Только не надо меня фотографировать.

Договорились?

Я ж не звезда какая-нибудь эстрады. Я вообще на фотографиях плохо выхожу, а почему, сама не знаю. Не фотогеничная. Вот есть люди, которые получаются. Даже если в жизни некрасивые, а на снимок посмотришь — так и ничего. Для меня всегда загадкой было, почему так выходит. И, знаете, я теперь думаю, что все от любви зависит. Если человек хоть чуточку любит того, кого фотографирует, то и снимок будет хороший. Но это редко бывает. Разучились мы друг друга любить. Столько зла в мире, что руки иной раз опускаются. И знаешь ведь, что ничего не изменишь, понимаешь, что ты просто песчинка в этом мире бушующем, а все равно обидно как-то.

Вот кто бы что ни говорил, а раньше мир как-то добрее был. И люди были добрее. При Советском Союзе. Да-да. Вот многие улыбаются скептически, когда им о тех временах говоришь. Но кто при Союзе жил, тот помнит. Как-то умели мы тогда любить, за других переживать. Злились меньше и меньше друг другу завидовали. Вот даже если по фотографиям посмотреть того времени. Нет на них злых лиц. Грустные — есть, и задумчивых много, и несчастных тоже, и растерянные встречаются. Даже глупые. Я ведь не говорю, что все тогда умные были. Но вот чтоб злое лицо, или равнодушное, или от ненависти перекошенное — таких на старых снимках почти не встретишь. Или чтоб человек в объектив кривлялся, как обезьяна. Не верите? Я вам потом альбом покажу, если время останется…

Ладно, хватит философию разводить. Вы же не за этим пришли... Обещала, так расскажу.

Я тогда контролером работала. На общественном транспорте. Работа, конечно, нервная. Люди теперь все раздраженные, подозрительные, на жизнь с утра до вечера жалуются. На бедность. Как будто они раньше миллионерами были. Как будто у каждого машина была с личным шофером, а теперь вот все разорились случайно и на автобусах ездить стали. Олигархи какие-то, а не люди. Говорить спокойно совсем разучились — с кем ни общаешься, все рычат, все с тобой как с врагом, скажешь что, а в ответ сразу ругань: женщины, мужчины, даже школьники и те как с цепи сорвались. Иной раз такой мат-перемат в свой адрес услышишь, что сквозь землю провалиться хочется, и не то, что уши — сердце вянет, стоишь и думаешь: ну вот чем я заслужила? Но с другой стороны кто сказал, что с людьми работать — это тебе увеселительная прогулка? Я когда в «Минсктранс» устраивалась, знала, на что шла. И со всеми старалась быть вежливой. Как нас в детстве учили. Нынче этому совсем не учат, а зря…

Когда же это случилось? Дай подумаю. Точно помню, что в августе. Под самый конец лета. Мы в тот вечер на линии вдвоем работали: я и Гаркавый. Должны были втроем, но у Валюши нашей ребенок заболел. Поэтому мы с Гаркавым на пару с обеда и катались. Вот и докатались до самых Шабанов[1].

Часов девять вечера было, а может и полдесятого, стемнело уже. Мы с Гаркавым на конечной стали и ждем. Молчим каждый о своем. Я и рада, что Гаркавый болтать перестал, он мужик сам по себе неплохой, только рот не закрывается и пьет много. Я его в тот день предупреждала: займись собой, а то поздно будет, ты ж еще молодой. А ему хоть бы что: стоит, курит, про чернила[2]свои мечтает... На улице тепло, но земля уже осенью пахнет. Интересная эта пора года, необычная. Странная какая-то...

Вот я вам признаюсь, извините... Я про это никому особенно не рассказываю, но у меня всю жизнь так, сколько себя помню — в конце августа какое-то такое особенное состояние на душе. Тревога какая-то. И не поймешь, откуда. Будто бы дышит кто-то на ухо. И песни какие-то за спиной жалобные слышатся, а обернешься — никого там нет. Может, это у меня от давления. Я хотела доктору рассказать да побоялась. Скажут еще, сумасшедшая. А оно ж ведь только в августе так. Потом проходит. В конце сентября уже и не слышно ничего. А может, это что-то такое особенное на душе. Не все в жизни логически объяснить можно.

Ну, вам это все неинтересно, наверное? Ладно.

Смена у нас вообще-то до часа ночи, но мы свое уже почти отработали, у нас там свои договоренности были... Стоим мы с Гаркавым, задумались. Смотрим — идет. Двадцать первый, «гармошка». Точно по расписанию.

Заходим. В первую дверь. Людей немного, но и не мало, как обычно в это время. Рабочий же день. И реакция у людей обычная, кто вздрогнет, кого перекосит, но большинство спокойно воспринимает — мы ж не фашисты какие-нибудь. Люди у нас к порядку привыкли, спасибо государству. С этим, я считаю, у нас большой прогресс за последние двадцать лет. Только ж все равно обязательно кто-то один найдется, за кого остальным стыдно будет. Вот и на этот раз. Женщина одна, хорошо одетая, как-то замешкалась, а потом смотрю: как-то она мимо Гаркавого проскользнула, ну просто как змея, и к выходу пробирается. Есть такое слово белорусское, «жвавенькая[3]». Я повернулась, руками за поручни на сиденьях с обеих сторон схватилась и ей наперерез встала. Так, что никуда ей не пройти.

«Проездной ваш, женщина, покажите, будьте добры», — говорю ей твердо, но вежливо.

Она сразу в крик. И так истерично, что хоть уши затыкай. Ну, честное слово, как будто ей палец прищемили. Гаркавый подошел, но за два шага остановился, он мужик крупный, и поэтому слишком осторожный, всегда боится, что дотронется ненароком до пассажирки. Правильно делает, конечно, они теперь у нас такие пошли, безбилетники — случайно коснешься, сразу кричат, будто их насилуют: «Уберите руки, я на вас в суд подам!» И могут же, а потом еще и свидетели найдутся. Но меня этим не возьмешь. Я стою перед той женщиной и прямо в лицо ей смотрю. А она отворачивается и другим пассажирам жалуется — мол, не пускают ее эти отродья. Мы с Гаркавым то есть. Я слушаю, слушаю, а потом говорю спокойно этой жвавенькой:

«Женщина, ну как вам не стыдно».

«Мне? Стыдно?»

«Ну, вот посудите сами, — говорю я и в глаза ей смотрю с укором. — Ну, мы же все люди. Ну, были бы вы больная или беременная, мы бы вас по-человечески пожалели, конечно. Никто же вам не враг. Но вы на себя посмотрите. Одеты хорошо, красиво, накрашены со вкусом. Обувь на вас, опять же, качественная. Телефон хороший, дорогой. Что же вам мешало талончик приобрести? В кошельке у вас деньги есть, хватает, даже валюта имеется».

Про валюту это я уже так, ради эффекта сказала, рискнула. Весь мир — театр, а мы в нем актеры. Но: подействовало. Отношение у людей к женщине этой как-то потихоньку изменилось, я это сразу почувствовала.

«У меня? Валюта? А вам откуда знать?»

Она от злости аж задохнулась. А люди к ней все ближе и ближе подходят, терпение теряют. Всем же домой хочется. Я улыбаюсь вежливо и ей так, будто бы в шутку предлагаю:

«А вы покажите кошелечек. Я в руки брать не буду, просто покажите. Давайте договоримся, если там есть деньги, тогда вы платите штраф, а если нет — идете на все четыре стороны».

Гаркавый мне из-за ее спины мигает — ты что творишь? Что за представление? А я внимания на него не обращаю и в глаза своей собеседнице спокойно смотрю. Неплохой мужик Гаркавый, но простой как пять копеек. А пассажиры уже возмущаются — и не на нас, а на ту безбилетницу. Кто-то ее за плечо тронул. Что делать? Заплатила она, Гаркавый квитанцию выписал. С облегчением все вздохнули. Остальных мы быстренько проверили по одному — так они уже даже с гордостью какой-то талоны показывали. Все вышли, кроме одного. Тот как сидел в конце салона, так там и остался. Бывает.

«Ну что, пошли будить?»

«Пошли», — кивнул Гаркавый и засучил зачем-то рукав.

Мне тот спящий пассажир с самого начала не понравился. Сама не знаю, в чем причина была. Может, сидел как-то слишком неестественно. Даже для пьяного. Гаркавый к нему первый подошел, за плечо потряс:

«Приехали!»

А он ноль реакции.

«Мужчина!»

Ноль по фазе, как в моей юности говорили. Сидит неподвижно, как будто над нами издевается. Я Гаркавого отодвинула и сама над тем пьяным склонилась. Гаркавый за спиной завел свою песню: бросай и пошли, зачем нам эти лишние хлопоты, но я уже понимать начала: что-то здесь не так.

Подбородок поэтому пьяному приподняла, в глаза посмотрела внимательно — тут мне и стало все ясно.

Ну, поздравляю, Зинаида Юрьевна, докаталась ты, сказала я сама себе и за поручень схватилась. Сильно-сильно. А напарник мой не унимается:

«Эй, мужчина, вставай, кому говорю! На том свете выспишься!»

«Тихо ты!» — цыкнула я на Гаркавого.

«А что такое? Он отдыхает — я тоже имею право!»

«Ой, Гаркавый, я бы на твоем месте ему не завидовала, — сказала я, щупая пульс. — Мертвый он...»

Мертвый.

Представляете нашу реакцию?

Вот только что рабочий день кончился. Обычный день, каких в жизни много было и будет. Мы с Гаркавым уже в мыслях дома были. (Дома у нас разные, если что, но каждому в такое время вечернее домой хочется). Ну, может Гаркавый и не дома, а в бутылке уже мыслями был, а я так давно мечтала, как домой приеду и отдохну, наконец. С обеда голова болела, настроение тоже так себе, на душе август... А дома хорошо: уют, спокойствие. И вот на тебе. Такое происшествие на маршруте. Только что весь мир был тебе знаком и понятен, а тут за секунду все перевернулось. Так оно всегда в жизни бывает. И не будет она уже прежней, жизнь эта. И не важно, что человек хотел и к чему стремился... Не хозяева мы нашей жизни, а наивно думаем, что можем сами судьбу себе выбирать.

«Как это мертвый?»

Гаркавый грязно выругался и даже рукав назад закатал.

«Как-как?.. — я присела рядом с этим неподвижным, уже остывающим, но все еще человеческим телом. — В прямом смысле слова».

И жалко мне было этого бедного пассажира, и страшно, и гадко чуть-чуть, но почему-то, сама не знаю почему, и интересно: что же с ним случилось такое. Не каждый день люди в автобус живыми садятся, а на конечную мертвыми приезжают. То есть теоретически, конечно, все может быть, и ничего сверхъестественного тут нет. С любым может случиться. Но здесь... Здесь другой случай был. Я это как-то сразу поняла. Какой-то в этом всем чувствовался театр. Нехороший театр. Слишком какой-то драматический.

Вообще я к мертвым нормально отношусь. Чтобы бояться или там в обморок падать — нет, такого со мной не бывало. Мне их и до этого видеть приходилось — за десять лет до описываемых событий у меня тетя умерла. От рака. А еще помню, как в молодости дедушку хоронили, как я его в лоб целовала. Не хотела, а заставили. Или вот у мужа моего, Толи, друг недавно умер, мы на похороны ходили. Костюм ему купили... Мужу, то есть, а не покойнику. Говорят, сердце, но ясно же, что от пьянства. Так что не могу сказать, что я тогда в автобусе так уж испугалась. Мне кажется, здесь многое от воспитания зависит. Если с детства видишь и понимаешь, что есть в любой жизни начало, а есть конец, так и бояться мертвецов не будешь. Я сама не из Минска, а из сельской местности. Там к смерти намного проще относятся. Как говориться, по-философски. И это хорошо, я считаю. Полезно для нервной системы.

А вот Гаркавый, когда я ему сказала, что пассажир этот мертвый, так сразу же побледнел, как девка, и отвернулся. Плохо ему стало. Мужики они все слабонервные, даже те, которые на вид самые мужественные. Гонору у каждого много, а как до дела доходит, так сразу глаза на мокром месте. Мой Толя тоже такой... Палец порежет — и все: умирающий лебедь. Женщины покрепче в этом смысле будут. Такими нас природа создала.

Решила я того мертвого мужика осмотреть, пока не поздно. Зачем? Ну просто — вдруг милиции понадобятся потом особые приметы. Мало ли что, в общем. На всякий пожарный. Чуть-чуть затошнило меня, где-то в районе легких, вот здесь, но я себя сразу в чувство привела. Сказала себе: «Так, Юрьевна. Спокойно. Ничего он тебе не сделает. Просто мертвый мужчина». Он и правда, простой был. Обычное лицо. На вид лет пятьдесят. Одет прилично. Понятно, что работяга. По чему понятно? Да по всему. По рукам, по коже, по одежде. Выражение лица не злое. Какой у человека характер, по лицу сразу видно. А больше никаких особых примет. Ну, поседевший немного, в рубашке и куртке летней. Брюки поглажены. Вот так. Был человек — и нету. Таких в Минске — большинство, а в Заводском районе вообще каждый второй. Неплохой, наверно, мужчина был. Нормальный. Такого примерно типа, как — и тут я внутренне содрогнулась — как мой Толя. Нельзя так, конечно, думать, когда на покойника смотришь, но именно так я, дура, тогда и подумала. Каюсь. Но мысль же обратно не затолкаешь.

В кармане куртки этого покойника что-то лежало. Я осторожно глянула: бутылка коньяка. Не дорогого. Недопитая. И телефон... Ну, кошелек, конечно. Жировка[4]на квартиру, паспорт в обложке. Я жировку развернула, паспорт полистала. Что еще? Зажигалка, а сигарет нет. Ключи от дома на брелоке. Проездной.

Но самое интересное было не это, а то, что сзади на затылке у него кровь была. Большая такая рана, но не такая, что кровь аж хлещет, а такая, будто головой ударился. Была и еще одна подробность, на какую я сначала внимания не обратила, но запомнила...

«Надо водителю сказать», — сказал Гаркавый. С такой злобой, будто это водитель был виноват, что мертвеца нам подбросил.

«Так скажи. Что стоишь? И звони в милицию!» — сказала я Гаркавому, а у самой в голове какие-то колесики закрутились.

Что-то здесь не складывалось.

Пока милиция и скорая ехали, мы с Гаркавым на лавочке на остановке сидели. Гаркавый все ругался, все мужика того жалел, а я не слушала, я с мыслями собиралась. А водитель возле автобуса стал и курил одну за другой. Может у них какие-то свои суеверия, я не знаю. Может автобус, в котором человек умер, у них проклятым считается. Но с водителем говорить я постеснялась. Минут через двадцать милиция приехала, мы все рассказали, подписали. Понятно было, что придется и дальше показания давать, они ж не отстанут... Настроение у меня совсем испортилось. Гаркавый с милиционерами разговор завел — такой себе умник, а я сбоку стояла и прислушивалась. Тоже ж интересно стало, что специалисты скажут. Но тут ждало меня разочарование. Почему-то решили они сразу, что мужчина этот напился, на остановке где-то упал, а потом в автобусе еще добавил спиртного и умер в дороге от полученной раны.

Но это хорошо, что я осталась. Потому что они телефон этого бедолаги проверили. Телефон, кстати, был какой-то странный. Золотого такого цвета. Будто бы женский. Вот не знаю, почему, но мне так сразу показалось.

