Примерно 15 год до н. э.

Римляне сделали из населенного пункта укрепление, центр которого располагался на горе Табер.

Вифред I Волосатый (Эль Пилос) (Guifré el Pilós)

Родился примерно в 840 году.

Погиб в бою с маврами 11 августа 897 года.

Граф Барселоны с 878 года. Последний граф Барселоны, назначенный на эту должность королями Западно-франкского королевства, первый маркграф Испанской марки, сделавший свои земли наследственным владением. С именем Вифреда Волосатого средневековые испанские хроники связывали образование Каталонии как самостоятельной области, а также возникновение ее герба.

Боррель II (Borrell II)

Родился в 927 году.

Умер 30 сентября 992 года.

Внук Вифреда Волосатого. Граф Барселоны с 947 года. Воевал с маврами. Стал первым графом Барселоны, отказавшимся признать над своими владениями верховную власть королей Франции. Произошло это потому, что он не получил от королей Франции ответа на просьбы о помощи, и 10 марта 988 года он принял решение разорвать свои вассальные обязательства перед ними. Этим днем датировано письмо, направленное графом Барселоны папе римскому Иоанну XV, в котором объяснялся отказ повиноваться королям Франции. Так Барселонское графство стало независимым феодальным владением, а 988 год теперь считается каталонцами годом образования Каталонии.

Эусеби Гуэль-и-Басигалупи (Eusebi Güell i Bacigalupi)

Родился 15 декабря 1846 года.

Умер 8 июля 1918 года.

Промышленник, миллионер и меценат. Член городского совета Барселоны и депутат законодательного собрания Каталонии. Известен преимущественно благодаря своей поддержке знаменитого архитектора Антонио Гауди. Многие работы Гауди носят имя Гуэля – их заказчика. За заслуги был удостоен королем Альфонсо XIII дворянского звания.

Антони Пласид Гильем Гауди-и-Корнет (Antoni Plàcid Guillem Gaudí i Cornet)

Родился 25 июня 1852 года.

Умер 10 июня 1926 года.

Архитектор, большинство проектов которого, включая самую масштабную его постройку, храм Святого Семейства (Саграда Фамилия), возведено в Барселоне. Стиль, в котором он творил, относят к модерну. Главные его работы, формирующие неповторимый облик Барселоны, включены в список всемирного наследия ЮНЕСКО.

Жоан Миро-и-Ферра (Joan Miró i Ferrà)

Родился 20 апреля 1893 года.

Умер 25 декабря 1983 года.

Художник, скульптор и график, работавший в жанре абстрактного искусства. Также был близок к сюрреализму. Знаменит своими масштабными керамическими панно для Гарвардского университета, Барселонского аэропорта, штаб-квартиры ЮНЕСКО в Париже, для Всемирной выставки в Осаке и др.

Хуан Антонио Самаранч-и-Торельо, маркиз де Самаранч (Juan Antonio Samaranch y Torelló, marqués de Samaranch)

Родился 17 июля 1920 года.

Умер 21 апреля 2010 года.

Политик и бизнесмен. Седьмой по счету президент Международного олимпийского комитета (МОК), был им с 1980 по 2001 год. Признан одним из наиболее выдающихся деятелей олимпийского движения XX века. Пожизненный почетный президент МОК.

Жорди Пужоль-и-Солей (Jordi Pujol i Soley)

Родился 9 июня 1930 года.

Каталонский националист, сторонник автономии Каталонии. Депутат парламента Каталонии от Барселоны в 1980–2003 гг. Председатель Женералитата (правительства) Каталонии с мая 1980 года по декабрь 2003 года.

Мария де Монсеррат Бибиана Консепсьон Кабалье-и-Фолк (Maria de Montserrat Bibiana Concepción Caballé i Folch)

Родилась 12 апреля 1933 года.

Умерла 6 октября 2018 года.

Оперная певица (колоратурное сопрано). Прославилась своей техникой бельканто и исполнением ролей в классических итальянских операх Пуччини, Беллини и Доницетти. Ее огромный репертуар включает 88 ролей и около 800 камерных произведений.

Жозеп Мария Каррерас-и-Коль (Josep Maria Carreras i Coll)

Родился 5 декабря 1946 года.

Оперный певец (тенор), известный своими интерпретациями произведений Джузеппе Верди и Джакомо Пуччини.

Аранча Санчес Викарио (Arantxa Sánchez Vicario)

Родилась 18 декабря 1971 года.

Теннисистка, бывшая первая ракетка мира в одиночном и парном разрядах. Победительница 14 турниров Большого шлема (четыре из них – в одиночном разряде), пятикратная обладательница Кубка Федерации в составе сборной Испании. Член Международного зала теннисной славы с 2007 года.

Неожиданно налетевший шторм вмиг разметал маленький флот из девяти кораблей, а когда всё успокоилось, выяснилось, что восемь кораблей уцелели, а девятый – бесследно исчез. По личной просьбе Ясона Геракл отправился на поиски пропавшего судна. И он, конечно же, в конце концов нашел его, и не где-нибудь, а у самого подножия холма Монжуик. Корабль был разбит в щепки и выброшен на берег.

Однако находившиеся на корабле аргонавты каким-то чудом уцелели. А когда первый шок миновал и к ним вернулись нормальные человеческие чувства, они снова застыли… Пораженные. На этот раз – красотой открывшихся перед ними видов.

Эту красоту по достоинству оценил и Геракл. Более того – он с помощью Гермеса решил построить в этом прекрасном месте город, назвав его в честь пропавшего и впоследствии обнаруженного девятого корабля. Для тех, кто не понял: Barca Nona – в переводе это означает «Девятая Лодка», от чего, как мы понимаем, и произошло нынешнее название города.

Получается, что по первой версии Барселона имеет греческое происхождение. При этом Геракл во время пребывания в основанном им городе влюбился в девушку по имени Пирен. К сожалению, они не могли провести вместе больше двух месяцев, так как герою необходимо было продолжать путешествие. А от имени Пирен якобы произошло название Пиренеи.

О Геракле в Барселоне сейчас напоминает тихая улочка Геракла – Carrer Hercules, которая также богата историями. Например, расположенный здесь готический фонтан был сооружен в 1367 году в честь местного жителя Жоана Фивельера. Согласно легенде, он во время охоты обнаружил источник питьевой воды в горах Кольсерола и дал воду страдавшей от жажды и засухи Барселоне. Этот фонтан отлично функционирует до сих пор, и это, между прочим, самый старинный фонтан в Барселоне.

Версия вторая: Барселону основал карфагенский военачальник Гамилькар Барка.

Эта версия не настолько основана на легендах. Она гласит, что к основанию нынешней столицы Каталонии мог быть причастен отец знаменитого Ганнибала и непримиримый враг Рима.

Корнелиус Непос. Гамилькар Барка. 1700-е

В 237 году до н. э. он высадился на территории современной Испании. Тогда он стремился развязать новую войну с ненавистным Римом. А еще некоторые античные историки указывают на то, что Гамилькар Барка оставил родину, чтобы расширить числа своих сторонников в Карфагене, а Испанию он хотел использовать в качестве удобного плацдарма. Древнеримский историк Тит Ливий пишет:

«Ясно было, что он задумал войну гораздо значительнее той, которую вел, и что, если бы он прожил дольше, пунийцы еще под знаменами Гамилькара совершили бы то нашествие на Италию, которое им суждено было осуществить при Ганнибале»{6}.

В 228 году до н. э. Гамилькар Барка погиб в сражении с местными жителями иберами. Но до этого якобы именно он основал поселение, названное им, разумеется, в честь самого себя – то есть название Барселоны якобы происходит от названия рода Баркидов, к которому принадлежал и сын Гамилькара – великий военачальник Ганнибал.

Кстати, есть вероятность того, что Барселона была основана именно Ганнибалом, но чуть позже, во время Второй Пунической войны, когда тот совершал вдоль средиземноморского побережья свой знаменитый марш с боевыми слонами, готовясь атаковать Рим на его территории.

Еще в 1878 году каталонский историк Сальвадор Санпере написал:

«Традиция называет Геркулеса основателем Барселоны, а имя свое она взяла от Ганнибала Барки, хотя было доказано, что карфагенский полководец не проезжал через Барселону, и нет ни одного исторического факта, который доказывал бы это или делал возможным»{7}.

В связи с этим историк предлагает «отказаться от этого второго объяснения происхождения Барселоны»{8}.

По мнению Сальвадора Санпере, «основанием для такой атрибуции является не что иное, как сходство имен»{9}.

* * *

Барселона была основана дважды, и, по мнению большинства, хотя и не бесспорному, в обоих случаях пальма первенства принадлежит финикийцам. По меньшей мере, нам доподлинно известно, что Барселона вошла в историю как колония Карфагена и союзница двух других финикийских городов: Сидона и Тира.

ЭДУАРДО МЕНДОСА, испанский писатель

Финикийцы – это народ, населявший древнюю Финикию, а Финикия – это регион на берегу Средизменого моря с центром в современном Ливане. А Карфаген был поначалу колонией финикийцев. Но вот фраза «нам доподлинно известно»… В истории ничего не может быть доподлинно известно, и особенно это касается событий, происходивших (или не происходивших) много веков тому назад. Поэтому про пальму первенства финикийцев можно говорить лишь предположительно. Равно как и про Гамилькара Барку.

Испанский писатель Артуро Перес-Реверте в своей весьма ироничной «Истории Испании» пишет:

«Яйца или, по крайней мере, что-то похожее обнаружились у чуваков, которые, что верно, то верно, приходились финикийцам родственниками – двоюродными братьями. „Айда сюда, получите всё на халяву“, – сказали им финикийцы, едва сдерживая смех. Родственнички звались карфагенянами, потому что жили буквально в двух шагах, в Карфагене, в нынешнем Тунисе то бишь, ну или где-то поблизости. Ну и лады. И вот, значит, повалили карфагеняне, да целыми толпами,– города основывать: Ибицу, Картахену и Барселону (последняя была основана Гамилькаром Баркой, известным в качестве автора знаменитого изречения: „Рим нас грабит“). Поначалу, не без этого, случилось несколько стычек с кое-какими кельтиберскими вождями, в частности с Истоласием, Индортом и Орисоном, которые были должным образом разгромлены и распяты; это между делом, потому как там каждый либо действовал сам по себе, либо же вступал в союз с карфагенянами ровно на то время, которое требовалось, чтобы расколошматить соседнее племя»{10}.

Хорошо, пусть основателем Барселоны будет Гамилькар Барка.

Но как же тогда быть с третьей версией, гласящей, что поселение, ставшее потом Барселоной, было основано у подножья холма Монжуик римлянами? И они якобы назвали этот фактически военный форпост – Барсино.

В 133 году до н. э. иберийский населенный пункт Лайя (или Лайе) был завоеван римлянами во главе с Публием Корнелием Сципионом Эмилианом.

Вообще иберы – это исконные жители полуострова. И в число этих самых иберов входили лайетане, которые, если верить эллинским источникам, приняли воинов Гамилькара Барки вполне дружелюбно. А где-то за 15 лет до Рождества Христова уже римляне сделали из этого населенного пункта укрепление, центр которого располагался на горе Табер, небольшом холме возле современной городской мэрии Барселоны. При римлянах город именовался Colonia Faventia Julia Augusta Pia Barcino, и значение его было небольшим по сравнению с соседним Тарраконом (нынешняя Таррагона).

То есть Барселона – это очень древний город. На ее месте существовала карфагенская колония, «затем она перешла к римлянам, которые дали ей длинное название Colonia Faventia Julia Augusta Pia Barcino. Этот город Барцино упоминается уже в IV столетии под именем Барселона, но был известен в Средние века большей частью под именем Барцинона (Бархинона), а у арабов – Баршалуна»{11}.

Римляне завершили окончательное становление Барселоны и вдохнули в нее душу, которую теперь не время бередить праздными воспоминаниями, но которая в итоге и определит все дальнейшее ее развитие. Тем не менее имеются прямые свидетельства того, что римляне относились к Барселоне с высокомерным презрением. Казалось, она не была им интересна ни по стратегическим, ни по каким-либо иным соображениям.

ЭДУАРДО МЕНДОСА, испанский писатель

Как бы то ни было, богатство и значимость Барсино со временем росли – благодаря удобному расположению и прекрасной гавани. А останки древних римских укреплений можно и сегодня видеть в городе, и типичная римская планировка до сих пор заметна на карте исторического центра города – Готического квартала. Например, на улице Парадис можно полюбоваться римскими колоннами.

* * *

По сути, это даже не улица, а узкий переулок, но именно там находится самый древний памятник в Барселоне.

Эти римские колонны были возведены, предположительно, где-то за 100 лет до нашей эры. Поначалу они служили частью языческого храма, а затем стали частью римского города. Языческий храм стоял на самой высокой точке колонии Барсино – на горе Табер. Он был посвящен императору Октавиану Августу и представлял собой огромное сооружение: 37 метров в длину и 17 метров в ширину. Но что самое интересное: эти четыре колонны сейчас находятся неподалеку от Кафедрального собора внутри ничем не примечательного готического здания Каталонского экскурсионного центра, что на улице Парадис.

Готический квартал Барселоны. 1900-е

Колонны находятся внутри здания, в его внутреннем дворике. И чтобы их увидеть, надо открыть дверь, ведущую в жилое здание (интересно, наверное, жить в доме, в котором можно ежедневно наблюдать древнеримские колонны прямо из окна, готовя у себя на кухне обед или ужин).

Согласно одной из версий, Барселону основал Октавиан Август, племянник Цезаря, которого тот усыновил и ввел в центр политической жизни Рима.

Никаких весомых подтверждений эта версия основания города, равно как и предыдущие, увы, не имеет. Но все равно некоторые историки уверены: именно в период правления Октавиана Августа, где-то за 15 лет до н. э., и была основана небольшая римская колония со звучным названием Colonia Iulia Augusta Faventia Paterna Barcino. А если это так, то справедлива известная поговорка: все дороги ведут в Рим.

Монастыри в Каталонии были центрами, вокруг которых развивалась культура. Артуро Перес-Реверте дает о них следующий комментарий:

«В те времена католическая церковь со своими все более обширными сельхозугодьями, приносящими огромные доходы, придумала отличный бизнес, который сегодня мы назвали бы трюком, или мошенничеством, „отсутствующего монаха“: если летний набег мавров оставлял после себя землю выжженной, а соответствующий монастырь разграбленным, то монахи его покидали. До тех самых пор, пока туда не приходили колонисты, искавшие на границе счастья, и не начинали эти земли обрабатывать, тем самым существенно повышая их стоимость. И вот когда земельная собственность уже вновь цвела и пахла, монахи заявляли на нее права и прибирали все к своим рукам»{18}.

А мавры (арабы) приходили постоянно, и отбиваться от них становилось все труднее и труднее. Особенно много проблем было от Аль-Мансура, которого одни звали «Милосердным», а другие – «Беспощадным». А в целом всё выглядело для Барселоны примерно так, как написал об этом Эдуардо Мендоса: «Конкисты приходят на смену реконкистам, и вместе с ними изменяются толщина и конфигурация городских стен»{19}.

В 988 году граф Боррель II, так и не получив помощи от тогдашнего короля Франции, отказался приносить присягу новому королю – Гуго Капету. И Каталония действительно стала независимой от Франции.

Преемник Борреля II был вынужден принять протекторат мусульманского королевства Лерида, правителю которого он платил дань. А в начале XI века граф Беренгер Рамон I Горбатый ввел в графстве вестготский кодекс Fuero Uzgo. Его сын, граф Рамон Беренгер I Старый, сделал так, что уже соседние мусульманские государства платили ему дань. Благодаря удачным бракам, он расширил свои владения и получил территории, находившиеся на севере от Пиренейских гор.

После смерти Рамона Беренгера ему наследовали двое его сыновей-близнецов от второго брака, Беренгер Рамон II и Рамон Беренгер II, разделившие власть в графстве. Но в 1082 году Рамон Беренгер погиб на охоте, и в этой смерти заподозрили его брата, который вошел в историю под прозвищем «Братоубийца» (El Fratricida).

В 1096 году на Беренгера Рамона II пошел войной король Кастилии и Леона Альфонсо VI, открыто обвинивший его в физическом устранении брата. Для установления истины был организован «судебный поединок», в котором Беренгер Рамон проиграл. После этого он отрекся от своих владений и отправился в Иерусалим то ли паломником, то ли вместе с участниками Первого крестового похода. Там он и погиб, а власть в Барселоне была передана его племяннику, Рамону Беренгеру III.

Этот граф, прозванный «Великим» (El Grande), умер 19 июля 1131 года, передав власть в Барселоне своему сыну Рамону Беренгеру IV.

Наиболее значительными для внутреннего развития Каталонии были кортесы, созванные в 1068 году в Барселоне Рамоном Беренгером I, получившим прозвище «Старый» (el Vell) из-за того, что признавался своими преемниками первым (самым старшим) из графов Барселоны.

Русский историк В.К. Пискорский отмечает:

«Действовавшее вестготское право находилось в резком противоречии с новыми условиями жизни общества, подвергшегося сильному влиянию французских феодальных понятий и учрежденний, и должно было вести упорную борьбу с оспаривавшим у него авторитет обычным правом. Уступая духу времени, Рамон Беренгер решился кодифицировать феодальные обычаи и дать им правительственную санкцию»{20}.

Редактированные кортесами в 1058 году, обычаи эти (по-каталански – Usatges) легли в основу всего общественно-политического строя Каталонии. Вестготское законодательство было низведено до уровня дополнительного, а вскоре и вообще было формально запрещено. А Кодекс (usatges – в переводе это «обычаи») стал первым сводом феодальных законов в Западной Европе, руководствуясь которым Рамон Беренгер смог управлять процессом феодализации, начавшимся еще при его отце. В кодекс была сведена значительная часть юридических обычаев Каталонии, а центральное место занимали положения, на основании которых должны были регулироваться взаимоотношения между графом и каталонскими сеньорами.

В XI веке среди каталонской аристократии установилась феодальная иерархия, во главе которой стояли графы, которых первоначально было девять, и которые в могуществе своем нисколько не уступали арагонским. Граф Барселонский был из них самым могущественным и главенствовал над остальными.

Следующими за графами степенями каталонской аристократии были vizcondes (виконты – буквально заместители графа, вице-графы). Еще их называли магнатами.

За виконтами следовал многочисленный класс рыцарей (саballeros), а самую низшую степень феодальной аристократии составляли так называемые homens de parage или hominess de paratge – свободные люди, не принадлежавшие ни к рыцарскому, ни к городскому сословию, но равные знатным.

С течением времени все указанные подразделения каталонской аристократии сгладились и сохранилось деление лишь на два класса: ricos hombres (высшее дворянство) и саballeros (низшее дворянство), из которых последние находились в подчинении у первых, пока им не удалось освободиться от власти магнатов в ХIV веке, при Педро IV, давшем им право заключать союзы для защиты их интересов и подчинившем их своей юрисдикции.

Михель Зиттов. Портрет Фердинанда II Арагонского. XV/XVI век

Духовенство в Каталонии не имело особого политического значения, и его отодвигали от участия в государственных делах. Это может быть объяснено зависимостью духовенства от французской церкви, в которой оно находилось в первые столетия после мусульманского нашествия, когда были уничтожены основные религиозные центры Каталонии.

Города в Каталонии получили политическое развитие позже, чем, например, в Кастилии. До XII века каталонские города не обладали муниципальной автономией.

С XII века города получили право иметь выборные власти, независимые от сеньоров, собственный суд и администрацию.

И, конечно же, тут наиболее ярко проявила себя Барселона.

Согласно постановлению 1257 года, во главе городского управления стояли советники (сначала их было восемь, потом – пять), составлявшие постоянное совещательное собрание правителя Каталонского принципата. Срок деятельности советников составлял один год. Выходя в отставку, советники сами назначали себе замену.

Указанная система выборов в 1387 году была заменена выбором посредством жребия.

При Фердинанде II Арагонском дворяне получили право наравне с горожанами занимать мунииципальные должности с сохранением своих титулов и привилегий. Муниципальной магистратуре и Великому совету Барселоны принадлежало право заключать торговые соглашения с иностранными державами, устанавливать налоги и руководить всеми делами по управлению городскими финансами и общественными работами.

Даже члены рыцарского сословия стремились вступить в ряды барселонских граждан, тогда как, например, в Арагоне, наоборот, заветной мечтой зажиточных горожан было вступление в рыцарский класс.

Организация других городов напоминала барселонскую.

Положение крестьян в Каталонии было несравненно тягостнее, чем в Леоне и Кастилии, но лучше, чем в Арагоне. Сеньор мог дарить и завещать крестьян, продавать их с землей или без земли, но он не имел права мучить и убивать их – в этом отношении каталонское законодательство было гораздо прогрессивнее арагонского. Единственным для крестьян средством освобождения являлось право убежища в Барселоне или в других привилегированных городах, оставаясь в которых в течение одного года и одного дня, они тем самым становились свободными.

Только во второй половине ХV века в положении крестьян произошли существенные изменения.

Русский историк В.К. Пискорский пишет:

«Крепостное право в Каталонии, как и в Арагоне, стояло в глубоком внутреннем противоречии с общим политическим строем принципата и условиями его экономического развития, с теми гарантиями личной свободы и имущественной неприкосновенности, которая становилась достоянием все большего круга лиц, и тем высоким духом гражданской и политической свободы, который был отличительным признаком подданных арагонского короля»{21}.

Что касается экономического развития, то каталонцы не имели соперников среди остальных испанцев. С одной стороны, у них была длинная и удобная для мореходства береговая линия, дух предприимчивости, энерия и необыкновенное трудолюбие жителей, о которых сложилась поговорка: «Каталонец из камня делает хлеб». С другой стороны, они были поглощены борьбой с арабами (маврами) не так долго и не в такой степени, как те же кастильцы. И, наконец, у каталонцев были свободные политические учреждения и терпимость по отношению к иноверцам и иноземцам. Всё это способствовало тому, что еще в ХIII веке Каталония стала одной из наиболее промышленно развитых и богатых территорий Европы.

Папский запрет вести торговлю с мусульманами не мешал каталонцам находиться в оживленных торговых сношениях с Тунисом, Александрией, Константинополем и Кипром, откуда они вывозили пряности, сахар, шелк и т. д. Это менялось на металлические изделия, строевой лес, хлеб и т. д. Они вели также обширную торговлю с южной Францией, Италией, Сицилией, а с XIV века – с Нидерландами и Англией. На запад они привозили восточные товары и собственную продукцию – шерсть и льняные ткани, кожаные и металлические изделия, корабельные принадлежности и т. д.

Для защиты интересов своей торговли и мореплавания они учреждали в важнейших иностранных портовых городах консульства. Для разбора споров и недоразумений между купцами в Барселоне были также основаны торговые суды.

Мануэль Агир Монсабле. Портрет Мартина I Гуманиста. 1853

Без согласия сословий не мог быть учрежден ни один налог. Законодательная инициатива в равной мере принадлежала как королю, так и членам кортесов. Для большей справедливости сословия совещались и голосовали отдельно. Решения принимались большинством голосов, но при этом обращалось внимание не на количество, а на качество голосов, то есть на относительную важность голосующих. Так, например, голоса таррагонского архиепископа и некоторых других епископов значили гораздо больше, чем голоса остального духовенства и т. д. Отсюда в Каталонии появился парламентский афоризм: Vota non sunt numeranda, sed ponderanda, что можно перевести так: «Голоса нужно не считать, а взвешивать».

Право созыва кортесов принадлежало королю. Полномочия депутатов проверялись комиссией из 18 членов, из которых девять избирались сословиями, а девять – королем. В промежутках между сессиями кортесов (которые сначала созывались ежегодно, а потом – через каждые три года) работал специальный комитет, состоявший из выбранных кортесами депутатов от трех сословий и членов счетной палаты. Этот комитет постоянно заседал в Барселоне и имел агентов по всем городам принципата.

Каликсто Ортега. Портрет Энрике III. 1848

Вольности Каталонии, в XIV веке достигшие своего апогея, постепенно начали терпеть ограничения со стороны королевской власти – со времени пресечения Барселонской династии.

Последним наследственным графом Барселоны был Мартин I Гуманист (El Humano) – последний потомок Вифреда Волосатого по легитимной мужской линии. Он умер 31 мая 1410 года от асфиксии, вызванной, как утверждается, неконтролируемым смехом.

После странной смерти Мартина его законных детей уже не было в живых, и его линию продолжил лишь Фадрике (внебрачный сын Мартина-младшего), которого король так и не сумел признать законным наследником. Так что наступило двухлетнее междуцарствие, завершившееся решением об избрании королем Арагона и Сицилии, а также графом Барселоны (из числа шестерых претендентов) Фердинанда I Арагонского, брата короля Кастилии Энрике III, приходившегося королю Мартину Гуманисту племянником по женской линии.

Соединение арагонской короны с кастильской при Фердинанде II Арагонском и Изабелле I Кастильской, хотя и не привело к полному уничтожению вольностей и самобытного существования Каталонии, но стало им сильно угрожать. Конституционная свобода в Каталонии продержалась, однако, дольше, чем, например, в Кастилии и Арагоне.

Однако дело о владении Наваррой не могло завершиться, потому что Хуан II находился «под каблуком» у своей второй жены и с возобновлением войны пошел еще дальше, чем прежде. Тайно изготовленной в Барселоне грамотой он окончательно отстранил от престола своего сына Карла и старшую дочь от первого брака Бланку, жену Генриха IV Кастильского, жившую в разводе с мужем. Бланка приняла сторону своего брата, а король, лишив своих детей достояния их матери, назначил наследницей Наваррского престола свою младшую дочь от первого брака Элеонору, жену гасконского графа Гастона де Фya.

Этот поступок вовлек в испанские дела короля Франции Карла VII из династии Валуа, а впоследствии и его сына Людовика XI. Уже в 1456 году Карл VII поддерживал своего вассала деньгами и войсками в войне, которую Хуан и преданная ему фамилия де Граммонов (их называли «аграмонтесес») вели с Карлом и его приверженцами де Бомонами (их называли «бомонтесес»). Карл предоставил одному из Бомонов защиту крепостей, еще принадлежавших ему, а сам отправился искать справедливости сначала во Франции у Карла VII, а потом в Неаполе – у своего дяди Альфонса V. Первый на этот раз не только не утешил его, но даже не соизволил выслушать. А вот дядя Альфонс, напротив, вместе со своим побочным сыном Фердинандом приняли его дружески и презентовали значительные суммы. Но, к его несчастью, Альфонс V, прозванный Великодушным за свое меценатство, умер 27 июня 1458 года, прежде чем отец и сын успели помириться.

Тогда Карл нашел себе приверженцев на Сицилии, но поверил уполномоченным, отправленным к нему его отцом, и отправился на Майорку[5]. Там он вступил в отношения со всеми врагами своего отца и французского короля, с тогдашним дофином Людовиком XI, герцогами Бургундским и Бретанским, Генрихом IV Кастильским и др. Хуан II не решался удалить его с Майорки силой, потому что государственные чиновники Арагона, Каталонии и Валенсии, имевшие побольше власти, чем сам король, были преданы принцу, преследовавшемуся мачехой.

Поэтому в начале 1460 года король заключил с сыном договор, по которому Карл получил прощение, но за это обязался отдать отцу те крепости в Наварре, в которых еще стояли его войска. Карл в точности исполнил это обязательство, и его друзья и приверженцы, хотя и возражали против этого, но были вынуждены оставить крепости. Таким образом, отец и сын вроде бы примирились, и когда Карл приехал в Барселону, то даже его мачеха обошлась с ним по-дружески.

Портрет короля Генриха IV в средневековом манускрипте. 1480-е

Но вскоре вражда возобновилась, и причиной тому стали два обстоятельства. Во-первых, государственные чиновники Арагона и Каталонии, созванные в Лериду, дав согласие на заключение вечного союза между Арагоном, Сардинией и Сицилией, потребовали, чтобы Хуан объявил наследником Арагонского престола своего сына Карла, но король уклонился от исполнения их требования. Во-вторых, кастильцы старались устроить брак Карла с Изабеллой, сестрой их короля Генриха IV, в то время бездетного (после его смерти она сделалась наследницей Кастильского престола). Карл был готов исполнить это желание, но отец его мачехи убедил короля Хуана II, что этот брак будет для него невыгоден и даже вреден, потому что Карл выгонит своего отца из Кастилии. Вследствие этого Хуан пригласил принца к себе в Лериду, а когда тот приехал, его бросили в тюрьму. Вместе с ним за решеткой оказались его друзья Хуан де Бомон и Гомес де Фриас. Хуан II затеял против Карла процесс, не обращая внимания на протест государственных чиновников Арагона и Каталонии. Король никого не слушал, даже несмотря на то, что кастильцы вторглись в Наварру. Он не отрекся от ненависти к сыну даже тогда, когда в феврале 1461 года жители Барселоны призвали каталонцев к восстанию за принца и отправили к королю грозную делегацию из 60 человек.

Хосе Морено Карбонеро. Портрет принца дона Карлоса де Вианы. 1881

Но все эти меры остались бесплодными. Тогда в большей части Каталонии началось открытое возмущение, а в Барселоне был даже сформирован революционный комитет. Это привело в такой ужас королеву, управлявшую своим мужем, что в марте 1461 года она убедила короля выпустить принца на свободу.

После этого Карл отправился в Барселону, и королева была вынуждена заключить с каталонцами договор, унизительный для Хуана. Согласно этому договору, король должен был не только провозгласить Карла наследником престола, но и сделать его своим постоянным наместником в Каталонии, предоставив ему право созывать государственных чиновников этой провинции, но при этом сам король мог присутствовать в собрании только тогда, когда они желали этого. Кроме того, места полководцев Каталонии должны были розданы только местным, все приверженцы принца должны были остаться нетронутыми, графиня де Фуа и все гасконцы должны были оставить Наварру, а управление этим королевством должно было перейти в руки арагонцев. Король принял эти условия, но очень скоро показал, что относится к ним несерьезно. А 23 сентября 1461 года Карл Вианский скоропостижно умер.

* * *

Для Хуаны Энрикес и ее партии принц Вианский был единственным препятствием, отделявшим ее сына Фердинанда от наследования престола. И после внезапной смерти Карла его сторонники уверенно заговорили о том, что он был отравлен по приказу Хуаны. По мнению историка Фридриха-Кристофа Шлоссера, подозрение в отравлении было «правдоподобнее, чем обыкновенно бывает в подобных случаях, несмотря на то, что и здесь оно не подкреплено положительным доказательством»{22}.

Каталонцы назвали смерть Карла убийством. Барселона, бывшая в то время одним из самых больших и богатых городов Европы, даже ввела у себя республиканское правление, привлекла на свою сторону значительную часть королевства и заперла свои ворота перед королевой, которой Хуан II поручил усмирить Каталонию. Королева была вынуждена бежать с находившимся при ней десятилетним сыном – будущим Фердинандом II Арагонским, прозванным «Католиком» (El Católico). Она бежала в Жирону, но этот город был взят каталонцами, так что она едва успела найти спасение в крепости Жиронела, где ее заперли и держали в самом стесненном положении.

Республиканцы получили поддержку от Кастильского короля Генриха IV и от короля Франции Людовика XI, но эта помощь была незначительна. Правда, Генрих вторгся в Наварру, но скоро отказался от этого предприятия. Людовик и тут следовал той же бесстыдной и вероломной политике, которая всюду руководила им: он до тех пор ободрял и поддерживал заговорщиков деньгами и обещаниями, пока король Арагонский не пришел в отчаяние. Тогда Людовик продал последнему свою помощь за участок земли, увеличивший французские владения в Пиренеях. В мае 1462 года он заключил союз с Хуаном, обещал дать ему взаймы 450 000 дукатов и послать против Барселоны отряд в 700 человек. За это он получил в виде обеспечения графства Руссильон и Сердань, которые должны были оставаться в руках Франции до уплаты 700 000 дукатов, причем было условлено, что доходы с графств не будут вычитаться из этой суммы.

