What is a youth? Impetuous fire.

What is a maid – ice and desire.

Мизансцена: незнакомцы

¹

Глава 1. Золотая молодежь на Воробьевых горах

«Наше поколение родилось злым.

Те улыбки, которыми мы обмениваемся между собой, кто скажет – какие из них искренние? Нам так часто приходится смеяться через силу, что притворство стало реальностью, а реальность – притворством. Но я не готова платить эту цену за расположение окружающих. Отсутствие необходимости лезть по головам – редкость в этом мире, и я довольна одним тем, что она у меня есть».

– Чего ты там пишешь?

То, что всякий раз, когда Катя садилась за свой дневник, забившись куда-нибудь в угол аудитории, где, как она рассчитывала, никто ее не найдет, а если и найдет, то не станет преодолевать такой путь с тем одним, чтобы до нее докопаться, рядом возникал чей-то любопытный нос, неизменно выводило Кожухову из себя. Таким образом, дневниковая терапия не только не снижала стресс, но и становилась причиной раздражения, подчас граничившего с бешенством.

Катя захлопнула тетрадь прежде, чем Лыгина успела что-либо рассмотреть.

– Расписываю в подробностях, как вы меня все достали, – едко ответила Кожухова, встречаясь с насмешливым взглядом подруги.

– О-о! – протянула Марина. – И много выходит?

Катя демонстративно пролистала толстую тетрадь на пружине, в которой откровения мешались с лекциями по старопровансальскому языку, информатике и бог знает чему еще. Марина фыркнула и упала рядом. Будто в насмешку над перфекционизмом, с которым Катя следила за своими вещами и рабочим местом, Лыгина выудила из своей сумочки потасканную тетрадь, хранившуюся в скатанном виде. То была легендарная тетрадь. В ней не было полей, лекции по языкознанию перемежались с семинарами по латыни, неприличными карикатурами на де Соссюра и короткими переписками между строк. Местами в лекции волнами плясавшие по строчкам, графически обозначая те дни, когда Марина после гулянки была не совсем в себе, вклинивались многоточия – девушка просто пропускала места, которые не успевала записывать. Главной прелестью этой тетради было то, что МГУ она посещала уже год и наглядно демонстрировала абитуриентам, что бывает, когда пытаешься вместить в себя все, чем забивают голову на первом курсе. При всем при этом, когда кому-то из профессоров взбредало в голову собрать у студентов конспекты, Марина не переписывала ни строчки. Не испытывая ни малейшего стыда, она сдавала тетрадь в том растрепанном виде, в котором она пребывала, смятая небольшой кожаной сумочкой, и, сколько бы ее ни просили задуматься о внешнем виде ее конспектов, Лыгина, проявляя несвойственное ей постоянство, отказывалась заводить новую тетрадь.

– Чего ты сюда приперлась? – спросила Катя, со смесью смущения и брезгливости смотря на растрепанную обложку тетради Лыгиной.

– Жить не могу – хочу про семяологию Отсоссюра узнать.

– Тогда тебе в банк спермы.

Среди немногих близких подруг Кати Лыгина была единственной, кто учился на другом факультете, на переводческом, но, видимо, и там было скучно до безумия, поэтому Марина то и дело заявлялась к ним на пары. Первое время все были уверены, что с таким поведением она вылетит на первой же сессии, но, как оказалось, европейское образование чего-нибудь да стоит, и она, отнюдь не искрившая тягой к знаниям и при этом обладавшая поразительной бестактностью, закрылась без всяких проблем, хоть и на тройки. Со временем ее патологическая неспособность оправдывать хоть какие-то ожидания старшего поколения, заложенная в характере и ставшая частью несущей конструкции тяга делать все вопреки правилам и условностям стали столь обыденными, что ее беспардонность стала даже нравиться. Смирение, с которым преподаватели встречали ее появление, Марина называла «лыгинским синдромом».

В общем, студенты этого факультета, преимущественно дети из хорошо обеспеченных семей, для которых образование никак не было связано с их дальнейшей карьерой, относились к учебе довольно равнодушно и с той же снисходительностью, с которой к ним относились преподаватели. Те, кто спал и видел, как из-за густых крон деревьев на Воробьевых горах выступает тонкий шпиль башни, как расступаются перед ним массивные колонны портика и распахиваются двери в роскошный мраморный вестибюль, часто оказывались обмануты в своих ожиданиях. Катя еще на первом курсе, легко и быстро миновав стадию восхищения сопричастностью к громкому имени университета, начала раздумывать о втором высшем. В восемнадцать лет дети, юридически считающиеся взрослыми, еще слишком малы, чтобы принимать решение о будущей профессии, особенно когда они ничего не хотят, ничего не умеют и ничем не интересуются. Катя умела все одинаково хорошо, но относилась к жизни как к досадному недоразумению, и потому ей было все равно, как ее прожить. Она подала документы на филфак, чтобы выиграть у родителей четыре спокойных года и посмотреть, не появится ли что-то, чем ей захотелось бы заниматься.

К сожалению, Кожуховой совершенно ничего не нравилось, да и вообще, если понаблюдать за ней со стороны несколько дней, то становилось ясно – апатия распространяется не столько на учебу, сколько на всю жизнь, и случай это неизлечимый. Люди, которым все легко дается, либо зазнаются, либо остывают; чтобы как-то держать себя в тонусе, они гоняются за новыми навыками, приобретя которые остаются удовлетворены на очень короткий период времени. Это удовлетворение и есть счастье, полагают они.

Как это часто бывало, стоило Марине объявиться в аудитории, она сразу же собирала вокруг себя толпу гогочущих девчонок, а так как Лыгина была легка на подъем и знала немало хороших мест в Москве, то почти всегда после пар, сохраняя хорошее настроение, они шли где-нибудь посидеть.

– Кать, пойдешь с нами? – подтолкнула ее Наташа.

Молодые люди двадцати лет мало склонны проводить вечера в одиночестве, особенно когда у них есть деньги и время. И даже те из них, кто относит себя к интровертам (часто, конечно, просто отдавая дань моде), на неделе вылезают из раковины, чтобы небольшой компанией в два-три человека посидеть где-нибудь в уголке кафе.

– Пойду.

– И что, даже не спросишь, куда?

– Мне без разницы.

– Затащим ее в гей бар, девочки! – фыркнула Ксюша.

– Чем ты хочешь меня удивишь, когда я на филфаке учусь?

Девчонки рассмеялись. Когда Катя писала, что их поколение родилось злым, она ничуть не преувеличила. К этой злобе – непредумышленной и естественной – все они имели предрасположенность и потому всегда угадывали злой умысел там, где была неудачная шутка и отрешенный взгляд. Они напитывали мир вокруг себя серостью безразличия, слишком строгого для любви и слишком мягкого для ненависти. Впрочем, не столько они были злы, сколько потрясающе циничны, и в чем была тому причина – мнимая безопасность, оградившая их от войн, но не оградившая от самих себя, или же несчастливое детство – кто разберет?

Они договорились встретиться в кафе. Наташа пообещала захватить их с Мариной в районе Вернандки около шести вечера. Разумеется, на четвертую пару никто не пошел. Немало девушек (да и мужчин тоже) имеют талант собираться по несколько часов, и так и этак рассматривая лицо на предмет такого несовершенства, которое нельзя было признать приятной отличительной чертой и приходилось замазывать. Порой эта экзекуция продолжалась до того самого момента, пока вместе с несовершенствами под грим не уходили все черты лица. Такие девушки, тая в себе боязнь показаться хуже других, испытывают жесточайшую необходимость показать себя с той стороны, которая бы без сомнений дала всем понять, что стремная подруга в этой паре не она. Катя, чьим базовым макияжем к двадцати годам была выигрышная комбинация генов, в этом соревновании не участвовала и осталась сидеть на лекции вместе с теми, кто приглашен не был. В общем-то, она и сама не сильно жаждала провести вечер в компании однокурсниц, имена которых знала только потому, что когда-то была старостой. То занятие ей быстро наскучило, и Катя сложила обязанности. Она была скорее социопатом, чем активисткой.

Пятая пара по теории коммуникаций оказалась интересной – точнее она могла оказаться таковой, если бы преподаватель, измученный предыдущими четырьмя парами, не зевал так откровенно. Их отпустили чуть раньше звонка. Катя планировала зайти в аудиторию за сумкой по пути в раздевалку и уже почти свернула на лестницу, когда ее на полпути поймал одногруппник. Это был долговязый юноша с круглыми очками, что, умышленно или нет, делало его похожим на героя всеми любимой франшизы (вплоть до того, что весь первый курс Марина, заметив его на перерыве, через весь коридор кричала: «Что ты здесь делаешь? Учишься балету, Поттер?»). Его звали Сергей, и Катя предпочитала никогда не обращаться к нему по имени, исходя из того, что Сергей – это слишком серьезно, а Сережа – слишком интимно (по тому же принципу она избегала всякого Ильи).

– Ты в раздевалку? – спросил Сергей. – Я тоже.

– Сначала в аудиторию.

– Пошли вместе.

Катя косо посмотрела на него, но ничего не сказала. Она не умела притворяться дружелюбной, как то делала ее подруга Наташа, не умела и трещать без умолку, как то делала Марина, испытывая свое кокетство на каждом встречном-поперечном, а потому часть пути они провели в неловком молчании. Катя то и дело поглядывала на своего спутника, неясно мнущегося в нелепых попытках завести разговор.

– Ты определилась с темой реферата?

– Находится на согласовании.

– И что ты выбрала?

– Сравнение «Одиссеи» и «Улисса».

Парень присвистнул.

– Не знал, что нам такое можно.

– Поэтому тема на согласовании.

– Тянет на диссертацию.

– Планирую выйти с ней на диплом.

Катя бросила учебники в аудитории и, попутно выложив книгу и планшет, закинула сумку на плечо.

– Ты сегодня занята? – спросил Сергей, когда они прошли несколько метров в сторону раздевалок.

– Да, – все так же коротко ответила Катя.

– Если хочешь, может…

– Нет.

Сергей вздрогнул и густо покраснел. На его честном светлом лице проступила обида, которую он поторопился скрыть за рассеянной улыбкой. Будто почувствовав, что перегнула палку, Катя добавила:

– Мы с девчонками идем в кафе сегодня.

– Вот как, – протянул он и решился попробовать еще раз, обманувшись прозвучавшей в ее голосе ни к чему не обязывающей любезностью: – Может, тогда на следу…

– На следующей неделе научник должен сообщить по теме реферата, и я планирую сразу за него взяться. Не хочу оставлять на потом.

– Правильно. Это правильно, да.

Катя и без того знала, что это правильно и что она этого не сделает хотя бы потому, что чем раньше сдашь реферат, тем больше потребуют правок. Практика старших курсов показывала, что написать работу на коленках за последние две недели – лучший вариант, если хочешь прожить год без постоянного чувства обременения.

– Кать, тебя довезти до кафе? – предложил Сергей. – Я все равно домой на карше поеду.

– Нет, спасибо, нас с Мариной будет ждать Наташа у Вернандки.

– Давай я тебя хоть туда подкину.

Катя, пожав плечами, согласилась. Сев в машину, она терпеливо, но с нарастающим раздражением ждала, пока Сергей со всех боков сфотографирует машину. Кожухова, принадлежа к тому классу, представители которого никогда не испытывают нужды в деньгах, а за руль садятся в исключительных случаях, когда водитель заболел, не имела дела с каршерингом и испытывала глубокую неприязнь к любому проявлению мещанской рассудительности.

–Ну, можно трогаться, – объявил Сергей, заводя двигатель.

Катя пристегнулась, проигнорировав обиженный взгляд Сергея. Как это было свойственно всем русским! Садясь за руль, они на дух не переносили, когда в салоне был кто-то пристегнут. Это, считали мужчины, проявление крайнего недоверия. А как изощренно они искали и – что самое главное – находили способы обойти систему контроля ремней безопасности! Катя не удивилась бы, узнав, что и заглушки для них придумали в России, просто потому что цивилизованным людям, которых на территории бывшего Союза становилось все меньше, и в голову не пришло бы рисковать своей жизнью ни за что.

Благодаря Марине, умевшей как никто другой собирать вокруг себя толпу и вовлечь в ее возбужденное буйство всех подруг, у Кожуховой были все основания бояться за свою жизнь, так настойчиво и терпеливо учившую ее пристегивать ремень безопасности. Не раз после какой-нибудь тусовки в клубе, игнорируя внутренние сигналы, которыми ее разомлевший от алкоголя разум пытался предупредить об опасности, она лезла в машину вместе со всеми, не заботясь о трезвости водителя, и они разъезжали по ночной Москве на варпе ² – скорости, на которой свет фонарей и ночной подсветки вытягивался вдоль кузова автомобиля, напоминая хвост кометы. И ни разу Катя не пожалела об изобретении ремня безопасности. Особенно она не пожалела в тот раз, когда машина не вписалась в поворот и опрокинулась.

– Какую ты музыку слушаешь? – спросил Сергей, подключая телефон к системе.

– Что-нибудь из старого рока.

Катя была уверена, что сейчас из динамика польется мягкая лирическая музыка Scorpions или Beatles, но была оглушена тяжелым клубным ритмом, от которого внутри все буквально перевернулось.

– Это дабстеп, – кивая в такт головой, сказал Сергей, пританцовывая плечами и пальцами. – Классная вещь!

Катя некоторое время в упор рассматривала парня, а после, поняв, что ее возмущение остается без внимания и пообещав расправиться с ним самым страшным способом, если из колонок польется русский рэп, заткнула уши наушниками и, прислонившись к стеклу, стала смотреть на проносившийся мимо город.

Это был приятный район на юге Москвы. Вдоль дороги вытягивались высокие дома, и, если притвориться, что не замечаешь русских баннеров, можно было представить, что едешь по Нью-Йорку и со смесью удивления и восторга рассматриваешь стройные стеклянные высотки, высовываясь из окна, как в фильме «Красотка». Правда, это требовало изрядной силы воображения, а Катя никогда не видела этого фильма и даже не подозревала, о чем именно ей нужно мечтать и чем восхищаться, когда она едет по знакомой прямой до метро. Да и Сергей на Ричарда Гира похож не был.

Наконец, машина остановилась. Катя поторопилась выйти прежде, чем Сергей после душещипательного концерта электронных битов успел открыть перед ней дверь, подражая воспитанному человеку после всех этих нелепостей, которые он допустил.

– О, знаменитый Гарри Поттер! – чуть не по слогам протянула Марина, заметив Сергея, неловко мнущегося у двери автомобиля.

– Спасибо, что подвез, – Катя вежливо улыбнулась и помахала рукой. – До завтра.

Смущенный присутствием так скоро объявившейся Марины, парень поторопился уехать и едва не забыл попрощаться. Марина смотрела вслед машине с выражением ироничной насмешки, которую представлял собой коктейль умиления, снисходительного сочувствия и веселья.

– Опять он к тебе пристает? Могу поспорить, опять пытался куда-нибудь тебя зазвать.

– Он неплохой парень, – отмахнулась Катя и добавила равнодушно: – Мне его даже жаль.

– Не волнуйся, и без тебя найдет, куда свой хренчишко присунуть. Не думаешь же ты, что это такая прям настоящая любовь, и он будет за тобой долго бегать? Современные парни совершенно не умеют добиваться девушек. Все-то им сразу подавай!

Катя косо посмотрела на Марину. Слышать такие речи из уст девушки, менявшей партнеров, как колготки в двадцать DEN, было для нее не ново, но по-прежнему удивительно.

– Вот и Наташа, – воскликнула Марина. – Надо же, почти не опоздала!

***

Место, которое они облюбовали, мало походило на то, где собирается золотая молодежь, хотя местный контингент по пятницам состоял почти на 80% из студентов и выпускников. Здесь постоянно стоял шум, сбивавший с толку посетителей прямо в дверях. Студенты, чьи голоса безуспешно пыталась перебить музыка, свободно болтали, с горячностью обсуждая свои проблемы, и сторонний наблюдатель нашел бы, что все они одинаковы, словно это были проблемы возраста, а не людей. Из нижнего зала временами слышались завывания – это какая-нибудь пьяная компания поддерживала солиста и тем искреннее, чем хуже был голос человека, завладевшего микрофоном. Чтобы не остаться без выпивки и закуски посреди этого вертепа, кричать заказ приходилось прямо в ухо официанта, за что тот, как правило, не получал даже чаевых. В общем, все говорило о том, что это заведение – идеальное место для того, чтобы завести ни к чему не обязывающие знакомства и забыть о них на следующее утро.

Несмотря на гомон, который вечером давил на стены и просачивался сквозь щели форточек и дверей на улицу, Катя не испытывала к этому месту отвращения. Забившись в угол дивана, она рассматривала посетителей, и в спокойствии ее взгляда угадывался интерес биолога, изучающего поведение бактерий под микроскопом. Обычно после двух-трех стаканов чего-нибудь крепкого, исчерпав к этому моменту темы для разговоров, мужчины – состоявшиеся, не состоявшиеся, молодые телом и молодые уже только душой – начинали водить ртом по сторонам. После четвертого стакана они еще были способны избежать женской компании, после пятого – уже нет. Так, довольно стихийно и вроде бы вполне естественно, мелкие группки сливались и расходились парами или же все вместе. Как правило, за столом Кати, среди разнородных людей, чувствовавших себя в компании друг друга тем свободнее, что их ничего не связывало, уходить всем вместе было равносильно тому, чтобы признать вечер неудавшимся. Если кто-то хотел уйти, он не предупреждал об этом и просто исчезал, кинув в общий чат какой-нибудь смайлик или короткое «bye-bye».

Этот вечер не стал исключением.

Катя сидела на углу и наблюдала за залом, изредка вступая в разговор, что позволяло ей избежать ненужного внимания вернее, чем молчание. Вечер продолжался, и посетителей становилось все больше. Очень скоро все столики были заняты, и уже к девяти часам подвыпившая молодежь группами начала кочевать от одного столика к другому. К их столику подошли три парня, привлеченные кокетливым девичьим смехом, как акула бывает привлечена каплей крови.

– Привет, девчонки. Веселитесь? Не против, если мы присоединимся?

На определенной стадии опьянения, в тот краткосрочный период между «не жадничай, лей давай!» и поиском активированного угля в домашней аптечке, бывает так хорошо и весело, что любая идея или предложение воспринимаются с восторгом.

– Конечно, почему бы и нет? – живо вспыхнула Марина, стреляя глазами. Ее интуитивный охотничий инстинкт, в иные дни подстегиваемый овуляцией, брал шествие над разумом всякий раз, когда она видела симпатичного парня, и алкоголь здесь был ни при чем.

Катя в числе прочих посмотрела на молодых людей, ни на ком особо не останавливая взгляд, хотя в деталях запоминая каждого на случай, если придется давать показания (всякое бывает, а в такой компании тем более). В то время как все девушки стали игриво посматривать на новую кровь, она одна осталась безучастной. Катя не любила себе в этом признаваться, предпочитая притворяться сильной даже перед самой собой, но новые люди, особенно те, кто навязывал свое знакомство, пугали ее. Она не могла объяснить себе этого чувства, хотя и знала его истоки, и не стремилась описывать его, только каждый раз, когда к ней подходил незнакомый человек ее возраста, сердце будто обращалось в камень, сознание мутила тревога, и в ней поднималась волна спонтанной агрессии.

– Ну, девчонки, где учитесь?

– На филфаке, – хором ответили Ксюша и Наташа и засмеялись.

«Девчонки с филфака» – эта ячейка уже прочно закрепилась в словаре среди синонимов к слову «легкодоступный», по соседству со словом «легкомысленный». Сюда относили каждую, кто не выглядел, как лягушка, в противном случае это уже была не «девчонка с филфака», а производное от слова «зануда».

– Что, прям все?

– Мы однокурсницы, – объяснила Ксюша, выкладывая поверх опорной руки свой бюст. – На одном направлении учимся.

В подобных разговорах назидательная точность была моветоном, поэтому ни Катя, ни Надя, известные в коллективе за дотошность, не стали указывать на то, что Марина была с переводческого, а Юля, захваченная по пути из университета Ксюшей и весь вечер взиравшая на происходящее большими глазами поверх столешницы, с экономического. Учились-то они все равно вместе.

– Вот черт, – вздохнул один из парней. – Знал бы я, что на филфаке такие девчонки учатся, я бы тоже туда учиться пошел.

– Я бы с тобой тогда не общался. Парень на филфаке – это убого.

– А ты за словом в карман не лезешь, Дим!

– Но он прав, – вполне ожидаемо поддержала Марина. При всякой возможности она во всю силу своего упрямства выступала против юношей-гуманитариев, заявляя, что натуралов среди них нет и быть не может. – Будь у нас хоть один нормальный парень на направлении, думаешь, мы бы сидели тут одни?

Катя сдвинулась глубже в угол, когда ребята расселись за их столиком. Она стала почти невидимой, и только время от времени из рассеянного полумрака угла платиновым блеском мерцали глаза, ловя свет лампы. Завязался разговор. Никто ни о чем конкретном не говорил, слова расточались впустую, но время не текло, а буквально проносилось мимо.

– А что это там за девчонка в углу спряталась? Эй, как тебя зовут?

Девушки переглянулись между собой. «Понеслась», – пробормотала Надя в стакан. Марина, не желая участвовать в скандале, подмигнула Диме и довольно громко, чтобы он уж точно услышал, сказала соседке, что отойдет в уборную.

Катя медленно оторвала глаза от телефона.

– Ты ко мне обращаешься?

– Да.

– Я Катя.

– Здорово, я Никита.

– Не сказать, что приятное знакомство.

Его угодливая улыбка дрогнула.

– Как грубо, – хмыкнул он, делая над собой усилие. – Что это с тобой, настроение плохое?

– Как рожу твою увидела, так сразу поплохело.

– Ну ты и стерва, – обиделся Никита. – Чем я тебе так не понравился-то?

– Рожа уж больно смазливая. А на ушах что это? Сережки? Миленько. Где взял? В Lady Collection?

Сидевшие рядом парни прыснули от смеха, и это взбесило Никиту еще больше. Его смазливое лицо без улыбки приобрело даже мужские черты, но, стоило ему открыть рот, вся внешняя привлекательность слетела.

– А что это у тебя под боком? Сумочка Louis Vuitton? На барахолке нашла?

Катя засмеялась и довольно искренне.

– Где у тебя глаза? На заднице? Это Hermes!

– Я не обязан разбираться в ваших бабских штучках.

– Ты хотел сказать «в наших»? – продолжала смеяться Катя. – У тебя такое свежее лицо, расскажи, какими патчами пользуешься?

– Кать, – Наташа дернула ее за руку, – прекрати.

Катя замолчала, делая подруге одолжение, но продолжила смотреть на парня напротив с издевкой, которая была еще более унизительна, потому что парировать ее было нельзя. У Кати был редкий дар – она с легкостью выводила людей из себя. Не имея жалости к людским слабостям и горестям, она с каким-то садистским удовольствием давила на их раны и тем больше было удовольствие, чем меньше ей нравился человек. Ее любили и ненавидели одновременно: она была справедлива, она была честна, она была жестока и неуступчива.

По натуре Кожухова не была ни скандалисткой, ни грубиянкой, но за последнее время барьеры, выстроенные вокруг ее детских травм, серьезно истончились. Она плохо спала, становилась импульсивно агрессивной и раздражительной и находила отдушину только в одном удовольствии – в выражении боли, недовольства и непонимания, которые отражались на лицах незаслуженно обиженных людей. Впрочем, было ли это незаслуженно? Во всех них было что-то, что Кате не нравилось на уровне физиологии, что-то, что выводило ее из себя.

Никита что-то сказал себе под нос, и парень рядом с ним жестоко ухмыльнулся.

– Лучше не нарывайся, – встряла Надя, сидевшая рядом.

– Вот именно, – поддержала Ксюша с насмешкой. Она сидела на другом конце стола и испытывала обиду от того, что ее никто не замечал последние пять минут. – Она носит в сумочке нож.

– Кишка тонка, – фыркнул Никита.

Девушки переглянулись.

– Будь тонка, я бы не носила.

– Выебывайся в другом месте. Тебе за это светит уголовка.

– Никит, – одернул его другой парень. – Никит, притормози.

Катя недобро ухмыльнулась. Нет, конечно, она знала, что лучше для самообороны брать перцовку, – ее об этом предупреждал продавец, – но в холодном блеске оружия было что-то романтичное. В том, как оно лежало в руке, как легко вылетало лезвие, какая затейливая гравировка вилась вокруг рукоятки – все в этом ноже заставляло ее трепетать, особенно сейчас, когда зверь внутри нее выл и ломал стены. Хотя перцовый баллончик она все же купила.

Уголовная ответственность ее не страшила. Ее отец в девяностые был… Не лучшим человеком. У него был даже свой послужной список, о существовании которого Катя только догадывалась. Но из девяностых он вышел не только с ним. Сергей Анатольевич крепко сидел в правительстве, продолжал сохранять неплохие связи бывшими бандитами, как и он, плотно обосновавшимся среди элиты страны, и держал контакт с представителями разных силовых структур, моргавших строго по расписанию и именно в тот момент, когда Сергею Анатольевичу это было нужно. Она никогда не боялась ответственности. Только не уголовной.

– Ребят, не ссорьтесь, – вклинилась Юля. Она была такой маленькой и незаметной, что за весь вечер о ней вспомнили всего два-три раза. – У нее и правда сегодня плохое настроение, пожалуйста, давайте не будем ругаться. Она…

Девушка оглянулась на Катю, прося помощи.

Кожухова закатила глаза.

– Тему курсовой всрала, – солгала она, не совсем понимая, что должны были означать эти слова.

Ребята пошли на уступки и подхватили ее отмазку. Буря за столом улеглась, и разговор вновь перетек в русло непринужденного флирта. Марина вернулась слегка потрепанная, но довольная, и стала вести себя еще более непринужденно, будто не в туалете трахалась, а у бармена за стойкой лонг-айленд глушила. Катя под конец вечера немного расслабилась и даже вставила пару едких замечаний, которые всем понравились.

Разошлась компания ближе за полночь. Катя, слегка захмелевшая, краем глаза увидела, как один из парней напористо теснит одну из ее девчонок в сторону метро.

– Юль, – окликнула Кожухова. – Ты на машине?

– Ага.

– Подкинь меня до дома, – Катя потянула девушку на себя. – Извиняй парень, она у нас единственная трезвая.

Стоявшая неподалеку Lada пропищала два раза, моргнув фарами. Катя залезла на переднее сидение.

– Ну и холодрыга на улице! – протянула она, растирая ладони.

– Еще бы! Ты в одном пальто, – заметила Юля, все еще смущенная настойчивостью парня. – Спасибо, что помогла.

– Не благодари, – отмахнулась Катя, подставляя руки теплому воздуху печки. На улице был конец ноября, и ее осенние перчатки уже не грели. – Ты меня вроде как до дома везешь.

Юля хотела было предложить остаться у нее, – они с однокурсницей снимали квартиру на Академической, не желая жить вскладчину с тараканами в МГУшной общаге, – но прикусила язык, посчитав неуместным везти к себе пьяную подругу, особенно из тех, кто, как это называется, «себе на уме». Вместо этого она улыбнулась:

– Да. Точно.

Юля вывернула на шоссе.

– Хорошо посидели, да?

Катя прикрыла глаза, чувствуя легкое головокружение, и приоткрыла щелочку окна, пропуская внутрь свежий воздух.

– Да, – ответила она. – Неплохо.

Юля не включала музыку в машине, когда с ней ехала Катя. С первой совместной поездки она уяснила, что для Кати такого понятия, как неловкая тишина, не существует. Они случайно познакомились на манеже недалеко от Первого учебного корпуса, а потом часто встречались у главных ворот, куда после занятий стекались студенты, идущие в сторону станции метро. Не сказать, чтобы они были подружками (Катя не раздавала этот титул направо и налево), но Кожухова относилась к ней с участием и даже иногда в качестве исключения звала в кафе со своими однокурсницами. Юля была миниатюрной девочкой, довольно скромной, и ее редко замечали в больших компаниях, поэтому на таких встречах она прибивалась к Кате и Наташе и ни с кем другим не разговаривала. Иногда она замечала, как Катя подолгу рассматривает ее, но это только льстило Юле.

Сама Кожухова находила Юлю очень милой. У нее были густые золотистые волосы, большие зеленые глаза с темными вкраплениями, она одевалась в милую девчачью одежду и носила детские вещи, потому что на ее рост было сложно найти что-то в сетевых магазинах, при ходьбе она очень живо перебирала крохотными ножками, но Кате все равно приходилось сбавлять шаг, чтобы та не устала. Ее присутствие ощущалось, как легкий флер, как воздушная сахарная вата.

Машина остановилась на красном, и Катя ущипнула ее за мягкую розовую щеку.

– Эй!

– Извини, – хмыкнула Катя, – я подумала, что ты сахарная вата.

– И что, сладкая? – рассмеялась Юля, краснея.

Катя облизнула пальцы.

– Еще не распробовала.

Опьянение той стадии, в которой находилась Катя, неизменно действовало на нее возбуждающе, но она никогда не терялась. Ее ум, этот на редкость невозмутимый страж, был холодным даже в минуты, когда тело казалось раскаленным добела. Катя гордилась тем, как легко умеет подавлять свои желания, но иногда, оставшись одна, очень сильно об этом сожалела. То, что опасения ловили ее даже в пьяном угаре, не доставляло ей радости. Она никогда не могла отпустить контроль до конца, потому что самым страшным бичом для нее был стыд.

– Ну так попробуй еще, – просто сказала Юля, улыбаясь дорожной камере.

О, она бы попробовала! Она бы хотела попробовать. Она бы заставила Юлю заехать на пустую парковку у дома, и целовала бы ее до тех пор, пока опухшие губы не начали зудеть.

Катя живо представила, как перелазит на соседнее кресло и, просунув руку между дверью и сидением, тянет за рычаг, откидывая спинку назад. Что бы она сделала первым? Стянула с себя рубашку? Расстегнула бы ее пуговицы? Оставила бы на ее мягкой шее укус?

Ладони закололо от желания смять ее – да хоть свою! – грудь через кофту, но Катя сжала кулаки и приоткрыла глаза. Она горела.

– Смотри-ка, почти приехали! Ну и дома! А охрана машину пропустит?

Катя знаком показала остановиться у пропускного пункта.

– Ты уверена, что нормально доберешься до дома?

– Не переживай, – отмахнулась Юля. – У меня там парковка в двух шагах.

Катя хотела было пригласить ее к себе, но вовремя прикусила язык. Вместо этого она улыбнулась:

– Да. Точно.

Глава 2. Новый год в семье Кожуховых

Тридцатого декабря Катя вернулась домой в резиденцию (как скромно называл свой загородный дом глава семейства). Это был большой участок, огражденный сплошным каменным забором три метра в высоту, за которым, скрываясь от любопытного взгляда всяких «Фондов борьбы с коррупцией», стоял просторный трехэтажный дом. В свое время Сергей Анатольевич, насмотревшись на золотые унитазы и вензеля у своих друзей-толстосумов, не имевших вкуса, но имевших деньги, ставил здесь фундамент под усадьбу в стиле ампир, но, увидев план дома, Вероника Кирилловна, как она любила говорить, поседела несколькими прядями и заявила, что ноги ее не будет в таком безвкусном особняке. Поэтому на месте несостоявшегося памятника малиновым пиджакам и новым русским стоял дом, выстроенный по «концептуальному» плану, как это модно было говорить. Концептуальность состояла преимущественно в том, что весь первый этаж был обнесен ростовыми окнами. Летом их поднимали, и этаж становился замечательной террасой. В стороне от главного дома стояли два гостевых и еще банный домик, отгороженный деревьями, так как он никак не вписывался в господствовавший на участке модерн. В одном из гостевых домов обычно жил смотритель и располагался домашний персонал, нанятый по случаю многолюдных торжеств. Предстоящий «une soirée amicale»³, как называла Вероника Кирилловна учрежденное ею празднование Нового года, был как раз одним из них.

Катя приехала, когда все приготовления были завершены: дом сиял чистотой и гирляндами, в залах стало пусто (мебель убрали, чтобы освободить пространство для гостей), большую ель во дворе украсили шарами размером с человеческую голову и припорошили искусственным снегом, а домашняя елка, стоявшая в вестибюле, вся искрилась мишурой и стеклом. Оставалось лишь утвердить итоговый вариант меню, здорово отличавшийся от того первого варианта, на котором настаивала Вероника Кирилловна, тяжело переживающая из-за санкций на деликатесы, которые все же не исчезли с их стола.

Вот уже четвертый год Кожуховы устраивали у себя в резиденции праздник, куда приглашали своих ближайших друзей и их домашних – всего десять семей. Десять точно таких же выскочек, как Кожуховы, наживших капитал не самым честным путем. Это были своего рода отщепенцы от олигархов – люди, не столь богатые, чтобы позволить себе отдельный остров, но из тех, которые некогда им помогали и теперь находились под протекцией их дружбы, зашибая миллионы на патентах, нечистых сделках, уходе от налогов. Это были люди из разных областей, но имевшие прямое или косвенное влияние на распределение бюджетных средств – именно эти презентабельные господа становились реальной причиной недоимок, преступной халатности на местах и урезания тех или иных статей дохода проектов, казавшихся на своем старте необыкновенно прибыльным вложением.

По своему опыту, Катя знала, на что похожи все эти вечера – ужасающая в своей благообразности ярмарка тщеславия. Под руководством Вероники Кирилловны собравшиеся под одной крышей новые русские со своими супругами и детьми разыгрывали аристократию вместо того, чтобы с честью принимать свою мещанскую долю. Однако отыгрывали они неубедительно, не понимая даже самой идеи аристократизма, как не понимает козел разницы между цветами и травой. Женщины неизменно подражали аристократкам Лондона и Парижа конца XIX века, вернее, тому образу, который у них сложился под воздействием неких потусторонних сил, а мужчины все как один походили на карикатурного американского банкира – что видели, то и лепили. К концу вечера эта разношерстная толпа делилась на два лагеря: женщины разыгрывали свою партию в одной части дома, мужчины, заняв наверху Синий зал, как называла большую гостиную на втором этаже Вероника Кирилловна, пили и закусывали, поднимая время от времени такой шум, что его было слышно на женской половине. Был на этих вечерах и третий лагерь – jeunesse dorée⁴, дети этих людей, курсировавшие от первого этажа ко второму в поисках пристанища, но к концу вечера оседавшие на женской половине, потому что на мужской, как бы любимы они ни были, их никто не ждал (бывало, особенно назойливых даже прогоняли «к мамке»). Отмечали здесь до последнего и, как бы Вероника Кирилловна ни старалась придать своему приему лоска, мужчины за обсуждением политики, биржи и курса доллара засыпали прямо в своих креслах в кумаре от сигар.

День приезда гостей Катя полдня провела на нервах, боясь, как бы ее мать, кружившаяся волчком по дому, не вытянула ее из комнаты участвовать в приготовлениях. Она ненавидела приемы, так сильно будоражившие кровь Вероники Кирилловны, любившей примерять на себя роль организатора, которая, пусть и выматывала ее, все же приносила много удовольствия чисто нарциссического характера. Вероника Кирилловна любила все, к чему прикладывала свою руку и не зря. Чего нельзя было отнять у этой женщины, так это изумительного вкуса и порабощающего перфекционизма – два качества, которые были фундаментом всякого ее успеха.

К счастью, Катя была готова и почти не испытала раздражения, когда Вероника Кирилловна без стука распахнула дверь, врываясь в комнату.

– Ты выбрала, что наденешь? – без предисловий спросила она.

Катя показала на молочно-белый костюм, висевший на дверце шкафа.

– Костюм? – скривилась Вероника Кирилловна, и ее маленькое лицо с узким подбородком стянулось к центру, словно она съела что-то очень кислое. – Нет, никакого костюма! Почему ты не выбрала платье?

– Под него нужны туфли, – просто ответила Катя, заранее знавшая, что ее мать будет недовольна всем, что бы она ни выбрала.

– А ты собиралась что надеть на ноги?

Катя кивнула на кроссовки на высокой подошве. Вероника Кирилловна медленно провела по лицу руками.

– Так, ладно. Я сама выберу, в чем ты пойдешь.

С этими словами ее мать ушла, оставив дверь открытой нараспашку. На самом деле, Катя даже не готовилась к вечеру. Весь день она провела в общем чате, читая переписку, как страницы романа. Марина заявляла, что ей «капец как сильно» понравился парень, с которым она познакомилась в кафе месяц назад (здесь Катя хмыкнула, потому что «познакомиться» было как-то слабо для того, что на деле было «трахнулась в кабинке»), и, подбадриваемая Наташей, жадной до всяких подробностей романтического толка (Катя бы не удивилась, узнав, что она пишет фанфики в свободное время), и Надей, почти наверняка сидевшей с Мариной за одним столом или по крайней мере в одной комнате, рассказывала, какой этот Дима Ален Делон. У Марины такие приливы были в порядке вещей. Периодически какой-то гормон бил ей в голову, и она уже не представляла себе жизни без предмета своего обожания, который, по опыту, надоедал ей чуть ли не через неделю после того, как они начинали встречаться. Было, конечно, в истории Марины и много истерик, и разрывов, и скандалов, но, как казалось Кате, исключительно потому, что та любила привлечь к себе внимание. На деле же Марину не так уж задевали все эти расставания – слишком их было много, слишком они были все одинаковые, чтобы искренне плакать по ним. В общем, их чат, который давно пора было переименовать в «БабСовет», выплевывал сообщения быстрее, чем Катя успевала постичь глубину охватившего Марину горя. Короче говоря, три часа активнейшей переписки не привели к каким-либо выводам, и тема потеряла остроту даже в глазах Марины, поэтому последнее Наташино сообщение осталось без реакции.

Дочитав до точки – логического завершения, так как точку как всегда никто не поставил, – Катя отбросила телефон на кровать. Она чувствовала себя сытой и довольной. Маринины истории всегда подогревали ее застывшую кровь и приносили такое упоение, словно это она сама была влюблена.

«Катюх, че с фейерверком на сегодня? – написала Марина. – В нашем районе видно будет?»

Лыгиных и Лыкиных на новый год к Кожуховым никогда не приглашали, хотя Сергей Анатольевич был хорошо знаком с отцом Марины. Тому было две причины. Во-первых, Иван Евгеньевич принадлежал другому обществу – в нем было больше от художника, чем от бизнесмена, – и в разговорах, которые вели между собой поселенцы Синего зала, ему было мало проку. Во-вторых, он был неприлично молод (ему было 37 лет) и вдовец. Маму Нади, Анжелику Кузьминичну, в расчет и вовсе не брали – Вероника Кожухова считала, что люди из сферы услуг, даже хозяйки салонов красоты, заведомо ближе к разночинцам, чем к аристократии, чей лоск она старалась перенять.

«А в прошлом году разве было?»

«Нифига»

«Ну и в этом не будет». Решив, что ответила слишком резко на простое подначивание, Катя дописала: «Вы далеко слишком».

«Ясн». «Ну скинь хотя бы, как вы фуа-гра жрете».

«Это скорее про тебя».

Маринин отец владел несколькими презентабельными ресторанами в Москве…

«Хрена с два». «Папаня больше по макаронам теперь».

…и недавно открыл новый итальянский ресторан на Патриарших прудах.

В комнату вернулась Вероника Кирилловна.

– Вот! – объявила она, вешая на шкаф длинное черное платье, мерцавшее крошечными стразами по всей юбке. Кинув на Катю уничижительный взгляд занятой женщины, она важно бросила прежде, чем выйти из комнаты: – Надеюсь, украшения выберешь сама.

Катя еще какое-то время провалялась на кровати. Ей совершенно не хотелось двигаться, еще больше ей не хотелось спускаться вниз и выжимать из себя любезность.

В конце концов, ей все-таки пришлось встать. Она надела платье, достала декоративные перчатки. Туфли с изящными веточками и стразами в форме листьев на каблуках Катя надела в последнюю очередь. Она как раз думала, как убрать волосы, когда в ее убежище снова вторглась Вероника Кирилловна.

– А я говорила тебе озаботиться этом вопросом накануне! Чтобы не делать все в последний момент! – воскликнула она, заметив, озабоченность дочери. – Что ты, что отец! Сейчас я тебе помогу, подожди.

Вероника Кирилловна вернулась со своим сапфировым крабиком и выпрямителем.

– Повезло хоть, что хоть бог хорошие волосы дал! – вздохнула она, усаживая Катю перед туалетным столиком. Девочка не стала ничего говорить. Давным-давно, возможно, даже не в этой жизни у нее было столько проблем с этими богом данными хорошими волосами, что она ходила к трихологу чаще и охотнее, чем домой. Катя почему-то не удивилась, что ее мама не помнила этого. Она вообще много чего не помнила, если это не касалось ее работы.

Уложив Катины волосы, Вероника Кирилловна, повертев ее головой и так, и этак, словно она была одной из ее моделей, клюнула дочь в лоб и уже на выходе кинула через плечо:

– Не забудь взять клатч.

– Какой?

– Возьми от Hermes.

К восьми часам, услышав в тишине ночи хруст гравия, расползающегося под тяжелыми колесами автомобиля, Катя спустилась вниз.

– Катя! – воскликнула Вероника Кирилловна, едва кинув на нее взгляд. – Что у тебя на шее?! Тиффани?

Вероника Кирилловна ненавидела все американское. Как никто другой, она угадывала в этих вещах и в этой культуре обезличенное потребление, которое презирала. Порой эта ненависть у нее приобретала оттенок мании.

– Не позорь меня, только не сегодня! Совсем недавно я дарила тебе подвеску. Это же настоящий французский Картье! Почему ты не надела ее?

– Колье показалось мне более подходящим…

– Нет, нет, нет и нет! Это только на повседневную носку. Меня буквально ломает от этих резких линий! Иди, давай, иди, пока никто тебя не увидел.

В этот момент с поста охраны позвонили, и Сергей Анатольевич объявил, что следом за Охотниковыми приехали Перовы. Вероника Кирилловна поторопилась прогнать Катю.

Катя поднялась и, выбрав из органайзера для украшений что-то, отдаленно напоминавшее Картье, снова спустилась.

– Катя, – тут же подозвала ее Вероника Кирилловна. В глазах ее было почти бешенство. – Что это?

– Картье.

– Катя, – с нажимом произнесла она сквозь стиснутые зубы, – какое Картье?

Катя опустила глаза на свою грудь, не понимая, чего хочет от нее мать. Это было тяжелое колье из черного оникса и красного золота, выгодно подчеркивавшее цвет ее кожи и мерцание наряда. Во всяком случае, так казалось Кате.

– Это из их коллекции Clash? Ты бы еще их набор юного трудовика⁵ надела, Катя! Что за масс-маркет у меня в доме! Откуда эти вещи вообще берутся у тебя в шкатулке?

– Может, девчонки подарили, – она пожала плечами, надеясь, что упоминание о девочках, в присутствии которых Вероника Кирилловна обнаруживала в себе ангельскую кровь, успокоит ее.

Вероника Кирилловна ей не поверила. Пусть она и не считала деньги, но с одного взгляда могла оценить приблизительную стоимость украшения. Это колье было не из той категории, которую может себе позволить спустить на подарки молодежь.

– Возьми из моей бирюзовой шкатулки что-нибудь и быстро спускайся! – бросила Вероника Кирилловна, оборачиваясь к дверям, где Сергей Анатольевич уже раскланивался с Охотниковыми.

Катя не успела даже отойти от матери, когда на них коршуном налетела Дарья Павловна. Как всегда неожиданно, как всегда резко, она, просканировав Катин наряд с макушки до пят за несколько секунд, довольно всплеснула руками:

– Катюша, как я рада, тебя видеть! Ну что за красавицу ты вырастила, Вероника!

– И я очень тебя рада видеть, Даша. Как дела, как муж?

– Все прекрасно, дорогая! Все очень хорошо. Приехала со своим сыном и дочкой, вон они стоят с отцом, – Дарья Петровна махнула в сторону своего супруга, рядом с которым стояли ребята Катиного возраста. Катя хотела подать знак своим знакомым, чтобы те подошли, но Дарья Павловна снова пошла в атаку. – Катенька, ну что за колье! Я так и знала, что оно тебе прекрасно подойдет! До чего же оно чудесное, а как мягко подчеркивает цвет твоей кожи! Ах, это платье! До чего хороша, детка! Настоящий черный лебедь!

Катя обменялась с матерью взглядами.

В окружении Кожуховых (в основном из-за политики Сергея Анатольевича, яро поддерживаемой старшим Охотниковым) было принято подкупать друг друга через детей, поэтому эти люди, пусть и дарили друг другу не пустячные вещи, все-таки серьезно тратились именно на детей. Это поддерживало дружбу между семьями и тесно связывало младшее поколение друг с другом. Так они пытались построить новую элиту России, которая была бы связана между собой не только знакомствами, но и по возможности кровными узами. Идея была хороша, но только эти дети имели мало уважения к советам и пожеланиям родителей. Выросшие в годы поднятия либерализма, а потом вынужденные смотреть за скорым угасанием идеологии свободы и (в меньшей степени) равенства, они беззастенчиво предавали родителей на каждом шагу. Их временами совершенно непотребное поведение за границей, когда они высмеивали кормящую их отцов родину, в соцсетях, на закрытых вечеринках, их откровенное пренебрежение учебой и погоня за мигом наслаждения – все это было разочарованием и головной болью людей, каждый из которых мечтал положить начало своему клану талантливых и влиятельных людей. Инстинктивное недоверие родителей к детям и насмешливое презрение родителей детьми оставляло каждого члена семьи одиноким, и можно было с уверенностью сказать, что многих из них связывали лишь деньги. Этим российским Форсайтам не суждено было даже умереть уверенными в могуществе своей семьи – с их смертью, не пережив надолго расточительство детей, должен был умереть и нечестно, нечаянно нажитый капитал.

– Я нахожу, что это украшение подобранно с отменным вкусом, – Катя расплылась в улыбке, с удовольствием подпуская матери шпильку. – Будь у меня возможность, я бы носила его каждый день, но к чему тратить блеск этих камней на тех, кто не способен оценить настоящее Картье.

Дарья Павловна с выражением триумфа и гордости метнула взгляд в Веронику Кирилловну, на лице которой уже застыло самое мягкое, располагающее выражение. Женщина на мгновение отвлеклась, чтобы подозвать свою дочь, и Катя повернулась к матери:

– В какой шкатулке, говоришь, лежит твое колье?

Вероника Кирилловна отмахнулась. Именно из-за язвительного Катиного языка она не была способна испытывать к ней нежных чувств. Возможно, она, пропустившая первые десять лет жизни своего единственного ребенка, не могла смириться с тем, что эта язвительная, циничная, нелюдимая девочка и правда была ее дочерью – отражением самой Вероники Кирилловны, которое до того детально показывало ее неприглядные черты, что женщина отказывалась их принимать.

Сколько бы Дарья Павловна ни пыталась копировать французское изящество, во всём у нее получалась английская чопорность, а порой и простое русское барство. Тонким вкусом она не обладала. Для нее все было хорошо, что таковым считалось среди людей ее класса и прежде ее эстетические вкусы вполне удовлетворяли золотые унитазы. Она и французов-то копировать начала только после знакомства с Вероникой Кирилловной и Катей и вот уже три года даже во сне размышляла о том, как бы половчее вылепить из Софии такую же кроткую и тонкую девушку, какой становилась Катя каждый раз, когда разыгрывала из себя идеальную дочь.

Удивительно в этом было то, что София, прекрасно понимая, откуда растут ноги бзика ее матушки, так сильно докучавшего ей, все же не возненавидела Катю. Она была из тех прекрасных людей, которые предпочитали бить по крапиве палкой, а не выкапывать ее. Сколько бы она избежала нравоучений, если бы только ей удалось сбить с Кати нимб, который водрузила на ее голову Дарья Павловна! Но она не пыталась. Можно с уверенностью говорить о том, что такая мысль даже не посещала Софию, потому что голову Кожуховой она видела в том же божественном блеске. Они не были близки, и, обмениваясь дежурными приветствиями, Катя все также держала перед собой сложенные на поясе руки и кротко улыбалась.

– София, – они обнялись, и Катя, мягко удерживая в своих руках ее оголенные предплечья, сказала: – Ça fait longtemps⁶!

– Уи, уи, – ответила девушка, и Катя с затаенной насмешкой подумала, что это ее «уи-уи» до сих пор напоминает поросячий визг. София всегда была очень слаба в языках, и, сколько бы Дарья Павловна ни пыталась ей насаждать любовь к французскому, та так и не достигла в нем успехов, зато ненавидела всей душой. – Давненько.

За сестрой, оставив отца на попечение хозяину дома, почти сразу пришел Саша, тоже ничуть не меньше страдавший от существования Кати в жизни их матери, но по другим причинам.

За Охотниковыми и Перовыми потянулись Мамзины, Лесковы, Бородачевы, Городенко. Искренне, без напускной бравады приезду гостей был рад, казалось, только Сергей Анатольевич, предчувствовавший возможность в скорейшем времени убежать из женского общества в Синий зал. Он, конечно, любил и жену, и дочь, но терпеть этих мегер в его возрасте и с его работой положительно не было сил. Особенно невыносима была его супруга, следившая орлиным взором за каждым гостем, прощупывая их на предмет вкуса в одежде и манерности. Вероника Кирилловна не смогла бы пережить, заметив среди приглашенных людей небрежность. Она слишком высоко себя ценила. Этот цепкий взгляд чувствовал каждый гость, и даже самые матерые из них, как Сергей Анатольевич, ждали, когда их позовут наверх попробовать «лучший французский бренди», «настоящий армянский коньяк», «шикарный островной скотч». По заведенной традиции, они дождались приезда всех гостей, и, выждав, пока последний из них поздоровается с его супругой и дочерью, Сергей Анатольевич громко объявил о недавнем пополнении своего минибара, в котором от «мини» были только рюмки в морозилке и те чрезмерно пузатые.

Ближе к полуночи со второго этажа раздался громкий голос Сергея Анатольевича:

– Вероника, родная, пусть включат телевизор! До курантов осталось десять минут!

Вероника Кирилловна если и слышала мужа, то проигнорировала его. Тогда кто-то из персонала, нанятого на этот день, включил огромную плазму, висевшую на стене, напротив которой обычно стоял большой дубовый стол. Динамики задрожали от президентских фанфар. Поселенцы Синего зала стекли вниз, присоединяясь к своим семьям. Все-таки это был семейный праздник, даром что такой убогий.

На экране появился российский флаг, затем разные части Кремля, Спасская башня.

– Уважаемые граждане России! – проникновенно начал президент. – Дорогие друзья! Совсем скоро наступит 2020 год…

Катя взяла с подноса официанта шампанское, проигнорировав Сашу, пробиравшегося к ней с двумя бокалами. Вот уже двадцать лет или больше человек, вещавший с экрана, находился у власти. Подумать только, это вся ее жизнь! А сколько в ней всего было? Это много или мало? Да и можно ли опыт измерять годами? Сергей Анатольевич часто говорил, что она еще ребенок, и тем не менее было и в ее жизни то, что родители никогда не чувствовали, никогда не знали.

Двадцать лет, а весной уже двадцать один! Каким далеким казалось ей детство, какой взрослой она была теперь, а дальше хуже – будут набегать лишь годы, а жизнь, изменится ли она? Сейчас, когда человек с экрана говорил о неких мечтах, о каком-то будущем страны, что представлялось ей слишком необъятным для понимания, Катя думала только о себе и о бесполезности 90% человечества, которые рождаются, живут, умирают и все по одной и той же кальке: влюбленность – брак – дети, а остальное второстепенно, просто чтобы нервы пощекотать. Какой в этой в этой беготне смысл?

Официант разносил бумажки, карандаши и зажигалки. Гостям предложили новые бокалы. Приближался бой курантов.

Катя просыпалась по утрам, будто отсчитывая время до истечения четырех лет, на которые сама себя обрекла, и пыталась понять, что там будет, после этих лет? Работа. Зачем? Чтобы кормиться. Зачем? Чтобы жить. Зачем?

Пробили и затихли куранты. Пепел пожеланий тех из гостей, кому еще было что желать, вместе с шампанским оказался в желудках. Все вышли во двор. Сергей Анатольевич зачитал свою поздравительную речь, и в 0:05 во дворе начался салют.

Сейчас, как никогда прежде, Катя чувствовала близость времени и его сокрушительную быстротечность. Двадцать лет! Это ведь весна жизни! Разве весной человек может быть несчастен? Кате говорили, что все еще у нее будет, что все впереди, но если весной были заморозки, то разве летом будет урожай?

Она была молода и чувствовала, что должна быть счастлива. Также думали и обступившие ее люди, утратившие юношество среди талонов и карточек Советского союза, но приобретшие там же стойкое предубеждение против всего «общественного», которое в их сознании сливалось с чем-то низкопробным, недостойным их детей. «Пусть я жил так, но мои дети так жить не будут!» – провозглашали они каждым своим душевным порывом. Но в достатке и довольствии Катя не находила утешения обуревавшей ее тоске.

Снова прошел официант, разнося на подносе красиво уложенный бенгальский огонь. Катя бездумно потянулась к подносу, комкая пустую бумажку в руке. Ничего ей не хотелось, ни-че-го!

– Катя! – София протянула зажженный бенгальский огонек, и Катина палочка вспыхнула миниатюрными звездами.

Кожухова улыбнулась, и в ее теплых глазах отразился водянистый свет искр. К ним подошел Сергей Анатольевич и, поздравив девушек с Новым годом, зажег от их огня свою бенгальскую свечу. Вместе с ней вспыхнуло и его сердце, искавшее и видевшее в них отражение будущего, продолжение самого себя. В это мгновение, отделявшее будущее от прошлого, он чувствовал себя очень старым, хотя ему не было и пятидесяти лет. Груз прожитых лет давил на его плечи, но Сергей Анатольевич не сгибался, видя, что все было совсем не зря. Во взгляде, которым он смотрел на дочь, было много ностальгии и много любви.

Катя улыбнулась и ему. Зимняя ночь растрогала ее и вселила в сердце непомерную грусть – так каждый праздник, знаменующий собой течение времени, заставляет задуматься о том, что осталось позади, и неизменно вызывает больше сожаления, чем радости.

Отгремели фейерверки, догорели бенгальские огни. Те из гостей, что замерзли, стали спешно удаляться в дом, другие разбрелись по участку, рассматривая причудливую геометрию модерна, наложенную на ландшафт, но все собирались встретиться за праздничным столом через десять минут.

Катя попросила горничную спустить ее соболиный полушубок и предупредить Сергея Анатольевича, что она придет к столу позже, чтобы ее не ждали. Ей хотелось побыть одной.

Катя уже почти дошла до своей любимой лавочки в углу между туями, отгораживавшими банный домик, когда заигравшая в доме музыка также резко, как салют, разорвала обступившую ее тьму и вступила в борьбу с тишиной, от чего Катя чувствовала себя все равно что на глубине, куда пробиваются съеденные плотностью воды объемные неясные звуки. Эта неопределенность, которую придавало музыке расстояние, мучила ее, и она торопилась уйти дальше в сад, но нигде не находила тишины достаточно глубокой и массивной, чтобы оградить ее от собравшихся в доме людей.

Кутаясь в меховой полушубок, она сидела на скамейке в отдаленной части сада и смотрела на туфли. Сколько бы Сергей Анатольевич ни носился с генераторами в предыдущие дни, даже такой снег все равно таял. Под ногами было месиво, стразы на каблуках помутнели, носки слегка запачкались. Это была самая теплая зима из всех, что Катя провела в Москве. Ноги, если и мерзли, то совсем немного, и не было в холоде ничего настолько невыносимого, чтобы возвращаться к гостям. Среди этих людей Катя ощущала себя, как Прометей в логове Медузы: повсюду были окаменевшие фигуры, глухие к словам и мольбам, жившие в выдуманном мире софитов, бриллиантов и долларов. Но Катя не обманывала себя – она была частью этого логова. Докапываясь до своего сердца, ища рану, давившую ей на грудь, Катя вдруг обнаружила, что ее сердце черство и пусто, и давила вовсе не рана, а тяжелый камень, в который оно обратилось. Не знавшее привязанностей, остававшееся равнодушно-холодным, не склонное ни к сочувствию, ни к эмпатии, оно работало, как мотор, как нечто, собранное из гаек и винтов и не имевшее ничего общего с жизнью ума и фантазии. Оно ничего не хотело, это сердце. Оно не билось.

Жизнь, бывшая лишь сменой привязанностей и ничем больше, обходила ее стороной.

Глава 3. Стаут и пицца

Дима сидел в одиночестве уже полчаса. Ему сильно дуло, и за десять минут, что он сидел спиной к двери на террасу, он промерз до того, что со злость плюхнулся на диван, пообещав себе, что Петя, любитель опаздывать, будет сидеть теперь исключительно на стуле, и ему совершенно все равно, что этот старый пень на следующий день будет ныть, что застудил свои грыжи.

Он сидел в небольшом пивном баре на крыше торгового центра на Лубянской площади. Все столики были заняты, и многие гости заведения стояли, однако все равно выглядели веселыми и довольными. От набившейся толпы было душно, из-за тяжелой, ежеминутно дергаемой туда-сюда двери на террасу сквозило. Димин столик стоял у этой самой двери, поэтому он накинул на себя шарф, чтобы не застудить горло, и пригубил второй стакан стаута.

Пиво почти кончилось, когда кто-то из компании напротив потянул за собой его стул.

– Эй! – окликнул Дима. – Стул оставь! Ща мой друг придет.

– Прости, братиш, – мужик поднял руки, извиняясь, и вернул стул на место.

Оба его стакана уже унесли, когда Петя все-таки явился.

– Твою мать, Терехов! – воскликнул Дима, подрываясь с дивана. – Сколько ждать тебя можно?

– Минус приставка, – по старой привычке отозвался Петя, крепко обнимая его.

– Ни слова матерного не сказал. Садись сюда, – Дима встал и, протиснувшись между столиками, пропустил друга на диван. – На стуле спину застудишь.

– Сколько мне, по-твоему, лет?

– Я почти уверен, что ты застал первое поколение ЭВМ.

Петя засмеялся. Дима сходил еще за пивом и, набросив на плечи куртку, откинулся на спинку стула. Дуло неприятно. С каждым щелчком ручки его правый бок обдувало холодом, и, хотя это была самая теплая зима в Москве на его памяти, было все равно неприятно.

– Че опоздал-то?

Петя закатил глаза и многозначительно ответил:

– Алена.

Пете без шуток было уже тридцать два года. Дима почему-то думал, что это почти сорок. Терехов на свою голову встречался два года с девчонкой из отдела кадров с прошлой работы. Она как-то так быстро взяла его в оборот, что они съехались чуть ли не сразу, а затем она начала менять все его привычки от КС по вечерам до пьянок с друзьями – все это было теперь строго регламентировано ее интересами. Кошмарная пора. Тот самый «друг на все времена», с которым можно было и на байках покататься, и на рыбалку съездить, стал теперь домашним песиком и поводок протягивался за ним через всю Москву.

– Че она хотела?

– Чтобы я пошел с ней на новый год к ее подружке.

– Разве ты не говорил, что вы все обсудили?

Петя вздохнул. Объяснять Диме, такому рационально мыслящему и почти ничего не чувствующему, какого это, когда человек, вросший в твою плоть и кости, просит тебя о чем-то и ты, приняв под козырек, бежишь исполнять, было невозможно. Это было тем, что нельзя понять, не испытав на собственной шкуре.

– Мы обсудили, – признался Петя. – Я сказал, что Новый год я пообещал провести с друзьями, но она… Короче, пришлось пойти на уступки и съездить ненадолго к ее друзьям.

– И что по итогу?

– По итогу она сидела весь вечер с постным лицом в ожидании, когда я уйду, чтобы, видимо, рассказать подругам, какой я гандон.

– Она гандонов еще не видела. Ты размяк, старина, – Дима неодобрительно покачал головой. – Не к добру это.

– Да ладно, нормально. Не бери в голову, вырвался же!

– Надолго ли? – пробурчал Дима в стакан.

– Расскажи лучше, как твой день рождения отметили?

Дима пожал плечами. Он не любил праздники преимущественно потому, что, работая на фрилансе, он никогда не зависел от выходных, а еще потому что отмечать ему было решительно не с кем. Обычно семья Тереховых приглашала его погостить, но он всегда чувствовал себя лишним. Кроме того, года два назад, мама Пети и Игоря и без того редко видевшая сыновей неаккуратно высказалась в пользу того, что новый год это семейный праздник и Диме уже пора бы «найти свою семью». Никто на этот пассаж внимания не обратил, – мужчины на редкость твердокожие создания – но Дима запомнил и больше у них не появлялся. Он никогда не питал иллюзий, что Тереховой нравится его присутствие в их доме (все-таки, когда твой незамужний сын водит в дом исключительно своего молодого друга, нельзя не насторожиться), а тут и Петя перестал к ним ездить. С Игорем у них хоть и были дружеские отношения, но не настолько дружеские, чтобы смотреть, как его мамаша подтирает ему, рослому бугаю, сопли и задницу.

– Все было как обычно, – сказал Дима. – Выпили, поели, разошлись.

Вторая причина, по которой он не любил праздники, заключалась в их совершеннейшей пресности. Принятый чуть ли не повсеместно формат «выпил-закусил» никогда не был ему интересен, как не был он и понятен, потому что удовольствия не приносил. Сердце Димы, если таковое можно было угадать в куске мяса в его груди, не лежало к большим сборищам, а поесть и выпить он мог совершенно в любой день и для этого ему не нужен был ни антураж, ни товарищи.

– Девчонок сняли, – добавил Петя, подмигнув, словно говоря, что знает, что такое молодость.

– Сняли, скажешь тоже. Девчонки с филфака. Там просто щелкнуть пальцами было. Одна до сих пор мне написывает.

– Ты оставил ей свой номер?

– В потоке не сообразил, как это произошло, – тут Дима засмеялся. – Вообще, она бы меня, наверное, убила, если бы я этого не сделал. Свирепая жуть!

– Такие обычно очень горячие.

– Женщины с диким темпераментом – не моя тема.

Услышав звонок со стойки, Дима пошел за пиццей, и Петя задумчиво смотрел ему вслед. Когда они встретились первый раз, Дима был совсем еще ребенком и задирал Игоря в школе. Тогда он был жилистым тощим пацаном. Сейчас же Дима почти ничем не напоминал того ребенка, разве что в спокойствии и равнодушии, с которым он относился к жизни, временами мелькали страхи его детства. Он ни во что не верил – ни в дружбу, ни в семью, ни в любовь, – и всегда находился в полной уверенности, что не нужен никому во всем свете, и сам приучил себя ни в ком не нуждаться. Петя иногда задумывался, смог бы он жить также – совсем один, зато совершенно свободный.

Дима поставил деревянную дощечку на стол и, едва усевшись, сразу потянул в рот кусок.

– Я там еще одну с ветчиной заказал, – прочавкал он. – Жрать хочу ужасно.

– Насчет той «свирепой» девчонки, – сказал вдруг Петя, и у Димы тут же скривилось лицо. Он знал, что ему сейчас скажут. Петя всегда говорил одно и то же, особенно теперь, когда сам был в хомуте. – Может, попробуешь с ней встречаться?

– Ты хочешь испортить мне аппетит?

– Не увиливай. Ты живешь один в какой-то конуре, копишь все эти деньги непонятно на что, ведешь довольно разгульный образ жизни, и, памятуя о том, что у тебя вообще нет тормозов, я за тебя волнуюсь.

– Во-первых, я люблю свою «конуру». Я кстати, в этом году переехал из студии в однушку, так что расширился. Во-вторых, деньги я не коплю, мне просто не на что их тратить, но траты на бабу – это все равно, что вкладываться в заведомо убыточные акции.

– Можешь перепродать на подъеме.

– Или закончить в убытке, ага. В-третьих, я не веду разгульный образ жизни. К свингерам я все еще не примкнул, сатириазом не страдаю. Просто у меня холодное сердце. Я не способен на симпатию и уж тем более на любовь. Смирись уже с этим.

– Хорошо, а в-четвертых?

– В-четвертых?

– Что у тебя тормозов нет – это меня больше всего беспокоит.

– А, тормозов, – протянул Дима. – Ну тут… Я просто делаю, что хочу, Петь. Живу, как хочу, ем, что хочу, сплю, когда хочу, и умру я тоже, как хочу. У меня со смертью контракт.

«Контрактом со смертью» Дима называл готовность по первому же внутреннему требованию заложить жизнь в обмен на порцию экстрима. Он любил ощущение свободы, которое давал ему адреналин, когда кровь бурлила, сердце упоительно сжималось, а жизнь, бегущая по венам, становилось до того жгучей, яростной и страстной, что казалась даже прекрасной. В погоне за этими ощущениями Дима прыгал с банджи, получил разряд по парашютному спорту, занимался скалолазанием, играл в зацепера и лез в постель к «занятым» девушкам. Ему было все равно, как к этому отнесутся другие, и он всегда был готов брать на себя ответственность, будь то разбитое лицо или сломанный позвоночник. Он хотел брать. Брать, брать, брать. Брать от жизни все, до чего дотянутся руки, испытать все ощущения, которые только могли синтезировать его нейроны. Тело, которое склонные к эзотерике женщины называли храмом, было для него средством, и если бы в какой-то момент его оказалось уже невозможным починить, что ж, он нашел бы возможность его выкинуть.

Таков был человек, живший только ради себя.

– Жизнь ничего не стоит без риска.

– Ты не можешь жить так всегда.

– Почему?

И правда, почему? Петя не смог бы дать вразумительный ответ и затолкнул в рот кусок пиццы. Человек не может жить так, как хочет, особенно если он хочет того, что в глазах общества является симптомом асоциального расстройства, – иначе его должны лечить. Петя усвоил это от родителей, а те от своих родителей, а те от своих, однако времена изменились, и пришла эпоха диссидентов. Петя чувствовал себя неспособным спорить с Димой. Они принадлежали разным поколениям, да и Петя понимал, что общество очень много задолжало этому мальчишке. Пусть резвится, пока не перебесится. Но перебесится ли?

Все это поколение нуждалось в серьезной психиатрической помощи.

– Как на работе дела? – спросил Петя.

– Фриланс тебе о чем-нибудь говорит?

– О том, что ты безработный?

Терехов фрилансом подрабатывал, когда была нужда, и не относился к таким заработкам серьезно. Для Димы же это был единственный вид заработка, не накидывавший на него ярма.

– Ха-ха. У тебя самого-то что?

– Ну слушай.

Тут у Пети зазвонил телефон. По его лицу, тут же выразившему и тревогу, и надежду, и обиду, и испуг, Дима понял, кто звонит.

– Петь, выруби его.

– Я не могу, вдруг, что срочное.

– Петь, – надавил Дима. – Выруби его.

Терехов скорчил такую жалостливую физиономию, что Диме оставалось только махнуть на него рукой. Петя взял трубку и выбежал с торопливостью подростка, не желающего говорить с девочкой при маме. Отчасти так и было. В присутствии Димы, встречая его прямой взгляд, мало изменившийся с тех лет, когда он был пацаненком, и холодную логику, идущую вразрез со всем, что мило человеку, Петя ощущал себя куда моложе своих лет и стеснялся Димы, как если бы он был старшим товарищем, готовым вздуть его по любому поводу. Терехов не мог не признаться себе и в том, что он побаивается за этого парня. В том, с каким вызовом Дима относился к жизни, было много решительности самоубийцы.

Когда Терехов вернулся, первое, что бросилось Диме в глаза, это то, как он осматривает стены в поисках часов. «А поводок-то не длинный», – подумал Дима, но никак это не прокомментировал. Когда Пете надо было уйти, он уходил.

Проболтав с полчаса, Петя поднялся со своего места. Дима молча протянул ему руку. Они тепло попрощались так, словно Терехов вовсе не бросал его внезапно ради своей девушки, доставлявшей ему много мучений и все же являвшейся той, к кому он хотел вернуться. Дима знал, что в мире есть много такого, что он, возможно, не поймет никогда, так почему же поведение его друга не могло быть одной из таких вещей?

Он надел свою крутку, перебросил через плечо сумку и, взяв с собой бокал, вышел на террасу. Ему повезло – в этот самый момент два парня как раз отходили от края, и Дима встал на их место. С террасы открывалась панорама всей Лубянской площади: слева подсветкой мигал ЦДМ, справа вечно строящийся Политех, в лоб нападало рыжее здание органов безопасности, а внизу, в самом центре площади горела ВТБшная елка с огромными синими шарами. От нее шатром расползались бледно-желтые гирлянды, и, по мнению Димы, это все было как-то перебор – весь город превратился в сплошную горящую реку, и за подсветкой нельзя было ничего разглядеть.

На Красной площади забили куранты. Перезвон колоколов напомнил Диме звонницу в кремле родного города, а вслед за этим воспоминанием обозначились и менее приятные вещи из его детства.

Динамики в зале заиграли гимн. Наступил 2020 год.

Глава 4. Московские либералы

Россия – не то место, где по улицам свободно разгуливает гомосексуализм. Это вам скажет любой. Гомофобов тут масса: то ли климат для них подходящий, то ли среда питательная. И хотя в крови русского народа нет присущей европейцам жестокости (за яйца, наверное, никого не цепляли и по сельским дорогам не возили), о геях здесь говорить не принято и выражать им свою поддержку тоже. Однако негласно существует два правила: «Можно быть геем, главное не быть пидорасом» и «То, чем ты занимаешься дома, – твое личное дело». Русские не любят махать своим грязным бельем, поэтому людям с нетрадиционной ориентацией живется здесь так же фривольно, как черным, но лишь до той поры, пока они не начинают кричать о неких привилегиях, которыми их щедро наделила просвещенная Европа, задолжавшая за свою долгую кровавую историю всему миру.

Катя, время от времени зависавшая в международных чатах, нередко сталкивалась с замечаниями, вроде: «У вас, у русских, куча проблем с правами человека». На первых порах она просила уточнить посыл и, увидев ответ по типу «Вот у меня друг на Урале живет, не может пол поменять. Что это, если не нарушение прав человека?», начинала агрессивно ругаться, своими язвительными комментариями добиваясь лишь того, что ее блокировали. Теперь на одной из кнопок быстрого набора у нее стояла фраза «Зато нет проблем с головой», и это действительно сокращало время на бесполезные споры, куда она по-прежнему влезала, ища отдушину. С Твитча ее удалили за нарушение правил сайта, когда она довольно резко высказалась о модернизации в сфере самоидентификации среди детей и новоявленном 31 поле, о котором человечество до XXI века даже не подозревало. Из Twitter она удалилась сама, насмотревшись, как работают права человека на американском президенте.

Свободы не было нигде, а вот вседозволенность, этот разъедающий плоть и дух крючок крабового менталитета, за который цеплялись все «не-такие», лезла изо всех щелей.

Впрочем, в России были проблемы не только с геями.

– Да, пап, – Катя поднесла трубку к уху, отворачиваясь от телевизора. Наташа уменьшила громкость.

– Привет, дочка. Как дела?

– Нормально.

– Что делаешь?

Катя перевела глаза на часы. Был вечер. Они сидели в гостиной у Наташи, допивая вторую бутылку вина, и смотрели какой-то американский сериал, вызывавший в Наташе и ее маме бурю восторга, к которой Катя присоединялась всегда с опозданием.

– У Наташки сижу.

– Правда?

– Да, – Катя насторожилась. – Что случилось?

– Да ничего. Дай Володю к телефону.

Катя жестом попросила Наташу поставить телевизор на паузу и вышла на кухню. Здесь за обеденным столом на диване, похрапывая, дремал друг Сергея Анатольевича.

– Дядь Володь.

Храп прервался на высокой ноте. Мужчина приоткрыл глаз.

– Чего?

– Папа просит вас к телефону, – Катя протянула трубку.

– Алло, Анатолич? Здорово! Да задремал малеха. Все хорошо, как сам?

На кухню подтянулась Наташа и тетя Таня. Места сразу стало как-то мало.

– Не, я сегодня дома. Девчонки у меня, да, – Владимир Львович подмигнул им, застывшим в дверях, и тут вдруг стал серьезным. – А, вот оно что. Понял тебя, Анатолич. Ну спасибо, что позвонил. Да, конечно помню, в следующую субботу. Договорились, все. Давай, доброй ночи.

Владимир Львович передал Кате телефон.

– Ну чего там? – не вытерпела мама Наташи.

– Да ничего. Опять детишки Навального на улицы высыпали. Сказал за девчонками приглядеть, а то, мол, чего в универе от безделья только ни нахватаются. Так что сегодня сидите дома.

– Да мы и не собирались уходить, – пожала плечами Наташа. – Не май месяц на дворе.

Это было время, когда многие люди страны вывалили на улицы после провокационных расследований «Фонда борьбы с коррупцией» Навального. Последний его фильм про дворец Путина наделал много шороху, впрочем, никого не удивив. Российский менталитет исторически складывался таким образом, что простым людям было интересно не столько, откуда богачи берут деньги, сколько то, чем все это закончится. Экспрессивные разоблачения Навального возбуждали в либеральном студенчестве чувства европейского патриотизма, и те выходили на улицы вновь и вновь не из желания что-то менять, а из интереса – посмотреть, что из этого выйдет. Прокатившиеся по России митинги были явлением непонятным, в некоторой степени даже смешным, если вспомнить, насколько успешны бывали подобные предприятия в Российской империи и Советском союзе. На улицы выходили школьники, студенты и взрослые из числа тех, чью жизнь целенаправленно испортил Путин своей резиденцией в Геленджике. Но в этих вылазках на Пушкинскую и Болотную площади, если уж и не было смысла, то был дух, – этого не отнять. Дух либерализма, который в 2022 году оказался запертым где-то в подвалах Лубянки многочисленными законами, окончательно прижавшими журналистику и свободу слова, а после выведен на расстрел.

За происходящим Катя не следила, однако то тут, то там до нее доносились отголоски возмущения студенческой диаспоры. Она лишь пожимала плечами. Россия никогда не была Францией, и студенчество не имело ни одного рычага давления на государство, которое, в свою очередь, не гнушалось пачками грузить недовольных в полицейские машины. Кроме того, как лидер Навальный был слабоват, а русские, как звери, чувствовали слабость, и руководить ими нужно было уметь. В общем, политического лидера из этой фигуры не получилось бы, это было ясно, и Катя больше не интересовалась этой темой. Возможно, она бы вышла за идею, но идеи ведь тоже не было. Была череда взяток, случаев незаконного обогащения в годы беззакония, и все это было известно, и на каждого была заведена папка, представлявшая собой вторую мошонку каждого взяточника, за которую правительству можно было ухватиться при любом удобном случае, чтобы стрясти с миллиардеров денег на постройку олимпийских объектов, запуск студенческих стартапов, финансирование погибающих и уже погибших отраслей. И так оно работало повсеместно: в России, в США, в Великобритании, в Китае, – все страны держали магнатов за яйца, время от времени закрывая глаза на их махинации и тем самым только усиливая хватку. Это все было не ново, нет, совсем не ново!

И хотя Навальный со своим либеральным студенчеством вызывал у нее только усмешку, волнение Сергея Анатольевича было вполне оправданным. Бывало, за столом перекинувшись парой слов о том, что происходит в мире, они завязывали жаркий спор. Так, например, Катя упорно называла присоединение Крыма аннексией. Она не выступала за то, что Крым принадлежит Украине, – потому что черта с два он когда-либо был ее частью! – но у ребят ее возраста была страсть называть вещи, если не своими именами, то именами громкими, которые привлекали внимание и выводили на дебаты, и этой страсти Катя отдавалась целиком. Это заставляло ее отца кипеть и приписывать ее к нарастающему полку «либерастов». Вот и сейчас Сергей Анатольевич позвонил ей, чтобы узнать, не загремела ли она в кутузку в числе других непримиримых борцов за право быть неправыми.

– А чего там происходит-то? – спросила Катя.

– Обезьянок в кутузку свозят. Отсидятся несколько дней – и обратно поедут в свою Вышку, МГИМО или откуда они там повылезали.

– Забавно это выходит: санкционированные митинги по Конституции проводить можно, но санкцию на них никому не дают, а за несанкционированные – сажают.

– Так им выделили место, они туда ехать не захотели. Не такой масштаб, видите ли, в центре хочется. А вы знаете, что делается в толпе-то, а?

– Ой, Кать, пошли, – потянула Наташа. – Он сейчас опять про Кровавое воскресенье начнет.

Дядя Володя в отличие от многих людей своего возраста не питал к Союзу теплых чувств и любил приплетать к разговору преступления большевиков. Он знал чуть ли не пофамильно, кто финансировал Ленина, знал, на чьи деньги жил Колчак, да и мало ли было революций спонсировано из заграницы? Владимир Львович всегда ловко сопоставлял исторические события и видел в происходящем в России сейчас предреволюционные годы. Вероятно, правительство их тоже видело и не желало повторения. К истории Кровавого воскресенья, которое было предтечей первой русской революции, Владимир Львович обращался каждый раз, когда слышал, что где-то подали просьбу об организации митинга или демонстрации.

– В 1905 году рабочие тоже вышли на мирный митинг, а среди них вышли и диссиденты с огнестрелом, – рассказывал он. – Они вышли с шествием ко дворцу и первыми открыли огонь. Чистой воды провокация, а солдаты повелись. А все это зачем? Чтобы показать несостоятельность власти. Вот и хорошо, что сейчас никаких политических сборищ не разрешают. Кружки ваши посещайте, а выходить на улицы, пожалуйста, не надо. Нервируют наше государство большие скопления людей. Неспокойно как-то от них.

О звонке отца Катя быстро забыла. Досмотрев первый сезон, когда тетя Таня уже ушла к себе, обе девушки остались спать в гостиной.

Они были очень разными и сошлись благодаря чуду – не иначе. Наташа была веселой, бодрой и улыбчивой. Она была ветрена настолько, насколько может позволить себе свободная девушка в XXI веке, не переступив при этом определенной грани приличия, где вольность становится извращением. Наташа часто меняла парней в поисках «того самого», в короткие промежутки, когда она ни с кем не встречалась, она неизменно переживала о том, что останется одна навсегда. Она не пыталась казаться лучше, чем есть, – она была слишком поверхностна для этого – и не мечтала о чем-то большем, чем удачно выйти замуж и настрогать тройню. Наташа была простой, и это Кате нравилось. Ей вообще нравились люди, увязшие в быту человеческой жизни настолько, что им и в голову не приходило поднять голову и подумать о чем-то высоком: о полете в космос, о биоинженерии, о вечности, в конце концов. От таких людей пахло теплом, землей и бытом. Способные извлекать радость из мелочей, они одни, казалось, были способны разогнать Катину задумчивость, груз которой с каждым годом становился все тяжелее. Дурная привычка пропустить все сначала через ум, а потом дать волю чувствам, выходила ей боком. Многим хорошим мыслям и добрым стремлениям суждено было охладеть, не вынеся стужу холодной рациональности, но они не исчезали бесследно. Их следы становились амальгамой, отражавшей человека, каким она хотела быть, но отнюдь не того, которым она стала. А Наташа жила одним днем. Она не загадывала на год или два, да даже на неделю вперед она отказывалась что-либо планировать. Она, как ветер, бросалась то туда, то сюда, не ставя конкретных целей, не имея особых ценностей, ровно как и уважения к себе. Катя даже завидовала. Ей бы хотелось время от времени не думать, отдаваясь полностью течению жизни. Пусть осмыслят историки, пусть интерпретируют философы, она же была молода и красива!

Как жаль, что сакральная суть женского бытия заключалась в выборе – красивая или все-таки умная? В отличие от мужчины, женщине достаточно быть красивой, чтобы иметь все, но быть умной – всегда означало быть одной. Катя бы ни за что не рассталась со своим умом.

***

«Не было в России такого периода, чтобы она не была автократией, но почему-то вся зумерская братия об этом не забывает, и прозападные политики умело играют на их петровской жажде прорубить окошко в Европу пошире. Либеральная позиция, которую наше поколение занимает по жизни, – следствие пресловутого индивидуализма, а не глубокого понимания нужд государства и общества.

Поколение Z – отголосок девяностых. Они не верят телевизору, но верят сетям, не верят RT и RBK, не слишком доверяют The Times, но, истекая слюной, бросаются на CNN и BBC. Это поколение противоречий. Оно не знает себя и своих желаний, оно – олицетворение страны, которая следует за своей тенью, опасаясь обернуться к солнцу. Эти дети жаждут начать революцию, направленную против культуры, которую обещал Паланик, и не выходят из комнаты, как им завещал Бродский. Они организовывают сопротивление и всегда проигрывают».

Так записала Катя в дневнике в первый день после зимних каникул. Несмотря на то, что основная волна недовольств уже схлынула, студенчество продолжало гудеть, как пчелиный улей. Всем было, что рассказать: кто-то хорошо слетал в Испанию или Грецию, кто-то – отлично посидел в ЦВСИГе, некоторые теперь стояли на особом контроле у ректората. Ребята, которых поймали полицейские на митинге, говорили о случившемся в таких выражениях, которые неизменно наталкивали на мысль, что они прошли если не Афганскую войну, то что-то похожее. Часто звучали реплики, авторами которых были точно не второкурсники филфака, а как минимум юристы с некоторым опытом. Жаловались на условия содержания, говорили о своих естественных правах, о том, что по закону их не имели права сажать в сахаровский ЦВСИГ, и многое, многое другое. В общем, все были довольны своими зимними каникулами. Через неделю беспокойные умы заняла уже китайская пандемия, и история оппозиционера Навального канула в Лету.

Выждав для приличия дней десять, Катя начала прогуливать пары. Первой стал семинар по древнерусской акцентологии. В тот день у нее было четыре пары, последней – история искусства, и ради нее Катя планировала еще вернуться в университет. На улице было прохладно, но не так холодно, как ожидалось от февраля, и от вида детей, катающихся кто на самокате, кто на велосипедах по улицам Москвы, становилось как-то совсем грустно.

– Эй, девушка!

Катя не обернулась. Мало ли девушек бывает у главного входа перед древнерусской акцентологией? А она никого не ждала.

– Девушка, постой! – все-таки этот голос нагнал ее.

Она обернулась.

– Мы знакомы?

– Да! То есть, наверное, не очень, – парень улыбнулся. – Я тут часто мелькаю.

Катя его помнила. Это был парень, которого подцепила Марина в кафе месяца два назад. Она, помнится, делала к нему очень длинный подход, а в этот понедельник, не провстречавшись с ним и двух недель, рассталась со скандалом и всеми вытекающими. Впрочем, скандала этот парень не видел, они расстались в мессенджере. Марина весь перерыв агрессивно клацала ногтями по экрану айфона, записывала голосовые, которые слышал, наверное, даже декан в главном здании, и кончила тем, что кинула телефон в стену. К счастью, тот прилетел в Сергея и не разбился, но парень теперь ходил с синяком на лице.

– Не обратила внимания.

Его энтузиазм явно поостыл.

– Странно. Обычно меня запоминают.

Это было ясно и без слов. Он был высоким, широкоплечим с приятным мужественным лицом, не обезображенным ни огромным носом, ни большим ртом, ни пугающей рельефностью лица, которая тогда была в моде. Он был ненавязчиво привлекателен, и Катю от него тошнило. Она сразу приметила повадки лощеного красавчика: уверенная поза, подавляющая тем более, что он был выше ее ростом и немного склонялся над ней, спокойный темный взгляд, густые лохмы, нуждавшиеся в стрижке (на это указал бы ему любой работодатель, а потому Катя сразу отнесла его к маменькиным сынкам), мартинсы, в которых в +6 было жарко, и распахнутое пальто, под которым был кашемировый свитер с высоким горлом. Он излучал собой такую давящую ауру самодовольства, что Катя приняла это как вызов.

– Что ж, жаль тебя расстраивать, – холодно ответила она, собираясь отделаться от знакомства.

– Погоди, – он последовал за ней. – Я жду Марину, мы должны были встретиться с ней в кофейне на обеде, но я опоздал немного…

На самом деле, он очень сильно опоздал. Это Катя знала из общего чата, где Марина решила высказать всем, что думает о мужчинах, а заодно процитировать какую-то европейскую феминистку, достойную того, чтобы стать вторым Гитлером.

– Я решил, что она могла вернуться в университет…

Катя не сдержалась и фыркнула. Марина никогда не уходила из университета так, чтобы вернуться в тот же день.

– Не вернулась, – отрезала она.

– Жаль. Тогда, может, расскажешь, где ее найти?

– Понятия не имею, но не советовала бы искать ее сейчас. Попробуй набрать ей дня через два.

– Понял, – он тепло улыбнулся. – Спасибо. Кстати, ты сейчас куда?

– Домой, – солгала Катя. – Гостей не жду, в компании не нуждаюсь.

– И все-таки нам наверняка в одну сторону. Раз уж так сложилось, почему бы не пойти вместе?

– Потому что я собиралась почитать в транспорте, а не развлекать тебя нетривиальными беседами.

– Что ж, тогда я просто пойду рядом.

Марина не была Святой Девой, да и единственный, кто из пантеона христианских святых имел с ней хоть что-то общее, была Магдалина (Катя всегда угадывала какой-то скрытый смысл в том, что Богородица и блудница носили одно и то же имя). Марина не была способна на длительные отношения, ей всегда хотелось еще чего-то, и она бросала своих воздыхателей прежде, чем они окончательно ей надоедали. Она проживала жизнь так, словно молодость и деньги никогда не закончатся, и с большим удовольствием питала страсти, обуревавшие ее. Однако она никогда не опускалась до того, чтобы состоять в отношениях и потрахивать кого-нибудь на стороне, потому ей и было невыносимо обидно, что этот парень так поступил с ней. Не единожды.

– Желательно, чтобы ты шел на расстоянии нескольких метров и не разговаривал со мной.

– Почему это?

– Потому что ты меня бесишь.

– Правда? Почему? Я даже серьги не ношу, – рассмеялся он, очевидно, наслышанный об обмене оскорблениями с Никитой.

Катя промолчала. Парень говорил непринужденно, весело, словно и не допускал возможности того, что она знает о его мерзких поступках, или же он банально не чувствовал за них вины. Ее раздражали бессовестные люди. Ее раздражали те, кто ранил девушек. Ее раздражал он настолько, что видя его спокойное лицо, ей хотелось разбить его в кровь.

– Что тебе во мне не нравится, расскажи.

– Зачем это?

– Может, я хочу тебе понравиться?

– Ты родился человеком, не рассчитывай.

– О, это серьезное заявление! А кем стоило?

– Червяком.

– Тогда бы я тебе понравился?

– Тогда бы я тебя раздавила.

Маринин бывший заливисто рассмеялся.

– Очаровательно! – воскликнул он, и в его глазах Катя прочла то же самое. – Склонность к доминированию в женщине выглядит горячо.

– Исключительно в постели.

– Как быстро мы дошли до обсуждения своих кинков! Я Дима, и я вполне не против побыть в позиции сабмиссива.

– Я Катя, и я никогда не реагирую на стоп-слово.

– У, жестокая госпожа!

Катя искоса посмотрела на парня, шедшего рядом с ней. Он бойко отвечал на ее холодность, ничуть не теряясь, натыкаясь на грубость, хотя он по-прежнему создавал впечатление лощеного плейбоя – то есть, был типом мужчины, который Катя больше всего презирала. Что-то в них было мерзкое, животное. Типичный представитель их класса любил женщин, как волк любил мясо, его галантность оплачивалась в горизонтальной плоскости, и мало чего общего было между ним и принцем на белом коне, которого продолжали ждать, чтобы закрыть навязанный Disney гештальт. Катя вдоволь насмотрелась на таких преувеличенно обходительных мужчин в стиле old money среди маминых знакомых и относилась к ним с подозрением.

– Значит, Екатерина, да? Настолько же великая, как германская принцесса? – Дима уже заметил, что они шли не в сторону метро, а курсировали вдоль главного здания. Он списал это на собственную харизму, и его хорошее настроение просто расцвело.

– Нет, величественней. В отличие от германской принцессы, увидев красивого парня, я смогу сказать ему «нет».

– То есть я в твоем вкусе?

– Кто вообще говорил о тебе? У тебя слишком высокая самооценка.

– Куда мы идем?

– Никуда, – отрезала Катя. – Я просто жду, пока ты отвалишься от моей подошвы.

Дима хмыкнул. Он не был ни подкаблучником, ни терпилой и оскорблений не спускал, но он также был неконфликтным человеком и никогда не велся на подначивания. А Катя целенаправленно выводила его из себя. Она снова и снова язвила, стараясь избавиться от него, отпугнуть, и каким-то образом он оказался втянут в словесную перепалку. Но его можно было простить. Дима, с того самого момента как вышел из дома, переживал опьяняющую экзальтацию, которую приносит с собой приближение весны, и ему нужно было немного прибиться к земле на случай, если он все-таки встретится с Мариной.

Правда в том, что он не особо высоко ценил женщин. Всех, кто находился по отношению к нему в радиусе десяти лет, Дима находил вульгарными, избалованными, приземленными. Он не видел в них отголоска воздушного образа Лауры, не чувствовал в них и страстной красоты Кармен, и душу его они ничуть не бередили. Разнузданные, пошлые, кокетливые, они служили именно тем целям, на которые намекал их броский макияж и накаченные губы. Разве можно любить кого-то из таких клоунесс?

– Что ж, тогда ты замерзнешь.

– Сказал человек в расстегнутом пальто.

– Я всегда могу его застегнуть, а вот ты едва ли сможешь что-то поделать со своей тонкой курткой.

Дима был прав. Катя уже начала замерзать: кожаные осенние перчатки плохо грели, да и ее сапоги были явно куда менее теплыми, чем его мартинсы. Одежда ее не предусматривала долго прогулки.

– Здесь недалеко есть кафе, – вспомнил Дима. – Если ты собираешься еще вернуться в университет, то можем пойти посидеть там.

– С чего бы мне с тобой куда-то идти?

– Если не хочешь идти со мной, то я могу пойти с тобой. Так тебе будет лучше, госпожа?

Катя поджала губы.

– Пойдем, – продолжил Дима. – Я не такой уж и плохой собеседник. Мне интересно, почему я тебе так не нравлюсь.

– Ты и правда не догадываешься?

– Возможно, догадываюсь, – пространно бросил он. – Возможно, нет.

Через полчаса они сидели в уютном кафе. На столе стоял стеклянный чайник и пара пирожных. Катя грела руки о кружку с облепиховым чаем, близко поднеся ее к замерзшему лицу. Они сидели перед большим окном, выходящим на угрюмую серую улицу. Катя по привычке забилась к угол, поджала под себя холодные ступни и прикрыла глаза. От резкого перепада температуры и горячего чая она почувствовала сонливость.

– Про Марину, – неожиданно сказал Дима.

Катя нехотя приоткрыла глаз. Она не забыла о его присутствии, но понадеялась на то, что он не откроет рта, пока она сама не начнет разговор.

– Про то, что ты ей изменил?

Дима фыркнул.

– Как можно изменить человеку, с которым ты не состоишь в отношениях? Да, у нас был замечательный секс на разных плоскостях, но и что с того? К чему меня это обязывает?

Катя не нашлась, что ответить.

– Не прими меня за циничную мразь…

– Уже.

– …но ни одно мое действие, ни одно слово даже самым извращенным умом не могло быть квалифицировано как «симпатия», – он показал в воздухе кавычки.

– Разве когда ты пускаешь человека… Впрочем, не важно.

– Нет, – отрезал Дима. – Ты можешь пустить человека в свою кровать, в свою квартиру, но не пустить его в свою жизнь. Я не собирался хранить ей верность или чего там от меня ожидали, но почему-то когда я сказал ей об этом, она устроила скандал.

– Видимо, ты ей понравился, – пожала плечами Катя.

– Видимо. Но и она мне ничего такого не говорила. Иначе, все это закончилось бы куда быстрее.

– То есть, если бы она сказала, что хочет тебя на постоянку, а не на передержку, пока не найдет себе нормального парня, ты бы ей отказал?

– Мне не нравится, как ты это выразила, но да, суть примерно та же.

– Каков герой, – протянула девушка. – Пользует женщин, но не их сердца.

Дима скривился.

– Вот только не думай, что я перед тобой оправдываюсь. Мне нечего стыдиться, мне не о чем жалеть. Я пытался с ней разойтись по-человечески, но опоздал…

– Кстати, почему? – как бы между делом спросила Катя.

Дима откинулся на диван.

– Чертова работа. Сервер полетел, нужно было починить срочно. Забыл ее предупредить, а когда собрался написать, она меня уже в черный список бросила. Я ведь ее реально пришел у универа караулить.

– Ага, конечно. А потом я увела тебя в кафе посидеть. Теперь буду виновата я, а не ты, да?

– Не кипятись, – Дима поднял чайник, подливая в протянутую кружку воды. – У тебя взрывной характер, тебе говорили?

–Нет, такой наблюдательный ты первый.

– Может, стоит походить на какие-нибудь курсы по управлению гневом?

– Не думаю. Если бы я размозжила твою башку об этот стол, тогда стоило бы задуматься, да. А раз я все еще держусь, то проблем никаких нет – я все еще управляю собой, – Катя знаком остановила его, притягивая кружку к себе. – В любом случае, то, как ты себя ведешь по отношению к женщинам, просто отвратительно.

– Я не позволяю себе ничего такого, что мне бы не разрешили. Давай представим такую ситуацию. Допустим, я некрасив, мало обеспечен, но горячо влюблен и плюс ко всему безумный романтик. А влюблен я, допустим, в ту же Марину. И вот, я в лучших традициях французских романов прихожу признаваться ей в своих нежных чувствах. Как ты думаешь, найдется ли в ней достаточно достоинства хотя бы на то, чтобы не высмеять меня?

Конечно же, нет. Марина всегда следила за собой: диеты, фитнесс, косметика, одежда, СПА – на все это уходили большие средства, которых она не жалела, и если бы к ней рискнул подкатить какой-нибудь неудачник, а такое случалось несколько раз, она бы разнесла его в пух и прах. Редкая принцесса опустится до простолюдина, но каждая простолюдинка надеется на то, что до нее снизойдет принц.

– Это не одно и то же, – заметила Катя.

– То же или нет, не имеет значения. Верно одно. Женщины не хотят любви. Женщины хотят хорошо устроиться за счет мужчины.

– Тебя, видно, очень сильно обидела какая-то женщина, что ты так едко о них отзываешься.

– Нет, – Дима пожал плечами, шаря по карманам, – это просто наблюдения, а также умение слушать и слышать. Блин, сигареты забыл.

Катя кинула на стол свою пачку. Курила она очень редко и обычно все ее запасы расходились вот так, в пользу нуждающихся.

– Щедро, – хмыкнул парень. – Могу рассматривать как дружеский жест?

– Как угодно.

Глава 5. О социальной стратификации

После того, как они расстались там же, где и встретились, Катя выкинула парня из головы и больше о нем не вспоминала. Пока Марина в один день снова не взбесилась.

– Где эта сучка? – закричала она, врываясь в аудиторию.

– Которая из? – подхватила Надя. В аудитории собрался почти весь курс, что было большой редкостью, но Марину это ничуть не остановило.

– Вон та! – она смело ткнула на Катю, сидевшую за второй партой. На некоторых лекциях она старалась садиться поближе.

Кожухова подняла голову. Марина была известной истеричкой. Если в Кате гнев и раздражение кипели и вываривались, то Марина легко поддавалась эмоциям и рвалась, как понесшая лошадь. Вразумить ее было невозможно, но и у Кожуховой нервы были не железные.

– Я тебя чем-то не устраиваю? – спокойно спросила Катя. – В последнее время ты слишком много стала истерить, не замечаешь?

– Да пошла ты! Я тебя живьем сожру!

– Подавишься.

– Сиськи твои оторву!

– Это что, какой-то грудничковый рефлекс?

– Я выдеру твою блядскую гриву!

– А это уже серьезно.

Пока Марина не перекинулась через парту на нее, вмешалась Наташа.

– Да успокойся ты, – девушка влезла между Катей и Мариной. – Объясни, что произошло.

– Эта сучка знает!

– Ни хрена я не знаю, полоумная! Башку свою сначала вылечи!

Марина бешено забегала глазами по аудитории, руки у нее дрожали от бессильной ярости, и в тот момент она действительно выглядела, как полоумная. Однокурсники отползли от Кати на верхние ряды. Сергей до сих пор ходил с синяком под глазом, и никому не хотелось попасть под горячую руку.

– Ты крутила с моим парнем за моей спиной! Не оправдывайся!

– С каким из?

– Катя, блин, не провоцируй! – прошипела Наташа, продолжая стоять между ними.

– У меня второй кю по дзюдо. Я ее придушу, если она хоть пальцем меня тронет.

– Раз такая крутая, то сама выкручивайся!

Вдруг Марину прорвало, и она разрыдалась. Тут же к ней сбежались девчонки не столько утешить, сколько послушать новые сплетни. Лыгина не заставила себя долго ждать. Профессор и так уже опаздывал и в любой момент мог прервать ее концерт, а Марине для каждого своего выступления нужны были зрители. Это обеспечивало ей своеобразную известность на факультете.

– Он мне написал и попросил твой телефон! Написал впервые за неделю и только для того, чтобы попросить твой телефон!

Девушки принялись ее утешать, уверяя, что парень мудак и Марина должна поскорее забыть о нем. Кто-то предложил даже отомстить, и, принимая во внимание связи собравшихся, это могло плохо кончиться.

– Кто он? – спросила Катя, равнодушно смотря, как Марина запрокидывает голову, чтобы слезы не испортили макияж.

– Не прикидывайся дурой! – она зло сверкнула глазами, капая злыми черными слезами на юбку. – Дима, кто еще!

– А, Дима…

Катя впервые вспомнила о нем с того дня. Так уж вышло, что он ничем ее не зацепил: мало ли симпатичных молодых людей в Москве? Она нацепила на него ярлык «редкостный мудак» и с чистой совестью забыла, что вообще знала такого человека. Может быть, она бы вспомнила его, если бы снова увидела у университета, но он не появлялся.

– Мы с ним встречались у универа, когда ты не дождалась его у метро. Тебя искал. Я сказала, что не знаю, где ты. Вот, собственно, и все. Было бы из-за чего так орать.

У Марины, даже сходящей с ума от ярости, не было причин ей не верить. Катя никогда не проявляла интереса к противоположному полу и никогда не была уличена в каких-то особых отношениях с кем-либо. Кроме того, они были подругами, насколько позволяла Катина нелюдимость. Да и разве в первый раз бывший Марины просил номер Кожуховой? Это стало уже своеобразной традицией: стоило ей расстаться с парнем, как тот, не слишком жалея о разрыве, торопился пристроиться к ее подруге, которая была всегда одна. Но этот случай особенно сильно уязвил Марину. Дима ей понравился, очень сильно понравился. Он был интересным, красивым, атлетичным, остроумным, ей нравилось, как он смеялся, как он говорил, как он одевался – в ее голове он существовал не иначе, как идеал парня, с которым можно было выйти и в пир, и в мир. И то, что она не смогла завоевать его, что она была сначала и до конца лишь одной из тысячи, глубоко задело ее. Возможно, через месяц Дима бы уже не помнил, как ее зовут, возможно, ей самой через месяц он стал бы не нужен, но такое унижение!.. И вот теперь этот Апполон пишет, что, как и многие до него, хочет попытать счастье и подкатить свои шары к Кате, которая только и делает, что постоянно унижает весь род человеческий, в которой нет ни сострадания, ни жалости к другим. Какая бы девушка не вспылила!

