, наконец, спихнула его с себя.

Он закряхтел, как обожравшийся помоев хряк. Я сорвала с вешалки полотенце, подняла с пола его рубашку, накинула на себя. Приблизилась к двери, навалилась на засов, как можно тише и решительнее. Услышав скрип петель, Поль снова закряхтел, приподнял голову. Я замерла, подождала, пока он не перевернулся на бок и вновь не захрапел, и только потом выскользнула наружу.

Дождь закончился. На улице светало, изо рта валил пар. Меня знобило еще и от непонимания того, как мне выбираться отсюда. Босые ступни скользили по ледяной плитке, но возвращаться за обувью и сумкой было слишком опасно. Я наспех застегнула несколько пуговиц рубашки, обернула полотенце вокруг талии и пробралась в дом, стараясь не издавать ни звука. На кухне никого не было, но из зала доносились тихие стоны. Я кошкой прошмыгнула мимо дотлевающего камина, где двигались в такт два тела. Кажется, это был Билли с Лючией. Энцо и Матильда спали рядом, свернувшись клубочком.

Бесшумно пройдя в коридор, нащупала в темноте пару женских туфель. Трансильванским княжнам они были сейчас не нужны.

Опираясь на стену, дошла до входной двери. Я осторожно попробовала покрутить ручку, нащупать ключ. Но, к моему несчастью, там его не оказалось. Ноги подкосились, я сползла по стене на пол и беззвучно заплакала. Неужели эта ночь никогда не кончится!

* * *

После очередного приступа безысходности, я снова покрутила ручку, попробовала надавить на дверь. Безрезультатно! Я вспомнила молитву “Отче наш” и повторила про себя несколько раз. “Господи! Я буду приходить в храм каждое воскресенье, если ты поможешь мне выбраться отсюда живой”. Пнула ее в порыве отчаяния и принялась про себя уговаривать бабушку мне помочь.

Вдруг я услышала щелчок замка, дверь приоткрылась, и я чуть не вывалилась на порог перед невысоким седовласым мужчиной. Он держал в руке тряпичную сумку, из которой выглядывали лопата, секатор и грабли. Оттолкнув его, я пустилась бежать. Соображала на ходу, стоит ли мне воспользоваться машиной Поля. Но потом вспомнила, что ключи он унес с собой.

Я услышала, как старик что-то пробормотал. Вдруг сообразила, остановилась и, пока он не зашел в дом, крикнула ему:

– Где ваша машина? Вы на машине?

Он обернулся и покачал головой.

Я выругалась и направилась к той части забора, где изгородь переходила в плотные заросли ежевики. Там, внизу, находилась дорога. Но для этого мне предстояло преодолеть тернистый, бесстыдно разросшийся от зимних дождей лес. Благо, у Поля не было собак. Ничего не скажешь, человек мертвой души!

Нужно поторапливаться! Ибо старик вот-вот разбудит этот спящий бордель.

Я накрыла голову полотенцем и нырнула в заросли. Шипы цеплялись за одежду, впивались в тело, разрывали кожу, обжигая. Но это были уже мелочи по сравнению с тем, что только что произошло с моей женской сутью.

Толстая коричневая ветвь преградила мне дорогу. Я пригнулась под ней, а когда подняла голову, перед глазами помутнело. Это конец. Теперь я потеряла еще и линзу!

Я продолжала ковылять к дороге. В какой-то момент колючая преграда расступилась, и я заметила, что иду всего в нескольких сантиметрах от оврага, покрытого колючими ветками. Воля к жизни включала во мне необъяснимый, граничащий с безрассудством, драйв. Я оступилась, соскользнула, чуть не угодив в ров. Ухватившись за ветку дуба, я снова поднялась. У ног нащупала какую-то палку, и теперь она, как жезл Моисея, помогала мне преодолевать препятствия с шипами.

Не знаю, сколько я так шла, пока заметила сквозь растительность светло-серый дорожный гравий. Я прибавила шагу. Вдруг почувствовала острую боль в ноге, словно иду по стеклам. Черт! Я где-то потеряла обувь!

Когда под ногами захрустел гравий, заметила стоящую на обочине машину. Сняв вторую туфлю, припустила, не обращая внимания на жгучую боль в ступнях. Я всячески размахивала руками и звала на помощь. Только бы он не уехал! Еще через несколько метров я обнаружила, что окно было приоткрыто, а сам водитель разговаривал по телефону.

Не знаю, кто он такой, но я лягу под машину, только чтобы он отвез меня в город!

– Помогите! – закричала я.

Мужчина вышел мне навстречу и – о боги! – я узнала в нем Марко:

– Ассоль? Ну и дела! Что ты тут делаешь?

Я прижалась к нему, дрожа и стуча зубами. Не было сил ни говорить, ни плакать.

– А я брата тестя здесь высадил. Он садовником у Монтанье работает. Если бы не долгий телефонный разговор, даже не знаю, встретил бы тебя. Боже, ты вся в ссадинах и синяки вон какие! Что произошло?

Я, действительно, была похожа на пугало: рубашка висела клочьями, из-под нее виднелись кровавые полосы на руках и ногах, темнели гематомы.

Он опомнился, снял куртку и укрыл меня ею:

– Ассоль, ты была у Монтанье? Как ты там оказалась? Что он тебе сделал?

Я ничего не ответила, глотая слезы и мотая головой. Марко помог мне сесть в машину, укутал полотенцем мои ноги.

– Тебе надо в больницу! – он завел мотор.

– Нет! Пожалуйста! Домой, отвези к бабуш… – Кашель не дал мне договорить, меня охватили слабость и жар.

– Я понимаю, что ты сейчас не в состоянии. Но ты ведь знаешь, как поступают в таких случаях. Там разве не было Энцо?

Мы пристально посмотрели друг на друга, и я услышала, как заскрипела кожа руля под его пальцами.

Спустя минут двадцать, он остановил машину перед домом Сандры, помог мне дойти до дверей:

– Тебе нужна горячая ванна и аспирин. Сама сможешь дальше?

Нет, конечно! У меня же не было ключей! Они вместе с телефоном остались в доме Поля.

Он понял все без слов, достал из кармана пластиковую карту, вставил ее между косяком и дверью, она поддалась, открылась и я оказалась, наконец, дома.

– Хочешь, чтобы я остался? – осторожно спросил Марко.

Я покачала головой. Не нужно, чтобы из-за меня у него были неприятности с женой. Закрыла за ним дверь, даже не в силах поблагодарить. Почувствовав себя, наконец, в безопасности, я рухнула на диван и тут же заснула.

Ночью мне снились кошмары. Мужчина-чучело превращался в Поля, потом в Энцо, они царапали мою изнывающую от боли плоть, раздирали ее на куски. Муж надавил мне на горло так, что я не в состоянии была кричать, издавая предсмертные хрипы, пока, наконец, не проснулась.

Сев на диване, я огляделась и уставилась на фотографию бабушки. Смотрела на нее так долго, надеясь получить хоть какой-то знак поддержки в такой момент. Как в прошлый раз. Но, похоже, она решила, что мне нужно остаться со своим горем один на один. Я поплелась в душ, чтобы смыть со своей опороченной женской сути грязь. Шагая по ступенькам, я оперлась на перила и разрыдалась. И виной этому была вовсе не жалость к себе. Нет! Это было осознание, что возможно, вот так же страдая, бабушка потеряла последнюю надежду услышать меня тогда, зная о своем приближающемся конце.

А я делала вид, что счастлива в браке, даже не задумываясь, что по всем счетам когда-то приходится платить. А за свой эгоизм – вдвойне!

Пять минут ручьев соленых слез и десять под горячим душем способны творить чудеса. А если к этому добавить двойной кофе, то можно найти немного сил, чтобы перевернуть старую главу жизни, упаковать ее в герметичную банку и отправить в чулан плохих воспоминаний. Да и выбора у меня другого не было: в кондитерская в это утро нуждалась во мне.

На лицо, конечно, придется потратить время и тональный крем, но в принципе, оно пострадало меньше всего. Благо, что гематомы на животе, руках и спине можно спрятать под платьем, а вот с надорванной душой придется еще поработать. Хорошо, что я зазубрила все важные для меня номера наизусть – моей помощницы, Энн, адвоката Гуидо и, разумеется, кондитерской. Я набрала Лею. Она была в дороге.

– Только не говори, что ты уже на месте! – взволнованно прощебетала она. – А что голос твоим голосом?

– Плохо спала.

– Ой, я тоже переживаю. Все пройдет отлично, Ассоль! – тараторила она без умолку. – Обещаю, сегодня никаких катастроф!

“Слава богу, она ни о чем не подозревает!” – подумала я.

Потом тон ее голоса стал вдруг грустным:

– Ой, Беата… Знаешь, она совсем плоха.

От слов Леи у меня внутри все сжалось. Огорчение смешалось с виной: только не сейчас! Оставляя все на потом, я так и не дошла до нее. А вдруг Беата завтра умрет? И у меня появится еще один камень на душе. Но все казалось таким сложным: вот я приду к ней с опущенным забралом, а она будет сердито молчать в ответ. Хорошо, если еще пустит в дом. Самое простое – это сильно-сильно ее обнять, как делала раньше, не слушая ее упреков и раскрывая свои чувства. Но где взять смелости? А ведь Беата была той батарейкой, которая могла зарядить меня счастьем от воспоминаний о тех временах, когда в моей жизни было все иначе: со мной были она, бабушка и Лео.

– Встретимся в кондитерской, – ответила я помощнице, стараясь держать себя в руках, будто ничего не случилось.

Нет-нет! Сейчас нельзя раскисать! Я должна встретить швейцарского покупателя от Деллла Сета с достоинством и показать ему, что дела в кондитерской идут отлично, а нашим конкурентам до нас, как Ламбруско до Бароло. Ведь любимому бабушкиному детищу сейчас нужна моя энергетика, а мне – хотя бы немного ее предприимчивости и силы духа.

Я поднялась в комнату Сандры. Открыла ее платяной шкаф, вытащила темно-красное платье из бархата, которое обещало придать мне строгий и элегантный вид. Оно оставалось актуальным даже двадцать лет спустя. Закрутила волосы в шишку, примерила бабушкины серьги с гранатами, выпрямилась и поглядела на себя в зеркало. За эту ночь я повзрослела. Даже если взгляд теперь какой-то надломленный, зато он гордый. Теперь я стала еще больше похожа на бабулю.

Неужели мне нужен был столь суровый урок, чтобы, наконец, прозреть? С чего я решила, что хорошо знала мужа? Если допустить, что партнер – это мое зеркало, то можно всерьез испортить себе жизнь! Ведь мы – две совершенно разные вселенные, и у меня вряд ли получится изучить его законы. Зато во всем, что произошло, стало очевидно одно: все эти годы Энцо двигал меркантильный интерес, а не любовь.

Внизу зазвонил телефон.

– Ассоль, это катастрофа! – воскликнула Лея и разрыдалась в трубку.

За несколько секунд, пока она успокаивалась, я успела прокрутить в голове все возможные варианты: выключили свет, у Антонио не подошло тесто для круассанов, моя помощница не нашла креповую бумагу для комплиментов, Бернардо ошибся портретами или, наконец, его работник разбил стекло.

– Кондитерская опечатана! – заикалась она в перерывах между всхлипываниями. – Туда невозможно войти! Нас не пускают! Все кончено!

Я бросила трубку, сбежала вниз, натянула плащ, захлопнула дверь. В машине открыла бардачок. Слава богу, следуя совету Энн, я додумалась держать там права.

Припарковалась у площади Святого Франческо и заметила, что у входа в «Фа-соль» толпятся люди. Я ужасно нервничала и спотыкалась, пока дошла до нее. Антонио активно жестикулировал, что-то объясняя полицейскому, который записывал его слова. Лея то и дело утирала красный нос.

Когда я приблизилась, Антонио с досадой воскликнул:

– Ассоль, я пробовал им объяснить, что ты ни при чем. А они ни в какую.

Подошла к двери с наклеенной на ней белой бумажной полоской с надписью «ОПЕЧАТАНО». Тот факт, что мне запрещалось переступать порог моей же собственности, наводил на мысль, что в последнее время мне приходилось лавировать между соблюдением чьих-то границ и нарушением собственных. И теперь это меня взбесило! Все же я старалась держать гнев в узде фразами «все будет хорошо», «все разрешится».

Ко мне подходили наши клиенты, работники банка, хозяева магазинчиков, ремесленники. Интересовались произошедшим, называли это недоразумением. Милые люди, благодаря которым сейчас я ощущала внимание и поддержку.

Второй полицейский маленького роста подошел к двери и что-то дописал рядом с «Опечатано». Лея ходила за мной по пятам, повторяя:

– Как же теперь? Что дальше будет?

Я вздохнула, чтобы перебороть накативший приступ гнева, и обратилась к высокому, в очках, худощавому полицейскому:

– Так что тут, собственно, произошло? Это смертный приговор всей моей предпраздничной торговле!

– Вы синьора Массакра?

– Ну, фамилию я свою после замужества не меняла. Поэтому синьора Надеждина, Ассоль Надеждина.

– Мы опечатали кондитерскую, синьора Ассоль.

– Да, я это вижу. Но за что? – недоумевала я.

Он протянул мне бумагу:

– Вы должны были предупредить синьора Энцо Массакра, что он не может держать открытым магазин после двадцати ноль ноль, не сообщив об этом в компетентные органы. К тому же у вас уже не первый год не уплачен налог на недвижимость.

– Мой муж не имел никакого права этого делать, а вы – опечатывать! – Как тут можно было оставаться хладнокровной! – Какой неуплаченный налог? Это невозможно.

– У меня есть приказ, – он потыкал ручкой в бумажные листы в металлическом держателе.

– А у меня больше нет шанса что-то изменить, – обреченно призналась я.

– Вы можете опротестовать решение через своего адвоката, – дружелюбно подсказал полицейский в форме, убирая ручку в папку и передавая мне акт.

Я убрала его в сумку и попросила телефон у Леи, чтобы набрать Гуидо, сотрудник которого занимался в том числе и уплатой налогов.

Пока я пробовала пробиться к Гуидо сквозь бесконечные «занято», подъехала Энн и, не обращая внимание на полицейских, припарковалась на площади.

– Фасолина, ты обалдела? Почему на мобильный не отвечаешь, а? Я всю ночь тебе писала, звонила. Даже дома у тебя только что была.

Но я не слушала ее, снова и снова набирая номер Гуидо. Подруга с непониманием оглянулась на растущую толпу зевак:

– Солька, я не поняла, а что тут за шоу?

– Давай ты отвезешь меня к Гуидо, раз уж приехала. По дороге все расскажу.

– Тебя обокрали? – не успокаивалась подруга.

– На обратном пути надо будет заехать симку новую купить, – не слушала я ее.

Выгораживать мужа после всего, что случилось этой ночью, я не собиралась. Когда ты вдруг осознаешь, что кто-то тебя использовал, он становится твоим заклятым врагом.

По дороге я все-таки дозвонилась до адвоката. Гуидо подтвердил, что будет ждать меня у себя. Мы вошли в кабинет, и я, прежде чем что-либо рассказывать, закатала рукава, показала синяки, после чего в подробностях изложила события прошлой ночи. Он всплеснул руками:

– Да ты с ума сошла! Неужели надо было этого дожидаться?

– Гуидо, ты сам мне посоветовал вернуться к мужу, чтобы не преступать закон!

Я обратила внимание, как Энн из милашки вдруг превратилась в разъяренного быка:

– А если бы они ее убили? Вы в курсе, что этот Монтанье бандит?

Гуидо состроил брезгливую гримасу, вышел в коридор и что-то сказал секретарше. Потом снова вернулся на место:

– Массакра у нас попляшет! Ты сделала все правильно. Увидишь, он как миленький подпишет согласие на развод!

– О да! – воскликнула с горечью. – За эту ночь я выяснила о нем столько, сколько не знала все тринадцать лет брака.

– Я ничуть не удивляюсь, зная репутацию этого Монтанье, – добавила Энн.

– Каков мой следующий шаг? – решительно спросила я.

– Заявить обо всем в полицию. Феминицид не сойдет им с рук. Жаль, что без свидетелей.

– У меня есть свидетель! – воскликнула я. – Марко в курсе. Это он меня до города подбросил. А еще и брат его тестя.

– Тюрьма по ним плачет! Ну все. У меня сегодня важная встреча, – Гуидо дал понять, что нам пора уходить.

Пока Энн везла меня в полицию, она не переставала возбужденно болтать:

– Что-то мне подсказывает, что и отъезд твоего Леонардо связан с кознями этих двоих. Фасолина, у меня до сих пор холодок по спине, когда я думаю, что этой ночью старый развратник мог убить тебя, а тело бросить где-нибудь лесу.

– Энн, пожалуйста! – взмолилась я.

Но она не унималась:

– Похоже, этот урод обладает искусством гипноза. Ибо никак не могу себе объяснить, почему ты до сих пор за ним замужем! Вот увидишь, мы посадим твоего Массакру за наркоту, за предательство…

– И убийство, – всхлипнула я. – Энн, это он отвез Феличиту на живодерню!

Я отвернулась к окну, чтобы успокоиться. Моя ласковая, беззащитная Феличита!

– Мы посадим твоего Массакру, и у тебя будет новая жизнь! Обещаю! – Потом Энн сменила тон и уже жалобно добавила:

– Только и ты пообещай мне одну вещь.

Я вытаращилась на нее еще мокрыми от слез глазами, и она попросила:

– Не водись ты больше с бомжами, а?

В полиции мы подошли к стеклянному окошку на проходной, где сидел приятный темноволосый юнец-полицейский, который вкрадчиво спросил:

– Хотите заявить об изнасиловании? Феминицид?

Боже! Это так заметно? Как же неудобно рассказывать в деталях постороннему мужчине о подробностях этой ночи.

Я осмотрелась по сторонам и вполголоса произнесла:

– Изнасилование и предательство… собственного мужа.

Мне показалось, что сейчас все вокруг только на меня и смотрят.

– Были ли обвинения гендерного характера? Он вас бил? – все эти вопросы полицейский задавал на редкость приветливым тоном, часто повторяя «не беспокойтесь», «все будет хорошо». Протянул бланк. Потом набрал номер и с кем-то переговорил. Когда я заполнила формуляр, он пояснил:

– Комиссар Регини, двадцать пятый кабинет. А вот вашей подруге лучше будет дождаться вас здесь.

Энн фыркнула, а я даже почувствовала облегчение. Мы редко обсуждали с ней подробности интимной жизни, они до сих пор так и остались для нас неким табу.

– Ты уверена, что обойдешься без меня?

– Не переживай, дорогая! – Мне стало тепло в груди от ее беспокойства. Как сказала бы бабушка: «Трудности помогают выявить тех, кому мы на самом деле дороги».

В просторном кабинете стояли три стола. Один пустовал, а за двумя другими сидели полицейские – высокие, подтянутые, спортивные, улыбчивые, словно сошли с рекламы парфюма Армани «Аква ди Джио».

– Вы синьора Надеждина? – поинтересовался тот, что был ближе всего ко мне, и указал на стул. – Присаживайтесь. Дайте мне только пять минут, и я весь внимание!

Я кивнула.

– Так значит, Фабио сегодня не будет? – спросил он коллегу.

– Нет. Занят бродягой, которого обнаружили этой ночью. И одет был как-то странно. Пиджак, белый шарф. Ищем свидетелей. Кстати, ты деда еще не пробил по базе?

– Нет. Сделай, пока я девушкой займусь, – он кивнул мне, забрал мой заполненный формуляр и принялся что-то писать в нем.

– Его данные установлены? – коллега в форме уже стучал клавишами компьютера.

– Да, у него в кармане нашли документ с какой-то странной запиской, мол, мне нужно провести с собой сегодня эту девушку. Ловелас, а не бомж!

– А что с ним?

– Обычное явление. Забили до полусмерти, свидетелей не было. Хотя кто-то вызвал скорую.