Конечно же, весь этот договор был обманом со стороны Людовика XI, который с первой минуты его заключения решил не возвращать эти новые владения.

Король Хуан II не имел возможности вновь подчинить себе Каталонию и особенно Барселону, потому что Генрих Кастильский походом против Наварры и вторжением в Арагон заставлял его отправить значительную часть войск из Каталонии. Это обстоятельство дало французскому королю повод завлечь и Генриха Кастильского в сети своей коварной политики. Война продолжалась весь 1462 год, и слабый кастильский король согласился встретиться с Людовиком XI и предоставить ему решение своего дела. Таким образом, как пишет Фридрих-Кристоф Шлоссер, «самый дурной, вероломный, безнравственный государь сделался судьей самых гордых монархов Европы»{23}.

Людовик прибег к той же системе, которая всегда и повсюду приводила его к цели и главным средством которой был подкуп. Архиепископ Толeдский и маркиз де Вильена со стороны Кастилии, а гроссмейстер Ордена Монтесы с коннетаблем Наварским со стороны Арагона отправились в Байонну и отдали спорные вопросы на рассмотрение Людовика. Первые два были подкуплены заранее, а другие продались уже в Байонне. Поэтому они полностью подчинились приговору французских юристов.

Генрих имел с Людовиком XI встречу, на которую первый и его свита явились с необыкновенною пышностью, а второй – в грязном и оборванном платье и в берете, на котором спереди был прикреплен оловянный образок Девы Марии. Его свита имела такой же неприглядный вид. Посредничество, предложенное французским королем, было также чистым обманом, потому что приговор его не удовлетворил ни королей, ни графа де Фya, хотя Генрих IV признал его справедливым. Людовик с радостью видел, что достиг своей цели, которая состояла в том, чтобы Генрих Кастильский оставил каталонцев на произвол судьбы и признал графа де Фуа законным королем Наварры. При этом Людовик был совершенно уверен, что короли Кастилии и Арагона через год окажутся еще в большей ссоре, чем прежде.

Каталонцы не подчинились приговору Людовика, несмотря на то, что Генрих IV настоятельно рекомендовал им покориться королю Хуану. Наварра отказалась отдать кастильцам, на основании этого приговора, город Эстреллу и его окрестности. Кастильские и Арагонские вельможи, продавшие себя Людовику, впали в немилость. Республика в Барселоне чувствовала, что для поддержания своего существования должна принять монархическую форму правления. Хотя бы для вида. Поэтому она обратилась к португальскому принцу дону Педру, сыну герцога Коимбры, отличавшемуся воинственностью и имевшему притязания на Арагон, перешедшие к нему по наследству от его деда, графа Уржеля. Этот принц жил в Сеуте, откуда португальцы, превосходившие в то время все другие европейские народы храбростью и предприимчивостью, совершали частые набеги на владения мавров, между тем как их мореплаватели открытиями за Атлантическим океаном расширяли весьма ограниченный круг древних географических сведений и открывали поистине беспредельные возможности для торговли с новыми народами. Дон Педру был двоюродным братом тогдашнего португальского короля Альфонса (Афонсу) V и как португальский принц находился в странном положении, потому что его отец был опекуном этого короля и пал 20 мая 1449 года, став жертвой убийства, произошедшего не без ведома Альфонса, хотя последний убедился потом в том, что подозревал дядю совершенно зря. Поэтому дон Педру, не спрашивая разрешения у своего короля, принял предложение каталонцев. В январе 1464 года он прибыл в Барселону со всеми, кто служил ему в походах против неверных, и тотчас же был провозглашен королем Арагона. В Арагоне он звался Педро V.

Жаум Уге. Портрет Педро V. Королевская капелла Санта-Агата. 1465

Он ограничивался только тем, что защищал арагонские города и крепости и вступал лишь в незначительные стычки, избегая крупных сражений. Через два года после вступления на престол он умер. Это произошло 29 июня 1466 года, и после этого война продолжалась еще несколько лет и дала арагонскому принцу Фердинанду (который впоследствии, став королем Фердинандом «Католиком», возвел Испанию на уровень первой мировой державы) повод продемонстрировать свои дарования, так как отец его предоставил ему управление всеми делами.

* * *

Фердинанд окончил бы войну раньше, если бы беспорядки, возникшие в Кастилии, не отозвали его с театра военных действий, и если бы Барселона, вследствие своей торговли и с помощью своего военного флота, не стала в один ряд с Венецией и Генуей.

После смерти Педро V Хуан и Фердинанд старались примириться с каталонцами, но последние, то есть не только город Барселона, но и другие города, отвергли дружеские предложения своего короля и его наследника и стали искать себе другого правителя, который продолжал бы вести их войну вместо Педро.

Выбор их пал на Рене Доброго, номинального короля Неаполя, и на его старшего сына Жана, который назывался герцогом Лотарингским, а как наследник Неаполитанского престола – герцогом Калабрийским. В выборе этих двух государей каталонцы опирались на надежду, что Рене и его сын получат поддержку от своего родственника, французского короля. И в самом деле, Людовик XI не отказал им в помощи. В 1467 году герцог Калабрийский приехал в Каталонию и быстро собрал большое войско, постоянно усиливавшееся, потому что, с одной стороны, Рене имел много друзей и родственников среди дворян и рыцарей Франции, а с другой – Барселона имела деньги, чтобы исправно платить целым толпам искателей приключений.

https://youtu.be/EJl6nSVVrlg?si=m6-zK-7HBsBrt6v7

Напротив, Фердинанд Арагонский, который, несмотря на то, что в то время ему было всего 14 лет, получил от своего отца звание вице-короля, и юный Фердинанд, руководимый и сопровождаемый своей энергичной матерью, стал одерживать с маленьким войском победы то в Каталонии, то в Кастилии. Таким образом, с помощью оружия и переговоров он мало-помалу отделил города и графства от республиканско-монархического союза с Барселоной, так что та сама перешла на сторону Фердинанда. Это случилось в 1471 году, после внезапной смерти 16 декабря 1470 года герцога Жана Калабрийского, присланного в Барселону своим отцом Рене Добрым.

Но Барселона защищалась долго и с удивительной твердостью. Однако королевский флот под начальством адмирала Бернардо де Вильямарина так прочно запер барселонскую гавань, что войска, посланные стариком Рене из Прованса, не могли пробраться в город. Французы так же тщетно пытались пройти туда из Руссильона. Несмотря на все это, Барселона не соглашалась ни на какие предложения о сдаче. Напрасно король обещал жителям города полное прощение, сохранение их привилегий и возвращение всех принадлежавших им городов и замков, а также именем Господа умолял их не доводить его до необходимости штурмовать один из лучших городов Европы. Его уговоры не произвели на барселонцев никакого впечатления. Наконец, одному почтенному барселонскому священнику удалось уговорить своих сограждан, и 10 октября 1472 года они сообщили королю условия, на которых были готовы снова сделаться покорными подданными.

Король не только согласился на все эти условия и впоследствии сдержал свое слово, но удовлетворил и другие, весьма неумеренные желания восставшего города. Это говорит о том, что король придавал Барселоне огромное значение, а требования той состояли в следующем: чтобы жителям было дано полное прощение и забвение произошедшего; чтобы сын покойного герцога получил надежную свиту и право ехать куда ему угодно со всеми своими солдатами и иностранными офицерами; чтобы король снова подтвердил привилегии, вольности, обычаи и учреждения города, точно так же, как и постановления городского совета и законы о податях и пошлинах; чтобы Барселона снова получила все города и замки, которыми владела до смерти принца Карла, и чтобы всем частным лицам было возвращено их имущество. Король, его сын Фердинанд и все государственные чины Арагона, Валенсии и Майорки присягнули соблюдать эти условия. Всем, кто не захотел снова сделаться подданным короля, было позволено отправиться куда угодно со всем имуществом, и на то был дан годичный срок.

Договор был подписан 24 октября 1472 года, и это означало окончание конфликта и конец каталонского суверенитета, хотя отдельные его институты формально были сохранены.

В своей книге «100 великих поединков» С.Ю. Нечаев пишет:

«В биографиях автора знаменитого романа „Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский“ Мигеля де Сервантеса говорится, что учился он урывками, а потом, не найдя средств к существованию в Испании, отправился в Италию, где определился на службу к кардиналу Аквавиве.

В тот момент ему было неполных 22 года. Его отец, Родриго де Сервантес, был скромным лекарем, а мать, Леонор де Кортина, – дочерью дворянина, потерявшего все свое состояние.

Причины, которые сподвигли Сервантеса покинуть Кастилию, остаются предметом споров историков. Может быть, он уехал учиться? А может быть, бежал от правосудия?

В некоторых источниках говорится, что осенью 1569 года Сервантеса разыскивали, подозревая в убийстве знатного дворянина на дуэли. А кто-то утверждает, что его даже не подозревали, что приговор уже был вынесен…

На самом деле, никто никого не убил. Да, Сервантес дрался на дуэли с неким Антонио де Сегурой. Последний был ранен, а Сервантеса приговорили к 10 годам изгнания, квалифицировав его поведение как andante en esta corte. Перевод этого термина тоже является предметом споров. В частности, одна из версий говорит о том, что термин этот относился к офицерам юстиции на службе у короля. Плюс добавляется, что запрещалось вынимать шпагу из ножен в резиденциях короля, и за этим очень строго следили. Видимо, вот она и разгадка: в Испании тоже боролись с дуэлями и наказывали дуэлянтов»{24}.

В любом случае, в декабре 1569 года Сервантес уже прибыл в Рим, и в Италии он занимался тем, что так или иначе делали и другие молодые испанцы. В городе, изобилующем древними руинами, он открыл для себя античное искусство, а также сконцентрировал свое внимание на искусстве эпохи Возрождения, на архитектуре и поэзии.

Но не только. А еще он вел жизнь типичного искателя приключений. Например, уже в 1570 году Сервантес был зачислен солдатом в полк морской пехоты Испании, расположенный в Неаполе. Он пробыл там около года, а в октябре 1571 года даже участвовал в морском сражении с Оттоманской флотилией при Лепанто. Несмотря на то, что Сервантес в тот день болел лихорадкой, он рвался в бой. По словам очевидцев, он сказал:

– Я предпочитаю, даже будучи больным и в жару, сражаться, как это и подобает доброму солдату, а не прятаться под защитой палубы{25}.

И он сражался, и получил три огнестрельных ранения – два в грудь и одно в предплечье. В этом знаменитом сражении Сервантес командовал взводом испанских солдат на галере «Маркиза», проявил незаурядную храбрость, а ранения привели к тому, что его левая рука оставалась недееспособной на протяжении всей жизни.

После боя Диего де Урбина, его командир, подошел к Мигелю и поинтересовался его состоянием, помня о его болезни. Согласно легенде, Сервантес, зажимая здоровой рукой рану в плече, ответил:

– Великолепно!

И капитан, восхищенный этими словами, наградил его за бой и за ответ четырьмя золотыми дукатами. А потом Сервантес получил в роте шутливое прозвище Manco de Lepanto – однорукий или искалеченный при Лепанто.

Кстати, про свое ранение, лишившее левую руку Сервантеса подвижности, он потом в своей поэме «Путешествие на Парнас» написал, что «потерял дееспособность левой руки ради славы правой»{26}. Это говорит о том, что Сервантес всегда гордился участием в сражении при Лепанто: он верил, что пролил кровь в событии, которое определило ход истории Европы.

В 1569 году первое посещение Сервантесом столицы Каталонии было максимально кратким, исполненным страха и ожидания ареста. И, скорее всего, самым приятным для него был тот миг, когда корабль, направлявшийся в Неаполь, наконец покинул барселонский порт.

Сколько-нибудь достоверных сведений о втором визите Сервантеса в Барселону тоже не сохранилось – да и откуда бы им взяться, если в то время он был молоденьким безвестным военным, стоявшим в самом начале своего жизненного пути…

А вот о третьем визите Сервантеса в Барселону, во время которого он как раз и жил в доме, о котором шла речь выше, известно гораздо больше, что и понятно – он состоялся четыре десятка лет спустя.

К тому времени Сервантес был уже знаментостью, автором первой части «Дон-Кихота», которая к тому времени выдержала девять изданий: три в Мадриде, два в Лиссабоне, два в Валенсии и по одному в Брюсселе и Милане. Выражаясь современным языком, Сервантес уже был «автором бестселлера» и «медийной фигурой», обстоятельства жизни которого так или иначе фиксировались документально, благодаря чему они, собственно, и дошли до наших дней.

Известно, что Сервантес прибыл в Барселону, чтобы встретиться со своим покровителем, Педро Фернандесом де Кастро, 7-м графом Лемосом, который должен был отплыть на корабле из Барселоны в Неаполь, чтобы вступить там в должность вице-короля.

Граф Лемос перед отъездом искал себе личного секретаря, и он назначил на эту должность писателя и поэта Луперсио Леонардо де Архенсолу, отвергнув кандидатуру Сервантеса.

Граф Лемос находился в Барселоне с 5 по 10 июня 1610 года, после чего отбыл в Неаполь, а вот Сервантес задержался в Барселоне, по меньше мере, до 29 июля, а по мнению некоторых историков, даже дольше – до сентября. За это время он прекрасно изучил Барселону и проникся ее очарованием, что нашло отражение во второй части «Дон Кихота», изданной в 1614 году. Точно так же имели своих реальных прототипов и изображенные Сервантесом в «барселонских главах» персонажи.

Если следовать тексту Сервантеса, то Дон Кихот стал тяготиться той праздной жизнью, какую он вел в замке герцога, и попросил позволения покинуть его гостеприимную обитель, чтобы вновь отправиться в путь со своим верным оруженосцем.

Дон Кихот решил направиться в Барселону.

По дороге в Барселону странникам пришлось столкнуться с «бандолерос» – местными разбойниками. Они непременно лишились бы коней и всех своих денег, если бы не разбойничий предводитель – Роке Гинарт (Roque Guinart). Узнав Дон Кихота, он не только спас его от незавидной участи, но и лично сопроводил.

Роке Гинарта Сервантес списал с реального каталонского «бандолеро» той поры Пере (Перота) Рокагинарда – даже имя было сохранено почти неизменным.

Гюстав Доре. Дон Кихот и Санчо Панса. Иллюстрация. 1863

Perot Rocaguinarda, родившийся в 1582 году, был каталонским бандитом. Он был также известен как Perot lo Lladre – Перо Ворюга. Он был умелым и смелым, его боялись солдаты и власти, а народ очень любил, наградив его статусом каталонского Робин Гуда. Он обладал отличными лидерскими и командирскими качествами. Он подвергался постоянным гонениям, а в 1608 году власти Барселоны даже объявили его врагом королевства.

В конце концов Пере (Перот) Рокагинарда был схвачен, но в 1611 году он получил помилование в обмен на обещание десять лет находиться на воинской службе. Бывший бандит дослужился до чина капитана и благополучно умер своей смертью в 1635 году.

Дон Кихот пробыл с Роке Гинартом три дня и три ночи, не переставая удивляться жизни «бандолерос», с которой рыцарь никогда бы не смог свыкнуться. Все спали, не ложась, беспрерывно пробуждаясь и меняя места. Разбойники постоянно расставляли часовых, а сам Роке проводил ночи вдали от своих, так что банда никак не могла догадаться, где их предводитель.

В Барселоне есть улица, посвященная этому знаменитому «бандолеро», носящая название Perot lo Lladre. Она находится недалеко от площади Святого Иакова, буквально в двух шагах от собора Святого Креста и Святой Евлалии.

Еще одно абсолютно реальное «барселонское место» Дон Кихота, описанное в романе, – это типография «Кормельяс» (Tipogràfica Cormellas), с 1591 по 1670 год располагавшаяся в здании, сохранившемся до наших дней. Ныне это Готический квартал, улица дель Каль, дом 14.

В плане технической оснащенности типография была самой передовой из всех пяти барселонских типографий. Пять типографий в начале XVII века для города с населением чуть больше 40 000 человек (именно столько проживало тогда в Барселоне) – это невероятный показатель!

Барселона была не только бандитским, но и много читающим городом, и не случайно улица Либертерия (Libreteria), расположенная неподалеку, считалась одним из лучших книжных рынков Европы: там располагались около 40 книжных магазинов!

Сервантес в период своего проживания в Барселоне бывал в типографии «Кормельяс» неоднократно. Интересно, что Себастьян де Кормельяс, владелец типографии, родом, как и сам Сервантес, из местечка Алькала-де-Энарес, и он работал печатником вместе с Бласом де Роблесом, а тот, в свою очередь, опубликовал в 1585 году первый роман Сервантеса «Галатея».

В июле 1604 года Сервантес продал права на издание «Дон Кихота» книгоиздателю Франциско де Роблесу, сыну и наследнику Бласа де Роблеса.

16 января 1605 года книга поступила в продажу. И она имела громадный успех в Испании (в несколько недель разошлось первое издание и в том же году – четыре других) и за границей. Материальное положение автора она, впрочем, не слишком улучшила, но это для писателей во все времена – обычное дело.

За период с 1605 по 1857 год роман «выдержал в Испании не менее 400 изданий; переводов появилось 200 на английском, 168 на французском, 96 на итальянском, 80 на португальском, 70 на немецком, 13 на шведском, 8 на польском, 6 на датском, 2 на русском и 1 на латинском языках. Позже число перепечаток, переводов и переделок значительно возросло»{27}.

* * *

Барселонский эпизод – это несколько глав второй части «Дон Кихота» Сервантеса.

Дон Кихот, Санчо Панса и вся шайка разбойников отправились разными скрытыми тропинками в Барселону и прибыли туда ночью, накануне дня Святого Иоанна Крестителя.

Оноре Домье. Дон Кихот. 1868

Дон Кихот и Санчо Панса впервые увидели море, а также собранные в барселонском порту галеры, украшенные разноцветными флагами. С галер доносились звуки труб, и их воинственные мелодии распространялись далеко в воздухе. Тихо и спокойно было море, и на гладкой поверхности галеры вдруг стали двигаться и замысловато маневрировать, а из города выехало бесчисленное множество всадников в богатых нарядах, верхом на прекрасных конях. С галер открыли пальбу, на которую ответили пушки с фортов и городских стен.

Начался специально устроенный в часть праздника «потешный морской бой». В тот же день Дон Кихот возглавил праздничную процессию, идущую по улицам.

И, наконец, поединок Дон-Кихота с рыцарем Белой Луны.

«Дон Кихот отправился прогуляться на берег в полном вооружении: он любил повторять, что его наряд – доспехи, а отдых – бой. Рыцарь медленно ехал вдоль набережной, наслаждаясь свежим морским воздухом, как вдруг увидел скачущего ему навстречу рыцаря, точно так же вооруженного с головы до ног. На его щите блестело изображение Луны. Приблизившись настолько, чтобы его можно было расслышать, рыцарь обратился к Дон Кихоту и громким голосом произнес такие слова:

– О славный, еще никем по достоинству не воспетый рыцарь Дон Кихот Ламанчский, знай, что перед тобой – рыцарь Белой Луны. Надеюсь, что слава о моих необычайных подвигах достигла твоих ушей. Ныне я прибыл сюда, чтобы сразиться с тобой и заставить признать, что моя дама, кто бы она ни была, несравненно прекраснее твоей Дульсинеи Тобосской. Если ты немедленно признаешь эту истину, ты избавишь себя от смерти, а меня от труда убивать тебя. Но если ты станешь со мною биться и будешь мною побежден, тебе придется исполнить мою волю: сложить оружие, отказаться от поисков приключений, удалиться в свое селение. Там, не прикасаясь к мечу, ты должен будешь прожить целый год в мирной тишине и благом спокойствии, на пользу твоему хозяйству и спасению твоей души. А если ты победишь меня, тогда ты можешь отрубить мне голову, и вместе с моим конем и доспехами к тебе перейдет слава моих подвигов, которая увеличит твою славу. Подумай, как лучше тебе поступить. Я жду немедленного ответа, ибо решил сегодня же покончить с этим делом»{28}.

Цецилио Пла. Дульсинея Тобосская. 1898

И начался поединок между двумя рыцарями.

«После этого наш рыцарь, поручив себя от всей души богу и своей Дульсинее (ибо так он всегда делал, вступая в бой), отъехал немного для разбега, его противник сделал то же самое; и, не дожидаясь звука трубы или другого боевого сигнала к нападению, оба в одно и то же время пустили вскачь своих коней. Но конь незнакомца был быстрее Росинанта, и рыцарь Белой Луны налетел на Дон Кихота с такой силой, что, не пуская в ход копья (он, видимо, нарочно поднял его вверх), мгновенно сбил Росинанта с ног, и наш рыцарь вместе с лошадью рухнул на землю.

Рыцарь Белой Луны поспешно спрыгнул с коня, подбежал к Дон Кихоту и, приставив копье к его забралу, воскликнул:

– Вы побеждены, рыцарь, и немедленно умрете, если не согласитесь выполнить условия нашего поединка.

Дон Кихот, помятый и оглушенный падением, не поднимая забрала, слабым и глухим голосом, доносившимся словно из могилы, ответил:

– Дульсинея Тобосская – самая прекрасная женщина в мире, а я – самый несчастный рыцарь на свете – никогда не отрекусь от истины, хотя и бессилен защищать ее. Вонзай свое копье, рыцарь, и возьми мою жизнь, раз ты отнял у меня честь.

– Этого я ни за что не сделаю,– возразил рыцарь Белой Луны.– Пусть не меркнет слава Дульсинеи Тобосской. Единственное, чего я требую,– это чтобы великий Дон Кихот на год удалился в свое селение, согласно условию, заключенному нами перед началом поединка»{29}.

Когда Антонио Морено, в доме которого Дон Кихот остановился в Барселоне, стал допытываться, кто же такой этот рыцарь Белой Луны, он ответил на это так:

«Я вижу, сеньор, что вы желаете узнать, кто я; мне незачем скрываться, я охотно расскажу вам всё, пока слуга будет снимать с меня доспехи. Меня зовут бакалавр Самсон Карраско; я живу в том же селе, что и Дон Кихот Ламанчский; его безумие и сумасбродство внушают глубокое сострадание всем, кто его знает, а я один из тех, кого они особенно печалили. Твердо уверенный, что единственное лекарство против его болезни – тихая и спокойная жизнь в деревне, я решил прибегнуть к хитрости, чтобы заставить его сидеть дома»{30}.

После поражения в поединке Дон Кихот шесть дней пролежал в постели, печальный, унылый и очень расстроенный, без конца вспоминая подробности своего злосчастного поражения. А потом – что ему оставалось делать…

Джон Вандербанк. Дон Кихот, Санчо Панса и Самсон Карраско. Иллюстрация. 1738

«Медленно поправлялся наш рыцарь от жестоких ушибов, полученных им на злополучном поединке. Дни шли за днями, а он все еще не был в силах сесть на лошадь. Время тянулось для него скучно и уныло, ибо после своего поражения он избегал общества и мрачно сидел у себя в комнате. Но наконец он окреп настолько, что мог выдержать путешествие домой. Поблагодарив дона Антонио, наш рыцарь поспешил оставить Барселону; сам он уехал без оружия, в дорожном платье; доспехи его были взвалены на осла, а бедному Санчо пришлось идти пешком»{31}.

В Барселоне Дон Кихот потерпел сокрушительное поражение в поединке со своим ниспровергателем, переодетым Самсоном Карраско. Он потерпел «развенчание», но уже не карнавальное, а самое что ни на есть реальное. Катастрофическое. Окончательное и бесповоротное. Он вынужден был клятвенно пообещать победителю, что тотчас же отправится в свое селение и не станет покидать его минимум в течение года. И он сдержал свое обещание.

Переодетый Самсон Карраско, победив Дон Кихота на барселонском берегу[6], не пытается моментально излечить его от безумия или вернуть домой навсегда. Он просто отправляет героя в родное селение на год, надеясь, что за это время к нему вернется разум.

Этот самый Самсон Карраско играл в судьбе Дон Кихота немалую роль. Он был односельчанином Дон Кихота, «слабоумие» которого вызвало сожаление у всех его знакомых. Особенно сокрушался Самсон, придумавший способ, как принудить Дон Кихота возвратиться домой. Переодевшись странствующим рыцарем и назвавшись Рыцарем Зеркал, он настиг его по дороге и вызвал на поединок. Условия этого первого поединка были такими же, как и в Барселоне. Судьба распорядилась так, что Дон Кихот неожиданно победил Самсона, вышиб его из седла. Однако Самсон не оставил свою затею. Через некоторое время он вновь нарядился странствующим рыцарем – теперь уже рыцарем Белой Луны. И на этот раз он оказался проворнее и свалил Росинанта.

Самсон Карраско действовал из лучших побуждений. Он хотел помочь герою-безумцу. Но получилось совершенно иначе. После поражения Дон Кихот впал в мрачное настроение, стал унылым и задумчивым. А через некоторое время он занемог и умер.

* * *

Сервантес умер 22 апреля 1616 года в Мадриде. За несколько дней до смерти он постригся в монахи. По обычаям того времени датой его смерти была записана дата его похорон – 23 апреля. Из-за этого иногда говорят, что дата смерти Сервантеса совпадает с датой смерти Уильяма Шекспира. Но это неверно, ибо фактически Сервантес умер одиннадцатью днями раньше. В Испании действовал григорианский календарь (испанцы были католиками), а в Англии – юлианский (англичане были протестантами). А в XVII веке, как известно, разница между календарями составляла десять дней.

Барселона не забыла Сервантеса. Одно из самых уединенных и красивых мест города – это парк Сервантеса (Parque de Cervantes). Он находится недалеко от горы Монжуик. А еще он называется розарием Сервантеса. Удивительно, но даже в выходные дни людей здесь почти не видно. Местные тихо сидят на укромных скамейках с книжкой, а туристы сюда доезжают редко. Но это розовое чудо стоит того, чтобы его посетить.

Парк Сервантеса был спроектирован архитектором Иоахимом Касамором в 1964 году, а в 1998 году он подвергся значительной реконструкции. Сейчас на огромной территории парка (8 гектаров) собрано около 2000 сортов роз, а количество кустов превышает 10 000. Лучше всего приезжать сюда в мае-июле, когда розы находятся в самом пике своего цветения. Розарий разделен на 43 участка, каждый из них посвящен какой-то определенной теме и территории. Здесь собраны сорта из разных уголков Европы, Азии, Ближнего Востока и Америки.

А вот памятника Дон Кихоту и его оруженосцу Санчо Пансе в Барселоне нет и, похоже, не будет. Власти города недавно отказались от его установки, в чем в Мадриде усмотрели антииспанские и сепаратистские настроения. Представители голосовавших против установки памятника партий Каталонии заявили, что решение не имеет отношения к национализму или сепаратизму, просто в Барселоне уже и так достаточно памятников Сервантесу, включая улицу и парк, названные в его честь.

Левоцентристская партия «Граждане» (Ciudadanos) предложила Городскому совету Барселоны установить памятник Дон Кихоту и его оруженосцу Санчо Пансе на пляже Барселонета, где состоялся поединок с Рыцарем Белой Луны, который победил Дон Кихота.

Однако правящая партия Catalunya en Comú (Народная партия Каталонии), Социалистическая партия Каталонии и Левая республиканская партия Каталонии, главной политической целью которой является независимость региона, проголосовали против памятника.

Пако Сьерра, представитель партии «Граждане», выразил уверенность, что такой результат голосования отражает «непрерывную борьбу со всем, что представляет собой символы Испании»{32}.

А вот слова по этому поводу профессора Мадридской международной бизнес-школы Давида Мехии: «В Каталонии даже те партии, которые не выступают за независимость, действуют в соответствии с националистическим духом времени. В отличие от сепаратистов, они не хотят, чтобы Каталония вышла из состава Испании, но они хотят, чтобы Испания и все напоминания об „испанскости“ вышли из Каталонии»{33}.

В мае 1640 года в нескольких районах Каталонии произошли столкновения крестьян с солдатами. В частности, 22 мая несколько тысяч вооруженных крестьян вошли в Барселону, к ним присоединились низшие слои населения города и началось открытое восстание, в ходе которого и был убит прославившийся жестокостью вице-король.

Из Барселоны восстание распространилось по всей Каталонии. К нему примкнула часть городского бюргерства и даже отдельные представители дворянства, ущемленные нарушением испанским правительством привилегий Каталонии, которая всегда стремилась к отделению от Испании.

Восстание стало всеобщим, и очень скоро Испания потеряла практически половину Каталонии. Восставшие заключили временное соглашение с Францией, а в декабре 1640 года и договор о постоянном союзе, после чего французские войска вступили в Каталонию.

В январе 1641 года каталонские кортесы объявили испанского короля Филиппа IV низложенным (как правителя Каталонии, конечно же) и признали суверенитет Франции, провозгласив французского короля Людовика XIII графом Барселонским. Однако сам Людовик лишь в сентябре 1641 года дал на это свое согласие, обязавшись соблюдать каталонские привилегии.

В январе 1641 года французские войска помогли барселонцам отбить штурм испанских королевских войск, прибывших в Каталонию для усмирения повстанцев. Развернулась затяжная кровопролитная война.

Однако 14 мая 1643 года Людовик XIII умер, и его место на троне занял его сын Людовик XIV, которому тогда не было и пяти лет. Регентшей при нем стала его мать Анна Австрийская, и Франции временно стало не до каких-то там соглашений с какими-то там каталонцами.

Каталонцам, сменившим не до конца абсолютную испанскую монархию на монархию французскую (самую жесткую и централистскую из тех, что были тогда в Европе), «вся эта затея вышла боком, поскольку освободительная армия, прибывшая защищать своих новых соотечественников, оказалась еще более жестокой, чем испанские оккупанты»{36}.

Питер Пауль Рубенс. Портрет Анны Австрийской. 1622

Франция спала и видела, как бы перехватить у Испании статус мирового гегемона, и извлекла для себя из сложившейся ситуации максимально возможную выгоду, ведь Испании пришлось воевать на несколько фронтов.

Вестфальский мир 1648 года положил конец Тридцатилетней войне, оставив Испанию и Францию разбираться друг с другом. Хуан Хосе Австрийский, незаконнорожденный сын Филиппа IV Габсбурга от известной актрисы Марии Кальдерон, затеял новую войну, возглавив в 1651 году королевские войска, которые осадили Барселону.

В это время «жестокость и бесчинства французов привели к тому, что каталонцы уже по горло насытились своим новым монархом. Так что приверженцев антииспанизма, имея в виду то, что мы под этим обычно понимаем, в Каталонии уже днем с огнем было не сыскать»{37}.

Среди каталонцев усилились антифранцузские настроения, вызванные грабежами и жестокостью французских войск. Франция ослабила реальную помощь повстанцам, а испанское правительство пообещало соблюдать права Каталонии.

В октябре 1652 года Барселона капитулировала, а Филиппу IV пришлось в январе следующего года подтвердить (пусть и с некоторыми оговорками) каталонские привилегии.

Так всегда и бывает. Барселона сдалась, и барселонцы встречали вошедшие в город войска как своих освободителей от французских угнетателей – примерно так же, как в 1939 году они принимали – взгляните на фотографии – войска франкистов. Такие вот гримасы корчит нам История.

АРТУРО ПЕРЕС-РЕВЕРТЕ, испанский писатель

Наместник короля Франсиско де Веласко подписал капитуляцию.