– Второй курс, что у вас опять такое? – профессор вошел в кабинет. – Лыгина, надеюсь, вы так плачете над вашим табелем. Всех прошу разойтись по местам, у нас много материала сегодня. Лыкина, окажите моральную поддержку вашему побратиму и сопроводите Марину Ивановну до туалета.

Надя подхватила Марину под руку и вывела из аудитории.

– Итак, теперь, когда мы избавились от Прибалтики (из-за схожести фамилий среди преподавателей разошлась привычка называть девочек между собой Латвия и Литва), начнем занятие.

***

– Какого черта ты опять здесь? – воскликнула Катя, сойдя со ступеней корпуса.

– Ну, Марина так и не дала мне твой номер, – улыбнулся Дима. – Поэтому оставалось только караулить.

– Попрошу охрану, чтобы в следующий раз гнали тебя взашей.

– Так я же ничего не делаю противозаконного. Просто стою, наслаждаюсь воздухом.

– Так наслаждайся в другом месте.

– Я считаю, что на Воробьевых горах особая атмосфера.

У дверей показалась Наташа. С веселым криком она выбежала на улицу и нахлобучила шапку на голову подруги.

– Катя! – весело засмеялась она. – Ты шапку забыла.

– Я не ношу шапку.

– Теперь носишь! Тебе мама связала. Тут без вариантов.

Катя выправила волосы, огладив пушистые бока, поправила шапку, чуть сдвинув ее назад. Она находила приятным то, что тетя Таня время от времени одаривала ее совершенно ненужными вещами, вроде варежек, рождественских носков или той же шапки. Мама Кати никогда не занималась рукоделием простых смертных. Она была серьезной женщиной, выросшей в семье петербургских эмигрантов, вместе с кровью принявшей в себя горделивость жителей северной столицы. Вероника Кирилловна казалась дочери такой величественно-холодной, что, даже одетая в какой-нибудь махровый домашний халат, распаренная после сауны, она не производила лишь отталкивающее впечатление и никакое другое. Катя унаследовала от нее очень многое: и прямой взгляд, и крутой нрав, и даже интонацию, которая отяжеляла ее звонкий голос. Несмотря на то, что Вероника Кирилловна старалась для своей дочери на пределе возможностей, Катя не чувствовала к ней той теплоты и благодарности, какие испытывала к тете Тане, вязавшей свитера и наравне с дочерью и ее подругой опустошавшей домашний бар.

Видимо, Катя выглядела нелепо, потому что Наташа засмеялась и кинулась ей помогать. Наконец, выправив ее волосы поверх пуховика, скосив шапку немного набок, она сказала:

– Ну красавица, разве нет?

– Вполне себе да, – кивнул Дима, смотря на них с затаенной усмешкой.

Только сейчас Наташа заметила его.

– А это кто? Познакомишь?

– Дима, – он широко улыбнулся. Не одна девушка говорила комплименты его улыбке, и он не стеснялся ей пользоваться.

– А, – протянула Наташа. – Так вот из-за кого весь сыр-бор.

Она присмотрелась к нему, прищурив глаза. Дима был высоким парнем, как и все те, с кем встречалась Марина. За курткой его фигуры видно не было, но джинсы обтягивали ноги достаточно плотно, чтобы Наташа могла с уверенностью сказать, что у этого молодого человека неплохое телосложение. Современность причудливыми путями возвращалась к тому веку, когда мужчины ухаживали за собой едва не больше и тщательнее женщин, и если стоявший перед ней хлыщеватый парень был не одним из таких, то Наташа ничего не понимала в людях. У него была стильная прическа с подстриженными висками, из-под щегольски расстегнутого ворота выглядывала крупная золотая цепочка, белый мех лацканов куртки эффектно выделялся на фоне черной одежды. Наташе он понравился, но она была достаточно прозорливой и тактичной, чтобы не ввязываться.

– А он ничего, да, – она растягивала буквы, продолжая щуриться, но теперь уже кокетливо, – очень даже хорош. Понимаю, почему у вас чуть не до драки доходит.

«Люди с одинаковым выражением лица выбирают мясо к ужину и партнера на ночь», – подумала Катя, закатив глаза. Парню ее высокомерная похвала показалась приятной, хотя на деле Наташа не сказала ни одного доброго слова. «Хорош», – сказала она. Нет, он не был хорош. Ни характером, ни речью, ни поступками он не выделялся из общей массы людей. У него были хорошие гены – только и всего.

– Ни до чего у нас не доходит. Ни с Мариной, ни с этим.

– Зря, зря, – Наташа еще раз посмотрела на Диму. – Зря, зря, зря.

Катя отмахнулась от нее.

– У тебя сегодня свидание было, если я не ошибаюсь.

– Точно! Забыла! – с лица Наташи мигом слетела кокетливость. В спешке она прислонилась губами к щеке Кати и убежала.

Катя помахала на прощание Наташе. В некотором смысле та была ее кумиром. Она никогда не унывала и брала от жизни то, что Катя, даже когда ей буквально насильно впихивали это, не решалась брать. Кате было двадцать лет, но ментально она ощущала себя старухой. Причуды молодости ее тяготили, открытость и легковерность настораживали. По некоторым своим убеждениям она не любила людей настолько, что не могла иметь с ними доверительных отношений, постоянно ожидая подножки или удара в спину. Она не терпела ровесников, но куда более непринужденно чувствовала себя в компании взрослых людей. Катя хорошо знала своих одногодок: они были сплетниками и пошляками, в погоне за моментом наслаждения они теряли дни и недели, не имея в большинстве своем мечты, но имея безудержные амбиции. Катя боялась быть похожей на них. В конце концов, всякая жизнь, не прерванная до срока, заканчивается одним и тем же: ты стоишь у зеркала, на лице твоем морщины, ты ничего не успел.

– Какая милая девушка.

– Вот только рот на нее свой не раззявай!

– Я и не думал, – Дима пожал плечами. О Наташе он забыл сразу, как только она исчезла. – Так что, куда сегодня пойдем?

– Да иди куда хочешь, а я возвращаюсь домой.

– Можем вместе.

Все ее существо возмутилось. Из ушей едва не повалил пар, но лицо Димы было таким расслабленным и довольным, будто он специально собирался довести ее до белой ручки. Катя ненавидела играть по чужим правилам и через силу проглотила едкие слова, готовые сорваться с языка. Вцепившись в кожаную шлейку сумки, она широкими шагами пошла к метро. Дима увязался следом.

– Так что, мы едем к тебе?

Нет, он точно решил довести ее, и Катя, чертыхаясь про себя, молчала. Она не любила и даже ненавидела нахальных людей, особенно тех, кто совершенно напрасно имел высокую самооценку. Но Кожухова не была одинаково предвзята ко всем. У нее была своя внутренняя градация, и гениям она прощала все, а идиотам – ничего. К обычным людям, которые были ни туда, ни сюда, она относилась по настроению. Так уж сложилось, что все ее ровесники, особенно парни, автоматически получали ярлык «идиот», и общаться с ними она не то что не хотела, но находила пагубным для себя. Катя давно заметила, как вредоносно воздействует на ее подруг присутствие противоположного пола: они будто тупели, становясь жертвами чужого внимания, и всячески пытались выделиться, что ей как стороннему наблюдателю представлялось рудиментом, оставшимся со времен неандертальцев. Катя никого не осуждала, но при этом наблюдала за их копошением с высоты человека, которого не коснулись людские пороки. Некоторые их них, не заметив или проигнорировав холодный отчужденный взгляд, ведясь на приятную внешность, пытались стащить с ее пьедестала. И Дима пытался сейчас сделать то же самое. Катя презирала его за это.

Дима, по всей видимости, был одним из тех людей, которые думали, что упорством и внешностью можно взять любую крепость, и, даже столкнувшись с нежеланием идти на контакт, они не унимались, пока не ломали сопротивление в труху. Этическое и эстетическое воспитание таких людей обычно зависит от того, как сильно им повезло родиться в нужное время, когда черты их лица и фигуры будут иметь наибольший спрос. Дима же был классическим красавцем, и потому Катя опасалась его больше, чем кого бы то ни было другого. Его появление уже принесло в ее жизнь определенную сумятицу, и ссора с Мариной была не единственным, что ее тревожило. Она не могла игнорировать приятное чувство зарождающейся симпатии – так иные люди, обменявшись парой фраз, угадывают друг в друге родственную душу. Не в первый раз кто-то, кого она скрипя зубами признавала привлекательным, обращал на нее внимание, однако никогда прежде она не сталкивалась с таким, что, получив отпор, этот кто-то имел смелость продолжать появляться. Все они были слишком высокомерны для борьбы, да и к чему им было напрягать усилия, когда всегда найдется другая, посговорчивее?

Кожухова знала, что любить ее вздорный строптивый характер невозможно, а внешность, привлекательная, но все-таки обычная, не то, за что спускают оскорбления, и быстро догадалась, что влечет Диму азарт. И все-таки, как бы Катя ни старалась ставить себя выше «всего этого», ей было приятно внимание, в нем она видела одну из форм постоянства. Возможно, продолжись так еще какое-то время, она оказалась бы сломлена под напором такого настойчивого интереса, однако существовала веская причина, почему Катя не любила людей и остерегалась их. Особенно тех, кому робость и мягкость были неизвестны. Это был психологический барьер, который она была не в силах преодолеть на трезвую голову.

Поэтому Катя ни разу не обернулась на шедшего за ней парня. В свою очередь, он не торопился ее догонять и шел чуть позади, но, когда они дошли до светофора и остановились, он встал рядом: ближе, чем она бы хотела, дальше, чем начинались довольно широкие границы ее личного пространства.

– Ты будешь меня преследовать до самого дома?

– Я думал, мы это уже обсудили.

– И зачем?

Он выдержал паузу.

– Носки постирать хочу. Моя машинка сломалась.

Катя ухмыльнулась.

– Чашка чая себя уже изжила?

– Это старые методы. Хочешь, могу винду переустановить?

– Себе переустанови.

Тут, вырулив из общего потока, перед самым светофором остановилась машина, вызвав агрессивные ругательства со стороны следовавших за ней автомобилистов. В окне появилось радостное лицо Сергея. Он не успел ничего сказать, как Катя нырнула на переднее сидение. Дима не мог не восхититься тем, как ловко она от него сбежала.

– Завтра на том же месте, – подмигнул Дима, прежде чем машина отъехала от бордюра.

Москва – это город с непомерно растущими амбициями. На поддержание ее жизнедеятельности уходит львиная доля российского бюджета, а из львиной доли вычитается шакалья доля на переустановку бордюров и обновление асфальта во время осадков с тем, чтобы он поплыл и его пришлось перекладывать повторно на новые бюджетные деньги. Вместе с тем для обеспечения жизнедеятельности столицы нужны миллионы людей. Не в силах выселить обратно тысячи бегущих из региона людей, ровно как и неспособная решить вопрос с мигрантами, Москва прорвалась за МКАД и стала съедать южную область, параллельно одаривая ее своими льготами. И если для осененных заботой столицы жителей области московская инфраструктура открывала второе дыхание, то самих москвичей, вынужденных делить ее со все прибывающими потоками людей, она держала в пробках, душила в вагонах и кабинах автобусов утром и вечером примерно в одно и то же время. Катя всегда удивлялась тому, как неумело и равнодушно правительство обращается с регионами, фактически спонсируя отток местных жителей. Она ничего не понимала в госустройстве, но надеялась, что все то, что ей кажется поразительной глупостью, волнует и людей на местах.

Собственно, то, что при всех этих слагаемых они застряли в пробке, было не удивительным.

– Что за парень был? – спросил Сергей как бы невзначай.

– Маринкин бывший. Приклеился ко мне, как банный лист, – Катя придвинулась поближе к двери. Она вдруг почувствовала нарастающую тревогу.

– А, – протянул однокурсник, – тот, из-за которого вы сегодня поссорились?

Катя отмахнулась. Она не хотела разговаривать об этом парне, когда этого можно было не делать, но любопытство в Сергее было сильнее тактичности.

– Вы же с ним все-таки не встречаетесь?

За окном медленно проплывали дома. Россия была огромной страной, и здесь не строили небоскребов, поэтому большинство современных домов ограничивались 12-16 этажами. Эти прямоугольные скворечники редко отличались друг от друга, и в поисках своего дома люди ориентировались по каким-то своим сакральным ориентирам: по клумбе, за которой ухаживает соседка, по мусорке, которая всегда до краев полна пакетами из Макдоналдса и KFC, по проржавевшему москвичу, который стоит во дворе уже третий год.

– Нет, – выдохнула она. – Ты не против, если я приоткрою окно? Душно.

Катя едва могла дышать от заполнившего салон парфюма. Ее глаза уже начали слезиться от запаха жженой карамели, сандала и спирта. Она не выносила мужских запахов.

– Почему нет? – спросил Сергей после недолгого молчания. – Я имею в виду, он очевидно из вашей когорты…

Катя усмехнулась. Свою «когорту» она чувствовала издалека. Дима был не из них. Его выдавала одежда, считавшаяся среди среднего класса почти дизайнерской, но не имевшей хода у класса повыше. Да и цепочка, крашенная в золото, была лишь пылью в глаза.

– Что ты имеешь в виду под «нашей когортой»? – язвительно отозвалась Кожухова. – Полчище богатеньких?

– Я не имел в виду ничего такого! Просто… Есть простые люди, вот как я или Яна, за которых никто не платит и которые все силы вкладывают в учебу…

«Почему же ты пытаешься приударить за мной, а не за Яной?», – подумала Катя. Ей были неприятны такие разговоры, но от них было никуда не деться. Между такими, как она, так называемой «золотой молодежью», и ребятами из простых семей была пропасть такая же, как между Москвой и регионом. Но разница в достатке семей и, как следствие, качестве жизни, которая неизбежно вызывала зависть и проклятия со стороны наименее обеспеченных людей, была лишь верхушкой айсберга. У них были принципиально разные привычки и интересы. Например, Марину было невозможно заставить есть домашнюю еду, она была ресторанщицей, знала ресторанный этикет на зубок и не стеснялась указывать людям на их ошибки, в чем те видели заносчивость выскочки; а Надя едва ли не все свободное время проводила на массажах и СПА-процедурах, хотя и не по своему желанию, – ее мама была визажистом-косметологом, владела крупной сетью салонов красоты и в своем неумолимом стремлении к идеалу была чуть ли не хуже Вероники Кирилловны.

Большинство их одногодок не могли себе позволить ни импульсивных покупок, ни ресторанов, которые для них казались обыденностью. У них даже не было времени: боясь вылететь из университета, они до глубокой ночи занимались и зубрили, чтобы иметь возможность в следующем году перейти на бюджет или хотя бы добиться скидки на обучение. Старание и прилежание, которые должны были окупиться в перспективе, весьма далекой от здесь и сейчас, или же не окупиться вовсе (и так бывает), были связаны с напряжением, какого не ощущала золотая молодежь, получавшая те же оценки, что и труженики. Эта горькая несправедливость не могла не вызывать среди «простых» людей разочарования и тщательно скрываемой ненависти. Отсюда и все недовольные, бастующие и митингующие. Но люди никогда не были равны.

Кожухова выбивалась из готовой канвы. Она хорошо занималась и благодаря подтачиваемой ее скуке, бросавшей ее за учебники, чтобы хоть чем-то себя занять, была переведена в сентябре на бюджет, чем вызвала гнев многих «малоимущих» (как их называла Марина). Те были убеждены, что ей, дочери известного модельера и члена Госдумы, по статусу не положено иметь бюджетное место.

Верный своему обещанию, Сергей Анатольевич передал ей счет с суммой, отложенной на ее образование. Хотя эти деньги не могли – да и не должны были – покрыть все расходы девочки, носившей украшения Ван Клиф, Катя не могла не чувствовать гордости, видя, как в онлайн-банке эта сумма набирает объем.

– Не обижайся, – продолжал Сергей, – я знаю, что ты тоже стараешься…

Катя едва сдержала смешок, настолько неуместным было слышать из его уст ободряющие слова. Она не старалась – ей просто было нечем себя занять. Ее успехи не были связаны с лишениями: она не страдала недостатком сна, не ущемляла себя в развлечениях. Ей просто было некуда пойти. У нее были хорошие гены, и многих проблем, связанных со здоровьем и уходом за собой, ей удавалось избежать, у нее не было особых интересов: в школе она кочевала от художественных мастерских до курсов визажистов, и теперь она скучала. Некоторые люди обманчиво считали, что она умеет все, потому что у нее природный талант, но на самом деле из врожденных даров у нее была только усидчивость. Ее отец надеялся, что она пойдет на международные отношения или закончит Финансовую Академию, но она решила взять перерыв на четыре года в МГУ. Никому и в голову не приходило, что при таком первом она откажется получать второе высшее образование. Даже Кате.

– …но разница между нами так велика, что я порой даже сомневаюсь, правда ли мы учимся в одном месте.

Это было правдой. Каждый, кто ходил в одном и том же пуховике уже третий год, чувствовал себя обиженным, встречая праздно живущую Марину в соболиной шубе.

– Поэтому я удивлен, что ты сейчас едешь со мной, а не с ним.

Катя искоса посмотрела на Сергея. Тот с улыбкой смотрел на дорогу, даже не подозревая, что его спутница в кармане крутки сжимает рукоятку ножа-бабочки.

Катя не была глупой и самоуверенной в том, что касается самообороны. Она знала, что даже хилый на первый взгляд мужчина мог оказаться сильнее нее, и предпочитала не самоутверждаться экспериментальным путем, а действовать наверняка. Сейчас, когда она оказалась запертой в тесной кабине автомобиля с другим человеком, которого знала не так хорошо, чтобы чувствовать себя комфортно, она вдруг почувствовала приступ удушья. Зубы под винирами заныли – мозг подбрасывал неприятные воспоминания. Она сильнее приоткрыла окно.

– Извини, кажется, меня укачало.

– Да уж, такой темп езды, – согласился Сергей. – Даже мне поплохело. Воды хочешь? Кстати, ты так и не сказала, куда тебя отвезти.

– Высади меня у ближайшего метро.

На нее давила эта торчащая из каждой фразы заурядность.

– А до тебя далеко? Могу подвезти.

– Рокоссовского, – соврала она. Она даже никогда не была так далеко от центра.

– Да, далеко, – согласился Сергей. – Мне вообще в другую сторону.

Катя вернулась домой, когда было уже семь часов вечера. Выпив холодной воды, она залезла в ванну. Сначала она подумала, что было бы неплохо поставить на фон какую-нибудь лиричную музыку или что-то из классики, но почувствовала себя такой уставшей, что даже звук собственного голоса в голове ей досаждал.

Катя все еще чувствовала себя неспокойно, хотя и не могла понять почему. Горевшая в углу аромалампа ответа не давала.

Она потихоньку тянула холодную воду из горлышка бутылки и пыталась расслабиться. Катя бездумно потянулась за телефоном, услышав вибрацию.

«Привет», – высветилось в уведомлениях.

Девушка дернулась в сторону и чуть не выронила телефон. Ей показалось, что пишут с неизвестного номера, но это была всего лишь Наташа.

«Все прошло хорошо», «У меня новый парень, хех», «Такой классный!», «Хотя странненький», – телефон, не переставая, дрожал от шквала сообщений. Катя докуривала третью сигарету и думала, что никотин не справляется. Ей стоило снова обратиться к психологу.

Глава 6. Что случилось в клубе

– Большое спасибо, – Катя расплылась в приятной улыбке. – Вы мне очень помогли.

– Что вы, обращайтесь, – ответила молодая женщина в брючном костюме. – Помните, что вы такая не единственная.

Катя кивнула и наконец-то закрыла дверь. Она вышла из приемной, где бездарно провела очередные полтора часа своей жизни, вешая неквалифицированному специалисту лапшу на уши, как она часто делала, когда понимала, что человек в своей профессии совершенно безграмотен.

– К счастью, вы тоже такая не одна, – вздохнула Катя и занесла телефон психолога в черный список.

Тут же, словно заметив, что она появилась в сети, ей написала Надя: «Ты чего не читаешь группу?», «Поедешь?»

Далее шла ссылка на какой-то клуб, который еще не закрылся или работал нелегально.

«Может, это последний день, когда мы можем еще потусить».

Еще в январе было ясно, что вспышка в Ухане не пройдет бесследно. Конспирологи и теологи во всю разрабатывали новые теории, но правительство не торопилось предпринимать меры. Да и что можно было сделать, кроме как закрыть всех по домам? Но это было крайней мерой и от нее долго отказывались: в России была слабая экономика, при которой малый бизнес в случае локдауна должен был сложиться, как карточный домик. Тем не менее, каждый русский, так или иначе, фаталист, поэтому волнения были только на словах. Обсасывая тему постепенного закрытия питейных заведений, студенты как никто другой чувствовали приближающуюся неволю, и их будто магнитом тянуло на улицу: в кафе, в парки, в театры – куда угодно, лишь бы не сидеть дома. Даже трахаться они выезжали куда-нибудь в отель. И пока отец Кати настоятельно просил ее лишний раз на улицу не высовываться и даже присылал своего водителя с сумками из продуктового, она гадала, куда же ей податься до наступления ночи.

Катя вызвала такси и поехала домой переодеваться. Сев за водителем, она принялась листать переписку в группе. Надя писала, что один знакомый пригласил ее в клуб. Его отец работал в министерстве, и по инсайдерской информации 16-го марта должен был выйти указ то ли правительства, то ли президента о временном прекращении работы мест больших скоплений людей. В общем, этот парень забронировал VIP-стол в клубе и пригласил Надю и ее подружек «отдохнуть, как в последний раз». Если бы это был и правда последний раз, Катя, очевидно, не стала бы растрачиваться на блядушник, а пила бы до потери сознания в каком-нибудь баре и плакала над грустными песнями, но это уже детали.

После прочтения переписки, у Кати создалось впечатление, что этот парень рассчитывает снять их, как блядей, за праздничный фуршет и приятную атмосферу. На всякий случай она решила оставить нож-бабочку дома и взять вместо него перцовый баллончик и электрошокер. Катя трезвая имела причины подозревать, что Катя пьяная может убить человека.

Девушка долго провозилась у зеркала, выбирая наряд. Ее гардероб, под который была отведена целая комната, был завешан одеждой. На высокой тумбе стояли три стойки с тем, что ее мама называла «бижутерией», и два несессера. Сейчас они находились в беспорядке: снятые серьги и браслеты Катя бросала поверх кистей для макияжа, не сильно о них заботясь. В один момент, когда ей показалось, будто она разряжена, как новогодняя елка, Катя даже открыла одну Google, чтобы напомнить себе о правилах носки украшений. Когда она, наконец, собралась, на ней было маленькое черное платье, облегавшее фигуру, как вторая кожа, крупный платиновый браслет и длинные искрящиеся серьги. Она посмотрела на себя в зеркало еще раз.

– Зачем?

Катя застыла. Зачем это все? Она хочет кому-то понравиться? Нет. Она ищет приключения на ночь? Нет. Она просто шла развлечься. Зачем она так разоделась? Это привлечет внимание. Она хочет этого? Нет!

Катя не боялась чужого внимания, но оно ей и не льстило. Она словно инстинктивно чувствовала, что ее красота может навлечь на нее беду, и старалась не выделяться слишком сильно. Пока она молчала, на нее почти не обращали внимания, но стоило ей открыть рот, и ее уже никто не мог забыть. И все же она тянулась к этой массовой попсовой культуре, которая так красиво выглядит на фотографиях и в которой растворялись ее сверстники.

Катя сбросила платье, достала другое. Это было белое платье с черным ремешком и свободной юбкой почти до колена. Она переодела серьги, подхватила сумочку и вызвала такси. Через сорок минут она была у входа в клуб. Пролетев фейсконтроль, она нашла официантку и спросила о забронированном столике. В стороне, куда она указала, сидели четверо парней.

– Вы где? – написала Катя.

– Подъезжаем, – тут же ответила Надя.

– В пробке, – одновременно с ней написала Наташа.

Катя заказала на баре коктейль и оглядела зал. Помещение было довольно просторным и разделялось на несколько небольших залов. В центре помещения был танцпол и бар. Время было уже позднее, поэтому Катя не удивилась наплыву гостей. Молодежь и молодящиеся охотно скакали по танцполу и терлись друг об друга. Если бы не система вентиляции, по всему залу ощущалась бы смесь пота и духов. При одной мысли об этом Катю передернуло.

Катя почти допила свой коктейль, когда увидела Марину, как ледокол, пробивающую путь сквозь толпу. За ней семенила Надя, боясь потеряться. Заметив подруг, Катя залпом допила свой бокал и пошла им на встречу.

– Чего тут стоишь, а не за столиком ждешь? – просила Надя.

– Я никого не знаю там.

– Ой, посмотрите на нее! – фыркнула Марина. – Скромница нашлась.

Если Катя была язвительной, то Марина была ядовитой, поэтому большинство ее замечаний, когда она не заигрывала и не подлизывалась, выглядели, как оскорбления. Марина, казалось, уже забыла о том случае с Димой, обнаружив, что эпиляция доставляет ей больше боли, чем разбитое сердце, и общалась с Катей как прежде. Как прежде она общалась и с парнями, самоутверждаясь за счет их внимания, которым быстро завладевал кто-то другой, когда Марина объявляла о разрыве. Время от времени, когда она видела во дворе университета Диму, они сцеплялись, но ничто не сравнилось бы с тем разом, когда Лыгина впервые заметила на крыльце своего бывшего парня. Она тут же воодушевилась и, уверенная, что он ждет ее, решила устроить показательную ссору. Дима, как оказалось, никакого пиетета к скандалистам не имел и быстро поставил ее на место, утащив за собой в омут разборок и Катю, которая была совершенно ни при чем.

На крики, которые на крыльце их корпуса были не редкостью, будь то веселые или злые, сбежались курильщики, вылезли из окон халтурщики. Когда преподаватели стали жаловаться на шум, охраннику не оставалось ничего другого, как выйти на улицу и разогнать спорщиков. Катя приложила все свое красноречие, чтобы в дальнейшем избежать таких сцен и стороны вроде как даже примирились, но упоминать парня при Марине не стоило. Она начинала щериться, как дикая кошка, и чуть не шипела. Все-таки, обманутая в лучших чувствах, которые, возможно, пробудились в ней впервые, она имела право быть недовольной.

Надя еще издалека начала махать своему знакомому, заметив, что он на нее смотрит. Катя пробежалась глазами по лощеным франтам. Все они были с боковыми зачесами, один был выкрашен в пепельный цвет, у второго на виске был выбрит какой-то узор, у третьего была длинная челка и тоннели в ушах, четвертый был самым простым – именно ему махала Надя. Катя поморщилась. Ей не нравилось четкое разделение четыре на четыре, оно как будто к чему-то ее обязывало.

– Приветик! – Надя расплылась в улыбке. – Это Марина и Катя. Наташа торчит в пробке, скоро подъедет, мы не стали ее ждать. Ну что, будем знакомиться? Я Надя.

– Кирилл, – кивнул парень с пепельными волосами.

– Игорь.

– Максим.

– Коля.

Катя внимательно посмотрела на Игоря. Тот с интересом смотрел на нее в ответ. Он как будто хотел что-то сказать, но передумал. Надя развеяла повисшее недопонимание:

– Кать, помнишь Игоря? Он с нами в кафе был, когда Марина подцепила…

– Не упоминай имя этого говнюка.

Прежде чем Марина снова начала злиться, Катя вставила:

– Нет. Не помню.

Игорь рассмеялся.

– Не удивительно, телефон тебе был тогда интереснее нас всех вместе взятых.

Катя хотела заметить, что это все еще так, но вовремя прикусила язык. Они расселись вокруг столика и завели непринужденный разговор. Катя отмалчивалась, будучи уверенной, что, стоит ей открыть рот, легкая непринужденная атмосфера непременно рухнет, поэтому она топила трубочкой в кубики льда в коктейле и слушала, о чем говорят остальные. Когда они пошли танцевать, за столом остались только она и Игорь. Она подняла глаза и снова посмотрела на него.

На приеме психолог предложила ей попробовать раскрепоститься, но даже после коктейля она чувствовала себя напряженной, как струна. Следить за речью стоило определенных усилий и даже изощренности, и под алкоголем сдерживать себя становилось только труднее, так что вместо того, чтобы расслабиться и получить удовольствие от болтовни с противоположным полом, она сжалась и настороженно следила за беседой, чтобы не пропустить, если вдруг обратятся к ней. Только к ней никто не обращался, один Игорь кидал на нее заинтересованные взгляды, и она не знала, что творится у него в голове, и это ее раздражало.

– Вы девственница?

– Простите?

– Извините за личный вопрос, я понимаю, что вы не из тех людей, которые охотно делятся такими вещами, но, возможно, ваша проблема, помимо желания контролировать всех и каждого, усугубляется еще и тем, что пубертатный период вы провели в состоянии зажатости и стеснения. Вы пропустили момент полового взросления и теперь не можете понять, как взаимодействовать с противоположным полом.

– Если я вас правильно понимаю, то, говоря простыми словами, у меня банальный недотрах.

Психолог улыбнулась.

– Увы, это не так. Но помимо стержневой проблемы, которая связана с той вашей ситуацией в детстве, о которой вы все еще отказываетесь говорить, у вас может быть в том числе «банальный недотрах».

Кожухова тогда подумала, что эта женщина сумасшедшая, но теперь, рассматривая парня напротив, она находила, что психолог могла быть более квалифицированным специалистом, чем ей показалось. В Кате боролись противоречивые чувства: отвращение и предвкушение. У него были сильные руки, а Катя находила руки едва ли не самой сексуальной частью мужского тела. Ей было интересно, как грубая кожа ощущалась бы между ее мягких тонких пальцев, какие бы чувства вызвали большие горячие ладони, скользящие по ее телу.

Возможно, что-то отразилось в ее взгляде, потому что Игорь вдруг улыбнулся и встал:

– Не хочешь потанцевать?

Она была готова согласиться и уже встала, когда заметила пробирающуюся к ним пару знакомых. Их столик находился на возвышении, поэтому, стоило ей подняться, как Наташа тут же замахала ей рукой. Шедший за ней молодой человек был более сдержан, но, заметив Катин взгляд, довольно улыбнулся, и эта улыбка говорила лучше жестов.

Катя так и не ответила Игорю. Она дождалась Наташу, но вперед нее влез Дима и по-дружески поцеловал ее в щеку. Девушка недовольно посмотрела на него, но он сделал вид, что не заметил.

– Надо же, до последнего не думал, что ты здесь будешь, – сказал Дима, падая на диван и не давая Игорю выйти. – Хотя Наташка и предупреждала.

– С чего бы мне тебе врать? – воскликнула та, пропихивая Катю обратно за столик. – Где девчонки?

– Танцевать пошли, – ответила Катя.

– Ну и хорошо, – Наташа потянулась к барной карте. – Жутко хочу чего-нибудь выпить. С предками сидеть такой тухляк. Все орут: телевизор орет, брат орет, папа по телефону орет – все орут!

Наташа уже неделю не появлялась в университете. Ее отец пошел на самые жесткие превентивные меры и запер ее дома, но сегодня у него было дежурство, а тетя Таня, видимо, уехала с младшим к своей маме, и Наташа улизнула из дома.

– Мы, кстати, тоже хотели пойти потанцевать, – сказал Игорь.

– Неужели? – фыркнул Дима. – Успеете еще.

Они обменялись улыбками, которые были скорее любезными, чем дружескими, потому как в глазах у обоих прослеживалась определенна доля напряжения. Игорь сел на место. Дима поймал официантку.

– Кстати, хорошо выглядишь, – заметил Дима.

Катя отвернулась, показывая, что комплименты ее не трогают. За их недолгое знакомство она слышала их достаточно, чтобы понять, куда они все ведут, и не собиралась сдаваться так легко. Странное дело: буквально только что она думала о том, что согласилась бы переспать с Игорем, но появился Дима, и наружу стала выползать стервозность.

– Да, правда, Кать, – поддержала Наташа. – Это то, которое твоя мама привезла из Франции? Очень красивое.

Это было не оно. Слишком простое, слишком повседневное для такого человека, как Катина мама. Вероника Кирилловна была известным модельером (конечно, не как Версаче или Шанель, но она была молода!), ее платья часто носили на показах в Милане и Париже, и до того, как Катя переехала в другую квартиру, она сама составляла гардероб дочери. Катя привыкла хорошо одеваться и имела чувство стиля, но ее мама все равно продолжала настойчиво покупать ей одежду, в которой нельзя было выйти ни в университет, ни на прогулку. Она будто бы забывала, что ее дочь не модель и вынуждена, как все простые смертные, ездить в метро, чтобы не вставать слишком рано и не застревать в пробках, ходить по асфальту вместо ковровых дорожек и подиумов. Часто приходилось заниматься «благотворительностью», как говорила мама, когда места под одежду не хватало ни в их доме, ни в их квартире, ни у Кати в квартире, ни у мамы Вероники Кирилловны. Тогда Катя отдавала свою одежду Наташе, и та уже где-нибудь продавала то, что ей было не нужно. Мама Кати наотрез отказывалась заниматься подобным. У нее, дочери советских эмигрантов, было достоинство английской королевы.

Вскоре вернулась компания. Катя была вынуждена сдвинуться в центр стола. Дима самым наглым образом перелез через Игоря и сел рядом с ней.

– Ты будешь и тут меня доставать? – спросила Катя.

– Что ты? Как можно? – наигранно возмутился он. – Я буду создавать тебе компанию. Разве кто другой вытерпит твой насмешки?

– Почему ты решил, что я обязательно буду кого-то высмеивать?

– Ты по-другому не умеешь: либо молчишь, либо язвишь.

К четвертому кругу напитков Катя уже сделала пару вылазок на танцпол. Танцевать она любила. Одно время она была уверена, что отправить девочку на танцы – одно из правил хорошего тона, потому как все вокруг нее занимались танцами в том или ином виде: Наташа ходила на русские народные, Марина и Надя занимались бальными танцами, в университете было немало девочек, занимавшихся чирлидингом. Это была своего рода лакмусовая бумажка, по которой угадывался москвич. Из ее знакомых только Юля занималась легкой атлетикой, но та приехала в Москву из Петрозаводска, что только подтверждало ее теорию. Катя до сих пор время от времени посещала закрытые группы танцев, где постоянный состав ограничивался 5-6 людьми, поэтому она по-прежнему была гибкой и не потеряла плавности движений.

За ней было приятно наблюдать. Сам Дима танцором никогда не был. Все детство он провел на улице, гоняя в футбол, волейбол, баскетбол, хоккей, прыгая по гаражам, играя на стройке. В клубах его хватало лишь на то, чтобы отбить каблуками чечетку и притереться бедрами к чьей-нибудь короткой юбке. Во всем, где была необходима пластика, он был довольно неуклюж, и предпочитал брать не талантом (он шел за дешево в XXI веке), а внешностью и харизмой. Он и теперь сидел за столом и следил за танцполом, правда, в этот раз танцпол ограничился квадратом, где танцевала Катя. Ее было довольно трудно потерять из виду: в своем белом платье она буквально мерцала в блеске софитов и, кружась то одна, то с подругами, привлекала немало любопытных и завистливых взглядов. Кто-то пытался ее копировать (рядом с оригиналом выглядело довольно неумело и даже смешно), кто-то просто отходил в сторону, потеряв всякую тягу к танцам, иные продолжали топтаться на месте, и вовсе забыв обо всем на свете. Последние приходили отдохнуть, к ним Дима обычно не подходил.

Когда кто-то вдруг объявил белый танец (Дима поморщился, это напомнило ему летнюю смену в лагере), Катя вернулась. За столом, кроме него, никого не было. Он заметил, что к его столику хотела подойти пара девушек, но, увидев, что вернулся кто-то из компании, они прошли мимо. Катя стянула туфли под столом и откинулась на спинку дивана.

Подъем, на котором стоял их стол, позволял увидеть большую часть зала, через который в их сторону пробирался Игорь. Он весь вечер терся возле Кати, намеренно или нет напоминая о своем существовании. Диме это не нравилось. Сравнительно недавно он упомянул ее в разговоре, и Игорь отмахнулся, посмеявшись, что женщину с таким языком завалить не так просто, а теперь он сам буквально набивался ей в компаньоны. Кроме того, он не был ни слепым, ни идиотом – он и сам видел, что Катя готова была ответить на приставания его друга еще в начале вечера, а сейчас, когда она была немного пьяна, ей запросто могло сорвать крышу. И тут уже кто успел – тот и съел.

– Надевай обратно.

Катя повернулась к нему.

– С чего бы?

– Ты же пришла пригласить меня потанцевать? Обувайся.

– Черта с два я тебя куда-либо звать собиралась, – возмутилась она. – У меня ноги устали.

– Давай, вставай, – Дима вышел из-за столика. – Если не сможешь ходить, я тебя потащу.

– Ты точно знаешь смысл слов «белый танец»?

– Конечно. А еще я знаю, что некоторые девушки слишком скромны, чтобы пригласить меня.

– Ты слишком самовлюбленный, – она сунула ноги в туфли и протянула руку. Дима насмешливо прижал ее к губам и подмигнул. Его встретил осоловелый заинтересованный взгляд.

«Если не сегодня, – вдруг подумал он, – то уже никогда».

Они прошли мимо Игоря. Катя его даже не заметила. К часу ночи в клубе стало душно, и это сказывалось на пьяных молодых людях. Дима не пил. У него были своеобразные отношения с алкоголем. Каждый раз, когда он выпивал, случалась какая-нибудь херня. В последний раз, напившись до беспамятства, он, вопреки застаревшему шаблону, проснулся не в компании пары красивых девочек, не со страхолюдиной и не с парнем, и даже не в кровати – он проснулся около туалета и только для того, чтобы срыгнуть в унитаз желудочный сок и, привалившись к ободу, снова заснуть. Потом у него еще пару дней болела голова, и он провел эти дни почти не вставая. А если вспомнить, что было, когда он напился в девятом классе!..

Но вот Катя была пьяна. Она это понимала так же хорошо, как Дима. Она могла выпить бутылку сухого вина и не опьянеть, но случалось и такое, что ее развозило уже после третьего коктейля. И сейчас был как раз такой случай. Но она чувствовала себя легко и весело и, как это часто бывало, у нее вдруг появилось игривое настроение, которое постепенно скапливалось томлением внизу живота. Она все это знала, потому как пьянело ее тело, но не разум. Катя искоса посмотрела на своего спутника и, заметив, как на его губах дрожит сдерживаемая улыбка, поняла, что думают они в одном направлении.

Они кое-как пробились вглубь зала. Катя с первого шага поняла, что Дима, кроме как мяться на месте, ничего особо не умеет, и была не против помяться рядом. Если бы она попыталась потянуть его за собой, он бы почти наверняка испачкал носки ее белых туфель. Дима понимал, о чем она думает: она, обращая на него не так уж и много внимания, то и дело смотрела вниз, стараясь не ставить ноги слишком близко к его туфлям.

– Почему белое? – вдруг спросил Дима.

Катя недоуменно подняла глаза, забывая о туфлях.

– «Белое» что?

– Платье белое. Туфли белые.

Девушка пожала плечами.

– Не хотела сильно выделяться, – ответила она и, почувствовав, как Димина туфля вскользь прошлась по носку, закинула ему руки на плечи, заставляя держать дистанцию.

– Не хотела сильно выделяться и пришла в клуб в белом? Логично, нечего сказать.

Катя уже не раз об этом подумала за вечер. Как и всякой брюнетке, ей шли все цвета, но сегодня она почему-то выбрала именно белый, хотя куда практичнее было надеть что-то менее светлое. Многие девушки вокруг нее танцевали в черных платьях или узких светлых джинсах, и ее белое платье, несмотря на его кажущуюся простоту выделявшееся на фоне других очевидной дороговизной, привлекало к себе много внимания.

– Думаешь, я стояла перед зеркалом и думала, понравится ли тебе?

Катя провела пальцами по его шее, зарываясь кончиками пальцев в волосы.

– Не думаю, – честно признался Дима.

– Ну и зря.

Катя чувствовала, что ее ведет. Почувствовав, что их разговор настойчиво перетекает в сторону флирта, Дима позволил себе приблизиться, но последний шаг сделала она сама. Катя притянула его к себе и прижалась:

– Почему бы мне не думать о том, как я буду выглядеть в твоих глазах? В конце концов, разве у женщины огромный гардероб только для того, чтобы нравиться себе? Будь это так, пришлось бы признать, что женщины – жутко закомплексованный и мелкий народец.

Дима фыркнул.

– Разве это не так?

– Ты не уважаешь женщин, – равнодушно протянула Катя.

– Как и ты – мужчин, – эта заскорузлая озлобленность пропитывала даже морщинки, когда она морщила нос при виде него. – Так что даже не пытайся меня соблазнить. Я на это не куплюсь.

Она подтянулась к нему и выдохнула в губы:

– Ты уже купился.

– Верно.

Дима наклонился, чтобы поцеловать ее. На самом деле, все то, что в романтизме и юношестве можно считать связующей клятвой, проявлением нежных чувств и, в общем-то, кульминацией всего действа – потому как, обсуждая дальнейшее, можно скатиться в пошлость и грязь – в реальной жизни служит не более чем легкой прелюдией. Те поцелуи, которыми обменивается современная молодежь, не выстраданы и не заслужены, а потому разжигают не более чем животную похоть. Чувство волнения и радости открытия в современном веке связаны больше с выдачей премии, чем с обменом прикосновениями.

Так и Катя, почувствовав давление на своих губах, не почувствовала ни неловкости, ни удивления, в ней определенно что-то зажглось, но это явно не было симпатией, хотя во влечении от нее некая часть определенно есть. Почувствовав язык на своих губах, она послушно приоткрыла рот и потянулась навстречу.

Катя не собиралась на него набрасываться, и Дима, понимая это, целовал ее медленно и даже нежно. Когда он оторвался от ее губ, давая вздохнуть, он приподнял ее лицо и оставил несколько маленьких поцелуев на щеке, прежде чем снова вернуться к губам. Катя притянула его ближе, рукой ведя по шее и останавливаясь у груди, где ровно и сильно билось сердце. Катино сердце билось ему в такт, возмущенное лишь недостатком воздуха и не смущенное никакими чувствами.

– Ты все еще против того, чтобы со мной переспать? – прямо спросил Дима, смотря на ее красные влажные губы.

– Уже не так сильно, – фыркнула Катя в ответ.

– К тебе или ко мне?

Это был единственный вопрос, который мог сейчас смутить Кожухову. Она не любила ездить в гости – чужая территория выматывала ее, но и к себе она редко кого звала, считая, что ее квартирка на семьдесят квадратов не создана для приема гостей. Кроме того, она по природе была подозрительной и не могла позволить, чтобы кто-то шарился по ее квартире, пока она спит. Да и сон ее был очень чуток. Даже когда она была дома, в резиденции, и мимо ее комнаты кто-то проходил, она выныривала из глубокого сна и чутко прислушивалась к тому, чтобы никто не дернул дверную ручку. Это была своего рода детская травма. В детстве по утрам к ней в комнату всегда заходила бабушка, а более позднем возрасте – няня, и, заметив, что она открыла глаза, начинала вытаскивать ее из кровати. Теперь Катя могла лежать сутки напролет, но все равно боялась, что кто-нибудь придет и выдернет ее из кровати.

– Ко мне, – решила она. В чужой квартире она бы потерялась.

Дима пожал плечами. Ему тоже не хотелось делиться своей квартирой даже на одну ночь. Обычно он предпочитал заниматься сексом на нейтральной территории либо у своих пассий, но к себе никогда никого не звал: тут же появлялись женские волосы по углам, кто-то непременно что-то забывал, да и в целом отпечаток другого человека в холостяцкой берлоге лишал его покоя. Так что это было даже хорошо, что Катя не воспользовалась оговоркой и не согласилась ехать к нему.

– Осторожнее, – Дима подмигнул. – После меня тебе другого любовника не захочется.

– Не переживай, – отмахнулась Катя. – Ты не можешь быть настолько плох.

Глава 7. Последствия

«Если бы в этом блядском клубе не было так блядски душно, – ругалась Катя про себя, едва проснувшись, – меня бы никогда так не развезло».

Она лежала на кровати с закрытыми глазами, закутавшись в одеяло. У нее ломило все тело: болела голова, руки, ноги, поясница. Воспоминания предыдущей ночи не сразу начали всплывать в ее голове, поэтому еще некоторое время она пролежала, виня во всем выпивку. Когда же она открыла глаза и сквозь вуаль балдахина увидела на диване чужую одежду, она себя почти прокляла.

Одежда была мужской.

– Вот же блядь! – воскликнула Катя. Ее громкий голос больно ударил по ушам, и она со стоном упала обратно на кровать.

Дверь на лоджию приоткрылась, и из-за нее выглянул Дима с сигаретой в руке:

– А, проснулась, принцесса. Утречка.

– На хуй иди, – она редко просила о чем-то с таким чувством, как сейчас.

Кожухова залезла с головой под одеяло и притихла. Дима пожал плечами и отвернулся к окну.

Катя жила в элитной многоэтажке на востоке Москвы. Ее окна выходили на парк, где даже в середине выходного дня не было ни души, как будто город вымер. В середине марта все было, как всегда, унылым и грустным, но теперь эту унылость отягощало предчувствие локдауна. Еще никогда весны не была такой грустной. Впереди была всемирная истерия, растянувшаяся на долгие годы политического беззакония вперед, но все это Димы не касалось. Он жил моментом и наслаждался им, упиваясь молодостью, безнаказанностью и свободой.

Катя снова завозилась в кровати, подбирая под себя одеяло и собираясь встать.

– Можешь не прикрываться, – крикнул Дима. – Я все уже рассмотрел.

– О, правда? – прошипела Катя, поднимаясь.

Посмеиваясь, Дима снова отвернулся к окну. Он находил девушек забавными по утрам. Взъерошенные, сонные, они прятались в простыни и краснели, лукаво стреляя глазами. Эта их хитрая способность притворяться невинными умиляла Диму, но никогда не обманывала. Он не спал с девственницами, и его было не за что ругать, как и нечего было с него взять. Его не трогали чувственные распинания о девичьей чести и женском доверии – в его глазах они унижали говорящего, ведь с ним ложились в постель не потому, что любили его, а потому что велись на его внешний лоск, и это его не возмущало. Дима был человеком закрытым (даже дружба его порой тяготила), и он не искал постоянных отношений.

– Сигареткой не поделишься?

– Дер…

Он с легкой улыбкой обернулся к Кате и поперхнулся на полуслове. Она стояла, облокачиваясь на дверь лоджии, совершенно голая, и с вызовом смотрела на него.

– Ты же все рассмотрел, – она вздернула бровь. – Так что, не поделишься?

Он протянул ей пачку, чувствуя, как по лицу ползет ухмылка. Катя чиркнула зажигалкой и сделала затяжку. Выдохнув в окно дым, она посмотрела вниз. Там у детской площадки дворник мел прошлогоднюю листву.

Дима разглядывал ее нагое тело, и она позволяла ему, не сильно заботясь о том, что сосед напротив мог увидеть ее голой, окажись он в этот момент на балконе. Наконец, Дима протянул руку, кладя на плавный изгиб ее талии.

– Руку убрал.

– Не хочешь еще разок?

– Обойдусь.

Сигарета ей быстро надоела, и Катя, потушив окурок, ушла в душ. Все тело казалось липким и грязным, еще хуже было вспомнить о том, что к нему прикасались чужие руки. А вчера ей эта идея – переспать с малознакомым парнем – казалась интересной! Разве она сама когда-нибудь до такого додумалась? Чертов психолог!

Она стояла под горячей водой, стараясь как можно быстрее сбросить с себя тянущую сонливость и фантомные ощущения прикосновений, которые вспыхивали то там, то здесь. Катя долго стояла под водой, постепенно делая ее все горячее, пока тело не стало розовым. Схватив мочалку со стойки, она долго и методично сдирала с себя кожу – тот слой, который она ощущала теперь не своим, а общественным. Время от времени в голове вспыхивали какие-то воспоминания, но то были лишь голоса. До включателя они вчера не добрались, навес над кроватью сокрыл от них тусклую светодиодную ленту, и ей повезло не оставить никаких зрительных воспоминаний, которые было бы не так легко смыть.

Докурив, Дима походил по квартире, рассматривая просторную площадку студии, хотя смотреть оказалось особо нечего. Конечно, высокие потолки кружили голову и даже ужасали, но во всем остальном, за исключением разве что кровати с балдахином и парочки неясных, оставлявших ощущение тревоги и вихря репродукций Тернера, все было как у обычных людей. Обычных хорошо обеспеченных людей. Посидев немного за компьютерным столом (на его взгляд довольно неудобным), полистав названия разбросанных по нему книг, поиграв с цветком на подоконнике, которому его прикосновения были как будто бы не очень приятны и он раздраженно дрожал упругими листьями, заварив первый попавшийся чайный пакетик, он, порыскав телефон тут и там, продолжил искать его уже на кровати. Он сдернул одеяло и кинул его на диван. И тут его взгляд упал на постельное белье. С каким-то непонятным запоздавшим смущением Дима отвел глаза.

– Помедленней! Нгх…

– Ш-ш, не зажимайся.

Он постучал в дверь ванной комнаты.

– Чего тебе? Если хочешь уйти – прикрой дверь. Как выйду, сама закрою.

– Нет, я… Ты пьешь кофе?

Ответа не последовало.

– Я заметил у тебя турку…

– Делай, что хочешь.

Катя вышла из душа, задушенная длинным махровым халатом, который никогда прежде не надевала. По квартире разносился приятный запах кофе. Она присела за стол, устало глядя на то, как Дима нервно барабанит пальцами по столешнице. В голове слегка прояснилось, и она решила разойтись по-доброму и без скандалов. Прежде чем неловкая пауза затянулась настолько, что окончательно развела их умы в разные стороны, Катя произнесла:

– Социальный конструкт.

– …что?

– Девственность – это социальный конструкт, – объяснила она, глотая кофе. – Незачем со мной носиться, незачем мне угождать.

– С чего ты решила, что я только поэтому решил?.. – возразил Дима. – Мы переспали, и естественно, что…

– Я думала, что переспала с ловеласом, а не с неуклюжим подростком. Не рассказывай мне о том, как должны вести себя люди после интимной близости. От тебя это слышать даже смешно.

– Нда, – протянул он после недолгого молчания. – Пожалуй, у тебя не лучшие воспоминания останутся.

Катя пожала плечами, не желая развивать эту тему.

– Ты просила остановиться, а я думал…

– Я не предупредила – моя вина, – рассудила Катя, пытаясь прервать ход его рассуждений, в которые не собиралась вникать. Ей вообще казалось, что этот парень у нее уже загостился. – Я не собираюсь утирать тебе слезы только потому, что на деле ты оказался не таким мастером постельных игр, каким себя вообразил. Допивай и уходи. Я все еще хочу спать.

Отповедь немного отрезвила Диму. Прежде ему еще никто не указывал на дверь. Это больно ранило самолюбие, и к этому он оказался не готов, поэтому остался сидеть, как был. Кофе в глотку больше не лез, молчание тяготило. Катя дала ему время оправиться и пошла убирать постель. Сдернув белые простыни, она отнесла их в машинку и вернулась с новым комплектом белья.

Когда Дима допил кружку, он и правда ушел. Без лишних слов, только махнул на прощанье и захлопнул дверь, как она и просила. Он не успел далеко отойти, как услышал щелчок замка. Никто не ждал его здесь. Никто не хотел, чтобы он вернулся.

Всю субботу Катя пролежала без дела. Стряхнув с себя стыдливость, лежавшую между первобытным желанием отдаться и цивилизованным разумом, велевшим этого не делать, она нашла, что ее не сильно заботит то обстоятельство, что она переспала с едва знакомым парнем. Она считала себя достаточно взрослой, чтобы не делать из этого трагедию, да и помнила она не много – все, что осталось от той ночи, это тянущая боль в мышцах и время от времени вспыхивающие, словно огоньки, воспоминания, запечатленные ее телом и так ловко избежавшие ее воспаленно-самонадеянного разума. Все это сильно докучало ей, и поэтому, когда зазвонил телефон, Катя ответила своим обычным резким тоном, которым одаривала всех сотрудников банка, социальных работников и других мошенников, пытавшихся украсть у нее либо деньги, либо время.

После некоторого молчания в трубке послышался хриплый мужской голос:

– Так ты разговариваешь со мной?

Сергей Анатольевич был, можно сказать, непростым человеком, если богатство и темное прошлое можно подвести под значение слова «непростой». Он безумно любил дочь, буквально пресмыкался перед ней и ее матерью, потому что обе они были очень обидчивы и своенравны, но, находясь на работе, он преображался и становился тем, кем ему и надлежало быть, – директором, акционером, крупным чиновником, – и, если ему случалось позвонить Кате среди дня, из образа он не выходил.

Ругаться по телефону было одной из его излюбленных форм самоутверждения, но в жизни он был на редкость добродушным человеком, одним из тех, кто и накормит, и напоит, и добрый совет даст. Катя привыкла сносить его грубый тон, зная, что потом Сергею Анатольевичу всегда бывало стыдно. Однако прощения в этой семье никто никогда не просил. В семье Кожуховых вообще такие слова, как «прости меня», считались позорным клеймом, роняющим человеческое достоинство. Извинялись и мирились они подарками. Вероника Кирилловна, часто перегибавшая палку и, в отличие от своего супруга, не умевшая оставлять работу за дверью своего дома, эта женщина, не умевшая искренне сказать ни одного слова похвалы, извинялась в форме сдержанного комплимента, что в Кате вызывало злорадство, а не слезы умиления. Сергей Анатольевич при всей своей деловой хватке был более понимающим и мягким, поэтому, чувствуя за собой какую-то вину, он начинал расспрашивать о ее подругах, о студенчестве, всем своим тоном давая понять, что он не сердится и ей сердиться не стоит.

Но просить прощения, каяться? Никогда!

– Как я должна была угадать? – ровным голосом спросила Катя. – У тебя опять новый телефон.

Сергей Анатольевич менял SIM-карты раз в полгода, объясняя это тем, что «энтузиасты из СЭБа не дают работать». Он хорошо знал, как работает государственная машина, и не без оглядки дружил с полковниками и генералами ФСБ. Если бы завтра к нему пришли с ордером на арест, он бы ничуть не удивился.

– Как у вас дела?

– Все хорошо, – коротко ответил Кожухов. Сергей Анатольевич не был болтуном, и, говоря по телефону, старался говорить максимально четко. Он объяснял это тем, что мобильная связь – наименее защищенный вид связи, и никогда не знаешь наверняка, сколько у тебя собеседников и не копает ли под тебя третья сторона. Катя, копируя его манеру, также говорила по телефону крайне мало, а если разговор затягивался (Наташа была любительницей поболтать), то болтали, конечно, о всякой чепухе и никогда о семье и делах родителей. – В пятницу едешь домой. Сева будет ждать тебя, где обычно.

– Поняла.

– До пятницы.

Вся следующая неделя прошла лениво, но быстро. Преподаватели, прознав о скором закрытии, не горели желанием проводить занятия по своему предмету, и лекции все больше становились похожи на очередной выпуск новостей, где никто ничего не знал, все очень волновались, а у соседки по даче родила кошка и котят пришлось утопить.

Многие из преподавателей были возрастными людьми советской эпохи, и Катя в рамках формальности предложила им помощь с доставкой продуктов, если у них возникнут какие-нибудь проблемы. Конечно, ее дело было только предложить, потому что исполнителем была бы не она, а кто-нибудь из отцовских подчиненных, но это тоже было своего рода внимание, одинаково приятное тем, кому оно нужно, и тем, у кого все есть.

Дима больше не появлялся у крыльца здания. Время от времени он что-то писал ей в Telegram, но Катя отвечала довольно сухо. Его внимание было ей не нужно. Да и ему, наверное, тоже. Он просто успокаивал свою совесть, и Катя, в отличие от многих девушек, не искала в его сообщениях скрытого подтекста и не питала надежды на какие-то отношения.

Многие женщины склонны считать, что они сродни укротителю, – будто им одним под силу смирить буйного, связать ветреного, смягчить жестокого. Все это кончалось одинаково: насилие, измены, развод. Катя в собственную исключительность не верила (даже не задумывалась о ней), потому не задумывалась и о Диме. В некотором роде он был особенным: первый и единственный мужчина, которого она подпустила к себе так близко, но она вспоминала тот вечер и понимала, что этим «особенным» мог стать любой.

На какое-то время Катя почувствовала себя менее скованной. Та ночь будто прибила ее к земле, позволив ненадолго соприкоснуться с миром, в котором жили ее ровесники, – миром безответственности и свободы, гонкой за удовольствием, где не существует ни сдержанности, ни стыда, где люди увлеченно преследуют свою животную сущность и, не отрицая существования высоких материй, все же не оглядываются на них. Был ли хорош тот мир? Был ли он местом, где Катя хотела бы жить? Там, наверное, не было этого всепоглощающего чувства одиночества, вывшего волком за прутьями твердой воли, пуританского воспитания и презрения к людям.

Среда ничем не отличалась от понедельника и вторника. Как обычно, минуя небольшой вестибюль, Катя вышла на улицу. Около бассейна с фонтаном стояла знакомая фигура.

– Что ты тут делаешь? – воскликнула она. В ней зародилось раздражение.

– Был в этом районе по делам, немного задержался, подумал, что в случае чего могу тебя встретить, и вот ты здесь. Не хочешь где-нибудь посидеть?

– Посидеть? – Катя усмехнулась. – Боюсь, в стране немного не та обстановка, чтобы где-нибудь сидеть.

– Тогда пошли прогуляемся, – предложил Дима. – Никогда не был на Воробьевых горах.

– Ты здесь ошиваешься весь месяц!

– Но я не ходил дальше вашего легкоатлетического манежа.

Она тяжело вздохнула и, смиряясь, пожала плечами. Не то чтобы ей было чем заняться, да и день был не такой тяжелый, чтобы жаловаться на усталость. Сумка к отъезду домой была почти собрана, и Катя, откровенно говоря, скучала последние дни, находя их утомительными для своего деятельного ума. Она была удручающе свободна.

Катя уже была готова согласиться, когда ее кто-то окликнул. Кутаясь в палантин, к ней на встречу шла Юля. Они давно не виделись: Юля обучалась на экономическом факультете, поэтому на перерывах они не пересекались, а после пар та обычно была занята на подработке. Юля не хватала с неба звезд и постоянно ходила по краю: без хвостов она не закрыла еще ни одной сессии.

Катя улыбнулась подруге и помахала рукой в ответ. Лицо ее изменилось. Оно вдруг перестало кривиться в высокомерной насмешке и стало светлым, радостным, но вместе с тем улыбка была как будто бы грустной. Дима видел все эти изменения. Обычно мужчины не так чувствительны, как женщины: им не нужно всматриваться в лица друг друга, ища там обман и измену, они проще относятся к жизни и окружающим. Дима был не таким. С раннего детства он учился быть внимательным к людям: к отцу, матери, учителям – всем взрослым, от которых зависела его жизнь. Привычка относиться ко всем с подозрением укоренилась, хотя и не наложила особых черт на его лицо – притворяться он умел очень хорошо. И сейчас, когда Катя вдруг нежно обняла невысокую девчонку и поспешно отпустила, словно боясь, что ее объятия покажутся чем-то сверх обычного, он предположил, что… Сегодня явно не его день.

– Не хочешь пойти посидеть где-нибудь? – спросила Юля. – Я уеду к родителям в Петрозаводск в пятницу вечером, и мы долго не увидимся.

– Конечно, – охотно закивала Катя. – Я как раз сегодня не занята.

Дима молча слушал их. Юля была миниатюрной девушкой с яркими большими глазами, которые представляли единственное ее достоинство. В остальном она была обычной: округлое, чуть ли не детское личико, пушистые светлые волосы, топорщившиеся во все стороны и явно доставлявшие ей массу неудобств, фигура прямоугольного типа. Она была довольно миловидной, но миловидность эта имела больше общего с детской непосредственностью, чем с женской красотой. Вся она излучала кротость, наивность и мягкость, и, попав под это излучение, даже Катя преображалась и начинала светиться, отражая мягкость и кротость, как луна отражает солнечный свет.

Юля обратила внимание на Диму.

– Ой, ты была не одна. Если ты…

– Нет, нет, – поспешила сказать Катя. – Мы просто случайно встретились, он собирался уходить. Идем?

– Да.

Пожалуй, так его еще никто не отшивал.

***

Они разместились в том же кафе, где сидели с Димой, когда встретились у университета в первый раз. Катя об этом даже не вспомнила. Она скользила глазами мимо меню, рассматривая Юлю исподтишка. Было какое-то мазохистское удовольствие в том, чтобы вот так сидеть напротив нее, когда сердце чуть не в судорогах сводило. Это было больно, это было приятно, это было грустно и радостно одновременно. В конце концов, самое приятное в жизни – это иметь мечту о том, что недостижимо. Человек не обладает магией, но ему приятно думать, что мог бы, он не властвует единолично над сердцами любимых, но ему приятно воображать, что это так. Мечты, которые находятся во власти человеческих способностей, тягостны, потому что заставляют работать в поте лица, что не всегда окупается, мечты, осуществление которых отрицают законы физики, приятны, потому что ничего не требуют и ни к чему не обязывают. Юля была такой же мечтой. Катя знала, что это заведомо проигрышный вариант, и, возможно, это в том числе внесло свою лепту в интенсивность чувства, которое она испытывала.

Но сначала был взгляд. Взгляд смущенный, мягкий. Потом была улыбка, неуверенная и теплая. Затем были руки – маленькие ладони с короткими тонкими пальчиками с холодной бледной кожей. Только потом появилась вся она: кроткая, наивная, глупая, милая, робкая, щепетильно-аккуратная. Катя была другой. Рядом с Юлей она была монолитом, атлантом, на чьих плечах стоят своды мироздания. Уверенность, которую она черпала в достоинстве, подчеркнутом богатством и завистливыми взглядами, строгость и резкость, перенятые у Вероники Кирилловны, презрение, которому ее выучила школа, – все это резко отличало ее от нежной и очаровательной Юли и нитками сшивало с образом матери, которой она не хотела становиться.

«Мне не следовало с ней идти, – подумала Катя, – это тяжело». Это и правда было тяжело. Легкие как будто заполнялись водой, – или так разрасталось сердце, переполненное радостью, – ей было трудно вздохнуть полной грудью. Руки, сжимавшие пустоту, чесались от желания прикоснуться к ней, и глаза щипало от того, что нечто столь близкое было дальше, чем звезды. Катя знала, что им не стоит видеться. Часто бывало, что на совместных мероприятиях, она специально садилась так, чтобы видеть Юлю, но не попадаться ей на глаза. Смотреть на нее издалека было приятно, находиться рядом – болезненно.

И все же в этом чувстве не было любви. Его не отличали ни страсть, ни жажда постоянных встреч. Не было здесь и трепета надежды, и язвительного ожидания, но был восторг и умиление, так несвойственные Кате. Она просто любила попадать под действие Юлиной гравитации, где все казалось не таким, где все казалось весной с ее ласковой радостью пробуждения. Их встречи были временем отдохновения от суеты и грубости реального мира, и, смотря на Юлю, Катя готова была поверить, что она особенная, потому что только рядом с ней она чувствовала себя совершенно расслабленной, словно в ванне с идеальной температурой воды.

– Кать, ты смотришь на меня уже минут пять, – Юля улыбнулась. – Ты уже что-то выбрала?

– Да.

– Хорошо. А то мне показалось, будто ты даже не посмотрела в меню.

Они провели за беседой около полутора часов. За это время на столе сменились два чайника. Юля рассказывала об учебе, об однокурсниках, о родителях, к которым ездила на каникулах, о собаке. У нее был тихий голос человека, который привык, что его не слушают и перебивают, но Катя молчала. Ей было совершенно неинтересно, что там стряслось с ее собакой и как она выглядит (Катя относилась к той редкой категории людей, которые не любят домашних животных по многим рациональным причинам), но разлив голоса, грудного, бархатного, придававшего даже простым словам объем и блеск, обливал ее уставшее, очерствелое сердце медом. Они еще не разошлись, а Катя уже по ней скучала. Еще никто не говорил этого прямо, но все готовились к закрытию университета. Регион уже думал с неудовольствием о том, что придется освободить общежитие и ехать домой. Юля, хоть и жила на съемной квартире, вряд ли осталась бы пережидать пандемию в Москве. И хоть у Кати не было никакой нужды видеться с подругой чаще, чем с другими, мысль о том, что они в любой момент могут встретиться, стоит ей только захотеть, приятно грела сердце. Даже если разлука должна была быть лишь номинальной, недолгой, Катя все равно скучала.

– …поэтому я и позвала тебя, – закончила Юля.

Она смотрела на Катю, ожидая от нее хоть какой-то реакции, но та будто даже и не слушала. На ее лице застыло какое-то тоскливо-мечтательное выражение, и мыслями она была не здесь. Юля приподнялась из-за стола и ущипнула ее за щеку.

– Ты меня вообще слушала?

– Прости, прости, – улыбнулась Катя, стряхивая оцепенение. – Я задумалась случайно.

– Ничего страшного, понимаю. Сейчас у всех нелегкое время. Я просто хотела сказать, что я, возможно, не вернусь уже.

Катю как током ударило.

– Что? Как это?

– Учеба здесь тяжело мне дается, да и стоит недешево. Я подумываю о том, чтобы перевестись в другой университет.

– Но… В Москве ведь, да? Мы сможем видеться?

– Да, наверное, – слова ее прозвучали неубедительно. Все то время, что Катя летала в облаках, Юля подводила разговор конкретно к этому моменту, придумывая разнообразные оправдания себе и тем, кто после пандемии скорее всего не вернется в их университет. Катя все прослушала. – На самом деле, я не вижу особого смысла оставаться в Москве. У нас в городе тоже есть хорошие ВУЗы, да и в Питере всегда можно поступить.

– Ты права, – рассудила Катя. Ей было известно, что для ребят с региона московские цены могут оказаться неподъемными. Дипломы по всей стране котировались одинаково, будь ты отличником из МГУ или троечником из педа, учителя нужны были везде. Так было и с остальными профессиями. Гнаться за былым величием советских вузов не было необходимости – от них ничего не осталось, кроме громкого имени.

– Не расстраивайся, – Юля почувствовала необходимость поддержать подругу, и протянула ей руку. – Мы все равно будем на связи, да?

Катя охотно пожала протянутую ладошку.

– Надеюсь, у тебя все сложится хорошо.

– Об этом еще рано говорить, но спасибо.

Они попрощались у метро, тепло обнявшись.

– Береги себя.

– Ты тоже, котеночек, – поддразнила Катя.

На входе Юля еще раз махнула на прощание рукой и, сбежав по лестнице, скрылась в тоннеле. Катя набрала одному из контактов. Она не любила говорить по телефону, куда проще было написать, но сейчас она была не в настроении ждать. Трубку сняли почти сразу.

– Занят? – спросила она бесцветным голосом.

– Нет.

Дима сидел у себя дома и докуривал третью сигарету, вычитывая код, который написал на скорую руку под сайт консалтинговой фирмы. Тот выдавал ошибку, и Дима начинал нервничать, поэтому, когда его телефон завибрировал, он был рад отвлечься. И не пожалел.

– Мой адрес помнишь?

Дима ухмыльнулся. Ее адрес сохранился в истории заказов, когда он вызывал такси из клуба. Сейчас он подумал, что хорошо было бы добавить его к Катиному контакту на телефоне, чтобы не потерять. Эта связь обещала затянуться.

– Еду.

***

На следующий день она проснулась от треска будильника. Телефон был под подушкой, и она выключила его прежде, чем тот успел разбудить человека, лежавшего рядом. Проснувшись рядом с чужим человеком, Катя почувствовала сначала облегчение, затем отвращение к себе. Ей вдруг стало очень плохо. Она приподнялась на локте и невесомо очертила кончиками пальцев линию его челюсти. Мужественная, резкая, ничего девичьего, ничего мягкого, ничего такого, что она могла бы полюбить, хотя это точно было тем, что ей нравилось, к чему ее влекло.

Дима открыл глаза и сразу же поймал ее грустный тяжелый взгляд. Глубоко вздохнув, он нехотя приподнял одеяло и протянул руку, прижимая Катю к груди. Она не сопротивлялась, хотя и благодарности к этому жесту не испытала.

«До чего же хорошо люди умеют себя обманывать», – подумал Дима, смотря поверх ее макушки на полупрозрачную голубую вуаль.

Дима не верил страданиям Кати. Проницательным взглядом он видел в ней то, чего не улавливала она сама – желание быть такой же, как все, присоединиться к полчищам страждущей молодежи, выдававшей себя за лесбиянок, геев, бисексуалов, желая прикрыть этим разнузданность нравов и насолить родителям, имевшим неосторожность в какой-то момент выказать презрение этому образу жизни.

Среди всех этих людей, разрывающихся между «быть» и «казаться», людей, ищущих свою нишу, чтобы подчеркнуть, что они «не такие, как все», Дима был самым «таким». Он не отказывался ни от одного эпитета, которым награждали его девушки при расставании, но и ни от одного слова, которым они ласкали его, когда думали об отношениях. Он был именно таким: обходительным и равнодушным, веселым и скучным, умным и убогим, необыкновенным и ординарным, кобелем и хорошим любовником, последней мразью и лучшим, что случалось в жизни. Сам же Дима никогда не задумывался над тем, какой он, находя рефлексию пагубной привычкой меланхоликов, которая делала из них нытиков, а после сводила в психушку.

Катя прижала стопы к его ногам.

– Холодные, – хрипло сказал Дима

– Обычно я сплю в носках, – она шмыгнула носом и медленно выдохнула, успокаиваясь. Овладев собой, она оттолкнула Диму и повернулась на другой бок. – Я собираюсь дальше спать. Делай, что хочешь.

– А универ?

– Не пойду сегодня никуда.

В следующий раз Катя проснулась от запаха жженого кофе. Она отвела балдахин в сторону, незаметно наблюдая за тем, как Дима метался по кухне в одних джинсах, пытаясь убрать с плиты выплеснувшийся кофе. Катя подумала, что жизнь была бы куда проще, если бы ей хотелось чего-то менее изощренного и трагичного. Что было плохого в том, чтобы просыпаться время от времени вот так и видеть красивого мужчину на своей кухне? Эта картина была уютной, теплой, домашней, это было тем, что успокаивало, но Катино сердце от этого не билось чаще, не разрывалось ни от радости, ни от тоски. Это было… обычно.

Катя неожиданно для себя фыркнула. Конечно, если и иметь на своей кухне мужчину, то желательно не только красивого, но достойного, и надежного, и верного. В общем, явно не Диму, который разливает кофе по газовой конфорке.

– Если ты проснулась, то давай вылезай из кровати, – окликнул парень. – Сколько, по-твоему, времени?

– Какая разница, если я сегодня никуда не собиралась выходить?

– Ты могла бы успеть на третью пару.

– Там окно сегодня.

Дима поставил турку на пробковую доску на тумбе у кровати и приподнял занавеску. Смотря на него снизу вверх, вот как сейчас, Катя находила его довольно внушительным. С этого угла его подобравшиеся от прохлады мышцы казались четче и больше. Катя перевернулась на живот и провела по его прессу рукой. Четкий контур его тела мягко проминал ладонь. Дима накрыл ее руку у солнечного сплетения.

– Я еще вчера хотел спросить, у тебя все нормально?

Катя на удивление быстро поняла, о чем он спрашивал.

– Да. У меня высокий болевой порог, – отмахнулась она. – Вряд ли ты переживаешь о моем эмоциональном состоянии, верно?

– Верно, – он медленно повел ее руку вниз. – Не против?

– Кофе остынет.

– Всегда можно заварить новый.

***

– Ты хочешь встречаться?

Катя подумала, что это слишком напряжно. Отношения предполагали какой-то уровень ответственности, думая о котором ей становилось так дурно, что у нее буквально отнимались руки и ноги – лишь бы ничего не делать. При всей своей тяге к хоть какой-нибудь деятельности, она отказывалась заниматься тем, что заведомо бесполезно. Она была готова отказаться, но Дима опередил:

– М-м, нет. Только если в горизонтальных спаррингах.

Катя ухмыльнулась. Могла бы и догадаться, к чему он ведет.

– Ты так называешь секс по дружбе?

– О, так мы друзья? – он рассмеялся, вгоняя Кожухову в краску. – Скорее я предлагаю секс без обязательств. Ведь я тебе нравлюсь? Иначе бы ты даже не разговаривала со мной.

Он был прав. С четырнадцати лет Катю окружали только лучшие вещи – красивые и дорогие. В людях она любила то же. Катя, в детстве бывшая изгоем, хорошо усвоила, как нужно относиться к людям, которые ей не нравятся. К тем из них, кто был некрасив или зауряден, она испытывала чувство, близкое к брезгливости, сродни тому, какое испытывают мизофобы, когда рядом с ними кто-то чихнул, – страх, что проказа доберется до тебя, прилипнет к одежде и станет твоей болезнью. Катя сочувствовала некрасивым женщинам, не выходившим из дома без макияжа, презирала некрасивых мужчин за то, что свою некрасивость они даже не пытались исправить, и никого из них к себе не подпускала. Возможно, именно поэтому Кожухова не знала хороших людей.

– Эстетические вкусы не имеют ничего общего с любовью, – отрезала она.

– Секс тоже.

«Тогда зачем это все?», – хотела спросить Катя, но не спросила. Она не могла найти ответ на свой вопрос, как, наверняка, не мог и он. То была всего лишь блажь, и нужно было решать, решать незамедлительно, какую пользу из нее можно извлечь.

– Позволь прояснить ситуацию, – напряженно продолжила Катя. – Ты предлагаешь трахаться на безвозмездной основе, ничего мне не предлагая и ничем меня обременяя?

– Верно.

– При этом оставляя за собой возможность потрахивать других девок на стороне?

– Да.

«Зачем тебе я?», – хотела спросить Катя, но промолчала. Этот вопрос висел в воздухе, обретая все большую плотность, с каждым вдохом проникая в глотку и с каждым выдохом ложась на язык, назойливо требуя внимания, но оба сидели молча.

Катя, с дотошностью дельца взвесив все за и против, нашла предложение удачным, а главное – совершенно невозможным при других переменных. Она чувствовала его эксклюзивность и уже не могла упустить.

– По рукам! Но это равноправный договор. Не ожидай от меня верности, у нас обоих вполне прозаичные мотивы.

– Равноправный договор? – развеселился Дима. – Что ты хочешь этим сказать? Что будешь платить за меня в ресторанах?

– Рестораны? – она едко ухмыльнулась. – Это ведь только «секс без обязательств», какие рестораны?

Дима зеркально повторил ее ухмылку. Он не верил, что таким отношениям суждено было просуществовать долго – в конце концов, кому-то из них пришлось бы сдаться. Секс подразумевает близость, основанную на доверии, ведущему прямой дорогой в сердце человека. Дима имел опыт с такого рода чувствами, Катя – нет, поэтому он уже предвкушал, как она размякнет, став обычной девушкой, жадной до проявлений любви и внимания. Он был убежден, что только в этом одном и состоял весь его интерес – посмотреть, как эта гордячка сдуется, явив свою заколоченную досками женскую натуру.

***

В пятницу днем в общую группу курса пришло сообщение, что университет закрывается и занятия будут проводиться дистанционно в пока еще не установленном порядке. В районе четырех часов за Катей заехал водитель и отвез к родителям.

Глава 8. Пандемия 2020

16-го марта 2020 года университеты по всей России начали в спешном порядке переводить своих студентов на удаленку. Для одних это был праздник (им предстояло провести много времени дома в кругу семьи, но в этой радости затворника семья была дополнением не всегда приятным), для других же – а их было куда больше – пандемия была кошмаром. Студенты платных отделений были возмущены тем, что им придется платить за семестр, которого, по сути, и не было. К этому волнению прибавлялось и то, что редко кто из них имел хорошие отношения с родителями или достаточно личного пространства, чтобы их таковыми сохранять. Были и те, кому на жизнь не хватало в принципе, и с закрытием магазинов и фудкортов дополнительных доход исчез. Эти проблемы стали общими для всего мира, и для многих людей сложившаяся экономическая ситуация была страшнее COVID-19.

– Па, а разве пандемия – это не ЧС? – спросила как-то Катя, сидя в столовой перед телевизором. В который раз услышав слово «самоизоляция», она решила, что это что-то из новояза, которым российское правительство лишало людей всевозможных льгот.

– Да, ЧС, – осторожно согласился Сергей Анатольевич, немного подумав. – Причем федерального характера. Но! Введение режима ЧС предполагает государственную поддержку населения, обнуление договоров и обязательств. Государство не сможет покрыть такие издержки. С нашей экономикой денег нет даже на господдержку. Далее нас ждет рост цен, инфляция и контузия малого бизнеса.

Катя усмехнулась, но продолжать разговор не стала. Богатая ресурсами страна и бедный народ – шутка, которую поймет не каждый, а кто поймет – непременно расплачется то ли от смеха, то ли от стыда.

Сергей Анатольевич услышал ее смешок и, будучи в хорошем расположении духа, оговорился:

– Деньги есть, но це тiльки для себе⁷.

Они посмеялись и, не сговариваясь, решили больше не поднимать эту тему. В конце концов, семья Кожуховых слишком хорошо жила, чтобы иметь претензии к государству. На них двоих (Вероника Кирилловна застряла в аэропорту Стамбула вместе со своими подругами) была тысяча квадратных метров коттеджа, большой, но пока еще унылый сад, теплица, два гостевых дома, бассейн, баня, машина с федеральными номерами. На такой площади они почти не встречались. Впрочем, не встречались бы они и на меньшей площади – Сергей Анатольевич много времени проводил в своем кабинете на прямых подключениях, совещаниях и конференц-звонках, а Катя лежала днями напролет в бассейне с джакузи и время от времени поднималась в тренажерный зал. Там же, в бассейне, среди мозаики, бликующей от подсветки и создающей ощущение глубины, она болтала с подружками по видеосвязи, там же препиралась с Димой в те дни, когда он ей писал. Как-то раз он даже позвонил. Катя сбросила и не стала объяснять почему, а он и не спросил. Дима прощупывал контакты с ней просто для надежности, потому что знал, как быстро остывает интерес, когда люди находятся на расстоянии, и было не столько важно, как именно она отвечает, сколько то, что она все же отвечает.

Дима, конечно же, жил куда менее роскошно, чем Катя, но более чем хорошо. Он работал из дома, и поэтому пандемия почти не повлияла на его привычный уклад жизни: заказы поступали, деньги приходили. Много ли было беды от того, что он не мог выйти из дома, когда доставка была готова выполнить все его желания, стоило только кнопку нажать? Но время от времени Дима откровенно скучал. Его квартира на западе Москвы была маловата: в одной и той же комнате он работал, тягал гантели, спал и смотрел порно. Он думал, что могло бы быть и лучше, если бы он снимал двухкомнатную; он думал, что могло быть и хуже, если бы он в прошлом году снова остановил выбор на студии. В целом Дима находил свое затворничество унылым, но необременительным. Иногда он скучал по друзьям и Кате, но два этих чувства имели разную природу. Дима скучал по ребятам, потому что с ними было весело и легко, с ними он отдыхал, даже когда Игорь заставлял их выбираться в поход, идти тридцать километров по лесу, спать на улице у костра, и все ради того, чтобы выпить пива на природе. А Катя… По ней (не столько по ней, сколько вообще по женщине), скучало и томилось его тело. Кожухова в свою очередь отвергала любые его предложения, не была согласна ни на вирт, ни на ролевые и постоянно посылала его дальше, чем он мог бы отправиться во время самоизоляции. Если это и огорчало Диму, то не сильно. Он состоял в разных анонимных группах и охотно развлекался по видеосвязи, с кем придется. У него все шло своим чередом.

Но эти две жизни были скорее исключением, чем нормой. По ним нельзя было судить о других людях, как нельзя по Москве и Питеру судить о России. Люди переживали непростые времена. Многим не хватало денег: крошечные субсидии помогали лишь тем регионам, где продавцы не знали столичных цен, бюджетникам, многие из которых и в лучшие годы жили от зарплаты до зарплаты, платили жалование, которое было в два, а то и в три раза меньше их прежнего дохода, сотрудники коммерческих предприятий и вовсе попали под сокращение прежде, чем правительство успело предпринять какие-то меры. Помимо всего прочего активизировались телефонные мошенники. Они представлялись сотрудниками банков и очень профессионально выуживали из перепуганных граждан данные банковских карт. Нельзя сказать, чтобы до пандемии в России не знали о телефонном мошенничестве, но после эта деятельность приобрела невиданный масштаб. Год спустя Катина преподавательница рассказывала, что на ее телефон поступил звонок от бота, голосом ее дочери рассказавшего, что та попала в беду, тогда как сама девочка сидела рядом за обеденным столом.

Как всегда бывает во время катаклизмов и страшных бедствий, тонули и умирали бедные, а богатые и те, кто успел за них уцепиться, на Ноевом ковчеге плыли в светлое будущее. Те, кто больше всего ратовал за самоизоляцию и обвинял сограждан в эгоизме и гражданском неповиновении, знали о стесненных обстоятельствах других людей только на словах. Им сложно и даже невозможно было понять друг друга. Так, ни Наташа, переехавшая жить на дачу с наступлением апреля, ни Марина с Надей, жившие в коттеджном поселке на одной улице, ни уж тем более Катя не могли понять ни Сергея, делившего квартиру с родителями и двумя сестрами, ни Диму, который к началу лета обнаружил в себе признаки клаустрофобии (каковых на деле не было), ни какую-нибудь Яну, чьи родители попали под сокращение и жили на свои накопления. Страна не могла оставаться в таком положении долго: чем дольше люди сидели в изоляции, тем быстрее их расслабленный ум поражали фантастические идеи о вреде 5G вышек, всемирном заговоре, чипах, новом биологическом оружии, в создании которого поочередно обвиняли то Китай, то США.

Катина мама в изоляцию стала одной из жертв телевизора и всякий раз, когда ей выпадала возможность, вставляла что-то вроде: «И все-таки этот Гейтс какой-то подозрительный» (Вероника Кирилловна часто находила одежду, в которой миллиардер появлялся на публике, небрежной, а потому была ей не столь интересна суть претензий, сколько возможность потыкать в миллиардера пальцем). Сергей Анатольевич услужливо ей поддакивал, в известной степени потешаясь над тем, как невинно и искренне его строгая супруга демонстрировала свою неприязнь. Если Вероника Кирилловна и чувствовала насмешку мужа, то никогда этого не показывала.

С возвращением Вероники Кирилловны из Турции Катя стала меньше лежать в джакузи и раньше вставать. Ее мама справедливо рассудила, что девочке вредна праздность, и бдительно следила за тем, чтобы та не отлынивала от дистанционных занятий, благополучно игнорируемых вот уже неделю-две. Возможно, Вероника Кирилловна видела в них смысла не больше, чем Катя, однако же этой деятельной натуре не нравилось, когда кто-то оставался без дела. В течение дня она поднималась к Кате раза три, чтобы посмотреть, как та занимается, из чего девушка заключила, что мама занялась бездельем вместо нее. И правда, Веронике Кирилловне после ее злоключений в Стамбуле, преследовавших ее до самой мастерской, где она обнаружила, что не может продолжать работу, не имея ни моделей, ни портных, ни нужных тканей, ни свободы, недоставало вдохновения. Она была не из тех, кто шил исключительно к неделе мод, ей было важно, чтобы одежда, сохраняя индивидуальность и не переходя границы, была броской, но в то же время практичной и удобной, поэтому пандемия, которая для многих творческих натур стала отдельным этюдом в галереи жизни, представлялась ей скучной и серой. Она не могла одевать людей в пододеяльники, не могла надевать на их голову подушку вместо шляпки даже в самых страшных мечтах. Слоняясь без дела в поисках идей, эта деятельная женщина высадила розы в теплице, оборудовала огород, подрезала кусты и сирень, причесала граблями газон, а потом, вдруг опомнившись, бросила заниматься огородом и обосновалась у телевизора, знакомясь – с некоторыми из них заново – со старыми советскими фильмами и балетом. Изучив внимательно список постановок, чьи записи театры Москвы планировали транслировать в рамках онлайн доступа, она посмотрела спектакли Большого театра, театра Вахтангова, Ленкома и каждый раз удрученно вздыхала – она не выносила пялиться в экран монитора так долго, да еще и без удовольствия, которое принесла бы ей постановка в свою натуральную величину.

Если для Кати мирные дни кончились, то для ее отца они даже не начинались. В те редкие часы, когда Сергей Анатольевич выползал из своего кабинета, он просил воды и тишины. Иногда он даже разговаривал, но все больше это была ругань.

– Я лично знаю тех, кто сажал этих идиотов на места! – трясся он от гнева. – В документах ошибки, в расчетах какая-то параша, в башке дурь! Я не финансист, и это вообще не моя работа, но даже я как будто бы понимаю больше. И понимаю, что дурят меня! Беззастенчиво дурят!

Обычно Сергей Анатольевич не говорил о работе, но за последнее время его все так допекло, что он только и успевал, что злиться и работать. Однако по субботам он отдыхал, потому что в обсуждаемой сделке его ключевыми партнерами – теми, кто доводил его до белого каления своей дотошностью и вертлявостью, – были евреи, а чиновнику и вовсе по выходным работать грех страшный. В такие дни он охотно приходил к телевизору, где обычно сидела Вероника Кирилловна, садился рядом и дремал, а если не дремал, то начинал хохмить над европейскими фильмами и постановками, поэтому Вероника Кирилловна любила его больше, когда он все-таки спал.

Отвлекая мужа от телевизора и тем самым предупреждая новые хохмы, Вероника Кирилловна передавала ему свои мулине и просила распутать. Тогда она впервые достала один из трех больших наборов, и на крупных пяльцах заново училась вышивать. Такая уж то была пора: каждый чему-то учился впервые или заново.

– Завидую отцу Маринки, – вздохнул как-то Сергей Анатольевич, ковыряя пряжу.

– Это тот, у которого рестораны? Чему тут завидовать? – отозвалась Вероника Кирилловна. – Я бы за него больше всего переживала. Кому в голову взбредет заказывать в доставке фуа-гра или сасими из фугу?

– Крупный ресторанный бизнес не пропадет. А вот мелкие кафешки полетят. Ванькин капитал вполне позволяет на этом нажиться. Выкупит, расширится… Эх, пандемия – лучшее, что могло случиться с его делом!

Катя, тоже вспомнив о давнем увлечении, сдула пыль с плойки. Та была старовата для 2020 года, но на ней хорошо шли старые игры, которые, как и сама плойка, достались Кате от ее школьного друга Артема. На поступление родители купили ему новый PlayStation, и старую модель вместо того, чтобы продать, он отдал Кате. Артем был одним из тех ребят, с которыми Катя подружилась через отца (он был сыном одного из друзей Сергея Анатольевича и был на два года старше). Летом он переходил на выпускной курс какого-то танкового училища и обещал заехать повидаться с ней в отпуске.

За вялой игрой ее как-то застал звонок.

– Алло, – Катя прислонила телефон к уху, продолжая агрессивно вращать кнопки джойстика.

– Привет, – скучающим голосом отозвался Дима. – Что делаешь?

– Играю.

– Во что?

– В Ассасина.

– На чем играешь?

– На плойке.

– Не думал, что ты интересуешься видеоиграми, – удивился парень.

– А я и не интересуюсь. Я играю, потому что у меня времени много.

– Не хочешь вместе поиграть?

– Иди на хуй со своими предложениями.

К этому времени Катю порядком достали нестандартные предложения о «совместном времяпрепровождении», которые так или иначе были связаны с какой-нибудь сексуальной практикой. Да и к чему еще могли свестись их разговоры, когда никто из них не мог выйти на улицу, не будучи пойманными патрульной машиной? Так что даже если бы у Димы был в голове план романтического ужина, прогулки под луной или в парке аттракционов, он бы ничего из этого не сумел воплотить в жизнь.

– Да я серьезно! У меня довольно большая коллекция всяких игр в Steam. Можем сыграть во что-нибудь.

Катя добила своего героя и решила не продолжать миссию.

– Я же говорю, я не интересуюсь игрушками компьютерными. У меня тут всякое старье только, вроде третьего Ассасина.

– Я уверен, что даже у такой старьевщицы как ты должен быть Скайрим.

Катя покопалась в дисках.

– Нашла Обливион.

– Не пойдет. Слушай, установи тогда Steam на комп и скачай Skyrim Special Edition. У тебя какой комп?

– Макбук.

– Мажоры, – пробурчал Дима и добавил более разборчиво: – Есть че попроще?

– Могу у отца ноут забрать, у него Lenovo старый есть.

– Насколько старый?

– Ну 2018 года где-то.

– Нормально. Сейчас ссылку пришлю.

Дима еще не успел договорить, как Кате в Telegram пришла ссылка на скачивание Steam, на игру и на профиль Димы.

– На компе играть легче, так что быстро привыкнешь. Позвони, как настроишь все.

Катя только запустила игру, как пришло сообщение в WhatsApp: «Покажи, че сделала». Через полчаса она отослала скриншот персонажа. Дима тут же позвонил.

– Серьезно? Ты сделала мужика?

– Да.

– Почему хотя бы не норда? У них автоматически идет защита от холода хоть. Нахрена бретонца?

– Да мне все равно, – фыркнула Катя. – Он мой тип.

Дима рассмеялся.

– Очаровательная женская логика. Ладно, черт с тобой!

Так они проводили по несколько дней в неделю. Мусор в квартире Димы уже почти покрыл весь пол. В углах валялись пакеты с логотипами ресторанов и магазинов – тех, которые успели за короткий промежуток организовать свою деятельность в онлайн формате и остались на плаву. Их доставщики, собачники и патрульные машины были чуть ли не единственным, что приводило в движение застывшие улицы, и этой тишиной Дима, чьи окна выходили в сторону шоссе, даже наслаждался. Но то и дело зыбкую завесу апокалиптичной пустоты разрывал гудок кареты скорой помощи, и это как будто бы возвращало его обратно в реальность, где бушевала страшная пандемия.

Глава 9. Петербург открывает двери

В чем Дима и Катя были похожи, так это в том, что оба жадно отслеживали прирост заболевающих. Дима – потому что в глубине души готовился к зомби-апокалипсису (он время от времени искал на Hydra возможность купить автомат), Катя – потому что была мизантропом.

– На земле порядка 8 миллиардов людей, – говорила она, смотря в столовой в 10 утра ежедневную сводку по распространению заразы. – Это слишком много. Ничего страшного не случится, если планета их слегка подкосит, скажем, хотя бы до 6 миллиардов.

К июлю даже такой домосед, как Катя, лез на стену. И хотя скуку, одолевавшую девушку, окруженную всеми благами цивилизации и богатства, сложно сопоставить с тем удушьем, которое испытывала большая часть мира, безвылазно сидя в своих скворечниках, все же то было не лучшее время и для нее. Прием зачетов и экзаменов в Zoom она нашла чуть ли не унизительным, а домашняя обстановка очевидно была плохим подспорьем для напряженной умственной деятельности.

Катя как раз захлопнула крышку ноутбука и упала на кровать, когда раздался противный булькающий звонок по видеосвязи. Она увидела аватарку Димы и смахнула изображение трубки, чтобы ответить. Дима только открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг передумал. Катя ждала, пока он соберется с мыслями, но вдруг он рассмеялся.

– У тебя что, наконец-то крыша поехала?

– Нет, просто!.. – Дима разразился хохотом. – С такого ракурса я с тобой еще не знаком!

Катя смотрела в экран, вжавшись в подушку, отчего даже ее худое лицо смешно сморщилось кожистыми складками и глаза казались маленькими, как у жирного китайца.

Кожухова нахмурилась и сбросила звонок. Буквально через пару вздохов, телефон снова завибрировал.

– Кать, как прошел экзамен?.. – в комнату влетела Вероника Кирилловна, никогда не отличавшаяся вниманием к частной жизни своей дочери, а потому не стучавшаяся в двери. Ни в одну.

Катя подняла на нее глаза, когда вдруг с экрана ее телефона, скрививший до неузнаваемости лицо Дима спросил крякающим голосом:

– Как насчет пошалить?

Катя еще не успела рассмотреть комичный вид Димы на экране, когда Вероника Кирилловна выхватила телефон из рук дочери и бросила его на пол.

– Что это?! – гневно воскликнула мать.

Катя непонимающе уставилась на нее.

– Полагаю, это был телефон. И даже если ты его разбила, говорящего по ту сторону это никак не расстроило. А вот меня – вполне себе да.

– Это с ним ты в последнее время по ночам разговариваешь? – продолжала кипеть Вероника Кирилловна.

– Да, – Катя все еще не понимала претензий.

– Вот с этим… Этим! – женщина не находила слов, чтобы выразить свое отвращение к человеку, с которым общалась ее дочь. Тот, кого она увидела на экране, показался ей мерзким, вульгарным, отвратительным типом. Вероника Кирилловна лишь мельком увидела его лицо, но уже ненавидела его лютой ненавистью. Она, как и Фрейд, не верила в дружбу противоположных полов, а принимать в семью человека с таким лицом отказывалась, даром, что Катя ни о чем таком не думала – ее мама подумала обо всем наперед.

– Марш в зал! – скомандовала Вероника Кирилловна. – Я и отца твоего позову!

Вероника Кирилловна, как ошпаренная, выскочила из комнаты.

Прежде чем последовать за матерью вниз, Катя подняла телефон. По экрану расползалась паутина трещин, а за ней Дима давился смехом.

– Ты труп.

Наконец, Дима громко расхохотался.

– Мне-то ничего не грозит, а вот тебе!..

– Я придушу тебя своими руками.

– Лучше бедрами!

Катя сбросила звонок и вышла в коридор. В зале ее уже ждали родители. Вероника Кирилловна ходила из угла в угол, и, увидев ее, зло воскликнула:

– А вот и она!

Сергей Анатольевич поднял голову. Под его глазами залегали круги усталости и раздражения. В последнее время его супруга усилила слежку за дочерью, беспокоясь, как она говорила, об ее экзаменах, а на деле выслеживая, с кем же она там болтает по ночам. Все результаты наблюдений – жалобы, замечания, подозрения – Вероника Кирилловна приносила в кабинет мужа и заставляла его принимать активнейшее участие в обсуждении будущего их дочери, которое сплошь было выдумкой ее метущегося в клетке стен воображения. Она не знала Катю настолько хорошо, чтобы иметь хоть какое-то понятие о ее склонностях и желаниях.

– Что ты опять сделала? – прямо спросил Сергей Анатольевич.

– Не знаю, – Катя села за стол. – Сейчас расскажет.

Вероника Кирилловна уже была во всеоружии. Она чинно опустилась на стул и, сложив руки перед собой с видом полнейшей невозмутимости и в то же время искреннего участия, тяжело вздохнула. Катю не отпускало чувство наигранности всего действа, но она терпела.

– Послушай, Катя, – Вероника Кирилловна решила начать с лирического отступления. – Я понимаю, ты особенная девочка.

– У меня что, проказа?

– Не перебивай! – прикрикнула Вероника Кирилловна и продолжила мягким голосом: – Тебе трудно ладить с людьми, ты очень замкнутая и нелюдимая. Возможно, ты и сама это понимаешь, и тебя тоже это пугает, как нас с отцом.

Сергей Анатольевич не слушал, только кивал. Он по опыту знал, что от него другого не требуется. Он взял себе за правило оставаться в стороне, когда женщины выясняют отношения, потому что всякий раз, когда он пытался проявить участие, его сносило волной совместного негодования, с которой он не умел справиться.

– Но ты замечательная девочка, кто бы что ни говорил! – продолжала Вероника Кирилловна, проникновенно смотря на Катю, намеренно избегавшую ее взгляда. Она так не любила этот театр! – Ты красивая и умная, хорошо обеспеченная, в конце концов!

Какой родитель в качестве поощрительной меры или отступления не говорил своей дочери, что она «красивая и умная», хотя бы и затем, чтобы похвалить себя? Но здесь Вероника Кирилловна не лукавила. От нее трудно было добиться похвалы. Когда Катя была ребенком, пухлой и неопрятной девочкой, Вероника Кирилловна в те редкие дни, когда возвращалась ненадолго из Милана или Парижа домой, даже смотрела на нее через силу и постоянно ругала. Затем, после того случая в школе, когда Кате посоветовали сменить круг общения, девочку увезли в Европу, где под контролем Вероники Кирилловны ей почти насильно прививали привычки в еде и жизни, которой она была чужда. Вернулась Катя другим человеком, но уважать и любить мать больше от этого не стала. Поэтому теперь, когда Вероника Кирилловна ввернула в речи это ее «красивая и умная», Кате стало тошно.

– Я понимаю, что тебе сложно проявлять к людям снисхождение и прощать им их несовершенство. Тебе нелегко с ними общаться, нелегко располагать их к себе. Но не растрачивай себя на что попало!

– Mais dites-le franchement au lieu de tourner autour du pot!⁸

– Qu'est-ce que tu ne comprends pas?!⁹ – Вероника Кирилловна начала кипятиться, и весь лоск с нее спал. – Ты все вечера проводишь в компании какого-то непонятного задрота, я это уже давно заметила, но не стала вмешиваться, ведь у тебя так мало друзей, но это!.. Это уже ни в какие ворота!..

– Да что «это»?

– То, что он тебе сегодня предлагал! «Пошалим»? – она через силу выплюнула это слово и тут же скривилась. – С этим мерзким!.. Да еще по видеозвонку! У тебя совсем мозгов нет? Ты знаешь, где потом это окажется? На каких-нибудь порносайтах или страничку на тебя в OnlyFans заведут, и будут на тебе зарабатывать!

Склонив голову на плечо, Катя смотрела, как бушует ее мать, и не понимала, как до такого дошло. В их семье тема секса была табу: никто не обсуждал секс с Катей ни в подростковом возрасте, ни когда она пришла домой с выпускного пьяная с надутыми презервативами на веревочке, что им, выпускникам частной школы, казалось очень забавным и неприличным. Пошлые шутки были под запретом, фильмы с пикантными сценами переключали, любые намеки на вульгарность пресекали. Теперь же, вопреки собственным правилам, Вероника Кирилловна обвиняла Катю в распутстве и чуть ли не торговле собой. И даже убаюканный рычанием супруги Сергей Анатольевич вдруг проснулся:

– Дорогая, ты о чем вообще?

– Твоя дочь!..

– Твоя жена совсем с катушек съехала! – вдруг воскликнула Катя, вскакивая с места. – Что ты вообще несешь? Какие порносайты, какой OnlyFans? У тебя с головой вообще все хорошо?

– Дай бог, чтобы у тебя с головой все было также хорошо, как у меня!

– Да к черту такие пожелания! Я в дурке свое уже отсидела!

– А как ты еще объяснишь это? Ты вечерами пропадаешь за компьютером, даже закрывать дверь начала! И все с кем-то там смеешься, кокетничаешь!

– Да кому бы вообще в голову пришло дверь закрывать, если бы ты без стука не влетала на помеле постоянно! Тебе ведь все равно совершенно идет ли пара, идет ли семинар, ты влетаешь и начинаешь орать так, что лектора перекрикиваешь! И вообще! Кокетничаю? Откуда ты это взяла? Ты что, под дверями слушаешь стоишь?

– Прекрати на меня орать! Я беспокоюсь о тебе! Ты еще такая маленькая!