Проверили они и почему-то развеселились. Как дети малые. И надо же, в чем дело было. На этом телефоне неприличные картинки были. Порнография всякая с голыми женщинами. Стали они все вместе рассматривать. Один не выдержал и как заржет. Как подросток, честное слово. Я на них как посмотрела — чтоб пристыдить — так они сразу лыбиться перестали. Нельзя же так при мертвом человеке себя вести. Что бы ни случилось, нельзя. К смерти уважение надо иметь. Бояться покойников не надо, а уважать умерших — будь добр.

«Ну, все с ним ясно. Веселый мужик был. Вот и довеселился», — сказал какой-то молодой милиционер.

«Я похожую историю слышал, — вставил Гаркавый свои пять копеек: вот же человек неугомонный. — Одного мужика «Мазом» сбило на улице. Так он поднялся, в магазин пошел, пузырь взял, выпил с ребятами на скамейке и потом уже, когда домой пришел, умер от полученных травм. Просто шок у человека возникает от сильной боли. Организм сначала понять должен, что произошло, а потом уже решить, к хирургу ему или прямиком на тот свет».

Но никто Гаркавого уже не слушал. Мне тоже милиционерам о своих сомнениях рассказать хотелось, но я язык попридержала. Кто меня слушать будет? Что я, следователь?

«Не все здесь так просто», — сказала я Гаркавому, когда мы одни остались. Такую я потребность почувствовала своими мыслями поделиться, что не могла уже просто молчать.

«Подожди, Юрьевна, я мигом».

Гаркавый в магазин сбегал, взял бутылку чернил и пачку вафель, сели мы с ним во дворике, подальше от любопытных глаз, тут я ему и рассказала, что меня смущает. После двух глотков как-то в голове прояснилось. Такое ощущение появилось... Уверенность какая-то в своей правоте. Правда, Гаркавый меня на смех поднял — что ты, мол, понимаешь, нафантазировала тут. Все время у тебя, Юрьевна, какие-то странные идеи в голове, отдыхать тебе надо побольше. Дело же простое — на почве пьянства человек погиб. Может, поранился перед этим. Бытовой случай. Жалко мужика, хотя он и извращенец. Наверно, семейные неурядицы довели. Счастливых мужчин сейчас практически нету.

«Вот мне рассказывали, что в Германии в каждом автобусе видеокамеры установлены, — задумчиво сказал Гаркавый, допивая бутылку. — Там сразу посмотрели бы и сказали: когда ему поплохело и что произошло. А у нас только ум поможет и логика. И логика нам русским языком говорит, что дело ясное».

«Дело ясное, что дело темное», — сказала я машинально. Так моя мама когда-то любила выражаться.

«Да какое темное... Напился человек, упал где-то, в автобус сел, а на следующей старуха с косой зашла», — пошутил Гаркавый.

«Какая еще старуха?» — спросила я рассеянно, потому что совсем Гаркавого не слушала.

«В синем жилете».

«Почему в синем?»

«Мать твою, Юрьевна! Ты что, шуток не понимаешь? Ладно, все там будем. Стресс мы с тобой сняли, надо теперь еще одну взять, чтоб мозги до конца прочистить».

Но голову мне задурить не так просто. Гаркавый за второй пошел, а я на остановку побежала. И пока я домой на Шарики[5]ехала, то снова и снова в голове все свои сомнения прокручивала. С вами так никогда не бывает? Сидишь и с кем-то разговор в голове ведешь. На самом-то деле сама с собой. Но все равно споришь, доказываешь, аргументы ищешь, факты. Вот и я сама не заметила, как домой доехала, столько у меня сомнений в голове крутилось.

Во-первых... Да какое тут, во-первых. Не тот это был случай, понимаете? А не тот случай, потому что не тот тип.

Понимаете?

Я тип мужчин имею в виду. И этот покойник наш — ну не того он был типа мужчина, чтобы вот в таком виде по улицам шастать. С бутылкой коньяка и неприличными картинками в телефоне по асфальту валяться. Не-ет... Я в типах мужчин хорошо разбираюсь, не первый год замужем, как говориться. И не первый раз, кстати. Но это уже личное. Так что вы меня извините, но уж можете мне поверить, насмотрелась я в своей жизни на всяких мужиков. От отца своего до тех, с кем на заводе работала, от директора фирмы до художника, у которого я в квартире убирала. А еще Толиковы друзья и сослуживцы. А на даче соседи? Там вообще такие типы — хоть в трехлитровые банки закатывай. Ну, а когда контролером устроилась, на общественном транспорте — так вообще книги могла бы писать. Вот уж где типы так типы. Я иногда думаю, вот бы какой-нибудь писатель написал, а я ему рассказала. Сама я не могу, у меня по русскому языку тройка в школе была. Зато по математике — твердое «пять».

Так что не того этот покойник типа был. Этот тип мне хорошо известен. Такой тип коньяк покупать не будет. Даже дешевый. Хотя где вы коньяк дешевый видели. Самый дешевый по сто сорок тысяч, четырнадцать рублей новыми. Такой тип или водку проверенную возьмет, или чернильца хорошие. И обязательно все выпьет, культурно, под закусочку. За разговорами про жизнь, про политику... Про Украину. Про Америку с Европой. Про экономику нашу развивающуюся. Такому типу рюмочка не повредит, потому что он меру знает. А даже если и выпьет когда лишнего, то не какого-то там коньяка. Хотя нет, до такого состояния, чтобы мордой об асфальт, такой тип никогда не ужирается. Этот тип — он такой весь уравновешенный, серьезный. Основательный, как у нас в Беларуси говорят. То есть такой строгий, может даже грубый чуть-чуть, но надежный. С пониманием жизни и положительным к ней отношением.

Вот и телефон у покойника... Тоже — парадокс какой-то. Ну не будет этот тип мужчины такой телефон красивенький себе покупать! Такой тип себе солидный телефон купит. Простой, надежный и неброский. Темный или белый, в крайнем случае. А про картинки неприличные я уж и не говорю. Совсем у такого типа другое к женщине отношение. Если оно вообще в таком возрасте осталось еще. Любовница у такого типа может быть, не спорю. Но если такому в его возрасте любви захочется — он не в интернет полезет, а к девке молодой. Нет. Серьезный этот мужчина слишком, чтоб так с телефоном баловаться, да еще почти и не прячась. А если жена найдет? А если он тот телефон потеряет? Ерунда какая-то, одним словом.

Нет, теоретически, конечно, всякое может быть. Исключения из правил с каждым могут произойти. Но не с этим типом. Такому даже в гроб лишнего не положат, а то он по ночам к родственникам приходить будет и требовать, чтоб переделали все, как он привык.

К тому же штаны у него поглажены, рубашка тоже, носки новые, обувь нормальная. Аккуратный мужчина, ухоженный. Значит, дома жена ждала. У такого типа жена всегда имеется. Вот сами и смотрите: не совпадает этот образ с тем, который нам был во всей красе показан.

Как будто кто-то специально эту красоту подстроил, чтобы у тех, кто покойника найдет, неправильное впечатление сложилось.

Пришла мне в голову эта мысль, и я аж испугалась. Шла с остановки домой и все оборачивалась. Сердце как-то забилось нехорошо. Сколько я там с Гаркавым выпила — граммульку одну... Давно я так себя не чувствовала странно. Все мне казалась, что кто-то за мной идет. Преследует и не отстает. Вот сверну сейчас с улицы освещенной во двор, догонит этот кто-то и стукнет по голове. А потом подбросит, извиняюсь, херни всякой в сумочку — вот стыд-то будет, когда найдут. Подумают, вот ты какой была, Юрьевна, а мы тебя приличной женщиной считали. А самое худшее, что на детей пятно ляжет. Они же разбираться не будут — дети на то и дети. Да и кому сейчас что докажешь? У государства других забот хватает. А мы сами должны так жить, чтоб никакая, извиняюсь, порнография не могла нам душу замарать. Ни на этом свете, ни на том.

Было и еще что-то в том покойнике, что мне покоя не давало. Но что, я сначала не понимала. Что-то в виде его внешнем. Или нет. Что-то неуловимое такое... Какая-то аура от него шла. Сильная слишком. Знаете, бывает такое: от людей аура идет. Это особенно летом хорошо чувствуется: когда в автобус влезаешь, в который не попасть. Густое что-то такое, как подлива...

Но для этого всего мне время было надо, чтоб подумать. Зашла я в подъезд, вздохнула с облегчением, постояла немного на площадке и тогда уже в квартиру поднялась.

Дети были дома. Я еще со двора увидела, что свет в их комнате горел. Зашла я в прихожую, разулась — громко, чтоб слышали, что я пришла, а то мало ли. Димка обижается, когда я без предупреждения вхожу. Что ты, мама, говорит, все время подкрадываешься? Но у них там тихо было, книжки, наверно, читали. Я сразу на кухню, телевизор включила, чайник поставила, руки пошла в ванной помыла. Все, что с утра готовила — почти нетронутое стоит. И так каждый раз. И что они едят целый день?

Посуда, правда, помыта, но, сразу видно, Димка мыл — жир на тарелках, вилки тоже жирные, даже издалека невооруженным глазом заметно. Вот же невестка у меня, прости ты Господи. Хорошая девочка, но такая уж болезненная: иногда как предложит помочь, картошку почистить или пол помыть — так лучше бы не предлагала, мне аж страшно за нее делается: а вдруг ей плохо станет из-за перенапряжения?

Стала я к раковине посуду перемывать, а у самой из головы тот покойник из автобуса не выходит. Перемыла все быстренько и к детям в комнату пошла. Постучала, открыла дверь. Лежат, книжки читают. Один торшер на двоих. Как судьба.

«Вы бы хоть свет включили, — говорю им. — Лампочку же отец давно новую вкрутил».

«Прывітанне[6], мама», — сказал Димка, он у меня почему-то на родном языке говорит, хотя ему уже тридцать лет весной стукнуло. А Олечка только мяукнула что-то. Она вообще на котенка похожа. Жалко мне ее, но что поделаешь — такую уж Димка себе выбрал. Хрупкую и бледную. Городскую, одним словом.

«Привет, — сказала я, и свет им включила, они аж зажмурились. — Что это вы не ели ничего, дамы и господа?»

«Мы поели, мам, — ответил Димка. — Мы же не можем вдвоем целую кастрюлю за день одолеть, как ты не понимаешь?»

«Да какая там кастрюля. Хороший же борщ, с мясом».

«Мама! Ну что за раблезианство[7]!»

«Это вам рублезианство, а по-моему, выдающийся суп получился», — сказала я и пошла чай пить. Села на кухне, телевизор смотрю, но думаю совсем о другом. Димка пришел, чаю сделать. Носит ей чай и носит. Сама она не может, что ли? Чашку уронит? Или пальцы обожжет?

«Как у Оленьки здоровье?» — спрашиваю.

«Да все нормально. А что?»

«Да нет, ничего».

«А чем это от тебя пахнет? Ты что, пила?»

«Это мы на работе по граммульке, за день рождения».

«Ясно... Мам, крикнешь нам, когда імбрык[8]закипит».

«Хорошо».

Это они так чайник почему-то называют. Iмбрык. Никогда такого слова не слышала. Такое ощущение, что им их кто-то придумывает, слова эти. Сидит в Вильнюсе и придумывает, чтобы здесь никто не понимал о чем речь.

Но что поделать. Iмбрык — это запомнить легко. Смешное слово. Но у них же и другие слова есть. Иногда как скажут что-нибудь, ничего не понятно. Но я тогда терпела. Кивну просто в ответ, и все в порядке.

Так мы и жили тогда, в двухкомнатной квартире. В одной комнате мы с Толей, во второй — Димка с Оленькой. Мирно жили, не ссорились. Я-то и рада была: дети с нами, так и спокойней, и веселей. Но понимала, конечно, что сами-то они другой точки зрения придерживаются. Они даже квартиру снимать хотели. Но какая квартира с их-то заработками. Даже если бы сняли, то с голоду бы умерли. А так и ухожены, и здоровы, и свой угол имеют, и нам с Толей на старости лет помощь будет. И вообще в доме как-то по-семейному уютно, когда столько людей на одной жилплощади. Я в их жизнь старалась не лезть, но, конечно, все передо мной было как на ладони. Зато переживаний меньше.

Хотя какое там «меньше».

«Закипел ваш імбрык!»

Хотела я им про случай с покойником рассказать, но сдержалась. Да и не думала, что им интересно это будет. Мне вообще всегда казалось, что Димка моей профессии стыдится. Как будто в этом что-то постыдное есть — билеты за проезд у людей проверять. Ну да ладно. Попила я чаю с бутербродом и спать легла. Но не спалось мне как-то в ту ночь, все мысли в голову лезли. О покойнике. Была в нем какая-та деталь, которую я не могла определить. Но была. И была эта деталь такая важная, что я полночи ворочалась, все пыталась понять, что меня так смутило. А за стеной дети скреблись. Как мыши. Интересно, они так каждую ночь скребутся? Так и уснула только под утро.

У вас, наверно, давно вопрос назрел: а Толя мой где тогда был. В больнице он лежал. В урологии, в десятой. Не смертельно, конечно, но неприятно. И на следующий день я к нему поехала. Котлет нажарила, гречки наварила. Приехала как раз после тихого часа. Захожу в палату. Что-то не так. Толя мой рот от меня закрывает. Остальные мужики тоже как-то странно себя ведут, притихли, отворачиваются.

«Ну, вот что вы, как дети? — говорю им. — Что, уже приняли на грудь среди бела дня? Вот медсестры заметят, выкинут вас всех к чертовой матери».

«Да хватит тебе уже», — сказал Толя, а сам виноватый вид на себя напускает. Я, конечно, разозлилась, но все равно мне приятно было: Толя мой в палате самый видный мужчина. Самый крепкий, самый ухоженный. Остальные трое — такие уж задохлики. И ногти черные, и носки пованивают.

Сел на кровати, ест, на меня поглядывает.

«Ну что ты тут истерику сразу устраиваешь — сказал Толя и по руке меня погладил. — Мы же по чуть-чуть. Для настроения, никто и не заметит. А нам хоть какая-то отдушина. Думаешь, приятно тут находиться?»

Простила я его. Вспомнила, как мы с ним когда-то познакомились. Он тогда шутил все. Веселый был мужик, добродушный. Этим и понравился. На первом свидании пуговицу на моей кофточке пальцами схватил и спрашивает:

«Хочешь, я оторву и сразу ўшыю[9]?»

«Не хочу»

«Смотри».

Оторвал пуговицу и в шею мне этой пуговицей тычет. И смеется. А потом мы поцеловались. Но это давно было, очень давно.

Ну вот. Я у него грязное собрала, расспросила о том, что врачи говорят, а потом мы в коридор вышли. Тут я ему и рассказала, что за случай вчера на линии произошел. И о своем сомнении тоже.

«Вот ты, — говорю ему, — можешь себе такое представить? Ты бы, например, коньяк в кармане домой повез? А телефон бы золотой купил? А картинки пошлые рассматривать любишь?»

«Не городи ерунду, — сказал Толя. — Ну, не купил бы. Ну, не рассматривал. Но это все твои субъективные доводы, люди разные бывают. Понапридумывала ты себе абы что».

Но я успокаиваться не собиралась. Мысли — они так просто не появляются. Если мысль возникла, значит, есть причина. Просто не каждый раз эту причину сразу уловить можно.

«Ерунду, ерунду... — сказала я. — А вот мужики твои в палате? Они же все нормальные. Извращенцев среди них нет. Их ты можешь представить со всем этим богатством? В таком вот виде непотребном?»

«Ну, не могу, — сказал Толя. — И что? Вечно тебе больше всех надо».