22 октября 1705 года эрцгерцог Карл прибыл в город, подтвердил положения каталонской конституции и был коронован 7 ноября как Карл III Испанский. Его при этом признали испанские провинции Арагон и Валенсия.

Филипп Анжуйский отказался признавать поражение и, осознавая опасность сохранения Барселоны в руках врага, решил отбить город. Он приказал маршалу Рене де Фруле де Тессе выступить из Лериды и, соединившись с подкреплением из Франции во главе с Луи-Александром де Бурбоном, графом Тулузским (он был третьим узаконенным сыном короля Людовика XIV и его фаворитки маркизы де Монтеспан), осадить Барселону.

Войска 3 апреля 1706 года прибыли к городу и начали осаду. Сам Филипп выдвинулся к Барселоне из Мадрида.

Вторая осада Барселоны длилась с 3 по 27 апреля 1706 года.

Бурбоны, с учетом французских подкреплений, имели примерно 18 000 солдат.

Барселону защищали 8500 солдат эрцгерцога Карла: 4500 каталонцев, 2000 англичан, немцев и голландцев и еще 1000 каталонских ополченцев. Кроме того, союзники располагали четырьмя сотнями драгун.

3 апреля 1706 года флот из 21 корабля под командованием Джона Лика встретился в Гибралтарском проливе с шестью линейными коряблями Джона Прайса и семью голландскими линейными кораблями и шестью фрегатами Якоба ван Вассенара. Джон Лик получил письмо о том, что эрцгерцог Карл из Барселоны просит о помощи.

Флот добрался до Альтеа 18 апреля, где на следующий день соединился с 14 линейными кораблями сэра Джорджа Бинга, а спустя три дня – с пятью кораблями Ховендена Уокера. Далее союзный флот отправился в Тортосу, где 26 апреля Джон Лик приказал Вассенару и Бингу двинуться в гавань, полагая, что сухопутные войска французов могут совершить атаку на город.

19 апреля Монжуикская крепость, которую маршал де Тессе считал ключом к взятию города, была обстреляна из орудий, но гарнизон под командованием Артура Чичестера отказался капитулировать.

Карл Австрийский, имея возможность бежать из города по морю, твердо решил оставаться в Барселоне, осознавая значимость ее удержания для успеха всего дела. Чичестер держался 26 дней, пока крепость не пала.

Вале. Барселона 30 апреля 1706. 1713

Артур Чичестер, 3-й граф Донегалл, ставший генерал-майором испанских войск, погиб в бою в форте Монжуик и был похоронен в Барселоне.

После захвата Монжуика французы атаковали городскую стену Барселоны в районе Сан-Антонио, где им удалось пробить брешь в каменной кладке.

27 апреля 1706 года в бухту Барселоны вошел союзный флот.

Войска графа Тулузского, увидев несметное количество вражеских кораблей, прекратили осаду и бежали в полном беспорядке. Сам Филипп Анжуйский был вынужден уехать во Францию, а затем вернуться в Наварру.

Союзники захватили под Барселоной весь обоз и боеприпасы французов: 106 бронзовых пушек, 23 мортиры, 3200 кинталов[7] пороха, 16 000 ядер, 4306 бомб, 6500 гранат и 12 300 ручных гранат, 961 кинтал пуль, 40 000 готовых патронов и 18 000 лопат.{38}

Летом 1706 года союзники предприняли наступление на Мадрид с запада, из Португалии, и с северо-востока, из Арагона. В июне португальцы заняли столицу.

29 июня английская эскадра Джорджа Бинга взяла Аликанте. Но вскоре французский маршал Джеймс Фитцджеймс, 1-й герцог Бервик (незаконнорожденный сын герцога Йоркского и Олбани, будущего короля Якова II Английского, и Арабеллы Черчилль, сестры герцога Мальборо), опираясь на широкую поддержку кастильцев, вернул Мадрид. После его победы над англо-португальской армией при Альмансе 25 апреля 1707 года Карл III потерял всю Испанию, кроме Каталонии.

* * *

Война за испанское наследство длилась много лет. Победа осталась за Филиппом Анжуйским, коронованным под именем Филиппа V, но каталонские кортесы продолжали поддерживать Карла III.

Изрядно потрепанный Карл отступил в Барселону, но франко-испанские войска были недостаточно сильны, чтобы отбить этот важный город до 1713 года.

В 1713 году уставшее от войны британское правительство помирилось с Францией и с Филиппом V, бросив Каталонию на произвол судьбы.

В марте 1714 года Карл (который после неожиданной кончины брата стал императором Священной Римской империи Карлом VI и мог теперь разговаривать с Бурбонами на равных) подписал мирный договор с Филиппом V.

Каталония осталась одна – сражаться без сильных союзников за практически безнадежное дело. К лету 1714 года из всей Каталонии одна лишь Барселона еще держалась против армии Бурбонов, которая, после ухода британских кораблей, блокировала порт с моря.

25 июля 1713 года город был полностью окружен, но атаки были безуспешны из-за нехватки артиллерии. Подкрепления числом в 20 000 человек подошли в апреле-мае 1714 года. Возобновились атаки уже под командованием французского маршала Джеймса Фитцджеймса, 1-го герцога Бервика.

Осаждавших было до 40 000 человек, а гарнизон насчитывал всего 16 000 человек. Впрочем, скоро их осталось лишь 10 000 человек, и причиной тому стали военные действия, голод и болезни. Каждому мужчине старше 14 лет по приказу каталонского командующего Антонио де Виллароэля выдали оружие. Герцог Бервик предлагал помилование в обмен на сдачу, но, «не желая подчиняться игу ненавистных кастильцев, жители сами поджигали свои дома и бросались в пламя»{39}.

Осаждавшие, у которых артиллерии и боеприпасов было в избытке, начали разрушительную бомбардировку города. Но Барселона не сдавалась, хотя силы противника многократно превосходили число боеспособных защитников города. А потом, после кровопролитного штурма, осаждавшие овладели бастионами Санта-Клары и Новых Ворот, и на следующий день Барселона сдалась.

Сторонники Бурбонов вошли в город 30 августа 1714 года, а окончательная победа была объявлена 11 сентября.

Итак, война в Испании завершилась в 1714 году поражением войск Карла Австрийского и победой франко-испанской армии Филиппа Анжуйского. Филипп V остался королем Испании, но без права наследовать французский престол. Эрцгерцог Карл, на верность которому присягали каталонцы, успел за время войны стать императором Священной Римской империи и тоже не мог желать большего.

Каталония лишилась последних остатков своей автономии.

В 1714 году в наказание за то, что Каталония приняла не ту сторону в войне за испанское наследство, Филипп V запретил публичное использование каталанского языка в преподавании, печати, правительственных делах. Логика была проста: лишенные родного языка, каталонцы не смогут больше вынашивать сепаратистские замыслы. Эта стратегия провалилась.

РОБЕРТ ХЬЮЗ, австралийский искусствовед* * *

В 1882 году украинский ученый-энциклопедист С.А. Подолинский писал о Барселоне:

«Барселона, по выражению Сервантеса, „город единственный, местопребывание любезности и отечество храбрых людей“, действительно очень красивый город. По внешнему характеру своему Барселона совершенно современный европейский город <…> Но главная слава Барселоны – это ее художественное и умственное движение»{40}.

Барселона всегда была одним из важнейших научных и литературных центров Испании. Однако после 1714 года, после осады и разрушения Барселоны, по существованию самостоятельной каталонской литературы был нанесен мощный удар, и о ней почти в течение целого столетия не было слышно.

Более того, «почти в течение целого XVIII столетия Барселона была лишена всякого политического влияния в Испании»{41}.

Но очень скоро генерал Гийом-Филибер Дюэм столкнулся с угрозой своим коммуникациям с Францией, поскольку Росас и Жирона были заняты испанскими войсками, которые могли из формальных пока еще союзников вмиг превратиться во врагов. В этот момент он получил приказы об отправке подкрепления в Сарагосу и Валенсию и решил направить туда два отряда. Первым командовал генерал Франсуа-Ксавье де Шварц, вторым – генерал Жозеф Шабран.

В июне 1808 года в Барселоне у Дюэма имелся 13-тысячный корпус, состоявший из дивизий генералов Шабрана (6050 человек) и Леки (4600 человек). Кавалерией корпуса (1700 человек) командовали генералы Бертран Бессьер и Шварц.

Французские власти в Мадриде ожидали, что корпус Дюэма быстро подавит восстание в Каталонии, но они серьезно недооценили сложившуюся ситуацию.

Мариано Альварес де Кастро. Гравюра. 1800-е

4 июня французский отряд численностью 3800 человек под командованием генерала Шварца покинул Барселону и двинулся в направлении Сарагосы. В тот день прошел страшный ливень, который значительно замедлил его марш, и это дало время для мобилизации местных испанских сил, состоявших из ополченцев из соседних деревень, испанских добровольцев и швейцарских солдат-наемников. Испанцы и швейцарцы стояли вдоль перевала Брук.

Бой закончился неудачно для французов, и они были вынуждены вернуться в Барселону, потеряв 360 человек убитыми, 800 ранеными, 60 пленными и одну пушку. Испанцы также умудрились захватить одного имперского орла, что для регулярных наполеоновских войск было страшным позором.

Второй отряд под командованием генерала Шабрана 14 июня поджег несколько домов в Эль-Бруке и тоже начал отступать. 15 июня испанцы во главе с генералом Байгетом атаковали французов при их отходе в Барселону: потери отступавших составили более 500 человек убитыми и ранеными, и также был ранен сам генерал Шабран.

Что же касается Жироны, то ее защищали войска под руководством генерала и военного губернатора Мариано Альвареса де Кастро.

Осознав, наконец, реальное положение дел, Наполеон отрядил в помощь генералу Дюэму дивизию генерала Оноре-Шарля Рея. Войска у того были достаточно низкого качества и разбросаны по всей южной Франции, но Рей быстро собрал часть из них и успешно деблокировал французский гарнизон в Фигерасе. Присоединив к себе остальные части дивизии, он начал наступление на соседний Росас.

Под командованием Рея находились 4000 человек и две пушки.

В Росасе было около 800 человек регулярной испанской пехоты, 400 каталонских ополченцев и еще примерно 5000 микелетов[8] на близлежащих холмах. Британский 74-пушечный корабль «Монтегю» под командованием Роберта Отуэя высадил им на помощь своих морских пехотинцев.

11 июля 1808 года генерал Рей начал атаку, но его войска были отбиты и потеряли около 200 человек. Испанские потери были незначительны.

Получив отпор в Росасе, Рей двинулся по направлению к Жироне, где в это время находился Дюэм, который собрал для осады 13 000 солдат. Осада началась 24 июля, продолжалась до 16 августа и закончилась неудачей. Когда осадные линии были атакованы с тыла войсками под командованием графа Раймона Кальдагеса, генерал Дюэм приказал своим войскам начать отход. Дюэм закопал свои тяжелые осадные орудия, сжег припасы и отправился обратно в Барселону, а генерал Рей вернулся в Фигерас.

Томас Кокрейн. Гравюра. 1866

Во время марша вдоль морского берега войска Дюэма были обстреляны британским фрегатом «Ифигения» под командованием Томаса Кокрейна. Столкнувшись с этой угрозой, а также с уничтоженными микелетами дорогами, французы свернули с удобной, но уязвимой прибрежной дороги. Затопив в море восемь орудий и бросив обоз, солдаты Дюэма перешли через горы и, наконец, 20 августа достигли Барселоны.

* * *

А тем временем в Таррагоне, на юго-западе от Барселоны, высадились испанские регулярные войска численностью в 5000 человек с Балеарских островов под командованием маркиза дель Паласио. Войска под командованием графа Раймона Кальдагеса были развернуты на правом берегу реки Льобрегат, в то время как 3710 вооруженных крестьян полковника Франсиско Миланса дель Боша контролировали французов со стороны реки Бесос.

Маркиз дель Паласио разбил лагерь в Сан-Бой-де-Льобрегате, в 17 километрах от Барселоны. Оттуда, став к тому времени генерал-капитаном Каталонии, он 1 августа 1808 года начал блокаду Барселоны. Город в то время защищал гарнизон генерала Леки, состоявший из 3500 человек. Оказавшись среди населения большого города, которое в любой момент готово было начать восстание, и вынужденный покинуть свои аванпосты, генерал Леки начал посылать Дюэму тревожные сообщения.

Дюэм в это время после неудачной экспедиции в Жирону сосредоточил свою армию между долинами рек Льобрегат и Бесос и горным хребтом Серралада-Литораль, который доминировал над городом. Узнав о существовании испанского лагеря, 2 сентября 1808 года генерал Дюэм решил напасть на него. Его люди нанесли поражение испанцам и захватили три пушки, боеприпасы, еду, а также сотню пленных, понеся при этом очень незначительные потери.

В то же самое время резерв французов атаковал полковника дель Боша и вынудил его отступить. После отхода вооруженных крестьян французы решили атаковать Сан-Андреу-дель-Паломар двумя колоннами, первая из которых, возглавляемая полковником Латуром, пошла по центру, а вторая колонна генерала Дево окружила лагерь справа. Две колонны пошли в атаку одновременно, и застигнутые врасплох микелеты разбежались во всех направлениях.

В атаке 10 октября у монастыря Сан-Херони-де-ла-Муртра (Бадалона) микелеты также в беспорядке бежали. Французы захватили около 200 пленных, шесть орудий и большое количество боеприпасов, а около тысячи человек были убиты и ранены.

11 октября генерал Дюэм решил атаковать линии снабжения противника в Гранольерсе. Прибыв на место, французы обнаружили, что жители сбежали, забрав провизию и уничтожив склад оружия и два орудия большого калибра.

Затем у деревни Сан-Кугат-дель-Вальес имел место бой, в котором 3150 испанских пехотинцев и 220 гусар под командованием графа Раймона Кальдагеса привели в беспорядок французов, посланных для сбора в провинции еды и припасов, и вынудили их отступить. Там генерал Дюэм потерял около 300 человек убитыми, ранеными и пленными, что вынудило его покончить с вылазками.

Андреа Аппиани. Портрет Наполеона. 1805

Запертые в Барселоне 10 000 солдат и офицеров Дюэма находились в уязвимом положении, но маркиз дель Паласио не форсировал события. Вместо этого он приказал Кальдагесу удерживать фронт в 24 километра длиной, имея лишь 2000 солдат регулярных войск и 4000–5000 микелетов, оставаясь при этом в Таррагоне, вдали от места действия.

В конце октября в порту Таррагоны высадились остальная часть Балеарского гарнизона, ополченский полк де Пальмы и полк швейцарцев. Плюс подошла одна испанская дивизия из Португалии, сформированная из войск, освободившихся в Лиссабоне в соответствии с Синтрской конвенцией.

Используя эти силы, маркиз дель Паласио подготовил амбициозный план освобождения Барселоны, но его перевели в Центральную военную хунту, и 28 октября он передал командование армией опытному генерал-лейтенанту Хуану Мигелю де Вивес-и-Фелиу. Новый командир был ветераном войны в Пиренеях: он командовал испанским левым флангом еще в битве при Булу в 1794 году.

Теперь армия генерала Вивеса состояла из 20 530 человек (19 550 пехотинцев, 780 кавалеристов и 200 артиллеристов) при 17 орудиях. А еще была надежда, что к армии успеет присоединиться дивизия под командованием генерала Палафокса, а также гранадская дивизия под командованием швейцарца Теодора фон Рединга.

* * *

Наполеон отрядил для освобождения Барселоны дивизионного генерала Лорана де Гувион Сен-Сира и новый корпус. Этот генерал к середине августа 1808 года находился в Булони и получил приказ отправляться в Перпиньян, где собирался корпус из войск, переброшенных из Италии.

Вновь сформированный корпус состоял из шести пехотных дивизий и трех кавалерийских бригад. С учетом солдат и офицеров Дюэма общая численность французских войск в Каталонии была доведена до 42 380 человек.

Зная о возможном подходе на помощь осажденным корпуса из Перпиньяна, испанцы вынуждены были принимать решения, не дожидаясь прибытия дивизий Палафокса и Рединга.

6 ноября 1808 года на военном совете генерал Хуан Мигель де Вивес-и-Фелиу изложил свой план изгнания французов из Барселоны, который заключался в нападении пятью колоннами. Эти пять колонн составляли не более 12 000 человек, что было явно недостаточно для взятия городских укреплений, а точная координация передвижений такого количества разных колонн (особенно испанских) была практически невозможна.

8 ноября началось наступление. Первой должна была атаковать колонна графа Раймона Кальдагеса, которая оттеснила французов к воротам Сан-Антонио, но колонна генерала де Витте, которая должна была помочь, отрезав французам путь к отступлению, не успела подойти вовремя. Дивизия генерала Лагуны захватила Сан-Андреу-де-Паломар, но затем отступила к форту Пий.

Генерал Дюэм, которому угрожали с обоих флангов, попытался остановить атаку слева, с одной стороны, усилив итальянскую дивизию 93-м французским линейным полком и эскадроном кирасиров, а с другой – приказав атаковать Кальдагеса, вынудив испанцев вернуться на исходную позицию на другом берегу Льобрегата.

После этого произошло затишье до 26 ноября, когда наступление генерала Хуана Мигеля де Вивеса заставило французов укрыться за стенами Барселоны.

* * *

Войска Сен-Сира, вступившие в Каталонию для освобождения запертого в Барселоне генерала Дюэма, насчитывали 23 000 человек. Первым препятствием на его пути была гавань Росаса, защищаемая большой цитаделью. 3500 каталонских и испанских защитников Росаса были в основном местными микелетами, усиленными небольшим регулярным отрядом из гарнизона Фиджа де Росас.

Сен-Сир осадил крепость Росас, расположенную в 43 километрах к северо-востоку от Жироны. У осажденных в Росасе было 58 орудий, и командовал войсками полковник Питер О’Дейли. Военно-морскую поддержку осуществлял британский линейный корабль «Экселлент» под командованием капитана Джона Уэста. Со временем его заменил 74-пушечный «Фейм» капитана Ричарда Беннетта. Также подошли два бомбардирских корабля «Метеор» и «Люцифер».

Битва при Росасе. Иллюстрация. 1809

Порт Росас защищала цитадель конструкции знаменитого инженера Вобана и форт Кастильо-де-ла-Тринидад. Эти укрепления были построены еще по приказу императора Священной Римской империи Карла V, изданному в 1543 году, и цитадель эта осаждалась в 1645, 1693 и 1794–1795 годах. Цитадель, расположенная к западу от Росаса, представляла собой неправильный пятиугольник с пятью бастионами. А форт Кастильо-де-ла-Тринидад был звездообразным, и стоял он на холме высотой 60 метров.

8 ноября сушу окутал густой туман, и силы микелетов воспользовались этой возможностью, чтобы напасть на войска генерала Лорана де Гувион Сен-Сира, пока гарнизон Питера О’Дейли сделал вылазку против лагеря генерала Рея. Ни то, ни другое не остановило осаду. В тот день все гражданские лица были эвакуированы из города морем. После недели проливного дождя Рей напал на Кастильо-де-ла-Тринидад, но атака была отбита.

16 ноября к Росасу подошли тяжелые осадные орудия, и солдаты генерала Рея вскоре подготовили для них огневые точки. А дождь тем временем прекратился. Генерал Хуан Мигель де Вивес, хотя у него было сильное войско, отказался организовать экспедицию по оказанию помощи. Мариано Альварес де Кастро попытался пройти на помощь Росасу из Жироны, но был остановлен.

26 ноября солдаты генерала Доменико Пино штурмом овладели городом. Это позволило генералу Рею построить на берегу батарею, которая угрожала британским военным кораблям. Примерно в это же время Питер О’Дейли получил в помощь один батальон регулярных войск.

28 ноября генерал Рей призвал гарнизон сдаться, но О’Дейли отказался. Прибыл Томас Кокрейн и взял на себя командование фортом, который удерживали испанцы и моряки из британской эскадры.

30 ноября солдаты Доменико Пино безуспешно пытались штурмовать форт. После этого Рей сосредоточился на обстреле цитадели, и вскоре в крепостной стене удалось пробить брешь.

3 декабря испанский командующий направил 500 человек, чтобы захватить самые опасные французские батареи. Это нападение было отбито с большими потерями для испанцев, и они в беспорядке вернулись обратно.

4 декабря траншеи генерала Рея уже были в 180 метрах от стен, и его войска начали готовиться к штурму. После этого Питер О’Дейли все понял и поспешил капитулировать: 5 декабря 2366 испанцев сложили оружие. В полдень, когда каталонский и испанский флаги были спущены, Томас Кокрейн покинул форт, разрушив его и взяв на борт 180 его защитников. Сильный артиллерийский огонь не позволил британской эскадре спасти остальную часть гарнизона.

Всего во время осады испанцы потеряли около 700 человек, а наполеоновские войска – около 1000 человек убитыми, ранеными и умершими от болезней. При этом на осаду Росаса был потрачен целый месяц. В это время положение генерала Дюэма в Барселоне стало критическим из-за нехватки продовольствия.

* * *

Генерал Гуивон Сен-Сир мог идти в Барселону по одной из двух дорог. Дорога вдоль побережья была заблокирована и находилась в пределах досягаемости корабельных пушек Томаса Кокрейна. На внутренней дороге стояли непокоренные защитники Жироны.

Жан Шарль Ланглуа. Битва при Кардедеу, 16 декабря 1808 года. 1827

В надежде убедить Хуана Мигеля де Вивеса, что он хочет осадить Жирону, французский генерал подошел к этому городу с 15 000 человек пехоты и 1500 человек кавалерии. Но уже на другой день Сен-Сир повел свои войска в горы. Так он обошел Жирону и 15 декабря достиг внутренней дороги в Сан-Селони. Это подготовило почву для битвы при Кардедеу, которая произошла 16 декабря 1808 года.

* * *

Деревня Кардедеу находится в 17 километрах к северо-востоку от Барселоны.

В этой битве корпус под командованием Лорана Гувиона Сен-Сира атаковал испанские войска под командованием Хуана Мигеля де Вивеса и Теодора фон Рединга.

Будущий маршал Гувион Сен-Сир рисковал. Наполеон лично поставил перед ним задачу по снятию блокады Барселоны, и она должна была быть выполнена. Любой ценой! В результате Сен-Сир, оставив свою артиллерию, обоз и большую часть припасов, обошел Жирону, проведя 165 000 человек через горы, но он полностью переиграл Хуана Мигеля де Вивеса, который смог собрать только 9000 человек, чтобы заблокировать дорогу французам.

Имитируя желание осадить Жирону, генерал Гувион Сен-Сир обманул испанцев. Его люди торопились. Каждому солдату для увеличения скорости марша были выданы лишь четырехдневный паек и полсотни патронов. А риск заключался в том, что если бы его люди застряли в горах слишком надолго, начался бы голод.

Когда Хуан Мигель де Вивес узнал о том, что французы ушли в горы, он отправил генерала Рединга с 5000 человек наблюдать за внутренней дорогой. Граф Раймон Кальдагес умолял Вивеса послать всех имеющихся солдат, чтобы остановить французов, но тот оставил около 16 000 человек для поддержания блокады Барселоны.

16 ноября 1808 года на рассвете Хуан Мигель де Вивес пошел с подкреплением к Редингу. А Кальдагес с оставшимися 12 000 человек продолжил блокаду войск генерала Дюэма. Следовательно, у Сен-Сира было 165 000 солдат и офицеров против всего 9000 испанцев у Хуана Мигеля де Вивеса. При этом командующий испанцев даже не успел составить план сражения.

Все это закончилось для испанцев плохо. Они потеряли 1000 человек убитыми и ранеными. Кроме того, французам достались 1500 пленных, пять артиллерийских орудий и два знамени. Сам Гувион Сен-Сир сообщил о потерях в 600 человек, причем в основном в итальянских подразделениях генерала Доменико Пино. Швейцарский генерал Рединг едва не был схвачен при попытке остановить своих солдат. Хуан Мигель де Вивес бросил свою лошадь и спасся, убежав вверх по скалам.

В тот же день, 16 декабря, Раймон Кальдагес отразил попытку генерала Дюэма прорвать блокаду. Но когда он узнал, что Вивес разгромлен, он отступил за реку Льобрегат.

Соответственно, 17 ноября 1808 года победоносные войска Гувиона Сен-Сира вошли в Барселону. Позже он утверждал, что генерал Дюэм не сказал ему ни слова благодарности и даже настаивал на том, что Барселона могла бы спокойно продержаться еще шесть недель. При этом Сен-Сир с усмешкой предъявил Дюэму одно из его посланий, в котором тот умолял немедленно оказать ему помощь.

Историк В.Н. Шиканов характеризует Сен-Сира:

«У этого замкнутого и холодно-отстраненного полководца была незавидная репутация одного из наиболее способных и наименее любимых в войсках военачальников»{42}.

Это не помешало Гувиону Сен-Сиру, соединившись с Дюэмом, преследовать испанцев, нагнать их 21 декабря при Молино-дель-Рей и снова разбить. Швейцарец Теодор фон Рединг, сменивший Хуана Мигеля де Вивеса, в течение десяти дней был разбит 16 февраля при Луканье и 25 февраля при Альковере.

* * *

Генерал Дюэм стал военным губернатором Барселоны. На этом посту он вступил в острый конфликт с французскими дипломатами и даже приказал арестовать французского консула. Его действия вызвали громкий скандал, и 24 февраля 1810 года ему было приказано в 24 часа покинуть формально суверенную Испанию. Кроме этого, у Дюэма произошла ссора с маршалом Ожеро, который только что заменил Гувиона Сен-Сира на посту главнокомандующего. В крайне резких сообщениях Ожеро обвинил генерала Дюэма в злоупотреблении властью, пьянстве, заключении фальшивых контрактов, конфискации имущества эмигрантов в свою пользу и торговле военными припасами. Никогда еще обвинение командира наполеоновского корпуса не было таким жестоким. Во Франции даже была созвана специальная комиссия, которая, впрочем, в ходе расследования не обнаружила никаких доказательств реальной вины Дюэма, и дело было закрыто.

В марте 1809 года испанцы снова попытались блокировать Барселону, но были отброшены генералом Дево. Что касается Жироны, то французы окончательно захватили этот город 10 декабря 1809 года после того, как множество людей умерло от голода, эпидемий и холода. Сам губернатор Мариано Альварес де Кастро умер в тюрьме 22 января 1810 года.

* * *

Сейчас в Барселоне в Готическом квартале, у боковой стены Кафедрального собора Святого Креста и Святой Евлалии, можно увидеть монумент «Героям 1809 года». Он был возведен в 1929–1941 годах при участии архитектора Пере Бенавента де Барбера и скульпторов Жозепа Льимоны и Висенте Наварро.

Это даже не монумент, а целый комплекс, состоящий из скульптурной группы и алебастрового барельефа. Его ежедневно видят десятки тысяч людей, но мало кто знает, кому посвящена эта работа.

Монумент «Героям 1809 года»

Мы видим пять персонажей, и это память о жителях Барселоны, которые в 1809 году возглавили восстание горожан против наполеоновских оккупантов. Восстание потерпело неудачу, а эти пятеро предстали перед военным трибуналом и были приговорены к смертной казни.

Это случилось 3 июня 1809 года, и были казнены один военный (Хосе Наварро), двое гражданских (Хуан Массана и Сальвадор Аулет) и два священника (Хуан Галлифа и Хоакин Поу).

В народе этот монумент называют «Памятником мучеников Независимости». Но надпись на бронзовой мемориальной доске, закрепленной на гранитном постаменте, содержит имена не пяти, а восьми героев. Во время казни трое других повстанцев (Рамон Мас, Хулиан Портет и Педро Ластортас) пробрались на колокольню Кафедрального собора и устроили набат, пытаясь снова поднять народ на восстание, однако они тоже были схвачены французами и 27 июня также казнены.

Надпись на мемориальной доске гласит: «Они отдали свои жизни за Родину и короля. От благодарного города».

* * *

В январе 1812 года вся Каталония была аннексирована Францией, а на ее территории было создано четыре (позднее два) департамента. Французский доминион в Каталонии существовал до марта 1814 года, когда департаменты были официально ликвидированы.

На этом участке боевых действий происходило следующее.

После победы британо-испанской армии герцога Веллингтона при Виттории (21 июня 1813 года) наполеоновский маршал Сюше, противостоявший войскам лорда Уильяма Бентинка, завимал своими отрядами каталонские крепости. Сам лорд Бентинк вернулся на Сицилию, но его англо-сицилийская армия осталась в Испании под командованием генерала Степлтона Коттона, который продолжил боевые действия при содействии испанских войск генерал-капитана Каталонии Франсиско де Паула Мария Басо Копонса-и-Навиа.

Предполагая, что Сюше выполнит приказ маршала Сульта и перейдет к нему, герцог Веллингтон приказал Коттону идти во Францию на соединение с ним. Но маршал Сюше не пошел к Сульту (наполеоновские маршалы в Испании не очень-то горели желанием подчиняться друг другу) и оставался на прежних позициях весь октябрь и весь ноябрь 1813 года. Потому и Степлтон Коттон, не решаясь предоставить одним испанцам вести борьбу с таким опасным противником, также не пошел из Испании. В декабре маршал Сюше был задержан за Пиренеями поручением содействовать возвращению в Испанию короля Фердинанда VII, фактически арестованного Наполеоном в 1808 году, и вести переговоры об этом.

Когда герцог де Сан-Карлос (в декабре) приехал в главную квартиру маршала Сюше, французский главнокомандующий легко успел заключить с Франсиско Копонсом военную конвенцию на основаниях трактата, привезенного Сан-Карлосом из замка Валансе, где он находился с 1808 года под домашним арестом вместе с Фердинандом VII. Но эта конвенция, как пишет историк Фридрих-Кристоф Шлоссер, «была уничтожена упорным несогласием на трактат со стороны кортесов и регентства, власти которых был подчинен Копонс»{43}.

Пока длилось дело об освобождении Фердинанда VII, Сюше укрепил свои позиции на берегу моря. Он поставил гарнизон в 8000 человек в Барселону, усилил гарнизоны Тортосы и других крепостей, но вынужден был послать к Наполеону во Францию два больших отряда и кроме того – множество хороших солдат из других полков. Первому из взятых у Сюше отрядов было назначено идти в Лион, второму – следовать за ним, но Веллингтон появился между тем на Гаронне, и этот второй отряд был послан против него. Чтобы можно было перевести опытных солдат во Францию, Сюше предлагал генерал-капитану Каталонии Копонсу, что сдаст ему все испанские крепости, кроме Фигераса и Росаса, если Копонс и Коттон согласятся спокойно пропустить во Францию гарнизоны этих крепостей. Франсиско Копонс думал принять это предложение, но герцог Веллингтон, начальник Коттона, и испанское регентство, дававшее приказания Копонсу, не согласились. Тогда маршал Сюше, взорвав укрепления всех маленьких крепостей, а также укрепления Жироны и Росаса, отступил к Фигерасу, куда пошел за ним Копонс.

Висенте Лопес Портанья. Портрет Фердинанда VII. 1831

Англо-сицилийские войска, при содействии испанцев, осадили Барселону. Оставаясь одни, без англичан, испанцы не могли держаться против французов, занимавших крепости, поэтому генерал Коттон не решился предоставить им одним боевые действия в Каталонии, чего желал Веллингтон. Коттону было приказано Веллингтоном отправить всех иностранных солдат своего войска назад на Сицилию к лорду Бентинку, а самому с англичанами идти к Веллингтону во Францию. Последний давал этот приказ, думая, что Сюше ушел. Но Сюше не пошел во Францию, не пошел и Коттон, тем более что Копонс не мог бы один продолжать осаду Барселоны.