– Что? Да когда я маленькой была, тебя вообще не трогало, где я и что я! Даже когда я в больнице лежала, ты…

– Хватит! – закричал вдруг Сергей Анатольевич. Воспоминания о том, как Катя лежала в больнице с выбитыми зубами и трещинами в ребрах, были для него особенно болезненными. Он до сих пор себя корил за то, что не отдал дочь в частную школу сразу, как появилась возможность. Там бы такого точно не случилось.

– Вероника, оставь ее в покое. Ей уже двадцать лет, пусть делает, что хочет.

– Я только хочу ей…

– Хватит, я сказал!

Вероника Кирилловна, гордо вздернув голову, повернулась к Кате и сказала по-французски:

– Я хочу верить, что ваша мать имеет в вашем сердце довольно места, чтобы вы доверили ей свои чувства, если вы таковыми обладаете.

– Конечно, я скажу вам, маман, если свяжу себя какими-либо обязательствами с другим человеком, – ответила Катя также по-французски. – Но этот, который привел вас в столь бурный восторг, не смеет лизать даже носков моих туфель, так почему же вы думаете, что я позволю ему лизать что-то другое?

Сергей Анатольевич французского не знал, да и на английском объясняться не умел, потому из обмена репликами не понял ничего кроме того, что обе друг другом недовольны. Опять. Катя была неконфликтной девочкой, как считал ее отец, но несдержанной. Эта вызывающая несдержанность, встречаясь с величественной холодностью Вероники Кирилловны, создавала взрыв, которым порой сносило и главу семьи. Он давно перестал пытаться найти на них управу.

«Две женщины в одном доме уместиться не могут, как бы велик он ни был», – решил Сергей Анатольевич и купил Кате квартиру, чтобы та чувствовала себя свободой и жила, как пожелает. Он, конечно же, надеялся, что Катя в скором времени найдет себе мужа или хотя бы парня, но про себя и даже в тайне от себя смеялся с собственной глупости. Будь Катя испанским быком, ни один тореадор не посмел бы к ней выйти. Женщина с буйным нравом интересна, когда наблюдаешь за ней со стороны, но приблизься, и она сметет тебя, как ураган. Сергей Анатольевич гордился тем, какой выросла его дочь, но не мог порой не вздыхать:

– Нет. Это просто пиздец.

Вот и теперь он подумал о том же, видя, как скалятся друг на друга супруга и дочь. Поэтому через два дня он поднялся к Кате. Сергей Анатольевич прислушался – из-за двери не было слышно ни звука. Тогда он постучался.

– Открыто, – скучающим голосом ответила Катя.

Сергей Анатольевич вошел в комнату.

– Катенька.

– Да, пап? – девушка отложила книгу и повернулась к отцу.

– Слушай, твоя мать уже на стенку лезет…

– С ее когтями, как у росомахи, это возможно, – охотно согласилась она. Ссора в зале еще не была забыла.

Неделю назад у Вероники Кирилловны заболела мастер по маникюру. И пусть заболела она несерьезно, а маникюрщиц, работавших на дому во время пандемии, было пруд пруди, взыскательная дама не желала давать свои руки кому попало и ждала выздоровления своего мастера.

– В общем, не хочешь съездить куда-нибудь? В Питер, например? Вы же собирались после сессии, да?

Катя взглянула на отца. Он, очевидно, уже не выносил двух женщин в доме, и желал избавиться хоть от одной из них, чтобы взять небольшую паузу. Катя поняла, что сейчас он готов сделать что угодно, если она уедет.

– Одна не поеду, – отрезала она.

Сергей Анатольевич тоже дураком не был.

– Хочешь взять с собой Наташку?

Ехать одной Кате не хотелось. Она и без того за последние несколько месяцев успела пресытиться одиночеством настолько, что перестала брить ноги и выщипывать брови, от чего они стали мохнатиться.

– Да. Но, боюсь, она может не согласиться.

Среди ее подруг по МГУ Наташа была самой бедной. Она экономила там, где человек Катиного круга и не подумал бы, зато с королевским размахом тратила деньги на своего коня и гулянки. Кроме того, бизнес ее матери переживал не лучшее время, и Катя не без оснований предполагала, что лишних денег у нее может не найтись.

– Я сниму вам апартаменты и оплачу все ваши чеки.

Катя усмехнулась.

– Соберу сумки через полчаса.

– Можешь так сильно не торопиться.

На следующий день в девять утра девушки поднялись в небо на рейсе Москва-Санкт-Петербург.

***

За что в России так любят Санкт-Петербург? За узкие европейские улицы, за длинные каналы, за многочисленные мосты, за Растрелли, отметившегося во всех туристических зонах, за воспоминания о нем, сохраненные в творчестве русских классиков, или за то, как легко там достать наркоту? У каждого свои причины любить Петербург, но чего в нем нельзя отнять, так это атмосферы. В солнечные дни здесь всегда по-особенному весело и оживленно: люди, почувствовав хорошую погоду, толпами выползают на улицу и стекаются к паркам полежать на траве, походить по городу, посмотреть с моста на Неву, на Зимний дворец, на золотые шляпки церквей. К вечеру по оживленным улицам рассыпаются уличные артисты, кто-то танцует, кто-то поет, а если поет, то обязательно что-нибудь из русского рока, потому что другая музыка Петербургу не подходит, и за другой сюда не приезжают.

Кате было все равно, куда ехать. Она не любила ничего определенного, и в любом городе ей было одинаково хорошо. В конце концов, развлечения повсюду оставались одни и те же, а к искусству ее душа не лежала, во всяком случае не так, чтобы приходить в восторг от всего подряд, как Наташа.

– Кать! Кать, посмотри! – дергала ее Наташа. – Вон Академия художеств! Там Брюллов учился, который «Помпеи» написал. Да посмотри же!

Катя пожала плечами. Она смотрела на Петербург глазами Достоевского: это был желтый город с убогими, жуткими, грязными дворами-колодцами, и под его свинцовым небом жили плуты и проститутки (чьи номера вы бы заметили, посмотрев себе под ноги) напополам с интеллигенцией. Вот и Академия художеств, блеклая полоска грязно-желтого цвета между мутной водой и серым небом, казалась лишь фасадом для очередной русской трагедии. И Медный всадник, поднимавший коня на дыбы, был лишь персонажем пушкинской поэмы, и Сенатская площадь – лишь историей. Что было здесь живым – так это молодежь, муравьями рассыпавшаяся к вечеру среди пафосных построек на землях купцов, помещиков, князей и императоров. Они сидели на асфальте, валялись в траве, наводняли Невский проспект и Новую Голландию. И как-то странно молоды и веселы становились даже те, кому было за сорок. Они тоже выходили на улицы по ночам, пили и пели, и порой их сложно было отличить от молодежи. Так странно это место дышало одухотворением 80-х по вечерам.

В один из таких вечеров Катя и Наташа возвращались из Русского музея. Был июль, но со стороны реки дул неприятный холодный ветер, и Катя старалась поплотнее закутаться в кардиган. Наташа что-то рассказывала про Матисса, и Катя уже не помнила, как с баталий Верещагина они перешли на французский модернизм.

Они остановились на перекрестке. Светофоры на Дворцовой набережной всегда были очень долгими, поэтому на небольшом островке стояло много людей, и Катя не сразу обратила внимание на трель звонка.

– Алло, – она смахнула звонок, и на экране показалось недовольное лицо Димы.

– Ты где, я тебя уже полчаса жду!

– Где ждешь?

– Как где? Сегодня четверг. Мы договаривались пройти ту миссию в пещере, ну! – Дима как будто бы только теперь заметил мерцание огней на фоне. – Так, где ты?

– В Питере.

– О, Питер. Чего меня не позвала? Я бы тоже съездил. Вы в Камчатку уже ходили?

– Куда? Говорю же, мы в Питере.

Среди пешеходов послышались смешки.

– Ну в котельную, где Цой работал, – объяснил Дима. – Там вроде как концерты дают местные ребята.

– Кто работал? Цой?

– Ты не слышала Цоя? Как посмела твоя нога ступить на землю обетованную, где пел и творил Он? – Дима начал напевать отдаленно знакомый мотив: – И если есть в кармане пачка сигарет, ну!

– Значит все не так уж плохо на сегодняшний день! – прогудела группа молодых людей, веселой компанией прошедшая мимо. – И билет на самолет с серебристым крылом…

– Что, взлетая, оставляет земле лишь тень, – подхватили среди прохожих.

Эти несколько строчек внесли в толпу оживление, и люди как-то довольно заулыбались.

– Вот видишь! Все знают, а ты не знаешь!

– Кать, кто там? – шепнула Наташа, украдкой заглядывая в телефон.

– Это Дима.

– А, – протянула Наташа и по-девичьи хитро засмеялась: – Тот самый, да?

Катя отмахнулась от нее.

– Когда в Москве будешь? – спросил Дима.

– Через неделю где-то.

– Будешь у родителей или к себе поедешь?

– Еще не знаю, посмотрим.

На самом деле, Катя почти наверняка знала, что останется у родителей разве что на несколько дней. Официально самоизоляцию сняли еще в мае, с июня можно было уже спокойно ходить по улице, и не было необходимости испытывать терпение Вероники Кирилловны дольше необходимого. Но она не собиралась говорить об этом Диме, думая, что тот сразу же начнет набиваться к ней в гости, а Катя не была к этому готова ни морально, ни физически (почти за полгода изоляции она ни разу не была ни в СПА, ни в салоне красоты).

– Хорошо, – просто согласился Дима. – Тогда не смею задерживать.

– Пока.

Первым делом, приехав в Питер, Наташа позвонила своим друзьям – двум молодым людям, чуть старше нее. Ее мама была коренной петербурженкой, и потому Наташа все свое лето проводила в этом городе, но друзей с тех времен у нее осталось немного. Ребята предложили встретиться в пятницу на Дворцовой площади у Александровской колонны и пойти в какой-нибудь бар.

И вот они сидели в баре с коктейлями, разлитыми по колбам. В уши долбила музыка, и не было ничего такого, к чему Катя не привыкла в Москве: неоновые вывески, сотни бутылок, выставленные на обозрение на стеллаже, блики света, кружащие голову, мягкие диваны, глянцевые столы. Они немного выпили. Катя, почувствовав, как алкоголь начинает кружить голову, закинула в рот несколько таблеток «Фильтрума». С той ночи в клубе она опасалась быть очень пьяной. Особенно в незнакомой компании. Особенно в Питере.

Наташины знакомые казались довольно приятными ребятами, пока Катя не заметила, что в чашу вместо табака они подсунули что-то свое.

– Хотите? – спросил Леша, сделав пару затяжек.

Катя отказалась, а Наташа протянула руку. Курила она исключительно для позерства в Instagram и только кальян, потому что это было модно. С табаком Наташа никогда не имела дела, потому и кальян курила не в затяжку. Вот и в этот раз она протянула Леше телефон и попросила сфотографировать ее. Выбрав позу поудобнее, так чтобы было видно неоновый свет и химические элементы на стенах, она сделала пару затяжек и выдохнула, медленно пропуская дым между губ. Леша сделал пару фото и хотел уже отдать телефон, когда она сменила позу. Затем еще раз и еще, пока не осталась удовлетворена.

– Может, тебя тоже сфотографировать, Кать? – спросил Паша, второй друг Наташи. Он весь вечер пытался ей угодить, и чем больше он старался, тем сильнее Катя отстранялась от него. Ей не нравилось чужое внимание, но она его получала из-за своего лица, которое не портило даже серьезное, отстраненное выражение. Порой ей хотелось от него избавиться.

– Нет, спасибо.

У Кати тоже была страничка в Instagram, и там было немало фотографий, но все они были сделаны в кругу друзей или во время поездок с Вероникой Кирилловной. В фотографиях вроде тех, которыми захламляли свою страничку ее однокурсницы, – позерских и искусственных – было что-то, напоминавшее проституцию. В них не было ни искры, ни значимого момента. Они все штамповались будто на одном станке, а те из них, кто закачивал губы ботексом и гиалуронкой и заклеивал глаза накладными ресницами, были и вовсе неотличимы одна от другой. Может быть и красиво, но где же индивидуальность? Катя всегда испытывала отвращение к ним. Она могла сидеть рядом с Наташей и радоваться ее эмоциям вместе с ней, а после – не узнать девушку на фотографии, сделанной в тот же вечер. Люди на камере и люди в реальности не были одними и теми же людьми, и Наташа, с которой дружила Катя, на фотографии в соцсетях была кем угодно, но не ее подругой. То, как позиционировал себя мир в объективе, было только иллюзией благополучия.

– Не хочешь покурить? – спросил Паша, протягивая ей трубку.

– Нет, – Катя почувствовала, что превысила допустимый вежливостью лимит «нет», и продолжила: – Лучше выпью еще вот этого.

– Без проблем, – парень услужливо улыбнулся. – А ты, Наташ?

– А мне Лавуазье.

– Леш, поможешь отнести эти колбы? – попросил Паша, зачем-то беря стаканы со стола.

– Чего? Ты зачем?..

Паша шикнул на него, и они ушли. Стоило им уйти достаточно далеко, как Наташа коснулась Катиной ноги под столом. Она рассчитывала, что это будет игривый жест, но в результате ударила Катю в голень носком туфли, от чего та поджала губы и грозно уставилась на подругу.

– Кать, – заискивающим голосом сказала Наташа.

– Чего?

– А Пашке ты понравилась. Счастливица. Я вот в школе когда была, столько раз ему намекала, а он все никак!..

Конечно, Паша знал, что в школьные годы нравился Наташе (она совсем ничего не умела скрывать!), но тогда он сумел вовремя притвориться тупым и улизнуть, ничем ей не досадив.

– Да я всем мужикам нравлюсь. У них просто мозгов нет, – пожала плечами Катя.

Наташка была хорошей девчонкой. Веселой, простой, милой, ласковой, напрашивавшейся на любовь и готовой эту любовь дарить. Катя же была скалой: такой же бесчувственной, такой же холодной, и потому она искренне смеялась над людьми, которые из них двоих выбирали ее.

– Неправда, – протянула Наташа, – Пашка умный.

– Рада за него.

– В IT работает.

– У меня уже есть один, который в IT работает. Можно еще трех попроще подцепить, и у меня фулл-хаус.

– Это ты про этого, про Диму? Вы с ним встречаетесь?

– Нет.

– Тогда он не считается.

– Мы с ним…

Но тут к их столику вернулись ребята, и Катя проглотила окончание фразы.

Они курили кальян уже полчаса. Разговор уже не вязался, ребят развезло, Наташа, пьяная чуть больше, чем ей стоило, полуразвалилась на столике. Вспомнив о своем школьном влечении, она время от времени демонстративно посасывала мундштук, словно показывая, что она умеет делать своим языком. Катя, незаметно просунув в ухо AirPods, смотрела мемы ВК. Когда ей попадалось что-то смешное, она поднимала голову, как бы показывая всем своим видом, что рассмеяться ее заставила компания. Ребята будто почувствовали в ней надежного человека, и в конце вечера, когда паузы между разговорами сильно затягивались, Паша шепнул, перегнувшись через столик:

– Не хочешь к нам на вписку послезавтра вечером?

Наташа тут же прижалась к Катиному боку, наваливаясь на нее всем телом, от чего Кожухова покачнулась и была вынуждена опереться на руку.

– Что за вписка? – громким шепотом спросила Наташа. – Я участвую!

Катя бегло взглянула на Лешу, млеющего от кальяна, и подумала, что он курит не табак. Эта мысль, яркая и опасная, пролетела в ее голове, как стрела, озарив муть скуки, в которой она пребывала уже некоторое время.

– Что скажешь, Кать?

– Скинь адрес, – ответила она. – Я подумаю.

Лицо Паши просветлело. С детства каждый ребенок знает, что «я подумаю» – это уступка, за которой идут условия, но не отказ. Леша наклонился к нему, и Паша, взяв из его рук кальян, что-то горячо зашептал ему на ухо. Катя начала быстро трезветь. Ей больше не нравилась эта компания, и она уволокла Наташу за собой, не дав ребятам их проводить.

Вернувшись в апартаменты, Катя обнаружила, что была раздражена больше обычного. Она была интровертом, и долгое взаимодействие с людьми, даже с Наташей, ее тяготило. Ей срочно требовалась передышка, поэтому следующий день она решила провести отдельно от подруги.

– То есть ты со мной и на вписку не пойдешь? – спросила Наташа за поздним завтраком. Она долго и беспробудно спала всю ночь, но выглядела ужасно потрепанной.

– Нет. Я изначально не собиралась туда идти, – призналась Кожухова. – Тебе я тоже не советую.

– Да ладно тебе! Это же мои друзья!

– Что они курили, Наташа?

– А?

– Я спросила, что твои друзья курят.

– Не знаю, – Наташа пожала плечами. – Кальян обычный. Что там может быть? Табак?

– Сомневаюсь.

– Может, гашиш? Даже Монте-Кристо курил гашиш!

– Ты откуда это взяла? Буквы что ли выучила?

Наташа насупилась.

– Слушай, ну, может, они траву время от времени курят. Это же ерунда! Вообще не понимаю, почему у нас легкие наркотики запрещены, а алкоголь, от которого умирают сотни и тысячи людей, нет. Глупо как-то.

Катя покачала головой. Сергей Анатольевич относился к любым наркотикам резко отрицательно. Если бы он узнал, что Катя каким-то образом оказалась с ними связана, он был бы… очень расстроен. Но причин волноваться у него не было. Катя отвергала почти все человеческие слабости, и даже сигареты тянула в рот не из зависимости, а просто потому, что их горький запах был время от времени единственным, что вносило в ум ясность.

– А если ты не пойдешь, можно я твое платье возьму?

– Да бери.

Утром второго дня Наташа все еще отсыпалась после посиделок в баре. Катя не стала ее будить. Достав кое-что из Наташиной одежды, она завязала небрежный пучок и, не став тратить время на макияж, вышла на улицу. Спустившись вниз по Фонтанке вдоль канала, она прошла дальше к Чугунному мосту, где среди пышной зелени крон стояла желтая усадьба Державина. Стояла она чуть не вплотную к набережной и вдоль ровного полотна фасадов выделялась разве что просторным сквером между двумя рукавами-флигелями. В Петербурге, где чуть не каждый дом – архитектурное и историческое достояние, усадьба Державина была не особо посещаемым местом и в списке туристов наверняка даже не значилась, но Кате хотелось уединения, и пустой сквер выглядел вполне подходящим.

– Желтый, желтый, желтый Петербург, – с раздражением бубнила Катя, неприятно щурясь на желтые стены в поисках лавочки, где можно присесть.

Посмотрев несколько секунд на бюст Державина в центре сквера, она двинулась вдоль стены и нырнула в одну из длинных арок, вправо.

– Ты заблудилась? – окликнул ее невысокий мужчина в болоньевых штанах.

– Нет, – ответила Катя, обернувшись, – просто хотела осмотреть усадьбу. Сюда нельзя?

– Здесь смотреть нечего. Сходи-ка лучше в сад. Усадьба закрыта для посещения пока что.

– А где сад?

– Центральная арка. Но сначала тебе нужно будет купить билет.

– А куда?..

– Пойдем, покажу, – мужчина чихнул и потер нос.

Они вышли обратно в сквер.

– Вы тут работаете? – спросила Катя.

– Да, но сейчас у меня отпуск. По делам приехал, уже уходить собирался. Как тебя звать-то?

– Катя.

– А я Анатолий Анатольевич. Зови Толей.

«Толе» было уже за шестьдесят. Катя не стала подчеркивать эту разницу в возрасте, при которой обращение по имени казалось ей неуместным, и решила обращаться к нему по имени и отчеству. Это была часть ее воспитания – то, что нельзя переломить ни просьбой, ни настойчивостью.

– Хочешь про усадьбу расскажу?

– Конечно.

– Ну значит так…

Анатолий Анатольевич неожиданно оказался очень разговорчивым (странно, что Катя не ожидала этого от человека его возраста) и в выражениях совершенно не стеснялся. Рассказав в цветистых выражениях о тяжбе супруги Державина после его смерти, он перешел к истории заброшенного особняка в Польском саду за усадьбой. Пока Державин был жив, они с соседом, хозяином того особняка, много ссорились из-за отсутствия четкого разграничения территории (державинский садик как будто нарушал границы владений соседа).

– Тогда умели красиво оскорблять, не то что сейчас! Державин посвятил ему целую оду, – продолжал Анатолий Анатольевич, – где говорил: «Ты мудак, будешь говно жрать, и после твоей смерти твой дом рухнет и в говне утонет». Так и случилось. После смерти соседа – не сразу, но все-таки, – дом отвели под конюшни и засрали его, как положено. Затем и вовсе превратили в руины.

Все эти грубости сильно резали Кате ухо. Она, так много и неконтролируемо ругавшаяся, не любила, чтобы мужчины вели себя несдержанно в разговоре с ней. До ужаса смешное ханжество!

– Недавно эти развалины хотели купить братки. Они подкупили всех вплоть до питерской администрации, но сверху пришел ответ, что акт купли-продажи состоится лишь в том случае, если те обязуются придать руинам их исторический вид. Сделка не состоялась, как понимаешь. Мороки с этим много.

Катя подумала, что такой истории экскурсовод при усадьбе ей точно не рассказал бы.

Речь Анатолия Анатольевича была хаотичной и быстрой. Он легко, сам того не замечая, перепрыгивал с одной темы на другую, мысли словно перегоняли друг друга, и Катя едва успевала за их потоком. Он так торопился, словно давно ни с кем не разговаривал или же боялся, что Катя вот-вот прервет его. Но она не собиралась этого делать. Взрослые люди, вроде того же Анатолия Анатольевича, внушали ей спокойствие, даже если были суетливыми и нервными. То, как, а главное о чем, они говорили, заставляло Катю задуматься о вещах, которые в ее сумбурной жизни не имели практического смысла.

– А знаешь, как пришла идея этот музей открыть? В 2003 как-то вдруг сообразили, что у Пушкина, у этого дерьма, есть и квартира, и дача, и Пушкинский музей. А что он, в сущности, был? Дворянин, живший в подвале у Вронских! Гуляка, дуэлянт… Ха, дуэлянт! Тридцать дуэлей и только в одной Дантеса немного задел. Но тот-то офицер, так что тут же отыгрался. Да кто он там еще?..

– Картежник? – предположила Кат, вспоминая курс школьной литературы, где читали больше биографию авторов, чем их произведения.

– Да какой картежник? – громко возмутился Анатолий Анатольевич. – В карты играть не умел! Вот знаешь Толстого? Федора? Да знаешь, ведь! Вот этот был гуляка! Дулянт! Сто дуэлей – сто смертей. Правда, и одиннадцать детей у него умерло, проклятый дуэлянт. Он такой гуляка был, что когда в кругосветку с Крузенштерном пошел, то так его заебал, что был высажен на каком-то острове. Так Толстой и там нагулял! А Пушкин, ей богу, пустой человек, дерьмо просто.

Они стояли перед усадьбой, мимо проходили люди – в основном мужчины – и здоровались с Анатолием Анатольевичем. Кате они кивали, и она вежливо улыбалась в ответ.

Катя отвлеклась на пару проходивших мимо девушек, делавших селфи с бюстом Державина, а когда снова вернулась в разговор, то с удивлением обнаружила, что Анатолий Анатольевич от рассказа про свою жизнь в Петербурге перешел на обсуждение властей края:

– Вот раньше звание генерала надо было заслужить, а теперь-то что? На звание генерала насасывают!

– Вы про генеральшу с кучей орденов? – невпопад спросила Катя.

Похожие восклицания Катя слышала, когда отец Артема (полковник ВВС, участник боевых действий обеих чеченских кампаний) и Сергей Анатольевич сидели на кухне и с офицерской гордостью поносили государство. Оба, будучи государственными служащими, хватались за голову и страдали чуть не физически, стоило им дойти до определенной кондиции. Катя над этим потешалась: ее отец кормился из этого самого «прогнившего госаппарата», но в то же время ей было жалко происходящего. Страну разрывали, разворовывали, и в какой-то степени к этому был причастен и ее отец, пусть он об этом никогда и не задумывался.

– Да не. Эта-то понятно, – отмахнулся Анатолий Анатольевич. – Я про К** (Катя не расслышала фамилии, и это к лучшему). Этот насасывал под столом прямо в своей МВДшной форме. А теперь ему Путин в управление дал целый край. И весь край стонет под ним.

Кате вдруг стало жаль, что она не расслышала фамилии. Обо всем, что говорил Анатолий Анатольевич, она хотела бы спросить мнения отца.

– А вот Вовка младший… Знаешь Вовку младшего?

– …нет?

– Как? Не знаешь Вовку младшего?! – возможно, Катя и знала «Вовку младшего», но какой из «Вовок» младший, она не могла сказать наверняка.

– Ну Вовка!..

– Ленин?

– Ленин! – твердо сказал он и протянул ей руку. Катя протянула свою, немного сконфужено, но радостно, потому что прежде таким жестом ее никто не баловал. Рукопожатие – это такая чисто мужская традиция, к которой приобщиться женщине было невозможно ни за какие заслуги (разве что на каких-нибудь церемониях, но этими рукопожатиями их одаривали не от души). Катя пожала его руку, сжимая ее крепче, чем привыкла. Ладонь его была большой и тугой, а пальцы короткими, с мозолями.

– Ты ж знаешь, что он младший в семье был, за старшего мстил. Так мстить мог только Ленин! Чтобы и царей расстрелять, и страну развалить.

Катя улыбнулась. Он сказал «развалить», но не сказал «построить». Она подумала, что Анатолий Анатольевич убежденный монархист.

Катя быстро забежала в кассы и попросила билет в сад. Анатолий Анатольевич ждал ее на прежнем месте.

– Знаешь, какого цвета мимоза? Почему-то ваше поколение думает, что она желтая.

Катя тоже думала, что она желтая. Маргарита в романе Булгакова несла в руках мимозы, и это были «отвратительные, тревожные желтые цветы».

– Та, что желтая, даже не мимоза, – продолжал он рассуждать. – Так, с европейских помоек взята. Так какого цвета?

– …Белая? – наугад спросила Катя.

– Красная, – отрезал Анатолий Анатольевич. – Выведена из розовых сортов шиповника. Давай, доставай свой телефон, смотри там «акация серебристая».

Катя одним движением пальца открыла Google.

– Какая? – как-то заведомо довольно спросил Анатолий Анатольевич.

– Желтая.

– А теперь смотри «мимоза стыдливая».

– Розовая!

– Именно!

Они еще немного походили по саду, и все это время Катя думала о том, что говорил Анатолий Анатольевич. Этот дед рубил с плеча и ругал все, до чего только мог дотянуться, и все-таки в чем он был не прав? Конечно, он был груб, но не злобен – такова была его манера речи.

Пока Анатолий Анатольевич что-то подвязывал в кустах, Катя села на скамейку. Развернувшись полубоком, она смотрела, как над яркой, залитой солнцем грядкой летает пара бабочек, сталкиваясь и цепляясь в воздухе, словно оторванные лепестки жасмина. Под ними росла капуста, грели на солнце рыжие бока маленькие тыквы. Катя почувствовала родство с этой землей, но в то же время ее охватила тоска.

«Русская земля богата на таланты», – любили говорить экскурсоводы, таксисты, экономисты, военные, да и мало ли кто еще. «Русский человек жаждет справедливости», – говорили им на лекции по древнерусской литературе. Но сейчас как будто бы никто ничего не ждал и не хотел. Существовали лишь маленькие, бедные потуги, сводимые к попыткам обеспечить себя и свою семью. Для этого люди врали, дрались, грабили, ползли по головам – человек обмельчал.

Доделав свои дела, Анатолий Анатольевич махнул Кате на прощание и ушел, оставив ее саму разбираться с сумбуром в голове.

Катя сбросила кеды и с ногами забралась на лавочку, спрятавшись за раскидистым кустом роз. Рядом с ней жужжали пчелы, но она не обращала на них внимания – у нее не было настроения бояться их. Она достала свой дневник, но не нашла, что написать: голова была переполнена, новая информация медленно укладывалась, но большая ее часть безвозвратно ускользала. Катя бегло пробежалась по записи, сделанной месяц назад:

«Наташа рассталась с очередным парнем. Меня пугает то, как быстро она расстается с одним молодым человеком, чувства к которому описывала как любовь, и находит нового, напрочь забывая о прошлом. И это в условиях пандемии! Я бы назвала ее легкомысленной, если бы не знала сотни подобных девушек в университете… Впрочем, это вовсе не означает, что они не легкомысленные. Наверное, таков наш век.

Или же это я бабка. Сижу, ворчу на них, а устроить свою жизнь не умею».

Катя запрокинула голову наверх, где по лазурному небу, светящемуся от солнечной пыли, проплывали облака. Она чувствовала себя одинокой, но в то же время очень полной. Возможно, ей не нужны были другие люди для счастливой жизни, возможно, это она нужна была им. Катя вспомнила, как ее отец предлагал ей поступить на международные отношения, но сейчас она все же склонялась в сторону госустройства. Воспитание, полученное от бабушки и дедушки, – простых, но достойных советских людей, – жизнь в достатке, которая нагрянула внезапно, и связи отца были прочным фундаментом для того, чтобы, не поступаясь совестью, подняться достаточно высоко, чтобы изменить прогнившую структуру государственного быта. Ей бы никогда не пришлось «насасывать» и подлизываться, она бы ни от кого не зависела там наверху и могла бы проводить реформу за реформой для бедных и малоимущих. Жизнь, посвященная народу, разве это не прекрасно?

Может показаться странным, что Катя переживала о том, как много в стране богатых, неприлично богатых людей, которым совершенно все равно на свой нищий народ, ведь обычно мы не задумываемся о том, что не касается нашей жизни. Но когда-то и сама она была одной из тех, кого теперь называла нищими. Тогда у нее были только дедушка и бабушка, и жили они в хрущевке, и были счастливее многих с жиру бесившихся людей. Катя помнила, что для них, не имевших лишних денег, не было в тягость помочь соседке похоронить сына, и она гордилась тем, что они были такими. Теперь же она принадлежала к классу людей, – к этим преющим в жиру дядьям – которым жалко было подать даже старушке в переходе, если только рядом не было камеры, готовой запечатлеть их щедрость и распространить в сети.

Горько, горько! Жизнь такая несправедливая, но откуда же взяться справедливости среди людей?

Запиликал рингтон ее айфона. Катя опустила голову и посмотрела на дисплей. Звонил Лепрозорий-в-туфельке. Катя зевнула и поднесла телефон к уху.

– Ну как у тебя дела на болоте? – раздался веселый голос Димы. – Еще не квакаешь?

– Вот так шутник. Ржу не могу, – ровно отозвалась Катя. – С каких пор ты стал мне звонить просто так?

– Ну мне скучно, а на сообщения в WhatsApp ты отвечаешь через раз. А тебе там весело, наверняка.

– И ты решил попортить мне настроение?

– Да нет, просто крови попить.

За последнее время они стали как-то слишком близки. Дима звонил ей через день. Он тупо флиртовал, не ставя никаких целей, болтал о всякой ерунде, и со временем Катя тоже позволила себе говорить ни о чем: о том, как провела день, о чем говорила с подружками, как поссорилась с матерью, какие у нее были планы на осень, когда их должны были выпустить с дистанционного обучения. По вечерам они играли в компьютерные игры, и обоим было довольно уютно друг с другом, потому что становиться ближе или лезть в душу слишком глубоко никто из них не собирался.

– Так что, когда ты там возвращаешься?

– В пятницу.

– Не хочешь где-нибудь погулять?

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – с нажимом произнесла Катя, переходя в оборону. – Мы договаривались на секс без обязательств, а не на эскорт-услуги.

– Да, но договоренность ты выполняешь слабенько, так что я решил вернуться к старой практике завлечения.

– Пригласить погулять, затащить в постель, а потом выставить меня вон?

– Букет роз в подарок!

Катя наклонила голову к розовому кусту. Из бутона у самого ее носа вылетел шмель, и она отпрянула.

– Соблазнительное предложение, но я, пожалуй, откажусь.

– Так че, мне опять караулить тебя у универа?

– Можешь попробовать, но мы учиться на дистанте будем с вероятностью 90%.

– То есть ты от меня отказываешься?

– Не драматизируй, я тебя никогда и не заказывала. Я напишу, как и на каких условиях мы встретимся, окей?

– Окей, – сухо кинул Дима. – Тогда не буду тебе докучать.

«Ты мне не докучаешь», – подумала Катя, но сбросила звонок прежде, чем сказала еще хоть слово.

Глава 10. Питерские приколы

Катя просидела в саду до вечера и, поужинав стрит-фудом, вернулась в апартаменты. Листая новостную ленту, она ненадолго прикрыла глаза и заснула. Проснулась она в одиннадцать. Позвала Наташу, но та не ответила. Обойдя квартиру, Катя поняла, что она все еще одна. Отправив тривиальное: «Ты где?», Катя, разместившись в кабинете этой типичной питерской квартиры с сохранившейся, казалось, со времен Российской империи обстановкой, открыла книгу, пытаясь убить время. Раз в несколько минут она открывала диалоговое окно, чтобы посмотреть, не написала ли Наташа. Пару раз она звонила, не ожидая, что та возьмет трубку, но просто напомнить о существовании телефона.

Наступила полночь. Небо было окрашено в густые сумерки, будто солнце зашло совсем недавно, и улицы все не замолкали. Шорох голосов, похожий на шелест фантиков, прерываемый волнообразными наплывами восторженного крика и смеха, стелился по всей Конюшенной. За десять минут Катя звонила несколько раз, но Наташа так и не взяла трубку. В конце концов, Кожухова нашла в диалоге адрес, который им скинул Паша, и вызвала такси. Она была слишком взвинчена, чтобы ждать в квартире, поэтому вышла на улицу и закурила.

Было два часа ночи, – всего ничего для тусовок, когда ты дома, и пугающе поздно, когда твой друг не выходит на связь в другом городе. По улицам по-прежнему бродили люди, но теперь это был странный, не совсем вменяемый контингент. Мимо Кати прошли два парня.

– А знаешь, какая в Питере любимая нота? – посмеиваясь, спросил тот, что повыше.

– Ха-ха-ха, какая?

– Соль¹⁰!

Парни были пьяны, и смех их был таким громким, что почти наверняка разбудил первые этажи.

Перед Катей остановилось такси, и она запрыгнула на заднее сидение. Она забыла выкинуть бычок в урну и, приоткрыв окно, бросила его на проезжую часть. На подушечках остался красный след от окурка, – так сильно она его сжимала – и Катя всю дорогу терла пальцы.

– У вас все хорошо? – спросил водитель.

– Да, – резко ответила Кожухова.

Такси притормозило около тротуара, и Катя поспешно выбежала. Взлетев на крыльцо, она вдавила код от домофона. Железная дверь открылась, пропуская ее в парадную. Катя вихрем пронеслась по широкой лестнице до третьего этажа. Пока она вводила код от электронного замка, пальцы ее тряслись, и он едва не заблокировался. Наконец, она дернула входную дверь и вошла в квартиру.

Питерские дома носили историческую ценность не только снаружи, но и внутри. Квартиры здесь мало походили на московские: внутри были высокие потолки, просторные комнаты и маленькие кубовые, которые теперь называют кухнями. Во многих таких квартирах сохранились даже черные лакированные доски и витражи. Вот именно в такой квартире, – с досками, с витражами на окнах, с общей площадью метров двести-триста – вповалку валялась молодежь. Некоторые из них все еще пили, некоторые жались у стенок, лапая друг друга везде, куда только можно было дотянуться. Катино появление никто даже не заметил. Девушка прошла через анфиладу комнат, ища Наташу. Свет горел приглушенно, не добираясь до темных углов, а местами и вовсе не горел. Катя ходила с фонариком на телефоне, спотыкаясь о разбросанные бутылки, врываясь в разные комнаты, где молодежь бешено спаривалась в наркотическом угаре. Когда Катя направляла на них свет, они даже не реагировали на нее – в их лицах было что-то застывшее, пугающее, невменяемое.

Чем дальше Катя проходила, тем больше эта квартира, занимавшая пол-этажа, напоминала наркопритон.

Наташу она заметила совершенно случайно. Та сидела в углу, прислонившись к стене, почти без сознания, и какой-то задохлик, держа ее голову под подбородком, водил членом по ее губам, размазывая густую красную помаду.

Катя не успела подумать прежде, чем выхватила из сумочки нож и схватила парня за глотку.

– Если ты не хочешь, чтобы я твой рот натянула на твой же член, – прорычала она, – то лучше съеби.

Вряд ли парень почувствовал какую-то угрозу, – в его глазах связь с реальностью не отображалась – но, когда его потянули назад, он, мотаясь, точно зомби, пошел назад. Сбив несколько открытый дверей, он споткнулся и ввалился в одну из комнат, растянувшись на ее пороге.

Катя потрепала подругу. Та сонно разлепила глаза. Вдруг ее тело конвульсивно дернулось. Катя быстро сделала шаг в сторону, и Наташу скрутило прямо на месте.

Она подняла Наташу за шиворот и, закинув себе на спину ее руку, потянула в сторону ванной комнаты, откуда доносился ровный звук воды. Проходя мимо кухни, они едва не врезались в двух парней. В одном из них Катя узнала Пашу.

– Ништяк, Катюха тоже здесь! – закричал он, залпом опрокидывая в себя стакан с какой-то бурдой. Парень, шатавшийся рядом, заткнул ему рот косяком. Паша втянул едкий дым. – А не хочешь к нам третьей, а?

Катя стиснула зубы.

– Сейчас балласт только скину, и я вся ваша.

– Кру-уть!

Ванная комната уже была забита бессознательными телами. Спали на полу, на унитазе, перевесившись через борт ванны. Катя стащила парня, висевшего на борту головой под краном, и протянула Наташе таблетки. Теперь они всегда были в ее сумочке.

– Сиди здесь, я принесу воды.

Наташа вряд ли смогла бы уйти в таком состоянии.

Катя притащила графин. Воду пришлось набирать из обычного крана.

– Выпьешь все таблетки и два кувшина. Потом поедем.

Наташа то ли кивнула, то ли мотнула головой. Она плохо понимала, что происходит, и была необыкновенно послушна. Дрожащими пальцами она начала щелкать блистером, доставая таблетки. Руки ее так ослабли, что она не могла поднять графин, и Кате пришлось поить ее прямо из горлышка. Чистых стаканов она не нашла, а те, что видела, брезговала мыть.

Они добрались до половины кувшина, когда Наташа оттолкнула Катю и опорожнила желудок в ванную. Ее длинные волосы, свалившись с плеча, слипались в потоке рвоты. Катя протянула графин, собираясь и дальше поить подругу, но та резко оттолкнула ее руку и повисла на борте. У Кати не было настроения с ней нянчиться, медленно, но верно она начала понимать, в каком месте находится. Она дернула Наташу за волосы, заставляя откинуть голову, и продолжила насильно вливать в нее воду. Наташа не успевала глотать. Вода стекала с губ и заливала черное платье от Versace. Оно было безнадежно испорчено.

Кожухова вливала в Наташу воду, пока в ее желудке не осталась лишь она. Только тогда Катя вызвала такси и потянула подругу в сторону прихожей. Наташа чуть дышала и выглядела просто ужасно: расплывшийся макияж, грязное платье, волосы, с которых капала мутная черная рвота. Проходя мимо стойки с верхней одеждой, Катя выудила чью-то куртку и накинула ее на Наташу, застегивая спереди, чтобы скрыть ее внешний вид. Усадив вялую подругу в машину (тело ее напоминало слизняка, таким мягким и бесформенным оно казалось), Катя влезла за ней следом.

– В больницу, пожалуйста.

– Какую?

– Вы знаете какую-нибудь частную клинику?

Таксист посмотрел на Катю через зеркало заднего вида, потом долгим взглядом смерил Наташу.

– Наркота?

– Я не знаю, – всхлипнула Катя. Сквозь ее голос прорывались слезы.

– Есть одно место, но там ой как не дешево.

– Отлично! Нам подходит!

Всю дорогу Катя держала подругу на руках. Та не подавала признаков жизни, и иногда девушке казалось, что Наташа даже не дышит. Катя положила ей руку на горло и, легонько надавив на сонную артерию, ехала всю дорогу, цепляясь за тонкую ниточку ее пульса.

***

Сидя в приемной больницы, Кати медленно начала осознавать произошедшее. Она ворвалась в наркопритон. Одна. И никого не предупредила. С ней могло произойти что угодно! То, что тот парень, не стал вырываться из хвата и не огрел ее потом чем-нибудь тяжелым со спины – поразительное везение! То, что никто не обратил на нее внимания, – еще один пример необычайной удачливости! С ней могло произойти что угодно, и по лучшему из возможных сценариев она выбиралась живой. То, что происходило сейчас, было за гранью фантастики: она в больнице, с ней все в порядке, Наташа жива и почти здорова, они добрались без приключений, врачи не спрашивали больше необходимого. Катя чувствовала себя так, словно у нее вот-вот начнется приступ эпилепсии. Ей нужно было вызвать полицейских. Ей правда было нужно вызвать полицейских, как только она открыла дверь и поняла, что в квартире не простая тусовка.

Медсестра предложила ей успокоительного, и Катя впервые на своей памяти сама протянула руку.

Выпив пару таблеток, она немного посидела, собираясь с мыслями, и набрала отцу.

– Слушаю, – раздался хриплый голос в трубке.

– Па, – Катя глубоко вздохнула и выпалила: – Мы с Наташкой в больнице.

– Больница? – прошептал Сергей Анатольевич. В трубке послышалась возня, затем щелкнул замок, и он стал говорить громче: – Что случилось?

– Ничего. Просто у Наташи мозгов нет.

– Ты в порядке?

– Я да. Я привезла ее в частную клинику, а то… Ну сам понимаешь.

– Так, ладно, понял. Питерские приколы?

«Питерскими приколами» Сергей Анатольевич называл наркоманию и проституцию. Он вообще ненавидел Санкт-Петербург. Этот город у него в печенках сидел. Как не откроешь новости: убийства, резня, наркомания, смерти подростков – везде этот Питер отличился! Петербуржцы только казались культурными и интеллигентными людьми, на деле же в этом городе скопилось столько мерзости, что Сергей Анатольевич спал и видел, как разбирает это болото по кирпичикам.

Катя вздохнула и призналась:

– Питерские приколы.

– Ты как?

– Па, я ж не идиотка…

– Нет, ты идиотка! – вдруг разозлился Сергей Анатольевич. – Если дошло до такого, что Наташу пришлось везти в больницу по питерским приколам, то ты идиотка!

Кате не нужно было объяснять, почему она виновата. Она поджала губы, сделала несколько глубоких вздохов, чтобы не разрыдаться, и на выдохе сказала:

– Да, я идиотка.

Сергей Анатольевич всегда подтрунивал над Наташей, зная об ее особой предприимчивости, шедшей вкупе с поразительным умением впутываться в истории. Если сначала он был искренне рад Катиным успехам в завоевании друзей, то после второй или третьей демонстрации Наташиных способностей (тогда они каким-то образом оказались в гей-клубе) он твердо был уверен в том, что его дочери общаться с Наташей не стоит. Он и в этот раз, провожая Катю в аэропорт, несколько раз говорил, как ему казалось, очень серьезно: «Присматривай за Наташкой, она бедовая». К сожалению, в день совершеннолетия человеку с небес не падает ни самосознания, ни осторожности, ни мозгов.

Сергей Анатольевич тяжело вздохнул, смиряя свою злость.

– Ладно, с этим разобрались. Как ее состояние?

– Стабильное. Она на капельницах. Если все будет хорошо, выпустят через два дня.

– Анализы взяли?

– Да, как результаты придут – я тебе отпишусь.

– Хорошо, – Сергей Анатольевич немного помолчал. – Ее родителям звонила?

– Нет, конечно! – Катя не могла представить, как она будет говорить с тетей Таней. – Дядя Володя сорвется и прилетит сюда сразу же. Кому это нужно?

– Полагаю, Володе, – осуждающе сказал Сергей Анатольевич. Он и сам был уже готов лететь в Питер, чтобы удостовериться, что с его дочерью все в порядке. Но ее голос звучал трезво, немного раздраженно, немного испуганно, но в целом он был таким же, как и всегда. Рассудительность на фоне общего беспорядка в умах молодежи – то, за что Сергей Анатольевич особенно любил свою дочь.

– Па. Давай не будем, – попросила Катя. – Анализы вот-вот будут готовы. Давай мы позвоним, если что-то серьезное будет, ладно?

– Ладно. Но ты мне сразу же напишешь, как придут результаты. Сразу же! Не завтра утром, а тут же прям, чтобы я мог спокойно спать.

– Конечно, – кивнула Катя, как если бы отец мог ее видеть. Ей стало немного легче. Она все сделала правильно. – Извини, что разбудила.

– Все в порядке. Хорошо, что ты позвонила мне.

Сергей Анатольевич вымученно вздохнул и долго, страшно дышал в трубку. Катя, чувствуя себя ужасно пристыженной, не осмеливалась попрощаться.

– Еще одно, – напряженным голосом вдруг сказал Сергей Анатольевич. – Если вдруг – просто предположим – у Наташи будут какие-то проблемы, я дам наводку куда следует. Поняла?

– Если вдруг – просто предположим – у Наташи найдут какие-то проблемы, – прорычала в ответ Катя, – я как минимум сдам ее друзей, которые все это затеяли.

– Умница. Жду результатов. И сама тоже сдай анализы.

– Ну пап!

– Все, пока.

Результаты не заставили себя долго ждать. Катю пригласили в кабинет к дежурному врачу.

– Так, анализы Натальи Владимировны, – мужчина положил перед собой листок и надел очки. – Ну, за исключением алкоголя и следов легких наркотиков в крови, у пациентки все в порядке. Впрочем, ей двадцать лет, чему удивляться? Мы промоем ей желудок, подержим под капельницами, и все будет с ней хорошо, не волнуйтесь. У нас бывают разные случаи, и это не самый тревожный. Все с ней будет хорошо.

– Спасибо.

– Если вы захотите остаться, можем предложить вам отдельную палату.

– Нет, спасибо, – Катя больше не могла ничем помочь, а в больничных стенах ей всегда было тревожно. – Я лучше поеду к себе. Утром привезу ей вещи.

– Хорошая идея, – поддержал ее доктор.

– Как она придет в себя, скажите, чтобы написала мне. Или нет, давайте я ей лучше записку оставлю. Спасибо, доктор. Могу я попросить вас написать какое-то заключение, чтобы я могла отправить его отцу?

– Без проблем.

Катя написала пару строчек на стикере с ресепшена и прилепила его на тумбочку рядом с койкой Наташи. Ее лицо было очень бледным. Под плотно закрытыми веками беспокойно бегали глаза. Ее губы слегка припухли, красная помада расползлась по губам. Катя решила, что обязательно нужно будет взять с собой мицеллярную воду, потому как иначе Наташину водостойкую косметику не смыть.

Глава 11. Южный берег Крыма

Дима принадлежал к тем людям, которые не способны сидеть долго в четырех стенах. Время от времени ему так или иначе было необходимо выйти на улицу, чтобы немного размяться, потому что квартира, как он приучил себя думать, была ему мала. Стены опостылели еще в апреле, май был чуть ли не последней каплей. Его тошнило от штор, от компьютерного стола, от гантелей, от гудящего холодильника и вообще от всего, что было с этой квартирой связано. Но как бы сильно его не тянуло уехать из Москвы, деваться было некуда: сообщение между городами было частично ограничено. Все в этой ситуации с пандемией оставляло привкус «недо-»: вакцину придумали, но выходить на улицы не советуем, пандемия отступила, но не до конца, граждане свободны в передвижении, но не все, сообщение ограничено, но частично. Это состояние неопределенности, часто недосказанности ярко чувствовалось в годы пандемии, а после только усугублялось

Когда, наконец, по новостям сообщили об открытии туристических центров страны (правительство уже не могло их поддерживать из собственного кармана), Дима был чуть ли не первым среди тех, кто купил билеты в Крым и забронировал апартаменты в Ялте. Утром 1 июля он сошел с трапа в аэропорту Симферополя и наконец-то почувствовал, как расходится его грудная клетка в глубоком счастливом вдохе.

В этом году на Южном берегу влажность была выше обычного, и на улице было не столько жарко, сколько душно. Дима добрался до квартиры пропотевший, но довольный. Последний проект нужно было сдать в начале августа, и он планировал хорошенько отдохнуть три недели июля, берясь за работу постольку-поскольку, а потом вернуться в Москву и быстро доделать оставшееся.

Русский народ был склонен к безвременной панике. Не далее как месяц назад они скупали гречку и туалетную бумагу, сейчас же пытались заработать на любой ерунде. Зная за соотечественниками эту черту, подкрепляемую непризнанной склонностью к стяжательству, Дима не удивился, увидев на кухне на столе сахарницу и коробку с чайными пакетиками, к которым были прикреплены записки с расценками. Дима посмеялся с хозяйки, предлагавшей ему купить чайный пакетик за 25 рублей, и убрал чай и сахарницу в навесной ящик.

Первые дни в Ялте было не так много народа, как можно было ожидать. Дима гулял по полупустому берегу, заплывал далеко в море, не боясь кораблей и катеров, которые прежде в туристический сезон не давали укрыться от шумного берега даже в воде. Он мог часами качаться на волнах или валяться на песке, с нетерпением ожидая, когда сюда повалят толпы таких же, как он, закостеневших людей. Но пока на берег выходили только полные бабки в шляпах и чепчиках и щелкали семечки, сидя под железной крышкой навеса.

Ялта наполнялась туристами постепенно, и за это время Дима успел подняться на Аюдаг, прогуляться в Партените и, оправдывая свое звание человека без тормозов, залезть в одиночку в подводный грот под Ласточкиным гнездом.

Дима много читал про тот грот и выдвинулся в путь с раннего утра, взяв с собой фонарик и маску. Когда он доплыл до жерла грота, он почувствовал то, ради чего он все это затевал, – страх и волнение, сжимавшие сердце такими же тисками, какими его охватывает любовь. Сопровождения у Димы не было, помочь ему никто не мог – впрочем, в том не было ничего нового.

У грота сильно качало. Небольшие, но частые волны будто пытались размозжить его голову о камни, и будь Дима не так физически силен и вынослив, он бы уже наглотался воды. Глубоко вздохнув, он наконец нырнул под воду, постаравшись уйти как можно глубже, чтобы не оцарапать спину об свод. Плавал он хорошо, поэтому два метра под водой дались ему легко. Обтершись животом о несколько подводных камней, он всплыл на поверхность уже под сводами грота. Вода, подсвеченная утренним солнцем, казалась у входа неоново-голубой, а под ногами была точно сжиженная ртуть: свет фонарика оставлял на поверхности металлические блики.

Дима не торопился проплыть грот. Он вылез из воды и сел на небольшой приступок, выключив фонарик. Теперь пещеру освещал лишь преломленный толщей воды свет.

Конструкция грота доверия не внушала. Дима вдруг подумал, что и сам замок на скале мог обрушиться в любую минуту. С падением такой махины наверняка и грот бы завалило, и никто бы никогда не узнал, что он здесь. У иного человека эта мысль отбила бы всякое настроение, но Дима только весело усмехнулся.

Легко жить, когда тебя нигде не ждут и не вспоминают. Жизнь без оглядки и сожалений открывает недоступную простым людям романтику. Ты можешь прыгать с высоты двадцати этажного здания с сомнительной страховкой и не бояться, что тебя расплющит о землю, можешь заниматься фрирайдом, не думая о том, что поломанные ноги сломают тебе жизнь, ведь если что-то и случится, то только потому, что ты идиот. Любой неоправданный риск становится слаще, когда на земле тебя ничего не держит. За свои двадцать четыре года Дима видел столько, что обычному человеку и не снилось, и только потому, что он не был обременен обязательствами перед семьей или друзьями. Конечно, у него была семья, были отец и мать, о которых он никогда не вспоминал с тех пор, как сбежал из дома. Были у него и друзья, но что такое, в сущности, друзья? С ними бывает интересно поболтать, приятно провести время, но таких людей много. Кто знает, может в случайном прохожем ты обрел бы друга лучше того, с которым тебя свела жизнь. В любом случае, на освободившееся место всегда приходит кто-то еще. Дима не питал ложных иллюзий – на его место тоже любой бы подошел.

Дима осторожно сошел по мокрым камням в узкий тоннель. Скользя руками по гладким молочным стенам, он крадучись пробирался по покатым бокам больших валунов. Идти вперед было по-прежнему страшно (Дима был не совсем уверен, что тоннель его приведет к выходу), но именно этот страх подстегивал его идти дальше.

Вдалеке показался свет. Синий, точно яркая звезда, он единственный мерцал среди мрака, не освещая пещеру, но предопределяя конец пути. Валуны под ногами сменились на серый песок. Проскочив под нависшим сверху камнем, Дима вновь ступил в воду. Свет, ведущий его вперед, раздвоился, отражаясь от воды, но до конца было еще далеко. Забравшись на крупные валуны, он пошатнулся, и рука его зацепилась за веревку на стене, которую он не заметил раньше. Ступню щипало – он рассек кожу, и теперь по камням потянулись кровавые полосы, но боли осознать он так и не успел – ноги вновь оказались в холодной воде. Пока хотя бы мысками он касался дна, Дима продолжал идти, чувствуя, как в воде к нему прикасаются скользкие шляпки медуз. Веревка, на которую Дима ориентировался, уходила вверх, предлагая пройти над водой, но Дима поднырнул под нависшую скалу.

В морской воде мерцали бледные маленькие медузы. Когда Дима был маленьким, в тот единственный раз, когда бабушка свозила его в Геленджик, он выбирал из воды всех крупных медуз и выкладывал их на берегу. Он верил, что борется с загрязнением моря, пока отдыхающие боролись с тошнотой при виде плавящихся на солнце желеобразных животных. Много времени утекло с той поры, и если вид медуз его до сих пор волновал, то лишь потому, что он был слишком взрослым, чтобы вместе с детьми бросаться медузами в девчонок на пляже.

Дима выплыл из-под камня и на секунду его ослепил знакомый синий свет, спускавшийся столбиками вниз и рассеивавшийся, не достигнув дна. Он сделал пару мощных гребков и вынырнул между поросших красным мхом и водорослями камней, глубоко и часто дыша. Отплыв чуть подальше от скалы, осыпавшейся под тяжестью Ласточкиного гнезда, Дима лег на спину, качаясь на волнах. Он не пробыл в гроте, наверное, и часа, но его маленькое путешествие все равно ощущалось, как прожитая жизнь.

На море было спокойно, катера все еще оставались редкостью, и сейчас, когда не было еще и девяти часов утра, кругом шумела только вода и ветер. Солнце припекало холодную кожу, и вода под спиной была теплее и мягче той, что была в гостиничных бассейнах. Дима закрыл глаза и почувствовал, как напряжение покидает каждую клеточку его тела. Морская рябь трепала его волосы, заворачивая в них обломки веток, упавших с прибрежных кустов, и плавно толкала в сторону дикого пляжа, но уже скоро Дима перевернулся на живот и поплыл к Ласточкиному гнезду. В тот момент он был уверен, как никогда, что живет свою лучшую жизнь.

***

В следующий понедельник пляж завалили туристы. Конечно, их было не так много по сравнению с прошлым годом, но все же немало. На улицах с каждым днем появлялось все больше и больше красивых полураздетых женщин, которые упорно готовились к лету, берегли себя в пандемию и теперь были готовы презентовать себя всему честному люду. Дима с удовольствием наблюдал за ними из-за солнцезащитных очков (он всегда брал очки с такими линзами, чтобы его собственных глаз за ними было не видно), зная, что на пляже также наблюдают за ним. В конце концов, он тоже был из тех, кто следит за своей формой и бывает не против выставить ее напоказ, к тому же курортные романы порвать было куда проще, чем его последнее знакомство после случайного перепиха в туалете.

В какой-то день на пляж, где он отдыхал, пришли волейболисты. Это были местные ребята разных возрастов. Они установили сетку, растянули поле и играли почти час, пока один из них не потряс наручными часами, показывая на время, и не ушел.

Дима сидел в стороне и смотрел, как они играют. Он собирался уже пойти поплавать, когда его окликнули:

– Эй, парень! Не хочешь с нами? Нам для ровного счета одного не хватает.

– Я не особо хорош в этом, – признался он.

– Ничего, мы же просто играем.

Дима согласился. Ребенком он ходил в разные секции, куда только могла записать его бабушка, пытаясь оградить от ужаса, творившегося дома. В школе он ходил на плавание, на баскетбол, в волейбол играл на уроках физкультуры, в футбол с ребятами во дворе, какой-то период он даже совмещал секции и ходил дважды в день. С плаванием у него, возможно, даже что-то и получилось, если бы он не оказался в больнице перед областными соревнованиями с переломом ребер. Потом он уже никуда не ходил, разве что на физкультуру, и играл от случая к случаю, когда выпадала возможность.

Они играли до самого вечера. Было очень жарко, и в перерывах девушки, собравшиеся около площадки и подававшие им мячи, приносили воду. В один из больших перерывов между играми, когда кто-то уходил окунуться, а кто-то переводил дыхание в тени, рядом с Димой села симпатичная блондинка.

– Привет, – она очаровательно взмахнула тонкими пальцами. – Здорово играешь.

Дима дернул уголком рта. Играл он не без ошибок, но и в самом деле получалось неплохо.

– Спасибо, – он улыбнулся, из-под полуприкрытых век разглядывая девушку. Она была неплохо сложена, наверняка занималась фитнесом-пиластесом-йогой или какой-то еще модной ерундой. У нее была сочная, тяжелая грудь, но перекаченные руки, из чего Дима делал вывод, что грудь без лифчика – не то, на что он хотел бы смотреть. На лицо она была смазливой, и, в общем-то, в ней не было ничего такого, почему она должна была запомниться, и ничего такого, почему он должен был ей отказать.

– Я Вера, – она уверенно протянула руку, и Диме не оставалось ничего, кроме как протянуть свою, хотя рукопожатия с девушками он не любил. Это была чисто мужская традиция – возможно, последний оплот мужской культуры, куда женщины, разбалованные равноправием, еще не вторглись, хотя настойчиво ломились.

Так смело протянутая рука размякла в его ладони, отчего в памяти всплыли расплавленные шапочки медуз. Дима подавил отвращение.

– Дима.

– Дим, ты еще будешь играть? – один из волейболистов махнул ему рукой.

– А сколько нас?

– Без тебя шестеро!

– Тогда я пас, – Дима взял полотенце с лежака и потянул рюкзак за лямку.

– Завтра придешь?

– Во сколько?

– Думаю, мы соберемся к пяти-шести часам. Сегодня жара невозможная была. Не знаю, как ты, а с меня семь потов сошло. Староват я для такого солнца!

Дима распрощался со всеми и поехал к себе на квартиру. По дороге он купил массандровскую мадеру. Он едва чувствовал под собой ноги, когда переступил порог. Был всего-то девятый час, но он устал и хотел спать.

Всю ночь Дима проспал очень крепко и, встав чуть раньше будильника, впервые за несколько месяцев ощутил себя бодрым. Съев несколько яиц с беконом и запив все апельсиновым соком, он спустился к набережной и оттуда сел на автобус до Балаклавы.

Музей подводных лодок оказался закрыт до следующей недели, и Дима поехал кататься на катере. Его вместе с другими туристами вывезли в открытое море через узкое горлышко бухты и, как всегда бывает в таких прогулках, предложили поплавать. Вода здесь была чище, чем на берегу, и холоднее.

– А что там за развалины? – спросил Дима, указывая на ряд разрушенных башен на гребне горы.

– Чембало, – ответил водитель катера. – Генуэзская крепость. Если вы там еще не были – советую подняться. Там открывается великолепный вид на бухту.

Он рассказывал что-то еще, но Дима уже не слушал. Он вылез из воды и сел на скамейку, дожидаясь, пока с него стечет вода.

– Может, кто-нибудь хочет покататься в круге, пока мы не заедем в бухту? – спросил водитель. – Это совершенно безопасно.

Два мальчишки, которым бабушки не разрешили даже зайти в воду, стали канючить:

– Ну ба! Ну можно? Ну пожалуйста!

– Может, ты, парень? – мужчина обратился к Диме.

– А почему бы и нет.

Водитель катера вытащил большой спасательный круг и прикрепил веревку к лестнице.

– Залезай!

Дима плюхнулся в круг и слегка толкнулся от борта.

– Итак, мы отправляемся!

Катер ехал медленнее, чем по дороге из бухты, круг подпрыгивал на волнах. Волосы приятно трепал ветер, и небо было таким же синим, как морская глубина. Катер специально немного юлил. Диму мотало из стороны в стороны, и ему было по-детски весело от того, как тепло припекало солнце, как радостно шумели волны, как к нему то и дело оборачивался водитель катера спросить, все ли в порядке.

На входе в бухту, когда их обступили отвесные стены гор, он поднялся на борт и зашел в каюту переодеться. Перекусив в рыбном ресторанчике, куда ему посоветовал сходить водитель катера, Дима пошел в сторону Чембало. По пути он сорвал несколько тугих плодов алычи, которую местные не обирали, а птицы не клевали – так много ее было, что все здесь уже пресытились.

На вершине Крепостной горы гулял сильный ветер, и только теперь Дима заметил, как спокойно было в бухте. Тропинка под ногами уходила дальше на Золотой пляж, и мимо крепости, даже не взглянув на нее, проходили женщины и дети в купальниках и с надувными кругами. Дима обошел все башни, где можно – спустился, где нельзя спуститься – поднялся. Это напомнило ему о детстве, когда они с дворовыми мальчишками прыгали по гаражам, ползали по их крышам и рвали джинсы на коленях и заднице. Тогда он ходил, как оборвыш, у него не было, наверное, ни одной приличной вещи, все штопанное-перештопанное на самых видных местах, но это мало волновало его и его друзей. Им было все равно, что он носил и как он выглядел, теперь же общество встречало его по одежке, оценивало по одежке, будто весь он был в этой самой одежке. Надел строгий костюм? Значит, презентабельный, серьезный молодой человек. Вышел в трико и кедах? О, это местная гопота, не смотрите на него, он буйный. Гуляешь в пальто и свитере? Вот прощелыга!

Дима купил воды и снова поднялся на гору. Он бросил рюкзак и уселся на камни у башни-донжона поближе к краю отвесной скалы. Перед ним разливалось синее море, подернутое бледной рябью, и на его волнах качались то ли чайки, то ли катера. У горизонта море тускнело и, минуя воображаемую демаркационную линию, превращалось в небо, наливающееся густой сумеречной синевой. Ему вдруг очень сильно захотелось с кем-нибудь поговорить. Дима нажал на знакомую иконку. Пошел вызов. С тех пор как Катя уехала в Питер, она редко ему отвечала, но Дима не унывал. Ему в принципе было все равно, чем она занимается, и звонил он просто ради того, чтобы напомнить о себе. Для этого не обязательно было дозваниваться, хватило бы и его имени, всплывшего на экране телефона.

Через несколько секунд на другом конце провода послышался тяжелый вздох – Катя взяла трубку.

– Ну как у тебя дела на болоте? Еще не квакаешь?

– Вот так шутник. Ржу не могу, – ровным голосом ответила Катя. – С каких пор ты стал мне звонить просто так?

– Ну мне скучно, а на сообщения в WhatsApp ты отвечаешь через раз. А тебе там весело наверняка.

– И ты решил попортить мне настроение?

– Да нет, просто крови попить.

Голос у нее был немного уставший. Обычно Катя говорила быстро, но сейчас она мягко вытягивала фразы, словно думала о чем-то другом.

– Так что, когда ты там возвращаешься?

– В следующую пятницу.

– Не хочешь где-нибудь погулять? – Дима пнул камень, и тот слетел вниз с обрыва.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – он буквально слышал, как Катя закатила глаза. – Мы договаривались на секс без обязательств, а не на эскорт-улуги.

– Да, но договоренность ты выполняешь слабенько, так что я решил вернуться к старой практике завлечения.

– Пригласить погулять, затащить в постель, а потом выставить меня вон?

– Букет роз в подарок! – засмеялся Дима.

Он откинулся на каменистую землю и, спустив солнцезащитные очки на нос, остался лежать. Сколько бы он ни поднимал глаза в небо, оно всегда было такого густого синего цвета, что, казалось, вот-вот рухнет от тяжести. И даже солнце, в Москве казавшееся то золотым, то оранжевым, здесь было платиновым. Оно путалось лучами в густой патоке синевы, и было до того бледным, что казалось чуть ярче луны.

– Соблазнительное предложение, но я, пожалуй, откажусь.

– Так что же, мне опять караулить тебя у универа?

Ветер разбивал волны у скал и вместе с россыпью водяной пыли поднимал запах соли.

– Можешь попробовать, но мы учиться на дистанте будем с вероятностью 90%.

Дима протяжно выдохнул. Эта новость ему не нравилась. Теперь Катя могла закрыться у себя в квартире и не пускать его на порог. Да что там на порог, его бы даже через охрану не пропустили! Человеку, берущему харизмой и лицом, тоже приходилось в 2020 году искать способы выживания.

– То есть ты от меня отказываешься?

– Не драматизируй, я тебя никогда и не заказывала. Я напишу, как мы встретимся, позже, окей?

– Окей. Тогда не буду тебе докучать.

Разговор с Катей поселил в его сердце знакомое чувство раздражения. Он уже и забыл, что так бывает. Конечно, она была красивой, но стоило ли так себя насиловать? Мало ли в России было красивых девушек без стервозного характера и острого языка? Дима мог бы подцепить любую. Он вообще часто задавался вопросом, почему ему пришла в голову эта глупая затея с сексом без обязательств. Было ли в Кате что-то особенное или это был просто сиюминутный порыв? Катя почти наверняка была человеком с тяжелым детством, что бы там ни говорили нули в чековой книжке ее родителей, но это не делало ее ни особенной, ни желанной. А что находила в нем она? Особенно теперь, когда эйфория первой близости не оставила после себя даже воспоминания? Разве мало в ее мажорском университете парней, которые расшиблись бы в лепешку ради нее или хотя бы ее отца, сулящего жениху золотые горы?

Дима допил воду и поднялся.

Никто не идеален, никто не исключителен, и все же люди сходятся. Почему?

***

Он втрахивал в кровать Веру, и все еще не мог понять, чем руководствуется человек, выбирая партнера и обещая, что это на всю жизнь. «Вот взять, например, ее, – думал Дима, рвано дыша. – Она выбрала меня, потому что я в ее вкусе. Я же выбрал ее, потому что мне все равно. Я лишь взял, что мне предложили. Взял, возможно, даже из добрых побуждений, чтобы не обидеть, потому что ее подружка мне понравилась больше. Почему ко мне не подошла ее подружка? Потому что она невеста одного из тех парней». Дима потянул ее за волосы, заставляя подняться и опереться руками о стену. Бедра Веры немного разъехались, и она застонала от очередного толчка.

«Она так громко и развязно стонет, – продолжал Дима. – Но это не обязательно потому, что ей настолько приятно, что она не может сдерживаться, или что-то еще. Возможно, когда-то человек, который ее любил, сказал, что у нее красивый голос, и теперь она торгует этим голосом, уверенная в его чистоте, хотя на самом деле он даже раздражает». Дима накрыл ее рот ладонью и притянул к себе.

– Не шуми, – прошептал он ей в ухо, от чего она туго сжалась.

«Интересно, где тот человек теперь? – продолжал размышлять Дима. – Разошлись они по ее или его вине? Зачем сходились? Как это работает? Человек видит человека, животное видит животного. Они либо дерутся, либо спариваются. Если они спарились и у них не завелось потомства, то что заставляет их оставаться вместе? То, что я сейчас делаю с ней, не имеет ничего общего с любовью или привязанностью. Я трахаю ее, потому что мне это нужно, потому что мое тело соскучилось по жару другого тела. Она прогибается подо мной, потому что… Что? Потому что она такая же, как я, или потому, что, подобно многим женщинам, думает, что своим телом может привязать меня к себе? Но такие тела разве что на дороге не валяются. А если и не такое, то мне подойдет и другое. Возможно, завтра мне захочется, чтобы у нее были мягче бедра, а послезавтра я захочу, чтобы у нее была бледная фарфоровая кожа. И я найду такого человека, и на третий день мне будет хотеться уже совсем другого. Так в чем смысл ограничивать себя кем-то одним? Не ем же я одно и то же каждый день в конце-то концов!»

Дима искренне не понимал и не принимал любых привязанностей. Ему было неизвестно, какого это любить человека, как это может быть болезненно и радостно. На его памяти Игорь сменил уже по меньшей мере десять девушек, и это он считал только тех, с кем тот «встречался». Дима знал, что молодежь в связях неразборчива, и охотно этим пользовался, ловко избегая хомута. И все-таки он не мог понять, как неразборчивость и легкомысленность юности оказывается в колодках отношений.

Возможно, дело было в том, что он никогда не чувствовал себя любимым. Это поглотило его живую натуру, обглодало душу и выплюнуло ту ее рациональную часть, которой стал руководствоваться Дима, оставшись моральным калекой. А возможно, что он родился таким – с черствым сердцем и спящей душой.

Дима выпустил Веру, и она стекла на кровать. Девушка повернулась к нему и как будто бы потянулась за поцелуем, но Дима сделал вид, что не заметил. Он слез с кровати и, стянув презерватив, предложил:

– Я за водой, тебе принести?

Вера кивнула. Когда Дима вернулся, она лежала на спине и глубоко дышала, разморенная духотой комнаты.

– Такого у меня давно не было, – томно вздохнула она, пододвигаясь, чтобы Дима лег рядом.

– Почту за комплимент, – он поставил стакан на тумбочку. – Я в душ. Если хочешь, можешь поспать.

Дима не собирался ночевать с Верой в одной кровати. Было что-то мерзкое в том, чтобы делить кровать с чужим человеком после того, как все уже закончилось. Каждый раз после бурного секса, в груди появлялась пустота. Дима не стремился ее заткнуть (она его не пугала), а вот женщины, изнывая от ее тяжести, начинали жаться к нему, ища чего-то большего, чем то, за чем они приходили. Дима этого не любил. Возможно, окажись он с девушкой в кровати в третий или четвертый раз, он отнесся бы к этим объятиям с большим терпением, но таких счастливиц он не знал.

Он с неудовольствием вспомнил единственный раз, когда изменил себе и остался ночевать под этим смешным балдахином. Этого не должно было повториться.

Дима никогда никого не выгонял из кровати, даже если ему хотелось спать. Обычно, выйдя из душа, он курил, одевался, доплачивал за комнату, если было нужно, и уезжал к себе. Вот и сейчас, увидев, что Вера спит, Дима взял ноутбук и ушел на кухню. Там же на диване ближе к рассвету он заснул.

***

Вернувшись в Москву, Дима чувствовал себя отдохнувшим и довольным. Он загорел, скинул все лишнее, что скопилось на боках и ляжках от жизни взаперти, посмотрел край, за который уже лет шесть расплачивалась вся Россия, и размял закостеневшее тело в компании курортных друзей. Последние несколько вечеров он провел на пляже в «Апельсине», раскинувшись на кресле-мешке и смотря на горизонт, который к десяти часам схлопывала ночь. Это были уютные вечера, когда рядом с ним шумели волны и горела тусклая рыжая лампа. Они – эти ночи и этот воздух – приводили его в сентиментальное расположение духа, отчего Дима чувствовал себя немного одиноким, но чувство это было приятно на фоне общей сытости. Иногда он поднимался и уходил поплавать в чернильное море, и, качаясь на волнах, не мог представить, где бы ему было лучше, чем здесь.

У берега горели огни кафе и уличных фонарей, мерцали лампы на столиках, и мелкая белая крошка между серыми облаками мигала, как огни самолета. Для Димы это спокойствие было сравни счастью, и все же он не мог насладиться им в полной мере – его глодала невозможность поделиться этими блаженными мгновениями. Камера не уловила бы его настроения, и по снимку никто бы не понял, как хорошо было плавать ночью и не о чем не волноваться, да и рассказать о чем-то таком было некому.

Москва была другой. Сюда приезжали работать, и редко – отдыхать. За три недели в Крыму Дима побывал в нескольких городах, поднялся на все горы, куда только водили местные гиды, прошелся по всем замкам, которые только знал. В Москве же он не был даже на панораме Бородинской битвы, ему и в голову не приходила мысль прокатиться по Золотому кольцу. Москва будто вытягивала из него жизнь, и, оказавшись в своей квартирке в Солнцево, он впервые ощутил, насколько он одинок.

Да, легко жить в мире, где тебя никто не ждет, и все же иногда – не так часто, как об этом принято писать, но все же – иногда такой мир кажется пустым.

Глава 12. Шесть правил хорошей жизни

В пятницу Катя вернулась домой. У дома была припаркована большая черная иномарка бизнес класса. Гости собирались уезжать, и машину как раз вывели из подземного гаража.

Катя вошла в дом. На пороге ее встретил незнакомый женский голос, в меру вежливый и в меру холодный. Из-за угла, сопровождаемая Сергеем Анатольевичем, вышла невысокая миловидная женщина. На ней было строгое изумрудное платье, сообщавшее ее густым темно-русым волосам, собранным на затылке, и мягким малахитовым глазам томное богатство лета.

– Мы будем рады работать с Атлантидой и дальше, – с поспешностью, в которой угадывалось сомнение, говорил Сергей Анатольевич. – Мы, безусловно, заинтересованы в сотрудничестве с вашим фондом и будем оказывать всю посильную помощь в его развитии.

– Не утруждайтесь, – отмахнулась гостья. – Я вам верю, потому как не верить причин нет. А даже если бы причины и были…

Женщина остановилась и обернулась к Сергею Анатольевичу.

– Я уверена, вы бы сделали все, чтобы их искоренить, – вкрадчиво закончила она.

Гостья вдруг посмотрела на Катю. По рукам девушки вдруг пробежали мурашки.

– Это ваша дочь?

Сергей Анатольевич посерел. Глаза его сделались страшными, и он смотрел на Катю так, словно это каким-то образом могло заставить ее исчезнуть.

– Милая девушка, – не дождавшись ответа, добавила женщина.

– Здравствуйте, – Катя расплылась в улыбке, которую очень любили гости отца. – Меня зовут Катя.

– Рада нашему знакомству, Екатерина, – Катя только сейчас заметила в речи женщины незнакомый акцент. – Мари Кьюрэ Дуарт.

Мари Дуарт протянула руку в перчатке, и Катя мягко пожала протянутые ей пальцы. Женщина на мгновение задержала руку и заглянула девушке в глаза. В голове Кати будто мелькнула вспышка, – чуть ли не взрыв сверхновой – но тут же исчезла, оставив ее глупо хлопать ресницами, возвращая зрение.

– Жаль, – вздохнула Дуарт, – вы и правда не наш клиент. Что ж, всего доброго. Сергей, Вероника, до свидания.

Нанятый по случаю лакей придержал для гостьи дверь, и она вышла. Было слышно, как со двора уезжает машина.

– Ты не говорил, что у тебя есть такие знакомства, – заметила Вероника Кирилловна, все еще продолжая смотреть во двор. – Я пару раз как будто бы где-то ее видела…

Никто из Кожуховых не имел среди родственников ни английских графов, ни французских шевалье – их родословная была более чем бедна на изыски. Но эта Дуарт! В ней чувствовалось нечто потустороннее, захватывающее и вместе с тем благородное, ни в коем случае не относящееся к этому веку. Наверное, поэтому Вероника Кирилловна, обменявшись с ней несколькими фразами и почуяв в ней нечто особенное, так сильно хотела свести с ней короткое знакомство. С этой просьбой она обернулась к Сергею Анатольевичу, но тот предупредил ее желание, сказав:

– Она нечастый гость в этих краях, и боюсь, что уже уезжает.

– Но у тебя ведь есть ее контакты! Я бы хотела пригласить ее на следующий мой показ, когда бы он ни был.

– Нет, у меня нет.

– Что это за женщина? – вмешалась Катя, про которую родители совсем забыли.

– Ничего особенного, – отмахнулся Сергей Анатольевич, но как-то нервно. – Она содержит ряд сиротских приютов по всему миру, в частности помогает нескольким российским фондам.

– Надеюсь, среди них есть пенсионный.

В доме Кожуховых бывало немало странных гостей. Среди них были меценаты, министры, артисты, аферисты, нефтяники, бизнесмены и даже преступники со стажем. Впрочем, о том, что они преступники, говорили лишь сомнительные повадки, перенятые с девяностых, которых немало было и у самого Сергея Анатольевича.

– Боюсь, ее интересует помощь только детям.

– Бедняжка, – вздохнула Вероника Кирилловна. Она всегда становилась до омерзения сердобольной, если человек ей нравился. Во всех остальных случаях она была ведьмой, как за глаза называл ее муж. – Наверное, с ней в жизни приключилась какая-то беда.

Катя закатила глаза и поднялась к себе. Детей она искренне не любила, хоть у нее и не было младших сестер и братьев. Внутри нее жило крепкое убеждение в том, что траты на детей – траты иррациональные, потому как в 96% случаев они не окупаются. У больных детей возникают ремиссии, у тупых детей не появляется мозгов, невоспитанные дети не становятся прилежнее, ДЦП и аутизм не лечатся. Кроме того, жизнь в принципе бесцельна, и в капиталистическом строе она играет роль легкозаменяемой шестеренки: когда она износится, ее утилизируют. Катя была из тех людей, которые не привыкли питать никаких надежд относительно будущего, и потому, если бы ее поставили перед выбором спасти взрослого или ребенка, она бы выбрала взрослого. В ней было слишком мало чувствительности для патетики.

Катя плюхнулась на кровать и долго не поднималась, смотря в белый навесной потолок. Эта комната, прежде вызывавшая в ней восторг, некогда сросшаяся с ее кожей, теперь навевала скуку и даже отвращение. За два года, что она жила отдельно, дом Кожуховых, сколь бы ни был удобен и богат, успел ей позабыться и даже те полгода, что она прожила здесь, не вернули к нему того благоговения, которое она испытала, впервые перешагнув его порог.

Катя, в отличие от остальных ребят ее круга, богатой не родилась, и территория, растянувшаяся на приличное количество гектаров, прежде была небольшим дачным участком. Тот дом, что стоял здесь прежде, – бревенчатая хибара с покосившейся крышей, – был точь-в-точь такой же, как тысячи других по всей России. Если пройти по какому-нибудь СНТ за городом, где-нибудь между богатыми кирпичными домами, похожими на замки в миниатюре, всегда увидишь хиленькие, почерневшие от времени домики, где гостиная – это непременно горница с деревянными лавками. Там в нос бросается запах мокрого дерева и печного жара и небольшие окошки пропускают мало света, оставляя углы в тени. Там всегда на стол постелена клеенка, под полом обязательно есть подвал, где хранятся закрутки с прошлого года, и за окном колосится поросль сорняков. Для кого-то эти домики связаны с летом у бабушки, для кого-то – с колхозами и трудом, кто-нибудь мечтательный молится на их старину, кто-то с предпринимательской жилкой мечтает подороже все это продать.

Сложно представить, что когда-то вместо бдительно оберегаемого сада и темных прямоугольных домов здесь когда-то стоял одинокий, стонущий на ветру дом. О нем забыли, казалось, даже владельцы, а вспомнили лишь тогда, когда к ним обратились с предложением о покупке. Но Сергей Анатольевич в то время отсиживал срок за кого-то из больших шишек, и продать участок было невозможно. Мама Кати налаживала свои дела за границей и мало вспоминала о неудавшемся, как она тогда думала, браке и своей дочери. Она брала приступом индустрию мод, ей было не до ребенка, и Катя до десяти лет прожила с бабушкой и дедушкой. Когда отец вышел из тюрьмы по условно-досрочному и денег вдруг появилась целая гора, первым делом была заложена резиденция Кожуховых. Строительство шло очень быстро, и в свои семнадцать Катя без смущения могла звать сюда своих богатых подруг. Теперь она официально была богата. Но это богатство ее не изменило. Детство, проведенное во дворе с мальчишками среди гаражей и пьяных мужиков, годы в общеобразовательной школе, куда стекались как хулиганы, так и вундеркинды, невозможно было перебить богатством, связями и недвижимостью за рубежом.

Телефон завибрировал. Катя подняла трубку, не посмотрев на экран.

– Разве я не сказала, что напишу сама, где и как мы встретимся?

– Я терпеливо ждал неделю, но ты так и не соизволила написать.

В отличие от Кати, Дима все это время работал. Он выполнил по меньшей мере пятьдесят заказов и был собой очень доволен. Пандемия ничуть не помешала ему зарабатывать деньги на 3D моделях и веб-дизайне, даже в чем-то приумножила его капитал. И все-таки он скучал по людям. Его ближайшие друзья начали экономить, клубы были закрыты, а в кафе подсаживаться к незнакомым людям да еще и в пандемию было странно. Время от времени он выходил на улицу покататься на скейте или на пробежку, но отсутствие общения его добивало. Ему было скучно и плохо одному, и, что ни говори, вирт мало был похож на реальный секс. В июне он даже встретился с несколькими девушками, но они, будто ожидавшие чего-то другого, отказались с ним переспать.

Чувство, испытываемое Димой, было сродни тактильному голоду. Катя была единственным контактом, который он не удалил впопыхах. И если сначала он сам был не уверен в своей идее «секса без обязательств», то теперь величал себя гением за такую дальновидность.

– Так что, куда пойдем?

– Я еще не решила.

Катя даже не вспоминала о нем в Петербурге. После долгого пребывания дома вылазка на две недели в другой город была светлым лучом, и омрачать поездку размышлениями о Диме, который был для нее никем, она не стала. Ей было весело, ей было хорошо, ей было интересно, потом ей было грустно, обидно и стыдно. О том, что она обещала Диме подумать об их встрече, она забыла.

– Что ты предлагаешь? – спросила Катя.

Дима тоже ни о чем таком не думал. Он знал, что предстоящая встреча будет равносильна тому, чтобы начать все заново. Прошло слишком много времени, и она стала воспринимать его скорее как друга, чем любовника, а у друзей, как известно, взаимного сексуального влечения нет, иначе бы они друзьями не были. Нужно было выбрать место, которое бы подчеркивало ее зависимость от него и проводило бы линию между дружбой и тем типом отношений, которого Дима добивался. Они не могли просто пойти погулять, не могли сходить в парк аттракционов – все это было как-то по-дружески.

– Как насчет «Страны которой нет»?

Дима тут же подумал, что это не совсем соответствует его намерениям.

– Без проблем. Когда и во сколько?

Дима и Катя оба потянулись к календарю. Катя прикинула, когда сможет сходить к стилисту, Дима – когда закончит новый проект.

– Наверное, в среду.

– Меня устроит, – Катя поставила две галочки на понедельник и вторник, чтобы позвонить стилисту и маникюрщице.

– Тогда закажу столик на среду в пять.

– На веранде? – у Кати была чувствительная кожа, и она не выходила летом из дома без солнцезащитного крема.

– Не уверен, что есть варианты.

Кафе, конечно, открылись, но использовать залы им было запрещено. Очень сомнительная мера предосторожности.

– Тогда до среды.

В воскресенье Катя уехала к себе на квартиру, в понедельник пять часов провела в салоне красоты, во вторник просидела четыре часа на маникюре, и в среду была готова выйти в люди. Из дамской вежливости задержавшись на двадцать минут, она села в такси и скоро была на месте. Диму она заметила сразу, как вышла из машины. Он сидел за столиком и смотрел на нее из-за меню, чуть сдвинув на нос солнцезащитные очки. На секунду она остановилась. Было что-то неловкое в том, чтобы вот так прийти и сесть рядом с ним, завести дежурную светскую беседу, а в голове постоянно держать, что все это лишь ширма, прелюдия, отговорка для того, чтобы провести вдвоем ночь. Катя почувствовала, что готова сбежать прямо сейчас, и останавливало ее лишь то, что ее уже заметили.

Дима открыто следил за ней, когда она подходила, и мысленно хвалил себя. Все-таки богатые девушки – это принципиально другой класс. Они знают, чего хотят, их не нужно спрашивать дважды, на них не нужно давить, они не робеют, чувствуя поддержку отцовских денег, и всегда хорошо выглядят. Вот и сейчас, Дима был уверен, что Катя основательно подготовилась к их встрече, и это его радовало. Он любил девушек, которых можно было со свидания вести на подиум. В этом он находил отражение собственной значительности.

Катя села напротив него и постаралась настроиться на дружелюбный лад, хотя на деле только нервничала и злилась.

– Как провел время? – спросила она, откидываясь на плетеную спинку стула.

– В пандемию? Неплохо. Пару раз бегал от патрульных. В остальном так же, как всегда: кодил и играл.

– Хорошо выглядишь для того, кто «кодил и играл».

Катя по отцу знала, как хорошо мужчины умеют скрывать свою обрюзглость, но Дима выглядел так, словно пандемия ничем не изменила его привычного уклада жизни. На нем была белая поло, плотно сидевшая на груди и плечах, и зауженные к низу светлые брюки – одежда, в которой сложно спрятать дефекты фигуры, зато легко их преумножить. Кроме того, от него буквально пахло летом: каштановые волосы выгорели на солнце, на руках ровным слоем лежал загар.

– Возможно, я бегал от патрульных больше двух раз, – улыбнулся Дима.

Катя даже не попыталась сделать вид, что ей интересно, и дальше они обсуждали преимущественно ее отдых в Питере. Катя была немногословна, Дима тоже болтуном не был. Он задавал наводящие вопросы, – вбрасывал тему, чтобы напряженная тишина не развела их, – она ограничивалась коротким ответом. Когда официант принес заказ, надобность в разговоре отпала сама собой – Катя не любила, когда во время еды разговаривали, Диме говорить было не о чем. В повисшей между ними тишине они настраивались друг на друга: Катя, по жизни относящаяся к людям с пренебрежением и чуть ли не с ненавистью, и Дима, не имевший никакого желания бороться с ее крутым нравом и ждавший, когда она немного привыкнет к нему.

Женщины во многом похожи на кошек. Пусть среди них и немало дружелюбных пород, были и одичалые, которые не давались на руки. Дима ждал, пока она привыкнет к запаху его парфюма, казавшемуся ей слишком резким, пока из ее взгляда пропадет настороженность и тихая злоба.

Кате было тяжело себя отпустить, но ненавязчивое молчание ее успокаивало, предлагая действовать самой. Тот парень, с которым она созванивалась по видео, с которым грабила пещеры Скайрима и расстреливала пиратов на Рук Айленд, был не тем франтом, который сидел перед ней сейчас. Катя привыкла к нему, ходящему по дому в растянутой футболке и трениках, оставлявшему телефон у стены, чтобы говорить с ней, пока он готовит. От этого веяло спокойствием и безопасностью, и, закрывая глаза на его пошлые шуточки, она думала, что они, наверное, подружились, даже если ее поведение ничуть не изменилось.

До того, как Катя увидела его, она думала (хоть и в тайне от себя), что их встреча будет носить дружеский характер. Но вот он, одетый просто и выглядевший потрясающе, сидел перед ней, и было что-то хищное в его лице, что-то, что не давало ей расслабиться.

Каждой девушке в жизни нужен прежде всего друг. Перерастет это во что-то большее или останется на уровне платонической привязанности – решает момент. Катя думала, что она немного старомодна. Она и правда хотела, чтобы прежде у нее появился друг, а затем он стал любовником и, возможно, мужем. С возрастом идея менялась, муж становился переменной, пока не исчез из планов вовсе. Затем появился Дима и появился вовремя. Вовремя появился, чтобы переспать с ним, вовремя исчез, чтобы взять перерыв и ничего не объяснять. И все же спустя полгода они сидели друг напротив друга в кафе в центре города, и ни один из них не был одет так, словно выбрался на прогулку с другом, и ни одному из них не пришло в голову, что этот вечер закончится как-то иначе, чем в постели.

– Ты была в Большом когда-нибудь? – спросил Дима, смотря поверх Катиного плеча на бежевое здание театра.

– Да, несколько раз, – ответила Катя, не желая выставлять, что у некоторых знакомых ее отца в Большом театре были ложи. – На «Свадьбе Фигаро», «Марко Спада» и чем-то еще. В последний раз я, кажется, заснула. А, точно. Это была «Богема».

– Тебе не понравилось?

– Я не заканчивала музыкальной школы, чтобы любить оперу. На танцы ходила, но восторгов во мне это не вызывало, так что и балет я люблю постольку-поскольку. Но мне нравятся их декорации и костюмы.

– То есть высокое искусство не для тебя, – улыбнулся Дима.

– Наверное, – Катя пожала плечами. Она бывала в Лувре, в Уфицци, рассматривала Сикстинскую капеллу, умела отличить барокко и рококо. Она знала об искусстве достаточно, чтобы не вворачивать свои замечания в разговор при каждом удобном случае, как то делали люди, искавшие возможности самоутвердиться.

– Мюзиклы люблю, – вдруг вырвалось у Кати.

– Мюзиклы?

– Да. И оперетты.

– Что-то из этого похоже на кабаре?

Катя поняла, куда идут его мысли, и улыбнулась.

– Если ты о том кабаре, где женщины похожи на проституток с перьями, то нет.

Они рассмеялись.

– Значит, мюзиклы, – повторил Дима. – В этом году приезжала какая-то французская труппа с Дон Жуаном. Ее рекламу крутили в Instagram чуть ли не целый год.

– Не приезжала, – с видом знатока ответила Катя. – Они быстро свернули это дело из-за ковидных ограничений чуть ли не за несколько дней до показа. Но я успела сходить на Нотр Дам в прошлом году. Как всегда волшебно.

Дима Нотр Дам знал. Это был любимый мюзикл его бабушки, и они не раз смотрели его русскую версию по телевизору и в записи. Сюжета он не помнил, в мозгу всплывали какие-то вырванные из контекста строчки.

– «Душу дьяволу продам за ночь с тобой» не оттуда?

– Впечатлена, что ты начал не с «за тебя калым отдам», – засмеялась Катя и, прочистив горло, напела: – Ô Notre-Dame, laisse-moi rien qu'une fois pousser la porte du jardin d'Esmeralda. Вообще, смысл в песне другой, но русская версия тоже хороша. Она… сдержанная.

Катя больше не казалась напряженной. Разговор о чем-то знакомом и приятном ее развеселил, и она наконец-то вздохнула свободнее. Чтобы закрепить свой успех, Дима вдруг спросил:

– Не хочешь как-нибудь сходить в театр?

Бокал в руках Кати дрогнул.

– Театр?

– Да, – Дима и сам удивился своему предложению, но не стал идти на попятную. Робость в тот момент выглядела бы совсем по-дурацки. – Можем сходить в Театр мюзикла или Московскую оперетту. Если они работают, конечно.

Катя искоса посмотрела на него. Они не договаривались проводить время вместе, но ей было нечем себя занять. Компания Димы, как она чувствовала, не была ей неприятна, и она согласилась.

– Но выбирать будешь сам. Пусть это приглашение будет до конца на твоей совести.

***

Катя стояла у окна и курила. Димины сигареты были горькими, совсем не для нее, но курила она нечасто, все больше, когда нервничала или была раздражена. Время близилось к полуночи, и она собиралась скоро уходить. Дима валялся в кровати и пялился в телефон. Наконец, Катя не выдержала:

– Мне так не нравится.

Дима на секунду оторвал глаза от экрана.

– Что именно? – спросил он. Такие разговоры обычно имели два направления: либо женщины пытались придать их отношениям формальный характер, либо, что случалось реже, имели какие-то претензии по поводу секса.

– Это место.

Они были в каком-то люксовом номере гостиницы с почасовой оплатой. Кровати здесь были удобными, комнаты аккуратными, вид по-своему красивым, если можно считать красивым мегаполис, и даже запах ароматических масел был приятен. Однако Кате все равно тут не нравилось. Как и многие мизантропы, склонная к неврозу, она думала слишком много и слишком неуместно.

– Что, слишком мелко для тебя? – усмехнулся Дима. – Богатые девочки плавают в аквариуме побольше?

Катя кинула на него гневный взгляд, но он его проигнорировал.

– Не в этом дело.

– А в чем же?

– Ни в чем, – огрызнулась Катя, растирая фильтр между зубов.

Катя не могла объяснить. Просто такие места казались ей отвратительными, мерзкими. Все знали, зачем существуют эти гостиницы. И девушка на ресепшене, и персонал гостиницы – все, казалось, были вовлечены в их небольшой tête-à-tête, и оттого стены казались ей почти прозрачными, точно их и не было вовсе. Катя не могла здесь расслабиться. Ее чуть не тошнило, когда она об этом думала.

– Мне здесь не нравится.

– Хорошо, в следующий раз пойдем в другое место, – легко согласился Дима. Спорить с ней не было нужды. – Москва большая.

Катя готова была зарычать. При всей своей прямолинейности она не могла сказать, что именно ей не нравилось, в душе понимая, что это прозвучит по-детски капризно. При всей своей проницательности Дима отказывался идти ей на встречу.

– Если хочешь, можешь сама что-нибудь поискать, – предложил Дима, продолжая листать Instagram. – Я оплачу.

Катя была похожа на кипящий чайник: в лицо бросилась краска, и из ушей вот-вот должен был повалить пар. Усилием воли она взяла себя в руки и бросила:

– Моя квартира.

– Что?

– Моя квартира, – зло повторила она.

– А, так вот в чем дело, – протянул Дима. – Боюсь, она совершенно не приспособлена для такого рода вещей.

И правда, у Кати в тумбочках хранились конспекты и провода от зарядок, а не лубриканты и презервативы разного вкуса и размера.

– Чем тебя не устраивают отели? – продолжал Дима. Если он и издевался над ней, то не выдал этого ни единым жестом. Казалось, он и правда не понимает, почему Катя упорствует.

Она промолчала. Дима оторвался от экрана телефона и посмотрел на ее спину, спрятанную под махровым полотном халата. Еще одна причина, почему он не связывался с девственницами – их непонятное стеснение. Даже если персонал гостиницы знал, зачем сюда приходят люди всех возрастов, им было на это абсолютно плевать. Конечно, может, горничные знали об этой стороне больше, но пользоваться их услугами было всяко удобнее, чем то и дело стирать и выглаживать собственные простыни. К тому же, в современных многоэтажках стены были более чем тонкие, и лучше единожды покраснеть перед горничной, у которой вас таких озабоченных сотни на неделе, чем перед соседом, с которым вам в одном доме еще жить.

Дима не понимал, как подобные загоны могут существовать в голове человека, так самозабвенно отдающегося в постели. В то же время ему не очень нравились встречи вне нейтральной территории, даже если не в его квартире, потому что привычка порождала чувства, возможно, более сильные, чем любовь. Но в тот момент он ощущал себя выше быта, поэтому со смешком сказал:

– Если тебя так сильно заботит участие в этом других лиц, то ладно. Можем ездить к тебе. Но…

– На ужин даже не надейся.

Дима качнул головой, соглашаясь.

– Удивительно, мы мыслим в одном направлении. Новые правила?

– Да, – Катя раздраженно уничтожала бычок о дно пепельницы. – Первое: ты не приезжаешь, не предупредив меня.

– Второе: ты не настаиваешь, если я не хочу приезжать.

– Третье: ты не оставляешь своих вещей. И четвертое: я тебе не готовлю и не стираю.

Дима рассмеялся.

– Вот бред, с чего бы мне!..

– Это ключевое. Я не собираюсь становиться твоей девкой на прицепе.

– Понял. Тогда пятое: я не остаюсь на ночь.

Теперь рассмеялась Катя.

– Это что, угроза?

– Нет. Просто не хочу недопонимания.

– Отлично. Это нам подходит.

– И самое главное, шестое, – добавил Дима. – Нет никаких «нас».

– Ты не перестаешь меня радовать!

Катя застегнула юбку и подхватила сумочку.

– Мое такси подъехало, – объявила она. – Провожать не надо.

Дима махнул ей рукой с кровати. Дверь закрылась.

***

Катя относилась к Диме, как к терапии, потому неудивительно, что в постели скорее терпела его, чем наслаждалась. Ей по-прежнему были неприятны его прикосновения, хоть они и пускали дрожь по телу, ей была неприятная его тяжесть, и она выставляла руку, чтобы он не заваливался на нее – так она пыталась сохранить личное пространство даже в том положении, когда его не могло остаться, а после выкуривала одну сигарету, две, три, чтобы прийти в себя. Иногда она чувствовала себя опустошенной, иногда – уставшей и вымотанной, но довольной – никогда.

Дима, если и замечал, то никогда эту тему не поднимал. Ему было все равно. В том, как Катя торопилась уйти на балкон, набросив халат на голое тело, – скрыться из поля его зрения, когда он был разморен до такой степени, что в нем просыпалась сиюминутная нежность – было что-то от затравленного животного. Он старался не трогать ее, зная наперед, что когда она приведет мысли в порядок, Катя вернется хотя бы для того, чтобы выгнать его.

Они встречались у Кати на квартире без какого-либо графика. Дима писал, что может вечером заехать, и Катя отвечала, будет его ждать или нет. За месяц ей действительно пришлось перебрать свою тумбочку, освободив верхний ящик для всякого барахла, которое ей посоветовали завести подруги, когда узнали, что у нее кто-то есть. Какую-то часть они притащили сами, и в итоге тумбочка до отказа была забита такими вещами, о которых Катя прежде и не догадывалась.

– Так кто этот парень, пробивший укрепленную стену? – смеялась Надя.

– Я же говорила, здесь ничего такого нет, – оправдывалась Катя. – Мы просто занимаемся сексом.

– Да-да, – подала голос Марина. – Консервативная девственница-мизантропка отдалась первому попавшемуся мужику, а потом стала с ним спать по дружбе. Не потому что он ей понравился, а потому что… Что? Потому что она боится после этого остаться одна?

Девушки засмеялись. Никто и представить не мог, чтобы в такой самоуверенной, себялюбивой, агрессивной девушке, как Катя, существовала боязнь остаться одной. Катя опасалась и не без причин, что, однажды переступив через себя, снова совершить этот подвиг не сможет. И Диму она использовала, как ступеньку. Он был красив, неглуп и довольно умел в том, о чем она до сих пор знала лишь по случайно прочитанным «Пятидесяти оттенкам серого» (книга была добросовестно сожжена на заднем дворе, пока дома никого не было) и по порносайтам, которые с пубертата посещала нередко. Катя думала, что, используя Диму в этом ключе, она сможет без стеснения идти дальше, когда стоять на этой ступеньке надоест. Это была своего рода попытка выйти за пределы зоны комфорта и освободиться. От чего – она сама не до конца понимала.

В том, как она объясняла себе существование Димы в своей жизни, никогда не было ничего романтичного, но все, даже психолог, – та же женщина, у которой она была в последний раз, – думали иначе.

– Вы молодец, – Галина Николаевна (так звали ее нового психолога) улыбнулась поверх своих убогих толстых очков. – Это большой шаг вперед.

– Мне это нелегко далось, – призналась Катя, вспоминая, как первое время она не могла найти себе места в своей же квартире.

Даже если Галина Николаевна не говорила об этом, по ее полуулыбкам и вопросам о Диме, Катя понимала, о чем она думает.

– Понимаете, Екатерина, – говорила она, – важно не то, чтобы вы прекратили остерегаться людей, а то, чтобы вы нашли остов, который будет вас поддерживать среди людей. Это не человек, а уверенность в том, что вам ничего не угрожает. Это возможность свободно жить и свободно чувствовать.

– Я не понимаю.

– Вы очень скованы. Ваша рассудительность стесняет вас, но разве внутри вас нет чувств?

