Hernan Diaz

In the Distance

Только дыра, ломаная звезда во льду нарушала белизну равнины, сливавшейся с белым небом. Ни ветра, ни жизни, ни звука.

Хокан Сёдерстрём родился на ферме к северу от озера Тистнаден[5], в Швеции. Его семья возделывала истощенный клочок земли, принадлежащий одному богачу, которого они никогда не видели, — он регулярно забирал свою долю урожая через управляющего. Год за годом случался неурожай, и землевладелец сжал хватку, вынудив Сёдерстрёмов прозябать на грибах и ягодах, что они собирали в лесах, да угрях и щуках, что они ловили в озере (где Хокан с подачи отца и взял в привычку ледяное купание). В том краю такую жизнь вели многие семьи, и за годы, пока все больше соседей снималось с места, чтобы попытать счастья в Стокгольме или дальше на юге, Сёдерстрёмы отбивались от людей, пока не потеряли с ними всю связь — кроме управляющего, приезжавшего несколько раз в год с поборами. Младший и старший сыновья заболели и умерли, и остались только Хокан и его брат Лайнус, четырьмя годами старше.

Они жили бирюками. По многу дней в доме не произносили ни слова. Мальчишки как можно больше времени проводили в лесах или на заброшенных фермах, где Лайнус рассказывал Хокану сказку за сказкой — о приключениях, которые он якобы пережил, о похождениях, которые он якобы слышал из первых уст от их героических участников, о далеких краях, которые он будто отлично знал. Учитывая их обособленность — и то, что ребята не умели читать, — источником всех тех историй могло быть лишь одаренное воображение Лайнуса. И все же, как бы они ни были невероятны, Хокан ни разу не усомнился в словах брата. Быть может, он так доверял ему потому, что Лайнус всегда безоговорочно за него заступался и без колебаний принимал на себя обвинения и побои за любые мелкие проступки. Что там, без Лайнуса бы он наверняка умер — это брат всегда следил, чтобы ему было что поесть, поддерживал огонь в доме, когда уезжали родители, и развлекал младшего сказками, когда припасы и топливо подходили к концу.

Все изменилось, когда забрюхатела кобыла. В один из своих недолгих визитов управляющий велел Эрику, отцу Хокана, проследить, чтобы роды прошли как следует: от голода пало уже слишком много лошадей, и хозяин был бы доволен прибавлением к своему редеющему табуну. Время шло, кобыла необычайно раздалась. Эрик не удивился, когда она ожеребилась двойней. И тогда — быть может, первый раз в жизни — решился на ложь. Вместе с мальчишками он расчистил поляну в лесу и построил тайный загон, куда и перевел одного жеребенка, как только его отлучили от матери. Через несколько недель приехал управляющий и забрал его брата. Эрик скрывал жеребенка, растил его крепким и здоровым. Когда подошло время, продал его мельнику в далеком городе, где Эрика никто не знал. В вечер возвращения он объявил сыновьям, что через два дня они отбывают в Америку. Денег хватило только на два билета. Но он и не собирался сбегать, как преступник. Мать ничего не сказала.

Хокан и Лайнус, не видевшие город даже на картинке, поспешили в Гетеборг, надеясь там перебыть день-другой, но добрались только к самой отправке корабля в Портсмут. На борту они поделили между собой деньги на случай, если с кем-то из них что-нибудь случится. В дороге Лайнус рассказывал Хокану обо всех чудесах, что ждут их в Америке. На английском они не говорили, и потому название города, куда они направлялись, для них было умозрительным талисманом: Nujårk.

Они прибыли в Портсмут куда позже обещанного, и все поскорее расселись в шлюпки, доставлявшие на берег. Стоило Хокану и Лайнусу ступить на пристань, как их затянул поток людей, бурливший на главной дороге. Они шли бок о бок, чуть ли не вприпрыжку. Время от времени Лайнус объяснял брату разные странности вокруг. Оба старались не упустить из виду ни одной детали, пока искали свой следующий корабль, отбывавший в тот же день. Купцы, благовония, татуировки, фургоны, скрипачи, шпили, моряки, молоты, флаги, дым, попрошайки, тюрбаны, козы, мандолина, краны, жонглеры, корзины, мастера-парусники, рекламные щиты, шлюхи, трубы, свистки, орган, ткачи, кальяны, старьевщики, перец, куклы, кулачные бои, калеки, перья, колдун, обезьяны, солдаты, каштаны, шелк, плясуны, какаду, проповедники, окорока, аукционы, гармонист, игральные кости, акробаты, колокольни, ковры, фрукты, бельевые веревки. Хокан посмотрел направо — а брата уже не было.

Они только что миновали компанию китайских мореходов, рассевшихся за трапезой, и Лайнус рассказывал брату об их стране и традициях. Они шли дальше с распахнутыми ртами и глазами, разглядывая картины вокруг, а когда Хокан повернулся к Лайнусу, тот пропал. Хокан огляделся, вернулся, прошел от бордюра до стены, забежал вперед, а потом к месту их высадки. Шлюпка уже ушла. Он вернулся туда, где они разлучились. Залез на ящик, задыхаясь и дрожа, кричал имя брата и смотрел на поток людей. Соленая пена на языке быстро разошлась онемением и покалыванием по всему телу. Не в силах остановить дрожь в коленях, он бросился к ближайшему пирсу и спросил каких-то моряков в швертботе о Nujårk. Они не поняли. После многих попыток он попробовал сказать «Amerika». Это они поняли сразу, но покачали головами. Хокан шел от пирса к пирсу, спрашивая об «Amerika». Наконец, после нескольких неудач, кто-то ответил «Америка» и показал на шлюпку, а потом — на корабль, стоящий на приколе в трех кабельтовых от берега. Хокан заглянул в шлюпку. Лайнуса в ней не было. Может, он уже на борту. Моряк протянул Хокану руку, и он спустился.

Как только он причалил к судну, кто-то потребовал и забрал его деньги, потом провел в темный уголок под палубой, где меж коек, сундуков, бухт и бочек, под мотающимися на балках и рым-болтах фонарями шумные кучки эмигрантов пытались притулиться и занять на долгую поездку пятачок провонявшего капустой и стойлом помещения. Пробираясь мимо вопящих и спящих младенцев, смеющихся и изможденных женщин, крепких и рыдающих мужчин, он искал Лайнуса среди силуэтов, искаженных дрожащим светом. С возрастающим отчаянием он вырвался обратно на палубу, против колыхающейся толпы и деловито снующих матросов. С корабля уходили посетители. Трап убрали. Он выкрикнул имя брата. Поднялся якорь; корабль сдвинулся; заревела толпа.

Бреннаны уговаривали Хокана присоединиться к их золотоискательной экспедиции. Они все равно собираются вглубь континента, а им не помешают лишние руки — тащить снаряжение. Еще они надеялись, что он некоторое время поработает с ними, — ему понадобятся деньги, чтобы добраться до Нью-Йорка, а им понадобится помощь, когда они найдут золото и застолбят участок. У них хорошие шансы, уверяли они, ведь Джеймс раньше добывал уголь и был сведущ в рудах. Хокан согласился. Как бы он ни рвался отправиться в путь пораньше, он все же понимал, что ему не пересечь весь континент без лошадей и провианта. Он нисколько не сомневался, что брат уже добрался до Нью-Йорка: Лайнус был слишком умен, чтобы потеряться. И хотя они не предусмотрели такое положение дел, встретиться они могли только в Нью-Йорке — просто потому, что только это название во всей Америке и знали. Хокану оставалось туда добраться, а там уж его найдет Лайнус.

Стоило высадиться, как Бреннаны поняли, как мало стоили их сбережения. Сбруя в Калифорнии шла по цене коня в Ирландии; буханка хлеба — по цене бушеля пшеницы. Дома они распродали все свои пожитки, но здесь этого едва хватило на двух старых ослов, тачку, кое-какие припасы и кремневое ружье. Вскоре после высадки Джеймс — с полупустыми руками, ожесточенный — повел семью вглубь суши.

Без Хокана их небольшая партия не ушла бы далеко: один осел скоро распух и издох, после чего навьючили уже паренька. Он даже смастерил себе что-то вроде ярма — из кожи, бечевки и досок, — чтобы легче было тащить тачку в гору. В ней по очереди катились дети. Несколько раз в день Джеймс останавливался, читал землю и уходил прочь один, следуя одному ему видимым знакам. Затем он ковырял камень или промывал почву, изучал результат, бормоча под нос, и жестом приказывал двигаться дальше.

Америка не произвела на Хокана большого впечатления. Наслушавшись историй Лайнуса, он уже ожидал увидеть сказочное, неземное царство. Пусть он и не знал названий деревьев, не узнавал птичьи песни и дивился красным и синим оттенкам бесплодной земли, всё здесь (растения, животные, скалы) складывалось в действительность, хоть и незнакомую, но принадлежавшую к миру возможного.

Они молча шли через нескончаемую полынь, чье однообразие время от времени прерывалось сворами псов или деловитыми пугливыми грызунами. Джеймс так ни разу и не подстрелил зайца, но редко промахивался по тетереву. Дети носились вокруг тачки и осла, выискивали блестящие камешки, отдавая их на изучение отцу. В дороге они собирали хворост для костра, возле которого Айлин по вечерам хлопотала над руками и плечами Хокана, покрытыми жуткими мозолями от рукояток и сбруи тачки, и читала семье Библию на ночь. Это был тяжелый путь, испытывавший скорее терпение, чем смелость.

Миновав лес гигантских деревьев (вот единственное, что хоть как-то сходилось с завиральными американскими описаниями Лайнуса), они встретили немногословного косматого траппера в заляпанной охотничьей шубе, а несколько дней спустя — первые лагери старателей. Они проходили скромные поселения — скопления шатких брезентовых шалашей да кривых срубов, крытых мешковиной, под охраной враждебных старателей, ни разу не пригласивших посидеть у костра или напиться воды. Те мелочи, что просила семья (еду для детей, гвоздь для тачки), шли по заоблачным ценам, а расплатиться можно было только золотом.

Хокан с трудом понимал разрозненные обрывки тех разговоров — редкие слова и в лучшем случае общие намерения. Для него английский все еще оставался оползнем слякотных, сопливых звуков, не существовавших в его родном языке: r, th, sh и какие-то исключительно студенистые гласные. Frawder thur prueless rare shur per thurst. Mirtler freckling thow. Gold freys yawder far cration. Crewl fry rackler friend thur. No shemling keal rearand for fear under shall an frick. Folger rich shermane furl hearst when pearsh thurlow larshes your morse claws. Clushes ream glown roven thurm shalter shirt. Earen railing hole shawn churl neaven warver this merle at molten rate. Clewd other joshter thuck croshing licks lurd and press rilough lard. Hinder plural shud regrout crool ashter grein. Rashen thist loger an fash remur thow rackling potion weer shust roomer gold loth an shermour fleesh. Raw war sheldens fractur shell crawls an row per sher. Поначалу Бреннаны (особенно Айлин) еще пытались растолковывать свои планы, но в конце концов махнули рукой. Хокан шел за ними без вопросов. В основном они держали на восток — а большего ему было и не нужно.

Сторонясь остальных старателей, Джеймс отказался идти тонкой тропинкой в горы. Они попытались найти свою дорогу через долины и низкие холмы, но тачка оказалась слишком неуклюжей для этих мест. Их занесло в край, где не росла трава и почти не было воды. Кожа на руках и плечах Хокана (где лежали кожаные ремни, чтобы тянуть тачку) по большей части стерлась, и обнаженное мясо, бледно-розовое, поблескивало под вязким медово-желтым лаком скорого заражения. На одном крутом спуске повязки, которые Айлин наложила ему на руки, соскользнули, шероховатые рукоятки ожгли натруженные ладони, срывая мозоли, пронзили мясо десятками заноз, вынудив его разжать пальцы. Тачка понеслась вниз с растущей скоростью — сперва катилась, затем кувыркалась и, наконец, выделывала с удивительным изяществом сальто и пируэты, пока не разбилась вдребезги о валун. Хокан лежал на камнях почти без чувств от боли, но Бреннаны не спешили ему помочь, уставившись на тропу из разбросанных по склону пожитков, завороженные катастрофой. Наконец Джеймс пришел в себя, налетел на Хокана и пинал его в живот с криком — криком бессловесным, животным завыванием. Айлин каким-то чудом уняла мужа, и он повалился на песок, рыдая и пуская слюни.

— Ты не виноват, — повторяла Айлин Хокану снова и снова, помогая ему подняться и осматривая его ладони. — Ты не виноват.

Они собрали вещи, встали на привал у ближайшего ручья и попытались заснуть у хилого костра, отложив разговор о будущем на утро.

В нескольких днях пути от них находился город, но им не хотелось уходить, бросив все вещи. Послать Хокана за помощью было нельзя, а оставлять его с женой, детьми и имуществом Джеймс отказывался. Добрый ирландец, поднявшийся на борт в Портсмуте, исчез: с тех пор как они пристали в Сан-Франциско, он потемнел от разочарований и на глазах стал злобной и недоверчивой тенью прежнего себя.

Погрузившись в раздумья, Джеймс побрел с лотком к ручью — скорее по привычке, нежели на что-то надеясь, — и рассеянно погрузил его в воду, что-то бормоча себе под нос. Подняв лоток, он не мог отвести от него глаз, словно смотрел в зеркало, но не узнавал лица. И тут — второй раз за два дня — зарыдал.

Так Хокан впервые увидел золото, и крошечные самородки разочаровали его своей невзрачностью. Кварц и даже пластинки слюды на любом обычном камне и то смотрелись интереснее этих матовых мягких крошек. Но Джеймс был уверен. Для проверки он положил бледно-желтую горошину на валун и ударил камнем. Она была мягкой и не разбивалась. Вне всяких сомнений — золото.

Пройдя от места находки к горе, Джеймс врубился киркой в оползающий склон холма у речного берега. Семья наблюдала. Через какое-то время он остановился, поплевал на камень, потер кончиками пальцев. Внезапно спав с лица и задыхаясь, он поплелся на заплетающихся ногах, как бескрылая птица, к детям, подтащил их к склону и попытался объяснить, что нашел. С закрытыми глазами он показывал на небо, на землю и, наконец, себе на сердце, и стучал по нему, твердя одну и ту же фразу. Хокан разобрал только слово «отец». Детей перепугал восторг Джеймса, а когда он схватил младшего за плечи и довел до слез пылким монологом, пришлось вступиться Айлин. Джеймс не замечал, как на него смотрит семья. Так и не прерывал свою горячую речь, обращенную к камням, равнинам и небесам.

Следующие недели во многом напоминали жизнь Хокана в Швеции. По большей части он занимался собирательством и охотой, надолго уходя с детьми, как когда-то с братом. Было ясно, что Джеймс не хочет подпускать его к прииску. Он доверял Хокану только черную, грубую работу, чтобы держать подальше от процесса добычи: откатывать валуны, лопатить землю и, наконец, прорыть канал от ручья к прииску. Сам Джеймс в одиночку вкалывал с киркой, долотом и молотком, заползал в норы и горбился над камешками, плевал на них и протирал подолом рубахи. Он копал от заката до глубокой ночи, когда его глаза пересыхали и наливались кровью от долгого труда при слабом свете двух коптилок с плоскими фитилями. Закончив на день, он пропадал во тьме — видимо, припрятывал золото, — а потом возвращался в лагерь поужинать и упасть без сил у костра.

Жилось все хуже. Джеймс, погрузившись в работу, не отвлекался, даже чтобы соорудить укрытие для семьи; Хокан попытался возвести шаткую хижину, но она годилась разве что для детских игр. Они были открыты всем ветрам, их одежда изнашивалась, а раскрасневшуюся кожу под лохмотьями покрывали волдыри. У Айлин и детей, очень белокожих, даже пошли змеиной чешуей губы, ноздри и мочки ушей. Джеймс не хотел привлекать внимания к руднику выстрелами из ружья, поэтому пополнять тающую на глазах провизию оставалось только мелкой дичью — большей частью тетеревами, такими непугаными, что, как скоро выяснилось, дети могли просто подойти и размозжить им голову дубиной. Айлин тушила птицу в густом горько-сладком соусе из какой-то разновидности черники, которую Хокан больше не видел ни разу за свои странствия. Дети целыми днями гуляли с ним, ускользая от вялых попыток матери их обучать. Джеймс, работая без перерывов и почти без перекусов, превращался в отощавшего призрака, и глаза — одновременно рассеянные и сосредоточенные, словно видели мир через грязное окно и скорее смотрели на захватанное стекло, чем сквозь него, — выпучились на его изможденном угловатом лице. В считаные дни он потерял по меньшей мере три зуба.

Каждую ночь он ускользал к своему укрытию. Однажды Хокан оказался неподалеку и видел, как он сдвигает плоский камень над ямой и складывает в нее добычу дня. Затем какое-то время так и сидел, вглядываясь в яму. Потом он вернул камень на место, забросал песком и галькой, стащил штаны и опростался на него.

Откладывать вылазку в город уже было невозможно. Они нуждались в припасах первой необходимости и прежде всего — в новых инструментах: Джеймса главным образом заботили лампы, чтобы работать всю ночь напролет. После долгой тайной подготовки он решил, что пора идти. Скрупулезно наставил Айлин и детей, хотя все его наказы сводились к одному: не разводить костров. Он легко навьючил осла и приказал Хокану следовать за ним.

Путешествие прошло скучно. В дороге никто не встречался. Они редко нарушали тишину. Хилый осел еле волочил ноги. Джеймс редко отрывал руку от груди, где за пазухой рваной блузы висел на шнурке холщовый мешочек. На третье утро они пришли.

Весь город состоял из одного квартала: гостиница, магазин и полдесятка домишек с закрытыми окнами. Грубые кособокие постройки словно возвели только этим утром (в воздухе еще висел запах опилок, дегтя и краски) с единственной целью разобрать на закате. Этим новым, но шатким домам, словно со встроенным в них ветшанием, будто не терпелось развалиться. У улицы была только одна сторона — равнина начиналась сразу от порогов.

У коновязей вдоль улицы подергивались под роями мух истощенные лошади. Мужчинам же, прислонившимся к стенам и дверным косякам, насекомые словно не докучали — скорее всего, из-за дыма забористого табака, который тут курили все. Как и Джеймс с Хоканом, все носили лохмотья, а их обветренные лица под широкополыми шляпами были рисунками из коры и дубленой кожи. И все же за местных цеплялись слабые признаки цивилизации, совершенно стертые из обликов новоприбывших жизнью на природе.

Джеймс и Хокан шли под немыми взглядами курильщиков, эта тишина последовала за ними в магазин. Торговец прервал разговор со стариком в поблекшей форме драгуна. Джеймс кивнул им. Они кивнули в ответ. Он обошел помещение, собирая керосиновые лампы, инструменты, мешки муки и сахара, одеяла, вяленое мясо, порох и прочее, осведомляясь лаконичным бурканьем у торговца за стойкой. Затем торговец пересчитал товары, мягко тыкая в каждый указательным и средним пальцами, словно благословляя, и предоставил счет, написанный графитом. Джеймс на него почти и не взглянул. Он ушел в угол, кое-как скрывшись за бочонками, повернулся ко всем спиной, согнулся, словно делал что-то неприличное, пару раз бросил подозрительный взгляд через плечо и, наконец, вернулся к стойке, чтобы выложить несколько золотых самородков.

У продавца наверняка был наметан глаз, потому что он не торговался и не приглядывался к золоту, а проворно убрал, поблагодарив покупателя. Паренек возраста Хокана, но вдвое ниже его начал перетаскивать их покупки на улицу. Драгун ускользнул, не попрощавшись.

Навьючив осла, Джеймс и Хокан направились в таверну. К ним повернулись головы, буравя взглядами поверх увенчанных пеной кружек эля, сдающая рука застыла в воздухе, огонек задержался перед сигарой. Ирландец и швед тоже помедлили. Все смотрели на них. С первым их шагом к стойке посетители снова ожили.

Бармен кивнул им издали, и, когда они приблизились к стойке, их уже ждали две кружки эля и тарелка сушеного мяса. Хокан ни разу не пробовал спиртное и нашел теплый горький напиток отвратительным. Он постеснялся просить воды и совершил ошибку, попробовав мясо. Джеймс присосался к элю. На них никто не смотрел, и все же они явно были центром всеобщего внимания. Джеймс хлопал по груди, стараясь скрыть мешочек, то и дело проглядывавший в прорехах драной рубахи. Бармен продолжал ему подливать.

На втором этаже, напротив стойки, открылась дверь. Обернулись только Джеймс и Хокан. Хокан мельком заметил высокую женщину в пурпурном платье с серебристыми чешуйками. Ее грудь над корсетом тоже искрилась от блесток. Волосы ниспадали на плечи волнами густого янтаря, а губы были такими красными, что чуть ли не черными. Она склонила голову набок, всмотрелась в Хокана с силой, исходившей как будто более от губ, нежели от глаз, и скрылась за косяком. Как только она исчезла, из номера вышел обтрепанный драгун, а за ним — опрятный толстяк. Круглый франт протопал следом за драгуном по лестнице и направился прямиком к гостям. Даже пропитанный насквозь по́том, он был единственным чистым человеком в таверне — единственным без запекшейся грязи. Его окружала аура флердоранжа. Он утер лоб девственно-чистым платком, тщательно сложил его и вернул в нагрудный карман, пригладил волосы руками и прочистил горло. Все это делалось с величайшей торжественностью. Затем, словно кто-то стронул пружину, приводящую механизм в действие, он улыбнулся, чуть поклонился и довольно громко обратился к незнакомцам. Похоже, это была формальная речь. При этом толстяк описал рукой дугу, включая весь бар, а то и всю пустыню за его стенами, затем протянул другую руку, словно принимая или предлагая щедрый дар, блаженно закрыл глаза и произнес в заключение после торжественной паузы: «Добро пожаловать в Клэнгстон».

Джеймс кивнул, не отрывая глаз от пива.

С шумным и напускным дружелюбием, какое Хокан позже встречал у проповедников и уличных торговцев, надушенный мужчина задал очень длинный вопрос, а потом сделался объемнее, заложив большие пальцы в рукава жилета.

В ответ Джеймс буркнул то ли с дерзкой, то ли с испуганной сухостью.

Толстяк, не теряя невозмутимой улыбки, сочувственно кивнул, словно имел дело с больным дитем или безобидным дурачком.

Драгун, уползший в самый темный угол, зажал одну ноздрю и выстрелил соплю. Толстяк вздохнул, взмахнул в его сторону дряблой рукой и извинился усталым, даже материнским тоном. Затем повернулся обратно и задал новый вопрос — с вечной улыбкой, вечной вежливостью. Джеймс таращился в кружку эля. Толстяк повторил вопрос. Лишь немногие игроки и выпивохи могли притвориться, будто ведут свои разговоры. Джеймс несколько раз обмахнул грязную стойку ребром ладони. С наигранным терпением толстяк показал на магазин, где они только что закупались припасами, и что-то снисходительно объяснил. Договорив, он пожал плечами и посмотрел на Джеймса, и тот после долгой паузы ответил: «Нет». Толстяк снова пожал плечами, оттопырил нижнюю губу, хлопнул себе по бедрам, подняв мощную волну флёрдоранжа, и покачал головой, словно отказывался принимать какой-то невероятный вымысел за неопровержимую истину. Он постоял еще с задумчивым видом, затем изогнул брови и кивнул, притворяясь, что наконец понял ответ Джеймса и примирился с ним. Драгун высморкал вторую ноздрю. Ничего не вылетело.

Бармен уж было собирался подлить Джеймсу снова, когда в таверну заглянул паренек из магазина и объявил, что осел готов. Джеймс достал из кармана штанов несколько монет, но толстяк, разыгрывая смертельную обиду, воскликнул: «Нет-нет-нет-нет-нет-нет!», — и вклинил накрахмаленный рукав между Джеймсом и барменом. Коротко и церемонно что-то заявив, он сделал глубокий вдох и, наконец, повторил, пока его пальцы заползали меж пуговиц жилета: «Добро пожаловать в Клэнгстон».

Хокан и Джеймс вышли и проверили веревки и ремни вьюков на осле. Джеймс медленно пустился в путь, не оборачиваясь, но Хокан задержался у коновязи. Он огляделся, убедившись, что его никто не видит, и жадно напился из лохани, черпая бурую воду пригоршнями, бок о бок с лошадьми, осаждаемыми мухами. В баре загоготали. Хокан повернулся, испуганный и сконфуженный, но дверной проем был просто черной дырой в залитом солнцем фасаде. Потом он вспомнил женщину и поднял глаза. Окно поблескивало непроницаемо. Хокан нагнал Джеймса, и они вместе покинули единственную улицу Клэнгстона.

Возвращались они как можно быстрее, останавливаясь с наступлением темноты и снимаясь до первых лучей. Временами Джеймс говорил Хокану следовать за ним задом наперед, обметая землю, чтобы скрыть и запутать следы. Иной раз Джеймс неожиданно останавливался и всматривался в пустоту, приложив к губам указательный палец, к уху — ладонь, выслушивая погоню. Они перекусывали вяленым мясом и галетами (Джеймсу и то и другое приходилось отмачивать в воде) и ни разу не развели костер.

Хотя в Клэнгстоне они провели всего ничего — и то короткую обшарпанную улицу сложно было назвать городом, а его немногих чумазых обитателей практически разъели стихии, — по возвращении Хокана все равно поразил примитивный прииск Джеймса у ручья. Весь лагерь — кучка веток, пара досок от разбитой тачки да хлам, имевший какую-то ценность только в глуши, и все — вразброс вокруг кострища. Айлин и дети, скакавшие от радости при их появлении, были истерзанными, одутловатыми, гнойными существами. Не только одежда, но и сама их кожа пришла в негодность и висела на костях, как сношенная марля. Истощенные, но распухшие на солнце; серо-голубые глазки сияли на фоне лиц таким лихорадочным огнем, что на их радость было страшно смотреть. Хокан вспомнил проклятых лесных созданий из сказок брата.

Вместо того чтобы сделать их положение лучше, новые припасы только углубили пропасть между Бреннанами и миром. Развесив лампы, Джеймс мог работать круглые сутки. Он превратился в одержимый скелет, вкалывал день и ночь, прерываясь, только чтобы ускользнуть во мрак и спрятать добычу. Айлин с детьми не теряли жизнерадостности, но старались сторониться Джеймса, уже неспособного сдерживать припадки гнева. Хокан, когда не рыл канал и не таскал валуны, проводил время с детьми, учившими его английскому, хотя те слова не выходили за пределы их окружения или скромных требований их игр.

Шли дни. Сколько, того Хокан не знал — он даже не знал, как давно высадился в Сан-Франциско. В Швеции, на ферме, у них не водилось ни календарей, ни часов, лишь труд делил дни на отмеренные интервалы, группировал в неизменные циклы. Но на руднике время то ли застыло, то ли без конца ускользало — и не отличишь. Джеймс неустанно работал. Айлин придумывала себе занятия. Дети слонялись по округе. Один день напоминал другой, их жизнь не менялась, пока на горизонте не показалась точка.

Когда Айлин предупредила Джеймса, точка уже разрослась в повисшую вдали охровую кляксу, а когда Джеймс притащил ружье, стала облаком, обволакивающим шестерых всадников и экипаж. Джеймс не отрывал глаз от процессии, заряжая ружье через ствол и хлопоча с пороховницей. Жена засыпала его нервными вопросами. Он, не обращая внимания, взвел курок. Дети сгрудились возле отца, уставившись на горизонт. Джеймс, все еще глядя перед собой, отодвинул их в сторону. Лошади приближались неторопливо. Постепенно донесся хруст гальки под стальными ободьями, чириканье рессор и несмазанных осей, позвякивание удил, пряжек и шпор. Все взоры приковала к себе карета. Это был пурпурный экипаж, местами бликовавший на полуденном солнце. Четыре лошади в плюмажах шли с таким видом, словно их оскорбляла жара. По краям крыши болталась нервная бахрома. С приближением кареты блики оказались золочеными волютами, цветами, кружевами и венками, обрамлявшими яркие картины страдавших от жесточайших пыток мужчин и невыразимым образом мучимых женщин, горящих деревень и куч гниющего скота, порок и колосажаний, обезглавливаний и сожжений на кострах, колодок и виселиц, перекошенных лиц и вспоротых животов. А во главе отряда Хокан увидел опрятного толстяка и драгуна.

Они остановились на почтительном расстоянии, но так, чтобы обращаться к Джеймсу без необходимости кричать. Никто не спешился. У всех на ремнях висели пистолеты, а один вел двух ослов. Джеймс стоял как истукан. Дети обхватили Айлин. Дверь и окна экипажа не открывались. Тяжелые занавески из черного бархата набухали и опадали — медленно, размеренно, словно карета дышала.

Толстяк любовно похлопал свою сияюще-серую кобылу и прильнул к ее шее, что-то ей шепнул. Затем прочистил горло; тайная пружина включила его механическую улыбку; и — не забыв приподнять шляпу для Айлин, застенчиво сделавшей книксен в ответ, — приступил к очередной долгой самодовольной речи. По большей части он обращался к Айлин, но хватало у него ханжеских улыбочек и укоряющих покачиваний пальцем и для детей. Вдруг он сделал вид, что только сейчас заметил прииск и канал и весьма ими впечатлен. Последовала воодушевленная проповедь. Завершив снисходительный панегирик, он изобразил, как ему трудно унять восторг, но, наконец взяв себя в руки, поправил бумажные манжеты, потер ладони и перешел к делу. После продолжительной преамбулы он с трудом снял седельную сумку и широко ее раскрыл. Ее до краев переполняли бумажные деньги. Он сделал драматичную паузу, подчеркнуто разгладив жилет. Джеймс не сводил с него глаз. Толстяк утер лоб платком и промолвил с напыщенностью жреца еще несколько слов. Снова указал на рудник. На сей раз он говорил о нем с некоторым пренебрежением, а в завершение снова показал на деньги — с превеликим удовлетворением.

— Нет, — решительно ответил Джеймс.

Толстяк стоически вздохнул, словно врач, которого отказывается слушать суеверный пациент, потом повернулся к Айлин и с прежним снисходительным тоном напевно сказал что-то о детях.

Джеймс, дрожа от ярости, заорал. Он приказал семье отступить и кричал на отряд, потрясая старым мушкетом. Толстяк притворно вознегодовал от подобного афронта. Джеймс обратил свой гнев на экипаж. Хокан не понимал ни слова, но и так было ясно, что он спрашивает, кто там сидит, и требует показаться. Наконец он слишком резко взмахнул рукой, и мужчины выхватили оружие. Джеймс побледнел. Драгун медленно пустил лошадь по дуге, остановив ее прямо перед Айлин и детьми. Вмешался толстяк, примирительно прочистив горло, словно он здесь единственный взрослый. Вновь смиренно заговорил о детях Джеймса. В этот раз он был немногословен. Воцарилось молчание, после чего толстяк щелкнул пальцами — и к Джеймсу подвели ослов. Толстяк бросил ему сумку с деньгами и пояснил, что ослы — для Айлин и детей.

— Идите, — закончил он с внезапной резкостью. — Живо.

Джеймс попытался было ответить.

— Живо, — повторил толстяк.

Джеймс с дрожащими губами обернулся к прииску. У него было выражение заискивающего пса, которому отдали команду, а он ее не понимал. Он скрал взгляд в сторону тайника с золотом. Айлин посадила детей на осла и подошла к ошеломленному мужу. Хокан начал собирать припасы под рукой.

— Нет. Не ты, — сказал драгун, кивнув в его сторону. У него оказался удивительно сладкозвучный голос. — Как зовут?

— Хокан.

— Что?

— Хокан.

— Хоук?

— Хокан.

— Что может Хоук?

— Хокан.

— Что ты можешь?

Хокан промолчал.

— В карету, Хоук.

Хокан озадаченно завертел головой. Бреннаны были слишком заняты и опустошены, чтобы обращать на него внимание. Он нерешительно подошел к экипажу и открыл дверцу. Ослепленному солнцем внутри тот показался просторнее ночного неба. Пахнуло благовониями и жженым сахаром. Он неловко пристроился на протертой бархатной подушке, и в тенях напротив постепенно проступил зыбкий, но поблескивающий силуэт женщины с толстыми губами и янтарными волосами.

— Ты не говоришь по-английски. Ты не понимаешь. Не беда, — потекли слова из ее толстых губ. Больше женщина не произнесла ничего за всю четырехдневную поездку в Клэнгстон.

Ел и спал Хокан с мужчинами, но ехал с женщиной в темном удушающем экипаже. На середине пути она потребовала — как жестами, так и решительно потянув его к себе, — чтобы он положил голову ей на колени. Следующие два дня она играла с его волосами и гладила затылок.

Двое провели Хокана через пустой бар наверх, в номер по соседству с номером женщины. Кровать, зарешеченное окно, ведро воды, пахнущей сосной. Ему приказали раздеваться и мыться. Когда его реакцию сочли слишком робкой, один мужик взял щетку и стал энергично его оттирать. Второй вышел и вернулся с двумя охапками: на кровать кинул чистую одежду, а на пол — тряпки, чтобы стереть мыльную воду. Оба вышли, заперев дверь на засов.

Хокан лег в постель — его кожа горела от холода, щетки и соснового масла. Под этой болью чувствовалось, как на сердце давит простор равнин. Но еще в незнакомом для себя закоулке он, к своему удивлению, нашел мир и покой. Было приятно лежать в постели, в боли, одному. И приятно погрузиться в самую глубокую печаль со времен утраты Лайнуса. Скорбь была неотличима от легкости — обе одинаковые на ощупь и по температуре. Это чувство уюта и угрюмости, понял он, принесли в паре холодная вода и аромат сосновой смолы. Он не знал такого покалывания кожи со времен ледяных купаний в озере еще в Швеции. И этот запах. Хокан и Лайнус, повторяя за отцом, взламывали лед в безопасном месте (где лед достаточно тонкий для топора и достаточно толстый, чтобы выдержать их вес), окунались в свинцовую воду, зависали неподвижно, только ногами описывая ровные полукруги, задерживали дыхание как можно дольше, а потом вылезали из проруби, подражая расслабленному безразличию отца к морозу и подавляя порыв бежать к берегу, где из-за булыжников размером с голяшки приходилось идти, размахивая руками, как канатоходцам, до сосны, сберегавшей их одежду от снегопада своими сетями из вечнозеленых игл.

Грубые простыни приятно терлись о кожу. Он задумался, проводил ли его брат эти месяцы в постели. Попытался представить расстояние до Нью-Йорка, где, знал он, его дожидается Лайнус, но смог представить эту бесконечную величину только в категориях времени — сколько несметных дней, времен года потребуется, чтобы пересечь континент. Впервые Хокан почти что обрадовался, что ему пришлось отправиться в это путешествие: после долгого странствия и всех невообразимых приключений он прибудет уже взрослым и хоть раз сможет удивить брата собственными рассказами.

Снизу донеслось позвякивание стаканов и столовых приборов, спокойные голоса трех-четырех мужчин. Хокан встал и рассмотрел свежую одежду. Всю жизнь он носил латаные-перелатаные обноски от Лайнуса, кому они достались от отца, а тому — неведомо откуда, и потому сейчас он развернул новенькие штаны и рубашку с почтением. Несмотря на крахмальную жесткость, ткань казалась мягкой и пушистой. Он приложил рубашку без воротника к носу. Такой запах он еще не встречал — его он мог назвать только «новым». Хокан оделся. Голубые штаны не доставали до лодыжек, а белые рукава кончались сантиметрах в пяти от запястий, но в остальном — сшито как на него. Этот наряд помог ему так, как еще не удалось равнинам, прочувствовать, что он в Америке.