Это известие произвело на меня двойной эффект. Я застыла. Сколько может быть бродяг в костюмах и в белых шарфах? А с запиской в документе – это уже эксклюзив! Сказать, что его подругой была я? Как это ему поможет? Почему бы им не поискать ту чокнутую девицу, Эмму? И как бы мне узнать, где он? Внутри все перемешалось, голова закружилась.

Я закрыла глаза, вздохнула.

– Синьора, вам плохо?

Он поднялся, налил мне воды, протянул стакан:

– Все хорошо? Начнем?

Я кивнула, еще не веря в то, что сейчас услышала. Не может быть совпадений в городе, где всего лишь сто восемьдесят тысяч жителей!

– Скажите… Этот старик… он умер?

– Вы его знаете? – казалось, Ригини вот-вот меня раскроет.

– Нет, конечно. Просто жалко старичка!

Чуть не ляпнула! Еще мне не хватало приключений на пятую точку. Что я им расскажу? Что его дочь – воровка? Или о том, что он гадал мне по номерам машин?

Полицейский снова посмотрел на формуляр:

– Итак, вы обвиняете в принуждении к половым отношениям друга Энцо Массакра.

– Да. Мой муж тоже там был, но никак мне не помог, – я приложила ладонь ко лбу.

– А как зовут того мужчину, который… – он немного замешкался в поисках нужных слов, – который вынудил вас вступить в половые отношения?

Я собралась с духом:

– Поль… Монтанье.

– Он единственный виновник того, что с вами случилось?

– Да, – я пригубила из стакана. – Еще я видела, как они украдкой передавали что-то друг другу. До этого муж забирал деньги из кассы моей кондитерской. Тоже тайком.

– Скажите, вы совместно ведете хозяйство по закону?

– Нет, это наследство. Бизнес только мой. Слава богу, хватило мозгов. И я не понимаю, на каких основаниях его опечатали?

– Вы уже сообщили об этом адвокату?

– Разумеется. Скажите, что ждет моего мужа? Или здесь снова рискую только я?

– Все проверим. Вы указали контактный телефон?

– Да. Могу идти?

Мы вышли на улицу. Мимо нас пронеслась скорая, а за ней и полиция, оглушая пронзительными сиренами. Когда мы сели в машину и Аня вырулила на центральную дорогу, я рассказала ей обо всем. В том числе сведения о человеке, который, очень вероятно, был Алексом.

– Где мне теперь его искать? И как найти девушку, что была с ним?

– Май гот! Опять ты про бомжей!

Ее слова вместе с событиями ночи вывели меня из себя, я вспылила:

– Мне жаль, что мое окружение тебе кажется недостойным. Вряд ли они помогут тебе увеличить бюджет. Поэтому дальше я пойду пешком.

– Что? – с горечью бросила подруга.

– Останови здесь. Останови, сказала!

– Да пожалуйста! Вот и делай после этого добро!

Я хлопнула дверцей и быстрым шагом пошла в сторону дома, вспоминая слова, которые говорила мне когда-то Сандра в гостинице. Про алгоритм жизни. О том, что выбор, который сделаю сейчас, определит мое будущее. Я вышла замуж за Энцо, потому что за меня выбрал мой страх. Страх остаться одной.

Вернувшись домой, я решила отыскать номер давнишнего бабушкиного друга, комиссара Риччи. Достала визитку, которая до сих пор лежала среди других в картонной коробке из-под сигар. «Комиссар Риччи, шоколад с фисташками, номер 0338.858…»

– Синьор Риччи? Это Ассоль, помните? Фа-соль? – я уже представила, как вытягиваются в улыбке его роскошные черные усы. Интересно, он до сих пор носит светлый плащ а-ля Коломбо?

– Здравствуйте, Ассоль. Как поживаете? – дружелюбно отозвался он.

– Если бы не опечатанная кондитерская в канун Дня влюбленных, было бы намного лучше.

– Не могу лично вам в этом помочь. Но есть телефон одного человека из налоговой.

– Я, собственно, не по этому поводу. Вы не знаете, где бы я могла найти близких Алекса Де Анджелис?

– Хм, сложно сказать. Разве он не пропал без вести?

– Возможно. Вскоре после того, как его внук уехал из Прато, я ничего о нем больше не слышала. Вы, наверное, помните? Тогда еще убили Винченцо, сына Дуччо Массакра и отца моего мужа Энцо?

– Дорогая Ассоль, вы правы, много времени утекло. Столько потом убийств случилось в нашем небольшом городе… – Он затих, словно погрузился в воспоминания, и после паузы продолжил, – Нет, к сожалению, не помню. Могу я еще чем-то вам помочь?

– Спасибо. Но кондитерской уже занимается мой адвокат.

– Ну, будьте здоровы.

Может, он действительно не помнил, а может, просто не хотел ворошить прошлое. И старик, которого избитым обнаружили недалеко от церкви, возможно, не имеет никакого отношения к Алексу. Но я-то была уверена в обратном! А вдруг он самый одинокий старик на свете, у которого, помимо полоумной дочери, никого больше нет? Разве я не помогу ему? Он ведь пытался предупредить меня об опасности!

Я устроилась на стуле рядом с бабушкиной фотографией и принялась обзванивать все медицинские учреждения, чтобы узнать, не поступал ли к ним мужчина около восьмидесяти в тяжелом состоянии. Но ответ их был примерно один и тот же:

– Диспьяче! Этот человек к нам не поступал.

Утро следующего дня я снова провела, обзванивая больницы и клиники. Адвокат просил его не донимать, ибо то, что мой бизнес умирает, он прекрасно помнит по еще не оплаченным мною счетам.

Чтобы чем-то заняться, достала старый телефонный справочник, где среди прочих были и номера медицинских учреждений города. Благо, что это не Рим и не Милан, а ближайший пригород маленькой Флоренции.

Я выбросила из списка две самые дорогие клиники: вряд ли бомжа повезут туда. В городском госпитале один господин грубым голосом сказал, что у них такого добра слишком много, чтобы помнить всех поименно, и я могу сама убедиться, если приеду.

Пока добиралась, сгрызла себе все ногти от переживаний, прокручивая самые разные варианты, как встречу своего пожилого героя. Но меня ожидало разочарование в виде худощавого, седого и небритого цыгана, у которого от двойника Алекса был разве что возраст.

После больниц и клиник я перешла к моргам. В одном из них женщина оказалась милой и ужасно разговорчивой. Не знаю, можно ли это назвать утешением, но она сообщила, что тысячи тел по всей Италии месяцами остаются припаркованными у них в морге, ожидая захоронения. Задача полиции – разыскать родственников, которые либо находятся далеко, либо просто не хотят оплачивать расходы на погребение. Однако в случае насильственной смерти все усложнялось тем, что требовалась еще и бумага с печатью мирового судьи.

И когда выяснится, что у погибшего действительно никого нет, полиция передаст труп в муниципалитет города, где его и обнаружили. Слова женщины: «А потом хоронят вместе с другими “невидимыми”» – привели меня в ужас. «Невидимый», никому не нужный и всеми забытый! Я гнала от себя мысль, что этот человек вообще мертв.

Только я вспомнила, что еще не завтракала, как в дверь кто-то настойчиво позвонил. Я посмотрела в глазок, прежде чем открыть.

Это был Марко.

– Привет! Принес тебе теплые круассаны, – он протянул мне бумажный пакет. – А еще это.

У него под мышкой была моя сумочка, которую я оставила в доме Поля.

Я немного смутилась, когда сообразила, что до сих пор одета в плюшевую пижаму с кроликом и морковкой на груди, а волосы накручены на бигуди. Но совсем скоро забыла об этом и выложила круассаны на блюдце:

– Ты вовремя. Я как раз завтракаю. Тебе кофе с сахаром?

Он сел за стол.

– Да, две ложечки. Знаешь, меня ведь в полицию вызывали, – Марко смущенно покашлял. – Там я видел, как по коридору вели твоего мужа, – он стал рассматривать ярко-красные царапины на моих руках, когда я села рядом с ним и подала чашку с кофе.

Я подтянула рукава ниже, и он, растягивая слова, произнес:

– Даже не представляю, что ты сейчас чувствуешь. Ведь еще два дня назад ты вино для романтического ужина с ним покупала.

– Все идет так, как и должно было случиться, – слетело у меня с губ, и я подлила себе кофе.

Он кивнул:

– Брат моего тестя, того, которого ты там встретила, он ведь тоже збирро. Они давно уже за Полем следят.

Я тяжело вздохнула и сказала:

– Могла бы и догадаться, что бывших полицейских не бывает. Скажи, имя Алекс Де Анджелис тебе о чем-то говорит?

– Дед Леонардо? – он хитро заулыбался.

– Ты слышал, что с ним произошло?

Немного нехотя он ответил:

– Слышал. Что он пропал без вести. Странно очень!

– Вот и я о том же. Он ведь и под другим именем может скрываться?

– Да ну! Не вижу на то причины, – он начал громко размешивать сахар.

– А если я скажу, что видела его несколько дней назад?

Ложка в руке Марко замерла над чашкой, и он изумленно посмотрел на меня:

– Где?

– Его избили до полусмерти. Скорая подобрала. Давай Риту поищем? Лигурия ведь не на другом конце света находится!

– Синьору Риту ты, к сожалению, найдешь только на том свете. Мой брат был с женой в Санта-Маргерита-Лигуре года три назад. Там прочитал некролог Маргариты Де Анджелис. Может, это, конечно, омонимы, но знаю, что после того, что случилось с Алексом, она уехала к родне.

Я кивнула и задумалась. Жаль ее. Ничего плохого мы друг другу не сделали, она плохо относилась к бабушке, зная, что та – ее соперница.

– Послушай, а мы ведь с Леонардо вместе в одной команде по баскетболу играли.

Возможно, когда он это сказал, у меня загорелись глаза, ибо в его голосе я уловила нотки ревности.

– Как сейчас помню, в последний раз он был явно не в себе. Хотя я не знаю, как бы себя повел, если б моя девушка приняла кольцо от моего лучшего друга, – сказал он с достоинством, выражая мужскую солидарность.

Мне словно поднесли к груди раскаленный утюг.

– Какое кольцо от друга? Что ты несешь? Это был бабушкин подарок на восемнадцатилетие! Ну, мужики, ну вы… – Не находя слов, вне себя от гнева, я бросила чайную ложку на стол.

Он покрутил своей чайной ложкой:

– Значит, кто-то его ввел в заблуждение. Уже лучше!

– Чем лучше? – с вызовом переспросила я. – Все эти годы меня преследовал его полный ненависти взгляд, и я не догадывалась за что. Ведь за день до расставания он меня своей невестой назвал!

Я замолчала, пытаясь справиться с ураганом эмоций.

– Ах, вот что! – он опешил. Видно, мои чувства к Леонардо стали для него открытием. Тем не менее, он пробовал его защищать:

– Могло случиться что угодно. Почему бы тебе не спросить его об этом.

– Прости, мне нужно остаться одной! – Слезы уже щекотали мне нос.

Марко немного помялся и направился к выходу:

– Ассоль, если тебе нужна моя помощь, ты знаешь, где меня искать.

Несколько мгновений спустя я осознала, что в очередной раз поступила по-свински с человеком, который сделал для меня доброе дело. И принялась перебирать документы, которые могли бы подтвердить, что Энцо не имеет никакого отношения к кондитерской, поэтому претендовать на нее он не сможет.

Мобильный просвистел эсэмэской от Энн: «Ставь кофе, скоро буду». После вчерашней ссоры я все еще немного на нее сердилась, но обрадовалась, что смогу кому-то поплакаться.

Спустя несколько минут Энн уже стояла на пороге в лодочках цвета мокрого асфальта и сером кашемировом пальто, из-под которого выглядывало стильное розовое платье. Увидев ее, я разревелась в три ручья.

– Что еще плохого может произойти с тобой, после всего, что уже случилось? Я думала, что предел уже достигнут! – она наклонила голову и прищурилась.

– Леонардо… – Я снова зарыдала, жестом приглашая ее войти.

Она сняла пальто, уверенным движением поместила его на вешалку:

– А мне казалось, след Леонардо простыл еще лет пятнадцать назад. Или он тоже бомжом стал? – она с подозрением наблюдала за моей реакцией.

Я замотала головой, подошла к столу и запила слезы кофе.

Энн уперлась ладонями в бока и скомандовала:

– Так, ну все. Собирайся. Бизнес у тебя конфискован, муж тоже. Так что едем на море. Всего минут сорок в дороге, чтобы ты развеялась, а я вместе с тобой. – Помолчав, она добавила, – Обсудим с тобой трагедии нашей жизни.

Может, она права. В любом случае, разговор с ней имел обыкновение раскладывать по полочкам хаос в моей голове.

Я надела джинсы, свитер, быстро привела себя в порядок, бросила в сумку зарядку от телефона и бумажные салфетки. Если снова разревусь, будет чем утирать слезы.

Море зимой я любила особенно. Оно казалось мистическим порталом между небом и землей, особенно, волновалось, вставало на дыбы, слизывало пенистыми языками не только следы на песке, но и подавленное настроение.

“Почему Леонардо решил, что мне надел на палец кольцо кто-то другой?”

Слова Марко не выходили у меня из головы. И откуда он это узнал? Хотя вряд ли я могла теперь в этом сомневаться.

Мы с Энн шли вдоль прибрежной зоны с многочисленными ресторанчиками, пока не остановились перед одним из них, с большой белой террасой над морем.

– Так кто тебе испортил настроение, если твой муженек за решеткой?

Но пока буря внутри не улеглась, я не смогла выдавить из себя ни слова.

– Знаешь, я сегодня твой гороскоп смотрела, – подруга буравила меня взглядом.

– Только не сейчас! – взмолилась я.

Столько раз ей твердила, что не верю в астрологию, но Анька снова и снова пробовала меня агитировать.

– Да звездам все равно, как ты к ним относишься! – возразила Энн. – Они лишь подтверждают, что ты сможешь совсем скоро найти то, что когда-то потеряла. Цикл белой Луны и соединение с кармическим узлом.

Она взяла меня под локоть, и мы вместе вошли в ресторан. Когда оказались внутри, она обратилась к хозяйке примерно нашего возраста с анимешной прической из черных волос:

– У вас есть свободный столик на двоих? Только обязательно на террасе.

– Да, прошу вас. Я провожу.

И мы последовали за ней, пока она не указала нам на столик, стоявший ближе всего к морю, и положила перед нами меню. Морские волны разбивались о дощатые стены, окропляя нас водой, насыщая воздух озоном, запахами сырой рыбы и тины.

Заказав по бокалу Верментино и ассорти из морепродуктов на гриле, я посмотрела на Энн. Мне показалось, что она сегодня какая-то задумчивая, да и глаза грустные.

– Что там звезды обещают тебе? Или они решили сегодня опечалить всех женщин на свете? – спросила я с иронией.

Она не ответила и мы уставились на накатывающую волну, которая вдруг зашипела и отступила, возвращая Энн в настоящее:

– Живем в таком обалденном месте, а все ерундой какой-то страдаем.

– Интересное вступление! – усмехнулась я. – Что же дальше?

Энн сделала громкий глоток и снова посмотрела на море. Неужели я задела ее своими словами?

Но после второго бокала вина она немного расслабилась. Сначала рассмеялась до слез, а потом успокоилась и спросила:

– Да, Ассоль Надеждина, я тебе завидую. Смешно, правда?

– Чему именно? – удивилась я и уставилась на нее. – Моему легковерию? Наивности? Или авантюризму?

– Тому, что тебе не надо прикрывать сердце разными там теориями, предположениями.

Я горько усмехнулась:

– Я рано потеряла родителей, потом бабушку, ребенка. Умудрилась выйти замуж за того, кто меня всегда раздражал. Позавчера назад меня изнасиловали, а муж и глазом не моргнул, чтобы помочь. Ах, да! Еще и кондитерскую мою опечатали. Я считаю деньги в кошельке, прежде чем потратиться даже на такси. А ты мне завидуешь?

Она снова пригубила вина и свела брови на переносице:

– Завидую!

Я откинула голову и с раздражением спросила:

– Аня, что с тобой не так сегодня?

– Да все не так! – Подул сильный ветер, и салфетки из салфетницы разлетелись как испуганные чайки, на что Энн со злорадной ухмылкой выдала, – Вот, что случилось сегодня с моими теориями!

Я оторопела, но продолжила ее слушать. Со звездами сегодня точно было что-то не так.

– И? – Мне не терпелось узнать, к чему она клонит.

– Он был официантом в нью-йоркском ресторане. Макс! – Анька закатила глаза. – Разве я могла выйти за него замуж пятнадцать лет назад? А сегодня утром в «Форбс» увидела его фото. И все мои теории полетели к чертовой бабушке.

– Вот те на! А как же комфортная пара туфель? – Я чуть не поперхнулась.

Она с горечью прокомментировала:

– С которой мы никогда не мечтали о детях. Чтобы глаза, как у меня, а волосы, как у него. Чтобы характер мой, а ум, как у папочки, чтобы глазки – как у папы, а волосики мои.

И я вспомнила себя. Я ведь тоже не хотела ребенка от Энцо, желала его только для себя. Поэтому прекрасно понимала ее: вроде вместе, но ничего общего.

– А ты живешь мечтой о своем Леонардо! И даже, когда все уже потеряно, ждешь, что в самый безнадежный момент он, наконец, войдет в твою кондитерскую, – с завистью произнесла моя подруга по несчастью.

Я мало что поняла из ее рассказа, но то, что у Энн свербила заноза в сердце, удивило, несмотря на то, что ей удалось встряхнуть меня, как придверный коврик.

Я с отчаянием возразила:

– С каждым днем я все больше понимаю, что все потеряно. Он наверняка уже давно женился, завел детей. Построил себе другую жизнь.

– Фасолина! Это в моей голове все кончено, а в твоих мечтах все еще возможно. – Энн шмыгнула носом.

– Там, где мужчины, одни слезы! – сглотнула я ком в горле, поглаживая ножку бокала.

Телефон подруги зазвонил и, прежде чем ответить, она показала мне экран, на котором высветилось: «Муж».

Ее лицо то хмурилось, то прояснялось, то становилось озадаченным, пока я не прочла на нем радость.

– Перфетто! Скажи ему, что минут через сорок будем, – ответила она Умберто.

Она убрала телефон и принялась искать глазами официантку. А когда та подошла, попросила у нее счет.

– Кажется, он нашелся, – сухо сказала подруга.

Я не понимала, о ком идет речь, и с недоумением посмотрела на Энн, которая достала из кошелька купюру в сто евро и положила ее на блюдечко. Оттолкнув мою руку с деньгами, она пробубнила:

– Твой бомж, говорю, нашелся. Умберто вызывали ассистентом на операцию в одну частную клинику. При нем и документ с какой-то странной запиской нашли. В полицию передали. И белый шарф, и костюм. Все, как ты рассказывала.

После череды неудач я слабо верила, что это мог быть он, но все же надежда не угасала.

– И как он попал в самую дорогую клинику города?

– Ты меня об этом спрашиваешь? В жизни иногда везет, – огрызнулась она.

– Только, чур, машину веду я! – Я подскочила с места, надела плащ и чмокнула Энн в щеку…

– Неужели ты думаешь, что бутылка легкого белого вина способна сбить меня с толку? – возмутилась моя девушка-теория с занозой в сердце.

Я обняла Энн за плечо, и мы пошли в сторону парковки, где стояла ее черная бмвушка.

Клиника, носящая имя цветущей виллы, находилась за пределами города, у подножия Апеннин. К ней вела длинная аллея кипарисов. Было в этих деревьях нечто, похожее на застывших, но не сломленных горем бывалых солдат.

Мы шли молча. Скорее всего, она злилась, думая о том, как ее угораздило вопреки всем своим принципам вести меня к какому-то бомжу. А я размышляла над ее словами. В чем-то она была права и надежда вновь увидеть Леонардо заставляла все трепетать внутри.

Пройдя метров пятьсот, мы оказались у старинной железной двери, над которой красовался герб в виде короны над букетом цветов, с датой «1600».

У стойки регистрации Энн упомянула имя какого-то доктора, кажется Чони. Девушка театрально любезным голосом рассказала нам, как его найти.