Наконец Наполеон, взяв с Фердинанда VII слово исполнить трактат, подписанный в Валансе, отпустил его в Испанию. Когда Фердинанд (19 марта) приехал во французский лагерь, маршал Сюше предложил Копонсу проводить его в Барселону. Испанский генерал не мог согласиться, и тогда Сюше, несмотря на полученный им приказ задержать Фердинанда до той поры, пока французские гарнизоны из крепостей не будут пропущены во Францию, освободил короля, взяв с него только обещание, что он даст пропуск Барселонскому гарнизону.

По мнению историка Фридриха-Кристофа Шлоссера, Сюше не задержал Фердинанда потому, «что находил нужным показывать вид, будто можно верить обещаниям Фердинанда, хотя он уже и прежде и впоследствии целую жизнь доказывал, что не считал обязаностью соблюдать ни слова свои, ни письменные обещания, ни клятвы»{44}.

Король дал слово, что пришлет к французам их гарнизоны, и тогда Сюше проводил его до реки Флувии, составлявшей границу между враждебными армиями. 24 марта, перед лицом обеих армий, он отпустил его, и испанцы торжественно приняли его как своего короля. Но в Барселону его не пустили, и французы не построились в его честь, когда он приехал к городу вместе с генералом Степлтоном Коттоном.

После этого маршал Сюше (он стал единственным полководцем Наполеона, получившим маршальский жезл за Пиренеями, и там же он стал герцогом Альбуферским – по имени лагуны Альбуфера к югу от взятой Сюше Валенсии) ушел во Францию, оставив только одну дивизию в Фигерасе. Степлтон Коттон хотел исполнить приказ Веллингтона, но генерал-капитан Каталонии Копонс убедил его остаться, боясь, что сильные гарнизоны Тортосы и Барселоны соединятся с французской дивизией, оставленной в Фигерасе, и тогда испанцы не устоят одни против них.

Неизвестный художник. Портрет маршала Сульта. XIX век

Как в южной Франции маршал Сульт не мог привыкнуть к мысли, что прекращается военное господство французов над другими нациями, точно так же не могли привыкнуть к ней и офицеры Каталонской армии, верные Наполеону. После заключения мира генерал Пьер-Жозеф Абер, оставленный маршалом Сюше (армия которого сократилась до 17 000 человек и была вынуждена эвакуировать большую часть Каталонии), комендантом Барселоны, произвел (18 апреля 1814 года) страшное кровопролитие под тем предлогом, что не имеет еще никакого официального известия о падении Наполеона. Он со всем своим малочисленным гарнизоном произвел вылазку, был отбит превосходящими силами противника, но убил или ранил более 800 испанцев, за что получил прозвище «Аякс Каталонии».

Отважный генерал Абер получил официальное уведомление о прекращении военных действий, но ни Сюше, ни военный министр не могли убедить его сдать Барселону. Он держался в ней до 28 мая 1814 года, даже зная, что сдались уже все крепости в Валенсии. И он оправдывал свое упорство тем, что ни король Испании, ни испанские генералы, ни Мадридское регентство никогда не исполняли своих обещаний.

Литературный критик А.В. Дружинин считал, что «Письма» были набросаны их автором в 1845 году, но первое из них появилось в оформленном виде через два года после поездки. То есть, по сути, получилась книга, составленная Боткиным из частных писем в Россию к близким людям, и письма эти были им впоследствии пересмотрены и дополнены.

Специалисты отмечают, что «это очень умные и ловко составленные статьи»{46}.

В.П. Боткин проявил себя тонким наблюдателем характеров. Он вернулся из-за границы полным испанских впечатлений и создал серию очерков, которые значительно поколебали все прежние представления русских людей об Испании.

Оригинальность и свежесть «Писем» Боткина отмечалась всеми читателями. Главное заключалось в том, что автор на всё смотрел собственными глазами, не увлекаясь готовыми суждениями об Испании, рассеянными по книгам, журналам и газетам.

Этот цикл очерков был опубликован в журнале «Современник», в 1857 году был переиздан отдельной книгой и на десятилетия стал обязательным чтением для всех русских любителей этой страны. Известность «Писем об Испании» перешла и в XX век. По воспоминаниям Анастасии Цветаевой (младшей сестры Марины Цветаевой), чрезвычайно высоко оценивал труд Боткина А.М. Горький: «Боткинские письма из Испании не сравнимы ни с чем в литературе. Единственная книга, написанная русским о другой стране»{47}.

Н.Г.Чернышевский, работавший тогда в журнале «Современник», писал:

«После произведений поэзии путешествия везде составляют самую популярную часть литературы. По числу изданий и по отчетам публичных библиотек видно, что и в Англии, и в Германии, и во Франции рассказы о путевых впечатлениях и приключениях, о природе чужих земель и нравах народов, населяющих эти земли, читаются с большею жадностью, нежели какие-то ни было другие книги серьезного содержания»{48}.

Почему? Да потому, что «путешествие – это отчасти роман, отчасти сборник анекдотов, отчасти история, отчасти политика, отчасти естествоведение. Каждому читателю дает оно всё, что только хочет найти он»{49}.

И все это было в должной мере отражено в «Письмах» В.П. Боткина и придавало особенный колорит его очеркам. Н.Г. Чернышевский отмечал:

«До г-на Боткина у нас так мало было писано об Испании, что большая часть русских читателей воображали эту страну каким-то громадным цветником <…> На самом деле Испания вовсе не такова. Ее природа скорее напоминает Африку, нежели Европу: степь, выжженная солнцем, угрюмая, грозная степь, среди которой рассеяны дивно раскошные оазисы, поражающие не столько своею грациозностью, сколько величественностью»{50}.

У В.П. Боткина об этом говорилось так:

«Красота Испании давно вошла в пословицу, с давних пор поэты воспевают ее апельсинные и лимонные рощи… Увы! Это <…> одно из заблуждений, существующих насчет Испании. Впрочем, может статься, за несколько сот лет оно было и иначе, теперь же ничего нельзя себе представить унылее этой природы. Но унылость эта необыкновенно величава»{51}.

Жоаким Вайреда. Вайреда-Кампо де Люцерна. 1883

Согласиться с такой оценкой трудно. Природа Испании удивительна и очень разнообразна. В стране находятся разные географические зоны с собственным микроклиматом. Влажные прибрежные низменности дельты Эбро сменяют окруженные высокими холмами долины с континентальным климатом. Есть и пустынные степные районы, и отвесные скалы, в долинах рек произрастают великолепные фруктовые плантации, а в Пиренеях, на заснеженных склонах, даже в самое жаркое лето найдется место для любителей покататься на горных лыжах.

Да, наверное, нет ничего унылее Старой Кастилии. Это действительно однообразная пустыня, которая расстилается перед глазами, и там нет ни одного дерева по всем этим нескончаемым полям, нет порой даже и кустарников. Но это не везде, это лишь местами. Даже в Кастилии есть, например, два национальных парка – Кабаньерос и Таблас де Дамиель, и там обитает множество видов птиц, включая редчайших черных аистов.

Впрочем, В.П. Боткин и сам признает это, но делает он это весьма своеобразно:

«В Испании богатство лежит у ног человека – стоит только наклониться за ним; но испанцы еще не любят наклоняться»{52}.

Есть устоявшееся мнение, что испанцы – «очень неорганизованные люди, и если поезд у них приходит или отходит вовремя, то это – не норма, а „приятный сюрприз“. И если вызванный мастер является точно в назначенный час, то это – не правило, а простое совпадение»{53}.

Сиеста, без всякого сомнения, самое любимое из всех самых любимых занятий испанцев. Два часа сна после обеда настолько святы, что всякий, кто от трех до пяти дня окажется на ногах, считается безумцем.

ДРЮ ЛОНЕЙ, английский писатель, живущий в Испании

Вот и В.П. Боткин утверждает, что испанцы не любят наклоняться. Но Чернышевский, подробно разбиравший произведение Боткина, был категорически не согласен с таким утверждением:

«Есть избитая фраза: „Южные народы ленивы; знойный климат расслабляет их энергию“ – это избитая фраза, и больше ничего. Пороки и добродетели не принадлежат исключительно тому или другому земному поясу».{54}

В.П. Боткин весьма интересно характеризует политическую жизнь Испании. Он пишет:

«Политическая Испания есть какое-то царство призраков. Здесь никак не должно принимать вещи по их именам, но всегда искать сущности под кажимостью, лицо под маскою. Сколько уже лет говорят в Европе об испанской конституции, о партиях, о журналистике, разных политических доктринах, о воле народа и т.п.; всё это слова, которые в Европе имеют известный, определенный смысл,– приложенные же к Испании, имеют свое особое значение. Прежде всего, надо убедиться в том, что массы, народ, здесь совершенно равнодушны к политическим вопросам, которых они, к тому же, нисколько не понимают. Кастильцу-простолюдину нужно работать»{55}.

Наверное, это так и есть. В достаточно отсталой полуфеодальной стране простой народ хорошо разбирается в своих социальных нуждах, но плохо ориентируется в политических конфликтах, больше характерных для представителей господствующих сословий.

https://youtu.be/z_ZJPt27a5g?si=2gblKwr0rtmBAelo

Пишет В.П. Боткин и об истории Испании:

«Странная участь Испании! Между тем как в средние века каждая европейская нация направляет всю жизненную силу свою на образование своего единства, Испания, разобщенная семисотлетней войною с маврами, вдруг, без приготовления приводится в единство силою Карла V и Филиппа II. С обычною своею беспечностью предается она этому новому направлению, пока, наконец, в дни страданий и смут начинает припоминать о своей прежней жизни и неожиданно находит, что сохранила глубокие следы ее. Посмотрите на самое восстание 1808 года: не удивительно ли все это бессилие „совета Кастилии“, этой центральной хунты, наконец, всего того, что хотело придать этому восстанию характер общности и единства? Жизнь и сила Испании были в ее guerrillas; ее герои – всегда начальники летучих отрядов. В дни опасности другие соединяются; испанцы, напротив, раздробляются, сила их в отдельности, в одиночестве. Право, единство в Испании мне до сих пор кажется призраком. Валенсиянец говорит языком, которого андалузец не понимает; каталонец и кастилец почти имеют надобность в переводчике, интересы разделены; и как только обстоятельства становятся важными, всякий тотчас спешит разорвать связь, которая мешает, не помогая, и замедляет только свободу движений»{56}.

Хосе Вильегас Кордеро. Андалузский танец. 1893

А еще В.П. Боткин отмечает:

«В Испании постоянно делают и переделывают конституции – и никто в них не верит; составляют законы – и никто им не повинуется; издают прокламации – их никто не слушает; наконец, есть две Испании: одна – земля примерная, народ могущественный, героический, народ великих людей, предводимый еще более великими людьми, которые во всем успевают: это Испания журналов, ораторских и министерских речей и прокламаций; но вглядитесь пристальнее, проникните глубже, и вы ощутите тогда Испанию настоящую, Испанию разоренную, распустившуюся, без администрации, без финансов, без общественного духа. Испанию, изнуряемую постоянно внутреннею войною, усталую от всех этих дипломатических интриг, фантастических конституций»{57}.

* * *

В.П. Боткин никогда не был историком, но он пишет:

«Едва ли какой народ в Европе одарен этою стойкостью, этою способностью свыкаться со своим бедственным положением, как испанцы. Арабы завоевали Испанию в два года,– испанцы употребили почти 800 лет на освобождение страны своей от чуждого ига»{58}.

На самом деле, арабы завоевали Испанию не в два года, а в 711–718 годах. Но действительно, война с арабами (реконкиста) длилась в Испании около восьми веков: падение Гранады, последнего оплота мавров на Пиренейском полуострове, произошло 2 января 1492 года.

С этой многовековой борьбой испанцев против мавров В.П. Боткин связывает особенности менталитета испанцев. Он пишет:

«В Испании не найдете вы ничего подобного; здесь дворянин не горд и не спесив, простолюдин к нему не завистлив; между ними одно только различие – богатство, и нет никакого другого. Здесь между сословиями царствуют совершенное равенство тона и самая деликатная короткость обращения. И не только гражданин, но мужик, чернорабочий, водонос обращаются с дворянином совершенно на равной ноге. Если им открыт вход в дом испанского гранда, они пойдут туда, придут, сядут и говорят с своим благородным хозяином в тоне совершеннейшего равенства. Причина таких удивительных для нас отношений должна заключаться в самой истории Испании, и именно в том, что в Испании никогда не было плебейства, простонародья, что испанский мужик не принадлежит к племени завоеванному, а дворяне – к племени завоевательному. Новая Испания началась с изгнания мавров; только с этого времени здесь ведут свое начало права на владение землею. Но самое это изгнание показывает, что в Испании остались одни только победители»{59}.

Конечно, преувеличением выглядит утверждение Карла Маркса о том, что в Испании «каждый крестьянин имел над входом своей жалкой хижины высеченный на камне дворянский герб»{60}, но факт остается фактом: в испанском народе есть некое врожденное благородство, то есть благородство крови, и испанская честь – это не пустой звук.

Рамон Марти-и-Альсина. Развалины церкви Сант-Сепулькр. 1862

В.П. Боткин пишет:

«Причина того всеобщего уважения, которым всегда пользовалось в народе дворянство, заключалась в том, что предки его были первоначальными освободителями Испании от ига арабов. Тогда как народ занимался земледелием, дворянство билось с неверными и расширяло границы испанского христианства. Отсюда происходит почтение, оказываемое ему народом, но опять в этом почтении не было ничего подданнического, именно потому, что между дворянином и самым последним мужиком здесь не лежала бездна завоевания, как в остальной Европе, а только одна различная степень деятельности и храбрости»{61}.

В начале XVIII века в Испанию пришли Бурбоны – инородная династия, которую иначе как странной и не назовешь. Всё с ними было как-то не так, и сильно удивляешься, каким образом они смогли удержаться на престоле столь продолжительное время.

По этому поводу В.П. Боткин пишет:

«Бурбоны привезли с собой в Испанию очень мало ума и таланта, зато привезли они французский язык, который всего лучше мог тогда познакомить испанцев с Европой и ее движениями. С этой стороны, восшествие Бурбонов на испанский престол было для Испании действительно великим событием; этой всячески изнуренной, задыхавшейся в своем средневековом невежестве стране открыто было, наконец, окно в Европу; семя новой жизни было брошено на испанскую почву»{62}.

И, кстати, именно Бурбонов защищали испанцы во время наполеоновского нашествия. Карл IV был королем совершенно никчемным и слабохарактерным, и страной фактически правил любовник королевы Мануэль Годой. Потом престарелый Карл попросту «профукал» свой трон в пользу Жозефа Бонапарта (старшего брата Наполеона). А его сын, будущий Фердинанд VI, отрекся от трона вместе с отцом.

Агустин Эстеве. Портрет Мануэля Годоя. 1800-е

Обоих Бурбонов Наполеон заманил к себе в Байонну и заставил их отказаться от престола 6 мая 1808 года. Годой при этом до такой степени утратил энергию и бодрость духа, что безропотно согласился играть предназначенную ему роль. А Фердинанд обнаружил постыдную бесхарактерность, написав Наполеону письмо, полное самых унизительных изъявлений покорности.

Историк Виллиам Миллиган Слоон считает эту историю «почти сплошной летописью позора». Он писал: «Презренный характер людей, стоявших у кормила правления, казалось, совершенно подавил врожденное благородство испанского народа и заставил местную аристократию погрузиться как бы в летаргический сон»{63}.

Но простые испанцы восстали. Виллиам Миллиган Слоон пишет:

«Однако одиннадцатимиллионный испанский народ не был в сущности испорченым и развращенным. Пассивные от природы испанцы, скованные цепями традиций и устаревших учреждений, долгое время томились в рабстве у развращенного своего правительства. С удалением Бурбонов все прежние орудия рабства были немедленно смещены. Как сам Наполеон, так и его брат Жозеф были, без сомнения, искренне убеждены, что честная и способная администрация в современном духе не замедлит возродить в Испании порядок, промышленность, благоденствие и внутренний мир. В таком случае испанский народ не преминет восчувствовать благодарность к своим освободителям, проникнется живейшими к ним симпатиями и окажется преданным и верным союзником французского императора в борьбе против коварного и тиранического английского правительства»{64}.

Но всё пошло совсем не так. Потому что испанцы – патриоты. Но только тогда, когда их заденут за живое.

В.П. Боткина очень привлекали национальные черты испанцев:

«Всего более заставляет верить в будущность Испании редкий ум ее народа. Когда имеешь дело с людьми из простого народа, совершенно лишенными всякого образования, невольно изумляешься их здравому смыслу, ясному уму, легкости и свободе, с какими они объясняются»{65}.

Ценителю искусств Боткину очень нравилась поэтическая натура испанцев, богатство их народной поэзии, и в их психологии он подчеркивал свободу, понимаемую не только как непринужденность, но и как отсутствие европейской (цивилизованной) условности.

Так что дело тут было не в старике Карле и не в Фердинанде. Как пишет Виллиам Миллиган Слоон, «в каждом из испанских провинциальных округов пробудился восторженный местный патриотизм. Здоровая и неиспорченная испанская кровь забила горячим ключом при известии о коварстве, с которым французы обращались не только с королевским домом, но даже и с гражданами,– настоящими испанцами и испанками,– братьями и сестрами всех испанцев. Наполеон не предусмотрел возможность такого факта и уяснил ее себе лишь много лет спустя, когда его самого умудрили многие годы горького опыта. Мадридские беспорядки, подавленные Мюратом с таким страшным кровопролитием, казались тогда французскому императору единственно только желанной случайностью, благодаря которой получалась возможность сломить упорство Фердинанда; никаких дальнейших последствий он не предусматривал»{66}.

Изабелла II. 1860-е

И совершенно напрасно. Кончилось все для Наполеона в Испании очень плохо.

А что же Фердинанд? Затем он волей обстоятельств все же взял корону, но проявил себя слабым монархом, что привело к ряду гражданских войн внутри Испании и полной потере колоний в Южной Америке. Фердинанд не смог родить сына, но зато он отменил закон перехода трона через мужчин и поставил во главе Испании свою дочь, тем самым породив новые гражданские войны (так называемые Карлистские войны, названные так в честь брата короля дона Карлоса, который тоже претендовал на трон). И все же дочь Фердинанда Изабелла II взошла в 1833 году на престол… чтобы показать себя вздорной женщиной, жившей в собственное удовольствие, совершенно не считаясь с интересами государства (ее многочисленные любовники были преимущественно выходцами из более низких сословий).

Изабелла II «правила» Испанией во время путешествия В.П. Боткина. Василий Петрович прекрасно понимал суть происходившего, и он с удивлением писал:

«Едва ли есть в истории восстание более благородное, более героическое, как восстание всей Испании против Наполеона в 1808 году. Оно показало Европе, что Испания не умерла еще. Чтобы хорошенько понять это восстание, надобно представить себе положение Испании в эту эпоху. Воинственный дух испанцев давно потух в бедности народа, беспечность правительства слилась с арабскою беспечностью нации. Европа шла вперед; Испания спала. Костры инквизиции не пропустили в нее идей, двигавших Европу; философские идеи XVIII века прошли <…> не оставив в обществе почти никакого следа. Народ, предоставленный самому себе администрацией, чуждой всякой мысли, или равнодушно переносил свою бедность, или выходил на большие дороги с оружием в руках. В самом деле, среди общественного спокойствия и при устроенном правительстве Испания наполнена была множеством отлично устроенных шаек разбойников, которые договаривались с королем как равные с равным. Вся страна была одним обширным полем грабежа: грабили судьи, грабила администрация, грабили разбойники. Медленно угасала Испания: общественное истощение достигло своего высшего предела. Нападение Наполеона вдруг подало знак ко всеобщему восстанию, которое, изумив собою мир, обнаружило живучую натуру испанцев»{67}.

Шарль Порион. Королева Испании Изабелла II в сопровождении принца-консорта и избранных генералов. 1862

Почему же испанцы, несмотря ни на что, встали за такую власть?

В.П. Боткин отвечает на этот вопрос так:

«Вся нация восстала на битву без армии, без генералов, без правительства. Но это героическое потрясение совершилось в народе, лишенном всякого общественного устройства. Административный беспорядок источил общественное тело до самых костей. Всякий рад был схватиться за оружие – сколько из патриотизма, столько же из желания выйти как-нибудь из своего бедственного положения. Простолюдин, не научившийся владеть сохою, вообразил себе, что ружье прокормит его. Отсюда появление тысячей вооруженных людей, этих guerrillas, бьющихся вне всяких военных правил. Эта подвижная жизнь, эта жизнь наудачу, имела непреодолимую прелесть для масс, привыкших жить под открытым небом, в совершенной беспечности о завтрашнем дне, и о которых заботилась одна только хитрая и дальновидная благотворительность монастырей. Восстание победило Наполеона, но вместе с этим приготовило величайшее затруднение торжествующей Испании. Предоставленный своим страстям, весь этот народ, привыкший на шестилетней службе отечеству к безусловной независимости, должен был надолго сохранить к ней охоту. Трудно было сдержать в определенных границах это вторжение грубых и вооруженных пролетариев, а тогдашнее правительство, вместо того чтоб употребить в пользу эти руки, усталые от битвы, принялось гнать воскресавший общественный дух и патриотизм, предводивший этими руками, а усмирение простого народа взяли на себя монастыри»{68}.

И начались народные волнения, про которые В.П. Боткин пишет так:

«Отсюда ведут свое начало нынешние смуты Испании, здесь источник ее междоусобной войны. Защищая престол своего пленного короля, простой народ, не видя перед собой никакой отрадной будущности, осужденный на безвыходную нищету, привык насильственно добывать себе значение и пропитание. Имена начальников guerrillas, достигших высших военных чинов, остались в памяти народа живыми трофеями»{69}.

Тут Боткин говорит об испанских герильерос (в написании того времени – гверильясах, от испанского guerilla – малая война), то есть о партизанах, действовавших на Пиренейском полуострове и боровшихся в 1808–1813 годах против французских захватчиков.

Пьер Жюль Жолливе. Испанские гверильясы. XIX век

Самые знаменитые из начальников, о которых говорит В.П. Боткин, это кастилец Хуан Мартин Диес по прозвищу «Эль Эмпесинадо» (Упрямец), памплонец Франсиско Эспос-и-Мина, уроженец Бургоса Херонимо Мерино, уроженец Саламанки Хулиан Санчес и др.

Был такой начальник-партизан и в Каталонии. Его звали Франсиско Ровира, и он имел прозвище El Cura (Кюре). Он родился в 1764 году недалеко от Барселоны и возглавлял каталонское ополчение. Точнее, будучи католическим священником, он принял на себя командование партизанами, которые сопротивлялись французской оккупации его родной Каталонии. Его отряд насчитывал несколько тысяч бойцов. В феврале 1810 года его люди приняли участие в сражении при Вике. А наиболее известным его подвигом стал неожиданный захват замка Сан-Ферран в апреле 1811 года, что было частью осады Фигераса.

Эта осада продолжалась с 10 апреля по 19 августа 1811 года, а в замке Сан-Ферран, находившемся неподалеку от Фигераса, стоял испанский гарнизон под командованием генерала Хуана Антонио Мартинеса. Окруженный французами Мартинес и его солдаты продержались намного дольше, чем ожидалось, но в конечном итоге из-за голода были вынуждены сдать крепость. Однако в ночь с 9 на 10 апреля 1811 года испанские партизанские отряды под предводительством Франсиско Ровиры отбили замок Сан-Ферран в ходе успешной внезапной атаки. Это было просто невероятно, и Наполеон был разъярен, когда узнал об этом. Стратегически важный форт был взят каким-то сбродом, плохо вооруженным и под руководством какого-то священника…

И тут В.П. Боткин совершенно прав: такие необыкновенные люди, как Франсиско Ровира, остались в памяти народной живыми трофеями. Прав Боткин и в том, что законы в Испании менялись так часто, что испанцы потеряли всякое уважение к ним и всякое понятие о законности. А еще они так устали от беспрестанно менявшихся «маленьких деспотов», думавших только о своих карманах (с ноября 1843 года по сентябрь 1868 года испанские правительства сменились 33 раза), что стали мечтать о твердой власти, которая внесла бы порядок в этот бесконечный общественный хаос.

* * *

В.П. Боткин пишет и о Барселоне в упоминаниях провинции, народ которой «сохраняет свою гордую самостоятельность: это Каталония, и преимущественно Барселона»{70}.

В своих письмах он описывает последние волнения в Барселоне, подразумевая события 1843 года, спровоцированные республиканцем из Фигераса по имени Абдо Террадес-и-Пули (1812–1856). Его несколько раз выбирали мэром Фигераса, но вступить в должность он ни разу не смог, отказываясь принести присягу королеве Испании, следуя своим антимонархическим убеждениям. Он стал наиболее выдающимся деятелем народного восстания, известного под названием «хамансия» (пищевые бунты): ему удалось поднять народ против городских налогов и против генерала Бальдомеро Эспартеро, регента Бурбонов в Каталонии.

Смутьян Террадес оправдывал насилие, ссылаясь на старые каталонские права. В памфлете, озаглавленном «Кем мы были и кто мы есть», он пишет, что обычай каталонцев создавать объединения рабочих восходит к средневековым гильдиям, и его теперь нужно обратить во благо и сделать так, чтобы «уравнивающее лезвие демократии» прошло через города и деревни. Он собрал ополчение, быстро подчинил своему влиянию его руководителей и к 1843 году многое сделал для превращения ополчения в социалистическую, антилиберальную армию. Он называл ополченцев «людьми, которые взяли в руки оружие, чтобы защитить права». Вдохновленное Террадесом, ополчение участвовало в знаменитом восстании 1843 года.

Как только толпа вышла на улицы, генерал Эспартеро тут же арестовал Террадеса и других радикалов, до которых смог добраться. Но солдаты не сумели подавить уличные волнения. Восставшие загнали их в крепость на вершине горы Монжуик и даже сумели разоружить часть из них, но войска Эспартеро начали стрелять по Барселоне из пушек, и в результате обстрела было разрушено примерно 460 зданий.

В.П. Боткин пишет:

«Батальон солдат вышел разгонять толпы народа. Они оробели перед ружьями. „Ведь мы можем умереть только один раз!– закричал один работник.– Обезоружим солдат!“ Все это произошло с такою быстротою, что передние ряды едва успели выстрелить, как батальон был обезоружен; может быть, и солдаты не делали большого сопротивления. Следствием этого было то, что начальство вывело весь гарнизон из Барселоны»{71}.

Неизвестный художник. Портрет Абдо Террадеса-и-Пули. 1850-е

В.П. Боткин отмечает «энергическую самостоятельность каталонцев», а также то, что вся Испания тогда смотрела на Каталонию с почтением: «В смутное время глаза всех провинций устремлены на нее. Всякое движение, в котором Каталония не примет участия, не может иметь успеха»{72}.

О восстании В.П. Боткин делает следующий вывод:

«Во время последних беспокойств в Мадрите[9], по случаю увеличения налогов, прогрессисты ждали, как манны, известий из Каталонии, думая, что новая система налогов приведется в исполнение в Барселоне вместе с Мадритом. Но „умеренные“ поступили умнее, нежели как надеялись прогрессисты: они слишком хорошо знают Каталонию, и до сих пор еще новые налоги не введены в Барселоне. С другой стороны, „умеренные“ начали с того, что хотят сначала приобрести к себе расположение фабрикантов и рабочего класса; для этого они приняли самые строгие меры против контрабанды, обещали самый запретительный тариф, и фабричная Барселона теперь совершенно покойна»{73}.

Говорит В.П. Боткин и об экономическом положении Барселоны:

«В Андалузии, да и во всей Испании, почти нет фабрик; одна Каталония, и преимущественно Барселона производит мануфактурные изделия для всех остальных провинций. Отсюда богатство Каталонии, ее предприимчивый, деятельный, решительный характер, и отсюда же политическая важность ее. Но, без всякого сомнения, Барселона не может удовлетворить мануфактурным потребностям всей Испании, тем более что товары ее, отправляемые вьюком на мулах вовнутрь и на север Испании, при высоких ценах провоза, обходятся там очень дорого. Несмотря на это, иностранные изделия обложены здесь огромною пошлиной и для обогащения одного города вся остальная Испания должна платить за его изделия втридорога. Но политическая важность Барселоны такова, что трудно уменьшить привозный тариф. Отсюда понятна ненависть андалузцев к каталонцам, понятно, почему андалузец смотрит на контрабанду как на самое праведное дело и почему, наконец, она так процветает в Испании»{74}.

Каталонский язык до сих пор очень похож на французский и сильно отличается от испанского языка других регионов страны.

Всего в Испании семнадцать областей, и у каждой – своя собственная столица, флаг и законодательство. Многие кичатся своим собственным языком. Но по мере того, как вы едете все дальше на юг и солнце становится все жарче, лингвистический пыл испанцев остывает или вообще испаряется – во время сиесты.

ДРЮ ЛОНЕЙ, английский писатель, живущий в Испании

Кастильцы, баски, андалузцы, арагонцы и галисийцы настолько разнятся между собой, что порой кажется, что это люди из разных государств. В этом отличие испанцев от других народов. И в этом заключается их национализм. Перед лицом общего врага они становятся испанцами. Да и Испанией они стали лишь в борьбе с арабскими завоевателями. В качестве народа, наделенного неповторимыми национальными особенностями, испанцы сформировались именно в процессе Реконкисты. Борьба с общим врагом закалила и сплотила их, наложила отпечаток и на тип характера. Ну, а разные национальные флаги разных провинций – это всего лишь природная любовь испанцев к разноцветью.

Хотя в конце XIX века бытовало мнение, что Барселона жила, «повернувшись спиной к морю», повседневная реальность опровергала подобное утверждение. В Барселоне всегда царил, а в те времена как никогда ранее, дух портового города: она жила морем и для моря, кормилась им и отдавала ему плоды своего усердия; улицы Барселоны сами собой направляли стопы всякого путника к морю, и через него же осуществлялась связь с остальным миром; море наполняло легкие города свежим ветром, определяло его климат, насыщало его отнюдь не благоуханными ароматами, вязкой влажностью и покрывало ядовитым налетом соли, которая разъедала древние стены. Море обволакивало Барселону успокаивающим рокотом своих волн и, прорываясь сквозь полудрему сиесты, будоражило ее воем пароходных сирен, отсчитывая застывшее в послеполуденном зное время и заставляя его идти вперед; пронзительно-печальные крики чаек предупреждали о том, как недолговечна и иллюзорна манящая прохлада тени, отбрасываемой кронами деревьев на улицы города. Море наводняло его закоулки подозрительными личностями с режущим слух чужеземным выговором, нетвердой походкой и темным прошлым, готовыми тут же схватиться за нож, пистолет или дубинку; море скрывало от правосудия проходимцев и тех, кто бежал с родины, оставляя за собой гнусные преступления и душераздирающие крики, одиноко звучавшие в ночи. Цвет домов и площадей Барселоны был цветом, в который окрасило их море, – ослепительно-белым в ясные дни и матово-серым, когда налетал сильный ветер, приносивший непогоду. Все это волей-неволей неудержимо притягивало к себе любого выходца из глубинки <…>

Экономическое развитие Барселоны началось в конце XVIII века и продолжалось вплоть до второй декады ХХ века, но в нем не прослеживалось стабильности. Периоды подъема чередовались с периодами глубокого спада. При том, что миграционный приток продолжал расти, спрос на рабочую силу имел тенденцию к снижению, и в этих условиях получить работу было почти несбыточной мечтой.