Он приложил ладонь к окну. На стекле вибрировала выжженная пустыня. Шум внизу стал громче. Бар наполнялся. Отдельные голоса уже не выделялись в постоянном мужском рокоте, время от времени перемежавшемся хохотом или стуком кулака по столу. Солнце заходило незаметно — и не понять было, когда его последнее тусклое эхо сменилось тщетными потугами луны. Внизу, похоже, двое затеяли шутливый спор — весь салун то одобрительно восклицал, то освистывал, а закончилось все дружным смехом. Хокан вернулся в постель. Кто-то заиграл на инструменте, которого он еще не слышал: щекочущие лапки веселого жука. Завсегдатаи топали в ритм, и, не будь они мужчинами, Хокан был бы готов поклясться, что слышал шарканье крутящихся парочек. Тени в номере понемногу перемещались вместе с луной. Он задремал.

Его разбудил крик под окном. Пьяница хлестал лошадь и с каждым ударом издавал горестный вопль, словно били не кобылу, а его. Она, коротко фыркая с каждым ударом, сияла от крови и явно мучилась, но принимала побои с выставленным напоказ достоинством. Наконец пьяница рухнул в рыданиях, и друзья забрали и его, и лошадь.

Людей в баре осталось всего ничего. Говорили тихо, порывами. Возможно, играли в карты. Луна перекатилась на другую сторону единственной улицы Клэнгстона и скрылась из виду. Хокан бесшумно помочился в ведро с водой, пахнущей сосной. Четверо-пятеро мужчин ушли, их приглушенный разговор прекратился. Кто-то начал подметать, убирать стаканы. Затем кто-то закашлялся — и больше из бара не слышалось ничего. Хокан тихо сидел на постели, боясь шуршания собственной новой одежды.

Ничто не прерывало минеральную тишину пустыни. Мир в полной неподвижности казался застывшим, словно сделанным из единого сухого блока.

По лестнице поднялись чьи-то шаги, направились к комнате Хокана. Он встал — больше из вежливости, чем от страха. Дверь открылась. Он узнал двоих из отряда. Ему велели следовать за ними по коридору, на порог темной комнаты. Они впустили Хокана и тихо прикрыли за ним дверь.

Воздух наполнялся дурманящим ароматом благовоний, увядших цветов и клокочущего сахара. У окна сидела толстогубая женщина. Она повернула ручку тусклой лампы, и ее лицо и номер озарило дрожащее свечение. Она смочила глянцевые губы, медленно потерла ими друг о друга и устроилась поудобнее в своем маленьком кресле с юбкой. Она была накрашена сильнее прежнего, на скулах и груди появилось больше блесток. Янтарные волосы, оплетая гладкую шею, изливались на грудь и собирались в ажурном корсете. Все еще глядя на Хокана, она склонила голову набок — и ее левый глаз скрылся под волной волос.

Весь номер заволакивали украшения и тяжелые парчовые гардины. Куда ни глянь, всюду Хокан видел статуэтку из слоновой кости или старинную миниатюру, выцветший гобелен или еще какую вещицу. Из тьмы дрожали золотые блики и намеки на алый оттенок, размытые волнами газа и ситца. Каждое окно душили слои штор, драпировки и бахромы. Были здесь зеркала в серебряных рамах, безделушки и золоченые фолианты с латунными застежками на столиках с деревянной мозаикой и тонкими ножками, и фарфоровые фигурки, музыкальные шкатулки и бронзовые бюсты на мраморных подставках. Диптихи, камео, инкрустированные драгоценными камнями эмалевые яйца и всякая всячина на тусклом обозрении за фацетированным стеклом резных шкафов. Почетное место занимала витрина с зеленеющей саблей, пыльными эполетами, лентами с медалями, письмами с сургучовыми печатями, растрепанными аксельбантами и табакеркой с тисненой крышкой.

Женщина закрыла глаза и мягко, но серьезно кивнула, обозначая, что Хокан должен приблизиться. Он стоял перед ней, смущаясь заметной эрекции. Когда он попытался прикрыть пах, она ласково взяла его руки в свои — в кольцах, холодные, непривычные к труду. Подняла с маленького бокового столика манжеты и с мастерской аккуратностью закрепила у него на рукавах золотыми запонками с рубинами. Хокан, пунцовея, опустил глаза, делая вид, что невосприимчив к женскому касанию. Закончив, она перешла к накрахмаленному воротнику. Показала Хокану на пол, подняв подбородок. Хокан подогнул ноги. Она повторила жест. Он преклонил колени. Нахмурив лоб и поджав губы, она пристегнула воротник к рубашке. Ее руки коснулись его шеи под затылком — и он устыдился пробежавших мурашек. Робко отшатнулся, но она крепко удерживала его голову близко к своей груди, заглядывая ему за плечо. После воротника она принялась за шелковый крават. Хокан слышал ее дыхание, когда она повязывала галстук и пронзала золотой булавкой, увенчанной красным камнем. Затем мягко, но решительно оттолкнула юношу, смерила взглядом с ног до головы и сняла с вешалки для костюмов бархатный пиджак. Склонилась и медленно, церемонно надела его на Хокана, внимательно наблюдая, как его тело постепенно наполняет ткань. И вновь рукава оказались коротковаты, но грудь и плечи легли как влитые. Она касалась его рук, боков, спины, словно подтверждая для себя, что пиджак и в самом деле полон до отказа, затем выпрямилась. Хокан остался на коленях. Она пригладила его волосы и притянула к себе, обхватив затылок, показывая, чтобы он положил голову ей на живот. Его руки свисали вдоль боков. Она сделала шажок назад, не отпуская его головы, вынуждая соскользнуть ее на колени. Аромат увядших цветов, теперь проникнутый по́том, усилился. Так они сидели еще долго, слушая и чувствуя дыхание друг друга. Лицо Хокана увлажнилось от сырого жара его выдохов, запертых в ажуре и бархате. Наконец она его отпустила. В комнате холодало. Его челка прилипла ко лбу. Она взяла его за руки и кивком велела подняться. Они перешли к дивану на краю круга света от лампы, и она знаком попросила прилечь. Расстегнула ему штаны, подобрала свое платье и оседлала его. Поднималось солнце. Хокан чувствовал, будто куда-то воспаряет, в новый, одинокий край. Женщина посмотрела на него сверху вниз и, пока рассвет штриховал комнату пыльными лучами, закрыла глаза, улыбнулась и раскрыла губы, обнажая черные, поблескивающие, беззубые десны со вспученными венами гноя, и вместе со стоном излила на него свое дыхание, тяжелое от аромата горелого сахара.

Лето подошло к концу. Драных одеял, что ему выдавали, больше не хватало, но он был привычен к холоду. Ландшафт оставался неуязвим к ледяной температуре. Ничего не менялось. Глядя в окно, Хокан воображал, будто холод стоит только в его номере, а высунь он руку, ее обожжет на солнцепеке, прямо как в день прибытия.

Становилось все труднее влезть в одежду. Его ноги висели над краем кровати. Кое-кто из охранников начал поглядывать на него с опаской.

Думать Хокан мог только о Лайнусе. Временами воображал его неопределенное, но незаурядное процветание; воображал, что тот работает на каких-нибудь должностях, настроенный преуспеть и занять видное положение — не из амбиций или жадности, а только чтобы его было проще найти, когда наконец приедет младший брат. Триумф станет его маяком. Хокан приедет в Нью-Йорк — а имя Лайнуса Сёдерстрёма будет у всех на устах. К его порогу направит первый встречный. В других случаях фантазии были сдержаннее, и он видел перед мысленным взором, что брат трудится в поте лица, пробавляется на злых улицах гигантского города (по-прежнему видевшегося через причудливые описания Лайнуса), но каждый вечер после рабочего дня возвращается в порт, чтобы спросить у новоприбывших пассажиров и мореходов о брате. Так или иначе, Хокан верил, что Лайнус его обязательно найдет.

Вернулась теплая погода, и Хокану показалось, будто он попал назад во времени на один год.

В первое действительно жаркое утро нового лета, вскоре после рассвета, в номер Хокана вошел один из охранников, чтобы вручить мальвовый костюм, который тот вспомнил по вечеру несколькими неделями ранее, башмаки с несоразмерными пряжками и низкий цилиндр — незнакомый. Одежду впервые подали днем. Ему велели одеться без промедления. Хокан с удивлением поймал себя на том, что разглаживает рубашку, поправляет лацканы, отряхивает рукава и проверяет прочие мелочи точно так же, как его осматривала она после того, как одеть. Охранник, дожидавшийся с нетерпением, повел его в бар, затем — на улицу через заднюю дверь. Там за драгуном и опрятным толстяком собралось полдюжины вооруженных конников. А рядом с ними, в единственной тени, стоял экипаж, запряженный высокомерными лошадьми в плюмажах. Его провели внутрь. Он словно нырнул в чан черного сиропа. Когда он сел, женщина напротив не удостоила его вниманием. Дверцу закрыли; воцарилась тьма. Экипаж тронулся в неизвестном направлении, покачиваясь на скрипучих ремнях и рессорах, и бархатные занавески выпирали то наружу, то внутрь, словно мембраны.

В густом спертом воздухе почти не дышалось. Обливаясь по́том под бархатным пиджаком, Хокан дрожал от духоты. Даже в кромешной тьме он чувствовал, что женщина старательно не смотрит на него. Его укачало.

Разбудила уже тишина. Они остановились. Дверца открылась, и, когда глаза привыкли к режущему, как бритва, свету, он увидел, что его приглашают выйти. Они ехали не меньше половины дня, но, суди он по окружению, не сдвинулись ни на дюйм — все та же непрерывно ровная земля, все то же гнетущее однообразие. Кучер спешился напоить лошадей, взмыленных от жары. Остальные выстроились в ряд и облегчались, не считая толстяка, заглянувшего в экипаж, по всей видимости, предложить свои услуги женщине. Мужики уплетали содовые крекеры с кровяной колбасой, даже не присев. Женщина не показывалась на глаза. С набитыми ртами всадники вернулись на коней, а кучер — на свое место. Хокан вошел обратно, надеясь, что они направляются на восток. Больше для него ничего не имело значения.

Холодало. Наверное, садилось солнце. Внезапно по стенкам застучали ветки. Неизменная степь все-таки закончилась. После долгой мучительной поездки по ухабистой дороге экипаж остановился. И вновь Хокана попросили выйти. В этот раз женщина спустилась за ним, задернув черную вуаль, прятавшую ее глаза и касавшуюся подбородка.

Бледный вечерний свет струился сквозь конические вершины елей и пихт, просеивался через перистые листья можжевельника и бело-зеленые ветви тополей, оседая наконец дымкой на лисохвост, мхи и лишайники. Это были первые растения, что Хокан увидел за очень долгое время, не считая вездесущей полыни. На поляне у подножия холма находилась деревенька в шесть-семь домов, каждый из которых по-своему представлял собой угловатую версию окружающего леса: самый прочный — бревенчатая хижина; другие — хлипкие хижины с глинистым раствором между досками; третьи, словно кубические плоты, сочетали в себе грубые кривые доски и брезент, стянутые пеньковой веревкой. Посередине деревни высилась куча деревец и веток с кудрями сухих листьев. Она бы выглядела горой хвороста для костра, но ее подпирали столбы и доски. Под этим жалким укрытием на пеньках сидели дети с грифельными досками и учебниками, уставившись на гостей. Рядом с самодельной школой одна женщина взбивала масло, другая — утирала руки о фартук, только что сняв с огня жаровню, а третья, позади, медленно и механически красила пряжу. Взоры всех трех приковались к прибывшему отряду. Несмотря на хлипкий вид, это была, насколько понял Хокан, гармоничная и процветающая колония. Аккуратно развешенные на просушку шкуры вокруг небольшой дубильни, обретающие вид на прядильном станке узоры, мягко клубящийся через кроны дым из глиняной трубы, здоровые белые свиньи в загоне, полные зерна мешки — все говорило о трудолюбии и целеустремленном порядке поселенцев. Женщины и дети излучали спокойное чувство собственного достоинства. Хокану стало стыдно за свой костюм.

Толстяк, как обычно, завел внутренний механизм (рубашка приглажена, галстук поправлен, волосы зачесаны, горло прочищено), вызвав у себя улыбку, которая могла лишь подчеркнуть то нетерпение, что должна была скрывать, и приступил к очередной своей напыщенной речи. Не успел он произнести и пары торжественных слов, которые словно пришпиливал к воздуху сложенными большим и указательным пальцами, как женщина в вуали ступила вперед и подняла ладонь, даже не глядя на него.

— Калеб, — повелительно произнесла она, едва разомкнув губы и обжигая колонистов взглядом из-за вуали.

Хокан осознал, что целую вечность не слышал птиц. Теперь же, в напряженном ожидании после ее единственного слова, роща распухла от неведомых песен.

Красильщица вышла вперед, вытирая голубые руки, и сказала, что Калеба нет.

— Тогда я его позову, — ответила женщина и шепнула что-то толстяку, который, в свою очередь, отдал короткий приказ драгуну.

Старый солдат скрылся за экипажем и тут же вернулся с колыхающимся кожаным мешком. Женщина показала на самую дальнюю от школы постройку из дерева и брезента. Драгун неспешно приблизился к ней, откупорил мешок, облил жидкостью стены, запалил спичку и бросил в одну из лужиц. По воздуху пробежала рябь и стала голубыми волнами, а голубые волны — желтым пламенем. Селянки бросились к детям и увели из древесной школы, теперь — не более чем растопки, что занялась бы от малейшей искры. По приказу женщины в вуали драгун запер поселенок и детей в бревенчатую хижину, подальше от огня, и поставил у дверей двух часовых. Горящая лачуга тем временем стала гладкой огненной сферой, словно вращавшейся вокруг своей оси, пламя изгибалось внутрь, поджигая самое себя снизу в усиливающемся круговороте. Хокан метался туда-сюда с отчаянными глазами в поисках воды. Нашел лохань, где отмачивалась одежда, и потащил к пожару, но тут его задержал один из отряда и привел обратно к женщине. Та улыбнулась, словно тронутая отчаянием и добротой Хокана, и погладила его по щеке. Пожар свистел. Над огненным шаром свивался шар из дыма, словно черное зеркальное отражение. Порыв ветра превратил свист в рев и развеял дым, который сперва свернулся, а потом вытянулся и пошел кольцами, растворяясь наконец мрачными завитками в темнеющем небе.

По склону холма скатился галопом отряд всадников, скрытый пожаром. Их предводитель яростно натянул удила и остановил коня прямо перед женщиной. И скакун, и наездник тяжело дышали. Указательным пальцем он велел своим товарищам распределиться. Затем опустил взгляд на женщину.

— Ты пришел, — сказала она с улыбкой сродни той, какой только что одарила Хокана.

Калеб, словно задыхаясь с каждым вдохом, кратко спросил о детях. Женщина кивнула на бревенчатую хижину. Он спешился и ходил маленькими кругами с лицом, обезображенным отчаянными размышлениями, и наконец остановился, гневно воззрившись на женщину. Через ее вуаль сочилось что-то вроде нежности. Наморщив губы и лоб, Калеб заставил себя успокоиться и — голосом разумным и рассудительным, хоть это потребовало всех его сил, — начал объясняться. Женщина хранила молчание все с той же ласковой улыбкой, не соответствовавшей искренней мольбе Калеба, словно она смотрела мимо него, куда-то в другое время. С огромным усилием Калеб сменил тон. Пытаясь подстроить голос под ее выражение, он, похоже, призывал приятные воспоминания или сулил светлое будущее. Даже сам выдавил улыбку. Затем она откуда ни возьмись достала маленький и изысканный карманный пистолет. Калеб уставился на него, как человек, кому показали гигантское насекомое. Затем перевел взгляд на вуаль, и женщина выстрелила ему между глаз. Его голову отбросило, за ней последовало все тело.

Из бревенчатой хижины раздались крики женщин и детей. Драгун с отрядом быстро окружили и обезоружили людей Калеба. Хокан не мог отвести взгляда от лица убитого, уже выбеленного смертью. Его оглушила внезапность, с которой тот прекратил существовать. Все случилось как по волшебству.

Женщина в вуали рядом с Хоканом дышала мелко, словно могла вобрать только обрывки воздуха. Смотрела она лишь на того, кого уничтожила. Подняла дрожащую руку к губам, и скоро едва слышимые стоны переросли в плач — долгие стенания, прерывавшиеся лишь вдохами тех мелко нарубленных кусков воздуха, которые скорбь перестраивала внутри так, чтобы наружу они выходили уже нескончаемой песнью отчаяния. Дети всё плакали. Поселенки всё кричали. Начали колотить в дверь. После долгих неустанных завываний плач женщины в вуали стал рваным, как ее дыхание: за каждым кратким вдохом следовал равно краткий вскрик. Наконец, словно внезапно приняв решение, она прекратила. Все еще глядя на Калеба, она сказала пару слов одному из отряда, тот, в свою очередь, дал знак двум товарищам. Вместе они унесли тело. Понурив голову и зажав глаза ладонями, женщина вновь овладела собой и положением. Распрямилась — выше, чем раньше, — и медленно подняла вуаль, приколов ее к шляпке, и открыла глаза, горящие от гнева.

— Ты! — проревела она, показав на толстяка. — Иди сюда.

Тот подошел и покаянно остановился в нескольких шагах. Они молча смотрели друг на друга. Те, кто унес тело, теперь собирали костер из сухих веток со школьной крыши. Не выдержав молчания, толстяк пригладил волосы, прочистил горло и заговорил. Но после первого же слова женщина обрушила на него самую свирепую атаку, что Хокан когда-либо видел.

Ее прогнивший рот плевался студенистыми словами ненависти. Забыты все предосторожности, с какими она скрывала десны. Напротив, прогнившая черная дыра словно стала абсолютным оскорблением и угрозой, страшнее рокочущих, мокрых, безобразных слов, хлеставших вместе со слюной. Она все еще держала пистолет, тыкая им то в тело, то в толстяка. На этой связи строилась ее гневная речь. Она словно не замечала, что указкой ей служило оружие, отчего то становилось еще грознее — словно, стоит женщине вспомнить его истинную природу, она будет обязана восстановить и его истинную функцию. Поселенки в хижине голосили с удвоенными усилиями и таранили дверь чем-то тяжелым. Дети всё плакали. Шагнув вперед и нависнув над лицом толстяка, женщина плевала в него оскорблениями пополам со слюной. Хокан понял последние слова, подчеркнутые стволом, ткнувшим в круглую грудь в жилете: «Ты виноват». Она чавкала черными деснами и шипела. Казалось, шипение исходит не от нее, а от пары блестящих слизняков у нее во рту.

Тело Калеба возложили на неопрятный костер рядом с развалинами школы.

— Нежнее, — приказала женщина и опустила вуаль. Затем кивком отправила охранников проследить, чтобы женщины прекратили греметь. Дети всё плакали. Очередным движением подбородка она приказала драгуну зажечь костер. Все мужчины — и нападавшие, и их жертвы — сняли шляпы. Пламя занялось быстро. Ветки затрещали, и тело вдруг провалилось в пламя, распространяя вонь зловещего жаркого.

После мгновения молчания женщина, целиком вернув себе обычное хладнокровие, снова повернулась к толстяку и бросила короткий приказ. Тот с дрожащими губами попытался возразить, но не успело слово сорваться с губ, как он решил, что лучше будет подчиниться. Снял пиджак, жилет, манишку и рубашку. Все смотрели на него. Вечер кровоточил — в темнеющей синеве проглядывала пара звезд. Вот на земле оказались туфли толстяка, затем — брюки. Женщина не скрывала нетерпения. Он нехотя снял нижнее белье и так стоял, обрюзгший и молочный, в одних носках и подвязках. Кто-то рассмеялся. Едва заметный ее жест — и одежда отправилась в угли догорающего дома. Еще один короткий кивок — и поселенок с детьми выпустили. Мужья бросились к ним, но одна осталась наедине с ребенком. Она с непониманием озиралась, а затем, увидев костер, упала на колени и разрыдалась. Женщина в вуали разглядывала ее с большим интересом. Клэнгстонский отряд в полном составе оседлал коней — кроме толстяка, брошенного с поселенцами, пока драгун уводил его серую кобылу. На губах толстяка пузырились сбивчивые мольбы. Хокану велели следовать за женщиной в экипаж. Они уехали вместе с конвоем. Стоны и всхлипы брошенного скоро затихли вдали.

На второй вечер после возвращения Хокана привели к ней. Она сидела за маленьким столиком и показала на кресло напротив. Он сел, обратив внимание на кожаную скрутку с инструментами. Как порой у нее было заведено, она аккуратно и подчеркнуто не обращала на него внимания с нетерпеливым видом, словно его присутствие — которого сама же и требовала — откладывало приход кого-то еще. Наконец, после долгого молчания, она развернула скрутку на столе. Внутри оказались отделения с ножницами, щипчиками, ножиками и прочими инструментами, которые Хокан не признал. Она постучала пальцем по столу. Хокан не понял. Она раздраженно показала, чтобы он положил руки на стол, что он и сделал. Она прижала его левое запястье к столешнице с силой, не заслуженной его покорностью, взяла самые большие ножницы и приступила к его ногтям. За время плена его руки стали мягче, но ногти оставались грубыми и угловатыми — одни росли, пока не сломаются, другие он подравнивал зубами либо ножом, выдававшимся для еды. Закончив со стрижкой, она принялась их подтачивать, затем срезала заусенцы плоским острым инструментом, при чьем виде Хокан нахмурился и машинально отдернулся. Тогда она сжала запястье крепче и ткнула инструментом в руку. Кровь не пустила, но своей суровостью дала понять, что в ответ на дальнейшее сопротивление готова пришпилить ладонь к столу. Вслед за этим покрыла ногти лаком. Вылила из одной склянки маслянистую мазь с запахом роз и втерла в его ладони. Возможно, от этой непривычной ласки Хокан и решился заговорить с ней в первый раз.

— Я должен идти, — сказал он.

Она подняла взгляд от его рук с выражением, выдавшим, что, хотя это явление из ряда вон, она не удивлена. Женщина улыбнулась.

— Я не могу, — ответила она. — Я не могу тебя отпустить.

Она погасила свет и сделала то, чего еще ни разу не делала: сама опустилась на пол и положила Хокану голову на колени, прямо как раньше просила его, затем взяла его вялую ухоженную руку и гладила себя по волосам, словно играла с тряпичной куклой.

Рассвет был лишь догадкой, верной, но еще не воплотившейся, и Хокан бежал ему навстречу, приковав взгляд к далекой точке, которая, не сомневался он, скоро покраснеет, указав ему прямую дорогу к брату. Крепкий ветер в спину — добрый знак: ободряющая рука, толкающая вперед и при этом заметающая следы.

Если повезет, та дама не вызовет его этой ночью, его не хватятся до позднего утра, а то и полудня. Но если она его захочет, скоро охранники поднимутся к его комнате. Через некоторое время Хокан оглянулся на слабые огни города. К его удивлению, Клэнгстон пропал. И теперь, когда ветер ударил ему в лицо, Хокан понял, что тот полон песка. Сперва поле зрения свелось к ночной ауре валунов и кустарников, заметных только с одного-двух шагов, а потом не стало и того. Скоро песчаный вихрь скрыл саму ночь. Сила ветра и жалящая пыль стали новой стихией — чем-то, несмотря на свою шершавость и сухость, сродни более воде, нежели земле и воздуху. Хокану пришлось отвернуться, чтобы дышать. Он все бежал, чувствуя себя укрытым бурей, заткнувшей его уши ревом. Его лицо сжалось, как кулак, — даже позволь то ветер, открывать глаза в двойной тьме не было никакого проку. Он запинался чуть ли не через шаг, но радовался каждому падению из-за передышки от свирепого потока. И все-таки скоро он поднимался на ноги и продолжал гонку вслепую, пыхтя сквозь стиснутые губы.

Утро так и не наступило. Просто побледнела тьма.

Хокан, игрушка на ветру, уже не понимал, в каком направлении движется. Оставалось лишь надеяться, что он не заложил широкий круг обратно в Клэнгстон.

Когда буря утихла, над головой Хокана засияло полуденное солнце, раскрыв пейзаж, схожий с пустыней за его окном. Он неуверенно продолжал путь. Однако вскоре перед ним вытянулась тень, и он следил, чтобы она всегда предшествовала ему, твердо уверенный, что тень направит его на восток. После такой бури его следы не нашел бы ни один следопыт, но Хокан все еще тревожился. Далеко ли он забрался? Оставил ли Клэнгстон в прошлом? Ушел ли от тех, кто его держал в плену, или возвращается к ним? Он не сомневался, что женщина потребует вернуть его любой ценой и что она снарядила погоню, как только позволила погода. Как проводятся поиски, он не знал, но, даже если разослать преследователей во все стороны, женщине не хватит людей, чтобы прочесать равнины, думал он. Он надеялся, его путь проляжет между двумя радиусами, расходящимися от коновязей у бара. Впрочем, он гадал, сколько еще продержится без еды и воды. И повезет ли ему найти подмогу, не все ли поселения в пешей доступности от Клэнгстона находятся под влиянием женщины?

Опустилась ночь, и, не умея ориентироваться в темноте, Хокан остановился. Лег на теплый песок, между двумя кустами полыни. Пустыня, столь тихая днем, теперь бурлила от деятельности — животные ревели, сношались, ели, съедались. Хокана это не заботило. До того он видел только грызунов, рептилий и мелких псов и верил, что напугает их своими размерами. Бояться змей он еще не научился.

Проснулся он задолго до рассвета, отчасти по привычке (он всегда вставал посреди ночи в ожидании стражников), но еще и потому, что земля остыла. Ночное небо изменилось. Хокан дивился слаженному движению звезд и жалел, что не спросил брата, как эти яркие точки умеют странствовать по небесам вместе, всегда сохраняя расстояние друг между другом. Лайнус растолковывал разные чудеса природы. К примеру, что у каждого дня свое солнце. В пути по небу яркий диск выгорает, тонет и расплавляется на горизонте, стекая с края земли, как воск. И, точно свечной мастер, Бог ловит капли и за ночь лепит новое солнце. Ночь длится столько, сколько Бог трудится над новым солнцем, что он зажигает и выпускает каждое утро. Но звезды и их движение — этого Лайнус объяснить не потрудился.

Как только предпроблеск на горизонте указал путь, он двинулся на восток.

Если бы не тетерева, сгинуть бы ему за считаные дни. Он забивал дубинами и камнями пару птиц каждый день и пил их кровь. Пить от этого хотелось еще больше, но зато он не терял сил. Поначалу его рвало, стоило выдавить в рот теплый сироп, но скоро он научился подавлять рефлекс. На подбородке и одежде, изорванной в лохмотья в песчаной буре, запеклись сгустившиеся капли. Наконец Хокан заметил, что бурая твердая кровь защищает от солнца, и начал щедро размазывать ее по рукам, груди, шее и лицу. От пота слой становился текучей жижей, приходилось то и дело останавливаться и подновлять его. К тому времени Хокан уже перестал чуять безумную вонь.

Он потерял счет времени. Казалось, он шел уже целую вечность, когда его одолел горячечный бред. Ему мерещились голоса и стук копыт, приходилось то и дело оглядываться, чтобы отмахнуться от воображаемых звуков. Иногда он бросался на землю в уверенности, что его нагоняет перезвон черного экипажа. Чтобы приглушить галлюцинации, он начал разговаривать вслух, в основном — с Лайнусом. Иногда Лайнус отвечал. Понемногу тело Хокана становилось легким и непослушным. Ходьба превратилась в постоянное чудо. Самым трудным в каждом шаге стало опускать ногу. Он смотрел на ботинок, поражаясь его виду в воздухе, гадая, как он туда попал и как сможет приземлиться. Затем на следующем шаге смотрел со схожим непониманием на вторую ногу. И всякий раз удивление было свежим, будто он видел подвешенную ногу впервые. Походка стала странным упражнением в эквилибристике: он поднимал ноги все выше и задерживал в воздухе все дольше, слегка вытянув руки, будто оцепенелое чудище. Единообразие ландшафта лишь подпитывало безумие. Он то и дело приходил в себя на полушаге и видел, что идет по землям, ничем не отличавшимся от того, что он видел до транса. И никак не подсчитать, сколько прошло времени или как далеко он зашел. Порой казалось, будто он шагает на месте.

Однажды утром он проснулся, весь дрожа и сжимая дохлого пса. Он не помнил, как его поймал и свернул ему шею.

Так он шел, но тут нога вдруг не встретилась с землей — все падала, медленно опускалась в бездну под расступившимся песком. Последнее, что он помнил, — как смотрел на стопу, оставшуюся на поверхности.

Костер, согревающий лицо. Звезды над пламенем. Сырая ткань на губах. Солнце, пропущенное через парусиновый полог. Привкус горячки. Устрашающий шум колес кареты. Сумерки или рассвет. Голоса. Вкус меда. Очки. Улыбка Лайнуса. Ржание лошади. Запах овсянки и кофе. Его крики. Пеньковая веревка на руках и ногах. Лайнус, рассказывающий сказку. Костер, согревающий лицо. Голоса. Сырая ткань на губах. Очки. Вкус меда.

Его разбудили мозоли на запястьях, но он только порадовался жжению под веревкой — подтверждению, что наконец воссоединился с телом. Он лежал в крытом фургоне. Солнце — горячее пятно на парусине. На козлах тихо переговаривались два силуэта. Он слышал и других людей на конях или ослах. Время ласково текло через него. Зрелища, звуки и текстуры вновь слились в единой реальности.

Когда восприятие прояснилось, он заметил, что по бокам слышится разнообразный перезвон — от быстрых пронзительных «динь» до медленных низких «дон». Он повернул голову и увидел теснящиеся банки, висящие на каждой стойке и болте и привязанные ко дну фургона. В них в желтоватой жидкости плавали ящерицы, крысы, белки, кошки, пауки, лисы, змеи и другие существа. В других банках хранились нерожденные животные, кишки, конечности и головы. Он зашевелился, но обнаружил, что крепко связан. Подняв голову, он увидел клетки, трепыхавшиеся от птиц, корзины, кишащие насекомыми, плетеные сундуки с шипящими змеями. Тогда Хокан решил, что его пробуждение — лишь иллюзия и он все еще не выбрался из кошмара. И издал звук, отчего один из людей впереди обернулся. Хокан видел только его очертания на фоне яркого неба. Тот залез в фургон и склонился, раскрыв то самое лицо в очках, что зависало над Хоканом во время его мучений. Человек улыбнулся.

— Ты вернулся, — сказал он.

Хокан попытался сесть, но веревки не пустили.

— Прости, — сказал человек, ужаснувшись, когда вспомнил о путах Хокана, и поспешил его освободить.

Возясь с веревками, он говорил успокаивающим голосом. Когда он закончил с лодыжками, его речь тоже подошла к концу. Хокан только таращился в ответ. Человек о чем-то спросил. Молчание. Он снял очки и попробовал задать еще вопрос. Хокан смотрел в его серые глаза — любознательные без пытливости, сострадательные без снисходительности. Небритый — как и все, кого Хокан встречал в глуши, но, в отличие от остальных, он ухаживал за насыщенно-рыжей бородой, доходившей до верхней пуговицы рубашки. Волосы прилизаны и приручены песком, и было легко представить, что чем они чище, тем встопорщенней. Этому человеку равнины пошли на пользу. Когда его правый глаз сдвинулся в сторону, он снова надел очки.

— Ты не говоришь по-английски? — спросил он.

— Мало, — ответил Хокан.

Человек задал еще вопрос. Эти слова уже не напоминали английский. Он попробовал снова — гортанным, грубым языком. Хокан только смотрел на него, потирая ободранные запястья. Заметив это, мужчина снова извинился и изобразил мечущегося в горячке человека, пинавшего и бившего воздух. Потом показал на Хокана, коснулся указательным пальцем его бицепса и тут же отдернул, будто мышцы раскалены докрасна.

— Ты сильный! — сказал он и рассмеялся.

Пока он осматривал волдыри Хокана, они молчали.

— Откуда ты? — спросил он, поправив очки, когда закончил.

— Швеция.

Ответ одновременно и удовлетворил, и озаботил того человека. Дергая себя за бороду и щурясь, он словно потянулся куда-то в прошлое и наконец произнес что-то весьма похожее на «Меня зовут Джон Лоример» на шведском. Хокан просиял. Лоример заговорил на этой фантастической версии родного языка Хокана — и шведского, и нет, иной раз знакомого, но потом вдруг неразборчивого, напоминавшего о доме, только чтобы сразу же напомнить, как далеки от него эти чужеродные звуки. Позже Лоример объяснит, что это помесь немецкого и голландского, подлатанная английским.

С трудом Лоример поведал на своем жаргоне из разных языков, что когда Хокана заметили — еле бредущим с вытянутыми руками, — кое-кто в партии принял его за дьявола. Приблизившись и разглядев его темную кожу, другие решили, что он индеец. Увидев вплотную, что он покрыт запекшейся кровью, все уверились, что он смертельно ранен. Хокан их будто не замечал, но, когда его попытались отвести в фургон, чтобы обработать раны, дал яростный отпор, и понадобилось три человека, чтобы с ним совладать. Скоро после этого он потерял сознание и не выходил из горячечного бреда шесть дней. Смыв засохшую кровь, Лоример оказался в тупике, не обнаружив тяжелых ран.

На шведском, инкрустированном английским, Хокан кратко пересказал свои злоключения, начиная с клэнгстонской дамы. Он просил Лоримера держаться подальше от ее людей и сказал, что покинет караван наутро, ведь его преследователи не побоятся убить всех, чтобы добраться до него. Ему нужны только еда и вода, если они могут поделиться. Лоример и слушать ничего не желал. Хокан останется под их защитой, пока полностью не оправится и не окажется вне досягаемости той женщины. Их караван в любом случае шел на восток — по крайней мере, пока не достигнет ближайшей цели, великого соленого озера Саладильо, где Лоример со своими людьми повернет на юг. Тем временем, сказал Лоример, ему бы хотелось поучиться шведскому. К тому же ему не помешает ассистент. Хокан с заметным испугом покосился на головы в банках. Лоример рассмеялся, просил не переживать и объяснил, что ловит животных во благо человечества.

С приличной едой, питьем и отдыхом Хокан в два счета встал на ноги. Уже скоро он ехал с пятью спутниками Лоримера, помогавшими ему в работе и сопровождавшими его для защиты. Хокан, кому поручили лишних лошадей и ослов, старался как можно чаще ехать бок о бок с Лоримером, и они учили друг друга языкам. Лоример учился быстро, и его желание практиковать шведский шло во вред английскому Хокана, но тот, столько времени пробарахтавшись в скользкой слякоти иностранных звуков, только радовался твердым словам родного языка.