И тогда я на него по-настоящему уже обиделась и замолчала. Потому что это для меня самое страшное оскорбление, наверное, когда говорят, что мне больше всех надо. Мне как раз надо от этой жизни очень немного. Меньше других, я бы даже сказала. Сколько себя помню, никогда я больше других не просила. Человеку, я считаю, для счастья нужен простой прожиточный минимум. Во-первых, чтобы дома была чисто и спокойно. Во-вторых, чтобы мир был. В-третьих, чтобы люди были вежливы, довольны, и друг к другу относились уважительно.

Все остальное нам государство и так дает. Работа есть, жилье тоже. И крыша над головой. Медицина бесплатная, цены умеренные, пенсии старикам хватает. Не жирует никто, конечно, но оно так и для здоровья лучше. А то в мире, я читала, каждый год больше людей от ожирения умирает, чем от убийств. Это же надо так жрать не в себя, извините за выражение.

Нет, жить в Беларуси можно. По крайней мере, на талончик у каждого хватит. Мне Димка сказал, что проезд в общественном транспорте у нас самый дешевый в Европе. Так что не надо ля-ля. Войны у нас нет, и второй Украины мы тут не допустим. Осталось только по-человечески относиться друг к другу. Это же так просто. А оказывается, это и есть самое трудное.

Но Толя моей обиды будто бы и не заметил.

«Как там Димка?» — спросил он и в окно посмотрел. Грустно так посмотрел, мне его снова жалко стало.

«А что Димка? Все хорошо», — ответила я.

«Так и не приехал ко мне ни разу».

«Ну, ты же его знаешь. Занят он. Лежат с Олечкой, книжки читают. Или на мероприятиях этих своих».

«Книжки... Я вот что думаю. Надо им квартиру себе построить».

«Зачем?»

«Ну как зачем? Они молодая семья, им квартира нужна. Может им кредит все-таки взять?»

«Опять ты начинаешь. Не построят они ничего, не те у нас дети. С ними о таких вещах лучше вообще не заговаривать. А то помнишь, как он тебе ответил тогда, Димка-то наш? Что они во Львове жить собираются, и в этой стране их ничего не держит. Государство им не то, видишь ли. Президент не тот. Так и сказал».

«Так это когда было? Пять лет назад. Может, передумали уже».

«Они все время все передумывают. Только и делают, что передумывают. Сегодня во Львов к бандеровцам, завтра в деревню хотят, с туалетом на улице, а послезавтра уже «Я нарадзіўся тут»[10]у себя в комнате поют. А жизнь тем временем идет. Нет уж, Толя, пусть лучше с нами живут. Согласись. Вот у Гаркавого сын в Чехословакию уехал. Десять лет прошло, и ни ответа, ни привета. Может, и убили его там эти чехословаки. Ты такого детям хочешь? Что им, плохо у нас? Ну, скажи».

«Ладно. Пусть бы тогда хоть внуков нам родили. Пора бы уж».

Тут я тоже задумалась. И пришла к выводу, что и при таком развитии событий лучше детям у нас оставаться.

Вышла я из больницы и на работу поехала.

Не знаю, как там в Европе, а у нас люди ездят много и общественным транспортом пользуются охотно. Вот только ездят они обычно по одним и тем же маршрутам. Особенно в рабочие дни. На работу и с работы. Казалось бы, город большой, все в разные стороны утром разбегаются. Как рассыплются утром, будто гречка из рваного пакета, так всех и не соберешь. Но это только на первый взгляд. Большинство с намеченного пути не сворачивает. На работу и с работы. Иногда в гости, на распродажу или там на какой другой праздник. И все.

Город вообще обманчивое место. Когда на одной линии долго работаешь, начинаешь и лица запоминать, и голоса. А бывает, и познакомишься с кем-нибудь, разговоришься. Но это редко. Чаще бывает, что на работу едешь, на людей смотришь, узнаешь некоторых, но вида не показываешь. Просто думаешь о том да о сем. О том, что вот август кончается. Скоро осень. О жизни. Какая она у всех разная и какая одинаковая.

Вот, например, я уже давно на одну женщину внимание обратила — она в одно и то же время всегда ездит и садится практически на одно и то же место, если свободно. Седенькая такая, но еще моложавая, и глаза добрые-добрые. Синие и хорошие, такие редко встретишь. И разговаривает так уж вежливо, даже с контролерами, что аж обнять ее хочется. Я все мучилась, все гадала: кто ж она такая, что за человек. Может детский врач, педиатр то есть. А может диктор на радио. Ну, вот точно что-то такое близкое. Такого вот типа.

Руки у той женщины тоже красивые. Положит их на сумочку, которую всегда на коленях держит, и пальцы сплетет. Пальцы тонкие, и на одном кольцо с драгоценным камнем. А обручального нет, видно, не сложилась у человека семейная жизнь…

И вот через неделю после описываемых событий опять ее встречаю. Сижу, любуюсь. И тут на остановке двое заходят, девка и парень — ну такие вонючие, такие уж пропитые и грязные, что на весь автобус запах пошел. Хоть ты поднимись и выгони их за безбилетный проезд. И надо же: девка эта красноносая той хорошей женщине вдруг и говорит:

«Здрассьте, Татьяна Николаевна!»

А та ей спокойно так, с улыбкой:

«Здравствуйте, Лена».

«Давно не виделись! Как у вас дела?»

«Спасибо, хорошо, — отвечает эта женщина приятная. — А у тебя, Лена?»

«Нормально, — говорит ей та молодая алкоголичка. — С работы еду. А это муж мой, Витя».

Витя тот покраснел и только хрюкнул чего-то. Сам аж зеленый от пьянства, глаза с утра залиты, язык уж не ворочается во рту.

«Приятно познакомиться», — снова отвечает та женщина, абсолютно не смутившись. А я сижу и удивляюсь, что между ними общего. Ну не могут же у такой женщины хорошей такие знакомые быть. А оказывается эта Татьяна Николаевна у той пропитой девки учительницей в школе была. И вот эта девка своей бывшей учительнице рассказывает: мол, двое детей у меня, работа хорошая, у мужа все хорошо. И начинает вспоминать, как она в школе училась. И как ту Татьяну Николаевну все любили. Как к ней в любое время можно прийти, она всегда поможет, поддержит.

А я слушаю и внутренне возмущаюсь. Ну что ты тут несешь такое, дура, какая работа, какой муж, по тебе же видно, что Виктор этот тебя лупит чуть не каждый день, вон под глазом фингал и зуб выбит снизу. И какие дети? У такой пары детей забрала бы давно служба социальная. Здесь налицо полная деградация личности, они с мужем как два бомжа выглядят. А эта Лена все равно болтает и болтает. И учительница кивает и слушает, слушает и улыбается. И весь автобус вместе со мной тоже слушает. Молчит и слушает. И вонь эту нюхает.

«Я же помню, как Вы нам сказали тогда: у меня бывших учеников не бывает! Мы вас никогда не забудем, слышите, Татьяна Николаевна! Вы нас такими воспитали! Настоящими людьми. Я бы вам почетного учителя дала бы».

«Спасибо, Леночка», — сказала та учительница и поднялась выходить.

«Дай Бог вам здоровья! И вашим детям! Вот бы к вам всем классом в гости зайти! С тортиком там! А, Вить? Проведаем учительницу мою любимую?»

Витя только снова что-то хрюкнул.

«Вы мне телефончик оставьте, Татьяна Николаевна!»

А та Татьяна Николаевна смутилась, и я тоже сижу, не знаю, что делать. Распереживалась вся. Но, наконец, учительница вышла, а та Лена на ее место села и всех, кто в автобусе остался, глазами обвела.

«Что пялитесь?»

Все отвернулись, и я тоже, а она раскуражилась, как это с пьяными бывает:

«Что, не нравлюсь? Так давайте все на выход!»

Но наконец-то и эта парочка вышла, Абрам и Кларочка. Все с облегчением вздохнули. Вот что ты будешь делать в такой ситуации. И стыдно, и больно, и за учительницу эту обидно. Но и интересный же случай. Психологический. И вообще задуматься заставляет, об отцах и детях. С одной стороны, что этой учительнице делать оставалась? Только улыбаться. Она свое дело сделала, ей таких отморозков учить уже поздно. Не сейчас же воспитанием их заниматься. А с другой стороны... Ну, нечему ж здесь улыбаться. Одно вранье.

Эх, вот же судьбы у людей. Не угадаешь.

А на следующей остановке вдруг мой знакомый милиционер вошел. Не начальник, но вроде того. Меня, конечно, не узнал, зато я его лицо хорошо запомнила. Подошла к нему, поздоровалась, он удивился. Потом вспомнил, где меня видел.

«Как там с тем пассажиром мертвым? — шепнула я. — Разобрались?»

Он меня взглядом смерил, свысока так, но потом решил, что можно и поговорить. Рассказал мне, что знал от своих знакомых следователей. А знал он достаточно, чтобы все мои сомнения снова растревожить. Ничего особенного, сказал, несчастный случай. От сердца человек умер. Выпил лишнего, упал, заснул в автобусе. И Богу душу отдал. Его и похоронили уже скорей всего. Неделя ж целая прошла.

«Но ведь нетипичный какой-то случай, — сказала я. — Как-то все слишком просто получается. А если это все инсценировка?»

Сказала и пожалела, что не удержалась. Стал тот милиционер смеяться, на весь автобус. Инсценировка, повторяет, инсценировка! — и хохочет. Понятно, что ему это все смешно — какая-то контролерша неизвестно кем себя возомнила.

«Ничего тут нет смешного, — заметила я. — Вы вот тоже к определенному типу относитесь».

«Это к какому?»

«К такому, — ответила я уклончиво. — Если бы с вами что-то случилось похожее, я бы ни за что не поверила, что вы неприличные картинки на золотом телефоне смотрите. Вот коньяк — это ладно, ваш тип мужчины коньяк покупает, деньги есть и привычка тоже. Хоть в карманах ваш тип спиртное не возит».

А сама о его типе про себя совсем другое подумала. Ясно, какой это тип: туповатый, извините, хамоватый, услужливый, с очень высоким мнением о себе и всегда беспрекословно выполняющий указания свыше. Таким что в августе, что в январе — зимой и летом все одним милицейским цветом. И при этом власть над ближними любит. Но об этом я ему говорить не стала. Ему и так хватило. Да и на службе он.

«Что за бред, — он аж смеяться перестал. — Может нам с вами поменяться? Вы в милицию, а я билетики проверять. Слушайте, вас как зовут? Шерлок Холмс?»

Так я и знала, что он этим шерлокхолмсом меня упрекать начнет. Так обо всех говорят, кто неравнодушен к загадкам.

«Или доктор Ватсон?»

«Меня зовут Зинаида Юрьевна», — с достоинством сказала я. Он сидел, а я над ним стояла — и это ему не нравилось.

«Так вот, Юрьевна, не лезьте не в свое дело. Не хватало еще, чтобы слухи пошли. Журналистам только намекни — раздуют из Моськи слона. Ясно вам?»

Я кивнула, а сама на следующей вышла. Так расстроилась, что даже мысль мелькнула в магазин сходить. Но я сдержалась. В нашей работе легко контроль над собой потерять, многие спиваются. С людьми работать — не гусей гонять. Стала на остановке, к дереву прислонилась, глаза закрыла, и снова нашло на меня такое ощущение, будто кто-то за спиной стоит и песенку напевает. Протяжную такую, печальную. Я послушала — и обернулась. Не было там никого. Только тропинка в лес шла, а по тропинке той ветер пустой пакет гонял. И дым из мусорки на остановке шел. Бросят вот так сигарету и поедут. Как говориться, после нас хоть потоп.

У покойника вот зажигалка была, а сигарет не было. Хорошая зажигалка. И жировка на квартиру. Оплатил — и умер. Что еще? Паспорт. Телефон дорогой. Картинки похабные. Ключи от квартиры на брелоке… Коньяк. Зажигалка. Телефон. Ключи. Паспорт. Хорошо я его запомнила. Четко. Одежда чистая, выглаженная. Обувь обычная. Что-то же там было еще... Что-то такое, что мозг записал себе в блокнот, а памяти не признался. Что-то такое, что мне вспомнить надо было. Что-то, что мне еще тогда, в автобусе знакомым показалось.

Гаркавый любит повторять: в любой незнакомой ситуации пей водку. Вычитал где-то в интернете и повторяет к месту и не к месту. Но это Гаркавый. Если уж на то пошло, я для себя давно определила: в любой незнакомой ситуации езжай на дачу.

Я туда всегда еду, когда мне подумать надо. Или когда обида глаза щиплет. Или когда просто с мужем поругаемся. С тех самых пор езжу, как Толе на заводе этот участок выделили, и мы там домик построили, сборно-щитовой. Достала я из сумочки бутылку воды, в мусорку вылила и дальше работать поехала. А после смены домой забежала — и на вокзал. Представила себе, что скоро на даче окажусь, и сразу как-то успокоилась под стук колес.

Ну вот. Дача у нас в Молодеченском направлении, недалеко от Минска, полчаса каких-то — и уже, считай, на месте. Вышла я на станции, через лес по тропинке прошла, а там уже и наше садоводческое товарищество. Зелень вокруг, деревья, кусты, теплицы. Что ни говорите, а в нашем садоводческом товариществе абы кто не живет. Все люди хорошие, трудолюбивые, спокойные, вежливые. Повезло нам с Толей, одним словом. Купили когда-то участок за триста долларов, а теперь удовольствия на триста тысяч. Правда Димка этого никогда не понимал и с нами редко ездил. Ну, ничего, вырастет — поймет.

Пошла я по улице, со всеми здороваюсь, людей немного, все пожилые. Каждый чем-то занят. В домах радио играет. Повернула к лесу. Вот и наша обитель — так я ее называю. Зашла, переоделась в доме, покопалась на огороде, там убрала, тут почистила, ну, знаете, как оно всегда на даче — работа каждый раз найдется, хотя какая там работа, одна радость и отдых для души и тела. В конце лета на даче повозится ох, как приятно — жары уже нет, а тепло, и земля так обалденно пахнет — ну просто одуряюще. Осенью — холодком, грустью какой-то, но и спокойствием.

Правда, копаясь на даче, я все равно только об одном думала. Мне даже немного стыдно стало, но не выходил тот покойник из моей головы, хоть ты тресни. А тут соседка кричит из-за забора:

«Юрьевна! Здрасте! Как дела у вас?»

Я эту Риту хорошо знала, хорошая женщина, тоже из Заводского района, интеллигентная, помоложе меня. Замужем, у нее тоже сын, недавно институт окончил. И тоже редко с ними сюда на дачу наведывается. А они так все лето здесь, после работы приезжают и трудятся, как пчелки.

«Здравствуй, Риточка! Спасибо, все в порядке вроде бы. А у тебя как?»

«Ничего, все нормально. Заходите на чаек!»

«Спасибо», — сказала я.

«Да я серьезно! Заходите. Мой в Минске, скоро приедет, а мы пока посидим, поболтаем».

Я плечами пожала. Почему бы и нет, если человек хороший приглашает. Взяла ей яблок, шоколадку маленькую, которая давно на холодильнике лежала, и пошла. Как говориться, с дружеским визитом. Сели мы у нее на крыльце, там у них и тенек, и вообще уютно, диванчик небольшой стоит, столик красивый. Умеют люди устроиться. Сели мы с Ритой, она кофе сделала, я свои гостинцы вручила. Она подмигнула и коньяка принесла. Я сразу отказалась, но она говорит: давай, мол, по капельке, с кофе и шоколадкой. Ну, по капельке так по капельке.

С Ритой поговорить всегда приятно. Она меня обо всем расспросила: и как у Толи здоровье (его тогда выписывать все собирались), и как у детей. Не хотела я ей на Димку жаловаться, но как-то так получилось. Рассказала ей, что меня тревожит. О том, что как-то у Димки настроения нет последнее время, и о том, что колючий он какой-то стал, и о невестке рассказала — без злости, конечно, но, если честно, слишком уж он ей, извините, попу лижет.