ЭДУАРДО МЕНДОСА, испанский писатель

Дослужился до сержанта. Вышел в отставку.

В Англии он долго жил случайными заработками. Он начал писать художественную прозу и публицистику, но его первые любительские попытки вызывали лишь смех.

Он уехал в Париж с твердым намерением стать писателем.

С 1935 года публиковался под псевдонимом «Джордж Оруэлл».

Джордж (Георгий) – это святой покровитель Англии, а Оруэлл – название речушки на севере страны, знакомой ему по юности.

В 1936 году новоявленный Оруэлл женился на Эйлин О’Шонесси, дочери врача.

Гражданская война в Испании вдохновила многих интеллектуалов на Западе и Востоке, которые видели в ней первую масштабную схватку сил демократии с нараставшей глобальной фашистской угрозой. Вот и Оруэлл с женой в декабре 1936 года отправились в Испанию, в Барселону, где он стал бойцом рабочей милиции.

Прибыв в Барселону, Оруэлл был покорен атмосферой, царившей в городе. Это была настоящая атмосфера свободы, всеобщего равенства людей, столь ценимая писателем.

Биограф Оруэлла Кристофер Хитченс пишет:

«Оруэлл попал в отряд инакомыслящих, что позволило ему с первых позиций наблюдать живую историю Каталонии»{75}.

В своей книге «Памяти Каталонии» Оруэлл пишет, что с сентября 1936 года реальная власть в Каталонии принадлежала анархистам, и «революция все еще была на подъеме».{76}

Летом 1936 года в Испании началась гражданская война. На выборах 1936 года победил Народный фронт – объединение левых партий разного толка, а через пять месяцев правые под руководством генерала Франко подняли мятеж. Республиканскому правительству пришлось защищаться. Фашистов поддержали монархисты и мощное католическое духовенство, а правительство – анархисты, социалисты и немногочисленные тогда коммунисты.

Франсиско Франко. 1939

Одним из основных постулатов франкистской идеологии был централизм: предписывалось свято верить, что Испания – целостный организм с центром в Мадриде. Как сказано в знаменитой фразе Ортеги-и-Гассета, «Испания – вещь, сделанная в Кастилии». У этой концепции долгая история. Она лежала в основе политики, которую вели в отношении Каталонии Габсбурги, а затем и Бурбоны. Эту идею каталонцы рассматривали как вызов их политическому самосознанию.

РОБЕРТ ХЬЮЗ, австралийский искусствовед

Что касается анархистов, то они «имели наиболее существенную массовую поддержку, благодаря оказанному ими решительному сопротивлению франкистскому мятежу с первых же дней после его начала»{77}.

В тогдашней Испании действовало несколько партий.

Во-первых, была сильна партия POUM (Partido Obrero de Unificación Marxista) или Рабочая партия марксистского единства. Эта партия возникла незадолго перед тем, в сентябре 1935 года, в результате объединения Рабоче-крестьянского блока сторонников Н.Н. Бухарина с Коммунистической левой партией Испании. Эта партия резко осуждала сталинский режим и его модель социализма, и ее возглавлял Андрес Нин, который девять лет (до 1930 года) прожил в Советском Союзе и был связан с Троцким, однако вскоре порвал с ним.

Во-вторых, были две организации анархистов: Национальная конфедерация трудящихся CNT (Confederación Nacional del Trabajo) и Федерация анархистов Иберии FAI (Federación Anarquista Ibérica).

Партия POUM. Агитационный плакат. 1936

Также были другие партии Народного фронта, в частности, коммунисты, представленные двумя враждующими партиями: антисталинской POUM, поддерживавшей анархистов, и просталинской PSUC (Partit Socialista Unificat de Catalunya) – Объединенной социалистической партией Каталонии. Последняя была крайне националистической партией, основанной 23 июля 1936 года в результате объединения четырех левых групп (в том числе и Коммунистической партии Каталонии).

Оказавшись в Барселоне, Оруэлл первоначально не стал вдаваться в межпартийные различия и разногласия: любые распри раздражали его. Да и к тому же для человека, прибывшего в Барселону из Англии, разобраться в этом было непросто, но Барселона показалась Оруэллу городом необычным и захватывающим. Приехав, он записался в ополчение, базировавшееся в Ленинских казармах Барселоны.

Тогда все «каталонские профсоюзы и партии создали собственные отряды ополченцев; каждый из них был по сути дела политической организацией, подчиненной своей партии не в меньшей мере, чем центральному правительству. На первых порах Оруэлл не стал разбираться в хитросплетениях политики в Каталонии и Испании в целом. Он разделял представление об испанской гражданской войне как начале решительного противоборства с наступлением фашизма»{78}.

У Джорджа Оруэлла читаем:

«Я впервые находился в городе, власть в котором перешла в руки рабочих. Почти все крупные здания были реквизированы рабочими и украшены красными знаменами либо красно-черными флагами анархистов, на всех стенах были намалеваны серп и молот и названия революционных партий; все церкви были разорены, а изображения святых брошены в огонь»{79}.

Никто не говорил больше «сеньор» или «дон», не обращались даже на «вы» – самым ходовым было слово «товарищ», и все обращались друг к другу на «ты».

Личных автомобилей не было видно – их конфисковали, а все трамваи, такси и прочий транспорт раскрасили в красный и черный цвета анархистов.

Джордж Оруэлл свидетельствует:

«Повсюду бросались в глаза революционные плакаты, пылавшие на стенах яркими красками – красной и синей, немногие сохранившиеся рекламные объявления казались рядом с плакатами всего лишь грязными пятнами. Толпы народа, текшие во всех направлениях, заполняли центральную улицу города – Рамблас, из громкоговорителей до поздней ночи гремели революционные песни. Но удивительнее всего был облик самой толпы. Глядя на одежду, можно было подумать, что в городе не осталось состоятельных людей. К „прилично“ одетым можно было причислить лишь немногих женщин и иностранцев,– почти все без исключения ходили в рабочем платье, в синих комбинезонах или в одном из вариантов формы народного ополчения. Это было непривычно и волновало. Многое из того, что я видел, было мне непонятно и кое в чем даже не нравилось, но я сразу же понял, что за это стоит бороться. Я верил также в соответствие между внешним видом и внутренней сутью вещей, верил, что нахожусь в рабочем государстве, из которого бежали все буржуа, а оставшиеся были уничтожены или перешли на сторону рабочих. Я не подозревал тогда, что многие буржуа просто притаились и до поры до времени прикидывались пролетариями»{80}.

А вот еще одно интересное наблюдение Джорджа Оруэлла:

«К ощущению новизны примешивался зловещий привкус войны. Город имел вид мрачный и неряшливый, дороги и дома нуждались в ремонте, по ночам улицы едва освещались – предосторожность на случай воздушного налета,– полки запущенных магазинов стояли полупустыми. Мясо появлялось очень редко, почти совсем исчезло молоко, не хватало угля, сахара, бензина; кроме того, давала себя знать нехватка хлеба. Уже в этот период за ним выстраивались стометровые очереди. И все же, насколько я мог судить, народ был доволен и полон надежд. Исчезла безработица и жизнь подешевела; на улице редко попадались люди, бедность которых бросалась в глаза. Не видно было нищих, если не считать цыган. Главное же – была вера в революцию и будущее, чувство внезапного прыжка в эру равенства и свободы»{81}.

Став ополченцем, Оруэлл прошел краткий «курс обучения». Сам он называет это «так называемым обучением». С 1922 по 1927 год он служил в колониальной полиции в Бирме и кое-что в этом понимал, и его удручало состояние военной подготовки ополченцев. С его точки зрения, в казарме царил «невероятный хаос». «Новобранцы – в большинстве своем шестнадцати-семнадцатилетние парнишки, жители бедных барселонских кварталов, полные революционного задора,– совершенно не понимали, что такое война. Их даже невозможно было построить в одну шеренгу. Дисциплины не было никакой»{82}.

Так прошло несколько дней, но ополченцы продолжали оставаться «беспорядочным сбродом». Тем не менее их решили показать публике и рано утром погнали строем в городской парк, расположенный на холме позади площади Испании.

* * *

Оруэлл критикует обычаи испанцев:

«Испанцы многое делают хорошо, но война – это не для них. Все иностранцы приходили в ужас от их нерасторопности и прежде всего – от их чудовищной непунктуальности. Есть испанское слово, которое знает – хочет он этого или нет – каждый иностранец: „mañana“, „завтра“ (буквально – „утро“). При малейшей возможности дела, как правило, откладываются с сегодняшнего дня на „маньяна“. Это факт такой печальной известности, что вызывает шутки самих испанцев. В Испании ничего, начиная с еды и кончая боевой операцией, не происходит в назначенное время. Как правило, всё опаздывает; но время от времени, как будто специально для того, чтобы вы не рассчитывали на постоянное опоздание, некоторые события происходят раньше назначенного срока. Поезд, который должен уйти в восемь, обычно уходит в девять-десять, но раз в неделю, по странному капризу машиниста, он покидает станцию в половине восьмого. Это может стоить немалой трепки нервов»{83}.

Оруэлл был возмущен пассивностью западных государств перед лицом фашистской угрозы. Выступили только «необязательные» испанцы, и в Испании анархисты и POUM стали действовать вместе. Оруэлл отмечает глубокую укорененность анархизма в Испании, а также несомненные заслуги анархистов в защите республики. И сам он, чтобы было понятно, вступил в отряд ополчения (милиции), сформированный POUM – партией, взаимодействовавшей с Независимой рабочей партией Великобритании. Формально он приехал в Испанию писать газетные материалы, но почти сразу же записался в ополчение, ибо это показалось ему «единственно правильным». Он придерживался социалистических взглядов и хотел сражаться против фашизма, но он еще не знал, чем это все для него закончится.

«Победить или умереть!» Плакат республиканской партии POUM. 1936

В своем отряде Оруэлл был одним из немногих, кто умел обращаться с винтовкой. Но, тем не менее, отряд вскоре был направлен на Арагонский фронт, где Оруэлл до конца апреля 1937 года сражался в рядах республиканцев.

С одной стороны, пребывание на фронте способствовало более глубокому осознанию сущности испанских событий. С другой стороны, на фронте он находился в полной изоляции. Оруэлл пишет: «На фронте чувствуешь себя совершенно отрезанным от внешнего мира: даже о событиях в Барселоне мы имели лишь смутное представление»{84}.

Наконец, 25 апреля, отряд Оруэлла сменила другая часть, и он, сдав винтовку, покинул фронт, мечтая о чистой одежде, горячей ванне и сне в нормальной постели. Он поспал несколько часов в сарае в Монфлорите, потом прыгнул в попутный грузовик, успел на пятичасовой поезд в Барбастро, чудом пересел на скорый поезд в Лериде, и 26 апреля, в три часа дня, приехал в Барселону. И вот там-то для него начались настоящие неприятности.

Он мечтал бить фашистов, но при этом был раздосадован медлительностью POUM. Он уже был готов был перевестись в коммунистические интербригады, чтобы сражаться на Мадридском фронте. Но его командир Джон Макнэр, руководивший британцами, посланными в Испанию Независимой рабочей партией, опасался, что, если Оруэлл перейдет в интербригаду, за ним последуют и другие, а это могло бы нанести немалый урон престижу партии.

* * *

Отпуск был получен, Оруэлл вновь оказался в Барселоне и сразу понял, что происходит что-то не то. Революционная атмосфера конца декабря 1936 года явно куда-то улетучилась. Теперь это был обыкновенный город, а к войне гражданское население, уставшее от войны и сопутствующих ей тягот и лишений, почти не проявляло интереса.

Бойцы 14-й интернациональной бригады Народной армии. 1937

В книге «Памяти Каталонии» Оруэлл писал:

«Всякий, кто во время войны дважды посетил Барселону с перерывом в несколько месяцев, неизменно обращал внимание на удивительные изменения, происшедшие в городе. Любопытно при этом, что и люди, увидевшие город сначала в августе, а потом опять в январе, и те, кто подобно мне побывали здесь сначала в декабре, а затем в апреле, говорили в один голос: революционная атмосфера исчезла. Конечно, тем, кто видел Барселону в августе, когда еще не высохла кровь на улице, а отряды ополчения квартировали в роскошных отелях, город казался буржуазным уже в декабре; но для меня, только что приехавшего из Англии, он был тогда воплощением рабочего города. Теперь все повернуло вспять – Барселона вновь стала обычным городом, правда слегка потрепанным войной, но утерявшим все признаки рабочей столицы. До неузнаваемости изменился вид толпы. Почти совсем исчезла форма ополчения и синие комбинезоны; почти все были одеты в модные летние платья и костюмы, которые так хорошо удаются испанским портным. Толстые мужчины, имевшие вид преуспевающих дельцов, элегантные женщины, роскошные автомобили – заполняли улицы <…> По улицам взад и вперед сновали офицеры новой Народной армии. Когда я уезжал из Барселоны, их еще вообще не было. Теперь на каждые десять солдат Народной армии приходился один офицер. Часть этих офицеров служила раньше в ополчении и была отозвана с фронта для повышения квалификации, но большинство из них были выпускниками офицерских училищ, куда они пошли, чтобы увильнуть от службы в ополчении. Офицеры относились к солдатам, может быть, и не совсем так, как в буржуазной армии, но между ними явно определилась сословная разница, выразившаяся в размерах жалованья и в крое одежды. Солдаты носили грубые коричневые комбинезоны, а офицеры – элегантные мундиры цвета хаки со стянутой талией, напоминавшие мундиры английских офицеров, но еще более щегольские. Я думаю, что из двадцати таких офицеров, может быть, один понюхал пороху, но все они носили на поясе автоматические пистолеты; мы, на фронте, не могли достать их ни за какие деньги. Я заметил, что когда мы, грязные и запущенные, шли по улице, люди неодобрительно поглядывали на нас. Совершенно понятно, что, как и все солдаты, провалявшиеся несколько месяцев в окопах, мы имели жуткий вид. Я походил на пугало. Моя кожаная куртка была в лохмотьях, шерстяная шапочка потеряла всякую форму и то и дело съезжала на правый глаз, от ботинок остался почти только изношенный верх. Все мы выглядели примерно одинаково, а кроме того мы были грязные и небритые. Неудивительно, что на нас глазели. Но меня это немного расстроило и навело на мысль, что за последние три месяца произошли какие-то странные вещи.

В ближайшие же дни я по множеству признаков обнаружил, что первое впечатление не обмануло меня. В городе произошли большие перемены. Два главных факта бросались в глаза. Прежде всего – народ, гражданское население в значительной мере утратило интерес к войне; во-вторых, возродилось привычное деление общества на богатых и бедных, на высший и низший классы. Всеобщее равнодушие к войне удивляло и вызывало неприязнь. Оно ужасало людей, приезжавших из Мадрида, даже из Валенсии. Это равнодушие частично объяснялось отдаленностью от фронта; подобное настроение я обнаружил месяц спустя в Таррагоне, жившей почти ничем не нарушенной жизнью модного приморского курорта. Начиная с января число добровольцев по всей Испании стало сокращаться. И это было знаменательно»{85}.

Такое впечатление, что народ волновала только нехватка продовольствия. А «фронт» представлялся неким мифическим далеким местом, куда отправляются молодые люди, чтобы погибнуть либо возвратиться через три-четыре месяца с карманами, полными денег (ополченцам обычно выплачивали всю сумму перед самым отпуском). До раненых никому не было никакого дела. Ополчение вышло из моды.

«Республика защитит себя!» Республиканская открытка Хунты обороны Мадрида. 1936

«Несмотря на внешнюю безмятежность барселонской жизни, в городе шла острая политическая борьба»{86}.

Велась пропаганда, направленная против ополчения и восхвалявшая Народную армию (национальные вооруженные силы). Понять это было сложно. Теоретически, начиная с февраля, все вооруженные силы были включены в состав Народной армии. На бумаге ополчение стало частью регулярной армии с различным жалованием для солдат и офицеров, с чинами, погонами и т. д. Дивизии формировались из «смешанных бригад», которые должны были состоять из регулярных частей и отрядов ополчения. На деле же изменились только имена. Например, отряд POUM, в котором служил Оруэлл, теперь стал называться 29-й дивизией.

Оруэлл пишет, как в Барселоне резко изменилась социальная обстановка:

«Шикарные рестораны и отели были полны толстосумов, пожиравших дорогие обеды, в то время как рабочие не могли угнаться за ценами на продукты, резко подскочившими вверх. Кроме дороговизны ощущалась также нехватка всевозможных продуктов, что также било главным образом по бедным, а не по богатым. Рестораны и отели доставали все, что хотели, видимо, без особого труда, в то время как в рабочих кварталах выстраивались длиннющие хвосты очередей за хлебом, оливковым маслом и другими продуктами. В мой первый приезд Барселона поразила меня отсутствием нищих; теперь их здесь развелось великое множество. Возле гастрономических магазинов на Рамблас каждого выходившего покупателя окружали стаи босоногих мальчишек, пытавшихся выклянчить крохи съестного. Исчезли „революционные“ обращения. Теперь незнакомые люди редко говорили друг другу „ты“ или „товарищ“; вернулись старые „сеньор“ и „вы“. „Buenos dias“ постепенно вытеснило „Salud“. Официанты снова нацепили свои крахмальные манишки»{87}.

Если было много денег, можно было купить все что угодно, в любом количестве. И этот яркий контраст между богатством и бедностью был невозможен всего несколько месяцев назад, когда рабочий класс был (или казался) у власти. По мнению Оруэлла, виной тому была «безопасность жизни в Барселоне, где почти ничего не напоминало о войне, если не считать редких воздушных налетов. Все, кто побывал в Мадриде, утверждали, что там обстановка совсем иная»{88}.

Вроде бы вся политическая власть в Каталонии находилась в руках просталинской PSUC и ее либеральных союзников. Но была еще одна, трудно поддающаяся оценке сила – Национальная конфедерация трудящихся (CNT), вооруженная хуже противника и менее четко представлявшая свои цели, но зато многочисленная и державшая ключевые позиции в ряде важных отраслей промышленности. При таком соотношении сил столкновение было неминуемо.

Мелкие стычки уже происходили по всей Каталонии. В ряде районов вооруженная полиция совершила облавы на анархистов. В Пуигсерде, на французской границе, был убит известный анархист Антонио Мартин. Подобные инциденты произошли в Фигерасе и в Таррагоне. Более или менее крупные стычки произошли в рабочих пригородах Барселоны. Похороны убитого незадолго до приезда Оруэлла в Барселону члена CNT были превращены в манифестацию с участием нескольких сот тысяч человек. 25 апреля, уже после его приезда, кем-то из CNT был убит лидер PSUC Ролдан Кортада. В грандиозном траурном шествии участвовали главным образом части Народной армии. Шествие продолжалось два часа. Оруэлл смотрел на это из окна своей гостиницы «без всякого энтузиазма. Ясно было, что так называемые похороны – это предлог для демонстрации силы; продолжая в том же духе, можно было легко дойти до кровопролития»{89}.

В ту же ночь Оруэлла и его жену разбудили выстрелы на Пласа-де-Каталунья, в двухстах метрах от гостиницы. На следующий день они узнали, что застрелили члена CNT. Сделал это, по-видимому, кто-то из UGT.

А 3 мая 1937 года, примерно в полдень, правительственные внутренние войска попытались захватить Барселонскую телефонную станцию, которая с июля 1936 года находилась под контролем анархистов. Попытка не удалась – жандармов встретил град пуль.

Джордж Оруэлл пишет:

«Вдали слышались выстрелы, и улицы совсем опустели. Все говорили, что по Рамблас пройти невозможно. Жандармы захватили самые высокие дома на улице и стреляли по каждому прохожему»{90}.

* * *

Дальше события в Барселоне стали разворачиваться стремительно. Позднее их назвали «Майскими днями» в Барселоне (Jornadas de Mayo). Это были столкновения, происходившие с 4 по 8 мая 1937 года между силами каталонского правительства, социалистами и коммунистами, с одной стороны, и анархистами CNT-FAI и антисталинцами POUM, с другой. По сути, это была «война в войне».

POUM обвиняла И.В. Сталина и Коминтерн в отказе от поддержки зарубежных революционных движений, и по инициативе поумовцев были предприняты попытки объединения всех антисталинистских левых сил на каталонской базе.

«Майские дни» в Барселоне. 1937

По всей Барселоне начали возводить баррикады. Вооруженные ополченцы из POUM и анархисты 4 мая в основном овладели городом.

5 мая 1500 ополченцев выступили с Арагонского фронта в сторону Барселоны. Возле Бинефара их атаковали республиканские самолеты. После переговоров войска вернулись на фронт. В то же самое время центральное правительство отозвало воинские части с фронта и направило их в Мадрид. Кроме того, правительство приказало эсминцам «Лепанто» и «Санчес Баркаизтеги», с военизированными формированиями на борту, отплыть из Валенсии в Барселону.

Каталонское правительство Франсиско Ларго Кабальеро призвало к прекращению огня и отправило министров-анархистов Хуана Гарсиа Оливера и Федерику Монтсени в Барселону для посредничества в прекращении огня. Когда оказалось, что это не увенчалось успехом, испанский премьер-министр Хуан Негрин потребовал от Кабальеро использовать республиканские войска. Каталонский министр в правительстве Испании Луис Компанис оказал давление на Кабальеро, чтобы тот не нарушал каталонскую автономию, используя войска центрального правительства.

6 мая несколько видных анархистов были убиты прямо в своих квартирах членами проправительственных «эскадронов смерти».

На следующий день более 6000 штурмовиков-гвардейцев прибыли на двух эсминцах из Валенсии и взяли под свой контроль Барселону.

Проблема заключалась в том, что барселонское ополчение не имело самого элементарного военного снаряжения, а советская военная помощь не поступала в отряды каталонских «попутчиков» (анархистов и поумовцев), поскольку она распределялась исключительно через компартию. Оружие и амуниция из СССР разгружались в порту Валенсии и шли сразу на Мадридский фронт.

Барселоне нечем было воевать, и 8 мая беспорядки полностью прекратились.

По оценкам, в этих майских беспорядках погибло 400 человек. А уже 16 июня 1937 года республиканское правительство объявило партию POUM вне закона и арестовало ее главных лидеров. Таким образом, POUM исчезла с политической карты, а анархистское движение больше никогда не вмешивалось в ход войны.

* * *

Все это время Джордж Оруэлл находился на крыше кинотеатра «Полиорама», в маленькой обсерватории с двойным куполом, и наблюдал оттуда за ходом событий:

«Сидя на крыше, я раздумывал о безумии всего происходящего. Из маленького окошечка обсерватории открывался на много миль вокруг вид на высокие стройные здания, стеклянные купола, причудливые волны черепичных крыш ярко-зеленого и медно-красного цветов. На востоке сверкало бледно-голубое море – впервые за время моего пребывания в Испании я увидел море. Весь этот огромный город с его миллионным населением застыл в судороге, в кошмаре звуков, рождение которых не сопровождалось ни малейшим движением. На залитых солнцем улицах было пусто. Ничего не происходило. Только баррикады и окна, заложенные мешками с песком, изрыгали дождь пуль. На улице не было ни одной машины. Виднелись неподвижные трамваи, брошенные на Рамблас вагоновожатыми, убежавшими, как только началась стрельба. И все это время, не прекращаясь ни на минуту, как тропический ливень, на город обрушивался шквал огня, глухим эхом отдававшийся в тысячах каменных домов. Та-та, та-та-та, бух! Иногда огонь затихал, чтобы потом снова взорваться оглушительной канонадой. Так продолжалось целый день до наступления ночи, и на рассвете начиналось снова. На первых порах было очень трудно определить, что произошло, кто с кем воюет, кто кого побеждает. Барселонцы так привыкли к уличным боям и так хорошо знают географию своего города, что инстинктивно угадывают, какая политическая партия захватит ту или иную улицу и дом. Иностранцу всё казалось совершенно непонятным. Глядя на город с высоты моей обсерватории, я мог только заключить, что Рамблас, одна из главных улиц Барселоны, стала линией раздела»{91}.

Республиканский плакат: «Внимание! Пятая колонна не дремлет!» 1937

Правительство не собиралось уступать, и пошли слухи о том, что из Валенсии послали 6000 человек для оккупации Барселоны. Оруэлл подтверждает, что видел со своего наблюдательного пункта серые силуэты военных кораблей, входивших в гавань:

«Я был взбешен. Проведя сто пятнадцать дней на фронте, я приехал в Барселону с единственной мечтой хотя бы немного отдохнуть, воспользоваться комфортом городской жизни. А вместе этого я проводил свое время, сидя на крыше <…> Может быть, на наших глазах делалась история, но мы этого не ощущали»{92}.

Газеты PSUC выходили без всякой цензуры и печатали пламенные статьи с призывами запретить POUM, которая была объявлена замаскированной фашистской организацией. «Была,– как пишет Оруэлл,– выработана официальная версия событий в Барселоне: мятеж фашистской „пятой колонны“, организованный POUM»{93}.

После окончания боев атмосфера подозрительности и враждебности, царившая в городе, стала еще отвратительнее. Тюрьмы быстро наполнились, повсюду царили страх и ненависть.

* * *

Джордж Оруэлл описывал только то, что наблюдал лично, и его мнение глубоко субъективно. Но он опровергает многие из распространявшихся лживых измышлений. Да, к вечеру 7 мая обстановка в Барселоне почти полностью нормализировалась. Правительство, получив подкрепление из Валенсии, издало приказ о разоружении всех нерегулярных частей. По официальным сведениям, во время боев обе стороны потеряли 400 человек убитыми и примерно 1000 ранеными:

«Четыреста убитых это, пожалуй, преувеличение, но поскольку мы проверить эту цифру не можем, приходится принять ее на веру»{94}.

Постепенно стрельба стихла, баррикады стали разбирать, однако главным политическим результатом Jornadas de Mayo стало укрепление промосковских коммунистов и поражение их противников. Как пишет Оруэлл, «бои в Барселоне были представлены как восстание изменников – анархистов и троцкистов, „всадивших нож в спину республиканского правительства“ и т.д. и т.п. В действительности же дело обстояло не так просто. Нет сомнения, что когда идет война со смертельным врагом, лучше избегать междоусобиц. Но следует помнить, что в ссоре участвуют не менее двух сторон, а люди не начинают строить баррикад, пока их не вынуждают к этому действия, кажущиеся им провокацией»{95}.

И вывод Оруэлла однозначен: «называть майские бои в Барселоне фашистским мятежом, организованным POUM, нельзя»{96}.

Джордж Оруэлл принял решение вновь вернуться на фронт. В Барселоне шли повальные аресты. Уезжать в этот момент из Испании (что, очевидно, было бы самым благоразумным) и оставлять друзей в беде Оруэллу не хотелось. Тучи сгущались и над ним.

Часть, в которую он попал, стояла около Уэски. На десятый день пребывания Оруэлла на фронте, 20 мая 1937 года, в пять часов утра, пуля фашистского снайпера пробила ему горло. Он лишь чудом остался жив – пуля прошла в миллиметре от сонной артерии, повредив только голосовые связки и задев нервы на затылке, отчего правая рука оставалась некоторое время парализованной.

Врачи, медсестры, соседи по палате заверяли его, что человек, получивший ранение в шею и выживший, – счастливчик. Но Оруэлл не мог отделаться от мысли, что настоящий счастливчик вообще не попал бы под пулю.

А в это время правительство Франсиско Ларго Кабальеро пало, и власть окончательно перешла в руки коммунистов. Последние начали расправляться со своими политическими противниками, и Оруэлл, едва оправившись от ранения, принял решение возвращаться в Англию. Его жена Эйлин продолжала жить в отеле «Континенталь». Он приехал к ней в Барселону и по утрам стал ходить в Центральный госпиталь на электротерапию.

Храм Саграда Фамилия. Рисунок Антонио Гауди. 1880-е

Скрываться от полиции в таком городе, как Барселона, было непросто, а у бывшего ополченца POUM было только два пути – в тюрьму или в подполье.

Оруэлл оказался в странном положении: ночью нужно было скрываться, днем можно было вести «почти нормальную жизнь». В гостиницу пойти было нельзя: хозяева гостиниц немедленно должны были извещать полицию о появлении незнакомцев. Спать можно было только где-то на улице. Зато днем, в таком большом городе, как Барселона, можно было бродить по улицам, чувствуя себя в сравнительной безопасности.

И вот тут-то Оруэлл осмотрел, наконец, храм Саграда Фамилия, который ему очень не понравился своей формой, напомнившей ему винные бутылки.

Аресты, облавы, обыски продолжались без перерыва. И стало ясно – воевать Оруэлл уже не будет, а потому в Испании ему больше делать нечего.

Британское консульство оформило паспорта четверым британцам, и 23 июня Оруэлл с женой Эйлин, Джон Макнэр и Стаффорд Коттман сели в поезд, увозивший их из Испании под видом британских туристов. В противном случае их точно ждал бы арест и, скорее всего, расстрел – как «оголтелых троцкистов», принимавших участие в майских событиях.

* * *

Пребывание в Испании превратило Джорджа Оруэлла в яростного противника коммунизма, и это отразилось на его книге «Памяти Каталонии».

Эта книга – сборник очерков, публицистика, воспоминания, и называется она в оригинале Hommage to Catalonia, то есть «Дань уважения Каталонии». В русском переводе она известна под названием «Памяти Каталонии». Впервые книгу издали в Великобритании в 1938 году. Потом она была опубликована в США, а единственный перевод, изданный при жизни Оруэлла, был на итальянском языке, в декабре 1948 года. Французский перевод был опубликован через пять лет после смерти Оруэлла. А вот в Советском Союзе, с подачи сталинистов, Оруэлл, рисковавший жизнью в борьбе против врагов испанской республики, был заклеймен как троцкист и пособник фашизма. А после романа «1984» – и как антисоветчик.

В вышедшей в России книге Оруэлла «Памяти Каталонии» было чуть более 100 страниц (в другом издании – вообще 60 страниц), и при этом неполнота воспроизведения текста книги не обозначалась и никак не объяснялась. Для сравнения: объем ее англоязычных изданий составляет более 200 страниц.

В нашей книге мы используем полный перевод книги Оруэлла на русский язык, изданный в 1950 году во Франции в издательстве Editions de la Seine. Кто делал этот перевод, неизвестно.

Книга Оруэлла никакого коммерческого успеха при его жизни не имела: за 12 лет было продано всего 600 экземпляров. А вот сегодня она «пережила ренессанс читательского внимания», и в разных странах выходят в свет ее многочисленные переиздания. Как пишет доктор филологии А.П. Короченский, тексты Оруэлла о Барселоне и о Каталонии периода гражданской войны, «неоцененные в прошлом, заслуживают изучения не только как блестящий образец публицистического мастерства, но и как историческое свидетельство непосредственного участника описываемых событий»{97}.

Главы книги, посвященные непоследственно Барселоне 1937 года,– панорамная картина политических и морально-нравственных перемен, вызвавших в конечном итоге поражение республики. Картина очень яркая и эмоциональная, существенно отличающаяся «от трактовок, присутствовавших в современной Оруэллу левой прессе и советской историографии последующего периода»{98}.

Что же касается самого Оруэлла, то он во время Второй мировой войны был признан негодным к военной службе и вел антифашистскую программу на Би-Би-Си.

В 1945 году в свет вышла его повесть «Скотный двор» – невероятно злая пародия на сталинский режим, принесшая автору всемирную известность. А еще через четыре года был издан его знаменитый роман «1984».

Его жена Эйлин умерла в 1945 году. В 1949 году Оруэлл женился на Соне Бронел, работавшей помощницей редактора в журнале «Горизонт». Но этот брак продлился всего три месяца: писатель умер от туберкулеза в госпитале лондонского университета 21 января 1950 года.