Доктор Чони уже ждал нас в коридоре у двери, ведущей в палату под названием “Реанимационе. Терапия интенсива”. На вид ему было лет шестьдесят. При этом его поджарая фигура выдавала спортивный образ жизни, что хорошо подчеркивал короткий бобрик с проседью. Он въедливо посмотрел на меня и спросил:

– Вы его родственница?

Доктор достал из кармана футляр с очками. Надел их, спрятал футляр обратно в карман.

– Нет… Скажем, внучка. – Я немного запнулась, не совсем понимая, какое это имеет значение.

– Побои спровоцировали приступ. – Он сцепил кисти, вращая большими пальцами при разговоре. – Ситуация сложная из-за серьезного сердечного заболевания с целым букетом сопутствующих проблем. Скажите, вам известно, принимал ли он сильные психотропные препараты?

Приоткрыв рот, я только покачала головой.

– Скорее всего, из-за них и произошла потеря памяти.

– Я могу к нему зайти? – Я уже сделала шаг к приоткрытой двери.

– В принципе да. Но сейчас он без сознания.

– Он поправится? – с надеждой спросила я.

Доктор развел руками:

– К сожалению… и коллега подтвердил мое опасение. Он вряд ли переживет кризис. Мне очень жаль. – Печальная улыбка соскользнула с его лица, и он жестом пригласил войти в палату.

Внутри пахло спиртом, какими-то лекарствами и чистотой. В приглушенном свете я увидела рядом с кроватью аппарат для поддержания жизни. Он мерно пикал, по монитору бегали кривые линии. Старик лежал на кровати, на нем была кислородная маска. Почему этот человек совсем один? Хотя чему я удивляюсь, ведь я тоже оставила бабушку умирать одну!

Я всмотрелась в его лицо. Оно было умиротворенным, словно физические испытания его не коснулись. Мой взгляд скользнул на его руку. Я погладила ее. Жилистая, благородной породы, с вензелем… очень похожая на руку… того Пьеро на маскараде. Но прогнала эту глупую мысль, которая была здесь не к месту. Какая разница, чей он отец или дед!

Возможно, где-то ходит по миру и его веточка, его отпрыск и даже не знает, что его близкому человеку так плохо.

В палату вошла Энн и, взглянув на больного, тихо сказала:

– Пора.

Я кивнула, еще раз погладила морщинистую руку старика и вышла. Доктор Чони обещал держать меня в курсе и позвонить, если состояние больного ухудшится.

Мы с Энн молча спускались к парковке. Меня одолевали думы. До дня Влюбленных остались считанные дни, на горизонте вот-вот должен появиться Делла Сета с клиентом, а я все еще не могу попасть в кондитерскую. И не понимаю, какое отношение имеет этот старик к Алексу и Лео. Я так запуталась, что вряд ли выберусь из этого лабиринта событий.

– Энн, ну что же мне делать? – в отчаянии воскликнула я.

– Попробуй для начала найти его дочь.

– Я понятия не имею, где искать. Почему бы тебе не поинтересоваться, где твой знакомый нашел старика? – озвучила я то, что мелькнуло у меня в голове.

Ее лицо просветлело:

– Точно! Почему ты сразу меня об этом не попросила?

Переговорив с Чони, Энн завела машину. Мы отправились по адресу, который он нам продиктовал. Когда она услышала адрес, обрадовалась:

– Я знаю, где этот пустырь – почти за городом. Там раньше был фермерский рынок.

Лет десять назад на этой площадке был местный продуктовый рынок. Я слышала о его существовании уже давно, но так ни разу сюда не попала. А потом за автобаном построили большой супермаркет с кафе и магазинами, и люди перестали сюда приходить. С тех пор это место облюбовала бомжи.

Посреди пустыря находился белый, старый, со ржавыми пробоинами, фургон Рено. Колес у него тоже не было. Чья-то старательная рука заколотила его окна деревяшками, а там, где раньше располагались зеркала заднего вида, торчали лохмотья флажков с крупным красным шрифтом, скорее всего имеющим отношение к слову “FIAT”. Чуть поодаль валялись огромные коробки из-под бытовой техники с каким-то чудом засунутыми в них пляжными зонтиками.

Вокруг разбросаны пестрые одеяла, под ними – матрасы, рядом – большие полиэтиленовые пакеты, набитые какими-то вещами. Этот абсурдный пляжный пейзаж дополняли несколько пар ног. Одни – в драных башмаках, другие – в изношенных до дыр кедах.

По спине пробежал холодок: было немного дико, даже страшно находиться здесь. Но когда я зашла за фургон, то увидела Эмму. Ту самую, которую старик, в котором я все больше узнавала Алекса, так называл. Она сидела на корточках с отсутствующим взглядом, но увидев меня вдруг замычала, показывая на сделанную черным фломастером надпись на фургоне – “Баббо”.

Я прошла дальше, туда, где на задних дверцах висел большой замок, обмотанный черной проволокой, подергала его. Бродяжка уставилась на меня, ревностно наблюдая за каждым моим движением. Когда же я принялась распутывать металлическую нить, девушка подскочила, вцепилась в мою руку, закричала что-то невнятное, не позволяя мне сделать что-либо еще.

Вдалеке послышались возгласы бегущей мне на помощь Энн:

– Эй, ты, дикая кошка! Фасолина, помощь нужна?

Я покачала головой:

– Кажись, дохлый номер. Она все равно не даст мне туда попасть.

Я повернулась к девушке:

– Эмма, мы отвезем тебя к Баббо. Ему очень плохо. Ты ведь хочешь ему помочь?

Она отступила от меня на шаг и пробубнила:

– Б-б-бубо?

Энн эта моя идея не понравилась:

– Фасолина, ты с ума сошла! Бомжиху в моей бмвушке?! Давай лучше я ей руки скручу, а ты внутри все обшаришь.

– Ань, а давай мы тебе руки скрутим! Она же тоже человек. У нее отец, между прочим, при смерти… – не выдержала я, наблюдая за тем, как Эмма вдруг запричитала, схватившись за голову:

– Буббббо!

Подруга недовольно покачала головой и прошла прочь.

Мои руки повисли в воздухе при попытке обнять Эмму. Я не хотела ее пугать.

– Эмма, мы отвезем тебя к папе, – повторила я медленнее, будто передо мной был ребенок. Но она продолжила стоять, как этрусская скульптура “Вечерняя тень”. Блуждали лишь ее глаза.

Сдавшись этому беспокойному рассудку, я пошла догонять Энн, в сторону ее черной БМВ, но совсем скоро услышала шарканье сланцев по асфальту.

Энн брезгливо осмотрела стоявшую перед ней Эмму и открыла перед ней заднюю дверь. Девушка неуклюже плюхнулась на новенькое кожаное сидение и с открытым ртом принялась разглядывать салон машины.

По дороге моя подруга не унималась:

– Вот угораздило же меня таксистом для бродяг работать! – возмущалась она. – Да они вообще в курсе, сколько стоит полчаса моего времени?

Меня такая расстановка сил немного веселила, но я старалась не показывать этого и сдержала смешок.

Когда мы вернулись в клинику, у Энн от раздражения даже припарковаться не получалось. В добавок и Эмма перевозбудилась, стала громко мычать и жестикулировать. Я открыла дверцу и выпустила ее.

– И что это тебе в голову взбрело бомжих сюда водить! – шипела на меня подруга из открытого окна машины. – Что обо мне коллеги Умберто подумают?

Я виновато улыбнулась:

– Энн, прости. Надеюсь, ты меня поймешь. Нам ведь надо с ней как-то подружиться.

– Нам? Вот и дружи с ней! А я вас в машине подожду. Нет, в такси! Для бомжей!

Аня села в машину и демонстративно захлопнула за собой дверцу.

Эмма все это время наблюдала за нами исподлобья. Когда я подошла к ней, недоверчиво попятилась.

– Идем? Ты же к Баббо хотела?

Я уже коснулась ее шершавой ладони с кровавыми заусенцами вокруг ногтей, но она отдернула ее, как ошпаренная. Тогда я пошла вперед по аллее, а Эмма увязалась за мной, громко шаркая по белому гравию сланцами. Перед тем, как войти в палату, где лежал старик, я попросила ее:

– Эмма, пожалуйста, только не долго. Врач будет сердиться. Хорошо?

Я боялась ее спонтанности, неадекватной реакции. Но совсем скоро увидела, как медленными, осторожными движениями она гладит старика.

Девушка нежно касалась его пальцев, лица, трубок, идущих от поддерживающих в нем жизнь устройств.

– Бабби-и-ино, – пробормотала она, потом плюхнулась на пол и припала губами к его руке.

Через несколько минут в дверях показалась медсестра. Я положила ладонь на ее плечо, давая понять, что нам пора уходить. Но Эмма не сразу поднялась. Удаляясь от Алекса, она все еще не спускала с него глаз, будто что-то предчувствуя.

* * *

Всю дорогу девушка продолжала звать отца.

– Ума не приложу, как ее убедить, чтобы она впустила меня туда, – размышляла я вслух.

– Куда? – не поняла Энн.

– В фургон. Похоже, там я смогу найти то, что ищу.

– Фасолина, я тебя там и оставлю, даже такси тебе вызову. Дальше ты уже сама со своими бомжами разбирайся!

– Тоже мне, подруга! – притворилась я обиженной, ибо прекрасно понимала, что ввела Аньку в инородную ее мозгу среду.

Подъехав к пустырю, я выпустила Эмму и последовала за ней в сторону белого фургона. Пока не попаду внутрь, отсюда не уйду!

Я искоса наблюдала за чудной девушкой. Дикий блеск в ее глазах потускнел, она вдруг стала покладистой, даже растерянной.

Мне стало очень ее жаль. Тогда я вспомнила, как она украла у меня цепочку. Я сняла ее со своей шеи, окликнула Эмму и приблизилась к ней. Сначала она отшатнулась, но, увидев заветный кулон с жемчугом, присмирела, прикрыла глаза.

Едва касаясь ее, я старалась не вдыхать запах ее грязной одежды и уличной жизни, пока не застегнула цепочку. Пока девушка пошла показывать его другим бродягам, я воспользовалась случаем и направилась к фургону. Когда уже почти открыла дверь, Эмма вновь возникла рядом и замычала, царапая мою руку, но я остановила ее:

– Это очень важно. Понимаешь? Для Баббо. Я должна найти его родственников.

Она закивала, поглаживая цепочку с жемчужным кулоном на шее. Какое уж там семейное счастье! Счастье – это что-то сделать для других.

Остановившись у каркаса, который раньше принадлежал фургону Рено, она терпеливо ждала, пока я размотаю проволоку. Я сняла замок и распахнула двери.

Эмма довольно посмотрела на меня и уселась на корточки перед входом, продолжая бормотать себе под нос.

Вдруг я услышала за спиной грубый, недовольный, мужской голос:

– Вы из полиции? Есть какие-то новости о папе?

Я обернулась. Передо мной стоял косматый и бородатый мужчина, напоминающий гориллу. На нем была темно-коричневая, сильно поношенная роба. Вместо шарфа он кутался во флисовый розовый плед с феями.

– Нет еще, – ответила я, входя в роль. – Мы здесь, чтобы найти ответы.

Жаль, что со мной нет Марко. Лучше не болтать лишнего, чтобы не спугнуть бездомного своей некомпетентностью. Моя жизнь слишком далека от того, чтобы события в ней развивались, как в романе.

Я поторопилась войти внутрь, дабы не отвечать больше на вопросы. К моему удивлению, внутри пахло не смрадом и плесенью, а чем-то наподобие смеси валерьянки и бумаги. У входа слева на полке я нашла фонарик. Щелкнула кнопкой. Работает!

Мне было немного не по себе из-за того, что я оказалась непрошенным гостем, но это была моя единственная возможность помочь старику отыскать близких. Внутри фургона царил полный порядок. Сверху по обе стороны располагались металлические полки. С одной стороны стояло несколько толстых книг. Я взяла первую попавшуюся и прочитала название – “Приборы точной механики”. Провела по корешку еще одной с названием “Машиностроение”.

На другой полке напротив лежали потрепанные, засаленные коробки из-под обуви. В первой я нашла пару кипятильников, грелку, черные шерстяные дырявые перчатки. Рядом на гвоздике в старом, потрепанном чехле с надписью, от которой остались лишь три буквы, висел черный костюм. Похоже, это тот самый, в котором я видела его в церкви. А вот в поезде он был в сером. Скорее всего, в нем же его и избили.

В следующей коробке лежали лекарства – пилюли, капли, таблетки, градусник, спреи, капли для глаз, мази трех видов, антибиотики. Похоже, старик действительно очень болен.

Из коричневого портфеля, который неизвестно сколько лет служил своему хозяину, выглядывали пожелтевшие чертежи и эскизы. За портфелем стояла еще одна коробка с надписью “фамилья” и вырезки из газет. Я порылась в ней и на самом дне отыскала большую, размером почти с тетрадь, записную книжку в красно-белом переплете. Уголки страниц были кое-где замаслены, кое-где надорваны.

Ближе к середине записной книжки я нащупала бугорок и открыла в том месте. Засушенный василек! Очень похожий на тот, который Леонардо свил для меня обручальным колечком. На самой первой странице в раскоряку разлеглась фраза:

У меня оставалось все меньше и меньше сомнений в том, что это Алекс. Вернее, совсем их не осталось. Необходимо только узнать, почему он выдает себя за другого человека? Он был в плену? Или в тюрьме? У каждого из нас свои тайны, которые мы порой не в силах доверить другим. Но ведь я хочу ему как-то помочь. Где сейчас его сын? И где мне искать Леонардо?

Любопытство побуждало меня к чтению, но на улице темнело, да и Энн я больше не могла задерживать. Я снова пролистала бугристые от сырости страницы:

За дверью послышался голос Энн:

– Ассоль! У тебя там все хорошо?

– Да, уже иду!

Я решила взять дневник с собой. Засунула его за пояс джинс и прикрыла свитером. Вряд ли Эмма позволит мне взять отсюда что-то с собой. Спускаясь из фургона, я заметила, что она все так же сидела на корточках, поглаживая кулон с жемчугом. Зато у мужчины в розовом пледе во рту виднелась сигарета, и я не сомневалась, что получил он ее от моей подруги. Энн стояла рядом с усмешкой Анжелики, королевы воров и бродяг, и тоже курила.

– Ну, и что ты там нашла? – поинтересовалась она.

– Теперь я точно знаю, что это – Алекс. У него ведь был бизнес, связанный с механикой. Еще я нашла это! – покрутила перед ее лицом записную книжку с логотипом “FIAT”.

– Май гот! Вижу, тебе будет чем заняться этим вечером! – съязвила она. – Не перестаю спрашивать себя: Аня, какого хрена ты все это делаешь?

– Потому, что иначе твоя жизнь была бы слишком скучной! – задорно ответила я.

Когда мы подъехали к дому, я чмокнула Энн и она совершенно по-мамски проворчала:

– Странным типам не открывай, по вечеринкам не шастай и, если что, звони. А, и вот еще! Новых друзей-бомжей тоже лучше не заводи!

Она уехала, а я постояла у двери и на меня неожиданно накатила тревога. Почему в полиции Марко видел только моего мужа? А где же Монтанье? Неужели он все еще на свободе?

Черт! Позвонить Марко? И что? Попросить, чтобы он оберегал мой сон этой ночью? Но мне ведь грозит опасность! А еще мне будет грозить его жена. Я закрыла дверь на щеколду, поставила телефон на тумбочку рядом с кроватью. Взяла из ящика большой кухонный нож, положила его рядом. На всякий случай. На ум приходили странные мысли:

– Какую картину от меня хотел Монтанье? Знает ли что-то о ней Алекс? А бабушка? Выходит, Энцо все это время искал в кондитерской именно ее. И попутно обчищал кассу, конечно.

Я приняла душ, переоделась, достала с полки пакет с чипсами, немного подумала и убрала их обратно. Сегодня ночь обещает быть длинной, одними чипсами после напряженного дня не обойдусь. Пошарила по полкам, размышляя, чем же поужинать. Подумала, что сначала выберу вино из бабушкиной коллекции. Достала бутылку последнего Монтепульчано и мой взгляд упал на фото бабушки. Я подсела и сказала ее фото:

– Обещаю, как весь этот Содом и Гоморра закончится, я развею твой прах над… – здесь я остановилась и подумала, ведь в Италии много красивых мест! Где именно это сделать? Конечно! Над фиолетовой лагуной! Раз уж мне не довелось там побывать с Леонардо, то поеду туда одна. А вдруг никакой фиолетовой лагуны вовсе не существует? Это невозможно! Он не стал бы мне лгать!

Достала записную книжку Алекса, и, раздираемая любопытством, подержала ее в руках, отложила на столик у дивана и пошла в душ. Поднимаясь по лестнице, вспомнила о Беате. Завтра я обязательно ее навещу. Если опоздаю, то не прощу этого себе никогда.

Вернувшись из душа, достала овощи и приготовила себе салат. Нарезала ветчину, немного сыра, налила в бокал вина. Любуясь им на просвет, вспомнила, как кто-то из великих итальянцев сказал, что вино это “поэзия земли”. Одна темно-красная капля сбежала вниз по стенке фужера и я принялась рассматривать ее: маленький символ человеческой мечты в безбрежной божественной мудрости.

После скорой вечерней трапезы взяла записную книжку Алекса и подвинула кресло поближе к бабушкиной фотографии. Мне казалось, будто я вот-вот стану тем, кто распутает клубок судеб некогда любивших друг друга людей. Вряд ли бабушка догадывалась, что случилось с Алексом после его исчезновения. А я, кажется, вот-вот об этом узнаю.

Тонкая, почти серая бумага страниц пахла лекарствами, сыростью и еще чем-то едва уловимым, уносившим меня в прошлое, когда Алекс впервые вошел в дом бабушки с букетом роз и коробкой пирожных. Почерк был компактным, аккуратным, с легким нажимом:

«Откуда им знать, что мои друзья-бомжи – это вчерашние инженеры, архитекторы, высококвалифицированные рабочие. Один из них, Луиджи, погиб на днях под колесами мусорной машины. А Якопо не стало две недели назад. От неожиданно нагрянувших холодов он заболел пневмонией и умер. Скорая сюда даже не приехала.

Сначала ты делаешь один неправильный шаг, потом еще один, и еще. Ошибка в алгоритме жизненного пути в конечном итоге приводит тебя в отчаяние и толкает к неправильному выбору. Все ли приходят сюда по доброй воле? Нет! Никто добровольно не покидает свой дом, своих любимых, чтобы спать под открытым небом, под мостом, на вокзале, питаться с помойки.

В один из своих новых приездов в Тоскану, я зашел в супермаркет за пеной для бритья. И пока искал нужный мне отдел, увидел то, от чего в животе приятно защекотали крылья мотыльков и в ушах отдавалось сердцебиение: это была она! Она меня поначалу не узнала и звонко-бархатным голосом с легким акцентом попросила достать упаковку с миндальной мукой с полки. Млея, я потерялся в ее уверенном васильковом взгляде, ведь он преследовал меня уже не один год. А вечером я был у ее двери и сказал:

– Понимаешь, это уже судьба, и я намерен с этим что-то сделать.

Разве это могло быть случаем? В ответ Сандра закрыла дверь, предварительно напомнив, что я женат. Она просто не знала, что, когда у мужчины есть цель завоевать женщину, он это сделает.

И я снова и снова приглашал ее на свидание, краснея, как мальчишка. Умирал, получая отказы. А потом, к моей радости, у нее случился пожар. Мне стыдно в этом признаться, но это стало моим шансом.

Думаю, моя жена догадывалась, что я охладел к ней. Но Рита так мною дорожила, что допускала это, насколько позволяла ее женская натура. Она была мудрой женщиной и знала о моем горячем сердце. Возможно, все эти годы ей было достаточно владеть мной наполовину. Я делал все возможное, чтобы она ни в чем не нуждалась. Рита позволяла мне быть рядом с любимой, когда любимая мне это позволяла…», – тут я улыбнулась, вспоминая напускную строгость Сандры, когда Алекс приходил к нам на обед или на чашечку кофе. Исповедь мужчины, влюбленного в бабушку, грела мое сердце и оставляла немного надежды испытать когда-то нечто подобное.