Выходец с юго-востока Шотландии, Джон Лоример прибыл в Америку с семьей в возрасте одиннадцати лет. Они завели ферму в нехоженых землях, чье название Хокан не смог сохранить в памяти. Мистер Лоример хотел, чтобы Джон пошел в священники, заставлял учить наизусть Библию, и готовить, и читать семье каждое воскресенье перед рассветом биографические проповеди. Но Джон с его любовью ко всему дикому предпочитал небесному земное. В близлежащих кустах мальчишка соорудил целый город (рвы, валы, улицы, денники) и населил его жуками, лягушками и ящерицами. Каждый вечер он накрывал постройки, окруженные стенами, а каждое утро проверял, отмечая, какие обитатели пропали или погибли, какие переместились из одного отделения в другое, кого страшатся остальные и так далее. Он неустанно трудился над своим звериным городом, но отец, что-то заподозрив из-за его долгих отсутствий, проследил за ним до кустарника, разметал постройки, растоптал обитателей и высек его прутом с ближайшего дерева. Им оказалась — он запомнил ветку очень отчетливо и позже узнал ее название — желтая береза. Хлеща, отец шептал, что сыну придется искупить свою кощунственную гордыню: один лишь Господь имеет власть сотворить мир; любые другие попытки — самодовольное оскорбление Его труда. Несколько лет спустя Джона отослали в университет изучать теологию, но скоро божественные науки сменились на ботанику и зоологию (эти дисциплины сперва озадачили Хокана). Вскоре после этого Джон отправился в Голландию, чтобы поступить на учебу к одному из ведущих ботаников Европы — Карлу Людвигу Блюме, чье имя Хокан запомнит надолго, так забавно оно подходило к его профессии[6]. Закончив обучение, Джон вернулся в Америку с целью классифицировать виды Запада, еще не описанные и не названные. В ходе исследований Лоример вывел теорию, за которую, сказал он, отец, уже давно покойный, не просто бы высек березовыми розгами, а расплющил бы дубовым бревном. В следующие недели Лоример на ломаном шведском и при помощи образчиков в банках, новых животных, пойманных по пути, и древних созданий, затвердевших в камнях, терпеливо преподавал эту теорию своему в основном молчащему, но, очевидно, изумленному новому другу. Его цель, говорил он, — вернуться назад во времени и раскрыть происхождение человека.

Зная, что у Хокана есть опыт с тетеревами, Лоример предложил начать с них. Он попросил убить одного, свернув шею, и ощипать. Сидя в узкой тени фургона, Лоример разрезал птицу маленьким острым кинжалом и раскрыл, словно книгу. Он показал Хокану переломленный хребет и объяснил, почему убивает именно этот перелом (в отличие от перелома крыла или ноги). Далее они поднялись по позвоночному столбу к мозгу, и Лоример поведал, что всем, что мы делаем, от дыхания до ходьбы, от мышления до опрастывания, руководит этот канат в верхней половине нашего тела. Хокана это откровение тронуло до глубины души: он узнал в нем истину в последней инстанции. Он не смог бы сказать, почему верна эта совершенно новая мысль об органах, чьи названия он услышал впервые, но, глядя в раскрытую на земле птицу, не сомневался. Хокан еще ни разу не смотрел на зверей с такой стороны. Это выглядело до того чисто, просто и упорядоченно, что его невежество в законах, управляющих гармоничным организмом, не имело значения. Он забрасывал Лоримера вопросами и выдвигал собственные теории.

Свет удушал. Они захлебывались, давились, переполнялись белизной. Сквозь слезы и трепещущие веки едва ли можно было разглядеть равнину — гладкую и ослепительную, как замерзшее озеро. Несмотря на гнетущую жару, первым позывом Хокана было посмотреть под ноги и убедиться, что лед под ними не провалится. На замерзших равнинах во всех направлениях простирался, сколько видел глаз, узор улья, где каждая ячейка была около метра в самом широком месте. Рисунок оказался удивительно упорядоченным, и линии соли, торчащие на несколько сантиметров, с хрустом осыпались под колесами фургона, но часто выдерживали их поступь. Горизонт удушал петлей.

Лоример заводил отряд все глубже в ослепительный простор. Как Джеймс Бреннан мешкал на каждом шагу и переворачивал камень либо промывал песок в поисках золота, так он постоянно медлил, собирая крупицы соли, внимательно их осматривая и наконец отбрасывая, мрачнея с каждым отвергнутым образцом. Он так часто спешивался, что в конце концов решил продолжать путь пешим ходом, и так часто припадал на колени, что в итоге просто полз на четвереньках. Его люди, все еще в седлах, поглядывали на него с недоумением. Никто не говорил. Хотя они не задерживались на отдых, к тому времени, как они наконец встали лагерем на ночь, продвинулись, по ворчливым словам их следопыта, не более чем на десять километров. Лоример, насупившись после первого неудачного дня, отказался от ужина и ушел работать в фургон. Той ночью партия сгрудилась у слабого костерка (топливо было в недостатке), а натуралист остался на краю круга света — одинокий силуэт. Хокан не понимал слов, шептавшихся над жестяными кружками, но ожесточение было налицо. Когда костер погас, все согласились, что выставлять дозор в этой пустоши — излишняя предосторожность.

Следующие дни ничем не отличались. Отряд продвигался по соленым равнинам со скоростью улитки, а Лоример в хвосте присаживался с увеличительным стеклом над каждой крупинкой и проползал мили соли в поисках следов своего первозданного существа. Небо выглядело таким же твердым и запустелым, как земля. Люди закутывались, оставляя только щелку для глаз, — а подчас, изнуренные белизной, не оставляли и того и, зная, что препятствий на многие мили вокруг нет, следовали за расплывающимися призраками сотоварищей, различимыми сквозь ткань. Говорили редко. От пыли солончака заскорузли и растрескались губы, кровоточили носы. Большая часть припасов (печенье, вяленое мясо) были солеными, и Хокану казалось, будто с каждым укусом его самого поедает пустыня. Вода была на исходе.

Однажды утром, до первых лучей, они проснулись и обнаружили, что Лоример пропал. Они искали в сумраке, прикладывая ладони козырьками ко лбу, словно это помогало пронзить взглядом темноту. Вдруг кто-то споткнулся о веревку, туго натянутую в сторону горизонта. Они пошли по ней. Через пару сотен метров они нашли в конце веревки Лоримера, который присел и продолжал взглядом сквозь соль ее прямую линию. Не обращая на них внимания, он прохаживался туда-сюда с наполовину заполненной чем-то банкой, останавливался тут и там и горизонтально клал ее на веревку, разглядывая содержимое. В конце концов он поднял глаза, улыбнувшись впервые за многие дни, и объявил, чтобы они готовились мчать сколько возможно быстро, не загнав коней. Они зайдут в соленое поле еще глубже. После недолгой тишины подал голос следопыт. Никто не знает, как широко Саладильо, сказал он, и неизвестно, доберутся ли они на ту сторону раньше, чем истощат запасы и скакунов. Нужно немедленно идти назад, они и так уже почти достигли точки невозврата. После следопыта и остальные, обычно скромные и уважавшие авторитет Лоримера, признались в своих опасениях и пригрозили, что иначе просто повернут и бросят нанимателя. Лоример строгим голосом, какого Хокан еще от него не слышал, напомнил об их обязательствах, которые они должны выполнить, если хотят, чтобы им заплатили сполна. Еще он сказал, что без припасов в фургоне им далеко не уйти, а значит, им придется украсть его вместе с лошадьми и ослами. Наказание за это преступление, как им хорошо известно, смерть через повешение. Воцарилось молчание. Затем Лоример уже спокойнее попросил довериться ему и успокоил, что не ведет на смерть. Он знает, как добыть воду, чтобы пересечь Саладильо. Вскоре партия нехотя выдвинулась.

Лоример ехал бок о бок с Хоканом и признался ему на их особом жаргоне, что с самого начала неправильно подходил к экспедиции. В подобных суровых условиях да с ограниченным научным снаряжением невозможно найти те миниатюрные крупицы доказательств, что он ищет. Остатки тканей в соленой пустыне на солнцепеке? Невозможно. Вода. Нужна вода. Следы примитивной формы жизни могли сохраниться лишь в жидкой среде.

— Заметил ли ты, что мы идем под уклон? — спросил он.

Хокан заерзал в седле и растерянно оглядел белые пустоши.

— Уклон, конечно, слабый. Но он есть, — сказал Лоример. — Я подозревал, что мы на пологом склоне, и подтвердил этим утром с веревкой, когда вы меня нашли. Я привязал ее к палке в одном футе над землей и ушел, натягивая ее. Через семьдесят шагов я привязал веревку к другой палке, подлиннее. Я подтвердил, что веревка прямая, с помощью уровня, сделанного из банки. И только представь: тот конец веревки оказался на семь сантиметров выше. В такой пустоте уклон незаметен, но он есть. И я уверен, что уклон указывает на водоем. Убежден, что если мы продолжим спуск, то достигнем самой нижней точки и найдем воду в засоренном стоке посреди этой белой пустыни.

Они все подвигались вперед. Из-за непрерывного ячеистого узора на соли равнина угнетала еще больше. Несмотря на весь его ужас, единообразный простор мог и успокаивать. Хокан хорошо это узнал на себе — он частенько забывался и становился такой же пустотой, как бездна вокруг, и те мгновения забвения были единственным милосердием пустыни. Но размеренные ячейки словно удушали. Невозможно удержаться от их пересчета, от высматривания узоров внутри узоров, от сравнения толщины линий, от поиска самой маленькой или большой ячейки на виду, от поиска самой ровной, от гадания, сколько еще идти до какой-либо ячейки, от подсчетов, сколько их до горизонта. Сплошные линии, вынуждавшие разум к отупляющим играм, были извращенным напоминанием о безграничности, которой они бросили вызов. Как же Хокана утешало бесконечное ночное небо после тех долгих клетчатых дней! Этот свод раскидывался еще шире пустыни, но хотя бы не дразнил линиями и ячейками с их несбыточным посулом завершения. Предлагала ночь и отдохновение от неизменной белизны — цвета их жажды, а жажда стала всем. После первой вспышки насилия запасы воды пришлось постоянно стеречь с оружием. Со временем, хоть жара не спадала, Хокан заметил, что никто больше не потеет. Его моча порыжела, облегчаться стало больно. Двое уже страдали от галлюцинаций. Теперь Хокан знал человеческий организм достаточно хорошо, чтобы понимать: они умрут через считаные дни.

Новая тяжесть запустения легла на этот и так несчастный край. Безжизненная равнина со множащимися ячейками не менялась. Солнце, как всегда, оставалось пронизывающим и вездесущим, острым и тупым. Лишь одно изменилось в этой неизбывной монотонности — одиночество Хокана, то единственное, что имело глубину в этом плоском и плющащем мире. Лоример угасал среди своих ящиков и банок, и Хокан чувствовал внутри себя дыру едва ли не столь же бездонную, как пустота, поглотившая его во время путешествия через Атлантический океан. По Лоримеру он скучал с тем же чувством (хоть и не с той же силой), что по Лайнусу. Оба его защищали, считали заслуживающим их внимания и даже видели в нем достойные воспитания черты. Но главная добродетель и брата, и натуралиста — их умение наделять мир смыслом. Звезды, времена года, леса — у Лайнуса обо всем находились истории, а через их призму жизнь становилась тем, что можно рассмотреть и понять. Как разбух океан, когда рядом не стало Лайнуса, чтобы оградить огромность словами, так теперь из-за недуга Лоримера пустыня жестоко расширилась до бесконечного ничто. Без теорий друга крошечность Хокана стала такой же безмерной, как простор впереди.

Следопыт уводил их той же дорогой, что они пришли. Он подозревал, что можно и срезать, но у них почти вышла провизия и они не могли себе позволить потеряться. Паек на завтрак и на ужин уре́зали до половины чашки кукурузной каши и печенья. Через несколько дней один спутник залез в фургон, где Хокан выхаживал Лоримера. Он направился прямо к плетеным клеткам с птицами, забрал две и развернулся, чтобы уйти. Хокан схватил его за руку и жестом велел поставить клетки на место. Тот подчинился, но освободившейся рукой достал одноствольный пистолет и приставил Хокану к груди. Его реакцией (позже, по размышлении, поразившей его самого) было не отпустить запястье, а сжать еще крепче. Тот взвел курок. Хокан отпустил. Тем вечером жарили птиц. Хокан ел кукурузную кашу. В дальнейшем они тушили змей Лоримера и варили его кошек. Собак пощадили.

Болезнь так истощила Лоримера, что было почти не разглядеть движения его груди. Глаза угасли глубоко в орбитах; усохшие губы обнажили зубы; кожа на челюстях и скулах натянулась. Лицо превращалось в череп. Вспоминая, как лечили его самого, Хокан выхаживал Лоримера водой с медом, пытался кормить его размягченной кашей, но та оставалась на языке и стекала на подбородок. В тот же день, когда на солончаке запестрела земля, Лоример взглянул на Хокана — не в бреду, куда-то насквозь и вдаль, а глазами, полными, несмотря на неестественно расширенные зрачки, смысла.

— Мы ушли? — с трудом спросил он.

— Прости, — ответил Хокан.

Лоример закрыл глаза и, наконец набравшись сил, снова открыл и попытался улыбнуться. Хокан напоил его с помощью мокрой тряпки. Его друг благодарно кивнул и снова провалился в сон.

В один из редких периодов просветления Лоример дал пару простых указаний по своему лечению. Он просил почаще давать ему воду, даже насильно, когда он без сознания. Под его руководством Хокан изготовил из уксуса, агавы, сушеных шпанских мушек и лавандового масла мазь и обработал волдыри и гнойники. Еще Лоример попросил добавить в медовую воду немного соли и пару капель какого-то препарата. В случае бреда и горячки ему следовало дать три капли тинктуры опия и других успокоительных — Лоримеру ни в коем случае нельзя было волноваться и потеть.

Когда белую землю пронизали прожилки красной глины, Хокан обнаружил, что ему труднее идти. Он вырос из клэнгстонских башмаков, они невыносимо жали. Он срезал мыски скальпелем Лоримера. Пальцы, отделенные от ног, торчали из ботинок, будто слепые черви-альбиносы. Мало-помалу солончак свелся к одной лишь кристаллической ряби на земле. На горизонте показались выжженные кустарники. Абстрактность снова становилась пейзажем. Первый замеченный тетерев взволновал Хокана, словно летающая игрушка.

Лоример все еще оставался бессильным, но просветления благодаря лечению от рук Хокана наступали все чаще, пока он не пришел в себя окончательно. Хокана больше всего тяготила мысль о животных. Ему хотелось признаться, что он не смог их защитить, раньше, чем друг сам заметит пропажу. Запинаясь от страха, он рассказал, что произошло. Натуралист слабо посмеялся через нос.

— Съели. Хорошо. Хорошо. — Он вновь рассмеялся. — Конец гораздо достойнее, чем они бы встретили со мной.

Лоример посовещался со следопытом, просившим освободить его и остальных от обязанностей, когда они в целости доставят его в Форт-Сквиб, в неделе-двух пути к востоку. Эта крепость стала процветающим торговым постом трапперов и переселенцев, и Лоример нашел бы там покой, провиант, свежих лошадей, а то и новую партию, если потребуется. На том и порешили.

Равнины понемногу возвращали свои бурые, красные и лиловые оттенки. Хокана бы не удивило, если бы они вдруг натолкнулись на золотой прииск Джеймса Бреннана у Клэнгстона. Мало-помалу Лоример начал выходить из фургона и в конце концов сидел в седле до конца дня. После одной поездки Хокан помог ему спешиться, и они оказались лицом к лицу. Натуралист в недоумении воззрился на друга.

— Ты меня перерос? — спросил он. — Неужели за последние недели ты стал выше меня? Подойди-ка.

Он измерил всего Хокана, недоверчиво качая головой.

— Сколько, говоришь, тебе лет?

— Не знаю.

— Приблизительно.

— Не знаю.

Лоример, все еще качая головой, записал мерку его черепа, длину позвоночника, длину и обхват конечностей. После разочарования в Саладильо и болезни его склонность дивиться и восхищаться на каждом шагу несколько притупилась, он уже не воспарял к высотам страстного красноречия. Но теперь, когда он поднял глаза на молодого друга, часть того прежнего пыла вернулась. Сверившись с заметками и произведя несколько подсчетов, он сообщил Хокану, что в жизни не видел и даже не встречал в литературе ничего подобного. Его темп роста не знает равных. Лоример напомнил, что вся жизнь — это борьба с тягой гравитации: жизнь есть восходящая сила, что поднимает всякое растение и животное прочь от земли (то же можно сказать и о нравственной эволюции, благодаря которой мы стремимся от первобытных инстинктов к высокому). Любой червяк, ползущий из непроглядной лужицы небытия вверх по тысячелетней спирали мутаций, есть будущее вертикальное разумное существо. Неужели Хокан, дотянувшийся выше всех нас, — пример того, чем могут стать люди?

Процессия шла по скучным равнинам. Выходив Лоримера и ознакомившись с его препаратами, Хокан начал различать слабый медицинский аромат в медно-зеленой полыни. В остальном пустыня — как всегда, неизменная — словно бы опровергала мысль, что они ее когда-то покидали. Лоример большую часть дня писал, часто — прислоняя блокнот к луке седла. Следопыт и остальные люди сопровождали его с холодной формальностью, на расстоянии.

Однажды днем они заприметили прорезавший небо столб дыма. Двое — скорее от скуки, нежели смелости, — вызвались выехать вперед на разведку. Оставшиеся проверили пороховые рожки и зарядили ружья. Никто не говорил, но было ясно — по тому, как они ласкали оружие и ерзали в седлах с нахальным видом неиспытанной отваги, — что они рвутся в бой. Когда двое разведчиков, ускакавших галопом, вернулись вальяжной поступью, следопыт и его люди не скрывали разочарования.

— Просто индейцы, — бросил один разведчик и отпил воды.

— Помирают, — добавил другой, потянувшись за флягой товарища.

Хокан понял, что у индейцев есть шкуры и старые лошади, которые несложно отнять и обменять в Форт-Сквибе. Остальные одобрили план. На лице Лоримера проявилась встревоженная суровость — хоть он не сказал ни слова, он явно возражал против их намерений. Натуралист старался ехать во главе процессии и явно торопился первым добраться до индейцев. На подступе к лагерю они обнаружили, что несколько хижин, подвергшихся огню, сгорели до черных костей. На бесформенных постройках и воткнутых в землю поломанных кольях в безветрии висели рваные шкуры и кожи. Вокруг — ни души. Среди развалин валялись вразброс куски сушеного мяса, тыквы, крашеные шкуры, разнообразные инструменты и прочие вещи, изуродованные до неузнаваемости. Несколько истощенных пони таращились в землю. К незнакомцам, навострив уши, пригляделись несколько собак. Огонь, почти целиком пожравший самый большой шатер и жилье вокруг него, задыхался под тяжестью собственного дыма. Клокочущий черный ручей заливал половину лагеря, а потом выгибался вверх волной, чей гребень развеивался в небе. Собаки вышли навстречу всадникам: одни — с рычанием, другие — с приветственным тявканьем, большинство — с прохладным любопытством.

— Они же были здесь, — озадаченно произнес один из разведчиков.

Следопыт и остальные встали на краю разоренного поселения с оружием на изготовку, без толку выискивая укрытия в голой пустоши. Лоример въехал прямо в дым. Хокан — за ним. В самой гуще они прикрыли лица рубашками. Лоример шепотом велел другу остановиться и поднял руку, требуя тишины. Их то и дело окутывало густое зернистое завихрение. Пепел можно было брать пригоршнями прямо из воздуха. Мир заканчивался за ушами их лошадей. Они спешились, и Хокан последовал за натуралистом в самое сердце дымной тучи. Снизу раздался сдавленный кашель. Оба опустили взгляд, но не увидели и собственных ног. Лоример остановился, наклонился и поднял какой-то сверток. Это был ребенок — с лицом, обернутым сырой тряпицей, как у маленькой мумии. Хокан присел и обнаружил, что дым колышется в полуметре над землей. В грязи, почти придавленные низким черным потолком, лежали с дюжину тел. Дым словно опирался на их спины. Лица скрывались за тряпицами. Хокан подскочил, когда его слабо схватили за лодыжку.

— Сперва дети, — сказал Лоример.

Одного за другим они перетащили всех на свежий воздух. Все были тяжело ранены и не в себе. Один выхватил нож, но вот поднять его сил уже не хватало. Когда Лоример приступил к осмотру ран, подъехали следопыт и еще двое, обойдя тучу кругом.

— Вот же хитрые подлецы, — сказал следопыт. — Заползли под дым и спрятались. Я уж думал, пропали по какому-то индейскому волшебству.

Лоример даже не поднял головы. Он был занят ранеными.

— Мы грузим фургон шкурами. Пони поделим, — добавил следопыт.

— Фургон и пони остаются. Забирайте остальное и уезжайте.

Это повергло следопыта в изумление. Лоример остается? Последовала словесная перепалка из-за пони. Скоро они оба сорвались на крик. Хокан не разбирал слов, но все пререкания прекратились, когда Лоример достал из седельной сумки несколько золотых монет и отослал спутников прочь. Взбешенный следопыт забрал деньги и велел своим людям собирать добычу, но оставить пони. Перед тем как вернуться к пострадавшим, Лоример обратился к Хокану.

— Без моей помощи почти все здесь умрут, — сказал он. — Я остаюсь. Форт-Сквиб всего в нескольких днях пути отсюда. Ступай с ними.

— Я остаюсь.

— Ступай.

— Я помогу.

Лоример кивнул и попросил наложить шину на ногу индейца. Как люди с такими тяжелыми ранами ухитрились спрятаться под дымом — загадка. Размозженные черепа, сломанные кости, разорванные пулями груди и конечности, кишки, с трудом удерживавшиеся трясущимися руками. Как ни странно, многие дети были в сознании и почти не надышались дымом. Когда туча копоти развеялась, немногие сравнительно целые взрослые стали оглядываться, словно очнулись в новом, неведомом краю.

Все были худыми. Одеты — кто во что горазд: кожаные накидки, пончо, штаны, набедренные повязки, блузы, сандалии, башмаки, босые ноги, головные повязки, шляпы, платки. Под кровью они были удивительно чистыми, в отличие от всех белых мужчин и женщин, кого Хокан видел с самого прибытия в Калифорнию. Вплоть до этого времени лица, что он встречал в пустыне, были истерзаны стихиями — огрубевшая кожа, плоть под ней поблескивала, словно отвратительный плод, что со временем неизбежно приобретет структуру и цвет гнилой древесины. Но на этих лицах не виднелось признаков борьбы со средой. Хокану подумалось, что и лицо Лоримера стремится стать таким же.

Он осознал, что всегда представлял эти обширные территории пустыми, — верил, будто они обитаемы только в то короткое время, когда через них едут путники, а за ними следом смыкается, словно океан за кормой корабля, одиночество. Еще он понял, что все эти путники, включая его самого, на самом деле захватчики.

Мужчина с ножом снова попытался напасть на Лоримера, но его повалила боль. Его левая нога была вывернута задом наперед — пятка на месте пальцев, кожа скручена в черную спираль, рваную на лодыжке, где обнажались кость и жилы. В ужасе Хокана оставалось место для изумления и любопытства. Лоример приподнял голову свирепого индейца и утер его покрытый испариной лоб.

— Мы друзья, — сказал он.

Мужчина уставился на него, все еще в ярости. Лоример достал из кобуры пистолет, показал ему, взявши за ствол большим и указательным пальцами, словно грязного зверька, и отбросил прочь.

— Друзья, — повторил он.

Гнев сменился замешательством, но вроде бы индеец понял, что эти двое не желают ему зла. Лоример попросил Хокана принести из фургона инструменты, лекарства и мази. Первым делом они дали успокоительный настой тем, кто страдал от мучительной боли или нуждался в операции. В числе тех, кто оправился быстро, был старик с короткими и очень опрятно подстриженными белыми волосами — исключение среди его длинноволосых соплеменников. Без его помощи Лоример бы не справился. Никто не смел перечить советам или приказам старика. Коротковолосый был если не вождем, то признанным авторитетом, и самые крайние меры, такие как ампутации, не получилось бы осуществить без его поддержки. Он же оказался превосходным лекарем с тонким пониманием человеческого организма, а еще ему удалось спасти от разграбления бесценные припасы — местное обезболивающее из толченых трав и грибов, порошки с чудесными целебными свойствами, прочие снимающие боль мази и припарки. Они с Лоримером обсуждали каждый случай на языке жестов. Хокан смотрел и учился.

Вдобавок к зельям и медицинскому таланту коротковолосый внес два вклада, изменивших отношение Лоримера к хирургическим процедурам и сильно повлиявших на будущее Хокана. Когда натуралист приступил было к первой операции, коротковолосый перехватил его руку раньше, чем скальпель пустил кровь. Он мягко подвел Лоримера к котлу с водой, кипящему на костре. Там лежали его инструменты. Знаками он попросил опустить скальпель в кипяток. Лоример недоумевал, но сделал как велено. Пока инструменты кипятились, коротковолосый мычал мелодию себе под нос. Потом он выловил их деревянными щипцами, стараясь не дотрагиваться до тех частей, что коснутся пациента. Второе — он вымыл руки. Для этого он воспользовался крепким спиртным напитком, уцелевшим после нападения. В отдельных случаях той же жидкостью он промывал раны. Две эти процедуры — кипячение инструментов и мытье рук — повторялись перед каждой операцией. Со временем удивленный Лоример пришел к выводу, что ритуалы знахаря как-то связаны с невероятно низким числом заражений.

— Наши ученые мужи под сводами академий не поняли того, что этот мудрец узнал, наблюдая за природой: гниение, процветающее в ране, и болезни, проникающие в открытые травмы, можно пресечь на корню. Само семя недугов можно сварить и стереть раньше, чем оно пустит корни в плоти.

Память Хокана о том, что следовало за первой операцией, замазали кляксы крови, но образы за красно-черными завихрениями обладали хирургической точностью картины, написанной кистью с одним волоском. Они до рассвета добывали дробь, засевшую в глубочайших волокнах ткани, прилаживали друг к другу зазубренные края сломанных костей, возвращали на место внутренности и латали животы, прижигали раны раскаленным добела железом, отпиливали руки и ноги, сшивали висящую на мышцах и жире кожу в округлые культи. Погрузившись в дело, Хокан обнаружил совершенно незнакомую ему бесстрастную скрупулезность. Это отстранение, чувствовал он, — единственно верный метод лечения. Что угодно другое, начиная с сочувствия и сострадания, лишь принизит боль, приравняв к воображенным мучениям. Узнал он и то, что жалость неутолима — ложная добродетель, что всегда жаждет больше страданий, лишь бы показать себя во всей безграничности и красе. Ощущение ответственности разоблачило его основополагающее несогласие с доктринами Лоримера. Натуралист заявлял, что вся жизнь-де одинакова и в конечном счете едина. Мы происходим от других тел и обречены стать другими телами. Во вселенной, сделанной из вселенных, часто говаривал он, иерархия теряет смысл. Но теперь Хокан почувствовал святость человеческого тела и считал даже мимолетный взгляд под кожу кощунством. Это не тетерева.

Когда стемнело и проводить операции стало невозможно, Лоример подошел с ружьем к ослу, спокойно прицелился ему в голову и застрелил на месте. Двое легко раненных помогли разделать животное. Слабым дали выпить теплой крови. Те, что поздоровее, сами отбирали себе куски: вынув и съев язык, печень и поджелудочную железу, они переламывали бедренные кости и сосали мозг. Поджарив ребра и посолив оставшиеся съедобные куски, Лоример сварил голову осла и потом накормил бульоном самых немощных. Две женщины испекли некий змеистый хлеб. Для этого они скатали из теста длинную веревку и закрутили спиралью на палке, установив ее над костром под углом, на перекрестье из двух других палок. Палку регулярно поворачивали и наконец сняли с огня. Закрученный хлеб пустили по кругу, и каждый отламывал себе со спирали виток, обугленный снаружи и сдобный внутри.

Той ночью, когда пациенты после лекарств заснули, коротковолосый и Лоример разделили калюмет. По предложению натуралиста, не желавшего оскорблять их хозяина, Хокан тоже сделал пару затяжек. Малина, моча и мокрый пух. Он тайком прокашлялся через нос и почувствовал, будто живот давит на небный язычок.

Лоример пытался узнать, не белые ли напали на поселение. Он передал вопрос пантомимой и рисунками углем. Коротковолосый, сосредоточившись на ворошении табака в трубке, не обращал внимания. Лоример разыграл нападение, задействовав Хокана и бесстрастного старика как актеров. После все более горячих и абстрактных попыток коротковолосый встал, приложил пальцы к щеке Лоримера и произнес: «Вусте». Потом подошел к Хокану и, обведя рукой все его тело, повторил то же слово: «Вусте». Показал на них обоих и в третий раз сказал: «Вусте». Наконец он взял руку Лоримера, как винтовку, прицелился в раненого, лежащего в тенях, и выстрелил. «Вусте».

Шли дни, и те немногие, кто перенес легкие ранения, начали прибирать и восстанавливать поселение. Иглами из костей и нитями из кишок они превращали лохмотья в лоскутные одеяла, а одеяла — в шатры. Дети трудились над собственным лагерем — меньшей копией настоящего, из обрывков кожи и ткани. Возможно, оттого, что миниатюра подчеркивала безграничность вокруг, она казалась плотнее, нагруженнее действительностью, чем настоящий лагерь. Несколько раз на дню дети просили Хокана обойти игрушечные шатры, и все, включая взрослых, бесконечно веселились от того, как здоровяк увеличивается на их фоне еще больше.

В конце концов стало понятно, что каждый третий раненый умрет. Их раны радужно переливались от гангрен, а мозг пожирали инфекция и жар. Коротковолосый готовил их к уходу, тщательно обмывая, расчесывая волосы и нанося масло с запахом сирени. Если раны позволяли, облачал соплеменников в те немногие ценности, что бросили грабители: раскрашенные камешки, перья и резные кости (то, что осталось именно это, лишний раз подтвердило, что напали белые — вусте). Тем, кому хватало сил стоять, по сменам молились за умирающих. Они напевали что-то вроде колыбельной почти неслышным мычанием. Удивительная песня — не только своей красотой (ее мягкость была больше связана с осязанием, покалывающим воздухом, чем слухом), но и во многом — длиной и композицией. У нее не было припева. Ни одна часть мелодии (или, насколько мог уловить Хокан, слов) не повторялась. Она все струилась изменчивым ручейком. И пели ее днями напролет в группах по трое или четверо, хором, не упуская ни ноты, ни паузы, ни слова. Когда заканчивалась одна смена, другая подхватывала без малейшего перерыва или перехода. И всякий раз, кто бы ни пел, соблюдалась поразительная точность — без единого зримого сигнала для перемен, будто их ртами управлял единый разум (Хокану вспоминались стаи, когда сотни птиц или рыб резко сменяли направление, вспархивая и всплывая ровно в одно и то же время безо всякого предупреждения). Если песня и шла по кругу, то изгиб был таким длинным и незаметным, что повторы не цепляли слух. Но будь то бесконечная песня или мелодия, выдуманная неизмеримо долгими хорами, Хокан с трудом представлял себе, как возможен такой подвиг памяти. Ему приходило в голову, что певцы сочиняют на ходу, обмениваясь каким-то кодом, — к примеру, за определенным звуком определенной длины могла следовать лишь определенная нота определенной продолжительности (и то же относилось к словам), так что мелодия и стихи целиком заключались в семени первых нот и слов. Но эта система не объясняла богатство и сложность колыбельной, а если и объясняла, свод правил было бы запомнить не проще, чем бесконечную песню.

Умер первый пациент. Его все больше корежила инфекция, пока не задушило насмерть острое воспаление шеи и головы. Опустив ему веки, натуралист посмотрел на лагерь и на своего подопечного с заметным опасением.

— Надеюсь, они понимают, что мы старались как могли, — пробормотал он.

Отклик племени на смерть этого молодого человека удивил: его друзей и родных не разгневал такой итог лечения. Ни злости, ни жалобного плача, ни даже слез. Хокан поразился, насколько их траур походил на то, как скорбят в Швеции. Он отчетливо помнил смерть младшего брата. Родители и немногие далекие родственники демонстрировали на похоронах ту же скудную печаль, что и эти люди, теперь ходившие вокруг покойника с таким видом, будто его не замечают. Их суровые лица словно намекали, что скорбь попросту превосходит мир известных чувств и, следовательно, в знакомых выражениях боли нет нужды. Их глаза не туманились от слез, а непокорно ожесточились, тихий гнев не давал смотреть друг на друга. Коротковолосый раздел труп. Те, кто случился поблизости, разделили его вещи, которые им подходили. Тело переложили на полотняные носилки и унесли в закат. Никакой похоронной процессии — только коротковолосый и его товарищ с носилками. Оставшиеся как будто позабыли покойника, стоило ему скрыться из глаз. Вернулись к своим делам, переговариваясь как ни в чем не бывало. Их взгляды смягчились.

Убедившись, что пациентов можно ненадолго оставить без присмотра, Лоример последовал на почтительном расстоянии за носильщиками. Хокан присоединился. Они прошли километров пять по упрямой пустыне. Пыль. Полынь. Небо. Время от времени — намек на разговор носильщиков. Солнце садилось без фанфар — просто вдруг стемнело. Оловянный лунный свет был не больше чем ароматом в ночи. Вдруг — на месте, ничем не отличавшемся от любого другого, — носильщики остановились, сняли тело, сложили носилки и безо всякой церемонии развернулись и ушли. Остановились рядом с Лоримером и Хоканом и предложили им сушеное мясо и глянцевую мякоть кактуса — первая сладость в их рту за многие месяцы. Сжевав наконец неподатливое угощение, они переглянулись, словно надеялись, что кто-то заведет разговор. Коротковолосый взглянул на убывающую луну. Взглянули и Хокан с Лоримером. Человек с носилками — нет. Коротковолосый что-то сказал, что Хокан перевел для себя как «ну ладно», и направился с товарищем обратно к поселению. Лоример кивнул Хокану, и они подошли к телу. Он еще не видел ничего настолько мертвого, как изувеченный труп, брошенный между ночью и пустыней. Гниющий, забытый, уже почти ничто.

— «И будут трупы твои пищею всем птицам небесным и зверям, и не будет отгоняющего их»[7] — подумать только, и это одно из самых страшных проклятий Бога. Но задумайся. Ни могилы. Ни сожжения. Ни обрядов. Мясо для чужих клыков, — произнес Лоример с отголоском былой страсти. — Можешь себе представить? Можешь себе представить облегчение? Сумеем ли и мы хотя бы посмертно увидеть тело без толики суеверий, голым, какое оно и есть? Материя и больше ничего. Увлекшись дальнейшим существованием ушедших душ, мы и забыли, что бессмертными нас, напротив, делают кости и плоть. Практически уверен, что его не стали хоронить, чтобы облегчить переход в птиц и зверей. К чему памятники, мощи, мавзолеи и прочие тщеславные спасения от тлена и забвения? Есть ли дар величественнее, чем накормить собой соседей по миру? Есть ли монумент благороднее, чем живая гробница койота или парящая урна падальщика? Что сохранит тебя надежнее? Что воскресит буквальнее? Вот истинная религия — знание, что меж всем живым есть связь. Стоит это осознать, как уже не о чем скорбеть, ведь, хоть ничего не вернуть, ничего на самом деле и не утрачено. Можешь себе представить? — спросил Лоример вновь. — Облегчение. Свобода.

В следующие дни скончались еще четверо, и каждого унесли в пустыню в сумерках.

Выжившие исцелились. Нескончаемая колыбельная прекратилась. Пускай изувеченные и искалеченные, но все пришли в сознание, а если их и мучила боль, то им хватало сил ее скрывать. Среди калек был и тот, что пытался зарезать Лоримера. Заражение прокралось от его лодыжки — этого смерча костей, жил и мяса — вверх по икре, и ногу пришлось отнять ниже колена. Восстановив силы, он сразу призвал Лоримера к себе. Сел с великим усилием и гримасой боли. Переведя дух, он произнес серьезную речь — краткую, но прочувствованную. Договорив, он высыпал содержимое кожаной торбы. На его ладонях лежали две дюжины зубов, целые и с корнем, одни — посеревшие, другие — пожелтевшие, все — матовые и огромные. Один занимал всю его ладонь.