«Вкусный у тебя кофе, — сказала я. — Дорогой, наверное».

«Да какой там дорогой — рассмеялась Рита. — Обычный кофе».

«Обычный — не обычный, а как к тебе ни зайдешь, каждый раз такой уж аромат, такой вкус тонкий».

«Так мы же кофейный аппарат купили. Я вам, Юрьевна, вот что скажу. Птенцы, вырастая, должны свое гнездо вить».

«Аппарат? Как в кафе, что ли?»

«Ну, почти», — улыбнулась Рита.

«Ну, вы молодцы. Толя говорит, он электричества много берет».

«Ну, мой Саша с этим разобрался».

Замолчали мы. Сидим, слушаем, как вечереет.

«Птенцы... — сказала я без особой охоты. — Это в них от природы заложено, что они гнезда вить умеют. Но у некоторых этот инстинкт ослаблен. Или вообще отсутствует. Такие из гнезда выпадут и шею себе сломают. Или по чужим гнездам пойдут жить. Разве мало таких?»

Рита вздохнула. Они недавно своему птенцу квартиру купили, но я-то их птенца видела — там такой птенец, что дай Бог, молодой, а крутиться умеет, выпусти — не пропадет. Я поднялась, чтоб к себе идти, но Рита меня в дом потянула, аппарат их чудесный показать. Дом у них ухоженный, прихожая вся вагонкой красиво обита, шкафчик стоит, картина висит, зашла я — и тут чувствую: что-то знакомое. Такое острое- острое ощущение, что я аж остановилась.

«Что случилось?» — спросила Рита и ко мне бросилась. Наверно, побледнела я или что.

«Да нет, ничего», — сказала я, а у самой голова кружится. Но не от коньяка, хотя кофе в такое время мне лучше не пить, я это знаю. Не от кофе, и не от коньяка, а от запаха.

Ударил мне этот запах в самое сердце. Такой знакомый запах, что я сначала слова сказать не могла.

Запах краски.

Стояла я в той прихожей и понимала, что вот оно, вот. Вот то, что мне покоя не давало всю неделю. Вот чем тот покойник из двадцать первого пах. Краской! Именно. Краской он пах, вот чем. Такой же самый запах.

«Что это у тебя тут так краской пахнет?» — спросила я у Риты, а сама старалась улыбаться, чтобы волнения своего не выдать.

«Краской?»

«Где-то здесь пахнет», — сказала я.

«Я ничего не чувствую», — ответила Рита.

«Ну, может, это мне показалась — согласилась я, а сама носом потягиваю. — Кажется, отсюда запах идет».

И на шкафчик указала. Рита тот шкафчик открыла — запах еще сильней стал.

«Теперь и я чувствую, — сказала Рита. — Интересно. Вроде мы не красили ничего».

Шкафчик тот достаточно большой был, вместительный. Она в нем покопалась — и нашла. Достала из шкафчика кроссовки, в краске заляпанные.

«Это Сашкины! Вот же гад, засунул в шкафчик и молчит. Как мальчик маленький».

«Бывает», — сказала я, а сама удивляюсь: ну вот точно, краской тогда от покойника пахло, а я и не сообразила, мне и в голову не пришло этот запах с мертвецом как-то связать.

Пока Рита мне аппарат показывала, вернулся ее Сашка из Минска. Зашел, со мной поздоровался вежливо, хитро на бутылку показывает: ясно, чем вы тут занимались. Улыбается, ни о чем не подозревая. А Рита на него: ты что это, мол, кроссовки испортил и в шкафчик спрятал? Сашка ее стоит и глазами хлопает. Не ожидал такой атаки.

«Да я спешил, в шкафчик сунул и забыл... Выкинь просто, в чем проблема?»

«А краска откуда?»

И тогда он рассказал, что недавно на Байкальской в краску вечером наступил. Кто-то там краску разлил, на тротуаре.

«И что она, до сих пор не выветрилась?» — спросила с сомнением Рита.

«Так это нитрокраска», — ответил Сашка с важным видом, потому что кто-кто, а уж он в красках хорошо разбирался — бизнес у него был лакокрасочный.

«А когда... Когда это было, не помнишь?» — спросила я, а сама изо всех сил старалась, чтоб ни ничего такого не подумали.

«Ну, когда... Может, дней пять назад».

«А может неделю?»

«Может, и неделю. Ну да, наверно, неделю. Точно. А в чем дело-то? Что вы все как с цепи сорвались?»

«Ты мне сказать не мог?»

«А что?»

«Что? Зачем ты их в шкафчик засунул? Ясно же, что выбрасывать надо!» — набросилась на него Рита.

«Я подумал, на даче ходить можно. Краска же засохла давно. Если вещи вот так выбрасывать, то... Короче, кончай, Рита, я есть хочу».

Я аппарат кофейный быстренько посмотрела, похвалила, извинилась и к себе пошла.

«Ну, у вас и нос, Юрьевна, — сказала мне Рита на прощение. — Как у собаки».

«А глаз как у орла», — крикнул с кухни Сашка.

«Ой, не обижайтесь только, я ничего такого сказать не хотела, — Рита меня даже по руке погладила. — Мне вот тоже казалось, что воняет, химическим чем-то, но чем именно, откуда... Мне бы и в голову не пришло, что из шкафчика».

«Это ты извини, — сказала я. — Что я к вам прицепилась с этой краской? Пойду уже. Голова что-то разболелась».

Ну вот. Села я у себя на веранде, глаза закрыла. Слышу краем уха, как Сашка с Ритой за забором ругаются, а сама размышляю. По полочкам все разложить пытаюсь. Как на кухне. Но кухня какая-то странная, будто нужно в ней порядок навести, но в полной темноте. Наощупь.

Ну, во-первых. Сашку Ритиного я ни в чем таком подозревать не стала. И дураку ясно, что он тут ни при чем. Не тот он тип мужчины. Он вообще человек безобидный, я это всегда хорошо понимала. Да и какие у него причины могли быть для совершения противоправных действий? И не пьет он уже давно — завязал, и на Риту косо смотрит, если она употребляет. Вот и сейчас, когда я обо всем этом думала, он на Риту говорил, что она лишнего выпила и поэтому его теперь пилит. Хотя сколько мы с тем кофе употребили с Ритой. По рюмочке всего. Чисто на язык попробовать.

Так. А теперь, во-вторых.

Видела я ту краску. Мы тогда с Гаркавым смену на Ангарской начинали, и когда в троллейбусе ехали, я ту лужу краски заметила. Заметила и сразу забыла. А сейчас вот вспомнила — так вот мозг человеческий работает. Ничего не упускает. Но если необходимости такой нет, прячет воспоминания в специальный шкафчик у нас в голове. Как кроссовки. Нужно будет — достанет, а не понадобиться — так и пролежит то воспоминание до самого конца никем не востребованное.

В-третьих. Если покойник из двадцать первого и правда в ту краску незадолго до смерти наступил, значит, сел он в автобус скорей всего возле метро Могилевская. Или его посадили?

В-четвертых. Хорошо было бы узнать, что он там делал, на Байкальской, в такое время. Обычный это его маршрут, или он там случайно оказался. Да и вообще: неплохо было бы с тобой поближе познакомиться, бедняга. Адрес мне был знаком — не зря я его паспорт полистала.

Ну, и в-пятых, подумала я, глубоко-глубоко вздохнула и открыла глаза. Все, что мне только что в голову пришло, могло оказаться полной ерундой. Все до малейшей мыслишки. Сашка этот безобидный мог к покойнику свои счеты иметь — откуда мне знать, что у него за жизнь? Краска на покойника могла попасть где угодно. Мало в Минске каждый день краску используют? И то, что бедолага наш на Байкальской оказался, ничего еще не доказывало. Все, о чем я так старательно думала, могло оказаться моей фантазией.

Посмотрела я на часы — надо было уже на электричку идти. Опоздаю, придется на маршрутке ехать, а остановка в двух километрах, да и мест может не быть. Собралась я и быстренько вышла. Прошла мимо Ритиного дома, а там Сашка у калитки стоит, с той стороны. И смотрит на меня как-то неприязненно.

«До свидания», — сказала я ему.

«Будьте здоровы», — ответил он и так посмотрел, что я шаг ускорила. Будто убить меня хотел.

А когда я до леса дошла и на тропинку повернула, то все назад оглядывалась. Сама не знаю почему. Пошла быстрым шагом, в лесу похолодало уже. Шла я и про краску ту думала. За деревьями электрички кричат, как чайки на море, а вокруг ни души.

И тут слышу — кто-то за мной идет. Я сначала подумала, показалось. Но звуки все громче и громче становились. Звуки — и еще дыхание. Тяжелое такое, злое. Я остановилась на минутку, чтобы понять, на самом это деле или чудится мне. Встала возле елки, замерла, а звуки все ближе. Ну, тут, сами понимаете, мне уж совсем не по себе сделалось. Или на станцию ​​бежать, или в лесу прятаться? Или просто постоять, посмотреть, кто это там за мной бежит?

Я дальше пошла, а чтоб страх свой отогнать, песню начала напевать под нос, иду и мурлычу себе так, чтоб слышно было:

Вы извините, что я так подробно все рассказываю. Может, надо было некоторые детали опустить, на самом главном сосредоточится. Но где же ты тут сосредоточишься…

На следующий день я на Байкальскую отправилась. Как-то оно так с работой совпало. По дороге много знакомых лиц встретила. И даже одного старого знакомого, который когда-то в меня влюблен был. Еще до Толи. Поговорили немного, я спешила, а он как-то совсем опустился. Жалко мне его стало разговорами мучить. Потом еще подружка Фаина зашла, поговорили немного. А когда уж я к Могилевской подъезжала, то снова ту учительницу из автобуса увидела. С красивыми глазами, Татьяну Николаевну. И снова ей невольно залюбовалась. Такая уж хорошая, как с картинки. Сидит, думает о чем-то, мечтает. Наверное, об учениках своих. Как им помочь в жизни устроится? Но она меня узнала, за талончиком полезла. А я ей кивнула с пониманием: все, мол, в порядке, не волнуйтесь. Потом еще милиционер вошел, но с ним я говорить не стала. Демонстративно.

Вышла я из троллейбуса и прямо к тому месту, где краску разлили. А там ничего и не изменилось за последнее время. Как была большая лужа розовой краски, так и осталась. Только засохла, конечно. Обошла я ту лужу, осмотрела внимательно. С одной стороны следы ботинок, и в середине тоже. Много следов. В том числе женские, от каблуков.

Я даже понюхала ее, краску, чтобы убедиться. Сделала вид, что у меня сумочка упала, наклонилась, чтоб поднять, а сама запах носом как втянула. Чуть концы не отдала. Нитрокраска — это тебе, Юрьевна, не духи нюхать. Неповторимый устойчивый вкус. Запах, как говориться, идентичный натуральному.

Тут, как назло, дед какой-то остановился и говорит:

«Когда вы ее уже уберете? Сколько это будет продолжаться?»

Я чуть в краску носом не рухнула. Поднялась и говорю ему:

«С чего это вы, уважаемый, решили, что я краску должна с асфальта соскребать?»

«А кто? Вы на государство работаете, значит, вы и отвечаете за порядок на улице».

«Извините, — говорю, — но в ваших словах нет никакой логики. По-вашему, если человек на госслужбе, так он и уборкой улиц заниматься должен? А если я детский врач, например? И вообще, откуда вы знаете, кто я такая?»

«Я вас не знаю и знать не хочу, — ответил этот прилипчивый дед, — но вы первая, кто на эту лужу внимание обратил. Я в этом доме живу. Уже неделю эту краску из окна наблюдаю. Думал, хоть сегодня государство наше любимое вспомнило, что оно о чистоте улиц заботиться должно. И не только на проспекте! За что мы вам только налоги платим?»

«Подождите, — сказала я. — Во-первых, чем это вам наше государство не угодило? Вот вы на вид приличный мужчина, пенсионер. И цвет лица у вас хороший, и зубы все из металлокерамики. Белые, как стеклопакеты после евроремонта. Квартира у вас в престижном районе. Разве вы с голоду умираете? Или в поликлинику за тридцать километров пешком ходите, как мои родители когда-то? Молчите? А во-вторых, у государства проблемы поважнее есть, чем краску соскребать. Вы телевизор смотрите? Интернет читаете? На Западе враги и моральное разложение, на Украине — бандеровцы. Оппозиция опять воду мутит. В мире неспокойно, а вы все про какую-то краску. Стыдно. Могли бы и сами заняться, в вашем возрасте физическая активность полезна. Растворителя купили бы — и через час никакой лужи».

«Все с вами ясно, — плюнул тот дед в мою сторону и пошел своей дорогой. — Еще одна зомбированная!»

Ушел он, а я пожалела, что не сдержалась. Интересно было бы того деда расспросить поподробнее, что он из окна видел. Особенно в тот самый день. Ведь мог же видеть, такие, как он, многое замечают, даром, что в очках. Улица из того дома, на который он показал, вообще вся видна как на ладони. Но мне как-то больно стало от его необоснованных жалоб. Как это там, в кино один говорил: за державу обидно. Ну вот чего им не хватает, таким людям? Нет у них ощущения какого-то такого... Не знаю, как сказать. Общего дела, общей заботы. Мы же все граждане, в одном городе живем, в одной стране. Видишь непорядок — устрани. Заметил несправедливость — позвони куда надо. Можешь помочь — помоги. Не можешь — не мешай, а не все на государство спихивай. Пихуны.

Короче, распереживалась я, разволновалась. А вечером ждали меня новые испытания.

Иду домой, смотрю, свет у нас не горит. А время уже позднее, дети в такое время дома обычно уже, а тут полночь практически, а они где-то задерживаются. Защемило сердце, сами понимаете, мать — она и в Африке мать. Поднялась я в квартиру, свет включила, чайник поставила. Есть у меня такая привычка, от мамы осталась — чай перед сном пить травяной. Успокаивает. О плохом старалась не думать, только вот запах краски этот никак не исчезал, словно я сама ей вся вымазана была, нитрой этой. Села на кухне, а сама в окно все вглядываюсь. Мало ли что с детьми случиться могло. Район у нас спокойный, но всякие отморозки могут в такой полночный час шастать, от них не застрахуешься. Надо было спать ложиться, на завтра у меня планы были, но я твердо решила детей дождаться. И вот — уже, наверно, час ночи был — слышу, кто-то ключом в замке шкрябает. Я к дверям, а это Олечка, невестка моя. Маленькая, как мышка, проскользнула в прихожую и к себе хотела юркнуть.

«Здравствуй, Олечка, — сказала я, а сама свет как включу: девочка бедная аж ослепла. — А Димка где?»

«Он в Гомель поехал, на встречу общин. Завтра вернется», — пропищала она, а сама на меня со страхом смотрит. Но не только со страхом — с каким-то вызовом.

«А ты где гуляла?» — спросила я как можно ласковее. А сама уже подумала нехорошее. Как-то подозрительно это: муж в командировку, а она сразу в загул. Такая маленькая, худенькая, одни кости, а туда же.

«Я? Я на выставе[11] была».

Это они так выставку называют. Ну, слава Богу, хоть не імбрыком.

«А давай чаю вместе попьем — предложила я. — Давай, давай, не стесняйся. Садись, только руки помой».

Она как-то не очень моему предложению обрадовалась. Но сходила послушно в ванную, пришла, на уголок стула села. Молчит, глаза опустила.