«Кольцо с сапфиром, браслет “Теннис”, но самым приятным оказалось приносить ей каждое утро теплые круассаны и сорванные лишь для нее одной цветы. Особенно она любила васильки.

Я сходил по ней с ума. Даже к священнику пошел, чтобы узнать насчет развода. Но он напомнил мне, что церковь этого не поощряла, тем более что Сандра придерживалась другой веры. Тогда я сказал ей, что помогу строить ее мечту. Кондитерскую.

Однажды я узнал от нее, что успех мужчины зависит от женщины, которая находится рядом с ним, и заметил, что я действительно стал набирать новых сотрудников. Мой бизнес по производству сверхточной техники процветал, я снова уверенно карабкался вверх по лестнице.

Однажды летом Рита уехала с Мартой и внуками на море. Молодежь тоже была в разъездах. У них уже были дети, семейная жизнь, а у нас с Дуччо – работа на двоих. Мы только что арендовали новый просторный офис. На вывеске стояли наши с Дуччо имена. Мой друг знал о подробностях моей личной жизни и всячески прикрывал меня, пока я искал способы, как мне покорить неприступную Сандру.

В тот вечер мы зашли к нему домой. Там осталась одна Марина, его младшая дочь, которая прислуживала нам за ужином. Я видел ее, когда та была еще девочкой-подростком, но сейчас она превратилась в настоящую женщину – милую, с тонкими чертами лица, немного дерзкую, с острым отцовским языком. Она заигрывала со мной, я же был с ней приветлив, но сдержан. Не мог не заметить, что нравлюсь ей, но ничего более! Она только что выучилась на медсестру и смешно журила меня за то, что я много работаю и могу заболеть.

Под конец мы крепко выпили с ее отцом. Не помню, как уснул у него в доме. А когда среди ночи проснулся на диване, обнаружил, что на моей руке спит Марина. Я был уверен, что между нами ничего не было.

Но это меня не спасло, потому что какое-то время спустя время я услышал гневный голос своего напарника в трубке:

– Как ты мог! Я тебе доверял, а ты совратил мою невинную дочь!

– Ты серьезно? – опешил я, перелистывая воспоминания трех-четырехмесячной давности.

– Перестань, это же смешно! Мне что, женщин не хватает по-твоему? – недоумевал я.

– Но ведь беременна она не от духа святого! – гневно возмущался Дуччо.

– Я много выпил, не отрицаю. Но я понятия не имею, как она оказалась на кровати со мной.

– Ты что, слепой? Так и не понял, что она в тебя влюблена? Что готова ради тебя на все? Признайся, ты всегда был падким на женщин. Так же быстро и Риту разлюбил! Что теперь мне прикажешь с дочерью делать? Кто ее замуж такую возьмет?

И как я мог ему что-то доказать? Когда ты не готов к войне, пушки молчат.

– Дуччо, я не знаю, о каком ребенке ты говоришь. Мне почти шестьдесят, и я не хочу приключений. Неужели ты думаешь, что я был пьян до такой степени, что не помню, с кем лег в постель?

– Но ты же видел, с кем проснулся? Какие тебе еще нужны доказательства?!

Я хотел встретиться один на один с Мариной, объясниться с ней, узнать о подробностях того вечера, но Дуччо не разрешал к ней приближаться и держал взаперти.

Тогда я сказал ему, что, если ребенок действительно мой, я возьму на себя заботу о нем. Но сделаю тест на отцовство, сколько бы это ни стоило. Он лишь раздраженно рассмеялся:

– Ты нас опозорил! Вот и решай, что теперь делать. Иначе я тебя разорю! По миру пущу!

Но это было не последним сюрпризом в нашем с ним дуэте и моей успешной предпринимательской деятельности. Это случилось, когда Фрати попросил меня встретиться с ним. Тот самый Фрати, с которым мы познакомились в ресторане вместе с Дуччо. Что за предложение меня ожидало?

Следующее утро началось с хороших новостей. Вернее, с одной большой и хорошей и второй поменьше и так себе. Первая заключалась в том, что Гуидо нашел способ договориться с мэром, напомнив ему о заслугах бабушки. Наша терпящая бедствие кондитерская действительно являлась одной из лучших в городе. Да и щедрые комплименты в виде бесплатных завтраков и коробок с пирожными, которыми Сандра частенько угощала работников мэрии, тоже были положены на весы правосудия. Теперь предстояло внести штраф за неуплаченный вовремя налог в городскую казну до конца этой недели.

«Ну какой может быть штраф, если она не работает?!» – стало веским аргументом Гуидо, чтобы власти позволили мне вернуться в кондитерскую.

У нас еще оставалось немного времени, чтобы наладить бойкую торговлю и не упасть в грязь лицом перед клиентом Делла Сета, особенно, если тот начнет торговаться.

Вторая новость касалась Энцо. «Это не телефонный разговор», – пробубнил Гуидо. Новостью стало уже то, что его посадили в тюрьму и если могли выпустить, то только под крупный залог. Денег у меня для этого не было, тем более после того, что стряслось в доме Поля.

Я отвезла все бумаги в налоговую, потом заехала еще за одной в муниципалитет. Из головы не выходил неуплаченный налог за недвижимость. Я дала себе слово разобраться с этим, как только подойдет к концу праздничная торговля.

С Гуидо мы договорились встретиться перед площадью у кондитерской. Я даже предчувствовала, как разревусь от счастья в его объятиях, потому что он смог быстро отвоевать «Фа-соль» у властей. Но мой адвокат даже не вышел из своего новенького серого мерседеса. Извинился, что опаздывает, и передал мясистой рукой с золотым перстнем бумагу за подписью мэра.

Подходя ближе к магазину, я трепетала, будто входила в него впервые, как это было пятнадцать лет назад. Судя по тому, как мне давался этот День святого Валентина, понятно, что с любовью было что-то не так. Впрочем, похоже, это наследственное, раз и бабуля оставила слезную надпись в рецептарии, осуждая Алекса. Неужели она поверила, что он изменил ей с дочерью Дуччо?

Сандра всегда считала меня слишком маленькой, чтобы рассказывать о своих отношениях с мужчинами. Хотя с тех пор, как я впервые ее увидела, мне сложно было представить бабулю рядом с дедом. Но ведь когда-то и я брезговала Энцо, зато как-то умудрилась прожить с ним все эти годы.

Как только я оказалась внутри кондитерской, все завертелось-закружилось, словно на ускоренной киноленте. Я раздобыла рамки с золотым напылением в стиле ретро, которые отлично сочетались с бежевыми стенами и ярко-розовыми сердцами. Посланный от фотографа помощник развесил портреты в черно-белом цвете и с яркими деталями. Особенно классными получились мое ярко-розовое платье, лента на шляпе и губы. Заметила, что с портрета на фронтальной стене на меня смотрит совершенно другая Ассоль. Ей уже ничего не страшно, и она самодостаточна! По совету Бернардо рекламу нашей кондитерской с таким же портретом племянники Антонио, двое подростков, развесили по всему городу.

Лея пробовала втиснуть поднос красных сердец с белым сливочным кремом и шоколадными замочками в холодильную камеру, где их уже ожидали зепполи с цветами из засахаренных зерен кофе и ромовые бабы. Антонио, наблюдавший за ней с кухни, заторопился ей на помощь. Я не сразу поняла, что он обращался ко мне:

– Можешь лить сколько угодно рома на кекс, но твой супруг так никогда и не станет ромовой бабой!

Меня охватило приятное волнение, ибо мне предстоял один из ответственных моментов подготовки к празднику: создание праздничного десерта по фамильному рецепту. Я выложила на стол ингредиенты и подглядывала в бабушкин рецептарий, словно Сандра вела со мной эпистолярный разговор, рассказывая о том, как приготовить ее фирменное тирамису.

“Имей в виду, что на одну порцию десерта тебе понадобится два желтка из свежих фермерских яиц. Купи их лучше у Дино. Куры его пасутся на свежем воздухе, а сам он никогда не страдает плохим настроением. Табак его знает, как ему это удается. Только не смей держать их в холодильнике!

Пол стакана мелкого сахара можно заменить сахарной пудрой, а потом растереть с желтками, добавив немного (доверься своей интуиции и сделай это на глаз) мадагаскарской ванили. Теперь очередь ста двадцати пяти граммов свежайшего сыра маскарпоне. И немного рома. Совсем чуть-чуть. А вот белки не клади вовсе. Они тебе понадобятся для второго крема.

Только сбрызни их вначале соком лимона, так их легче будет взбить в стойкую пену. Все, можешь добавлять по чайной ложке сахарную пудру. На два белка – не более пол стакана. Слишком сладкий десерт как приторная жизнь: быстро надоедает и отбивает желание.

Взбитые с сахарной пудрой белки держи в стороне. Их не нужно смешивать с остальной массой. Подготовь кофе, сваренный в гейзерной машинке (лучше купить бразильский в лавке у Леопольдо, что рядом с преторианским дворцом. Скажи, что тебе нужен именно тот, который он придерживал всегда для Сандры).

Добавь в кофейную смесь немного тростникового сахара. На вкус, но не переборщи. Подготовь клубничный сироп.

И вот еще: если Беата пожадничает и замесит теста на бисквиты меньше обычного, а такого печенья у тебе в запасе не останется, используй “Павизини”, либо другие маленькие бисквитные язычки.

Смачивай одно в клубничном сиропе, другое – в кофейной смеси, потом выкладывай густой слой крема желтковой массы, затем снова бисквиты, смоченные то и одном, то в другом сиропе. И, наконец, самый верх обильно покрой взбитыми сливками. Укрась шоколадной стружкой и кусочками клубники. Из остатков взбитых белков можешь сделать кокосовые безе и украсить ими по кругу.

А теперь изюминка рецепта: тебе понадобится порошок из васильковых лепестков. Наша жизнь без щепотки магии оставалась бы слишком плоской и безвкусной. Беата это тоже знает”.

Закончив кулинарный ритуал, я погладила рецептарий и убрала его в сейф. Это теперь мой помощник, хранивший не только память о бабушке, но и ее полезные советы.

Я убрала противень с десертом в холодильник, с наслаждением вдыхая его пряный, бодрящий аромат. В кондитерской уже вовсю вращался маховик, как это было при Сандре. Позвонил курьер и доставил коробку с цветами, креповой бумагой и лентами; Антонио гремел утварью и сдабривал замес теста смачными словечками с сицилийским акцентом; Лея надувала красные, розовые шары в форме сердец и украшала ими витрину. Я набрала Пабло, чтобы он пришел помочь нам завтра, четырнадцатого февраля на целый день. Все в жизни меняется, только не лаконичное умение бразильца вести торги!

Вдруг послышалось прерывистое дыхание Леи сзади. Она уже махала тряпкой по стульям:

– По-моему, здесь будет сегодня настоящая катастрофа!

– Нет, Лея, очень прошу тебя! Только не сегодня! Следующий День влюбленных через год, а деньги мне нужны сейчас! Поэтому покрути своим волшебным носиком так, чтобы собрать влюбленные сердца в этих стенах и продать им побольше десертов!

– Не переживай! Все пройдет наилучшим образом! – заверила меня Лея. – Святой Валентин обязательно заглянет сюда!

– Хочется верить! – Я вспомнила, как бабушка засовывала за ухо карандаш, и решила проделать то же самое, – Ты думаешь, Сандра была бы довольна?

– Уверена, она гордилась бы тобой, – Лея подняла глаза к потолку: – Господь благоволит грешникам.

В двери появилась мужская фигура в тренче.

– Буонди! – элегантный седой мужчина с черно-белыми усами посмотрел на меня, а я уставилась на него, вспоминая, откуда могла его знать.

– Здравствуйте! В честь Дня влюбленных первому посетителю скидка десять процентов и наш комплимент в придачу! – автоответчиком протараторила Лея, отрывая рот от шарика, и тот, глухо свиснув, снова сдулся.

– Проходит лет пятнадцать, и лица людей стираются за ненадобностью, – радостно проговорил откуда-то знакомый мне голос.

– Комиссар Риччи? Господи! Простите меня! – изумилась я его неожиданному появлению.

– Своим звонком вы украли у меня сон. Пришлось кое с кем переговорить, – он осмотрелся вокруг. Посетители с коробкой торта уже вышли за дверь, а Лея с шаром ушла на кухню к Антонио. Возможно, она смекнула, что Риччи зашел сюда не только за круассаном.

– Пожалуй, сделаю вам кофе, – предложила я и поставила перед ним блюдце с ложечкой.

– Да, пожалуйста. Видите ли, – начал он, – Я тогда был занят в расследованиях расстрела одной семьи на Сицилии. Речь идет о семье Алекса Де Анджелис. Да, почти полвека мы не могли найти убийцу.

Я поставила чашку с кофе на блюдце и протянула ее комиссару:

– В тот вечер диктор слишком быстро рассказывал о том, что случилось. А мой итальянский был тогда еще так себе. Но по реакции бабушки и ее сжатому переводу я поняла, что в дом некоего Фрати залезли воры. Между хозяином и другими завязалась перестрелка. Что же там произошло? Вы в курсе?

– Благодарю! Он чудесно пахнет, – комиссар пододвинул к себе чашку с кофе и, смакуя, отпил. – На самом деле все усложнилось тем, что вовсе это были не воры. Хозяин сам открыл им дверь. Меня тогда на месте не было. Я был на Сицилии, а дело вел мой коллега. Он увлекался коллекционированием предметов искусства эпохи Возрождения. Правда, как ушел на пенсию, уехал на Тенерифе. Насовсем.

– Но кто убил отца моего мужа, Винченцо? – недоумевала я.

Комиссар снова отпил кофе и сказал:

– Сам хозяин дома. Это была самозащита. И сам Дуччо несколько дней спусят плохо кончил.

– Какая ужасная смерть! – дополнила я. Но больше всего меня волновало другое, – А как причастен ко всему этому Леонардо?

– Он был свидетелем. Дед отправил его туда вместе с Массакрой. Сам Алекс подъехал позже, когда все уже случилось. Почему убежал Лео, я не могу вам сказать. Он не был виновен. Жена Фрати рассказала, как все произошло: стрелял ее муж, он-то и убил Винченцо. А потом сам и застрелился.

– А что картина? Ее нашли? – Уж если я столько лет о ней слышу, то хотя бы буду знать, где она находится.

– Она никуда не пропадала, это ведь частная собственность. Наверное, так и осталась, ну, в доме Фрати. Впрочем, нет, хозяйка, кажется, продала квартиру, а с ней – и коллекцию мужа. Уже много лет назад.

Лея вернулась из кухни с большим надутым сердцем, а в кондитерскую вошла кучка служащих из банка напротив. Риччи заторопился:

– Не могу больше отнимать у вас время. Вижу, тут работа кипит, – он полез за портмоне, – Сколько с меня?

– Ничего не нужно, комиссар! Это благодарность за то, что удовлетворили мое любопытство. Только один вопрос: вы знаете, где я могу найти Леонардо?

– Кажется, его отец был врачом, работает где-то в Африке. Он развелся с женой. Помню только, что она не из Италии. Больше ничем помочь вам не могу, – он пригладил порядком поседевшие черные волосы. – Кстати, слышал, что ваш муж задержан. Мне очень жаль…

Я оскалилась со злорадством. Он перевел взгляд на витрину, заполненную пирожными, украшенную шарами, надувными сердцами, розовыми лентами, потом указал на круассан с шоколадным кремом, посыпанный дроблеными фисташками:

– Вы завернете мне его с собой?

– Конечно! – спохватилась я.

Пока я складывала круассан в бумажный пакет, Риччи поинтересовался:

– А что Беата? До сих пор помню ее булочки с корицей!

Я пожала плечами и опустила глаза, чтобы найти оправдание:

– Работы было много в эти дни, но я как раз собиралась к ней. Обещаю!

Я встретилась взглядом с Леей, затягивающей ниткой надутый розовый шар.

– И привет ей от меня передавайте.

– Вы с ней так близко знакомы? – спросила я, протягивая ему пакетик с круассаном.

– Да! Очень давно! Когда она была еще такой же молоденькой, как вы! – его усы растянулись, обнажая белые зубы. – Что ж, удачной торговли!

– Спасибо! Очень на это надеюсь.

Он все так же элегантно, как и много лет назад, взял мою руку, поднял к губам, поцеловал ее и с достоинством вышел из кондитерской. Я вздохнула: все же мужчины с Сицилии – это особая раса!

Торговля, как Риччи нам того пожелал, шла бойко. Сердца из красного бархата с шоколадными ключами улетали со скоростью первого взгляда. Им не уступали и зепполи. В качестве их сопровождения уходила и обычная ежедневная выпечка, да и наше фирменное миндальное печенье, рецепт которого, вслед за тирамису, я так же откопала в бабушкином рецептарии.

Пока я раскладывала блюдца под заказанные чашки с кофе, а в перерывах составляла грязную посуду в посудомоечную машину, вдруг ощутила, будто за мной наблюдал кто-то невидимый. Может, он весь день на меня смотрит, а я только сейчас очухалась? И это было вовсе не привидение. Нет! Какое-то ощущение недосказанности, недоделанности, отсутствие благословения на новый этап жизни.

Услышав шкрябание по металлической миске комбайна, я влетела, словно по наитию, в кухню, надеясь увидеть там Беату. Это было воспоминание с полным погружением в прошлое, когда здесь вместо Леи и Антонио еще были бабушка и ее помощница. Яркое февральское солнце совсем не грело в эти дни умирающей зимы, зато его слепящие лучи через маленькое боковое окошко заливали светом все внутри. На какое-то мгновение мне показалось, что вместо Антонио за столом сидит Беата, громко стуча ложкой по миске.

Я быстро собрала коробку из четырех пирожных, механически забежала в гардероб за пальто и сумочкой и выбежала из кондитерской.

Только бы не было слишком поздно!

Май, 1985 год. Тоскана, Италия

На самом деле Бруно попросил исполнить для него личный заказ. Речь шла о механизме для секретной комнаты, где хранились картины кисти одного известного художника, его предка. Одна из них обладала особой ценностью. Это было настоящее произведение искусства, достойное Уффици и Лувра. Мы, итальянцы, счастливый народ, ибо рождаемся, женимся и умираем в своих родовых гнездах. И порой эти гнезда хранят очень-очень древние секреты.

Из слов Фрати я понял, что он был потомком известного художника-монаха и красавицы-послушницы, которая ему позировала. Кажется, картина называлась “Девушка с васильками”. Мог бы и догадаться, что фамилия Фрати могла иметь к именитому художнику какое-то отношение!

Перед тем как разойтись, я сказал Бруно, что предвидел какую-то опасность. Она буквально витала в воздухе. Но какие факты я мог предоставить ему, читая это лишь по номерам машин? Просто попросил его быть осторожным. На что он ответил, что единственное, что ему угрожает, так это настойчивость Поля Монтанье. Эта фамилия не была для меня новой, ибо на Сицилии я уже встречался с доном Роберто Монтанье. Однажды в моем присутствии Поль упрашивал Фрати продать ему эту картину:

– Зачем тебе портрет, который никто не сможет оценить по достоинству? Разве люди когда-нибудь поймут, что она – источник вечной женственности? А – я да! Четыре архетипа с четырех перспектив – девочка, подруга, любовница и мать. Я хорошо тебе заплачу! Назови свою сумму!

Но Фрати вовсе не собирался лишаться картины.

Его заказ был очень необычным, и сумма, которую он пообещал мне за эту работу, тоже была немалая. Все осложнялось лишь тем, что в постройку тринадцатого века надо было как-то вмонтировать технику последнего поколения. Я долго ломал голову, совещался с коллегами, копался в библиотеках, пока однажды мне не помог в этом мой внук Леонардо.