«Он был не как мы,– писал в некрологе писатель Артур Кёстлер.– Он умел видеть очевидное, не боялся говорить о том, что он видел, и в отличие от большинства политологов и социологов он мог сделать это на хорошем английском языке»{99}.

Барселона не забыла Джорджа Оруэлла. В Готическом квартале есть площадь Джорджа Оруэлла (Plaça George Orwell). На ней расположено множество баров и ресторанов, а также старинных зданий с интересной архитектурой. Но главная достопримечательность площади – странная скульптура работы Леандре Кристофоля, которая выполнена в сюрреалистическом стиле. Это «нечто», словно сделанное из проволоки, намотанной на бутылочную пробку, как утверждается, изображает женское начало.

Он начал рисовать с раннего детства, первые уроки художественного мастерства ему давал отец – учитель рисования Хосе Руис Бласко.

В восемь лет Пабло написал свою первую картину маслом – «Пикадор».

В 1891 году отец Пабло получил место преподавателя рисования в Ла-Корунье, и вся семья переехала на север Испании, где Пабло, с детства отличавшийся вспыльчивостью, за что его постоянно наказывали, стал обучаться в местной школе искусств.

Позднее семья перебралась в Барселону.

В 1895 году Пикассо поступил в школу изящных искусств «Ла-Лонха». Можно смело утверждать, что становление Пикассо в художественном смысле состоялось именно в Барселоне. Пабло исполнилось лишь 14 лет, он был слишком молод для поступления в «Ла-Лонху». Тем не менее, по настоянию отца, он был допущен к сдаче вступительных экзаменов. Такой юный, и на конкурсной основе!

Сначала он подписывал свои работы своим именем по отцу Ruiz Blasco, но затем выбрал фамилию матери – Picasso.

КСТАТИ

Фамилия Пикассо (по матери), под которой художник получил всемирную известность, имеет итальянское происхождение: прадед матери Томмазо Пикассо переехал в Испанию в начале XIX века из местечка Сори, что в провинции Генуя.

Почему же Пикассо взял фамилию матери, а не отца?

Позднее Пикассо признавался известному фотографу венгерского происхождения, работавшему под псевдонимом Брассай:

«К тому времени, когда я начал ставить ее под моими работами, мои барселонские друзья уже давно звали меня именно так. Эта фамилия казалась странной и звучала лучше, чем фамилия моего отца – Руис. Возможно, поэтому-то я ее и выбрал. Знаете, что привлекало меня? Без сомнения, двойное „с“, редко встречающееся в испанских фамилиях: ведь Пикассо – итальянская фамилия. Фамилия, полученная человеком при рождении, или та, которую он сам себе впоследствии выбрал, имеет большое значение. Можете вы себе представить, чтобы я был Руис? Пабло Руис? Диего-Хосе Руис или Хуан-Непомусено Руис? Вы не представляете, сколько имен мне дали при крещении!»{100}

Окончательный выбор в пользу материнской фамилии Пикассо сделал не без колебаний, но окончательно и бесповоротно.

* * *

В барселонской школе изящных искусств «Ла-Лонха» Пикассо учится рисунку и живописи в строго академической манере, и его кумиром навсегда остался Диего Веласкес. Известно, что Пикассо обожал шедевр Веласкеса «Менины» и создал 58 вариаций картины, повторив сюжет в своей собственной манере. Как говорится, Веласкес был «собеседником Пикассо в его диалогах с мастерами прошлого», а данная картина «послужила основой нескольких десятков полотен, написанных в 1957 году»{101}.

В начале октября 1897 года Пикассо уехал в Мадрид, где поступил в Королевскую академию изящных искусств «Сан-Фернандо». В Мадриде художник чаще изучал коллекцию музея Прадо, чем учился в академии с ее классическими традициями, в рамках которых Пикассо было тесно и скучно.

В Барселону Пикассо вернулся в июне 1898 года и вступил в художественное общество «Четыре кота» (Els Quatre Gats), по названию кафе с круглыми столами, где собиралась литературная и художественная богема.

Кафе находилось в средневековом Готическом квартале Барселоны. Оно было открыто в 1897 году по образу и подобию парижского «Черного кота».

Изначально оно включало в себя маленькую гостиницу и кабаре. Там, помимо Пикассо, часто бывали архитектор Антонио Гауди, скульптор Хулио Гонсалес, композитор Исаак Альбенис и многие другие таланты «прекрасной эпохи». Владелец, Пере Ромеу, регулярно устраивал в своем заведении художественные выставки и музыкальные вечера. В этом кафе и прошли в 1900 году две первые персональные выставки работ Пикассо.

Положение Пикассо среди друзей из таверны «Четыре кота» установилось очень твердо и прочно. По словам одного из завсегдатаев, он, «как говорили, был необщителен, но отличался редкостной меткостью в суждениях. Те, кто его знал, сразу же становились его поклонниками или же врагами». Проницательное остроумие Пикассо могло быть разрушительным, но он также обладал способностью смеяться до слез над добрыми шутками.

РОЛАНД ПЕНРОУЗ, британский художник, писатель и историк искусств

Кафе было открыто с часу дня до часу ночи, по вечерам там играл пианист.

Во время правления диктатора Франко здание кафе было снесено, но в 1970-е годы его полностью восстановили в первоначальном виде в рамках программы повышения привлекательности Барселоны для туристов.

В Барселоне Пикассо сблизился со своими будущими друзьями Карлосом Касагемасом и Хайме (по-каталонски Жауме) Сабартесом[10], которые впоследствии стали персонажами его полотен.

* * *

В 1900 году Пикассо со своим другом художником Карлосом Касагемасом уехал в Париж. Отец Пикассо, оплатив эту первую поездку сына за границу, простился с ним на вокзале, в тот момент у него в кармане оставалось буквально несколько песет.

Пикассо, Анхель Фернандес де Сото и Касагемас. 1910

Пикассо сохранил сентиментальную привязанность и воспоминания о здешней богеме конца века. Барселона стала трамплином, с которого он прыгнул в гущу парижской жизни.

РОБЕРТ ХЬЮЗ, австралийский искусствовед

В Париже Пикассо познакомился с творчеством импрессионистов. Его жизнь в это время была очень непростой, а самоубийство Карлоса Касагемаса 17 февраля 1901 года настолько глубоко потрясло молодого художника, что он долго не мог прийти в себя.

В Париже, на знаменитом Монмартре, Карлос Касагемас влюбился в Жермену Гаргалло, танцовщицу из «Мулен-Руж». Любовь была безответной, к тому же Касагемас страдал импотенцией и в значительных количествах употреблял алкоголь. В середине января 1901 года Пикассо уехал в Мадрид, а Касагемас 17 февраля «пригласил ее с несколькими друзьями на прощальный ужин в „Кафе на ипподроме“, бульвар Клиши, 128. У него при себе был револьвер. Он принял решение. И он выстрелил в молодую женщину. Присутствовавший друг, Пальярес, смог отвести удар. Полагая, что он убил свою любовницу, Касагемас обратил оружие против себя и покончил с собой»{102}.

В 1901 году для Пикассо начался «голубой» период, как назовут его во время работы художника в Барселоне в 1903–1904 годах. В работах того периода ярко выражены темы смерти, нищеты, меланхолии и печали.

Профессор психологии Жан-Бернар Гарре пишет:

«Это самоубийство, которое будет долго преследовать Пикассо, открывает его так называемый голубой период (1901–1905). „Думая о Касагемасе, я начал рисовать синим цветом“, – сообщил он Пьеру Дэксу. Много позднее, начиная с 1960-х годов, он даст полотна, а также биографические подробности, относящиеся к этому трагическому периоду, который он переживал как настоящую травму. После самоубийства он отнял непостоянную Жермену у скульптора Маноло, который присутствовал в вечер драмы и сумел сблизиться с ней. Еще один очень близкий друг Пикассо, художник Рамон Пишо, женится на Жермене примерно в 1906 году. В 1944 или 1945 году Пикассо повел свое новое завоевание Франсуазу Жило в путешествие на Монмартр. Идя по улице Дю Соль, он навестил старую женщину, худую и беззубую, которой он оставил немного денег: это была Жермена Пишо. „Когда она была очень молода и очень красива,– сказал Пабло Франсуазе,– она заставила так сильно страдать одного из моих друзей-художников, что он покончил жизнь самоубийством… Она разбила многие сердца, а теперь она старая, бедная и несчастная“»{103}.

Пабло Пикассо. Смерть Касагемаса. 1901

* * *

В июле 1903 года закрылось артистическое кафе «Четыре кота», где три года назад состоялась первая персональная выставка Пикассо.

Кафе на протяжении своего недолгого периода существования завоевало отличную репутацию – не только из-за художников, которых привлекала его особая атмосфера, но также благодаря концертам, которые давали в нем такие выдающиеся молодые музыканты, как Альбенис, Гранадос и Морера. Но в 1903 году папаша Ромеу женился на английской девушке и бросил кафе на произвол судьбы.

Из биографии Пикассо, написанной Карлосом Рохасом:

«В целом Барселона <…> производила в то время впечатление жалкого и унылого города, где всё вот-вот рухнет. В 1903 году барселонские рабочие в знак солидарности со служащими семьдесят четыре раза не выходят на работу; в феврале и в августе анархисты пытаются – безуспешно – поднять народ на всеобщую забастовку наподобие той, что парализовала всю Каталонию год назад, в 1902-м, но только считаные разы удается трудящимся добиться выполнения своих требований. И поскольку владельцы промышленных предприятий не желают уступать и без колебаний увольняют недовольных, рабочие начинают постепенно терять веру в силу профсоюзов. В Барселоне умирают двадцать четыре человека из тысячи, что больше, чем в Лондоне, Париже или Токио, и даже чем в Марселе или Венеции; в рабочих кварталах то и дело вспыхивают эпидемии тифа, оспы или холеры»{104}.

Рикар Каналса. Фотография Пабло Пикассо. 1904

Лично для Пикассо это было замечательное время: он «громко заявил о себе как художник, стал известен и уважаем в профессиональных кругах Барселоны, и молодые живописцы искали встречи с двадцатичетырехлетним маэстро»{105}.

Но ничто не могло смягчить его тоску по погибшему другу. И многие его картины, написанные тогда в Барселоне, представляли собой «синтез человеческой муки» и «душевные терзания»{106}.

В январе 1904 года Пикассо покинул родительский дом и перебрался в свою последнюю барселонскую мастерскую – на улицу Комерс, 28.

А 12 апреля 1904 года он решил «начать свое перерождение вдали от матери и от лабиринта Барселоны, хотя „голубой“ период в его творчестве сменится „розовым“ только в 1905 году»{107}.

Всего с 300 франками в кармане, полагаясь исключительно на свою звезду, художник отправился в Париж, где нашел пристанище в знаменитом монмартрском общежитии для бедных художников «Бато-Лавуар». В Париже начался так называемый розовый период его творчества, в котором печаль и страхи «голубого» периода сменились более оптимистичными образами.

* * *

Пикассо очень любил женщин.

«Я не стал дожидаться разумного возраста, чтобы начать,– вспоминал он.– Если его дожидаться, именно разум может потом помешать»{108}.

Прогулки по барселонским борделям Пикассо начал в 15 лет. Он продолжил пополнять свой «донжуанский список» в Париже, признанной столице любви. Женщины стали второй страстью Пикассо. Почему второй? Да потому, что первой, конечно же, было его творчество.

История знает семь главных женщин, повлиявших на жизнь и творчество Пикассо. Он запечатлел их на своих полотнах. Считается, что каждая из них оставила свой след в становлении Пикассо как художника в разные периоды его творчества.

Первая его большая любовь – красавица Фернанда Оливье.

Он разрушал не только каноны классической живописи, он разрушал всё вокруг себя. Как пишет его внучка Марина Пикассо, он любил женщин «за плотоядные сексуальные импульсы, которые они в нем пробуждали. Ему надо было, чтобы свою загадку они вывернули перед ним наизнанку. Любитель свежей плоти, он насиловал их, расчленял и пожирал. Мешая кровь со спермой, он превозносил их в своих картинах, приписывая им собственную жестокость, обрекая их на смерть, едва только внушенная ими сексуальная сила ослабевала в нем»{109}.

Ненасытный, он пожирал всё вокруг себя: жизнь, вещи, людей. Бедные женщины – те, что имели несчастье (или, наоборот, счастье!) попасть в поле действия этого вихря. Подогреваемый своей животной сексуальностью, он переносил их на свои полотна, укрощал, околдовывал, питался ими, высасывал из них до последней капли самую сущность, а потом выбрасывал, как ставшие ненужными обертки из-под конфет.

Фернанда Оливье и Пикассо на Монмартре. 1904

Не зря биографы Пикассо очень часто сравнивают его с Минотавром – легендарным чудовищем с телом человека и головой быка, пожиравшим девушек.

С Ольгой Хохловой Пикассо познакомился в Риме ранней весной 1917 года.

Конечно, то время для начала любви было не самое подходящее. Уже почти три года шла Первая мировая война, где-то рвались снаряды и тысячами гибли люди.

Формальным предлогом для отъезда Пикассо в Италию стало приглашение Сергея Павловича Дягилева.

С 1906 года Дягилев организовывал ежегодные зарубежные выступления артистов из России, получившие название «Русские сезоны» – сезоны русской оперы и оперно-балетные выступления. Для гастролей балета Дягилев приглашал самых знаменитых артистов – Анну Павлову, Вацлава Нижинского и Тамару Карсавину.

В 1911 году Дягилев организовал свою балетную труппу, которая получила название «Русский балет Дягилева». Труппа начала выступления в 1913 году.

В это время умер отец Пикассо, и он вернулся в Барселону, но на похоронах не нашел в себе сил присутствовать.

Ольга Степановна Хохлова родилась 17 июня 1891 года в украинском городе Нежине в семье полковника русской императорской армии. Страсть дочери к балету этот военный человек осуждал, но ее поощряла маменька, а посему, когда отца перевели из Нежина в Киев, она украдкой стала возить дочь в балетную школу. Однако о том, чтобы девочке сделаться профессиональной танцовщицей, понятное дело, и речи быть не могло…

В воспоминаниях Франсуазы Жило, одной из неофициальных жен Пикассо, можно прочитать об Ольге Хохловой:

«Она тогда была балериной в „Русском балете“ Дягилева. Не лучшей в труппе, но, по словам Пабло, была красивой и обладала еще одним достоинством, которое он нашел очень привлекательным: происходила из семьи, принадлежавшей к низшему слою русского дворянства. Дягилев, говорил Пабло, подбирал балерин оригинальным образом: половину их должны были составлять очень хорошие танцовщицы, другую – красивые девушки хорошего происхождения. Первые привлекали зрителей мастерством. Другие – аристократичностью или внешностью»{110}.

Пикассо и Ольга Хохлова. 1918

Мнение спорное и явно предвзятое, ибо глупо даже предполагать, что Сергей Дягилев, всегда говоривший, что «Русский балет» – это не кабаре и не «Мулен-Руж», что рафинированный эстет Дягилев, превративший балет из простого развлечения публики в настоящее искусство, удерживал бы балерину столь долгое время, да еще в условиях бесконечно гастролирующей труппы, лишь из уважения к чину и происхождению ее отца. Бездарностей Дягилев терпеть не мог и всегда предпочитал окружать себя людьми талантливыми, вдохновенными или, по крайней мере, способными и трудолюбивыми. Очень способными и очень трудолюбивыми. Он, и это хорошо известно, никогда и никому не делал поблажек.

К тому времени Пикассо уже был знаменитым на всю Европу художником. Дягилев пригласил Пикассо к себе, чтобы тот создавал декорации к его спектаклям. Пикассо согласился и подружился со всеми девушками из труппы «Русского балета», гастролировавшего в Италии.

А потом Дягилев принял решение отправиться на гастроли в Испанию – в Мадрид и Барселону.

– В Испанию, господа! – кричал он. – Мы немедленно отправляемся в Испанию! Ночной поезд в Барселону с вокзала Монпарнас! Все слышали?

Композитор Эрик Сати сокрушенно покачал головой:

– Пабло, дорогой Пабло! Как жаль, что мы столь внезапно расстаемся!

– Но мы не расстаемся, – улыбнулся Пикассо. – Я тоже еду вместе с вами в Испанию.

– Что?!

Дягилев от удивления вытаращил было глаза, но тотчас все понял и кивнул.

– Ах да, Оленька…

Потом он воровато оглянулся, не слышит ли кто, и прошептал:

– Пабло, вам не кажется, что вы завязли слишком глубоко? Русские девушки… Понимаете ли, с ними надо быть осторожнее. На русских девушках надо жениться!

– Вы шутите, – отвечал ему Пикассо.

– Вовсе нет. И вообще, смотрите, кто до сорока не женился, тот не женится уже никогда…

Так Ольга Хохлова окончательно вошла в жизнь Пикассо. Ради нее он даже начал заметно менять манеру своего художественного письма, и этот период погружения в реализм затянулся надолго. Сближение с русской балериной оказало на маэстро и большое общеумиротворяющее воздействие. Сдержанная Ольга, так непохожая на его предыдущих муз, была совершенно иной породы, иной душевной организации.

* * *

Летом 1917 года, четыре года спустя после того, как не стало его отца, Пикассо возвратился в Барселону, чтобы представить матери свою новую избранницу.

В Барселоне он остановился у матери, а Ольга – в пансионе «Рансини». Донья Мария приветливо встретила будущую невестку. Некоторые биографы Пикассо даже утверждают, что она «пришла в восторг от ее утонченной, нежной, такой своеобразной красоты». А уж сценическое искусство Ольги якобы и вовсе поразило ее. Трудно сказать, так ли это, но донья Мария точно ходила на спектакли с участием Ольги, однако однажды, грустно взглянув на нее, предупредила:

– Бедная девочка, ты понятия не имеешь, на что обрекаешь себя. Будь я твоей подругой, то посоветовала бы тебе не выходить за него ни под каким предлогом. Я не думаю, что с моим сыном, который озабочен только собой, сможет быть счастлива хоть одна женщина.

Почему она так сказала? Наверное, она просто слишком хорошо знала своего сына.

Испанский писатель Карлос Рохас отвечает на этот вопрос так:

«Каковы бы ни были причины, но донья Мария не приняла Ольгу с той сердечностью, с какой в свое время они с мужем встретили Фернанду Оливье. И если донья Мария хотела, чтобы Пикассо и Фернанда соединили свои судьбы, то Ольгу она намеками пытается отговорить от брака, который представляется ей неизбежно неудачным»{111}.

Скорее всего, именно так: в свое время и дону Хосе, и донье Марии очень понравилась Фернанда Оливье, и они крайне сожалели, что любовники так и не оформили своих отношений: родители Пикассо даже не подозревали, что в то время Фернанда была замужем.

Мать Пикассо умерла 13 января 1939 года, за две недели до взятия Барселоны франкистами. Другими словами, она умерла вместе с республиканской Испанией, олицетворением которой в глазах всего мира был ее сын. А тогда, летом 1917 года, она сказала Ольге Хохловой, что ей не следует связывать свою судьбу с ее Пабло. Эти слова доньи Марии Ольга потом вспомнит не один раз. Но тогда она пропустила их мимо ушей. Она была счастлива, переполнена своей любовью и строила самые радужные планы на будущее.

Биограф Пикассо Роланд Пенроуз пишет:

«Когда „Русский балет“ покинул Барселону и отправился в турне по Южной Америке, Ольга Хохлова осталась с Пикассо. Отношения между ней и ее испанским поклонником очень быстро переросли в глубокое чувство любви. Она прекрасно говорила по-французски и с наслаждением слушала его бесконечные причудливые истории, которые он рассказывал ей на французском языке с сильным испанским акцентом. Осенью 1917 года они возвратились в его загородную виллу в Монруже, где поселились вместе с преданной служанкой, с собаками, птицами в клетках и множеством всевозможных безделушек, число которых постоянно росло и которые перевозились художником с одного места в другое»{112}.

Пикассо влюблялся все сильнее, и жизнь, которую он и Ольга вели пока еще «во грехе», поселившись в Монруже, вполне можно было назвать идиллической. Правда, Ольга уже тут могла получить первое представление о творческой одержимости своего будущего мужа.

* * *

Ольга и Пабло обвенчались 18 июня 1918 года в Париже в православном соборе Александра Невского. После свадьбы и до самой смерти она носила фамилию Пикассо. После замужества по настоянию мужа Ольга прекратила балетную карьеру.

4 февраля 1921 года у Ольги и Пабло родился сын Пауло.

С 1927 года отношения супругов начали ухудшаться. В тот год Пикассо начал встречаться с 17-летней француженкой Марией-Терезой Вальтер. Ольга узнала об этом только в 1935 году – одновременно с тем, что Мария-Тереза ожидает от Пикассо ребенка. Дочь Пикассо и Марии-Терезы Вальтер родилась 5 сентября 1935 года. Взяв с собой Пауло, Ольга немедленно разорвала отношения с мужем, выехала на юг Франции и подала на развод.

Ольга Степановна Пикассо умерла от рака 11 февраля 1955 года в Каннах.

Пикассо умер 8 апреля 1973 года на своей вилле в Мужене в возрасте 91 года.

Но незадолго до смерти он символически вернулся в Барселону.

В 1962 году его старый друг Хайме (Жауме) Сабартес сказал Пикассо о намерении подарить Малаге свою коллекцию работ художника, почти целиком состоявшую из набросков, гравюр и литографий. Несколько удивленный Пикассо заметил, что «в Малаге он всего лишь родился, и это было так давно, что на месте Сабартеса он подарил бы коллекцию Барселоне»{113}.

И 20 июня 1962 года в Париже, в присутствии Рафаэля Фернандеса-Кинтанильи, советника по вопросам культуры посольства Испании, а также Пауло Пикассо, старшего сына художника, Хайме (Жауме) Сабартес передал свою коллекцию: 329 графических работ, небольшую бронзовую скульптуру, три натюрморта и два своих портрета работы Пикассо. Вскоре Сабартес преподнес в дар городу еще почти столько же работ и по просьбе властей Барселоны выбрал здание, где должна быть размещена коллекция. Он остановился «на дворце Беренгер де Агилар, что на улице Монкада, неподалеку от последней барселонской студии Пикассо на улице Комерс, и этот музей долгое время, пока в Фигерасе не открылся Театр-музей Дали, был самым посещаемым после Прадо музеем Испании»{114}.

Пикассо нотариально заверил передачу Барселоне всех своих работ, хранящихся у его каталонских родственников. Всего в 1970 году, после смерти Сабартеса (он умер в Париже 13 февраля 1968 года), Пикассо в знак своей любви к городу отдал в музей около 2450 работ (полотен, гравюр и рисунков) и 141 работу из керамики. В настоящее время постоянную коллекцию музея составляют более 3500 произведений Пикассо, которые относятся преимущественно к раннему творчеству художника. А музей ныне занимает пять особняков: Беренгер де Агилар, Монткада-Мека, Маури, Финестрес и Баро-де-Кастельет.

Испанский писатель Карлос Рохас написал:

«Так, благодаря Сабартесу, с которым он познакомился еще в прошлом веке в студии на улице Эскудельерс Бланке, Пикассо, некогда покинувший Барселону, чтобы, переродившись, обрести свое подлинное „я“, почти девяностолетним стариком возвращается в самое сердце старой Барселоны – и тут обретает бессмертие»{115}.

По мнению Карлоса Рохаса, «жизнь художника, начиная с 12 апреля 1904 года, когда он уехал из Барселоны, и до 23 февраля 1970 года, когда передал последний дар музею на улице Монкада, была не чем иным, как долгим извилистым путем назад, к матери. Возвращение это означает обновление и начало последнего этапа пути героя, по завершении которого предстоит ему покинуть землю»{116}.

Два брата Гауди умерли в младенчестве, третий брат скончался в 1876 году, а вскоре после этого умерла и мать. В 1879 году умерла сестра Антонио, оставив на его попечение свою маленькую дочь.

Маленький Антонио был ребенком очень болезненным. Будущий архитектор рос намного быстрее своих сверстников, при этом он постоянно мучился от болей в ногах (он с детства страдал ревматизмом) и был ограничен в движениях.

Рисовать Антонио Гауди начал еще в школе.

В 1868 году он переехал в Барселону – город, который позже станет настоящей Меккой для любителей архитектуры. В столице Каталонии он собирался продолжить учебу, и после пяти лет подготовительных курсов, в 1874 году, ему удалось поступить в Высшую техническую школу архитектуры. Самых способных учеников директор школы часто брал с собой посмотреть на выдающиеся памятники архитектуры и взглянуть на то, что происходит на строительных площадках.

Школу архитектуры Гауди окончил в 1878 году. Говорят, что в те времена он еще придерживался правил классической архитектуры, однако уже тогда его взгляд отличался от общепринятого. На выпускном экзамене директор школы воскликнул: «Господа, перед нами либо гений, либо сумасшедший!»{118}

В 1870–1882 годах Антонио Гауди работал чертежником под началом архитекторов Эмилио Сала и Франсиско де Паула дель Вильяра. Он без особого успеха участвовал в конкурсах, изучал ремесла, выполнял множество мелких работ (ограды, фонари, газетные киоски и т. д.), проектировал домашнюю мебель. Заказов было немного, денег от семьи он почти не получал. Жил как отшельник, ни с кем не общался, никуда не ходил и едва сводил концы с концами.

Первым его крупным заказом стал особняк Висенса (Casa Vicens). Это был роскошный летний дом для семьи фабриканта кирпича и керамической плитки Мануэля Висенса. По сравнению с самыми знаменитыми творениями Гауди особняк Висенса выглядит просто, но в работе того времени видны зачатки будущих идей гения. Это здание на улице Каролинас, украшенное кафелем и резьбой, напоминает кукольный домик или шкатулку.

К раннему периоду творчества Гауди можно также отнести причудливый особняк Эль-Каприччо (Le Caprice)[11] и псевдобарочный дом Кальвет (Casa Calvet).

Идеи Гауди впечатлили каталонского промышленника Эусеби Гуэля. Он родился в 1846 году в Барселоне, а его отец (тоже успешный предприниматель) начал сколачивать состоние на Кубе. Эусеби, изучавший право и экономику в Барселоне, Франции и Англии, успешно продолжил дело отца, участвуя в индустриализации родного региона. Он специализировался на текстильной отрасли и на сделках с недвижимостью, а также слыл большим меценатом. В доме Гуэля собирались сливки барселонского общества, все самые талантливые и известные люди. Гуэль заметил Гауди, когда тот оформлял витрину в магазине перчаток. Гуэль посоветовал Антонио доработать один из проектов, который потом архитектор отправил на Всемирную выставку в Париже 1878 года.

Особняк Висенса. 1898

Известный искусствовед Паола Волкова пишет:

«Жители Барселоны на сразу оценили талант архитектора. Официальное признание он получил после серьезной поддержки со стороны одного из богатых людей Каталонии Эусеби Гуэля»{119}.

Без такого – практически невозможно. И творец может всё, если рядом есть человек, который в него верит и во всем поддерживает. Каждому Микеланджело нужен свой Лоренцо де Медичи. Эусеби Гуэль ввел Антонио Гауди в высшие слои барселонского общества и помог ему получить несколько хороших заказов.

Эусеби Гуэль. 1880-е

А в 1884 году Гауди получил первый заказ на возведение павильонов и входного портала для усадьбы Гуэля в Барселоне.

Дальше – больше. В 1900 году Гауди приступил к созданию знаменитого ныне парка Гуэля. Сначала планировался целый жилой комплекс, местом постройки которого был выбран холм в окрестностях Грасия, бывшего тогда отдельным городом. Землю (более 18 га) купил Гуэль. Его замысел состоял в том, чтобы выстроить шесть десятков домов с инфраструктурой. Дома должны были составить шестую часть площади, а остальное – парк.

К тому времени Гауди уже был другом Гуэля, а тот мог себе позволить заказать любую мечту. Гауди получил то, о чем мечтает каждый творец: свободу самовыражения без оглядки на смету. Проект Гуэля стал для Гауди лабораторией, где он начал ставить свои странные архитектурные опыты.

На деле выстроили лишь два дома, а в 1914 году работы полностью прекратились. Уникальный проект создания городка высокого класса не состоялся. Все участки под строительство частных особняков были выставлены на продажу, но продать удалось только два: пустынная местность, удаленная от тогдашнего центра Барселоны, никого не привлекала. Плюс правила пользования землей были слишком строгими. Например, нельзя было вырубать деревья и заниматься бизнесом, и это не нравилось состоятельным каталонцам.

Искусствовед М.В. Тараканова пишет:

«Идея создания идеального города в реальности еще ни разу не имела успеха. На то она и реальность, чтобы портить хорошие мысли <…> Начать с того, что купленный Эусеби Гуэлем участок назывался Лысой горой. Уже на первом этапе следовало бы задуматься: мистика тут ни при чем, но народ хорошее, удобное для жизни место так не назовет»{120}.

Тем не менее парк все же был создан, и создатели сумели наполнить его множеством шедевров. Что же касается двух построенных жилых домов, то их «проектировал уже не Гауди, их создали архитекторы Жули Бальевель и Франсеск Берегнер. В них поселились сам Гуэль, Гауди и их друг адвокат»{121}.

Один из двух домов – розовый дом с башней, в котором теперь находится музей. А тогда это был дом-образец. Туда потом переехал Гауди. Второй – Casa Trias (дом, в котором жил юрист Гуэля Мартин Триас-и-Доменек).

Во время строительства Гауди проживал в доме, стоявшем на Лысой горе еще до начала работ. Осенью 1906 года в Барселоне скончался его отец, и Антонио стал жить вдвоем со своей слабой здоровьем племянницей Розой Эхеа-и-Гауди. В 1912 году умерла и она, и с тех пор он проживал в одиночестве.

КСТАТИ

28 сентября 1963 года в доме Гауди открыли музей, где можно увидеть образцы диковинной мебели, созданной архитектором. Дом выкупили у хозяев, а с 1992 года он принадлежит Фонду строительства храма Святого Семейства.

Парк Гуэля. 1906

Сегодня парк Гуэля – самый известный парк Барселоны, привлекающий туристов со всего мира. В 1969 году архитектурный ансамбль парка был объявлен памятником национального значения, а в 1984 году парк Гуэля вместе с другими творениями Антонио Гауди был включен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

Для своего друга и мецената Гауди построил еще несколько зданий, среди которых Дворец Гуэля, винные погреба, часовня и крипта Колонии Гуэля. Для горожан Барселоны он возвел также причудливые Дом Кальвет (Casa Calvet) и Дом Батльо (Casa Batlló).

Дом Кальвет – частный жилой дом, построенный в 1898–1900 годах по заказу вдовы богатого текстильного промышленника Пере Мартира Кальвет-и-Карбонеля. Он расположен по адресу: улица Касп (Carrer de Casp), 48.

Его первый этаж и подвал занимало текстильное производство семейства Кальвет. В бельэтаже были расположены апартаменты домовладельцев, а квартиры на верхних этажах предназначались для сдачи внаем. Гауди продумал внешний облик этого дома до мелочей. Колонны, украшающие вход, были выполнены в виде швейных бобин, что указывало на профессиональную принадлежность владельцев. А для интерьеров Гауди собственноручно разработал эскизы орнаментов полов, отделки потолков, рисунки обоев и мебели. Это было единственное здание, признанное и любимое горожанами при жизни архитектора. Почему? Да потому что оно – наиболее традиционное, а люди любят свои привычки. Мимо Дома Кальвет, во всяком случае, «можно пройти не ахнув»{122}. За дом Кальвет в 1900 году Гауди была присуждена муниципальная премия Барселоны за лучшее здание года.