«Ну что ты как чужая? — улыбнулась я. — Сразу прячешься. Не смотри так, не съем. Можем по капельке, расслабиться. Мы же с тобой одни сегодня, без мужиков. У меня тут винцо сладкое где-то было».

Не успела она пикнуть, как я ей в рюмочку винца налила, сама из стакана пригубила и возле нее села.

«Хорошая хоть выставка была?»

«Да», — сказала Олечка, а сама покраснела вся.

«Так расскажи, а то мы с отцом редко на культурных мероприятиях бываем».

Она глаза вскинула — то ли мышь, то ли котенок. Такую и невесткой трудно назвать. Только погладить да покормить. И спать уложить.

«Вам правда интересно?»

«Конечно».

Поставила я перед ней чай, большую кружку, чтоб Олечка не убежала от меня раньше времени. А то сидит, все на дверь поглядывает, как будто она в милиции на допросе. Чай горячий, придется ей посидеть…

«А где выставка-то была? — спросила я. — В художественном музее?»

Мы с Толей в том музее и не были никогда, но где он находится, я прекрасно знала. Работала когда-то неподалеку, вот и запомнила. Особенно женщин этих, которые там сидят — как они после закрытия выходят, по ступенькам спускаются, все такие приличные, спокойные, как учительницы.

«Да нет, — сказала Олечка. — Это в галерее».

«А почему же не в музее? Денег не нашлось?»

«Понимаете... Это современный художник. Он сам себя называет Ян Вусціш[12]…»

Я как услышала, сразу «Место встречи изменить нельзя» вспомнила. Есть там такое место, где Жеглов одному преступнику говорит: что у вас имен нет человеческих? Одни клички собачьи. Ну вот кто это себе такое имя придумает: Ян Вусціш? Сумасшедший только. Или поляк какой-нибудь.

Но этого я, конечно, не сказала. Только спросила, так, между делом:

«А он белорус вообще?»

«Белорус».

Я только кивнула: продолжай, мол, слушаю. Она тогда рюмочку свою лизнула и говорит так нерешительно:

«А сама выставка называется «Батька»».

Я сразу, понятное дело, на нее с подозрением посмотрела. Не хватало еще нам семью позорить.

«Это не про нашего президента, надеюсь?»

«Нет, — она глаза отвела, а сама в кружку горячую вцепилась. — Это о его отце».

«Отце этого художника?» — спросила я с облегчением. Ну, слава Богу. Может, и ничего такой художник, если отца своего нарисовал. По крайней мере, не оппозиционный.

«Да…»

«Вот если бы Димка рисовать умел, он бы тоже нашего папу нарисовал, — сказала я со вздохом. — Но, конечно, это я так, размечталась. Что в нем такого, в папе нашем, чтоб его рисовать».

«Ваш Дмитрий — большой художник! Художники, они же не только рисуют».

«Как это не только? А что они еще делают? Коров доят?»

«Ну, понимаете, Зинаида Юрьевна, это современное искусство. Мне трудно объяснить».

Вот же как расхрабрилась. Трудно ей. Не привыкла со мной по душам разговаривать.

«Это почему же трудно? Может, я пойму, если объяснишь».

«Например, на этой выставке картин нет, — сказала Олечка, а сама куда-то в угол уставилась. Будто таракана там увидела. — Только инсталляции. Это когда какие-то предметы становятся арт-объектами... То есть приобретают художественное значение…»

«Например?»

«Я вам лучше в сети покажу», — она полезла в сумочку, которая все это время возле ноги у нее стояла, словно она в гостях была, и достала телефон. Потыкала и дала мне посмотреть. Я сначала ничего там не смогла разобрать, очки надела, к самым глазам поднесла — и мне аж плохо стало.

«Что это?»

На том снимке, который она мне показала, кровать была. А кровать вся кровью заляпана, как будто на ней кого-то резали только что. Простыни белые застелены, красивые, в цветочек, помятые, правда. И одеяло скомканное. А наволочек почему-то три — две большие, на взрослого, одна маленькая. И по всей кровати кровь разлита. В середине так столько крови, что аж в матрас, наверно, впиталась. Мне аж противно стало, чуть не стошнило. Потому что слишком уж на снимке все было по-настоящему.

«Господи, — сказала я, налила себе еще и выпила одним махом. — Это что за ужасы?»

Олечка покраснела и телефон поскорей спрятала. Видно было, что испугалась. Еще бы не испугаться. Представляю, какой у меня вид был в тот момент. Я еще и матюкнуться хотела, но вовремя сдержалась.

«Это же просто порнография какая-то, — набросилась я на нее. — Чем вы там занимаетесь? Вот я твоему отцу расскажу... Позвоню завтра и расскажу. Что это за море крови такое?»

«Это искусство», — ответила Олечка, а сама отвернулась, слезы в глазах стоят.

«Искусство! Мама дорогая!» — воскликнула я.

«Вы мне не мама», — промяукала она, а сама от страха дрожит, как осиновый лист. Вот же какая: маленькая, а упрямая.

«Да что ты все дрожишь, — я взяла себя в руки. И ее взяла за руку. — Как будто я тебя здесь истязать собираюсь. Просто пойми! Пойми, извращение это, девочка ты моя драгоценная. Я бы с такими художниками знаешь, что бы сделала? Во-первых, заставила бы все это вылизать собственным языком. А во-вторых…»

Но как-то не придумалось мне тогда, что, во-вторых.

«Я же не глупая, понимаю, что это не кровь никакая, а сок томатный. Или краска... Что-то на вроде театра, да?»

Олечка молчала.

«Но показывать это людям зачем? Что это означает? Какой тут смысл?»

«Это художественное произведение…»

«То есть вымысел, да?»

«Да нет. Правда».

«То есть ты хочешь сказать, это он так папу своего нарисовал? Зарезал и нарисовал? Томатным соком на белье? Больной он какой-то…»

Ей, видно, стыдно стало. Все лицо пятнами пошло. Всегда белая, как снег, а тут аж зарумянилась. Ну, ничего, ей полезно. Хоть кровь погоняет…

Кровь. Я как вспомнила, так мне снова тошно стало. И не от того тошно, что я кровь увидела — человек я крепкий... А от того, что вот такой, извините, ерундой молодые люди занимаются.

«И кто же это разрешил такое... В центре города так людям головы дурить... Отвратительно это все, Олечка, просто гадко».

«Почему в центре, — она аж вспыхнула, так уж за своего этого она переживала. — Он в деревне живет. Давно уже туда переселился, года три назад. Поклялся, что в город больше никогда не приедет!»

И вдруг как заплачет. Я ее обнять хотела, успокоить, но вырвалось дитятко это глупенькое и в Димкину комнату убежало.

Жалко мне ее стало, совсем маленькая еще. Такую бы научить, предостеречь там, где надо, защитить от этого злого мира. Но не в комнату же к ней идти. Димка узнает, снова на меня обижаться будет, подумала я и пошла зубы чистить. Свет выключила, легла, но опять сон не шел, вот не шел и все тут. Я окно раскрыла, думала, может от свежего воздуха сморит, наконец. Но все напрасно. Села я за стол, включила Толин компьютер, в интернет зашла, написала там большими буквами: ЯН ВУСЦІШ. И, представляете, сразу же этого больного нашла. Со всеми его картинами так называемыми. И, я вам скажу, это еще цветочки, что мне Олечка на телефоне показала. В компьютере такое было, что я аж глаза рукой прикрыла. Какой-то душитель... И еще всякая мразь. То ли мужчина, то ли конь смеялся и женщину с балкона сбрасывал. Я от отвращения начала везде нажимать, а эти вусціши сразу изо всех углов полезли. Тьфу!

Пришлось о нем прочитать. И действительно — живет в деревне, лица своего никому не показывает. Прячется. Стыдно, наверно. Только на одном снимке стоит возле дома, спиной, чтоб никто не узнал.

Влюбилась наша Олечка в того Вусціша, что ли?

Надо обо всем этом Димке рассказать, — подумала я. — Чтобы был готов к худшему.

И Толику, само собой.

Или лучше будет никому не рассказывать?

Пошла я на кухню, еще рюмочку налила себе и под одеяло забралась. Задумалась о том, что за мир мы нашим детям оставим. Это же уму непостижимо. Мир каких-то вусцішей больных, халявщиков, болтунов, лодырей и всяких оппозиционных вредителей. Хоть президенту пиши. Могла — так написала бы. Но у него и своих дел хватает. Чего мне лезть с такими мелочами?

Лежу, ворочаюсь, не с кем поделиться.

Так и уснула. И странное дело: приснился мне мой отец. Такие сны только в августе снятся: яркие, нехорошие, психиатрические какие-то. В том сне отец все с женщиной какой-то разговаривал, а я у него на коленях сидела. Он все говорил, говорил, строго так, а меня как будто и не замечал. И все с колен сбрасывал — то с одного, то с другого, то с одного, то с другого. Потому что двое нас там было. Я и еще одна девочка. Другая девочка, но тоже я. И так мне хотелось, чтоб отец ту другую девочку сбросил, а меня оставил, что я ему даже помогла: укусила ее незаметно за руку, да так, что кровь пошла.

Вот приснится же такое. Откуда только берется. Не было у меня в детстве никакой сестры — только мама, отец и брат. Короче, кошмар какой-то ночной. Зря я, наверно, о нем вспомнила.

Очень мне хотелось утром о своем сне кому-нибудь рассказать. Но я понимала, что лучше мне язык держать за зубами. Не так поймут. Да и кому рассказывать? Толя в больнице, так и не выписали, хоть обещали. Димка приехал из своих общин и сразу спать завалился. Олечка на эту свою работу пошла. Попила я кофе и поехала туда, куда давно уже собиралась. Волновалась, конечно, но на то мы и женщины, чтоб волноваться.

К вдове своего покойника я поехала, вот куда. Давно уже надо было ее проведать. Адрес я прекрасно запомнила — когда паспорт листала, сразу же ту страницу открыла, где прописка. Да и что там запоминать. Наш же Заводской район. Я его наизусть знаю.

На этот раз никого знакомых на пути не попалось. Ну и слава Богу, подумала я, мне сегодня лишний раз на глаза попадаться ни к чему. Пару остановок — и вот я уже на Кабушкина[13]. Нашла нужный дом, к подъезду подошла, посмотрела на окна. Стекла все темные, день солнечный, ветреный. Где-то здесь он и жил, бедолага этот. На каком-то из этих балконов стоял, во двор смотрел. На то самое место, где я сейчас стою. Задумалась я и на лавочку присела. Тут женщина из подъезда выходит — и сразу на меня так подозрительно уставилась. Что делать? Вздохнула я глубоко и глаза прикрыла. А она подошла поближе и вдруг улыбнулась:

«А я вас знаю».

«Здравствуйте, — сказала я. — Извините, но я вас что-то не припомню».

«Вы контролером работаете. Я вас часто вижу, когда на работу еду».

«Да, действительно, — сказала я. — Вы, наверно, никогда зайцем не ездите, иначе бы я вас тоже запомнила».

«На ловца и зверь бежит».

Посмеялись мы, разговорились. Про дачу, про то, как в этом году яблоки и сливы уродились. О том, что я здесь делаю, она так и не спросила. Извинилась и пошла дальше по своим делам. Я посидела еще немного, подождала, пока какой-то мальчик к подъезду подойдет и ключи достанет, и с ним вместе в подъезд зашла. Перекрестилась внутренне, поднялась на нужный мне этаж и позвонила.

«Кто там?»

«Откройте, пожалуйста», — попросила я, хотя еще и сама не понимала, что мне ей сказать. Не жетон же контролера показывать. Поэтому я решила на импровизацию положиться: будь что будет. Вдохновение меня всегда спасало.

Видно, голос мой ей показался заслуживающим доверия. По крайней мере, не насторожил. Открыла она дверь и на меня посмотрела. Вся в черном, все как надо. Моложавая, стройная. Все при ней. Под глазами черные круги. Печальная вся, расстроенная. Растерянная, как и положено вдове. Я такой тип женщин хорошо знаю.

«Что вы хотели?»

«Вы знаете, что Иисус вас любит?» — спросила я первое, что на ум пришло.

«Ох», — сказала она и хотела уже дверь закрыть, но я за ручку схватилась и на себя потянула.

«Любит и всех прощает, — сказала я. — А тех, кто праведно жил, ценит и на том свете все их общественные заслуги учитывает. И мужа вашего тоже оценит по делам его…»

Тут я назвала ее мужа по имени-отчеству. Она даже в лице переменилась. И дверь отпустила. Я на порог встала и давай железо ковать, пока горячо.

«Он хороший человек был и мужчина достойный... Бог все видит».

«Так вы его знали?»

«Знала, а как же, — сказала я дрожащим голосом. — Мы иногда вместе молись. За его душу грешную. А как он о вас говорил... Всегда с нежностью и благодарностью. И с такой уж любовью, что дальше некуда».

«Правда? — она аж брови вскинула. Ясно было, что приятно ей все это слышать, хотя сердце разрывается от утраты. — Он мне никогда ничего такого не говорил».

«Зато Богу все рассказывал, — сказала я. — В тяжелые минуты его вера спасала. А вас он щадил просто, не хотел расстраивать».

«Да, он такой... был... — пробормотала она растеряно. — Вы проходите, что мы здесь стоим…»

Я зашла в квартиру, осмотрелась. Квартира как квартира, двухкомнатная. Чистая, убранная, квартира нормальных людей. Уютная, ничего не скажешь. Только запах смерти никуда не спрячешь. И запах краски тоже.

Повела она меня на кухню, посадила, чайник поставила. Спросила, как меня зовут. Я своим именем представилась, а сама все оглядываюсь, запоминаю.

«Да... Я и не знала, что он в религию пошел. А теперь понимаю. Задумчивый такой был последнее время…»

«Пошел-пошел. Утешение искал. И прощение».

«За что? Разве он?..»

«Кто из нас без греха? Каждому есть, за что прощения просить, дорогуша», — сказала я таким убедительным тоном, что больше она глупых вопросов не задавала. Но как-то очень уж задумалась после моих слов. Видно, было о чем.

Поговорили мы с ней о вере, о надежде, о любви. Я даже удивилась, потому что никакого стыда не чувствовала. Какой же это грех — женщину одинокую в беде утешить? После смерти близкого человека дать выговориться. Она как стала рассказывать, мне только и оставалось, что кивать да креститься старательно.

«Бог все видит, все знает — сказала я. — И кто куда ездит, тоже... Вот ваш муж на Байкальскую в тот день поехал. А потом в Шабаны. У вас там живет кто-то?»

«На Байкальскую? Нет, он никогда туда не ездил. Да и в Шабанах ему делать нечего... Сама не понимаю, как он в том автобусе оказался. Он всегда лишь на работу и обратно».

«Бог все знает, — вздохнула я. — И все поступки человеческие у него записаны и запротоколированы. И телефоны золотые, и страсти непотребные…»

Она вдруг чашку из рук выпустила. Упала чашка на пол и разбилась. Как в детском рассказе, который я, когда маленькая была, читала.

Разрыдалась эта бедная женщина и ко мне на грудь кинулась.

«Не понимаю я! Не понимаю! Не его это телефон, не было у него никогда такого! И не занимался он ничем подобным! Да он... он вообще как мужчина давно уже…»

«А коньяк?»

«Он не пил! Уже пять лет как не пил! Я ничего не понимаю!»

Я ее по голове погладила, перекрестила на всякий случай. А потом тихо так говорю:

«Вы, главное, о детях не забывайте. Для них смерть отца — самое страшное».

«Нет у нас детей... Бог не дал», — прошептала она и закрыла ладонью глаза.

«А вот и врешь, — подумала я, гладя ее по щеке. — Врешь ведь и не краснеешь».