Представляете себе “замок в виде помолвочного василька”? Так прозвучал заказ. Я тоже до того момента не имел никакого понятия. Не спал несколько дней, размышляя, как это можно сделать. В одну из первых теплых, майских ночей я вышел во двор. На пороге сидел Леонардо и смотрел на звезды. Он рассказал, что ему очень-очень нравится девушка-соседка, так, что он готов с ней обручиться. Даже придумал, чем ее удивить: обручение на Мосту влюбленных. Его глаза горели от переполняющих чувств.

Я тоже чуть не расплакался! Это было так трогательно! Когда он ушел спать, я до утра рисовал эскизы со спиралями различного диаметра, а наутро создал его, мой механизм. Один коллега из Турина назвал его лебединой песней точной механики. Очень жаль, что она стала последней в моей профессиональной биографии.

Я, конечно, рассказал обо всем Дуччо. Несмотря на нашу размолвку, он все-таки был моим партнером. Только с того дня он стал каким-то странным – то потерянным, то беспокойным. Вначале я думал, что виной этому несчастья, которые его преследовали. Ведь из дома сбежала его беременная дочь, а вскоре от инфаркта умерла и жена Марта. Я предлагал ему свою помощь, деньги, но он лишь отдалялся от меня все сильнее.

Через несколько дней механизм был готов. Я позвонил Фрати, чтобы договориться с ним о дне и часе установки. Но вечером, накануне этого события, пришло одно сообщение с таможни. Оно-то и стало роковым не только для меня.

Карминьяно был милым городишкой с круглой центральной площадью, посреди которой находился средневековый фонтан с барельефом из серого камня. Его, словно хороводом, окружали желтые кирпичные двухэтажки. Еще со времен этрусских поселений местные жители возделывали тут земли: выращивали виноград и собирали оливки. Карминьяно так до сих пор и называют городом вина и оливкового масла. Говорят, даже известный итальянский торговец и финансист Датини заказывал здесь вино для своего погреба.

Я припарковалась на площади, захватив с заднего сиденья коробку с пирожными, и пошла искать улицу Двадцать Пятого Апреля. На самом деле заблудиться здесь было сложно, ведь дом Беаты располагался сразу направо от площади, за баром, где уже в ожидании предстоящего футбольного матча собралась стайка шумных мужчин.

Фасад дома, где жила Беата, немного облупился, зато меня встретил маленький ухоженный внутренний дворик с несколькими оливковыми деревьями. Вдоль плиточной дорожки стояли вазоны с геранью, ночной красавицей, базиликом и розмарином. Я подошла к желто-коричневой армированной двери и нажала кнопку звонка под именем «Беата Эспозито». Дверь открылась, и передо мной предстала копия Беаты, только более молодая и в очках:

– Здравствуйте. Вы к кому? – По ее акценту я поняла, что она тоже с юга. Детей у Беаты не было, так что, скорее всего, это ее племянница.

– Я хорошая знакомая Беаты. Можно к ней? Я привезла сладости из нашей кондитерской ко Дню влюбленных.

– Тетя уже давно не встает с постели и гостей не принимает, – сухо ответила она и приготовилась закрыть дверь прямо перед моим носом.

Но я не сдавалась, вставив ногу между дверью и косяком:

– Скажите, что пришла Ассоль. Я уверена, что она будет мне рада.

Но внутри закралось немного сомнения, так ли это.

Она ушла в дом ненадолго, оставив дверь приоткрытой, и когда вернулась, категорично сказала, покосившись на коробку:

– Пройдите. Только вот пирожных тете нельзя!

Маленькая однокомнатная квартирка была скромной, но очень светлой и идеально прибранной. На столе, покрытом белой кружевной скатертью, располагалась разрисованная в сицилийском стиле ваза со свежей лавандой. Она источала тонкий аромат чистоты и веры.

Над столом сердито тикали старинные настенные часы.

Чуть дальше, в глубине находилась маленькая спальня, над железным изголовьем кровати висело деревянное распятие. Холщовые занавески на окне подчеркивали спартанский образ жизни хозяйки, который никак не вязался с ее щедрым сердцем и широкой душой.

– Из-за болей она почти не спала эту ночь. Я сейчас приготовлю вам кофе, – пробормотала недовольно девушка, поправляя пальцем очки на переносице.

Я приблизилась к Беате и коснулась ее скукоженной коричневой руки. Такие же глубокие морщины покрывали и лицо, делая его похожим на скомканный лен. Но седина в волосах виднелась по-прежнему лишь местами. Она открыла глаза и долго смотрела на меня. Потом снова прикрыла веки и несколько мгновений спустя опять открыла, будто внутри нее боролись светлые и темные силы. Я же смиренно стояла перед ней и ждала, готовая принять любое ее решение.

– Все-таки пришла… – едва услышала я и заметила, как из глаза Беаты побежала одинокая слезинка.

Я бросилась перед ней на колени и разрыдалась, освобождаясь от стыда, который все эти годы пожирал мою душу. А несколько мгновений спустя почувствовала, как ее слабая рука гладит меня по волосам. Подняла голову и сквозь слезы спросила:

– Ты простишь меня? Знаю, что ты слишком любила бабушку, поэтому мой уход восприняла как измену ей.

– Перестань, глупенькая, – успокаивала она меня чуть слышно. – Знаю, что у тебя и жизни-то никакой не было. Все знаю, – почти шепотом сказала она.

В комнату вошла племянница с глиняной чашкой и, поднося ее Беате, с напускной строгостью велела:

– Тетя, время пить отвар. Будете как розочка.

Девушка протянула мне кружку, чтобы я подержала, пока она повыше устроит подушки под головой тети.

– Я могу сама ее попоить, если вы не против, – предложила я.

– Конечно, синьорина, – буркнула Беата, почти так же, как это делала всегда, вызывая теплый трепет от воспоминаний счастливых времен. Она сделала первый, громкий глоток:

– Хорошо! Моя Агата – волшебница! Она ведь врач-гомепат…

Я улыбнулась ее варианту этого слова.

– Если бы вы раньше, тетушка, пожаловались на свое здоровье, я бы вас быстрее на ноги поставила, – с обратной стороны постели такими же маленькими, ловкими руками, как у Беаты, Агата приложила ладонь к тетиному лбу и покачала головой – Опять температура!

Придерживая голову Беаты, я время от времени давала ей отхлебнуть. Сама же рассказывала о том, что со мной случилось за все эти годы, пока мы были далеки друг от друга.

Зелье и вправду оказалось волшебным, потому что, выслушав меня, Беата оживилась, задвигала руками и даже хотела было приподняться на кровати, когда я произнесла слова Монтанье о картине:

– Как? Ты ничего не слышала об этой истории? Девушка с васильками. Ведьмой она была. Ну, на эту картину, как на икону, молилась дочь папы римского, Лукреция Борджиа. Занималась любовными приворотами, чтобы увести из семьи знатных красавцев. Синьорина, не спрашивайте меня больше ни о чем! Я же невежественная! Это все бабушка ваша рассказывала, еще упоминала какие-то хе… хере… ахе…

– Архетипы?

– Вот!

– А где картина?

– Не знаю и знать не хочу. Сколько людей из-за нее погибло! – Беата затихла и прикрыла глаза.

Повинуясь внутреннему порыву, я снова коснулась ее руки:

– Беатушка, а что у бабушки с Алексом случилось?

Она открыла глаза и уставилась на меня:

– Я тоже не верила, что Алекс был способен совратить дочь Дуччо. Даже защищала его: “Сандра, вряд ли он после тебя кого-то еще так любить сможет”. Но какой был резон Дуччо на Алекса наговаривать? И след Марины исчез безвозвратно! А спустя время погиб и сам Дуччо.

Ну и дела! А ведь я была уверена, что человек не пишет ложь в дневнике, когда тот заменяет ему память! Но слова Беаты заставили меня задуматься, правда ли это.

Моя старушка закрыла глаза. Я заметила, как задергались от физических страданий морщины на лице. Когда боль отступила, она продолжила:

– А мне очень жаль вашего Энцо. Да, поначалу я бабушке вашей говорила, чтобы держала вас подальше от него. Только она все твердила: “Сын за отца не отвечает!”. А потом я все поняла: с такими-то родителями он любви никакой не знал, рос, как сорняк. Его счастье, что он из дома Алекса и Риты не вылазил. Может, чему-нибудь хорошему и научился. Леонардо его с собой повсюду таскал, пока вы не появились.

В чем вашего Энцо винить?

– Он больше не мой! – в сердцах воскликнула я.

Я не хотела сейчас утомлять ее подробностями того, что случилось в доме Поля.

– Ну и правильно! Он ведь вам на восемнадцатилетие даже колечка не подарил! А сам-то у ювелира, у Джулио, весь день крутился. Родственники они какие-то дальние! У Джулио жена вот-вот родить собиралась. Может, Энцо ваш роды там у нее принимал? Шут его знает!

– Теперь у меня сложился пазл, из-за чего они с Леонардо подрались, – я поправила одеяло Беате.

В проеме с грозным видом появилась Агата:

– Тете пора отдыхать.

Я кивнула в ответ. Но старушка пожурила ее:

– Ну, будет тебе! Лучше отдай синьорине Ассоль то, что ей причитается. Там, на самом дне сундука.

Девушка послушно щелкнула замком стоящего перед кроватью комода из темно-коричневого матового дерева. Достала оттуда мешочек из зеленой бархатной ткани, конверт из желтой, плотной бумаги с вкрапленными в нее лепестками и передала все это мне. Бабушке не нравились романтичные мелочи, зато они нравились мне! Я уже было собиралась вскрыть письмо, но Беата меня остановила:

– Не сейчас! Прочтете, как наедине будете. А в мешочке том – порошок из васильков.

Такой простой, неказистый цветок, а сколько в нем силы!

Она запнулась, закашлялась так сильно, что ее тело задергалось, железное изголовье громко ударилось о стену. Когда кашель успокоился, она сказала:

– Ну вот, теперь могу и помирать.

Я убрала конверт и мешочек в сумку:

– Беата, скажи, это я виновата в ее смерти?

Я была готова услышать сейчас даже самый суровый приговор в жизни.

– Ну что вы такое говорите, синьорина! Она даже рада была, что все так случилось. Нарочно не придумаешь! А то бы обвиняли потом, что бросила вас. Да и мне запретила что-либо говорить. Что бы вы изменили?

Я удивленно подняла брови, не понимая, о чем она.

– Однажды она в обморок упала. Ее обследовали… – После короткой паузы Беата продолжила, – Перед тем как ехать на похороны вашей матери, Сандра узнала, что у нее рак. Вот уж она сокрушалась, что дочь раньше матери ушла. Я ей сказала, что это судьба, и с ней можно только смириться, – Беата затихла, а я задумалась. Совсем не припомню, чтобы бабушка принимала какие-либо лекарства или ходила по врачам. Зная ее большую любовь к жизни, думаю, она просто решила пустить все на самотек, прожить на полную катушку то, что ей осталось. Каждый сам выбирает, по какому алгоритму шагать к своей судьбе. Мой, например, привел меня сюда.

Обняла Беату и обещала навещать ее хотя бы два раза в месяц. С души свалился камень. Я успела вовремя! Теперь знаю, что бабушка не держала на меня зла, и нет смысла винить себя в ее смерти. Возвращаясь в кондитерскую, я думала о том, что мне еще оставалось сделать, чтобы привести в порядок свою жизнь: объясниться с Энцо и как-то уговорить его подписать документы на развод мирным, а значит, самым быстрым образом. Зная его натуру, интересно, что он у меня при этом попросит взамен?

Будто догадываясь о моем намерении, на следующее утро позвонил адвокат. Сказал, что договорился о моей встрече с Энцо и подготовил документы для нашего с ним развода:

– А ты уж умудрись убедить его сделать это по обоюдному согласию.

Я достала из шкафа черное, строгое платье, подаренное мне Энн, черные туфли, бабушкину шляпку с вуалью, будто я собиралась на похороны.

Тюрьма “Ла Догайя” была больше похожа на спальный район, если бы не пустые поля вокруг нее, обнесенные высокой многослойной колючей проволокой и с вышкой. Что чувствует человек, когда попадает сюда? По спине пробежала холодная дрожь А ведь как-то в шутку я сказала Энн, что тоже не против провести здесь годик, чтобы взять передышку от жизненной круговерти и неудач.

Тем не менее внутри меня встретил широкий тюремный двор с зеленью и большим количеством кустарников, цветочных клумб и деревьев, окруженных маленькими проволочными оградами. Двор разделял мощный металлический забор с резной колючей проволокой по верху. Слева находились корпуса строгого режима – это можно было понять по плотно зарешеченным окнам. Справа располагалось отделение свободного режима. По прилегающему к серому зданию двору легким прогулочным шагом передвигались прилично одетые зэки. На каждом надета синяя добротная футболка, хорошие спортивные брюки в тон, кроссовки. Кое-кто даже остановился и просвистел мне вслед.

Предчувствует ли Энцо, зачем я попросила о свидании с ним? Какая у него будет реакция, когда он увидит документы? Конечно, подпишет, куда он денется! Думаю, там статьей за участие в изнасиловании не обойдется. Гуидо пообещал, что убедить судью в виновности Массакра, зная его биографию, будет не так уж и сложно.

И все же я ужасно нервничала, памятуя о меркантильной натуре мужа. Мне очень хотелось взять у него реванш. За то, что прогибалась под его настойчивостью, что он отсутствовал в трудную минуту и главное, что он разлучил нас с Леонардо.

В зале ожидания толпились жены арестантов. А как иначе накануне Дня влюбленных! Мужчина средних лет с фигурой флорентийского Давида в темно-синей форме с надписью “Виджиланца” и густыми бакенбардами сопроводил меня в маленький светлый зал ожидания с партами, похожие на школьные, и указал на пустые стулья, а сам ушел на пересменку. Придется ждать, а ведь в кондитерской столько работы! Но после событий этой недели развод стал для меня вопросом жизни и смерти, и мне было, чем заняться. Я достала дневник Алекса, раскрыла его и под шепот посетителей продолжила чтение. Предчувствовала, что вот-вот передо мной раскроются тайны, но никогда бы не подумала, что они будут такого масштаба. Неужели, я узнаю, где искать Леонардо?

1985 год. Тоскана, Италия

В сообщении с таможни речь шла о том, чтобы я привез документы для растаможки деталей из России, которые содержали ценные металлы. Бруно предложил отложить установку до следующего дня, но я настоял, заверяя, что подъеду к нему, как только закончу дела с грузом. Мне нужны были деньги! Я попросил внука поехать со старшими Массакра и проследить за процессом. Я знал, что Фрати не доверял Дуччо, но был уверен, что могу рассчитывать на Леонардо.

Оставил ему накладную и договор, чтобы взамен получить от клиента чек за механизм секретной комнаты, который не имел аналогов, и был доволен проделанной работой.

К сожалению, бюрократия в Италии будет процветать еще долго. На таможне я задержался дольше, чем рассчитывал. По дороге к Фрати, я не находил себе места: черт меня дернул настоять на своем и не отложить установку. Я должен был присутствовать там лично!

Когда припарковался, был крайне зол за необъяснимое чувство тревоги. Подходя к дому Фрати, я увидел, как навстречу мне выбежал Леонардо. Он держался за голову, словно умалишенный, лицо было белым от испуга, глаза блуждали. Я посадил его в машину и попросил подождать меня. Он лишь повторял: “Он выстрелил в Дуччо, потом направил пистолет на меня, потом убил Винченцо!”.

Когда я приблизился к двери, разрывая сиреной рабочий гул машин, подъехала “Амбуланца” , а за ней и полицейские. Дальше меня не пустили.

Уже дома, когда внук немного пришел в себя, мы с Ритой решили отправить его к матери, в Швейцарию. Я же пошел прямиком в полицию.

Как оказалось, Фрати отлучился на несколько минут, чтобы ответить на звонок. А когда вернулся, застал Винченцо с Дуччо, якобы пытавшихся вытащить картину из рамы. Зачем им это понадобилось, я вряд ли теперь узнаю.

Леонардо просил их остановиться, говорил, что сейчас войдет Фрати, но они его не слушали, продолжая свое дело. В этот момент в комнату вошел хозяин дома, Фрати, и вытащил пистолет. Выстрелил. Сначала ранил Дуччо в ногу, потом нацелился на Лео, но тут же перевел дуло пистолета на Винченцо. Тот пытался убежать, но в этот момент прогремел громкий хлопок выстрела. Сын Дуччо упал замертво у картины. В этот момент в комнату с криками прибежала жена Бруно, пытаясь его остановить. Увидел, как Дуччо обнимает бездыханное тело сына, Фрати приказал жене вызвать полицию, а сам вышел в коридор. Скорее всего, он понимал, в какую мясорубку ввязался.

Несколько мгновений спустя прогремел новый выстрел, за ним послышался глухой стук, будто кто-то швырнул на пол мешок картошки. Фрати застрелился, а Леонардо тем временем выбежал на улицу.

Спустя несколько дней я вернулся к вдове Фрати. Она пригласила меня в кабинет покойного мужа. В конце нашего разговора я поделился с ней, что Бруно уже несколько месяцев не платил нам, все время откладывая, а мы выполнили для него семьдесят процентов работы. Она ответила, что находится в сложной финансовой ситуации. Ей пришлось погасить долги мужа по кредитам, а также долги подрядчикам, поставщикам, за похороны. Но она сделала мне интересное предложение – отдать картину, принесшую столько смертей! Даже пообещала сказать номер человека, заинтересованного в ее покупке. Я прекрасно знал, кого она имела в виду. С уходом бедного Бруно в их семье не осталось любителей живописи.

Когда она показала мне картину, я увидел в ее левом нижнем углу одну деталь, от которой впал в полный ступор. Такое невозможно! Под автографом маленькими буквами стояла надпись: Пер миа Алессандра . Понимаешь? Девушку на картине тоже звали Александра! У меня тут же загорелись глаза: этот портрет должен был стать моим!

Не знаю, как об этом пронюхал Монтанье, но спустя несколько дней он ходил за мной по пятам: “В последний раз прошу тебя принять мое предложение”. Я снова и снова жестко ему отказывал. Как я мог теперь продать то, что предназначалось моей Александре?

В ответ Поль пригрозил, что ни перед чем не остановится, чтобы заполучить “Девушку”. Он был ею одержим! Вначале шантажировал, что всем расскажет о моей истории с Мариной. Но я промолчал, мол, делай, что хочешь. Когда моя жена вернулась из города, она перестала со мной разговаривать. Да и Сандра ко мне охладела.

Тогда я позвонил Дуччо и упрекнул в том, что Поль почему-то был в курсе моих личных дел, о которых знали лишь мы вдвоем. Он положил трубку. А вечером мне позвонил Энцо и невменяемым голосом попросил срочно к ним заехать. Его дед неудачно упал с лестницы и только что скончался в машине скорой помощи, так и не доехав до больницы.

Возвращаясь с похорон, я получил анонимное письмо, в котором какой-то доброжелатель сообщал, что собирается разорить меня, что Дуччо шесть месяцев назад подкупил моего финансового советника, передав ему документ, мною же подписанный. Скорее всего, это произошло в тот самый вечер, когда я оставался ночевать в доме Массакра. И теперь моя мастерская, которую я создавал с такой любовью, перешла в руки Монтанье.

Все, что я мог сделать перед лицом этих неприятностей, это тайком попасть в лабораторию и сжечь чертежи своих изобретений. А утром подал встречный иск на Монтанье. После первого слушания он подошел ко мне и процедил сквозь зубы: «У тебя все еще впереди. Если решил стереть тебя с лица земли, будь спокоен, я это сделаю».

Приговором суда меня загнали в долговую яму. По сути, моя фирма отошла ему, а все обязательства повесили на меня. Я не знаю, как это случилось. Это просто какая-то ошибка. До сих пор помню эту фразу, изменившую мою судьбу: “Налоговое преступление с арестом на срок до тридцати восьми месяцев”. У меня не было больше ни гроша и не было никого, кто бы поддержал меня в тот момент. Со мной обращались, как с преступником. Даже жена.

Когда я вышел из тюрьмы, Рита уже уехала к родне в Лигурию, а любимая выгнала меня, не захотев выслушать. Я погоревал, потом занялся бумагами и уехал прочь из Тосканы.