Дом Батльо (по-русски его иногда называют «Бальо» или «Домом костей») – жилой дом по адресу Пасео-де-Грасия (Passeig de Gràcia), 43. Он был построен изначально в 1877 году, а затем полностью перестроен Гауди для нового хозяина, текстильного магната Жозепа Батльо-и-Касановаса в 1904–1906 годах.

Дом Батльо в лесах во время перестройки. 1906

Сохранив исходную структуру дома, Гауди полностью изменил фасад, внутреннюю отделку, а также значительно перепланировал нижний этаж, добавив подвал и мансарду. Этот фантазийный дом – ярчайший пример воплощения излюбленного персонажа Гауди – дракона, чешуйки шкуры которого покрывают фасад. Изогнутая крыша дома – как спина дракона. И он побежден, ибо копье отважного воина пригвоздило его.

Петр Вайль так описывает свои впечатления от этого дома:

«Снаружи кажется, что жить там – как Гаврошу в слоне, но внутри вполне уютно, я бывал. Даже чересчур. В тесный лифт Каса Батльо <…> помещаешься, как в скафандр. В интерьерах Гауди – ощущение собственной угловатости. Только лежать представляется естественным. Может быть, лежать – это вообще естественное состояние: растечься и заполнить округлости, особенно если есть чему растечься»{123}.

Совершенно невероятно выглядит и Дом Мила (Casa Milà) – жилой дом, построенный Гауди в 1906–1910 годах для семьи Мила. Он расположен на пересечении бульвара Пасео-де-Грасия с улицей Карре-де-Провенса (Carrer de Provença). Этот дом стал последней светской работой Гауди, после которой он полностью посвятил себя работе над храмом Святого Семейства.

Этот дом называют также La Pedrera (Каменоломня), а кому-то его фасад напоминает набегающие волны.

В книге Петра Вайля «Гений места» о нем говорится:

«Плавность, гладкость, обтекаемость, отсутствие прямых линий и острых углов, яркие цвета и аппликации – всё, что характерно для архитектуры ар-нуво,– Гауди словно одухотворил: его дома не воспринимаются конструкциями»{124}.

Около этого дома «вечно стоит, разинув рот, толпа. Иначе и не взглянешь на эту семиэтажную жилую скалу, будто изъеденную ветрами и временем, волнами растущую вдоль бульвара»{125}.

В Доме Мила и в самом деле нет ни одной прямой линии. Говорят, что Гауди, проектируя этот дом, копировал Монсерратские горы. Или сочинял фантазию на их тему. А крыша там вообще невероятная: «трубы, вентиляторы, лестничные выходы – всё даже не биоморфное, а антропоморфное. Не то средневековые рыцари, не то арабские женщины в чадрах, не то звездные воины из фильмов Лукаса, не то все-таки монахи в капюшонах – что ближе к образу неистово набожного Гауди. Веет триллером»{126}.

Специалисты по стилю модерн считают Дом Мила «вершиной модернистской архитектуры», а работы Гауди – уникальными постройками, которые «сделали ничем до этих пор не примечательный европейский город знаменитым»{127}.

* * *

Антонио Гауди жил и творил в Барселоне, создавая фантастический облик города. А жил и творил он так, как мыслил и чувствовал – в единении с природой, со своим пониманием ее, с собственным осознанием пространства. Гениальный архитектор не имел ни семьи, ни нормального собственного дома, но всегда убеждал других, что человеку совершенно необходимо иметь свой дом.

Антонио Гауди был гением – это не вызывает сомнений. Слишком уж необычно все то, что он создал. Слишком уж дерзновенным был его замах.

Считается, что все произведения Гауди имеют символическое и религиозное значение. В романе Эстебана Мартина и Андреу Карранса «Ключ Гауди» приводится любопытный факт: семь известных зданий Гауди расположены на территории Барселоны так, что образуют форму созвездия «Большая Медведица». И до сих пор доподлинно неизвестно, было ли это преднамеренным планом архитектора или является случайностью. Хотя… Случайность – это еще не познанная закономерность, а случайными кажутся события, причины которых мы пока не понимаем.

У Антонио Гауди было множество поклонников. Большим его почитателем был еще один знаменитый каталонец Сальвадор Дали – такой же ниспровергатель основ, но только в другом виде искусства. Художник больше всего любил дом Мила, к которому часто приходил за вдохновением. В 1956 году Дали организовал в парке Гуэля праздник в честь Гауди, чтобы собрать деньги на продолжение строительства храма Саграда Фамилия.

Саграда Фамилия. 1906

Джордж Оруэлл, напротив, назвал храм «одним из самых безобразных зданий в мире». В 1938 году он описал хронику войны в книге «Вспоминая Каталонию»:

«Впервые за все время моего пребывания в Барселоне я пошел осмотреть кафедральный собор – образец современной архитектуры – одно из самых безобразных зданий в мире. Его украшали четыре зубчатых шпиля, формой напоминавшие винные бутылки. Собор, в отличие от большинства барселонских церквей, не был разрушен во время революции. Кое-кто утверждал, что его пощадили как „художественную ценность“. Я думаю, что, не взорвав собор, когда была такая возможность, анархисты доказали свой скверный вкус, хотя они и вывесили на его башнях черно-красные флаги»{128}.

Харуки Мураками говорил, что настоящий гений – это человек, живущий в том мире, который он сам придумал и построил. Такой мир понимают и принимают далеко не все. Гении – это первопроходцы, и их труд – не пример для других. Они – словно метеоры, сгорающие, чтобы осветить свой век. И мнения о них простых людей всегда крайне противоречивы. Вот, например, такое утверждение: «Гауди мало что изобрел. В истории современной архитектуры Гауди не принадлежит место новатора»{129}. Эти слова принадлежат Мишелю Рагону – французскому критику и теоретику градостроительства. Удивительно! А как же Дом Мила? Это он не был новаторским? Но ведь в нем Гауди придумал систему естественной вентиляции, которая позволяет отказаться от кондиционеров. Там межкомнатные перегородки в каждой из квартир можно перемещать по своему усмотрению. Там имеется подземный гараж. Гауди даже были предусмотрены лифты, которые, правда, не установили в ходе строительства. Там всё здание представляет собой железобетонную конструкцию с несущими колоннами, но без несущих и опорных стен…

Антонио Гауди и правда не был теоретиком архитектуры. Более того, он был странным, и в его зданиях не хотели жить его современники, ибо он организовывал пространства по непривычным для жизни стандартам, которые стали понятны только в конце ХХ века.

Пикассо не испытывал к Гауди никакой особенной любви, хотя и восхищался его творчеством, и уж конечно, никогда не встречался с ним лично. Ведь Гауди принадлежал к совсем иному кругу и был на тридцать лет старше него. Знаменитый архитектор был набожен, пожалуй, даже фанатичен. Про него можно сказать: католик и вообще человек, в высшей степени ординарный и традиционалистский в своем образе мыслей и вообще во всем, что не касалось непосредственно его искусства. Как член конкурирующего кружка Святого Луки, он весьма энергично не одобрял атеистические и анархистские тенденции, царившие в богемном кабаре «Четыре кота». К 1900 году репутация мастера достигла высшей точки – так же как и гонорары. Аура снобизма отделяла его в те времена от более молодого поколения, но в последние годы кое-кто из наиболее продвинутых архитекторов – в том числе Жосеп-Луис Серт и весь круг его поклонников в Барселоне – заново открыли Гауди как великого изобретателя. Поэтому может показаться странным, что он не оказал сколько-нибудь существенного влияния на молодых живописцев своего времени. Однако нам следует помнить, что на художников, как правило, гораздо сильнее воздействует живопись, а не архитектура. Значительно чаще случается, что как раз архитекторы находят вдохновение в стилях, изобретенных живописцами. Искусство «ар-нуво», одним из величайших образцов которого является творчество Гауди, было частично порождено Рескиным и его воззрениями на живопись. Да и позже источником вдохновения для международного стиля в архитектуре суждено было стать кубистическим и геометрическим абстракциям художников. А вот Гауди, чьи творения и поныне доминируют в ландшафте Барселоны, не вызывал у Пикассо никаких чувств, кроме любопытства. Проблемы архитектора отнюдь не обязательно являются также проблемами живописца.

РОЛАНД ПЕНРОУЗ, британский художник, писатель и историк искусств

Многие современники считали Гауди чудаком. Странным. Непонятным, немного сумасшедшим, излишне эксцентричным. Но зато уже в начале XXI века его предложили причислить к лику святых, решили провозгласить его покровителем всех архитекторов. Его стали называть «гениальным зодчим», «волшебником», «великим строителем нового века», «последним великим гением архитектуры» и т. д.

* * *

Умер Гауди нелепой смертью – на улице его сбил трамвай.

7 июня 1926 года 73-летний Гауди вышел из дома (а он в последние годы жил на стройке Саграда Фамилия), чтобы отправиться в свой ежедневный путь к церкви Сант-Фелип-Нери, прихожанином которой он являлся. Идя в полной рассеянности по улице Гран-Виа-де-лас-Кортес-Каталанес, он был сбит трамваем и потерял сознание.

Таксисты долго отказывались везти в больницу неопрятно одетого старика без денег и документов, опасаясь неуплаты за поездку. Дело в том, что «Гауди не любил фотографироваться, а телевидение еще не изобрели. Были времена, когда знаменитость могли не знать в лицо, и величайший барселонец умер через три дня в больнице Санта-Крус, оставив по себе два памятника – незавершаемый храм и совершенный город»{130}.

В это невозможно поверить, но великого Гауди действительно доставили в приют для бездомных, где ему оказали лишь самую примитивную медицинскую помощь.

По преданию, после этого такси в Барселоне получили преимущественно черную (цвет траура) окраску с добавлением желтого (цвет стыда).

Лишь на следующий день Гауди нашел и опознал капеллан храма Саграда Фамилия, но к тому времени его состояние ухудшилось настолько, что лучшее лечение не могло ему помочь.

Антонио Гауди скончался 10 июня 1926 года и был похоронен двумя днями позже в крипте недостроенного им храма.

Взять хотя бы Антони (Антонио) Гауди, единственного широко известного каталонского архитектора. Его работы трудно воспринимать, не уяснив себе его взглядов на прошлое Каталонии, на ее автономию, не учитывая его патриархального консерватизма. Именно здесь нужно искать ключ к тому, почему богатые покровители, например (наиболее значительным и заметным из них был Эусеби Гуэль) нанимали Гауди: он не только был гениальным архитектором, но и разделял их политические убеждения. История архитектуры Барселоны написана по его плану, и невозможно понять ее, особенно архитектуру XIX столетия, когда имел место мощный взрыв национального самосознания, не уяснив себе местного колорита этих зданий, который иностранцы часто склонны приписывать «всего лишь» фантазии Гауди.

РОБЕРТ ХЬЮЗ австралийский искусствовед

Согласно первоначальному проекту Вильяра, предполагалось создание неоготической базилики в форме латинского креста, образованного пятью продольными и тремя поперечными нефами. Была спроектирована огромная апсида (полукруглый выступ здания), состоявшая из семи часовен и обходной галереи за хорами, а клуатр (окруженный стенами внутренний двор) был предназначен для соединения трех монументальных фасадов храма.

В 1883–1889 годах Гауди завершил крипту (подземное сводчатое помещение, расположенное под алтарной и хоральной частями храма и служащее для погребения и выставления для почитания мощей святых), начатую его предшественником. Только над созданным ранее строением Вильяра был возведен более высокий свод, позволивший открыть окна наружу.

Саграда Фамилия. 1928

Потом Гауди задумал серьезно переделать исходный проект. Он решил выполнить три фасада (Рождество, Страсти Христовы и Воскресенье), каждый из которых должен был быть увенчан четырьмя остроконечными башнями высотой до 112 метров, которые бы складывались в общее число 12, что должно было соответствовать двенадцати апостолам. Еще четыре башни по 120 метров каждая должны были символизировать евангелистов и окружать центральную самую высокую 170-метровую башню, посвященную Иисусу Христу.

То есть Гауди, сохранив концепцию в виде латинского креста, абсолютно изменил форму и структуру здания. У него все элементы декорации получали глубокое символическое значение. При этом в проекте Гауди не было ничего лишнего, количество деталей, продуманность сюжетов и сочетание различных стилей давало в сумме гармонию традиционной готики с элементами восточного зодчества.

30 ноября 1925 года была закончена 100-метровая колокольня фасада Рождества, которая осталась единственной колокольней, достроенной при жизни Гауди.

Архитектор отдал храму более сорока лет своей жизни, а последние несколько лет он уже не покидал свою небольшую мастерскую, разместившуюся прямо на строительной площадке.

После того, как Гауди не стало, руководство работами принял на себя его ближайший соратник Доменек Суграньес-и-Грас, работавший с Гауди с 1902 года. До своей смерти в 1938 году Суграньес (сын кондитера из Реуса) успел закончить постройку трех оставшихся колоколен фасада Рождества, завершил работы над керамическим кипарисом, венчающим центральный вход фасада, а также провел ряд исследований жесткости конструкций.

Начавшаяся в Испании гражданская война застопорила строительство на много лет.

В довершение всех проблем, во время пожара 1936 года были уничтожены многие чертежи и макеты, хранившиеся в мастерской Гауди. И лишь только часть из них позднее удалось восстановить.

Строительство фасада Рождества было продолжено лишь в 1952 году. Но работы двигались очень медленно. В тот год была завершена лестница и впервые выполнена подсветка фасада, ставшая постоянной с 1964 года.

В 1954 году было начато возведение фасада Страстей Христовых. В основу работ были положены разработки и изыскания, выполненные Гауди в период с 1892 по 1917 год.

После окончательного завершения крипты, в 1961 году, в ней был открыт музей.

Саграда Фамилия. 1957

В 1977 году были воздвигнуты четыре башни фасада Страстей Христовых, а в 1986 году были начаты работы над скульптурами для украшения этого фасада, которые закончили лишь в начале XXI века. Примерно в это же время были установлены витражи, посвященные Воскресению Иисуса Христа, а также бронзовая скульптура Вознесения Господня.

В 1980 году в Барселону приехал архитектор из Новой Зеландии Марк Берри, который попытался вместе с другими архитекторами соединить фрагменты, оставшиеся от макета Гауди:

«Меня назначили ответственным за внедрение новых технологий – прежде всего, компьютерной графики. Нам удалось перенести наработки Гауди в цифровое пространство. Но оказалось, что обычные программы, используемые архитекторами, в данном случае совершенно не годятся. Нам пришлось прибегать к программам, используемым инженерами при проектировании самолетов и кораблей. Выяснилось, что Саграда Фамилия имеет массу общего с аэронавтикой. В итоге мы ничего не потеряли из творческого наследия Гауди и сэкономили массу времени»{131}.

Проблемы, о которых говорил Марк Берри, были связаны с совершенно особым стилем Антонио Гауди, совмещавшего шпилевую готику с элементами, почерпнутыми из мира флоры и фауны. Поначалу у новозеландца ничего не получалось, но он не только применил новые компьютерные методы, но и ускорил процесс строительства, начав использовать для резки камня автоматизированные машины. В результате к 2000 году были возведены главный неф и поперечные нефы (трансепты), а также их своды и фасады.

А барселонский скульптор Жузеп Мария Субиракс в 1987–2009 годах создал странные угловатые скульптуры на фасаде храма.

И в очередной раз Лэнгдон был зачарован фантастическим обликом главного входа в храм.

Стена кодов, думал он, разглядывая огромные металлические плиты, испещренные бесчисленными литыми знаками: более восьми тысяч трехмерных бронзовых букв, которые складываются в горизонтальные строки, создавая сплошное поле текста без пробелов между словами. Лэнгдон, конечно, знал, что это – описание Страстей Христовых на каталанском языке, но вообще это больше походило на шифровальные коды Агентства национальной безопасности США.

Неудивительно, что вокруг этого храма плодятся конспирологические теории.

Он скользил взглядом вверх по фасаду Страстей Христовых. Причудливые угловатые фигуры авторства художника и скульптора Жузепа Марии Субиракса венчаются чудовищно изможденным Христом. Распятие с его телом наклонено вперед и нависает над воротами – кажется, что оно вот-вот обрушится на входящих.

Слева еще одна мрачная скульптура – Иуда-предатель целует Христа. А рядом непонятно почему – ряды искривленных цифр, математический «магический квадрат». Эдмонд как-то сказал Лэнгдону, что «магическая константа» квадрата – число 33 – тайный масонский языческий знак, обозначающий Великого Архитектора Вселенной – всеохватное и вездесущее божество, чьи тайны открываются лишь тем, кто достигает высшей тридцать третьей «ступени» Братства вольных каменщиков.

– Забавная версия, – ответил тогда Лэнгдон с улыбкой. – Но, по-моему, всё объясняется проще: Иисусу в последний год его земной жизни исполнилось тридцать три года.

У самого входа Лэнгдон с содроганием увидел самую страшную скульптуру Саграда Фамилии – колоссальную статую обнаженного Христа, привязанного веревками к столбу. Профессор быстро отвел взгляд и посмотрел наверх, туда, где над воротами располагались две греческие буквы – альфа и омега.

– Начало и конец, – прошептала Амбра.

ДЭН БРАУН, американский писатель

Планов у тех, кто достраивал храм, было очень много, и предполагаемое окончание всех строительных работ намечалось на 2026 год. Однако вмешалась группа из 400 деятелей культуры Испании, которая призвала остановить работы. По мнению этих уважаемых людей, творение великого Гауди стало жертвой небрежного, неумелого пересмотра в угоду требованиям туристической индустрии.

Потом строительство было остановлено из-за пандемии COVID-19. Окончание строительства перенесли на 2030 год. Либо на 2035 год. Либо на 2040 год… И создается впечатление, что оно не закончится никогда.

Для этого есть несколько объективных и субъективных причин.

Во-первых, строительство растянулось на столько лет из-за того, что проект таких больших размеров. Технические проблемы были просто неизбежны, и наиболее остро стоял вопрос, как сделать конструкцию устойчивой, чтобы не допустить в будущем ее обрушение. Антонио Гауди с блеском решил эту задачу, соединив мощь параболических арок и наклонных столбов, способных выдерживать любую нагрузку, в том числе и тяжелые своды. Опорная система в главном нефе имеет вид шеренги каменных стволов, которые уходят под землю на глубину 20 метров, в высоту достигают 70 метров, и каждый из них может выдержать семибалльные землетрясения и порывы ветра до 200 км/час.

Тем не менее к моменту гибели Гауди было закончено лишь примерно 20 % от задуманного, и хотя великий архитектор оставил после себя две модели будущего храма, сразу же возникли сомнения в том, что Саграда Фамилия вообще может быть завершена.

Во-вторых, и это тоже очень важно, проблемы основывались не только на технической сложности гигантского проекта, но и на том, что храм строился исключительно на пожертвования прихожан. За всё время на строительство не было потрачено ни песеты, ни евро государственных денег, и всё оплачивалось за счет частных пожертвований. Это иногда приводило к неизбежным в такого рода делах задержкам. Порой к весьма длительным задержкам – пока вновь не найдется богатый спонсор. Нынешний бюджет строительства составляет около 25 миллионов евро в год. Если сложить траты последних лет и прибавить приблизительную стоимость работ за предыдущие 100 лет, то реальная стоимость храма Саграда Фамилия уже равна, по оценкам, примерно миллиарду евро.

В-третьих, и от этого тоже никак нельзя отмахнуться, незавершенная Саграда Фамилия уже давно превратилась в символ Барселоны и привлекает туристов со всего мира. Ежегодно только входные билеты и продажи сувениров приносят Фонду храма более 10 миллионов евро, а это означает, что работы по его возведению будут продолжаться и продолжаться. На данный момент считается, что строительство завершено на 70%. Но это ничего не значит. Ведь, как говорил Сомерсет Моэм, «деньги – это некое шестое чувство, без которого остальные пять неполноценны»{132}.

Барселона – целых три города, очень разных, и самый новый включает в себя тот, что старше, а внутри него – самый старый.

РОБЕРТ ХЬЮЗ, австралийский искусствовед

Строительство началось в 1859 году.

В книге Петра Вайля «Гений места» читаем:

«В Барселоне богачи утирали нос государству (читай – Кастилии), перестраивая город с невиданным размахом. Двести километров новых улиц, стройно размеченных на кварталы по сто тринадцать метров в длину. Названия главных магистралей пришли с чертежа: Авенида Параллель, Авенида Диагональ. Должно быть, барселонские школьники успевают по геометрии»{134}.

В.Г. Лисовский в своей книге «Стиль модерн в архитектуре» сравнивает планировочную схему Барселоны с парижской:

Рамон Марти-и-Альсина. Портрет Ильдефонса Серда. 1878

«Влияние аналогичных преобразований, осуществлявшихся в те же годы в Париже, проявилось в том, что в основу планировки новых районов в Барселоне был положен принцип регулярности: сеть кварталов в форме правильных прямоугольников дополнялась несколькими лучевыми и диагональными направлениями, решенными как бульвары, похожие на парижские <…> Основным типом новых построек, как повсюду в Европе в это время, стал многоквартирный жилой дом, плотно заполняющий отведенный для него участок»{135}.

Главной задачей была кардинальная реконструкция Старого города. Для этого было решено демонтировать средневековые городские стены Барселоны и расселить горожан, проживавших в Готическом квартале.

* * *

Да что там Готический квартал. Население Барселоны в целом выросло очень сильно, и к 1900 году, например, оно составило 533 000 человек.

Население Барселоны постоянно росло. Одним больше, одним меньше – какая разница. Город заглатывал новичков, словно кит сардины, не различая вкуса.

ЭДУАРДО МЕНДОСА, испанский писатель

Забегая вперед, отметим, что в 2022 году в Барселоне жило уже более 1,65 миллиона человек. А если прибавить к этой цифре население так называемой Большой Барселоны, то есть ее многочисленных пригородов и городов-спутников, таких как Оспиталет де Льобрегат, Бадалона и т. д., то выйдет реальное число обитателей Барселоны – более 5 миллионов человек.

Для сравнения: по итогам переписи населения 1887 года Барселона с пригородами насчитывала 416 000 жителей, и ежегодный прирост населения составлял примерно 12 000 человек.

Из этой цифры, подытоженной властями по завершении переписи (оспариваемой некоторыми источниками), на долю самой Барселоны, или того, что раньше называлось муниципалитетом, приходилось 272 000 жителей. Остаток распределялся между кварталами и селениями, расположенными по периметру старой городской стены. Здесь же, за городской стеной, в XIX веке выросли первые крупные промышленные производства. Можно сказать, в течение всего этого века Барселона стояла у руля прогресса. Так, в 1818 году между Барселоной и Реусом пустили первые в Испании дилижансы, совершавшие регулярные перевозки пассажиров, почты и багажа. В 1826-м во дворе здания, где размещалась биржа, впервые был осуществлен эксперимент по применению газового освещения. В 1836 году установили первый паровой котел и предприняли первую попытку механизации производства. Первая железнодорожная ветка в Испании, датируемая 1848 годом, была проложена между Барселоной и Матаро, а первую в Испании электростанцию построили в 1873 году тоже в Барселоне. В этом смысле разница, существовавшая между Барселоной и остальной частью полуострова, была равносильна пропасти и оказывала на приезжих неизгладимое впечатление. Но усилия, потраченные городом для того, чтобы удерживать первенство, обошлись ему слишком дорого. Поверженная наземь Барселона походила на неведомой породы самку, только что разродившуюся многочисленным приплодом, истекавшую дурно пахнувшей слизью и смрадными парами, которые отравляли воздух на улице и в жилищах, делая его непригодным для дыхания. Среди населения царили усталость и пессимизм.

ЭДУАРДО МЕНДОСА, испанский писатель

Проект Ильдефонса Серда получил название «Эшампле» (по-каталански Eixample – это «расширение»), поскольку требовалось расширить (увеличить) жилую территорию столицы Каталонии. И не только жилую, ведь в Барселоне в XIX веке «было открыто множество фабрик и заводов, возникла потребность в рабочих руках, и в город буквально хлынул поток мигрантов из сельской местности. Очень скоро стало понятно, что в старой средневековой Барселоне становится тесно. Власти Барселоны решили застроить участок равнины, который находился возле города, между горами Монжуик и Тибидабу»{136}.

Стояла сложнейшая задача – «с чистого листа» спроектировать современный, удобный для жителей город. И Ильдефонс Серда-и-Суньер предложил объединить старый город Барселоны с небольшими деревнями, которые его окружали (Грасиа и Саррия).

После тщательного изучения города и его жителей он предложил построить всё в виде строгой сетки одинаковых размеров. Это известная сейчас «нью-йоркская» система (стрит-стрит-стрит, авеню-авеню-авеню), где всё свободное пространство банально расчерчено на квадраты равной величины. Включения старого города и прилегающих загородных поселков в структуру не планировалось: новые кварталы должны были просто обтекать старые, стыкуясь «как придется». Каждые 25 кварталов (5 х 5 улиц) образовывали район с собственной школой и прочей необходимой инфраструктурой. Каждые четыре района (100 кварталов, 10 х 10 улиц) формировали подокруг со своим рынком. Каждые четыре подокруга (400 кварталов, 20 х 20 улиц) образовывали округ с парком и больницей.

Мадрид «подарил» барселонцам на редкость практичный город, целесообразность плана которого начали ощущать в полной мере только сейчас. Хотя обстоятельства победы проекта Ильдефонса Серда до сих пор вызывают массу вопросов.

Но Ильдефонс Серда был не просто инженером, но еще и большим романтиком. По его плану новый район должен был состоять из прямых улиц 20-метровой ширины, перпендикулярных друг другу и образующих квадратную решетку. Дома должны были занимать две стороны каждого «островка», оставляя достаточно места для садов и парков.

Ильдефонс Серда мечтал, что «в этом районе люди будут жить в полной гармонии. В районе не должно было быть ни богатых людей, ни бедных»{137}.

Первый камень нового проекта заложила лично королева Испании Изабелла II.

* * *

Ильдефонс Серда спроектировал гигантский дачный поселок из открытых с двух сторон участков, засаженных садами. Высота домов не должна была превышать 17 метров, чтобы они не закрывали солнце. Он также «срезал» все углы построек на 45°, так что «на всех перекрестках образуются небольшие восьмиугольные площади. Они облегчают маневры транспорта на поворотах, а заодно работают световыми колодцами и вентиляционными шахтами. Кроме того, они очень выигрышно смотрятся на карте»{138}.

Восьмиугольная застройка должна была иметь стандартные размеры, а срезанные углы зданий расширяли проезжую часть на каждом перекрестке, что увеличивало обзор и облегчало движение транспорта. В частности, Ильдефонс Серда предполагал, что по улицам пустят паровой трамвай, которому необходим был большой радиус на поворотах.

Ильдефонс Серда не просто претворил в жизнь уникальный план перепланировки центра Барселоны, но и обеспечил заказами целую плеяду талантливых зодчих – предшественников и современников Антонио Гауди. Так Барселона стала настоящей урбанистической инновацией. Само слово urbanización придумал именно Ильдефонс Серда.

* * *

Avenida Diagonal быстро стала одним из самых популярных проспектов Барселоны и идеальным местом для каталонских аристократов и буржуазии, демонстрировавших там свои экипажи.

Барселона пережила два заметных периода градостроительства: первый – в Средние века, когда был создан Старый город, и второй – между 1870 и 1910 годами, когда возник Эшампле, Новый город. Большинство зданий Нового города выстроено в узнаваемом стиле «ар-нуво».

РОБЕРТ ХЬЮЗ, австралийский искусствовед

Термин «ар-нуво» (art nouveau) в переводе с французского означает «новое искусство» Этот термин закрепился в англо– и франкоязычной литературе. А «модерн» (moderne), что в переводе значит «новый» или «современный», – это международное обозначение художественного движения рубежа XIX–XX веков.

Диагональ считается витриной каталонского модернизма – так много здесь зданий, построенных в этом стиле. Сама Барселона, впитав в себя и творчески преобразовав «прошлое» и «пришлое», превратилась в мировую столицу модернизма.

К модернистскому направлению относится дом Сайраха, созданный архитектором Мануэлем Сайрах-и-Каррерасом в 1918 году. В изящной и элегантной постройке прослеживается влияние Антонио Гауди. Модернизм во всем: и в обтекающих формах особняка, и в нарядной башенке, и в многочисленных окнах галереи, и в богато украшенном вестибюле с роскошной лестницей.

Еще одна жемчужина каталонского модернизма – дворец барона де Квадраса, построенный в начале ХХ столетия. Другое его название – Casa Asia. Его архитектором был Жозеп Пуч-и-Кадафальк – один из крупнейших представителей искусства модерн в архитектуре Каталонии. Заказ на строительство он получил в 1900 году, а строительство особняка продолжалось с 1904 по 1906 год. Архитектурной особенностью дворца является наличие двух уникальных фасадов: один построен в стиле модерн, другой – в стиле неоготики. Главный фасад, что выходит на Avenida Diagonal, напоминает средневековый замок с бюстами деятелей эпохи Возрождения. Со стороны улицы Росельо – это многоэтажное здание в стиле модерн с зелеными балконами, украшенными цветочным орнаментом.

Улица с видом на Дом с шипами. 1906

Построенный в 1905 году Дом с шипами (Casa de les Punxes) расположен в нескольких метрах от упомянутого выше дворца. Это тоже работа Жозепа Пуч-и-Кадафалька. Здание занимает квартал между Avenida Diagonal, улицей Брук и улицей Росельо. Его главная «изюминка» – шесть конических башен со шпилями, которые хорошо просматриваются с любой точки.

Построенный в 2005 году небоскреб под названием Башня Агбар (Torre Agbar) – 38-этажное (четыре этажа подземные) здание высотой 144,4 метра. К достопримечательности давно прикрепилось прозвище «Огурец». Правда, по задумке французского архитектора Жана Нувеля, башня должна ассоциироваться с вырывающимся из глубин гейзером. Но что-то не ассоциируется. Впрочем, местные жители уже привыкли и даже гордятся этим сооружением, хотя оно явно не вписывается в общий вид города.

В начале проспекта Диагональ находится городок Барселонского университета, а по всей его длине расположено множество торговых центров и штаб-квартиры известных банков.

Здесь, в Барселоне, именно архитекторы построили здания, которые сделали город знаковым, которые являются предметом восхищения, а не кучка недовольных монархов.

ДЖУЛИ БУРЧИЛЛ, английская писательница

С точки зрения фонетики, лексики и грамматики ближайшим к каталанскому языку является окситанский. Считается, что каталанский язык в мире понимают около 12 миллионов человек, и по числу говорящих – это шестой романский язык после испанского, португальского, французского, итальянского и румынского. Основу каталанского языка составляют слова латинского происхождения. Испанский лингвист XIX века Мануэль Мила-и-Фонтанальс называл каталанский (каталоно-валенсийско-балеарское наречие) переходным между французским и испанским языками. По его мнению, это речь, которую использовали люди, жившие между реками Луара (северный рубеж) и Эбро (южный рубеж).

Как пишет Петр Вайль, каталонцы не любят, когда иностранцы пытаются говорить на их языке, но делают это неправильно (типа, если ты иностранец, то упражняйся в испанском, а наш язык не трогай).

О менталитете каталонцев Петр Вайль пишет:

«Отношение каталонцев к Андалусии[12] и Кастилии – то, с чем сталкиваешься очень быстро, стоит сунуть нос не только в музей. Свернув в переулок, оказываешься в старом городе, уникальность которого в том, что это – только XIV век, золотой век Барселоны, после которого наступил сразу девятнадцатый. Графы Барселонские, ставшие королями Арагона, к XIV столетию захватили Сицилию, Корсику, Сардинию, взяли Константинополь и Афины. Каталония жила просвещенно и богато. Но следующий период процветания наступил через полтысячелетия. Однако именно с той давней поры у самих каталонцев осталось представление о себе как о нации интеллектуалов и первооткрывателей. Самосознание, которое определило жизнь Каталонии и ее столицы»{140}.