— Ужасные ящеры, — сказал Лоример с рассеянным восхищением. — Вымершие рептилии. Подобные драконам существа, сгинувшие, стертые с лица земли вскоре после зари времен.

Некоторые зубы были поломаны или сколоты, но калека показал несколько больших в превосходном состоянии. Он посмотрел на Лоримера и протянул свои сокровища, присовокупив торжественное слово. Лоример отказался. Калека с жаром настаивал. Это повторилось несколько раз, пока натуралист не понял, что отказ от подарка — не только большое оскорбление, но и вреден для здоровья пациента: спор выпил из него почти все силы. Лоример принял зубы, и индеец откинулся на спину с физическим и духовным облегчением. Лоримера подозвала индианка по соседству и сама достала кошель. У нее зубов было меньше, и всего один, продемонстрированный с большой гордостью, безукоризненный. И снова Лоримера, исцелившего ее пулевое ранение в живот, просили принять сокровища. Один за другим пациенты подзывали его и с короткой церемониальной речью вручали россыпи драконьих зубов. Никто не был так богат (ни по качеству, ни по количеству), как первый с ампутированной ногой. На пути через импровизированную палату Лоримеру пришлось собирать подношения в шляпу. Скоро горка беловатых осколков напоминала уже не зубы, а какого-то неизвестного науке моллюска или патроны для еще не изобретенного оружия.

— Есть ли валюта лучше? — рассуждал вслух Лоример по дороге обратно к фургону. — Ведь их нельзя выпускать (те существа давно вымерли), и их количество строго ограничено, а значит, зубы никогда не потеряют свою ценность. Тот же принцип у золота или бриллиантов. Но это намного ценнее. И напоминает нам, что все живое, как и товары, имеет ценность ровно потому, что взаимозаменяемо. — Он окинул взглядом кости-кинжалы. — Идеальный стандарт.

Жизнь в поселении постепенно пошла своим чередом. Раненые были вне опасности, шатры и хижины — восстановлены. Уважение к Лоримеру и Хокану рассеялось, и в конце концов на чужаков перестали обращать внимание. Единственным исключением во всеобщем равнодушии был Антим, одноногий воин, — чудесным образом восстановивший силы и теперь даже ездивший на коне. Он сделался фанатически предан Лоримеру и помогал ему во всем, в чем только возможно. Они много времени проводили вместе, и натуралист с привычной легкостью быстро усвоил азы языка Антима.

Дни напролет Хокана снедало желание отправиться на восток. Казалось, будто с каждым днем расстояние, отделяющее его от Лайнуса, увеличивается. К тому же после того, как он начал помогать Лоримеру с ранеными, возникла новая причина торопиться. Вплоть до этого его тоска по брату переплеталась и часто сливалась со страхом: ему не хватало Лайнуса, да, но не хватало и его защиты. Теперь же Хокан страшился не за себя, а за брата. Томило гнетущее ощущение, что это он нужен Лайнусу, это он должен прийти старшему брату на помощь (это волнение, заметил Хокан, росло вместе с его медицинскими навыками). Но знал он и пустыню, достаточно, чтобы понимать, что не сможет двинуться в путь один без провизии и вьючных животных. Оставалось только надеяться, что вскоре решит уйти и его друг — и что направится он на восток. Наконец однажды днем Лоример объявил, что пора трогаться.

— Я возвращаюсь в Саладильо. Антим предложил помощь.

Хокан почувствовал, как у него стынет кровь. Он сделал вдох, окинул взглядом равнины в поисках, за что ухватиться. Лоример положил ему руку на плечо.

— Не волнуйся, мой дорогой друг, — сказал он. — Ты отправишься в Нью-Йорк на коне со всеми припасами. Антим чувствует себя обязанным и перед тобой, он отдаст одного пони, а я снабжу тебя всем необходимым.

— Пожалуйста, не возвращайся на озеро.

— Я должен. Я знаю, ты понимаешь.

Хокан мог только опустить глаза.

— Покинув Саладильо, я думал, что единственный шанс найти первобытное создание утрачен навсегда. Как бы я еще вернулся в тот запустелый край? А теперь Антим говорит, что может меня отвести, может доставить к щелочному озеру. Как отказаться? Я должен найти это создание — единственное в мире, достойное имени «создание», ведь это единственный поистине созданный организм. Все остальные — лишь всё более исковерканные репродукции того основоположника. Ты понимаешь, что будет значить такое открытие. Как можно отказаться?

Хокан получил пони и одного из ослов Лоримера со всем необходимым. Натуралист посоветовал сделать крюк перед тем, как повернуть на восток. Пройдя около двух недель на север, Хокан выйдет к реке (в чем как раз будет срочно нуждаться), а спустя еще несколько дней — на крупную тропу поселенцев: даже если сбиться с курса, пропустить эту линию, растянутую от побережья до побережья, попросту невозможно. И тогда остается только двинуться против потока колонистов, а там через несколько месяцев Хокан достигнет Атлантического океана. Даже если выйдут все припасы и заболеют животные, поселенцы его выручат, а закончись у него деньги, можно недолго у них поработать (хотя тогда его отнесет на запад, но те караваны ходят медленно) и затем продолжить путь. Благодаря постоянному притоку первопроходцев это самый безопасный маршрут. И, добавил Лоример с улыбкой, из-за бурного ручья поселенцев, двигающихся в противоположном направлении с фургонами, волами, мебелью, лошадьми, скарбом, женщинами и скотом, даже покажется, будто это мир движется, а Хокан стоит на месте.

В утро прощания натуралист подарил другу немного золота, пачку банкнот разных номиналов и лакированный жестяной футляр.

— Орудия твоего ремесла, — сказал Лоример, когда Хокан открыл футляр. В нем лежали склянки, бутыльки, скальпели, иглы, нить для швов, зажимы, пилы, ножницы и прочие хирургические инструменты. — Ах да, и чуть не забыл, — добавил Лоример, пошарив в карманах. — Из тебя безнадежный навигатор. Есть ли у тебя другие таланты? Безусловно. Но куда там отличить право от лева — я потрясен, что ты отличаешь верх от низа! А потому — вот, — сказал он, вручая Хокану серебряный компас. — Его подарил мне мой учитель Блюме, а теперь он твой.

Их последние совместные мгновения прошли над стрелкой — Лоример объяснял своему другу, как найти север.

Верхом на пони рядом с маленьким осликом Хокан смотрелся великаном. Его одеяние только прибавляло эксцентричности. Ко времени, когда он покинул поселение, обнаружилось, что он шагу не может сделать без того, чтобы не порвать что-нибудь из своей тесной одежды. На прощание женщины залатали и перешили ему рубашку и штаны, сохранив первоначальную ткань и фасон, но добавив новые материалы — отрезки от шатров, обрывки от старых одеял, лоскутки, которые они ткали, когда не хватало обрывков. В итоге вышел несколько бесформенный, но прохладный и удобный наряд, чье происхождение было невозможно определить: европейский крестьянин, калифорнийский траппер и кочевой индеец в одном флаконе. Коротковолосый, оказавшийся опытным сапожником, починил и взрезанные башмаки, удлинив подошвы на пять сантиметров и заменив верхние части мягчайшей оленьей кожей: получилось что-то вроде странных мокасин с каблуками. Наконец, дети украсили его фетровую шляпу красочной лентой с переливающимся черным пером.

Странствовать через гудящую пустыню было все равно что погрузиться в состояние транса, непосредственно предшествующее сну, когда сознание призывает все оставшиеся силы, только чтобы заметить мгновение собственного растворения. Слышалось лишь, как копыта толкут тонкий слой почвы — камень, и без того измельченный годами, кости, перемолотые стихиями, прах, развеянный шепотом по равнинам. Скоро и этот звук слился с тишиной. Хокан почаще прочищал горло, чтобы убедиться, что не оглох. Поверх твердой мели пустыни — недобрые небеса и крошечное солнце, эта плотная четкая точка.

И все же, несмотря на свое неподатливое единообразие, теперь пустыня предстала в глазах Хокана совсем другой. От компаса, греющегося в его кармане, во все стороны света раскинулись невидимые лучи. Равнины уже были не голыми, а разлинованными чертами определенности, твердыми и несомненными, не хуже улиц и проездов. Знание, куда он движется, уверенность, что там, за окоемом, его встретит вереница поселенцев, что он сможет сложить костер и приготовить приличное кушанье, звук, с каким во флягах плещет вода с каждым шагом осла, вес полного кошелька в кармане, чувство, что пустыня уже не столь чужеродна, — все это превращало равнины в территорию, которую можно преодолеть и покинуть, вместо прежней удушающей пустоты, осушенной от всего, включая само пространство.

Впрочем, по важности ничто не могло сравниться с собственной лошадью. На этой лошади — его собственной — он поднялся выше большинства людей: ни у кого в Швеции, даже у самого могущественного человека на его памяти — управляющего, собиравшего подати с его отца, — лошади не было. То, что Пинго — а именно так, по словам Антима, звали лошадь — лишь отощалый пони, которого не удосужились забрать грабители, и что у него нет ни седла, ни уздечки (вместо них ему на челюсть надели жгут из шкур), отступало в тень. Хокан стал больше и свободнее. Почувствовал — возможно, впервые в жизни — гордость. И неважно, что в пустыне никто не увидит, как он облагородился. Это удовлетворение не требовало зрителей. Впрочем, одной пары глаз ему все же недоставало. Если б его только видел Лайнус — как он восседает на гнедо-чалом скакуне, да еще с ослом на поводу! Хокан баловал Пинго как только мог в своих стесненных обстоятельствах. Всегда следил, чтобы тот отдыхал, и несколько раз на дню обмахивал куском грубой холстины. Он бы сам недопивал, если бы чувствовал, что Пинго страдает от жажды. А тот взамен редко причинял хлопоты. Это было послушное животное, хоть и бессильное перед своим прожорством. Стоило грузному пони заприметить куст позеленее, как он направлялся прямиком к нему, как бы ни тянул Хокан за поводья, и замечал веревку, только объев все нижние листья, что поменьше и нежнее. Чтобы проверить, что собрал все до крошки, он фыркал на песок, упирался и искал остатки на ощупь губами. Убедившись, что больше глодать нечего, он поднимал голову и возвращал Хокану власть над их курсом. В конце концов, наблюдая, какое удовольствие приносят Пинго пиршества (и всегда стараясь угодить ему), Хокан стал уступать каждый раз.

Через несколько дней после отъезда на Пинго напал понос. Заподозрив причину болезни в листьях, Хокан старался не подпускать его к ним. Но, как бы он ни тянул его голову прочь от кустарников, Пинго все равно всасывал ползучую листву с песка. Пони стало хуже. Надеясь воспроизвести те же симптомы у себя, Хокан сорвал пригоршню листьев с нижней части куста и съел. Они были горькие и жевкие, как маленькие дохлые языки. Он ждал. Ничего не случилось. Прошло три-четыре дня, и Пинго заметно схуднул. Круп торчал из истощенной туши. Изменилось и его поведение. Он вытягивался так, словно хотел помочиться, и долго стоял на месте, затем бил копытом в землю и, наконец, ложился и катался, не заботясь о наезднике, который приучился — после того, как его пару раз едва-едва не раздавили, — спешиваться в прыжке при первом признаке припадка. В конце концов Пинго стал слишком болен, чтобы нести человека, и Хокан вел его на поводу, когда тот вообще мог двигаться. Состояние пони ставило Хокана в тупик. Он то и дело ощупывал ему брюхо, но не находил ничего странного. И все же было ясно, что Пинго умирает. И вот однажды утром, поддавшись отчаянию после бесплодного осмотра, Хокан приложил голову к боку пони скорее на любящий, чем клинический манер. И услышал шорох, баюканье накатывающих на песчаный берег волн. Он прижался ухом ниже. Мирный берег. Шуршащий шепот песка в прибое. Безмятежное побережье в кишках лошади. Он надавил кулаком на живот и снова приложил ухо к боку. Ропот песка усилился. Хокан опустошил один кожаный мешок и остаток дня шел за пони. Под вечер Пинго наконец опростался, и Хокан поймал образец в мешок. Пристально изучив навоз и не придя ни к какому выводу, он наполовину наполнил мешок водой, завязал, потряс и дал содержимому осесть. Немного погодя сунул руку, стараясь не взбаламутить жидкость, и достал до дна. Толстый слой песка. На следующий день Хокан несколько раз повторял осмотр, и всегда — с одним результатом. Он пришел к заключению, что пони, выкапывая нежные листья из-под кустарников, поедал непривычное количество песка. К этому времени Пинго уже мучился от острой рези. Хокан не видел другого выхода, кроме как вскрыть животному брюхо, сделать надрез на большой кишке, вымыть песок и зашить обратно. Такая операция без посторонней помощи и с ограниченным инструментарием, знал он, чревата опасностью, и шансы Пинго на выживание после подобной рудиментарной процедуры чрезвычайно малы. Но знал Хокан и то, что, если не делать ничего, колики вскоре прикончат пони.

На заре (он не хотел упускать ни единой секунды света) он дал Пинго с мешком мягких листьев несколько капель успокоительной тинктуры Лоримера. Скоро глаза пони сузились и почернели. Он словно щурился вглубь себя. Затем оскалился пустыне. Хоть его задние ноги подламывались, Пинго тронулся с места. Его было невозможно остановить — он не чувствовал натяжения веревки и даже волок за собой Хокана, повисшего у него на шее и взрывавшего пятками песок. Пинго безрадостно заржал, словно старая курица или уставшая ведьма. Киа, киа, киа, киа. Хокан пыхтел от натуги. Ослик смотрел на них, спокойно удивляясь утрате приличий. Пинго сел, близоруко вперившись в пустоту. Хокан пытался поднять его на ноги ласковыми словами. Внезапно, словно его хлестнул невидимый кнут, пони вскочил и продолжил исступленный марш. Киа, киа, киа, киа. И вновь Хокан вцепился ему в шею. Казалось, сила пони растет с его замешательством. Ослик стал пятнышком на горизонте. Это они ушли так далеко или ослик двигался в противоположном направлении? Хокан сумел дать Пинго еще пару капель препарата. Студенистые ноги растаяли окончательно, пони повалился на бок. На всякий случай Хокан его стреножил и побежал обратно к ослу. Тот не двигался с места.

Вернувшись к пони с ослом и инструментами, Хокан расстелил вощеный брезент, вскипятил инструменты в мутной воде (мыча под нос, как коротковолосый индеец), вымыл руки, как мог, и полностью разделся. Проделав длинный надрез на животе пони, он без труда нашел большую кишку. На самом деле она оказалась намного больше, чем он мог себе вообразить, — толще человеческой ляжки. Он запустил руку по плечо в брюхо пони, чтобы подцепить кишку и поднять, но она оказалась слишком тяжелой и скользкой. Вдобавок стало ясно, что потроха чрезвычайно деликатны и порвутся при грубом обращении. Скоро он весь покрылся потом, кровью и еще чем-то вязким. В этой бережной борьбе с исполинской змеей он смог вытянуть из брюха самую податливую часть большой кишки. Она свесилась из туши и вывалилась на парусину. Он сделал надрез длиной с ладонь и разглядел содержимое. Пинго наглотался ужасно много песка. Хокан промыл кишку, чуть не израсходовав весь запас воды. Затем зашил кишку и вернул на место. Теперь, без песка, она была куда легче, и вернуть орган на место не составило труда.

В качестве предосторожности первые два дня Хокан не давал стреноженному пони подняться с земли и продолжал поить успокоительным в небольших дозах. Когда Пинго пришло время подняться, он оказался сильнее, чем ожидалось. И все же Хокан понимал, что только через несколько недель конь сможет проходить те дальние расстояния, что они покрывали каждый день. И у них вышла почти вся вода. По словам Лоримера, они должны были прийти к реке, и, учитывая, сколько они уже прошли, она не могла быть далеко. Хокан оставил Пинго еду и воду в бочонке, зарытом по край, чтобы тот ненароком ее не разлил, привязал к прочному кустарнику на длинную веревку и, на случай если это подведет, стреножил короткой веревкой. И все равно перед уходом Хокан колебался и то и дело оглядывался на неподвижный силуэт, пока его не размыли и не стерли далекие волны разогретого воздуха.

Река — бурая линия медленной мутной воды — оказалась в каких-то двух днях пути. Хотя растительность на берегу демонстрировала ту же суровость, что пустыня требовала от всего живого, Хокана она порадовала своей зеленью — а ослик даже нашел траву, которую можно было нарвать для Пинго. В низких, переплетенных ветками деревьях — единственном убежище на мили вокруг — прятались птичьи гнезда, полные яйцами, по большей части — бледно-оранжевыми с охровыми пятнами. Хокан пару съел, а около двух дюжин разных размеров и цветов завернул в тряпку с собой. Он вернулся на берег и пытался удить с помощью хирургической нити и изогнутой иглы, но после долгого ожидания выловил только мелкую и зловонную донную рыбешку. От каждого шага по берегу разносился громкий хруст. Хокан поворошил песок мыском башмака и обнаружил, что берег весь покрыт ракушками, моллюсками, поселившимися на мели, в паре сантиметров под поверхностью. Он разжал одну и осмотрел слизняка внутри. Тот больше напоминал единый орган, чем тело из разных частей. Хокан выковырял моллюска из раковины и опустил себе в рот, стараясь не жевать и не чувствовать вкуса. Без особого труда он нарыл еще множество таких же и побросал в лохани, уже пополненные взбаламученной водой. Мешки он набил травой и яйцами и скоро отбыл с ослом в обратный путь.

Верный безропотный Пинго ждал у кустарника там, где его и оставили. Ему хотелось пить, но в остальном он выглядел поздоровее. Швы заживали, но, хоть он и стал игривей, ходить ему было по-прежнему очень больно.

Так их бивак понемногу стал постоянным лагерем. Хокан расчистил поляну посреди широкого кустарника и натянул над ней парусину, соорудив низкое тенистое укрытие, где большую часть времени и лежал, одурев от жары. Каждые дня три он возвращался с ослом к реке и привозил воду, моллюсков, яйца и траву, поэтому, несмотря на долгую задержку, их собственная провизия по большей части оставалась нетронутой. Состояние Пинго тем временем ухудшалось. Ужасно зудели швы. Он разодрал себе грудь и бока из-за множества попыток почесать шрам зубами, и часто приходилось завязывать ему пасть. Эти припадки только усиливались, а швы распухали и краснели, словно изнутри давила какая-то твердая и в то же время хрупкая сила. У Пинго выпучились глаза. Если Хокан не обрабатывал рану, то умасливал пони попить воды или закрывал его от солнца. Чуть ли не весь день он проводил, положив щеку на шею пони, чувствуя, как под шкурой подергивается плоть. Наконец у Пинго не выдержали ноги, и он лег. От дыхания остался изломанный шорох — словно в проржавевшей трахее перекатывались жухлые листья. Глаза чуть ли не лезли из орбит. Рана жила собственной жизнью — теплая и мальвовая, натянутая и пульсирующая.

Личинка показалась из-под шва в тот же день, когда у Пинго начались галлюцинации. Хокан вытянул ее и увидел, что в ране кипит целое гнездо червей. Позже в тот день уши Пинго затрепетали, словно кишели изнутри насекомыми. Потом он тряс головой и хлестал хвостом по крупу, отгоняя невидимых слепней. Потом попытался встать, но не смог. Потом закричал. Ничего подобного Хокан еще не слышал. Два скрежещущих друг о друга чудовищных лезвия. Пинго кричал, пока не надорвал легкие. Потом закричал еще. И еще, и еще. Хокан обнял за шею пони, чьи горячечные глаза высасывал из глазниц горизонт. Пинго все кричал, на его горле дыбились вены и связки. Хокан стискивал его сильнее и плакал. Крики прекратились только после большой дозы успокоительного. Когда Пинго потерял сознание, Хокан перерезал ему полую вену и каротидную артерию, скатал свою парусину и ушел.

Он не видел собственного лица с самого Клэнгстона. Лишь осколки отражения на лезвиях, мутные пятна на крышках, дрожащие образы на воде или выпуклые карикатуры на стакане — но не полную истинную картину своих черт. А теперь оно лежало в пустыне. Его лицо.

Шагая рядом с ослом, он пересек мелкую речушку и еще несколько дней двигался на север без происшествий. Хокан уже привык к тем иллюзиям, что пустыня сотворяла из песка. Не раз видел, как вдали возникают озера и развеиваются, стоит подойти; не раз дарующие надежду или внушающие страх силуэты на горизонте оказывались не более чем туманными призраками марева. Но вот этот ослепительный свет от земли не походил ни на что, и его странность подтверждала его действительность. Не просто блик, а словно застывшая вспышка, приостановленный в кульминации взрыв. От яркой белизны резало глаза. Приближаясь к немой нескончаемой детонации в песке, Хокан, хоть смотреть на нее прямо было больно, все же понял, что она чуть приподнята от земли. Уже скоро он достиг полыхания. Это было зеркало на открытой дверце большого гардероба. Шкаф валялся на задней стенке, распотрошенный, а открытая дверь свешивалась на петлях под углом. Хокана впечатлило изящество гардероба — чувственные спирали и завитки, правдоподобные лапы и когти, пухлые херувимчики и цветы. Это была самая мягкая поверхность, что он касался за долгий путь по ноздреватой, подобной пемзе пустыне. Несмотря на глубоко интимную — даже супружескую — ассоциацию, шкаф напоминал и о людном мире, светской утонченности, какую Хокан мог только воображать. Вообще-то этот шкаф был самым материальным воплощением удобств цивилизации, которые ему никогда не выпадал случай пощупать и рассмотреть. Когда он наклонился провести пальцами по черному дереву, его положение по отношению к зеркалу изменилось. Солнце уже не падало на стекло, и он наконец смог в него заглянуть. Не сразу он смирился с тем, что видит свое лицо. Многие старые черты ушли, пролегли новые, и ему пришлось еще поискать себя в этом образе у ног. Над губой нависла рыжая тень усов, подбородок и впавшие щеки пестрели робким обещанием бороды. При виде истощения и выступающих костей он вспомнил о зубах. С немалой тревогой раскрыл он потрескавшиеся белые губы. Только рот, влажный и красный, и не тронула во всем его организме засушливая пустошь. С облегчением найдя зубы здоровыми как никогда, он вернулся к странному лицу, что недоумевающе смотрело в ответ. Он весь усох и сморщился — солнце выжгло в коже глубокие складки. Глаза вечно щурились, но не в намеренной угрюмости. Теперь это его лицо: изборожденное постоянным прищуром человека, стоящего перед ослепительным светом или неразрешимой задачей. А глаза, почти невидимые в узком овраге под насупленным лбом, смотрели больше не пугливо или любопытно, а бесстрастно голодно. Почему — того не знал он сам.

Прежде чем пойти дальше, он почувствовал искушение разбить зеркало и прихватить осколок с собой, но величие гардероба остановило его. Подумал он и о том, что когда-нибудь за мебелью обязательно вернутся хозяева. Хокан бросил взгляд на прощание и ушел.

С каждым днем продвижения на север трава становилась все обильней, а земля наконец пожелтела. Вода попадалась чаще, но пил он по-прежнему с почтением. Мушки и москиты гнали его с ослом вперед — они так лютовали вне защиты дымящего костра, что однажды осел сорвался с места вскачь через равнины. Впрочем, деревья и густые кусты скудели, и скоро у Хокана кончилось топливо. Теперь он перешел на сушеное мясо и сырые грибы. Псы, грызуны и птицы стали привычным зрелищем в этом травяном просторе, тягавшимся с самим небом, и Хокан ощутил радость оттого, что снова был живым среди живых.

Спустя пару дней, когда пустыня уступила прерии, Хокан наткнулся на кресло-качалку, скрипевшую посреди глуши под рукою ветра. Долгое время, приближаясь, он не мог понять смысл кресла, словно это не предмет, а слово на странице, сложенное из тех символов, что навсегда останутся для него шифром. Хокан не сводил с него глаз. Что значит кресло? Он подошел и коснулся его. Сел. Обширные равнины отступили. Он почувствовал себя вне своей стихии, и в этом сквозило что-то волнующее и комичное. Но в то же время почувствовал он себя как никогда одиноким — меньше, хрупче.

Хокан не вел счет времени, но верил, что, согласно указаниям Лоримера, уже скоро выйдет на дорогу. И в самом деле, через три-четыре дня после встречи с креслом-качалкой Хокан наконец наткнулся на тропинку. Он ничего не мог понять. Если поселенческие обозы — целые странствующие города, то эта колея словно знала только пеших путешественников и была глубиной всего в ладонь. Ее никак не могли протоптать волы и фургоны, и все же из-за своей прямоты она могла быть только искусственной. Он шел по ней несколько миль на север, как вдруг впервые увидел за кустами на небольшом пригорке бизонов. Они шли один за другим по тропинке, гуськом, медленно и очень целеустремленно. Степь позади этой величественной процессии, сколько видел глаз, темнела от бизонов, что паслись или барахтались в мутных водоемах. Хокану показалось, будто эти звери неумело слеплены из двух разных туш. Круп и задние ноги явно принадлежали лошадям — стройные и поджарые, — но вот от последнего ребра начиналось преображение и, словно природа передумала на полпути, животное колоссально, чудовищно раздувалось, становилось вдруг мощнее и выше. Хребет поднимался круто и обрывисто, удерживая голову столь массивную (может ли вмещаться мозг или хотя бы мягкая ткань в этом твердом, непрошибаемом, как наковальня, валуне из кости, с виду непроницаемом даже для звука?), что, в сравнении с маленьким задом, ее как будто прифантазировали на этой туше. Под парой острых рогов по бокам черепа пробурилась пара черных глаз. Если хоть какое-то животное из виденных Хоканом в Америке и напоминало завиральные выдумки его брата, то это бизон.

Он продолжил путь. Со временем стали чаще встречаться черепа бизонов, некоторые — выбеленные стихиями и чешуйчатые от лишайника. Хокан решил, что этих бестий изводят на охоте первопроходцы, а разбросанные предметы, найденные в следующие дни, — сундук с фарфором, остов кровати, прялка, буфеты, несколько чугунных плит, большой ковер, что он раскатал на траве, — вроде бы подтверждали близость тропы. Иной раз шел дождь — и всегда казался чудом.

Однажды вечером, после очередного короткого ливня, Хокан услышал церковную музыку. Ее нес ветер, обрывками и лохмотьями, словно рваный флаг. Но, хоть текстура и привкус действительно наводили на мысли о церковной музыке, Хокан еще никогда не слышал ничего подобного — печального и непостижимого.

Взяв путь на прерывистое звучание органа, Хокан вышел к трем индейским шатрам. Он неподвижно остановился в паре сотен метров, чтобы его заметили, и, когда убедился, что его приближение не примут за подкрадывание, подошел к шатрам. Верхние клапаны среднего шатра выпускали клубы дыма. Там жарили мясо. Приблизившись, он увидел четверых-пятерых людей, лежащих на земле. Рядом с ними сидел мужчина и играл на гармошке. Он был высок, гибок и дотошно опрятен. Его волосы стягивались узлом на затылке, на шее висел нагрудник, сплетенный из монет разных размеров. Под этим украшением грудь была голой, но на плечи он накинул выбеленную шкуру бизона. Левой рукой он качал меха инструмента, а пальцами правой медленно проходил впроброс по клавишам, наигрывая случайную мелодию. Время от времени он останавливался, чтобы отпить из фляги, иногда задевая клавиши и сотрясая воздух нестройными россыпями звука. Он был пьян, и, очевидно, скоро присоединится к бесчувственным товарищам в грязи. Хокана он заметил, но тут же выкинул из головы. Кругом шатров — драных шкур бизонов на рамах из шестов — сушилось на веревках из шерсти и кожаных шнурках мясо. Обойдя шатры, Хокан увидел женщин на коленях, отскабливавших острым кремнем шерсть с недавно снятых шкур и втиравших в кожу бизоньи мозги — видимо, ради ее размягчения. Заметив его, они не удивились. Его пригласили в шатер и накормили жареным мясом с ребер, висевших на веревке над огнем. Женщины сидели и смотрели, как он ест. Когда огонь начал затухать, кто-то бросил на угли бизоний жир. Бешено полыхнуло, осветив все предметы в шатре до единого: каменный молот, серебряные приборы, портрет дамы в корсете, ворохи шкур и одежд, графин с многогранной пробкой, стрелы, заблудившуюся люстру, луки, чучело совы под стеклянным колпаком, ступку, запеленатого малыша, швейную машинку, расписанные птицами и бизонами щиты, пустые бутылки и кувшины. Музыка гармони прекратилась. Хокан завершил трапезу, и женщины вывели его наружу. Пьяницы распластались кляксами на темной земле. Хокан в благодарность поделился с женщинами мукой и ушел в ночь.

Однажды утром он проснулся, обнаружив, что заночевал в двух шагах от маленького кладбища. На надгробиях — трех досках, воткнутых в землю, — были выжжены железом слова. Хоть прочитать их Хокан не мог, все же видел в нетвердых линиях отчаяние. Две могилы принадлежали, должно быть, совсем маленьким детям. Землю на всех трех взрыли и расцарапали голодные лапы. Хокана до глубины души опечалило противопоставление импровизированного, преходящего вида могил и окончательного, неизменного состояния упокоенных в них. За следующие дни он привык к виду разбросанных по равнине неглубоких могил, из которых немногие избежали надругательства диких зверей, и куч нескладных и непрактичных предметов. Потом пошли запахи. После столь долгого времени в пустыне, которая ничем не пахла (а он давно перестал замечать немногие и привычные ароматы своего тела, своих животных, своих костров), он врезался в вонь цивилизации не как в пары, а как в твердую массу — запах одновременно скользкий и колючий, пронзительный и густой. И все же, несмотря на тлен и разложение, те миазмы вернули и ощущение жизни. Протухшее мясо, экскременты, прокисшее молоко, пот, овсянка, уксус, гнилые зубы, бекон, дрожжи, порченые овощи, моча, клокочущий лярд, кофе, болезнь, плесень, воск, кровь, суп. Два дня Хокан шел против нарастающего смрада, пока не увидел прочерченную по краю прерии долгую ползущую линию.

Начало и конец обоза загибались за горизонт, и потому издали он казался неподвижным. Только вблизи Хокан разобрал тяжело ступающих животных, тянущих громоздкие фургоны, и бредущее подле них множество мужчин, женщин, детей и псов. Верхом ехали немногие. Почти все седла — пусты; большинство козел — свободны. Топая рядом со своими тягловым скотом, погонщики щелкали (а то и нещадно хлестали) длинными кнутами и понукали или оскорбляли запряженных животных. Все были молоды, но выглядели старыми. Большинство увлеклось всепоглощающим делом движения: подгоняли волов, поправляли сбруи, подтягивали гужи, сменяли колеса, натягивали ободья, смазывали оси, направляли животных, приструнивали детей. Кое-кто умудрялся разделять на ползущих фургонах семейные мгновения: трапезничать, молиться, играть музыку и даже давать уроки. От партии к партии переходили люди, торговались и менялись. И повсюду — псы. Одни лениво плелись под фургонами, прячась от солнца, но большинство бежали сворами, гарцевали меж ног тяглового скота, клацали зубами и тявкали, докучали волам, вынюхивали съестное, влезали в драки и получали по ребрам нетерпеливым башмаком. На бровке колеи стояли у сломанного фургона несколько поселенцев, слаживая из бревна новую ось. Настолько далеко от тропы, насколько позволял здравый смысл, встали в кружок женщины, все — лицом наружу, подобрав юбки и так сложив круглую ситцевую ширму. Когда выходила, поправляя платье, одна, сразу заходила другая. Порой издали доносился никем не замечаемый выстрел ружья. Караван то и дело покидали и нагоняли разведчики. Когда Хокан проходил мимо фургонов, люди умолкали и буравили его из-под шляп и чепцов невидимыми в тени глазами. В эти короткие затишья он слышал только скрип железных ободьев, дребезжание сбруи, сухой стук дерева по дереву и непослушное хлопанье непромокаемых покрышек.

Обочины колеи расплылись сплошной сточной канавой, куда мужчины и женщины без конца плескали отходы из ведер. Тут и там, будто неравномерные веховые камни, из грязи высились горки сгнившего бекона и потрохов. Скукоживались под солнцем дохлые коровы и лошади, многие — уже освежеванные. Хокан шел против течения. Немыслимо, чтобы у этой многолюдной процессии был конец. Лоример был прав, когда назвал ее огромным городом, растянутым в одну тонкую ползущую вереницу.

Кое-кто подталкивал друг друга локтями, прыская при виде наряда Хокана. Но по большей части на него поглядывали с немым любопытством. Никто его не приветствовал. Он заметил юную пару — ненамного старше его, решил он, — и, обуреваемый застенчивостью, сменил направление и пошел рядом с ними по другую сторону склизкого ручья. Они украдкой бросали на него взгляды, обмениваясь встревоженными шепотками. Наконец он нашел в себе смелость и обратился к ним. Представился. Они вежливо сделали вид, что поняли его имя, а он — что понял их. Последовало долгое молчание. Мужчина подгонял упряжку. Хокан спросил, не будет ли у них лошади на продажу. У них лишних не было, но они отослали его к человеку в нескольких фургонах впереди, с табуном больше, чем у всех в их партии. Хокан поблагодарил пару и нагнал того человека. После короткого и неудачного приветствия Хокан объяснил свое дело. Мужчина назвал огромную сумму, пред которой бледнел весь капитал Хокана, до сих пор казавшийся весьма внушительным.

Остаток дня Хокан бродил взад-вперед вдоль процессии, выспрашивая лошадь на продажу. Продавцы заламывали невозможные и не имевшие друг к другу отношения цены: один просил чуть ли не в сто раз больше другого, тоже ломившего заоблачную сумму. Вся торговля, какую видел Хокан с самой высадки в Сан-Франциско, проходила на необыкновенных условиях, всегда продиктованных обстоятельствами. Фунт бекона, за который старатели в пустыне платили золотом, сегодня гнил на обочине тропы переселенцев. Обычная деревяшка, на какую траппер и не взглянет, сейчас, в равнинах со скудной растительностью, шла за теленка, лишь бы заменить сломанную ось. И только лошади освобождались от этих перепадов цен. Их было попросту не купить. Куда там: ими толком и не торговали. Люди не хотели расставаться с лошадьми, сколько им ни предложи, а если и были вынуждены их продать, всегда чувствовали себя обманутыми, даже если получали баснословные деньги, — видимо, потому, что знали, что им все равно не заменить отданное. От этого осознания утрата Пинго, и без того болезненная, становилась и вовсе невыносима. Каждый день Хокан вспоминал тот душевный подъем, что испытывал на собственной лошади, — ощущение столь яркое (его прямо-таки распирало от гордости), что оно пускало во времени из прошлого рябь, лизавшую настоящее.

Путь до Нью-Йорка пешком, быть может, и не идеален, но не так уж невозможен, подумал он. Достаточно часто шел дождь, припасы легко находились вдоль обочины. Он уже смирился с этим планом, когда к нему приблизился вооруженный всадник и остановился на благоразумном расстоянии.