Потому что тогда, в автобусе, я абсолютно ясно в паспорте запись видела. Что есть у покойника сын. И сыну уже, между прочим, двадцать семь лет.

«Я вам верю, верю, — сказала я ей ласково. — Не его это телефон, и бутылка не его. А краска на ботинках — его».

«Какая краска? А... — она всхлипнула в последний раз и, смутившись, из моих объятий освободилась. — Да... Никак не могу выбросить. Поставила в кладовке и... Не могу. Мне эту обувь вернули, а руки вот никак не могут решиться... Мы с ним вместе ее покупали, три года назад. Он такой аккуратный был, все до дыр донашивал».

«Святой человек», — согласилась я.

Она тогда снова в слезы.

«Святой... И друзья у него хорошие, — сказала я как можно проникновеннее. — Вот, Сашка, например…»

«Сашка? Вы про Сергея? Это его единственный друг был».

«Да, о Сергее, — сказала я и снова обняла ее. — Жалко мужика».

«Да... Я и думать не думала, когда мы на похороны три года назад ходили, что вот... Самой... Придется…»

Я ее все гладила, а сама квартиру осматривала. Вот бы тот сервантик открыть. Глянуть, что там. И вон тот ящичек в столе.

«Я пойду, — засобиралась я, потому что и правда уже на работу опаздывала. — Не забывайте, милая моя, что в Боге вся милость и вся поддержка».

«Спасибо вам! — она снова обняла меня на прощание. — Поговорила с вами, так на душе легче стало. Может у вас Библия с собой есть? Я бы почитала... Или брошюрки какие-нибудь?»

Я себя по карманам похлопала: «Забыла! Вот же голова глупая…»

А сама чуть не засмеялась — потому что выглядела я как безбилетница, которая проезд не оплатила.

«Вы заходите ко мне, — она мою руку схватила, как будто задержать хотела, — на чай. О Боге поговорить. И о нем... Вы первый человек, который вот так... Зашел…»

«Обязательно! — обняла я ее на прощение. — Скоро зайду!»

И побежала на работу. Встретились мы с Гаркавым на Чижовском кольце[14]. Издали вижу: Валюши снова нет, а у Гаркавого цветы в руках.

«Гаркавый! Это что такое?»

«Это тебе», — говорит.

«Что? Гаркавый, ты чего это? Восьмое марта у тебя сегодня? Допился…»

«А что? Ты женщина видная. Что ты, букета не заслужила? Может, ты мне нравишься».

«Гаркавый! А ну прекрати глупые шутки!»

Он плечами пожал, но букет мне все-таки всучил.

«Ладно, ладно. Это мне один пассажир вместо штрафа отдал».

«И ты взял?»

«Сам не знаю, почему. Взял. Про тебя подумал, Юрьевна. И взял».

«Дурной ты, Гаркавый. Хороший мужик, но глупый».

И начался он, новый обычный рабочий день. От Чижовки до самых Шабанов. И обратно. Работаю, долг свой служебный выполняю, а сама про людей все думаю. Что у каждого в голове делается. Это же просто невозможно представить. Лицо за лицом, и каждый по-своему пахнет, у каждого какая-то своя боль. Вот молодой парень, в телефон уткнулся, а у самого на губах такая улыбка играет, что аж самой жить хочется. И в молодежь нашу верить — все у нее хорошо будет. Перебесится и нормальной жизнью заживет. Под мирным небом, с хорошими и правильными планами в голове. Вот дедушка едет, а на груди медаль. Ветеран. Наверно, последний живой свидетель войны в Заводском районе. Бормочет что-то. А вот женщина сидит и плачет. И все равно, горемычная, мне проездной свой сует. Так и тянется рука ее погладить по волосам, успокоить. Все перемелется, сказать. Жизнь — трудная штука, но прожить ее надо. Надо и все тут. А вот и моя знакомая, учительница та, которой я всегда любовалась. Та, которая своих учеников так любит. Сидит, руки на сумочку положила, глаза светятся.

«Здравствуйте, Татьяна Николаевна», — сказала я ей, хоть и не собиралась. Она вздрогнула, но улыбнулась мне и ответила, будто пропела:

«Здравствуйте».

И проездной мне показывает. И так у меня все внутри екнуло, будто кто по животу пощекотал. Странное ощущение. Может поэтому я на Валюшу накричала, когда она все- таки появиться соизволила. Какая-то энергия во мне выход искала. Важная энергия. Искала, но не находила.

А назавтра у нас в семье праздник был. То есть сначала праздник, а потом — не пойми что.

Во-первых, Толю выписали. Наконец-то. Помучили, ничего толком не сказали, но выписали. Во-вторых, Димке гонорар наконец-то дали, который он три года назад заработал. А еще Олечка сказала, что она вчера с работы уволилась. Третий повод, конечно, не совсем чтобы праздничный, кто же это увольнению радуется. Но меня, если честно, это событие скорее порадовало, чем огорчило. Может хоть за Димкой смотреть начнет и ухаживать побольше, а то она то на работу, то на выставки свои пакостные ходит. Домой приходит, в комнате сидит, а Димка весь такой тощий стал, такой несчастный. И все ей услужить хочет, котенку этому. Чай в комнату носит, котлеты.

По такому случаю я драников напекла на обед. У меня выходной, вся семья в сборе. Я детей позвала, сели за стол. Я улыбаюсь, Толя тоже в хорошем настроении, все про больницу рассказывает, про врачей. Про анализы. А эти двое сидят хмурые, будто бы случилась что. И тут на тебе. Толя возьми и одного врача хохлом назови. Димка подскочил как ужаленный и давай: нельзя украинцев хохлами называть, это, мол, обидно и вообще унизительно.

«Так он сам признает, — удивился Толя. — Да, говорит, я хохол. И мать моя хохлушка. А украинцы — это те, которые с запада. Бендеровцы».

Я ему знаки подаю: Толя, ну не начинай, пожалуйста. Только не сейчас, не за столом. Хоть пообедаем вместе, как нормальные люди. Я и сама не понимаю, чего так Димка заводится, когда что-то на эту тему слышит. Это же каждому ясно, что есть хохлы, есть бендеровцы, есть братские народы, белорусы и русские, мы вот бульбаши, и никто из нас не обижается. И я бульбашка, и Толя, и сам Димка бульбаш, у него все на лице написано. Вот насчет Олечки не знаю. Чувствуется в ней что-то еврейское. Я ее родителей когда встречаю, то всегда внимательно разглядываю. И, знаете, есть в их чертах лица что-то такое, есть. Не скажу, что очень в глаза бросается, но не без этого, как говорится. Ну и что? Есть же и среди евреев нормальные люди. Я ко всем нациям нормально отношусь. Ну, может, американцев только не люблю. А кто их любит? Особенно негров. А терпим же, не бунтуем. У нас в республике всем гостям рады. Мы народ гостеприимный, это во всем мире знают. А хохлы хитрые и жадные. Но тоже люди.

Из этого и исходить надо в своих рассуждениях, а не к словам цепляться. Так я им и сказала. Лучше бы не говорила. Такое началась, что Боже же ты мой.

Да, за семейным обедом таких тем избегать надо. И родителям, и сыновьям. Да только поздно я опомнилась. Эти двое завелись уже: Толя свое доказывает, а Димка свое. Ну, и как всегда: Димка вскочил и в свою комнату злой ушел. И Олечка за ним. Так и не поели, как следует. А Толя доел драники и пошел мрачный в нашу комнату, телевизор смотреть.

«Я к Фаине!» — крикнула я из коридора. Толя знает, что если я к Фаине пошла, так это надолго. А сама денег взяла, Библию с полки, Димкину, на белорусском языке. Оделась во все черное. Зашла в «Рублевский»[15] и на Кабушкина отправилась.

Позвонила в домофон, сказала, кто я. Чувствую, обрадовалась моя бедная вдова. Поднялась я к ней, мы обнялись, как старые подруги. Даже странно, как мы быстро с ней подружились.

«А почему на белорусском?» — спросила она растерянно, когда я ей то Евангелие вручила.

«А какая разница? — ответила я с улыбкой. — Священное Писание на всех языках священное. Даже на белорусском. Главное, чтобы оно обязательно дома стояло. От него святой дух идет. И вообще духовность. И аура в доме хорошая».

Достала я свои покупки. Пирог медовый, ветчинки нарезочку, водочки пол-литра, конфет. Она сразу отнекиваться, но я, как вы уже поняли, человек волевой. Усадила ее за стол, разложила все красиво, но так, чтоб понятно было — не на свадьбе гуляем и не на дне рождения. Выпили мы по маленькой, потом еще.

«Вы даже представить себе не можете, как это все было ужасно... — сказала эта моя новая подружка. — Он был такой простой, хороший человек, руки золотые, из правильного места росли. На производстве о нем только хорошие отзывы. А после смерти такое вот отношение... И все из-за этих странных находок. Как будто он алкоголик был, наркоман и вообще какой-то развратник... Мне в милиции даже сказали, что он к любовнице, скорее всего, ехал. Пьяный, краской измазанный, с мыслями грязными, к любовнице... Мне даже говорить об этом гадко. Я им сказала: что вы такое несете? А они смеются. Представляете? Такое унижение».

Я кивнула и дальше разговор повела, в нужное мне русло. Так и сидели. Я все о ней, о жизни ее расспрашиваю, а у нее язык быстро развязался — заметно, что не привыкла дорогуша моя к беленькой. Вот и проговорилась она, что с покойником только десять лет вместе. А раньше у него другая была. И еще о всяком проговорилась. Об их поздней любви, о бальзаковских женщинах. А я ее утешаю, как могу, и все подливаю. Она и не поняла, что я сама только пригубливаю по капельке. Смотрю, бутылка уже почти пустая, она уже только себя и слушает. И я ее слушаю. Внимательно слушаю. Хочу понять, что же все-таки произошло. А она все говорит и говорит. Сразу ясно: впервые за долгие годы человек выговориться может.

«А что же с той женщиной... с первой женой произошло?» — спросила я как бы мимоходом.

«Та женщина, она... она умерла», — ответила вдова. А у самой уже глаза стеклянные.

«Вот же не повезло. Это уже после того, как вы вместе жить начали? Или до?»

«Да я и не вспомню уже... Какая теперь разница?»

Язык у нее заплетался, видела я: еще чуть-чуть, и готова.

Готова.

Положила я ее на диванчик, прямо на кухне. Осторожно, нежно. Ноги подняла, вместе сложила, одеялом накрыла. И пошла на осмотр. Открываю шкафчики и ящички, сервант проверила, а сама все в голове складываю аккуратно. О своем покойнике. Так я его называть начала, и как ни старалась, все равно в голове так его и звала: мой.

Нашла альбом школьный. Цветные фотографии. Но некоторые отсутствовали. Выдрал кто-то. А зачем? Всякое, конечно, бывает, Димка мой тоже свои школьные снимки ненавидит.

Нашла семейные фото. Покойник с женой. Ничего, красивая была женщина, пухленькая.

А больше ничего такого…

Значит, так.

На Байкальской он точно был, но зачем, неизвестно.

В Шабанах никаких дел не имел.

Телефон покойнику не принадлежал. Коньяк тоже. Кто-то их ему подбросил.

Как будто это театр такой. Или, извиняюсь, выставка. Вспомнила я Оленьку и аж передернуло меня от отвращения.

Выставка.

И про сына вдова почему-то врет. Зачем?

Ладно, с этим ясно. Сложнее было с картинками теми неприличными. С одной стороны, если как мужчина он был не совсем полноценный, то это может значить, что картинки он смотреть любил. Чтобы, извините за выражение, возбудиться. Но этот факт мог значить и другое. Что никаких таких картинок он не рассматривал, ведь телефон, как вы, Зинаида Юрьевна, недавно выяснили, покойнику не принадлежал. Кто-то очень хотел, чтобы о покойнике так подумали.

Что-то могло бы проясниться, если бы я в квартире какие-нибудь другие неприличные вещи нашла. Но нет, ничего такого здесь не было. Все как у людей.

Или почти все.

Потому что был еще один шкафчик. На балконе.

Я к нему на четвереньках подползла, чтоб с улицы никто не заметил. И вот там, на самой нижней полке оно и лежало. Что-то чрезвычайно интересное.

Это были письма. Или это я неправильно выражаюсь? Письма, но без обратного адреса. Просто письма в неподписанных конвертах. И в каждом письме рисунок, красной ручкой нарисован. Красной, как кровь. Ужасные рисунки. А письма короткие совсем и, судя по всему, недавно отправленные — бумага не пожелтела, чернила не высохли.

Вышла я на улицу, за угол повернула и на скамейку присела. Достала те письма гадкие и стала их рассматривать. Крутила в руках, перечитывала, наизусть выучила. Даже понюхала. Смешно, наверное, смотрелось — сидит тетка на скамейке и бумажки нюхает.

Тут главное было брезгливость свою преодолеть. Но с этим у меня никогда проблем не было. Если надо, я могу в себе силы найти. Даже для такого вот странного занятия. И вот тогда я уловила какой-то особый запах. Нет, не краски. Вам, наверно, тоже эта краска до сих пор в нос бьет. Нет! Эти письма... Ну, хорошо, не письма, а записки — так вот, они чем-то знакомым пахли.

Все на свете свою ауру имеет. У кого-то аура краской пахнет, а у кого-то вот: духами.

Смотрела я, смотрела, думала, нюхала, гадала.

И тут опять такое ощущение, что кто-то на меня со спины уставился.

«Знаю я, кто ты».

Сама не понимаю, зачем я это прошептала. Может для того, чтобы не боятся, а может на какое-то мгновение поверила, что кто-то за мной следит. И поняла интуитивно, что поддаваться этому кому-то нельзя ни в коем случае. Если уж ввязалась я в такое странное дело, надо его до конца довести. Во что бы то ни стало. Так уж я воспитана — как советский человек. И стыдиться здесь нечего, я считаю.

«Знаю я, кто ты. Ты — август».

Странное время, болезненное какое-то. Умирающее лето. И воздуха не хватает, и солнце такое, будто костер потух.

Тут вспомнилось мне кое-что.

Сложила я письма и в троллейбус. Стемнело уже. Тревожно стало на сердце. И пока я до «Беларуси»[18] ехала, все думала: может хотя бы Толе обо всем этом рассказать. Но он ведь такой: снова скажет, что мне больше всех надо.

Неужели и правда мне больше всех надо?

Я же просто за правду, за справедливость.

Когда дома все спать улеглись, я снова компьютер включила. И, конечно, того Яна Вусціша сразу нашла. Стала на его сайте все внимательно изучать. Толя меня с кровати сначала звал, звал, но потом заснул, наконец, и я могла спокойно хоть до утра сидеть. Толя храпит, я картинки рассматриваю и в то, что написано, тоже внимательно вчитываюсь.

Вот тогда я и наткнулась на одну картину с выставки.

«Я приду за тобой в жніўні». Так она называлась. Что такое жнівень[19], нам, контролерам, объяснят не надо. Август это.

Картины, конечно, никакой не было. Были две скульптуры, или как они там правильно называются в данном конкретном случае. Если просто посмотреть: двое мужчин куда-то вместе уходят. По дороге. И над ними луна. Один другого за плечи обнял. Ласково так, по-дружески. Как старый знакомый или родственник. Но если присмотреться… Тогда видно, что это один другому нож в спину всадил, и тот второй уже на землю оседать начинает.