– Это мой тип мышления. Мой характер.

– Разве? А мне видится, что вы очень страстная натура, но вы сублимируете свои желания и единственное выражение, которое они находят, – это занятия спортом, учебой, это ваши кружки по лепке, ваша редколлегия, ваш театр. Этого много, но этого все еще недостаточно. Ведь ничего из этого вы не любите.

Катя пожимала плечами. В этом была часть правды. А другая часть… О ней они еще не говорили.

Юля в университет не вернулась. Время от времени Катя с ней списывалась, и эти разговоры, пусть и короткие, не выходящие за рамки тривиальной дружбы, которую они имели, составляли самые яркие минуты ее жизни в последнее время. Иногда она перечитывала их переписку и пыталась представить, с каким лицом писала Юля: была ли она радостна, была ли она задумчива, думала ли она, что написать столько, сколько об этом раздумывала Катя? Порой Кожуховой казалось, будто она надоедает Юле, и она представляла, как та с примесью раздражения пишет ей ответ, щедро сдабривая его смайликами. И пусть Юля писала, что рада, что Катя о ней не забывает, девушка все равно часто бывала расстроена.

– Кому ты там пишешь? – спросил как-то Дима, докуривая сигарету.

С балкона доносился холод и дым.

– Юле.

– Это та девочка? – Катя не ответила. Дима заглянул ей через плечо. – И что, это все?

Конечно, он не ожидал каких-то любовных излияний в их переписке, но, зная характер Кати, ее стиль письма, пестрящий милыми смайликами и нежными словами поддержки, был похож скорее на любовную лирику, чем на общение с подругой. Дима читал односложные, блеклые ответы Юли и про себя думал, что Кате нужно лечить голову. Она пришла в такой восторг, когда несколько минут назад ее телефон завибрировал, что чуть не скинула его с постели, а теперь и вовсе о нем забыла, и все лишь потому, что какая-то сомнительная девчонка написала ей несколько сухих строчек. Но Катины глаза сияли, и с губ не сходила улыбка, которой она не замечала. Сейчас, когда взгляд ее смягчился и не был ни насмешливым, ни враждебным, она казалась даже милой.

«Самообман, – подумал Дима. – Но какой высококлассный, черт возьми!»

– Почему она? – вдруг спросил Дима. – Не какой-нибудь хороший, добрый парень, не какая-нибудь горячая красотка, а она?..

Дима помнил, как в первый раз увидел Юлю. Это была низкая девочка с милым детским лицом, круглыми щечками, маленькими ручками. Такие люди обычно будят во взрослых материнский инстинкт, но, пронаблюдав за Катей какое-то время, он мог с уверенностью сказать, что такового у нее имеется. Она отшатывалась от детей, лицо ее при этом кривилось, она почти наверняка проклинала их в голове, но Юлю она боготворила.

– Я видел ее и…

– Ничего ты не видел, – оборвала его Катя. Она не собиралась обсуждать с Димой свои чувства. Они много говорили и говорили о разном, но она никогда не позволяла ему коснуться этой темы.

Дима пожал плечами. Все-то он видел, разве что смотрел не теми глазами. Видел, как на Юлином тональнике скатывается пудра, как сильно подведены ее глаза, как тонкие волосы обрамляют круглое лицо, как она немного сутулится под весом груди, отчего кажется еще меньше даже в сапогах на высоком каблуке. Видел он и то, как расцвело лицо Кати, стоило ей услышать звонкий дребезжащий голос. Однако, что тогда, что сейчас, он ясно видел, что эта девушка себя обманывает. Да, она была радостна, да, она была нетерпелива во всем, что касалось этих дрянных сообщений, но все-таки Дима отказывался верить в природу этих чувств.

– Ты когда-нибудь любил? – осторожно спросила Катя.

Дима фыркнул. Он завалился на кровать, пристраиваясь головой на Катиной пояснице.

– Любовь? – здесь он как будто бы задумался. – Не знаю. Я ни к кому не испытывал сильных чувств. Это против моей природы. Я не любил своих родителей, я не любил своих партнеров, хотя многие из них и любили меня, но я сам… Пожалуй, наиболее сильные чувства я испытываю к тебе. Но это не любовь. Не хочу обижать тебя, но, если ты исчезнешь из моей жизни, я не стану долго горевать.

– Здесь не на что обижаться. Это взаимно, – ответила Катя. Хоть его слова и несколько уязвили ее, она находила их разумными. Они оба были циниками, и природа их отношений была далека от любви. Он не был первым человеком, которому она бы позвонила, попав в беду, да и она не была для него тем, за кого он стал бы волновался.

– Кстати, – Дима помял ее ягодицы, – кажется, ты набрала жирка.

Прежде, чем он успел вскочить, Катя изогнулась и вскользь ударила его пяткой по носу.

Акт

I

: нарушители

Глава 13. Поклянись мне головой

«Традиционные ценности изжили себя, и никто не собирался жертвовать своей свободой ради другого. Наша свобода – это свобода угасания, и унести с собой в вечность мы собираемся карьеру и деньги. Чувственная связь отягощает жизнь, телесная – никогда.

В этом веке есть что-то мерзкое и липкое, от чего хочется поскорее отмыться.

…Но разве мне о том говорить?»

Катя не сильно переживала о том, что спит с человеком, к которому не имеет чувств, но прежде неприкосновенность как будто бы превозносила ее высоту, с которой она могла по-лермонтовски печально смотреть на свое поколение. Теперь же она оказалась на одном уровне с ними, но не ощущала это как падение. Отношения, в которых она состояла, казались ей чем-то принципиально отличным от копошения одногодок в любовных ссорах, – чем-то более совершенным и зрелым. Однако временами на нее накатывала тоска, о которой Дима и не подозревал, иначе поторопился бы сбежать.

В их связи можно было утонуть. Отсутствие обязательств и ожиданий существенно облегчало им доступ друг к другу. Они тянулись к моменту, не делясь сокровенным, не заглядывая в будущее, и отдаваясь со страстью, на которую способны лишь случайные любовники. Дима был для нее мгновением, Катя – его фантазией. Девушка без комплексов, без наигранной кокетливости, без ложной скромности, без желания его увлечь – она тем и завлекала, что была совершенно естественной в своих желаниях, особенно теперь, когда она вдруг отпустила ситуацию.

Катя томно провела ладонями по его крепким рукам, наслаждаясь тем, как ее бледность смотрится на фоне смуглой кожи. Она легко оттолкнула Диму обратно на кровать и перевернулась, устроившись на его бедрах. Подняв его руку, Катя мягко провела влажными губами от запястья до пальцев.

– Когда у мамы были показы в Лондоне, мне приходилось учиться дома с репетитором. Как-то раз та женщина показала мне одно интересное стихотворение, – Катя лизнула кончик его пальца. – Оно называлось "Жена Пилата". В нем рассказывалось о сексуальном возбуждении, какое испытала Прокула, увидев сухие длинные ладони Христа.

Катя широко облизала указательный палец.

– Прокула сожалела, что у ее мужа лощеные руки, не знавшие труда, мягкие, точно женские, – она лёгким прикосновением другой руки спустилась от запястья до локтя.

– Именно тогда у тебя появился фетиш на руки? – Дима с усмешкой коротко погладил ее язык двумя пальцами.

– В какой-то степени это повлияло на меня, да, – легко согласилась Катя, лаская свою грудь. – Но знаешь, что мне интереснее? То, чего во мне нет. И чего я никогда не получу. Мужские руки, которые, как бы ни были слабы, всегда сильнее женских, возбуждают меня больше, чем твой член. Даже мысль о них заводит меня.

Дима смотрел на нее снизу вверх. На то, как из-под нарощенных матовых ресниц в приглушенном свете мерцают ее глаза, как медленно она ведет рукой по своей груди, задевая сосок, как ее губы смыкаются вокруг его большого пальца. Он протолкнул его дальше, надавил на корень языка, и Катя издала приглушенный стон, предупреждающе придавив фалангу зубами.

– Что тебе ещё во мне нравится? – прохрипел Дима, огладив пальцем внутреннюю сторону щеки. Он отнял ладонь от ее лица и провел мокрым пальцем по ее соску.

Катя потерлась о его пах, чувствуя, как он снова начинает твердеть.

– Твои ноги. Длинные. Сильные. Мне нравится, что на них меньше волос, чем у иных мужчин. Много волос – это как-то негигиенично.

Она откинулась на его колени и медленно поднялась вверх, оглаживая бедра, в которых скапливалось напряжение по мере возрастания его возбуждения.

– И кожа на бедрах у тебя неожиданно мягкая, хотя они и похожи на кору дерева. Мы не ожидаем мягкости там, где есть твердость, но тело человека удивительным образом сочетает в себе и то, и другое. Также ли пластична душа?

Катя притерлась к его члену.

– И линия твоих плеч. Четкая геометрическая фактура с перепадами над длинными прямыми ключицами.

Она размяла его мышцы у шеи.

– Мне не нравится, когда ты напряжен здесь. Мышцы будто разрастаются, и шея выглядит короче. Это не гармонирует с тем впечатлением, которое оставляет твое тело.

– Я развратил тебя, – глухо рассмеялся Дима.

Катя хмыкнула и направила его член в себя.

– Это было во мне всегда, – она качнулась и закусила губу. Наверное, лицо Димы показалось ей слишком довольным, поэтому прежде, чем наклониться к его губам, Катя прошептала ему в ухо: – Просто чтобы ты знал. Руки Христа впечатляют больше, чем ты. Life imitates art¹¹.

Эта связь была точно американские горки.

***

Когда Дима вышел из душа, Катя сидела у телевизора. На дне заварочного чайника клубилась ягодная мякоть. Закаленное стекло было еще горячим, и он налил себе чашку, сев у барной стойки. Дима открыл Telegram, и на него разом высыпалась куча сообщений от Игоря.

«Димон, ты завтра поедешь с нами в баню?» «Димон?» «Дима». «Ди-и-има!» «Опять с телкой какой-то зависаешь?» «Аккуратнее, болячку какую-нибудь подхватишь». «Как я будешь». «Ну как тогда, помнишь, когда я с Иркой встречался?»

«Это потому что ты идиот», – набрал Дима, пересаживаясь на диван. «Презервативы для тебя просто слово, да?»

Катя придвинулась поближе и наклонилась к его плечу.

– Пахнет дыней и клубникой, – фыркнула она.

Уже три месяца длилась эта связь, и Катя чувствовала, что захлебывается в ней. Было так необычно и приятно иметь кого-то вот так рядом, под боком. Катя иногда ловила себя на том, что ей уже не столько интересен секс, сколько сам Дима – скрытный человек, создававший впечатление этакого рубахи-парня, словоохотливого, но без фанатизма. Он никогда не касался серьезных тем и не рассказывал о чем-то ином, кроме работы, но Кате казалось, что за это время они стали очень близки. Иллюзию близости создавала вполне естественная привычка к его присутствию, и, когда его не было, Катя все равно продолжала думать о нем – с иронией, с насмешкой, с нетерпением, порой раздражением, потому что они часто спорили, но все-таки не без некоторого удовольствия.

Дима дописал сообщение и бросил телефон на широкий подлокотник. Он был уверен, что Катю его жизнь вне стен квартиры мало интересовала. Она никогда не пыталась заглядывать в его телефон, если он сам не поворачивал к ней дисплей.

– Что, прям так сильно пахнет? – спросил он, кладя голову ей на макушку. От нее пахло также.

Катя приподняла голову, прислушиваясь к запаху его мокрых волос.

– Омела и корица, – фыркнула она. – В моей школе тебя бы избили за такое.

– Блин.

Диме было все равно, чем от него пахнет: мятой, грейпфрутом, клубникой или дыней. Он не чувствовал на себе запахов. Он в принципе не отличался особо развитым обонянием, поэтому не умел оценить духов, которыми так часто женщины и девушки обливали себя, будто из ведра, рассчитывая то ли перебить свой природный запах, то ли привлечь кого-нибудь, но в итоге привлекали исключительно рассерженных пассажиров общественного транспорта.

Катя же была человеком другого склада. Она была той, у кого болит голова от сильных запахов, той, кто реагирует на пыль аэрозоля чихом, кто без стеснения говорит людям в лицо, что от них дурно пахнет. Многих запахов, вроде сирени или можжевельника в купажных винах, она назвать не могла, но всегда чутко улавливала их появление. Нередко Катя связывала отдельные запахи с людьми, но эти запахи имели больше общего с ее личными впечатлениями, чем с их манипуляциями. Например, Надя пахла сыростью и пудрой, Наташа – свежим сеном, Дима…

Дима пах дыней и клубникой, его волосы пропитал запах омелы и корицы. Это были ее запахи.

– Смотри аккуратнее на улицах, – сказала Катя. – А то поймают хачи в метро и скажут, что ты педик.

– Если меня хачи будут в метро обнюхивать, то я предъявлю им «реверс»¹². Да и поздновато для метро.

По телевизору шли новости. С экрана что-то вещали на английском, и Диме было слишком лениво вслушиваться в речь корреспондента.

– Почему ты смотришь столько новостей? К тому же на BBC.

– Я подумываю о том, чтобы пойти в Дипакадемию или МГИМО на международные отношения. А может, на госустройство, но английский все равно пригодится и там, и там.

Катя теперь уже жалела, что не последовала совету отца сразу. Теперь она была обречена терять на филологическом четыре года!

– Вау, – запоздало отреагировал Дима.

– Я не говорила?

– Ты в принципе со мной своими планами редко делишься.

Катя усмехнулась и отстранилась. Она вдруг вспомнила, что человек рядом с ней был ей никем.

Катя поднялась, чтобы поставить кружку в раковину. Мытьем посуды она брезговала (собственно, она и посудомойку не всегда догадывалась разгрузить), но завтра должна была прийти Светлана Евгеньевна, ее уборщица, она бы и кружку помыла заодно. На диван Катя не вернулась.

Дима почувствовал, как изменилась атмосфера, но говорить ничего не стал. Громко прихлебывая горячий чай, он открыл чат с Игорем.

«Да это было всего один раз!» – пришло сообщение.

«Зато запомнится на всю жизнь», – со смешком отправил Дима. «Чего ты хотел-то?»

«Едешь с нами на дачу на этих выходных?»

Дима посмотрел на Катю. Она распустила балдахин и лежала на кровати. За его легким маревом проступал только неясный свет ее мобильного, мертвой бледной маской выделяя ее лицо.

«Когда?»

«Выезжаем как всегда в пятницу, а там как получится».

На пятницу у них были билеты в театр. Как и обещал, Дима нашел, как ему казалось, достойное представление, – «Монте-Кристо» в Московском театре оперетты – и сейчас ему отказываться было не с руки. Не столько потому, что он уже потратился на билеты на первый ряд в бельэтаж, сколько потому, что, пока искал что-нибудь, от чего Катя не стала бы воротить нос, читал всевозможные афиши и отзывы и сам заинтересовался постановкой.

«Я пас».

«А че так?»

Дима не ответил. Он зашел в приложение, чтобы заказать такси, когда снова пришло сообщение от Игоря:

«Дим, братву на сиськи не меняют».

«Себе почаще об этом напоминай».

Катя немного полистала Twitter. Обычно Диму не приходилось выгонять: он никогда не засиживался надолго, но в последнее время он уезжал из ее квартиры все позже. Катя уже не относилась к его присутствию так настороженно, как раньше, когда она не знала, куда себя деть в его присутствии, и предпочитала делать вид, что его не существует. Стоило послеоргазменной неге схлынуть, как поднималась огромная волна то ли страха, то ли пустоты и наваливалась на нее с той силой, с которой реальность порой выбивает землю из-под ног мечтателей. В такие моменты присутствие Димы становилось неуместным, хотя тот и позволял ей прижаться к себе, когда Катя вдруг испытывала острый приступ нежности и одиночества, высасывавшего душу из-за близости, в которой не было чувств. Дима никогда ее не отталкивал. Он притягивал ее за талию, имитируя объятие и даже на нее не смотря, словно видеть ее было неприятно. И правда, Дима не любил нежностей после секса, когда он чувствовал себя слишком открытым, уязвленным, пустым и равнодушным, – они раздражали его, почти пытали, высасывая последние крохи тепла из его тела. Пожалуй, Катя не существовала для него даже как личность. Он спрашивал, как ее дела, чтобы завести разговор, она отвечала, что нормально, только из необходимости ответить. Как-то так получалось, что в постели они разговаривали больше, чем вне нее.

Такие отношения гармоничны лишь до той поры, пока кто-то не сорвется и не попытается сделать из них что-то похожее на влюбленность. Катя хорошо это понимала, и все же крупинки нежности, которую она выжимала из Димы вне постели, заставляли ее чувствовать себя немножко слабой, чуточку обиженной, капельку счастливой.

Глаза уже слипались, Дима все не уходил.

«Спишь?» – прозвенел телефон.

Писала Марина.

«Нет», – ответила Катя.

«Ты в эту пятницу как?» «Свободна?»

Катя украдкой бросила взгляд на Диму, словно он мог заметить его за газовой тканью балдахина.

«В театр иду».

«Мы, между прочим, праздновать собирались, какой театр?!» «Я тебя предупреждала за неделю!»

«Билеты купили за две». Катя снова зевнула. «Не парься, подарок я тебе приготовила».

Некоторое время от Марины не было ответа.

Дима встал с дивана и подошел к кровати. Он отодвинул шторку и посмотрел на нее сверху вниз. Катя подняла вопросительный взгляд. Она не убавляла яркость экрана, и ее глаза заметно покраснели. Дима включил прикроватную лампу.

– Глаза убьешь.

– У меня есть деньги, чтобы их воскресить.

Дима хмыкнул.

– Не беси меня.

Он поддался вперед, и Катя застыла, когда его сухие губы коснулись ее лба.

– Я поехал, – сказал Дима и отпустил шторку.

Телефон пару раз мигнул, но Катя не отреагировала. Она была ошеломлена, поражена тем, как бешено забилось ее сердце, какая щемящая радость сжала его и почти разбила. Входная дверь захлопнулась, и Катя словно очнулась. Она открыла чат.

«Получается, что опять только мы с Надей будем?» – продолжала Марина.

«Позови Наташку».

«Так позвала». «Она болеет».

«Опять?»

«Слушай, ты идешь в пятницу, верно?». «Давай тогда на субботу перенесу». «Думаю, проблем не будет, если я папу попрошу впрячься».

Папа Марины держал сеть разноплановых ресторанов, поэтому был с людьми из этой индустрии на короткой ноге. Кроме того, Иван Евгеньевич хорошо знал шумные веселые места, где Марина любила проводить свои гулянки. Пожалуй, при его участии любую бронь можно было перенести, но Катя не хотела забивать эти выходные. В ее голове крутилась ничем неподкрепленная мысль, что они с Димой смогут где-нибудь погулять. Она бы как раз рассказала о своих планах на дальнейшее обучение, а он бы, может, пожаловался на какую-нибудь свою программистскую кухню. Нужно же было им когда-то начинать говорить друг с другом.

«Не, у меня планы», – наконец написала Катя.

«Ты че, реально мужика себе нашла?»

Катя смутилась, но ответила:

«А если и так, то что?»

Катя ожидала взрыва, чего угодно, только не полуравнодушного:

«Ну с ним приходи».

Катя знала Марину с 10 класса. Та была нетерпеливой, азартной, и потому, как только в ее жизни что-то случалось, она прилагала все усилия, чтобы придать событию либо драматический надрыв (как то было с расставанием с Димой), либо помпезное веселье. То, что она не отреагировала на сообщение Кати, говорило о том, что у нее есть новости покруче.

«Ты что, беременная?» – предположила Катя.

«ИДИ ТЫ!»

«Ну тогда что?»

Видимо, Марина думала, стоит ли ей отвечать, потому что сообщение долго не приходило, и Катя уже снова начала засыпать.

«Я парня нашла».

«И что в этом нового?» – написала Катя и стерла.

«Хотела вас всех с ним познакомить».

«А до следующей недели вы расстанетесь что ли?» – написала Катя и снова стерла. Марина впервые знакомила их компанию со своим парнем. Все прошлые разы она избегала показывать своих парней Кате. Ну или же Катю – им.

«Ну вот, никакого сюрприза из-за тебя!» «Короче, я перенесу на субботу». «Не придешь – я тебя закопаю». «И не вздумай проболтаться!»

***

Дима вышел из квартиры Кати, прошел мимо поста охраны и сел в такси. И тут его словно отпустило. Он снова достал телефон.

«Подъеду в пятницу под ночь. Нормально будет?»

Игорь ответил через пару минут, за которые Дима уже успел известись.

«Зашибись». «Отдыхаем по-старому или ты уже в хомуте?»

«Клоун».

«Я серьезно».

«Дважды клоун». Дима улыбнулся. «Конечно по-старому».

«Тогда Вовка с собой привезет девок из своей АкАдЕмИи».

«Ну тогда я привезу презики».

«Бля, да хватит!»

***

Все с самого начала пошло не так, как планировала Катя. Она переворошила почти весь свой гардероб, пока с экрана ноутбука их старый дед из профессуры вещал что-то про древнерусский язык, и с трудом остановилась на одном из вечерних платьев. Ее любимого в шкафу не оказалось. Она догадывалась, что оно висит где-нибудь в резиденции, но просить, чтобы его срочно привезли, было поздно. Пришлось надевать другое, которое не совсем сочеталось с дизайном ее ногтей, но при этом идеально подчеркивало стройность и гибкость фигуры. Потом она 1,5 часа красилась. У нее буквально дрожали руки. Несколько раз она попала кисточкой в глаз, тот поплыл, и пришлось срочно искать капли. Когда Катя решила, что готова выходить, было уже довольно поздно. Выскочив из такси в 18:50, она частыми шагами (юбка стягивала ноги) засеменила к входу. В фойе она переобулась в туфли на длинной шпильке со стразами и почувствовала себя немного увереннее. Поднимаясь на бельэтаж, Катя смотрелась в каждое зеркало, поправляя то волосы, то серьги, то бриллиантовую нить.

А этот гандон пришел в джинсах и с рюкзаком.

Дима с трудом пробрался мимо зрителей, лишь чудом и никак иначе, догадавшись снять рюкзак, но так и не додумавшись повернуться к людям лицом. Уже давно прозвенел третий звонок, и он едва успел занять место рядом с Катей прежде, чем свет потух.

– Фух, – громким шепотом выдохнул он, – чуть не опоздал!

Катя заскрежетала зубами, но от комментария не удержалась:

– Рюкзак мог бы оставить в гардеробе.

– А тут так можно?

Катя вполне была способна на убийство в тот момент.

В антракте Кожухова не поднялась. Она при всем желании не могла себя заставить встать с кресла и выйти во всем богатстве своего вечернего туалета с человеком, который стыдил ее. К тому же она чувствовала, что переборщила с марафетом. Рассматривая людей в ложах и партере, одетых с большим удобством и меньшей роскошью, она чувствовала себя неуместно помпезной. Нет, она чувствовала себя, как курица на шесте! Да еще и с такой партией!

Дима будто не замечал ее состояния и сидел рядом, залипнув в телефоне.

– Ты читала «Графа Монте-Кристо»? – вдруг спросил он.

– Да, – Катя ответила на автомате.

– Мюзикл похож?

Катя поморщилась. В шестнадцать она зачитывалась Дюма, но из «Монте-Кристо» уже мало что помнила, и мюзикл ничуть не прояснял сюжета в ее памяти. Она надеялась, что по ходу мюзикла вспомнит что-нибудь помимо любовной линии, но режиссер дальше любовной линии, очевидно, тоже ничего не помнил. Единственное, что интересовало Катю во втором акте – и почему она все-таки не ушла – как дальше развернется сюжет постановки. Это должен был быть либо провал, либо пятичасовая кульминация.

– Сколько идет постановка?

– Где-то 2,5 часа.

– Это провал, – призналась себе Катя.

– То есть не похож?

– А ты не читал?

– Нет.

Катя терпеливо промолчала, и Дима оставил ее в покое. Обсуждение, происходившее в общем чате, было ему куда интереснее того, какого она мнения о мюзикле.

Весь день его друзья с бешеной скоростью накидывали варианты алкоголя и закусок, и только сейчас кто-то вспомнил, что на дачу приедут «девочки», поэтому нужно и для них что-то взять. Тут же открылся спор, кто будет оплачивать закупку для них. Одни писали, что они должны скинуться мужской компанией, Вова предлагал скинуть девчонкам чек потом и, что не особо удивительно, многие его в этом поддержали, кто-то пускал сальные шуточки по поводу эскортниц, работающих за еду, кто-то вспоминал про цены на презервативы, которые стоят, как земельный участок где-нибудь в Рязани. Все эти комментарии не вносили ясности и лишь усугубляли положение Игоря, взявшего на себя ответственность за закупки.

Вставив свои пять копеек и на этом успокоившись, Дима оторвался от телефона и впервые за вечер посмотрел на Катю. Перекинув черные волосы на плечо и обнажив бриллиантовую нить, она с видимым раздражением скользила взглядом по залу. Наконец, ее взгляд упал на оркестровую яму. Она подняла бледную руку, поднося к глазам позолоченный лорнет. Бриллиантовая серьга бликовала, бросая на длинную шею радужные лучи.

– А чего ты так вынарядилась? – спросил Дима. Он сначала и не заметил этого. Мужчины вообще мало обращают внимания на то, в чем ходят их жены и девушки, как они красятся, как они выглядят. Они становятся привычкой, которая в зависимости от того, насколько мужчина влюблен, доставляет либо величайшее удовольствие, либо ужаснейшую скуку.

У Кати едва пар из ушей не повалил. Она подчеркнуто медленно отвела лорнет от глаз и, поджав губы, ответила:

– Ты пришел в театр, а не в пивнушку.

Дима хмыкнул.

– Конечно, здесь наверняка немало людей повоспитаннее меня, но никто не сияет так ярко, как ты.

Катя не поняла, была это издевка или комплимент, поэтому сочла за благо промолчать. Она с досадой думала о том, что могла бы сейчас отмечать день рождения Марины, а не сидеть как на иголках в зале, полном незнакомых людей, настойчивое, осязаемое присутствие которых не сдерживал даже подлокотник (Катя то и дело сталкивалась локтями со своим соседом, тяжело пыхтевшим рядом с ней весь первый акт). Однако она по-прежнему как будто на что-то рассчитывала. В ней теплилась надежда на то, что Дима, почувствовав ее настроение, выведет ее из зала, а потом они немного погуляют на улице, пока она не придет в себя. Но вот свет стал гаснуть, а Дима продолжал сидеть в телефоне, пока портьеры не разъехались.

Как молча они сидели во время мюзикла, также молча они поднялись с кресел и спустились вниз. Дима торопился. Катя видела это по тому, как он нервничал, стоя в очереди у гардероба. Его хватило лишь на то, чтобы насильно натянуть на нее пальто и, быстро попрощавшись, выскочить вон.

Катя стянула пальто и переобулась. Он даже не заметил, что на ней по-прежнему были туфли, а не ботильоны. Она сложила свои вещи и, подняв глаза, заметила, как из дальнего зеркала на нее смотрит хрупкая бледная девушка. Катя будто вблизи видела ее светлые грустные глаза и горькую обиду, кривившую лицо под слоем макияжа.

Это видение рассеялось также быстро, как и появилось. Мимо зеркала проходили люди, и Катин силуэт в нем едва уловимо мерцал.

Катя открыла свой календарь. Через пару дней должны были начаться месячные. Это ее немного обрадовало, и она утерла краем платка выступившие в уголках глаз слезинки.

– Это просто гормоны, – успокаивала она себя. – Чертовы гормоны.

Подъехало такси, и Катя вышла на улицу. В дверях ее застал резкий порыв ветра, словно пытаясь загнать ее обратно. Когда Катя вышла, ее вдруг объяла тревога: ей стало дурно, к горлу подкатила тошнота, вдохнуть удавалось через раз из-за сердца, вдруг ставшего таким тяжелым, что грудь распирало. Прислонясь к стене театра, она смотрела на такси, за рулем которого сидел незнакомый, обросший густым, точно шерсть, волосом мужчина, ничуть не внушавший ей доверия. Она сунула руку в сумочку, и обнаружила, что забыла свой серебристый нож. В глазах неожиданно поднялись слезы.

Катя, стараясь не моргать, чтобы слезы не нарушили чувствительность сенсора, нашла приложение такси и отменила заказ. Она боялась пользоваться такси в темное время суток и, не способная пересилить этот свой иррациональный страх, поплелась вниз по улице к метро. До метро она так и не дошла. Обогнув переход, Катя вышла на Театральную площадь.

Величие, которым обладает искусство, способно заглушать наши тревоги. Величие, которым обладал Большой театр, навеки связанный с классической школой русского балета, связанный с Чайковским больше, чем стоявшая на Никитском бульваре консерватория имени Петра Ильича, носило в себе царственный отпечаток истории и обладало уверенностью монолита, пережившего эпохи. Смотря на его парапет, на крыше которого возвышалась античная колесница, Катя мысленно откатывалась в прошлое, когда люди, одетые ничуть не хуже, чем она, носившие фраки, костюмы, вечерние платья, искали общества друг друга в этих стенах, питая их своим великолепием и умом. Это светское общество, существовавшее лишь в ее воображении и тягу к которому она угадывала в себе по любви к французским романам, золотым коконом обступило ее, приглушая тревогу. Оставаясь на перепутье между веками, когда глаза видели массу, подчинившую элитарную культуру, и мелькание фар, уши слышали обрывки их простых, лишенных изящества слов, а разум, подчиненный ощущению тела, – приятным объятиям дорогой ткани, тяжести мехов и драгоценностей – по-прежнему пребывал среди блеска хрусталя и бокалов, Катя будто сквозь толщу воды услышала свое имя. Но это было не столько ее имя, сколько сочетание звуков, которые были привязаны так крепко к самому ее естеству, что не откликнуться – хотя бы частичкой души – она не могла. Оклик повторился, вытягивая ее наружу из мечтаний, и сошлись две вещи: ее имя и знакомый голос. Это звали ее.

Катя обернулась еще до того, как Саша дернул ее за локоть, желая обратить на себя внимание.

– Ты? – спросила она, отшатнувшись.

– Как грубо! – фыркнул Саша, но тут он приободрился и лукаво спросил: – На «Богеме» была?

Сестра Саши профессионально занималась искусством (Катя не помнила, чем именно), и для нее в качестве подарка в этом сезоне сняли целую ложу в бельэтаже. Наверное, чета Охотниковых тоже не совсем понимала, чем занимается София, потому как она воспользовалась ложей лишь дважды, а все остальное время таскалась с группой сомнительных ребят по театрам, дающим классику на новый лад, весьма опошленную всеми доступными современному искусству средствами.

– Нет, не была, – призналась Катя и добавила через силу: – Я говорила тебе, что мне не нравится Пуччини.

Будь у нее настроение, она бы наверняка спросила, откуда в этом сезоне у Большого театра вырисовалась «Богема», но мысли стали неподъемными и тяжело ложились на язык.

Они постоянно возвращались к одному и тому же. Саша думал, что шутка, в которой замешано высокое искусство в том или ином виде, непременно выйдет изысканной, а Катя думала, что постоянно шутить про ее нелюбовь к ряду композиторов – пустое бахвальство, допускаемое из тщеславия, которое усвоили люди с тех пор, как образование и элитарная культура стали массовыми. Вот и пришли к тому, что писателем себя считает каждый, кто умеет писать, театралом – тот, кто умеет ходить и выбирает для этого занятия театры (совершенно неважно какие), а культурной элитой – все, кто способен приплести имена хотя бы двух-трех композиторов.

– А мне казалось, что «Тоска» тебе понравилась, когда мы ходили в прошлый раз. Но ты не выглядела так хорошо! Была на свидании?

Катя отвела глаза.

– «Тоска» мне не понравилась, – сказала она. – Есть в ней что-то сумбурное. Впрочем, это ожидаемо, когда пьесу Сарду настолько сократили, подгоняя под либретто.

– Но мне помнится, ты была в восторге. Во всяком случае, глаза у тебя горели, – Саша лукаво посмотрел на нее. – Так что же, на свидании была?

Катя мягко улыбнулась и покачала головой, как бы прося не выпытывать из нее ответа.

Они были знакомы уже пару лет, может, чуть больше. Впервые они встретились на научной конференции в школе и прошли мимо друг друга, потом случайно пересеклись в толпе на совместном мероприятии университетов, и только на «Кармен» он осмелился к ней подойти, чем сразу же привлек внимание Сергея Анатольевича, видевшего в каждом молодом человеке будущего зятя.

Саша Охотников учился в Финансовом университете на факультете экономики и бизнеса. Он умел проявить себя интеллигентным, мягким, интересным человеком – и потому, наверное, Катя относилась к нему хоть и с теплотой, но как-то равнодушно. При всей своей любви к умным людям, она не терпела ума слишком долго: он был неуместен в бытовых разговорах и в разговорах дружеских, как сейчас неуместны были Пуччини и Сарду. Саша любил все, что нравилось Кате: фильмы, которые нравились ей, нравились и ему, книги, которые читала она, читал и он, и, даже сидя в кафе, они заказывали одинаковые блюда. Но все это подобие было не совсем искренним. Однажды, еще на первых парах их знакомства, Кате это надоело, и она забавы ради заказала пасту с фисташковым соусом. Фисташки она не любила, а у Саши была аллергия на орехи. Он заказал то же самое. Катя смотрела на эту комедию жизни и смерти несколько тягучих минут, пока Саша не покрылся испариной и не начал тяжело дышать, насильно давясь и улыбаясь… В общем, его вырвало, а потом они поехали в больницу.

– Ох, прости, – вдруг сказал Саша, – держу тебя на холоде. Как насчет того, чтобы зайти куда-нибудь?

Они оба уже забыли о том случае, хотя Саша не мог смотреть Кате в глаза еще пару месяцев – до того нежным цветочком он был. Они продолжали общаться благодаря дружбе родителей, но Катя стоически отметала все его предложения о встрече, потому что внезапно они приобрели для нее привкус измены. Она помнила о договоренности с Димой и ничуть не ревновала, находя на его теле следы от чужих губ и ногтей, но сама она жила и вела себя так, словно уже кому-то принадлежала.

– Я устала, – призналась Катя. – Хочу домой.

– Тогда что ты стоишь здесь? Снова это твое?..

Катя кивнула. Саше доводилось видеть ее приступы панической атаки. Это было еще на первом курсе до фисташкового соуса, когда Катя, уже вечером выйдя из корпуса, поскользнулась на ступенях, упала на колени и не поднялась. То был сложный для нее период. Она быстро уставала, жизнь в новой пустой квартире сводила ее с ума, но что еще хуже – ей снова нужно было привыкать к резким мужским голосам, их похабным шуточкам, на которые она хоть и умела ответить, но все также не переносила. В тот вечер они собирались пройтись по Воробьевым горам и посидеть в кофейне неподалеку, поэтому Саша должен был ждать ее у главного корпуса, но так вышло, что у него отменили последнюю пару, и он приехал пораньше.

Саша был отдушиной, чистым воздухом – до того чистым, будто ты дышишь через маску, не уверенный, что тебе подают кислород. Таким знала его Катя, потому что именно эту маску он хранил для нее. То ли по наущению отца, то ли он действительно питал к ней какие-то чувства, но Саша изо всех сил старался понравиться Кате, никогда себя не навязывая, но всегда предлагая.

– Что ж, хорошо. Я вызову такси…

Саша достал мобильный.

– Нет, я не…

– … и подброшу тебя до дома, – закончил он. – Меня же ты не боишься?

– Спасибо. Извини, что напрягаю тебя.

– Мне это только в радость, ты же знаешь.

Катя знала, и ей было стыдно.

Домой она вернулась в двенадцатом часу. Произошедшее все еще не выходило у нее из головы.

Катя бессильно опустилась по стене. На глаза без конца набегали слезы. Она чувствовала себя разбитой, ненужной, и в этот момент она была ближе к своему «я», чем когда-либо. Ближе к обиженному, никому не нужному ребенку, ближе к зашуганой маленькой девочкой с железной волей, умевшей терпеть, но неспособной смиряться.

Она бросила затравленный взгляд на зеркало. Как он посмел ее бросить?!

– Quelle allure et quelle stature, – Катя смеялась над собой, чувствуя, как в груди рычит от невыносимой обиды гордость, как она горит огнем и требует отмщения. – Un vrai modèle de droiture, Une force de la nature¹³.

Повелась! Она на него повелась! На красивого, неглупого, флегматично-равнодушного ко всему парня! Повелась даже вопреки разуму, вопреки тому, что у них был уговор!

Катя была в бешенстве. Как бы ей ни было плохо, она злилась на себя за то, что позволила себе обмануться его редкой нежностью. Как нелепо, как больно разочаровываться в том, что привык считать своим! Она была уязвлена сильнее, чем могла вообразить. Сердце, словно прошитое сотней иголок, болело и ныло, голова горела от унижения, и краска заливала все ее лицо.

Дурость! Какая дурость! Как она могла подумать, что за этим приглашением на мюзикл есть что-то большее, чем простой интерес – не к ней, к мюзиклу! Нет, она не была создана для любви. Но как будет приятно отомстить!

– Поклянись мне головой, – со злыми слезами прошептала Катя, не отрываясь от сверкающих в зеркале глаз, запоминая отражение, выглядевшее таким жалким, что от одного его вида становилось тошно. В эту минуту она была сама не своя. – Что эту тварь повесят¹⁴.

***

На следующий день Дима проснулся у унитаза. Его мутило, болела голова. Во рту стоял кислый привкус вчерашней пиццы. Воспоминания о минувшей ночи возвращались обрывками, и с каждым новым воспоминанием желудок скручивало все сильнее. Он едва нашел в себе силы подняться и найти за зеркалом заначку на черный день. Он сгреб в охапку все, что нашел, и сел у туалета, разбрасывая по ванной комнате бластеры от таблеток.

Его снесло под утро уже после того, как он увел в спальню вторую девчонку, – ту, у которой были широкие округлые бедра и мальчишеская грудь. Дима едва успел выбраться из-под нее и добежать до туалета, когда его скрутило. Он понемногу вспоминал, как время от времени к нему заходил то Игорь, то Максим, то Вова, чтобы посмотреть, не умер ли он прямо там у толчка. Кто-то принес графин – он наполовину пустой стоял у стиральной машины. Дима закинул в рот несколько таблеток активированного угля и опрокинул графин. Из уголков его губ вниз по груди потекла вода. Дима немного отдышался. Постепенно к нему возвращалась чувствительность. С подбородка на трусы капала вода. Он отдаленно почувствовал липкий холод и отодвинул резинку. На члене по-прежнему висел использованный презерватив. Его вырвало.

С воспоминаниями о пьяной вечеринке на даче мешались смутные образы театральных декораций. Дима уже было решил, что бредит, когда вспомнил, что успел за вечер побывать еще и на мюзикле. От воспоминаний о том, с кем он там был, стало еще хуже. Дима едва дышал из-за приступа удушья, а рвота все не подходила. Его желудок был совершенно пуст, и в то же время слишком полон, чтобы снова подвергать себя пытке водой.

Дима включил душ в кабинке и заполз внутрь. Вода прохладными струями била по его спине и стекала по волосам. Голова немного прояснилась, мысли обрели номинальную связность, но лучше все не становилось. Чем больше он вспоминал прошлый день, тем хуже ему было, и не потому, что его мучило раскаяние, скорее ему не нравился контраст двух миров, в которых он побывал за один вечер. Они будто высосали из него душу, перекроили и всунули обратно. Как одновременно в его жизни могла существовать Катя, богатая девочка с алебастровой кожей и бриллиантовыми сережками, и какие-то непонятные девки, спокойно приезжавшие на дачу к незнакомцам пусть и по приглашению однокурсника. Будь Дима трезв, он бы, наверное, возгордился тем, как ловко умеет засунуть руку в трусы девчонкам разного класса, но сейчас ему было плохо, и тошнило просто от того, что он дышал.

Дима почему-то вспомнил, как перед уходом мельком, совершенно случайно увидел Катины ноги. Она была в туфлях с тонкими ремешками, а он уперто заставлял ее надеть это однобортное пальто. Ему вдруг стало смешно, но вместо смеха из горла вырвалась черная желчь. С этого момента ему полегчало.

Когда он дополз до кухни, был уже полдень. Голова была забита ватой вместо мозгов, резь в желудке не проходила. Выглядел Дима тоже ужасно, поэтому, едва он появился на пороге кухни, Игорь молча поднялся из-за стола и намешал ему какого-то порошка.

– Пей.

– Выглядит так, будто ты туда мела натер.

– Так и было. Пей. Залпом.

Диме большого труда стоило не выплюнуть мутную жижу обратно в стакан. Заметив, что его больше не рвет, Игорь протянул таблетки и воду.

– Это от головы.

– Лучше бы топор.

Дима осушил еще один стакан и упал за стол. Вытянув руки перед собой, он уронил голову, борясь с головокружением. Его мутило от каждого движения, звука или запаха.

С улицы раздавались приглушенные голоса, наверху скрипнула дверь. Шкварчащая на сковороде яичница разбрызгивала масло по плите, и его шумные горячие капли будто прожигали Димин мозг. Желудок крутило то ли от голода, то ли от интоксикации.

– Давно тебя так не рубило, – сказал Игорь, выпуская в окно сигаретный дым.

– Алкашка паленая, – выдавил Дима через зубы.

Игорь пожал плечами. Паленая или нет – Дима очевидно перебрал. С ним такое случалось время от времени. Он много работал, выходя из дома разве что в качалку и потрахаться, голова была постоянно забита кодом и проектами. Они преследовали его даже во сне. Дима не умел зарабатывать деньги постепенно по схеме «заработал-потратил-заработал», поэтому часто брал заказов больше, чем стоило, доводя себя до ручки. Игорю это не нравилось. Он никогда не заботился о том, что будет через месяц, неделю или даже завтра, и, смотря на Диму, все больше убеждался в том, что жить, работая на себя будущего, существование которого постоянно находится под угрозой и зависит от случая, – спускать время в унитаз. Как и многие молодые люди, Игорь хотел свое «здесь и сейчас», не заботясь ни о чем другом.

– У тебя все нормально? – вдруг спросил Игорь.

Дима повернул к нему голову. Желудок понемногу успокаивался, и вместе с тем глох шум в голове.

– Почему ты спрашиваешь?

Игорь затянулся сигаретой.

– Не знаю. Просто непривычно видеть тебя таким разбитым. Опять весь день сидел у компа?

– Нет… Возможно.

Дима опоздал в театр именно потому, что «весь день сидел у компа». Ему срочно нужно было доделать модель ЖК, про которую он совершенно забыл в массе других дел, и он вылетел из квартиры, едва не забыв телефон на столе.

Игорь вытянул вторую сигарету.

– Завязывай столько работать. Найди себе что-нибудь постоянное в том же Яндексе или Мейле. Полегче станет.

– Не хочу.

Дима, как и многие ребята его поколения, не видевшие в жизни смысла, но очень хотевшие его найти, был склонен к апатии. Она могла месяцами гнездиться где-то у него в грудине, накапливая чувство невероятной тоски, но в один день она прорывалась, и Диме приходилось брать перерыв в работе и искать нечто, что могло если не наполнить его смыслом, то хотя бы развеселить. Кроме того, Дима вовсе не был трудоголиком. На сверхурочные он был не готов, к посменному графику относился скептически, да и к раннему подъему был не приучен. Он ни за что не позволил бы сковать отвоеванную свободу.

С раннего детства Дима смотрел на свою семью, – на пьющего отца, на забитую, серую мать – смотрел на халупу, в которой они жили, и до смерти все это ненавидел. Ему приходилось самому почти полностью себя обеспечивать на те деньги, которые он получал, загружая и разгружая грузовики. Да, жизнь стала лучше с тех пор. Петя научил его кодить, и деньги перестали быть мерой его детского счастья. Но время от времени Дима все равно просыпался ночью в холодном поту. Ему снилось детство и побои, и в этих снах к нему сквозь время тянулись невидимые руки пустой, облезлой, как дворовый кот, квартиры. И поэтому он не мог остановиться – он все еще бежал.

– Ну и зря, – выдохнул Игорь. – Парень ты с мозгами, жалко смотреть, как загибаешься.

– Не люблю быть привязанным.

Дима боялся стать зависимым: от работы, от начальника, от семьи, от женщины, от друзей, от жизни, и всякую зависимость, любую ответственность он ощущал одинаково – как ошейник с шипами. В любой момент его могли дернуть за шлейку, и острые шипы перекрыли бы ему воздух. Он не собирался становиться чьим-то псом и предпочитал жить свободно, как можно меньше связанным с людьми.

Глава 14. Два из шести

– Кать, привет, ты где?

Катя сидела в VIP-ложе любимого клуба Марины. Он как раз недавно возобновил работу, но пускали далеко не всех, и внизу у танцпола было не так тесно, как обычно, иначе пьяная Марина не выписывала бы кульбиты на полу. Кате было всего как-то слишком: слишком громко, слишком ярко, слишком мигающе. Марина крутилась вокруг своего нового парня, который, пожалуй, ничем особенным не отличался от предыдущих, разве что был попроще. Надя вилась неподалеку, Полина и Оля, их знакомые по школе, клеили кого-то у бара. У Кати же неприятно крутило живот, и она осталась сидеть в ложе весь вечер.

– Я тебе говорила, – прорычала она в трубку, – что я ненавижу разговаривать по телефону.

– Извини, больше не повторится, – отшутился Дима. Он всегда так говорил и все равно продолжал звонить. – Так где ты?

– Какая тебе разница? На ближайшую неделю можешь быть свободен.

Катя подумала, что сейчас ей нужно бросить трубку, но она осталась ждать, что он скажет дальше.

Дима немного удивился и не сразу догадался открыть календарь (на всякий случай он тоже отслеживал ее цикл, мало ли что могло случиться).

– Не хочешь завтра погулять? – все же спросил Дима. Он чувствовал за собой что-то похожее на вину за то, что случилось в театре, хотя ни за что бы ее не признал.

Пауза.

– Нет.

На этот раз Катя действительно сбросила звонок, и вовремя – к ней как раз подошел Артем.

– С кем разговаривала? – спросил он, ставя перед ней стакан с лимонадом.

– Ни с кем, – ответила Катя. По запотевшему от холода стеклу катились капли воды, и лед приятно защелкал о стенки, когда она размешала напиток соломинкой. – Спам.

Артем сел напротив нее. Сегодня он был «ответственным за руль» – так называла Марина жертв ее кутежа, которые под ночь катали всю компанию на ее крутом лексусе по Москве.

– Очень рада, что ты выбрался из своей военки.

– Сейчас это сделать легче, чем на первом или втором курсах, – улыбнулся Артем.

Внезапное появление Артема на празднике так обрадовало Кожухову, что она какое-то время даже не могла говорить. Она тут же догадалась, что Маринкин парень был лишь предлогом, и прониклась к ней чувством благодарности, которую не умела высказать иначе, чем полусардонистической улыбкой так сильно отличавшей их насмешливую дружбу от ее рисованных карикатур.

Артем учился в Казани и в Москву приезжал все реже, собираясь осесть там со своей девушкой, поэтому его внезапное появление посреди учебного года было неожиданностью, в реальность которой было трудно поверить.

– Как же ты все-таки вырвался?

– Взял больничный на гражданке и отчалил, – отсалютировал Артем. Такие вещи были запрещены, конечно, но их никто не отслеживал, только угрожали, что начнут.

– Маришка говорит, у тебя парень появился?

– Нет у меня никого, – буркнула Катя.

– Странно, – протянул Артем, лукаво улыбаясь. – Тебе уже двадцать, а все одна ходишь. Часики-то тикают…

– Ой, только не начинай! Мне что, хозяйство нужно поднимать? А если нет, зачем тогда?

Артем покачал головой, скрыв болезненную ухмылку за стаканом. Катя всегда была агрессивной, злой… Вернее не всегда, но он уже не помнил ее другой.

– Кстати, ты как часто виниры меняешь?.. А, ой, извини…

Катя вздрогнула и сжала губы. На мгновение показалось, будто зубы разъезжаются. Она провела языком вдоль десен.

– Извини, моя девушка хотела поставить, и мы много обсуждали… Я не подумал, извини.

– Ничего, забудь. У меня хороший врач. За все время, что они стоят, меняла раза два, наверное. По мелочам.

Виниры у Кати стояли с четырнадцати лет на нескольких передних зубах – на тех, которые могли обойтись без коронок, остальные не подлежали восстановлению. В средней школе она ходила с ужасными брекетами, которые привлекали внимание еще и потому, что у нее был неправильный прикус и потому челюсть немного выезжала вперед. Однажды случилось… То, что случилось. От сильного удара зубы вошли внутрь, брекеты сдвинули за собой остальной ряд. Катя потом еще долгое время наблюдалась у врачей: у хирурга, невролога, психолога, стоматолога. Те зубы, что можно было спасти, выпрямили заново и прикрыли винирами, на те, что поломались или скололись, надели коронки, на месте нескольких стояли импланты.

Артем виновато смотрел за тем, как Катя мрачнеет. Она вдруг вся сжалась, и в ее глазах загорелся недобрый огонек. Тогда они учились в одной школе, но общались не очень близко. Артем был старше, и он почему-то считал ниже своего достоинства общаться с малолеткой у всех на виду, хотя разница в возрасте у них была всего два года. Сейчас он бы не смог ответить, как до этого дошло, но тогда причин беспокоиться о Кате у него не было. Артем родился и вырос в хорошей семье. Его отец был военным, они часто переезжали с места на место, и в силу своего характера Артем везде легко уживался. Он не знал издевательств ни со стороны одноклассников, ни со стороны учителей. У него было счастливое детство, где никто не смеялся над ним из-за его неряшливой недорогой одежды, потому что все мальчишки ходили в рванье, и до сих пор он поддерживал связь с друзьями из разных уголков России. Наверное, поэтому он никогда не смог бы отличить забитого человека от робкого.

То был обычный весенний день, и Артем ничего уже не помнил. Только сигнал кареты скорой помощи, кровь на белой блузке и на бледном опухшем лице, а потом – сильную оплеуху, которой наградил его отец, когда Артем рассказал ему о том, что случилось в школе. Он снес ее беспрекословно, потому что знал, что виноват. Виноват, что не замечал, виноват, что игнорировал, виноват, что вовремя не оказался рядом. Когда мать встала на его защиту, он не стал прятаться, потому что перед глазами застыл расплывшийся мазок бесчувственного Катиного лица, измазанного в крови и слезах.

Артем надеялся, что со временем тот случай забудется, что Катя отпустит прошлое и станет проще относиться к людям, ведь чем-то должны были помочь все ее психологи. Но ничего не менялось за исключением того, что примяли, притоптали годы. Детали изгладились из памяти, злоба и ненависть – нет. Возможно, Катя и его ненавидела. Безотчетно, неосознанно, но ненавидела.

Катя наклонила голову.

– Кажется, ты загнался больше меня, – со смешком сказала она.

Она протягивала ему руку с бокалом, предлагая установить мир, но в глазах ее по-прежнему тлела злоба, поднятая со дна памяти. Артем был единственным, кто мог ее воскресить, потому что ни с кем больше со старой школы Катя не общалась.

– Не правда, – он с тихим звоном соединил их стаканы. – Так что там с парнем?

– Да ты смеешься надо мной! – возмутилась Катя.

Катя была единственной, кого он постоянно расспрашивал о личной жизни. Артем вовсе не был романтиком, но почему-то он оголтело верил в то, что, появись у Кати парень, у нее все было бы хорошо. Он никогда не раздумывал о том достаточно долго, чтобы сформировать убеждение, но он понимал, что Катя сильно страдает от чувства беззащитности, и страх перед людьми провоцирует ее стихийную агрессию. Возможно, ей стоило научиться не сдерживаться, как уверяли некоторые врачи, а доверять.

– Ладно, – сдалась Катя. – Есть кое-кто…

Артем улыбнулся.

– И когда же ты нас познакомишь?

– Никогда.

– Почему? Ты стесняешься?

Артем знал раскрывшуюся в ней страсть иметь все самое лучшее, но сердцу не прикажешь, и он решил, что у ее парня есть какой-то дефект. Может, заикается, может, ей не нравится его нос, может, он не соответствует стандартам красоты… Но все это было навязанным, и Артем уж точно не стал бы высмеивать ни его, ни ее.

– Я приму твоего парня любым, сестренка, – шутливо сказал он.

– Да не мой это парень! Просто секс без обязательств.

Артем поперхнулся лимонадом. Не то чтобы он не знал о существовании таких отношений, но Катя!..

Очень часто о своих старых знакомых и друзьях детства мы храним лишь память, – сильные впечатления или приукрашенные и расцвеченные обрывки чувств – игнорируя то, как сильно человек меняется с каждым движением минутной стрелки, поэтому, встретив их в новой реальности, бываем часто удивлены неожиданными изменениями – изменениями, почти никогда не оборачивающимися со знаком «плюс» – в личности людей, которых прежде, казалось, знали очень хорошо. Для Артема, пусть он об этом и не задумывался никогда, слова «секс» и «обязательства» были сторонами одной медали: одна – светлая и приятная, вторая – тоже светлая и приятная, но недолго. Кроме того, он был из тех редких парней, которые искали в отношениях не столько удовольствие, сколько комфорт, единство душ, если можно так выразиться. Ответственность за любимого – забота, внимание и все другие обязательства, которые привязывают нас к человеку тем сильнее, чем больше времени и души мы в них вложили (поэтому, возможно, так часто бывает трудно разойтись своими дорогами, когда все уже кончено) – его не тяготила. Артем воспринимал это как приятное бремя, часть того, что люди называют «привязанностью».

– Как ты до этого дошла? – через силу спросил Артем, когда пауза затянулась.

Артем считал отношения с ярлыком «секс без обязательств» уделом взрослых, состоявшихся людей, погрязших в карьере настолько, что жажда любви была им незнакома, а секс был просто одним из способов отдохнуть и немного прийти в себя. Для таких людей, заваленных работой и не имевших времени размениваться на новые знакомства, постоянный партнер для секса был наилучшим вариантом избежать болезней и неловкости, неуклонно следующей за утренним знакомством с человеком в твоей постели. Но для молодежи, бурлящей энергией и чувствами, вспыхивающими, будто навсегда, и гаснущими в одночасье, такой рационалистический подход убивал любое понимание простого человеческого счастья, под которым старшее поколение опрометчиво проводило черту.

– Знаешь, я сейчас немного пьяненькая, – призналась Катя. – Поэтому тебе расскажу. Не то чтобы это был большой секрет – я ведь своего рода адепт феминизма, мизогинии, мизандрии, мизантропии и далее по списку. Я просто решила попробовать. Так как все люди в той или иной степени мне отвратительны, а жить как-то нужно, а жизнь без удовольствий очень скучная, сколько бы денег у тебя ни было…

– И все? Просто «решила попробовать»?

– Ну, может, не так просто, – скривилась Катя. – Мой новый психолог посоветовал.

– А ты просила у него диплом об образовании? В Галике¹⁵ тоже психологов выпускают, может и этот оттуда – такой же пень.

Катя фыркнула. Она догадывалась, что Артем будет недоволен, что бы она ни сказала, оттого еще сильнее хотела поделиться своими мыслями именно с ним – так часто в разговоре мы ищем не собеседника, а оппонента.

– Что ты ждешь от отношений, Артем? – спросила Катя, хитро блестя глазами. – Любви, послушания, подчинения, заботы?

То, чего нам не хватает в детстве, повзрослев, мы ищем среди людей. Друзья, в которых мы ищем исключительно отражение самого себя, обречены страдать от наших детских комплексов и обид. Другое дело – наши возлюбленные. Удобнее всего нам любить тех, чьи травмы не похожи на наши. Человек, которого никто не любил, найдет успокоение лишь в том, кто любовью переполнен, потому что, чтобы любовь дарить, нужно знать о ее существовании.

– Что ты любишь в своей девушке?

Артем не знал. Он никогда об этом не задумывался, хоть Настя (его девушка) и спрашивала об этом постоянно. Он отвечал, что она красивая, нежная, вкусно готовит, приятно пахнет и много чего еще такого, что никак не отражало того, какой она была для него. Артем, как и множество других людей, – счастливых и беззаботных людей – не искал ничего конкретного и не подвергал глубокому анализу причины, почему он хотел быть с Настей, а не с кем-то другим. Он только знал, что если она придет домой поздно, он будет волноваться, если она заболеет, он будет о ней заботиться, если она попадет в беду, он истратит всего себя, чтобы помочь ей – таким он был человеком. Но таким человеком он был для всех.

– Да все люблю! – просто ответил Артем.

– А вот я в людях не люблю ничего, – пробормотала Катя. Впрочем, это была не совсем правда. Больше всего в людях ей нравилось угадывать себя. Ей доставляло особое наслаждение слушать, как в мыслях людей просыпаются отголоски ее собственных мыслей, как в их злости и страхе проявляются ее злость и страх, ведь в сущности эмоции, которые мы испытываем, различаются лишь своей интенсивностью, а мысли, которые мы считаем своими, мы всего лишь присваиваем, забирая у других поколений. Все это заставляло Катю чувствовать свою принадлежность к людской диаспоре.

– Дело не в том, что мне хотелось с кем-нибудь переспать, – объяснила Катя, – а в том, что… Наверное, я хотела стать немного ближе к людям. Быть проще, относиться ко всему легче. Заставить свой ум отключиться, потому что каждое взвешенное решение отделяет от людей – существ довольно иррациональных – и прибавляет лет. Решение, принятое за одну секунду, – единственно верное решение. Это чистое желание.

– И ты не будешь с ним встречаться? – это был единственный волновавший Артема вопрос.

– Этот парень, – скривилась Катя, – у нас с ним ничего не получится. Мы слишком похожи.

***

Когда они вышли из клуба в четвертом часу, на улицах никого не было. Марина вплотную жалась к своему бойфренду с одной стороны, с другой к нему же жалась Надя. Этот парень, Олег, был в таком состоянии, что, наверное, уже и не помнил, кто из них его девушка. Не переставая задевать его бедром при ходьбе, Марина окликнула Артема и бросила ему ключи от своего внедорожника.

– Вези нас.

– Куда? – спросил он с усмешкой.

– Туси-и-ить! – закричала Марина, и девочки поддержали ее восторженными голосами. Услышав веселый крик, ребята, курившие у клуба, тоже закричали, как бы поддерживая решение Марины не прекращать кутеж.

Артем, очевидно, сомневался, и озабоченное выражение не сходило с его лица, пока Катя не шепнула ему, чтобы он покатал их минут сорок по городу, а потом развез по домам. Они скользнули на передние сидения, и Артем завел машину. Под ее утробный рык ребята сзади восторженно закричали. Они были готовы кричать по любому поводу, и, если бы Марина не предложила открыть панорамный люк, они бы и не заметили, что машина не движется, и орали бы всякий раз, когда Артем вхолостую жал на педаль газа.

В этот час улицы были пусты, и редко попадавшиеся машины были, как и их лексус, под завязку забиты молодежью, которая, заметив танцующую в люке Марину, открывали окна и высовывались наружу, разжигая в ней огонь своим смехом и улюлюканьем. Артем всегда водил аккуратно, но сейчас, когда трех-четырех полосные дороги были пусты, а осенняя прохлада пробирала до дрожи, чувство свободы и вседозволенности опьяняло его. Он сильно превышал, не тормозил перед поворотами, и на первом же заносе Катя потянулась за ремнем безопасности. К Марине уже присоединились Надя с Олегом, и они, втиснутые в небольшое пространство люка, орали песни, от битов которых сотрясалась машина, а внизу на сидениях продолжали бесноваться Оля и Полина.

– Я больше не могу! – громко сказала Катя, придвинувшись на своем кресле ближе к Артему. – Эти песни оскорбляют мой слух, давай переключим.

Тот рассмеялся.

– С твоим образом жизни ты должна бы знать их наизусть!

– Вот это-то хуже всего! – крикнула Кожухова поверх динамиков. Она и правда знала все эти песни. Плейлист Марины мало чем отличался от музыки, крутившейся в клубах, но, если там слов она не слышала из-за зрительной и сенсорной нагрузки, то теперь, насчитав тошнотворном речитативе исполнителя десять слов «сучка» за последние три минуты, стала сомневаться, ту ли компанию она выбрала. – Дай-ка я поищу что-нибудь.

Катя застыла с телефоном в руках. Она не особо интересовалась музыкой и тишину квартиры не забивала ничем, кроме новостных программ, и то нечасто – посторонние звуки ее раздражали. В ее голове, где-то на задворках мелькала навязчивая попса, краем уха пойманная в кафе или на улице, но она никак не могла вспомнить слов, чтобы вбить в поисковик. Она вспомнила что-то из Пресли, но мода конца 60-х никого не впечатлила.

– Ой не! – запричитала Марина. Едва услышав первые аккорды, она нырнула в салон. – Кто-нибудь, заберите у нее телефон!

– Ты там, ну-ка цыц! – прикрикнула Катя, быстро соображая. На ум ей взбрела одна песня из тех, которые Дима включал в салоне автомобиля, когда подбрасывал ее до метро или магазина. Она более-менее запомнила словам и вбила в поисковик. Тут же машину заполнили резкие звуки гитары и барабанов.

– Катя, предупреждаю!..

– Не, не, оставь! – вдруг вмешался Олег, заглядывая внутрь салона. Он покровительственно подмигнул Кате, и ей, хоть и было неприятно его лицо, все же стало немного легче. – Я знаю эту песню, выбор пиздатый!

Марина просияла от того, что ее парень похвалил подругу, и накинулась на его рот. Катя отвернулась. Было что-то странное в том, как Марина всегда пыталась скрыть косяки своих подруг, принимая их за собственные. Наверное, она переживала за то, как они будут выглядеть в глазах ее воздыхателей, а может, не хотела, чтобы те думали, что Лыгина водится с кем-то недостаточно крутым.

– Все, во что ты навеки влюблен! – вопила Марина, перекрывая голоса друзей, – Уничтожит разом! Тысячеглавый убийца-дракон, должен быть повержен он! Сильнее всяких войн!..¹⁶

Вдруг она замолчала. Из ее горла вырвался гортанный звук, и она провалилась в машину.

Марину начало рвать. Артем резко дал по тормозам, и они остановились посреди Садового кольца. Полина услужливо открыла дверь, и Марина наполовину вывалилась из машины, опустошая желудок напротив Староприимного дома.

– Перебрала, – протянула Катя.

– Ты сама как? Не тошнит? – спросил Артем.

– Нет, – покачала головой Катя. – Я перед выходом выпила две таблетки «Фильтрума», так что жива-здорова.

Катя наблюдала за своей сворой в зеркало заднего вида. Полина была к двери ближе всех и хлопала Марину по спине, как бы утешая и не зная, чем помочь. Она была настолько пьяна, что до нее еще не доходило, что ее туфли безнадежно испорчены первым приступом рвоты, и она испытывала жалостливое сочувствие, словно Марина умирала у нее на глазах. Надя и Олег о чем-то шептались в углу, и потому, что музыка была громкой (Артем специально не стал ее выключать, чтобы не смущать ни себя, ни других звуками рвоты), до Кати доносились даже не обрывки слов, а обрывки речи – примерно такой, которую использовали неандертальцы в своем быту. Катя заметила, как парень сунул в карман Нади какую-то записочку, наговаривая ей на ухо что-то такое, от чего его лицо принимало омерзительно сладостное выражение. Оля была единственной, кто вышел из автомобиля, чтобы придержать Марине волосы и подать воды. Она, как и Катя, выпила несколько таблеток сорбента, и отвечала за себя больше, чем остальные на заднем ряду.

– Все, – скомандовала Марина, отталкивая Олю. – Я в порядке.

– Куда дальше, шеф? – спросил Артем, смотря на нее в зеркало заднего вида.

Решительность, пробивавшаяся из-под потекшего макияжа, испугала Катю.

– Тусить! – не своим от хрипоты голосом проревела Марина, заваливаясь на кресло рядом со своим парнем. Олег попытался отстраниться от нее, когда она прислонилась лицом к его руке, но у Марины была мертвая хватка.

– Теперь можно домой, – шепнула Катя.

***

Стук повторился, еще более раздраженный и раздражающий, чем прежде.

– Кать, открой!

Был вечер среды. За этот день она ни разу не подошла к телефону и даже не включила ноутбук, чтобы отметиться на лекциях. Все знали, что у Кати тяжелы характер, но каждый месяц на два-три дня она становилась просто бешеной. Она упорно отказывалась принимать обезболивающие, будто специально усугубляя свои страдания, поэтому первые дня два к ней даже подходить было опасно – как дикий зверь, мучающийся от боли из-за воспалившейся раны, она бросалась на людей.

Скрипя зубами, Катя поднялась с кровати и вышла в коридор. Дима стучал уже минут пять, всем своим поведением показывая, что уходить не собирается. Он бы стучал еще полчаса, если бы Катя не открыла.

– Хрена ли ты здесь забыл? – крикнула она через дверь. – Я разве не говорила, что на ближайшую неделю ты свободен?

– Ну так и что? – возмутился Дима. – Я свободен приехать так же, как свободен не приезжать.

– Хрена с два!

– Тогда тебе нужно было заранее об этом сказать. Я уже приехал. Открывай.

Он снова дернул за ручку двери.

– Как тебя охрана вообще пропустила?

Тут не было большого секрета. Если женщины друг к другу расположены априори враждебно, то у мужчин все наоборот. Охранник, с которым время от времени Дима останавливался поговорить и уже, наверное, наизусть знавший Димины паспортные данные, ничуть не удивился, когда парень пришел с пакетом сладкого и сетом роллов и заявил, что хочет сделать своей девушке сюрприз. Кроме того, помимо ключей от квартиры, телефона и бумажника при Диме ничего не было, поэтому через КПП охранник пропустил его с легкой душой и бутылкой виски.

Катя щелкнула замком входной двери, открывая, и снова скрылась в комнате. Посчитав, что ее недовольство было отражено не в полной мере, она крикнула из спальни:

– Ты прекрасно знаешь, как я ненавижу, когда ты заявляешься без приглашения!

От очередного крика живот скрутило спазмом, и она глухо застонала сквозь сжатые губы.

– Я предупреждал, что я заеду к тебе вечером.

– Нет!

– Да, – настаивал Дима, складывая обувь на подставку. В этой квартире он уже был как у себя дома: свободно пользовался кухней, санузлом, знал, что и где лежит, время от времени даже подкручивал что-нибудь, как в тот раз, когда в доме неожиданно начали гудеть трубы. – Мессенджеры читать нужно.

– А то, что твои сообщения остались непрочитанными, тебе ничего не сказало? – продолжала злиться Катя, но злость ее была несколько напускная, – появление Димы беспокоило ее не так сильно, как резь в животе, усиливавшаяся от их перепалки.

– Дай-ка подумать. Нет.

Катя упала в кровать и свернулась калачиком среди одеял. Боль накатывала волнами. В каждый такой прилив хотелось выть, и пока не приехал Дима, она вполне могла позволить себе немного поскуливать. Теперь же все ее внутренности напрягались, чтобы не издать ни звука. Дима шуршал на кухне пакетами, и Катя все больше злилась. Режущий звук целлофана раздражал ее. Запах ее же чая казался слишком густым. Она раз за разом прокручивала в голове, как подходит к Диме и выливает ему на голову кипяток. Вот это ее немного успокоило.

– Я набрал всяких сладостей, – крикнул Дима с кухни. – Не знаю, какие ты любишь.

«Я убью тебя, если будешь орать», – хотелось крикнуть Кате, но у нее буквально не было на это сил.

– С чего ты вообще взял, что я хочу сладости?

– Не знаю, – признался Дима. – В Инсте кучу шуток на эту тему видел.

Он открыл дверцу буфета и наугад достал один из пакетов, выстроившихся в два ряда у задней стенки. На этикетке, приклеенной к упаковке, крупным шрифтом были написаны иероглифы, ниже шел абзац на английском. Дима не стал читать и, закинув горсть из пакета в сито, залил заварник кипятком. Когда он закрывал дверцы буфета, ему показалось, что левая дверца ходит в пазах. Такое случалось нередко: верхние шкафы на кухне были подвешены выше, чем Кате было удобно, но не так высоко, чтобы ей была необходима какая-то дополнительная опора, поэтому, когда она открывала дверцы, то тянула их немного вниз, расшатывая петли. Дима залез под мойку и достал небольшой чемоданчик с инструментами – Катя купила его как игрушку, когда Дима в последний раз пожаловался на отсутствие в ее квартире банальной отвертки. Конечно, благодаря сервисному центру своего ЖК Катя со многим могла справиться сама, просто позвонив, но было что-то отдаленно приятное и даже смешное в том, чтобы Дима подтягивал какие-то болты в ее квартире. Это напоминало сцену из порно: слесарь за секунду устраняет поломку, а потом полчаса трахает хозяйку во всех позах.

Катя вытянула руку и приоткрыла занавес балдахина. Дима ковырял в шкафчике отверткой, и то, как фривольно он чувствовал себя в ее квартире, раздражало так, как в детстве ее раздражал сосед по парте, сдвигавший ее на самый край своими острыми локтями. Вся мебель в кухне была актом отцовской веры в отечественного производителя, поэтому спустя три года после покупки в ней приходилось что-то подкручивать. К счастью, патриотизм Сергея Анатольевича не распространился на остальную квартиру, иначе в ней было бы сложно жить. Не то чтобы Катя могла отличить отечественный материал от зарубежного, но, когда люстры и кафель были итальянскими, а техника немецкой, жилось как-то легче: дороговизна и наклейка «Made in Italy» (где на место «Italy» можно было подставить любою другую европейскую страну) служили гарантией качества для россиян на протяжении не одного десятилетия, что, конечно, не всегда было правдой, но всегда – поводом для мелочной гордости.

Дима бросил отвертку в чемодан, инструменты зазвенели. Катя поморщилась от резкого звука и задвинула шторку. Когда Дима подошел к кровати, чтобы поставить поднос на тумбу, в нос ударил густой запах чая и меда, от близости пара Кате почудилось, будто у нее поднялась температура. Шторка отодвинулась, и девушка почувствовала, как за спиной проминается матрас. Она медленно повернула голову, когда Дима перевалился через нее на центр кровати и притянул к себе кокон, в котором она лежала.

– С чего вдруг такие нежности? – спросила она из-под одеяла. В какой-то степени тяжелая рука, перекинутая через нее, успокаивала близостью другого человека. В такой же степени эта рука, давившая на ее плечо и не дававшая повернуться, раздражала: под ней она чувствовала себя увальнем.

– Не знаю, – признался Дима. – Просто.

– Просто?

– Настроение хорошее, вот и все.

Дима знал то, как самоотверженно Катя умела портить момент, поэтому не собирался много говорить: она цеплялась к словам, язвила, насмехалась и больно жалила, когда была в плохом настроении. Дима в тайне думал, что таким, как она, лучше и вовсе запретить говорить, потому что те мерзкие слова, что вырывались из ее рта совершенно бездумно, цеплялись к людям, как репейник – от них трудно было избавиться, еще труднее их было забыть.

Катя вытянула голову и принюхалась к травянистому аромату, среди которого путались сладкие нотки молока.

– Это улун?

– Не знаю, – Дима пожал плечами, и его рука немного сдвинулась на ее боку. – Наверное.

– Ты прочитал, как его заваривать?

– Ну, я кипятком залил.

– Придурок.

Дима фыркнул, но отвечать не стал. Лучшим оружием против Кати было молчание.

– Я купил обезболивающие, – вдруг вспомнил Дима.

– Я не пью обезболивающие.

У Кати не было действительно серьезных причин так себя ограничивать, но все детство ее бабушка, проработавшая медсестрой больше сорока лет, рассказывала всякие истории из больницы. Среди них были и случаи, когда у пациента вырабатывалась толерантность к определенному компоненту и необходимые ему лекарства переставали действовать, в частности, обезболивающие. Страх, что в определенный момент – в самый решающий момент – у нее обнаружится толерантность к какому-нибудь чрезвычайному необходимому препарату, Катя вынесла именно из той поры и старалась пить как можно меньше таблеток, потому даже курсы противовирусных или антибиотиков почти никогда не пропивала до конца, что было несусветной глупостью с ее стороны.

– Можешь выпить в качестве исключения. Не переломишься.

– Хватит так со мной разговаривать, – надсадно пробормотала Катя так, что Дима едва ее расслышал.

– Как «так»?

– Грубо.

Катя не хуже других знала, что в том, как с ней время от времени разговаривают не самые терпеливые люди, виновата она сама. Она оправдывалась перед совестью, объясняя, что, используя грубость, как щит, она защищает свою зону комфорта. Но если себя Катя оправдать могла, то оправдания грубости со стороны других людей не находила. Иногда, как сейчас, на нее накатывало горькое чувство досады. Ей хотелось рассказать, объяснить, почему она такая, а не другая, почему она не может быть другой, но она молчала и ждала, что ее спросят, а когда спрашивали – отвечала едко и вовсе не то, что мечтала когда-нибудь сказать. В итоге она хотела, чтобы ее поняли, но не делала ничего для этого.

Диме едва удалось подавить смешок. Он не был сторонником православной традиции подставлять вторую щеку кому бы то ни было, особенно Кате, которая была неоправданно груба слишком часто, однако сейчас он не стал об этом говорить. Ее жалкий вид вызывал в нем одновременно и жалость, и удовлетворение, которое ощущают люди, узнав, что их обидчик получил по заслугам, но Катя потянулась к нему, утыкаясь лбом в грудь, и щекочущее чувство насыщения пропало – его выдавил иррациональный прилив нежности.

– Где был? – спросила Катя едва слышно. Она все еще хотела понять, что заставило его так быстро убежать вечером в пятницу.

– К другу на дачу ездил.

– С девками?

– Нет.

Дима сам не знал, почему соврал. Ему показалось неуместным вспоминать о том, что было на даче, особенно когда Катя тряслась от перепадов настроения. Не то чтобы он когда-либо скрывал свои похождения. Катя не раз находила на его коже отметины, потому что сколько бы он ни просил не оставлять следов, он все равно продолжал с ними просыпаться. Она ничего не говорила по их поводу, не брезговала касаться их, если хотела того. Вот и сейчас она не сказала, что у Димы под челюстью краснеет очередной засос. Кате было все равно, что он делал на выходных, но то, как он ее бросил в театре, она запомнила надолго, а прощать она не умела.

То, что он начал ей врать, прикрывая свои похождения, для которых в их отношениях не было ограничений, Катя восприняла как хороший знак.

– Слушай, – вдруг вспомнил Дима, – я там в душе свой гель оставил. Ты не против?

– Нет.

– Это какое «нет»? То, которое «нет, не против», или то, которое «нет, я против, забери сейчас же свою вонючую мужскую жижу»?

– Мужскую? – Катя хмыкнула. – Я думала, ты пользуешься гелем с дыней и клубникой.

– Им тоже.

Глава 15. Чистая совесть

В Катиной жизни было много возможностей завести друзей, но их все она эффектно спустила в унитаз. На первом курсе, взяв себя в руки, она вступила в редколлегию, по выходным вытаскивала себя на какие-то мастер-классы, где всегда с кем-нибудь знакомилась, но чтобы впустить нового человека в свою жизнь, завести друга!.. Нет, это было выше ее сил! Она находила знакомства, не обусловленные чем-то постоянным, вроде работы или учебы, слишком энергозатратными. Шанс, что ее усилия по приручению кого-то вне этого круга будут достаточно эффективными и окупятся, был очень низкий, а Катя не была склонна к риску, когда на кону было время, которое она с удовольствием потратила бы на себя или уже зарекомендовавшие себя знакомства.

– Кать, я тут! – девушка за столиком в углу махнула ей рукой.

С Лерой они встречались не очень часто, возможно, раз в три-четыре месяца. Причина тому была довольно проста: Лера могла говорить без умолку, как заведенная, и Кате требовалось много времени, чтобы по ней соскучиться. Но и сама Лера этих встреч не искала. Она, казалось, предпочитала безвылазно сидеть в своей маленькой квартирке в Испанских кварталах, и, если бы не учеба, вряд ли она бы вообще выходила из дома.

– У меня есть квартира, – объясняла Лера с усмешкой, – и я за нее плачу. На кой хер мне улица, если я не бездомная?

Смоляная училась в военном ВУЗе, имя которого в приличном обществе (особенно при Сергее Анатольевиче) называть не стоило, хотя лет пятьдесят лет назад это место считалось в высшей мере престижным и каждый его выпускник имел полное право гордиться собой. Катя узнала об этом, когда они совершенно случайно пересеклись на Уваровских чтениях – межвузовской конференции, которая проходила в Лериной alma-mater.

– Как дела, богачка?

– Как успехи, задродка? – вторя ей, спросила Катя.

Лера рассмеялась и демонстративно погладила рукой брелоки на рюкзаке, которые издавали раздражающее бряцанье на каждый ее прыгающий шаг. Лера проводила кучу времени за просмотром аниме и это было единственным в ее жизни, что приносило ей удовольствие (ее раскосые глаза, несшие в себе что-то восточное, полностью оправдывали это увлечение). Смоляная цепляла брелоки, пины, значки на рюкзаки и сумки, время от времени надевала цветные линзы и с таким упоением рассказывала о новых тайтлах, что казалась влюбленной. До пандемии она бегала по косплейным сходкам, и это были те редкие дни, когда она выходила из дома, не кривя лицо. Катя никогда не слушала ее увлеченную болтовню, пережидая ее приливы, как плохую погоду. Все равно она не собиралась лезть в анимешное болото: там было много странных людей, но явно не с ее отклонениями.

– У меня все норм, – коротко ответила Лера. – Начкурса – гандон, начкафедры – зайка, учеба – фикция.

Ожидалось, что Лера выпуститься с дипломом переводчика, правда, никаких лингвистических способностей она не имела. Обычно отсутствие таланта восполняют трудолюбием, но и тут была промашка. Лера не умела и не хотела трудиться, и все-таки шла на красный диплом, а все те грамоты, которые она подкладывала сложенными под кружку с утренним кофе, были получены благодаря спортивной («Это не потому, что я молодец, а потому что они еле двигаются») и научной («Смотри. Берешь отсюда и копируешь сюда. Поздравляю, теперь вы доктор охуительных наук!») деятельности. Зачем она всем этим занималась?..

– Если я не буду заниматься хотя бы этим, то скоро разучусь даже говорить. Мозги, они, как глина, – не будешь месить, они затвердеют.

– Скажешь тоже! – возмущалась Катя. – С твоими мозгами можно куда угодно.

– Это работать нужно. А мне лень.

И правда. Сумасшедшая активность сменялась в ней периодами катастрофической апатии, и апатия длилась раза в три дольше, пока Лере не надоедало лежать пластом или не кончались ресурсы «Фикбука».

Как сейчас они сидели крайне редко. Еще реже они приглашали друг друга в гости. Обе были заняты, а если и не были, то усиленно делали вид, что были, как друзья, знавшие, что дружба их заканчивается там, где она становится слишком энергозатратной. Они обе долго вынашивали мысль о будущей встрече и никогда не встречались спонтанно: Лере нужно было время, чтобы примириться с часами, которые ей придется провести вне дома, Кате – настроиться на то, что все эти часы Лера будет трепаться без умолку, ожидая от нее хоть какого-то участия в разговоре (Смоляная внимательно следила за лицом своих собеседников, легко понимая, что у них на уме, и также легко обижалась, когда они были к ней невнимательны). Зато, выйдя из дома с намерением встретиться, они обе будто забывали о своих неудобствах и просиживали по 6-7 часов, болтая ни о чем (алкогольные коктейли развязывали язык даже Кате, чем Лера бессовестно пользовалась).

Лера уже оседлала своего конька, и с одной истории она запальчиво перепрыгивала на другую, а там и на третью. Катя едва успевала уловить связь между событиями, сказать ей было нечего, поэтому она сидела против подруги и скорее рассматривала ее лицо, чем слушала. Это было удивительное лицо. Двуликое. По отдельности все его черты были красивы, но вместе они создавали отталкивающее впечатление, водившее по нервам, как смычок по струнам, всякий раз, когда разительное отличие одной части лица от другой, общим у которых был только нос, не маскировала косметика. Зная эту свою особенность, Лера всегда держалась полубоком к слушателю, а каким именно – зависело от впечатления, которое она собиралась произвести. Сейчас она сидела, привалившись левым плечом к спинке дивана, оставляя на свету то, что Катя называла лучшей ее стороной.

Было около восьми часов вечера, когда у Кати завибрировал телефон и новое сообщение высветилось в строке уведомлений.

«Ты где?»

Катя быстро набрала ответ: «Сижу с подружкой». «Че надо?»

«Там, где говорила?»

«У тебя что, мания контроля появилась? Не сексуально».

Дима проигнорировал ее.

«Мне кажется, я здесь неподалеку. Скинь геолокацию». «Как дела закончу, могу тебя забрать».

Катя невольно почувствовала радость. Курс приема лекарств подходил к концу, и она снова могла спокойно ездить на такси и терпеть малознакомых людей рядом с собой, но все-таки она куда увереннее чувствовала себя в компании знакомых (можно было не озираться по сторонам, разыгрывая в голове разные сцены насилия и убийства). Она, немного захмелев и чувствуя беспричинное веселье, в общий чан которого сливалась и радость от встречи с Лерой, и коктейли, и сладости, и удушливое тепло кафе, и мигание подсветки за окном, мимолетно подумала, что Дима научился чувствовать ее и понимать. Он предлагал ее забрать, будто знал, как неприятно ей возвращаться домой одной. Если она и обманывалась, то не так уж сильно. В последнее время Дима и правда заботился о ее комфорте, хоть и делал это как-то странно: не слишком услужливо, будто из-под палки, с кислой рожей, но все-таки заботился. Их переписки по-прежнему были полны издевок, сарказма, шуток на грани и за ней, но теперь уже это было привычно и как будто бы оправданно: порой перед сном в размягченный полудремой мозг пробиралась мысль, что они знакомы дольше, чем были ее родители, когда поженились.

Минул пятый час их посиделок. Кафе заполнилось людьми, и среди грохота тарелок и музыки разговор зашел о главном в жизни каждой девушки – главном, но не центрообразующем.

– Как у тебя дела на личном?..

Лера поперхнулась, кашляя пополам с гоготанием.

– В личном? У меня? Как на западном фронте! Без перемен! – это была ее любимая шутка, которую она вворачивала каждый раз, стоило спросить про личную жизнь. – Если ты думаешь, что учеба в военке неизбежно обеспечивает каждую особь женского пола вниманием со стороны счастливых обладателей члена, то ты ошибаешься. Во-первых, наш факультет обитает отдельно от «мужских» факультетов. Кто-то ходит в буфет, чтобы познакомиться, но мне как-то фиолетово. Во-вторых, бытует мнение, что мужское внимание приятно женщине, но мне на него, как ты знаешь, тоже побоку. Мисима хорошо написал, а Чхартишвилли хорошо перевел: «Женщина, которой говорят комплименты, чувствует в душе то, что привычно проституткам¹⁷».

– С чего ты взяла, что они непременно чувствуют отвращение?

– Не думаю, что проституткам привычно чувствовать наслаждение хотя бы потому, что работа редко приносит удовольствие.

– А если расставить другие акценты во фразе? Женщина радуется, услышав комплименты, тогда как проститутка получает этих комплиментов столько, что они становятся для нее чем-то привычным?

Лера задумалась, подняв глаза к потолку.

В Лере Катя часто узнавала себя, но себя такую, которая приняла жизнь, себя и не собиралась (и не хотела, и боялась) что-то менять. Она была решительнее Кати (Лера смогла принять то, что была отщепенцем, и не боролась с этим), но трусливее (в ее нежелании бороться была не только природная флегматичность, фатализм, но и страх оказаться в неловкой ситуации). В Лере не было раскола – она не тянулась к людям. Она их презирала и делала это очень по-английски, если считать цинизм исключительно английской добродетелью.

– Что ж, может и так, – сдалась Лера. – Не узнаем без фразы-оригинала. А что у тебя на личном? – на последнем слове она игриво повела бровями, и Катя рассмеялась.

Катя уже открыла было рот, чтобы поведать обо всех своих бедах, как вдруг Лера резко вскинула голову, поворачиваясь в зал. Она, как пес, чувствовала знакомых за версту.

– Отставить личное, к нам прямой наводкой движется придурок.

Катя обернулась. К их столику шел высокий парень с глуповатой улыбкой и круглыми глазами навыкате.

– Краткая ориентировка, – в полголоса сказала Лера, не переставая улыбаться и махать ему. – Идиот от псковской погранки. Когда я говорю идиот, это значит, что у него IQ, как у хлебушка, а не просто для красного словца, как обычно. Поступил на наш курс не просто в числе последних, а самым последним вместо мудреца, который решил, что эта шаражка не стоит усилия быть пережитой¹⁸. Самый удачливый засранец на курсе, потому что как-то иначе объяснить то, почему его все еще не выперли, просто невозможно. Для академии своего рода Петр Первый, только тот прорубил окно из России в Европу, а этот – девкам из региона в Москву.

– В смысле?

– Вывозит академских девчонок на московские вписки к своим знакомым. Надеюсь, он скоро будет выдавать им желтый билет… Привет, Вова!

Тон Леры сразу же изменился, в ее голосе будто заиграло солнце, и сторона лица, обращенная к Кате, просветлела от радостной улыбки, будто эта неожиданная встреча и правда принесла ей радость. Кожухова натянула на себя ту же маску и кокетливо помахала рукой. Она была навеселе.

– Все еще возишь своих девок безбилетными? – спросила Лера, когда Вова присел рядом с Катей.

– Да нет, – протянул парень, тупо мыча, как корова, – у них у всех есть Тройка.

– Очаровательно, – глаза Смоляной блеснули озорством. – Стало быть, и у тебя желтый билет есть?

– Ну он, кажется, не желтый, – он порылся в карманах и вытащил проездной. – Синий, вот.

Блаженная улыбка застыла на губах Леры. Она обожала идиотов, особенно тех, которые себя таковыми не считали, но при всем при этом были неспособны различить в речи ни иронии, ни сарказма. То, с какой нелепой и открытой улыбкой уставился на нее Вова, какое растерянное выражение приняло его лицо, будто извиняясь за своего хозяина, почти складывалось в неоновую надпись на лбу: «И-Д-И-О-Т». В такие моменты Лера с грустью думала про себя, что, будь она чуть умнее и немного изящнее в выражениях, каждый ее день был бы полон радости, которую неизменно доставляло удовольствие поддевать Вову внутри их группы, где каждый, будучи сам за себя, не прочь был поиздеваться над другим. Часто, когда Вова начинал понимать, что смеются над ним, ребята с непогрешимой искренностью заявляли, что все это было сделано исключительно из дружеских чувств. Вова велся на это каждый раз и называл их друзьями, хотя даже морская свинка, жившая у них в шкафу втайне от коменданта общежития, ему другом не была.

Катя спрятала усмешку за глотком клубничного мохито.

– Так что ты тут делаешь? – спросила Лера без обиняков. Она уже была научена горьким опытом бесполезно затраченных усилий, что с Вовой никакие хитроумные схемы НЛП не работают. Он был тупой, как пень, простой, как воробушек, и здесь уже приходилось либо прямо, либо никак.

– Да просто прогуливался мимо, заметил вас, решил подойти, а то сидите совсем одни, скучаете.

Лера глубокомысленно промычала, комично вытянув лицо, и повторила, чуть не закатывая глаза:

– Скучаем, да.

Лера с затаенной насмешкой смотрела, как ловко и совсем ненавязчиво устраивается Вова, как он сел, закинув ногу на ногу, руку на спинку дивана и слегка поддавшись вбок так, что Кате оставалось только вжаться в стенку. Смоляная не ошиблась, решив, что не будь здесь Кати, Вова бы прошел и даже не поздоровался бы, что, в сущности, было бы решением верным. Дело не в том, что Лера была социофобом до мозга костей и не здоровалась со знакомыми на улице, все было как раз наоборот: они не здоровались с ней, даже когда она махала рукой издалека. Как позже она заметила, так делали абсолютно все девочки ее факультета, особенно если они находились к компании молодых людей. Дружелюбными все становились лишь на территории ВУЗа и, отговариваясь нелепостью вроде «я тебя не заметила», продолжали играть в товарищество, но только в пределах забора. Таким товариществом Лера не дорожила и с нетерпением, до дрожи в коленях ждала момента, когда она выпустится и выбросит всех однокурсниц из подписчиков в Instagram, удалит все чаты и сменит номер телефона.

Вова продолжал напирать на Катю, словно вынуждая ее прикоснуться к нему, чтобы оттолкнуть, и Лера, делая вид, что ничего не замечает, продолжила:

– Как выходные прошли?

– Я в НПР¹⁹ был.

– Правда? – Лера даже не пыталась скрыть издевку, ее голос прозвучал наигранно удивленно. – Вы теперь своим НПР не только прогулы пар прикрываете, но еще и тусовки?

– Да нет, я правда был.

– Правда был, – протянула Лера, листая Instagram. Она быстро просмотрела несколько страниц, пока не наткнулась на замеченную мельком фотографию в профиле однокурсницы. – Смотри-ка, а это что?

На фотографии были молодые люди, среди которых легко угадывалось подсвеченное костром лицо Вовы.

– Блядь.

Катя, заметив знакомое лицо, взяла телефон из рук Леры.

– Только не говори никому. У меня правда в тот день НПР был.

Лера с удовольствием садиста слушала, как он скулит. В такие моменты Вова был похож на маленького щенка: сам того не подозревая, он начинал выкатывать влажные голубые глаза, изламывая тонкие черты лица в жалостливом выражении, которое обещало слезы, но никак их не показывало, – актерского мастерства не хватало. Именно этим лицом он зарабатывал оценки, именно этот скулеж издавала потом его курсовая работа, подчистую скатанная из одного-единственного учебника по теории перевода.

Лера слушала его нытье о тяжелой жизни простого псковского мальчика в общежитии, не дававшем ему своими драконовскими мерами вдохнуть свежего воздуха, и думала о том, что даже если бы она рассказала об этом случае кому-нибудь из старших офицеров, ему бы ничего не сделали, кроме устного предупреждения. Конечно, по уставу он должен был получить как минимум строгий выговор, но ни один из начальников курсов или факультета не стал бы подставляться, чтобы насолить рядовому, тем самым обнаружив собственную несостоятельность. Из этих соображений – когда перед ней открывалась не возможность помочь другу, а угроза подставить саму себя, – Лера никогда ни на кого не жаловалась. Она слушала мелочные причитания Вовы, пока ей не надоело. Тут она заметила, что Катя что-то фотографирует с ее телефона.

– Чего ты там нашла?

– У этой девки закрытый аккаунт, поэтому я сфотографировала фотку с твоего телефона.

– Зачем она тебе?

Катя подняла на нее довольное, хищное лицо.

– Секрет. Расскажу позднее.

Лера еще раз взглянула на фотографию и, не увидев ничего нового, убрала телефон в карман.

– Слушай, а ты можешь как-нибудь от меня отодвинуться? – резко сказала Катя, хмурясь. – Я скоро на стену залезу.

– Пардон, – наконец-то заполучив внимание, Вова немного отодвинулся. – Меня, кстати, Вова зовут. Буду рад знакомству.

– Ты хотел сказать «был бы рад», потому что знакомиться с каким-то левым чуваком не входило в мои планы на вечер.

– Эй, я не левый! Я очень даже правый!

– Да, Кать, – подключилась Лера. – Он у нас бывалый кадет²⁰.

– Я не заканчивал кадетку, – смущенно поправил Вова.

Сохраняя блаженную, чуть отрешенную улыбку на лице, Лера достала телефон и, не глядя на экран, быстро набрала сообщение. Экран Катиного айфона тускло зажегся, и на нем высветилось уведомление из мессенджера: «Он такой тупой, что у меня аж скулы сводит». Она ничуть не приукрасила. От напряжения лицевых мускулов уголок рта Леры, тот, который всегда был опущен, уже дергался. Вслед за сообщением Смоляной на экране высветилось новое:

«Где вы?»

«Угловой столик по левой стороне».

«Ок».

Сложно описать чувства, которые испытал Дима в тот момент, когда, подойдя к столику, узнал в парне, сидевшем рядом с Катей, Вову. Там была и резь в желудке, которой закончился вечер, и сомнительное веселье, потонувшее в алкоголе, и злость, и сиюминутный испуг. На секунду у него в голове мелькнула мысль написать Кате, чтобы она вышла из кафе сама, но глаза девушки, сидевшей напротив, пригвоздили его к месту, как бы говоря: «Вас заметили». Дима рассеянно улыбнулся ей и подошел к столику. Вова сразу его узнал и протянул ему руку.

– А, Вова, – Дима ограничился коротким рукопожатием. – Как дела? Как семья, как дети?

– Какие дети?

– Никакие, – быстро вильнул Дима, глазами показывая Кате, что они уходят. – Рад, что у тебя все хорошо, но нам нужно идти. Принцесса, идем, карета подана.

Катя усмехнулась, поглаживая пальцами телефон. Она-то понимала, откуда взялась эта торопливость и «принцесса». Дима не хотел, чтобы Вова случайно выдал что-нибудь о прошлых выходных. Не то, чтобы Диме было стыдно, но попадаться на вранье он сильно не любил. Это был страх, вынесенный из детства.

Катя пролезла мимо Вовы (тот не удосужился сообразить, что ему нужно подняться), и осторожно, как бы с молчаливой насмешкой, взяла Диму под руку и помахала Лере на прощание. Та уже держала в руках телефон, и ее взгляд перебегал с фотографии на Диму.

Когда они ушли, Вова потерял интерес к столику Леры и тоже собрался было улизнуть, но она его остановила.

– Слушай, этот парень… Это ведь он на фотографии?

Вова, конечно, был идиотом, но честным идиотом и никогда не подставлял своих друзей ни словом, ни делом.

– Эм, нет.

– Правда? Вы, стало быть, не знакомы?

– Нет… Ну да, но мало.

– А-а-а, – протянула Лера. – Я поняла. Ты не хочешь его подставлять, потому что он твой друг, и ты боишься, что я все расскажу Кате? Не парься, они с Катей тоже просто друзья.

Вова не поверил.

– Да ладно! Ты мне не веришь? Очень зря. Ты ей понравился. Разве ты не заметил, какие взгляды она кидала на тебя весь вечер? – он приободрился, и Лера поняла, что поймала его на крючок. – Еще бы ты ей не понравился! Весь такой аккуратный, зализанный, высокий… Ходил бы ты так в нашей шараге!..

Некоторым людям, особенно тем, которые чувствуют себя не всегда уютно и не всегда уверенно, нужны слова поддержки и похвала, ведь каждому необходимо хоть в чем-то быть особенным, хоть для кого-то.

– Тогда дашь ей мой номер?

Лера сделала вид, что задумалась.

– Нет, – решительно сказала она. – Ей я твой номер не дам, а вот тебе ее – возможно. Но! Не за просто так. Мне понравился этот парень. Давай обмен? Я тебе ее номер, а ты мне расскажешь про него?

Вова замешкался. Он чувствовал подвох, но не мог разобраться, где именно, – его буквально распирало от чувства гордости за себя, такого красивого и видного парня.

– Ну же, – подначивала Лера, жалостливо смотря на него. – Я же девушка! Я не могу быть опрометчивой в выборе мужчины! А что, если он плохой парень и разобьет мне сердце? Тебе меня ничуть не будет жалко?

Вова был хорошим человеком, не умным – но очень хорошим. Добрый друг (пусть и не самый надежный товарищ), совестливый малый (пусть и не всегда честный), он от того и был хорош, что был глуп, потому и услужливость его, и добросердечность, и вера в человечество были безграничны. Даже будучи самым обыкновенным потребителем массовой культуры со всей ее пошлостью и горизонтальной выраженностью чувств, он становился едва ли не святым, когда ему напоминали о хрупкости девичьих сердец (в чем ему пора было разувериться к четвертому курсу).

– Да брось ты. Он же… Ну… Ты не в его вкусе.

Лера весело рассмеялась, хотя нервный тик уже переполз на глаз. Переговоры с глупыми людьми всегда давались ей тяжело. Умных она могла предсказать, – какой крючок они заметят, на что они точно не купятся, какая реакция последует на ту или иную увертку, что они захотят получить, – но хаотичные мысли дураков она совершенно не умела угадать.

– Я тебя умоляю! – со смешком сказала Лера. – Каждому мужику нужна азиатка, какие бы там вкусы у него ни были! Давай, расскажи мне про него. Ну пожалуйста!

***

Чуть позже, когда Катя уже сидела в машине и ехала домой под свою любимую музыку, которую Дима поставил ради разнообразия вместо своих гавкающих песен, ей пришло сообщение от Леры:

«Кать, я знаю, что это не мое дело, но… Если тот парень – ТВОЙ парень, то заставь его сходить к врачу». «Пусть там анализы сдаст на венерические что ли». «И даже если не твой, пусть все равно съездит. У нас в последнее время к кабинету гинеколога народная тропа не зарастает». «Будь аккуратнее с этим». «Если он был на даче с Вовой, то шалавы по-любому наши были». «Я не стану ничего утверждать, но в таком деле доверять лучше только себе».

Дима трепался без умолку всю дорогу к Катиному ЖК. Порой его речь становилась откровенно бессвязной и нервной. Он сам не понимал, что послужило тому причиной – вернее понимал, но это еще больше сбивало его с толку. Когда Катя потянулась прочитать сообщение повторно, упиваясь тем, как ловко Диму получилось подловить на лжи, тот неожиданно взял ее за руку, желая обратить внимание на себя. Катя послушно отложила телефон, и он убрал руку. О прошлых выходных они не говорили, но оба хорошо понимали две вещи. Во-первых, начинать скандал из-за того, что Дима спутался с другими девками, бесполезно (они оговаривали это с самого начала). Во-вторых, Дима солгал и был пойман на лжи – лжи глупой, ненужной, импульсивной. И она развязывала Кате руки, как развязало бы какое-нибудь сопливое признание в любви. Дима хотел и даже мог бы объясниться с ней, поставить ее на место, если бы Катя вдруг начала предъявлять какие-нибудь права на безраздельное обладание им, но она не начинала, и от этого он чувствовал беспокойство. Кожухова спокойно смотрела в окно с мягкой улыбкой на лице, перетекающей то в ухмылку, то в усмешку.

Наконец, Дима остановил машину перед шлагбаумом.

– Спасибо, что довез. Теперь езжай к себе.

– Не хочешь где-нибудь, – параллельно начал Дима и осекся.

Повисло неприятное молчание. Катя вышла из состояния радостного предвкушения и косо смотрела на него. Дима не поворачивал голову, нервно перебирая пальцами по ободу руля.

– Знаешь, Дим, – вздохнула она, дергая за ручку дверцы. – Есть один секрет счастливой жизни.

– Это опять что-то из философии сейчас будет? – поморщился он.

– Нет. Истина довольно тривиальная. Со спокойной совестью спят те, кто не врет. Спокойной ночи.

Катя вышла и хлопнула дверью.

***

Следующее утро началось с того, что Диме, действительно крайне плохо спавшему ночью, пришло сообщение от какого-то медцентра о записи к врачу. Он уже готов был звонить и разбираться или же просто плюнуть и не поехать, когда зашел в Telegram и увидел сообщения от Кати. Он ожидал чего-то вроде речи прокурора на судебном заседании, но вместо этого его лаконично извещали о том, что дорога к ней закрыта, пока он не обследуется в медцентре. Он откинулся на кровать и нажал на звонок. Пошли гудки.

– Ну и? – раздался сухой, раздраженный голос.