— Добрый вечер, — сказал мужчина, чья борода еще не нагнала усы — видимо, ей предшествовавшие. В этой бурной поросли светилась спокойная, но яркая улыбка, а под густыми бровями — дальними отпрысками тех усов — искрились зелено-голубые глаза, которые, хоть и уставились на Хокана, по-мышиному подергивались из стороны в сторону. Было в его лике что-то солнечное и даже мелодичное. Он казался самым счастливым человеком, кого Хокан видел со времени прибытия в Америку — а то и в жизни. Хокан поздоровался в ответ, и мужчина начал, по всей видимости, приветственную речь, из которой Хокан не понял практически ничего. И все же заметил, что интонация и ритм голоса противоречат выражению лица: черты естественным образом передавали что-то вроде жизнерадостности, но не отражали внутреннего состояния. После неудавшейся попытки общения мужчина понял, что у пришельца ограниченный английский, и тогда заговорил медленно и — как часто делают, обращаясь к иностранцам, — громко. Хокан отвечал как умел, а мужчина кивал, словно мог глубокими взмахами подбородка вырыть из воздуха слова, каких не хватало шведу. Они представились друг другу (Ястреб? Ястреб может? Что может ястреб?), и Джарвис пригласил Хокана на ужин со своей семьей.

В пути стало ясно, что в этом обозе царят распри и существует по меньшей мере две группы: те, кто тепло приветствовал Джарвиса, и те, кто, враждебно насупившись, не подавал ему руки.

— Слышал, ты ищешь лошадь, — сказал Джарвис.

— Да.

— Хочешь одну из моих?

— Сколько?

— Ты, наверное, голодный.

Измотанная и вечно закутанная в шерстяное клетчатое одеяло, Эбигейл, жена Джарвиса, была лишена всей той радости и веселья, какими лучилось — пусть даже, вероятно, вопреки себе — лицо ее мужа. Это была сухощавая мать семейства, обезображенная усталостью и ожесточением. Ей докучали дети. Ей докучала погода. Ей докучал супруг. Ей докучал скот. Ей докучал Хокан.

Солнце готовилось зайти. Словно по всеобщему согласию, по каравану разнеслись возгласы и выкрики, процессия встала. С трудом, но и с большой слаженностью погонщики выбрались из колеи и разошлись от тропы. Равнины огласились пересвистом и теми немногими словечками, что как будто понимали волы: «Пошел! Йа! Пошел! Но!» Постепенно и (несмотря на изнурительные неповоротливые маневры) повозки были с удивительным изяществом составлены в широкие круги, задние валы скованы дышлами. Волов распрягли и оставили свободно бродить с большей частью стад внутри этих импровизированных загонов, а оставшийся скот и лошадей стреножили и пустили пастись в свое удовольствие. На земле расстелили каучуковые подстилки, зазвенела домашняя утварь. Пока мужчины ставили снаружи круга шаткие палатки, женщины вынимали из мешков и ящиков твердые бурые диски, добавляли к растопке и поджигали. Хокан заглянул в костер и спросил Эбигейл, что это за лепешки. Она пропустила вопрос мимо ушей. Он достал одну из сумки и принюхался. Навоз. Джарвис увидел, как он изучает лепешку, и растолковал: как наверняка уже заметил Хокан, на равнинах хвороста не хватало, оставалось полагаться только на сушеный бизоний навоз. Горел он ровно и не давал дыма, ярче светясь там, где на него капал жир с жарящегося на вертелах мяса бизонов. Их мясо, а также бекон и кукурузная мука, жаренные в бизоньем лярде, и служили здесь, как узнает Хокан, ежедневным рационом. Остатки этих яств, копившиеся день за днем в посуде, которую никто толком не чистил, затвердевали коркой на дне каждого котла, сковороды и миски, пропитывая все, что в них ни положи (в том числе редкие соленья или сушеные яблоки, замоченные в теплом бренди, по праздникам), одним и тем же вкусом.

За ужином Джарвис расспрашивал Хокана о нем и его приключениях. Они плохо понимали друг друга, но Джарвис, умело пользуясь своей внешностью, настаивал с шутливым упорством. Особенно его заинтересовала клэнгстонская дама и ее банда (Сколько человек? Что за оружие? Где именно город?). А еще он снова и снова возвращался к пункту назначения следопыта Лоримера. Ответы его самого, в свою очередь, звучали расплывчато, а от всего касавшегося его напрямую он вяло отмахивался. Позади них, где-то за огнем от костров, пороли ребенка. Когда Хокан уже в третий или четвертый раз попытался объяснить местонахождение Клэнгстона — обреченный ограниченным лексиконом и хронической дезориентацией, — его прервал подошедший крепкий фермер, снявший шляпу и нервно мявший ее в руках.

— Мистер Пикетт, сэр, — пролепетал здоровяк, с трудом справляясь с застенчивостью.

— Джарвис, — поправил тот, снова полагаясь на свой светлый лик. — И брось уже «мистера». Я же просил — просто Джарвис, — дружески укорил он.

— Мистер Джарвис, сэр, — пробормотал детина, протягивая мешочек. — От моей супруги, сэр. С наилучшими пожеланиями.

Он чуть ли не сделал книксен, подогнув колени и отдавая гостинец Джарвису, который, не вставая с брезента, церемонно его принял.

Из сумрака раздался свист розги и приглушенный вскрик.

— Эдвард, — произнес Джарвис с торжественной признательностью. — Благодарю. Покорнейше благодарю.

Эдвард смотрел только на свою задушенную шляпу. Джарвис раскрыл мешочек и высыпал горсть глазированных пеканов. Попробовал один на вкус. Пышный светлый ус приплясывал под каждый хруст. Эдвард все смотрел на руки, стискивающие шляпу. Свист и вскрик.

— Золотые самородки. Вот что это такое. И когда я их едал в последний раз? Много лет назад?

— От супруги, сэр.

— Что ж, прошу… прошу… отблагодари ее от меня. — Джарвис уже хотел положить в рот новый орешек, но словно опомнился. — Прошу прощения. — Он протянул мешочек. — Прошу.

— Спасибо, не надо, сэр.

Хокан тоже отказался. Джарвис пожал плечами, съел еще пекан и положил кулек рядом с собой. Эдвард пожелал им спокойной ночи, попятился, развернулся и ушел.

На протяжении вечера сцена повторялась, но с другими посетителями и другими подношениями, пока Джарвис снова и снова выспрашивал у Хокана одно и то же («Но где они? Значит, ружья и пистолеты, а? И сколько, говоришь, их всего было?»). К Джарвису подобострастно подбирались робкие мужчины и женщины с гостинцами — чай, меласса, карманный ножик, сушеные тыквы, табак, серебро. И каждый раз он вел себя скромно, но так, словно этого заслуживает.

— Итак, лошадь, — произнес Джарвис, приняв в дар одеяло от девушки с малышкой, которая могла быть как ее сестрой, так и дочерью. — У меня найдется одна.

— Сколько?

— О, право, — сказал Джарвис, разыгрывая обиду.

Последовала пауза. Наверное, он ожидал, что Хокан ее нарушит новой просьбой назвать цену.

— Умеешь обращаться с пистолетом? — спросил Джарвис, когда пауза неловко затянулась.

Хокан не понял.

— Пистолет, — повторил Джарвис, изобразив большим и указательным пальцами, как стреляет.

Хокан покачал головой.

— Слушай, — сказал Джарвис. — Здесь меня многие любят. Да ты и сам видел. Вот. — Он показал на подарки и пожал плечами. — Но есть и такие, кто… Слушай. Это трудолюбивый народ. И здесь все, что у них есть. Кое-кто переживает. И, боюсь, кое-кто жаден до моей жизни.

Хокан опустил глаза.

— Ты крупный малый. Путешествуешь один. Без имущества. Без семьи. Мне бы не помешала твоя помощь. Просто поезжай со мной. Мы прибудем через несколько недель. И тогда получишь свою лошадь. С ней ты легко наверстаешь упущенное время. Что скажешь?

— Не знаю.

Хокан не знал, где они находятся (ближе к Тихоокеанскому побережью или же к Нью-Йорку?), и не мог оценить, стоит ли следовать за Джарвисом и потом наверстать на лошади или проще выдвигаться пешком немедленно. Вдобавок сам вопрос предложенной работы и вытекающих из нее рисков. Недовольство, клубившееся в партии, было налицо, враждебность многих к Джарвису бросалась в глаза. Но, в отличие от угрюмых старателей, встречавшихся по пути, или клэнгстонской банды, или следопыта Лоримера с его отрядом, все это семейные люди. Они тяжело трудились, растили детей и читали Библию. Каким бы ни было их возмущение, Хокан не мог и вообразить, чтобы они кого-то хладнокровно застрелили. К тому же многим Джарвис нравился — тому доказательством те же подношения. Что бы ни распаляло его противников, Хокан не представлял, что такого мог совершить Джарвис, что обосновывало бы его страхи перед местью. Хокан вспомнил о Лайнусе и задумался, как бы поступил он, не подверженный и минутным колебаниям. Принял бы брат составляющие этой задачки — оружие, лошади, мятеж, прерии — как совершенно ожидаемые обстоятельства и имел бы ответ наготове? Сам Хокан только знал, что, возможно, это его единственный шанс заполучить лошадь.

— Вот что я тебе скажу. Прокатись с нами пару дней. Пораскинь мозгами. А я в придачу добавлю седло.

Ко времени, когда умер костер, на брезенте Джарвиса уже образовалась солидная куча вещей. Он завернул все в подаренное одеяло, пожелал Хокану доброй ночи и удалился в свой фургон. Порка в темноте, ненадолго прекращавшаяся, возобновилась вновь.

— Встаем! Встаем! Встаем! — С первыми лучами воздух наполнился криками. А с ними заревели ослы, вырывая даже из самого крепкого сна: выходить и приниматься за работу. Скатывались палатки; шкворчали в лярде кукурузная мука и оладьи на воде; волов тянули на веревках обратно под ярмо; запрягались повозки; на стойки фургонов натягивали брезентовые покрышки. Все это делалось под надзором псов, бродивших по быстро испарявшемуся лагерю.

— Вперед! Вперед! Вперед! — отдавалось теперь по равнинам эхо, когда фургоны вернулись на тропу и продолжили свой неторопливый путь.

Позже тем днем Джарвис, с лопатой и сломанным колесом на седле, позвал Хокана с собой. Они направились на юг, прочь от тропы, и остановились, когда караван пропал у них за спинами. Спешившись, Джарвис попросил помочь врыть колесо в землю и подпереть камнями. Установив его, они отошли на пятнадцать шагов, и Джарвис извлек из-за пазухи самый странный пистолет, что видел Хокан. В рукоятке или курке ничего особенного не было, но остальное выглядело чудовищным наростом, словно пистолет перекосило от какой-то смертельной болезни. На его центральной оси был круг из шести тяжелых стволов. Спереди шесть дул напоминали серый цветок. От него пахло смазкой и серой.

— То-то, — сказал Джарвис, глядя на пистолет и мечтательно улыбаясь. — Спорим, ты еще не видел «перечницу».

Он взвел незаряженное оружие и несколько раз сжал спусковой крючок. После каждого щелчка ударник поднимался, и стволы проворачивались, подставляя под боек новый цилиндр.

— Видишь? И не надо каждый раз перезаряжать. Это тебе не кремневый хлам. Он тебя только прикончит. Дважды! — Джарвис хохотнул. — Тебя успеют убить дважды, пока ты возишься с этим старьем. — И все это время он тянул спусковой крючок, стволы вертелись, а курок тюкал по пустым каморам. — Нет-нет. Это тебе не кремневый хлам. Просто кладешь это сюда, — объяснял он, заряжая капсюли в каждое дуло. — И готово дело. Не один, не два, а целых шесть выстрелов, — сказал он, вложив стальные шарики. — Гляди.

Джарвис прицелился и выстрелил в колесо несколько раз подряд. Резкость выстрелов слегка приглушалась округлой махиной пистолета.

Колесо осталось невредимым.

— Что ж, целиться непросто, ведь оружие тяжелое. Из него полагается стрелять, опираясь на луку.

Он снова начал зарядку.

— И это требует времени. Зато потом будет шесть выстрелов. — Долгая пауза. — Шесть. — Долгая пауза. — Даже не почувствуют шариков в своих потрохах.

Хокан сел на землю. На него уставились лошади.

— Подойдем-ка поближе, — сказал Джарвис, закончив.

Они приблизились к колесу на шесть-восемь шагов. Джарвис прицелился и выстрелил. На сей раз он делал перед каждым из шести выстрелов паузу. Колесо, однако, осталось нетронутым.

— Может, пули летят между спицами? — задумался вслух Джарвис.

Он вернулся к лошади, снял скатку за седлом, вернулся к врытому колесу, накинул на него одеяло и вновь приступил к долгому процессу перезарядки.

— За меня голосовали, знаешь ли. Меня избрали. Капитаном партии. — Джарвис не отрывал глаз от пистолета. — К нам пришли из других отрядов. Видишь ли, у меня есть кое-какие знакомства на той стороне. Важные люди. Я могу гарантировать триста двадцать акров по прибытии. По меньшей мере — триста двадцать. И я знаю тропу. Ходил на запад пару лет назад, а потом вернулся за женой и детьми. Три раза туда-сюда. И вот что мы имеем: человек, который знает дорогу и может кое-что предложить в ее конце. И все равно. Распри, разногласия, недоверие. Зависть? Не знаю.

Он подошел на пару шагов, оставив между стволом и колесом всего метр-другой, и расстрелял его в упор. Одеяло плясало на ободе, как обезумевшее привидение. На пятой пуле колесо опрокинулось. Джарвис подошел и последним выстрелом добил мишень.

Опустив взмыленные морды, волы словно не тянули фургоны, а вращали целую планету, упираясь копытами в землю. Ехать через нехоженую равнину было как двигаться через удивительно густое вещество. Вдобавок к валунам и ямам, что прятались в траве и постоянно грозили сломать (и часто ломали) оси и ободья, сопротивлялась сама земля, не утрамбованная колесами или копытами. Они двигались со скоростью вполовину меньшей против прежней — по чьим-то подсчетам, проделывая десять, а то и восемь километров в день. Джарвис не терял солнечного расположения духа. По его словам, один километр на коротком пути стоил двадцати на тропе с теми упрямыми босяками.

Хоть и ослабев от потери крови, изувеченный мальчик быстро приходил в себя. Несколько дней Хокан давал ему успокоительное, считая постоянный небольшой жар добрым признаком того, что организм выжигает болезнь. Время от времени мальчик во сне исступленно скребыхал по простыне там, где не хватало его конечности. Хокан навещал его чаще необходимого. После осмотра швов девушка часто угощала его едой или чашкой молока, чтобы он задержался подольше. Ел или пил он в стеснительном молчании. Набираясь смелости поднять взгляд, он иногда видел, что она смотрит на него — как ему хотелось верить, с восхищением.

День ото дня ее волосы казались то медными, то золотыми, а с волосами и цвет глаз менялся от зеленого к серому. Веснушки то множились, то пропадали, то возвращались и перемещались, будто созвездия. Никогда еще Хокан не присматривался к человеку так близко, гадая, действительно ли происходят эти превращения, или все дело в его обостренном внимании. Ночами он почти не спал, воображая, какой она предстанет на другой день.

Если бы все зависело от Хокана, он так бы и не узнал ее имя. Она словно поняла, что он слишком стесняется или робеет вступать в разговор и что от любых поощрений только глубже уйдет в себя. Но все же сумела показать свою открытость небольшими жестами. В том же духе Хелен сама назвала свое имя, не спросив его. После недолгих колебаний он пояснил, что его зовут не Ястреб, а Хокан. Хелен — одна из немногих в Америке — в самом деле пыталась это произнести. Она смеялась, когда искала нужную форму странных гласных, но, хоть Хокан и смеялся с ней, он впал в хмурый транс, глядя, как ее губы складывают его имя. В тот день она даже его записала, не зная, как будет правильно, и Хокан хранил тот клочок бумаги еще долгие годы, думая каждый раз, как на него смотрел, что он здесь — в этих бледнеющих линиях на пожелтевшем обрывке обертки, где невозвратимое прошлое умудрялось цепляться за настоящее, — он здесь даже ощутимее, чем в собственном теле. Однажды он принес семье сушеные фрукты и цукаты. Они не посмели к ним даже притронуться.

При каждом посещении Хокан старался избегать отца мальчика. Он поверил в мошенничество Джарвиса, но все еще носил на ремне большую пушку — и от этого брататься было сложнее. Хокан с радостью бы порвал с нанимателем, но тревожился также и о том, что, если вернет пистолет, Джарвис просто отдаст его другому — скорее всего, тому, у кого руки чешутся спустить крючок. Хокан рассуждал так: пока пистолет у него, одним пистолетом для волнений меньше. Боялся он не за себя: он уже давно решил оставить партию Джарвиса. Короткий это путь или нет, он мешал планам самого Хокана. Уже было ясно, что лошади скоро ждать не приходится и лучше вернуться на тропу и идти пешком против течения до самого Нью-Йорка. А значит, пистолет не имел отношения к его безопасности. Волновался Хокан за раненого мальчика и его сестру. Что станется с ними? Кто заступится за Хелен? Впервые он разрывался между верностью брату и обязательством перед другим человеком.

Скромную лощину, которой они ехали, окружали низкие холмы, но она едва ли заслуживала громкого звания долины. Первой всадников за грядой заметила Хелен. Они появлялись гуськом один за другим, и вот уже на каждой стороне долины, в полукилометре впереди, ехало по шесть человек. Хокан обернулся и увидел похожий отряд в нескольких сотнях шагов от хвоста их партии. Он чувствовал их настороженный враждебный взгляд. Если бы всадники помчались галопом по склону, они бы легко разрезали партию. Обоз встал. Из-за холмов показались новые всадники.

— В круг! В круг! — воскликнул Джарвис.

С неповоротливостью, противоречившей звенящей в воздухе панике, фургоны поставили в круг. Непонятно, кто отдал приказ, но люди баррикадировали проемы между фургонами ящиками, столами, бочками, мешками с зерном и мукой, а женщины заряжали оружие — по большей части однозарядные пистолеты и мушкеты — и доставали дубины, ножи и даже мечи, выкованные из плугов. Почти никто не говорил. Всадники неторопливо надвигались на баррикады вдоль подножий холмов. Из отряда на северном фланге раздался крик. На юге им ответили. Всадники стекались со всех четырех сторон.

— Индейцы! — воскликнул кто-то, когда они приблизились.

У мужчин в бизоньих шкурах были раскрашенные лица и перья в волосах. Они окружили процессию. Из-под кожаных балахонов показались длинные ружья, мушкеты и мушкетоны.

— Ложитесь! — закричала женщина.

Еще один боевой клич — и всадники разом открыли огонь.

Когда выстрелы отгремели, через последовавшее затишье пробился хриплый стон. Хокан оглянулся и увидел, как вол припал на колени и рухнул на бок. Мигом сбежались псы — лакать растекавшуюся лужицу крови.

— Здесь же дети! — воскликнул мужчина.

— Огонь! — гаркнул Джарвис.

Поселенцы дали ответный залп. Воздух застлало пороховым дымом. Никто не попал.

Всадники приступили к долгому процессу перезарядки — как и женщины, поджидавшие с шомполами и мешочками дроби, пока мужчины укрепляли баррикады. С заряженным оружием они вернулись по местам.

После тишины — клич, за которым последовал огонь.

Поселенцы дали ответный залп.

Ничего. Не считая дырок в покрышках нескольких фургонов, с тем же успехом обе стороны могли бы палить холостыми.

Осаждающие нарушили строй и собрались на совещание.

— Им нас не взять, — громко зашептал Джарвис партии. — Они не могут подобраться. Не могут.

— Но сколько можем держаться мы? — спросила поселенка.

— О, хоть неделями, — пренебрежительно отмахнулся Джарвис. — Но они на недели не останутся. Не стоит того.

В нескольких фургонах справа муж тихо и горячо ругался с женой, которая, как понял Хокан, уговорила его расстаться с безопасностью тропы.

Внезапно и без оглядки всадники сорвались к холмам, поднялись по склону и скрылись за грядой. Кое-кто возликовал. Джарвис призвал к тишине.

— Это еще не конец, — сказал он.

Мужчины стояли на страже. Женщины готовили обед, мешая в котлах шомполами. Все молчали. Люди как никогда остро осознавали происходящее вокруг. За трапезой Хокану казалось, будто он с чем-то прощается.

Вернулось около половины индейцев. И снова они окружили кольцо повозок. После паузы и боевого клича они открыли огонь. Поселенцы ответили. Никто не попал. Все перезарядились — новый залп. Свистели и стонали пули, далеко минуя свои цели. Последовало еще три-четыре громких и безобидных обмена выстрелами.

И вдруг по склону сошел лавой отряд белых — с криками, ревом, потрясая винтовками. По кружку индейцев пробежало рябью замешательство и ужас. Застигнутые между огнем из фургонов и новоприбывшими спасителями, что рассыпались широким кольцом, индейцы принялись улюлюкать и кричать и поскакали на юг из долины. Кое-кто из новоприбывших погнался было следом, но остановился, как только индейцы повернули направо и перевалили за западные холмы.

Внутри баррикад начались объятия, слезы и молитвы. Кое-кто поздравлял Джарвиса. Хокан нашел Хелен с мальчиком. Ребенок, не потревоженный переполохом, спал в удивительно чистой постели. Хокан приложил ладонь к его лбу. Все еще небольшой жар. Хелен положила свою руку на ладонь Хокана. Нежность, удивление, страсть вытеснили все — мир, его самого. Она положила голову ему на плечо. Он приласкал ее ладонь большим пальцем, надеясь, что этим не обидит. Она прижалась к нему. Они соприкоснулись бедрами. Сели, глядя на мальчика и не обращая внимания на шум раздвигающихся фургонов.

— Ястреб!

Его требовал Джарвис. Хокан собрал всю смелость в кулак и посмотрел на Хелен. Ее взгляд все еще был прикован к мальчику, но улыбка на лице предназначалась ему.

Он вышел из фургона. Джарвис махал ему из проема, проделанного в круге, чтобы пропустить спасителей.

— Они идут. Я хочу, чтобы ты был при мне.

Сгрудившись семьями, поселенцы выстроились в выжидающую линию. Солнце жгло, как открытая рана. Две сношавшиеся собаки смотрели в небо набожно и обреченно. Мальчик выстрелил в холмы из палки-ружья. Над дохлым волом кружили птицы.

— Спасибо, друзья! Милости прошу! Спасибо! — воскликнул Джарвис от лица партии, когда отряд въехал в разомкнутый круг.

Женщины разглаживали фартуки. Мужчины поправляли шляпы. Всадники молчали.

— Спасибо, — повторил Джарвис, солнечный как никогда. — Прошу. Чем мы можем отплатить?

— Хлеб. Мы не ели хлеба целую вечность, — ответил предводитель — мужчина в шляпе с выгнутой тульей, незаметными жестами направляя товарищей на конкретные места.

— Кто-нибудь! Хлеба! — прикрикнул Джарвис.

Недолгое колебание. Наконец две женщины, подобрав юбки, короткими шажками засеменили к фургонам. Один всадник встал у проема в кольце, рядом с Хоканом. Никто не говорил ни слова. У ноги Хокана был муравейник. Он посмотрел на насекомых, потом на небо и, наконец, на всадника. На его лице расплылись желтые, красные и синие пятна, как бывает сразу после того, как посмотришь в ослепительное небо. Хокан моргнул. Пляшущие пятна поблекли. Он моргнул еще. Пляшущие пятна пропали. Но желтые, красные и синие пятна на лице всадника остались. Пятна краски. Хокан словно стал невесомым. Колени подогнулись. Он пошатнулся и наступил на муравейник. Мальчик выстрелил из палки-ружья. Вернулись короткими шажками, подобрав юбки, женщины с круглыми караваями хлеба. Хелен выглянула из фургона и улыбнулась Хокану. Всадник проследил ее взгляд, опустил глаза на Хокана и понял, что тот увидел его желтые, красные и синие пятна от краски. Обоих парализовал миг взаимного узнавания. Всадник смазал краску с лица и посмотрел на пальцы. Предводитель на другом конце круга, разламывая краюху напополам, застал последнюю часть этой сцены. Его глаза превратились в щелочки. Он уронил хлеб и вскинул ружье.

— Вперед, за Ииуя! — воскликнул он.

Они стреляли во всех, кто попадется: вооруженных и безоружных, мужчин и женщин, взрослых и детей. Всадник рядом с Хоканом стоял как завороженный. Кожу Хокана покалывало от страха, когда он достал пистолет и выстрелил ему в сердце. Затем, задыхаясь, охваченный ужасом, он укрылся за мешками с зерном. Дым. Звон в ушах. Ползущие силуэты. Ржание. Перепуганные псы и жадные псы. Вскрики. Гул его собственной крови. Ощущение невесомости.

Из-за холмов справа вернулись фальшивые индейцы, присоединились к всадникам и открыли огонь по поселенцам. Кто мог, стрелял в ответ. Рядом с Хоканом упал один из индейцев, раненный в грудь. Он еще был жив, но захлебывался кровью. Хокан подполз. Он слышал, как в грудной клетке без толку хлопает обмякающее легкое. Хокан смотрел в его голубые глаза, когда тот испустил дух.

Выстрелы редели. Времени перезаряжать не было. Вместо ружей в ход пошли клинки, дубины и кулаки. Отец изувеченного мальчика лежал мертвым в нескольких шагах от своей упряжки волов. Хокан видел, как трое залезли в фургон с Хелен и ее братом. Он вскочил и схватил шкворень от фургона. Его перехватил один из индейцев. У того был нож. Хокан впервые в жизни почувствовал — плотью, костями, всеми конечностями — свой размер и силу. Он замахнулся, обрушил шкворень и вышиб нападавшему мозги. Подобрав нож, он заглянул в фургон. Мальчику перерезали горло. Двое, голые ниже пояса, согнулись над Хелен. Третий держал нож у ее шеи. Никто не заметил Хокана. Он заколол того, кто трудился над Хелен. Человек с ножом от удивления перерезал ей горло. Хокан выхватил пистолет и застрелил обоих.

Его вытянула из фургона воронка насилия, еще кружившая в лагере. Сражаясь с разбойниками, он кричал и плакал, как дитя. Он видел перед собой только тела тех, кого нужно уничтожить, по одному за раз. Что он делал, расплывалось в памяти, но ощущения остались надолго. Он помнил, как представлял свое лицо, безобразное и красное от криков, когда он не потратил впустую ни единого из трех оставшихся зарядов. Помнил, как возникла и сгинула новая частичка его сознания, когда он размозжил кому-то голову рукояткой пистолета. Остро запомнилось, как он удалился из себя, когда проткнул кому-то печень. Он знал, что убил и покалечил несколько человек, но ярче всего осталось ощущение скорби и бессмысленности от каждого поступка: те, кого стоило защищать, уже мертвы, и с каждым убийством становилось все труднее оправдать его собственную борьбу за самосохранение.

Сможет ли он признаться Лайнусу в том, что сделал? Хокан вспоминал хвастливые истории брата, полные героических подвигов и отваги, и его опечалила сама мысль, что Лайнуса может впечатлить учиненная резня. Испытав насилие вблизи, теперь Хокан понял, что все те детские байки выдуманы. Никто не может охотно совершать или наблюдать подобное варварство. И он предпочел верить, что это ложь, нежели хотя бы на миг допустить, что кровопролитие доставляло брату легкомысленную радость. Так или иначе, эта ложь или это удовольствие впервые омрачили образ Лайнуса. Но прошло так много времени, Лайнус наверняка немало пережил. Не может быть, чтобы он не стал другим человеком. И что этот новый человек подумает о младшем брате и его грехах? А Хокан верил, что согрешил. Не против Бога, о чьем бледнеющем в уме лике уже и не задумывался, а против святости человеческого тела, в которую его совсем недавно посвятили, только чтобы какие-то месяцы спустя он ее осквернил. И не может быть ни исключений, ни оправданий, ни смягчающих обстоятельств — нет даже Хелен, кого он не смог спасти. Во что его превратят эти убийства? Чем он станет?

Он не желал видеть людей и решил ехать на восток параллельно тропе, в нескольких днях к югу от нее, и свернуть, только когда истощатся припасы. Но он недолго держался курса. Он уходил в свои мысли, и по большей части случайное направление задавал конь. Часто все трое — осел, конь, всадник — просто торчали посреди равнин. Не считая редкого вздоха или вялой попытки отогнать мошку, они вместе неподвижно стояли, глядя в пустоту. Бурые равнины, голубая стена. Хокан словно научился таращиться в пространство у своих животных, с их безмятежно печальными глазами навыкате. От себя он к этому отсутствующему выражению прибавил отвалившуюся челюсть. Они просто стояли, совершенно погруженные в ничто. Время сливалось с небом. Пейзаж и зрители почти ничем не отличались друг от друга. Просто одно неразумное в другом. И внезапно Хокан выходил из долгого ступора, сверялся с компасом и снова трогался, только чтобы уйти в пустые мысли мгновение спустя и снова передать управление гнедому. Он почти не ел — кусок сушеного мяса, галета.

По ночам разжигал мелкие костры. Сон не шел. Он потерял счет времени и не представлял, где находится. И все же верил, что благодаря удаче и стараниям достигнет Нью-Йорка через несколько недель. Но не рвался туда. Мысли слабели, пока не стали лишь летаргическими судорогами в густом тумане, помрачившем его сознание. Рассудок понемногу затихал до бормотания и наконец замолчал.

Хокана подмяла ненасытная всепоглощающая пустота — снедающая тень, стирающая мир на своем пути, неподвижность, не имевшая ничего общего с покоем, хищная тишина, жаждущая полного запустения, заразное ничто, колонизирующее все. В беззвучном бесплодье, где она прошла, осталась лишь почти незаметная вибрация. Но без всего остального и этот слабый гул был невыносим. Хокану недоставало ни воли, чтобы его прекратить (хватило бы, наверное, какой-либо простой задачи — держать курс или готовить еду), ни сил его терпеть. Собрав в кучку последние ошметки сознания, он нашел более-менее гостеприимное местечко с водой, окруженное приличным пастбищем. Оставил коня и осла на длинной привязи, открыл жестяной футляр и принял несколько капель успокоительного средства Лоримера.

Несколько мгновений — таких мимолетных — он не имел значения, и это не имело значения. Было небо. Было тело. И планета под ним. И все было замечательно. И не имело значения. Он еще никогда не был счастлив.

И это не имело значения.

Он научился укладывать коня и осла. Начинал словно с объятий, щекой к шее животного. Затем подгибал его передние колени своей ногой, одновременно надавив всем весом. Сперва было сопротивление, но со временем животные поняли, что после объятий и легкого давления должны лечь на бок и ждать, пока Хокан не встанет. Так он проделывал каждый раз, когда замечал кого-нибудь на окоеме. Если бы Хокана с животными и увидели, далекие путники приняли бы исчезнувшие силуэты за мираж. Но путников не было — подвижные тени, что почти каждый день виделись вдали, и сами оказывались иллюзиями. Имея целью удалиться от тропы и холода, он многие дни шел на юг. Не видел ни поселений, ни троп, нигде не было признаков трапперов, старателей или индейцев. Неделями единственным признаком человека в поле зрения оставались его же конечности и его же тень. Плоские равнины не допускали засад или сюрпризов. Казалось, в ледяном воздухе звуки разносятся дальше, и если что-то ускользало от его глаз, то быстро достигало ушей. Его одиночество на безбрежных прериях было абсолютным. И все же он чувствовал себя загнанным в угол. Малейшее движение на горизонте, слабейший шорох в кустах обрушивали его с животными вповалку. Они притихали, с ушами у земли и песком в ноздрях. Хокан отмерял время по пульсу артерии под живой кожей на шее коня. Только по меньшей мере через сотню ударов (вдвое больше, если угроза представлялась серьезной) он приподнимался, и затем они втроем вставали и продолжали шествие.

Так велик был страх встретиться с теми, кто знает о нем и его деяниях, что вдобавок к иллюзорным теням, отправлявшим его с животными на землю, он стал замечать на каждом шагу признаки человека. Сломанные сучья (а в полынной степи хватало сломанных сучьев) указывали ему на то, что здесь проезжал конный; уложенные в особом порядке камни (а он видел особый порядок во всем) обозначали кострище, чей пепел разнес ветер; бледная прогалина на земле (а прогалины полосовали равнины во всех направлениях) принималась за тропинку; протоптанный круг в траве (а природа рисовала круги на каждом шагу) говорил, что здесь, внутри кольца, фургонов пасся скот. Несколько раз на дню он спешивался и собирал сухой навоз, чтобы убедиться, что тот не лошадиный — а если лошадиный, то насколько давний. Он искал в падали и побелевших костях признаки того, что убийство совершено человеком. Каких только человеческих ароматов не навевал воздух, прежде казавшийся лишенным запаха: от кукурузного хлеба до пороха. Целые армии либо только что вышли из его круга действительности, либо готовились в него вторгнуться. С наступлением холодов земля твердела, и вместо мшистой приглушенной поступи, к которой привык Хокан, цокот приобрел деревянный резонанс. Он сделал из брезента восемь мешков, набил сухой травой и старой ветошью, обул копыта коня и осла и привязал горловины к их лодыжкам. Эти башмаки делали шаги неслышными, придавая странствию невесомость невоплощенной идеи. Сам Хокан по большей части ехал боком, ухом вперед, выслушивая других странников в беззвучном просторе. Когда-то равнины казались непостижимыми в своем голом единообразии, затем — кладезем знания, а теперь — зашифрованной поверхностью, полнящейся тайными посланиями, которые указывали лишь на одно: присутствие других — людей, что увидят насквозь его больное, гнойное нутро. Они вечно были у самой кромки горизонта. Как и зима.

Избегая дальнейших встреч с последними отстающими на тропе и в поисках погоды потеплее, Хокан двинулся на юг — всегда с легким уклоном на восток. Зима была огромной волной — нарастала вдали, поднималась над равнинами, готовая обрушиться и смыть крошечного всадника в вихре тьмы и льда. Его уже нагнала тень этой массивной волны. Дни становились короче. Солнце растеряло прежнюю власть. Бурая трава хрустела от инея. Хворост не давался огниву. Под стеклянной паутиной плескала вода. Скудела дичь. Пришлось экономить припасы. Он перепробовал разные растения, мучаясь животом, пока наконец не нашел сочный стебель, который толок рукояткой ножа в горько-сладкую, солоноватую мякоть, напоминавшую лакрицу, что мать с великой важностью дарила ему трижды в жизни — а он делал вид, что ему нравится. Недолгое время он питался сверчками, но с заморозками и они поредели в числе, а после пропали окончательно.