Страшное произведение. Но я все смотрела и смотрела, как завороженная. Не могла просто взгляд отвести. И, хоть стыдно было признаться, чувствовала к этому Яну Вусцішу какое-то уважение. Был в нем какой-то талант. Это же надо так уметь, чтобы и некрасивое так показать, что даже я, человек от искусства далекий, сидела как загипнотизированная. Не хотела я, но призналась сама себе: есть в этом, извините, ублюдке какой-то талант. Только нормальные люди свои таланты на добрые дела пускают, на общественные, так сказать, нужды, а плохие или травмированные — марнуют[20], как Димка выражается. Тратят, хотя могли бы обществу пользу принести и Республику нашу прославить.

Дочитала я почти все, что в интернете про этого Яна Вусціша было, и только тогда до меня дошло, что завтра выставка закрывается. Я скорее адрес переписала и решила: поеду завтра, может, познакомимся, наконец. Ох и задам я жару этому растратчику. Но сначала — пару вопросов задам.

Наутро у меня вторая смена была. А после смены я на метро села — и вот уже на Первомайской вышла, оглядываюсь, дом ищу. Спросила у какой-то девочки с прической необычной, и точно: она мне рассказала, как до той выставки дойти. Пришла, а там вход платный. Отдала последние рубли, но зашла. Мне, конечно, немного боязно было, но я твердо решила, что своего добьюсь. Походила среди этих его, так называемых произведений, и даже возгордилась чуть-чуть: почти все мне знакомы, я могла бы экскурсию по ним провести. Будто я в компанию попала, где никого не люблю, но про всех все знаю. Подошла и к той скульптуре, которая про август. Постояла, собрала все мысли в четкую картинку, и все меньше у меня сомнений оставалось, что я близка к разгадке этого запутанного дела.

Людей на выставке раз-два и обчелся было, все, видно, уже посмотрели, но попалась мне на глаза и парочка пожилых женщин, такого себе интеллигентного достаточно вида. Но к ним я подойти не решилась, а просто спросила у администратора, девушки, которая на кассе сидела, где мне самого художника увидеть можно.

«Откуда я знаю?» — как-то свысока ответила она. Но потом смягчилась:

«Думаете, он на выставках своих бывает? Это ведь Ян Вусціш. Он где-то в полесской глуши живет. Вы что, не слышали никогда? Он в город поклялся никогда не ездить. Дауншифтер».

Даун — это правда, согласилась я. Мне и правда казалось, что деревня деревней, но на выставках своих художники должны присутствовать. Чтобы с народом поговорить, объяснить, если что непонятно.

«А в какой он деревне поселился?» — спросила я наивно, потому что девка эта засмеялась издевательски и развела своими руками, синими и раскрашенными, как у какого-то зека:

«Так никто ведь этого не знает. В том-то и фишка. Вы, женщина, выставку лучше посмотрите. Через час закрываем».

Я поблагодарила, отошла от нее, а сама думаю: фишка фишкой, но узнать надо. Дело важное. Стала перед какой-то художественной кучей тряпья, а сама думаю, как мне адрес его выведать. И постепенно, логическим образом додумалась. Такая уж ты женщина, Зинаида Юрьевна. Если дана задача, значит должно быть и решение. А найдешь или нет, это уже только от тебя зависит.

Вышла я из той галереи, обошла здание, смотрю, у черного входа, как я и надеялась, машина стоит. А в ней водитель сидит, курит. Я к нему подошла и спросила вежливо, это он выставку Вусціша увозит или по другому делу тут ожидает. Оказалось, он именно за произведениями приехал. Такой у него заказ на сегодня. Все уже оплачено.

«Да, за всей вот херней этой», — подтвердил он и сплюнул. Хороший парень. Без лишних мыслей.

«А куда повезешь, если не секрет?»

И он мне спокойно так адрес назвал. Не так уж и далеко от Минска, никакая не полесская глушь. Обычная деревня. Мне показалось, я даже название ее слышала как-то. А может мы с Толей там когда-то проезжали. Я, когда мы на машине едем, часто названия деревень читаю. И каждый раз удивляюсь — сколько в тех названиях скрытого смысла. За каждым названием какая-то своя история. А какая, уж никто и не вспомнит. И еще каждый раз думаю, какой у нас язык богатый. Жалко, что никто на нем уже не разговаривает. Ну хоть в названиях останется.

Вечером позвонила Гаркавому.

«Слушай, Гаркавый, у тебя машина на ходу?»

«Да какая там машина... — захихикал он противно. — Драндулет».

«А по Минской области покататься не хочешь завтра?»

«Ты что, серьезно, Юрьевна?»

«Выдержит твой драндулет такое путешествие? Часа на три».

«Ну, это ж японец. Хоть ему давно уже на металлолом пора. Выдержит, куда он денется».

«Только не пей сегодня. А то завтра за руль не сможешь сесть. Я тебя знаю».

«Ладно, командир ты наш. Воздержусь. Но с тебя, Юрьевна, бутылка. По исполнении задания».

«Будет тебе бутылка. Довези только туда и обратно».

«Эх, давно не брал я в руки шашек... Где встречаемся?»

И поехали мы с Гаркавым на деревню к дедушке. То есть к художнику, знакомиться. Прямо в его логово.

Я с утра Толю на работу проводила — больничный у него закончился. Дети еще спали, а я отгул взяла, быстренько бутербродов сварганила — и на улицу. Встретились мы с Гаркавым в условленном месте, у лесопарка, и в путь двинулись.

Я Гаркавому о цели нашего путешествия ничего не рассказывала. Знала, что может разболтать. Особенно когда выпьет. Но он ничего и не спрашивал, крутил себе баранку и про политику мне что-то рассказывал. А я не слушала, волновалась и на карте дорогу ему показывала. Он пару раз остановиться порывался, чтоб у дороги поваляться в траве. Последние, мол, теплые деньки. А бабьего лета, говорит, в этом году по прогнозам и не планируется. Но я ему решительно заявила: едем без остановок.

Так мы потихоньку, по карте да у местных жителей спрашивая, до нужной деревни и докатились. Вышли, я с какой-то женщиной разговорилась, она мне и показала, куда идти. На самую окраину села. Подъехали с Гаркавым к какому-то дому и еще из машины не вышли, а стало понятно: люди здесь живут в нищете и бедности. Я таких домов давно не видела: грязный, кривой, косой, облупленный. И двор весь зарос сорняками.

«Ты в машине оставайся, — приказала я Гаркавому. — А если меня долго не будет, тогда в милицию звони».

«Что? В милицию?»

«Ты приказ понял?»

«Так точно».

«Ну вот и сиди. Я быстро».

Зашла я во двор, а тут детишки сидят, как грибы, прямо на колоде какой-то. Все немытые, нечесаные, худые какие-то. Одежда как из секонд-хенда. Ни дать не взять — дети военного лихолетья.

«Здравствуйте, мальчики», — сказала я.

«А я не мальчик, я девочка», — сказал один из ребят. И правда, это девочка была, только по-мальчишечьи стриженая.

«И девочки... — сказала я, улыбнувшись. — А взрослые дома есть?»

«Только мама», — ответил один из ребят. Только я в дом хотела зайти, как тут и хозяйка вышла. Глянула на меня неприветливо, руки в бока уперла. Молодая еще женщина, но видно, что жизнью вконец замученная. Потому и злая такая.

«Что вам надо?»

«Во-первых, добрый день в хату, — сказала я. — А во-вторых, я хотела бы с Яном Вусцішем поговорить. По делу».

«Что я ему, секретарша? — женщина эта презрительно скривилась. — К Яну Вусцішу они собрались. Во-первых... Во-вторых... Во-первых, никакой он не Ян Вусціш. А мой муж».

И она назвала имя с фамилией. А фамилия была та самая. Фамилия моего покойника.

Так что ты была права, Зинаида Юрьевна. Ох, как права. А лучше бы ошиблась.

«А во-вторых, надоели вы со своим Вусцішем. Что же вы его личной жизнью не интересовались? А его личная жизнь — вон, сидит. Одна в тройном флаконе».

«Это ваши с ним дети?»

«А чьи же. Конечно, наши. Только на самом деле, как оказалось, только мои. Он на них срать хотел. Со всей высоты своего таланта, так сказать».

«А можно…»

«Можно! Почему же нельзя? Заходите! Наконец-то вы появились. Я ему давно говорила, что такая жизнь всех нас погубит. Что в один прекрасный день к нам придут, и государство любимое за нас возьмется. Вот вы и здесь. Сами видите, как мы живем. Как животные. Вот он до чего семью довел. Все обещал мне, что у него двухкомнатная квартира в Минске есть, надо только вернуть ее. Потерпи, говорит, скоро переедем. Уже год так живем, дауншифтер хренов. Давайте, что мне нужно подписать?»

«А сам он где?»

«Где-где. В Минск уехал. Уже две недели, как дома не появлялся. Художник…»

И тут она такими словами выругалась, что лучше я вам повторять не буду.

«Правда, звонил сегодня, что к вечеру появится. Но кто же ему поверит. Может, и не вернется уже. Он такой. Может».

«А можно я в дом зайду?»

«Да куда хотите. В детскую комнату можете заглянуть. Вот так дети художника живут. Как вши. Сами увидите».

Я осторожно в дом зашла. Ну, не так уж тут и грязно было. Видно, что жена этого Яна Вусціша старалась порядок поддерживать. Но вообще-то, конечно, впечатление было убогим. Не должны люди так жить. Особенно в нашем социальном государстве.

«Вы с ним здесь познакомились?»

«Ага, конечно. Здесь. Я в Минске родилась! Это он приехал однажды и меня сюда увез. Типа, будем в деревне жить, в единении с природой и людьми. Я ему тогда верила…»

«Дети все в Минске родились?»

«Да нет, только первый. Остальные здесь».

«А родители не помогают?»

«Его мать умерла. А с отцом... Вы что, не знаете?»

«А что с отцом?»

«Он проклял его, отца своего. Давно уже. И с тех пор они ни разу не разговаривали… Так что? Все, собираться?»

«Нет, подождите…»

Я подошла к стене, на которой висел большой снимок молодого мужчины в черном. Мужчина смотрел прямо в упор, и на губах его была улыбка. Такая, будто он на весь мир обижен.

«Это он?»

«Ну да, кто же еще. Папашка наш...»

И правда, нельзя было этого не заметить. Передо мной как будто кадры из фильма пролетели — двадцать первый автобус, и в полутьме лицо моего покойника. Рана на его затылке. Золотой телефон. И снова это лицо, в котором без труда можно было угадать отцовские черты… Вот мы и встретились, Ян Вусціш.

Не люблю я людей, которых ни к какому типу определенному не припишешь. Выпадают они из всех типов, высыпаются, как картошка из мешка. Вот и этот. Не встречала я еще таких, чтоб и ни то, и ни се, ни рыба, ни мясо, а что-то кривое, нехорошее, вызывающее и несчастное, но на свой лад несчастное, такое, что своим несчастьем упивается. Что-то новое открылось передо мной в этом странном и сложном мире. И я не знала, как себя с этим вести. В чувствах своих никак не могла разобраться. Как же это опасно, подумала я, когда человек так живет: не как нормальные люди, а как белая ворона какая-то. Когда все правила нарушает. Так сказать, ездит по миру без талончика, и каждый раз как-то выкручивается. Никто его не штрафует, потому что он сам никто. Как тень. Любой контролер знает, что тень оштрафовать нельзя. И с автобуса высадить тоже. Тень — она и есть тень. Прошмыгнет мимо, нагадит, и снова ее не видно, не слышно.

Вот так, Юрьевна. Пока ты в Минске свое дело потихоньку делала этот вот народный мститель с тобой в одних автобусах ездил. Может ты даже талончик у него проверяла. А он тебе улыбался. Убийца собственного отца тебе улыбался, а ты и не догадывалась, потому что не могла ты тип человека распознать, не додумалась сразу.

И сейчас он в Минске ездит. Безнаказанный, спокойный, с чувством выполненного долга. А может уже другими делами занят. Двухкомнатная квартира в Заводском районе — ради этого на многое можно пойти. А потом себя успокаивать: я не для себя. Я для семьи, для детей.

«Как же так получилось, что он отца проклял? За что?»

«Ну, отец его с матерью разошелся, потому что другую себе нашел. Он об этом мне всю жизнь рассказывает. Напьется — и все об этом. Все тот день вспоминает, когда приехал как-то домой из Крыма, а там отец с этой своей новой любовью в постели голые лежат, выпивают. Ну, и все такое... Он тогда отца простить так и не смог. Возненавидел его просто. Он же такой чистый мальчик был, невинный. В любовь верил, дурачок. В его-то возрасте... Так что вы решили? Что с нами делать будете?»

«А с матерью что случилось?»

«Ну, умерла. От рака или от чего-то такого. Какая разница?»

«И он с этой новой любовью, значит, в той квартире до сих пор живет…»

«Они тогда поспорили. Подрались даже, и отец ему сказал: чтобы я тебя больше здесь не видел. А тот ему: будь ты проклят, папа. Пафос какой... Тошнит прямо... Но он такой — до сих пор чистенького из себя строит. Нарцисс, как и все художники... Да что я вам рассказываю? Вы вообще кто?»

«Меня Зинаида зовут. Я из Минска. Помочь вам хочу».

«Да не нужна нам помощь! Слышите? Пошли вы все с вашей помощью! Не хочу я здесь жить, ясно?»

И тогда послала она меня на три буквы, но я уже знала все, что хотела.

«Вот, — сказала я. — Смотрите. Вы же знали, правда?»

И достала из сумочки все те письма и фотографии. Пошла прямо на эту женщину и по одной ей показываю, прямо в лицо ей тычу.

«Смотрите! Это ваш муж рисовал и отцу подбрасывал. Чтоб его до могилы довести и квартиру скорей получить. А когда понял, что отец держится и умирать не собирается, то в Минск поехал, отца подкараулил на темной улице и... Уж не знаю, что там было, но отец головой ударился и умер. Может в автобусе, а может сразу. Это представить нетрудно. Посадил мертвого в автобус, будто пьяного, коньяк ему подбросил, телефон, а сам вышел на следующей... Так было? Так?»

«Нет!»

«Это вы его подговорили? Ради квартиры? Квартиры двухкомнатной в Заводском районе! Лучше признайтесь, женщина моя дорогая. Прошу вас, признайтесь! Или скажете, что он это все без вашего ведома провернул? Ради вас. Но это все равно убийство, понимаете? Все равно: убийство! Даже если из самых благородных побуждений!»

«Да нет, говорю я вам! Нет!»

Но я ее уже не слышала.

«Все это херня какая-то!» — крикнула она.

Мы стояли уже совсем вплотную друг к другу. У нее кулаки сжимались, да и у меня руки чесались, чтоб урок ей преподать, на всю жизнь. Но тут она на детей крикнула, чтоб из дома вышли, а сама как-то обвисла вся и села на табуретку.

«Вы послушайте... Зинаида…»

Села я рядом и в глаза ей смотрю. Чтобы не вздумала увиливать.

«Вы все неправильно поняли, — сказала она поднявшись. — Не знаю, откуда вы это раскопали. Все это дерьмо. Но все не так было».

«А как? Как было?» — нахмурилась я.

«Они с отцом в последнее время собирались мириться. Даже договорились встретиться. И встретились, хотя я и не верила, что из этого что-то выйдет... И отец ему все эти рисунки с записями показал. Ян сказал, чтобы он ничего не выбрасывал. Потом у них еще одна встреча была запланирована. Чтобы обо всем договориться. И насчет квартиры тоже. Ян сказал, что пойдет на нее не один... а с хорошим человеком. С другом. А потом... потом это все и случилось. Мы только после звонка из милиции все узнали».

«Чем вы это докажете?»