Долго путешествовал по Италии, потом вернулся на Сицилию, в родной Маскали. Там общался с молодыми предпринимателями, консультировал их, получая за это мизерные гонорары. У меня есть опыт ведения собственного бизнеса, а они создавали свои компании, сталкиваясь с большими трудностями.

И вот, команда рукастых ребят из моих старых приятелей – друзей юности собралась реконструировать колокольню церкви Святого Леонарда. Они попросили меня им помочь. Как я мог отказать, если с именем этого святого была связана моя история? В этой церкви когда-то венчались мои родители, да и меня крестили там же. А мать и вовсе дала обет святому Леонарду, чтобы защитить свой брак и сыновей. И я занялся этим проектом. В итоге получилось сооружение почти четырнадцати метров высотой, с тремя стальными колоколами и шестью струнами.

Эта новая система, которая должна была отражать колокольный звон, располагалась в середине нижней части сооружения и имела трубы разного калибра. В центре получался своего рода эффект эха. Это был способ показать, что у каждого из нас есть право на собственный голос.

И вот настал день, когда мы были готовы установить эту систему, после чего планировали устроить музыкальное шоу. Здесь будут звучать такие разные голоса! Но когда мы поднимали наверх третий, последний, колокол, я оступился и упал, уронив его на себя. Мне показалось, что кто-то поставил мне подножку, хотя не уверен.

С множественными травмами ног, руки и шеи меня отвезли в ближайшую больницу. Я быстро шел на поправку – святой Леонардо помнил о заслугах матери перед ним. За несколько дней до выписки ко мне пришел врач, который меня наблюдал. Я пожаловался на сильные боли в шее, и он посоветовал проконсультироваться у специалиста в неврологической клинике. Я даже не подозревал, чем это может обернуться.

На самом деле на машине скорой помощи меня привезли в психиатрическое отделение. Особо не церемонясь, мне ежедневно вкалывали огромную дозу нейролептиков. Вначале я перестал спать. Тогда мне сделали стресс-тест, затем – блокаду, инъекции в самое сердце. После этого появился доктор и вколол другой препарат, чтобы мое сердце снова начало биться нормально. Он позаботился, чтобы меня перевели в другое учреждение, где я смогу пройти курс детоксикации после огромной дозы нейролептиков, которыми якобы я баловался. Но кошмар лишь продолжился.

Вместо того чтобы проводить процедуры детоксикации меня каждую ночь привязывали ремнями за запястья и лодыжки к кровати со встроенными рычагами. И вытягивали все сильнее и сильнее, вызывая онемение всего тела и заставляя страдать.

Они пытали меня, вкалывали какие-то препараты, а потом лишали сна. Прежде я лишь краем уха слышал о существовании подобных психиатрических клиник, где людей убивали так, что невозможно было предъявить им обвинение. Это отличный способ совершить преступление, не замарав руки. Но теперь я сам оказался героем этого фильма ужасов.

И однажды пришел тот, кто собирался свести со мной счеты. Тот, кто все это тщательно продумал. Поль Монтанье. Он пообещал, что, если скажу ему, где прячу картину, он освободит меня. В противном случае мои страдания будут длиться, пока я не умру. Но я молчал. Он не должен был ею завладеть! Тогда Монтанье бросил мне: “Сдохни как собака!” – и вышел из комнаты. В палату вошли люди в белых халатах, снова сделали мне укол, и я почувствовал, как изо рта непроизвольно потекли слюни, словно у неаполитанского мастифа. Затем меня парализовало, и я потерял сознание. Это меня и спасло.

Очнулся я от холода и резкого запаха формалина и еще чего-то слабо ощутимого, вроде тухлятины. Когда огляделся, я понял, что лежу в морге среди трупов. Хотел было подняться, но упал на пол, расшиб себе голову. Ко мне подбежала молодая женщина в белом халате, с тонкими чертами лица. Откуда я ее знал? Она сказала: “Алекс, я, конечно, очень желала нашей встречи. Но, похоже, у Мадонны отличное чувство юмора, раз мы увиделись именно здесь”.

Это оказалась Марина, дочь Дуччо! Ее лицо успело покрыться морщинами, а в волосах виднелась первая седина. Она сбежала от отца-деспота и теперь одна воспитывала дочь, которая совсем не говорила. Хотя у меня текли изо рта слюни, сил не было, глаза потухли, а руки и ноги дрожали, она ухаживала за мной, как влюбленная Лючия за Ренцо : гладила по голове, кормила с ложечки, целовала, рассказывала, как сильно меня любила и как не хотела в ту ночь причинять мне страдания.

Марина сильно поругалась с отцом на следующий день после того самого вечера, когда я пьяный без чувств спал в соседней комнате. Сказала, что не предаст меня. Тогда Дуччо заткнул ей рот, задрал юбку и сказал, что если она пикнет, то он убьет ее, а тело растворит в кислоте. Когда об этом узнала ее мать, Марта, она помогла ей бежать, ибо прекрасно понимала, на что способен ее муж Дуччо, который был как-то причастен к гибели моей семьи на Сицилии.

Но инцест с собственной дочерью – что может быть чудовищнее! Марина пообещала, что приведет меня в порядок и поможет покинуть это заведение. На прощание она попросила меня: “Поклянись, что заберешь мою девочку с собой. Ее зовут Эмма. Ты же знаешь, они не оставят меня в живых, если что-то пронюхают”. И дала мне адрес старушки, которая сидела с ее дочкой, пока она работала. Там же я смог бы пожить, пока все не улажу.

В морге Марина официально подтвердила, что я, Алекс Де Анджелис, мертв. Она оставила мне в квартире новый телефон с симкой, контакт человека, у которого я смогу найти машину и деньги. Я купил у цыган старенький фургон. Они же помогли мне достать новые документы. Забрал Эмму у пожилой женщины, назвавшись ее отцом.

Напоследок я написал записку Марине. Попросил внука цыгана, который продал мне машину, доставить ее в больницу. Я надеялся, что у меня еще есть шанс уговорить ее уехать с нами. Но в больнице Марины не оказалось. Ему сообщили, что такая там никогда не работала. Сколько я ни искал, ее след простыл.

2000 год. Тоскана, Италия

Я перевернула следующую, последнюю страницу дневника:

Далее текст прерывался. Следующие десять страниц были абсолютно пустыми. И никакого упоминания о Леонардо! Где же он? Что с ним стало? Не в женском же монастыре, адрес которого был указан на последней странице! Может, Алекс собирался оставить там Эмму?

Но меня прервал голос охранника:

– Синьора Надеждина, можете пройти. Ваш муж ждет вас.

Я зашла в переговорную комнату. В американских фильмах посетители общаются с заключенными через стекло, по телефону, поэтому я совсем не ожидала увидеть лицо мужа так близко, когда села напротив него за серый холодный стол. Он приподнял брови, все лицо Энцо подергивалось от беспокойства:

– Соль, почему ты в трауре? Кто-то умер?

– Ее больше нет.

– Мать?

– Той Ассоль, которая не хотела замечать очевидное: что любого человека можно изменить. Что любая сказка способна стать былью.

Энцо выдохнул и ухмыльнулся:

– Не ожидал, что ты так скоро захочешь меня видеть.

Заглушив всплеск эмоций, я вытащила бумаги из сумки и с уверенностью подвинула их к нему:

– Я подаю на развод. Мне нужна твоя подпись.

Видно, он не ожидал такого поворота, скривил рот, чтобы что-то сказать, но я решительно перебила его:

– И не смей торговаться!

Он же раздраженно буркнул:

– Муж в тюрьму, а ты сразу разводиться!

– Ты все еще уверен, что я полная дура и ни о чем не догадываюсь? – Внутри поднималась волна гнева.

– Я только одного не пойму: почему же Сандра не остановила тебя, когда ты замуж за меня выходила? Да она же хотела избавиться! – огрызнулся он и взял в руки бумаги, словно собирался их изучить.

– Зато я догадываюсь, почему ты захотел на мне жениться.

Он не ответил, пролистывая документы.

На удивление, я была абсолютно спокойна:

– А что касается бабушки, в день похорон моих родителей мы с ней договорились не мешать друг другу жить.

Энцо отложил бумаги и горько ухмыльнулся:

– Ты меня никогда не поймешь. Ты не знаешь, что такое не иметь детства. Думать только, как бы выжить. Я хотел стать музыкантом, а на Сан-Ремо взяли Леонардо. А я так, за компанию. Думал выучиться на механика, как Алекс Де Анджелис, а дед заставлял меня прогибаться под тех, у кого есть деньги и власть.

Он надеется на мою жалость? Ну уж нет.

– И передавай привет твоему кузену. Я знаю, как ты ловко все подстроил с кольцом!

Энцо, не ожидавший услышать это от меня, отчаянно покачал головой:

– Думал, что, если на тебе женюсь, то смогу что-то изменить. Ведь с кольцом все пошло как по маслу. Нужно было просто доставить его твоей бабушке, когда она размером ошиблась. Я, конечно, хитрец, но вряд ли смог бы придумать такой идеальный план.

– И судьба оказалась на твоей стороне, – констатировала я. – А почему ты никогда не рассказывал про своего деда Дуччо? Про его особые отношения с дочерью, твоей теткой?

Его лицо вытянулось и побелело. Я же продолжила:

– Упс! Кажется, ты не ожидал. У меня и для твоего дружка Поля хорошая новость. Я нашла дневник Алекса, где он в подробностях описал, кто навещал его в психбольнице и что с ним вытворял. Кстати, тот дневник уже в руках комиссара, – конечно, я лгала, но это было необходимо, чтобы защитить нас с Алексом.

Жалкий вид мужа и понимание, что его никто и никогда в жизни не любил, даже собственная мать, слегка притупили мою ненависть. Как же хорошо, что я так и не стала матерью его детей!

– Я бы смогла тебя однажды полюбить. Но ты не дал мне и шанса, – все, что я сумела ему сказать.

Почему наедине с собой мы тонем в потоке фраз, которые планируем сказать кому-то при встрече, а когда она происходит, впадаем в ступор, не позволяющий выразиться? Перевела взгляд на бумаги, после свидания передам их его адвокату, и в течение нескольких недель нас с ним разведут.

К моему удивлению, он снова приблизил к себе документы и быстро пробежался глазами по тексту.

Взял ручку со стола, поставил напротив галочек подписи, придвинул ко мне и переплел пальцы на столе перед собой:

– Раз уж ты знаешь про Марину, то имей в виду – мы подрались с Лео не из-за твоего кольца. В тот день Лео обвинил во всем моего деда. Я был зол на него! Но потом бабка мне все рассказала. В тот самый день, когда ее ударил инфаркт. Это она помогла Марине бежать, и дед собирался ее за это убить. Но Господь не позволил ему это сделать. Забрал ее к себе раньше.

Его лицо стало еще несчастнее от безысходности, и в глазах появилась обреченность:

– От своих корней далеко не уйдешь, Соль. Если твой дед сущий дьявол, то ты тоже кому-то обязательно разрушишь жизнь.

– В таком случае ты мог бы убить этого монстра Поля! Но тебе больше нравилось издеваться над слабыми! Ты убил Феличиту! Ты позволил старому ублюдку изнасиловать меня! Ха! Твоему другу! – Нервная дрожь охватила меня, когда я осознала, с каким чудовищем жила все эти годы.

– Не переживай, Соль. Час расплаты настанет и для него… – Энцо смиренно опустил голову, посмотрел на свои руки, и когда охранник удалился, добавил, – Как и для деда. Это ведь я… помог ему упасть на садовые ножницы… – В его помутневших глазах блеснули искры гнева.

– Хоть что-то хорошее ты все-таки сделал! – воскликнула я. – А где деньги, которые Поль дал твоему деду, чтобы разорить Алекса?

– Нет их у меня! Мне бы они тоже не помешали! Но Полю все равно, что у меня больная мать и счета по ее уходу. Я не платил Изольде уже несколько месяцев и потому боялся там появляться. Он обещал мне хорошо заплатить, если найду картину. Я бы потом все тебе вернул.

– Ты чудовище! – воскликнула я, сжимая кулаки. – Какое же ты чудовище!

Но Энцо хладнокровно продолжил:

– Это ты выросла за пазухой у бабушки, в сытости и достатке. А я с десяти лет только и видел, как рушатся семьи, как дети теряют родителей, а родители – детей. Как одним щелчком кто-то решает, что ты больше не жилец. Помню, как мы летом приехали с дедом на Сицилию. Нас встретили демонстранты с лозунгами “Коза ностра дает нам работу”, “Коза ностра – это уверенность в завтрашнем дне”. Мне казалось, что быть мафиози – это благородно. А потом отца убили. Куда мне было деваться? Что бы я мог изменить? А Поль пообещал мне помогать, если буду с ним.

Я ужаснулась:

– Выходит, это ты избил Алекса?!

Но Энцо возбужденно закачал головой:

– Это не я, Соль! Клянусь своими… своим отцом! В тот вечер, перед тем, как приехать домой, я слышал, как кто-то ему чирикнул, что Алекс снова в Тоскане. Что его видели рядом с домом священника. Мы заехали его навестить перед тем, как вернуться домой. Я там был, но пальцем его не тронул! Поль с Билли, это все они!

К нам подошел охранник, давая понять, что время истекло.

Поднимаясь и убирая подписанные документы в сумку, я тихо сказала:

– Слава богу, он жив. Надеюсь, ты не скажешь об этом Полю.

Энцо тоже поднялся и оперся о стол руками:

– Соль, я выродок и чудовище, но капля человечности во мне еще осталась!

Охранник подал знак следовать за ним, но Энцо стоял как вкопанный и вполголоса произнес:

– Знаю, что мать Лео живет на одной частной вилле. Там раньше женский монастырь был. Вроде она так и называется «Монастырская усадьба». Там ты, скорее всего, что-то узнаешь о своем Лео. Только… – Охранник взял его под руку, и прежде чем уйти, Энцо сказал, – Позаботься там о моих…

Энцо посмотрел на меня взглядом, в котором я прочла непонимание, как жить дальше, сожаление, опустошение и еще много чего, что мне было незнакомо и что варилось в его голове.

Проводив взглядом сгорбленную фигуру мужа, я проверила телефон – на экране высветились четыре пропущенных звонка из виллы «Фиорита» – подошла к проходной, сдала пропуск, забрала свое удостоверение личности и направилась к выходу. Прочла эсэмэску от Энн: “Доктор Чони просит, чтобы ты срочно приехала”.

Прежде чем завести машину, я поискала в интернете номер монастыря, который теперь назывался «Монастырская усадьба». Поиск выдал два номера, один из которых оказался несуществующим. Когда я набрала второй, мне ответил глухой женский голос:

– Пронто!

– Какое счастье! – взволновалась я.

– Ми дика?

Я облегченно выдохнула:

– Я ищу родственников Алекса Де Анджелис. Вы что-нибудь о них знаете?

– Кто именно вам нужен? – в голосе послышалась заинтересованность.

– Леонардо… – сглатывая слезы, пробормотала я.

– Его сейчас нет, он в отъезде. Что-то передать?

– Нет, спасибо.

На вилле «Фиорита» уже вовсю цвела мимоза и радостно чирикали птицы. Я бежала по лестнице наверх, умоляя Алекса не уходить без меня. Но у палаты встретила двух медсестер, а вслед за ними вышел и доктор Чони:

– Мы вас искали. Только что установлен факт смерти. Ее причины нам уже известны. Теперь надо, чтобы кто-то занялся сертификатами в муниципалитете. Тело приведут в порядок и перенесут в часовню при клинике.

Я немного опешила, выдохнула и вошла.

Голова Алекса была чуть повернута влево, на лице застыла та же усмешка, с которой он встретил меня в поезде. Очень грустно было осознавать, что мы уже никогда не поздороваемся с ним, не встретимся на воскресном обеде. Он больше не придёт мне на помощь.

– Прощай, – шепнула я, и у меня выступили слезы.

Как же так? Я столько раз репетировала в уме эти дни, как буду с ним прощаться, какие слова ему при этом скажу. А он решил умереть в одиночестве, не дождался ни Леонардо, ни меня.

Я положила свою руку поверх его. Пока слезы бесшумно текли по щекам, я ласкала шершавую, морщинистую кожу. Вдруг откуда-то снизу послышался красивый женский голос. Кажется, это была известная ария “Баббино мои, каро”. По телу побежали мурашки. А когда я приблизилась к окну, увидела во дворе у мимозы Эмму. Она пела, жестикулируя, словно стояла на сцене театра. Восхищение ее голосом и печаль переполняли меня. Я больше не смогла сдерживать рыдания. Чуть успокоившись, я вытерла слезы и вдруг заметила, как кто-то у двери не сводит с меня глаз.

Он был одет в джинсовую куртку поверх белой майки и джинсы. Каштановые волосы были коротко подстрижены, а кое-где припорошены сединой, словно первым снегом. Его малахитовые глаза даже на расстоянии излучали и нежность, и упрек, и радость, и даже капельку ненависти. Передо мной был тот, в кого я влюбилась более пятнадцати лет назад и до сих пор не могла забыть!

Он тихо подошел к Алексу, взял его за безжизненную руку. Под светом неоновой лампы я увидела на тыльной стороне ладони вены буквами X и Y. Ксилофонт! Ничего себе! Вот так встреча, Пьеро! Вот оно что!

Он печально улыбнулся, погладил деда по руке.

Потом перевел взгляд на меня, заставляя переполниться чувствами. Мне хотелось и плакать, и смеяться, и броситься к нему. Затаив дыхание, я скользнула взглядом по его левому безымянному пальцу в поисках обручального кольца. Не обнаружив его, чуть слышно выдохнула. Это еще, конечно, сомнительное алиби, но уже кое-что.

За дверью послышались хлопанье сланцев по паркету, а затем и мычание. В палату вошла Эмма. Оглянулась с опаской на меня, потом подошла к Лео, оттолкнула его и плюхнулась перед кроватью на пол, что-то тихо бормоча. Через пару минут девушка принялась тормошить тело Алекса, причитая. Теребила чуть скрюченные, холодные кисти, прикладывала их к своему лицу. Потом с непониманием посмотрела на Лео, перевела взгляд на меня, и я почувствовала, как в носу засвербило, а по щекам вновь побежали слезы. Она поняла, что папы больше нет!

Вскоре в палату вошел Чони, что-то спросил у Леонардо. До меня донеслись лишь отрывки фраз о кремации. Я подошла к сидящей на полу Эмме, положила ей руки на плечи, пытаясь ее поддержать. Но она извернулась, затрясла головой, возбужденно замычала и громко заплакала.

Чони вышел из палаты. Леонардо помог Эмме встать. Она поддалась, последовала за ним за дверь. Зашли два крепких санитара и переложили тело Алекса на каталку.

Мы молча шли по аллее кипарисов, залитой золотым светом. Воздух был еще прохладным, но уже пах весной. Всё это время я держала холодную руку Эммы, ощущая, как она дрожит. Я подумала о том, что завтра, как только откроют магазины, ей нужно будет купить теплую обувь.

Леонардо шёл рядом и молчал, но по его лицу я прочла, что он перелистывал страницы прошлого, переживая настоящее, упорядочивая события и чувства, раскладывая их по ящикам памяти.

Я чувствовала себя неловко, пыталась отогнать неуместные сейчас мысли о том, ждал ли он меня хоть немного эти пятнадцать лет. Но почему, собственно, неуместные? Я прекрасно понимала, что встретила однажды настоящую любовь, как всегда это себе представляла, и все это время ждала, чтобы он когда-нибудь снова вернулся ко мне.

Но вслух попросила:

– Лео, ты подбросишь ее до дома? – Господи! Ее дом был там, где она жила с Алексом. А сейчас?

– Я о ней позабочусь! – выныривая из воспоминаний, ответил Лео.

Рядом с крошечным фиатом его черный рендж-ровер выглядел великаном, примерно таким же, каким была и моя надежда на то, что мы больше никогда не разлучимся.

Лео открыл дверцу машины, и Эмма запрыгнула на переднее сиденье. Пока девушка все осматривала внутри, он приблизился ко мне и нежно обнял за талию. Я затрепетала: чувство было в точности, как пятнадцать лет назад! Нет, даже больше!