– Я не буду этого делать.

– В чем проблема?

– Не люблю, когда меня мужики за член трогают.

– А что, плохой опыт был? Будешь выпендриваться, я повышу ставки.

– И что тогда?

– Пойдешь к проктологу.

Дима едва переборол себя, чтобы не послать ее и бросить трубку.

– Давай-давай, вперед. Любишь на стороне развлекаться – люби и анализы сдавать.

– Да я в презике всю жизнь трахаюсь!

– Здорово, рада за тебя. Анализы без презика сдавай. И не беси меня. Я торговаться не собираюсь. Все, au revoir²¹.

Катя бросила трубку и вернулась к лекции по истории русской литературы, но тут ее телефон снова завибрировал.

«У меня такое чувство, что ты пытаешь превратить мою жизнь в ад».

Катя улыбнулась.

«До тебя долго доходит», – быстро напечатала она. «Ты уже на полпути».

Глава 16. Правило пятое: на острие ножа

Лыкина и Лыгина были лучшими подругами со школьной скамьи. Они жили в соседних домах, ходили в одну школу, ездили в одни путешествия и даже их родители (обе жили в неполных семьях) спали в одной кровати время от времени, о чем девочки в принципе догадывались, когда «случайно» оказывались в одном отеле или, еще раньше, на одном катке. Со временем они срослись во вкусах, и касалось это не только одежды, но и парней. Марина была бойкой, импульсивной, решительной и местами даже отчаянной в своем желании найти надежного человека. Он перемерила фактически каждого второго, как мерила одежду в магазинах, и отвергала их по тому же принципу: не тот фасон, не подходит к туфлям, жмет. Она решительно рвала с теми, кто ей не подходит, и не менее решительно горевала по тем, кому не подошла она. Надя была другой. Она во многом отличалась от той когорты, к которой относилась ее мать, содержавшая сеть элитных салонов красоты и следившая за своим внешним видом так, словно каждый день выходила не на улицу, а на подиум. К таким же людям она интуитивно относила Катю и Марину. Надя была блеклой. Не будь она подругой Лыгиной, у нее бы и вовсе подруг не было. Она бы осела среди серой, мерно варящейся в собственном соку массы студенчества, забилась куда-нибудь с учебниками и растворилась. Однако Надя стремилась быть похожей на своих подруг: получать от жизни тот максимум, который позволяли ей деньги матери, быть смелой, острой, устрашающей. Так видела она Марину и Катю. И потому она жила вопреки своему удовольствию, копируя поведение подруг и оставаясь их бледной тенью.

Она тянулась к ним вопреки своей воле. Они с Мариной одевались в одних магазинах и смотрели на одних людей. Всех, кто нравился Марине, Надя так или иначе пыталась увести. Попытки это были сомнительные, даже бессознательные и не всегда понятные. Что лежало в их основе – желание показать, что она лучше, или же страх выпасть из жизни Марины, если та заведет серьезные отношения – было непонятно даже ей самой.

Обычно на Надю никто не обращал внимания, не в компании подруг, хоть она была и в разы лучше их. Добрая, мягкая, спокойная, во многом скромная и умеренная, она терялась на фоне их искрящей энергии. И вдруг все изменилось. Надя нашла себе парня.

Олег не был каким-то особенным человеком – обычный парень, каких много, но у него был врожденный талант чувствовать человеческие слабости и умело ими манипулировать, и в том одном состояло его обаяние и притягательность. Он как-то сразу подметил, какая Надя робкая и ласковая, и пользовался этим с отменным успехом, выбивая из нее одну уступку за другой.

Наверное, она выглядела, как человек, которому очень интересна тема сиротских приютов, защиты окружающей среды или что-то вроде того, потому что Олег прямо-таки давил на это, обличая вездесущую несправедливость. Наде казалось, что такого благородного и вдумчивого (пусть и косноязыкого) человека они никогда не знала. Олег же, подозревая в Наде почти преступно тонкую душевную организацию и видя перед собой ее светящиеся жалостью глаза, беспощадно давил на нарывающие гнойники общества.

Однажды, наслушавшись очередной бравады по мотивам «Если бы у меня были деньги, я бы спасал амурских тигров и детей-инвалидов», Надя пришла домой и, взволнованно проходив по дому с полчаса, попробовала спросить мнения мамы.

– Что, фонды? – Анжелика Кузьминична поставила телевизор на беззвучный режим. – Во-первых, вкладываться в фонды, в которых не отслеживается трата средств, – глупость. Хватает и того, что мы в пенсионный фонд вкладываемся. Во-вторых, окружающая среда? Деточка, природа убьет человечество быстрее, чем человечество – природу. К тому же я не считаю, что эта проблема частного характера, пусть ее решает государство. В-третьих, дети с заболеваниями. Если их мать не удосужилась прилично вести себя во время беременности, то почему за это должна платить я или кто-то другой? Большинство болезней плода связаны именно с вредными привычками матери. Кроме того, беременные постоянно наблюдаются у врачей, и многих из них предупреждают: «Существует угроза генетического отклонения». То есть, допустим, восемьдесят процентов, что он родится с ДЦП, синдромом дауна, аутизмом или чем-то похуже. Родители идут на риск и получают: ДЦП, синдром дауна, аутизм или что-то похуже. Моя вина тут в чем?

– Но ведь был шанс, что он родится нормальным.

– Это игра в рулетку, только шансов проиграть больше, а умирать – дольше. Если ты играешь, то ты принимаешь риски. Тебе это не нравится?

– Ты жестокая.

Анжелика Кузьминична, женщина уверенная и волевая, не была чувствительна к критике.

– Верно, – согласилась она. – Но именно потому, что я жестокая, у меня здоровый ребенок, устойчивый бизнес, хороший дом и три-четыре десятка миллионов на банковском счете.

– А если бы у меня была «угроза генетического отклонения», ты бы меня тоже убила?

– Не говори глупостей, в те времена мне едва на еду и лекарства хватало, какой аборт? Я бы даже не узнала о том, что существует опасность родить урода.

– Бабушка говорит, что ты неплохо жила.

– Бабушка Советский союз пережила, для нее теперь все считается «неплохо», особенно когда она в Испанию ездит два раза в год, а остальное время на даче в Крыму проводит. Лучше у отца своего спроси, как мы жили.

– Не смешно.

Отец Нади уехал в Америку, когда она была еще совсем маленькая, и с тех пор она о нем ничего не слышала. Вернее, слышала, что он умер при странных обстоятельствах, но краем уха и совершенно случайно. Анжелика Кузьминична, ездившая на его похороны в США, по приезде ничего не сказала, а Надя и не спросила: какое ей было дело до незнакомого человека?

Разговор с мамой еще сильнее убедил Надю в том, что Олег – именно тот человек, который ей нужен. Он был неравнодушен к миру, в отличие от окружавших ее людей, присущий современности цинизм был ему противен, а его стремление помогать страждущим было в высшей мере похвально, и Надя даже завидовала силе его духа. Лыкина рисовала его себе человеком возвышенных помыслов, не умеющим верно передать свои мысли из-за мужской гордыни, которая не позволяла парням говорить о своих чувствах вслух.

Надя сама не поняла, как оказалась опутанной сетью его лжи. Она, сделав его поверенным во всех своих делах, открывая ему все свои тайны и рассчитывая на поддержку, какой не могла получить от матери, уже не представляла без него свою жизнь, и Олег, прекрасно в ней это прочувствовав, начал ее душить.

Олег докапывался до ее внешнего вида, до прыщиков на лице, до ушек на бедрах, до щек, казавшихся ему то полными, то обвисшими. Ему не нравилась ее одежда, – он считал ее слишком помпезной для такой девочки, как Надя, – не нравились ее украшения, как не нравятся дорогие машины человеку, который не может их себе позволить. Надя начала пытаться худеть, что было бесполезно, потому что у нее не было проблем с лишним весом, у нее были проблемы с одним конкретным человеком. От постоянного давления она, будучи по натуре очень чувствительной, начала как будто стареть: появились проблемы с кожей, волосами, она стала нервной и слабой. Если бы она ходила в университет, то все эти изменения наверняка бы кто-нибудь заметил и забил тревогу, но она сидела дома, мама разъезжала по командировкам и конференциям (помимо прочего она была практикующим визажистом), а подруги, будто нарочно, последний месяц никуда ее не звали, и Олег ехидно говорил, что это просто ее никуда не приглашают.

Они расстались за две недели до вечеринки Марины из-за какой-то нелепой ссоры, вынудившей Олега в качестве меры наказания показательно уйти из Надиной жизни, громко хлопнув дверью. Она писала ему, просила прощения, не зная за что, он же продолжал над ней измываться и не отвечал, но читал каждое сообщение и ждал его, возможно, больше, чем Надя ответа. В какой-то момент Лыкина так распсиховалась, что уронила телефон в воду. Смотря, как он камнем лежит на дне раковины, она решила больше ему не писать. Это случилось за день до дня рождения Лыгиной.

Что в нем нашла Марина, никто бы не разобрался, даже если бы прижал Олега зеркалом и изучал через микроскоп. Не знала и сама Марина. Прежде она была более разборчивой, но разрыв с Димой ее подкосил. Она перестала искать самоуверенных красавчиков и все больше тяготела к типу умеренного и надежного семьянина. Олег составлял именно такое впечатление, поэтому он и понравился Наде с самого начала.

Трудно было заводить новые знакомства во время пандемии, когда все сидели по домам, а, выходя на улицу, косо смотрели на всякого сопливого. Еще труднее было следить за жизнью друзей, чьи скрытность и робость не позволяли им болтать о себе слишком много, и так вышло, что Марина почти ничего не знала об Олеге, а Надя не решилась испортить ей вечер.

Олег делал вид, что не знает ее, и Надя, кусая губы, старалась игнорировать его, хотя ее умоляющий взгляд то и дело возвращался к нему. Марина, чувствовавшая напряжение, как акула чувствует кровь, весь вечер трудилась над тем, чтобы поддерживать непринужденную атмосферу, и то и дело оставляла их вдвоем то на танцполе, то за столом.

Нельзя было не заметить, что в их компании Олег казался неуместным во всей своей простоте: со странными приколами, драными джинсами, которые оставляли впечатление бедности, а не бунтарства, неуверенной, всегда извиняющейся улыбкой, чередовавшейся с косыми подмигиваниями. Ребята оставили его без внимания, и его попытки влиться в компанию казались столько нелепыми, что Надя, выпившая уже не один коктейль, попыталась прийти ему на помощь. Лыкина, эта отходчивая и добрая девочка, испытывала к нему жалость всякий раз, когда Катя или Артем после очередной неудачной шутки бросали на него тягучие презрительные взгляды. Весь вечер Надя крутилась вокруг него, будто стараясь защитить от равнодушного насмешливого внимания друзей и сказать им: «Видите, я его приняла. Он такой же, как мы!» По окончании вечеринки у Нади в руках была написанная на скорую руку записочка: «Напиши мне». Но она бы в жизни не решилась бы снова писать ему, не теперь, когда он был парнем Марины.

Через несколько дней Олег не выдержал и позвонил ей сам.

– Откуда у тебя этот номер? – удивилась Надя. Она использовала запасную SIM-карту, пока ее телефон был в ремонте, и об этом номере знали очень немногие.

– Списал у Марины, – признался он. – Ты ведь не сказала, что сменила номер.

Надя густо покраснела в тот момент. Ей было стыдно за Олега. Ее мать имела насыщенную личную жизнь, поэтому Надя с раннего детства знала о существовании рамок, которые нельзя переступать. И Олег их переступил, так вероломно и беззастенчиво признавая это. Но потом Надя представила, как он опасливо берет телефон Марины, пролистывает контакты, каждый из которых сопровождался иконкой с фотографией, и, минуя Катю, находит ее номер.

Надя снова начала притворяться, но теперь уже не ради подруг и не ради людей, которых боялась разочаровать. Теперь это было ради парня, который снова давил на нее и принуждал быть такой, какой хотел ее видеть.

Олег божился, что после дня рождения Лыгиной он потерял к ней всякий интерес и собирается с ней расстаться. Надя решила, что ничего не хочет об этом знать, и ничего не спрашивала. Марина была ее подругой, Олег – ее парнем, от зависимости к которому она так и не излечилась.

После Марининого дня рождения они встречались каждый день подальше от ее дома. Невинные прогулки, болтовня ни о чем. Олег, навешивая на девушку очередную удавку, восторгался тем, какая Надя все-таки хорошая, какая красивая, как сильно отличается от других. Сначала Надю это не сильно проняло, но вот он начал сравнивать ее с подругами, и Лыкина поплыла. Она всегда чувствовала себя недостойной их, не видя в своем покладистом характере никаких преимуществ. Как бы она ни старалась выделиться и запомниться окружающим, Надя ощущала себя ущемленной и забитой рядом с Катей, которой достаточно было просто поднять глаза, чтобы завладеть вниманием. Она расцветала на глазах всякий раз, когда Олег подчеркивал ее превосходство над «этими вертихвостками»

– Я удивляюсь тому, что такая девчонка, как ты, дружит с ними.

– Какая «такая»?

– Хорошая, – Олег так проникновенно смотрел ей в глаза, что Наде казалось, будто за этим «хорошая» скрыто куда больше, чем банальная бедность словарного запаса.

– Они тоже хорошие, – неуверенно начинала Надя, но ее перебивали.

– Они? – как-то оскорблено переспрашивал Олег. Прежде он не знал никого из Надиных подруг, но после того вечера чувствовал себя уязвленным, униженным и теперь старался вернуть упущенное ощущение стабильности и контроля, снова оплетая Надю своими сетями. – Что хорошего в людях, которые так сильно кичатся своими деньгами? У девки этой – как ее, Катя? – рожа надменная, на всех, как на мусор, смотрит, терпеть таких не могу, возомнят о себе черт знает что! А Марина… Тратит баснословные деньги на тусовки! Могла бы, ну, не знаю, в какие-нибудь фонды жертвовать. Глядишь, и мир лучше стал бы. Ведь это неправильно, когда у людей столько денег, особенно в таком возрасте. Богатых вообще как класс нужно ликвидировать. Я вот убежденный социалист, для меня…

Надя слушала его, раскрыв рот от восхищения, позабыв, что и она сама относится к классу выше среднего.

– Ты все еще с ними общаешься? – спросил как-то Олег, имея в виду Надиных подруг. Они лежали в кровати в каком-то сомнительном отеле. Его рука мягко массировала ее голову. – Прекращай. Особенно с Мариной. Она дурно на тебя влияет.

Временами Надя и сама думала об этом. Слишком много было завязано на Марине. Ее интересы, ее нужды, ее времяпрепровождение, ее круг знакомств – все это определяло и жизнь Нади, и все это так сильно отличалось от того, что ей действительно было нужно!

– Ты такая милая, Надь. Такая хорошая. Нежная. Не как другие.

Надя слушала его треп – а это был именно треп, какая-то рациональная частица ее раскисшего мозга это понимала, – и все больше размякала. Да, она такая. Да, она лучше их. Как верно он все увидел за один только вечер. Олег действовал на нее магнетически. В его присутствии Надя забывала, как думать, а придя домой не могла отделаться от мысли, что она очень плохая подруга, раз позволяла в таком тоне говорить о своих друзьях. Она злилась на себя, буквально сгорая от стыда, но потом ей писал Олег, и она тут же обо всем забывала. Надя знала, что попалась на удочку, но слезть с крючка никак не могла. Ей нужен был повод, но Олег его не давал.

А потом она узнала, что все это время Олег продолжал встречаться с Мариной.

В конце концов, она не выдержала и сломалась.

Надя лежала в ванной, и тонкие кровавые змейки вились вокруг ее запястий. Она смотрела на них и плакала. Ее сердце надрывалось от жалости за себя и за горе, которое своим уходом она доставит подругам. Она не была уверена в своей матери, но для Марины ее потеря наверняка стала бы горем. Во всяком случае, она на это надеялась.

Ее жизнь была абсолютно безнадежной. Она не могла быть дочерью, которую хотела ее мама, она не могла быть достойной подругой Марины, хорошей ученицей, как Катя, она не могла быть даже хорошей девушкой, которую бы просто любили, и всю жизнь она притворялась, притворялась, притворялась.

Надя просто устала быть тем, кем она не являлась.

***

Катя очень не любила говорить по телефону, но с появлением Димы в ее жизни телефонные звонки перестали казаться такими уж неудобными. Страх перед «своим ФСБшником», в существование которого верили добрых две трети страны, рассеялся под давлением необходимости время от времени слышать живой голос. Вот и сейчас Катя решила позвонить Наташе вместо того, чтобы писать. У нее создалось впечатление, что они давно не разговаривали, хотя та регулярно присылала голосовые сообщения.

Наташа болела. В последнее время она будто бы и не выздоравливала вовсе. Врачи предполагали, что это связано с ковидом, который она подцепила где-то в конце июля или начале августа. Тогда у нее была высокая температура, воспалились лимфатические узлы и по телу пошла какая-то сыпь. Врачи не стали уделять ей много внимания, когда ПЦР-тест выявил коронавирус, но с тех пор она столько болела, что даже Катя, априори верившая, что реальной жизни не присуща ни трагедия, ни драма, начала волноваться о ее здоровье.

– Наташ, как у тебя дела?

– Нормально, кажется, – закономерно ответила та. Вопросы о ее здоровье за последние три месяца изнуряли больше, чем болезнь.

– Уверена? Ты в последнее время из кровати не вылезаешь.

– Папа говорит, что это последствия ковида.

В тот год все сваливали на последствия от ковида. Люди умирали от рака в инфекционных отделениях, потому что ПЦР ошибочно диагностировал ковид, скорая отказывалась приезжать к людям, не проявлявшим симптомы ковида, отчетность путала и того больше: кто-то летальные исходы после операций прикрывал смертью от ковида, кто-то наоборот смерть от ковида прикрывал смертью от чего-то другого. Государство дышало соответственно с указаниями вышестоящего руководства, а чем оно жило – мало кто знал.

– Хочешь, я навещу тебя?

– Нет, нет, не стоит. Вдруг, это снова ковид?

– Я надену маску.

– Не глупи.

– Две маски!

Наташа рассмеялась и все-таки уверила Катю, что приезжать не нужно. Так же считали оба их отца. Когда Катя пожаловалась на Наташино здоровье в прошлый раз, Сергей Анатольевич что-то недовольно пробурчал и на следующий день предложил Владимиру Львовичу положить Наташу на обследование, но тот отказался. Катя его понимала: в больницах вероятность заразиться какой-нибудь дрянью была в разы выше, и все же она хотела бы, чтобы Наташа прошла какое-нибудь обследование.

– Что ж, ладно, – сказала Катя. – Пусть это будет ковид. Но все-таки тебе не стоит так относиться к своему здоровью.

– Ой, только вот этого не надо мне! Мне не нужна вторая мать.

Они поболтали еще немного. Катя рассказала про день рождения Марины, про приезд Артема, минуя все, что так или иначе могло быть связано с Димой. С ним она не разговаривала уже несколько дней. Она даже не знала, пошел ли он в клинику. Последние вечера она провела за учебой, наверстывая материал, изучение которого было благополучно отложено до лучших (или худших, как сейчас) времен, но перед сном часто проверяла телефон на предмет новых сообщений – она ждала, что он напишет. Иногда Катя даже жалела, что была резкой, но вовремя себя одергивала, зная, что была права. Однако, как это часто бывает, осознание своей правоты ничуть не облегчало жизнь. Катя говорила себе, что не готова жертвовать своим здоровьем ради секса с человеком, который был ей безразличен. Но даже если про себя она относила Диму к категории безразличных ей людей, глубоко внутри она все равно беспокоилась о нем. Впрочем, это беспокойство не было тем, что мешало ей спать.

Вот и сейчас, немного поворочавшись, Катя уже почти заснула, когда на ее телефон стали безостановочно сыпаться сообщения. Она потянулась, чтобы выключить звук, но чуть приоткрытый глаз зацепился за гневное сообщение в строке уведомлений:

«КАТЯБЛЯД ЖИВО».

Катя ответила тут же в строке уведомлений:

«Чего тебе нужно? Уже поздно».

Ответ последовал незамедлительно, и Кате пришлось-таки открыть вкладку диалога.

«Надя суициднуться пытается!» «Ты вообще читаешь, что я тебе пишу?» «Надевай, что там у тебя есть и». «ЖИВО». «БЛЯДЬ». «СЮДА».

«Это такая шутка?» «Скинь пруфы».

«Если Надя умрет – ты следующая!» – прислала Марина вместе со скриншотом. Катя бегло пробежала глазами по скрину сообщения:

«Марин, я хочу, чтобы ты знала, что я очень ценила нашу дружбу. Ты всегда была для меня как старшая сестра. Я никогда не хотела с тобой так поступать. В последнее время мне было очень тяжело, и еще это… Я встречалась с Олегом за твоей спиной. Клянусь, я не знала. Извини за все. За все, за все прости. Не представляю, как смотрела бы тебе в глаза, если бы снова тебя увидела. Я очень устала, прости. Никто не виноват, только я одна».

Выругавшись, она подорвалась с кровати, забыв ответить. Телефон почти разрывался, сыпля гневными сообщениями от Марины, и этот гнев будто передавался и телефону, как-то зло мигавшему в полумраке комнаты. Пока она натягивала на себя джинсы, ее глаза зацепились за большой пластиковый ящик, в котором безобразной кучей были свалены медикаменты, бинты, тампоны и ватные диски. Подхватив его и телефон, она выбежала на улицу, на ходу ловя зеленую трубку звонка.

– Да, я…

– ТЫ СОВСЕМ ОХУЕЛА? – кричала Марина.

– Не ори! Я уже, блядь, бегу! На такси до вас полчаса! Ты где?

– Блядь, ты сообщения читаешь, курица? Я у двери ее! Она не отвечает! Я не знаю, что делать! ОМОН вызывать? Что?!

– Я не знаю! Сопри лом у бомжа, позвони в МЧС, не знаю я! Нужно высадить дверь!

– Охуеть придумала! Как я это, блядь, сделаю?!

Катя запрыгнула в такси. Небольшая передышка, пока она не слышала криков Марины, дала ей возможность немного подумать, и она вспомнила, как относительно недавно, когда Анжела Кузьминична уезжала куда-то там в Сочи по делам, Марина сказала, что та оставила им запасные ключи «на случай». Вот случай и представился.

– Погоди, у вас же ключи должны быть от дома Лыкиных, ну!

– БЛЯДЬ!

Марина бросила трубку. Катя перезвонила.

– Не бросай чертову трубку!

– Дай я отцу хоть позвоню! Я не знаю, где эти ебучие ключи!

И Марина снова отключилась.

Они нашли Надю в ванной комнате на ковре. Она все-таки не выдержала и попыталась добраться до телефона, но ослабела скорее, чем доползла. И вот, чуть живая скорее от переживаний, чем от потери крови, она сидела на ковре, прислонившись к борту ванны, и по ее лицу стекал пот вперемешку со слезами.

– Надя, еб твою мать! – воскликнула Марина, кривя лицо в плаче.

Надя шевельнула губами, пытаясь что-то сказать, но вместо этого бессильно захныкала.

Катя бегло осмотрела Надины руки. То, что она имела в голове мысль умереть – безусловно, но исполнение подвело. Она так и не добралась до вен, зато исполосовала предплечья вдоль и поперек. Одна царапина сильно кровоточила, и Катя, не будучи врачом, не была уверена, что Надя может обойтись без медицинской помощи.

– Марин, пойди принеси что-нибудь из одежды, – попросила Катя. Во всех подобных ситуациях она сохраняла голову холодной, и ее разум был как никогда ясен. – Я вызову скорую.

Надя избегала смотреть на Катю, и та не стремилась ее как-то приободрить. Лыкина подумала, что та, наверное, презирает ее за то, что она поставила на ноги всю семью и друзей, а сама струсила, однако у Кати в голове было совсем другое. Она вся погрузилась в работу, вспоминая курсы по оказанию первой медицинской помощи. Закончив накладывать повязку на руку, где был самый глубокий порез, она набрала номер скорой и продиктовала адрес. Поняв, что больше ничем помочь не может, Катя позволила себе медленно выдохнуть. У нее начали подрагивать пальцы, когда в ванную комнату вбежала Марина. Ее настроение успело измениться, и теперь она была вне себя от ярости.

– Надя, блядь, какого хрена?! Ты реально считаешь, что наша дружба для меня ничто? Да, я перегибаю палку, да, я не лучший человек, извини меня за это! Но ведь ты знаешь меня! Неужели я так дорожила этим уебком, чтобы ты выкидывала такие фокусы, дура тупая!

– Тебе он нравился, – проговорила она бледными губами, – а я с ним… Втайне от тебя…

Катя приложила к другой руке рулон бинта и попросила Марину туго обмотать его. Она не переживала за эти порезы, но надеялась чем-нибудь занять Лыгину прежде, чем она впала в буйство и начала громить дом.

– Нихуя себе! – продолжала кричать Марина сквозь злые яростные слезы. – Посмотрите, какая совестливая! Будто впервые такая хуета происходит! Посмотри, блядь, на Катю! Трахается с моим бывшим до дрожи в коленях, а сама светится, как начищенный пятак, и ничуть не стесняется, а помирать так и вовсе не собирается!

– Там вообще все по-другому было, – прорычала Катя.

– Ебет ли меня? Ни капли!

– Откуда ты вообще знаешь?

– Видела вас на веранде в кафе.

– И даже не устроила скандал?

– О, я хотела! Но че я, в край ебанутая что ли устраивать скандалы из-за парня, с которым разошлась полгода назад? Короче так! Одна, вторая, и Наташке передайте, если кто-нибудь собирается увести у меня мужика, то на здоровье! Пожалуйста! Пес, которого легко увести, дом сторожить не станет! Возможно, я буду злиться, возможно, я подергаю вас за волосы, может быть, расцарапаю вам лица, но блядь! Это эмоции, ясно?

– Ай!

– Не верещи! – прикрикнула Марина, продолжая наматывать бинт, сильно сдавливая руку Нади. – Не будет ни одного мужика, который будет мне дороже вас! Где эта блядская скорая, я, сука, уже поседела!

Накинув на Надю шубу и застегнув ее на две большие пуговицы у горла, они вышли в неосвещенный двор. Снаружи было прохладно, вдоль расчищенной дорожки поверх укрывного материала, защищавшего ландшафт от зимних холодов, лежал тонкий слой снега. Туи Анжелики Кузьминичны, завернутые в белую матерчатую ткань, в темной ночи напоминали призраков, да и весь двор в ту минуту казался Кате очень похожим на кладбище.

Они вышли за ворота, и остановились у лавочки у самой дороги. Катя села сбоку от Нади. Та, положив голову Марине на плечо, громко всхлипывала.

Вдруг Марина протянула руку, положила на Катину ладонь и тихонько сжала.

– Все в порядке.

– Конечно.

– Все нормально, Кать.

– Само собой.

– Тогда прекрати реветь.

На улице было холодно, и Катино лицо почти онемело от легкого морозца, поэтому она не заметила, как по щекам полились слезы.

Скорая потерялась где-то в СНТ и к тому времени, как она все-таки доехала, девочки уже успели замерзнуть. Надя сама поднялась и зашла в карету скорой помощи, Марина настояла, что поедет с ней. Она предложила и Кате, но та отказалась, сказав, что кто-то должен убрать беспорядок в доме и позвонить Анжелике Кузьминичне. Марина не стала настаивать, и скорая умчалась в больницу.

Катя вернулась в дом, вымыла ванну, выбросила коврик, протерла полы, выключила везде свет, и вдруг, оставшись посреди просторного темного дома, на нее навалился тяжелый, гнетущий страх. Теперь, когда дальнейшая судьба Нади и Марины была закодирована в гулкой сирене скорой помощи, все еще отдававшейся у нее в ушах, Катя начала бояться, что сделала что-то не так. Достаточно ли туго она наложила повязки? Достаточно ли стерильны были бинты? Не успела ли Надя занести какую-нибудь инфекцию? Сколько вообще она крови потеряла и найдут ли в случае чего для нее донора, ведь у нее редкий резус? Катя почувствовала, что не может звонить Анжелике Кузьминичне в таком состоянии. Что она ей скажет? С Надей все в порядке? Точно?

От переживаний Катя почти забыла, как говорить. Горло будто распухло, язык стал неуклюжим и тяжелым. Ей было трудно дышать.

Сама себя не помня, она набрала другой телефон.

***

– Высоко-высоко в горах среди крутых скал и снегов летал гордый орел…

Дима с усмешкой поднял свой стакан с соком и слушал, как один из Петиных друзей, мужчина лет сорока, похожий то ли на турка, то ли на грузина, пародируя кавказский акцент, лепит тост из всего, что видит.

– … Так пусть и наш Петр Палыч будет такой же смелый и мудрый, как этот горный кавказский птиц! – закончил Антон Геннадьевич с выражением, какое принимает лицо продавца фруктов, когда он готовится сказать, что его персики сладкие, как губы твоей первой любви.

– Вольному воля, мужики!

– За именинника!

– Петя лучший!

– Ура-а-а-а!

Зазвенели стаканы и бутылки и на мгновение, пока рты у всех были заняты, все смогли оценить басы новой напольной акустики.

Дима лениво скользил глазами по собравшимся. День рождения для Пети не был семейным праздником. Он разумно использовал его как предлог для вечеринки с кучей людей, которых он давно не видел, но которыми по тем или иным причинам дорожил.

С абсолютным большинством собравшихся Дима никогда не встречался – Петя хоть и был душа нараспашку, но умел отличить дружбу от товарищества и в круг семьи допускал очень редких людей. Многих Дима знал только по именам и никам в Telegram, – те сбрасывали ему какую-то работу, которую не успевали закончить к дедлайну, – о ком-то слышал впервые, потому что пусть текучка в Петиной компании была небольшая, а все же состав менялся и постоянно расширялся. Впрочем, одно оставалось неизменным. Девушек в коллективе не было. Дима считал, что выбирать сотрудника по половой принадлежности – это верх идиотизма, однако Петя объяснял, что это не просто прихоть. За годы работы в компании ему приходилось работать с девушками-программистками из разных направлений, и все они были, пусть порой и не глупы, все же хуже какого-нибудь среднего мужика, не дравшего на жопе волосы из-за ошибки в коде и не распылявшегося на все подряд.

– Нет, ты послушай! – говорил Петя, хватая его за шею так, словно Дима собирался убежать. – Девкам на этой работе делать нечего. Вот авария ночью случается, нужно все быстро делать, а она пока распереживается, пока успокоится, пока соберется с мыслями!.. Да я за это время все починю и обратно засну, понимаешь? Им на удаленке в своем темпе нормально, а вот так, когда постоянно должен быть онлайн, – ну нет! Понимаешь?

– Пока что я понимаю только то, что ты сексист, – смеялся Дима.

– Ну тебя, феминист проклятый!

Вообще Диме было все равно. Он не собирался устраиваться в компанию, где работал Петя, даже когда там были места и пройти собеседование труда бы не составило. Дима не хотел привязываться ни к месту, ни к людям, и друзья, которые у него были, совершенно не держали его. Правды ради, он не знал, что действительно могло бы его удержать, если не сегодня-завтра, он решил бы уехать из Москвы.

«Хорошо бы уехать жить в Европу, – думал он. – Такой маленький кусочек земли, а сколько всего посмотреть можно!» Впрочем, Дима не обманывался. Едва ли он где-нибудь в Италии стал бы вести жизнь отличную от той, которую вел в Москве. Он любил всего лишь две вещи, – вкусно поесть и хорошо потрахаться – и этой любви он отдавал всего себя, ища новые ощущения в хорошо знакомых названиях и формах. Был ли смысл ради этого переезжать? Дима не смог бы ответить, потому что чувствовал, что все ему приелось. При мысли о тугой дырке член уже не стоял колом, как раньше, и сочный бургер с двойной порцией сыра уже не казался таким уж насаждением, ради которого стоит жить. «В Италии вкусная еда, – отстраненно размышлял Дима, скользя по комнате пустым взглядом, – в Испании страстные женщины, в Германии и Чехии вкусное пиво, у хохлов все девки – первоклассные проститутки. Выбора так много, но чет вообще никуда не хочется. Вот бы сдохнуть на месяцок».

– Дим, пиццу держи, – Игорь протянул ему пластиковую тарелку с пеперони. – Че в башке твоей дурной опять?

– Как думаешь, какой отсос лучше – за деньги или по любви? – Дима выдал первое, что пришло в голову.

– Блядь, что ни спроси у Димы, у него всего и мыслей, что о бабах!

– Да я серьезно! – возмутился Дима, улыбаясь.

Игорь задумался.

– Вот по любви оно вроде как правильно, да? – размышлял он вслух. – Но зато за деньги качественно, так, да? Но типа без души.

Дима ничего не говорил, но лукавый взгляд искрил от сдерживаемого смеха. Он попытался представить, что из себя должен представлять отсос с душой, и нашел, что за деньги в сосание его члена вложили бы души больше, чем какая-нибудь девушка-однодневка. С другой стороны, за последнее время Катя на этом поприще определенно преуспела.

– Так, шпана, – между ними вклинился Петя. – О чем болтаете?

– Дима спрашивает, какой отсос лучше – по любви или за деньги.

– Я ничего такого не спрашивал! Клевета!

– В смысле?!

Дима сложил руки крестом и серьезно помотал головой.

– Мне бы в жизни в голову такое не пришло. Секс он только для деторождения, женщина суть есть одна дырка, остальные – искушение диавола.

Стоявшие неподалеку друзья Пети засмеялись, и спонтанное обсуждение ненадолго, но очень быстро заняло умы всех присутствующих.

– Дурак ты, – фыркнул Петя, толкая Диму в бок. – Как дела? Не виделись, поди, полгода, как не больше.

– Считай, что не расставались почти, – ты мне в личку постоянно спамишь.

– Посмотрите, какие мы важные! – возмутился Петя. – В личку ему спамят.

– Не обижайся, папаша. Я пошутил.

Петя улыбнулся, но скорее не шутке, а напоминанию о своем отцовстве. Собственно и вечер-то начался с того, что его давний друг вдруг всем объявил о том, что именинник скоро станет отцом, и в обход тостов с днем рождения посыпались поздравления с будущим отцовством. Если бы Антон Геннадьевич не вернул все в привычное русло, то о тридцатитрехлетии именинника неминуемо бы забыли.

Дима пытался смотреть на Петю новыми глазами – как на взрослого, состоявшегося человека, у которого скоро будет семья, ячейка общества, созданная благодаря союзу двух наборов хромосом, – и не мог его увидеть. Для него Петя был парнем, приютившим его в трудное время, человеком с беззаботной улыбкой и зашкаливающим чувством ответственности. И все же Дима не понимал двух вещей: почему обязательно нужно жениться, если твоя девушка залетела, и в чем проблема использовать презерватив.

– Поздравляю, кстати, – невпопад бросил Дима.

Петя посмотрел на него долгим, проницательным взглядом.

– Хотя бы сделай вид, что это от всей души, – сказал он, скрывая за улыбкой горечь слов. Петя хотел быть отцом, хотел семью и все то, от чего Диму тошнило, но новость о беременности Алены стала для него не самым радостным сюрпризом. Конечно, он тут же побежал за кольцом, обставил все красиво, «как надо», и вот он уже без пяти минут жених, а все-таки на его семейном счастье было клеймо – брак по залету.

– Извини, я, – Дима запнулся. – Я правда… Правда… Ух! Правда не могу поздравлять с достижением, которое измеряется ошибкой.

Он не мог соврать. Не мог не потому, что не умел врать или не хотел, а потому что Петя его хорошо знал. Он и сам видел, что Диме эта тема неприятна. Дима никогда не понимал простых человеческих радостей, его жизнь, казалось, навечно была отравлена детскими травмами, и Петя не просил его понимания. Ему было только жаль мальчишку, которого он приютил и выходил.

– Какой вообще в этом смысл? Ты хотел на ней жениться? – спросил Дима и, едва Петя открыл рот, перебил: – Вот только честно давай!

Петя вздохнул и, наконец, пожал плечами.

– Все равно рано или поздно пришлось бы осесть, – ровно сказал он. – Мои родители поженились еще в университете, а мне уже тридцать с лишним и я не встретил никого такого, чтобы влюбиться хотя бы надолго, если не навсегда. Может, я и не способен на это. Тогда не все ли равно, на ком жениться?

– Тогда зачем вообще жениться?

– Затем, что… Знаешь, я сейчас пойду налью себе стакан виски и вернусь. Я еще слишком трезв, чтобы говорить с тобой, не желая при этом сломать тебе шею.

– Ты хочешь сломать мне шею?

– Ты слишком прагматичный засранец, чтобы хоть кто-нибудь мог выносить тебя без такого желания.

Дима хохотнул.

Вдруг зазвонил телефон, и он потянулся его выключить, но прежде мельком взглянул на дисплей. Вскинув брови, он принял звонок.

– Дим, Дима.

Дима вышел на балкон. Голос Кати был взволнованный.

– Чего у тебя стряслось? – со скукой в голосе спросил он.

– Ты можешь приехать? Пожалуйста. Тут, в общем… Просто очень надо.

Дима пожал плечами. Для него это «очень надо» ничего не значило. Он всегда ставил свое удовольствие выше потребностей других и, возможно, если бы рядом кто-то тонул, а время пользования гидроциклом было ограничено тремя минутами, он бы сначала выкатал свои три минуты и только потом героически бросился спасать страждущего.

– Скинь геолокацию, я приеду как смогу.

– Мне не нужно, как смогу, – осторожно, но твердо сказала Катя. – Мне нужно сейчас.

Дима закатил глаза. Он едва слышал Катин голос за музыкой и голосами, становившимися все громче по мере того, как выпивки становилось все меньше, и был не совсем уверен, как он должен поступить.

– Ладно, – вздохнул он, а затем повторил уже более твердо: – Ладно, я еду.

Катя сбросила звонок, и Дима сразу пожалел о своем решении. Однако он был не из тех, кто нарушает свое слово (потому словами он не разбрасывался).

Петя стоял у стола с напитками и спорил с сетевиком, пытавшимся попасть под настроение начальника и выклянчить у него новое оборудование.

– Петь, мне срочно нужно уехать, – бросил Дима у стола и направился к выходу.

Петя отреагировал так быстро, словно и не был занят сетевым инженером.

– Чего-о-о? – возмущенно протянул он. – Ты и трех часов не пробыл! Ты хоть представляешь, как редко мы видимся и как сложно всех собрать?

– Извини. Там, кажется, серьезное дело.

– И насколько серьезное, что ты сваливаешь с моей днюхи, о которой мы договаривались за месяц? Именно сегодня?

– Не могу сказать, – Дима и сам понимал, что его блеянье звучит неубедительно и даже жалко, – мне просто позвонили…

– Кто позвонил?

Дима закатил глаза.

– Я что, на допросе?

– Да! В жизни не поверю, что именно в этот чертов день…

– Моя девушка звонила, – перебил Дима, теряя терпение. – В слезах вся. Попросила приехать.

Петя нахмурился.

– Ты не говорил, что у тебя есть девушка.

«Сам об этом только что узнал», – подумал Дима. Он многим был обязан Пете, но это ничуть не сдвигало стены, которые он выстроил вокруг себя.

– Выпьем за девушку Димы, мужики! – Петя поднял свой бокал, и за ним залпом осушили свои с десяток ребят. Тут же поднялся гвалт:

– Наконец-то остепенился!

– Совет да любовь!

– Приводи и ее в следующий раз!

Эти люди знали о Диме слишком много и все – со слов Пети.

Дима был готов провалиться сквозь землю. Не далее, чем год назад, в этой же компании он доказывал, что отношения по сути своей бесполезны, а брак – архаизм. Но ему было приятно, что никто из них не припомнил ему эти слова сейчас. Это была слишком взрослая компания, чтобы цепляться за слова.

Пока Дима шнуровал ботинки, вышел Петя. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и, когда Дима наконец поднял на него глаза, сказал:

– Нам нужно будет поговорить.

– Да, – хмыкнул Дима. – Мы не договорили о твоей женитьбе.

– Поговорить о твоей девушке.

Дима знал, что он так и скажет.

– Ты думаешь, что я похож на своего отца? – прямо спросил он. – Или она – на мою мать?

Петя покачал головой, но в его осоловевших глазах читалось беспокойство. Да, подумал Дима, он так и думает.

– Я просто волнуюсь за тебя. Игорь сказал, что ты начал еще больше работать и пить.

– Петь, я за весь вечер не выпил и двух стаканов.

– С твоим гастритом ты не должен был выпить ни одного!

– Ну что-то я не заметил у тебя на столе «Ессентуков» и котлеток на пару.

– Будешь хохмить, заставлю есть мою яичницу с дымком.

– Только не это! – Дима скривился, вспоминая, как горчит пепел на языке. – Поставь себе уже пепельницу на кухне!

Дима махнул на прощание и выскочил за дверь.

К тому моменту, как Дима приехал, Катя снова сидела на лавочке. Она все никак не могла переварить слова Марины. Дружба? Она правда считает их друзьями? Катя не могла вспомнить, чтобы сделала хоть для одной из них что-то хорошее.

– Чего за срочность? – спросил Дима, выйдя из машины. Остановившись рядом с лавочкой, он зажег сигарету.

– Да я уже и не знаю, – призналась Катя.

Дима смотрел на нее в упор, пытаясь понять, что у нее в голове, и вдруг заметил, что руки ее испачканы. Присмотревшись внимательнее, он заметил розоватые полумесяцы ногтей и разводы крови и резко схватил Катю за руки, роняя сигарету. Он тщетно задирал рукава ее зимней куртки: и запястья, и предплечья, все было цело, однако от пальцев пахло кровью.

– Ты убила человека?

– Нет.

– А что это тогда? Менструальная? Мне нужно было привезти прокладки?

– Ты придурок? – выдохнула Катя.

– Тогда что случилось?

Катя уже жалела, что позвонила ему, но в то же время его присутствие ее успокоило и до того неожиданно, что она на следующем вздохе взяла и расплакалась.

– Надя… Она, короче… Вот.

Катя протянула телефон, на котором все еще был открыт скриншот сообщения от Нади. Дима бегло прочитал то, что должно было быть прощальной запиской. Содержания он не понял, но состояние Кати подсказало ему, к чему все пришло.

– Ой дура, – цыкнул Дима, закончив читать. – Ты как?

– Нормально, – Катя бегло перечитала Надино сообщение. – Я… Кажется, я нормально.

– С Надей что?

– Скорая увезла. Ничего страшного, кажется. Там неглубокие царапины, одна только… Я повязку наложила, но не знаю… Не знаю. Не знаю!

Дима сел рядом.

– Звонила ее родителям?

– Звонила. Ее мама сказала, что занята и не может приехать. Как это так, что она занята и не может приехать, когда ее дочь ей пишет прощальные сообщения? Как?! Да она должна была сорваться тут же!

– А ее отец?

– Нет у нее отца! Развелись давно. Он в Америку уехал.

Дима достал новую сигарету и затянулся. Дрожащими пальцами Катя подцепила из его пачки еще одну. Он протянул огонек зажигалки. Прежде он видел, как Катя курила только в первые дни их непонятного романа, когда все в ней бунтовало против низости отношений, в которые она себя втянула. Но беспокоила ее не их низость и тупиковость, а самокопание. Катя не видела смысла в том, что делает, и все же ей это нравилось, две полярные силы тянули ее в разные стороны, и только никотин успокаивал и прочищал голову, как бы говоря, что все в порядке, если она делает то, что ей нравится. Смысл жизни не присущ. И вот теперь она снова курила, но руки ее дрожали и пепел валился на ее бежевую куртку, прожигая в ней дырки. Катя, словно не замечая этого, продолжала смотреть себе под ноги, задыхаясь в дыме и никотине.

– Понимаешь, Кать, не все люди живут так, как нам нравится. И самое страшное, что их это вполне устраивает. Вот тебе нравится, как ты живешь, верно?

– Да, но мне нечего стыдиться!

– Ой ли?

Катя промолчала.

– Все люди страдают за закрытыми дверями, – продолжал Дима. – Но если у тебя есть друзья, которые помогут тебе, то какой смысл лить столько слез? Сегодня у Нади были вы с Мариной, а у тебя был я. И ничего плохого не случилось. Просто одна истерика. Поверь мне, если она передумала, то больше она такого не повторит. Уже скоро будете снова закадычными подружками, и для этого не нужны ни мать, ни отец.

У Димы не было опыта общения с самоубийцами, но он очень хорошо их понимал. Он не старался не задавать себе вопросов «Почему?» и «Зачем?», боясь однажды не найти ответа, и, будто в память о том, что когда-то обладал возвышенной, чувствительной душой, он понимал и принимал всех людей, сколь убогими бы ни были их поступки. Принимал умом, но сердцем – никогда.

– Если мне будет плохо… я могу позвонить тебе?

– Ты и так делаешь это очень часто, и я всегда отвечаю, верно? – хмыкнул Дима. – Так что да. Можешь.

Другая новость, совсем не к месту крутилась у него на языке. Он пытался ее удержать, но молчание затягивалось, и он выпалил:

– Я, кстати, анализы сдал. Результаты сегодня пришли. Хотел тебе написать, но все времени не было, а тут ты позвонила. Если тебе еще интересно, то я здоров, как бык.

Катя кивнула. Ей было как-то не до этого.

Он закинул руку ей на плечи и, притянув к себе, поцеловал в макушку.

– Поехали домой.

Глава 17. Правило шестое: кто-то другой

Через неделю Надю выписали. Царапины быстро затягивались, шов наложили только на одну руку. Психолог, поработав с ней несколько дней, сказал, что «девочка оклемалась», и с его разрешения ее отпустили домой. Во многом такое быстрое возвращение было связано с суетой, которую навела вернувшаяся Анжелика Кузьминична и Иван Евгеньевич, отец Марины, да и сама Марина, дежурившая часами у койки Нади, чтобы той не было скучно, всякий раз одергивала врачей, приходивших напомнить об ограничении часов посещения стационара.

По утверждению многих, Надина мама была самой страшной женщиной, которую им только доводилось встретить за всю свою жизнь. Ее вспыльчивый, стервозный характер тиранши, сочетавший в себе маниакальность перфекциониста и расчетливость убийцы (а в том, что эта женщина могла убить, никаких сомнений не было), уравновешивался лишь спокойствием и ласковостью дочери. Но теперь, когда Надя лежала в больнице и не имела возможности вцепиться в поводья от материнской узды, Анжелика Кузьминична ругалась с персоналом по три раза на дню. Медсестры после столкновения с ней убегали в слезах, врачи после нескольких провальных попыток ее отчитать прялись по углам.

Почему Анжелика Кузьминична не поторопилась приехать из командировки? Потому что она придерживалась одного очень верного правила: человек может и будет делать все, что хочет, сколько его ни отговаривай, но если в его душу закрадется хоть малейшее сомнение – он ничего не сделает. В суициде, считала она вслед за Камю, есть непреодолимое отчаяние, переступив через которое человек перестает принадлежать этому миру. Если бы Надя выбрала для себя смерть, ее мама не стала бы доставать ее с того света, потому что жизнь по сути не стоит труда быть прожитой, а человек, который нашел в себе смелость направить руку против себя самого, вряд ли будет благодарен тому, кто свёл его труды на нет. И теперь, раз уж Надя одумалась, Анжелика Кузьминична собиралась бороться за нее до последнего. К сожалению, в больнице эта деятельная женщина не могла сделать ничего полезного и только срывалась на врачах, нанося им психологические рваные раны.

Больница не была райским уголком, но Надя вернулась из нее отдохнувшей и даже повеселевшей. Тревоги, которые ее мучили в последнее время, рассеялись. Опасалась она разве что разговора с мамой, но Анжелика Кузьминична, проявляя тактичность, не торопила ее с объяснениями, хотя от ожидания нервы у нее временами шалили. Катя ежедневно справлялась о здоровье подруги, но когда ту выписали, почти забыла о произошедшем. Для нее жизнь потекла своим чередом, и перед самым лицом, будто на носу, висела подготовка курсовой, о которой она забывала разве что в такие моменты, как этот.

Катя утерла рот от слюны и, мимолетно прикоснувшись губами к колену Димы, поднялась с кровати.

– Твой рот, – задыхаясь, проговорил Дима, – это что-то.

– Комплимент, достойный мастера, – иронично фыркнула Катя. – Переживай свой рефрактерный период. Пойду зубы почищу. Рассчитываю на ваше участие после.

– Ты меня до смерти затрахаешь, – простонал он.

– Надеюсь на это.

Дима пластом лежал на кровати, приходя в себя. Все конечности – буквально все – казались ватными и мягкими, точно в них не было больше ни одной кости. Он знал, что его ощущения – обман, в любую минуту он мог подняться, но это означало бы расстаться с приятной истомой, окутавшей его тело, и оставался лежать ничком среди взбитого постельного белья. От подушек пахло Катиным новым шампунем, лёгкий запах шалфея и лаванды. Дима, казалось, знал все тюбики в ее ванной, но какой из них нес в себе этот запах, сказать не мог. Ему хотелось взять его с собой таким, каким он его почувствовал: лёгким, воздушным, ненавязчивым, не своим.

«Я становлюсь сентиментальным», – подумал он, зевая.

– Если ты заснешь, я тебя прикончу, – послышался Катин голос из ванной.

– Я и не думал.

– Я слышу, как ты там зеваешь!

– Я не зевал!

«Боже, какая стерва, – подумал Дима. – Обожаю ее. А вот мужика ее заранее жалко».

Дима лениво оббежал взглядом комнату и попытался представить, какой бы она была, если бы была не ее, а их. Общая. С его вещами: носками, бритвами, огромным компьютерным креслом, двумя здоровыми мониторами; с ее вещами: косметикой, духами, кружевным бельем, одеждой, от которой ломится шкаф. Общей кроватью. С одним одеялом? С двумя?

«С одним, – подумал он. – Если у нее будет свое одеяло, она под него не пустит».

Катя вышла из ванны уже без одежды. Облокотившись на стену, она смотрела на мужчину, развалившегося на ее кровати. Никогда прежде она не думала о нем, как о мужчине. Парень, назойливый пацан – да, но мужчина? И все же Дима, небритый несколько дней, поросший черным волосом по рукам и ногам, не укладывался в голове, как юноша. Он был взрослым, сформировавшимся… По крайней мере, физически.

Кате нравились его тугие, крепкие мышцы, гибкое, подвижное, не закостеневшее от праздной жизни тело. Ей нравилось и то, как легко они понимали друг друга, как были ничего друг другу не должны.

Долгое время она представляла отношения исключительно как обязанности. Готовка, стирка, уборка, глажка – все те домашние дела, которые она не любила и избегала, но исполнения которых от нее ожидало общество, потому что она родилась девочкой. Сейчас ей было легко, удобно. Ничего на нее не давило, от нее не требовали больше, чем она была готова дать. Они хорошо подходили друг другу до тех пор, пока не вели совместный быт. Катю все устраивало.

До нее донесся тихий храп.

– Ублюдок, ты все же заснул.

В тот день, когда Дима привез ее из дома Лыкиных, они будто преодолели какой-то рубеж. Оба чувствовали это, но ничего не говорили. Дима начал оставаться у нее, и Катя приняла как данность то, что они засыпают и просыпаются в одной кровати. Часто они и в самом деле просто спали и ничего больше.

Последние несколько недель Дима казался очень усталым. Приближался конец года. Многие компании не справлялись со своими дедлайнами и нанимали его как дополнительную силу. Это был период, за который он зарабатывал столько же, сколько за три месяца работы в обычном темпе. Однако на это уходили все силы. А еще друзья – эти беззаботные, крепко стоящие на ногах люди, четко знавшие, что завтра наступит и там по-прежнему будут деньги и работа, – звали его посидеть то здесь, то там. Дима буквально разрывался между работой и гулянками, а потом почти без задних ног приползал к Кате, но уже не ради секса, а просто потому, что его пустая квартира в одночасье стала невыносимой. В ней всегда чего-то не хватало: то ли света, то ли тепла, то ли уюта. Это была простая квартира с сомнительным ремонтом, которую он использовал как ночлежку, а не как дом, и все его устраивало до недавнего времени. Это место было олицетворением бардака в его жизни, но теперь Дима почувствовал в себе тягу к удобству и комфорту, которые часто становятся синонимами постоянства.

Он действительно стал немного сентиментальным, а еще ему стали доставлять удовольствия их препирательства.

Дима вдруг нашел, – или, вернее, осознал – что Катя была не только цинична, но и умна. На изнанке ее философии были его убеждения, и, если бы не различия полов, они бы совсем срослись во мнениях. Такие, как она, бросали вызов патриархату, отказывались примерять «женскую» роль, пугали слабых мужчин, вызывали насмешку и невольное уважение среди сильных. Диме было хорошо рядом с ней. Он не пытался сломить ее волю, она не старалась навязать ему свои интересы. О чем бы они ни говорили, это всегда выливалось в спор и всегда в увлекательный.

– Женщина не может ничего, кроме как родить ребенка, – говорил Дима. – Мужчина может все, кроме этого. Но теперь женщины еще и рожать отказываются. Так зачем тогда заводить с ними какие-то отношения? Ради секса?

– Ой, посмотрите на него! На словах Лев Толстой, а на деле?.. Женщины в наш век могут свободно зарабатывать деньги и получать образование, – отвечала Катя. – Единственный тормоз – это вероятность забеременеть, и даже работодатели это учитывают. Родишь ребенка, и что с тобой будет? Организм тут же начнет сыпаться, будет недоставать ни времени, ни денег. В семье начнутся скандалы, потому что пришедший с работы муж будет спрашивать: «А что ты сегодня сделала? Ужин? Не перетрудилась?» Зачем заводить такие отношения? Ради того, чтобы оказаться в пожизненном рабстве?

– Если мужик нормальный, он не будет так себя вести.

– Правда? Ты относишь себя к нормальным мужикам, да? И при этом думаешь, что женщина годится лишь на то, чтобы рожать детей. То есть если ты женишься, то женишься на матке, верно?

На том они и заканчивали. Но не бывало такого, чтобы они каждый не задали себе вопроса: «Почему тогда люди сходятся?» Они были циниками до мозга костей и чувств не признавали. Катя знала чистый расчет (девять месяцев в состоянии воздушного шара, три года в роли домовенка, и траты, траты, траты), Дима любил аналитику («Что можно получить в браке такого, что нельзя получить без него?»). Если бы им предложили простое и очевидное решение вопроса, – людей соединяет любовь – они бы в лицо рассмеялись такому простофиле.

С тех пор, как Петина девушка, теперь уже невеста и без пяти минут жена, забеременела, все мысли Димы невольно возвращались к тому, что скоро у парня, который был для него почти братом, если не отцом, будет ребенок – пустое, открытое, хрупкое и беззащитное существо, тем и страшное, что каждая твоя ошибка неизбежно отразится на нем и даже случайное слово в будущем может оказаться его незакрытым гештальтом.

– Ты слишком много думаешь, – сказала как-то Катя. – Оно того не стоит. Ну будет у твоего друга сын или дочь, ну так и что же? Сам же говоришь, что парень он нормальный. А что по залету – ну да. Неаккуратно вышло. Но нормальные люди обычно любят своих детей, а жена в качестве прицепа… Считай, что он разбогател, овдовел и оплачивает домработницу.

– Ну вот ты бы сама любила ребенка, который родился не по твоему желанию?

– Своего ребенка?

– Да.

Катя сделала вид, что серьезно задумалась, хотя на деле не придала этому вопросу значения. Вопрос рождения ребенка был для нее из области нереального, а размышлять на темы, выуженные из этой заначки, не было смысла.

– Не знаю, – призналась Катя. – У меня есть вполне сформировавшееся мнение насчет детей и деторождения вообще, но в отношении себя самой я размышлять не могу. Это все равно что спросить у маньяка как бы ему понравилось пережить то же, что его жертвы. Он не знает. И я не знаю. Знаешь, я ведь люблю все красивое, ну или приучена любить. И сейчас я думаю, что, если бы ребенок был некрасив или неполноценен, я бы его не любила и бросила прям в роддоме.

– Я тебя услышал, никакого кримпая.

– Даже не вздумай! – воскликнула Катя, кидая в него подушку. – С точки зрения биологии, ребенок – следствие слияния доминантных генов отца и матери, но то, что отец и мать чуть ли не модели, не дает основания полагать, что ребенок родится Аленом Делоном.

– У тебя высокая самооценка.

– Да, а еще я профессиональный льстец.

Катя поднялась с кровати и ушла в душ. Вернувшись, она начала куда-то собираться: натянула длинные кружевные чулки и, сев за туалетный столик в одном белье, стала прихорашиваться перед зеркалом.

– Куда наряжаешься?

– На свидание.

– Неужели?

Это была их маленькая игра. Катя часто говорила вещи, которые могли случиться с кем угодно, только не с ней. Это превращалось в что-то типа ролевой игры, где Дима принимал на себя роль то ревнивого мужа, то куколда, то страстного собственника. Это всегда работало безотказно, особенно когда она сидела на этом своем стульчике викторианской моды в шелковом белье, которое в уме Димы существовало исключительно для него. И каждый раз, заведя ее длинные ноги за подлокотники и чувствуя, как дрожит все ее естество от подступающего оргазма, как плотно смыкаются руки в его волосах, он убеждался – все это и правда для него.

Дима тихо подошел к ней со спины. Их взгляды встретились в зеркале, и Катя вскочила.

– Нет!

Он убрал разделявший их стул и продолжал на нее смотреть, гипнотизируя взглядом. В яйцах появилась знакомая тяжесть, и Дима потянулся к ней.

В следующее мгновение он лежал, упершись лицом в стол. На пол скатывались карандаши и кисти. Как бы ни был велик соблазн, Катя собиралась выйти впритык и незапланированный секс совершенно не вписывался в концепцию сегодняшнего вечера. К тому же она знала, чем все может закончиться, если Дима заметит, что она готова сдаться, – они даже не дойдут до постели, а потом Дима будет сушить обшивку викторианского стульчика ее феном, утверждая, что нет никакой нужды менять на нем обшивку. В итоге она не успеет сходить в душ, опоздает и будет чувствовать на себе его запах весь вечер, а что хуже всего – этот же запах будут чувствовать и другие.

Дима мог бы вырваться из ее хватки, но он хотел понять, во что она играет теперь.

– Я же сказала нет! – неожиданно воскликнула Катя. – Я серьезно иду на свидание! Прекрати.

Дима поперхнулся.

– Чего?

Катя выпустила его из хватки и ушла в гардероб, где у нее уже висело готовое платье.

– Меня пригласили на свидание, что тебя так удивляет? – крикнула она, ныряя в свой лавандовый атлас. – Не стой с раскрытым ртом, помоги мне лучше платье застегнуть.

Она повернулась спиной, приподнимая волосы. У корней они были еще влажными – Катя торопилась их высушить – и тонкая прядь прилипла к ее шее. Дима подумал, что он дурак, раз не оставил на этом месте засос час назад. Катя бы не заметила, зато ее сопровождающий – наверняка. Дима застегнул маленькую жемчужную пуговицу на ее шее.

– Куда пойдете?

– В театр, – отмахнулась она, возвращаясь к своему столику. – Родители Саши выкупили ложу в Большом, но его мама заболела, отец решил остаться с ней, и некому было пойти.

– А! – облегченно выдохнул Дима. – То есть это все же не свидание.

– Почему ты так решил?

– Ложи ведь большие, там наверняка еще кто-то будет.

Катя хитро улыбнулась.

– Боюсь, что нет. Будь там еще кто-то, я бы не пошла. Ты же знаешь, как я не люблю незнакомых людей. Еще больше я не люблю опосредованное знакомство.

Катя вихрем пронеслась по квартире, собирая разбросанные в разных комнатах вещи. Помада, салфетки, ключи, телефон, кошелек. Нет, кошелек не поместится в клатч, тогда только банковская карта.

– Как давно это продолжается?

– Что продолжается? – уточнила Катя, убирая излишек помады.

– Это! Ты встречаешься с парнем.

– Дим, – она закатила глаза, стараясь сдержать насмешливую улыбку, так и просившуюся на лицо. – Я не встречаюсь с парнем. Если бы у меня был парень, я бы тебя и на порог не пустила. Ты бы даже КПП не прошел.

– Тогда как ты объяснишь, что у тебя ни с того ни с сего свидание наметилось?

Катя промолчала, складывая туфли в пакет из ЦУМа.

– Почему ты решил, что я стану тебе что-то объяснять? – она подцепила свою сумочку и кинула туда же в пакет. – Ты забыл? Мы с тобой друг другу никто. Это же твое правило.

Она чмокнула его в нос и вышла в коридор.

– Я ушла. Как соберешься уходить, закрой дверь и кинь ключи в почтовый ящик!

– А от почтового ящика ты ключи взяла? – крикнул Дима громче, чем было нужно.

– А, точно! – в коридоре зазвенели ключи. – Спасибо, всего хорошего!

Дверь захлопнулась, и Дима остался один.

***

На этот раз все было идеально. Катя была в изысканном лавандовом платье от YSL, Саша – в полушерстяном костюме от Giorgio Armani. Никаких джинсов и необъятных баулов с вещами, только строгое кожаное портмоне и телефон в кармане. Катя была очень довольна и охотно взяла Сашу под руку, когда они поднимались по лестнице. Она давно уже не ходила на каблуках, и обувь с непривычки давила, поэтому она опиралась на Сашину руку больше обычного, в чем он видел для себя хорошее предзнаменование, хотя изначально ни на что и не рассчитывал – слишком спонтанно все это было.

В Большом театре давали «Спящую красавицу»²². Сашина сестра как всегда зависала где-то со своими театральными дружками, презиравшими классику, родители отказались от поездки в последний момент, поэтому предложить свою ложу друзьям они не успели, и на вечер пятницы она оказалась свободной. Саша проявил недюжинное мужество, пригласив Кожухову провести с ним вечер. После того случая с пастой он неизменно краснел, бледнел и дрожал, стоило ему только подумать, чтобы куда-нибудь ее пригласить, а пригласить хотелось. Особенно сильным его желание стало, когда он увидел ее в почти каренинском образе одинокой и всеми покинутой женщины перед парадным крыльцом Большого театра.

Саша давно вынашивал мысль позвать ее на свидание: представлял, как позвонит ей, – нет, сначала напишет, она не любит звонков! – как сошлется на какую-нибудь ерунду, – на какую, боже, она ведь не глупая! – чтобы выкурить ее из дома, как они вместе пойдут по улице, весело болтая, – непременно весело, потому что в угрюмой атмосфере он ни на что не решится, – и тут он плавно сведет разговор в романтическую стезю, а если она попытается обратить все в шутку, то возьмет ее за руку и, смотря прямо в глаза, скажет, что давно в нее влюблен и жизнь положит, если этого будет достаточно, чтобы она была с ним. Впрочем, Саша тут же признавал перед собой, что едва ли пожертвовал хотя бы своим местом в Финашке, не то что жизнью. Бабы, они, знаете ли, приходящие, а в будущее нужно вкладываться ежеминутно.

И вот прошла неделя, вторая, третья, он даже что-то написал Кате (отправил мем), но дальше все никак не двигалось, пока они, наконец, не встретились лицом к лицу на улице.

– Ты чего тут? – спросил Саша, обменявшись приветствиями.

– Папе нужно было, чтобы я заехала расписаться к нотариусу, – честно ответила Катя. – Вот, решила прогуляться. А ты чего?

– Так я же учусь здесь неподалеку.

– А, – Катя качнула головой, принимая его ответ, но не запоминая.

Изначально Саша не собирался никуда идти в эту пятницу, пообещав себе просидеть все свободное время за курсовой работой по финансовому праву, но тут так удобно совпало, что ложа на пятницу была пуста, а они встретились лицом к лицу, что он почувствовал в себе душевный подъем и смело предложил ей сходить с ним на свидание. Правда, в глазах Кати это выглядело иначе. Она вообще сначала подумала, что Саша не настроен с ней разговаривать, потому что на все он отвечал невпопад, – то слишком резко, то слишком эмоционально, то вообще молчал, – и она уже собиралась разойтись с ним у следующего поворота, отвязавшись словами «я на маник», как случилось это.

– Схди-с-мнй-н-сыданье, – выпалил Саша.

– Че?

– Сстра с дрзьми, мм зблела, лжа птая бдт.

Катя нахмурилась. Понимание, что он хотел сказать, пришло с запозданием, и теперь она смотрела на него, как на диковинную зверушку – с недоверием и умилением. Дело в том, что Саша был парнем, смотря на которого, Катя начинала бездумно насвистывать вступительную мелодию из песни «Ur so gay». Тонкий, аккуратный, даже изящный, с зачесанной набок челкой, скульптурным мальчишеским лицом и светлыми, сохраняющими наивность круглыми глазами, он походил одинаково на олененка и на любителя членов. Марина, единожды его увидев, на всю жизнь окрестила педиком и по имени ни разу не называла. Лера, знавшая Сашу только по рассказам, была к нему не более учтива, но в своей манере.

– Как поживает мой любимый Жульен²³? – бывало спрашивала она, когда разговор заходил в тупик. – Все еще боится поцеловать ручку госпожи де Реналь?

– Нет, твой любимый Жюпьен все еще трется задом рядом де Шарлю²⁴, – колко отвечала Катя, невольно чувствуя обиду за Охотникова.

Это был тот самый случай, когда Кате нечего было сказать в защиту друга ни одной, ни другой. Он действительно был в той же мере симпатичен, в какой женоподобен, и женоподобность эта проявлялась не только в милом личике, но и в тщеславии, с которым он ловил свое отражение в витражах.

– Ты предлагаешь занять ложу Софии? – уточнила Катя. – Я бы на ее месте тебя туда не пустила.

– То, что папа купил эту ложу в день ее рождения и дал ей приоритетное право пользования, вовсе не означает, что эта ложа только ее. К тому же она там не появляется. Ну что, идем?

– Ты назвал это свиданием?

– Да.

– Почему?

Катя препарировала его вопросами с дотошностью человека, которому чувства чужды и он пытается разгадать их методами логики – так женщины, не испытывающие любви, выбивают признание из бедолаг, которые морально не готовых выворачивать себя наизнанку и неожиданно все же оказывающихся вывернутыми. Но не для одной Кати было величайшим удовольствием наблюдать за тем, как по ней сходят с ума. Многие девушки, не отличавшиеся ни индивидуальностью, ни неординарностью, были просто влюблены в любовь – концепцию, неверно воспринятую через соцсети, где красивая картинка давала простор воображению и выстраивала воздушные замки из представлений стяжателей о сущности счастья. Они думали, что любовь – это нечто столь же естественное, как воздух, которым дышат, не задумываясь о том, как много усилий природе требуется, чтобы производить достаточное количество кислорода.

Саша замешкался.

– Ты мне нравишься, и мы вроде как долго дружим, и уже давно друг друга знаем. Меня в тебе все устраивает и… Мы могли бы просто попробовать. Одно свидание, ладно?

Катя безразлично пожала плечами. Начиная со слов «меня в тебе все устраивает» разговор стал для нее неприятен.

– Если дают Пуччини, то я не пойду.

Саша преувеличенно громко рассмеялся, показывая, что знает, откуда растут ноги этой шутки.

Катя первой прошла в ложу. Вид, который открывался на сцену, конечно, было не сравнить ни с партером, ни с балконом, и какое-то время она просто стояла у края, задумчиво водя пальцами по бархату полочки и чувствуя себя кем-то вроде Ирэн или герцогини Германтской. Иногда, задумываясь о вещах, которые ее окружали и которые были ее бытом, будучи при этом атрибутами состоятельных людей, недоступными 90% жителей России, она испытывала чувство подмены, словно это была чужая жизнь, а ее осталась там, в бабушкиной хрущевке. В такие моменты Катя испытывала величественную тоску – величественную, потому что достижения своих родителей она невольно приписывала и себе, объясняя это ложным представлением о некоей династии Кожуховых – обман, на который рассчитывал ее отец, влепив в проект кованых ворот их резиденции заказной вензель. Порой, обвесившись бриллиантами, завернув себя в одежду от известных брендов, Катя чувствовала себя королевой. Порой она чувствовала, что лжет самой себе.

Катя заняла место в первом ряду посередине, чтобы не оказаться притиснутой к стене. Саша, немного помявшись, сел по левую руку.

– Как тебе? – спросил он, чтобы хоть что-то сказать. Кате показалось, что он хвастается.

– Нормально, – ответила Кожухова, кладя перед собой буклет. – В фойе было много молодежи, не заметил?

– А, это. Какая-то льготная программа Большого для малоимущих²⁵.

В глазах Саши то, что именно в этот день среди зрителей было так много студентов, ходящих в платьях из «Zara», тройках с Садовода, увешанных дешевой бижутерией и претендующих на возможность приобщиться к высокой культуре за счет фотографий на фоне парадной лестницы, уменьшало блеск не только самого театра, с которого было достаточно и громкого имени, но и их свидания, которое он представлял пышным и изысканным, как фестиваль в Каннах. Саше было неприятно, что Катя обратила внимание на всю эту чернь, справедливо рассудив, что появление их ровесников сделает ее отстраненной и холодной. И правда, Катя подобралась, вытянулась, вся ее фигура буквально кричала: «Не подходи!» Но и Саша испытывал то же. Будто из чувства негласного соперничества, он властным, насмешливым взглядом обводил толпу, тонко подмечая вкус и безвкусицу, и делясь своими наблюдениями с Катей. Пока не погас свет и не заиграл оркестр, они продолжали живо отыгрывать двух снобов.

Из динамиков на различных тональностях, но одинаково громко заиграл стандартный рингтон – напоминание и просьба выключить мобильные телефоны.

– Уважаемые дамы и господа. Вы уже поняли. Это напоминание – на время спектакля необходимо полностью отключить мобильные средства связи, – объявил механический голос и продублировал на английском: – Ladies and gentlemen. You know already…

Катя перевела телефон в авиарежим и, положив его рядом с буклетом, первые страницы которого были отданы спонсорам под рекламу, достала из сумочки лорнет.

– У тебя плохое зрение? – спросил Саша.

– Люблю балет в деталях.

Вопреки своему заявлению, еще несколько минут Катя рассматривала партер, бегло знакомясь с публикой, а когда тяжелые красные портьеры раскрылись и начался пролог, она и вовсе отложила лорнет. До конца первого акта она лишь изредка подносила его к лицу, чтобы посмотреть, насколько недвижимыми остаются люди, отыгрывающие часть интерьера.

Катя не была знатоком балета, не могла сказать, чем дуэт отличается от па-де-де, зато обладала неплохим чувством ритма. На нем она и выстраивала свое отношение к спектаклю. Первое время она была в восторге. Следя за тем, как быстро и четко движутся ноги артистов, с удовольствием и восхищением отмечая пышность костюмов и декораций помпезной Франции времен Людовика XIV, испытывая наслаждение от сменяющих одну за другой композиций Чайковского, вдруг Катя оказалась выдернута из сюжета обратно в театральный зал. Она еще раз посмотрела на приму. Ее передернуло. Одна ошибка повлекла за собой другую и вот она уже не банально не попадала в такт²⁶.

«Блядь, вот когда-нибудь у меня будет нормальный театральный вечер? – Катя прикрыла глаза, давая им передышку. – Это Большой театр, в конце концов!» Катя подняла глаза к потолку и ее взгляд по пути зацепился за то, что прежде было старинной лепниной, а теперь было куском «резонансного» папье-маше²⁷. «Ах, да, – пронеслось у нее в голове. – Уже не тот Большой. Видимо, скоро и не театр. Сплошной резонанс!»

Тем временем Саша даже не следил за происходящим на сцене. Он все думал, как бы увлечь подругу на антракте на диванчик, стоявший при входе в ложу. Это место в его голове существовало, как некая грань между публичным и интимным: если бы они позволили себе лишнего, никто бы об этом не узнал, а тем временем все-таки этот диванчик был местом общего пользования. Для людей попроще такими местами были примерочные кабинки в масс-маркетах. Даже если бы у них ничего не получилось, этот диванчик на весь сезон сохранил бы в его памяти приятное ощущение интимности, которое ему доставляло не столько общество Кати, сколько воображение, подстегиваемое им.

У него не было даже шанса. Едва загорелся свет, Катя поднялась со своего места.

– Хочу пройтись, – объявила она и, не дожидаясь ответа, вышла в коридор, миновав тот самый диванчик у двери.

В Белом фойе она оказалась одной из первых, но посмотреть на него глазами московской графини конца XIX века не успела. Минута, и каждая поверхность зала оказалась занята женщинами и девушками, позирующих на камеру в лордотических позах, а у Парадной лестницы уже выстроилась толпа, словно на подступах к Сталинграду.

– Как тебе? – спросил Саша, успешно проловировав между зрителями.

– Не Гарнье²⁸, – поморщилась Катя. Она никак не могла избавиться от липкого ощущения лжи и подделки с тех пор, как заметила ошибку примы. Вид женщин в платьях-комбинациях на фоне красного ковра и белого мрамора лишь укоренял в ней чувство фальши.

– Помнится, ты то же самое сказала, когда мы были тут в прошлый раз.

– Простите, – обратилась к ним одна из зрительниц. Катя косо посмотрела на ее вульгарное лицо. Маленькие глаза прикрывала пышная щетина нарощенных ресниц, губы были, очевидно, закачаны гилауронкой или ботексом, а кричащий макияж, пусть и вечерний, а все-таки слишком густой, накладывал на ее лицо штамп ординарности, присущей этому веку. – Не могли бы вы отойти?

Катя, не сказав ни слова, отошла от перил, и двинулась в сторону Круглого зала. Саша был возмущен. Обычно к ним не решались обратиться с чем-то столь тривиальным, как «отойдите, пожалуйста, вы заняли фотозону», и дело было не в воспитанности или чем-то еще более эфемерном. Просто окружавший их ореол богатства, непонятный разуму, не знавшему разницы между дорогой и дешевой тканью, но доступный взгляду, отталкивал людей не их круга. Саша хотел уже было отослать девушку искать себе другой угол, но, заметив, что Катя ушла, проглотил снобизм и пошел за ней.

В Круглом зале и примыкавшем к нему Большом Императорском фойе было значительно тише. Вид красного атласа и вензелей Николая II действовал на людей гипнотически, и они двигались вдоль стен в неком почтительном трансе. Катя едва успела перевести дух, когда вульгарная молодежь, словно преследуя ее, заполнила и это фойе. Не изменяя своим целям и повадкам, девушки и подражавшие им женщины скапливались у зеркал, делая селфи, оскорбляя зеркала тем, что им приходилось отражать. Это было жалкое зрелище, но, будь у Кати другое настроение, оно показалось бы ей гротескно смешным.

Пытаясь найти для себя тихий уголок, Катя поднялась аж до третьего яруса, но и туда добралось сознание толпы. То так, то этак жительницы Москвы извивались вокруг хрустального облака Большого театра.

– Люстру видно, люстру?

«Зачем тебе люстра? – думала Катя, смотря, как девушка ее возраста позирует напротив двухтонного гиганта. – Ты же не фотографируешься на фоне бабушкиного серванта».

– Простите, вы не могли бы отойти? – попросила ее женщина, весом с поллюстры и лицом размером с бубен.

– Конечно, – точка в голосе Кати прозвучала так сердито и твердо, что Саша, неотступно следовавший за ней, как тень, наконец-то отважился протянуть ей руку и увести из зала обратно в их ложу, куда зрители, очевидно, не имевшие отношения к бельэтажу, поспешили сунуть свой любопытный нос, едва открылась дверь.

Саша кинул грустный взгляд на диванчик, когда девушка прошла мимо него, не бросив даже взгляда.

– Это мы еще в партер не спускались, – пошутил Саша.

– О, я и отсюда прекрасно вижу, что там происходит. Не понимаю, что такого интересного люди находят в оркестровой яме, – вздохнула Катя, смотря на то, как зрители перегибаются через перила, чтобы взглянуть на пюпитры музыкантов. – Даже самой иногда хочется подойти посмотреть.

– Хочешь сходить? Мы еще успеем.

Катя выразительно посмотрела на своего спутника, и тот запоздало понял, что это был сарказм.

Аплодисментами начался и кончился второй акт. Катя, как и должно воспитанному человеку, аплодировала до тех пор, пока не закрылся занавес. Из-за этой ее черты они не успели проскочить в гардероб прежде, чем на лестницах началась давка.

В стране все еще действовали ковидные ограничения: наклейки на дверях при входе обязывали посетителей надевать маски, кафе вывели на веранды, театры сократили количество мест на 50%, но ничто не могло заставить людей, лавиной несущихся с лестницы, держать установленную дистанцию в полтора метра, и не было возможности это контролировать. Припав к Сашиному плечу, Катя осторожно и медленно спускалась вместе с течением по пролетам, отделявшим ложу от гардеробной. Оставив ее сидеть на скамейке, Саша забрал номерок и ушел за верхней одеждой.

«И это было свидание? – думала тем временем Катя, качая туфлю на носке. – Я его почти не замечала все это время. Надеюсь, он не в обиде». Она взглядом нашла в очереди светлую Сашину макушку, и вдруг ей в голову пришла отстраненная мысль, что ей, собственно, совсем не интересны его впечатления от вечера. Он пригласил ее в место, где можно было не разговаривать, и назвал это свиданием, в чем совершенно не было нужды, и время, которое они провели друг с другом, было чисто номинальным. Катя не чувствовала себя благодарной за этот вечер, однако в ней неожиданно взыграло неприятное чувство долженствования, и она решила, что как-то должна поблагодарить его, раз уж это «свидание».

Саша набросил на себя пальто и, дождавшись, когда его спутница застегнет сапоги и уберет туфли, подал манто. Чувствуя, как скользит атласная подкладка по обнаженной коже предплечий, Катя невольно вспомнила, как Дима чуть не вывернул ей руки в оперетте, торопливо впихивая ее в пальто, чтобы успеть к своим девкам.

«Так что же, я забыла? – спросила себя Катя, чувствуя внутри раздражение. – Неужели простила?» Но острое возмущение, поднявшееся в ней, ясно дало понять, что обида все еще жива.

Они вышли так же, как и вошли – под руку, неспешно минуя охранников и капельдинеров. Катя чувствовала себя спокойной, невозмутимой, тогда как Саша начал суетиться, не зная, как правильно закончить вечер. Поцеловать ее? Но она не выглядит заинтересованной, да и атмосфера театра, которую они вынесли из зрительского зала, ничуть не располагала к интимности, зато подогревала снобизм. Сейчас он уже жалел, что назвал эту встречу свиданием.

Люди, из тех, что не торопились вернуться домой, стали скапливаться на выходе из театра, рассеиваться по Театральной площади небольшими группками, смакуя впечатления. У лестницы и за углом, где проходила дорога, протягивали руки в поисках милостыни предприимчивые безработные.

Катя вывела Сашу к фонтану. Поднявшись на одну ступеньку, она круто обернулась и взяла в руки его лицо. Проведя большими пальцами по его векам, вынуждая закрыть и не открывать глаза, она с долей разочарования впитывала в себя желтоватый цвет, который фонари одинаково накладывали на стены и Сашино лицо. Лицо, загораживающее портик с колесницей, лицо, не стоившее ни одной из этих дурных заплаток на колоннах, – лицо, которое было ей неприятно. Наконец, Катя приблизилась к нему и поцеловала.

Она позволила взять Саше инициативу и почти тут же отстранилась. Удовольствия в его прикосновениях не было, зато была напористость, казавшаяся противоестественной для такого юноши.

– Не хочешь ко мне? – задыхаясь, прошептал Саша ей в лицо, продолжая тянуть ее на себя.

Катя мягко улыбнулась. Она чувствовала себя уставшей. Она хотела домой, принести в одиночество своей квартиры воспоминания о живой музыке, о пышной роскоши костюмов и драпировок и разбавить или же укоренить гармоничной музыкой Листа.

– Нет, – она положила пальцы на Сашины губы, когда он снова потянулся к ней.

– Может, тогда закончим вечер в ресторане? Я забронировал столик в «Докторе Живаго».

Непрошенным воспоминанием встал их последний поход в ресторан. Катя не выдержала и рассмеялась.

– Да, этому вечеру определенно не хватает пасты с фисташковым соусом, – она отстранилась и уже на ступеньках обернулась. – Извини, но на этом все.

***

В прежние времена Катина недоступность была бы вызовом и соблазном самой высокой марки. В купе с ее внешностью она могла бы быть первой красавицей при дворе просто потому, что недоступность создавала вокруг нее ореол тайны, воссоздать которую современные женщины, искавшие свободу в откровенности, были уже не способны. Теперь же, в эпоху совершенной доступности всевозможных наслаждений и изысков, строптивый нрав потерял свою прелесть, как теряет ее клубника с лотка в глазах человека, имеющего свой огород. Возможно, если бы Лермонтов, томившийся своим временем, мог окинуть единым недолгим взглядом этот век, он бы стал главным весельчаком тех лет.

Катя прошла пост охраны и поднялась на свой этаж, забыв, что Дима должен был оставить ключи в почтовом ящике. Вспомнила она об этом лишь тогда, когда ручка легко поддалась и дверь открылась.

– I hope you hang yourself with your H&M scarf, – напевала Катя со смесью раздражения и насмешки, держа в уме Сашино лицо во всех его нелепых выражениях, – while jacking off listening to Mozart²⁹.

Она скинула сапоги при входе и, продолжая пританцовывать, повесила манто на плечики. Ей почему-то было смешно. Весь этот вечер она находила забавным от и до. Мартышки, кружащиеся вокруг зеркал, – картина, достойная крыловского пера, – попытки Саши за ней ухаживать, выглядевшие как торопливость пажа, состоящего при барыне, этот совершенно нелепый поцелуй и вишенка на торте – предложение сходить в ресторан. Катя с усмешкой думала, что если бы и пошла, то только с тем, чтобы заказать пасту с фисташковым соусом – потому что это была шутка смешнее Пуччини.

– Ur so gay if you don’t even like boys. No you don’t even like, no you don’t even like, no you don’t even… Оу!

– Я предполагал, что Чайковский звучит немного иначе, – признался Дима, не отрывая взгляда от ноутбука.

– Притворись, что ничего не слышал.

– Уже жалею, что не записал на диктофон.

Катя осторожно подошла к нему сзади, заглядывая через плечо в экран ноутбука. В левом углу висело окошко с перепиской в Telegram, остальные вкладки она не распознала с первого взгляда и отошла.

– Почему ты еще не ушел? – спросила она, снимая серьги.

– А сколько?.. – Дима перевел глаза на часы на ноутбуке. – Уже так поздно? Извини, я работал. У Пети сервер полетел.

– Ничего, – равнодушно ответила она и крикнула уже с кухни: – Можешь остаться у меня, если хочешь.

Катя достала молочный улун и закинула горсть во френч-пресс. Чайник еще не успел закипеть до 70 градусов, когда сзади щелкнул переключатель. Главный свет потух, по периметру комнаты загорелась подсветка. Со спины ее обняли чужие руки. Дима зарылся лицом в ее волосы, тяжело дыша в шею. Она пахла улицей – водой и свежестью ночи. Руки под его ладонями ощущались как холодный мрамор, молочные бедра с мягкой алебастровой кожей, покрытой чулками, слегка покраснели от мороза, но между ними, в тесном мягком плене было тепло.

– Я только что с улицы, – заметила Катя, улыбаясь.

– Ничего, – прошептал Дима на полувыдохе. – Мне нравится. Мне все нравится.

– А мне нет.

Она промыла улун и вернулась в спальню, на ходу скидывая платье. Настроение сменило свой вектор: впечатления от театра развеялись в холоде ночи и гудении стоп, а полумрак квартиры и долгожданное тепло разморили ее. Мозг заволок туман, очень похожий на легкое алкогольное опьянение, и Катя даже подумала, что это как-то связано с тем бокалом шампанского, который она успела выпить в буфете. От этой мысли ей стало смешно. Надо же, поил один – а танцует ее другой!

– Эй, – кокетливо окликнула Катя, откидываясь на кровать между раздвинутых штор. Дима повернулся, скользя откровенным взглядом по ее телу, огибая полоску черного белья и останавливаясь на вытянутых скрещенных ногах, покрытых лоснящимся капроном. – Хочешь снять с меня чулки?

Член в его штанах шевельнулся, но Дима ответил с насмешкой:

– Если после этого можно будет снять с тебя трусы и воспользоваться туалетным столиком.

– Столик в обиду не дам, – предупредила Катя. – Но можешь взять меня в душе, идет?

– Идет.

***

Теперь Дима зависал у нее почти каждый день, когда его присутствие не требовалось по работе.

– Какое у тебя отношение к групповому сексу? – вдруг спросила Катя, выдергивая наушники из ушей.

Дима лениво поднял на нее взгляд.

– Это предложение или просто?..

– Зависит от твоего ответа.

Дима внимательно посмотрел на девушку поверх крышки ноутбука. Катя только что оторвалась от конспектов, и он тщетно пытался представить, что такого там было, что ее мысли свернули в это руслом. Она невозмутимо смотрела на него, положив голову на мягкую спинку стула и обняв ее коленями. Вчера в такой же позе она сидела на нем, и Дима все еще мог чувствовать ее фантомную тяжесть на своих бедрах, когда она задерживалась, опустившись, и притиралась, вращая бедрами.

– Ты хочешь спросить, был ли он у меня? – попытался извернуться Дима.

Да, был, и не раз. Ему было двадцать пять лет, но юность прошла в таком помешательстве и похоти, похожей на пьяный угар, что он до сих пор удивлен, как не подхватил ничего серьезного и не заимел потомства. Дима помнил, как, обкурившись травы, трахал на кофейном столике какую-то девку на вписке, а спереди ее имел парень, чьего имени он даже не помнил и вряд ли вообще знал. Помнил он и то, как к его члену присосалась в туалете клуба какая-то вусмерть пьяная девка, и как они с приятелем поимели ее в кабинке. Много всего было интересного, потрясающего, такого, о чем не хотелось бы рассказывать ни детям, ни родственникам, ни Кате.

– Я спросила то, что спросила,– ответила Кожухова. – Не увиливай.

Дима смотрел на нее и думал, но думал не о том, нравится ему или не нравится групповой секс, а о том, с кем он был бы готов ее поделить. Показать кому-то еще, какой она может быть дикой, сексуальной, разнузданной, как ее глаза заволакивает похоть, затмевая разум и оставляя ту гедонистическую часть сознания, к которой неизменно стремится эго.

– Резко отрицательное, – выдохнул Дима.

– Что? Правда? – у Кати из рук выпал карандаш. – То есть вообще-вообще никак?

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Просто подумала, что можно и попробовать разок. Жизнь идет своим чередом, я не молодею, и совершать то, за что потом будет стыдно, лучше в юном возрасте, чтобы было на что свалить. Но раз ты не хочешь, то и ладно.

Дима знал, что, несмотря на пробудившееся либидо, Катя без него и шагу ступить не осмелится. У нее были явные проблемы с доверием, и, даже если она об этом не говорила, секс для нее носил элемент унижения и подчинения. Она успокаивала себя, понимая, что ее желания слышат и даже упреждают, и только поэтому между ними установилось нечто, похожее на доверие, поэтому же она не делала ему мозги. Катя чувствовала себя равной, а не угнетенной, и это чувство, если не было любовью, то было достаточно крепкой привязанностью, чтобы считаться с ней.

– Надеюсь, это никак не связано с тем, что ты пытаешься преодолеть свою социальную зажатость через постель, – бросил Дима, возвращаясь к ноутбуку. – Мне ты уже все доказала – молодец, я тобой горд.

Дима поднял большой палец вверх, и Катя показала ему фак, зная, что он не смотрит на нее.

– А вообще, – вдруг заметил Дима с дивана, – тебе со мной, можно сказать, повезло. Я настоящий джентльмен по сравнению с тем, на кого ты могла бы нарваться. Так что давай без экспериментов. А если уж так хочется – я в твоем распоряжении, ты же знаешь.

– Это не навсегда, – вздохнула Катя.

– А ты хочешь чего-то постоянного?

Катя пожала плечами, и чем дольше она молчала, тем сильнее колотилось у Димы сердце, словно он ждал от нее чего-то, что могло перевернуть его жизнь. Но этого не случилось.

– Нет, – наконец решила Катя. – Я как раз таки не хочу замыкаться на одном человеке.

– Хочешь стать шалавой?

– Почему ты, будучи редкостным кобелем, так это называешь? Разве ты не говорил, что возможность менять партнера – это один из трех китов, на которых держится свобода?

– Это мужское понятие свободы, – поморщился Дима. – А ты женщина.

– Интересное наблюдение. То есть ты можешь трахаться, с кем душе угодно, а я нет? Типа того, что я должна сидеть в этой квартире и ждать, когда же тебе приспичит трахнуть именно меня? Так что ли?

– Ты как всегда перегибаешь.

– А ты нет?

– Я всего лишь имел в виду, что тебе не стоит ориентироваться на мои принципы.

– Почему бы и нет, если они мне нравятся?

– Потому что они, – Дима осекся. – Просто не для женщины, ясно?

– Нет, не ясно, представляешь?!

– Так, ладно, стоп, – Дима закрыл ноутбук. Он не любил ссориться, а сейчас все только к э тому и шло. В такие моменты ему приходилось резко становиться взрослым и думать, как повел бы себя другой взрослый (только не Петя) в похожей ситуации. – Давай просто обсудим. Чего ты хочешь от тройничка? Скажи мне, давай!

Катя надулась. Ей не нравился назидательный тон, какой принимал голос Димы каждый раз, когда они ссорились. Когда она бывала заведена, она уже не хотела ничего обсуждать. Катя хотела просто поорать, поссориться, покричать и в идеале закончить все грубым сексом, вжимаясь в стену или столешницу (правда, о последнем в пылу ссоры она забывала, и прикоснуться к ней было все равно, что взяться за оголенные провода голой рукой).

Катя ушла на балкон, и Дима понял, что ей нужно место и время без его присутствия, поэтому он спокойно собрался и вышел.

Всю дорогу домой он, прежде гордившийся своим холодным умом, не склонному к рефлексии и рассматривающему эмоции как часть своего иррационального, неподвластного ему «я», возвращался к этой ссоре. «И чего я так завелся, – думал Дима, идя вдоль дороги к метро. – Ну захотелось ей секса втроем, ну и черт с ней! Я ведь даже организовать вполне мог – Игорь, вон, часто про нее спрашивает». А потом Дима вспомнил, какое выражение принимают ее глаза, когда она возбуждена, как красиво пухнут ее губы от поцелуев, как напориста и строптива она бывает, когда перекидывает ногу через его бедра, и ему стало паршиво от одной мысли, что кто-то еще может увидеть ее такой.

Оставшись одна, Катя еще долго стояла на балконе у открытого окна, смотря, как Дима выходит из подъезда, проходит КПП и уходит в сторону метро. В ее голове все еще витало призрачное эхо его вызова: «Скажи мне, давай!», но если бы она сказала, он бы наверняка только посмеялся. Потому что он был прав, предположив, что Катя пытается преодолеть свою скованность через секс, прав и в том, что это плохая идея, и в том, что Кате с ним очень повезло. Дима не капал ей на мозги, ходил налево довольно тихо (последние несколько недель он только у нее и был), ничего не требовал, мыл за собой (и за ней) посуду, когда набиралась полная раковина чашек, и был предельно разумен во всем. Но теперь, когда он почти постоянно находился у нее, Катя все четче осознавала свою привязанность. Она принимала форму странной зависимости не только от его тела, но и от тембра его голоса, от насмешливых взглядов, от случайных слов-паразитов, – от всего, что не имело отношения к кровати. Катя догадывалась, куда это приведет и желала высвободиться (призрак ее одинокого отражения в зеркале оперетты по-прежнему маячил у нее перед глазами). Ей нужен был кто-то еще, кто-то другой.

Наконец, у нее замерзли ноги, и она закрыла окно.

Глава 18. Правило шестое: спектакль, который не был сыгран

Под Новый год Дима выложил перед ней два билета на Щелкунчика.

– Эт что? – спросила Катя, косясь на билеты с водяным знаком Большого театра.

Был вечер. Катя сидела за барной стойкой со стаканом виски со льдом и смотрела, как за окном тени деревьев, подначиваемые порывами ветра, играют со светом фонарей. Настроение не было новогодним, хотя Москва уже сменила подсветку, на ЦУМе появился знакомый красный бант, а в коридорах и фойе ее дома висели все праздничные атрибуты от мишуры до бумажных снежинок. Только ее квартира оставалось равнодушной к всеобщему ажиотажу.

– Ну тебе ведь нравятся театры? – бросил Дима нарочито небрежно, а между делом вглядываясь в ее лицо, словно желая найти в нем хоть что-то от той реакции, которую ожидал. Впрочем, он знал, что до Кати все доходит, как до жирафа, и заранее ее прощал. – Я решил, что время от времени мы должны куда-нибудь выбираться.

Он не стал углубляться в детали того, какими мучениями ему достались эти билеты на третий ярус. Катя же не стала доставать его тем, что из всего репертуара Чайковского «Щелкунчик» ей нравился меньше всего.

– Ты просто боишься, что я затрахаю тебя до смерти? – пошутила она, так и не взяв в руки билеты.

– Отчасти.

– Тогда может просто прекратишь ездить по своим шалавам?

– Я уже почти месяц у тебя все вечера провожу, – его голос прозвучал даже оскорбленно.

– Вот в прошлую пятницу мы не виделись.

– Провел у Пети в офисе весь день.

– И в субботу ты на связь не выходил.

– Настраивали сеть.

– И в понедельник ты пропал.

– Это что, допрос? – не удержался Дима. – Хочешь знать каждый мой шаг?

– Не особо, – Катя наконец взяла билет и сделала вид, будто читает, хотя ничего нового на нем, конечно, не было.

В последние дни у нее было не лучшее настроение. Она буквально ненавидела все праздники: чем больше любила их в детстве, тем больше ненавидела в юности. Так, например, Новый год и день рождения вызывали в ней нервную дрожь – тоску по радости, которую она испытывала в детстве всякий раз в ожидании подарков, – мелочей, которые теперь даже в детях не вызывали интереса. Это мог быть набор цветных ручек, или килограмм мандаринов, или, если бабушка успевала поднакопить, простенькая Барби из Детского мира.

Катя смотрела на билет, ловя блики на его глянцевую обложку.

– Это… Свидание? – наконец спросила она.

– Не в словарном значении слова, конечно, – Дима немного замялся и, чтобы как-то это скрыть, прислонил к губам Катин рокс. – А так, пожалуй, что да.

– Я должна прийти нарядная?

– Да хоть голая. Мне-то будет без разницы, во что ты одета.

– А мне не будет, – отрезала Катя, кладя билет обратно на стойку. – Тебя это тоже касается. Купи себе нормальный костюм. Это все-таки предновогодний Щелкунчик.

Катя начала собираться глубоко заранее для человека, которому наплевать. Сказать по правде, если бы внезапно в идеальном порядке ее гардеробной свалилось какое-нибудь платье, и она, заметив это только через несколько дней, надела именно его, она все равно выглядела бы лучше многих. Но Катя хотела быть не просто лучше многих, она хотела блистать ярче, чем люстра, которая теперь, когда они сидели под самым потолком, могла стать серьезной соперницей.

– Так, – сказала себе Катя, стоя перед раскрытыми шкатулками с украшениями, – раз уж это третий ярус, то изумрудное колье – на фиг. Надену жемчужную нить. Ну нет, подумают, что подделка.

Самое большое заблуждение молодежи – считать, будто в толпе кто-то о них думает.

– Тогда, может, кулон? – она выудила из шкатулки небольшое сапфировое сердце. – Блин, форма такая ублюдская. Мне что, двенадцать? С таким только на Титанике тонуть.

Катя перетрясла все шкатулки, перемерила все серьги, но так и не определилась с украшениями на вечер. Еще хуже дело обстояло с платьем.

– Вульгарно! Вычурно! Слишком коротко! Слишком длинно! Слишком ярко! А это что, на похороны? В этом будет холодно! В этом – жарко! Это давно пора выкинуть! – Катя села на пуфик, подперев голову руками. После долгого размышления, еще раз или два окинув взглядом забитый гардероб, она решила: – Нужно новое платье.

Катя приложила телефон к уху. Четвертый гудок оборвался, и тут же довольно сухой голос спросил:

– Соскучилась что ли?

Катя не знала, что ответить, поэтому перешла сразу к делу:

– Мне нужно новое платье.

– Повод? – сразу спросила Марина, обнаруживая деловую хватку отца.

– Театр.

– На что идешь?

– На «Щелкунчика» в Большой.

– С педиком?

– Нет.

– С родителями?

– Нет.

– А откуда тогда у тебя билеты на Щелкунчика? – Марина не стала ждать ответа и продолжила: – В этом году их капец как сложно достать!

Катя не стала отвечать.

– Ладно. ТЗ приняла. Намечу маршрут. Как раз папин водитель завтра свободен. Заеду за тобой в восемь.

– Вечера?

– Утра! До закрытия нужно успеть все объездить. Ciao!

Катя уже жалела, что с ней связалась.

На следующий день Марина приехала за ней в 8:03 – поразительная пунктуальность для того, кто постоянно опаздывает в лучшем случае на полчаса. Катя поздоровалась с Владиком – крупным мужчиной, сидевшим за рулем огромной машины Лыгиных, – и села рядом с Мариной. Та долго на нее смотрела каким-то странным, чуть насмешливым, чуть сердитым взглядом и, наконец, потянулась к перегородке за водительским сидением.

– Владик, мы чуть поболтаем, окей? – милым голосом сказала Лыгина и закрыла окошко, завесив его шторкой. Катя резко захотела выйти из машины.

– Итак, – Марина стала серьезной. – Ты все еще трахаешься с ним.

– Марин…

– Да успокойся, я как подруга спрашиваю. Как подруга, которая спрашивает у подруги про ее парня.

– Он не мой парень.

– Конечно, он мой, – Марина глубоко вздохнула, отпуская ситуацию, и улыбнулась. – Да не смотри на меня так, я просто шучу.

– Я знаю.

– После того случая с Надей… Так все заебало, господи. Просто хочу, чтобы вы, сучки, были счастливы, ясно? Так что давай, не жмись, рассказывай. Если он от тебя не ушел еще, значит, это, пожалуй, навсегда.

– Навсегда? – завелась Катя. – С этим?..

– Не кричи, подожди, – Марина достала из минибара под подлокотником бутылку пино нуара. – Чувствую, этой истории нужно вино.

– Еще даже девяти нет, – Катя протянула руку за бокалом.

– Тема для обсуждения есть, бутылка есть, – так какая разница девять утра или вечера? – она сблизила стенки бокалов, раздался приятный звон стекла. – Cheers³⁰!

Катя рассказывала сухо, но у Лыгиной был большой опыт общения с ней, поэтому на правах подруги она увертками вытягивала из Кати все, о чем та пыталась умолчать. В конце концов, они еще не доехали до торгового центра, а Кожухова рассказала все, что только вспомнила, начиная с того, как первый раз переспала с Димой, и заканчивая тем, как он выложил перед ней билеты на Щелкунчика.

– А потом он говорит, – через злой смех рассказывала Катя, подставляя под горлышко бутылки бокал, – «время от времени мы должны куда-нибудь выбираться». Ох я выберусь! Я так с ним выберусь, что он и за год не оправится!

– Ну и дурная же ты, Катюха.