«А ничем. Так оно и было. Он еще пошутил, что это мать с того света записки отцу подбрасывает. Чтобы отец этот, старый козел, понял, наконец, что надо сына простить. А потом... потом было уже поздно. И я правда не знаю, где он сейчас, Ян. Сказал, что в Минск уехал. На похороны. И вот с тех пор его нет. Я уж и правда, думаю, что он нас бросил. Квартира-то все равно сейчас его... После смерти отца…»

Я задумалась. Почему-то я ей верила. Верила и все тут. Потому что вот она — да, это был тип, который я хорошо знала. Довольно редкий тип, кстати. Такие женщины вспыльчивые, иногда даже просто невыносимые, но они всегда за правду. Искренние, неравнодушные. Если такая на работу руководящую пойдет, цены ей не будет. Но когда попадет в руки к какому-нибудь нарциссу — пиши пропало.

Мы помолчали. Я достала из сумки бутылку, ту, которую для Гаркавого припасла, в награду за его верность и драндулетные труды. Налила ей и себе. Она жадно выпила и на меня посмотрела — мне показалось с какой-то благодарностью.

И тут меня осенило.

«А мастерская у него есть? — спросила я. — Он же художник. Должна же быть у него мастерская…»

«Есть... — ответила она, встала и губы рукавом вытерла. — А вы... Вы кто все-таки? Из милиции?»

«Из контролирующих органов, — кивнула я. — Пойдем, покажешь».

«Вот его мастерская ... — сказала она, когда мы во двор вышли. — Обычный сарай…»

Дети, конечно, за нами увязались. Я их конфетами угостила, которые постоянно с собой беру, когда мы с Толей куда-нибудь едем. На всякий случай. Но на пороге сказала строго, чтобы за нами не шли. Мало ли что они там увидят. Зачем детскую психику травмировать? И с каким-то душевым трепетом вошла в сарай. Жена Яна Вусціша включила свет.

Нет, я уже почти не удивилась. Это были обычные картины и скульптуры, если вообще может быть обычной больная фантазия сына, который проклял когда-то своего отца. Были здесь и произведения, которые я уже видела, но большинство незаконченные. Там какие-то руки, там флаг из детских штанишек. Там голова, там рисунки чем-то черным. Может карандашом, может углем или чем там художники рисуют. Моя спутница нервничала, а когда я легонько погладила ее по плечу, она так вздрогнула, что стало понятно: боялась она, ужасно боялась. Боялась, что Ян Вусціш нас здесь увидит. Думаю, что он никому, кроме нее, сюда заходить не разрешал. А она была его сторожевой собакой, и пока он в Минске был, она смотрела, чтобы никто в эту его тайную мастерскую не проник.

«А там что?» — я подошла к стене, к которой было что-то прислонено. Прислонено и накрыто рваным одеялом.

«Я уж и не помню…»

Я потянула одеяло на себя, обеими руками подняла картину и повернула ее на свет.

Да, это была именно картина. Не извращение какое-нибудь, а нормальная картина. А на картине женщина. Или, точнее сказать, голова женщины и ее руки. Длинные, красивые руки. Пальцы переплетены, и на безымянном пальце красивое блестящее кольцо. С драгоценным камнем.

И глаза. Светлые, как на иконе.

«А, это... — сказала моя спутница. — Это учительница Яна. Он недавно ее написал. Странно, он таким давно не занимался…»

Мы смотрели на этот красивый портрет и думали каждая о своем.

«Она очень любила, ценила его талант. Еще со школы. И он ее уважал. Говорил, она своих учеников никогда не забывает. Всем — как ангел-хранитель. Он никогда на встречи выпускников не ходил, а вот ее нарисовал. За один вечер. Да... Он так о ней рассказывал, что я даже ревновала сначала. А теперь мне все равно... Только бы вырваться отсюда…»

«Вырвешься. Обязательно вырвешься».

«Недавно, когда он в Минск снова начал ездить, они с ней случайно в автобусе встретились. Разговорились. Он ей рассказал, как нам трудно живется. Что вот, есть квартира отцовская, но как ее получить? Она обещала помочь. Но, конечно, это все пустые слова были. Да и как она помочь могла? Обычная училка с зарплатой в триста рублей. Свое дело сделала — и за новую партию взялась…»

«Знакомое лицо», — сказала я, а сама все всматриваюсь в эти черты, и чудится мне, что вот сейчас она мне проездной протянет. Или талончик. И улыбнется так, что потом весь день себя какой-то неполноценной чувствуешь…

А после выйдет на следующей, и все снова будет как всегда. Обычные дни в обычном городе. Обычная работа среди обычных людей.

«Мы вас никогда не забудем, слышите, Татьяна Николаевна! Вы нас такими воспитали! Настоящими людьми. Я бы вам вообще почетного учителя дала!»

Учительница. Ну конечно. Та, к которой ходят с тортиком. И коньяком. И шампанским. Тогда, когда никакой надежды уже нет. Никакой. Тогда и вспоминаешь, что она сказала.

«Я вас никогда не оставлю в беде! Для меня бывших учеников не бывает».

Татьяна Николаевна. Ангел-хранитель.

За дверями послышались шаги. Мы аж друг к дружке невольно прижались, но двери открылись, и в мастерскую зашел Гаркавый.

«У вас тут все хорошо? А то я не знаю, уже час прошел. Это долго, или подождать еще? Ты учти, Юрьевна, у меня трубы горят».

Обняла я эту женщину бедную на прощание и сказала ей:

«Все у тебя хорошо сложится. Вот увидишь. Ты такого типа человек, что просто не может быть иначе. А если что, если помощь нужна, ты позвони, вот номер. Я даже в суд приду, если надо. Поняла?»

И, не ожидая ответа, пошла к машине.

Вот и сентябрь пришел. Студенты в город вернулись. Одни вернулись, другие поступили. Так стало много народу в Минске, что в транспорте в час-пик не протолкнуться. Аура такая, что хоть плачь. Зато жары нет, уже легче. И, главное, август наконец-то кончился. Вы не представляете, с каким облегчением я вздохнула. Затихли голоса, и куда-то исчезли все эти странные ощущения.

Осень. Как там поэт писал... Люблю я странное природы увяданье. Ну, неважно.

На День города я на жилет себе яблоневый цвет[21] прицепила. Он у меня еще со Дня независимости от немецко-фашистских захватчиков[22]дома лежал. Хоть нам и не было такого указания, а я все равно нацепила и в таком виде на работу пошла. День города же не выходной, хоть и суббота. А у нас, контролеров, как вы знаете, вообще свой график. Мы и по праздникам работаем.

Вышла в город гордая. Нам, конечно, в силу нашей профессии, надо себя по возможности скромнее вести, не выделяться, но я решила — ну и пусть. Пусть в День города все видят, что я своим Минском, своей республикой и своей Победой горжусь. Пусть другие стыдятся, верно?

Гаркавый надо мной все посмеивался, но я его смешки решила игнорировать. Плохой из него патриот. Человек, может, и неплохой, а патриот так себе. Что поделать, бывает такое. Не все люди понимают, в какое время живут.

Вообще-то мы с ним подумали, что на праздник штрафовать никого не будем. У нас дела поважнее были. Сели мы с ним в кафетерии, выпили по рюмочке за праздник, закусили. Поговорили о политике. Он говорил, а я молчала, людей рассматривала. Красивые лица. А потом сели в автобус, смотрим на радостные глаза минчан, сами радуемся. Приятно, что и на нашей улице праздник.

Знаете, вот у нас (не знаю, где как) люди ездят много и общественным транспортом пользуются охотно. Ездят себе спокойно по одним и тем же маршрутам. Особенно в рабочие дни. На работу и с работы. Казалось бы, город большой, все в разные стороны утром разбегаются. Как рассыплются утром, будто гречка из рваного пакета, так всех и не соберешь. Но это только на первый взгляд. Большинство с намеченного пути не сворачивает. На работу и с работы. Иногда в гости, на распродажу или там на какое-нибудь другое праздничное мероприятие. День города, например. И все.

Город вообще обманчивое место. Когда на одной линии долго работаешь, начинаешь и лица запоминаешь, и голоса. А бывает, и познакомишься с кем-нибудь, разговоришься. Но это редко. Чаще бывает, что на работу едешь, на людей смотришь, узнаешь некоторых, но вида не показываешь. Кто ты такая, чтобы людям навязываться? Просто думаешь о том и об этом. О том, что вот осень. О жизни — какая она у всех разная и какая одинаковая…

Вот тут она и зашла. Красивая. Интересная. Задумчивая.

Я к ней подхожу и улыбаюсь.

«Здравствуйте, Татьяна Николаевна!»

«Здравствуйте!»

Она мне тоже улыбается и проездной свой, к валидатору БСК[23] приложенный, протягивает. Беру я его и говорю ей как можно мягче и вежливее:

«Кончился ваш проездной, Татьяна Николаевна».

Она, конечно, смутилась, но все равно улыбается. С достоинством, как умеет. Одними бровями и уголками своих губ. Не старая еще, но и не молодая. Осанка, как у царицы, а в глазах — любовь ко всем своим ученикам. И верность.

«Надо штраф выписывать, Татьяна Николаевна. Большой штраф…»

«Я вас не понимаю», — говорит она, а у самой руки дрожат. С красивыми пальцами. И кольцом с драгоценным камнем.

«Нет ли у вас ручки с красным стержнем? — спросила я и в глаза ей посмотрела. — Именно красный нужен».

Вот тогда она и занервничала. Пальцы задрожали. Мне аж жалко ее стало.

«Можно, я посмотрю?»

И я беру ее сумочку, открываю. Духи, косметичка, сигареты. Телефон — дорогой, золотистый. Документы, карандашик. А вот и она — ручка с красным стержнем. И блокнот. Знакомые страницы, даже рисунки неотправленные остались. Страшные, похабные. Как же ей трудно было писать. Но она писала. Ради любимого своего ученика. Весь талант свой использовала литературный.

«Вы думали, этого хватит, чтобы ученику вашему любимому квартира досталась? — спросила я негромко, чтобы людям праздник не портить. Но она услышала. Все услышала. — Рассчитывали, что он так испугается, что концы отдаст. Но отец крепким оказался. И тогда вы Яну сказали, что с ним на встречу с отцом пойдете. В районе улицы Байкальской. А когда вы с ним пришли, отец вас прогнал, потому что знал, что сын в вас влюблен. И осуждал. Проституткой назвал. И тогда вы Яну сказали: что ты смотришь, защити меня. Он толкнул отца, а тот головой прямо о бордюр. Так было?»

Она улыбнулась, и по ее улыбке я поняла, что угадала. А еще поняла, что ей совсем не стыдно. Что она считает, что все сделала правильно. Не ради себя же, ради любимого ученика. И ради любви.

«Стыдно, Татьяна Николаевна? Вижу, что нет. Не тот вы тип человека, чтобы стыдиться».

Она снова улыбнулась, еще нахальнее.

«Я даже голос ваш слышу, — сказала я. — Слышу, как будто сама там была. «Смотри, что ты наделал — отца убил. Но ничего, не бойся. Возьми себя в руки. Никто же не видел... Теперь ты с квартирой, Ян. Видишь, как в жизни бороться нужно за счастье? Отец уже старый был. И вообще, это он во всем виноват, а у тебя семья, дети». А потом вы его труп везли до Могилевской. Вы такси вызвали, а он в машину его усаживал. Пьяный, мол, батька. Бывает, перебрал... До Могилевской довезите…»

Она побледнела и резко встала. Тут и Гаркавый поднялся, загородил ей проход.

«Мы сейчас пойдем в ближайший опорный пункт милиции, и вы сами все расскажете. Заявление напишете. Всю правду, — твердо сказала я, а сама взяла ее за красивую руку. — Так будет лучше, Татьяна Николаевна. Для всех лучше. И для Яна, и для его семьи, поверьте».

А потом, когда я наконец-то одна осталась, так мне на душе приятно стало, так легко. И совсем не хотелось домой идти. Села я на парапет возле метро «Партизанская» и мужу позвонила.

«Слушай, Толя, собирайся. Поехали в центр погуляем. Там программа интересная. Шашлыка поедим, пиво тебе куплю. У меня получка вчера была».

Он что-то промычал.

«Ну что ты как не белорус. Пойдем, а?»

Он помялся, помялся, но пришел. И мы на Немигу[24] поехали. В тот вечер мы с ним до самой ночи гуляли. Выпили чуточку, салют, обнявшись, смотрели, прямо на берегу Свислочи. На Шарики поздно вернулись. Подходим к нашему дому, а окна горят. Дети дома. Покойник мой тоже может спать спокойно. И сразу мне как-то легко стало и так хорошо, что я к Толе прижалась, как когда-то, и прошептала:

«Эх, люблю я тебя все-таки. А за что, и сама не знаю».

Вот так оно все и было. Вы извините, если я слишком много болтала и если личным чем-то поделилась по глупости. Такой уж я человек — обычный и неинтересный. Как в Минск приехала, так всю жизнь в Заводском районе и живу. У нас здесь люди хорошие, конечно, но ничего выдающегося. Люди как люди: работают, в общественном транспорте ездят. На работу и домой. Звезд с неба не хватают. Тем, кто приключений ищет, здесь жить скучно. А нам — так и нормально.

Скажи, Толя?

Шабаны́ — микрорайон в составе Заводского района города Минска (прим. перев.)

Чернила (разг.) — дешевое крепленое вино, суррогатный спиртной напиток (прим. перев.)

Жвавенькая (белорус.) — живенькая, шустренькая (прим. перев.)

Жировка (разг.) — документ, по которому производится расчет и оплата за пользование чем-либо (прим. перев.)

Шарики — район шарикоподшипникового завода в Минске (прим. перев.)

Прывітанне (белорус.) — привет (прим. перев.)

Раблезианство — мировоззрение и образ жизни, основанные на жизнелюбии, неумеренном стремлении к плотским удовольствиям и вольнодумстве (в духе произведений Франсуа Рабле) (прим. перев.)

Iмбрык (белорус.) — чайник (прим. перев.)

Ўшыю (белорус.) — зд. игра слов "в шею" и "пришью" (прим. перев.)

«Я нарадзіўся тут» — заглавная песня с одноименного альбома 2000 года группы белорусских рок-музыкантов, в частности Змитера Вайтюшкевича, Левона Вольского, Вероники Кругловой и пр. (прим. изд.)

Выстав (белорус.) — выставка (прим. перев.)

Вусціш (белорус.) — страх, ужас (прим. перев.)

Улица Кабушкина — улица в Заводском районе Минска. Названа в честь Ивана Константиновича Кабушкина (1915 – 1943), участника Минского подполья в годы Великой Отечественной войны, Героя Советского Союза, замученного в фашистских застенках (прим. перев.)

Чижовка — микрорайон в составе Заводского района города Минска (прим. перев.)

«Рублевский» — сеть универсальных магазинов в Минске (прим. перев.)

Юрлівы (белорус.) — похотливый (прим. перев.)

Цнатліўка (белорус.) — девственница (прим. перев.)

«Беларусь» — универмаг в Заводском районе города Минска (прим. перев.)

Жнівень (белорус.) — август (прим. перев.)

Марнуюць (белорус.) — тратят (прим. перев.)

Яблоневый цвет — бутоньерка из яблоневого цветка и красно-зеленой ленты цветов государственного флага, являющаяся в Беларуси символом победы в Великой Отечественной войне (прим. перев.)

День Независимости Республики Беларусь — главный праздник белорусской государственности. Отмечается ежегодно 3 июля, в день освобождения столицы Беларуси города Минск от немецко-фашистских захватчиков (прим. перев.)

БСК — бесконтактная смарт-карта (прим. перев.)

Немига — река, правый приток реки Свислочь в Минске (прим. перев.)