У него было всего несколько одеял, чтобы закутаться поверх сшитого индейцами наряда, и вскоре шкуры стали не менее ценными, чем мясо. Большая часть зверей мигрировала на юг или впала в спячку, но по округе еще бродили кое-какие собаки, грызуны и кошки с глазами, выпуклыми от голода и отчаяния. Так он поймал в западню своих первых барсуков и крыс. Раздавленных тяжелым камнем в мешанину шерсти и мяса зверей поменьше — основную часть его улова — было трудно свежевать и невозможно есть. Однажды, выбросив особенно пострадавшего кролика, он вспомнил об отцовском клее. Несколько раз в году отец собирал дохлятину (большей частью мышей и зайцев, наловленных в силки вокруг дома, хотя однажды нашел в лесу гниющую тушу оленя), скоблил их шкуры и пару дней варил эту стружку вместе с костями, хвостами и связками, вливая как можно меньше воды, пока не получал вязкий сироп, напоминавший резину. Затем он вылавливал оттуда кости и пользовался этой пастой для мелкой починки. Однажды, особенно довольный результатом, он на спор предложил Лайнусу разделить две склеенные его варевом доски. Лайнус — гордый, что с ним обращаются как со взрослым, а главное, рвавшийся показать силу, — схватил доски и без видимых усилий разодрал. Да так быстро, что не успел даже выдохнуть воздух, набранный полной грудью. Опомнившись, Лайнус гордо улыбнулся, но тут увидел лицо отца. Тот велел мальчикам прибраться, развернулся и ушел. Может, клей не годился для дерева, но Хокан решил ловить на него мелкую дичь. Главным препятствием для создания пасты было то, что все это время придется поддерживать огонь, — и препятствием не столько из-за скудных запасов хвороста и сильного ветра, сколько из-за растущих шансов быть замеченным. Собрав за следующие дни топливо, он сообразил ширму из одеял и брезента, скрывавших свечение в ночи и заодно защищавших огонь от ветра. Проварив ошметки и огрызки измельченной добычи почти два дня, он вылил клей на промасленную ткань, а в качестве приманки положил галету. Первая жертва — суслик — сумела спастись. Второй суслик тоже вырвался из липкой ловушки, но Хокан успел раскроить ему голову одним ударом. Большинство зверей, хотя и застигнутые врасплох внезапной вязкостью под ногами, все-таки скрывались с галетой. Хоть и разочарованный, с каждым поражением Хокан чувствовал себя ближе к отцу. Впрочем, со временем благодаря западням с тяжелым камнем и клею (остывая, он превращался в янтарный монолит, который можно было растопить и применять вновь и вновь) он наловил прилично луговых собачек, хорьков, ласок, барсуков, крыс, зайцев и даже небольших псов.

Он решил шить шубу из шкур. Благодаря множеству препарирований под началом Лоримера из него вышел настоящий скорняк. Всего несколько надрезов — и мех чуть ли не сам соскальзывал с остова, словно был подбит шелком, а плоть сделана из воска. Иногда пустая шкурка получалась почти нетронутой, создавая впечатление, будто тушка внутри нее просто растаяла и испарилась. Свежуя добычу, он отскабливал шкуры от остатков мяса и жира и растягивал для просушки на седельных сумках коня и крупе осла. Вспомнив индианок, дубивших бизоньи шкуры, пока их мужья напивались в лежку, Хокан втирал в жесткие меха мозги свежепойманных животных, чтобы их размягчить. Многие мозги были мелкими, так что он толок их с водой. В засуху обнаружилось, что моча дает еще лучший результат.

Сухие связки зверей покрупнее, если их отбить, распадались на волокна — их Хокан разделял и использовал вместо нити, хирургическими иглами сшивая разрозненные лоскуты дубленой кожи. Дело шло медленно (охота, дубление, изготовление нитей, шитье), и уж выпал первый снег. Без ружья он не мог и надеяться добыть последних редких медведей или больших кошек, хоть порой и видел их вдали над оставшейся после него падалью. Однажды он обмазался кровью и залег, прикинувшись раненым, надеясь зарезать идущую по следу рысь. Она так и не пришла. Впрочем, немного погодя подвернулось кое-что получше.

Из-за легких снежинок, таявших раньше, чем касались земли, раздался плач младенца. Как всегда, первым побуждением Хокана было завалить коня и осла наземь. Рыдания в тумане продолжались. Мелкие легкие капли стояли над его лицом холодным нимбом, непохожим на теплое свечение от подрагивавших под щекой конских мышц. Ни голосов. Ни перезвона сбруи или поскрипывания рессор. Ни рокота фургонов, ни топота скакунов. Лишь одинокий плач. Конь Хокана заволновался, но он надавил ему на шею и не дал подняться. Шло время. Плач не прекращался, доносясь из одной точки в белой мгле. Не считая плача — полная тишина. Перестало снежить. Туман сгустился. Затекший и промокший Хокан поднялся, оседлал коня и углубился в ползучие тучи. С каждым шагом крик становился все громче. Равнины отдались туману почти без сопротивления. Хокан вынул нож. По мере продвижения земля впереди воплощалась из белизны в действительность. Затем в небольшой низине под кустарником проступил горный лев. Он лежал в луже собственной крови, просветлевшей от снегопада. Рядом хныкал слепой котенок. Он уже охрип. Хокан спешился и тут же увидел, что эта самка умерла во время родов второго детеныша, показавшегося только наполовину. Хокан перевернул мать и приложил плачущего львенка к ее титьке. Если измерять от вытянутых задних ног до головы, то львица была выше Хокана. Львенок жадно присосался. Но скоро, осознав, что ничего не идет, снова замяучил. Хокан сам попытался подоить самку. Затем перебрал свои припасы и предлагал львенку все, что имел, — сладкую воду, сушеное мясо других зверей, овес, бекон, смоченные галеты. Теперь в отчаянном плаче уже слышался гнев. Он сделал надрез на руке и приложил его мордочку к крови, но львенок не желал пробовать. Хокан заглянул ему в раззявленную пасть и увидел сводчатое нёбо, острые зубки и белые чешуйки на розовом язычке. Почувствовал чистое дыхание из пустого желудка. Затем посмотрел в слезящиеся глаза и свернул ему шею. Мать и детеныш были освежеваны.

Животные выбились из сил и недоедали, но Хокан знал: их единственной надеждой было обогнать северные холода. Он оставил все попытки, пусть и слабые, двигаться на восток. От налетающих постоянно порывов казалось, что он скорее падает, чем идет. Лицо обветрилось; руки заскорузли; ступни обмерзли. Конь шел, подвернув морду чуть ли не в грудь. Время от времени приходилось останавливаться и отдыхать от неустанного, оглушительного, безумного воя, не оставлявшего в голове места ни на единую мысль. Хокан никак не мог разжечь огонь, поэтому спал, завернувшись в львиную шкуру. Когда и этого было мало, заваливал коня и прижимался к нему. Однажды ночью, когда конь ни в какую не ложился, Хокан узнал, что осел только рад спать с ним у груди, и так они согревали друг друга на протяжении нескольких бурь. В эти дни облегчение приносила лишь мысль, как мала вероятность кого-то повстречать в этом истребительном вопле. Его одиночество не знало равных, и впервые за месяцы, несмотря на рев и порывы ветра, он обрел покой.

На горизонте проступил скромный горный кряж. После многих месяцев и лиг пустыни и ровной травы зазубренные волны, поднимавшиеся в небо, смотрелись чем-то из другого мира. Отдельные вершины даже терялись в низких облаках. Невероятно, но склоны зеленели. Быть может, там он найдет укрытие, а ветер по ту сторону может оказаться слабее. Через два дня он преодолел половину склона самой пологой горы. Передышка от нескончаемой плоскости степей приносила радость. И деревья. Вечнозеленые деревья. Вертикальные деревья. В лесном пологе чирикали и трудились над гнездами дружелюбные птицы (не отчаянные исступленные падальщики, порой мелькавшие над равнинами). Пепельный свет солнца, нарезанный и вскрытый ветками и иголками, возвращал отчасти свое сияние, рассыпаясь тонкими разрозненными лучами на покрытые лишайником камни. В подлеске кипела жизнь — бурундуки, червяки, лисицы, насекомые. Под елью Хокан нашел какие-то маслянистые грибы, напомнившие ему желтые лисички, что он когда-то собирал с Лайнусом. В Швеции они не считались зимними, но Хокан сорвал один и узнал этот свежий и в то же время перезрелый запах, после чего опасливо надкусил. Тотчас прослезился и подавил всхлип. К закату он нашел узкую пещеру, где зажарил грибы в лярде и ел с закрытыми глазами. На следующий день он отдыхал. Очнувшись от долгого мшистого сна, он расставил западни и приступил к работе над шубой.

Неизбежно шуба собиралась вокруг шкуры горной львицы. Хокан постарался снять ее, делая как можно меньше надрезов, чтобы сохранить форму. Благодаря пришитым или приклеенным с изнанки, чтобы не бросались в глаза, заплатам из кожи на важных местах (уши, лоб, рыло, челюсть), львиная голова, от которой осталась просто тряпка, сохранила часть своего благородства. Она висела на спине носителя, но могла превратиться и в зловещий капюшон. Наброшенные на шею передние лапы задумывались как шарф, державшийся весом лап, набитых песком и камешками. Спина львицы ниспадала по спине Хокана, поэтому хвост выглядел продолжением его хребта. Из этого пока что безрукавного балахона Хокан надеялся сделать приличную шубу, нашивая мелкие шкурки, которые дубил по пути в пустыне. Во время стоянки в пещере он поймал лисицу, пошедшую на рукав, — хватило почти ее одной. Поскольку шкура львицы покрывала почти все его тело, а дичи в горном леске было в избытке, теперь он мог смастерить из лишней кожи небольшую складную палатку.

Не будь так скудно пастбище, он бы провел там всю зиму: мирно шил, охотился и ел грибное рагу в той землянке — месте, что за время его странствий больше всего походило на дом.

Спустившись с южной стороны горы, он порадовался тому, что не остался. Здесь ветер был добрее, трава — нежнее, а солнце — не таким далеким. Время от времени по-прежнему снежило, а ночи были долгими и морозными, но, по его расчетам, зима уже перевалила за половину, и если это ее пик, то он выживет. По-прежнему продвигаясь на юг, он придал курсу легкий восточный уклон. Горы никак было не назвать непреодолимыми, но Хокану все же отчего-то было легче знать, что теперь они высятся между ним и тропой. Он по-прежнему выглядывал на равнинах признаки людей, но ему не попадалось ни следа от костра, орудий или скота.

Хокан уже поездил свое по нехоженым равнинам, но в этот раз что-то было не так. Он. Ему не было места в этих краях. Он задавался вопросом, когда эти поля в последний раз входили в чье-то сознание. Чувствовал, как они смотрят на него в ответ, знают о его появлении, пытаются вспомнить, каково это — когда на них смотрят так.

— Gräs[8], — сказал Хокан вслух, чувствуя, какое это чудо и в то же время преуменьшение — впервые объединять отдельные травинки, что качались на краю земли, под властью одного слова.

Он боялся заката и часто весь день тратил на переживания о ночи. Из-за нехватки хвороста и свирепости порывов ветра порой не получалось разжечь костер. Он этого ожидал и еще в своей пещере в горах соорудил маленькую палатку. Она, слаженная из гибких шестов, кож и одеял, представляла собой вытянутый изогнутый треугольник с двумя выпуклыми сторонами — словно перевернутый нос маленькой лодки (или голова некоторых рыб, или клюв некоторых птиц). Он ставил его против ветра и заползал, придавливая своим весом, чтобы ее не унесло. Палатка накрывала только верхнюю часть его тела, но ее острый нос резал ветер, вечно стремящийся раздавить хрупкий корпус перевернутого судна, как будто двигался на головокружительной скорости, будучи при этом совершенно неподвижным. Если Хокану и удавалось выспаться в те бешеные ночи без костров, то только благодаря этому убежищу.

От зари дотемна он двигался вперед — ни разу не спешиваясь для перекуса, задерживаясь только у ручьев или стоячей воды, чтобы напоить коня и осла. Заодно ставил западни. Пока его несло на юг по этому неведомому краю, внутри росло беспокойство. Его первоисточник был абстрактным — словно какой-то таинственный гумор, поднимающийся из кишок, становился плотнее, преодолевая пищевод, и, наконец, сгущался в комок над солнечным сплетением, прямо между ключиц. От этого полутвердого комка было тошно. Хотя Хокан уже успел напробоваться испорченного мяса и ядовитых трав, он отчего-то знал, что мутит не от них. Причина хвори находилась вне его. Равнины. Постоянное движение через пустоту. Возможно, тошноту усугубляла нехватка хорошего питания и отдыха, но вызывал дурноту сам волнистый простор. Уже от одного взгляда на него комок становился плотнее, а в движении по степи делался все тверже, душил все сильнее. Бурость, кочки, ропот, свет, песок, копыта, горизонт, трава, руки, небо, ветер, мысли, свет, копыта, песок, кочки, руки, горизонт, бурость, ропот, небо, ветер, трава воротили с души. Иной раз он и пытался сблевать, но только чувствовал, как от натуги выступают и грозят лопнуть вены на лбу. Тошнотворное однообразие прерывали мелкие события — бизон, радуга, — но стоило им пропасть, как недуг возвращался с новыми силами.

Хокан держался курса на юг несколько недель. Воздух согревался, и жить стало проще. И все же он с удивлением наблюдал, что, несмотря на ласковую погоду, растительность редела. Жесткая острая трава росла только клоками. Кусты стали колючими и враждебными. Чешуйчатые животные скоро превзошли числом пушистых. Бурую пустыню превозмогала красная. По мере продвижения земля приобретала знакомые черты: алая пыль, переходящая в пурпурную у зазубренного горизонта, пышущая жаром белая дыра в небосводе, общее безразличие к жизни. Он был здесь раньше? Ему вспомнилась часть пути, пройденного с Бреннанами. Или в этих пустошах Лоример и его отряд нашли разграбленных индейцев? Хокана ошеломило, что он не видит отличий, и его это напугало. Неужели его угораздило заблудиться несмотря на то, что он регулярно сверялся с компасом? Неужели он вернулся туда, где уже побывал? Сколько может быть пустынь в одной стране? Лоример учил, что, как бы ни разуверяли органы чувств, земля на самом деле круглая. Он ее уже обошел? Его путь на юг (и слегка на восток) завел обратно на северо-запад, откуда он начал? Если сравнить по времени путешествие по степям и рейс на корабле, что доставил его в Америку, на север от мыса Горн, все сходилось. Хокан расплакался. Он объехал весь мир зря? Ужаснула еще более страшная мысль. Неужели его оставляет рассудок? Неужели его мозг болен?

Ни растительности, ни топлива, ни воды. Он не знал, куда попал. Он не знал, в своем ли уме. Оставалось только развернуться кругом, поспешить обратно в страну травы, а потом любой ценой следовать прямиком на восток.

Пчела. Покружила у ушей коня, пожужжала у шеи Хокана, потом сопровождала их какое-то время, опасливо осматривая седельные сумки и поклажу осла. Первой мыслью было, что наконец пришла весна. Потом Хокан сразу вспомнил, как давно не видел пчел. Больше того: это первая с тех пор, как он покинул Швецию. Покамест американская природа с ее обилием животных, процветающих в чрезвычайно разнящихся условиях, не могла родить пчелу. Хокан пережил все времена года в разных климатах. И вот эти прерии — все те же, по которым он едет целую вечность; по самой меньшей мере с первой встречи с поселенцами на тропе. Так с чего же теперь вдруг — пчела? Фермы. Другого объяснения он не знал. За все время со своей высадки в Сан-Франциско он не видел, чтобы кто-то возделывал землю. Ни вспашки, не посева, ни сбора урожая; ни заборов, ни стогов, ни мельниц. Ни пчелиных ульев. Значит, рядом должны быть фермы. Раз все остальное, начиная с земли и стихий, остается прежним, только так и могло объясняться неожиданное появление медоносной пчелы.

Он все еще опасался людей, но надеялся, что за все время, утекшее после резни, его забыли. А порой, приходя в наилучшее расположение духа, даже верил, что прошел долгий путь и здесь не могли знать о произошедшем. Вести не докатились бы до столь удаленных от тропы краев. А если и докатились — если рассказы о его позорных поступках преодолели сезоны и равнины, — он верил, что сам достаточно окреп и готов столкнуться с правдой лицом к лицу. Когда эти доводы не помогали, он говорил себе, что сошел либо с ума, либо с пути, затерялся в великих степях между тропой и пустыней, и если он еще хочет увидеть Лайнуса, то рано или поздно придется повернуть на восток, и тогда, пускай даже в пути не повстречаются другие люди, его неизбежно ждут великие множества в городе Нью-Йорке.

Однако сейчас, если эта пчела — и другие, последовавшие за ней, — была предвестницей цивилизации, ни ферм, ни деревень на виду не попадалось, и Хокан ехал на юг свободно. А пчелы, хоть и подразумевали угрозу, принесли огромную радость. Через несколько дней после встречи с первой он увидел густой от целого роя воздух над бревном. Пчелы жужжали у дупла, где оказался их улей. С превеликой осторожностью, но не избежав укусов, Хокан полез за диким медом. Руки горели от вспучившихся желтых волдырей, когда он положил каплю на язык. Он с трудом узнал во вкусе мед. И дело не столько во вкусе, сколько в осязании, обонянии и зрении. Эта восковая шелковистая паста сразу ударила в нос, им Хокан увидел тысячу цветов.

Скинув меховую шубу, он заодно разул коня с ослом. От тягот зимы остались одни воспоминания — ряд ярких, но все же неполных картин. Он знал, что ему было холодно, но не мог вспомнить холод костями; знал, что было ветрено, но не мог заново пережить, как ветер пронизывал насквозь. Точно так же он знал, что жил в вечном страхе перед встречей с людьми, помнил, как снедали нескончаемые предосторожности, но сам этот страх вызвать уже не умел. Все это — леденящий холод, вгрызающиеся в кожу злые шквалы, неизбывный и невыразимый ужас — можно было представить словами или картинами, но не переживаниями. И потому он поверил, что теперь, с наступлением весны, готов встретиться с собратьями.

Осень перешла в зиму. Хокан продвигался медленно, пользуясь последними умеренными днями, чтобы собраться с духом перед неизбежной встречей с путниками и поселенцами. Он порадовался, что ко времени, когда показались первые признаки цивилизации, из-за холода пришлось надеть шубу. В ней он чувствовал себя уверенней. С каждым его движением лев, будто сказочное существо, сливался с лисицей, зайцем или сусликом. Вокруг шеи и по груди бежала серебристая полоска змеи.

На горизонте всплыли и погрузились обратно коровы.

Так он впервые увидел скот на равнинах вдали от тропы. Но через какое-то время стадо повернуло в его сторону. Хокан остановился. Мычание и колокольчики. Пока он думал, как быть, стадо снова сменило направление и поплелось по окоему. Немного погодя показались, колыхаясь в далеком мареве, всадники — первые люди, кого Хокан видел за многие месяцы. Он знал, что и пастухи заметили его. Возможно, помедлили, но не остановились и скоро скрылись из виду.

Несколько дней спустя Хокан увидел город.

Он не понял, когда под ним появилась дорога. Пыльная полоса, рассекая равнины, перечеркивала мысль, что те бесконечны. Теперь была эта сторона дороги — и другая. А в ее конце стоял город.

В обоих направлениях мимо него проходили всадники, фургоны и даже дилижансы. Он не поднимал головы и не отзывался на приветствия. Даже приковав глаза к земле, чувствовал поворачивающиеся головы и прожигающие взгляды. В теле пеной, разъедающей органы, рос ужас. Всякий раз, когда он уже был готов развернуться и ускакать, Хокан заставлял себя вспомнить убогое убежище в кустарнике и тамошнюю звериную жизнь. Если не идти вперед, другого выбора не будет.

Пряча глаза, он вошел в город и двинулся по главной улице. Он видел, что уже через несколько кварталов городок снова растворялся в равнинах. Украдкой поглядывая исподлобья, заметил, что здания не слишком отличаются от клэнгстонских: простые деревянные коробки до трех этажей, большинство — белые или некрашеные; но здесь многие здания выглядели старше местных жителей. Пара зданий повеличественней были сложены из кирпича. Хокан осознал, что это первые кирпичные постройки, какие он видел за все свои годы в Америке. Еще одним поводом для удивления стало необъяснимое изобилие флагов, стягов, вымпелов и лент всех видов и размеров. Только позже он узнает, что белые звезды на синем поле и красно-белые чередующие полосы — это символ Соединенных Штатов Америки.

В паре кварталов что-то изменилось. До этого люди останавливались поглазеть на него, а теперь при его виде спешили прочь, прячась в лавках и тавернах. Но Хокан все равно чувствовал их взгляды из-за темных окон. Причина в том, какой он грозный и дикий? В львиной шубе? Или они видели убийцу? К его удивлению, страх внутри мгновенно сменился равнодушием. Он не собирался здесь задерживаться. Городок — лишь препятствие на пути на восток, возможность испытать себя в обществе, и затем он в считаные мгновения навсегда скроется позади.

Взгляд зацепился за шорницкую. Он так часто шил и дубил, что заинтересовался кожей и хотел узнать, чего можно добиться с материалами и инструментами получше. В витрине стояла пара сапог. Хокан жил практически босым — перерос мокасины, уже не спасавшие от онемения и обморожения зимой, и сменил их на хлипкие портянки из брезента и кожи. К тому же Нью-Йорк мог оказаться ближе, чем он думал, и ему не улыбалось въехать в большой город и встретить брата без обуви. С трудом уговаривая самого себя, он привязал животных и зашел в магазин, надеясь, что ему хватит денег Лоримера. Его напугал деликатный колокольчик на двери. Стоило переступить порог и почувствовать благоухание воска, как он понял, что не сможет остаться. Его угнетали красиво выставленные товары, лакированные изгибы стойки, лоск кожи, общее ощущение порядка. Он ни разу в жизни не закупался в магазине. С чего же он взял, что для первого человеческого общения после столь продолжительного одиночества лучше всего войти в магазин и совершить покупку на деньги, которых он не знал (и не мог прочитать)? Только он хотел уйти, как открылась дверь и показался продавец, остолбеневший при виде невероятной высоты посетителя. Улыбка, которую он вынес из подсобки, не совпадала с изумлением, округлившим глаза. Хокан уже разворачивался, как вдруг увидел на стене свое изображение. Неужели это его лицо? Под жирными буквами и цифрами был как будто его портрет. Портрет грубоватый, и он давно не видел своего лица, но все основное присутствовало. Конечно же, это совпадение — это должен быть кто-то другой. Потрясенный таким сходством, Хокан развернулся и вышел.

Теперь улица опустела, не считая троих мужчин, целившихся в него из ружей.

— Оружие.

Говоривший протянул руку. Его запавшие щеки были изъедены оспой, а голова будто просто лежала на плечах, как шар на полке. Никакой шеи. На узкой груди светилась серебряная звезда. Его голос напомнил Хокану, как Лайнус пискляво разговаривал за воображаемый лесной народ, ведьм и кукол из веток.

— Нет оружия, — сказал Хокан, удивляясь, что у него получается говорить.

— Ну да. А льва как достал?

— Достал.

— Достал?

— Да.

— Без оружия?

— Да.

— Голыми руками?

— Да.

Человек раздраженно вздохнул и кивком послал помощника обыскать Хокана. Тот было тронулся, но остановился в заметном испуге. Человек со звездой, разозлившись пуще прежнего, ощупал Хокана сам.

— Как звать?

— Ястреб.

— И правда он, — сказал он помощникам.

Вначале их пугал сам рост Хокана, но теперь, услышав его имя, они еще больше не хотели к нему приближаться. Человек со звездой отступил и вдруг ударил Хокана в живот прикладом. Он упал в грязь, его пинали, пока он не перестал двигаться.

Очнулся он, сжимая в кулаке землю, и подумал, что все еще на улице, но лежал он на деревянном полу и наконец узнал в узком пространстве тюремную камеру. Поверх запаха лампадного масла несло табаком, луком и собаками. Его руки были привязаны к металлическому пруту, соединенному цепью со стеной. Ноги скованы железом. За решеткой топали сапоги. Когда он попытался поднять взгляд, боль уронила голову обратно на пол. Он боялся, что внутри него что-то сломали, порвали, проткнули. После избиения прошло немало времени: кровь на коже и одежде успела запечься мелкими пейзажами пустыни. Медленно, одна за другой, он испытал свои конечности. Все болело, но казалось целым.

— Зашевелился, шериф, — сказал кто-то.

Вошли новые сапоги, и все выстроились перед камерой Хокана. Звяканье ключей, скрежет замка, кто-то встал прямо перед лицом. Хокан знал, что это бесшеий. В плечо потыкали стволом ружья.

— Ястреб, — произнес писклявый голос. — Знаменитый ужасный Ястреб.

Затем добавил что-то, чего Хокан не понял. Кто-то рассмеялся.

— Значит, правду говорят, — продолжил шериф. — Ты плохо говоришь по-английски. Или у тебя мозги размякли? Эй? Эй? Эй? Эй?

Смешки.

— Отвечай. За что ты их всех убил?

Хокана засосала безвоздушная бездна. Они знали. Все знали. Может, даже Лайнус уже знает.

— Нет. Погоди, — выпалил шериф, перебивая сам себя. — Не тот вопрос. Как. Как ты их всех убил? Братство, тех поселенцев, женщин, мальчиков, девочек?

Хокан слушал где-то в глубине себя. Он и не знал, что внутри может быть так просторно и одиноко.

— Ты даже их попользовал. И все равно сумел вырезать всех и сбежать невредимым. Видимо, только великану такое под силу, да?

Фырканье.

— И чего я еще не понимаю. Зачем ты ушел с территории? Там бы тебя никто не достал. Братство, конечно, пыталось. Но где начать? Да и закона там нет. Нет закона — нет и преступления. А вот здесь. Здесь законы есть. Законы Соединенных Штатов. Они в конституции. И ты нарушил почти все. Не говоря уже о божественных законах. Ты будешь казнен и проклят. Заявился в Штаты. Ха! Видать, и правда мозги размякли. Тебя повесят. Вот тебе крест, лично бы тебя казнил и сжег твои безбожные кости. Но тебя требует братство. За живого больше дают. Только поэтому я не попортил тебе личико. Чтобы тебя узнали. У меня даже есть жестяная коробка, чтобы доказать, что ты доктор, как и говорят. Доктор! Великан, убийца и доктор! Клянусь проклятьем Каина.

Прысканье.

— Убил добрых божьих людей, — произнес внезапно помрачневший шериф. — Одно дело — честный убийца. Но это? Братство разносит благую весть. — Он помолчал, взвешивая в уме тяжесть преступления. — Тебя разыскивают в Иллинойсе. Добрые божьи люди.

Хокан наконец смог повернуться и посмотреть на голову, лежащую на плечах. Она глядела с презрением.

— Эй? Эй? Эй? Эй? — закаркал вдруг шериф.

Смех.

Хокан наливался пространством. Он уже стал неозаренной вселенной. Как он мог считать мир большим? Да мир ничто в сравнении с этой ширящейся пустотой. То, что в другое время его бы озаботило, сгинуло в бездне. Шериф сказал, что он в новой стране? А где он тогда был раньше? Кто сочинил эту байку о злодействах, которые он не совершал? Что это за братство? Все вопросы блекли за ликом Хелен. Однажды она коснулась его руки. Издали на него смотрел Лайнус. Но эти образы измочалились в туманные обрывки и пропали в черноте.

— Итак, жестяная коробка. Что у нас здесь? Щипчики, ножики, скляночки. Странные иголки. Нитка. Ты вылечил столько людей. Может, теперь я тебя вылечу. Ведь ты больной. У тебя больное сердце. У тебя больное сердце, и я его вылечу.

Хокана перевернули на спину. Он понял, что видит только одним глазом. За жидкой завесой он разглядел, как шериф вдевает нить в иголку.

— Я не врач, но вылечу твою гнилое сердце, — продолжил шериф, продев нить. — Из твоего сердца пропал Иисус. Вот почему ты болен. Но я еще пришью Его на место. Держи его, ребята.

Шериф присел и вонзил иголку Хокану в грудь, прямо над сердцем. На миг боль затмила сознание, стыд и печаль. Но все вернулось с его воем. Игла вынырнула, и он почувствовал, как жжет нить, пробегая под кожей.

— Знаю, знаю, — пропищал голос. — Но тебе станет лучше.

Еще один шов, еще один крик.

— Ты вылечишься. Очистишься от шелухи греха. Исцелишься.

Еще один шов, еще один крик.

— Черт! Это было ребро, да? Скажика, док, мне шить над ним или под? Посмотрим. Проклятье! Нет. Придется тогда сверху. Надеюсь, сойдет. Раз. — Шов. — Два. — Шов. — И. — Шов. — Готово. А теперь — поперек.

Задыхаясь, Хокан уставился на пятно в потолке, напоминавшее облако, что напоминало тролля. Потрясающая боль. Иглу держал шериф, но боль была только его. Как тело может так поступать само с собой?

— Джозайя, полей-ка воды. Ни черта не вижу под кровью. Так. Теперь шовчик сюда.

Целую вечность — эта боль, это «сейчас» без чего угодно позади, чего угодно впереди.

— Вот. Любого можно спасти. Просто впусти Иисуса обратно в сердце.

Прежде чем потерять сознание, Хокан сумел поднять голову и увидеть грубый кривой крест, вышитый на груди, прямо над сердцем.

Посреди ночи его разбудила прохладная успокаивающая тряпка на лбу. Один из тюремщиков аккуратно промокнул ему лицо. Приложил палец к губам Хокана и шикнул. Они посмотрели друг другу в глаза. Взгляд тюремщика словно и умолял, и в то же время что-то давал. Он утер Хокану лицо, грудь. Хоть и ниже Хокана, он все равно был высок и, судя по тому, как уверенно его приподнял, силен. Четкие черты лица внушали уверенность, словно это упорядоченное и пропорциональное лицо тщательно сотворено разумом по своему образу и подобию.

— Я принес твой ящик, — прошептал он. — Можешь вылечить себя?

Хокан показал на мазь и жестами велел нанести ее на швы. Потом попросил снадобье.

— Две капли, — пробормотал Хокан, открыв рот.

Уже сама горечь принесла облегчение.

— Я их убил, — сумел выдавить он.

— Тише, — мягко ответил тюремщик.

— Но не девушку. Не друзей. Только их. Больше никого.

— Знаю.

— Но их я убил.

Хокан заснул на руках у этого человека.

Синева и холод были едины. Хокан чувствовал чистое синее небо на коже и глазах. И это согласие зрения и осязания подсказало: он вернулся в сознание. Затекшие руки и ноги говорили, что отсутствовал он долго. Он по очереди проверил остальные чувства (шелест травы, запах кострища и навоза, кислота во рту со сна); подтвердил твердость земли под телом (совсем не та вязкая яма, куда он медленно сползал много дней); призвал несколько воспоминаний (дружелюбные картины, что можно вызвать и развеять по желанию, а не те призраки, что преследовали его в кошмарах); мысленно попробовал говорить (jag är här därför att jag kan tänka att jag är här)[14]. В небе, когда он всмотрелся, загорались и пропадали точки ярких, но непонятных цветов. Он все еще на равнинах.

— Тебе больно?

Аса вышел из-за спины и сел рядом. До вопроса боли не было. Теперь же в его груди разгорелся огонь, порез на руке запульсировал своей жизнью.

— Да.

— Если можешь потерпеть, нужно прекратить капли. Я уж думал, что теряю тебя.

— Да.

— Дай знать.

— Да.

Хокан посмотрел на руку, не зная, как поранился, но отметил, что рану примитивно, однако умело прочистили и перевязали. Аса поднес к его губам размоченный крекер. Хокан съел с аппетитом. Затем Аса накормил его рагу с ложки. Кто-то готовит для него, успел подумать Хокан перед тем, как задремать.

Когда он проснулся, на горизонте умирало последнее свечение. Горел костер, поблизости спал Аса. На краю, в углях, грелся котелок. Жалкие крошки после долгого поста возбудили в Хокане аппетит. Он закашлялся и было подумал, что у него лопнет грудь. Проснулся Аса.

— Вид уже лучше. Хочешь есть?

— Да.

Аса привалил его к седлу и подал чашку рагу. Они молча поели. Хокан только смутно помнил события после того, как его зашили в тюремной камере, но не забыл, что его везли в Иллинойс, чтобы отдать братству на повешенье. Где шериф? Или ему приснилась эта рябая от оспы писклявая голова? Почему руки уже не связаны? Осмеется ли он спросить?

— Где мы? — наконец произнес он. Прозвучало это как извинение.

— Снова на территории.

Хокан не понял.

— Запад. Мы покинули Штаты, — пояснил Аса.

— Иллинойс?

— Не Иллинойс.

— Шериф?

— Нет шерифа.

Аса рассказал, что произошло.

— Я тебе верю, — закончил он, подкладывая Хокану добавки. — Многие догадались, что случилось с поселенцами на тропе. Ангелы Гнева. Они рыщут здесь многие годы, воюют с неверными. Ополчение братства. Сейчас это просто банда. Их поддерживают некоторые старейшины, но большинство не желает иметь с ними ничего общего. Мой дядя — старейшина. Он не желает иметь ничего общего с Воинством Ииуя. О тебе и о твоих делах ходили слухи. Но потом я увидел тебя и понял, что это никак не может быть правдой. Впрочем, тебя все равно разыскивают за убийство братьев. Но нас никогда не найдут.

В горле Хокана запутались волнение и облегчение. Он не мог вздохнуть. Искупление невозможно, но хоть кто-то знал, что он не убивал Хелен и прочих невинных. Глаза затуманились, он попытался сглотнуть, чтобы впустить воздух.

— Я все равно собирался на запад, — добавил после паузы Аса.

Вечер углубился в ночь, и теперь его лицо было едва различимо в свете тускнеющих углей. Он поворошил костер, вскинув к небу синее пламя в снопах искр.

— Расскажешь свою историю? — застенчиво спросил он, словно ответ на этот вопрос раскроет что-то о нем самом, а не о Хокане.

Хокан наконец сумел сглотнуть и утер глаза.

— Я из Швеции. Я потерял брата. Я еду в Нью-Йорк его найти. Люди на тропе. Я их встретил. Они. После.

Ком в горле затвердел. Он закашлялся и почувствовал себя так, словно легкие вот-вот вырвутся из раны. Боль освободила слезы.

— Давай помогу, — сказал Аса, приподняв Хокана за плечи и подложив ему под спину сложенное одеяло.

— Я устал, — сказал он с тихим стоном, с искаженным слезами лицом.

Аса сжал его крепче.

— Я устал.

Он, всхлипывая, положил голову на плечо Асы.

— Так устал.

Аса охватил его грудь другой рукой.

— Так устал.

Это были первые объятья Хокана.

Всю зиму они шли на север вдоль могучего горного кряжа в поисках перевала, а затем — обратно на юг, до первоначального положения, но по ту сторону гор. После перехода они планировали сразу направиться на запад, но дорога была оживленной — и кое-кто узнавал Хокана. Скоро трапперы, старатели и гомстедеры только о нем и говорили. Великан, задушивший семерых священников. Убийца львов. Чудовище, погубившее множество беззащитных женщин и детей. Ходили слухи об огромном вознаграждении. Хокан и Аса немедленно снялись с места и ехали сквозь ночь, надеясь, что южнее, вдали от троп и странников, возобновят путь на запад в одиночестве. Несмотря на громкие речи и грозные взгляды, за ними никто не последовал.

С прибытием весны Аса решился на последний рывок на запад, чтобы там придумать, как бы доставить Хокана в Калифорнию. Однако препятствий хватало. Хоть Аса и доверял своему чутью, но другой стороны гор он не знал. Хуже того, встреча с путниками на перевале показала, что репутация Хокана переросла в миф. Даже если снять львиную шубу, с его внушительным размером невозможно остаться незамеченным. Только вопрос времени, когда слухи об их местонахождении достигнут братства — и охотников за головами, готовых на риск. Пока они искали решение этих задачек, стряслась новая беда.

Аса вскарабкался на утес, чтобы окинуть взглядом окрестности и найти короткий путь через один особенно труднопроходимый участок. Спускаясь, он поскользнулся и скатился по утесу. Кувыркаясь и отскакивая от гор, он больше напоминал вещь, чем человека. Хокан увидел это издали и почувствовал, как от мира отливает тяжесть действительности. Позже он устыдится, вспоминая, что первой его мыслью было, что он снова останется совершенно один. Превозмогая потрясение, он бросился к основанию утеса, где лежал Аса, помятый и кровоточащий, но в сознании. Его большая берцовая кость треснула зигзагом.