Марина замечала то, чего Катя при всем желании не могла бы заметить – Дима изменился. К Лыгиной он относился холодно, снисходительно, ласково-насмешливо. Он не умел отказываться от своих даже самых спонтанных желаний и был до крайности асоциален, но именно поэтому в обладании им было столько соблазна. Воображать, будто человек, чья свобода выражалась в преодолении чувств других, поступается своими интересами ради любви к тебе… Если бы Марина была тем педиком, она бы сказала, что это также поэтично, как «Лоэнгрин».

– Ну а что? Я не права? – продолжала распаляться Катя. – Этот ублюдок бросил меня в театре, а сам умотал трахать каких-то ширпотребных девок! Это меня-то оставил! Меня! В пальто и туфлях!

– Как тебя это задевает, – с удовольствием промурлыкала Марина, наблюдая, как лицо подруги краснеет от злости. Она хорошо помнила, что Кожухова точно также променяла ее день рождения на встречу с этим гандоном, и чувствовала себя вполне отомщенной. Вдруг Лыгина вспомнила, каким событиям предшествовал тот день, и снова стала серьезной. – Так-то ты права, но теперь, видно, он к тебе привязался.

– Пошел он на хуй! – с готовностью выкрикнула Катя.

Хотя наблюдение Лыгиной теплой волной обогрело ей сердце, верить ему она не спешила. Она знала Диму лучше, чем Марина, – его привычки, его убеждения – и не видела предпосылок к тому, чтобы он стал серьезным. Да, время от времени он хотел ей угодить и делал какие-то вещи, которые в его мире были иррациональными, а в мире обычных людей – следствием простого желания проявить свои чувства. Однако у Димы не было чувств. Он, спускавший всем и все, мешавший в кучу светское и плебейское, признававший право всякого думать по-всякому и тем самым выражавший ничего другого, кроме равнодушия, был неспособен на глубокие чувства. Он просто был тем, кто ест, пьет, работает и трахается. Социальное животное и ничего больше.

– Знаешь, что? – Марина слизала каплю с обода бокала и вернула его в тумбу.

– Ну?

– Ты должна блистать в этот вечер так, чтобы он точно предложил тебе встречаться. Мы найдем тебе лучшее платье во всей Москве!

Но за весь день они так и не нашли ничего, что хотя бы отдаленно напоминало «лучшее платье в Москве», и это с Катиной-то фигурой! В последнем салоне Марина решила плотно обосноваться.

– Принесите нам, пожалуйста, все вечерние платья 44 размера, которые у вас есть, – командным тоном бросила Марина первой попавшейся сотруднице магазина.

– Для себя смотрите? – уточнила консультант, намереваясь сказать, что платья у них маломерки и Марине нужен 46 размер.

– Для вот этой девушки.

– Поняла вас. Есть ли какие-нибудь предпочтения по фасону? Сейчас у нас новая коллекция…

– Все платья 44 размера, – перебила Марина.

– Я вас поняла, сейчас принесу.

Катя сидела на диванчике. Смотря из-под полуприкрытых век, как Марина в окружении консультантов придирчиво рассматривает платья. Какие-то она отбрасывала на диван, какие-то даже отказывалась брать в руки. Иногда она поворачивалась к Кате и спрашивала:

– Это нравится?

– Ну…

– Значит, нет. Это?

– М-м…

– На выброс. Это?

– Ну можно примерить.

– Ни за что! Уступка – это смерть! – Марина кинула платье обратно консультанту, и та посеменила обратно в зал.

В очередной раз бросив в руки консультанта платье сомнительного фасона, Марина перевела взгляд на Катю. Та сидела в телефоне и всем своим видом говорила: «Я все. Дальше без меня».

– Кожухова! – Марина серьезно посмотрела на нее. – Будешь и дальше отлынивать, мы ничего не выберем. По лицу вижу, что ты не собрана. Возьми себя в руки!

– Это всего лишь платье, – Катя уже порядком вымоталась и мечтала только о горячей ванне.

– Это целое платье! Идеальных мужиков на свете больше, чем идеальных платьев!

– Начинаешь походить на мою мать.

Марина посмотрела на подругу тяжелым взглядом. Катя забыла, как сильно она преклонялась перед ее матерью, и готовилась, что ее сейчас отчитают.

– Кать, не знаю, понимаешь ты или нет, но такими словами просто так не разбрасываются. Сеть бутиков твоей мамы сотрудничает со всеми модными домами Европы. Это дорогого стоит, – дальше Марина говорила с нажимом и даже угрозой, которой пропитывала каждую четко отбитую паузу. – Так что мы выберем для тебя такие платья, чтобы ты захотела купить их все, а потом дадим твоей матери выбрать из них лучшее. И мы выберем так, чтобы ты меня не опозорила.

После недолгой паузы, Катя спросила:

– Ты уверена, что не хочешь на дизайнерское куда-нибудь перейти?

– Я уже написала заявление о переводе.

– Серьезно? Куда?

Марина глубоко вздохнула, закатывая глаза.

– Кать, ну какое дизайнерское в России?

– То есть ты обманула?

– Частично. Я просто забрала документы из нашей шараги.

– Давно?

– Еще до дня рождения. Ты бы заметила, что меня нет на лекциях весь семестр, если бы сама на них появлялась, бюджетница хуева.

– Да я все выучу перед экзаменами. Лекции у Наташки возьму.

– Она сама нифига не пишет. Кстати, как она?

– Жива, но вряд ли здорова. В последнее время она вообще с кровати не встает. Как бы ни случилось чего.

– А что она сама говорит?

– А то ты ее не знаешь! «У меня все хорошо!», «Мне не нужна вторая мать», «Че ты паришься, это год такой» и так далее.

Марина вручила Кате пять платьев и втолкнула ее в кабинку.

– Что сказал твой отец? – спросила Катя, расправляя воланы на животе. – По поводу учебы.

– Снимай, не пойдет, – Марина помогла расстегнуть молнию. – Что он мог сказать? Что я гроблю свое будущее ради секундного желания, что я пожалею об этом, потому что МГУ – это вершина российского образования, что дизайн – это хобби, но не профессия, что у меня нет даже художественного образования, которого у меня, кстати, нет именно потому, что «зачем тебе рисовать, лучше учи языки!» Es curioso como todo el mundo dice siempre la misma mierda³¹.

– Я не учила испанский.

Марина устало вздохнула и села на диванчик, смотря через приоткрытую дверь, как Катя стягивает с себя платье.

– Я просто хочу сказать, что все родители, в сущности, одинаковые. С моим отцом обсуждать какие-то свои дела даже нет смысла, зато можно просить у него денег – он никогда не спросит зачем. Но если начинаешь говорить с ним о чем-то более серьезном, то оказывается, что я все делаю не так. Не так, как ему нравится, да? Объясни мне, нахера я пошла на переводческий? Кем я буду, когда выпущусь? Переводчиком? Он что, думает, что на этом можно заработать? Да в Москве каждый второй английский знает не хуже меня!

Катя надела коктейльное платье с оборками.

– Миленько, – фыркнула Марина. – Ты похожа на радужную пружинку из детства.

– Это ты сама выбрала.

Катя снова переоделась и вышла в строгом платье-футляре.

– Слушай, а может, Иван Евгеньевич хочет устроить тебя в какой-нибудь из своих ресторанов?

– Черта с два я стану официанткой! – вспыхнула Марина и тут же вернулась к деловому тону: – Платье слишком сдержанное, снимай.

– Не обязательно официанткой. Управляющей – почему бы нет?

– Кать! Какая управляющая? Я жить хочу! Мне не нужны его рестики, я хочу шить, кроить, хочу свой бизнес, хочу быть, как твоя мама!

– Это не ко мне. Поверь, ты бы не хотела такой жизни, если бы знала, во что она обходится.

– Да черт с ним с ценой! Сердцем этого хочу, понимаешь? Душно мне, душно! – Марина осторожно вытерла краем ногтя выступившую в уголке глаза слезу. – Да ничего ты не понимаешь. Ты же ничего не хочешь.

Катя хотела поспорить, но вдруг поняла, что Марина права. Она ничего не хотела. Альтруизм в ней поутих, и она перестала думать о госслужбе, да и перспектива отучиться четыре года в МГУ, чтобы потом идти переучиваться куда-нибудь в МГИМО, – это ж сколько нужно времени и сил, чтобы терпеть постоянную зубрежку! Она тоже хотела жить, но что значит «жить» она не понимала.

– Ладно, – Марина хлопнула в ладоши, подбадривая себя. – Давай выбирать, что точно остается. Учти, на любое твое «у», «ну», «я не знаю», «может быть» и далее по списку я буду выбрасывать платье в отбраковку. Поехали. Это?

– Нет.

– Это?

– М-м…

Марина отбросила платье и показала следующее.

– Да.

Лыгина еще раз посмотрела на Катю, затем на платье и кинула его в отбраковку.

– Эй! Я же сказала да!

– А я говорю нет, в нем жопу твою будет видно. Это?

Так они продолжали, пока из одиннадцати не осталось четыре. На часах было уже почти девять, салон погрузился в молчаливое ожидание, отяжеленное нетерпением, с каким консультанты ждали, пока две их покупательницы определятся с выбором. Они чуяли прибыль, как пираньи чувствуют кровь, и не торопили девушек.

– Звони маме.

Вероника Кирилловна ответила на удивление быстро. Она все еще была в мастерской: на ней был жилет с множеством кармашков для мелочей, волосы были связаны в небрежный пучок, и выглядела она очень по-домашнему. По видеосвязи было видно, что она не одна, – две ее помощницы занимались выкройками. Выслушав объяснения Марины, она несколько раз кивнула и, установив телефон на рабочем столе, попросила дать ей минуту. На фоне они услышали приглушенное расстоянием «Quelqu'un a vu mes lunettes³²?», и скоро Вероника Кирилловна вернулась в очках на цепочке. «Позерка», – подумала Катя, узнав «парадные» очки, на дужках которых висела серебряная цепочка со стразами. «Рабочие» очки она всегда носила на простой черной резинке.

– Так, дорогая, я смотрю, – Вероника Кирилловна села за стол и придвинула к себе кружку остывшего чая.

Катя снова начала переодеваться.

– Нет-нет, никакой бахромы. Смотрится, конечно, хорошо, но бахрома – это… Будто новогодним дождиком обклеилась. Убирай.

Катя вздохнула и потянула платье с плеч. От того, сколько всякой одежды она перемерила за день, кожа казалась такой же раздраженной, как она сама.

– Повернись, – Вероника Кирилловна внимательно смотрела на Катю, пока та медленно кружилась вокруг своей оси. – Мариночка, можешь меня поднести ближе?

Марина поднесла телефон, показывая швы, оторочку, подъюбник. На лице Вероники Кирилловны была написана смесь жалости, недовольства, сожаления и даже разочарования.

– Оно, конечно, неплохо, но… Дорогая, почему бы тебе просто не надеть платье от Ralph & Russo. Оно такое нежное. У него такой прелестный цветочный орнамент и чудесная ткань, – почти стеная, произнесла Вероника Кирилловна.

«У тебя есть платье от Ralph & Russo?» – знаками подала Марина. Катя чувствовала, что она возмущена.

– Оно идеально подойдет для вечера.

– Мам, оно длинное и haute couture³³! Мне нужно prêt-à-porter³⁴.

– А зачем тебе короткое? Это вульгарно и совсем не подходит под случай, – Вероника Кирилловна сделала глоток из своей чашки и примирительно сказала: – В любом случае, это платье неплохое. Однако, если бы не срочность, я бы его не взяла. Не понимаю, почему ты не пользуешься домашним гардеробом?

– Потому что там висят платья стоимостью от миллиона и выше.

– Хорошая одежда никогда не стоит дешево.

– Я не посещаю в Москве места, где было бы прилично появляться в таких платьях.

– Потому что ты отказываешься их посещать!

– Мам. Пожалуйста. Давай просто выберем платье.

Удивительно, но Вероника Кирилловна покорно согласилась и стойко вытерпела оставшиеся две примерки. Ожидаемо, ничто не вызвало у нее восторга.

– Мариночка, не расстраивайся, – примирительно сказала Вероника Кирилловна. – Я уверена, что это проблема не твоего вкуса, а ограниченности российского рынка. Положительно, пятый всадник апокалипсиса – это российская легкая промышленность.

Марина не стала говорить, что они находились итальянском салоне, и кивнула с кротостью, которой не видел в ней даже отец.

– Рада, что ты, Катюш, вспомнила про наш вечер, – Вероника Кирилловна ласково посмотрела на нее. – Гости будут в восторге! Bisou³⁵!

– Бля.

Видеозвонок прервался, и Катя не была уверена, услышала ли ее Вероника Кирилловна, но ее успокоило, что она не стала перезванивать.

– Это платье. Оно определенно не для театра, – заметила Марина, тщетно пытаясь вспомнить, говорила ли она, с какой целью они обновляют гардероб. Она не знала о характерной особенности Вероники Кирилловны – мама Кати, известный модельер, слышала только то, что хотела услышать. – Че за вечер?

– Новогодний вечер maman, – простонала Катя, падая на кучу отбракованных платьев.

– Вообще-то в стране пандемия.

– Я думала, что она его отменит! Марин, нам нужно другое платье.

– Конечно другое! Ты не можешь идти на третий ярус Большого театра в платье с юбкой, которая шире пачки примы.

– Может, тогда все-таки вон то красное?

– Оставь красный проституткам.

– Что насчет черного?

– Ты свято веришь в то, что на Щелкунчике твои ноги будут самыми красивыми?

– Марина!

– Тогда берем его. So mote it be³⁶, – торжественно ответила Лыгина, невольно копируя отца.

***

О том, что он идет на «Щелкунчика», Дима вспомнил ровно в день спектакля. Его осенило за работой между пятой чашкой кофе и третьим бутербродом из подпортившегося за долгие месяцы хранения сыра и какой-то трюфельной колбасы, которую ему закинул Петя в прошлый раз, когда был у него. Дима бросил взгляд на часы. Было 12:47. До выхода оставалось где-то четыре с половиной часа, если он хотел ехать на метро, и не многим больше, если бы он взял такси. Решив, что у него полно времени, он вернулся к работе, но тревожность никак не отпускала.

– Что-то забыл, – понял Дима. Он подумал несколько минут, смотря в стену, и вышел покурить на балкон. Озарение не наступило, и он махнул рукой, туша сигарету в пепельнице. – Ну если забыл, то оно мне и не надо.

Костюм.

– Вот черт!

Дима полез в шкаф, но там никакого костюма не оказалось. Тогда он позвонил Игорю.

– Игорек, дай костюм погонять.

– Тебе на кой? Решил на работу нормальную наконец-то устроиться?

– Айтишники в костюмах не ходят и тем более не устраиваются в них на работу. В театр иду.

– Ты с каких пор под интеллигенцию косишь?

– Харе мне мозги делать, у меня мало времени.

– Я тебе могу одолжить, но ты в плечах не войдешь. Да и штаны коротковаты будут.

Игорь говорил правду. Дима головой в потолок не упирался, но все же был выше Игоря.

– Не под венец иду, так что сойдет, – решил Дима.

– Э, не, брат. Если с девкой идешь, то они в отношении одежды брезгливые. Будет весь вечер пялиться на твои носки. У Пети лучше спроси.

– Да нет у айтишников костюмов!

– У айтишников, может, и нет. А вот у женихов найдутся.

И правда, у Пети нашелся костюм и не один.

– У тебя реально нет ни одного костюма? – спросил Петя. К счастью, у него был отсыпной после ночного дежурства, и он был дома.

– Да нафига они мне?

– Ну не знаю, – протянул Петя, раскладывая на кровати свои вещи, чтобы отослать Диме фото. – У меня, вот, один со свадьбы друга, один под родительскую годовщину покупал, другой с выпускного остался.

Тут Петя вспомнил, что у Димы и выпускного-то нормального не было, и замолчал. Он всегда относился к прошлому Димы с большой осторожностью, боясь ему чем-нибудь напомнить те ужасные дни.

– Я слишком молод для костюмов, – отшутился Дима, смотря фотографию.

– Получил?

– Да, смотрю. А мы с тобой точно одного роста?

– Я повыше.

– Ой че ты там повыше? На полсантиметра?

– У тебя туфли есть?

– Да в кроссачах пойду, нормально, – туфли у него, конечно, были, но идти в них он не хотел.

– У тебя вообще одежда какая-нибудь, кроме спортивок и джинсов, есть?

– Куча. Не знаю, куда складывать.

– Рубашка тебе нужна?

– Ты меня совсем за голодранца держишь?

– Это спрашивает человек, который за шесть лет самостоятельной жизни не купил ни одного костюма?

– Ну извини, не было случая.

– А теперь он, стало быть, появился?

– Не выводи меня на откровенные разговоры, хорошо?

– О, это теперь из рубрики откровенных разговоров? – Петя фыркнул, и в динамике раздалось шипение. – Ладно, потом поговорим. Ты выбрал?

– Вот тот, который слева могу взять?

– Двойка? Окей.

– Я заеду за ним где-то в пять, лады?

– В пять? – переспросил Петя. – Пу-пу-пу. А можешь заехать часа в четыре, допустим?

Диме было неудобно, потому что в таком случае ему пришлось бы еще час где-то шляться, но он согласился. Главное было не задержаться у Пети, потому что тот мог долго докучать своими родительскими наставлениями, в которых Дима не нуждался совершенно.

Увы, в этот раз Петя не планировал его легко отпускать.

Дима приехал с небольшим опозданием. На пороге Петиной квартиры он появился в пуховике со спортивной сумкой на плече, весь взъерошенный. Увидев его, Петя не мог сдержать восклицания.

– Блядь, серьезно? – спросил он несколько раз, рассматривая Диму. – Вот ты серьезно?

– Да рубашка в сумке, не парься, – ответил тот, задавливая задники, чтобы снять кроссовки. Петя едва мог это выдержать.

– Блядь, серьезно? В сумке рубашка? Ты че, пойдешь мятый, как из жопы?

– Да за пиджаком не видно будет.

– Я вырастил монстра, – простонал Петя. – Он слишком много делал по дому и теперь не хочет делать вообще ничего.

Дима засмеялся и прошел в комнату. На дверце шкафа висел костюм.

Сзади послышался металлический скрежет. Петя вынес из кладовки гладильную доску.

– Доставай рубашку, ща погладим.

– Только не это! – Дима закатил глаза. – Сам поглажу, только не трогай утюг, ради бога!

– Да мне Алина показала, как его включать, не ссы.

После того, как Петя неудачно настроил утюг, ошпарился паром и чуть не прожег дыру в чехле гладильной доски, было решено, что он посидит на диване.

– Тебя нужно держать подальше от бытовых приборов, – ворчал Дима, выглаживая рукава рубашки.

– Я Игорьку в школу рубашки гладил, – напомнил Петя, – нормально все было.

– Вот уж кто реально ходил мятый, как из жопы!

– Не выпендривайся давай.

Когда-то Дима был домашним мальчиком. Он умел все: гладить, стирать, убирать, готовить, знал, какая бытовая химия облегчит ему жизнь, а какая загубит. Однако во время своих странствий по ЦФО он жил, не затрачивая усилий на уборку, и продолжал так жить, даже когда осел в Москве. Чистоту он поддерживал только у Кати и чисто из вежливости, ожидая, что в какой-то момент ей станет стыдно за горы посуды в раковине, но ей все не становилось.

Дима переоделся в черную двойку: легко застегнул штаны, набросил на плечи бордовую рубашку и сверху накинул однобортный пиджак.

– Сел идеально, – кивнул Петя, показывая большой палец. – Еще бы в петлицу розу – и принц!

Дима фыркнул.

– Штаны подколоть не нужно, нет?

– Да вроде нормально, – отмахнулся Дима.

– Че нормально? Они по полу волочатся.

– У кроссовок подошва толстая, нормально будет.

– Не настолько. Тащи булавки.

Дима завернул полы штанов внутрь и ловко скрепил их булавками так, что со стороны не было видно.

– Ну теперь я пошел.

– Оставайся, я там чайник поставил, – сказал Петя. – А в холодильнике еще отбивные остались Алинины. И торт недоеденный.

Дима так и застыл в дверях гостиной.

– Ты же сказал, что у тебя дела.

– Отменились.

– Лжец.

Дима понял, что его провели. Теперь он застрял у Пети как минимум до тех пор, пока не закончится кипяток, а потом нужно было ухитриться улизнуть, пока снова не закипит чайник!

– Ты сам вынуждаешь меня прибегать ко лжи, чтобы получить хоть пару минут твоего времени.

Дима хотел возразить, но не нашел что. Он и правда теперь мало времени уделял своим друзьям, ссылаясь на ковид, что выглядело довольно глупо, потому что люди, вроде Димы, прыгающие с тарзанки, с банджи, с парашютом и вытворяющие всякие другие сумасшедшие и опасные вещи, не боятся ковида, – они боятся скуки. Размышляя так, его друзья делали вывод, что он нашел что-то поинтереснее, чем проводить время с ними, или же осел. Вот только в то, что Дима может впасть в зависимость от женщины, никто не верил. Он был слишком свободолюбив, чтобы вестись на юбку, да и всевозможных женщин – красивых и не очень, спортивных и фигуристых, молодых и зрелых, – у него было немало, а ни одна его так и не зацепила. Они шутили, что Дима – волк, который постоянно смотрит в лес. Если бы не случайно оброненная Димой фраза на его дне рождении, Петя продолжал бы думать также.

– Итак, – вздохнул Петя, садясь напротив Димы, напялившего его треники и футболку. – У тебя появилась девушка.

– Ты приборы дать забыл.

Петя положил перед ним вилку и нож.

– Итак, – он откашлялся. – Твоя девушка. Ты с ней идешь в театр?

– Это не моя девушка, – поправил Дима. – Мы просто трахаемся.

– И ходите в театр.

Дима пожал плечами. Он чувствовал, что у него будет несварение из-за этого разговора, но уйти он не мог.

– Дим, пожалуйста, поговори со мной, а не прячься в свой панцирь. Я знаю, что он у тебя крепкий.

– Да не о чем говорить, правда. Просто в тот день ее подружка попыталась вскрыться, а ей самой, видимо, было очень нужно кому-то в жилетку поплакаться.

– И ты поехал утирать ей слезы.

– Ну я испугался, что с ней что-то случилось. Чисто по-человечески.

– А теперь чисто по-человечески ты ведешь ее в театр. Там тоже кто-то вскрывается? – при других обстоятельствах Петя выразил бы сочувствие несостоявшейся самоубийце, но сейчас он почти не слушал Димины рассуждения. Он ждал другого – сенсации, которой должна была стать новость о серьезных отношениях заядлого холостяка.

Дима отправил в рот довольно большой кусок индейки и принялся жевать, пользуясь этим как передышкой. Он думал и никак не мог придумать никакой достаточно весомой причины, чтобы он мог пригласить в театр девушку, с которой «просто трахался», и даже одеться в костюм ради этого. Все, что всплывало в его голове, было либо бредом, либо отмазкой, либо и тем и другим сразу. Он не знал, что сказать Пете, поэтому попытался рассказать правду.

Терехов слушал очень внимательно, жмурясь, хмурясь, закатывая глаза, к концу рассказа он все чаще стал приподнимать брови и, покачивая головой, говорить взглядом: «Ты дебил».

– Ну вот и все, – закончил Дима. – Хороший секс и ничего больше.

– Ничего, кроме, – Петя начал загибать пальцы. – Театра – раз, постоянного пребывания в ее доме – два, ежедневных переписок – три, необоснованных припадков ревности – четыре, признания ее «остроумной, смешной, красивой» – пять…

– Еще «стервозной, ворчливой и надменной». Это важно, – напомнил Дима.

– Ты даже сейчас произносишь эти слова как комплимент.

– Увы, это часть ее остроумия.

– То есть даже в ее негативных чертах ты видишь нечто приятное для себя?

– Мне не нравится, куда ты клонишь.

– Я не удивлен. Послушай, тебе всегда было тяжело говорить о своих чувствах…

– Только не это! Вот не надо из меня душу выворачивать! Я потому и не хочу с тобой говорить, что всегда заканчивается этим!

– Не кипятись, чайничек. Послушай просто, ладно? Может, ничем травмирующим для тебя наши разговоры и не заканчивались бы, если бы ты давал мне спокойно высказаться, а не воспринимал все в штыки. Не вставай в оборонительную позу. От меня-то защищаться тебе зачем? Я не враг тебе и не ровесник, чтобы тебя высмеивать. А вообще, вы, зумеры, такие все циничные, будто не люди, а автоматы для счета денег.

– Что ты сказать-то хотел?

Когда Дима начинал говорить таким тоном, ему хотелось открутить голову, но Петя старался терпеть, особенно теперь, когда мысль об отцовстве заставляла его трепетать в ожидании грядущего хаоса.

– Что ты не должен оставаться один. Только и всего. Если ты испытываешь какие-то чувства к этой девушке, – заметив, что Дима собирается возразить, Петя поднял руку. – Хорошо, скажу иначе. Если ты находишь, что она во многом отличается от всех, с кем ты имел дело раньше, и тебе приятно проводить с ней время, – предложи ей встречаться.

– Зачем? Предлагать человеку встречаться означает две вещи: либо ты его просто резервируешь на время, пока тебе с ним хорошо, навязывая моногамию, либо ты признаешь, что рассматриваешь его кандидатуру на узаконивание ваших отношений – то есть за этим твоим «встречаться» подразумевается брак. Я определенно не рассматриваю брак ни в какой перспективе: ни в ближайшей, ни в среднесрочной, ни в долгосрочной, ни в ближайшую этак жизнь вообще.

– В твоей голове все так сложно, – с мягкой улыбкой сказал Петя. Длинные пространные предложения выдали Диму с головой. Он и сам размышлял о том, чтобы начать встречаться с Катей, навязать ей моногамию, чтобы она перестала думать о том, что будет после, и обратила внимание на то, что есть сейчас. – Ты слишком глубоко копаешь. Тебе стоило бы замедлить работу своих извилин и просто наслаждаться.

– Мои извилины затормаживаются, только когда я пью.

– Тебе тяжело именно потому, что ты сопротивляешься тому, чего тебе хочется, потому что это «иррационально». Просто отдайся течению, оно само тебя вынесет в правильную сторону. Сходи, насладись хорошим вечером в приятной компании, не натягивая на себя роль насмешника и искусителя…

Дима согласно кивал.

– …и предложи этой девушке встречаться.

– Тьфу ты, и снова здрасьте! Да не буду я!

– Впрочем, да, это глупо. Вы уже встречаетесь, – Петя засмеялся, видя, как багровеет лицо Димы. – Как ты злишься! Тебя это так задевает, что мне хочется и дальше давить на тебя.

– Всегда знал, что ты садист.

Оставшееся время они болтали о работе. Петя снова громко возмущался тем, какие женщины в их профессии нерасторопные, как они все знают из теории, а на практике просто пеньки, зато термины у них «чуть не из жопы сыпятся». Уже на выходе, когда Дима вытащил туфли из сумки и начистил их до блеска, Петя настойчиво завернул его в свое зимнее пальто и вдруг горячо обнял.

– Ты мне очень дорог.

Дима хотел, но не мог сказать того же – слова застревали у него в горле, и слезы жгли глаза от неожиданно накатившей волны благодарности.

– Помнишь, я тебе говорил, что все будет хорошо, – крепко держа его за плечи, спросил Петя. – Разве я тебя обманул?

– Нет. Все и правда стало хорошо.

– Тогда послушай меня и сейчас. Ты все еще в белой полосе, Дим. Воспользуйся шансом. Девушки любят стабильность, и она в любой момент уйдет от ветреного тебя, если ты и дальше будешь ветошью. И поверь, тебе будет очень больно.

***

Катя не находила себе места весь день. Она то и дело бросала взгляд на часы, боясь опоздать, и в груди разрасталась непонятная тревога. Несколько раз она переделывала прическу, макияж в этот день не ложился, да и платье теперь уже казалось ей совсем не таким хорошим, каким было изначально.

– Марина была права, – вздыхала она, смотря на вырез под правую ногу. – Все-таки эта юбка не для театра.

И хотя Марина говорила вовсе не об этом, Катя сомневалась в этот день во всем и готова была слушать и верить кому угодно.

Но когда Катя, наконец, собралась выходить и кинула на себя последний взгляд в зеркало, она оказалась неожиданно довольна. Она даже подошла поближе, чтобы насладиться тем, как переливается шерсть норки на свету, перекликаясь с мерцающими гранями бриллиантов на ее шее. Тут же Катя нашла, что и подкрученные локоны, казавшиеся ей очень детскими, отдаленно напоминают прическу Диты фон Тиз. Красная помада особенно хорошо подчеркивала это неожиданно пришедшее ей на ум сходство, так что она с трудом удержалась, чтобы не дорисовать мушку у левого глаза. Покрутившись перед зеркалом раз, второй, третий, Кожухова насилу выволокла себя из квартиры.

– Потом на себя наглядишься, – насмешливо сказала себе Катя. – Опаздываем уже.

Она высадилась на Театральной площади без двадцати семь – ровно как и планировала. Неспешно обогнув фонтан, с удовольствием ловя на себе таинственную бледность фонарей, она заметила Диму, подпирающего одну из колонн при входе в Большой театр. Он выглядел так хорошо, что сначала Катя с триумфом решила, что это что-то да должно значить, но потом отмела эту мысль. У Димы определенно был вкус, но проявлялся он только в демисезон, потому что зиму и лето он предпочитал проводить в комфорте квартиры, где было отопление и кондиционер.

– Молодой человек, – окликнула Катя, подходя поближе и привлекая внимание нескольких мужчин, – не проводите даму внутрь?

– Дама не выдержит фейсконтроля.

– Ой ли?

– Ее могут не пустить из опасения, что никто не будет смотреть на сцену. Она слишком красива.

Катя не могла не оценить столь изящного комплимента из уст человека, который на приятные слова был очень скуп. Она взяла Диму под руку, и они двинулись к центральному входу.

Охранник их не пропустил. Оказалось, что для зрителей ярусов предусмотрены входы с торца здания. «Все равно, что заходить с черного входа», – подумалось Кате, когда они сошли с портика и, обогнув здание, оказались у входа со стороны проезжей части. Она была готова поклясться, что во времена Российской империи в эти двери не входили гости. Произведя контрольный выстрел из пирометра, уже другой охранник отсканировал штрихкоды на билетах и пропустил их внутрь. У рамок их попросили надеть маски и пожелали приятного вечера. Наконец, они поднялись на лифте в гардероб.

Терпеливо дождавшись, пока Катя сменит обувь и передаст ему свои вещи, Дима вернулся с номерком и подал ей руку.

– Выглядишь замечательно, – сказал он, прижимая ее руку к своему боку. Сейчас, в окружении наряженных гостей театра, Дима больше ценил вкус, с которым одевалась Катя, и был от души благодарен Пете за пальто и костюм.

Катя не стала утруждать его рассказом о том, как долго они с Мариной выбирали это платье. Хоть этот рассказ и вышел бы смешным, он лишил бы очарования ее вечерний образ, смешав его с бытом и суетой.

– Держи меня крепче, – шепнула она, впиваясь ногтями в ткань его пиджака, и доверительно добавила: – Я все еще разнашиваю эти туфли.

Их места были в середине первого ряда. Катя покосилась на люстру. Она думала, что та окажется куда ближе и будет мешать своим светом все представление, но на деле вид сверху оказался даже более интересным. Вид из ложи бельэтажа создавал слишком сильное ощущение вовлеченности, сродни видеоролику, тогда как Катя находила удовольствие именно в осознании того, что все происходит на сцене, отдельно от нее и люди на этой сцене живые, способные в любой момент совершить ошибку и все же избегающие ее. Для этого ей нужно было видеть театр: присутствие других зрителей, интенсивные взмахи дирижера, обрамление сцены, тянущиеся к оркестровой яме ряды партера, бархатные перила и, возможно, даже эту хрустальную люстру.

По привычке, едва заняв место и бросив сумочку на соседний стул, который пустовал из-за ковидных ограничений, будто после представления зрители не начнут давку у гардеробных и не перехватают бациллы друг друга, Катя обвела взглядом зал и достала лорнет.

Дима не находил себе места. Они не обмолвились и парой слов с тех пор, как зашли в лифт вместе с бабками, которые жаждали сказать им, что молодежь должна подниматься по лестнице, но молчали, и от этого их лица принимали презрительное, темное выражение. Теперь же Катя рассматривала зрителей через свой лорнет, и Дима не знал, чем ее отвлечь. Все темы для разговора, приходившие ему на ум, казались скучными, и мало касались театра. Ему бы хотелось поговорить с ней о чем-нибудь прекрасном, но он вдруг почувствовал совершенно несвойственную ему робость и остался ждать, пока Катя обратит на него внимание, прячась за телефоном. Дима обвинял в этой робости Петю. Разговор с ним внушил ему надежду, с которой пробудились многие другие жалкие чувства, которые он прятал в душе за пологом насмешки и иронии.

– Оу! – вдруг воскликнула Катя, отнимая лорнет от лица. – Главный экспонат с выставки Ван Гога убежал³⁷!

– Чего, где?

Катя взяла его за подбородок и подвела к своему лорнету.

– Видишь? – спросила она, задавая направление. – Девушка на втором ряду рядом с каким-то дедом?

Дима тщетно вглядывался в разношерстную толпу. Тогда Катя отложила лорнет и достала айфон. Включив камеру, она на глазах Димы приближала изображение, пока во весь экран не появились две большие груди, упирающиеся в декольте.

– Ты серьезно? Мы сидим в Большом театре и пялимся на чьи-то сиськи?

– Не переживай, – отмахнулась Катя, щелкая по кнопке, чтобы сделать снимок. – Мы на третьем ярусе, здесь такое можно. Пониже пришлось бы делать вид, что мы интеллигенты.

Дима взял лорнет и снова нашел эту девушку. Она была очень симпатичная в своем тонком платье на бретельках, сидевшая, чуть изогнувшись, ровно так, чтобы зрители правого сектора видели ее грудь вперед ее лица. Чем-то она даже напоминала Катю, хотя Дима находил, что для такого изящного тела челюсть у нее слишком тяжелая.

Заметив, что Катя все еще рассматривает новую фотографию, Дима накрыл экран рукой.

– Дались тебе ее сиськи.

Катя подняла на него насмешливый взгляд.

– Я человек простой, знаешь ли. Когда мне показывают сиськи – я с удовольствием смотрю на сиськи. Мы же все-таки в театре. Смотрю на то, что показывают, – что в этом такого?

Они смотрели друг на друга: один с вызовом, другой в недоумении. Катя и Дима снова посмотрели в ту сторону, где сидела девушка в черном вечернем платье на бретельках с глубоким декольте, мягкой складкой очерчивающим грудь. Сложно было найти человека, который не назвал бы это декольте соблазнительным. Грудь девушки мягко накатывалась на ткань, упруго наваливаясь на край платья и сжимая в своей складке плоский серебряный кулон. Ее полнота изящно сочеталась с округлостью выдающихся ключиц.

– Ты смотришь на женщин, как на мясо, – не сдержался Дима.

– Только на тех, кто ведет себя, как мясо, и одевается, как мясо.

– Слышу свои же слова.

– Я никогда не говорила ничего против. Но тебе стоило бы быть сдержаннее, ты же все-таки мужчина. Разве тебе не жаль женщину хотя бы за то, что она родилась женщиной? Слабой, нервной, чувствительной, ущемленной.

– Почему ущемленной?

Катя немного отодвинулась от него.

– Посмотри на меня, – предложила она, скользнув рукой по шее с ниткой бриллиантов. – Что на мне надето? Обтягивающее платье – чтобы оно смотрелось так хорошо, мне нельзя было есть и пить за три часа до выхода. Туфли на каблуке, из-за которых у меня уже свело ноги. Аккуратная сумочка Prada, в которую даже телефон помещается с трудом.

– Могла бы одеться по-другому, – пожал плечами Дима. Ему тоже было не очень удобно в костюме.

– Могла бы, – легко согласилась Кожухова. – Но тогда бы ты пялился на сиськи той девки, а не на меня, верно? Ты ведь сначала ее даже и не заметил.

– Мир бы не рухнул, если бы я немного посмотрел по сторонам.

– Мне было бы неприятно. И не потому, что мне не все равно, куда ты там смотришь. А потому что я хочу знать, что я лучше любой, кого ты увидишь. Видишь, я несамодостаточна, когда дело касается других особей моего пола. Я ревную к ним, даже когда тебе они безразличны.

Катя глубоко вздохнула и кинула еще один взгляд в сторону девушки.

Свет приглушили. Раздалась знакомая просьба выключить телефоны, и Катя лично проконтролировала, чтобы Дима поставил его хотя бы на беззвучный режим. Прошло еще пару минут. Выход дирижера поприветствовали громкими аплодисментами. Заиграл проигрыш.

Когда заиграл выход мышиного короля, Катя почувствовала скользящее прикосновение к обнаженной в разрезе платья коже. Дима едва касался ее костяшками пальцев. Она улыбнулась и, не отрывая глаза от лорнета, закинула ногу на ногу, зажимая его руку вместе с тканью между голых бедер.

– Я же сказала, – чуть слышно шепнула она, смотря темными глазами поверх лорнета. – Мы на третьем ярусе.

Однако когда его рука поднялась выше, Катя сильно сжала его запястье, впиваясь маникюром в самую кость.

– Не настолько.

В сущности, для того, чтобы что-то любить, не нужно хорошо в этом разбираться, достаточно лишь душевного отклика. Однако чтобы о чем-то судить, стоит поднабраться опыта. Катя не была сильна в теории искусств, поэтому на антракте не стала пускаться в замечания о том, дотягивает ли балерина ногу в сольных выступлениях. Она просто глубоко вздохнула и, не отрывая взгляда от уже закрывшейся сцены, произнесла:

– Всегда смотрю и думаю – каким ещё языком может говорить балет, если не русским?

– Это значит, что тебе понравилось?

– Меня даже возмущает этот вопрос, – Катя прищелкнула языком. – Это «Щелкунчик» Чайковского в постановке Григоровича. Конечно, мне нравится! Хотя я и не люблю все то, что доступно массовой аудитории, я не могу не признавать, что «Щелкунчик» в том виде, который показали нам сейчас, – шедевр мировой классики.

Дима чувствовал в ее словах сквозившее «но».

– Но, – призналась Катя, – «Лебединое озеро» я люблю куда больше. В нем нет этой аляповатости и мешанины.

Она встала и протянула ему руку.

– Прогуляемся?

– А твои ноги?

– Я не могу тебя лишить удовольствия пройтись по Большому театру только потому, что прогадала с обувью. Пойдем.

Вечер не мог обойтись без этого, и, возможно, Катя сама была тому виной. Она бы не могла с уверенностью сказать, что, выводя Диму вниз в центральные залы Большого театра, не думала о том, что они могут встретить семейство Охотниковых. Конечно, ложа предполагала все возможные удобства и выходить из нее не было нужды, но мама Саши одевалась исключительно с тем, чтобы себя показать. Особенно сильно это бросалось в глаза теперь, когда она накинула на плечи полупрозрачный красный шарф, ярким мазком выделявший ее статную фигуру из разномастной толпы. Одна Дарья Петровна никогда не выходила на свой променад, под руку ее вел муж – невысокий пузатый болванчик, владевший долей в Газпроме. Установившиеся теплые отношения между Захаром Львовичем и Сергеем Анатольевичем обязывала Кожухову подойти и перекинуться с ним несколькими словами, едва они увидели друг друга в Белом фойе.

– У нас есть проблемы, Дим, – ровно сказала Катя, взмахом руки отвечая на приветствие Захара Львовича.

– Насколько серьезные?

– Настолько, что я бы предпочла, чтобы ты исчез. Однако нас уже заметили.

– И что мне делать?

– Прикинься серьезным и молчи, пока к тебе не обратятся.

– А ко мне обратятся?

– Безусловно. Захар Львович спит и видит, как я выхожу замуж за его сына. Он не сможет удержаться от того, чтобы «прощупать» тебя. Прошу, говори как можно меньше. Он, может, и кажется с виду простодушным бочонком, но на деле страшный хитрец.

Дима видел по этому толстосуму, что человек он важный, но в Кате взыграл какой-то азарт, ее глаза горели в предвкушении словесной игры, и она все сильнее стискивала его предплечье по мере приближения к чете Охотниковых.

– Катенька!

– Добрый вечер, Захар Львович, – с готовностью поздоровалась Кожухова. Не выпуская руки Димы, она присела в реверансе, который вышел, конечно, лучше, чем у Терезы Мей, но не таким чистым, как у герцогини Кембриджской, и обратилась к Охотниковой. – Дарья Павловна, вы сегодня просто неотразимы!

Как и многие, Катя была подвержена действию момента и, находясь в праздничной роскоши Большого театра, до того прониклась его атмосферой, что чувствовала себя на балу и говорила соответствующе. К тому же, Дарья Павловна жить не могла без всех этих штучек из области высокого этикета начала прошлого века и с удовольствием на них отвечала.

– Катюша, – Охотникова расплылась в улыбке. – Ты очень мила, спасибо.

Дима, придерживаясь Катиной рекомендации, промолчал и только коротко кивнул – ниже, чем он кивал знакомым, но недостаточно уверенно, чтобы он был принят за своего.

– Вот уж не ожидали встретить тебя! – сказал Захар Львович, косясь на Диму. – Это твой молодой человек?

– Это мой спутник на сегодняшний вечер, – уклончиво ответила Катя.

– А чем молодой человек занимается?

– Он IT-специалист в Яндексе.

– Неужели? По какому профилю?

Катя не знала, что ответить, и бросила на Диму короткий взгляд, прося помочь.

– Фулстек-разработчик.

– Фулстек, – повторил Захар Львович, голосом придавая насмешливую весомость этому слову. – И что же фулстек-разработчик делает?

– Преимущественно занимается веб-разработками.

– Веб-разработками, – все тем же тоном протянул Охотников, будто специально вызывая смех жены. – Что ж, понятно, – хотя, конечно же, ничего ему понятно не было.

Захар Львович был человеком деловым. Он привык во всем демонстрировать свою осведомленность с тем, чтобы сотрудники и партнеры не могли обнаружить его уязвимых мест и не вздумали его где-нибудь провести. Насмешливый тон, к которому он прибегал всякий раз, когда сталкивался с чем-то не совсем ему понятным, был забралом его окостеневающего ума.

Почувствовав, что если он не хочет показаться смешным, то говорить с молодым человеком не стоит, дальше Захар Львович говорил только с Катей.

– Как твой папа, Катюша? Я его давно не видел.

– С папой все хорошо, спасибо. Он здоров и как всегда много работает. К сожалению, в последнее время мы почти не видимся. Вы приедете к нам на Новый год? – спросила Катя, заранее зная ответ. Захар Львович был одним из ключевых партнеров ее отца, а также его близким другом (насколько возможно иметь друзей в бизнесе).

– Само собой! Вероника Кирилловна уже разослала приглашения, и мы будем всей семьей.

– Если, конечно, София опять не выкинет коленце, – фыркнула Дарья Павловна. – Посмотрите, легка на помине!

Катя обернулась в ту сторону, куда смотрела Дарья Павловна, и с неудовольствием заметила, что за крупной бойкой Софией семенит ее вылизанный брат. Она удобнее перехватила Диму за руку и помахала издалека Саше. Тот радостно взмахнул рукой, а потом, видимо, заметив ее спутника, живо отдернул руку, словно обжегшись.

София была одета ровно так, чтобы привести свою мать в исступление. На ней были джинсы с дырками и широкая рубашка, наполовину заправленная за пояс. Вечерний макияж был вызывающий по меркам такой важной дамы, какой представляла себя Дарья Павловна, являвшаяся самой страшной ханжой современности. На ушах у Софии, тем не менее, висели длинные бриллиантовые серьги, а пушистые каштановые волосы были уложены в пучок.

– Sophie! – воскликнула Катя, когда девушка оказалась достаточно близко. – Très heureuxeuse de te voir! Ça va? ³⁸

– Уи, уи, все хорошо, – отмахнулась София.

Девушки обнялись. Далее последовала светская беседа, в пересказе которой нет нужды, – она была интересна только в качестве обмена репликами и интонациями, но не содержанием. Пока девушки разговаривали, время от времени прерываемые раздражающе неуместными замечаниями Дарьи Павловны, которая будто специально стремилась поддеть Софию, мужчины Охотниковы наседали на Диму.

– Вот, кавалер нашей Катюши, – представил его Захар Львович все там же насмешливым тоном. – Фулстек-разработчик.

– Понятно, – отмахнулся Саша, цепляя на лицо надменное выражение, которое портила нависшая над глазами прядь. Он потянулся ее убрать. Жест, которым он откинул волосы, был до того жеманным, что Дима, все это время боровшийся с раздражением, вдруг остыл и даже повеселел.

– Это мой сын Александр, – представил Захар Львович. – Учится на экономическом факультете в Финансовой академии. Один из лучших учеников курса.

Дима сделал верное предположение, заметив, как замялся Саша, что никакой он не лучший ученик и даже едва ли входит в первую половину топа. Дима считал, что внутренние качества человека определяют его внешний вид, а Саша был очень похож на сотрудника службы доверия или какого-нибудь менеджера из сферы обслуживания VIP-клиентов. У него был приятный тягучий голос, от которого Диму передергивало, но во всем остальном он был довольно жиденький и не запоминающийся. Среди друзей Димы не было ни одного человека, который был бы на него похож, но не потому, что такие редко встречались, а потому что сам Дима их избегал. Было в них что-то от бабы.

– А вы, позвольте узнать, где учились? – продолжил Захар Львович.

Дима, стоит сказать, нигде не учился. Он закончил девять классов и был таков. Конечно, для того, чтобы стать разработчиком, ему понадобилось пройти немало дополнительных курсов, но высшего образования, до которого допытывался Захар Львович, у него как не было, так и не появилось.

– В МИФИ, – соврал Дима.

– На каком факультете?

– Информационная безопасность.

– Это название факультета или что? – вставил Саша, желая принять участие в линчевании.

– Название направления.

– А факультет?

Но тут как нельзя кстати прозвучал третий звонок, и Катя поторопилась попрощаться.

– Захар Львович, – она отдернула Диму, который начал уже выскальзывать из ее рук, торопясь уйти, и с вежливой улыбкой, умело сочетая в ней радушие и сожаление, напомнила: – Прозвенел третий звонок. Боюсь, нам нужно идти. Очень рада была с вами повидаться. Надеюсь на скорую встречу у нас дома.

– В нашей ложе есть еще одно место, – заметила Дарья Павловна с оттенком высокомерия. – Где бы вы ни сидели, у нас тебе будет комфортнее.

Дима внутреннее возмутился и бросил взгляд на свою спутницу. Катя по-прежнему сохраняла на лице выражение дружелюбия и обходительности.

– Что вы! Не стоит обо мне беспокоиться, – попросила она, со всей возможной учтивостью отвечая на вопиющую бестактность. Катя знала количество мест в ложе и умела считать. – Мне бы очень не хотелось нарушать ваше семейное единение.

– Ты вовсе ничего не нарушишь.

– И все-таки мой ответ нет, – надавила Кожухова, смотря прямо в глаза Сашиной мамы. Та хорошо поняла давление, появившееся в голосе девушки, и пожала плечами.

– Как хочешь.

Напоследок Катя и Саша кивнули друг другу, София крепко обняла ее и, попросив как-нибудь написать ей, бросилась догонять семью. Наконец, Катя выдохнула.

– Все богатые такие мерзкие? – в Диме горело возмущение.

– Это ты мерзких не видел. Дарья Павловна всего лишь перечитала французских романов, а состояние ее мужа позволяет ей мнить себя не женой нового русского, а графиней при императорском дворе. Отсюда и все эти раскланивания. Ты еще не слышал, как она называет Сашу, – Катя откашлялась и, занизив голос, произнесла, сделав властный цезарский пасс рукой: – Алекзендер. Не удивлюсь, если она назвала его в честь Македонского. Ужасно помпезная дама и до кучи страшная ханжа, как ты заметил.

– А толстяк на полном серьезе хочет подсунуть тебе того педика? – спросил Дима, морщась.

Катя сдержанно улыбнулась. В эту минуту он так живо напоминал Марину, что она решила, что не откажет себе в удовольствии рассказать об этом сходстве Лыгиной, предвидя, как сильно та разозлится.

– Не обижай Сашу, – сжалилась Катя. Все-таки Охотниковы были не худшими из тех, с кем она встречалась на приеме Вероники Кирилловны. – Он хороший мальчик.

– Они ужасно инфантильны. Что сестра, что брат.

– Не досидели в детском саду, – согласилась Катя.

Они поднялись на третий ярус и, протиснувшись мимо зрителей, заняли свои места. Катя скинула туфли.

– Эти люди такие пафосные и высокомерные, – Дима все не мог успокоиться, его голова буквально горела, и это передавалось его лицу.

– Это то, что с людьми делают деньги. Не переживай, на застолье они ругаются, как последние сапожники. За столом вообще многие показывают натуру, которой в них и не подозреваешь.

– Почему ты не такая?

– Я родилась в бедной семье и хорошо это помню.

Дима имел еще много, что спросить, но свет начал затухать. Начался второй акт, но, как бы ни был захватывающе ярок балет, Дима ничего в нем так и не нашел. До конца спектакля он думал о том, что могла бы означать последняя фраза Кати.

В то короткое мгновение, отделяющее затухающее эхо финальных аккордов от съехавшихся портьер, зал разразился аплодисментами. То тут, то там раздавались крики: «Браво!», зрители свистели и оглушительно хлопали, вскакивая со своих мест. К тому моменту, как портьеры снова разъехались, хаотичные аплодисменты, как бы повинуясь некоему заведенному правилу, приобрели свой ритмический рисунок, но не утратили своей мощи. Казалось, зрители отобьют себе все ладони к тому моменту, когда артисты откажутся в очередной раз выходить на поклон. Во всяком случае, у Димы ладони болели уже на третьем выходе.

Портьеры съехались в последний раз, свет приглушили, намекая зрителям, что пора расходиться, но в зале все еще кричали и свистели даже те, кто был уже на полпути на выход. Катя и Дима вышли в коридор.

– Они сократили вместительность зала за счет того, что оставили между посетителями пустые места, – фыркнул Дима. – А тем временем вон какая давка на лестнице.

– Может, подождем, пока поток схлынет? – предложила Катя. – Ты ведь не торопишься?

Она едва сдержалась, чтобы не добавить: «На этот раз».

Они спустились последними, последними же забрали вещи из гардероба, последними из зрителей покинули театр. Несмотря на то, что Катя уже не нуждалась в поддержке, Дима все равно продолжал держать ее за руку. Он пожал плечами, подумав, что не выпускает эту руку весь вечер, как бы говоря себе: «Ну подумаешь!», а тем временем с его лица не сходила глуповатая улыбка.

– Как тебе? – спросила Катя, когда они вышли на Театральную площадь по дороге к метро.

– Хорошо, – ответил Дима. – А тебе?

Катя засмеялась.

– Тоже хорошо.

Возможно, предновогодний «Щелкунчик» – это было не просто хорошо. У Димы, не отличавшегося чувствительностью души, все-таки размякло сердце. Крупные мокрые снежинки, не задерживавшиеся в воздухе и тяжело разбивавшиеся о плитку на площади, напоминали о приближении праздника, о чудесах новогодней ночи, в которые он не верил, но чувствовал себя способным поверить. Бежевое, почти песочное здание театра, казавшееся особенно благородным теперь, когда за углом скрылась готическая подсветка ЦУМа, несло в себе отпечаток мечты и сказки, вырвавшейся со сцены и мерцающей в Катиных глазах, направленных прямо на него.

– Кать, – он остановился между бирюзовым фонарем и скульптурой в нише стены. Его лицо как-то странно искривилось. Дима боролся с собой, будто не хотел говорить того, что из него рвалось, и эта борьба непонятной смесью эмоций проступала на его лице. Но ее рука лежала в его руке, и каким-то образом этот доверчивый жест казался интимнее, чем все, что между ними было.

Катя смотрела на него, ожидая, что он скажет. Теплый свет фонарей оседал на ее волосах, золотил прозрачные ворсинки норковой шубы, и здесь, под крышей портика, отделявшей их от снежной ночи, она казалась последним лучиком тепла. Заметив его волнение, она улыбнулась. Дима, почувствовав в себе неожиданный отклик, улыбнулся в ответ.

– Кать, ты не хочешь…

– Нет.

Антракт: сублимация

Катя

Время не спасает и не лечит, единственное утешение, которое мы можем найти, – это утешение друг в друге.

Она появилась на свет в одном из родильных домов на западе Москвы. Роды прошли тяжело: двенадцать часов схваток, одна анестезия, вторая, кесарево сечение. Резали фактически наживую, потому что анестезия так и не сработала. Потом баба Маня всегда выдвигала муки, через которые прошла Вероника Кирилловна, как доказательство ее материнской любви, словно в неспособности ее тела легко родить была Катина вина. Из роддома Катю забрал дед Толя, а баба Маня осталась дежурить у палаты невестки. Веронику Кирилловну выписали через три недели, – на неделю позже положенного – но, приехав в небольшую двушку за Садовым кольцом, она уехала, не пробыв там и трех дней. Так Катя осталась жить в семье Кожуховых.

Она росла обычным, здоровым ребенком. Привыкла называть Марию Павловну и Анатолия Семеновича сначала мамой и папой, а потом уже бабой Маней и дедом Толей. Она знала, что где-то там у нее есть родители, о которых ей много рассказывали, часто привирая, но знакома она с ними была только по фотографиям. Они смотрели на нее с фотокарточек желтоватыми или светло-серыми лицами, не зная о ее существовании. Может, оттого они и были такими счастливыми.

Когда Катя подросла, то время от времени, руководствуясь чувством, похожим на то, с каким кидают милостыню бедняку, к ним стала наведываться Прасковья Ильинична, мать Вероники Кирилловны. Она всегда привозила с собой большие пакеты с заграничными сладостями, но это не подкупало Катю, – ее приезды девочка не любила. Обычно за несколько дней до появления гостьи баба Маня начинала суетиться по дому, и так продолжалось с утра, когда она возвращалась с работы в кафе, где мыла полы, до самого вечера, когда она падала на кровать чуть не замертво. Она стирала пыль со шкафов, вытряхивала ковры, общипывала больные листья у растений, выглаживала одежду, шторы, белье, полотенца, наряжала Катю не хуже, чем первоклассников на первое сентября. В промежутках, когда она присаживалась отдохнуть, баба Маня назидательно рассказывала, как правильно себя вести, хотя сама она была человеком невысокого ума и мало знала об этикете, зато много – о простой человеческой вежливости, которой так сильно недостает людям, часто напрасно приписывающим себя к интеллигенции.

Катя боялась Прасковью Ильиничну. Взгляд ее, и без того недобрый, казался злобным и ядовитым, когда она пристально разглядывала девочку, неловко топтавшуюся в дверях небольшой кухни и не решавшуюся зайти, как бы ее ни просили. Всякий раз, стоило Кате приблизиться, бабка начинала ее рассматривать, словно лошадь перед покупкой: трогала ее волосы, крутила ее голову из стороны в сторону, заглядывала ей в рот. Катя ни разу в жизни не слышала от нее хорошего слова, да и плохого тоже не слышала, во всяком случае, предназначавшегося для ее ушей. Прасковья Ильинична вообще почти с ней не говорила. Казалось, она и прижала лишь затем, чтобы сделать несколько снимков и уехать обратно во Францию. Дед Толя на время ее приезда всегда находил себе занятия вне дома и не возвращался, пока она не уходила. Старики часто ссорились перед каждым приездом Прасковьи Ильиничны: дед Толя говорил, что таких людей, как она, нужно помелом гнать из дома, а баба Маня упрашивала его не горячиться, потому что Прасковья Ильинична всегда привозила денег для внучки, а жили они небогато, если не сказать, что бедно.

Прасковья Ильинична была единственным человеком, связывавшим Катю и ее маму, но девочка так ни разу и не спросила у нее про Веронику Кирилловну. Бабка была, как злобный дракон, стерегущий принцессу, и Катя находила, что она еще слишком маленькая и слабая, чтобы вступить с ним в битву. Да и не так уж ей нужна была мама: бабушка и дедушка заменяли ей всю семью.

– А где твой друг сердешшный, душша моя? – Прасковья Ильинична, как змея, шипела и капала ядом каждую минуту своего пребывания в их маленькой квартирке.

– Да где ж ему быть? – весело, словно ничего не замечая, отвечала баба Маня. – В гараже, наверное.

– Небось, водку хлещщет.

Баба Маня покраснела. То, что дед Толя закладывает за воротник, знали все. Каждый раз, когда к нему приходили собутыльники, баба Маня запирала Катю в комнате, без причины переживая за нее. Иногда, когда баба Маня уходила встретиться с подругами, а дед Толя оставался отсыпаться после двенадцатичасовой смены на заводе, к нему приходили мужики и приносили водку. Тогда они садились на кухне, стелили газету, снимали висевшую на балконе сушеную рыбу и доставали из холодильника банку огурцов. Немного выпив, дед Толя звал Катю и своим глубоким грудным голосом начинал рассказывать собравшимся, от которых к тому моменту уже пахло спиртом и рассолом, о том, какая у него хорошая внучка. Ее никогда не обижали в этой компании и всегда чем-нибудь одаривали: то залежавшейся в кармане потрепанных брюк конфетой, то свистушкой, то несколькими рублями, на которые она могла купить себе в киоске дешевые жвачки, имевшие тенденцию распадаться о рту за пару укусов. С ней играли, помогали решать детские кроссворды, и, залпом глотая стопку за стопкой, слушали, как она читает вслух. Они смеялись над ней, находя ее забавной, и Катя, хоть и смущалась, не чувствовала за их словами никакого зла.

Однако ни о чем, что происходило в стенах этого дома, Прасковья Ильинична не знала. Она просто ткнула пальцем в небо и попала, как умеют люди с по-настоящему мерзким характером.

– Некрасивый ребенок, – бросила Прасковья Ильинична у порога. Кате тогда было почти девять лет.

– Она очень мила, – робко заметила баба Маня. Если она и считала, что Прасковья Ильинична неправа, то перечить ей не стала, и это было предательством, на которое позже Катя оборачивалась долгие годы.

– Особенно когда улыбается, – хмыкнула Прасковья Ильинична. – Ты что это, Машш, Бунина перечитываешшь?

Баба Маня не поняла тогда, что имела в виду Прасковья Ильинична, а вот Катя поняла очень хорошо – ее часто оставляли с книгами наедине, не слишком переживая о том, что читает она, что попало (всякий русский знает, что отечественная классика и подорожник обладают одинаковыми целебными свойствами, а если и нет, то вреда не приносят). Может быть, что Катя и не вспомнила бы, откуда эта фраза, и так бы о ней и забыла, но Прасковья Ильинична – опять же в силу исключительно интуитивной способности вредить – будто своей рукой насильно всучила Кате сборник «Темных аллей». Уже в своем углу – на матрасе на балконе, где она спала летом, спасаясь от кирпичного удушья квартиры – она быстро пролистала несколько рассказов и, найдя «Дурочку», принялась перечитывать. И вдруг на последнем абзаце она расплакалась от горечи и стыда.

Девочкам нельзя говорить, что они некрасивы, даже околичностями, потому что именно вера в свою красоту составляет большую часть их веры в самих себя. Принцессы не бывают некрасивыми, иначе за ними никто не приходит, иначе их никто не спасает. А маленькая Катя, росшая одиноким ребенком скорее потому, что не умела подружиться с другими детьми, чем из-за того, что была некрасива, любила представлять, как однажды в ее жизнь врывается прекрасный принц на зависть всем ее одноклассницам и принимает ее в свой круг избранных, прекрасных, утонченных людей.

Катя достала старый альбом с фотографиями со свадьбы своих родителей и смотрела, и гладила изображения мамы – красивой, статной женщины с густыми русыми волосами (волосы эти она знала лишь по засвеченной фотографии). Потом она смотрела в зеркало и будто наяву видела эти строки: «Он был урод. У него было большое, плоское темя в кабаньей красной шерстке, носик расплющенный, с широкими ноздрями, глаза ореховые и очень блестящие. Но когда он улыбался, он был очень мил». Катя пыталась улыбаться отражению, но выдавленная через силу улыбка – неровная, дрожащая – заставляла ее жалеть себя еще больше.

Дед Толя умер неожиданно. Скончался от сердечного приступа. На похороны собирали со всего мира по нитке: что-то дали друзья, что-то лежало на сберегательной книжке, выпросили скидку в похоронном бюро. Катя ничего не знала о случившемся – в то время она была в летнем лагере от завода, где работал дед Толя, – и похороны не застала. Баба Маня всеми силами пыталась отсрочить момент, когда Кате придется все рассказать.

А потом – еще одна неожиданность, но уже в середине октября, – по УДО на волю вышел ее отец. Кате никогда не говорили, что такое эти «места не столь отдаленные», стараясь похожих выражений при ней не употреблять, чтобы она случайно не принесла их в школу, поэтому, когда у школы ее на руки подхватил незнакомый мужчина, которому борода навешивала лет десять сверх возраста, она почти закричала. Человек, так радостно приветствовавший ее, не был похож на отца, который смотрел на нее с фотографий. Не стал он похож на него и после того, как побрился и привел в порядок волосы. Катя долго не принимала его за отца и называла его «папа» только в качестве вынужденной уступки, когда хотела что-то попросить. Делала она обычно так: выводила тезис, – что я хочу? – затем в нескольких предложениях объясняла, почему ей это нужно и что она готова предложить, а в конце добавляла слово «папа», от которого Сергей Анатольевич становился сам не свой, размякал, растекался и на радостях готов был сделать для нее все, что угодно. Она не понимала его любви к себе. Любовь бабы Мани и деда Толи была единственной родительской любовью, которую она знала и принимала, но любовь других людей, особенно тех, с кем прежде она была не знакома (начиная от крестного, которого баба Маня не пускала на порог, заканчивая отцом), вызывала в ней отторжение. Всякий раз, когда к ней проявляли ласку и доброту, Кате чудилось шипение Прасковьи Ильиничны, и она боялась, что, заметив, какая она уродливая, люди пожалеют обо всех добрых словах, что ей говорили.

Все закружилось, завертелось в бешеном темпе. Почти сразу они переехали из хрущевки в трехкомнатную квартиру в новостройке (бабу Маню пришлось тащить туда через силу), началась застройка резиденции Кожуховых. Сергей Анатольевич где-то выудил контакты своей супруги, и после долгих увещеваний, в которых, вероятно, немалую роль сыграли деньги, необходимые для ее нового проекта, Вероника Кирилловна согласилась приехать ненадолго в Москву. Катя не знала, что об этом думать. Ей нездоровилось от того, какую мерзость поднимали со дна простого быта действия ее отца, но баба Маня говорила, что все только к лучшему. И оно было. До определенного момента.

Сергей Анатольевич провел в тюрьме почти десять лет. Чуть не как Дантес он был схвачен во время медового месяца и несправедливо осужден. Впрочем, поговорив с нужными людьми, он признал навязываемую ему вину, что сократило ему срок и обеспечило в дальнейшем безбедное существование и место в партийных кругах. Со времен юности Сергея Анатольевича поменялось столько, что всего и не перечислить, но он, храня теплые воспоминания о своей старой школе, настоял, чтобы в пятый класс Катя пошла именно туда.

Катя ненавидела это место. В небольших холлах и узких коридорах на переменах было не протолкнуться, а в переполненных классах всегда было душно. Многие учителя из тех, о которых Сергей Анатольевич хранил теплые воспоминания, уже ушли из этой школы, но обозленные подростки, любившие задирать и забивать тех, кто помладше, остались. Катю не били, но она знала: родись она мальчиком, ей бы пришлось постоянно ходить в синяках.

Они уже три года жили вместе («Как семья», – любил повторять Сергей Анатольевич, и в этом «как» лучше всего отражалась неуверенность и неудовлетворенность, которые он пытался скрыть), хотя на деле «вместе» они только числились: Вероника Кирилловна в Москве бывала редко, а Сергей Анатольевич усердно работал и учился, возвращаясь домой лишь поздно вечером. За это время не стало и бабушки Мани, и Катя осталась совсем одна, если не считать няни, к которой теплых чувств она не испытывала. Всем им было как будто наплевать на Катю, но и самой Кате было, пожалуй, наплевать на них.

Ее начали задирать в школе. Задирать совершенно глупо, беспричинно, внезапно. Сначала это были просто обзывательства, – «заучка», «ботаник», «задрот» – потом плевки жеваной бумагой, кнопки на стуле, кузнечик в пенале. Это произошло не за один день, и обида копилась (в глубине души Катя, как и многие умные дети, была очень гордой девочкой: она рано начала говорить, читать и считать, у нее была хорошая память, позже сыгравшая с ней злую шутку). Кате стало тяжело ходить в школу, она пыталась жаловаться отцу и няне, но те пожимали плечами – собственные проблемы занимали их куда больше, чем Катины. Просыпаясь по утрам, она долго лежала в кровати, отрицая вынужденную необходимость открыть глаза, не желая видеть золотистого блеска утра в молочной белизне своей комнаты, при взгляде на которую сначала возникало слово «психушка», а потом уже «хай-тек». В последние минуты перед звонком будильника она вжималась в кровать так сильно, словно пыталась раствориться в матрасе, распасться на молекулы и стать невидимой, лишь бы не идти в эту чертову школу. Катя пыталась зайти с другой стороны, заявляя отцу, что школу нужно сменить, потому что учителя ничему не учат, а класс состоит из бездарей, на что отец отвечал, что такое невозможно: учителя в его школе были все людьми одаренными. Говорил он это со смехом, который давал Кате понять – ее просьбы ни в грош не ставят.

В седьмом классе, когда она уже почти перестала говорить, боясь шуток по поводу ее ужасных брекетов, ее начали задирать старшеклассники. В этом была какая-то закономерность: школьное сообщество, жившее прайдами, но функционировавшее как цельный здоровый организм, отторгало больную клетку и призывало на помощь лимфоцитов, чтобы изничтожить вирус. Катя никогда не задавалась вопросом «Почему я?». Она знала, что большинство людей совершенно бестолковые и в своих желаниях иррациональные, и, наверное, за это знание ее хотели прогнать. Она пыталась спрятаться, просиживая перемены с Артемом, но его это раздражало – она видела. Друзья начинали над ним подшучивать, и Катя боялась, что эти безобидные шутки, отдававшие запахом дешевых сигарет, которые мальчишки покупали в киоске за школой, перерастут в издевки, и она подвергнет Артема тем же пыткам, через которые проходила сама каждый день.

Удивительно ли то, что случилось потом? Кто был тому виной, и можно ли было этого как-то избежать? Катя не знала. Уже потом, когда она заново научилась говорить, каждый раз пересиливая себя, она пыталась найти точку отсчета своих несчастий. Была ли ее вина в том, что ее избегали? В том, что ее сторонились? Ей всегда говорили, что у нее слишком серьезные для ребенка глаза, может, в этом было дело. Должна ли она была сдержаться тогда, было ли это возможно? На самом деле, Катя не искала ответов, все это было уже не важно, но она жаждала крови. Это яростное, опасное желание жгло внутренности, распирало изнутри, грозя разорвать ее. Она не была всепрощающей, до святой ей было далеко. И не она была виновата в том, что случилось. С самого начала она не сделала ничего такого, что заставило бы людей так к ней относиться! Они просто были мразями. Гадкими, вонючими, ползающими в мерзкой жиже своих плевков, голубиным пометом разбросанных по крыльцу школы. Она ненавидела их, ненавидела всех людей. Ненавидела мать за то, что она ее бросила. Ненавидела отца за то, что он вернулся. Ненавидела няньку, заставлявшую ее ходить в эту мерзкую школу, Артема, не видевшего ничего дальше своего носа, поганых учителей, игнорировавших все происходившее! Она так сильно все ненавидела, что у нее начались припадки, когда она просто кричала и разбивала, разрывала все, до чего дотягивалась рука.

Но прежде был очередной будний день, ничем не отличавшийся от всех других. Она пришла в школу, получила несколько тычков от одноклассников, несколько косых взглядов и смешков от девочек, которые в свои тринадцать лет считали себя достаточно взрослыми, чтобы краситься, как проститутки, отсидела четыре урока до большой перемены и вышла во двор. Сидеть в школе Кате не нравилось, в ней даже стены будто насмехались над ней, и она постоянно чувствовала себя униженной, мерзкой и очень одинокой. Но это ощущение собственного уродства было сродни исключительности, понимание которой питало ее гордость, даже если и было болезненно. Именно осознание своей непохожести на других было тем, что помогало ежедневно выбираться из топкой трясины постоянного отторжения, и пока остальные, распухая от накатившего полового созревания, пушили друг перед другом хвосты, она, загнанная, забитая, но не сломленная, смотрела на них свысока.

– Эй, посмотри, это она?

Но были люди, которым она особенно не нравилась. Катя никогда не понимала причин, по которым школьные хулиганы задирали младших детей. Вероника Кирилловна отмахивалась от нее, говоря, что это дети из неблагополучных семей вроде тех, где алкаши избивают своих детей, а те в отместку избивают других. Сергей Анатольевич и вовсе оставался глухим к вопросу и бойко убеждал Катю хорошенько наподдать обидчикам, если такие появятся. Единственный раз, когда она подняла руку, чтобы себя защитить, случился недели две назад. Один из старших мальчишек выдернул из-под нее стул, и она облилась соком. Катя не помнила, чтобы она о чем-то думала в тот момент, просто секунду спустя ему на голову была нахлобучена тарелка с жирнющим супом. Бульон стекал по его плечам, оставляя на рубашке масляные ярко-желтые пятна, с головы гроздями падала слипшаяся лапша. Выражение удивления, смешенного с нарастающей злостью, на его лице было до того комичным, что кто-то за Катиным столом не сдержался и рассмеялся. За ним расхохотались остальные. Катя выбежала из столовой под заливистый хохот школьников. Всю перемену она пряталась в туалете и с тех пор старалась держаться учителей.

Только в этот день она вышла на улицу одна.

Очнулась Катя в больнице под капельницей. Тело притуплено ныло, и она его почти не чувствовала – в ней было столько обезболивающего, что она сама превратилась в кусок желе, наполненный раздражающей, нескончаемой болью. Рядом на тумбочке лежала начищенная до блеска серебряная серьга, которую она выдернула из уха одного из тех ублюдков и сжимала до приезда в больницу. Первое, что она заметила, – как тесно стало во рту: зубы под брекетами пошли волной и въехали внутрь, и теперь царапали язык, эмаль стала болезненно чувствительной, и при каждом вздохе, когда холодный воздух палаты проникал под десны, по ее телу пробегали мурашки. Потом она поняла, что не может повернуться: тело ее, разом отяжелевшее в десятки раз, лежало на белых простынях, придавленное гипсом, грудь болела – у нее был перелом ребер. При мысли о том, что теперь она будет еще более некрасивая, Катя расплакалась.

А потом пришел гнев. Катя чувствовала себя усталой, вымотанной, но белая, раскаленная ярость расплавленным свинцом текла по жилам. Она так всех ненавидела, но не могла даже закричать – ни один мускул не откликался на ее зов.

После пробуждения Катя помнила крайне мало отчасти потому, что лекарства не давали ей напрячь даже мысль, отчасти потому, что сама она не искала этих воспоминаний. Сцены того дня – все же всплывающие, но малопонятные, – мельтешили перед глазами так, будто она смотрела в окно машины, несущейся по шоссе со скоростью выше ста километров в час: как на нее налетели со спины и повалили на землю, как пинали, били, таскали за волосы, как смеялись, глумились и плевались. Она помнила, что рыдала и кричала, и за это ее били по лицу руками, потом, когда она уже не могла сопротивляться, ногами. Скоро, когда дозу лекарственных препаратов снизили и она стала больше времени проводить в сознании, воспоминания стали толчками вырываться наружу. И хотя все физические ощущения были приглушенны обезболивающими, память, покуда она была с ней, эта предательница всех живых, изо дня в день изводила ее ощущениями фантомной боли, путающейся с настоящей. По живому она штопала тот день, добавляя все новые и новые детали произошедшего: когда ее повалили на землю, рядом с неряшливым кустом одуванчика вспорхнула бабочка, первая за этот год; когда ее ударили ботинком по голове, мир закрутился, как на карусели в парке аттракционов, куда они ходили вместе с бабой Маней; когда ее ботинком ударили по лицу и она взревела от боли, почувствовав, как сдвинулись брекеты, небо расплывалось в узких прорезях слоистых облаков.

Порой то, как бесстрастен мир ко всему ужасному, что происходит на земле, ранит нас больнее, чем беспричинное равнодушие ближних. Оттого ли, что, не зная облика бога, мы ищем его растворившимся в природе, потому ли что наша тяга к земле имеет общее свойство с привязанностью к матери, или же всему виной ошибочное впечатление, будто все прекрасное должно быть добрым, – впечатление, которое заранее располагает нас к красавцам с невинными лицами и отдаляет от людей безгранично хороших, но имеющих неказистый внешний вид? Катя не хотела вспоминать ничего из того, что так услужливо подсовывала ей память. Каждый раз, когда в ее голове пробуждалось какое-то воспоминание, она чувствовала, как в груди расползается густая, черная ненависть, склизкая и вонючая, как нефтяное пятно. Она разъедала ей сердце, отравляла душу, как отравляет тело самый болезненный яд. Эти накатывающие черные воды, поднимавшиеся в ней, захлестывали все то хорошее, что по-прежнему оставалось в ее жизни. Каждый раз, когда она открывала глаза и видела у своей койки отца, ей становилось тошно. Тот всегда принимал такую позу, будто находился на покаянии и просил отпустить ему все грехи, но Катина индульгенция стоила дороже, чем прощение Папы Римского. Она хотела крови, хотела, чтобы люди страдали, как она, чтобы они горели и кричали, чтобы их распяли сотни, тысячи раз! Всех, всех!

Катя не говорила со следователями, она писала на бумаге. Говорить чисто, разборчиво у нее не получалось, да и желания не было, не теперь, когда все вокруг нее ходили с обеспокоенными лицами и недоумевали: «Как же так?». «И правда, как же так? – язвила внутри себя Катя. – Как же, сука, так случилось, что вы бросили меня в этой гребаной школе, с этими ублюдками, когда я столько раз вам говорила!.. Почему вы меня не слушали! В чем была ваша проблема?! Какого хрена вообще вы теперь ноете у моей кровати? Может, мне вас еще пожалеть?!» Катю выводило из себя то, как все они – учителя, одноклассники, отец – пытались взять ее за руку, выжимая из себя сочувствие, как воду из влажной тряпки. Но сочувствие это было пустым. То, что произошло с Катей, для ее школы было только историей из рубрики «Ты не поверишь!», которую пересказываешь друзьям со спортивной секции, родителям, ребятам с площадки и слывешь интересным человеком, потому что посреди скучной нудной жизни тебе удалось найти что-то по-настоящему шокирующее. Катя была эпизодом будней, прибавившим школе проблем, а родителям – беспокойства, но для самой себя она была клубком ярости с переломанными костями и зубами. Днями напролет она лишь о том и думала, как разбивает черепа своим обидчикам. Выдуманные подробности ее успокаивали: она придумывала, какими на ощупь могут быть мозги, какого цвета мозговая каша, можно ли распустить кору головного мозга, как кишечник, в одну длинную ленту. Днем приступы жутчайшего отчаяния, связанного скорее с тем, что она прикована к кровати и не может никому навредить, Катя подавляла роликами на YouTube про анатомию человека и хирургические операции, и чем больше в них было крови, тем лучше она себя чувствовала. Время от времени к ней заглядывал психиатр, но она даже не пыталась заговорить с ним – блеклыми глазами смотрела в телевизор, ожидая, пока он уйдет.

Каждый раз, когда к ней приходили медсестры, они то ли по своей недалекости, то ли из необходимости рассеять тяжелую атмосферу, какой наполняются комнаты больных, начинали вокруг нее кудахтать и утешать. Словно заклинания, оберегающие их от клубящейся по углам тьмы, разбухавшей от Катиной злости, они продолжали повторять, ни к кому, в сущности, не обращаясь: «бедняжка», «страдалица», «деточка», от чего внутри Кати что-то вздрагивало и начинало скулить, будто щенок, выпрашивающий ласку. Но она отвергала ту часть себя, которая нуждалась в том, чтобы ее пожалели. Она не была ни «бедняжкой», ни «страдалицей», ни «деточкой», она была жертвой, и именно это слово возникало перед глазами каждый раз, когда посетители начинали с ней сюсюкаться. От этого слова становилось тошно, своей унизительной этимологией оно жгло ей внутренности. Ее просто отдали в дар подростковой жестокости, – отвратительному, тупому, смердящему, бычьему бешенству – отдали все, кого она просила о помощи: родители, учителя, одноклассники, а теперь эти же люди делегациями приходили навестить ее, чтобы после распространить по школе свои наблюдения. Каждый раз, когда Катя видела их на пороге, ей хотелось кричать, отогнать их прочь, но каждый раз она вспоминала о том, как все это бесполезно, как болезненно говорить, когда зубы не на месте, и терпела их ненавистное присутствие. Больше всего ее раздражали учителя. Катя следила за их лицами, настойчиво не отводя глаз, стараясь пробиться сквозь их маски, слишком подходящие к случаю, чтобы быть искренними, и торжествовала, когда видела, как на честном, сочувственном лице, ободряющем ее полупечальной, ласковой улыбкой, бегали глаза, пряча мысли и не вынося ее настороженного взгляда. Кате не становилось легче от таких посещений, и с каждым днем она все больше и больше ненавидела людей, которые знали, что с ней случилось, начиная от медперсонала, заканчивая отцом.

Впервые она чувствовала в себе желание заслужить то, что с ней произошло. Если миру наплевать на причинно-следственные связи, то за наказанием должен идти проступок. Катя чувствовала, что заслужила право на убийство, она всеми силами своей души жаждала, чтобы корень зла – эти три старшеклассника – был вырван из благодатной почвы всепрощающего человеческого общества. Каждый день Катя думала: «Я хочу, чтобы они сдохли! Хочу, чтобы они были убиты! Хочу, чтобы они мучились!», и в ней укоренялась уверенность в том, что это непременно должно случиться. «Пусть это сделает отец, – размышляла она. – Пусть он хоть на что-нибудь сгодится! Вот тогда я его прощу!» Но Сергей Анатольевич не знал о ее мыслях и не читал их в ее глазах, отчего Катя испытывала глухое раздражение, когда он приходил к ней.

Больше всего Катя боялась снова встретить этих старшеклассников. Ей казалось, что они непременно посмеются над ней, ведь она, жертва, была явным доказательством их силы, превосходства насилия над разумом, победы массы-скота над личностью. Но жестокость – это бешенство, от которого не существует лекарства, она также точно способна заражать жертв, как укус больного животного, и Катя заразилась. «Люди, – размышляла она в периоды, когда гнев и память отступали, и она плыла в стоячей воде своих мыслей, – как прирученные дикие животные – если они кидаются на человека, их нужно усыпить».

Однажды, когда она уже почти вылезла из гипса, но все еще находилась под наблюдением врачей, кто-то из троих все же пришел, подгоняемый своей мамашей. Пришел под самым глупым предлогом – извиниться, будто его извинения на что-то влияли, будто от них у Кати выросли бы новые коренные зубы, чудом излечились бы кости и пропала бы память. Врачи посчитали это отличной идеей, и тогда у Кати случился один из ее первых серьезных припадков. Очнулась она уже в другой палате. У ее койки сидел отец, уронив голову на руки, и тихонько раскачивался на стуле, елозя всем телом туда-сюда. В углу комнаты стоял ее крестный и мрачно смотрел в их сторону. Он первым заметил, как Катя открыла глаза, и они долго смотрели друг на друга. Он был первым, кто увидел этот тяжелый, полный ненависти взгляд, не замутненный ни скукой, ни размышлениями, и был первым, кто верно его расшифровал. Катя не могла говорить, но в глазах крестного она нашла отражение своего гнева, и это ее успокоило. Он единственный из всех не сокрушался по ней и не носил скорбной маски, его грубые черты не выносили сладкой жалости горя и сожаления.

– Я прибью их, – пророкотал он из угла, глядя на Катю, и той казалось, что он смотрит прямо ей в глаза.

Катя медленно кивнула и глазами указала на руку, где, дрожа от усилий, преодолевая тяжесть успокоительных, топырился мизинец. «Это обещание, дядя Коля», – сказала Катя про себя. Крестный оскалился – улыбаться он не умел, шрамы на лице не давали – и показал ей поднятый мизинец.

***

Едва выписавшись из больницы, Катя уехала во Францию, где жила ее мама.

Единственная причина, по которой Катина ненависть не навалилась тяжелым бременем на Веронику Кирилловну, состояла в том, что ее не было у Катиной койки. Она не смотрела на Катю глазами, полными сочувствия и вины, по-настоящему она даже не переживала, потому что к моменту, когда она приехала в Москву, Кате более-менее подправили зубы и лицо почти зажило, а рентгеновским зрением Вероника Кирилловна не обладала. Она считала переломы чем-то вроде части детства, через которую проходит каждый ребенок, и не придавала значения тому, откуда эти переломы взялись. Ей выдали краткую выжимку того, что случилось с Катей. Это был пересказ ее амбулаторной карты, который, как правило, оставляет людей – особенно людей, никогда не лежавших в больницах и отличавшихся отменным здоровьем, – равнодушными. Только Катя знала, что с ней произошло. В глазах Вероники Кирилловны Катя никогда не была ласковым ребенком и ее нынешняя замкнутость ничем не отличалась от того, что было прежде, так что встретившись в заключении психиатра со словом «агрессия», она только рассмеялась. Разве не все дети стихийно агрессивны в этом возрасте? Такое точно не стоит указывать как болезнь.

С этой агрессией Вероника Кирилловна с переменным успехом боролась почти год. На первых порах она решительно пренебрегла всеми советами российского психолога и делала исключительно то, что считала нужным: водила дочь в СПА, к дантистам, на массажи и мюзиклы. Почти каждый такой поход заканчивался истерикой – с недавнего времени Катя терпеть не могла, когда к ней прикасались люди, и если руки женщин она еще сносила, то попытки незнакомых мужчин установить с ней хоть какой-то контакт провоцировали приступы ненаправленной, стихийной агрессии. Вероника Кирилловна искренне считала, что в один момент Катя просто устанет от своей эмоциональности (ведь ресурсы человека исчерпаемы), но все повторялось, и то, что она считала большим одолжением дочери (ей пришлось взять перерыв в разгар сезона), ухудшало состояние Кати. И все же та начала говорить, но толчком к этому послужило вовсе не старание матери, а приезд Прасковьи Ильиничны. Она стала первой, на ком Катя испытала свой острый язык. И то, как старушка побледнела, приятно кольнуло ее сердце. Чувство триумфа, победы, ликования, рождавшееся в ней после каждого меткого оскорбления, приводило ее в восторг. Еще в больнице Катя поняла, что быть хорошим человеком – это не для нее. С этого момента мир стал просто столом на турнире по пощечинам, где на одной стороне стояла Катя, а на другой – все остальные. В ответ на любую колкость, даже косой взгляд, в котором она угадывала смешинку, она била, била смачно и уверенно с такой самоотдачей, что в ней угадывалось не нападение, а защита. Но била только словами. До определенного момента.

Ситуация накалялась долг. Посещение физиотерапий, дантистов, портных, бутиков, существование Прасковьи Ильиничны, имевшей намерение «перевоспитать эту шкоду», – все это копилось, не находя выхода. Катя ругалась, ломала вещи, била посуду, но ее ненависть была так глубока, что никогда не проходила, продолжая грызть ее сердце. Ведь она не ненавидела то, что ломала, – она ненавидела людей и хотела сломать их. В один из дней дамба терпения, за которую Катя убирала все свое недовольство, рухнула. Случилось это в тот же миг, как, проходя мимо гостиной, Катя услышала, как Прасковья Ильинична что-то сказала Веронике Кирилловне про пластическую операцию. Это была фраза, не имевшая никакого контекста, всего лишь обрывок разговора, улика, которую Катя неосознанно искала, чтобы доказать себе, что она здесь нежеланный гость, что ей недовольны, что она нелюбима. Перед глазами, точно в насмешку, всплыла страница из бунинского рассказа, с которой, будто подсвеченная, сияла фраза: «Он был урод. … Но когда он улыбался, он был очень мил».

Самые болезненные ощущения у нас вызывают замечания о нашей внешности. Глупость не столь страшна, сколь страшна некрасивость, и девочке всегда прощают первое, но редко прощают второе. Катя ненавидела, когда при ней кто-нибудь говорил о ценности такого эфемерного понятия, как душа, хотя в школе это насаждали с таким превосходным лицемерием, что в пору было подумать, будто кто-то и правда так считает.

Катя вспылила. Это было осознанное желание пойти на конфликт, переросшее в сильнейший приступ, когда Катя впервые бросилась на людей.

С подачи Прасковьи Ильиничны Катя месяц провела в психиатрической клинике. Она была там, пока из нее окончательно не выкачали ярость, а вместе с ней и жизнь. Катя думала, что никогда больше не восстановится. Эмоции казались такими далекими и нереальными, будто она совсем забыла, как чувствовать. Теперь Катя была похожа на мать, и теперь та могла заново ее воспитать – Катя просто не могла сопротивляться, ей было все равно, она механически повторяла все действия, которых от нее требовали, лишь бы ее оставили в покое.

До конца ее так и не вылечили – они не примирили ее с людьми, зато убрали симптомы, заперев всю ярость внутри, откуда она выла еще громче, чем прежде, подтачивая Катины внутренности, как лисенок, вгрызающийся в живот римскому мальчику.

Так прошло первое лето. За ним наступила осень, и Прасковья Ильинична, наплевав на предупреждения французских психиатров о том, что девочке некоторое время – как минимум полгода – следует оставаться дома, пока ее состояние не стабилизируется, и российских психологов, предупреждавших о необходимости ограничить общение со сверстниками, отдала ее в русскоязычную школу. Тогда Вероника Кирилловна уехала в Мадрид на несколько недель, а Катя, разговаривавшая не иначе как оскорблениями, а в остальном прибегавшая к семафорным жестам, никак не могла донести до бабки, что ей нельзя в школу. Впрочем, возможно и такое, что Прасковья Ильинична с чисто русской твердолобостью, которую, увы, не смягчает европейское гражданство, нарочно проигнорировала все советы, руководствуясь опять же чисто русской культурой преодоления, когда человек плюет на все препятствия и прет напролом, хотя и знает об обходном пути.

В первую неделю у Кати случилась паническая атака, затем еще одна и еще, а на третью неделю, когда Прасковья Ильинична решила, что и таблетки ей больше не нужны («А зачем? Ведь все так хорошо идет!»), она разбила лицо однокласснику и была отстранена от учебы на неопределенный срок. Обратно она так и не вернулась.

Соскочив с таблеток, Катя начала резаться. Она не пыталась свести счеты с жизнью или осознанно навредить себе, просто время от времени ей требовалось вывести из себя всю ту мерзость, которая жгла ей вены каждый раз, как ей подтягивали скобы, от чего зубы ныли еще несколько дней, и эта боль была похожа на отголоски той, что она испытывала в больнице, находясь под блокаторами и обезболивающими. Она ураганом проносилась по комнате, превращая порядок, наведенный домработницей в хаос, а после опустошала шкафы, ломала карандаши и ручки, рвала тетради и учебники, а после и вещи. В один из таких приступов, похожих на удушье, когда она, хаотично уродуя ножницами платье, оцарапала ладонь и вдруг увидела собственную кровь, она вдруг поняла, чего ей не хватало.

Катя стянула одно из плоских лезвий из мастерской Вероники Кирилловны и долго его рассматривала. Она думала, что она сумасшедшая, раз думает о таком, но эта мысль вызвала в ней лишь смех. Катя спрятала лезвие под мыльницей в своей ванной комнате. Время от времени она царапала об него пальцы, чтобы посмотреть, польется из ее ранок кровь или гниль. Она чувствовала себя до того переполненной ненавистью, что удивлялась тому, как это густая, зловонная жижа не выливается из каждой ее поры. Однажды в приступе какого-то непонятного, отчаянного бешенства после ссоры с Прасковьей Ильиничной (из-за порезов она уже пару недель не мыла за собой кружку, а учителя, приходившие на дом, жаловались, что ее почерк становится все хуже) она перешла на руки. Ей хватило двух косых порезов, чтобы испугаться. Крови было больше, чем когда она резала пальцы, и текла она быстрее. Катя знала, что еще некоторое время к ней никто не зайдет, давая успокоиться, и сидела в ванной, думая, как же лучше это спрятать. В конце концов, Катя разбила зеркало, и Прасковье Ильиничне пришлось обрабатывать оба ее пореза.

Резать пальцы Катя так и не перестала, и в один день, когда Веронике Кирилловне неожиданно захотелось пройтись по магазинам, на ее руки, немного трясущиеся от боли, хотя она и ходила повсюду в перчатках, обратил внимание консультант, подбиравший для нее пальто на новый сезон. Наверное, он что-то сказал Веронике Кирилловне, потому что они тут же ушли из магазина, а дома она устроила Кате скандал, отобрав перчатки и угрожая вернуть ее в психушку. Приняв равнодушное лицо дочери за вызов (по большому счету Кате было все равно, куда отправляться: в школу или к психам), она так и сделала, хотя скорее из-за того, что Вероника Кирилловна все-таки нашла проржавевшее лезвие под мыльницей.

Еще два месяца Катя провела в психиатрической клинике, хотя на этот раз она напоминала скорее пансион: у нее была просторная одиночная палата с видом на отцветающий сад, все ее посетители были предельно вежливы и никогда не заставляли ее делать того, что ей не хотелось. Она ощущала себя так, словно находилась не в клинике, а на смене в летнем лагере, где главным развлечением было доставать вожатого.

– Как у тебя дела сегодня, Катья? – спрашивала медсестра, приносившая еду в ее палату (медсестры всегда были разными, а спрашивали одно и то же).

Катя медленно кивала, давая понять, что с ней все хорошо. Она все еще не могла себя заставить говорить что-то хорошее даже в отношении себя.

– Как вы себя сегодня чувствуете? – спрашивал на утреннем приеме ее лечащий врач, доктор Эрсан.

– Было сносно, пока не увидела вас, – отзывалась Катя, коверкая французский. – Эта прическа… Вы серьезно? Выглядите, как бройлерный цыпленок.

Тот спокойно кивал и делал какие-то заметки в своем блокноте.

– Какое у вас настроение сейчас? – спрашивал он же на вечернем приеме.

– Еще один безрадостный день в этой помойке.

– Это значит хорошо?

Катя кривила губы и кивала. У нее не получалось говорить добрых слов, даже если она пыталась, поэтому начинали с простых фраз, вроде «хороший день», «прекрасная погода», «чудесный сад», «милая кошка», «красивый закат». Пока эти эпитеты не относились к кому-то конкретному, все было хорошо, но когда задания усложнились, вроде: «Скажите миссис Бронше, что у нее сегодня красивое платье», она ничего не могла из себя выдавить. Когда просили: «Скажите господину Жирару, что вам нравятся его новые часы», Катя долго пыжилась, пока не поливала господина Жирара такой грязью, на которую только способен был ее французский. Преодолевая себя, она пыталась быть доброй к окружающим, пусть через силу, пусть натянуто и неискренне, но для мужчин этой доброты в ней не было. Часть ее, отдельная, иррациональная часть сознания, пораженная и искривленная тем, что случилось, видела в каждом мужчине жестокого подростка, который причинил боль если не ей, то другим.

Однажды она поделилась этим наблюдением со своим врачом.

– Все мы причиняем друг другу боль – нарочно или случайно, – сказал Эрсан. – Но ведь мы также и прощаем друг друга, не всегда осознанно, не всегда желая того.

– Я никогда не прощу того, что они сделали.

– Вы имеете в виду то, что произошло в школе в России? Это только мои наблюдения, отнеситесь с пониманием, но мне кажется, что проблема не только в этом. Ваша патология выстраивается на одном ярком эпизоде из детства, вокруг которого вы пытаетесь построить всю свою жизнь. Но правда в том, что жестокость, какую имеют в себе люди и которую они склонны проявлять стихийно и совершенно непреднамеренно, тоже рождается из несчастья. И я предлагаю вам отпустить этот эпизод. Не существует некрасивых людей, но бывают некрасивые поступки и некрасивые слова. Подумайте лучше о том, чтобы быть красивой в том, что от вас зависит. К тому же девочке с таким милым лицом не стоит переживать о том, что она некрасива.

Эрсан нажал на эту кнопку случайно, и пусть в его словах не было ни насмешки, ни иронии, только теплота и ласка, Катя вспылила. Ее искаженное восприятие затуманивало реальность и с жадностью голодного волка искало любые подтверждения тому, что люди желают ей зла, а когда не находило, то цеплялось за случайные фразы и взгляды.

Так в ее карточке укоренился еще один диагноз – мизандрия.

Но ничего серьезного выявлено не было. Катя не имела тяги к саморазрушению – та появлялась лишь в форме сублимации, когда она не находила людей, на которых можно сорваться, поэтому, когда ее руки были заняты (в больнице ее постоянно пытались занять), а ум отвлечен, она становилась самым обычным ребенком. Не дружелюбным, нет, – она всегда смотрела на людей с подозрением – но вполне спокойным.

– Возможно, вам неприятно находиться в собственном доме? – спросил у нее как-то Эрсан.

– Возможно, ты от меня отвалишь наконец?

– Катья, – они все произносили ее имя как-то так и говорили медленно, с расстановкой, чтобы она могла их понять, – я не смогу вам ничем помочь, если вы не будете со мной сотрудничать.

– Мне не нужна ничья помощь.

Однажды вместо доктора Эрсана пришла претенциозная дама с высокомерным, но красивым лицом. Через несколько дней Катя обнаружила, что и женщин она может ненавидеть, и в ее карточке тут же появился еще один рабочий диагноз – мизогиния, хотя основания для этого, в общем-то, не было. В конце концов, Катя стала банально подпирать дверь стулом, чтобы к ней никто не мог зайти, и было решено вернуть ей прошлого врача. Когда Эрсан постучал в ее дверь и, улыбаясь сквозь окошко своей привычной непробиваемой улыбкой, знаками попросил убрать стул, она поторопилась открыть и уже в дверях, задохнувшись от накопившихся чувств, вдруг выпалила:

– Tu m’as manqué³⁹.

Больше ей не было сказано ни одного приятного слова, но это был первый шаг к тому, что называется социумом, – волнующему морю всевозможных бедных, убогих и мерзких.

– Вижу, сеансы с доктором Марсо не прошли бесследно.

– Доктор Мерзкая Мымра.

Эрсан понимающе улыбнулся и прошел к окну, где стояло кресло, на котором он привык сидеть еще в самом начале, когда Катя отказывалась покидать палату.

– Так что, начнем, где закончили? Ваша семья, она вам не нравится?

Сложно было сказать, нравится ли Кате ее семья. Это, в конце концов, не то, что она могла выбрать. Ей было жалко своего отца в той же мере, в которой она горевала по бабушке и дедушке, потому что думала, что он тоже по ним скучает. Она не любила свою мать и ненавидела Прасковью Ильиничну, хотя во многом была похожа на них.

– Нравятся или нет – не в том беда. Я не люблю их.

– Вы и не должны, – спокойно сказал доктор. – Распространенное заблуждение, что дети обязаны любить своих родителей по факту передачи генов. Особенно когда родители не успевают на момент установления привязанностей приобрести хоть какое-то место в сердцах своих детей.

– Проблема не в этом. Я вообще ничего и никого не люблю.

– Вас это пугает?

Катя не сразу ответила. Панцирь, в котором она пребывала долгое время, было не так просто пробить даже с изнаночной стороны. Она боялась показаться слабой и отторжение любой помощи, каждой протянутой руки казалось ей естественным. И все же глубоко внутри нее жило желание установить привязанности, которые бы удерживали ее у земли в те моменты, когда она чувствовала себя особенно беззащитной и оторванной, когда она была готова с этой землей проститься. Особенно сильным это ощущение становилось, когда Катя смотрела на завораживающий отблеск сигнальных фар на рельсах, на опасную остроту лезвий, на окрыляющую высоту этой идиотской Эйфелевой башни. Но потом она оглядывалась на людей, не подозревавших в ней этих страшных мыслей, и ощущала с ними какое-то непонятное родство, будто женщина с коляской была ее матерью, будто мужчина с мальчиком были ее отцом и братом, и все они были против того, что она хотела сделать, будто их счастье было неким манифестом против смерти. В такие моменты ей на секунду открывались силовые линии, соединяющие незнакомцев общностью чувств, волнений и тревог, и именно они, натянутые, как струны, не давали ей сорваться. Но их присутствие было эфемерно, надумано, на эту связь нельзя было положиться, ради нее не стоило жить.

– Да. Пугает.

Доктор Эрсан сделал пометку в своем блокноте и громко захлопнул его.

– Тогда давайте попробуем установить какие-то привязанности, идет?

Привязанности, о которых говорил доктор Эрсан, не были любовью, возможно, они не были и дружбой в том серьезном ее значении, к которому прибегали русские, строго разделяя людей на знакомых, товарищей, приятелей и друзей. Катя стала больше проводить времени с «постояльцами», как называли своих клиентов в клинике (которую они, к слову, тоже называли не иначе как «пансион»; в этой обходительности было что-то от дома престарелых). Катя не знала, как начать говорить с незнакомцами, поэтому первое время с ней повсюду ходил доктор Эрсан. Он же и руководил всем процессом: выбирал, к кому Кате можно подойти, прислушивался к ее шепоту (она пока еще была не уверена в том, что может выкинуть, стоит ей открыть рот, поэтому говорила сначала Эрсану, затем он передавал ее слова адресату в несколько искаженном виде – искаженном потому, что Катя часто от волнения путала слова, и понять ее было не так просто), предлагал какую-то посильную помощь от ее имени. Оказалось, что люди куда более отзывчивы, чем кажется, когда ты проявляешь к ним внимание, и они стали тянуться к Кате, как подсолнечники тянутся к солнцу. Постепенно на благодарность она научилась отвечать благодарностью. Это не давалось легко и быстро, поэтому, когда Вероника Кирилловна приехала ее забрать, лечение, по ее собственным ощущениям, еще не было закончено.

– Скажите своей матушке что-нибудь приятное, Катья, – шепнул доктор Эрсан, провожая ее к машине.

Вероника Кирилловна стояла у черного мерседеса и махала Кате. Девочка до сих пор не знала, как к ней относиться. Они были чужими друг другу. Фактически они познакомились, когда Кате исполнилось десять лет, но это вовсе не означало, что с тех пор Вероника Кирилловна всегда была рядом. Она все также отсутствовала весной и осенью, разрываясь между Лондоном, Нью-Йорком, Миланом и Парижем, совсем забывая о Москве, где жила ее дочь. Но даже когда Вероника Кирилловна приезжала в Москву, – чаще всего злая, как мегера, из-за накопившейся усталости – она не стремилась заняться дочерью: ее творческая мысль шла на новый виток, и перерыв от весны до осени, от осени до весны был не передышкой, а временем усердной работы мысли, когда она запиралась в своей мастерской или спальне и жутко нервничала каждый раз, когда находила, что Катя за ней подсматривает. С тех пор для Кати ничего не изменилось. Она по-прежнему большую часть времени была предоставлена самой себе и те короткие эпизоды, когда в ее жизнь ураганным вихрем врывалась Вероника Кирилловна, воспринимала, как набеги кочевых племен: с неприязнью, но принятием и терпением.