От неверия в свое счастье я зачем-то смущенно полезла в сумочку. Вытащила из нее дневник и протянула ему:

– Жаль, что я слишком поздно нашла твой адрес. Пришлось порыться в вещах Алекса. Надеюсь, он меня простит.

Забирая дневник, Лео задержал свою ладонь на моей руке. Мы снова встретились взглядами и долго рассматривали друг друга.

Спустя пятнадцать лет моя мечта стояла передо мной во плоти. Вовсе не лысый, не обрюзгший, с той же улыбкой, от которой я не понимала, где я, что происходит, что сказать и что делать… Если честно, теперь он мне нравится намного больше. Надеюсь, я тоже его не разочаровала. Но почему же я боюсь спросить, вернется ли он, чтобы остаться со мной?

Лео убрал блокнот в карман пиджака, погладил меня по щеке, поправил выбившуюся прядь волос:

– Ты почти не изменилась, Ассоль!

Сердце застучало попавшей в сачок бабочкой: по крайней мере, он помнил мое имя! Хотя его вряд ли можно бы было забыть, раз каждые пятьдесят метров по городу развешаны плакаты с моей физиономией, фамилией-именем и приглашением отпраздновать День влюбленных в кондитерской.

– Я правда очень рад был тебя увидеть. – он сдержанно улыбнулся.

И все? А чего я ожидала? Что он бросится ко мне и будет кружить там, где только что умер его дед? Да еще и после того, как я вышла замуж за друга, который ему оказался врагом.

– Я тоже… – В сумочке зазвонил телефон, – Только отвечу на звонок!

Это был Делла Сета и сообщил, что дал мой номер клиенту и завтра во второй половине дня тот появится в моей кондитерской.

С глупой улыбкой я вернула телефон на дно сумки, маскируя свое нетерпение. Поскорее бы узнать, что с ним было. Как же о многом хотелось ему рассказать, и еще больше узнать. Вместо этого я с нажимом произнесла:

– Даже не думала, что мы с тобой снова встретимся!

– А я представлял, как снова увижу тебя в кондитерской твоей бабушки.

– Мы можем сделать это завтра. А сегодня мне еще нужно подготовиться к встрече с покупателем. Он приедет завтра.

– Я думал, что у тебя другие планы на День святого Валентина.

Неужели ему тоже интересно, связана ли я еще семейными узами? Решила сохранить интригу:

– Если будешь проходить мимо кондитерской, угощу тебя лучшим в городе кофе.

– Я обязательно зайду к тебе завтра. В районе четырех. Нужно кое-что прояснить.

Но тут мой душевный порыв охладила одна глупая мысль: а вдруг ему тоже интересна картина? И я спросила о том, что меня интересовало больше всего:

– Хочешь рассказать, почему ты так неожиданно исчез в день моего рождения?

Он вначале промолчал, повернулся в сторону машины, из которой раздавалось возбужденное мычание Эммы, но вдруг остановился:

– А что если я испугался?

Я нервно потерла локоть рукой:

– Все эти годы ты был моим героем. Я ждала тебя.

Он приблизился, взял меня за руку:

– И все-таки однажды я вернулся, даже постучался к тебе. Твоя бабушка сказала, что отныне ты жена Массакры и не стоит ворошить прошлое.

Я отпрянула от неожиданности. Вот так дела! А я-то думала, что он с того самого дня вовсе забыл обо мне!

– До сих пор храню твою записку: “Твои желто-серые глаза сводят меня с ума!” – нежно сказала я, дотрагиваясь до его лица.

– Зато сейчас они у тебя васильковые, как у твоей бабушки… – Я чувствовала, что и он не хотел меня оставлять. Лео робко притянул меня к себе. – Я тоже тебя не забыл. Некоторое время назад мне позвонил Риччи и попросил заехать к нему. Мы все это время искали деда. Я проходил мимо кондитерской. Ты стояла за прилавком такая нежная и уставшая. Увидел, что ты ждала ребенка от него… Зашел в магазин напротив и купил пинетки. А потом решил не входить.

– Это раньше был магазин Ирмы, пока она не вернулась на родину… Вот, оказывается, кто это был! – изумилась я. – И ты оставил их на пороге кондитерской.

– Да. И письмо деда тоже я бросил в твой ящик… Кто бы смог сказать о любви лучше него?

– Как раз в эти дни я столько узнала о них… Об Алексе и Сандре.

– Она отвергла его, – Лео посмотрел на меня с укором.

– Нет, она бросила ради него семью! – с вдохновением сказала я. – И потом, она была больна. Когда Алекс вышел из тюрьмы, она не захотела стать для него обузой.

Он прищурился, выслушав меня, потом вновь обнял за талию и притянул к себе:

– Это не важно сейчас. Главное, что мы все-таки встретились. Думаю, что тогда мы вряд ли остались бы с тобой надолго. У меня ведь тоже ого-го сколько сверчков в голове! Вряд ли я могу стать героем для моей Ассоль.

– Я буду собирать твоих сверчков в стеклянную банку! – Я коснулась пальцами его губ и нежно провела по ним.

Послышались недовольные возгласы Эммы, которая пробовала открыть дверцу авто изнутри.

– Нужно идти, иначе Эмма разгромит мою машину. Заеду за тобой позже, и мы где-нибудь поужинаем?

Я заколебалась. Передо мной стояла мечта этих пятнадцати лет, и мне трудно было поверить, что Лео больше нет в моих фантазиях. Он здесь, в настоящем!

Отбросив сомнения, я призналась:

– Только не сегодня. Дай мне время. Я даже не спросила тебя, один ли ты приехал.

Вместо ответа он приблизил ко мне лицо. Не знаю, что он думает сейчас, ведь еще пять минут назад в его голосе звучало отчуждение. Но мне ужасно не хотелось оставлять его больше ни на минуту! Но ведь он мог быть не свободен, и для такой долгожданной встречи это было бы слишком большим разочарованием.

Я почувствовала его горячее дыхание у уха, на щеке; оно замерло, прежде, чем перешло в россыпь коротких поцелуев. Я закрыла глаза. Наши губы сомкнулись, несколько минут мы стояли так, не отрываясь друг от друга.

Дома я приняла душ, переоделась, сварила себе кофе, наложила на веки нарезанные дольки свежих огурцов. От усталости у меня появились черные круги под глазами. Не могла же я предстать перед любовью всей моей жизни в таком виде! Хотя – упс! – уже предстала.

Вспомнив, что, перед тем как войти в клинику, я отключила звук на мобильном, я проверила его и обнаружила, что мне звонила Энн – целых шесть раз! Они с Умберто только что вернулись из Женевы. Когда я набрала номер Энн, меня чуть не снес нетерпеливый напор в ее голосе:

– Одна птичка мне насвистела, что в клинике был Леонардо! И что? Он женат? Дети? Ну?! Вы дали друг другу второй шанс? Когда вы встречаетесь?!

– Энн, он приехал! Я поняла, что истосковалась. До сих пор не верю, что такое возможно! – взвыла я. – А вдруг он женат, и жена ждет его гостинице вместе с леонятами?

– Про леонят ты бы уже знала. Первое, чем хвастают итальянцы, а особенно Львы, – это своими детьми. И потом, Фасолина, ты столько лет ждала не ради того, чтобы его жена думала, будто ты непорядочная девочка. В нашем возрасте это уже просто неприлично.

Она сделала паузу, скрипнула чем-то похожим на дверцу шкафа и продолжила:

– А еще напоминаю, что сегодня новолуние с Венерой в благоприятном аспекте к Марсу и Плутону. Позволь себе если не новую жизнь, то хотя бы пятизвездочный секс. Там, где смерть, обязательно родится что-то новое.

– Ты о чем? – опешила я, ибо ее слова были больше похожи на совет мамы, которая бы настойчиво напоминала о том, как громко тикают мои биологические часы.

– Так, ни о чем. Ты ведь отнесла на помойку чемодан с табличкой «Прежняя жизнь»?

– От сердца оторвала! – печально воскликнула я, вспоминая, как долго стояла около мусорного бачка, прежде чем бросила в него старый маленький чемоданчик. Энн посоветовала сложить туда бирюзовое платье, в котором я ходила в музей на выставку об истории гвельфов и гибеллинов, мой первый самоучитель итальянского, мои очки с розовой оправой, которые я уже давно заменила на контактные линзы. А еще дневник, которому я доверяла свои чувства к Лео и где хранила засушенный помолвочный василек, который потом перекочевал в медальон.

– Умница! Не печалься. Нужно освободить место для нового.

– Новое? Я не хочу никого нового! Я хочу Лео! – ныла я.

– Неужели ты думаешь, что в мире еще существует «жили они долго и счастливо и умерли в один день»? Ну и что, если он женат? Ты же не сложишь лапки, если это так?

– Не знаю, Энн. Я уже не та, какой была лет пятнадцать назад. Переросла свою девичью мечту.

– Только не говори, что ты разочарована?

* * *

Сегодня счастьем для меня было то, что в день святого Валентина в кондитерской случился полный аншлаг. Даже Пабло стал более разговорчивым, а под его черными, словно шоколадное драже, глазами блестел выступивший от усердной работы пот. Лея только и успевала что отходить от столиков с заказами, пробивать чеки, подавать чашки и собирать коробки с пирожными. Кажется, я пришла вовремя, сменив ее у кассы.

Теперь ни один посетитель не уходил от нас без сладостей к празднику. Тем же из них, кто сомневался, я советовала: «Если вы купите еще один десерт на вынос, то розу святого Валентина я положу вам в подарок. А еще вот, наш фирменный комплимент».

Вскоре в очередь влюбленных влились работники из банка напротив. Директор с бычьей шеей и красным галстуком похвалил меня за оригинальную идею с портретами и в конце добавил:

– Вы достойно продолжаете дело вашей бабушки. Таких милых подарков за покупку я не получал даже в ее времена!

И вдруг сердце сжалось оттого, что стало жаль продавать кондитерскую, особенно сейчас, когда я, наконец, почувствовала себя ее полноправной хозяйкой. А вдруг покупателем окажется человек, не способный ее полюбить, как это умели мы с бабушкой? А может, еще не поздно? Я ведь смогу все исправить!

С фотографии напротив главного входа на меня смотрела уже не пугливая синичка, нет. Самодостаточная женщина, которая знала, куда ей дальше идти и с кем. Я взглянула на циферблат: четыре часа. Леонардо снова задерживается. Похоже, опаздывать у него в крови, и с этим ничего не поделаешь. А вдруг он и вовсе не придет?

Но сейчас мне стало немного не по себе по другой причине. Тревожилась я от странного ощущения, что только что проглотила свой любимый торт, и мне его стало слишком много и приторно. Но разве можно пресытиться мечтой, к которой я так долго шла? Времени на раздумья не оставалось. Торговля шла бойко, Антонио только и успевал приносить с кухни подносы с «красным бархатом», зепполи и, разумеется, моим фирменным тирамису со щепоткой волшебного порошка из лепестков василька. На любовь.

Лея уже подбивала выручку:

– Ассоль! Это катастрофа! – тараторила она возбужденно. – За этот день мы заработали столько, сколько обычно получаем за месяц! Если дела пойдут так и дальше, тебе вряд ли придется продавать кондитерскую. А на Пасху мы придумаем…

Вдруг из уст Леи послышался пронзительный возглас, напоминающий звук сирены. Она быстрым шагом бросилась в сторону окна рядом с входной дверью:

– Ах ты, чучундра полоумная! Только посмотрите на нее! Будто для тебя окна драила!

Прислонившись лицом и ладонями к стеклу, на улице стояла Эмма и заглядывала внутрь. Надо было срочно ее спасать, Лея страшна в ярости! И заторопилась к ней. Увидев меня, Эмма замычала, схватила мою руку и потянула в сторону площади.

– Подожди! Эмма, не могу я сейчас! Да подожди ты! Дай хоть пальто прихвачу.

Несмотря на тревожное мычание Эммы, я освободила руку, забежала в кондитерскую, взяла из гардероба пальто, и последовала за девушкой под неодобрительными взглядами Леи и Пабло.

Я едва поспевала за Эммой, путаясь в подоле платья, пока она упорно тянула меня за собой через центр города. Всю дорогу девушка что-то мычала, но я ни слова не понимала и уже нервничала. Что там еще могло случиться?

Когда мы прошли мост и вдали показался пустырь, я сообразила, что она ведет меня к тому месту, где стоял белый фургон Алекса.

– Эмма, мы ведь могли на машине сюда быстрее добраться!

То, что я увидела, вызвало мое изумление, будто я попала в цветочную страну. Теперь по периметру стояли металлические фонари. К трем из них была прикреплена колючая проволока, на которую несколько бродяг цепляли цветы. О боги: это были васильки! С одним из бомжей я уже разговаривала – на нем по прежнему был плед с феями. Двух других узнала по сланцам, торчащим из коробок, когда только пробовала пробираться в фургон Алекса. Две женщины, одетые не к месту в пестрые платья и спортивные штаны, приводили в порядок спальные места под коробками. Чуть поодаль у костра группа других бомжей, среди них пара женщин, грели руки у костра.

Леонардо только что закрепил плафон на одном из фонарей и слез со стремянки. В вечернем свете головки васильков печально свернулись, будто грустили.

– Так много васильков! – я поежилась от зябкой февральской сырости.

– Да, сто шестьдесят! На каждый шаг нужно цеплять один василек! – ответил бородач в розовом пледе, который откликался на имя Дарио, и нырнул в корзину за очередным цветком, где еще лежала целая охапка васильков.

Кажется, Леонардо тоже провел эту ночь за чтением дневника, раз решил разместить сто шестьдесят васильков на колючей проволоке – те ужасные сто шестьдесят часов, которые Монтанье подвергал Алекса пыткам. Недавно я заинтересовалась васильками и прочла, что они означали не только любовь и верность. В Японии, например, их до сих пор считают цветами правды жизни, а в Древнем Риме они символизировали служителей неба, посланных на землю, ради того, чтобы проповедовать людям веру.

Это был теперь и мой символ того, что все мечты исполняются. Хотя мечта – это не цель, это путь навстречу с ней. Только потом придется решать, что дальше с ними делать. Леонардо вытер руки бумажной салфеткой, приблизился ко мне и звучно поцеловал:

– Привет, красавица! Не удивляйся. Здесь будет манифестация в защиту «невидимых». Так называют бездомных, которых мы, обычные люди, не замечаем. А за каждым из них стоит история и трагедия жизни. Завтра сюда придет мэр с людьми. Некоторые из них хорошо знали деда. Они помогут устроить этих бедолаг в приюте. Тех, кто захочет, конечно.

Он поправил манжету рубашки, пригладил слегка взъерошенные волосы. Посредине лба я заметила у него две морщины, которых не было еще вчера.

– Ты помогла мне лучше узнать деда. Жаль, что я не его породы.

– Я тоже характером не в свою бабушку, – согласилась я. – Поэтому мы и встретили друг друга!

Тут в наш разговор вмешался Дарио:

– Да, Баббо меня спас, иначе я бы сдох, как собака. До последнего дня он заботился о тех, кого не замечают сытые люди.

Второй бомж, худой и беззубый, расправил лепестки на цветке и шепеляво прибавил:

– У меня часто болела голова, и он водил меня в аптеку. Давление мерить. Баббо дал мне таблетку и делал примочки, когда у меня поднялась температура.

Дарио подошел к костру и, как шаман, поводил над огнем руками:

– Он продавал свою технику на блошином рынке, чтобы отвести меня к специалисту. Мне поставили диагноз лейкемия, и Баббо доставал для меня дорогостоящие препараты. Звал еще с ним в церковь молиться. Но Богу нет до нас дела, если он забрал единственного человека, который о нас заботился.

Третий клошар, тот, что стоял подальше, поправил олимпийку, поеденную молью, и достал серый пластмассовый футляр:

– Видишь мои очки? Это его подарок. Как-то в прошлом году я сказал ему: «Баббо, я так люблю читать, но ни хрена не вижу. А на помойке столько книг можно отыскать! Но где мне достать очки?». Тогда он куда-то исчез, а вечером надел на меня эти. Я был так счастлив! Мы его любили. Он ведь был нам как отец…

Тут его перебил Дарио:

– Я скажу вам кое-что важное. Пару недель назад наш приходской священник дал Баббо ключ от комнаты. Там можно было выпить горячего чаю, принять душ. Так вот, Баббо в тот вечер пошел туда, а обратно не вернулся.

– Вы хотите сказать, что кто-то его выследил? – спросил Леонардо.

– А что, для этого нужно быть сыщиком? Он ведь повсюду просил для нас одежду, писал плакаты: «Моим братьям не хватает одеял, обуви, еды». И люди приносили, что могли. Он даже списки вел, все у него было в каталог внесено. Вот каким был наш папа! – сказал деловито мужчина в очках.

Эмма пыталась закрепить василек между прутьями, но у нее ничего не получалось. Тогда я бережно взяла из ее рук васильковый стебелек и зацепила его за металлический шип.

Когда на пустырь опустились холодные сумерки, над полем замолкли птицы. Лишь поленья потрескивали в костре, напоминая мне о печальных событиях этих дней. Легкий ветерок трепал маленькие резные листья васильков и подол моего платья. Я подошла к костру, чтобы погреть руки, посмотрела на проволочное заграждение, которое теперь напоминало мемориальную стену. Закончив работу, бродяги собрались у костра, я же залюбовалась Леонардо, который собирал инструменты в коробку. Может, я давно не видела мужчину, который бы работал, засучив рукава. И это был мой мужчина! По крайней мере, я в это верила.

Лео остановился разглядывая молоток и сказал:

– Мне так о многом тебе надо рассказать.

Я опешила, остановилась и вытянулась струной, в голове уже прозвучали первый мотив «Пятой симфонии» Бетховена. Действительно, зачем я раньше времени хочу надеть на себя фату? А если он не свободен? Может, он тоже хочет от меня эту проклятую картину? Мои хаотичные, пессимистичные мысли нарушил звонок Делла Сета.

– В кондитерской уже переживают, что тебя нет? – уточнил Лео.

– Нет, это риэлтор. Насчет клиента.

– Погоди! – подорвался Лео, бросив молоток на землю. – Не отвечай ему. Тебе не нужно ничего продавать!

Я покачала головой, стараясь освободить мобильный из-под его руки:

– Я так долго ждала этой сделки. Правда, чуть меньше, чем ждала тебя.

Он поменялся в лице и после короткой паузы, признался:

– Клиент Делла Сета – это я, Ассоль. Иоланда, моя невеста, попросила меня это сделать. Прости, я должен был тебе об этом сразу сказать.

– Я бы все равно не продала ее! – Я выпрямилась, вытерла тыльной стороной руки нос, который щекотали слезы разочарования. – У нее отныне мой характер. Не думаю, что Иоланде это понравится!

– Ассоль, я тогда очень злился на тебя. Иоланда мне указала на объявление, когда мы проходили мимо агентства Делла Сета. Я сразу узнал это место. У Энцо было все – ты, ребенок. А у меня?

– И ты торговался, как заправский купец.

– Не мог раскрыть свою личность. Я побывал в муниципалитете, чтобы понять, есть ли за ней долговая история. А на площади встретил деда. Он не сразу узнал меня. Пришлось потрудиться, чтобы доказать ему, что я – его внук. Ехать со мной в Швейцарию он отказался. Попросил меня отыскать один ключ. Там я найду то, что искал все это время Массакра.

– Картина?

Он кивнул:

– И не только. Мэр обещал хорошее вознаграждение, если мы сдадим ее в музей.

– Не знаю, чем тебе помочь. У меня было столько неприятностей из-за этой картины, что я уже начинаю ее ненавидеть. Мне бы не хотелось, чтобы она развела еще и нас с тобой.

– Я хочу знать обо всем, что с тобой приключилось. А картина… Продав ее, ты сможешь выплатить свои долги и никому не продавать кондитерскую.

Я обняла его лицо ладонями и заглянула в глаза:

– Могу я тебя попросить о чем-то очень важном?