— Я могу помочь, — выдавил запыхавшийся Хокан, обхватив его голову руками.

Аса не ответил. Боль вытеснила все, что делает глаза человеческими. Они исступленно метались, смотрели в ничто. Тяжело ходила грудь. Он задыхался, как рыба без воды.

Хокан сорвал с Асы штаны. Кость едва не пронзила кожу. Он подумал, что может ее вправить, но переживал из-за жара и гниения, часто сопровождавших подобные увечья. Асу затрясло. Застучали зубы. Лошади не могли к ним подняться. Хокану предстояло спустить его. Сладить носилки. Но прежде всего — кость. Требовалось успокоительное. Он крепко прижал голову Асы к своей груди и очень мягко опустил на землю. Глаза Асы еще подрагивали, глядя куда-то за небо. Хокан отступил. Он не мог оставить его одного. Даже на миг. Он жалел, что не может спросить у Асы, как быть.

— Я вернусь, — сказал он и раньше, чем сомнения успели парализовать его вновь, повернулся и помчался по склону к лошадям.

Он нашел свой ящик, одеяла и веревку и побежал обратно.

Теперь лицо Асы свело в зловещей ухмылке, словно он показывал зубы для осмотра далекому созданию. Он выглядел потерянным. Аса никогда не выглядел потерянным. Его тело сотрясалось. Хокан смог влить в уголок рта пару капель тинктуры. Дрожь унялась. Хокан дотронулся до кожи над переломом. Натянутая, как на полном мочевом пузыре. Впервые он боялся тела — боялся поранить его, боялся власти, что имела хрупкость. Он бережно перенес Асу на одеяло, подтащил к дереву, усадил к нему спиной и, положив второе одеяло на грудь, подоткнув под мышки, привязал его к стволу. Изучил перелом, потом посмотрел на горы, на небо, на землю. Закрыл глаза и поднял к лицу руки. Крикнул ястреб; ответил другой. Он опустил руки. Словно проснувшись, открыл глаза и присел у ног Асы. Взял лодыжку, чуть подвигал вверх-вниз и из стороны в сторону и вдруг с резкой свирепостью рванул. Кости сдвинулись в плоти с таким звуком, будто кони жуют кукурузу. Он все тянул и вращал лодыжку, затаив дыхание, ослепленный по́том. С глубоким стоном отпустил. Кость встала на место, но под кожей наливалась кровь. Оставалось лишь надеяться, что важные сосуды целы. Из веток, одеял и веревки он сделал кое-как носилки и потащил Асу к лагерю. Склон был усыпан острыми камнями. Спускались медленно. Солнце уже давно зашло, когда они вернулись к коням. Хокан развел костер.

На следующее утро Асу охватил жар. Он бредил и то и дело порывался починить лестницу. Это была важная лестница. Ее нужно починить. Как им быть без лестницы? Хокан пустил ланцетом медленную синюю кровь из ноги, страшась увидеть гной. Большая часть дня ушла на походы к ближайшему ручью, чтобы остужать компрессы, которые он прикладывал ко лбу, губам и запястьям Асы.

Недолго пососедствовав, луна одолела солнце. Хокан соорудил костер, но не готовил. Почти всю ночь Аса боролся с собой, но, когда наконец успокоился и заснул, на его лице воцарилось спокойное и строгое выражение со сквозившей безмятежной силой, напомнившей Хокану королей. Вплоть до этого времени при слове «король», как и многих других, он ничего не представлял — он никогда не видел королей, даже на портретах, но теперь, при виде того, как спит Аса, этот набор звуков навечно слился с его лицом. Он наложил мазь на ожоги Асы от веревок и лег рядом, положив ему голову на грудь. Сердце Асы билось медленно. Даже без сознания он умел утешить Хокана. Из ночи, между ударами сердца, в памяти проступило лицо Лайнуса. Образ брата, защищавшего его от голода, холода и боли, всегда воплощал для Хокана безопасность. До сих пор. Теперь, когда проступили черты Лайнуса, он увидел нечто совершенно иное — ребенка. Лайнус, которого он любил и потерял, был ребенком. Действительно, он заботился о Хокане и защищал его, но Хокан никогда еще не задумывался, как молод и невинен был тогда его брат. Его сказки, его похвальбы, его познания, его безграничная самоуверенность — тщеславные построения мальчишки. От этого осознания он расплакался. Он перерос старшего брата. Больше никогда его лицо не принесет прежних утешения и безопасности. Он слушал спокойное сердцебиение Асы и чувствовал пульсацию у виска. Аса не был ребенком. Хокан мимолетно задумался, что бы сказал о нем брат. Что бы сказал о них? Хотя он по-прежнему любил Лайнуса всем сердцем, сейчас обнаружил, что этот вопрос его нисколько не заботит.

На следующее утро Аса проснулся голодный и без жара. У Хокана чуть не подломились колени от облегчения.

— Ты выживешь, — сказал он, отвернувшись, когда на глаза навернулись слезы.

После завтрака Аса попросил готовиться в путь. Хокан отказался. Они не могли рисковать — велика была вероятность осложнений и горячки. Аса не слушал. Братство, Ангелы Гнева, охотники за головами, закон скоро настигнут. Единственная надежда, верил он, — добраться до cañons. Если они сами там не потеряются, преследователи потеряют их обязательно. Спор закончился, когда Аса попытался ехать. Хокан с огромным трудом подсадил его в седло. Боль исказила его лицо, а когда на ходу раненая нога стала стучаться о бок лошади, он весь побелел. Хокан помог спешиться, пока Аса не лишился сознания. Они перепробовали разные шины и перевязи, но в седле его все равно одолевала боль. Сокрушенный, Аса нашел уединенный уголок в горах, где можно было осесть на несколько недель.

Время шло медленно. Сперва Хокан думал, им придется по душе отдых в этой благодати — с проточной водой под боком, в окружении изобильных деревьев и кустов, на тропе легкой дичи, — но в первые дни Аса так досадовал на свое здоровье, что не говорил ни слова. Хокан уходил в короткие экспедиции на поиски ингредиентов, которые любил Аса. По большей части они гнили у кострища. Постепенно раздражение Асы переросло в страх. Он не пускал Хокана за узкую территорию вокруг их утеса. За ними идут, говорил он. В том нет сомнений. Кто-то идет. Только вопрос времени. Хокан верил, как всегда. В конце концов, он был обязан ему не только жизнью, но и миром, утраченным после резни. Все еще не в силах забыть отнятые жизни, Хокан чувствовал себя оскверненным и падшим. От стыда, что почти в любых глазах он убийца, убийца женщин — убийца Хелен, — хотелось навечно покинуть человеческое общество. Но вот мир вернулся. Вернул его Аса — вернул переполненным смыслом и целями.

Несмотря на постоянные переживания и мрачное настроение, Аса не прекращал восхищенных и благодарных излияний о медицинских способностях Хокана. Слишком уж многие гибли на его глазах в похожих обстоятельствах — падение, перелом, кровотечение, гангрена, ампутация, делирий, смерть, — чтобы не принимать талант Хокана всерьез. Его завораживала история, как тот вправил ногу, и, сколько бы ее ни слышал («Расскажи про ногу, что ты сделал», — просил он снова и снова, как малое дитя), выслушивал всегда с горячим благоговением. Каждую припарку и мазь, каждое кровопускание, каждый шов принимал с торжественным придыханием.

Если Хокан не искал еду и не ухаживал за его ранами, то трудился над новыми костылями и разнообразными шинами — строгал, шил и слаживал разные материалы. В конце концов Аса снова начал стряпать. Им надо было заготовить копченое мясо и припасы для похода в бесплодные cañons.

— Cañons — наша единственная надежда, — твердил Аса каждый вечер. — Слишком много дней потеряно зря. Теперь нам никого не обогнать. Но, может, удастся сбить со следа.

Однажды вечером, после многих колебаний и чувствуя себя дураком из-за того, сколько тянул, Хокан спросил:

— Что такое cañon?

— Сам я там никогда не бывал, — ответил Аса. — Говорят, эти края не похожи ни на что. Как кошмар. Красные норы, прорытые давно пересохшими реками. Как старые шрамы в земле. Очень глубокие. Тянутся на лиги и лиги. Немногие заходят. Еще меньше — возвращаются.

В ту ночь, когда они уже давно легли, Хокан проснулся. Он чувствовал, как рядом думает Аса — мысли его и разбудили. Еще он чувствовал, что Аса знает о его пробуждении.

— Сейчас нам нельзя в Калифорнию, — сказал он наконец. И после долгой паузы: — Тебя будут искать. Тебе не дойти. Мы уйдем в cañons. Переждем там. — Какое-то время он молчал, словно эта тишина — образчик того ожидания. — И тогда — Сан-Франциско. Не знаю как, но мы дойдем. — Снова пауза. — Там я разыщу своих друзей. Нас посадят на корабль. — Снова молчание. — Мы доплывем до Нью-Йорка. Там никто не будет искать. Там ты будешь в безопасности. Все будет хорошо. — Пауза. — И мы найдем твоего брата.

В Хокане что-то растаяло. Только сейчас, когда тот размягчался и испарялся, он осознал, что годами жил с замерзшим комом в груди. Только сейчас, зная наверняка, что еще увидит Лайнуса — ведь нет никаких сомнений, что с помощью Асы он его увидит, — он почувствовал, какую боль причиняла эта ледяная шрапнель. И понял, что вплоть до этого мгновения не имел ни малейшего шанса отыскать брата. Добраться до Нью-Йорка? Найти его в этом бесконечном городе? Как это возможно? Им двигали любовь и тоска, но теперь, с Асой на его стороне, он понял, сколь безнадежны были его поиски, обреченные без помощи друга.

Как тут ответить на слова Асы? Они изменили мир, просто сорвавшись с уст, словно магическое заклинание.

Наконец пришел день отъезда. Нога Асы зажила, и он мог перемещаться на костылях, вырезанных Хоканом. Еще Хокан сладил из костей, дерева, кожи и брезента шарнирную поддержку, позволявшую Асе легче подниматься в седло и притуплявшую стук ноги о лошадь, чтобы не сдвинулась кость. Двух других лошадей они навьючили водой и провиантом, заготовленными за прошедшие недели.

Становилось теплее, краснее, суше. Горная цепь свелась к кривым столбам. Леса вымерли, и на пути встречались лишь серые колючки. Птицы больше не летали стаями — разве что одна тут, а потом, если повезет, другая — там. Сам воздух казался напряженным, будто небо вдохнуло и отодвинулось, задержав дыхание. И солнце — всегда солнце. Маленькое в небе, огромное на земле.

Аса рассчитывал пройти по cañons сотню лиг с остановкой на полпути, после чего они бы вышли к лесу. Главным образом его заботили лошади. В этом краю не хватало водопоев и почти не было корма. К счастью, животные и сами быстро находили съедобную пустынную поросль и мясистую, почти безобидную разновидность опунции. Кормились они и разнотравьем, приучились обгладывать уродливые сосны piñon[15] и чахлую юкку. Если не встречалось ничего, облизывали соленые камни и ели песок. Проступили их ребра, в глазах навыкате светилось исступление, но они продолжали путь. У одного коня — принадлежавшего шерифу — обнаружилось великое умение находить подземные воды. Он вставал, фыркал и копал передними ногами. Хокан помогал. Конь никогда не ошибался.

Он сам не знал, сколько лет минуло с тех пор, как он оставил cañons. Несколько зим назад в волосах появились первые серые пряди. Теперь он покряхтывал под грузом бревен и валунов, которые раньше поднимал без труда. Однажды его голос, который он слышал, только когда кашлял (или в редких случаях, когда мычал песенку или говорил себе пару слов), показался старческим. Возможно, старше, чем у его отца.

Он редко покидал свое убежище. Давным-давно, только осев в этих краях, он решил врыться в землю. Думал, так жилье будет меньше бросаться в глаза. Несколько месяцев ушло на основную канаву, упиравшуюся в приблизительно квадратную камеру. Как только смог поместиться в эту нору, он влез в нее и с тех пор жил там, расширяя и достраивая. Удлинялась канава — удлинялась и ее скатная крыша. Хотя она почти сливалась с землей, в первые дни он переживал из-за такой заметной постройки, но, как он скоро обнаружил, тот лишний метр необходим для стока. В первый сезон дождей пришлось замостить полы и облицевать стены камнями и бревнами, чтобы их не размыло и не обрушило. У него обнаружился особый талант к мозаике, и ему даже доставляло удовольствие выдумывать разные узоры — и, пожалуй, это одна из причин, почему он на протяжении лет не прекращал увеличивать жилье. В любое время года у него одновременно горело несколько костров — по крайней мере, в какой-то период, — подсушивая стены и пол. В трудах проходила большая часть каждого дня, но его это не смущало. Так ему было чем заняться. Облицовка и ежедневные костры делали туннели и комнату пригодными для житья, а воздух — не таким смрадным. Он даже изобрел дымоход с кожаной воронкой и в дальнейшем прорыл по всей длине норы несколько таких вытяжек.

Сколько он там жил, столько копал. Хоть он и знал, что чем больше землянка, тем проще ее заметить, необъяснимое ощущение безопасности, идущее от умножения ветвящихся развилок, превозмогало здравый смысл. Закончив и отделав главный проход и квадратную камеру (пол, стены, дымоходы, примитивная постель, пни и валуны взамен столов и стульев), он приступил к новому коридору, в другой стене. Он работал поэтапно, начиная с противоположного конца новой траншеи и только в завершение объединяя ее с существующей землянкой, чтобы его жилье во время стройки оставалось чистым.

Это место он выбрал, когда узнал, что под твердой коркой поверхности пролегает мягкая глина. Чтобы пробиваться через верхний слой, он сделал из длинного сука и тяжелого острого камня нечто вроде тарана. Несколькими ударами дробил комья гальки, корней и сухой почвы, затем выгребал выдолбленными древесными стволами разного размера. Добравшись до пласта грязи, часто он большим и плоским треугольным камнем одновременно прорезал глину и поддевал тяжелые камни, чтобы не приходилось копать понемногу. Для этого он вонзал самую острую кромку треугольника — большой и гладкий наконечник стрелы — в землю под небольшим углом, затем с опорой на два шеста вставал на него и скакал на краю, пока тот не зароется целиком и не выкорчует крупный шмат почвы. Хокан неустанно трудился, копал и подпирал, теряя счет времени и себя. Пока он трудился в потемках, незаметно наставала ночь. В постели он часто находил на себе раны, незамеченные днем.

Подчиняясь порыву, он начинал несколько проходов одновременно — и уже в несколько месяцев получил запутанную сеть туннелей. Одни — взаимосвязаны; другие — обособленны; многие вели в квадратную пещеру. Часто туннели сводились к узким канавам — не больше чем наброски амбициозных начинаний. Однако удержать такой большой лабиринт от обрушения было невозможно. Не хватало валунов и балок, чтобы предотвратить лавины, не доходили руки разжечь все костры, необходимые для просушки глины. Стихии одолевали. Дальние коридоры ветшали и рушились после пары наводнений и оползней — со временем эта участь ждала многие окраины. В конце концов Хокан отступил к первому квадрату и поддерживал лишь несколько вспомогательных проходов. Месяцами зарывал заброшенные траншеи обратно.

Эти трепещущие руки, торчащие из вертикального ствола. Эти ноги как нелепые ножницы. Эти смотрящие вперед глаза на этом плоском лице с этой простой дырой вместо рта — ни клюва, ни рыла. И жесты. Руки, лоб, нос, губы. Столько жестов. Эти исковерканные и перепутанные черты и их избыточные, неприличные движения. Ему казалось, ничего не может быть гротескней. Следующей мыслью было, что он сам в точности такой же. И тогда он побежал за оружием.

Он утратил способность думать наперед и потому больше не беспокоился о том, что делать, если к норе кто-нибудь придет. А теперь, когда приближались пятеро, это казалось очевидней всего на свете. Ну конечно, рано или поздно кто-то да пришел бы. С появлением людей вдруг вернулось, наперекор его органам чувств, забытое измерение действительности. Мир стал новым, сложным и пугающим. Его руки тряслись, когда он заряжал пистолет.

Он отодвинул кожаную панель крыши и выглянул. Мужчины ехали прогулочным шагом, разглядывая норы и показывая друг другу на то или другое. Они были настороже и в то же время расслаблены, словно знали, не только то, что здесь кто-то живет, но и что их больше. За ним следили? Откуда? Как он мог не заметить? Все в их приближении — громкие голоса, смех, медленная поступь и повисшие поводья, небрежное положение ружей — указывало, что они не сомневаются: он один. Они держали себя с наглостью завоевателя, знающего, что ему достаточно только прийти.

Трое были солдатами, но вроде бы из двух разных армий. Двое — в мешковатой серой форме и одинаковых фуражках, а третий — в синем и в армейской фетровой шляпе с полем, заколотым сбоку каким-то украшением. Его левый рукав был пуст и закатан до локтя. На правом рукаве — три желтые полосы. Вся форма, вне зависимости от цвета и звания, была рваной и поношенной. Двое оставшихся выглядели как многие, кого Хокан видел за свои путешествия: штаны из оленьей кожи, фланелевые рубахи, широкополые шляпы. Штатские ехали на обычных гнедых, но солдаты — на могучих и высоких тяжеловозах: крепких, мускулистых, почти без шеи, надкопытье и копыта заросли густым волосом с налипшим репьем и чертополохом. Хокан ничего не знал об этой породе, но видел, что эти животные предназначены для хомута, а не седла.

— Друг! — крикнул синий солдат. — Эй, друг! Мы друзья!

Хокан вдруг заметил, что задыхается. Откуда ни возьмись перед глазами поплыли, лопались, пропадали и возвращались маленькие разноцветные точки, целой колонией. Все тело отяжелело. Если бы он и хотел ответить, язык приклеился к горлу и стал слишком сухим и неповоротливым, чтобы вымолвить хоть слово.

Солдат в сером что-то пробормотал, остальные рассмеялись. Они проехали мимо мяса, что вялилось на рамах. Второй серый взял кусочек, попробовал и сплюнул. Вытер язык рукавом, ругаясь и издавая уродливые звуки. Снова смех.

Хокану казалось, он чует их запах. Человеческую вонь. Что за зверства его ждут? Ведь это дикие и недобрые люди. Это он видел по шрамам, смешкам, а прежде всего — спокойствию: спокойствию тех, кто знает, что всегда может положиться на абсолютное насилие. Он посмотрел на пистолет в своей руке так, словно его подсунули, пока он отвлекся. Снова забирать жизни.

Люди остановились в пятнадцати шагах от него. Заметили? Посовещавшись — больше знаками, чем словами, — они выбрали одного из штатских, и тот сунул ружье в седельную кобуру, спешился и сделал несколько шагов в сторону Хокана.

— Мы не причиним зла, мистер. Ничего такого. Всего пара слов.

Оставалось только показаться безоружным. Быть может, их отпугнет размер. Быть может, из-за размера его застрелят на месте. Он давно смирился с мыслью о смерти, но не хотел разделить столь уникальный и окончательный опыт с этими мерзавцами. Положив пистолет и направившись к одному из выходов, он мельком мысленно заметил, что впервые в жизни боится людей моложе себя.

На изножье кровати висела львиная шуба. Было не холодно, но он оделся. Сняв часть крыши, он поднялся на стол и выбрался.

Сперва он показался из траншеи на четвереньках, поэтому его рост обнаружился не сразу, но, распрямившись, он увидел, как их лица постепенно охватывает изумление. Хокан удивился и сам. Прошло много лет с тех пор, как он стоял рядом с другим человеком или чем-либо более-менее постоянного размера — чем-то не природным или не сделанным его руками. Мужчины были как дети. Лошади выглядели странно. Хокан и люди уставились друг на друга во все глаза; он — вспоминая, что такое человек; они — узнавая, каким человек может быть.

Один штатский взвел ружье. Солдат в синем поднял единственную руку, не отводя глаз от Хокана.

— Это ты, — сказал он.

Хокан уставился на свои босые ноги. За столько лет они стали предметами, обособленными от него самого. И больше того: мозолистые, потерявшие чувствительность, они больше не посредничали между миром и его сознанием. Просто еще одна повседневная мелочь.

— Это ты, — повторил однорукий в синем. — Видите? — воскликнул он, повернувшись к товарищам. — Это он! — И, наконец, снова повернувшись к Хокану: — Это Ястреб.

Позор, вина, страх хлынули обратно, стирая все годы, проведенные в затворничестве. Он вернулся к тому, с чего начал.

Возможно, от стыда, но на миг он забыл, как узнаваем, и решил, что если синий солдат его знает, то это значит, они когда-то встречались. В долю мгновения перед глазами промелькнули все лица, что он помнил. Никто не напоминал синего солдата. Быть может, он ребенок из обоза поселенцев. Возможно, он из мальчишек, что швырялись в него гнилыми овощами, когда его выставлял напоказ шериф. Но Хокан хорошо знал выражение на его лице. Взгляд тех, кто о нем слышал, но никогда его не видел. Ненадолго он задумался, не значит ли униформа, что эти пришельцы — люди закона.

— Убийца братьев, с этой своей львиной шкурой.

Объяснение синего солдата было излишним. Благоговейные, застывшие выражения остальных четверых показывали, что они и сами поняли, кто такой Хокан.

— Он жив? — спросил один из штатских в пустоту.

— Более чем, — сказал синий солдат, обводя Хокана рукой с ног до головы.

Хокан огляделся, задерживая взгляд на разных частях норы. Зная, что скоро покинет ее навсегда, он впервые осознал ее размах.

Синий солдат вернулся к остальным, они затеяли тихий разговор. Время от времени они оглядывались и все так же завороженно смотрели на Хокана.

— У тебя есть оружие? — спросил кто-то.

— Внутри.

— Ну у тебя тут и местечко, — сказал серый солдат. — Ну и местечко.

— Как тебе это удалось? — спросил синий солдат, пропустив мимо ушей замечание друга.

— Я копал, — ответил Хокан.

— Нет-нет. Как тебе это удалось? Столько всего. Ну знаешь — братство, побег от закона. Исчезновение на столько лет.

— Я шел, — сказал он, отвечая только на последнюю часть вопроса.

Все рассмеялись.

— Шел он, — повторил кто-то и захихикал, как дурачок.

— Сколько ты здесь?

— Не знаю.

— Ты легенда, чтоб ты знал.

Снова — ноги.

Один штатский отхлебнул из фляги и предложил Хокану, он покачал головой.

— Ну и местечко, — повторил серый солдат.

Они спешились, сопроводили Хокана в его камеру и, забрав оружие, какое нашли, обходили нору, разглядывая и выбирая себе места.

Пришла ночь. После долгого разговора у костра, разведенного вне комнаты Хокана, они позвали его к себе. За них говорил однорукий солдат в синем.

— У нас к тебе дельце. Предложеньице. — Он помолчал, вглядываясь в глаза Хокана. — Мы все восхищаемся твоими делами. Как я уже сказал, ты легенда. Показал этим поселенцам. А потом этим безбожникам — братству. А потом. — Он заранее хохотнул. — А потом ушел на коне шерифа! Что тут скажешь. Черт возьми!

Разговоры. Вот от чего бежал Хокан. От комплиментов лучше не становилось. Ему надоели разговоры.

— У всех нас свои истории, с войны. Но ни в какое сравнение с твоими. Не суть. С тех пор как воцарился мир, — сказал он, с усмешкой глянув на серых солдат, — мы слоняемся по округе, пробавляемся чем можем. Сам понимаешь. Возможностей куча.

Кто-то то и дело плевал в костер. Каждый раз угли шипели.

— И мы тут подумали. Подумали, ты бы нам пригодился. Делать ничего не надо. Если, конечно, сам не захочешь. Надо только быть. Быть в твоей львиной шкуре. Мы заходим. В магазин, таверну, банк, не суть. Потом заходишь ты. Тебя видят. Обмирают. Дальше мы уже сами. Мы даже будем твоей бандой. Банда Ястреба, или Ястребы, как скажешь. Забирай всю славу. Но с твоим именем, и репутацией, и… И… Ну, — не найдя слов, он просто показал на Хокана. — С тобой. С тобой нас никто не остановит.

Хокан посмотрел ему прямо в глаза.

— Нет.

В молчании, последовавшем за ответом, Хокан чувствовал, как в людях взводится какой-то внутренний механизм — они взвели не курки, а себя.

— Так, ладно, — сказал синий солдат, не теряя самообладания. — Я не договорил. Как я уже сказал, ты можешь пойти с нами нашим… Как это назвать-то? Вожаком. Можешь пойти вожаком — или мы можем тебя увезти. За твою голову все еще назначена награда, чтобы ты знал. Власть денег. Не так много, как мы бы заработали с тобой, но все-таки сумма круглая. Как я уже сказал, ты легенда.

Даже глядя в огонь, Хокан знал, что они готовы вскочить и нанести удар по малейшему сигналу.

— Ну, слушай, — сказал наконец синий солдат. — Нам тут нравится. Мы устали. Перебудем пару деньков у тебя. И потом сам скажешь, в каком направлении мы выдвинемся.

На следующий день они отдыхали, поили коней и пили спиртное, но кто-нибудь всегда приглядывал за Хоканом. Он обходил окружающие леса и поля, стараясь не теряться из глаз сторожей, чтобы развеять любые подозрения. Сначала он собирал грибы, орехи, травы, кое-какие цветы. Затем начал гоняться с одеялом за перепелкой. Птицы всегда взлетали в последнюю секунду, только чтобы приземлиться в нескольких шагах и уставиться на него, дерзко склонив голову набок. Пришельцы смотрели и хохотали, хлопая по ногам и хватаясь за животы. Делали вид, что сочувствуют, восклицали каждый раз, как он промахивался, а потом высмеивали его снисходительными словами поддержки, в основном касаясь разницы в размерах между охотником и жертвой.

Когда он собрал все ингредиенты, солнце уже заходило. Он сложил костер на кострище предыдущего. Ощипывая перепелку, вспоминал порядок готовки. Для рагу порядок — это все, говаривал Аса. Хокана удивило, как хорошо он помнит каждую деталь и как ярок образ Асы в памяти, руководящий каждым шагом. Ощипав птицу, перебрав цветы, почистив орехи, принеся лярд и нарезав грибы, он направился в свою камеру, стараясь не пропадать из виду. Даже показал одному из штатских пальцем на коридор, чтобы тот знал, что Хокан задумал. Тот, увлеченный своей фляжкой, не повел и бровью.

В квадратной комнате он достал из ямы, спрятанной под кучей хвороста, ящик. Рядом с ним лежала ложка Асы. Хокан помедлил. Потом открыл ящик. Там среди медицинских инструментов стоял флакончик с тинктурой. После стольких лет ее остатки испарились. Осталось лишь карамельное облако, туманящее стенки флакона, и налипший на дно кристаллизованный осадок. Он забрал ложку Асы и спрятал флакончик в рукаве. Крякнув погромче, чтобы к нему кто-нибудь повернулся, он вылез из траншеи, помахал сторожу ложкой и поставил котелок на огонь.

Это было его первое блюдо с кончины Асы. Грибы, жаренные в лярде. Аромат трав и цветов. Буреющая перепелка. Кое-кто подходил к котлу и совал в него нос. Штатские уже перепились. Наконец он плеснул воды. Все головы повернулись к благоухающему пару. Когда жидкость выкипела и стала вязкой, Хокан подбросил в котелок флакон, спрятав его на дне.

Подошли штатские со своей жестяной посудой. Хокан наложил еду. Они расселись у костра, тяжелые и одуревшие от выпивки. Их веселье превратилось в сосредоточенное замешательство: лоб нахмурен, глаза решительны, движения аккуратно просчитаны, но совершенно бестолковы. Они ели со смаком и запивали каждый укус.

— Дадли! Мужики! А великан умеет стряпать!

Хокан навсегда запомнил это имя, хоть так и не узнал, кому оно принадлежит.

— Ах. Здорово, — сказал один и повалился без сознания, и вскоре за ним последовал второй, тихо прикрыв глаза.

Трое солдат подошли к костру и рассмеялись. Синий перекрестил лежащих.

— С надеждой на славное воскресение, — сказал он с насмешливой торжественностью.

— Дня через два, — добавил один серый солдат.

Снова смех.

— А пахнет и правда что надо. Ну-ка, наваливай, — приказал синий солдат Хокану.

— Мне не надо, — сказал серый солдат. — Я уже пробовал его сушеную говядину. Мне хватило.

Смешки.

— Но это-то отменно. Прямо как дома, — сказал его серый товарищ.

Хокан предложил ложку.

— Не слышал, что ли? Мне не надо.

— Ну, — пробормотал синий с набитым ртом, — нам же больше достанется.

Отказавшийся есть сплюнул через плечо. Двое других налегли на перепелку.

— Давайте выпьем, — сказал синий солдат и встал за фляжкой штатских.

Он пошатнулся, и одной руки не хватило, чтобы остановить падение. Серый солдат рядом с ним попытался встать, но не смог. Последний тут же все понял и потянулся за пистолетом. Но раньше Хокан огрел его котелком по голове. Он не проверял, умер тот или без сознания, предпочитая жить с незнанием, нежели со знанием о том, что убил еще одного человека.

После многих лет неприкаянных скитаний и многих лет в застойном тумане появилась цель и превратила его в одержимого. Если в норе он жил в безвыходном настоящем, то теперь существовал только для будущего. Воевал с каждым мгновением. Законченный день — одной преградой меньше. Он почти не спал. У него был план.

Он намеревался вернуться на запад и найти спрятанное золото Джеймса Бреннана. Для этого сперва предстояло найти Клэнгстон, откуда он легко бы дошел до прииска, а там — и до тайной ямы Бреннана. Прошла целая вечность с тех пор, как прииск захватила клэнгстонская дама и ее люди, и Хокан надеялся, что тот уже исчерпан и забыт. А если там и кипит работа, его бывшие враги уже состарились или мертвы. Так или иначе, тайник Бреннана находился вдалеке от карьера и наверняка оставался все эти годы нетронутым. С золотом Хокан найдет дорогу в Сан-Франциско — первой мыслью было нанять крытый фургон с кучером. Там он сядет на корабль, купит молчание капитана и уплывет.

Чтобы оторваться от преследователей, он забрал всех пятерых лошадей. Через несколько дней, успокоившись, четырех он отпустил, оставив только самого большого тяжеловоза. Тот был желто-рыжий, такой грузный, словно вышел из сна, где все знакомое становится неудивительно чужим. Его тушу словно сделали из материала, презревшего разделение между живым и неодушевленным. Каждый мускул, такой четкий под шкурой, словно его уже освежевали, на ощупь напоминал мешок, туго набитый песком и не поддающийся под пальцами. В повадках сквозило смирение, а поступь противоречила невероятной силе и размеру. Вместе Хокан и конь представляли впечатляющее, но по-своему заурядное зрелище. Они словно приглушали друг друга. На нем Хокан почти не бросался в глаза.

Зная, что шкуры и тряпье привлекают слишком много внимания, он забрал почти всю одежду штатских. Каждый вечер он трудился над штанами и рубашкой, расширяя их заплатами тут и там. Одна из широкополых шляп, которую он тоже перешил побольше, затенила его лицо. А львиную шубу он скатал и привязал к седлу.

Наверное Хокан знал одно: Клэнгстон — к востоку от Сан-Франциско. Теперь он жалел, что не обращал внимания на окрестности в пути с Бреннанами. Но после стольких лет скитаний по стране догадался, что, следуя на восток, они могли отклониться севернее — ведь глубоко в пустыню они ни разу не зашли. А следовательно, зная, что сам находится к югу от Сан-Франциско, он думал найти море и далее держать на северо-восток змеящейся диагональю, что рано или поздно и выведет к Клэнгстону.

Это путешествие напоминало любое другое. Он уже слишком привык к лишениям, чтобы их чувствовать. Редкие чудеса в пути казались виденными и надоевшими. Природа уже не пыталась убить его или удивить. Но даже проведя большую часть жизни в этих прериях, пустынях и горах, он до сих пор не мог назвать их своими. После тысяч ночей под теми же звездами он просыпался во столько же тысяч утр под тем же солнцем и плелся столько же тысяч дней под тем же небом, но всегда чувствовал себя не на месте. Эта земля, ее флора и фауна кормили его так долго, что, строго говоря, стали частью его тела. Коль Лоример прав, теперь эта огромность вокруг — его плоть. И все же ничто — ни несметные шаги или приобретенные знания, ни побежденные враги или найденные друзья, ни пережитая любовь или пролитая кровь — не сделало эту землю его землей. Он ни о чем не скучал из своего шведского детства, кроме брата, но подчас казалось, что тот короткий период (настолько короткий в сравнении с долгими и насыщенными годами после, что Хокан впадал в иллюзию, будто помнит каждый день на ферме с момента, когда осознал свое окружение) — дырочка в бесконечном пространстве, и все — равнины, горы, cañons, солончак, леса — утекает через нее. Как бы ни были они велики, эти территории не принимали его никогда — даже когда он вгрызался в них и нашел приют за пазухой земли. Все, кого он встречал, включая детей, в его глазах имели больше прав на эту страну, чем он. Ничто не было его; ничто не хотело его. Он зашел в глушь с намерением выйти на другом конце. То, что у него не получилось, не значило, что теперь это его дом.

Первые недели он держался своей привычки сторониться людей. Немногие дома и деревеньки, замеченные издалека, он избегал без труда, а на трактах, где, предположительно, изобиловали разбойники и вандалы, его — скромного путника, едущего своей дорогой, — никогда не трогали. Зато в тех краях встречались причудливые следы человеческого присутствия. Однажды утром он обнаружил, что смотрит на череду высоких шестов. Они стояли в двадцати шагах друг от друга, стянутые на самой верхушке проводом. На этой черной веревке сидели птицы. Линия тянулась так далеко, что изгибалась в обоих направлениях, следуя окружности земли, съеживалась и пропадала. Проезжая под проводом, он чувствовал необъяснимые опасения, словно переходил границу в невообразимую страну.

Севернее разбросанные деревеньки уже перерастали в соседние, а то и в города. Объезжать их было не так уж сложно, но труднее стало уклоняться от пастухов со стадами, фермеров с урожаем и торговцев с товарами. Обычно хватало завидеть краешек шляпы. Но в дальнейшем все-таки пришлось столкнуться с незнакомцами лицом к лицу из-за нового препятствия: заборы. Раньше он их в Америке встречал редко, и то вокруг домов. Теперь же они резали равнины во всех направлениях. Некоторые ограды делили надвое самый горизонт. Не раз он искал обход несколько дней. Долго ли, коротко ли, но объезд неминуемо вел к разговору с каким-нибудь батраком, прислонившимся к деревянному столбу. В первый раз Хокан с трудом вымолвил и слово. Ничего не слышал за внутренним рокотом страха, лицо отказывалось делать что положено. Но зато в тот день он совершил великое открытие: это неважно. Большинство здесь так же лаконично, а остальные слишком рвутся рассказывать о себе, чтобы слушать кого-то еще. А отвечал Хокан или нет — даже слушал ли, — они почти и не замечали. Но все-таки он никогда не спешивался, уверенный, что на земле заметят его рост. В остальном от него требовалась сущая ерунда. Приветствуют — приветствуй в ответ; заговорили — опусти голову; на большинство вопросов неопределенно буркни. В последующие дни он спрашивал многих пастухов о Клэнгстоне. Первые о нем слыхом не слышали, но чем дальше на север, чем чаще ему отвечали. Шахтерский городок, говорили они. Он правильно едет, говорили они.