Катя остановилась в нескольких шагах перед мамой, та раскрыла ей объятия, но девочка не потянулась к ней в ответ.

– J'aime bien votre nouvelle coiffure, – холодно сказала Катя. Это была одна из заученных фраз, на случай, если сказать совсем нечего, но что-то все-таки нужно.

Вероника Кирилловна поправила неряшливо уложенные волосы.

– Merci.

– De rien,⁴⁰ – буркнула Катя и, кивнув на прощание Эрсану, нырнула в машину.

Зиму и часть весны Катя провела в Париже, пытаясь распробовать красоту города, но, как и в первые дни, находя ее чужой и тесной, а в конце мая Вероника Кирилловна сняла для них мавританский домик на Лазурном берегу, чтобы отметить Катин день рождения, на который она как всегда опоздала. Вероника Кирилловна изо всех сил старалась продумать все вплоть до приемов пищи. Она записывала блюда, которые пробовала на фуршетах и приемах и которыми хотела поделиться с Катей, подбирала новые ткани и фасоны, которые могли бы подойти ее дочери, искала персонал для обслуживания дома, с обходительностью светской леди узнавала у коллег, как они проводят время с детьми, и задумывалась о вещах, которые, на ее взгляд, были до крайности бесполезными, но которые могли бы сблизить ее с дочерью. Глупо думать, будто Вероника Кирилловна не понимала, что она далека от идеала матери, созданного обывателями, у которых только и отрады было, что детей поднимать, но она пыталась, как могла, преуспеть и в карьере, и в семье, и в любви. Получалось пока только в карьере.

И вот, в назначенный день они, по настоянию Кати распустив слуг (она не любила лишних людей в доме, это стало уже чертой характера), сидели за праздничным столом. Кате даже налили немного шардоне, которое так нравилось ее матери (несмотря на всю свою претенциозность, мама Кати считала за благо умение наслаждаться простыми вещами). Но Катя так и не прикоснулась ни к чему на красиво сервированном столе. Она хмурилась, опустив глаза в тарелку, и с отчужденностью осужденного ждала, пока ей разрешат встать и уйти. Вероника Кирилловна думала, что она смущена незнанием этикета (на деле Катя знала его на зубок), и спустя некоторое время, примерив на себя роль идеальной матери, о которой она начиталась в книжках по воспитанию трудных подростков, предложила:

– Почему бы тебе не попробовать…

– Хочу жареной картошки.

Вероника Кирилловна застыла.

– Что, прости?

Катя не отрывала глаза от тарелки, куда Прасковья Ильинична подложила цыпленка табака, словно пытаясь предупредить ссору.

– Сделай мне картошку жареную, – раздраженно повторила Катя, исподлобья глядя на мать.

Вероника Кирилловна отложила вилку и нож и, нарочито медленно опустив руки на колени, сжала в кулаках ткань юбки. Катя прожила с ними больше года, но налицо никаких улучшений в ее состоянии не было. Она по-прежнему продолжала видеться с психологом раз в неделю, и Вероника Кирилловна опасалась, что в момент, когда она решит прекратить эти сеансы, Катя снова начнет сходить с ума. Вероника Кирилловна боялась ей отказывать, хотя по характеру была строптивой тираншей; она вбила себе в голову, что если дочери не станет лучше во Франции, то ей и вовсе никогда не станет лучше и Сергей Анатольевич провернет все так, чтобы выставить виноватой именно ее. Сделав пару глубоких вдохов, Вероника Кирилловна вернула руки на стол.

– Завтра придет наш повар, попросишь его, – через силу предложила она.

Но Катя не желала принимать эту уступку.

– Сделай картошку.

– Потерпи до завтра.

– Картошку. Жареную.

Веронике Кирилловне стало дурно. Особенно неприятно ей было видеть лицо своей матери, на котором было написано царственное пренебрежение застольной ссорой. Для них обеих все, связанное с русской кухней, было под запретом. Большое количество жира, теста, масла, мяса, сахара – все эти нездоровые калории, убивающие фигуру, вызывали отвращение уже на физическом уровне. Как веган, привыкший к растительной пище, будет страдать, заставляя желудок переваривать мясо, так и Вероника Кирилловна чувствовала себя больной, стоило ей представить шкворчащее на сковороде масло.

– Ты хоть понимаешь, как это вредно? – воскликнула Вероника Кирилловна. – Ты снова растолстеешь!..

– Сделай мне картошку, ведьма!

И тут бы Веронике Кирилловне рассердиться, выйти из себя и разругаться вдрызг, как она это умела и активно практиковала с дочерью, но нет. Гнев внутри нее, достигнув высшей точки, резко пропал, и она уступила.

– Да. Ладно. Картошку, – Вероника Кирилловна отложила приборы и встала из-за стола.

– С салом.

Все в Веронике Кирилловне возмутилось, поднялось на дыбы, она резко повернулась к Кате, но та уже была наготове. Девочка повернулась к ней также резко, смело встречаясь с недовольством Вероники Кирилловны. И что-то в женщине дрогнуло. Она будто впервые поняла, что именно писали врачи о Кате, впервые поняла советы, которые они давали: «Не провоцировать», «Не злиться и не злить», «Не склонять к откровенным разговорам», «Ждать». Они советовали ей ждать, но чего – Вероника Кирилловна не понимала до этого самого момента. Ждать, когда Катя сама протянет руку и позволит себе быть ребенком, а не содержанкой, ей – матерью, а не злой мачехой. Врачи предупреждали, что она будет прощупывать почву и копать там, где найдет посыпанный землей бетон, пока снова не достигнет мягкой, податливой, благодатной земли. Сопротивление вызывало в Кате ответное сопротивление, нежелание следовать ее капризам уверяло девочку в том, что для нее не хотят жертвовать, что она не достойна жертвы, что ее не любят.

– Хорошо, – кивнула Вероника Кирилловна. – С салом.

Праздничный стол был оставлен, как есть, со всеми чудесами европейской кухни. Впервые за последние десять лет Вероника Кирилловна спустилась в подвал, где хранились продукты и вина, вытащила несколько картофелин из пакета, достала из морозилки бекон.

– Это батат, – заметила Катя, срезая кожицу с клубня. – А это бекон, а не сало.

– Больше ничего нет. Хочешь съездить в магазин?

Катя слышала вызов в голосе матери, но ей было все равно. Она покачала головой.

– Нет, сойдет.

Катя смотрела, как Вероника Кирилловна готовит под брюзжание Прасковьи Ильиничны, недовольной, что ее оставили одну за праздничным столом ради плебейской еды. Никто ее не слушал. Катя давала указания, как правильно готовить так, чтобы получилась картошка, как у бабы Мани, а Вероника Кирилловна упивалась новым для нее ощущением материнства, которое вдруг поглотило все ее существо.

Они сели на кухне за небольшим столом. Вероника Кирилловна смотрела, как Катя уплетает за обе щеки то, что она приготовила, – пересушенный батат и скукожившийся до черной корочки бекон – и ей становилось горько от того, какие разные были эти десять с лишним лет для них обеих. Для Вероники Кирилловны это были годы труда, творчества, триумфа, но все это она как будто забрала у своей дочери, оставшейся в маленькой хрущевке с дедом и бабкой, отданной в школу, где над ней издевались. Теперь из-за своего тщеславия, эгоизма, Вероника Кирилловна была вынуждена делить свою дочь с врачами всевозможных направленностей: с неврологами, дантистами, хирургами, травматологами, психиатрами и психологами.

– Я ещё борщ варить умею, – вдруг призналась Вероника Кирилловна. – Хочешь, сделаю как-нибудь?

Прасковья Ильинична несколько дней фыркала и возмущалась, но однажды утром она вдруг предложила Кате научить ее лепить гребешки у вареников, как в свое время учила ее бабушка.

***

Катя вернулась в Москву за несколько дней до своего семнадцатого дня рождения, и это был первый и чуть ли не единственный день рождения, который она провела вместе с обоими родителями. Однако радости он ей не доставил. Неловкость и молчание, в котором прошел их праздничный ужин, лишний раз напомнили Кате о том, насколько другой была жизнь до появления в ее жизни родителей.

До начала нового учебного года в частной школе девочка оставалась в резиденции Кожуховых, почти не выходя за пределы из расширившегося участка. В один из летних дней к ним заехал Николай Степанович, ее крестный. Это был коренастый мужчина со страшным рубцеватым лицом в оспинах, но когда он улыбался, его неприятное лицо принимало выражение такого добродушия, что им сложно было не проникнуться. Это был тот самый человек, который подарил ей нож-бабочку с серебристой рукоятью и научил им пользоваться. Вряд ли он думал, что Кате нож когда-нибудь понадобится, – наступили другие времена, 90-е годы прошли, и Россия встала на новые рельсы, – но с недавних пор Кате нравилось все, что нормальному человеку казалось опасным, и этот нож она всегда держала под рукой.

– Не хочешь приехать ко мне на выходные? – спросил Николай Степанович, когда они сидели за столом, разыгрывая быструю партию в шашки. – Оставим этих стариков вдвоем и поедем ко мне на дачу, а?

Катя согласилась, пусть и не без опаски. Она знала дядю Колю – он был тем, кто привозил бабе Мане пухлые белые конверты, которые та отвергала (во многом именно поэтому Катя ходила в несуразной одежде, купленной на рынке и не всегда подходившей по размеру). В один момент, где-то в 2008 году, дядя Коля исчез, – прекратил обивать их порог и вроде как «залег на дно», как он позже объяснял, – а потом появился летом перед тем самым поворотным годом. И вот он был рядом сейчас, связывая то прошлое – хрущевку, где жили баба Маня и дед Толя, – и настоящее – где у нее было все плюс еще немного.

Когда Катя была маленькой, она боялась этого человека. Она выглядывала из-за угла всякий раз, когда он приходил, и с волнующим страхом рассматривала его рябое, некрасивое лицо, припухшее и красное, словно с похмелья, каждой своей порой испускающее зловонную недоброжелательность. Сейчас она смотрела на него иначе. Два длинных шрама, полученных в драке, внушали ей какой-то священный трепет, словно они доказывали, что этот человек надежный, способный защитить ее и уберечь. Мужественное лицо дяди Коли сильно отличалось от гладкого, мягкого, чисто выбритого лица ее отца – лица, вид которого в больнице поднимал в ней волну презрения и бешенства потому, что носило оно исключительно скорбное выражение, – выражение человека, который покоряется судьбе.

У Николая Степановича был охотничий домик в лесу за городом. Катя ожидала увидеть внутри кучу ружей, пистолетов и арканов (она знала, кем был ее отец, ей было уже семнадцать лет, в таком возрасте в объяснениях нет нужды), и она их увидела, но притронуться к ним ей не дали.

– Твой папа как-то сказал, что у тебя проблемы с управлением гневом, – сказал дядя Коля с той обходительностью, которая всегда пленяла Катю. В самом деле, разве не он был у ее постели, когда с ней случился первый приступ? – У меня тоже, ну да это по моему лицу видно, да? Хочешь, покажу кое-что?

«Кое-чем» была гончарная мастерская в задней части дома – помещение, хотя холодное, но хранящее на стенах запах жара и глины. Несмотря на то, что здесь явно прибирались перед ее приездом, у деревянных купелей, где лежал всякий хлам, полы толстым слоем покрывала белая пыль и пятна засохшей глины. Здесь же в углу стояла небольшая муфельная печь для обжига, а напротив нее стену подпирал длинный стеллаж со всевозможными кувшинами и кружками. Николай Степанович вручил Кате фартук и, смахнув с лавочки все ту же белую пыль, предложил присесть.

– Я решил начать этим заниматься, когда впервые ударил свою жену, – признался дядя Коля, отмеряя на весах глину.– Ух, ну и взбесила же она меня тогда! Но речь не об этом. В общем-то, я подумал тогда и решил, что самая главная опасность для человека – это его руки. Все самое прекрасное и самое мерзкое человек совершает руками. Руки же во многом отражают наше настроение и связаны с мозгом куда сильнее, чем остальное тело. И вот, что я подумал: избыток потенциальной энергии – я имею в виду гнев – приводит даже самого терпеливого человека к взрыву. Пуф! – и ты ввязался в драку. Бам! – и ты разбил любимую тещину вазу. А когда руки заняты, – эспандером каким или еще чем-то – гнев находит выход через язык, но, таков уж человек, чтобы облечь слова в более-менее связную речь, приходится пропускать их через сито, выбирать среди множества то слово, которое больше всего готово говорить за него. Гнев укладывается и остается только обида. Конечно, есть люди поумнее меня, для них слова – это такая же боевая единица, как для меня ружье, а все-таки ругаться лучше только на словах. Вот, держи.

Дядя Коля положил перед Катей большой кусок глины.

– Разминай его, он должен нагреться, и внутри не должно остаться пустот, – крестный сел напротив Кати с точно таким же куском. – Так о чем это я? Ах да! Короче говоря, я просто решил, что вместо того, чтобы ходить на борьбу, как делают это нашенские ребята, – не ровен час, что с такими ручищами я бы кого-нибудь убил, – я буду делать что-нибудь более социально приемлемое.

– В психологии это называется сублимацией.

– Наверное, я не знаю. Я не такой умный, как ты. Не забывай простукивать глину, чтобы из нее вышел воздух.

Катины руки были слабыми, ладони болезненно сводило от напряжения, но она старалась. Николай Степанович, закончив со своим куском, отошел подготовить гончарные круги. Он никогда не молчал (а когда все-таки молчал, остальные начинали бояться того, о чем он думает), вот и сейчас до Кати доносилось гудение его голоса:

– На всю оставшуюся жизнь нам хватит горя и печали. Где те, кого мы потеряли на всю оставшуюся жизнь?..

Катя решительно ничего не знала о своем крестном. Знала лишь, что он в срочниках отвоевал в Первой чеченской кампании, был ранен, а после вместе с Сергеем Анатольевичем как-то прибился к бандитам. Баба Маня обвиняла его в том, что Катя осталась без отца, и тот безропотно сносил все ее упреки. Сама же Катя думала, что не существует плохого влияния, есть только плохие люди, а если человек и попадает под «плохое влияние», то либо потому, что он слаб, либо потому, что в тайне ото всех уже носил в себе нечто дурное.

– Ну что у тебя? – дядя Коля вернулся с толстой проволокой в руках.

– Кажется, готово, – Катины руки гудели, как потревоженная гитарная струна.

– Давай проверим, – он дважды провел проволокой по Катиной глине и достал среднюю часть. Она была густого землистого цвета. – Молодец! Если бы плохо размяла и внутри остались бы пустоты, то могли бы пойти трещины в процессе сушки. Все, пошли лепить!

Николай Степанович рассказал Кате, как использовать воду, стоявшую тут же в ведре, и объяснил основные принципы работы с гончарным кругом. Катя бросила глиняный шар поближе к центру круга и слегка придавила.

– Как дела у твоего отца? – дядя Коля сел за свой круг. – Давненько я его уже не видал.

Катя пожала плечами. Она-то видела его каждый день, но кто он и что он пока имела мало представления. Уезжал он раньше, чем она просыпалась, возвращался к ужину, за которым говорил много, но ни о чем конкретно, и в основном о других.

– Он через многое прошел ради вас с мамой.

Нога Кати дернулась на педали, и она едва удержала глину на кругу. В своих попытках утешить люди смешны – это Катя поняла еще с больницы. Они пытаются общими, ничего не значащими фразами отделаться от тебя и твоего горя или же, как сейчас, уязвить, обвинить. Однако каждое слово должно на что-то опираться, иначе оно лишается своей силы и становится глупым, неуместным.

– Не говорите мне этого, – в Кате стало подниматься раздражение, руки ее напряглись, и мягкая мокрая глина стекла книзу. – Он многое прошел ради себя. Где он был, когда был мне нужен? Дурачился со своими однопартийцами? Сидел в тюрьме? Что из этого мне могло помочь? Он не слушал меня, никто из них не слушал… Так почему я должна их прощать теперь, когда они мне больше не нужны?

Николай Степанович смочил руки и увеличил скорость вращения, то вытягивая, то опуская глиняную массу.

– Ты носишь в сердце очень много гнева, – серьезно сказал он. – Это нехорошо. Вырастешь – будешь скверной женой.

– Я не буду женой.

– Почему?

У Кати резко пропало настроение что-либо говорить, пускаться в объяснения, в пустую надрывать душу. Она промолчала.

– Ты, наверное, думаешь, что родители тебя бросили, но это не так.

Катя горько усмехнулась, у нее защипало в глазах. Не бросили? А что же тогда они сделали? Она хотела знать, но боялась спрашивать.

– Твоего отца приперли к стенке, у него не было особенно выбора, а Вероника… Она ведь на момент замужества была всего лишь, как это говорят, «подающим надежды специалистом». Знаешь, сколько таких «подающих надежды»? Это как в больнице очередь на «без очереди» к кабинету терапевта. Она много работала эти годы и продолжает много работать. Ты даже не представляешь, сколько всего на ее плечах. Не уверен даже, что после свадьбы, когда ее карьера пошла в гору, она хоть раз была где-нибудь так просто, для развлечения.

– Нефиг заводить детей, когда хочешь карьеру строить, – фыркнула Катя дрожащим голосом.

– А вот это, мелкая, не тебе решать. Знаешь, ведь люди часто заводят детей «чтобы было» или «потому что так надо», а даже если заводят «потому что хочется», они никогда не знают, как повернется судьба. В один момент может все рухнуть. Да и к тому же, жизнь не ограничивается ребенком. Конечно, везет тем, кто растет с мамой и папой, но везет и тем, для кого мама и папа – люди приходящие. Разве встреча не слаще после разлуки? Любовь, которой родители окружают своих детей, по сути, разрушительна для них, – она калечит их потенциал к развитию – но как родители не будут ее давать своему ребенку, когда они рядом?

– Но может быть и такое, что родители упускают момент, когда нужны ребенку.

– Родители всегда нужны своему ребенку, хоть в 10, хоть в 20, хоть в 30 лет. Теперь нужно сформировать горлышко, дай помогу.

Дядя Коля остановил свой гончарный круг и положил ладони поверх Катиных рук, помогая продавить глину. Его руки были теплыми и скользкими.

– Отныне и впредь, – сказал он, держа свои большие руки поверх ее, – все будет хорошо.

Кате оставалось лишь кивнуть. Тепло и уверенность, которые давали ей эти руки сейчас, когда она была особенно открыта, внушали ей доверие, и она искренне хотела верить, что все будет хорошо, что все, начиная с этого сентября, будет по-другому.

– Дядь Коль, а вы знаете, что с физической работой информация усваивается лучше? Так что я запомню ваши слова, даже если я не согласна с ними. Это часть вашего плана?

Крестный рассмеялся.

– Боюсь, я ловок лишь на то, чтобы лясы точить! Такие хитрые планы в моей голове бы не созрели! Туповат я для этого.

– О, нет, – Катя покачала головой. – Вы очень умны. А я попалась.

Николай Степанович рассеянно посмеялся. Больше от гончарного круга они не отвлекались, разве что время от времени он подсказывал со всякими мелочами. К тому моменту, как Катя решила, что с нее хватит, печь уже была разогрета.

– Ох и толстенный у тебя горшок выйдет! – заметил Николай Степанович, закрывая дверцу печи.

– Зато не треснет.

– Верно. Вот у меня первый треснул. И второй треснул, и третий. Зато потом – фьють! – все как по маслу пошло! Ладно, пошли на квадриках покатаемся.

– А печь так оставим?

– Так а че ей будет-то? Там таймер.

Под вечер второго дня Катя еле тащила ноги – до того сильно она устала. Крестный, будто специально, выматывал ее эмоционально и физически, находя все новые и новые занятия: после лепки они катались на квадроциклах, потом бродили по лесу, ища грибы в июне, играли в бадминтон, пока прогорали угли для шашлыка, на утро спозаранку отправились на пруд и долго удили рыбу (Катя почти поймала леща, но тот сорвался), а днем покрывали эмалью горшки и купались в озере.

– Кстати, – сказал вечером Николай Степанович, когда Катя зашла пожелать ему спокойной ночи, – знаешь, че я тут подумал? Хочешь на джиу-джицу? Там мой кореш тренирует ребят и девчонок. Мне пока все равно нечем заняться, могу поводить тебя. Может, и сам что вспомню.

– Вы же сказали, что не хотите заниматься борьбой.

– Э, – протянул дядя Коля. – Это хорошая борьба. Да и в форме держать себя надо, я, чай, немолодой уже.

Катя поморщилась. Она не была ни сильной, ни выносливой и не хотела снова переживать состояние новичка, когда каждый за тобой следит и оценивает со своего Олимпа. Кроме того, групповые секции предполагали соперничество и общение с другими людьми, с детьми.

– Я не уверена, что это хорошая идея, – призналась Катя. – Что, если я кого-нибудь изобью?

– На то это борцовская секция, что там можно бить людей безнаказанно, – дядя Коля пристально посмотрел на нее, а потом улыбнулся. – Шучу. Но опрокинуть кого-нибудь на лопатки бывает очень приятно. Главное потом не сорваться и лицо человеку не сломать.

Они посмеялись. Николай Степанович был из той породы людей, которые по природе добры и, не имея возможности потратить эту доброту, уже почти захлебываясь в ней, испытывают щемящее чувство любви к младшему поколению. Своих детей у него не было, и поэтому весь груз нерастраченного чувства сваливался на Катю, принимавшую его внимание со скромностью и осторожностью зашуганного ребенка. Очень скоро они подружились.

В итоге Катя согласилась пойти на секцию. Не столько ради себя, как она думала, сколько для дяди Коли, который всеми силами пытался угодить ей и ее отцу. Катя ощущала себя комфортно в компании крестного и, поскольку у нее больше никого не было, была рада проводить с ним как можно больше времени. На первых тренировках, не отходя от Николая Степановича ни на шаг, она чувствовала себя очень глупо, бесцельно размахивая руками и ногами, но скоро втянулась и даже с нетерпением ждала парных тренировок. У нее не было постоянного партнера или того, с кем ей бы хотелось стоять в паре, и сходилась она по остаточному принципу. Это раздражало, однако уже к середине тренировки она бывала до того вымотана, что физическое изнурение коррозией поражало и заглушало каждую эмоцию, паразитируя на ней, забирая у ума энергию для тела.

– Лера, у тебя ужасная реакция! – кричал тренер на весь зал. Он часто ругался, но Катю никогда не трогал, только поправлял. Она догадывалась, что такому отношению обязана дяде Коле, но никогда не намекала, что знает об этом. Ей давали то, что ей было нужно, и она с радостью брала это. – Тебе нужно больше тренироваться!

Лера – блондинка с восточными глазами – посылала его неоднозначными движениями тела, которые тренер воспринимал как согласие, – не потому, что он был слепой, а потому что народу к нему приходило немало и цацкаться с теми, кто не хочет его слушать, желания у него не было. Катя время от времени обращала внимание на эту девочку, пытаясь понять, какая она. Окружающие даже не пытались сделать вид, что настроены к ней положительно: когда они говорили с ней, в их голосе слышалась снисходительная насмешка, выводившая Катю, и смотрели на нее только затем, чтобы поиздеваться. Но была у Леры одна черта, из-за которой тренер не решался прогнать ее: всякий раз, когда ее случайно ставили в пару с парнем в тренировочном бою (их тоже порой было нечетное количество), она клала их на лопатки за одну-две минуты, хотя и радости от этого, определенно, не испытывала. Никто не поощрял в ней этой черты: тренер считал это капризом, парни постарше и покрупнее скалились, девочки не обращали внимания на ее успехи, считая ее несуразной и замкнутой, и находили во всем, что она делала, подтверждение своему мнению. Катя не понимала этого и старалась держаться подальше от всех, даже когда ее насильно затягивали в разговор как невольного свидетеля и сообщника. Нет причин скрывать – Катя вдохновлялась тем, как Лера швыряла парней с такой энергией, словно в ней просыпалась сила буйвола, когда же сама Кожухова своими тонкими ручками не могла даже крепко ухватиться за отвороты кимоно.

– Как ты это делаешь? – спросила Катя однажды, когда большинство уже покинуло раздевалку.

Лера, знакомая ей по хмурому взгляду, которым она отстраняла человечество, повернулась на ее голос и приветливо улыбнулась.

– Что именно?

– Ну это… Ты не можешь победить девчонок, но легко валишь пацанов.

Лера и правда обращалась с девочками предельно аккуратно, хоть те и не замечали. Со стороны могло показаться, будто она тормозит перед выпадом, давая им уйти, или специально подставляется, буквально предлагая схватить себя за отвороты и перебросить через спину. Многие девочки находили смешным то, что Лера, крупная и высокая деваха, так легко валится на пол. Казалось, что именно про таких, как она, говорили: «Чем больше шкаф, тем громче падает».

Лера фыркнула.

– Мне жалко девчонок.

– Жалко? Да они ж тебя месят, будь здоров! А как же дать сдачи?

– Мы ведь тренируемся, а не деремся, – возразила Лера. – Дзю-дзюцу это не для драки, а для души.

– Разве они над тобой не насмехаются? – не выдержала Катя.

– По-разному бывает.

Многие находили, что Лера, то ли по застенчивости, то ли по недалекости не умевшая понять ни шутки, ни сарказма, была крайне глупа, но не тупостью идиота, а тупостью клинической, вроде той, которая свойственна даунам. Ее заторможенная реакция, ее, казалось, противоречивые эмоции, не всегда доступная пониманию образность мышления и поражающая при этом простота и доброжелательность, вызывали в других отторжение. Но они не догадывались, что наибольшее отторжение вызывают они сами.

– И тебя все устраивает? – допытывалась Катя.

Лера вдруг стала серьезной. Она нахмурилась и долго смотрела на Катю. Кожухова подумала, что эта девочка определенно туповата, и хотела было уже извиниться и распрощаться с ней, как Лера вдруг рассмеялась.

– Так ты такая же, как я!

– В смысле?

– Хочешь, расскажу один секрет? – она огляделась, проверяя, остался ли кто в раздевалке. – Только это секрет!

– Давай.

– Я ненавижу этих девок.

Хоть голос Леры и отливал сталью, лицо ее было веселее прежнего, словно она рассказала не тайну, а смешную шутку. Катя ей не поверила, и Лера, заметив это, попыталась объяснить.

– То, что я не хочу с ними драться, – это не потому, что мне хочется сохранить их милым мордашкам товарный вид, а потому, что они мне не противники. Нет-нет, я знаю, как это звучит, и конечно среди них есть девчонки посильнее меня, но! Смотря на них, я не испытываю ничего, кроме сочувствия. Здесь они упиваются собственной самопровозглашенной силой, стараются доказать себе, какие они крутые, как близко они могут приблизиться к мужчине, но, выходя из этих стен, становятся либо алчущими самками, либо чем-то, отдаленно напоминающим мужчину, но даже слепой разглядит, что это женщина. Равноправие, к которому они стремятся и которое поощряют их родители, противоестественно.

– Но ведь и ты девушка.

Лера снисходительно улыбнулась, и лицо ее приняло выражение блаженства и всепрощения, которое, как Катя узнала впоследствии, оно принимало всегда, когда Лере приходилось иметь дело с людьми, которые ее не понимали, но упорно старались сделать вид, что поняли.

– Я – набор генов. Так уж вышло, что бесполыми не рождаются, но комбинация хромосом не определяет твое внутреннее «я», увы. Мне не близки ни теории о равноправии, ни феминизм, ни патриархат. Просто те, кто ведут себя, как женщины, не должны косить под мужчин. То же касается и мужчин.

– Это какая-то новая теория о сверхчеловеке?

Во взгляде Леры промелькнула искра, как если бы в глазах у нее отразилась падающая звезда, – это был восторг от того, что теперь ее понимали.

– Считай это неоницшеанством. А ты? Какая ты?

У Кати затрепетало сердце. Она почувствовала, что нашла человека, с которым ей хочется говорить.

***

На первое сентября из всей своей немногочисленной родни Катя хотела пригласить только дядю Колю – его бандитское лицо точно напугало бы всех в округе или же придало ей такой авторитет, что никто бы и не посмел в ее сторону слова лишнего сказать – но в августе он вдруг снова исчез. Катя никогда не спрашивала, залег ли он «на дно» или же «сел на нары», но временами она по нему очень тосковала, пусть по ее вечно скучающему, закрытому лицу этого было не угадать.

Утром первого сентября Катя сильно волновалась. Не один год прошел с тех пор, как она посещала школу, и, даже зная, что уж здесь-то все будет по-другому, она не могла отделаться от мысли, что по-другому быть не может. Катя не приехала за учебниками, – в последний момент она прикинулась больной, и поехал водитель Сергея Анатольевича – поэтому она не знала, как выглядит ее класс, и бродила на расстоянии нескольких метров от кишащей толпы. Родителей она попросила не ехать, хотя Вероника Кирилловна приехала из Европы на несколько дней только ради нее. Катя с отважностью канатоходца готовилась самостоятельно выйти к людям, и ей не нужна была страховка, иначе ее смелость потеряла бы всякое значение.

В толпе Катя заметила блестящую синюю табличку «10Б» и встала в метре позади незнакомых детей. Они не сразу ее заметили. Занятые болтовней, мальчишки и девчонки создавали какофонию звуков, в которой Катя могла вычленить только небольшие отрывки из разговоров:

– Мы с мамой и сестрой ездили на Бали летом. Представляете, там…

– Мы с отцом летали на парапланах в Альпах. Вид – шик!

– Отцу в командировке в Японии подарили церемониальное сакэ. Такая гадость!

– Наконец-то дом купили в Крыму. Мама предложила, чтобы я сама обустроила одну из комнат в качестве дизайнерского проекта для университета.

– Глянь, какие сережки! Alhambra, между прочим!

– Ой, там что, новенькая сзади?

– Где? Ой, злючая!

Несколько любопытных обернулись к Кате и приветливо улыбнулись. Она растерялась: хотела поднять руку, чтобы махнуть, но та как-то вмиг отяжелела, хотела улыбнуться в ответ, но лицо вдруг стало недвижимым. Ей повезло, что почти сразу заиграла музыка, и девочки отвернулись, хотя и внутри громких оркестровых раскатов слышались шепотки, цепочкой передающие весть о прибытии новенькой. Ребята оглядывались на нее, косились, но без издевки и затаенной злобы, а с живым интересом.

В классе Катя подождала, пока все рассядутся, и проскользнула на свободное место на третьем ряду. Помещение было просторным, но в самих классах было от силы двенадцать человек, поэтому парт было мало и все они были одиночными. Катя заняла последнюю в ряду. Классный руководитель не стала ее поднимать, чтобы представить ученикам, и Катя спокойно выдохнула. Немного успокоившись, она открыла крышку парты и, на всякий случай протерев ящик влажной салфеткой, сложила внутрь запас чистых тетрадей.

Первые несколько дней к ней приглядывались, но не настороженно, а все с тем же любопытством. Это были дети, у которых всегда все было хорошо, которые никогда никому ничего не доказывали, которых любили за то, какими они были, которых баловали родители потому, что редко видели и не знали других форм проявления любви, кроме как осыпать чадо деньгами. Люди, лишенные необходимости сражаться друг с другом, заранее расположены ко всем. Несмотря на то, что по большей части класс уже давно был сформирован, все же определенная подвижность состава, продиктованная свободным отношением родителей к учебе своих детей, не давала классу закостенеть в своих привязанностях и сформировать группировки, члены которой определяли бы других как чужаков.

Рядом с Катей никто не сидел. Девочка, занимавшая это место в прошлом году, переехала с мамой в Канаду и в качестве подарка к новому учебному году отправила классу и учителям ящик бутылок с кленовым сиропом, который с опозданием доставили где-то числа пятого. Катя решила не присоединяться к радости, какую в ребятах пробудило воспоминание о бывшей однокласснице, и ничего не брать. Никто не стал совать подарок ей в руки – не то чтобы здесь так уж сильно уважали чужие границы, скорее считали это делом вкуса: многие из новых одноклассников Кати сидели на каком-то специальном питании, полезном для кожи и желудка, некоторые чуть ли не в бубен стучали, чтобы привлечь внимание к своему отречению от животных продуктов ради экосистемы будущего, другие просто не ели сладкого – привычка, оставшаяся после многих лет в художественной гимнастике или бальных танцах. Их класс – как и параллельный – был причудливым макетом всевозможных западных течений: ни одно из них не было понято, зато каждый имел в уме убеждение, – так часто женщины, причисляющие себя к феминисткам, постулируют не равенство полов, а свое право быть содержанками.

На переменах между уроками Катю никто не трогал: те, кто в этом классе учился не первый год, не имели нужды знакомиться с новичками, те же, кто пришел вместе с Катей, подходить к ней не торопились – уж слишком тяжелый и недружелюбный у нее был взгляд. Хотя Кожухова и пыталась быть приветливой по мере сил, у нее не получалось: на все вопросы она отвечала односложно, вынуждая одноклассников спрашивать все больше и больше, и это быстро им надоедало. У них создалось впечатление, будто она специально избегает общения.

Где-то под конец сентября класс охватило новое веяние – девочки занялись натальными картами и астрологией. И хотя это увлечение ограничивалось онлайн-сервисами и не имело ничего общего с вычислениями и глубоким изучением звездного неба, все поголовно знали, что значит луна в Скорпионе и солнце в Деве.

– Кать, ты кто по знаку зодиака? – девочки сбились в группу на соседнем ряду и поочередно выманивали у одноклассников необходимые данные.

– Телец, – сразу ответила Катя, не отвлекаясь от домашней работы по французскому.

– Похожа, похожа! – согласились они между собой. – А когда родилась?

– Шестнадцатого мая.

– А год?

– Девяносто девятый.

– А место?

– Москва.

– А время?

Катя на секунду оторвалась от тетради, немного подумала над артиклем – скорее потому, что в глазах от них уже рябило, а не потому, что действительно было, над чем думать, – и честно призналась:

– Не знаю.

– Вот блин! Вводные данные для наталки должны быть точными! Без времени результат будет ненадежным.

– А что вы делаете?

– Натальную карту твою смотрим, – ответили девчонки. – Ты ж ничего не рассказываешь о себе! Хоть так узнаем!

Катя задергалась. Она не знала, что должна что-то рассказывать о себе, когда ее ни о чем и не спрашивали. Не зная, как верно реагировать на замечание, Катя решила его игнорировать, и снова спряталась за учебником.

Группа девчонок, так и не дочитав Катину натальную карту, перекинулась на угрюмого парня с первого ряда. Катя сдула ошметки ластика с парты и уложила тетрадь в ящик стола. Когда она закрыла крышку, перед ней уже сидела девчонка задиристого вида с синими прядями в ярко выкрашенных красных волосах.

– Так тебе семнадцать? – спросила она, подаваясь вперед и утыкаясь локтями в Катин стол. – Ты сказала, что родилась в девяносто девятом.

– Да, семнадцать.

В глубине души она опасалась идти в 10 класс, будучи на год старше своих потенциальных одноклассников. Это могло породить неприятные толки среди класса, и пусть с возрастом люди учатся ловчее прятать свою гадкую натуру, с возрастом они также учатся быстрее ее распознавать.

Катя смотрела на одноклассницу и думала, что, если она скажет что-нибудь мерзкое, то Катя определенно не станет сдерживаться и ударит ее кулаком по лицу – до того отталкивающей были ее манеры от локтей, придавивших крышку ее стола, до жвачки, розовым комком, похожим на жилистое жеваное мясо, мелькающей у нее между зубов. Обычно она со своей подругой сидела на втором ряду, и все это время Катя даже не видела ее лица: на уроках она сидела спиной к ней, поворачиваясь назад разве что полубоком, а на переменах уже Катя прятала глаза.

– А чего так поздно в школу пошла?

– Пропустила год обучения.

– А что случилось?

– Жила во Франции.

– Вау! – ее прямо-таки подкинуло (немногим позже Катя узнала, что Марина сходила с ума по Франции, вернее ее привлекали обманчивый романтический флер легенд, черно-белых фотографий и модных показов). – Серьезно? Ты пропустила год тупой школки, чтобы кайфануть во Франции? Классно! Небось, и по остальной Европе каталась немало!

– Да, – кивнула Катя и осторожно добавила: – Я прожила там три года.

– Три года! А мне только в Лондоне довелось год отучиться в седьмом классе. Папаша сказал, что для языка хорошо. Для языка-то, может, и хорошо, но погода там… Буэ!

В класс зашел учитель.

– Лыгина, займите свое место, мы начинаем урок!

– Учитель! – Марина всех называла «учитель», потому что не запоминала их имена, а если и запоминала, то из упрямства не хотела, чтобы они об этом знали. – Мы с Надей хотим пересесть сюда!

– Пожалейте свою подругу, у нее зрение -5!

Но Надя – девочка в очках с толстыми стеклами (до операции из-за астигматизма на левом глазу ей нелегко было верно подобрать линзы) – уже перебросила свои вещи на заднюю парту.

***

Катя считала, что жизнь – это женщина дурного нрава. Почему-то так складывалось, что либо все шло исключительно хорошо, либо так плохо, что хотелось на стенку лезть. Сейчас она была в течении белой полосы: вместе с новыми подругами и увлечениями она приобрела стабильные отношения в семье. Возможно, дело было в ней самой. Прежде она остро реагировала на любое мелкое происшествие, не спуская отцу ни одного опоздания на ужин, ни одного нарушенного обещания, но как только она нашла – вернее, ее нашли, – других людей и занялась тем, чем ей и было положено по возрасту: начала ходить в гости, выезжать в рестораны и кафе, втягиваться в современную поп-культуру (не без некоторой брезгливости, но все же) – дела пошли на лад. Не то чтобы обещания больше не нарушались, а отец стал приезжать всегда вовремя, просто Кате стало не до этого. Кроме того, изменился угол обзора. Катя начала отказываться от горделивого эгоизма и понимать очень важную вещь – на земле она живет не одна.

Сергей Анатольевич, по природе человек скорее ведомый, чем ведущий, в силу своей интровертности не с таким уж большим удовольствием тянувший на себе новую должность секретаря депутата Госдумы, уставал от встреч и разговоров tête-à-tête в обеденное время, но, стремясь уделить дочери хоть немного времени, по вечерам поднимался к ней в комнату поболтать или звал посмотреть какой-нибудь фильм, хотя и засыпал в первые пять минут. Кате было его жаль. Она смотрела на него, храпящего в мерцании экрана, и думала о том, как много усилий этот человек прикладывал для того, чтобы у нее все было, и как мало на самом деле из этого всего было ей нужно. Возможно, родись она в богатой семье, не знай она ни убогости хрущевок, ни унижений, ни насилия, она бы наслаждалась этим богатством, закрывая глаза на труд, которым оно достается. Но в детстве она видела, что даже бедные люди могут быть счастливыми, и потому не понимала тяги ни к власти, ни к деньгам.

Катя собиралась на день рождения Нади. Она пять раз перерисовывала стрелки, растягивая кожу то так, то этак, и время от времени через зеркало бросала взгляд на Сергея Анатольевича, радостного одним лишь тем, что Катя разрешила подвезти ее до места встречи. Он, не прекращая, что-то говорил, выдавая тем нервное возбуждение, которое охватывало его каждый раз, когда звезды сходились таким образом, что он мог провести с дочерью немного больше времени, пусть это и было лишь время в дороге. Суетливость, которая в иной раз раздражала Катю, сейчас была ей по душе, и она периодически кивала с легкой улыбкой, давая понять, что слушает, хотя мыслями была очень далеко. Ее взгляд то и дело опускался на искрящуюся нитку бриллиантов на шее, коротко скользил по миниатюрной сумке Hermes и потом, возвращаясь к зеркалу, своим томным выражением сообщал ей: «Ты великолепна».

Позади Кати что-то разбилось, и от неожиданности она подпрыгнула на месте.

– Блин! – воскликнула она. – Стрелка!

Хмурясь, она повернулась к Сергею Анатольевичу и увидела, что тем, что, вздрогнув, выплюнул стеллаж, был толстый глиняный горшок с разводами эмали. Повисло молчание. Катя смотрела на крупные черепки горшка, пытаясь разобраться в том, что чувствует. Она знала, что должна злиться, но не было ничего: ни гнева, ни горечи, ни сожаления. Все вещи рано или поздно сломаются и важно вовсе не их наличие, а память, которую они после себя оставляют. Катя давно уже не видела этого горшка, хотя ежедневно подходила к стеллажу. Он стал частью интерьера, сросся с общим фоном и исчез – так глаз в знакомой обстановке не выделяет ничего, кроме того, что ищет.

Прежде чем Сергей Анатольевич попытался извиниться, Катя отвернулась к зеркалу и сказала:

– Не надо, пап. Это всего лишь горшок. Причем не самый лучший.

– Но ведь…

– Это только вещь.

Катя сказала это и только потом поняла, как сильно была права.

– Мы можем его склеить, – предложил Сергей Анатольевич.

– Можем, – согласилась Катя. – Но смысл?..

Катя вдруг поняла, что говорит не о горшке. Она ничего не хотела склеивать в своей жизни, проще уж было создать новое. И потом, многим позже, когда Сергей Анатольевич все же склеил горшок и вернул его на место, Катя все равно его выкинула. В ее жизни не было места воспоминаниям: ни тем, которые приносят с собой изуродованные вещи, ни тем, которые вызывают из небытия старые раны.

Вернувшись поздно ночью, Катя заметила свет в гостиной. На большом кожаном диване спал Сергей Анатольевич. Катя смотрела на постаревшее лицо отца, – она никогда не видела его молодым, тюрьма забрала у него годы сверх срока заключения, – и не могла не думать о том, какие жертвы родитель приносит своему ребенку, чтобы тот был счастлив. А если не ребенку, то к чему вообще бесконечное стремление к вершине, где колоссальное давление и нет воздуха? Разве живет кто на тех холодных скалах? Там только выживают, борясь с холодом, припадая к земле, прячась от ветра. Счастливые люди селятся там, где растет трава, где есть пастбища и еда, и смотрят наверх, где поднимаются волны колючего снега, с восхищением думая о том, как бы туда забраться, но никогда туда не поднимаясь, потому что жизнь – она здесь.

– Отныне и впредь, – прошептала Катя, не отводя взгляда от отца, – все будет хорошо, пап.

То, что разбито и утеряно, не стоит того, чтобы быть найденным и склеенным. Так работает время: оно забирает любимые вещи, любимых людей, а взамен дает материалы, предлагая создать нечто новое, что тоже будет достойно любви.

Дима

Лишь потеряв все, ты обретаешь свободу

Дима мало что помнил из того периода, который можно было отнести к «счастливому детству». Не помнил он и того, был ли он вообще счастливым ребенком. Скорее всего, да. Он много времени проводил на улице, играя с мальчишками в мяч, догонялки, вышибалы, качаясь на качелях и обсыпая девчонок песком. Когда он был совсем маленьким, Дима не играл, а только смотрел, а если и играл, то лишь до тех пор, пока старшие ребята были готовы с ним нянчиться. Он выходил на улицу, едва проснувшись, и возвращался домой, когда бабушка, высунувшись из окна, звала его в третий раз. Он не помнил своих родителей, в его жизни существовала только бабушка. Наверное, какое-то время Дима с ними жил, потому что в амбулаторной карте было несколько записей о поступлении в больницу в возрасте, когда он был еще слишком мал, чтобы мыться самому, зато казался достаточно большим, чтобы обдирать обои и ломать то, что ломать было нельзя, но то время, как и многое плохое, случившееся в его жизни, изгладилось из памяти, оставив после себя лишь сетку шрамов на коже.

Улица, где Дима жил, дружил и воспитывался, была для него огромным миром, и он тянулся наружу, как изнывающий от тоски путешественник, едва открывая глаза и видя солнечный свет, прогонявший с обоев пугающие тени. Однако два дня в неделю бабушка, зная, как сильно мальчика тянет подальше от их двушки, заставляла Диму проводить время с ней. То были самые скучные дни на неделе, и Дима мог бы, как и все дети, рыдать и биться в истерике, что вместо игр с друзьями его привлекают к работе по дому, но в нем этого не было. Не без досады, но со стоическим терпением он переживал эти дни, помогая мыть скрипучие деревянные полы, которые, казалось, никогда не становились чище от его усилий, нанося воду в бочку на огороде за домом в своем небольшом ведерке. Он чувствовал себя нужным и взрослым, когда в конце дня усталость клонила голову к подушке, и что-то в нем радовалось от того, что сегодня он был полезен. Но больше всего удовольствие Дима получал от времени, проведенного на кухне, когда бабушка начинала готовить. У нее был тремор рук, поэтому мальчик вызывался все резать сам: ему было больно смотреть на тонкую старческую кожу, заклеенную дешевыми пластырями, которые плохо отходили (Дима знал наверняка, как болезненно бывало их срывать, он сам постоянно такие носил). Всякий раз бабушка была против его участия, и всякий раз Дима настаивал, как умел: до слез, до ругани, до крика. Он был маленьким манипулятором: осознавая свой возраст, но понимая и замечая больше, чем его ровесники, он, с которым мало нянчились и которому часто говорили о светлом идеале мужчины, позволял себе капризничать только тогда, когда ему казалось, что бабушка, чья жертвенная природа не давала покоя всему ее кособокому телу, берет на себя слишком много. Оттого и самодовольная радость этого хитрого, но доброго мальчишки ширилась настолько, что он, казалось, мог лопнуть от гордости, которую неизменно вызывало в нем чувство ответственности за бабушку.

На следующий день, когда с домашними делами было покончено, они выезжали в парк – до него было четыре остановки, что казалось маленькому Диме огромным расстоянием, – и гуляли там, пока у бабушки не уставали ноги. Уставали они довольно быстро, поэтому большую часть времени Дима вместе с ней сидел на лавочке, кидая черствые хлебные крошки птицам. Дима никогда не смущался этой ее немощности, никогда не ругался и не подгонял ее. Когда ей было тяжело и на ее лице он замечал ускользающую муку, он сам подводил ее к лавочке, говоря, что устал; когда, запыхавшийся от бега, он возвращался к ней, одиноко шедшей вдоль кленовой аллеи и прятавшейся в шаль от вечерней прохлады, он жаловался на холод и вел ее домой; когда в жару он хотел пить, Дима, замечая, как взмокли ее седеющие волосы, протягивал ей свою бутылку с водой, а если она отказывалась, то приберегал ее на потом, всем своим видом показывая, что не так уж он и мучается от жажды. Он рос таким замечательным ребенком!..

Иногда они ходили в церковь (по мере ухудшения бабушкиного самочувствия все чаще). На деле то был большой собор, но Дима что в шесть лет, что в двадцать шесть называл церковью любой храм: и часовню, и костел, и синагогу, и мечеть; в своих заблуждениях он был так же уперт, как в своих убеждениях.

Прямотой и чистотой строгих линий собор отдаленно напоминал греческий Парфенон, как если бы тот был построен в эпоху классицизма, а водруженные на крышу купола как будто роднили его с Константинополем, если не сказать со Стамбулом, но родство это было далекое, прихожан ничуть не занимавшее, как не занимают ума дальние родственники, о существовании которых и не догадываешься. Расположен собор был довольно далеко от их дома, но бабушка любила его живописный берег, с которого открывалось озеро, о чьих синих водах Дима думал как о море. В их старинном городе, усыпанном церквями, как по осени леса бывают усыпаны грибами, были и другие храмы, поближе, но все-таки бабушка неустанно везла его сюда.

Не сказать, чтобы бабушка Димы была слишком набожной, но возраст наложился на болезнь, и это привело ее, как и многих, к Господу в поисках защиты. Теперь она ставила свечи, подавала на храм, заказывала молитвы и делала все то, о чем бы и не помыслила молодая комсомолка, какой она была когда-то давно. Для Димы же поход в собор был не столько паломничеством, сколько приключением, за успешное прохождение которого – то есть если ему не делали замечаний – ему покупали петушка на палочке, и он сгрызал его еще до возвращения домой.

Перекрестившись у входа в храм, бабушка брала Диму за руку, заводила внутрь и торопливым шагом шла через весь зал. Каждый раз мальчик бездумно перебирал ногами и, оглядываясь по сторонам, будто впервые видя низкие широкие своды и блеск золотых образов, позволял бабушке подвести себя к иконе Божьей матери. Он не понимал, зачем его сюда тащат, и все также бездумно смотрел на свечи, зажженные перед святым ликом. Удушливый запах тающего воска густыми волнами стекал с алтаря, горячее дыхание свечей пекло его лицо. Дима ждал момента, когда бабушка его отпустит, чтобы побродить по собору: поздороваться с теми иконами, которые ему нравились, заглянуть в серебряный гроб со святыми мощами, стоявший в углу, и, если повезет и монахи откроют хотя бы на мгновение по каким-то своим нуждам золотую дверь, мельком увидеть алтарную часть, закрытую для мирских. Но до тех пор он терпеливо ждал и, сам о том не догадываясь, впитывал в себя образ Богородицы.

Дима бы никогда не признался бабушке или кому бы то ни было в том, что темно-золотой лик Богородицы не казался ему красивым. Маленький подбородок, вытянутое лицо со смазанными чертами, которое, тем не менее, единственное во всей иконе приковывало взгляд, большие глаза, хранившие в своем выражении мягкость, тоску и нежность, и длинный узкий нос, похожий на вилку с двумя зубцами, – все это было далеко от рафаэлевской Мадонны, красота которой сияет, как жемчужина, и оттого всем понятна. Но все же привычка вернее всего другого рождает любовь, и Дима, не единожды появлявшийся у этого облика, привязался к нему настолько, что ему даже было стыдно за свои мысли, как если бы Святая дева могла прочесть их со своего холста. Теперь, когда бабушка ставила его перед собой и одними губами читала молитву, мальчик не вертелся и не смотрел по сторонам, он приходил к Ней, как приходил в гости к подругам бабушки, чувствуя радость от того, что здесь его принимают и любят.

Дима никогда ничего не просил у святых икон. У него не было сокровенного желания, да и странно было бы иметь таковое в его возрасте. Возможно, он даже не догадывался о том, что в церковь приходят в основном за тем, чтобы чего-то просить, поэтому он бы очень удивился, узнав, что, ставя его у иконы, бабушка вся обращается в одно искреннее и болезненное желание. «Сохрани его, – молила она, сильно жмурясь от жгущих глаза слез. – Не за себя прошу и никогда за себя не просила. Его одного сбереги». Всякий раз, почувствовав, как руки бабушки соскальзывают с его плеч, Дима уходил бродить по залу, который казался ему в ту пору целым замком, осторожно лавируя между монахами и прихожанами. По той же самой привычке, что открывала ему тайную красоту русских икон, ему стал нравиться запах ладана и то, какое здесь все было светлое, возвышенное, бело-голубое. Засмотревшись на некоторые иконы, среди которых уже без труда угадывал Христа и некоторых апостолов, он неосознанно пытался повторить их жесты или выражения лиц, печальных и задумчивых, что всегда очень умиляло бабушку. Порой, глубоко расчувствовавшись после молитвы и выхватывая влажными глазами фигурку Димы на фоне светлого убранства, она видела его в монашеской рясе под защитой православной церкви. Однако стоило мальчику заметить, что бабушка отвернулась от иконы, лицо его теряло спокойствие и преображалось улыбкой, и она уже не могла представить, что кто-то заберет у нее это дитя.

Выйдя из собора, Дима тащил бабушку к озеру за монастырем. Они находили свое любимое местечко, и мальчик садился у берега и долго смотрел на воду как-то особенно вдумчиво и восхищенно. Он еще не умел выразить своего сердца, но то, что он ощущал, смотря на широкое раздолье природы с необыкновенным, кружащим голову и опьяняющим чувством высоты, которое он сохранял, выйдя из собора, было свободой. Дима не знал в те годы, что он несвободен: его не обременяли детские горести, не знал он и принуждения, и вторящего ему несчастья, всегда все делал по своей воле, и не было ничего, что ему было бы в тягость. Но чувство чего-то высокого, и великого, и тяжелого, того, что не вынести ни одному человеку, что полнит сердце любовью, жизнью и непреходящим восторгом, он познавал только здесь, и, валяясь на траве, щурясь, но все же не закрывая глаз, он чувствовал, что бело-голубые стены и высокое горние небо, блеск солнца и золото икон – все это одно и то же.

По вечерам, когда приближалось время сна, бабушка доставала какие-нибудь книги вроде «Приключений Тома Сойера» или «Острова сокровищ» и читала так монотонно, что Дима быстро засыпал, даже если спать ему вовсе не хотелось. Когда же она не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы прочитать хотя бы главу, она вставляла кассеты в рот магнитофона, и из его огромных, пугающих динамиков, похожих на белесые глазницы, вырывался хриплый, но приятный голос сказочника. Дима в тайне боялся магнитофона и, отвернувшись к стенке, пытался поскорее заснуть, но то и дело кидал обеспокоенные взгляды в сторону его пустых глазниц, подсвеченных жутким гнилостно-желтым светом уличного фонаря. Глазницы, казалось, моргали и следили за ним. В такие дни он плохо спал, особенно если днем смотрел телевизор.

Дима не ходил в ясли и вряд ли ходил бы в садик вообще, если бы бабушка была здорова. Но та начала все чаще кашлять, порой задыхаясь в собственных хрипах: по ночам Дима нередко просыпался, слыша, как сильно она надрывается в соседней комнате. В конце концов, она стала еще чаще ходить в больницу, и чем хуже она себя чувствовала, тем чаще она ходила туда с Димой, словно желая продлить время, пока они еще были вместе. Дима этого не понимал и с тоской смотрел из окон больницы в сторону дома.

Однажды, допоздна засидевшись на улице, Дима вернулся домой и нашел ее, лежащей на полу. Он постучал к соседке, бабе Нюре, и та вызвала скорую.

Потом появилась женщина со смазанными чертами лица и маленьким подбородком. Тощая, плохо одетая, нервно оправляющая накинутый на плечи платок, с пузатой черной сумкой и в несуразных галошах. Это была его мать. Дима не сразу это понял – она была как-то угодливо дружелюбна, но с ним все были дружелюбны, и он не видел ничего особенного в том, что и она была такой. А потом медсестра сказала, чтобы он шел к своей маме, и Дима огляделся в поисках кого-нибудь, кто мог бы быть его матерью, но в пустом коридоре были только он, медсестра и эта женщина. Она протянула ему руку, и мальчик, не совсем понимая, что происходит, вложил в нее свою. Она привезла его в ту же квартиру, откуда их с бабушкой забрала скорая помощь. На пороге их встретил одутловатый мужчина. Лицо у него было отекшее, глаза осоловелые, с застывшим блеском, каким блестит бутылочное стекло. Он подарил Диме красный трактор – это был единственный раз, когда его отец что-то ему подарил, пытаясь быть ласковым, но еще тогда в его цепкой, неласковой руке мальчик почувствовал угрозу. Подталкиваемый данайским добродушием, – неожиданной, устрашающей щедростью – этот мужчина провел Диму в дом и сказал, что скоро это будет отличная квартира с красивыми обоями, навесными потолками и у Димы будет очень много всего-всего. Поводив мальчика по квартире, которую тот знал, как свои пять пальцев, будто знакомя с ней и с тем, какой она выглядит в его мечтах, отец вернулся на кухню и выпил несколько рюмок водки.

Когда бабушка вернулась из больницы, вид у нее был уставший, но бодрый. Дима надеялся, что с этого момента они снова будут вместе и только вдвоем: двое этих неизвестных людей обращались с ним хорошо, но он все равно не хотел, чтобы они оставались. Его мать, увядшая женщина, одним глотком опустошенная жизнью, походила на мумию и когда она приходила в его комнату пожелать Диме спокойной ночи, тот еще долго не мог избавиться от ощущения ее жуткого присутствия. Его отец, закрывавшийся в туалете с бутылкой водки, когда бывал пьян, часто искал его общества и в пьяном угаре рассказывал такие вещи, от которых голова его бабушки поседела бы окончательно.

Но бабушка не выгнала их. Она с трудом передвигалась, и ей нужна была помощь не просто по дому, она и сама с собой справиться не всегда могла. После больницы, даже если Дима уверял, что она выглядит гораздо лучше, – так часто мы заставляем себя обманываться, пугаясь того, что несет нам честность, – бабушка подолгу лежала в постели. Мама заменяла ей сиделку. Бабушка так и не встала проводить его в школу первого сентября, и Диму отвела баба Нюра. Тогда он был очень рад, что не пришлось идти с родителями. Уже в этом возрасте он стеснялся их и не хотел, чтобы кто-нибудь их видел.

К середине осени бабушка оклемалась окончательно, но болезнь продолжала накатывать волнами. Она могла быть бодрой и свежей в один день и лежать ничком, не в силах пошевелиться, в другой. Иногда в ночи, слушая ее тяжелое дыхание, Дима представлял, какого будет однажды потерять ее, – не иметь возможности прикоснуться к ее холодным щекам, не видеть ее улыбки, прижимающей носогубную складку к щекам, не слышать ее голоса, имеющего свойство дарить ему спокойный сон, не находить вокруг ее вещей. В такие моменты ему становилось особенно горько, и Дима пробирался к ней в постель, прижимая ее голову к своей мальчишеской груди. Возможно, он так сильно любил ее еще и потому, что скорее чувствовал, чем знал: она – последнее, что разделяло его и их.

Вернув устойчивость ногам, бабушка немало времени посвятила тому, чтобы Дима как можно меньше бывал дома, тогда как ему хотелось наоборот подольше оставаться с ней. В первом классе бабушка отдала его на плавание, в третьем учитель физкультуры пригласил Диму в команду по баскетболу, и, так как он хорошо успевал на занятиях и учителя его хвалили, бабушка разрешила ему ходить в обе секции и сама приносила сумки для тренировок, сама уносила домой его школьный рюкзак. Когда у нее было хорошее настроение и позволяла погода, они вместе пешком добирались от школьного спортивного зала до бассейна, и она ждала его до позднего вечера, чтобы вместе пойти домой.

Дима не заметил момента, когда ее состояние ухудшилось: бабушка ловко это прятала под старой, просроченной косметикой и улыбкой, которая всегда дрожала то ли от усилий, то ли от большой радости. В один из дней она просто не пришла забрать его рюкзак, а вернувшись домой, Дима узнал, что бабушка снова в больнице.

Она вернулась домой через месяц, но теперь почти всегда лежала. Время от времени ее заходила проведать соседка, баба Нюра, она же с внимательностью соцработника следила за тем, что происходит в доме. Она знала эту квартиру, быстро угадывала любую пропажу и не стеснялась задавать вопросы, на которые мама Димы не всегда знала, что ответить. Пока бабушка еще была жива, вещей пропадало немного: что-то из сервиза, какие-то пластинки, книги, вышивка. Все это была мелочь, но мелочь, как позже узнал Дима, дорогостоящая. Тогда, да и, пожалуй, никогда в жизни, он не умел оценить ни тонкого хрусталя, ни редкие собрания сочинений, которые его дед возил из-за границы, пока еще был жив, и не понимал, почему взрослые ссорятся из-за такой ерунды.

Машины своей у них не было, но она была у сына бабы Нюры, и именно он возил бабушку на анализы и процедуры (она до последнего отказывалась покидать квартиру, даже если в больнице ей было бы легче). В конце концов, он однажды приехал без бабушки – той стало плохо, и ее увезли в реанимацию. Дима не знал, что такое реанимация, и воспринял эту новость, как очередное известие о том, что некоторое время бабушка проведет в больнице. Про себя он думал, что так даже лучше: она будет под присмотром врачей, значит, будет здорова. Бабушки не было неделю, две. Для Димы это время пронеслось очень быстро, и когда он думал о бабушке, то успокаивал себя тем, как вели себя его родители, которые, казалось, вообще о ней не вспоминают. Пока баба Нюра не уехала с внуками на море, они несколько раз навещали бабушку. Та храбрилась перед Димой, переживая боль, которую ей ежеминутно причиняла болезнь и капельница, с мучительной улыбкой, которую он уже не умел отличить от настоящей, настолько привычной она была для ее лица. Он хвастался первыми своими успехами, показывал медали с соревнований, рассказывал, как его расхваливали тренера, но когда он закончил начальную школу, порадоваться его табелю было больше некому. Бабушка умерла. С тех пор их квартира – мирная обитель вкусных запахов, монотонных голосов и света – перестала быть для него домом.

Дима всегда находил удивительным то, что не помнил имени бабушки. Он не мог его вычленить из своих воспоминаний, из имени отца. Так странно, что имя женщины, которая тебя родила, не находит отражения в твоем собственном. Валерий Степанович, Станислав Игоревич, Дмитрий Федорович – а как звали их матерей? Какие у них были фамилии до замужества? Ни один их документ об этом не расскажет, и после смерти у них всегда остается три вещи: фамилия мужа, которая сопровождала их всю жизнь и продолжает светиться даже с надгробья, имя отца, от которого они бы не смогли избавиться, даже пожелав этого, и свое собственное, немое, общественное, ничье.

***

Дима бы ни за что не вспомнил, когда все это началось. Таким уж он был человеком: прощающий жизнь и принимающий ее такой, какая она есть, не жаждущий ни справедливости, ни любви, ни сочувствия. Он не был склонен к рефлексии и оттого, что никогда он не тратился на тщеславную надежду, предаваясь мечтам, в которых забитые люди рисуют себе не счастье, а власть тиранов, не зацикливался на прошлом. Жизнь шла, и шла, и шла, и вслед ее шагу, налипая на подошву, обнажая гнойные раны земли, отходила мягкая пороша, какой устилали ей путь поэты и художники. Было лишь одно спасение от их жуткого смрада, шлейфом тянувшегося за Жизнью, – быть быстрее ее и не оглядываться назад. Эту тайну знают дети, тянущиеся первыми оставить свой след на снегу и избегающие тех мест, где взрослые оставили отпечаток ботинка.

За плохие оценки отец отвешивал ему подзатыльники, но так было у всех ребят его возраста, и в какой-то степени этими подзатыльниками Дима даже гордился, ведь прежде его никогда не били, и одноклассники, узнавая об этом, говорили, что он неженка. Но случилось кое-что, что стало для его отца своего рода спусковым крючком – разрешением на то, чтобы поступать с Димой «по-своему».

В тот день Дима вернулся с тренировки по баскетболу. Мышцы отяжелели от усталости, во рту стоял приторный вкус газировки, мешавшийся с застрявшими между зубов солеными крошками сухариков, которые они с ребятами ели по дороге, и, в сущности, это был отвратительный привкус, чем-то напоминавший привкус гнили, остающийся на языке у язвенника.

Дима сбросил кроссовки у порога и прошел в комнату, где прежде жили они с бабушкой, ту самую, где пустующий сервиз наводил на мысли о горе скорее, чем отец, просиживавший на кухне в грязной дырявой майке все вечера напролет. Он не успел даже переступить порога своей комнаты – ему навстречу, точно призрак, выплыл из темной глубины бледный силуэт матери:

– Зайди к отцу. Он тебя ждет.

Дима не особо любил разговаривать с домашними, поэтому никогда не пускался в полемику. Кинув сумку у двери, он прошел на кухню, откуда даже свет не горел. По заведенной в доме традиции, Дима несколько раз постучал костяшкой о дверной косяк, словно кухня была отцовским кабинетом и он просил разрешения войти, хотя дверь была раскрыта настежь (стучали они больше для того, чтобы отец в пьяном угаре не испугался их появления), и, заметив, что мужчина напротив поднял голову, прошел к раковине. Выкрутив кран так, чтобы вода лилась тонкой струей, Дима ополоснул лицо и шею. На улице была осень, но он долго остывал после тренировки и, пока они с ребятами добирались до своего района, на его шее и лице заново успевала образоваться липкая пленка.

– У матери деньги пропали, – хрипло, раскатисто сказал отец. – Ты взял?

Дима кинул беглый взгляд на мужчину, сидевшего за столом. Его грузная фигура, расплывшаяся по узкому стулу и державшаяся на нем благодаря той же силе, которая помогает какаду балансировать на жердочке, как-то несуразно сжималась, будто стараясь уместиться на узком сидении, хотя, когда отец бывал трезв, он умел усесться так, чтобы его поза кричала о маскулиной самонадеянности. Сейчас же он был пьян, и весь его вид внушал Диме не просто омерзение, но и страх, поэтому он поторопился соврать:

– Нет.

Отец медленно – так, словно каждое движение приносило ему боль, – повернул к нему голову, вжимая ее в плечи до того сильно, что на его некогда красивом волевом лице проступили два подбородка, и дряблая щека смялась, сдвигая все черты на другой бок.

– Подойди, – сказал он, кряхтя.

Дима уже знал, что он пойман, и не торопился подходить. Он не был уверен, что за опухшими валиками век глаза отца способны видеть хоть что-нибудь, кроме стакана и бутылки. В какой-то степени доказательством его правоты стало то, что граненый стакан, вдруг разбившийся о стену рядом с ним, все-таки не попал по нему.

– Я сказал, подойди, блядь!

Дима подошел. Теперь, когда он стер с лица грязь и пот, а за ворот стекала холодная вода, он яснее чувствовал запах мокрой шкуры, доносившийся от его отца. Это зловоние было похоже на скисший запах, который остается от рвоты, который цепляется к затасканным вещам, – запах перегара и пота, к которому Дима так и не привык за то время, что он продолжал отнимать у него воздух и пространство бабушкиной квартиры. Он не выносил этого зловония и, почувствовав его сейчас, поморщился от отвращения, давя тошноту. Отец, заметив на его лице гримасу и неправильно – а может быть и правильно – ее поняв, разозлился. Дима этого не заметил. Он готовился к подзатыльнику, унижение и боль которого были ему знакомы, но вдруг его ноги оторвались от пола, и острая боль прошила позвоночник сразу в нескольких местах – острые грани чугунной батареи впились ему в спину. На удачу, Дима смог вовремя убрать голову, но его шея все равно как-то неприятно хрустнула, а следом каждый нерв в его теле вдруг задрожал.

– Сучок невоспитанный! Мало того, что ворюга, так он еще и пиздобол!

Дима не рискнул взглянуть на отца. Он оперся руками о пол, чтобы подняться, но большая рука накрыла его голову и оттолкнула назад движением, которым Дима пасовал мяч.

– Сидеть, я сказал!

Дима ударился головой о батарею и глухо заревел от боли. Отец стянул с брюк полинявший ремень и привязал руки мальчика к батарее, чтобы тот не вздумал убежать, и начал бить по голове, груди, животу. Удары это были хаотичные, выдающие с головой неопытность мужчины в том, что касалось рукоприкладства, но для мальчишки, чье лицо могло поместиться в отцовской руке, они были болезненными, особенно те, которые заставляли его спиной и ребрами биться об батарею.

Дима не понимал, за что с ним обращаются так жестоко. Деньги, которые он взял из кошелька матери, даже не были деньгами! Он всего-то взял у нее мелочь. Сколько там было? Двадцать два рубля? Он не понимал и того, почему его бьет отец, ежедневно перетряхивавший тот же кошелек и забиравший из него все до последней копейки. У Димы не было карманных денег. Всякий раз, когда он просил у матери хотя бы на школьные нужды, она ему отказывала, говоря, что денег нет, когда же он просил какую-нибудь копейку для себя, его попрекали тем, что он и без того живет не на свои средства. Но откуда бы появились у него свои деньги, когда ему было всего одиннадцать лет?

Диме еще никогда не было так страшно. Он думал, что умрет от побоев, привязанный к батарее, но каждый раз, когда его глаза закрывались, что-то в нем сопротивлялось, рвалось наружу, пробуждая его и заставляя терпеть. Это была тяга к жизни – инстинкт дышать, во что бы то ни стало, даже если тяжело, даже если не хочется. И не было в нем ничего поэтичного или великого. Он сопротивлялся не потому, что хотел этого, и не потому, что ему было ради кого терпеть, не потому, что жизнь прекрасна, и не потому, что он верил в счастливое будущее. Просто его тело срабатывало как дефибриллятор: оно пропускало по его телу заряд и заставляло пробуждаться, даже когда перед глазами все покраснело, а во рту появился привкус крови и желчи.

Было уже совсем невмоготу, когда Дима поднял глаза и увидел в дверном проеме вычерненную на фоне золотого света, льющегося из коридора, хрупкую фигуру матери. Прижимавшая руки к груди в трогательном жесте, немного склонившая голову, точно в знак покаяния, она стояла, похожая на застывшую в мраморе фигуру ангела.

«Помоги, – Диме казалось, что он произнес это, – хотя бы прошептал – но у него уже не было сил даже на то, чтобы шевелить губами. – Ну же. Помоги мне. Почему ты только смотришь?»

Но она продолжала стоять, не произнося ни слова. Точно Богородица, навечно обреченная смотреть из красного угла на творящуюся в семье жестокость, ее лик, некогда высветленный свинцовыми белилами, а теперь почерневший от недостатка солнца, чернел как уголь на фоне оклада искусственного света. Но когда из-за перепада напряжения лампочка на мгновение потухла, правда явилась сама – этот лик никогда не был светел, его рисовали черными красками.

***

Через месяц, когда Дима оправился от побоев и на месте синяков остались лишь желтые пятна, они снова вернулись к подзатыльникам. Но то избиение будто пробудило в отце зверя, выползшего на запах крови. После подзатыльников появился ремень, оставлявший на Диминых бедрах длинные красные полосы и синяки, затем пощечины, заставлявшие его голову звенеть, когда плотная мясистая ладонь приходилась по уху, а после его просто стали бить – ни за что, просто потому, что отец в очередной раз напился. Мать никогда не вставала на его защиту. Она притворялась, что ничего не замечает, даже когда Дима орал во все горло, а когда он просил у нее перекись или бинт, – о, он никогда не просил у нее помощи, до того жалкой она ему казалась! – она бросала ему аптечку со словами: «Ты сам во всем виноват». Но он не знал, что именно сделал не так.

Семья стала для Димы грязным секретом. Он всеми силами старался разграничить то, что о его семье могли бы подумать в школе, глядя на его неряшливый внешний вид, и то, что он знал о своей семье, находя правду слишком унизительной. С тех пор, как умерла бабушка, он штопал и выглаживал свою одежду сам, сам же ее и стирал. Когда он хотел поесть, он должен был приготовить для всех, иначе его пороли, называя эгоистичным отребьем. Иногда его избивали до того сильно, что боль прекращалась и тело немело, или же это он терял сознание, наблюдая будто со стороны за тем, как его пинает отец. Дима до того стеснялся своей семьи и всей той грязи, в которой был вынужден жить, что, когда учителя спрашивали его о синяках, он врал, но врал до того нелепо и неуклюже, что никто ему не верил.

И все же клеймо «неблагополучная семья» прицепилось к нему, однако совсем по другой причине.

С переходом в шестой класс Дима стал много и часто драться. Не было особых причин, это был этап взросления. Тогда все мальчишки ходили в синяках и ссадинах, и носили их с мрачной гордостью, а порой даже хвастались друг перед другом тем, как сильно им досталось. Дима был сильнее всех своих ровесников: он был выше, крепче, внимательнее. Побои, которые он терпел, научили его предугадывать удар по замаху. В каждой драке он думал о своем отце: как сворачивает ему нос на бок, как выбивает челюсть, как ставит подсечку и бьет, бьет, бьет до кровавых соплей и рвоты. В какой-то момент школьники просто перестали с ним общаться: Дима не умел сдерживать себя, забывал, что все их драки – это только игра, и несколько ребят из-за него уже побывали в больнице, по мелочи, но все-таки. Выгнать его, конечно же, не могли. Он пошел в школу по месту жительства и, поскольку родители встречаться с классным руководителем и директором отказывались (после каждого такого звонка, Диму снова избивали), все, что им оставалось делать, – это говорить с ним, упрашивать, умолять. Школьный психолог существовал как будто бы исключительно для него, но Дима никогда ни на что ему не жаловался, а тот и не настаивал. Монотонно, словно борясь со сном, он говорил Диме, что драться нехорошо, спрашивал, что его заставляет кидаться на других мальчишек (хотя они, сбиваясь в группы, сами к нему лезли), давал какие-то советы по управлению гневом из разряда «посчитай до десяти и тогда отпустит», и под конец таких сеансов Дима уже не был уверен, что сможет удержаться и не ударить психолога.

– Знаете, Дима, – говорил этот лысоватый мужчина с глазами выразительными, как у дохлой рыбы, – вы излишне эмоциональны. Ведь можно решать споры не только кулаками. Ну посмотрите же на себя, весь в синяках и ссадинах! Да и одежда на вас местами драная. Неужели вам приятно выглядеть, как оборванец? Уверен, ваша мама за вас сильно переживает. Сделайте приятное и ей, и мне – прекращайте драться.

Диме стало стыдно, но не потому, что его отчитывали, а потому, что назвали оборванцем. Он думал, что достаточно зашить дырку, чтобы ее перестали замечать, однако оказалось, что, даже зашитые, его прорехи продолжают привлекать внимание людей, возможно даже больше рукавов и штанин, которые были ему уже коротковаты.

– Вовсе не я виноват, что выгляжу, как оборванец, и хожу в синяках, – хмурился он.

– А кто же? – как-то гаденько посмеивался психолог. – Я вам расскажу одну вещь, очень мудрую вещь, которая, если вы ее поймете, поможет вам изменить жизнь: во всем, что с нами происходит, виноваты мы сами.

Дима не стал размышлять над словами человека, который ему не нравился, и вбил себе в голову только одно: «Они думают, что во всем виноват я». Ему было обидно, и эта обида жгла его, как раскаленный прут каждый раз, когда сбивавшиеся в кучки ребята задирали его и когда на нем срывался отец из-за выговоров на работе. Порой Дима пытался как-то отделаться от этих слов, ища поддержки среди учителей, но в том, с каким пренебрежением и даже злостью они смотрели, он безошибочно угадывал враждебность. Они, навесившие на него ярлык хулигана, относившиеся с подозрением ко всем его словам и иногда как будто бы боявшиеся оставлять с ним наедине свои вещи, тоже винили его во всем, что с ним происходило.

Но даже если Диме было больно, даже если он чувствовал себя глубоко несчастным от того, что ему не к кому было обратиться за помощью, он не пытался измениться. Снова и снова влезал он в драки. Они одни отрезвляли его, сбивая с плеч дух пугливой настороженности, и латали его уязвленную от отцовских побоев гордость. Драки были доказательством того, что он тоже сильный, что он не всегда будет находиться под чьим-то гнетом, что никто не посмеет его обидеть. Ему негде было искать защиты, и он искал ее в себе.

Причин для того, чтобы человек вырос «плохим» или же «подпорченным», существует великое множество, и избыток доброты и заботы портит ребенка так же, как их недостаток, однако что же делает человека хорошим? Правда в том, что все люди испорчены, – неоднородность их личности тому доказательство. Человек не может быть добр без того, чтобы быть наивным, как не может он быть щедрым без того, чтобы быть расчетливым (иначе он ничего не скопит), и мудрым без того, чтобы на каком-то этапе жизни не прослыть дураком. Жизнь – это преодоление, процесс постоянного накопления и трат, и люди злы уже потому, что баланс между накопленным и потраченным непостоянен, потому, что и сами люди неодинаковы.

Димины накопления лежали в валюте, столь же нестабильной, как индонезийская рупия. Это были его нерастраченные чувства. Нежность, доброта, печаль и радость – они продолжали накапливаться, даже когда их источник и единственный потребитель умер, и постепенно начинали давить на его маленькое детское сердце. Но Дима терпел эту боль. Ни один человек на свете не был достоин того, чтобы быть осененным водопадом этих теплых, искрящихся чувств. А тем временем к ним примешивались и другие: злость, досада, отвращение, страх и горе. Груз его сердца был невыносим. Всего в нем становилось так много, что временами Дима забивался в угол комнаты и беззвучно плакал, смотря на дверь и умоляя ее оставаться закрытой. Он чувствовал себя уставшим и измотанным и в душе молил лишь об одном – о человеке, который будет достоин того, чтобы узнать его.

А тем временем прошел год, другой. Дима менялся и что-то для себя понимал. Драки становились серьезнее. За младших братьев приходили мстить старшие, и его снова били. Один на один Дима еще как-то ухитрялся справляться, но они, здоровые шестнадцатилетние бугаи, нападали на него по два-три человека и избивали, пока их ноги не уставали, а Дима, откашливаясь кровью, шел домой, где закрывался в ванной вместе с аптечкой. Одним из таких недовольных братьев был Терехов. Вернее, не таким, совершенно не таким. Узнав, что его младший брат вывихнул запястье в драке с местным хулиганом (которого тот из чувства досады и обиды обрисовал, как самого настоящего черта), Петя захотел с ним поговорить. Разговора не получилось. Дима огрызался, злился, грубил, будто специально выводя Петю из себя, но тот все не сдавался. В конце концов, это стало делом принципа, и Терехов вытряс у классной руководительницы адрес Димы. Впрочем, требовать долго не пришлось, та сделала бы что угодно, лишь бы разобраться со школьным хулиганом.

Это был неплохой спальный район недалеко от школы, Пете даже не пришлось туда ехать, он дошел пешком. Домофон у подъезда не работал. Он поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Петя был весь на нервах и не услышал характерного щелчка замка, когда из-за приоткрывшейся щели выглянула бледная изможденная женщина. На секунду Петя подумал, что ошибся дверью, и хотел уже извиниться, когда из глубины квартиры послышался пьяный окрик:

– Это мелкий ублюдок?

Женщина вскинула на него глаза, будто чего-то ожидая.

– Простите, – через силу сказал Петя, с брезгливой неприязнью смотря на женщину, а сквозь нее дальше в ободранный, как дворовая кошка, коридор. – Ошибся квартирой.

Она закрыла дверь, так ничего и не сказав.

То, что мы испорчены, не значит, что мы всегда эгоисты. Иногда мы угадываем происходящее только потому, что вольны представлять худшее. Хорошие люди – те из нас, кто всегда проявляет терпение к ближнему, – интуитивно хотят верить, что не существует плохих людей, существуют лишь обстоятельства, на которые они не в силах повлиять. Они ждут момента, чтобы оправдать жестокость, подлость и низость какими-то условиями извне, которые позволили бы не злиться, а проявить сочувствие непростой судьбе злодеев и конченых мразей. Петя был именно таким: по природе мягкий, но не рыхлый, добрый, но не жалостливый, щедрый, но не податливый, он смотрел на мир, не утопая в его бедствиях и катаклизмах, но любя его и людей в нем, и когда он мог сделать что-то для ближнего, он всегда это делал.

Едва захлопнулась дверь, отрезав Петю от жизни по ту сторону, на площадку из своей квартиры выглянула старушка.

– Молодой человек, – позвала она. – Вы из-за Димы?

Петя не знал, что ответить, тогда она, будто прочитав по его лицу, принялась уговаривать:

– Он очень хороший мальчик. Очень добрый, очень отзывчивый! Но семья у него плохая. Вы его не обижайте, я вас прошу!

– Что значит «плохая семья»? – отрешенно спросил Петя. Как люди, выросшие в довольствии, знают о существовании голода, не зная его ужаса, а, сталкиваясь с ним в лице нищего, впадают в ступор, так и он, выросший в любви, не знал, состояния иного, и даже боялся его.

– Да уж разве вы не видели сами?

Петя видел. Сквозь небольшой проем, сквозь который на него смотрела та женщина, он увидел бедность, пьянство и беспомощность.

– Почему вы не обратитесь в органы опеки? Раз уж вы это наблюдаете ежедневно.

– Так ведь заберут его, и что будет? Вы думаете, к нему в детском доме лучше будут относиться? – спрашивала старушка, и в ее голове Петя услышал как будто бы надежду, что он ее переубедит, но Терехов не стал. Его мир был макетом идеального государства, где труд оправдывал амбиции, законодательная система работала с точностью швейцарских часов, а детские дома укрывали сирот и беззащитных детей от домашнего насилия и жестокости. Но, не имея доказательств, Петя всегда знал, что это его впечатление – мираж.

Петя спустился вниз и на крыльце неожиданно столкнулся с Димой. Тот поторопился скрыться в подъезде, но Петя подцепил его за ворот куртки. Дима как-то обреченно и устало вздохнул, взглянув на него исподлобья бесцветными тусклыми глазами, которые, если бы он увидел их со стороны, напомнили бы ему взгляд школьного психолога, и пошел за ним. Они сели на скамейку на детской площадке, где в это время уже почти никого не было, и Петя долго смотрел на него, находя в исцарапанных руках, потрепанной одежде, а больше всего – в равнодушном выражении лица, правая сторона которого немного припухла, будто от пощечины, отражение мелькнувшей в дверном проеме убогой квартиры.

– Ты работаешь? – вдруг спросил Петя.

Дима не ответил, но в глазах у него отразилась волчья злоба.

– Я тебя не сдам, не парься.

Немного погодя, мальчик осторожно кивнул.

– Подрабатываю на складе несколько часов в день, – ответил Дима, смотря на свои грязные руки.

– Зачем?

Дима пожал плечами. Все было очень просто: он хотел есть. Дома он никогда не наедался досыта, да и тот постный мусор, что ему давали, нельзя было назвать едой. Он хотел мяса, хотел печенья, и шоколада, и фруктов, но все деньги, которые мать зарабатывала, убирая офисы и моя тарелки в кафе, вместе с отцовской зарплатой охранника уходили на водку. Дима давно уже бросил свои тренировки из-за подработки, но каждый раз, когда мать или отец спрашивали, где он был, он отвечал, что играл в баскетбол. Его называли оболтусом, лентяем, но зато те деньги, что он приносил домой, вшитыми в потайной карман в поясе, оставались его и только его.

– Тебе же нет четырнадцати, – Петя провел руками по лицу.

– Я выгляжу старше, так что меня взяли без паспорта.

Это была правда. Он выглядел, наверное, даже старше четырнадцати из-за своего слишком осмысленного, слишком тяжелого, мрачного взгляда.

– Ты ведь знаешь, что так быть не должно? – вздохнул Петя.

Дима не знал. Он видел всех этих счастливых людей, гулявших со своими детьми на улицах, и, забывая, что когда-то и он сам был таким, думал, что у них дома происходит то же, что у него. Одно лишь это удерживало его от ненависти, которую часто пробуждает зависть.

– Ты пришел мне нотации читать? – фыркнул Дима, желая поставить точку в бесполезном разговоре. Он не нуждался в сочувствии (он не смог бы его вынести) и не хотел слушать тех, кто не мог предложить ничего другого кроме жалости. – За Игоря мстить не собираешься?

– Мстить? – удивился Петя. Он уже был взрослым и учился в институте, поэтому те категории, которыми мыслили мальчишки, он подзабыл. – Зачем мне за него мстить? Что за ерунда! Подрались и ладно, с кем не бывает? Я просто подумал, что вас надо помирить, хотел предложить тебе съездить к нам в гости.

Дима вдруг рассмеялся.

– Помирить? Ты не хочешь меня избить? Твой брат ведь из-за меня в больничку попал!

Дима ненавидел больницы, даже если это было единственное место, где он мог отлежаться. Но он чувствовал, что больницы отбирают у него время и деньги. Кормили там не многим лучше, чем дома, а будь он на ногах, то мог бы с мужиками вкусно поесть в столовой на автостанции.

– Дурак ты! Если бы я хотел тебе как-то отомстить, я бы на тебя заявление накатал, и пошел бы ты в лагерь для малолетних преступников!

Дима перестал смеяться. Петя, конечно, врал, но мальчик этого не знал.

– Даже в лагере было бы лучше, чем здесь, – пробормотал он в ворот куртки.

– Чего? Ладно, проехали. Приходи к нам завтра, в общем.

– Завтра не могу.

– Тогда приходи в субботу, – заметив, как Дима сконфузился, Петя потрепал его по голове, от чего мальчик резко дернулся в сторону. – Не боись, не обидим.

– Только… Не говори Игорю ничего.

Петя кивнул.

В субботу около трех дня, когда Петя уже и не ждал, раздался звонок домофона, а несколькими минутами позже на пороге появился Дима со стопкой молочных шоколадок. Своему визиту он был удивлен не меньше Игоря, выглянувшего из комнаты посмотреть, кто пришел. Петя, не особо понимая, что делать ему дальше, усадил их в одну комнату и ушел на кухню.

Повисло неловкое молчание. Игорь лупился в экран, игнорируя присутствие Димы, и ожесточеннее прежнего вжимал кнопки в геймпад. Дима же, зная, с чего можно начать разговор, жадничал на слова. Он прислушивался к квартире, пытаясь понять, был ли здесь еще кто-нибудь, кроме них. Он ждал засады. Не имея почтения перед домом, где жил, Дима не видел ничего неправильного в том, чтобы сводить счеты в собственной квартире. Он разделял дом и улицу лишь по одному критерию: улица – это место, где он бьет других, дом – место, где бьют его. Постояв некоторое время в дверях, Дима не услышал ничего, кроме шума воды и шаркающих шагов Пети, за ногой которого буквально волочились огромные тапочки его отца. Словно почувствовав непривычное напряженное молчание в квартире, Петя выглянул из-за угла и махнул Диме, по-прежнему не решавшемуся зайти в комнату. По тому, как в этот момент все в доме замолчало, кроме настойчивого клацанья кнопок, мальчик понял, что в квартире больше никого нет.

В конце концов, Дима прошел в комнату, нехотя принимая свою капитуляцию перед абсолютно бесстыжим Петиным оптимизмом, смирившийся с необходимостью выплаты репарации.

– Извини за это… за руку.

Извинения эти были довольно неискренние и прозвучали также, но Игорь, внутренне возликовав, отвлекся от экрана и стал отмахиваться так, словно скупые слова Димы были цветастой уничижительной речью:

– Да не. Нормально все. Вообще не парься. Ерунда, не так уж и болело! Я вообще-то крепкий и…

Дима не слушал его и напряженно рассматривал комнату. Это была гостиная, которую Дима про себя окрестил «большой», но не потому, что она была действительно большая, а потому, что в ней все казалось большим: плюшевый диван, телевизор, несколько картин, компьютерный стол, заваленный конспектами, книжный шкаф, две верхние полки которого умещали всю серию книг «Я познаю мир», а в остальном не имеющий предложить ничего другого, как журналы и научные труды по естествознанию и физике, и даже сохнущий в углу гибискус был все еще огромным.

– Что это? – Дима кивнул на белую коробку с большой кнопкой питания.

– Xbox 360, – гордо ответил Игорь, и по его голосу Дима понял, что это какая-то очень крутая штука. – Мне его родители на день рождения подарили. Хочешь, сыграем во что-нибудь?

– Не умею, – хмуро ответил Дима.

– Научу.

Из игр на двоих у Игоря была только Call of Duty 2. Дима смотрел, как он настраивает геймпад в многопользовательском лобби, и пытался разгадать, как устроена эта волшебная коробка и ее программа, способная передавать графику такого качества. Когда же ему вручили второй геймпад и началась игра, он и вовсе стал дышать через раз.

– 1939 год, – раздалось со стороны экрана. – Армии нацисткой Германии начинают завоевание Европы.

– Офигеть, – выдохнул Дима, смотря на сменяющиеся черно-белые кадры.

Всю игру из динамиков до мальчишек доносился гул Второй мировой войны: команды и ругань советских старшин и офицеров, грохот пулеметных очередей, взрывы гранат и свист пуль. Даже не закрывая глаз, Дима чувствовал себя так, словно перенесся на полвека назад, и от этого захватывало дух настолько, что он забывал управлять геймпадом, нажимая на все подряд просто ради того, чтобы персонаж хотя бы изредка поднимал автомат. Ему было не столько интересно играть, сколько смотреть, и им все никак не удавалось пройти дальше второй миссии.

– Чудо, не иначе! – фыркнул Игорь, когда их все же перекинуло на третью.

– А где ваши родители? – спросил Дима в перерыве, пока игра загружалась.

– В Москве. Работают.

– Оба? – удивился Дима. – А кто же за вами присматривает?

– Да никто. Пока Петя учится, за мной он присматривает. А когда выучится, то перееду к родителям.

– А почему сразу не переехал?

– Так а зачем? Тут я всех знаю, а там никого не знаю.

В комнату зашел Петя с тортом, конфетами и чаем.

– Он такой скандал закатил, когда ему сказали о переезде, что мне волей-неволей пришлось его на себя брать.

– Не было такого! – вскинулся Игорь.

– Ну как знаешь, – Петя поставил поднос на журнальный столик и завалился на диван, наблюдая за их игрой и время от времени выкрикивая Диме неясные команды, вроде «Осторожно!», «Берегись, немцы!», «Фашик слева!», что должно было предупредить его об опасности, но вместо этого раздражало и пугало.

Дима ушел, когда на улице уже горели фонари, со знанием, больше похожим на робкую надежду, что сегодня у него появились друзья.

***

Он всегда знал, что мать ему не поможет, даже если он сорвет голос. В те редкие разы, обозначенные приступами иррациональной нежности, когда она обрабатывала его ссадины, она всегда говорила: «Ты это заслужил». Этими словами она успокаивала себя и как будто бы просила у него прощения. Дима никогда ей не отвечал. Однажды, когда она опять сказала, что это все его вина, а он опять не ответил, она трясла его за плечи, пытаясь добиться от него хоть слова, пока, наконец, не подняла руку, чтобы его ударить. Тогда Дима схватил ее за запястье и предупредил:

– Я сломаю его.

Ему было уже четырнадцать лет, он был крепким и сильным. Не таким сильным, чтобы дать отпор отцу, но достаточно сильным, чтобы не давать себя в обиду никому другому, даже матери. В нем не было сочувствия ее доле. Дима ее ненавидел, и его угроза не была пустой.

Она пожаловалась отцу, и тот снова его избил. Дима не сопротивлялся. Он хорошо помнил тот единственный раз, когда больше по наитию, чем по желанию, ударил отца в ответ. После этого его впервые били кастетом. На следующий день он едва смог доползти до школы, где ему вызвали скорую. В больнице угрожали позвонить в милицию, но классный руководитель, сопровождавшая Диму, убедила врачей, что мальчик ввязался в уличную драку и сам виноват. Они снова и снова повторяли, что он виноват, и даже медсестры смотрели на него косо, но в чем конкретно его вина, никто не смог бы сказать. Когда его выписали, всего перебинтованного и загипсованного, Дима не знал, куда податься. Он чувствовал себя дурно и не хотел возвращаться домой. Петя, проявлявший к нему внимания куда больше, чем родители и даже баба Нюра, разрешил пожить у них. Игорю они сказали, что родители Димы уехали и не могут за ним присматривать. Эта ситуация была мальчику знакома, и он расспрашивать не стал. Когда сняли гипс, Дима вернулся домой. Ни отца, ни мать не волновало его долгое отсутствие: он был свободен приходить и уходить, когда ему вздумается, и только когда отец искал повода к нему придраться, ему вменяли то, что он не помогает матери по дому и пропадает черт знает где. Вот и теперь, стоило ему оказаться на пороге их лачуги, отец, более трезвый, чем обычно, решил отчитать Диму.

– Мать, пойти сюда! – громко позвал он (отцу всегда хотелось, чтобы жена присутствовала при том, как он ее выгораживает; уничижение сына было единственной лаской, которую она получала). Когда женщина зашла в гостиную, откуда был вынесен почти весь гарнитур, не говоря уже о старом хрустале, он привлек ее к себе и стал наглаживать по голове, будто верного пса. – Вот, взгляни на нее! Она работает, пока ты где-то херней маешься. Не стыдно? Когда ты в последний раз помогал по дому?

«А ты когда помогал ей в последний раз?» – мысленно спросил Дима, не тронутый ни единым словом.

– Что-то не припомню тебя на кухне в последнее время!

«Конечно, ты ведь меня избил чуть ли не до смерти».

– Как собственные родители выглядят, поди, забыл!

«Я только о том одном и мечтаю, но избавиться от вас все не выходит!»

Дима смотрел на мать, не отводя взгляда, и в нем поднималась жгучая волна омерзения, сдерживаемая лишь тем, что его сросшиеся кости по-прежнему ныли. Эта женщина, не имевшая в себе ни духовного стержня, ни физических сил, смущалась, как девочка, когда пьяный муж рассыпался в похвалах ее трудолюбию, хотя от этих похвал и несло гнилью за километр, ведь по сути это была не ласка, а ругань. Дима никогда не винил в происходящем отца, – мать говорила, что он болен, и Дима со временем этому поверил – но он ненавидел свою мать. Озабоченная тем, чтобы найти оправдания для мужа, она по своей недалекости не занялась тем, чтобы найти оправдания для себя. Как пиявка, она питалась кровью сына, жалуясь на Диму мужу и зная, что его изобьют. Возможно, она боялась, что если муж не будет бить Диму, то он начнет бить ее. Она была жалкой. По жизни она извивалась, как та же скользкая пиявка, жадно хватающая ртом пустой воздух.

«Наступит день, когда ты будешь есть только ил», – со злостью думал Дима.

– Иди, подумай над своим поведением, – скомандовал отец. – Из дома не выйдешь два дня… Нет, десять!

Дима знал, что это запрет несерьезный. В своем неистовом алкоголизме отец забывал свои угрозы и наказания, но почему-то именно в этот раз в Диме поднялась такая волна негодования и страха, что на мгновение показалось, что он вот-вот задохнется. Перед его глазами вдруг всплыла семейная фотография в квартире Тереховых, стоявшая прислоненной к стенке на компьютерном столе. Пара приятных, опрятных людей, мужчина держит на руках маленького щекастого ребенка, женщина положила острый подбородок на голову старшего сына. Улыбки казались Диме наигранными, но спокойствие, излучаемое их лицами, не было поддельным. Воображение Димы сыграло с ним злую шутку, подставив вместо двух мальчиков его самого, словно показывая, какую семью он мог бы иметь. Ему почудилось, что на его плечи ложатся теплые уверенные прикосновения этих людей, обещающие ему защиту и будущее, полное света и радости. Сердце его сжалось от тоски по этим никогда не существовавшим родителям. Даже спустя годы что-то в Диме отказывалось примириться с такой жизнью, отвергая людей, носивших его имя в паспорте на 17-ой странице.

«Бежать, – подумал он, уйдя к себе в комнату. – Я должен отсюда бежать!» Это была не первая подобная мысль и, к сожалению, не последняя. Всякий раз, когда Дима поддавался отчаянию, придавленный низостью и мерзостью жизни, которую вел, он сгоряча обещал себе убежать, но бежать ему было некуда. У него не было родственников, о существовании которых он знал, как и не было никого, кто согласился бы принять ответственность за несовершеннолетнего мальчишку. Ему не оставалось ничего другого, кроме как выть всем своим существом, лежа ночами на матрасе, не смыкая глаз. Порой Дима ощущал, как этот вой, безмолвный, дерущий душу, разносится по всей квартире, выходит за ее пределы и, точно спутник, передает сигнал всему миру: «Заберите меня. Я здесь». Он хотел бы расплакаться от горя и зависти, чтобы плотный клубок все нарастающей злобы распался на волокна, но он не мог, ведь злоба это вовсе не печаль, не обида и не страдание – она не вызывает слез, способных облегчить душу. И он злился. Злился на себя, на других, на тех, кто счастлив, на тех, кто несчастлив (потому что в большинстве своем их несчастье было всего лишь недостатком материальной выгоды), на тех, кто весел, и на тех, кто грустен, на тех, кто говорит, что все пройдет, и на тех, кто говорит, что ничего не изменится. Но когда ночь отступала и Дима убегал из тесной, провонявшей перегаром квартиры на волю, ему снова становилось легче и казалось, что любое несчастье он сможет пережить, переждать, перетерпеть.

И он терпел. Дима уже не испытывал стыда от того, что ходит в рванье или потому, что его семья – тонко размазанный по первым ступеням общественной лестницы слой дерьма. Он и прежде был не слишком впечатлительным, поэтому поведение его родителей не поражало его ни в четырнадцать, ни в пятнадцать, ни даже в двадцать лет, когда он впервые сумел заставить себя обернуться назад и издалека посмотреть на то, что происходило тогда. Дима не давал ни себе, ни кому-либо еще возможности пожалеть себя, но из-за этого ему никогда не было жалко и других. Его сердце не сжималось при виде мертвой кошки, ему было все равно, если у других случалась какая-то беда. Он постепенно вымирал.

В пятнадцать лет, на спонтанном выпускном из девятого класса, когда Дима едва дотянул свои ГИА на проходной балл (а может, и не дотянул, и ему просто пририсовали, чтобы избавиться от проблемного ребенка, что в школах делали довольно часто), он переспал с одноклассницей. Дима даже не особо помнил, как это случилось, – его организм плохо переносил алкоголь, ему стало дурно уже после третьей стопки водки, и он ушел спать. С той ночи остались только смутные неловкие воспоминания и ничего такого, о чем бы действительно хотелось вспоминать. Дима помнил, как ушел наверх (праздновали у Игоря на даче), смутно вспоминал и то, как на мгновение открылась дверь, а затем чей-то голос позвал его из темноты. На следующее утро он проснулся рядом с голой девицей, едва прикрытой простыней. Его по-прежнему мутило, поэтому, надев на себя то же, в чем был вчера, Дима вышел в туалет и в комнату больше не вернулся.

Пару недель эта девчонка ошивалась в его дворе, постоянно звонила на его старенькую раскладушку и болтала ни о чем, сводя разговор к кокетству. Диму тошнило, словно она была как-то связана с алкогольной мутью. Первые дни Дима то ли из стыда, то ли из долга проводил с ней по нескольку часов, постоянно молча. Эта девчонка – то ли Лена, то ли Женя – игнорировала его холодность, принимая ее за таинственность, смущение, замкнутость, – в общем, видя в Диме типичного романтического героя. Она стыдливо жалась к нему своим на редкость зрелым для девятиклассницы телом и смотрела снизу вверх под углом, с которого, как она была уверенна, ее глаза смотрятся особенно красиво, хотя Дима находил, что своим влажным блеском они напоминают коровьи.

Очень скоро ему надоело: парни с площадки поглядывали на него с насмешливым пониманием и постоянно подтрунивали, девчонки, таскавшие им воду и лимонад к футбольной коробке, злились; с ней они были преувеличенно любезны, но на него чуть не рычали. Дима любил свою личную жизнь, куда он относил момент от выхода из дома до возвращения, такой, какой она была: веселой и простой. Он легко сходился с людьми, и, хотя взрослых он опасался, те из рассказов своих детей делали вывод, что он хороший парень, и с удовольствием приветствовали его на улице. Они же передавали Диме ягоды и овощи со своего огорода (огород его бабушки за домом давно зарос), звали его пообедать с ними, но Дима никогда не ходил ни к кому в гости. Любой дом, любая квартира, где жили взрослые, казались ему тем же, чем была для него собственная, – клеткой.

Дима был своего рода Питером Пэном. Он никогда не хотел взрослеть, даже если это обещало избавить его от родителей, и был готов всю свою жизнь провести в пределах футбольной коробки, которая зимой становилась хоккейной, а по запросу могла становиться и баскетбольной площадкой. Но, связавшись с этой девчонкой, Дима вдруг почувствовал быстрее, чем понял, что детство закончилось. Она требовала от него поцелуев, объятий, внимания, с каким-то томным выражением, оттенки которого он распознавал в ее лице и голосе, шептала пошлые обещания, на которые он не знал, как ответить, потому что с той ночи не помнил даже, понравился ему секс или нет. В конце концов, он ее бросил (она назвала это как-то так, хотя Дима даже не знал, что они встречались). Дальнейшие события разворачивались слишком быстро. Однажды вечером Дима пришел домой после смены (он подрабатывал грузчиком то там, то здесь, потому что с побитым лицом его отказывались принимать на другую работу), чувствуя себя измотанным и сонным, но не успел он разуться, как на него налетел отец и какой-то еще человек, которого Дима принял за его собутыльника. В себя он пришел только в больнице. Рядом на кушетке лежала баба Нюра из соседней квартиры. Именно она вызвала скорую помощь и милицию, когда увидела, как Диму выволакивают из квартиры. От милиционеров он узнал, что отец той девочки (это его Дима принял за собутыльника) обвинил его в изнасиловании дочери.