– Все, что я в силах для тебя сделать, – послушно ответил он, обнимая меня в ответ.

– Попроси от меня у Иоланды, чтобы она позволила тебе отвезти меня в фиолетовую лагуну.

Я обняла его крепко-крепко, словно собиралась расстаться с ним навсегда, – А сейчас мне нужно вернуться в кондитерскую. Прости.

Он взял чемоданчик с инструментами и проводил меня до машины:

– Подбросить тебя?

– Не беспокойся! Нужно придумать вескую причину для Делла Сета, почему я решила ее не продавать.

Что со мной не так?! Аччиденти! Откуда эта горечь разочарования? Ведь я грезила о нем все эти годы.

В ближайшие выходные по всей Италии обещали превосходную солнечную погоду, и Леонардо наконец-таки пригласил меня на выходные в фиолетовую лагуну. Не знаю, существуют ли в мире еще хоть один человек, который ждет обещанного пятнадцать лет. Главное, что судьба в итоге может вознаградить за веру. И пусть влюбленные успели нажить себе первую седину и морщины, а кое-кто и лишние килограммы, в чем я убедилась этим утром. Поэтому остановила выбор на более свободных джинсах, рубашке с пуговицами и свитшоте. А ведь Энн предупреждала не объедаться по вечерам вблизи полнолуния!

Допивая кофе, я подошла к окну. К забору только что подъехал черный «рендж ровер». Сердце екнуло: из машины вышел Леонардо и направился по дорожке к дому. Я ждала этого пятнадцать лет! С легким волнением поставила чашку в раковину, нырнула в кожаные кроссовки, взяла с тумбы урну с бабушкиным прахом, дорожную сумку и собралась уже выходить из дома навстречу ему.

Но тут меня осенило, что было бы неплохо совершить какой-нибудь ритуальчик, похожий на выбрасывание ключа в воду, чтобы не проводить, ожидая Леонардо, годы и годы. Поднялась в бабушкину комнату и достала из зеленой бархатной шкатулки в прикроватной тумбочке ключ с головкой в виде цветка, похожего на ромашку. Его я обнаружила, когда искала рецептарий. Хорошо, что не выбросила раньше, ибо волшебной двери за камином так и не обнаружила.

Когда Лео позвонил, я сбежала по лестнице и открыла дверь. Завидев меня, он, как всегда, заулыбался с прищуром. Я чмокнула его в щетинистую щеку, а он в ответ крепко обнял меня, и мы зависли у порога в долгом поцелуе, прежде чем отнести вещи в машину.

Мысль о том, ждала ли его где-то Иоланда, притаилась в гордом молчании. Мне хватило фразы Энн, которой она обмолвилась этим утром, когда поинтересовалась, собираюсь ли я проводить выходные с Леонардо: «Мужчина с Венерой в Раке вряд ли способен забыть свою первую любовь».

Мы сели в черный «рендж ровер», и, когда Лео вырулил с нашей улицы, я погладила тыльную часть его теплой жилистой руки с набухшими венами, собираясь с мыслями для откровенного разговора. В конце концов, я не намеревалась так легко отпускать то, что было мне даровано судьбой:

– Прости, до сих пор не поинтересовалась, женат ли ты. Знаю лишь, что в твоей жизни теперь есть Иоланда.

Он снова виновато улыбнулся, но ответил не сразу:

– С Иоландой мы вместе пятый год. Хотя до нее у меня были другие отношения. Каждый раз, когда я возвращался в этот город, в нем была ты. Я привык к откровенности в паре и рассказал ей о тебе.

«Мужчина с Венерой в Раке не забыл свою первую любовь», – снова промелькнула фраза.

– Недавно она предложила мне пожениться. Вполне разумно двигаться дальше. Я ее понимаю.

– Так и знала. Значит, ты на пути к своему «да». – От огорчения что-то внутри надломилось, и я убрала свои пальцы с его руки.

– Я же сказал, что собирался объявить тебе войну. Даже название твоей кондитерской собирался сменить на “Иоланда”.

– Почему ты не захотел видеться со мной в Швейцарии? Это такой хорошо продуманный план?

– Накануне твоего прилета мне позвонил комиссар Риччи. Появились новости о деле расстрелянной семьи деда на Сицилии. Почти полвека спустя. Он попросил меня срочно приехать. Я решил, что короткий отпуск в Цюрихе тебе не помешает.

– Да ты настоящий джентльмен! – с ехидцей воскликнула я. – Номер был шикарным, еда – отменной. Но особенно я оценила свечку с васильком на столике для завтрака! Могла бы и догадаться, когда Делла Сета вдруг превратился в импрессарио. Судя по пятизвездочному отелю для гостьи, карьера певца сложилась все-таки удачно?

– В последний раз я пел на свадьбе лучшего друга. Пару лет назад. Музыка, как и спорт, были моими хобби. Но профессию я выбрал, следуя по стопам отца. Он хирург.

– Первая специальность, которая мне пришла на ум, когда ты прятал лицо под маской.

Он положил руку на мое бедро:

– Прости, порой я вел себя как идиот! А ты всегда была такая… настоящая.

Впереди нас ехал белый старенький «Рено» с номером «AS160LE», который мне напомнил про дар Алекса видеть будущее в номерах машин, будто он был рядом.

– Твой дед сейчас бы нам рассказал, что у нас есть шанс быть вместе.

Но в ответ Лео посмотрел на меня так, как это делал, когда мы мчались в его белом «Рено» к мосту Влюбленных, где он надел мне на палец кольцо из василька.

– Будь осторожен! – закричала я, когда от нас шарахнулась вправо громыхающая катализатором серая «Ипсилон».

– А ты бы хотела, чтобы мы остались вместе? Или мне еще немного потянуть резину с Иоландой, чтобы ты ревновала? – он шутливо потрепал меня по щеке. – Я тебя уже предупредил про своих сверчков в голове.

– Я излечу тебя от них своей любовью.

Я вспомнила про василек в медальоне, вытащила его из сумки и показала Леонардо:

– Передай Иоланде, что она опоздала – ты уже обручился со мной. Поэтому мне очень жаль, но ей придется подвинуться!

Я гордо выпрямилась, задрала подбородок и победоносно посмотрела на Лео.

– Ты до сих пор его хранишь? – но затем он прикрыл изумление ухмылкой: – И все-таки в тебе есть многое от твоей бабули!

– Ты так просто не уйдешь от объяснений! Так что с Иоландой? – уже более серьезно поинтересовалась я.

– Ах да, Иоланда. Несколько недель назад мы отмечали ее день рождения. Я подарил ей золотые часы. Очень милые, элегантные. Но, похоже, она ожидала чего-то другого. Чем же они ей не понравились?

Лео так скривил рот и смешно пожал плечами, что я не удержалась и рассмеялась, а потом снова положила ладонь поверх его руки, продолжая эту шутливую угадайку:

– Значит, это все ты испортил! Она ведь ждала от тебя кольца!

– Похоже на то. Потому как, вернувшись домой с работы после затяжной операции, я ее не застал. Негодяй, даже не бросился к телефону, чтобы позвонить ее родителям или подруге. – Он сделал обиженно-смешную гримасу. – Порой я просто невыносим!

Я взяла его правую руку и провела ею по своей щеке. Сколько времени мне еще понадобится, чтобы возместить всю ту ласку, которую мы недополучили друг от друга.

Весь оставшийся путь мы молчали. Я не отрывала своей руки от его, чтобы еще и еще раз убедиться, что это не сон. Потом шепотом повторяла его имя, приближала к нему свои губы в ожидании скорого поцелуя и трепетала от его прикосновений. В те моменты, когда он был сосредоточен на дороге или своих мыслях, я изучала каждый поседевший волос на его голове, каждую морщинку, водила пальцами по выпуклым венам руки. Он мог сам спасти Алекса, и тогда бы мы никогда с ним больше не встретились. Но с недавних пор я верю в судьбу. Именно так и должно было случиться. Поэтому мы сейчас вместе.

Леонардо мельком посмотрел на меня, и я заметила, что и он взволнован:

– Неужели у нас будут целых два дня на двоих? Ты уверена, что все еще хочешь быть со мной?

– Ты все еще мой герой! И да, только два дня, а потом мне нужно будет вернуться в кондитерскую, чтобы закрыть один вопрос в налоговой. Иначе все мои труды пойдут насмарку!

– Страсть как хочу попробовать себя в амплуа хозяина «Фа-соль»! Ты мне позволишь?

– Смеешься? – грозно бросила я, чтобы не рассмеяться, воображая его спортивную фигуру в белом фартуке и чепчике и удивленные лица покупателей. – Каждый из нас должен делать то, что умеет лучше всего.

– Вот ты какая! А я уже хотел предложить тебе написать книгу. Разве тебя не тронула история любви моего деда?

– К моей бабуле, между прочим. Ты уверен, что мы теперь знаем обо всех их секретах?

– Один из секретов мы можем открыть совсем скоро, как только найдешь точно такой же ключ! – он покопался в кармане джинсовой куртки и вытащил ключ, один в один похожий на тот, что я прихватила с собой этим утром.

Я тоже достала свой и положила рядом на его ладонь:

– Вот. Вовремя ты меня предупредил. Я уже собиралась бросить его в фиолетовую лагуну.

– Для этого необходимо ехать так далеко? – весело поинтересовался он, на что я ответила таинственным молчанием.

Февральские выходные выдались на редкость теплыми, а легкий бриз приносил запах кедров и умиротворения. На фиолетовую лагуну опускался вечер, упаковывая солнце в ватные тучи, окрашивая все вокруг в таинственный индиго. Море было настолько спокойным, что походило на жидкое черно-фиолетовое золото. Издалека до нас доносился шум моторов и легкой камерной музыки.

Мы достали из машины урны Алекса и Сандры и поставили их на песок. Я шептала молитву, ту, что первой пришла на ум, стараясь не отвлекаться на стоящего рядом Лео, ведь я провожала бабушку в последний путь.

Вдруг водная гладь заволновалась, и я чуть не закричала от восторга. Разрезая тихую воду, к нам приближались два дельфина. Они выпрыгивали то вместе, то поочередно, порой менялись местами, завораживая нас волшебным танцем.

Мы с Лео открыли крышки урн, и тонкие темно-серые струйки посыпались в воду под всплески дельфиньих плавников. То, что прежде было нашими близкими, стало частью бесконечного круговорота вселенной. На небе зажглись две первые звезды. Потом мы с Лео обнялись и еще долго стояли, наслаждались этой картиной, пока совсем не стемнело.

Над морем показался тонкий серпик народившейся Луны. Задрав голову, я любовалась ею, тогда Лео принес из машины сумку для пикника и два пледа. Мы обнялись, слушая тихую мантру волн, наслаждаясь голубым сиянием звезд. Он поймал мои губы своими, и мы слились в долгом поцелуе, пока я не прервала его:

– Аччиденти! Ты предлагаешь провести ночь на пляже?

– Разве ты забыла, что я люблю нарушать правила? Кстати, ты не против, если мы снимем один номер на двоих? Или у тебя другие предпочтения?

– Если ты накормишь меня вкусным ужином из своей корзинки, то надеюсь хотя бы попасть в душ до завтрака.

– Прекрасно! Мы можем зарегистрироваться в номере на рассвете, чтобы утром быть на завтраке. Правда, василька на столике на этот раз я тебе не обещаю. Но могу организовать нечто более приятное…

Он увлек меня на песок. Я много раз представляла себе свой первый раз с ним, но никогда не фантазировала о пляже. Лео притянул меня к себе мягкой силой, и ожидание чего-то приятного мелькнуло в моем напряженном сознании, лишая кислорода, усиливая лихорадочный стук сердца, который ощущался в каждой клеточке тела.

Любимый деликатно помог мне снять свитшот, только надеты поверх желтой блузки, с наслаждением созерцая то, что ему открывалось. В неге я шептала о пощаде, но Леонардо, похоже, не был спринтером и наслаждался каждым моим движением, запахом, стоном.

Я закрыла глаза, в ответ он прошелся мелкими поцелуями по дрожащему от желания телу, не позволяя сразу утолить многолетнюю жажду.

Без малейших колебаний, с грацией, достойной своего царственного имени, он скинул легкий свитер с нежностью и восхищением продолжил смотреть на меня, будто я была Афродитой, только что вышедшей из морской пены. Не получив желаемое, я застонала. Похоже, это еще больше его возбудило, и я услышала, как он расстегнул молнию джинсов. Я уже ликовала в ожидании апофеоза нашей встречи, но он все так же не торопился, повелительно водил пальцами по льнущей к нему шее, исследовал мое тело, с головы до пальцев ног, поцелуями и легкими прикосновениями. А когда возвращался к лицу, мы снова сливались с ним в поцелуе, чтобы позволить ему еще и еще раз прошептать, насколько я желанна для него.

Наконец я почувствовала, как он утонул во мне, словно в океане безудержного обладания, чтобы мы стали одним безупречным, идеальным и божественным целым.

– Я люблю тебя!

– И я тебя… всегда любил! – словно махнула на прощание еле слышимым эхом уходящая реальность.

Мы еще долго были неразделимы. Я вдруг почувствовала на лице капельку его пота, которая несколько секунд назад текла по его виску. Его сердце тикало в такт моему, словно часы далекой галактики. Здесь, в его объятиях, я находилась вне времени, вне пространства. Древнейший спектакль, который снова и снова делал нас то величайшими, то ничтожными. Два героя на одной сцене под названием Любовь.

Взяв небольшую паузу, мы просто ласкали друг друга, пока океан нежности снова не уступил натиску позыва, перед которым у меня не было ни сил, ни желания устоять. Он вел мою руку, доставляя себе наслаждение, пока эта симфония прикосновений довела до экстаза наши тела и мы разбудили ночной покров стонами и рычанием. А когда умолкли, я вспомнила о корзинке для пикника.

– Что ты думаешь насчет того, чтобы подкрепиться?

Он бережно натянул плед до моего подбородка, подвернул его по краям под меня. Накинул другой на плечи, раздобыл откуда-то немного деревяшек и развел костер:

– Кажется, мы немного погорячились и приняли февральский вечер за начало лета.

– Это был твой должок, милый, – напомнила я, и мы засмеялись.

Лео принес из машины тростниковый коврик и разложил на нем содержимое корзинки: контейнер с рисовым салатом, второй – с ассорти из морепродуктов, пластиковые тарелки, вилки и два фужера. Принялся открывать бутылку белого Шардоне. Когда он наполнил фужеры, и мы пригубили из них за встречу, я достала из сумочки бабушкино письмо.

– Мне передала его Беата. Сказала вдумчиво прочесть наедине.

– Если хочешь, я могу пока погулять по пляжу.

– У меня нет от тебя секретов.

И я открыла конверт.

Пока Леонардо светил фонариком телефона на бумажный лист, наблюдая за тем, как иногда подрагивали мускулы на моем лице, я дрожащим голосом читала строки, написанные несколько лет назад, когда бабушка была уже больна:

По возвращению из фиолетовой лагуны мы с Леонардо в присутствии моего адвоката попали в секретную комнату, которая находилась над нашей кондитерской. Я была так занята проблемами, да и хозяйка из меня была нерадивая, что даже не знала, что владела маленькой квартирой на втором этаже. Там мы нашли фамильную коллекцию картин бедного Фрати. Некоторые из них, в том числе и “Девушку с васильками”, мы передали в муниципальный преторианский музей, где ее ждали не одно столетие.

В благодарность мэр помог мне сделать амнистию на задолженность по расходам на квартиру, выплатить кредит по выгодной ставке, а также устроить Эмму в закрытый музыкальный колледж. За ней теперь наблюдал психолог, специалист на задержке речевого развития. По выходным я забираю ее домой и, когда мы готовим тальятелле с рагу, она поет мне мелодию из Джанни Скикки.

В эти выходные мы решили с Леонардо сделать из квартиры на втором этаже музей в честь Алекса, посвященный тосканским предпринимателям из самых разных областей.

Теперь после экскурсии туристы со всей Италии будут останавливаться в моей кондитерской. Леонардо даже предложил устроить в Праздник Матери, который в этом году выпадает на мой день рождения, творческий вечер, где будет петь Эмма.

Лео теперь есть в моей жизни, да и я в его, но нам еще так много нужно узнать друг о друге. Тем более, что его профессиональная жизнь все еще связана с клиникой в Цюрихе, куда он часто отлучается, чтобы оперировать.

Я стала чаще проводить время с Беатой. Читала с ней письма, которые нашла вместе с картинами в сейфе секретной комнаты. Они возвращались Сандре из Ташкента, в качестве маминого орудия мести. Жаль, что она уже никогда не прочтет бабушкиных писем. Ибо я уверена, что изменила бы свое к ней отношение. Но это уже другая и долгая история, которая заслуживает целого романа.

Все эти месяцы я старалась быть рядом с Беатой. Я держала ее за руку до последнего вздоха. Теперь буду приносить им с Джованни васильки.

Недавно я снова навещала Энцо. В конце концов, он помог мне превратиться из гусеницы в бабочку и понять, насколько ценна для меня свобода. Я приняла все удары судьбы, гребла в ее пучинах, иногда вслепую, иногда против течения, и теперь, когда она подарила мне штиль, хочу насладиться им сполна.

Вместе с апельсинами я принесла ему документы на подпись, чтобы поместить Джину в отделение для людей с деменцией и болезнью Альцгеймера в доме престарелых. Но долго мать Энцо там не прожила, и уже через пару месяцев нам с ним пришлось присутствовать на ее похоронах, бывшему мужу дали для этого специальное разрешение. Он даже обещал мне взять на себя заботу об Эмме. В конце концов, она оставалась для него единственным родным человеком. Вот только сомневаюсь, что девушка когда-нибудь подпустит его к себе.

У Леи недавно родилась двойня – мальчик и девочка, Алекс и Александра. Теперь она часто звонит мне по утрам под крики малышей, чтобы узнать, не случилась ли у нас какая-нибудь катастрофа. Вместо нее мне помогает Пабло и его невеста Белен, с которыми у Антонио не всегда получается находить общий язык, ведь они такие немногословные. Главное, что пока мы обходимся без катастроф.

Что случилось с Полем, мне неизвестно. Знаю лишь, что полгода назад его перевели в тюрьму строго режима где-то под Генуей. Не думаю, что после огласки, которую благодаря местным газетам получили его грязные делишки, он решит однажды вернуться в наш город.

С этого года я запустила свою линию упаковки для тортов и пирожных – вспомнила хобби моих юношеских лет. Нам с Лео даже пришла идея размножить снимки из нашей с ним фотосессии на Мосту влюбленных, которую мы сделали по возвращении из фиолетовой лагуны. Мы поместим их на коробках вместе с коротким лозунгом нашей любви: «Твоя мечта вот-вот исполнится». А еще один фрагмент на упаковке я назову «Васильки на проволоке», в честь истории Сандры и Алекса.

Мне бы очень хотелось, чтобы и в моей жизни было «жили они долго и счастливо», но со временем я поняла, что для меня отношения вовсе не пара удобных туфель. Я хочу, чтобы они остались праздником, немного мечтой, обязательно с поддержкой, компромиссом и доверием.

Мантру этого доверия я пою себе всякий раз, когда Лео уезжает оперировать в Швейцарию, а я не могу сопровождать его из-за кондитерской. Дело в том, что там до сих пор живет Иоланда. На днях она даже прислала ему сообщение, чтобы он забрал у нее кое-какие вещи.

В отместку я собралась устроить побег в фиолетовую лагуну. Мне хотелось покопаться в истории любви Алекса и бабушки. Уверена, что там еще можно найти столько нераскрытых секретов! Например, как ей удалось уехать из Союза, почему она бросила ради Алекса семью, но совсем не боролась за свою любовь? Что-то мне подсказывает, что было между ними еще что-то либо кто-то, явно это не Рита и не мой дед, которого все так же кормила борщами преданная баба Нюра. Летом мы даже собираемся с Леонардо навестить его, как и могилу родителей.

А пока, ждите меня, влюбленные дельфины! Мы вместе разгадаем тайну Алекса и бабушки Сандры.