После встречи с пятью людьми у норы Хокан удивлялся, что на западе почти все молоды. Возможно, так было всегда, а он не замечал, будучи молод сам. Но теперь он редко видел людей своего возраста. Полные жизни мужчины словно признавали его возраст уважительным кивком. Пользуясь этим, Хокан скрючился и ссутулился на седле, пытаясь казаться старше, слабее и меньше. Иногда, когда к нему обращались, делал вид, будто не слышит. Оттачивал роль с каждым выступлением. Начал щуриться из-под расчетливо нахмуренного лба, едва заметным за длинными космами, которыми аккуратно укрывал лицо. Голос стал дрожащим и дребезжащим бормотанием. Он знал, что это только мерещится, но буланой тяжеловоз будто подыгрывал, понурив голову и обреченно вздыхая на каждой остановке. Рыжая грива даже ниспадала на лоб челкой — как у Хокана, — когда конь с удрученной апатией тянулся за травинкой. Чем больше Хокан вживался в роль немощного, тем больше она ему нравилась. Не только тем, что сморщенный и съеженный вид придавал ощущение безопасности, но и тем, что уже сам обман принес ему огромное и неожиданное удовольствие. Ложь была чем-то новеньким. В те дни он понял, что, не считая случая с тинктурой и рагу, прежде никогда не лгал и не предавал доверия. Не из-за какой-то незаурядной добродетели. Просто так вышло.

На севере черная почва перешла в бледную пыль, ограды пропали, и страна вернулась в прежнюю колею — к порядку, который Хокан никогда не понимал, но всегда уважал. Он спал в переносной кожаной палатке и ел только пару кусочков сушеного мяса в день. Подавить порыв ставить западни, свежевать и дубить оказалось почти невозможно. Все это много лет определяло его жизнь, и он не знал, чем заняться без ежедневного контакта с маленькими тельцами и без удивления от их анатомии, освобожденной от меха. И все же он воздерживался. Хотелось оставаться чистым, не выглядеть и не пахнуть, как траппер с вонючими трофеями на седле. Просто-напросто бедный старый гомстедер на рабочей лошадке.

Однажды днем, поднявшись на холм, он увидел вдали прочерченную дорогу. Всадников и фургоны в клубах пыли. Даже дилижансы. По словам последнего, с кем он говорил, эта дорога и вела в Клэнгстон. Хокан обернулся и посмотрел на пустыню. Больше он ее не увидит.

Он въехал в Клэнгстон в сумерках, пуще прежнего притворяясь дряхлее и меньше ростом. До сих пор Гетеборг, Портсмут, Сан-Франциско и городок шерифа были единственными крупными поселениями, куда ступала его нога. Не задерживаясь в них надолго, он плохо представлял их размеры, но Клэнгстон выглядел бесконечно оживленнее их всех. Какое-то время Хокан, ошеломленный, просто сидел на коне посреди суеты и шума. Затем шагом въехал в город. Мимо гремели фургоны и телеги, груженные звенящей посудой, кучера натягивали удила, чертыхались и поносили как лошадей, так и рассеянных пешеходов. Швырялись в него оскорблениями за то, что он едет так медленно и непредсказуемо, а один даже хлестнул его по плечу. По улицам спешили люди всех мастей. Рабочие с лопатами и кирками, дамы в наипрекраснейших платьях, мальчишки на побегушках, юнцы верхом на норовистых жеребцах, бригады китайских шахтеров, господа в пиджаках сиятельней, чем платья дам, мужики с голодными глазами и в изношенных башмаках, официанты с подносами, полными снеди и питья, плотно сбившиеся отряды строго одетых и тяжеловооруженных курьеров с ящиками и чемоданами. И каждая нога — в выделанной коже или грубой оленьей, на тончайшей подошве или на высочайших каблуках, в тряпье и веревках или в шнурках и пряжках — ступала по черной, бурой и красной жиже, покрывшей улицу от порога до порога, будто стоячая река грязи, экскрементов и гниющей еды. Но месиво никому не мешало. Даже многочисленные пьяницы и попрошайки как будто куда-то спешили, то ковыляя с одной стороны улицы на другую с бессмысленной решительностью, то клянча деньги и еду с деловитой расторопностью. В сумрачных питейных выпивка служила не для досуга, а либо поводом всяческих торговых сделок, либо занятием, требовавшим от человека чрезвычайной энергии и преданности. За зелеными столами бодро сдавали, получали и разыгрывали карты. Бешеные мелодии невидимых инструментов, чье звучание Хокан не узнавал, сталкивались друг с другом, словно одновременные споры на разных языках. За окном брили розовые лица. Взрослые мужчины с мальчишескими голыми щеками. Усы, усики, бороды всех форм, волосы такие гладкие, словно их укладывали с медом. Женщины болтались под шпилями кудрей и локонов. Эти рассеянные и презрительные дамы обращали не больше внимания на рюши подолов, зависшие над самой слякотью, чем на постоянные свары вокруг. На пороге, у фургона, под козырьком, за стойкой кого-то да охаивали, пихали, били или пинали. Одни драки разнимались; другие подбадривались редкими кружками зевак. Мимо проезжали роскошные экипажи, запряженные четверками и даже шестерками. Резные кареты, плывущие на невидимых пружинах и рессорах, не иначе как покачивались в безмятежных водах, а не пробирались через грязь — по крайней мере, до ближайшего угла, где на повороте неизменно попадался встречный фургон или экипаж, и тогда поднимался переполох нервного ржания и пыхтения лошадей, пока кучера кричали и щелкали в воздухе кнутами. Внутри карет смотрели прямо перед собой со взвешенным безразличием дамы. Жива ли еще та, кто держала Хокана в плену? Где ее гостиница? Он вертел головой налево и направо, пытаясь найти единственный квартал без соседнего тротуара, начало Клэнгстона, но теперь видел так много зданий и так много улиц. И все постройки — от конюшен до салунов — выглядели как новенькие, но притом и стесанные постоянной деятельностью. Изрядно было красивых домов, и многие напоминали тот резной гардероб, что встретился много лет назад в пустыне. Почти во всех зданиях находилось какое-нибудь заведение. В одних продавали товары, в других просто стояли ряд за рядом столы, где лощеные клерки в жакетах трудились над широкими страницами. Несмотря на царящее спокойствие, в глаза так и бросалось, что нервозность и напряжение писцов, согбенных над книгами, превзойдут нервозность и напряжение любого, кто орет во все горло или дерется на углу. Во всех лавках шла бойкая торговля. Покупатели в ярких суматошных помещениях инспектировали товары наметанным глазом, мрачно сравнивали разные вещи от продавцов в фартуках, торговались, покупали дюжинами. Из кладовок выносились мешки, бочки и ящики и ставились на полки и стойки. Сворачивалась в мягкие колонны ткань. Скручивались в тяжелые бухты разнообразные тросы и веревки. Свертки разворачивались, их содержимое демонстрировалось, изучалось и заворачивалось обратно. В стеклянных куполах и витринах поблескивали сласти и фрукты. В коричневую бумагу запаковывали десятки за десятками покупок, перевязывая сизалевыми шнурками. Деньги сменяли хозяев. Золото всех видов — монеты, самородки, слитки, песок. Были и бумажные банкноты. Коммерческое исступление перехлестывало из магазинов на улицы в виде лотков и стоек со всем, что душе угодно. А за этими хлипкими постройками процветал и другой вид торговли, помельче. Истошными и охриплыми голосами расхваливали свои товары лоточники и коробейники с ящиками, привязанными к груди. Те, что без ящиков, были проповедниками, и было их великое множество.

Заметив, что солнце зашло, но на улицах не стемнело, Хокан впервые осознал, что они освещаются лампами, чьи сине-желтые огоньки искажаются и множатся в волнистых стеклышках. Вместе со свечением, проливавшимся из магазинов, баров и контор, фонари создавали постоянные сумерки. Хокана тревожила эта безночность. А еще он устал и не знал, где ему заночевать. Мужчины и женщины в лохмотьях лежали вповалку в вонючих подворотнях, но если смрад и близость чужих тел его не пугали, то оставить коня без присмотра он не мог. Существовал и риск, что его узнают и схватят во сне. Впрочем, повернуть назад было немыслимо, и Хокан решил пройти город насквозь и устроить привал по ту сторону. Под уличным фонарем раскладывал свой лоток человек с тачкой (напомнившей Хокану ту, что он сладил и тащил для Бреннанов). Торговец вывесил на тачку тряпку с какими-то вышитыми словами и расставил ряды банок и склянок.

— Дамы и господа, дамы и господа! — заголосил он. — Лекарство от любой болезни, снадобье от любого недуга. На каждую хворь найдется свое средство, дамы и господа. И все они у меня здесь. Прыщи, парша, папулы? Эта мазь успокоит кожу, устранит самую въедливую сыпь. Катар, кашель, кровохарканье? Этот сироп прочистит ваши дыхательные пути от любой помехи. Жалуетесь на желудок? Кал или кишечник? Водянка, вздутие, ветры? Прошу прощения, дамы. Уж простите за выражения, но плоть мерзка. Галантнее выражаясь, расстроено пищеварение? Вы не поверите, на какие чудеса способны всего две-три капли этого поразительного патентованного препарата. Мгновенное излечение! Слабость, сонливость, скудокровие? Вам уже невмоготу. С вас хватит. Насилу просыпаетесь. Малейший пустяк — тот еще требовательный титанический труд. Любое удовольствие в тягость. Вот. Вот лекарство. В этом флаконе. Омолодитель! Единственный и неповторимый. Кордиал из трав, собранных индейским знахарем, в сочетании с новейшими открытиями европейских химиков. Содержит полезные элементы и важные вещества, передающие свой восстановительный принцип всем гуморам. Жизнь! Почувствуйте, как она возвращается! Сила, стойкость, страсть! А ежели вы и здоровы, милости прошу попробовать мой особый рецепт для дополнительной искры, игривости, идеала!

У тачки собралась небольшая группка. Хокана заворожило. Он годами гадал, как далеко ушла медицинская наука. Открыты ли в анатомии и физиологии новые отношения между органами и их функциями? Доказаны ли теории Лоримера, разошлись ли они по миру? Превзошли ли их новые достижения?

— Костоправы, дамы и господа, уходят в прошлое. Затекшие суставы? Боретесь с болью в бедрах? Чувствуете погоду телом? Магнетизм, — прошептал торговец, извлекая металлический стержень длиной с ладонь. — Один француз придумал, как применять сей оживляющий магнитный цилиндр, чтобы менять направление энергии и превращать боль в благополучие, а упадок — в укрепление. И сделан он из железа — главного и уникального источника всех оздоровляющих веществ.

Это был третий человек науки в жизни Хокана. Истина Лоримера предстала непосредственным ясным ощущением. Рассудок подтверждал ее уже потом, но первым шел чуть ли не физического свойства опыт — как пробуждение от яркого сна. Вторая встреча с наукой произошла благодаря коротковолосому индейцу. И снова доказательство его таланта не оставляло пространства для сомнений. Его понимание человеческого организма и методов его лечения, его надежные зелья и мази, его почти непогрешимый метод пресечения заражений и даже мягкое и заботливое касание придавали ему авторитет, с каким могла потягаться только сила природы. Но этот человек у тачки, со всеми его тониками и магнитами, — глупец и лжец. Это Хокану было ясно так же, как гений двух других.

— Но к чему говорить о железе, когда можно говорить о золоте? Да, золото, дамы и господа. Его хотят все. Все. Но когда мы его найдем (а вы обязательно найдете, да-да, сэр, как есть), как понять, что это и в самом деле золото? А? Не все, что блестит, дамы и господа. Золото дураков повсюду. Чума! Панацея? Вот эта определяющая жидкость. Смотрите, как мифическая многосоставная микстура реагирует на фальшивки.

Хокан развернулся и уехал.

Магазины закрывались, теперь люди собирались в тавернах и гостиницах. Толпы были такими большими — почти не разглядишь, что творится внутри. Музыка оживилась. Кое-где подпевали посетители. У двери салуна или отеля толпы расступались, чтобы проглотить или изрыгнуть напудренных женщин в переливающихся платьях и их сопровождающих в смокингах и цилиндрах. Аромату незнакомых блюд порой удавалось перебить вонь от грязи.

Пока его тяжеловоз волочил мохнатые копыта в трясине, свет тускнел, а вот драки разгорались громче. В этой части города экипажи не проезжали. Наконец пропали уличные фонари, сменившись редкими кострами на обочине. Дома и таверны уже не сияли от люстр — их можно было заметить только по коричневатому проблеску висящих тут и там керосинок. В трепещущей тьме пили, играли, пели и ругались. На не столь далекий грохот выстрелов никто не вел бровью. Никого словно не заботило, что творится за их узким кругом света. Пока Хокан двигался по улице, в освещенных пятнах открывались отдельные сцены: шахтеры с разоренными пылью и поражениями лицами; китайские рабочие курят длинные сладкие трубки; павшие женщины, жалкие в своем соблазне; черные пытаются не попадаться на глаза, наслаждаясь своими скромными удовольствиями; мальчишка согнулся над ящиком, дуя на игральные кости в ладонях; пьяницы превращались в кучи на крыльце, под фургоном, в грязи. В обманчивом сумраке глаз не видел дальше пары метров, но ухо словно пронизывало город до самых далеких слоев смеха и свар. Одна драка показалась такой лютой, что Хокана потянуло в ее направлении. Он слышал крики женщин. Такое он слышал лишь однажды. Кто им поможет? Наконец он добрался до многолюдной толпы вокруг происшествия и посмотрел поверх голов.

Много лет назад, когда он боялся, что объехал весь мир и уже никогда не выберется с огромных равнин, окруженных двумя равно огромными пустынями, ему казалось, что он сходит с ума — помешанный, блуждающий в своей болезни. Головокружительный ужас того времени бледнел в сравнении с тем, что он чувствовал сейчас. Безумие было бы еще хорошим оправданием. Смерть. Вот единственное объяснение, что он мог найти увиденному. Он решил, что когда-то уже умер. И теперь смотрит с другой стороны жизни. Другого ответа он поначалу не знал.

За плоскими тульями, широкими полями, чепцами и высокими прическами Хокан видел у костра гиганта в львиной шкуре, с невидимым под головой зверя лицом, с пистолетом и окровавленным ножом в руках.

У его ног лежали две убитые женщины в залитых кровью платьях. Убийца был выше даже Хокана. Он тяжело дышал. Все наблюдали. Никто не вмешивался. Великан стоял, глядя на них, все еще в напряженном оцепенении после приступа насилия. Лицо терялось в тени капюшона, но на нем наверняка было свирепое выражение. Вдруг появились шериф и два помощника. Загремели выстрелы. Ни в кого не попали. Шериф с помощниками каким-то образом одержали верх. Великана в львиной шкуре поймали и утащили во тьму.

Откуда ни возьмись двое выкатили две ширмы и спрятали женщин из виду. Следом за ними вышел мужчина в ярко-красном костюме и, стоя перед ширмами, обратился к зрителям:

— Мы вернемся в мгновение ока, друзья мои. Не расходитесь. Будем готовы — оглянуться не успеете. Как же Ястреб спасется из такого положения? Предупреждение: зрелище не для слабонервных. Оставайтесь на местах, скоро следующий акт. А пока — обход для пожертвований.

Хокан съежился в седле и мягко коснулся коня. Проезжая за ширмами, он увидел, как женщины, хихикая, переодевают окровавленные платья. Юнец устанавливал высокий деревянный кактус из угловатых досок, окрашенных в зеленый, который на самом деле был синим. Великан сидел на ящике и попивал из фляги. Его львиная шкура — уродливая подделка из крысиных шкур и ваты. Сам он — на ходулях.

Хокан не понимал, что он видел. Но понимал, что он куда известнее, чем даже воображал, и что время не сгладило его историю, а усилило. Единственное утешение — несмотря на непрошенную дурную славу, его никто не узнавал. Он был в безопасности в своем постаревшем теле.

Насколько он помнил, до прииска оставалось не больше трех дней. Золото, Сан-Франциско и море ждали.

Наутро Хокан обнаружил, что на самом деле Клэнгстон не кончается. Здания стояли реже, по дороге шло меньше людей, но магазины с сушеными продуктами, бары и прочие таинственные заведения попадались по-прежнему, а движение не иссякало. Ночью Хокан свернул с дороги и разбил лагерь в уединенном уголке у слабого костра.

Как не кончался Клэнгстон, так не начинался прииск. Хокан заметил, что почти во всех телегах битком сидят бледные рабочие, опираясь на кирки и лопаты. Земля зудела от рокота далеких взрывов. Охровую монотонность почвы прерывали трещины и ямы, многие — с деревянными проемами и балками. Местами из земли откуда ни возьмись поднимались тяжелые железные инструменты, чтобы тут же нырнуть обратно. За каждым ударом по скале следовало короткое сухое эхо. Дорога свернула вдоль узкой реки. Хокан не помнил ее во времена Бреннанов. Скоро выяснилось, что это рукотворный канал, — он тек неизменно прямо, а местами его облицевали плитами и валунами. Каждую сотню шагов встречались открытые шлюзы под вооруженной охраной. По ту сторону ручья шли две параллельные линии деревянных балок, уложенные на толстые доски. Хокан ломал голову, какой цели служит это сооружение, когда мимо пронесся вагон-платформа: четыре колеса с резьбой идеально подходили к деревянным рельсам, а в движение он приводился усилиями двух рабочих, двигавших рукоятку вверх-вниз, будто это качели или помпа. Вскоре после полудня Хокан увидел конец дороги, ручья и рельсов.

Что осталось в глуши, того не вернуть. Каждая встреча — последняя. Никто не возвращался из-за горизонта. Невозможно вернуться куда-то или к кому-то. Пропавшее из глаз пропадало навсегда.

Первоначальное разочарование разлилось отчаянием, но скоро отхлынуло, оставляя за собой облегчение. У Хокана никогда не было ничего своего. Пинго — единственный конь, по праву принадлежащий ему, — сдох вскоре после того, как его подарили. Жестяной ящик с медицинскими инструментами, компас да львиная шкура — вот и все его имущество. Да что бы он делал с золотом? Как им вообще пользуются? Сколько давать и сколько его ждут? Он держал в руках деньги всего несколько раз в жизни и совершал скромные покупки целую вечность назад, еще на тропе. Сердце заходилось от одной только мысли о запутанных взаимодействиях, которых требовал его план. Куда лучше, подумал он, закончить путешествие так же, как оно началось: ни с чем.

Он продолжал путь на запад, к морю, через степь, в лес, через горы, через долины, через поля, сторонясь дорог, обходя путников и пастухов, держась подальше от множества растущих всюду городов, ставя капканы, когда мог, питаясь тем, что найдет, и чувствуя себя в какой-никакой безопасности, ссутулившись и съежившись на большом коне.

В следующие недели им овладела усталость, словно тело тоже вживалось в роль старика. Он мог задремать в седле и проснуться, не зная, сколько прошло времени. Подчас он открывал глаза и видел, что направляется к амбару или дому, и тогда приходилось резко поворачивать. Куда чаще конь просто останавливался — и тогда будила тишина. Однажды он, вздрогнув, очнулся и обнаружил, что конь стоит перед двумя линиями на досках, как он видел на прииске. Но эти линии были уже сделаны из металла и уходили за горизонт. Он подождал, когда проедет тележка. Ничего. Перед тем как их перейти, Хокан подумал, что линии напоминают беспомощный щербатый мост.

Он миновал желтую церковь — первую увиденную за многие годы. Она была обветшавшей — может, даже заброшенной, — но лепнина, резьба и статуи выдавали ее прежнее устремление к величию. Невдалеке от церкви, у подножия холма, он наткнулся на странный сад. То, что сперва показалось низкими деревцами, оказалось маленькими, но строгого вида кустами, чьи ветки изломанно извивались вокруг шестов, к которым были привязаны нитками. В тени листьев на чахлых кустах висели гроздья мясистой ягоды, какой Хокан еще никогда не видел. И такие кусты росли с равномерными промежутками сотнями, в прямых линиях на одинаковом расстоянии. В этом методе чувствовалось что-то карательное и злобное. Дальше, где, предположительно, заканчивались ряды, виднелся большой дом с башенками. Его окружали строения поменьше. Так Хокан представлял себе замок. Неподалеку он заметил работников, трудившихся над кустами. Он уже хотел повернуть, как поворачивал всегда, стоило завидеть людей, как услышал детский плач. Первой мыслью — лишь проблеском мысли — было, что на самом деле это детеныш львицы. Еще один котенок, подумал он. Здравый смысл тут же исправил первое впечатление, и он поискал глазами ребенка. Нашел через несколько рядов — грязного от земли и соплей, отрешенно завывающего, уставившись на нитку собственной слюны. Когда ребенок увидел рыжего коня и наездника, плач унялся, уступив место любопытству. Хокан не мог понять, девочка это или мальчик.

— Ты потерялась?

Ребенок уставился на него, икая от плача. Хокан огляделся. Работники его не видели — или не обращали внимания.

— Ты живешь в том большом доме?

Хокану показалось, ребенок кивнул. Так или иначе, замок с прилегающими постройками был единственным жильем на всю округу. Возможно, стоит оставить девочку (он, сам не зная почему, решил, что это девочка) с работниками и идти своей дорогой. Он спешился, очень аккуратно поднял ребенка и посадил в седло. Чтобы отвлечь, дал ей лисью лапку, и девочка увлеклась ей без меры. Медленно повел коня к дому. Когда он приблизился, работники бросили все дела и уставились на него, коня и ребенка. Теперь Хокан увидел, что это индейцы. На них была только белая одежда, у каждого — безупречно чистая несмотря на то, что они работали лопатами, ножницами и мотыгами, с этими темными ягодами. Он встретился взглядами с одной девушкой. Остановил коня, кивнул на ребенка и на дом. Та кивнула в ответ. Хокан жестом показал, что отдаст девочку ей. Она отшатнулась и потупила глаза. Тогда он повернулся к остальным работникам, но и те опустили головы. Девочка игралась с лисьей лапкой. Он оставит ее в безопасности поближе к дому, где ее обязательно заметят, и повернет раньше, чем придется общаться с его обитателями.

Когда он вошел в сад, полный незнакомых красочных цветов и живых изгородей, подстриженных в прямые стены, из дома выбежала женщина в лавандовом платье, что-то восклицая на языке, которого Хокан не узнал. Она бросилась к девочке, сняла с седла, мягко отругала, утерла ей личико платком, вынутым из рукава, и осыпала поцелуями. Заметив в ее руках лисью лапку, что-то спросила у девочки. Та показала на Хокана.

— О боже. Прошу прощения, — произнесла женщина с сильным акцентом. — Прилив чувств. Это вы ее нашли, да?

Хокан кивнул.

— Благодарю, сэр. Вечно она так. Только отвернешься — и пуф, нет ее. Все время. Особенно ужасно по ночам. Ай-ай-ай-ай! — сказала она, ущипнув девочку за щеку и снова поцеловав.

Хокан опустил голову и поднял руку, обозначая, что уходит.

— Нет-нет-нет-нет, — укорила она. — Мы обязаны вас отблагодарить. Прошу.

— Нет, спасибо.

— Но у вас такой усталый вид.

— Нет, спасибо.

— Да, сэр. Накормим и напоим.

И тут из дверей вышел мужчина величавого вида — в смокинге, с идеально подстриженной белой бородой, напоминавшей сад вокруг, — спустился по ступеням и направился к ним. Хокану вдруг стало странно оттого, что они с ним, вероятно, одного возраста. Не успел тот еще дойти, как женщина уже объяснила ему произошедшее на своем языке, показывая то на девочку, то на поля, то на Хокана. Подошел мужчина, уже протягивая руку.

— Тысяча благодарностей, сэр, за то, что нашли и вернули мою дочурку-авантюристку.

Он тоже заметил лисью лапку, забрал у дочери, оглядел, пока девочка хныкала, и снова отдал.

— Это вы сделали?

— Да.

— Любите вино?

— Не знаю.

— Что ж, сэр, сейчас узнаете. Эдит, пожалуйста, проследи, чтобы господину подали бокал кларета, — сказал он женщине, уже отворачиваясь к дому.

— Да, капитан.

— И мяса, — деловито добавил он на ходу.

— Благодарю. Я ухожу, — сказал Хокан. — Я должен идти.

Капитан остановился, помедлил, словно что-то вспоминая, и повернулся.

— Откуда вы? — спросил он.

Хокан помялся. Известно ли, что Ястреб из Швеции? Даже если известно, он бы не смог соврать. Он ничего не знал о других странах.

— Швеция.

— Ха! — капитан с довольным видом хлопнул себя по лбу и вернулся к Хокану. — Jo men visst! Självklart![16] — воскликнул он, тепло обхватив его за плечи. — Ert å lät så utomordentligt svenskt, förstår ni: I must gå[17]. Ingen här, i Amerika, kan uttala gå just på det viset. Kapten Altenbaum. En ära[18].

— Håkan, — он помолчал. — Söderström.

— Får jag visa herr Söderström runt på godset? Och jag skulle bli väldigt glad om jag fick bjuda på ett glas vin[19].

Капитан Альтенбаум был родом из Финляндии, но, как и большинство богатых людей в той стране, с детства говорил на шведском. Он отдал указания Эдит и велел индейцу накормить коня. Пока его не увели, Хокан забрал с седла мешок со своими вещами.

— Можете оставить. Ничего не тронут.

Хокан опустил глаза и сжал скатку из львиной шкуры со своими немногими пожитками. Капитан кивнул и повел его к зданию в нескольких сотнях шагов от особняка.

Ничего подобного землям вокруг замка он еще не видел. Полный триумф человека над природой. Все до единого растения загнаны в искусственную форму; все до единого животные одомашнены; все до единого водоемы ограничены и перенаправлены. А индейцы в белом следили, чтобы каждая травинка оставалась на положенном месте. Капитан Альтенбаум рассказывал о каждой подробности. Говорил он по-шведски и часто сыпал незнакомыми Хокану словами. С тех пор как потерял Лайнуса, Хокан слышал шведский только у себя в голове, будучи единственным его носителем и выправляя сообразно своим мыслям, и теперь у него не получалось соотнести эти слова с голосом капитана и поверить, что они что-то значат для кого угодно, кроме него самого. Еще больше удивило, что Хокан не почувствовал себя увереннее или безопаснее, пользуясь родной речью. Теперь-то он увидел, что его застенчивость, колебания, склонность к тишине связаны не с языком. Он не менялся и на шведском. Он просто был — или стал — этим тихим робким существом.

Поодаль от особняка зелень еще не растеряла всю дикость, и постепенно округа стала напоминать заурядную ферму. Но животных виднелось мало (видимо, не больше, чем нужно для домохозяйства), а почти весь труд касался длинных рядов измученных кустарников.

— Мои лозы, — сказал капитан, обводя поля ладонью. — Но об этом позже. Сперва — вы. Расскажите, пожалуйста, мистер Сёдерстрём, что завело вас так далеко от дома? Золото?

Хокан покачал головой. Долгая пауза. Он никогда не рассказывал свою историю на шведском.

— Я собирался в Нью-Йорк. Ошибся кораблем. Потерял брата. С тех пор, — Хокан закончил фразу, показав на мир вокруг. — Я. Был. Я. Был.

В возникшем молчании, задумавшись над немногими словами Хокана и сдержанным отчаянием, что просочилось в тишину между ними, капитан нахмурился, тронутый горем своего гостя.

— Я должен уйти, — наконец сказал Хокан.

— Но вы только прибыли.

— Нет. Эта страна. Я должен уйти.

— Что ж, мистер Сёдерстрём, с этим я смогу помочь. Но не стану, если опять откажетесь от моего кларета.

Они вошли в самое неказистое здание на ферме. Это оказался лишь предбанник с длинной лестницей вниз. С каждым шагом убывали и температура со светом. Коридор в конце лестницы привел их в обширный темный подвал — самое большое помещение, что видел Хокан. Здесь на деревянных подставках лежали бочки — аккуратными рядами, уходящими во тьму. Стены скрывались за бутылками с этикетками. Они сели за столом в углу. Капитан Альтенбаум откупорил одну бочку и большой пипеткой вытянул из нее черное содержимое, разлив его затем по двум бокалам на ножках.

— Значит, это ваш первый бокал вина.

Хокан кивнул.

— Для меня честь, что это будет мое вино и что наливаю его я. Надеюсь, вам понравится.

Они заглянули в бокалы. Черная жидкость блекла у поверхности до светло-алой. Хокан сделал глоточек. Язык тут же пересох и стал шершавым, как у кошки. На вкус вино было как незнакомые фрукты, соль, дерево и тепло.

— Что скажете?

Хокан кивнул.

— О, чудесно. Я рад.

Капитан взболтал вино в воронку, сунул нос в бокал, закрыл глаза и вдохнул полной грудью — и только потом сделал глоток, подержал во рту, подвигал, словно кусочек горячей еды, и проглотил. Затем открыл глаза, и лицо, расслабленное от удовольствия, наморщилось в задумчивом выражении.

— Сколько вы уже в Америке?

— Не знаю.

Хокан взглянул исподлобья на бочки и снова опустил глаза. Хотелось посмотреть на потолок. Но взгляд упал на руки, которые больше напоминали вещи, забытые кем-то на столе. Он убрал их на колени, с глаз долой. Теперь, попробовав вино, он чуял его приторное присутствие во всем подвале.

— Давно? — аккуратно вытягивал из него капитан.

— Почти всю жизнь. Я уехал мальчиком.

— Вы потеряли брата. У вас есть здесь другие родственники? Друзья?

Хокан покачал головой.

— Где в Америке вы жили?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Я приплыл в Сан-Франциско. Был в Клэнгстоне. Два раза. Потом в другом городе. Но только на несколько дней. Все эти годы я ехал. Пустыня, горы, равнины. Не знаю, как они называются.

— Как жили? Кем работали?

— Я. Ехал на восток, чтобы искать брата. Не смог. Потом перестал.

Капитан снова покрутил бокал, принюхался, отпил.

— Неприятности?

Хокан кивнул.

Капитан кивнул.

— Что ж, что бы ни случилось, все наверняка осталось в далеком прошлом. Все-таки мы оба уже не молоды.

Оба посмотрели на стол.

— Теперь я произвожу вино. Лучшее в Америке. — Капитан Альтенбаум больше обращался к вину в бокале, чем к Хокану. — Но раньше я торговал мехами. На них я все это и купил. На меха. — После паузы капитан поднял глаза. — Та лапка, что вы подарили Саре. Удивительно. Я видел ее только мельком, но заметил, что вы ее растягивали, чтобы продубить. Превосходная работа, между прочим. Кожа мягкая, но в то же время как живая. Интересно, как у вас получилось. Большая редкость. Потом набили ее и зашили. Жилами! Увидит лишь опытный глаз. Великолепно. Великолепная работа.

Хокан смотрел в стол.

— Я бы нашел вам работу с такими талантами. Тихую. Можете даже жить здесь, если хотите. Будем соседями.

Надеясь, что капитан смотрит в бокал, Хокан поднял взгляд, но, встретив добрые глаза, снова опустил.

— Позвольте взглянуть на ваши меха? — попросил капитан.

Хокан посмотрел на скатку рядом со стулом, но не сдвинулся с места.

— Прошу. Я заметил, как много шкур вы использовали. Очень необычно. Уж удовлетворите любопытство товарища по ремеслу. Прошу.

Хокан медленно встал со стула, присел, развязал пару кожаных ремешков, убрал из скатки жестяной ящик и другие вещи, а затем понемногу расправил шубу, расстался с сутулостью и распрямился в полный рост.

Капитан поднялся, не отрывая пальцев от стола, словно малейший контакт со знакомым предметом приковывал его к действительности, и уставился перед собой в изумлении. Его взгляд дрожал, пробегая по шубе и остановившись на лице Хокана.

Они стояли в молчании.

Наконец капитан Альтенбаум сел и налил себе еще. Бокал Хокана остался нетронутым после первого глотка.

— Вижу, вы многому научились за годы. Стали мастером. И столько животных. Отовсюду. Всех видов. Даже рептилии. — Короткая пауза. — И тот лев.

От того, что Хокан увидел в глазах капитана на последних словах, он скатал шубу и бросил взгляд на лестницу.

— Прошу, садитесь. Прошу.

Хокан нехотя опустился на край стула. Тянуло съежиться обратно в старческую позу, но он удержался.

— Это ваши инструменты?

Хокан кивнул.

— Позвольте?

Он подвинул ящик через стол, и капитан аккуратно, с большим уважением открыл его и оглядел, ничего не трогая.

— Невероятно. — Он помолчал, вернул ящик и выпил — на сей раз без церемоний. Вздохнул, и на время его словно заворожило пятно на столе, которое он ковырял ногтем. — У меня ребенок, — сказал он наконец. Голосом серьезным, но очень спокойным, даже ласковым.

Хокан поднялся.

— Погодите. Прошу. Что бы вы ни пережили. — Капитан не мог подобрать слов. — Что бы вы ни сделали, я вижу, что жизнь и без того обошлась с вами сурово. Я наслушался разных историй, но не знаю, в чем правда. Возможно, когда-то вы и были злодеем. Не знаю. Но сейчас я вижу перед собой уставшего старика, что скитался без передышки и должен закончить путь с миром.

Хокан не мог на него взглянуть.

— Как я уже сказал, — продолжил капитан, взяв себя в руки. — Я торговал мехом. Сейчас у моей судоходной компании большой флот. Вы никогда не слышали об Аляске?

Хокан не ответил.

— Это новая территория. Не для меня — там я и заработал свое состояние. Но это новая территория для Союза. Вам там понравится. Никого нет. Богатые охотничьи угодья. Похоже на Швецию. Я могу вас туда переправить.

Cañon (исп.) — каньон. — Здесь и далее прим. пер.

Пять наций, или Пять цивилизованных племен, — союз пяти индейских народов, установивших к началу XIX века хорошие отношения с поселенцами. Существуют до сих пор на Индейской территории, ныне — востоке штата Оклахома.

Союз — название федерации 24 северных штатов в период Гражданской войны в США (1861–1865).

Скальные индейцы — обитатели поселений-пуэбло, высеченных в утесах на юге Соединенных Штатов и в Мексике.

Tystnaden (шв.) — букв. «Молчание». Озера с таким названием не существует.

Блюме (Blume) по-английски звучит как bloom — «цветок». Карл Людвиг Блюме (1796–1862) — ученый-биолог немецкого происхождения, учился и значительную часть жизни провел в Голландии.

Второзаконие. Глава 28, стих 26.

Gräs (шв.) — трава.

Евангелие от Матфея. Глава 22, стих 13.

2-я книга Царств. Глава 23, стих 20.

Откровение Иоанна Богослова. Глава 20, стих 10.

Евангелие от Марка. Глава 9, стих 48.

Псалтирь. Глава 21, стих 14.

Я здесь, потому что могу думать, что я здесь (шв.).

Piñon pine (исп.) — однохвойные сосны.

Да, конечно! Очевидно! (шв.)

Я должен идти (искаж. англ.).

Ваше «å» прозвучало так необычно по-шведски: «I must gå». Здесь, в Америке, так не произносит никто. Капитан Альтенбаум. Честь имею (шв.).

Могу я показать мистеру Сёдерстрёму поместье? И я был бы очень рад, если бы мог предложить вам бокал вина (шв.).