«Кто кого еще изнасиловал!», – возмутился про себя Дима.

– А у вас заявление есть? – сухо спросил Петя. В очередной раз позвонив Диме спросить, как у того дела, и узнав, что он лежит в больнице не столько потому, что Дима решил ему пожаловаться, сколько потому, что в этот момент медсестра отобрала телефон, он приходил в палату раз в два-три дня и приносил какие-то нарезки, фрукты и тушеное мясо.

– Да нет, – пожал плечами сержант. – Мы ж дело на него не завели, но если появится – то придется.

– Прежде чем приходить сюда, лучше бы с самой девочкой поговорили, – резко ответил Петя на правах опекуна, за которого его здесь принимали. – Хотя мне кажется, что там и до заявления не дойдет.

До заявления и правда не дошло. Вернее, отец девочки написал заявление прямо в участке, через несколько дней, как его задержали, но позже она сама призналась, что наврала матери, и заявление пришлось забрать. А вот срок за избиение несовершеннолетнего мужчина все же получил. Ровно как и отец Димы, хотя эта новость не принесла мальчику удовлетворения, как не приносят удовлетворения извинения людей, которые долгое время ломали вам жизнь.

Отец мог попасть за решетку куда раньше, если бы Дима рассказал обо всем еще тогда, когда его избили кастетом, но он так боялся, что ему не поверят (ведь это он во всем виноват, вины других здесь нет и быть не может), что решил ничего не говорить и молча сносил хмурые осуждающие взгляды. Теперь же, когда в дело вмешались сотрудники милиции, принявшиеся раскручивать плотный клубок злобы, которую он хранил про себя, Дима безучастным голосом рассказывал правду о своей жизни: о том, как его привязывали к батарее, как лишали еды, как били, чем придется. Он не мог солгать хотя бы потому, что лекарства, которыми его обкалывали, давили на мозг, заглушая даже собственные мысли.

Димин рассказ, обретавший детали лишь тогда, когда на них настаивали следователи, а в остальном сухой и, нужно сказать, довольно тривиальный, все же поразил милиционеров и медперсонал, по долгу службы видевших в жизни много ужасного. Но поразительным был не столько рассказ, сколько толстая амбулаторная карта, в которой прописывали все его травмы, – растяжения, переломы, вывихи, воспаления, ушибы – годами считавшиеся виной его вздорного характера. Она каждой страницей кричала: «Вы все видели и всему потакали!» Позже, когда один из хирургов, знавших Диму еще с тех времен, когда его приводила бабушка, в конце рабочего дня листал эту злополучную карту, он не мог поверить, что оказался таким слепым. Плеснув немного коньяка в кружку из-под чая, он вдруг вспомнил, как лет десять назад Дима сидел вот на этой самой кушетке в углу и шмыгал носом, медсестра обрабатывала ссадины на коленях, а он сам уговаривал женщину в возрасте, что у ее мальчика не может развиться сепсис только от того, что он разбил колени, упав с велосипеда.

Современное общество, не желающее мириться с тем, что по отдельности все его члены стремятся к вымиранию, – это огромный механизм, настроенный, чтобы выращивать – увы, вовсе не воспитывать, – детей. Отсюда все то, что мы называем вежливостью, – например, правила поведения в общественном транспорте, предписывающие уступать места беременным и пассажирам с детьми – отсюда же и строгие законы в отношении преступлений против детей (хотя тяжкий вред здоровью и сексуальное насилие переносить одинаково тяжело в любом возрасте) и навязанные ценности. И неизменно, когда общество, такое большое, могучее, всевидящее и полновластное, сталкивается с тем, что его всеохватность инкубатора упустила жизнь хотя бы одного ребенка, оно начинает горевать, пусть и недолго.

Для Пети откровения, которые он услышал в палате Димы, были настоящим ударом. Он, как и многие, имел ошибочную уверенность в том, что именно он обладает способностью смотреть на вещи и оценивать события объективно. Но суждения всегда ошибочны: никто не может до конца испить из чаши другого, и даже самые близкие люди, не зная наших чувств, не испытав их ошеломляющей мощи, знают о наших горестях не так уж много. Петя же никогда не видел полностью даже внешней оболочки жизни Димы: чего он лишился и что приобрел взамен. Увидев сквозь щель двери бедность и алкоголизм, он думал, что ими все и ограничивается, а постоянные синяки на Диме – это его поразительное умение ввязываться в драки, о котором так много рассказывал его младший брат, и Дима ничего не делал для того, чтобы его переубедить. Но как бы Петя поступил, узнай он обо всем раньше? Человека невозможно спасти от семьи.

Когда Диме стало лучше, «то ли Лена, то ли Женя» несколько раз приходила к нему в больницу, но при виде ее лица, перекошенного не столько сочувствием, сколько зарождающейся надеждой, Дима начинал до того сильно злиться, что у него случались приступы тошноты и сильной головной боли. Петя попросил ее больше не появляться.

Дима быстро шел на поправку, – кости срастались будто по привычке, сотрясение мозга вылечили и того быстрее, – и уже скоро его постоянными гостями стали социальные работники и милиция, от которых тоже болела голова и тошнило, но от которых нельзя было избавиться также просто.

Появление социальных работников Дима воспринял особенно болезненно. Прежде на всякую жалобу его мать отвечала угрозой отправить его в детдом, и Дима думал, что если и есть место хуже их квартиры, то это, должно быть, детский дом. На приставленного к нему социального работника – женщину средних лет, которая, стараясь ему понравиться, лишь сильнее его отталкивала – он смотрел с опаской. Уже то, что она бывала в его доме, говорила с его матерью и по-прежнему ни словом не заикнулась о переезде в детдом, заставляло Диму нервничать. Это означало, что он отправится домой, и даже если детского дома он боялся, при мысли о том, что он вернется обратно, на глаза набегали злые слезы.

Дима никогда с ней не разговаривал, поэтому, когда он в один из ее визитов решился задать долго мучавший его вопрос, социальный работник с охотой ответила:

– Что ждет тебя дальше? Только хорошее! Вернешься к маме и будете жить вдвоем без этого изверга.

– Вернусь?.. Вы не отправите меня в детдом?

Женщина отмахнулась.

– Конечно нет! Условия содержания признаны комиссией удовлетворительными, а лишать твою мать родительских прав у нас нет никаких оснований. Ну как, ты счастлив?

– Нет.

Он лежал в больнице ровно столько, сколько было нужно, чтобы кости срослись. После того, как врач сказал, что на следующей неделе его выпишут, Дима сбежал. Ему было некуда идти, и, промучившись в спорах с самим собой до самого вечера, он вновь пристал к единственной тихой гавани, которую знал.

***

Дима прятался у Пети на съемной квартире несколько лет. К тому моменту, как он туда перебрался, Игорь уже переехал к родителям, как и говорил. Петя остался в их городе – ему предложили работу, и он не решился переезжать в Москву, жиревшую на специалистах во всех областях. Квартиру с благословления Пети родители продали и расстались с городом навсегда.

Диму подали в розыск, но искали как-то вяленько. Пару раз вызывали Петю в участок, разок приезжали сами, но Петя не пустил их дальше порога, ссылаясь на какой-то закон о частной собственности, – на том все и закончилось. Диме опасно было выходить на улицу, соответственно работать и ходить в школу он тоже не мог. Однако он не был ни дураком, ни бездельником, что бы его аттестат ни говорил.

– Петь, че делаешь? – спросил Дима, брезгливо морщась от запаха сигарет.

– А, мелкий! – Петя затушил окурок, будто это как-то могло скрыть кумар, стоявший в его комнате. – Да тут программа не сходится. Вот видишь, я нажимаю старт, а она ошибку выдает. Уже битый час ниче не клеится.

Дима бросил взгляд на компьютер, где на черном фоне вились белые бисерные буквы.

– Ты бы шрифт что ли увеличил. У тебя глаза уже красные.

– Заботишься обо мне? – Петя откинулся на спинку и улыбнулся. – Как мило.

Дима фыркнул. Он не считал заботой то, что время от времени был внимателен к Терехову. Он отплачивал долг перед ним, как мог: готовил, убирал, следил за тем, чтобы Петя функционировал, – все это относилось скорее к его собственному обеспечению, чем к заботе о Пете. Во всяком случае, Дима так думал, не желая признавать, до чего сильно успел привязаться к нему. Ему было плохо знакомо чувство привязанности, рождавшееся из благодарности, широко известной своей скоротечностью.

– Может, я посижу? – предложил Дима.

– Ну давай, – Петя встал из-за стола и потянулся. – А я пойду телек гляну. Кто там у нас президент новый?

– Прохоров, – не моргнув глазом, ответил Дима.

– Че, серьезно?!

Дима неопределенно пожал плечами и сел за компьютер. Он жил у Пети уже полгода и за это время немного поднаторел в том, чтобы считывать его коды. Первое время, чтобы содержать их обоих, Петя, найдя дополнительную работу где-то на сайтах рунета, по приходе домой садился снова за компьютер. Это обеспечивало им дополнительные средства, но гробило Терехова: он стал курить в разы больше, чем прежде, легко простужался и почти всю зиму ходил с хлюпающим носом. Тогда Дима набился ему в помощники. Учителем Петя был не лучшим, но со времен университета у него осталось много тетрадей и методичек из доплитературы (во многом именно поэтому знания у Димы были хаотичны: он мог знать такие детали, о которых не помнили серьезные специалисты, и при этом иметь большие пробелы в базе).

– Ты меня обманул! – крикнул Петя из соседней комнаты.

– Только дурак на это повелся бы!

Петя заглянул в комнату с чашкой.

– Ну че там?

– Двоеточие ебучее пропустил в 23-й строке.

– Минус приставка.

– Блядь.

– Две приставки.

– Забирай «про» и «на».

– Заберу X и box.

Петя взял на себя роль воспитателя. Не сказать, чтобы он сам не ругался, но Диме запрещал. Это был запрет из разряда «до восемнадцати», куда входило: не пить, не курить, баб не водить, матом не ругаться. Сам Петя этих правил не придерживался, и время от времени приводил кого-нибудь легкодоступного. Он сбрасывал сообщение на простенькую Димину Nokia, и тот закрывался в своей комнате, создавая видимость того, что в квартире больше никого нет, а выползал только тогда, когда женщина уходила (на ночь Петя никогда никому не позволял остаться, боясь чем-то ущемить Диму). Они никогда не обсуждали между собой этот аспект их совместной жизни: Пете, наверное, было неловко, а Дима к этому определенно не стремился.

Единственное, что Дима однажды все-таки спросил, было:

– У тебя есть девушка?

Он был неуверен, что Петя приводил разных женщин (те, кого он видел, казались ему одинаковыми).

– Неа. Слишком муторно.

Петя не стал объяснять, что он имел в виду, и Дима понял это по-своему.

Дима не ненавидел женщин. Но то, что его мать раболепно потакала всем желаниям его отца и приносила сына в жертву каждый раз, когда своим нюхом охотничьей собаки ощущала сжатое в воздухе напряжение, сильно сдвинуло его вектор понимания жизни. Он жил с женщиной, своим страдальческим выражением лица похожей на Богородицу, и даже в терпении, с которым она наблюдала за тем, как его избивают, проскальзывало что-то нерукотворное; он безропотно сносил жестокость со стороны мужчины, чья разнузданность и алкоголизм сделали его тираном. Сюжет, по которому шла жизнь Димы, не был исключительным: по немногим каналам, которые показывал старенький телевизор, лишь чудом сохранившийся в их квартире, из раза в раз крутили похожие истории. Дима начал думать, что мир такой и есть, – жестокий, порочный, потребительский – и то, как легко Петя цеплял женщин на одну ночь, не разуверяло его.

– Почему ты трахаешься со всеми подряд? – спросил как-то Дима. Он долго вынашивал этот вопрос и осмелился задать его лишь к семнадцати годам.

Петя, имевший два места дислокации в квартире: либо перед телевизором, либо за компьютером, и, не изменяя этому правилу, сидевший на диване, поперхнулся от неожиданности и едва не выронил стакан из рук, хотя он-то считал, что привык к Диминой прямолинейности.

– А ты за словом в карман не полезешь, да, малой? – посмеиваясь, спросил он.

– Не делай вид, что это для тебя открытие. Так что? Почему?

– Это сложно объяснить. Пожалуй, даже я сам не особенно понимаю.

Петя мог бы сказать тривиальное: «Мне так удобно», и Дима бы больше никогда не спросил, но он чувствовал за этим вопросом куда больше смысла, чем тот в него вкладывал. Терехов отключил звук телевизора, оставив его мерцать быстро сменяющимися кадрами рекламы, и повернулся к Диме, подыскивая правильные слова.

С этим ребенком всегда было непросто говорить. С детских лет у Димы были пугающе серьезные глаза, – такие, которые, казалось, видят тебя насквозь, – и Петя старался быть предельно честным, отвечая на его вопросы, зная, что о многих вещах никто другой ему не расскажет. Однако его косноязычие, в той или иной степени присущее всем, кто не читал ничего, кроме технической литературы, оказывало ему плохую услугу: Петя плохо разбирался в людях и в себе самом, а потому и мысли свои выразить правильно не умел, и постоянно ощущал, будто сказанное им было не до конца правдой, и не достигало Димы – так неверно записанный код никогда не запустит алгоритма, отделяющего зерна от плевел.

– Думаю, это потому, что я пока еще не готов к серьезным отношениям, – Петя дернул плечом, как делал всегда, когда чувствовал себя смущенным. – Ну там, знаешь, семья, дети, подгузники. Я для себя-то не жил никогда, всегда в семье, всегда для семьи, а для меня – ничего, я ведь старший. То же самое будет с браком. Всегда для семьи, – для супруги, для ребенка, для тещи и тестя – а для себя – ничего, я ведь мужик, глава семьи.

– То есть ты вообще семью не хочешь?

– Нет, нет! Конечно, нет! Я люблю детей, обожаю женщин. Может показаться, что домашние дела даются мне легко, но я все-таки ненавижу ими заниматься и с удовольствием спихнул бы их на супругу.

Дима косо посмотрел на Петю, приподняв брови в выражении холодного скепсиса, граничащего с презрением.

– У тебя в яичнице пепел от сигарет остается, и стрелки на брюках не выглажены, о каких домашних делах ты говоришь?

– Это яичница с дымком!

– Ты еще как-то пытаешься это оправдать? Серьезно?

Они рассмеялись. Петя притянул Диму к себе и взлохматил его макушку, как постоянно делал это с Игорем. Казалось, что он и Диму воспринимает как своего младшего брата.

– Ты волнуешься, что всегда будешь один?

– Люди – не панацея от одиночества.

Диме не хотел ни семьи, ни любви, потому что и тем, и другим был сыт по горло, а что еще может предложить женщина? «Человеческая община так устроена, – говорил он себе, отвлеченно размышляя о взаимоотношениях полов, – что, если исключить половое влечение и, пожалуй, стоимость жилья, то может статься, что никто никому не нужен». Однако здесь он, конечно же, лукавил. Дима признавался себе, что наступит день, когда он разуверится в своих убеждениях и заведет семью. При этой мысли всякий раз его будто током било. Он вспоминал людей, в окружении которых рос, – мать, следившую за ним и ежедневно предававшую его, отца, этого титана, с нетерпением ожидающего момента, чтобы вцепиться зубами в своего сына, в приступах опьянения не всегда способного отличить младенца от камня, – и думал, что с такими генами ему лучше бы никогда не заводить детей. Порой Дима боялся сам себя: «Что, если через, скажем, лет десять я стану алкоголиком, как папаша? Если я просто не смогу остановиться? Тоже буду бить родных?» Он честно пытался решить эту дилемму и каждый раз натыкался на очевидный ответ: «Мне нужно держать себя в руках». Но как держать себя в руках, когда негде восстановить силы? Когда ты среди ночи просыпаешься и вздрагиваешь от страха загнанной жертвы, потому что под окнами остановилась машина или же вдали раздался сигнальный гудок полицейской машины? Дима многого лишал себя и в итоге справедливо рассудил, что жить и дальше, лишая себя удовольствий, нет смысла. Он отсчитывал дни до восемнадцатилетия, когда будет окончательно свободен.

– И все же, – продолжал Петя, – не думаю, что ты хоть чем-то похож на своего отца. Я не верю, что существует предрасположенность к пьянству или жестокости. Мы могли бы еще о чем-то рассуждать, если бы у вас был схожий темперамент, но такого невозмутимого человека, как ты, я еще никогда не встречал.

Петя утешал его, думая, что Дима боится быть похожим на своего отца, но больше этого он боялся спутаться с женщиной, похожей на его мать: тихим, незримым вдохновителем всяческих зол и страданий, женщиной, которая была бы страшнее тирании именно тем, что оставалась невидимой и как будто бы безвинной.

Человека невозможно спасти от семьи. Глубинные структуры, которые мы называем воспитанием и часто путаем с характером, генетические предрасположенности, диктующие темп жизни, порабощающая зависимость от старших, которая для некоторых остается ярмом на всю жизнь, вынужденная любовь и множество страхов, плодящихся из поколения в поколение, – вот те рычаги, которые оставляет семья, и, даже лишившись ее, ты найдешь, что никогда не избавишься от ее влияния.

– Знаешь, что? – прикрываясь веселостью, сказал Петя, продолжая ерошить его волосы. – Отныне и впредь с тобой все будет хорошо. Просто знай это.

Дима ничего не ответил. Ему показалось, что эти слова – на секунду севшая ему на плечо бабочка, готовая вспорхнуть, если он будет до того самонадеян, что начнет спорить или же согласится. Они делали его хрупким, напоминая о том времени, когда все было «плохо». Они делали его сильным, давая уверенность в будущем.

***

Дима привык к той жизни, которую вел, очень быстро. Выходил из дома он только по вечерам, когда никто не всматривался в лицо под капюшоном, или рано утром перед тем, как отправиться спать. Его режим сна не то, что сбивался время от времени, он крутил кульбиты, как акробаты в цирке Дю Солей, мешая день с ночью, ночь с днем, и не было ничего странного в том, что подросток, просиживавший за компьютером по четырнадцать часов, отсыпается днем, когда ему нельзя появляться на улице. В своем безделье, омраченном невыносимой тишиной, в которую погружалась в дневные часы квартира, Дима вдруг узнал, сколько в сутках часов и минут. Конечно, он знал это и прежде, но только сейчас они стали для него действительно что-то означать – неподвижность, непрерывность, замкнутость. Дима скучал по тому, как проводил на улице дни напролет, и, чувствуя, как дряхлеют его руки и слабеют ноги, по ночам бегал и ходил на турники как раз, когда на улицу высыпались местные алкаши. Время от времени на них нападала блажь, и они болтали с ним о жизни: жаловались на Путина или с пеной у рта пели ему мадригалы, вспоминали молодость, прошедшую в Советском союзе, рассыпались в земных поклонах землице-матушке и православной церкви. Дима удивился, найдя, что ничуть их не презирает и не боится. Ему было разве что тоскливо смотреть на них. Обычно они кучковались на детских площадках или на лавочках, орали песни, ссорились, ругались, тут же мирились, и, в общем, представляли собой такое же неоднородное явление, как мировое сообщество с его Евровидением, дипломатией, войнами и миротворцами, уживающимися в одной временной парадигме.

– Дим, я собираюсь уехать в Москву.

Петя уже неделю ходил какой-то удрученный, поэтому новость не стала для Димы настолько шокирующей, чтобы хвататься за сердце, хоть и оглушила его на мгновение.

Дима знал, что эта сумеречная жизнь, в которой дни мешались в однообразную серую кашу, не будет вечной, но почему-то был уверен, что закончится она уже после его восемнадцатилетия. Он не был зол, как бывают злы люди, чьи ожидания не оправдались, но боялся признаться, что расстроен, поэтому молчал. Дима даже не изменился в лице, и Петя бросился в объяснения:

– Я имею в виду переехать. Насовсем, – Дима по-прежнему молчал. – Меня переводят по работе с повышением и…

– Поезжай.

Как любой нормальный человек, вынужденный жить за счёт чужой доброты, раздвигая ее пределы каждый день, Дима чувствовал себя виноватым. Он никогда об этом не говорил, но и в том, что Петя до сих пор не завел ни с кем постоянных отношений, он винил себя. Дима знал, что просил, когда пришел к Пете после больницы, и надеялся, что и сам Петя понимал, чем жертвует. Однако сейчас Дима уже не был так уверен, и от этого ему становилось не по себе.

– Поедешь со мной? – все же предложил Петя, пересиливая себя. Он не хотел, чтобы Дима соглашался. Вопреки убеждениям многих, доброта и искренность – это исчерпаемый ресурс, и даже вина, которую нет, нет, да испытывал Терехов, не могла жить в нем вечно. Петя устал от сожительства, – это правда – но он ни в коем случае не бежал от него. У него просто появилась возможность хорошо зарабатывать в большом городе и вместе с тем быть ничем не обязанным родителям (в отличие от Игоря, по-прежнему державшемуся у материнской груди, Петя эмансипировался довольно рано), и он был бы дураком, если бы не воспользовался ей.

– Я вроде как в бегах, – сухо ответил Дима. – Будет тупо так вот просто спалиться, не дотерпев полгода.

– Да, но что ты будешь один делать?

Дима пожал плечами. Он находил немного забавным, немного грустным то, как Петя вынужден волноваться о нем, при этом борясь с переполнявшей его радостью повышения и переезда. Он вдруг решил, что этот человек, бывший ему никем, – ни братом, ни родителем, ни дядей – и без того потратил на него слишком много себя, а все продолжает стыдиться того, что и сам имеет желания, к которым, пусть они и доставляли ему неудобства, Дима относился с уважением.

– То же, что и всегда, – Дима пожал плечами. – Кодить.

Формальности уладили быстро. Квартиру они решили не менять. Хозяевам сказали, что Петя уезжает по работе и оставляет своего младшего брата. Перед отъездом Терехов завел для Димы банковскую карту, куда перевел все деньги со счета, на который долгое время приходил Димин заработок от создания макетов и мелких проектов. Петя никогда не говорил, но он не взял ни копейки из того, что заработал Дима за то время, что они вместе жили.

На перроне они попрощались довольно сухо, словно это было для них обычным делом: Дима знал, что Петя будет написывать ему также часто, как Игорь, а Петя в том себе поклялся еще тогда, когда Дима сказал это свое «поезжай».

Дима смотрел вслед поезду до тех пор, пока тот не стал точкой на горизонте и не исчез вовсе. Он вдруг остро почувствовал, что остался один: с деньгами, квартирой, компьютером, но совершенно один. Его сердце на секунду сбилось, будто поникнув, а затем радостно затрепетало. Один. Один, один, один! Никому ничем не обязанный, ничего не ожидающий, ничем не обремененный. Совершенно один!

Эту оголтелую радость сбил проходивший мимо полицейский патруль. Они не обратили на него внимания, продолжая и дальше громко разговаривать, но их появление заставило Диму вспомнить, что он все еще несвободен. Над ним висело бремя несовершеннолетия, и пока ему не исполнилось восемнадцать, его одиночество не было синонимом свободы. Он не мог быть неосторожным, а потому решил и дальше вести ту жизнь, которая была ему знакома.

Единственное, что изменилось, – это объем работы. Теперь, когда бдительное око Пети не следило за тем, во сколько он ложится и как он ест, Дима наваливал на себя множество заказов и мог без сна просиживать за компьютером по нескольку дней, питаясь одними чипсами и газировкой. Он знал, что ему нужны деньги, – много денег – но, если бы его спросили, зачем, он вряд ли смог бы доходчиво объяснить. Дима только чувствовал, что они нужны, хотя бы потому, что его у них никогда не было.

***

На момент восемнадцатилетия Дима имел общее среднее образование и большой опыт в IT. В шестнадцать он еще переживал о том, что с ним будет без высшего образования, в восемнадцать уже нет.

В свой последний день рождения (последний в том смысле, что больше он никогда не вспоминал об этой дате и, бывало, не сразу мог ответить, если кто спрашивал), в свои восемнадцать, Дима впервые за несколько лет вышел на улицу днем, ничем не прикрытый, с болезненно бледным лицом, похожий то ли на жертву похищения, то ли на умалишенного. Почти от каждого прохожего он ожидал, что тот вот-вот узнает в нем исчезнувшего мальчика и кинется звонить в участок, но оказалось, что он никому не нужен. Никто даже не смотрел на него, за исключением редких девушек – тех, кто, единожды бросив на него мимолетный взгляд, снова искал его в толпе, чтобы рассмотреть внимательнее. Уже ближе к вечеру, обойдя весь город, Дима вздохнул спокойно. Его не тревожило одиночество, его не снедала тоска по знакомым и прежнему образу жизни. Он был один, он был замечательно один. Столь же одинокий, как луна в мегаполисе, затерявшаяся среди огней, но не пропавшая, вольный идти, куда пожелает, свободный делать, что пожелает, совершенно один в огромном мире, полном возможностей, которые ограничивает лишь наличие денег – тех самых денег, ради которых он изрядно потрудился за последние полгода, забывая про еду и сон. Дима сидел на лавочке с бутылкой пива, запрокинув голову к небу, и думал, что это мечта и что эту мечту он заслужил.

Дима подал несколько заявлений в разные инстанции на восстановление документов, утерянных так же, как для него был утерян дом. Он знал, что уедет, как только они будут готовы, хоть и не знал куда.

Весь месяц и даже чуть больше – срок более чем достаточный, чтобы собрать все плюгавые документы, когда тебе нечем заняться, – Дима бродил по городу, в мыслях прощаясь с ним, но без всякой грусти, а скорее даже с раздражением, которое царапало его сердце всякий раз, когда его взгляд останавливался на как будто бы счастливой семье с маленьким ребенком. Дима больше не мог оставаться здесь. Его квартира с той тяжелой, гнетущей атмосферой бедности и убогости, которую он помнил, будто расширилась и поглотила весь город, сделав соучастниками всех его жителей. Дима не мог смотреть на них со спокойной душой. Он, так долго боявшийся выглянуть на улицу и неизменно преданный своей ненависти к взрослым, берущей начало в страхе, который он перебарывал ежедневно, возвращаясь в ту квартиру, в каждом видел врага – одного из тех, кто прятал от него глаза, кто заставлял его думать, что он сам во всем виноват.

Он планировал съехать и был одной ногой за порогом. Уже были куплены билеты на поезд и собрана сумка. Хозяева квартиры нашли новых жильцов. У Димы не было плана – его понимание свободы не подразумевало планирования, и он собирался сойти на любой станции, какая придется ему по вкусу.

За день до отъезда Дима снова гулял по городу между его разновеликими домами. В какой бы момент ни поднял голову, на небе всегда золотились купола. К полудню ноги вывели его на знакомую дорожку. Дима не обратил на это внимания и продолжал идти, пока взгляд его не запнулся о белые стены монастыря. Он поднял голову. Опираясь на широкий белый постамент, к по-зимнему прозрачному высокому небу тянулись бирюзовые шапки куполов. «Кажется, я сделал круг», – с усмешкой подумал Дима, ступая на монастырскую землю. Широким шагом прошел он к собору и, буквально перепрыгнув через ступеньки портика, вошел внутрь так, как если бы входил в свою съемную квартиру – тем же размашистым шагом, с тем же будничным равнодушием.

Он был в этих местах однажды уже после смерти бабушки. В шестом или, может быть, в седьмом классе их вывезли сюда на экскурсию от школы. Тогда Дима не решился зайти внутрь, хотя очень хотел. Он чувствовал непреодолимую нужду с кем-нибудь поговорить, хотя бы и с монахом, но боялся услышать, что всему виной был он сам. Кроме того, его нательный крестик отец заложил в ломбард и так и не выкупил, а без него на святой земле он чувствовал себя почти что голым.

Теперь же, годы спустя оказавшись в небесного цвета зале, Дима не почувствовал ничего, кроме светлой, почти радостной тоски. Он купил свечку и уверенным шагом прошел к иконе Богородицы, к которой в детстве всякий раз подводила его бабушка. Он уже не помнил, что чувствовал и о чем думал, стоя перед ней, только тень бабушки, сохранившая в его памяти тяжесть болезни, по-прежнему стояла здесь и раскланивалась. Дима побрезговал зажигать фитиль от других свечей, боясь перенять от них дух чужого моления, и чиркнул зажигалкой. На кончике свечи затеплилась рыжая капля. Несколько секунд подержав основание свечи над огнем, Дима поставил свечку на алтарь и сложил руки в молельном жесте. Он не читал молитв и, как и прежде, ни о чем не просил. Не знавший, где похоронена его бабушка, Дима пришел только за одним.

– Отныне и впредь, – прошептал он, улыбаясь и прощаясь с ней, – со мной все будет хорошо, бабуль.

И так оно и было.

Акт

II

: ты и я

Глава 19. Подается холодным

Мир раскололся, и вдруг стало тяжело дышать. Ее рука по-прежнему находилась в его руке. Тонкая, легкая, она была крепко стиснута в объятьях его ладони, но сама Катя вдруг оказалась очень далеко, словно их мысли, секундой назад протекавшие в одном русле, делившие общее настроение, оказались отторгнуты друг от друга этим «нет». Теперь ее улыбка и горевшие глаза насмехались над ним. На мгновение Дима ее не узнал.

Это и правда было очень больно.

Катя с тихим торжеством наблюдала за тем, как он бледнеет. Она гордилась своим «нет». Оно буквально выбило из Димы дух, резануло по нему, как лезвие голгофы, и лишило речи. «Ответь, милый, – хотела спросить Катя, – сердце может разбиться, если оно не бьется?⁴¹» Он бросил ее тогда. Она бросит его сейчас. Это закономерность.

А все-таки вечер удался. Катя не хотела ссориться и молча ждала, что будет дальше.

– Ты не знаешь, от чего отказываешься, – попытался отшутиться Дима.

– О нет, я знаю, – с прежней, будто зачарованной улыбкой ответила Кожухова.

– У них очень вкусные ребрышки.

Разыгрывая этот фарс, он так и не отпустил ее руки, делая вид, что ничего не произошло.

– Да, но в этом платье я есть ребрышки не пойду.

Она улыбалась по-прежнему легко, но в глазах мерцала сталь. Как она была довольна собой в тот момент! Отомстить за свои слезы, за свою уязвленную гордость, разбитые надежды и только-только зарождающуюся нежную привязанность было приятно, но еще приятнее было видеть растерянность на его самодовольном лице, видеть его, пытающегося собрать себя воедино и раз за разом проваливающегося, видеть, как дрожит улыбка, подыгрывать ему в его лжи и знать, что они друг друга прекрасно поняли.

Катя вызвала такси в приложении и уже через несколько минут, чмокнув Диму в щеку на прощание, поехала домой, не оглядываясь, но с удовольствием смакуя в памяти каждое мгновение этого вечера. Настроение у нее было прекрасным, но только до того момента, как она оказалась дома. Закрыв за собой дверь и услышав эхо, каким ее дом говорил ей, что он пуст, она вдруг поняла. Все кончено.

Она разделась, приняла душ и легла спать. Правая сторона кровати, которую обычно занимал Дима, была пуста, и она заняла середину, как делала это в те дни, когда не знала его.

Все кончено.

«Что, прямо-таки все?», – спросила себя Катя, хмурясь. Она не могла не испытывать горечи от разрыва с человеком, который занимал все ее свободное время, и это чувство каким-то образом оказалось сильнее злорадства. Гордость ее была исцелена, почти мурлыкала от удовлетворения своей тяжбы, но сердце, но разум! Оба, точно сговорившись, бунтовали, будя в ней страшное волнение, не давая спать, заставляя тянуться к телефону и, смотря на аватарку Диминого аккаунта, ждать, что он напишет, зная, что этого не будет.

Катя проворочалась в кровати до часу ночи, потом она просто отшвырнула мобильник подальше от кровати и лежала, упершись взглядом в потолок. Как она заснула, она не помнила, но проснулась Катя рано и совершенно разбитая. Дальше потянулись дни, удивительно бесцветные, неживые, проживаемые лишь за счет YouTube и безвкусных, пресных сериалов.

Все эти дни ее преследовали призраки, которыми она заполнила дом. Это были она и Дима, курящие на балконе, болтающие на кухне, трахающиеся у стены и на барной стойке. Ее воспоминания оживали, приобретали плоть, и она могла поклясться, что слышит, как Дима гремит инструментами на кухне. Иногда, забывшись, Катя что-то выкрикивала в пустоту квартиры, но отвечал ей не насмешливый голос, а стены, несущие в себе какое-то скорбное выражение жалости к ее одиночеству.

Катю неотвязно преследовала мысль, что всю мебель в квартире нужно заменить. Они трахались почти на каждой поверхности этой квартиры и не было, пожалуй, ни одного места, на которое она могла бы взглянуть без заливающего щеки возбуждения. Они занимались сексом в ванной, душевой, на балконе, упираясь грудью в открытое окно, перед зеркалами в гардеробной, когда он показывал, как болезненно открыта она может быть. Туалетный столик и вовсе был отдельным фетишем Димы – они так часто им пользовались, что Катя раза три меня обивку на несчастном стуле и держала столик пустым, потому что потом приходилось долго наводить на нем порядок (хотя, именно то, как все рушилось, падало, разлеталось, как опасно стучал столик и дрожали на нем зеркала, было самым восхитительным). Теперь, когда все было кончено, – а Катя в этом почему-то не сомневалась, вспоминая его растерянное лицо, жалкую, но как всегда уместную шутку, – нужно было что-то менять, но она не понимала что именно. Если к тебе подкатывает яйца учитель – ты переводишься в другую школу, если тренер – в другой клуб, но если вся твоя квартира буквально вытрахана с пола и чуть не до самого потолка, неужели менять квартиру? Катя не думала, что все так затянется, когда предлагала встречаться Диме у нее, а теперь она злилась на себя. Злилась она еще и на то, что сам Дима не спешил с ней встретиться, не пел серенады под окном, не заказывал цветов и игрушек, пытаясь завлечь в отношения. Он просто исчез, и ее это возмущало. У Кати складывалось ощущение, что ей попользовались и бросили, но оно было таким смешным, таким сюрреалистичным, что ее тянуло посмеяться над собой.

Они были одинаковы. Что у одного, что второго раздутое до невероятных размеров, но такое уязвимое эго – совсем как воздушный шар. Дима ранил ее, она ранила его – квиты, и все на этом.

Со временем горечь от расставания переросла в сожаление. Катя не была ни злой, ни равнодушной, и от воспоминания о том вечере сердце в ее груди – то самое сердце, о котором она привыкла думать, как о мертвом грузе, – сжималось. Дима казался таким потерянным, таким несчастным. Почему, чего он ожидал? Он, человек с таким сердцем и такими мыслями, чего он мог от нее ожидать?..

От нее, с таким же сердцем, чувствующим так глубоко, что жизнь становилась невыносимой. Такими же мыслями, от которых становилось почти также паршиво, как во время ломки от ноотропных препаратов.

– Может ли разбиться, – спрашивала Катя себя, высовываясь из окна с сигаретой в руках, – если не бьется?..

Но потом она вспоминала другой их вечер и снова злилась. Разве она не имела права ему отомстить? Разве он не заслужил? Так почему же она его жалеет, когда он ее не пожалел!

Несколько дней она была совершенно разбита. В каком-то забытьи Катя отключила беззвучный режим, и всякий раз, когда она слышала звоночек уведомления, ее ослеплял яркий луч надежды. Но Дима ей не писал, и сил общаться с кем-то другим у нее не было.

– Неужели я не стою того, чтобы за меня бороться? – возмущалась она со злыми слезами, в очередной раз обманувшись жужжанием уведомления. – Что, один раз отшили, так сразу все? Вот так просто?

Потом Катя вспоминала, как все-таки красиво она ему отказала, и на мгновение ей становилось приятно. Она находила всю эту картину – искры снежинок, Большой театр, ночь, в дребезги разбившее его робкие слова уверенное «нет», – необыкновенно изящной и поэтичной. Ее внутренний эстет торжествовал, но в то же время громадное одиночество, поглощающее разум, накатывающее десятитонными волнами, бьющими о самое сердце, отнимало у нее много сил. Катя пыталась отвлечься, переписывая все те лекции, которые пропустила, начиная уже сейчас заучивать билеты. Чудом она вспомнила, что на следующей неделе у нее сразу три зачета, и в зубрежке провела все выходные, снова отключив звук у телефона, и все же отвлекаясь на него каждые десять минут. Ей что-то писала Марина, но она не хотела рассказывать ничего об этом вечере. Ей звонила несколько раз Наташа, но она не брала трубку, не чувствуя в себе сил на разговоры. Кати хватало лишь на то, чтобы отвечать смеющимися смайликами на мемы, которыми полнилась ее личка, но скоро она перестала делать и это. Она все с большим нетерпением ожидала вечера Вероники Кирилловны, мечтая забыться хотя бы на один день.

Глава 20. Пир во время чумы

ВОЗ еще не объявила об окончании пандемии, а за отсутствие масок в метро начали даже штрафовать по мере того, как число заболевших начало увеличиваться. Параллельно с этим в мире шла жесткая борьба за право на регистрацию и поставки самой «чудодейственной» вакцины, – так все-таки Спутник или Пфайзер? – а где-то за Атлантическим океаном сорок пятый президент США продолжал ратовать за прекращение финансирования ВОЗ, стараясь переложить на нее ответственность за все происходящее и дразня совершенно потерянных европейских лидеров. Ковидные ограничения, сколько бы правительство ни вводило штрафов, воспринимались рабочим людом как-то несерьезно. Никто не хотел задыхаться в маске в общественном транспорте в час-пик, и никто не ходил с рулеткой, чтобы поддерживать дистанцию в полтора метра. Мало кто верил в действенность вакцины, тем самым выражая вотум недоверия скорее бесплатной медицине и правительству, призывающему народ вакцинироваться, чем самой вакцине, и создавалось впечатление, что в Советском союзе человек верил всему, а в Российской Федерации – никому. Однако некоторые вещи оставались неизменными: день сменял ночь, за ноябрем шел декабрь, а на смену старому году приходил новый.

В этот год прием в доме Кожуховых хоть и носил оттенок сумасбродства, а все-таки оставался тем немногим, что внушало уверенность и служило символом постоянства в этот период, когда разрыв между сегодня и вчера казался особенно ощутимым. Не все из приглашенных могли приехать, – кто-то боялся ковида и сидел дома, кто-то уже лежал в больнице и ему было не до светских развлечений (многие гости были уже не в том возрасте, когда риск способен хоть что-то окупить), – однако число гостей стараниями Сергея Анатольевича не уменьшилось, пусть публика и стала немного моложе и менее изысканна.

Сказать по правде, Сергей Анатольевич хотел бы в этом году, сославшись на пандемию, ограничиться празднованием в кругу семьи, но противостоять Веронике Кирилловне было все равно, что пытаться остановить бульдозер голой грудью. Несколько раз перекрестившись и заколов себя всем, что врачи хотели и могли в него вколоть, Сергей Анатольевич махнул рукой, обещая если не помогать, то хотя бы не чинить препятствий.

Вероника Кирилловна как всякий творческий человек не любила скованности, но при этом не была рисковым человеком, проявляя в этом несвойственный ей оппортунизм. Приняв во внимание волнение мужа, во всех пригласительных в качестве пожелания она максимально аккуратно предложила гостям привиться перед посещением их дома. Среди самих Кожуховых была только одна антипрививочница – Катя, но это был не столько протест, свойственный ее возрасту и поколению, представители которого в своей жажде отрицать переплюнули бы и Ницше, а нелепое совпадение. Она уже приходила в правительственную поликлинику, куда ее отправил Сергей Анатольевич, чтобы привиться КовиВаком, но, проведя тест, врачи обнаружили у нее в крови большое количество антител и посоветовали отложить прививку хотя бы на три месяца.

Когда традиция этих приемов только начина зарождаться, а «ядрышко»⁴² Вероники Кирилловны еще не обозначилось, Катя относилась ко всему очень скептически и брезгливо. Она все еще не переносила большого скопления людей, особенно тяжело ей было мириться с таковым на «своей» территории. После очень некрасивой ситуации, когда к ней стал подкатывать один из ключевых партнеров Сергея Анатольевича (после чего, конечно же, они поссорились и все договоренности были забыты), Катя добилась от отца вольной и проводила Новый год у Марины. Однако Вероника Кирилловна предприняла хитрый шаг, предложив гостям приезжать со своими детьми, и Кате пришлось снова вернуться в кружок «верных»⁴³. Теперь же, после такого нелепого разрыва с Димой, который был для нее тем тяжелее, что, удовлетворив ее жажду мести, вырыл глубокую дыру в ее тщеславии, она приехала в резиденцию по собственному желанию и готовилась к вечеру со всей страстью тем более яркой, что временами отвращение, которое она испытывала к своему отражению, наглядно обозначало истерику.

Кате нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто понял бы ее, кто не стал бы ее судить, насмехаться, тыкать пальцем, – «а я говорила!» – с таким человеком, в котором она могла найти защиту, если не поддержку. В конце концов она не нуждалась в совете, ей хотелось именно выплакаться и чтобы ей сказали, что все будет хорошо и ничего непоправимого не случилось. Но Катя не знала таких людей среди своих друзей, а родители… Они не поймут, никогда не понимали, всегда говорили не то, что она хотела услышать и тем самым продавливали ее тоску глубже в самую глотку так, чтобы невозможно было рыдать из-за застрявшего в горле кома и оставалось только терпеть.

Катя весь день провела, помогая Веронике Кирилловне контролировать процесс подготовки дома к празднику. Сама же она пустила по залу голубые гирлянды, сама украшала пышную елку, сочувствуя ее голубоватым иголкам, которые должны были осыпаться в скором времени, сама выбирала одежду и проявляла к матери такое внимание, что та едва не пустила слезу. На следующий день, снова прокрутившись вокруг матери все утренние часы, она сидела перед зеркалом и смотрела в него пустыми глазами, не помня ничего о прошедшей неделе, зато все еще ясно слышавшей «нет» того вечера.

Было ли это «нет» отказом? Но отказом от чего, ведь ей ничего и не предложили, она слишком поторопилась. А если бы он предложил ей встречаться, если бы она услышала, что он к ней что-то чувствует, смогла бы она сказать «нет»? Еще никогда Катя так сильно не кляла свой проклятый характер, и внутренний стержень, который служил ей опорой во всех несчастьях, сейчас был ей ненавистен. Холодный расчет, с каким она провела свою партию в тот вечер, убил всю радость последующих дней, а в том, что эти дни непременно должны были быть радостными, она не сомневалась.

Катя потянулась к платью, усыпанному стразами по всей длине и искрившему даже при самом тусклом свете, и накинула болеро (голые плечи и глубокое декольте смущали ее). Раскатав по рукам плотные черные перчатки и бросив взгляд в зеркало, она почувствовала, что выглядит как-то не так, но придираться не стала, – все равно Вероника Кирилловна будет недовольна. Туфли с изящными веточками и стразами в форме листьев на задниках Катя надела в последнюю очередь.

В дверь постучали, предупреждая о вторжении. Не дожидаясь разрешения войти, Вероника Кирилловна широким шагом пересекла комнату. Она окинула Катю взыскательным взглядом с головы до ног, и на ее лице появилось кислое выражение.

– Катя! Девочка моя! – воскликнула она. – Какое болеро? Оно убивает платье! Что за перчатки? Они слишком тяжелые! Надень декоративные!

– На моих затяжка. Другие розовые и зеленые.

– Тогда я принесу свои, погоди, – уже в дверях Вероника Кирилловна оглянулась. – Туфли, кстати, изумительные.

Катя насмешливо улыбнулась. Конечно, туфли были изумительны – их купила Вероника Кирилловна. Перчатки, которые она принесла, тоже были изумительны. Отделанные сетчатым кружевом, они удобно облегали руку, почти не сковывая пальцев. Вероника Кирилловна придирчиво оглядела Катю. На ее лице проступило выражение сытости – именно так выглядело удовлетворение.

Чувствуя себя довольной, как бывает доволен человек, завершивший мелкое, но неприятное дело, Вероника Кирилловна вышла из ее комнаты. Только на секунду она обернулась в дверях. Катя сидела на кровати, уставившись пустыми глазами на руки. Одета она была со вкусом, но ее грустное, отстраненное лицо накладывало на весь внешний вид печать отрешенности и уныния. Это бросалось в глаза и портило удовольствие Вероники Кирилловны, которое она получала, видя, что все складывается, как надо.

– Что-то случилось? – спросила Вероника Кирилловна.

В ее голосе была будничная резкость и вызов, будто она готовилась к драке, будто она спрашивала: «Чем ты недовольна?» Катя покачала головой.

– Нет.

Вероника Кирилловна еще какое-то время постояла в дверях.

– Это, конечно, не в моих правилах, – выдавила она через силу. – Но я взяла на себя смелость сделать карманы в складках юбки. Так что можешь не брать клатч, все равно кидаешь его где ни попадя. И если хочешь, можешь надеть то ожерелье, которое тебе подарила Даша. Я стерплю.

– Я надену что-нибудь другое.

Вероника Кирилловна качнула головой и ушла, так и не закрыв за собой дверь. Ей еще нужно было собрать мужа, посмотреть, чтобы все было на своих местах и в идеальном порядке: чтобы семейные фотографии были только те, которые создавали впечатление счастливой семьи, чтобы памятные вещи – безделушки, которые не давали выкинуть Катя и ее отец, – были убраны, а подарки, полученные с прошлых лет, выставлены на самые видные места – так в любой момент можно будет заполнить пустоту в разговоре. Вероника Кирилловна чувствовала, что у нее еще очень много дел, и это воодушевляло ее, как воодушевляет деятельного человека всякая задача, с которой способен справиться только он и никто другой. Она думала, что косяков будет не так много, как год назад, но в то же время надеялась, что их будет достаточно, чтобы занять ее до самого прихода гостей. Иначе ей пришлось бы иметь дело с Катиным плохим настроением, что плохо влияло на эмоциональный фон Вероники Кирилловны и, соответственно, на весь дом, сердцем которого она была.

И все же, мечась по дому и саду, Вероника Кирилловна не могла не вспомнить пару раз об удрученном виде дочери, и всякий раз она только качала головой. Она считала Катю скрытным ребенком. Это она в ней уважала, это же она кляла. Катя никогда не говорила с ней о своих проблемах и на всякое замечание скалилась и шипела. Возможно, если бы Вероника Кирилловна научилась смягчать свой рабочий тон и перестала рассматривать Катю как одну из своих моделей, а вместо этого проявила бы участие к ее переживаниям – кто знает, может, тогда она обнаружила бы в дочери нерастраченный груз любви, которую некому было подарить. Но она была занята. Она была трудоголиком, а в перерывах – светской дамой. Быть матерью у нее не было времени.

К восьми часам, услышав пронесшееся по дому «Антон Лексеич, сколько лет!», Катя спустилась вниз. Ее родителей поглотило возбуждение, спровоцированное внезапной радостью от встречи с людьми, которых они не видели почти год и которых с большим удовольствием не видели бы еще столько же, потому что привычка решать все по телефону и видеосвязи лишила их необходимости живого общения. Привыкнув так думать, Катя не без удивления обнаружила, что радость родителей была искренней.

Целый вечер она вяло раскланивалась с гостями и много молчала. Вынужденная составлять компанию Веронике Кирилловне, Катя отбывала свою повинность с кротостью, которая удивила ее мать и порадовала гостей (они потом еще не раз вспоминали о том, какая чудесная у Кожуховых дочь). Эти спокойствие и тихая радость, отражавшиеся в ее взгляде, на деле были скукой, которой смирение и тоска придавали водянистый блеск.

В этом обществе каждый кого-то копировал, а те, кто не нашел себе кумира, непременно уяснив какое-нибудь не всегда верное впечатление от соприкосновения с носителями другой культуры, интуитивно или нет, но обязательно подражали.

Мужчины изобретательностью не отличались. Большинство их партнеров были американцами, не имевшими своего стиля, как сказала бы Вероника Кирилловна, поэтому они все подходили под типаж карикатурного богача с большим животом, пузырящимся над лентой ремня, сигарой в зубах и виски в роксе. Их дамы, скрывающие характер за приторным восхищением, неспособные выбить из себя чисто русский дух и потому прекрасные матери, но не более того, были другого толка. Завидуя Веронике Кирилловне в том, как ее французские корни так выигрышно наложились на петербургское происхождение, что она стала известным дизайнером, да еще и удачно вышла замуж, в преддверии праздника они перетряхивали кошельки своих мужей, чтобы «быть не хуже». Из заграничных поездок (главным образом в качестве сопровождающих детей, потому что, опять же, это были прежде всего матери) все они уясняли себе тот или иной стиль, предшествовавший понятию «красота». Отсюда и получалось, что в «ядрышке» Вероники Кирилловны появлялись женщины, привившие себе веселость и легкость француженок, и женщины, чопорностью и вытянутыми непривлекательными лицами напоминавшие англичанок. Кате же горячо не хватало горячих, страстных натур, подобных испанкам и итальянкам. Она находила это общество скучным, и не только потому, что все это было деланное, наносное, сколько потому, что разнообразия здесь было мало.

Катя прожила в Европе не один год и много что видела (удивительно, как много времени высвобождает отсутствие личной жизни). Она знала Старый свет не по одним романам, хотя, благодаря деньгам матери, только с лучшей стороны. В отличие от всех этих восторженных женщин в летах и молодежи, смотревшей за бугор, истекая слюной, Катя уяснила себе одну простую истину: люди везде одинаковы. Все то, что некогда делало француза французом, русского русским, испанца, португальца, англичанина – испанцем, португальцем, англичанином, – все это исчезло, сделав людей на многие поколения вперёд американцами.

Увы, при всех своих стараниях эти чисто русские – рязанские, новгородские, тульские – рожи, круглые, как пряник, обрюзгшие, как старческая мошонка, не теряли своей аутентичности. «Русскость», которую они так старательно выбивали из своего костюма, перла изо всех щелей, и Катя находила совершенным убожеством то, что люди, пиявками присосавшиеся к трупу Советского союза и продолжавшие качать из России деньги, так сильно ненавидели источник своего заработка и ничего – ничего! – не делали для страны. Если подражание можно было назвать национальной чертой, сохранившейся с петровских времен, а, может быть, уясненной и того раньше, то такое отношение к стране виделось ей чем-то новым.

Обо всех этих стариках, занятых пересчетом денег даже на праздниках, Катя думала с омерзением, свойственным возвышенной натуре, которая только потому и может быть возвышенна, что бытовые проблемы – где достать деньги, как дотянуть до зарплаты, – ее не пятнали. Кроме того, Катя обладала созерцательной душой, но и эта ее созерцательность вкупе с возвышенностью составляла жалкое, неискреннее явление, продиктованное инстинктивным опасением за свою жизнь, а все больше за свое спокойствие.

Ближе к десяти часам, когда все уже разбрелись по своим уголкам и только молодежь, скучковавшись на диване перед елкой, гоняла официантов туда-сюда, Сергей Анатольевич вдруг спустился со второго этажа и, ничего не объясняя, вышел на улицу. Катя, против воли узнававшая подробности личной жизни своих ровесников, поднялась за ним.

– Извините, – сказала она, когда все вдруг замолчали и посмотрели на нее. – Я ненадолго.

Накинув на плечи манто, Катя вышла на улицу. Дул сильный ветер. Пальца на ногах замерзли за считанные минуты, но она все не уходила. Внутри было душно и скучно. Сегодня ей как никогда тяжело было притворяться гостеприимной и восторженной. Хотелось курить. Едва эта мысль появилась у нее в голове, как губы стало жечь от желания затянуться, и Катя уже не могла думать ни о чем другом.

Она уже решилась подняться наверх и прокрасться в свою комнату, чтобы отрыть где-нибудь в белье пачку сигарет, но веселый, неподдельно радушный во всем этом мракобесии голос отвлек ее.

– Катя, ты?

Она подняла глаза. Мужчина, вышедший на дорожку к дому вместе с Сергеем Анатольевичем, смотрел на нее, протягивая руки. С его рябого лица смотрели ласковые, добрые глаза.

– Ну, красавица моя, беги сюда!

И Катя побежала. Подбирая юбку длинного платья, быстро переставляя ноги, качавшиеся на тонких десятисантиметровых шпильках, она побежала с тем, чтобы упасть в знакомые крепкие объятия.

– Дядя Коля! – воскликнула она задушено. – Как я рада!.. Как я рада вас видеть!

Как никогда прежде она ощущала слабость слова, неспособного выразить и сотой доли ее радости, и даже глаза ее, сиявшие преданной любовью, едва ли могли объяснить, какое Катя испытала облегчение, узнав в незнакомце Николая Степановича.

– Вас так давно не было!

– Занят был, занят, дорогая, – он отступил на шаг, оглядывая ее с головы до ног. – А ты так повзрослела! Прямо-таки невеста выросла!

– Дядь Коль! – смутилась Катя. Сказанные кем-нибудь другим, эти слова вызвали бы раздражение, но сейчас они обогревали душу и вносили что-то свое, родное в этот вечер, полный успешных безликих людей.

– Что? Наверняка мальчишки толпами бегают!

– Ну дядь Коль!

На веранду вышла Вероника Кирилловна.

– Ника! – воскликнул Николай Степанович громовым голосом так, что, возможно, его услышали и гости. – Замечательно выглядишь! Словно тебе снова двадцать два!

Не будь этот взъерошенный человек крёстным ее дочери, Вероника Кирилловна порвала бы его, что называется, на британский флаг. Во-первых, Вероника Кирилловна ненавидела, когда ее называли "Никой" и никому этого не позволяла, заставляя людей шевелить языком и произносить все буквы ее имени. При этом она всегда считала себя снисходительной – она позволяла людям опускать ее отчество. Во-вторых, эта женщина вспоминала свои двадцать два года со страхом. В двадцать два она работала по восемнадцать часов в мастерской, насилуя мозг, калеча иглами пальцы, а тусклым освещением – глаза. В свои двадцать два она имела мечту, неудачное замужество, брошенного в России ребенка, малоприятный роман с модельером, вспоминать о котором ей было стыдно, но о котором все-таки напоминал каждый ее набросок (ведь это он учил ее, раскрывал ее талант и продвигал все выше и выше, чтобы она имела все то, что имеет сейчас). А вот чего в двадцать два она не имела, так это уверенности. Для такой женщины, как Вероника Кирилловна, это было сравни смертельной болезни, подтачивающей изнутри все тело, прогрызающей его и уничтожающей последние силы. Вероника Кирилловна очень не хотела выглядеть так, как она выглядела в двадцать два.

– Коля, – со сдержанной улыбкой поприветствовала его Вероника Кирилловна. – У тебя совершенно съехал галстук, мой дорогой. Позволь, поправлю.

Этим "мой дорогой" она пыталась смягчить резкость и непримиримость своей натуры и делала это весьма успешно.

Катя имела так много всего, чем хотела поделиться, но Сергей Анатольевич не дал ей ни минуты. Бросив что-то вроде «Ну у вас будет еще время поболтать», он увел Николая Степановича наверх в Синий зал.

Как и в прошлом году, все собрались на первом этаже, слушая речь президента. Что было в умах у собравшихся – неизвестно. Может, они думали о том, сколько денег потеряли за этот год, может, вспоминали тех, кому деньги не купили жизнь и кто умер на ИВЛ. Впрочем, уверенным можно было лишь в одном – Сергей Анатольевич слушал речь президента и проникался. Пару раз он смахнул слезу со своего мясистого лица, не переставая кивать головой. Он бывал на редкость падким на красивые слова и слушал все выступления президента, хотя патриотом был постольку, поскольку ни одна из сфер социальной жизни России не касалась его благосостояния.

Все гости вышли во двор, едва куранты отбили двенадцать. Ровно в 00:03 темное небо озарил первый залп фейерверков. Нанятые Вероникой Кирилловной люди разнесли гостям бенгальские огоньки и помогли зажечь. По установившейся традиции, когда последний фейерверк отгремел свое и осыпался, Сергей Анатольевич зачитал по памяти речь, которую заготовила его супруга, и поднял бокал с шампанским, не произнеся и половины. Те из гостей, кто уже успел набраться, громко прокричали:

– Ур-р-р-а!

– Молодец, Серега! Все правильно сказал!

– Давай-давай! Жги!

И тут же одним глотком, словно это была водка, а не французское шампанское, опустошили хрустальные бокалы. Их супруги с недовольными минами ждали момента, когда можно будет избавиться от этой пьющей челяди и удалиться в свой ханженский салончик.

Катя заметила краем глаза, что к ней приближается Саша. Разговаривать она с ним не хотела, да и не о чем было, поэтому она круто повернулась к нему спиной и, сделав несколько шагов, почти столкнулась с Николаем Степановичем.

– А я к тебе шел! – воскликнул он. – Не хочешь пройтись?

Катя кивнула и взяла его под руку. Зима была не в пример холоднее прошлой. За пару дней до нового года выпал снег и все не сходил. Перед приездом гостей дорожки расчистили, сняли с них корку льда, но Катя все равно с недоверием поглядывала под ноги – сезон явно не располагал к прогулкам в туфлях.

Катя чувствовала, что ей необходимо поговорить с кем-нибудь, кому она могла выговориться, не боясь быть осмеянной или пристыженной. Увы, за годы таким человеком не стал ни ее отец, ни ее мать, подруг же она выбирала себе вовсе не по склонности к эмпатии. Часто, когда ей было особенно тяжело, Марина сводила ее осторожные жалобы в саркастическую шутку, Наташа имела склонность переводить разговор на то, как она «оказалась в похожей ситуации», Лерины толстовские размышления было просто невозможно слушать, а от Нади не было никакого толку – без Марины она иной раз даже думать не могла. Из родителей советчики тоже были никакие. Когда она приходила к ним с проблемой, что один, что второй смотрели на нее с особым выражением, говорившим «Эге! Я все про тебя знаю!», хотя знали они о ней ровно то, что она позволяла им знать, тщательно оберегая свою личную жизнь. Вот и выходило, что только крестный имел в ее сердце особое место. С ним она чувствовала себя способной сбросить броню и попросить совета. Не так, как просила у отца (только ради того, чтобы он гордился своим отцовством и чувствовал себя востребованным), не так, как просила порой у матери (с тем, чтобы она наконец-то успокоила свой материнский инстинкт и не лезла в ее дела), а по-нормальному, готовясь слушать и поступать так, как ей предложат.

Они вышли на мостик и остановились. Это было отдаленное место, куда свет главного дома почти не доходил, и площадка освещалась лишь низкими уличными фонарями в китайском стиле.

– Рассказывай, – вздохнул Николай Степанович. – Весь вечер такая задумчивая, словно тебе попался кот в мешке, а ты всего лишь выбрала искусство за триста⁴⁴.

Катя фыркнула. В какой-то степени так и было.

– Я не задумчивая, дядь Коль. Я просто грустная.

– Что в двадцать лет может заставить человека грустить?

Катя хотела было возмутиться, но одернула себя. Когда Николаю Степановичу едва перевалило за второй десяток, он оказался в Чечне среди других срочников, видел, как умирают его товарищи, совсем еще мальчишки, ел крыс, кузнечиков и глубоко презирал бога. Конечно, в его глазах переживания Кати не стоили выеденного яйца, и все-таки он смотрел на нее по-доброму, не осуждая и не насмехаясь, как любило делать поколение, пережившее Советский союз и девяностые в нищете.

– Дядь Коль, – спросила она, смотря на догоревшую палочку бенгальского огня, которую все еще сжимала в руке, – сердце может разбиться, если оно не бьется?

Мужчина в упор посмотрел на нее, а потом обнял за плечо.

– Не бьется – скажешь тоже! Сердце всегда бьется и часто вопреки нашему желанию. Так какой мальчик заставил тебя задуматься о сердце?

Катя не знала, как все рассказать, чтобы не уйти в пошлость. Вся эта история с Димой была какой-то невероятно идиотской. Она долго подыскивала слова, оставляя в речи смысловые лакуны и надеясь, что Николай Степанович их не заметит. Вместо «секса без обязательств» она сказала «несерьезные отношения», вместо «поехал трахать шмар на вписке» – «уехал развлекаться с ребятами» и прибавила для ясности: «Если вы понимаете, что я имею в виду». Из всего ее рассказа самой понятной частью был вечер в Большом – глубоко пережитый и не отпускавший.

– Он глубоко меня обидел, – пыталась объяснить Катя. – Я не могла это так оставить.

– Все такая же гордячка, – пожал плечами Николай Степанович. – В тебя куда ни ткни – везде открытый нерв. Знаешь, обижаться на людей, когда они не имеют намерения тебя обидеть, пустая трата сил и нервов. Он пытался тебя задеть специально?

– Нет. Но ведь я!..

– Ты сказала «несерьезные отношения», так, да? – Катя не удивилась бы, узнав, что он верно понял, что под этим кроется. Они всегда легко понимали друг друга. – Так и в чем проблема? В том, что в какой-то момент ты хотела, чтобы они были серьезными, а он не проникся, не угадал?

Катя глубоко вздохнула, злясь на то, что крестный говорил очевидные вещи, о которых она знала, но о которых не хотела думать.

– Он просто мудак, дядь Коль.

– Ты тоже не подарок.

Катя возмутилась.

– Будь ты булочкой, ты была бы самой сладкой, – Николай Степанович ущипнул ее за щеку и не смог удержаться: – Но с изюмом.

Катя еще некоторое время постояла молча, собираясь с духом.

– Я не знаю, что мне делать, – призналась она.

– А что ты хочешь сделать?

Об этом она еще не думала. Объяв своим вниманием тот факт, что все кончено, страдая от этого, она не думала над тем, что в жизни любая точка может оказаться многоточием. Катя изначально приняла разрыв и искала только утешения. Действовать она не хотела.

– Ничего не хочу, – призналась Катя. – Хочу отмотать время назад, чтобы все осталось, как было.

– Так отмотай.

– Не хочу.

Николай Степанович рассмеялся.

– Он получил по заслугам! – воскликнула Катя, краснея от злости.

– Катюш, – снисходительным, насмешливым тоном, по-прежнему полным тепла, позвал Николай Степанович. – Если ты взялась мстить, то должна озаботиться тем, чтобы твои потери были минимальны. Тебя ранили – ты ранила в ответ. Но как же так получилось, что тебя ранили дважды?

Они снова замолчали. Со стороны дома доносились веселые крики – кто-то закончил очередной тост.

– Как думаешь, – задумчиво протянул Николай Степанович, – этот парень вообще знает, что поступил в оперетте как-то не так?

Катя глубоко вздохнула.

– Наверное, нет, – призналась она и, вдруг разгорячившись, выпалила на одном дыхании: – Это пустое, пустое, дядь Коль! Да, знаю! Но легче от этого не становится!

Николай Степанович стер с ее щеки сорвавшуюся слезу. Обогретая этим простым прикосновением, Катя расплакалась.

– Хочешь, я тебе кое-что расскажу? – вдруг предложил Николай Степанович, протягивая ей большой хлопковый платок. – Неуместно, конечно, предлагать тебе мой опыт, когда ты так глубоко переживаешь свой, но все же.

Катя кивнула. Отвернувшись, она аккуратно прижимала уголки платка к глазам, но слезы все не останавливались.

– Помнишь, я когда-то был женат?

– Я не знала, что вы развелись, – задушено отозвалась она.

– История как раз об этом. Не буду тебя утомлять и много говорить. Однажды я встретил совершенно особенную женщину. Мы поженились, но с детьми все как-то не получалось. Нет, так нет, думал я. Но Жанне это было тяжело. Ей нечем было наполнить свою жизнь, а меня ей было мало, да и всякой женщине мало мужа, когда у нее нет детей.

Катя подумала, что знает, чем закончится эта история, и ей стало горько.

– Она мне изменяла, – признался дядя Коля. – Но знаешь, я сейчас думаю, что я мог бы тогда ее простить и сейчас был бы намного счастливее, чем я есть.

– И все же?

– И все же не могу. Я чувствую себя преданным каждый раз, когда вспоминаю ее имя. Но в то же время с ним связано очень много счастливых воспоминаний, и теперь мне кажется, что все это было в другой жизни. Словно тогда у меня был дом, а сейчас я бездомный.

Катя понимала, что он хочет сказать. Она чувствовала себя точно также. Покинутой, одинокой, бездомной.

Глава 21. Тихая гавань

– Изначально идея была тупая! – жаловался Дима, хватаясь за голову.

Было третье января. Он сидел на кухне у Терехова. Петя, по заведенному обычаю, отказывался давать Диме что-то крепче чифира, так что они сидели за столом и смотрели друг на друга поверх заварника.

Конец года принес Пете много переживаний. Сначала кибератака на систему безопасности компании, несколько аварий, работа в ЦОДе и вишенка на торте – Дима, который не берет трубку. На предложение Игоря отметить новый год на их новой даче он ответил в WhatsApp’е короткое «не», на Новый год он и вовсе не взял трубку, чтобы выслушать привычное нарочито воодушевленное поздравление от Пети, как не взял ее и после, когда у всей России прошло похмелье после первых трех самых беззаботных дней нового года. Пете пришлось ехать к нему домой и вытягивать это тело к себе на те несколько дней, что Алина уехала к родителям. Нашел он Диму, надо сказать, в ужасном состоянии.

Все, кто хоть сколько-нибудь близко общался с Димой, – а таких было всего двое – знали, каким он бывал беспощадным мазохистом в те дни, когда его жизнь попадала в турбулентность. Он был вполне способен проводить бессонные ночи за компьютером, изводя себя какими-нибудь особенно сложными задачами, для которых у разработчиков Java еще не было решения, а утром идти в тренажерный зал, чтобы по возвращении в свою конуру он не мог даже вспомнить о чем-нибудь, кроме кровати. Он вообще любил компенсировать склонность к самобичеванию ударными нагрузками, и временами, когда голова не была занята своими проблемами, Пете рисовались ужасные картины того, как Дима сходит с ума от одиночества.

– Если ты про секс по дружбе, то да, – идея была тупая, – кивнул Петя, разворачивая конфету. Сейчас Дима сидел перед ним умытый, выбритый, в чистой одежде, не в пример тому, каким он был вчера. – А предложить ей встречаться было, ну, хорошей попыткой.

Дима сидел перед чашкой остывающего чая, не желая и даже боясь поднимать глаза на Петю, зная, что увидит на его лице мягкую, немного лукавую, безобидную, но больно жалящую улыбку. Он ни единого часа не провел, прокручивая воспоминания о том вечере, а когда и вспоминал о нем, то только об Охотниковых и балете, который он даже не просмотрел, а бездумно проморгал. О Кате он не вспоминал. Катю он вырезал из своих воспоминаний, и потому мозг его был болезненно воспален.

– Ты ведь изначально говорил, что тебе все равно, – заметил Петя. Он не хотел смущать Диму, но своей довольной улыбки скрыть не мог. Ему было весело смотреть, как мучается этот двадцатипятилетний увалень от своей первой любви. Он буквально жил в ожидании этого дня, и теперь по чанной ложечке с удовольствием выедал тому мозг. Исключительно в профилактических целях, конечно же. – Почему тогда теперь тебя это так мучает?

– Не знаю, – оскалился Дима. – Мне просто мерзко. Чувствую себя отвратительно, стоит глаза от монитора отвести, так сразу в башке этот ублюдский вечер всплывает и это ее слащавое «нет». Я же даже и не договорил! Что «нет»?

Петя, склонив голову на бок, катал во рту чупа-чупс, слушая, как с криками прорывается назревший гнойник.

– Нафига я вообще лез? Пусть, вон, с педиком своим мутит или с кем там она на свидание ходила. Чё я-то полез? Мне больше всех надо или что?

– Свое свидание, насколько я помню, она все равно с тобой закончила.

– И чего мне с этим делать? Приложить к башке, как подорожник, авось болеть больше не будет?

– Разнылся, как девчонка, ей богу! Никогда ещё не видел тебя таким расклеившимся.

– Да потому что по-дурацки все получилось! У меня вообще такое чувство, будто она мне за что-то мстила. Сейчас начинаю вспоминать все это: ее взгляды, ее улыбки, – все вот это мерзкое бабское кокетство!.. Вспоминаю и удивляюсь, как она меня ловко подловила, а! Ну не может быть все так красиво сыграно экспромтом.

– Ну, допустим, толстосумов она бы не подтасовала.

– Дались они тебе! Я вообще не о том. Она весь вечер была какая-то такая… Меланхолично-восторженная. В лице у нее было что-то такое, не знаю, как назвать, – Дима тщетно щелкал пальцами, пытаясь подобрать слово. – Ну короче, красивое такое, нежное, грустное.

– А тебе нравятся нежные и грустные? – хохотнул Петя. – Вот так открытие!

– Иди ты. Я просто к такой ней не привык. Она вообще бешеная всегда была. Когда рыдала, и то рыдала со злостью. А тут!.. Не знаю. В голову ударило просто.

– Так и почему ты думаешь, что она это специально?

– А ты знаешь, когда она вот это свое «нет» сказала, она прям наслаждалась моим лицом. Разглядывала его так пристально. Мне аж самому интересно, что на нем такого было. Вся такая ядовитая, слащавая стала. Мерзость!

– Ну допустим, что так и было, – Петя пожал плечами. – Чем ты ее обидеть мог?

– Да ничем! Просто она стерва, вот и все! Ну и черт с ней! Ну и пошла она!

– Чаек пей, не забывай, – Петя придвинул к нему кружку, и Диме пришлось занять рот. Действуя наверняка, Терехов протянул еще и тарелку с печеньем. Он имел возможность что-то сказать только тогда, когда у Димы был занят рот. – Вообще, это, конечно, очень хорошо, что тебя полощет от гнева к отрицанию и ты начал искать повсеместно заговоры, потому что – ну как же! – это не ты виноват, это она стерва. Почему бы не подумать над тем, что ты 24/7 бегал по бабам. Ешь, ешь, не торопись отвечать. Начинай башкой думать. Влюбиться – это всегда открытие. Влюбиться впервые в жизни в двадцать пять – это, признаюсь, трагедия. Знаешь, есть мнение, – оно не мое, подслушал у Алининых подруг, – что разрывы и разочарования легче переживаются в юношестве, поэтому и любить нужно, пока молодой. Ну а ты, похоже, только телом молод, а в душе очерствевший старик, раз тебя так ломает из-за одной неудачи!

– Глаза разуй, – прочавкал Дима. – Я уже не юноша давно. Да и не было у меня времени молодым быть.

Петя пожал плечами. Дима драматизировал, как мог, когда ему было выгодно, но так складывалась жизнь, что времени быть молодым не было как раз у Пети. Университет, забота о младшем, работа, забота о втором младшем, переезд, короткое время на вдох каждые полгода в отпуске, снова работа, а тут вдруг и свой ребенок, – он все время чувствовал себя скованным, но утешал себя тем, что это такая жизнь и что она у всех одинаковая. Возможно, поэтому он так радовался, что Диму, свободно летавшего в облаках, не знавшего ни стеснений, ни обязательств, наконец-то прибило к земле, как и всех «нормальных» людей.

– Знаешь, по девкам-то я особо и не шлялся, – вспомнил Дима. – Ну было несколько раз, так она даже не ревновала. Да и с чего бы ей ревновать? У нас уговор был? Был! Не, вряд ли мстит за что-то. Помню, я ее как-то в оперетте бросил в пальто и туфлях, а сам уехал… С ребятами, короче. Ну так и что с того? Нет, она, конечно, узнала, заставила меня в клинику переться, потому что ей подружка что-то там наговорила. Но это разумно, признаю. А больше она никогда об этом даже не вспоминала. Все-таки она не злобливая, ты прав.

«Ну какой же ты долбоеб, – с умилением подумал Петя. – Совершенно чистая детская душа. Думает, что ему всегда все прощают, а если не прощают – то, конечно же, забывают. И туфли, и пальто, и девок, и вранье».

– Просто она не хочет со мной отношений, – продолжал размышлять Дима, давя на себя каждым словом. – Ну и ладно! Было бы о чем переживать! Это ж ты меня надоумил, я вообще не хотел.

– Дим, а может она того? – спросил Петя, продолжая в упор рассматривать Диму. – Ну, как ты говорил раньше, помнишь, – все женщины по натуре шалавы, им лишь бы на член сесть. Может, и она?

– Что она?

– Шалава, как и другие?

– За языком следи! – вспыхнул Дима.

Терехов отстранился от стола, показывая, что он сдается и напирать не собирается. За что он любил Диму так это за то, что тот заставлял его чувствовать себя молодым. Над ним и посмеиваться было приятно, и бесил он так, как никто не умел.

– Посмотрите на него, уже и на друга бросается! Точно влюбился, – фыркнул Петя. – Так чего же ты ей не позвонишь? Вот так все и бросишь?

– А что еще-то? Смысл ей названивать, если она все сказала?

– А она все сказала? – с хитрым прищуром спросил Терехов, но Дима надулся, и он понял, что мозги его спеклись и больше из него не вытянешь ни слова, поэтому он перестал подначивать Диму и предложил: – Вы могли бы просто продолжать общаться.

– Просто общаться, – скривился Дима. – «Просто общаться», потрахивая друг друга на всех поверхностях квартиры, пока она не найдет себе парня и не выкинет меня, как дворнягу! Прекрасная идея! Нет уж! У меня тоже есть гордость! Пусть другого дурака ищет!

– Другого дурака? – насмешливо протянул Петя, переводя взгляд на картину за плечом Димы. Это была ужасная мазня, портившая ему настроение и аппетит всякий раз, когда попадалась на глаза, но Алена мешала ее перевесить, говоря, что у нее какой-то там «концепт», фэн-шуй что ли. – Дурака… Это типа такого «дурака», который будет трахаться с ней «на всех поверхностях» в ее квартире в элитном ЖК, терпеть, как она не выносит мозг, засыпать в одной кровати с ней – красавицей, умницей и богатой девочкой, которой не нужно от тебя вообще ничего и чей папочка может обеспечивать десятки таких, как ты? И правда, где она найдет такого дурака?

– Вот ты-то хоть сердце бы не грыз, а!

– Вау! Ты неожиданно обнаружил у себя сердце? А как же все эти рассказы о том, что оно умерло ещё в детстве и ты не способен на симпатию и тем более на любовь? Не смотри на меня волком. Я помочь хочу. Ты ведь такой же человек, как и я, как и многие другие. Да, у тебя было тяжёлое детство, да, ты имеешь право злиться на весь мир, но это не делает тебя бесчувственным. Да и вообще! Где это твое «хочу и сделаю»? Разве ты не говорил, что свобода желать и добиваться своих желаний – особая черта твоей философии жизни? Так давай! Иди и добейся! Возможно, с тех пор, как ты сбежал из дома, это единственное препятствие у тебя на пути.

– Не хочу, – тяжело вздохнул Дима. – Ничего я не хочу, Петь.

По его потухшему взгляду было ясно – не врет.

– Хотел бы я послушать, что сама Катя об этом рассказывает, – Петя щелкнул языком, выплевывая изжеванную палочку.

***

Катя не знала, как люди успокаивают разбитое сердце, да и можно ли было вообще ее сердце назвать разбитым, поэтому позволила времени взять свое. До пандемии во время новогодних праздников они отдыхали у Средиземного моря. Турция, Кипр, Греция, Тунис, Италия, Марокко – они много где побывали в основном для того, чтобы Сергей Анатольевич имел возможность погреть на солнце свои белые бока, примериться к местным ценам на землю и вывести яхту в море. Теперь же туризму чинили серьезные препятствия (в Европе относились к пандемии без российского фатализма и американского оппортунизма), и Кожуховы остались дома в России.

Первые два дня Сергей Анатольевич был занят тем, что уговаривал супругу съездить на Байкал к друзьям. Но не далее, как в позапрошлый февраль случилась курьезная ситуация, заставившая Веронику Кирилловну краснеть за мужа до корней волос, поэтому она настойчиво отказывалась.

– Знаю я твой Байкал! – ругалась она. – Рыбалка, снегоходы, природа – все красиво, ага, а потом напьетесь и ко льду языками прилипните, как в прошлый раз!

– Ну не из трубочки же пить! Уж если «Поцелуй Байкала», то настоящий!⁴⁵

Как-то так само собой получилось, что Катю не звали, но и желания ехать у нее не было никакого. Ей было глубоко наплевать на мир за окнами своей спальни, и даже если бы он рухнул, она бы не вышла. И чем дольше она оставалась одна, тем глубже в себя она уходила.

Неизвестно, до чего бы дошла ее апатия, но в один день по всему дому в разных его углах единовременно раздалось дребезжание – это звонил раритетный дисковый телефон, всей своей формой источавший утонченное благородство и изрядную долю высокомерия (Кате он напоминал Прасковью Ильиничну). Звонила Марина. Трубку снял Сергей Анатольевич и, пребывая в добром расположении духа, потому что какие-то его акции пошли в гору, долго болтал с Лыгиной, а попрощался на том, что пригласил их с Надей в гости, сообщив, что «Катя в последнее время какая-то грустная ходит». Конечно, Марина не стала отказываться и приехала уже на следующий день.

Оккупировав банный домик, они сидели в хамаме, дожидаясь, пока растопят парилку в соседней комнате. Марина молчала, Катя ничего не говорила, Надя и вовсе не знала, куда себя деть после того, что случилось месяц назад. Она была немного смущена тем, что никто ничего не говорит и не спрашивает, не вполне уверенная, что так к ней проявляют куда больше внимания и заботы, чем если бы на нее напали с дотошными расспросами. Надя не знала последних новостей и была уверена, что все молчат из-за нее. Пару раз она предпринимала попытки завязать разговор, но ответы обеих были сухими, будто они обе думали о чем-то другом. Наконец, смотритель пару раз постучал о дверной косяк – парилка была готова.

– Катерина Сергевна, купель точно не нужна? – спросил он из-за двери.

Катя бросила взгляд на Марину, та мотнула головой.

– Нет, Степан Аркадич, – крикнула Кожухова. – Спасибо!

– Мы в снегу поваляемся! – докинула Марина, перепоясывая халат.

Дав Степану Аркадьевичу несколько минут, чтобы уйти, девочки гуськом через моечную перебрались в парилку.

– Ба-а-анька, – промурлыкала Марина, вытягиваясь на верхней полке совершенно голая.

Катя и Надя, обернувшись полотенцами, сели внизу.

– Ну шо, Катюха, – подала голос Марина через несколько минут уютной тишины. – Рассказывай.

– Что рассказывать?

– Рассказывай, какая ты долбоебка, – со смешком и блаженной улыбкой, которую никто не видел, ответила Лыгина. С ее мокрого тела продолжал стекать пот, но влажность в парилке была столь высока, что она не чувствовала ничего, кроме запаха дерева, жара и пыхтения со стороны нижней полки. – Знаешь, истории такого рода мои любимые.

– Почему сразу долбоебка?

– Готова поставить свое месячное содержание на то, что ты отшила Диму.

Надя встрепенулась. От резкого движения сердце сильно ударило в грудь, и ей даже пришлось немного отдышаться.

– Так вы реально встречались? – спросила она. Даже в пересохшем рту ощущался медный жар.

– Мы не встречались!

– О да, это тоже замечательная история, – грудным голосом отозвалась Марина. – Расскажи еще разок, молю!

Катя пришлось снова рассказать, чтобы Надя не подумала, будто у них есть секреты от нее.

– Ну и вот. Стоит он перед фонтаном, хочет предложить мне встречаться, а я такая – хоп! – и нет сказала, – закончила Катя, когда Надя опять вернулась из моечной. – Надо было видеть его рожу в тот момент.

Тишина, последовавшая за ее рассказом, была оглушительной.

– Говорю же – долбоебка, – вынесла вердикт Марина.

– И правда, – тихо сказала Надя, быстро заливаясь румянцем.

– Ой, че за собрание благородных девиц, а?

– Мы-то, может, девицы неблагородные и до вашего нам далеко, – со смешком сказала Марина. – Вот только мы имеем смелость делать, что нам хочется, а вы с вашим раздутым эго – нет.

– В смысле?

– Ну тебе же он нравится. Че тогда выебываешься?

Катя возмутилась до глубины души.

– Он бросил меня тогда в оперетте!

Марина верно указала на главную проблему, пусть и сыпала словами наугад. Всему виной было ее раздутое эго. Спустя недели тягомотных раздумий и исследования эмоций, Катя с неудовольствием поняла, почему так сильно злилась. Ей было все равно, что он уехал от нее, наплевать на то, что он трахал каких-то левых девок и не оправдал ее надежд. Но ее самолюбие! Весь вечер в глазах других она находила отражение собственной привлекательности, и спокойствие, какое давало это ощущение, было похоже на эффект, какой дает сенсорная депривация. А потом этот удар, сопоставимый с землетрясением мощностью в пять магнитуд! Она, всегда ощущавшая себя выше целого мира, была так жестоко стянута со своего пьедестала, и кем! Но и это не было главной причиной. Нет, она злилась потому, что он заставил ее почувствовать себя смешной. Что о ней должны были подумать там, в фойе у гардероба? «Вся расфуфырилась, а мужик от нее все равно убежал!» – вот что! Но эти мысли Катя никому бы не выдала.

– Ну отомстила ты ему, легче стало? – фыркнула Марина, свешиваясь с полки. – Я могу лично со стопроцентной уверенностью сказать, что мужики они как собака. Ты их если сразу в ими же наваленную посреди зала кучу носом не ткнешь, они вообще забудут, чья это куча. Он наверняка уже забыл про ту оперетту, а ты вся извелась, выстраивая план мести. И еще больше изведешься, потому что, пусть ты отомщена, радости тебе это никакой не доставляет. А вообще знаешь, что я подумала?

– Ну и?

– Для гордости нет места там, где начинается любовь, – весомо сказала Марина, подняв указательный палец вверх. Катя хотела спросить, когда она успела нахвататься подобной мудрости, но не стала. После того случая с Надей, Марина между ними негласно считалась святой.

Марина спрыгнула вниз. Вся разгоряченная, распаренная, с влажной кожей, но пытливым прямым взглядом, в котором угадывалась насмешка над осовевшими от жара подругами, она прижалась бедром к деревянной обшивке двери, оставляя на ней темный мокрый след.

– Кто со мной в снегу валяться?

– Голой? – вяло протянула Надя, слабо хватаясь за сползающее полотенце.

– А че нет? Забор высокий, да и ты вон какая бледная – в снег упадешь, так и не найдешь сразу!

– А как же?.. Ну, смотритель?

Марина закатила глаза и выбежала из парилки.

Вернувшись домой поздно вечером и сделав вид, что не заметила сидевших в гостиной при приглушенном свете отца и Анжелику Кузьминичну («Как дети малые! Познакомь уже нас нормально!» – думала в такие моменты Марина), Лыгина прошла к себе в комнату, громко зевая, давая понять отцу, что она не собирается спускаться вниз, а пойдет сразу спать. Приняв душ, втерев в ляжки антицеллюлитный крем, напомнив себе записаться на эпиляцию, обмазавшись увлажняющим кремом с головы до пяточек и дождавшись, пока он впитается, наложив маску для лица, для ног, для рук, Марина надела халат и опустилась в кресло. Поддев ногой нижний ящик тумбочки, она вытащила коробку с SIM-картами.

Многие люди так или иначе обнаруживают склонность к коллекционированию. Для кого-то это вино, фотографии, бабочки, листочки, цветки в горшках, но для Марины это были сим-карты, вернее, записанные на них контакты. Она бы сама не смогла объяснить, зачем заводит столько карт – под каждого нового парня, которому она давала свой номер телефона, новая сим-карта, новый WhatsApp. Это были истории ее отношений, могилы ее надежд. В SIM-картах она хранила их переписки от начала с кучей слащавых смайликов до конца, когда все эмоции сводились к Caps Lock, и временами перечитывала их, как книгу, каждый раз находя что-то для себя интересное.

Марина никогда не удаляла контакты. Добавляла в черный список, – да – меняла SIMку, – да! – но никогда не удаляла. Выбрав из десятка SIM-карт нужную, ошибившись, и найдя более нужную, она пролистала контакты и не без брезгливости нажала на звонок.

«Хорошо бы оставить все, как есть, – со злостью подумала она, слушая гудки. – Чтобы ты тоже помучился, мудак!»

Трубку взяли не сразу, но все-таки гудки замолкли.

– А ты настойчивая, – хмыкнул Дима.

– А то ты не знал.

– Звонишь просто потрепаться?

– Есть предложение.

Глава 22.

Panem et circenses!

⁴⁶

Хотя Катя пообещала себе и крестному сделать все от нее зависящее, чтобы помириться с Димой, куча сериалов и фильмов, просмотренных за новогодние каникулы, принесли ей долгожданное успокоение. Она пересилила свои эмоциональные переживания и рассматривала все случившееся в ретроспективе. Дима как-то слился со всеми этими актерами, с их героями и их проблемами и перестал существовать в реальном мире. Конечно, вспоминать о нем по-прежнему было больно и тяжело, но эти чувства были притуплены и наполовину выдуманы. Катя начала поправляться и думать о Диме, как об этапе своей жизни, рассматривать его, как кубик Рубика, находя в его гранях отражение всякого опыта, который она приобрела.

После каникул Катя опять переехала к себе в квартиру. В этом не было никакой надобности, потому что обучение продолжалось дистанционно, но все-таки она чувствовала себя спокойнее, зная, что она никого не ждет. А, может быть, наоборот – она кого-то ждала и не хотела его пропустить. Единожды она вспомнила о том, что когда-то в ее жизни был другой человек – когда запустила кофемашину под вторую чашку кофе. И еще раз, когда засыпала на левой стороне кровати. И еще раз, когда увидела пепельницу на лоджии, – она никогда не курила столько, как тогда.

«Кать».

«Катя».

«Катяяяяя».

«КОЖУХОВА, ЕБТ».

Катя открыла чат с Мариной.

«Чего тебе?»

«Хочешь в рестик сгонять?»

«На кой?»

«Да просто». «Папаша же в итальянскую кухню ударился». «Пидора зови, макаронами накормим ».

«Лан, пошли».

«Ток без пидора».

«Конечно без».

Делать все равно было нечего. Конечно, впереди была сессия, где-то за ней маячила курсовая, но разве это дело? Катя всегда считала, что в учебе главное – это удачный билет вытянуть, потому что учи не учи, а препод, задайся он целью, все равно тебя завалит, да еще и так, что потом за тройку будешь ему руки целовать.

В назначенный день она вышла из квартиры, спрятав лицо под легким макияжем: немного тональника и пудры, чуть-чуть румян, легкое прикосновение скульптором там и здесь, горошина консилера под оба глаза, пару невесомых взмахов тушью, недостойное упоминания количество геля на бровях и все, ничего лишнего.

В три часа дня в парке, примыкающем к ее ЖК, пели птички, светило солнышко, мерцал снег на расчищенных дорожках – в общем, день имел все атрибуты, положенные хорошему дню. Катю бесило это неожиданное оживление в природе, потому что всегда жалко терять хороший погожий день в квартире или в стенах ресторана. Она вспомнила, что в детстве таких дней было определенно больше, и ни один из них не был утрачен, кроме тех, которые она проводила с простудой и не без зависти и слез смотрела на улицу, видя толстый слой хрустящего снега еще нетронутым и пышным, как пачка балерины. Теперь же она не всегда могла заметить первый снег, первую бабочку или первый одуванчик, и не таким уж праздником была клубника, не горками и не ледяными скульптурами запоминалась зима. Катя скучала по тому времени и по тому ребенку, которым была, находя, что годы изменили жизнь не в лучшую сторону. Теперь она всегда куда-то торопилась, зачем-то бежала, много юлила и слишком часто обращала внимание на людей, его недостойных. Ее раздувшееся эго охватывало целый мир и требовало ему подчиниться, ограничивая своим пониманием того, что можно и нельзя, тогда как именно разнообразие делало жизнь привлекательной. Но Катя не знала, как засунуть это чувство собственной исключительности и значимости обратно в себя и начать принимать людей неидеальными, и научиться прощать их.

Катя вышла на Маяковской и дошла до Патриарших прудов. Никогда она не понимала, почему именно это место стало зоной обитания блогеров, мажоров и иностранцев, но ресторанный ряд здесь был и правда чудесный. Она несколько раз обошла пруд, не признала ни в одной из длинных желтых скамеек скамейку Воланда и, как всегда верная своему праву опоздать, даже если пришла вовремя, оказалась на пороге заведения в шесть часов семь минут. Заметив Марину у барной стойки, она махнула рукой и прошла мимо администратора, щипая пальцы на кожаных перчатках. Тут она заметила, что взгляд Лыгиной направлен куда-то в зал. Проследив за ним, Катя запнулась и тут же повернулась, чтобы бежать, едва не сбив швейцара, шедшего за ней с вешалкой для одежды.

Марина уже давно ждала Кожухову и отвлеклась от входной двери всего на мгновение. Обернувшись на знакомый голос, извиняющийся перед швейцаром, она оглянулась и увидела Катю, спешно семенившую к выходу. К счастью, именно в этот момент мимо дверей один за другим проходили официанты, и ей пришлось задержаться. Марина подала знак управляющей, та кивнула охраннику, и он перегородил дорогу.

– Простите, – охранник встал у самых дверей, мешая пройти. – Не положено.

– Что значит «не положено»? – побледнела Катя. – Я хочу уйти!

– Вам придется остаться.

Катя не хотела привлекать к себе внимания, не на Патриарших прудах. Она обернулась, ища эту чертовку Марину, но вместо подруги перед ней выросла администратор.

– Добрый вечер, – с профессиональной улыбкой поприветствовала она. – У вас заказано?

Катя от злости почти потеряла способность думать, но сейчас, когда знакомых лиц перед ней не было, в ней взыграла натасканная Прасковьей Ильиничной вежливость.

– Нет, – ответила она, медленно соображая. – Я смотрю, у вас полная посадка. Зайду в другой раз.

– В этом нет необходимости, – тем же тоном произнесла администратор, что-то щелкая в планшете. – Я нашла вашу запись, Екатерина. Передайте вашу одежду молодому человеку и пойдемте со мной.

Ей буквально не дали уйти. Встав за Катиной спиной, администратор рукой указала направление, перекрывая путь к отступлению. Ее провели к столику Димы.

– Клянусь, я здесь ни при чем, – через зубы выдавила Катя, когда администратор, пожелав им приятного отдыха, исчезла. Она так и не села.

Дима и сам чувствовал себя не в своей тарелке. Хоть он и находил эту ситуацию смешной, все-таки он считал, что должен злиться, и злился. Его завели сюда обманом, заставили ждать, потому что, предчувствуя что-то такое, он пришел заранее, а теперь Катя, очевидно, собиралась устроить скандал – в такие минуты лицо у нее буквально дрожало от напряжения.

– У меня и мысли такой не возникло, – признался Дима, скривив рот. – Слишком изящный план для тебя.

Было много неприятного и сугубо личного в том, что они должны были сказать друг другу, но они были в ресторане, а шар уже покатился.

– То есть ты думаешь, что я не смогла бы подстроить нечто столь банальное?

– Конечно нет, – охотно отозвался Дима на вызов в ее словах. Скрестив руки на груди, он зло посмотрел на Катю. – Ты топорная во всем, что касается человеческих взаимоотношений.

– Неужели? От кого я это слышу? Неужели от романтика?

– А почему бы и нет? Я хотя бы попытался.

– Попытался? – Катя оперлась на стол, нависая над ним, будто угрожая. – Почему бы тебе было не попытаться с первого раза?

– А почему я должен был? – вскинулся Дима, поднимаясь из-за стола. – Кажется, это дело добровольное!

В зале уже начали снимать их, а тем временем Марина грызла свой накладной ноготь, спрятавшись в тени барных шкафов. Заметив, что Дима и Катя не планируют решать свои проблемы, а лишь усугубляют их, она махнула официанту:

– Жень, выноси главное оружие, быстрее.

– Повар еще не дал знака о готовности.

– Блин, поторопи его, – шикнула она, хотя никто не мог бы их услышать – все были заняты нарастающей ссорой. – Если этот придурок траванется, жалко его не будет.

Женя поторопился на кухню.

– Ты создал прецедент! – продолжала распаляться Катя. – Тогда в оперетте! Его изначально не должно было быть! Что ты ожидал после такого?!

– Да я уже и забыл об этой гребаной оперетте!

– А я нет!

– Ты никогда не говорила, что тебя это так задело!

– А что, я в благодарностях рассыпалась после?

Диме стоило больших усилий сдержаться. Пару раз вздохнув, выдохнув, продолжая сверлить Катю бешеным взглядом, он вдруг подумал, какая она все-таки хрупкая и обидчивая. Она напомнила ему птицу, защищающую гнездо от хищника, – такая же взъерошенная, такая же испуганная и все-таки продолжающая биться.

– Так, ладно, стоп…

– Не смей!.. Вот это все не смей!.. Если включишь этот свой тон, я действительно расплачусь!

Тут между ними вклинился Женя.

– Ваша паста с фисташковым соусом! – объявил он громко. – Приятного аппетита!

Дима повернулся к официанту, нахмурив брови.

– Но мы не…

Катя, все это время находившаяся в ужасном напряжении, вдруг размякла и свалилась за стол. Ее трясло то ли от рыданий, то ли от смеха. Во всяком случае, она и смеялась, и плакала. Марина, все это время усердно натиравшая стаканы за стойкой, показала ей большой палец, и на Кожухову напал новый приступ смеха.

– Что с тобой? – спросил Дима, садясь напротив. – Воды?

– Эта паста… То свидание, – Катя давилась воздухом, говорить не получалось – перед глазами стоял раздувшееся миловидное лицо Саши. – Тот парень, с которым я ходила на свидание, помнишь? Саша, ты его видел. Какое-то время он за мной таскался и обожал лезть в мою тарелку. У него была аллергия на орехи, и я заказала пасту… Вот эту самую. С фисташками. Его так раздуло!

Дима не понимал, что ее так веселит, но был рад, что теперь они хотя бы не ругаются. Немного подумав, он накрутил пасту на вилку и отправил в рот. Что-то теплое промелькнуло во взгляде напротив.

– У меня нет никаких аллергий, – сказал он, прожевав. Не уверенный, подходящий ли это момент, Дима положил руку на центр стола ладонью вверх.

Катя посмотрела на его руку. Да, нет, – решать не было смысла. Когда тебе что-то предлагают – всегда говори да, на то тебе и дана юность.

– Эта встреча приобретает генетический уклон, – фыркнула она, кладя свою руку поверх его, осторожно проскальзывая между его пальцами своими. – У меня аллергия на серебро. Поэтому, если у нас что-то получится, то только платина или белое золото.

– Ты заглядываешь как-то слишком далеко.

– Да, и вижу, что ты забудешь.

***

Марина весь вечер провела в ресторане, помогая с коктейлями и в промежутках разбираясь со страничкой заведения в Instagram, и, даже когда персонал, поделив чаевые, начал расходиться, она все еще была тут. Заметив, что она в который раз пересматривает видео ссоры и примирения этой крикливой парочки, Женя остановился рядом.

– А что вы будете делать с видео, Марина Ивановна? – спросил он.

– Обработаю и выложу в сеть с фейкового аккаунта, – ответила Марина, не отрывая взгляда от телефона. – Оно завирусится, и мы сделаем на этом рекламу, не потратив ни пенни, – тут она вскинула на него глаза и хищно улыбнулась. – Видишь ли, за хлеб современная молодежь платить не станет. А вот за зрелища!.. Увидишь еще, этот столик будет пользоваться популярностью!

Заметки

[

←1

]

Мнение автора и персонажей книги может различаться. Все совпадения случайны.

[

←2

]

Отсылка к сериалу «Звездный путь» (англ. Star Trek)

[

←3

]

Дружеский вечер (фр.)

[

←4

]

Золотая молодежь (фр.)

[

←5

]

Имеется в виду коллекция Juste un Clou

[

←6

]

Давно не виделись! (фр.)

[

←7

]

…это только для себя (укр.)

[

←8

]

Говорите по сути, вместо того чтобы ходить вокруг да около! (фр.)

[

←9

]

Что тут непонятного? (фр.)

[

←10

]

Дизайнерские наркотики, известные как bath salts

[

←11

]

Жизнь подражает искусству (англ.)

[

←12

]

Имеется в виду карта реверс в игре «Уно»

[

←13

]

Отрывок из арии Флер де Лис «La monture»

[

←14

]

Отрывок из арии Флер де Лис «Всадник» в русской версии

[

←15

]

Имеется в виду Голицынский пограничный институт

[

←16

]

Строчки из песни группы Ария «Воля и разум»

[

←17

]

Юкио Мисима «Запретные удовольствия», с. 253.

[

←18

]

Аллюзия на цитату Камю: «…стоит или не стоит жизнь того, чтобы быть прожитой».

[

←19

]

Нештатный пожарный расчет

[

←20

]

Конституционно-демократическая партия (кадеты) – крупная центристская политическая партия в России в начале XX века, иногда относимая к партиям правого толка

[

←21

]

Всего хорошего (фр.)

[

←22

]

В 2020 «Спящую красавицу» давали в первых числах октября, но автор умышленно передвинул показ на декабрь

[

←23

]

Лера называет Сашу по имени главного героя романа Стендаля «Красное и черное»

[

←24

]

Катя, играя на созвучии имен «Жюльен» и «Жюпьен», делает отсылку на гомосексуального персонажа романа М. Пруста «В поисках утраченного времени»

[

←25

]

Имеется в виду программа «Большой – молодым» (сейчас «Доступный Большой»), в рамках которой администрация театра выделяет ограниченное число билетов по льготным ценам для молодых людей 16-25 лет.

[

←26

]

Автор присутствовал лично на одном из октябрьских показов «Спящей красавицы» и в повествовании ссылается на воспоминания, не имея никакого предубеждения в отношении театра и его труппы

[

←27

]

Катя ссылается на слова Министерства культуры о проведенной в 2011 году реставрации Большого театра

[

←28

]

Имеется в виду французский театр Опера Гарнье

[

←29

]

Первые строчки из песни Katy Perry «Ur so gay»

[

←30

]

Ваше здоровье! (англ.)

[

←31

]

Забавно, как все всегда говорят одно и то же дерьмо (исп.)

[

←32

]

Кто-нибудь видел мои очки? (фр.)

[

←33

]

От кутюр (фр.)

[

←34

]

«Готовое к носке» (фр.)

[

←35

]

Целую (фр.)

[

←36

]

Да будет так (англ.) – массонская фраза, означающая конец ритуала.

[

←37

]

Отсылка на песню группы Ленинград «Экспонат»

[

←38

]

Очень рада тебя видеть! Как дела? (фр.)

[

←39

]

Я скучала по тебе (фр.)

[

←40

]

– Мне нравится ваша новая прическа.

– Спасибо.

– Не за что. (фр.)

[

←41

]

Отсылка на мультфильм «Труп невесты»

[

←42

]

Отсылка на «ядрышко» салона г-жи Вердюрен, персонажа цикла М. Пруста «В поисках утраченного времени»

[

←43

]

Там же.

[

←44

]

Отсылка на телепередачу «Своя игра»

[

←45

]

«Поцелуй Байкала» – традиция выпивать крепкий алкоголь из лунки во льду озера (обычно делают это через трубочку, но не в этом случае).

[

←46

]

Хлеба и зрелищ! (лат.)