В Барселоне сейчас выходцев из какой-нибудь Андалусии могут спокойно назвать «иммигрантами», словно они приехали из другой страны. А приезжих из других стран в Барселоне предостаточно. Есть места, «куда вечерами вообще никто не заходит»{141}. Таков, например, барселонский квартал Раваль, который называют Barrio Chino (Китайский квартал). При этом никаких особенно многочисленных китайцев там никогда не водилось. Да и сейчас их там практически не найдешь. Просто этот квартал никогда не пользовался хорошей репутацией, и в Старом городе он считается «рассадником зла и порока».

Говоря о взаимоотношениях Барселоны и Мадрида, Петер Вайль отмечает:

«На юг Испании Барселона смотрит сверху вниз – это ясно. Куда сложнее с Мадридом. Собственно, вся истории Каталонии – история соперничества с Кастилией»{142}.

Барселонцы и в самом деле считают себя ближе к Европе, чем к Кастилии. Им нравится называть себя «северным городом», хотя находится Барселона южнее кастильских Вальядолида и Бургоса.

У барселонцев по отношению к Мадриду, по мнению Петра Вайля, имеет место такой же «комплекс обиды и неполноценности», как у ленинградцев-петербуржцев по отношению к Москве:

«Было время, когда Барселона уходила в отрыв, разбогатев во второй половине XIX века, дав толчок многообразным художественным талантам. Многие из тех, кем славна Испания XX столетия, пришли отсюда – кроме писателей, разумеется: им неоткуда было взяться, коль литературный каталанский только-только возродился. Но остальные имена у всех в памяти: Гауди, Миро <…> Барселона уходила в отрыв, но не ушла, осталась провинцией – пышной, претенциозной, богатой,– но провинцией. Был еще взлет после смерти Франко, и в конце 70-х – начале 80-х за артистической карьерой испанец ехал в Барселону, но сейчас, как и за всем прочим,– в Мадрид»{143}.

Петр Вайль считает, что с тех пор, как весь испанский двор покинул столицу Каталонии, чтобы осесть в Мадриде, возник образ Барселоны-вдовы. И это грустно.

Барселона продолжает настаивать на своей культурной исключительности. Мадридцы в ответ тоже не молчат: барселонцы якобы самодовольные и ограниченные, «типичный каталонец» якобы интересуется прежде всего деньгами, а не духовностью. И «колоссальный социокультурный фактор» тут – футбол, точнее – клуб «Барселона».

Герб футбольного клуба «Барселона»

Любая победа «Барсы» для мадридцев и победа мадридского «Реала» для барселонцев – это проблема «политическая». За свою историю «Барселона» 26 раз выигрывала чемпионат Испании и 31 раз – Кубок Испании, а это значит, что 57 раз каталонцы побеждали кастильцев.

Но главное, в чем, по мнению Петра Вайля, утверждается Барселона,– это ее архитектура и градостроительство: «За исключением средневековых кварталов, мало на свете городов столь гармоничных <…> Великие и прекрасные города Европы – Париж, Рим, Лондон – распадаются на отдельные образы и впечатления. Барселона же, не уступая им в классе, цельна, совершенна и обтекаема: как яйцо»{144}.

И всё – благодаря Антонио Гауди. По словам Петра Вайля, Барселона «берет в захват, втягивает, как воронка, как вбирают человека объемы Гауди. Широкие улицы, округлые площади, бульвары с волнистыми домами невиданного облика – будто опустились на эту землю одновременно, по мановению одной руки»{145}.

Это рука Антонио Гауди, который оставил после себя восемнадцать зданий. Все – в Испании, четырнадцать из них – в Каталонии, из них двенадцать – в Барселоне. «Он почти не покидал свой город и свою провинцию, за пределами страны бывал, кажется, лишь во Франции и Марокко, отказывался говорить по-испански, идя даже на то, чтобы объясняться с рабочими через переводчика. Кстати, ударение в его фамилии – на последнем слоге: каталанский звучит по-французски»{146}.

Петр Вайль задается вопросом: двенадцать работ на огромный город – это много или мало? Да, это не очень много, но Гауди «сфокусировал стандарты, задал уровень. Определил стиль <…> Он показал: дома, парки, церкви можно не строить, а ваять. Архитектура как скульптура, зодчество как ваяние – вот что такое Гауди»{147}.

Как написала доктор искусствоведения Паола Волкова, «Антонио Гауди стал одной из ключевых фигур в искусстве своего времени»{148}.

Не только в архитектуре – во всем искусстве, которое, по словам Томаса Манна, есть «самый прекрасный, самый строгий, самый радостный и благой символ извечного, не подвластного рассудку стремления человека к добру, к истине и совершенству»{149}.

Архитектура Барселоны – особенная. Петр Вайль пишет:

«Кварталы этой Барселоны – со срезанными углами. Сначала кажется, что таково остроумное изобретение для удобства парковки, но это придумано за полвека до века автомобильного. Барселонская тяга к отсеканию углов оказалась провидческой: перекресток вмещает на треть больше машин, чем в других городах»{150}.

Мы уже говорили, что если посмотреть на Барселону с высоты птичьего полета, легко заметить, что она напоминает квадратные блоки. А всё началось в 1843 году. В те времена Барселона была окружена стенами, а ее население постоянно увеличивалось. В итоге возникла необходимость эти стены снести. В 1859 году городской совет объявил конкурс планов расширения города, который выиграл архитектор Антони Ровира, родившийся в Барселоне в 1816 году. Но в результате неожиданного вмешательства испанского правительства был окончательно принят план Ильдефонса Серда-и-Суньера. Он тоже был каталонцем, но учился на инженера-строителя в Мадриде. Когда было решено убрать городские стены Барселоны, он создал уникальный проект.

Реакция официальной Барселоны на решение, принятое в Мадриде, оказалась категоричной: «Возможно, ни одна другая столица мира не могла бы предложить архитекторам такое великолепное пространство для работы и отдыха – и не получила бы столь жалких результатов»{151}.

Писали всякое, порой весьма грубо: и то, что «клеточный город – это один из величайших кошмаров в мире», и то, что это «убожество», и то, что это «город, предназначенный для дикого племени, которому только и надо, что есть, пить и спать».

Но главной целью Ильдефонса Серда было решение социальных вопросов.

Петр Вайль пишет о его проекте:

«В новых кварталах заурядные дома чередуются со зданиями, украшенными цветным стеклом, пестрой плиткой, гнутым железом, орнаментом из ландышей и нимф. Тут развернулись предшественники, современники, последователи Гауди.

Около тысячи зданий ар-нуво и его извивов в Барселоне, полтораста из них – экскурсионных. В сотнях лавок – интерьеры ар-нуво, в которых замечательно выглядят платья, книги, свисающие окорока <…>

Ар-нуво – нувориши. Каталония была богата на стыке веков, и меценатство здесь считалось патриотичным. Морозов и Щукин скупали Матисса, а патрон Гауди, разбогатевший в Америке, ставший бароном, потом графом, обожатель Вагнера, Эусебио Гуэль давал заработать своим. Гуэлей помельче было множество, и огромные деньги уходили на диковинные замыслы художников»{152}.

Петр Вайль указывает, что возрождение стиля «ар-нуво» началось в 60-е годы – как реакция на функциональную прямоугольность 50-х. И «Барселона пришла к этой моде полностью готовой. Ее облик сложился к началу века и теперь уже неизменен. То есть что-то произошло: например, главная улица – очаровательный променад Рамблас, где торгуют цветами, картинами и певчими птицами,– упирается в Пласа Каталунья, уставленную уродливыми коробками банков. Но ничего кардинального не случилось: Барселона успела обновиться до вмешательства XX века»{153}.

В 1897 году к Барселоне были присоединены шесть граничащих с ней городов, до тех пор независимых: Сантс, Ле Корт, Сант-Герваси-де-Кассолес, Грасиа, Сан-Андреу-де-Паломар и Сан-Марти-де-Провансаль. В 1904 году была аннексирована Орта, а в 1921 году – Саррия. И кончилось всё это тем, что город вышел на открытый тендер в 1903 году, и победителем стал французский урбанист Леон Йоссели. Но в 1930-х годах возникло сильное желание приблизиться к европейским архитектурным авангардам, где появился рационализм – стиль, который практиковался в центре Европы с начала 1920-х гг. такими архитекторами, как Ле Корбюзье, Уолтер Гропиус и др.

Ле Корбюзье. 1964

Ле Корбюзье – урожденный Шарль-Эдуар Жаннере-Гри, французский архитектор швейцарского происхождения, пионер архитектурного функционализма. Его стиль сочетал функциональность и эстетику, он основывался на прямоугольниках и горизонтальных линиях, и его здания были гладкими, без всякой «декоративной подпитки».

В 1930 году в Барселоне появилась группа GATCPAC (Grupo de Arquitectos y Técnicos Catalanes para el Progreso de la Arquitectura Contemporánea – Группа каталонских художников и техников по продвижению современной архитектуры), и эта группа занялась внедрением новых международных течений, полученных из рационализма. Группу основал Жозеп Льюис Серт – ученик Ле Корбюзье, с которым он работал в Париже. Он приглашал Ле Корбюзье в Барселону в 1928, 1931 и 1932 годах. Ле Корбюзье даже создал в Барселоне два здания, но дальше дело не пошло. И, как говорится, слава Богу…

Петр Вайль дает этому следующую оценку:

«Я видел план перестройки города по проекту Корбюзье. Ему, к счастью, не дали изуродовать Париж в 20-е; Барселону в 30-е выручила гражданская война – вот, наверное, ее единственный плюс».{154}

Иосиф Бродский в стихотворении «Роттердамский дневник» написал:

У Корбюзье то общее с Люфтваффе,Что оба потрудились от душиНад переменой облика Европы.Что позабудут в ярости циклопы,То трезво завершат карандаши{155}.

Немного резко? Да, резковато. И это даже не намек, а прямое сравнение деятельности Ле Корбюзье с деятельностью немецкого «Люфтваффе», уничтожившего в мае 1940 года город Роттердам.

Пишет Петр Вайль и о знаменитой барселонской статуе Христофора Колумба:

«Другой конец Рамблас подходит к морю, увенчиваясь 50-метровой статуей Колумба,– вечная ирония: именно с открытием Америки Барселона стала терять свой портовый статус, уступив заморскую торговлю Севилье и Кадису»{156}.

Памятник Колумбу. Эскиз Гайеты Буйгас. 1880-е

Статуя Колумба считается жемчужиной Барселоны. Колонна стоит на каменном постаменте, и общая высота сооружения – 60 метров (непосредственно статуя имеет высоту семь метров). Монумент Колумбу видно издалека, даже с моря, так как бронзовый Колумб стоит прямо перед морским портом Барселоны.

Эта величественная статуя была построена в 1888 году, и идея ее установки принадлежит Антони Фажес-и-Ферреру, который еще в 1856 году предложил, чтобы такой памятник был сооружен именно каталонцами. Победителем объявленного конкурса стал каталонский архитектор Гайета Буигас-и-Монраба. Бронзовая статуя Колумба создана скульптором Рафаэлем Аче.

Себастьяно дель Пьомбо. Портрет Христофора Колумба. 1519

Внутри статуи установлен лифт, который поднимает посетителей на смотровую площадку, с которой можно увидеть удивительную панораму исторической части города.

Вот только Колумб родился в 1451 году в Генуе. Так почему же памятник ему стоит в Барселоне?

Дело в том, что со своей идеей экспедиции в Индию Христофор Колумб прибыл сначала в Португалию, а только потом – в Испанию. Но некоторые историки до сих пор утверждают, что мореплаватель родился в Каталонии.

Бронзовый Колумб указывает в сторону моря, но, как ни странно, его рука направлена в сторону, противоположную Америке. По мнению некоторых исследователей, Колумб указывает в сторону своей родины – Генуи. А есть версия, что его правая рука вытянута на восток, в сторону Индии, до которой он так и не доплыл.

Стоит монумент на том месте, куда вернулся Колумб из своего первого путешествия, оказавшегося путешествием в Америку. Монумент является напоминанием, что Колумб посещал королеву Изабеллу I и короля Фердинанда II в Барселоне.

В 1476 году Колумб покинул родную Италию и уехал в Португалию. Ему нужно было найти средства для снаряжения экспедиции. Но в Португалии его не поняли, и он оказался у Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской. Католические короли всерьез заинтересовались идеей освоения новых земель и присоединения их к Испанской короне. Они назначили специальную комиссию по изучению предложения Колумба. Комиссия четыре года вникала в суть вопроса. В 1491 году состоялась вторая аудиенция Колумба у Фердинанда и Изабеллы.

А в 1492 году первая снаряженная экспедиция отправилась на запад.

После завершения первой экспедиции, в 1493 году, Колумб прибыл в Барселону, где в то время находился королевский двор, – на доклад к королю и королеве, вместе с трофеями, которые он привез из Новой земли. Великий мореплаватель был удостоен дворянского титула «дон», звания вице-короля открытых им земель и адмирала.

Но первоначально, 4 марта 1493 года, Колумб приплыл в Лиссабон, так что, чтобы доехать до Барселоны, ему нужно было пересечь всю Испанию. В Барселоне его принимали уже в апреле 1493 года.

Барселонцы гордятся «своим» Колумбом по не очень понятной причине. В середине 2020 года пошли разговоры о том, что памятник нужно снести, потому что Колумб «сделал возможной колонизацию территорий с помощью геноцида»{157}. Однако мэр Барселоны Ада Колау решительно высказалась против сноса, поскольку «этот памятник – икона города Барселоны, хорошо это или плохо, со всем, что это подразумевает»{158}.

Мэр также напомнила, что в 2018 году в Барселоне был снесен памятник судовладельцу и предпринимателю Антонио Лопесу, маркизу Комильясу, жившему в XIX веке, который занимался в том числе и работорговлей. «Но это не значит,– заявила Ада Колау,– что надо поступать аналогично со всеми статуями».{159}

В книге Петра Вайля «Гений места» читаем:

«Барселона всё более отчуждается от моря. Впервые приехав сюда, я сразу попал в Барселонету – припортовый район, который сейчас сильно преобразился. Тогда прямо у козловых кранов начинался пляж, а на нем – десятки кабачков, где к концу обеда кресло под тобой уходило в песок, где я узнал, что такое сарсуэла и паэлья марискада, и выучил первые каталонские слова: названия морских тварей, входящих в эти блюда. Сейчас здесь нечто помпезное, дорогое, невкусное, урбанистическое.

Прелесть Барселоны – как раз в том, что ее дома притворяются не-городом. „В природе нет прямых линий“, „природа не бывает одноцветной“, – любил повторять Гауди. Оттого у него всё так плавно и пестро – весенний ландшафт, что ли, в котором лишь угадывается жесткая готическая основа»{160}.

Сарсуэла (zarzuela) – это испанский музыкально-драматический жанр, сочетающий вокальные выступления, разговорные диалоги и танцы. Но еще есть сарсуэла из рыбы, блюдо каталонской кухни, сложное в приготовлении и очень дорогое, так как оно требует большого количества ингредиентов. Приготовление сарсуэлы в Каталонии – целый ритуал.

Паэлья (paella)– национальное испанское блюдо из риса, подкрашенного шафраном, с добавлением оливкового масла. В обычную паэлью могут добавляться морепродукты, курица, вино, фасоль и т.д. Испанцы утверждают, что существует свыше 300 рецептов приготовления паэльи. Валенсийцы считают паэлью символом своего региона, каталонцы – своего. А вот паэлья марискада – это исключительно блюдо Валенсии (слово marisсada означает ассорти из морепродуктов – гребешков, мидий, креветок).

Так девушка оказалась в Высшей музыкальной консерватории оперного театра «Лисео» в Барселоне (Conservatori Superior de Música del Liceu), основанной в 1837 году. Там она училась до 1954 года и окончила учебу с золотой медалью.

Монсеррат училась у лучших преподавателей того времени. Помимо вокальных и музыкальных дисциплин она уделяла большое внимание иностранным языкам – французскому и английскому. Но какой бы талантливой она ни была, ей приходилось думать о хлебе насущном. Родители всё еще пребывали в большой нужде, и Монсеррат пришлось помогать им материально, а для этого, не переставая учиться, она начала работать. Она была и швеей, и продавщицей…

Юная ученица, обладавшая удивительным голосом и необычной манерой исполнения, была замечена. Специалисты настоятельно рекомендовали Монсеррат поехать в Италию на прослушивание. Но у девушки не было денег, чтобы жить и учиться в другой стране. Однако ей повезло, и к ней на помощь пришел известный меценат Бельтран Мата. Он часто помогал талантливым молодым людям и помог Монсеррат Кабалье: он написал рекомендательное письмо популярному баритону Раймундо Торресу, тоже уроженцу Барселоны, и оплатил все расходы девушки на поездку в Италию. Монсеррат Кабалье была принята в итальянскую оперу.

Талантливая девушка была полна планов и надежд. Однако авария, в которую она попала, едва не разрушила ее мечты. В катастрофе оказалась затронутой область головного мозга, ответственная за сжигание жира в организме. Как позже призналась певица в интервью, она попрощалась со своей мечтой быть стройной.

Когда Монсеррат снова появилась в театре, директор Базельской оперы увидел ее, и ее голос произвел на него такое впечатление, что он пригласил ее на работу в Швейцарию сразу после выступления. Кабалье начала работать в Базельском оперном театре, где в ее репертуар вошли партии Тоски, Аиды, Арабеллы и Саломеи.

7 января 1962 года Монсеррат Кабалье дебютировала на сцене барселонского оперного театра «Лисео» в опере Рихарда Штрауса «Арабелла».

С 1956 по 1965 год Монсеррат Кабалье пела в операх европейских городов – в Милане, в Вене, в Лиссабоне и т.д. Но поистине мировая известность пришла к ней в 1965 году, когда из-за болезни Мэрилин Хорн она заменила эту американскую певицу в роли Лукреции Борджиа в одноименной опере Гаэтано Доницетти в нью-йоркском «Карнеги-холле». Триумф уроженки Барселоны был столь велик, что публика устроила ей двадцатиминутную овацию. Газета «Нью-Йорк Таймс» написала:

«Мисс Кабалье достаточно было спеть первый романс <…> и стало ясно, что она не только обладает чистым и прекрасным голосом, но и превосходно владеет вокальным мастерством <…> Она может парить на pianissimo в высочайшем регистре, полностью контролируя каждую ноту, а при наивысшей громкости голос не теряет ясности и точности контура»{161}.

А газета «Геральд Трибюн» отметила:

«Никакая предварительная реклама не могла бы предвосхитить исключительности впечатления, которое эта статная женщина, будто сошедшая с полотен Гойи, произвела на аудиторию, уже испорченную такими звездами, как Каллас и Сазерленд. Когда Кабалье спела свою первую арию <…> что-то изменилось в атмосфере. На секунду показалось, что люди перестали дышать»{162}.

Монсеррат Кабалье и Бернабе Марти в день венчания. 1964

В том же 1965 году Монсеррат Кабалье, по личному приглашению импресарио Рудольфа Бинга, дебютировала в нью-йоркской «Метрополитен-опера», где исполнила партию Маргариты в опере Шарля Гуно «Фауст». После она выступала на прославленной сцене до 1988 года.

24 января 1970 года Монсеррат Кабалье дебютировала в театре «Ла Скала» также в партии Лукреции Борджиа.

Всего на счету великой певицы (колоратурное сопрано) 88 ролей и около 800 камерных произведений.

Звезда оперной сцены скончалась 6 октября 2018 года в любимой Барселоне. Она умерла в возрасте 85 лет в больнице «Сан-Пау». 8 октября состоялась траурная церемония, на которой присутствовали королева Испании, премьер-министр страны Педро Санчес, глава Каталонии Ким Торра, мэр Барселоны Ала Колау, министр культуры Хосе Гирао, руководство театра «Лисео» и многие другие. Монсеррат Кабалье была похоронена рядом со своими родителями на барселонском кладбище «Сант-Андреу».

Ее смерть стала настоящим ударом для ее близких и коллег, сильнее же всех из-за ухода оперной звезды переживал ее супруг – известный в свое время тенор Бернабе Марти. Они поженились в 1964 году, а 18 марта 2022 года умер и он.

Они прожили вместе 54 года, и на протяжении всей своей жизни им удавалось сохранять любовь друг к другу. А началось всё, по сути, со случайности.

Монсеррат Кабалье блестяще играла роли роковых женщин, но в личной жизни у нее ничего не происходило. Ей было 29 лет, но она никогда не была влюблена и сомневалась в том, что высокие чувства вообще существуют.

В 1962 году Монсеррат пришла на оперный спектакль, где впервые услышала голос будущего супруга. Певица сразу подумала, что они могут быть вместе, но пока только на сцене. За кулисами Монсеррат решила познакомиться с 34-летним тенором, но встреча прошла совершенно не так, как ей хотелось. Он казался таким добрым и отзывчивым, но показал себя очень холодным. «Я была страшно разочарована,– вспоминала потом певица,– и подумала про себя, почему он не может быть хоть чуть-чуть более похожим на того, кем был на сцене»{163}.

Несколько месяцев спустя, во время репетиции оперы Джакомо Пуччини «Мадам Баттерфляй», внезапно заболел тенор. Монсеррат Кабалье, исполнявшая главную партию, предложила Бернабе Марти в качестве замены. Он согласился, но так как ему пришлось ехать из другого города, у него не было времени выучить роль, и первая репетиция прошла просто ужасно. Монсеррат поддержала Бернабе комплиментами, втайне страшась предстоящей премьеры. Но благодаря чуду и помощи японского веера, которым Монсеррат маскировала свои подсказки Бернабе, всё прошло хорошо. Зрители были благодарны тенору-спасителю и наградили его бурными овациями.

Но Монсеррат все равно была недовольна. Ее партнер не только не успел хорошо выучить слова из-за срочного ввода в спектакль, но и на сцене, где он должен был поцеловать певицу, он даже не приблизился к ней. После спектакля в разговоре с главным гримером певица пожаловалась на застенчивость своего коллеги и назвала его поведение непрофессиональным.

Монсеррат Кабалье рассказывала:

«На следующей же постановке он страстно меня схватил, сжал в объятиях, и так случился наш бесконечный и весьма нескромный поцелуй. В антракте я очень резко бросила ему, как вы могли так нескромно обращаться с леди на глазах у публики, на что он мне ответил: не с леди, а с женщиной, которая говорит, что я слишком робкий. Я была готова убить его на месте, но уже тогда, несмотря на то, что мы виделись всего несколько раз, я поняла, что он мужчина всей моей жизни»{164}.

Через десять дней после истории с поцелуем Бернабе неожиданно пригласил Монсеррат на ужин. В ресторане он вдруг завел разговор о том, что очень ценит свою свободу и пока не думает о браке. Затем он сменил тему разговора. Вечер не клеился, и вскоре они разошлись по домам.

Монсеррат Кабалье была предельно категорична: если у него нет серьезных планов, то они не должны больше встречаться. Она ушла с гордо поднятой головой, а дома долго рыдала в подушку.

В конце января 1964 года Бернабе дважды звонил Монсеррат. Первый раз – чтобы пожелать ей удачи перед выступлением. Во второй же раз он объявил, что завтра будет в Марселе (она там выступала), потому что хочет сказать ей что-то очень важное. На следующий день он предстал перед Монсеррат и ее матерью. Не сказав ни слова дочери, он сразу же обратился к Анне Кабалье: «Сеньора, я простой человек и не знаю дипломатических тонкостей, поэтому без лишних слов хочу попросить руки вашей дочери»{165}.

Обе женщины были ошеломлены. Анна Кабалье быстрее поняла, что к чему, и сказала, что ему лучше говорить об этом с ее дочерью. В тот же день была назначена помолвка, а через некоторое время, снова на представлении «Мадам Баттерфляй», Бернабе подарил Монсеррат кольцо, чтобы официально закрепить сделанное предложение. Свадьба была назначена на 14 августа 1964 года.

Она прошла в бенедиктинском монастыре Санта-Мария-де-Монсеррат, на высоте 725 м над уровнем моря, в 50 километрах от Барселоны.

В день свадьбы шел сильный дождь. Монсеррат и ее мать поехали на празднование в старой машине, которая застряла в грязи на дороге. Им оставалось 12 километров до монастыря, и Кабалье-младшая, недолго думая, встала посреди дороги и начала ловить попутки. В конце концов она села в грузовик для перевозки скота и все же прибыла в монастырь, опоздав на свою собственную свадьбу на целый час. Однако ни сломанная машина, ни грязное платье не смогли испортить настроения Монсеррат – в этот день она выходила замуж раз и навсегда.

В 1966 году у них родился сын, которого назвали Бернабе. А в 1972 году – дочь, которую назвали Монсеррат.

Бернабе-младший сейчас живет в Нью-Йорке и к музыке отношения не имеет, а вот Монсеррат Марти-и-Кабалье, известная также как Монсита, пошла по стопам матери и не раз выступала с ней на одной сцене. Сейчас она она одна из самых популярных оперных певиц в Испании (сопрано).

В январе 2002 года Монсеррат Кабалье сообщила журналистам, что врачи объявили ей, что она неизлечимо больна раком и проживет максимум год или два. Ей предложили срочную операцию, но она отказалась. После специального курса лечения певице стало лучше, и ей снова «захотелось жить и петь». Тем не менее врачи посоветовали певице не подвергать себя стрессам, поэтому она решила уйти с оперной сцены и ограничиться небольшими сольными выступлениями.

В 2012 году после десятилетнего перерыва певица, которую называли легендой еще при жизни, вернулась на сцену и выступила в оперном театре «Лисео» в Барселоне в роли Екатерины Арагонской в опере Камиля Сен-Санса «Генрих VIII».

Монсеррат Кабалье. 1969

Проблемы со здоровьем не оставили ее, и в течение последних десяти лет Монсеррат Кабалье передвигалась на костылях или в инвалидном кресле. После автомобильной аварии 2002 года у нее начались проблемы с ногами. В июне 2010 года, во время концерта, Монсеррат Кабалье упала и серьезно повредила левое колено. После полученной травмы она продолжительное время находилась на лечении. В октябре 2012 года, на гастролях, у нее случился перелом руки, повреждение плеча и микроинсульт. В Барселоне ее поместили в отделение интенсивной терапии больницы «Сан-Пау», и из-за болезни ей пришлось отменить ряд концертов.

В середине сентября 2018 года она была вновь госпитализирована из-за проблем с желчным пузырем. К несчастью, усилия врачей оказались напрасными: 6 октября великая певица скончалась в возрасте 86 лет.

Говорят, что в идеальной паре мужчина и женщина должны дополнять друг друга до единицы, но вот Монсеррат Кабалье, напротив, считала большим преимуществом то, что ее муж тоже был оперным певцом. Он понимал ее, как никто другой. Певица сказала в интервью:

«Секрет счастливого брака состоит, наверное, в понимании. А еще в одинаковых профессиях. В прошлом Бернабе – тенор. Так что знает всю эту сложную кухню, как никто другой. Потому нам удавалось избегать многих конфликтов. У меня лучший супруг»{166}.

Бернабе Мартинес Ремача, более известный как Бернабе Марти, умер 18 марта 2022 года в Барселоне на 94-м году жизни.

Монсеррат Кабалье и Бернабе Марти прожили вместе более полувека, много лет пели вместе. После своего ухода со сцены он оставался главным советником и помощником своей жены. Бернабе нежно и трогательно заботился о ней, переживал за каждое ее появление на сцене и всегда ждал ее за кулисами с кружкой теплого бульона, полезного для горла.

Солист группы Queen показал ей несколько записей своих новых композиций, после чего сел за рояль в салоне отеля и принялся импровизировать, пытаясь понять, какого рода музыка может понравиться Монсеррат Кабалье в качестве будущего гимна Олимпиады. Когда он спросил, какие у нее есть идеи насчет их будущего творения, она ответила, что конкретных предложений у нее нет, но она однозначно хочет не оперу, а нечто современное и модное, а что именно – лучше знать и выбрать на свой вкус ее более молодому коллеге.

Монсеррат Кабалье не ожидала, что популярный рок-музыкант (а Фредди стоял на 18-м месте в списке ста величайших вокалистов всех времен по версии журнала Rolling Stone) тут же сядет за рояль. А Фредди поразил Кабалье своим умением виртуозно импровизировать, а также знанием музыкальной классики. В юности будущий лидер группы Queen получил серьезное музыкальное образование, освоив и рояль, и композицию, и вокал.

Первая встреча прошла очень хорошо, и следующая не заставила себя долго ждать. Она произошла уже на территории Фредди, в его лондонском доме. Монсеррат Кабалье, по ее собственным словам, нарушила свое собственное правило, гласившее, что «оперная певица должна ложиться спать рано», и засиделась у Фредди Меркьюри до утра. За музыкой, разговорами и шампанским время пролетало незаметно, и барселонка спохватилась, лишь когда за окнами забрезжил рассвет.

Дальнейшие события развивались с удивительной быстротой. Всего через пару месяцев в телевизионной программе «Ибица-92» Монсеррат Кабалье и Фредди Меркьюри впервые представили композицию «Барселона». Видеозапись была сделана в знаменитом диско-клубе Ku Club (нынешний Privilege Ibiza), крупнейшем в мире ночном клубе, согласно Книге рекордов Гиннесса. Клуб вместимостью до 10 000 человек находится недалеко от деревни Сан-Рафаэль, запись выступления была сделана в нем 30 мая 1987 года. На этой записи прекрасно видно, сколь мощная «химия» возникла между двумя великим исполнителями. Фредди Меркьюри, известный своими энергичными выступлениями на рок-концертах, кажется, весь пылает страстью к Монсеррат Кабалье, и это ощущение многократно усиливается божественно красивой музыкой и исполнением «Барселоны».

Но «химия» возникла не сразу: сначала было сделано несколько вариантов мелодии, а к окончательному решению две знаменитости пришли позже. Поначалу была только мелодия, слова написали позднее. Результат представили мэру Барселоны, получив от него абсолютное одобрение. Так родился официальный гимн Олимпиады 1992 года.

«Барселону» записали 30 мая 1987 года, а 8 октября 1988 года исполнители снова оказались на сцене вместе. У подножия горы Монжуик, у Волшебного (Поющего) фонтана Барселоны на фестивале La Nit, устроенном по случаю передачи олимпийского факела Сеулом Барселоне, Фредди Меркьюри и Монсеррат Кабалье исполнили три композиции, вошедшие в их совместный альбом.

А вот на самом спортивном празднике «Барселона» прозвучала только в записи: к тому времени Фредди Меркьюри уже не было в живых (он умер 24 ноября 1991 года).

Говорят, он умер под звуки арии в исполнении Монсеррат Кабалье.

Принц Фелипе на открытии Олимпийских игр. 1992

Фредди Меркьюри умер в своем доме в Лондоне от пневмонии, справиться с которой его зараженный СПИДом организм был не в состоянии.

Монсеррат Кабалье была одной из немногих, кому Фредди признался, что у него СПИД, и это лишний раз доказывает, насколько близкими стали их отношения.

Без своего друга Монсеррат Кабалье петь отказалась, и песня прозвучала в записи. Впоследствии она тоже никогда не делала этого – никогда и ни с кем. Она решительно заявила: «Заменить Фредди кем-либо – невозможно!»{167}

Как признавалась Монсеррат Кабалье, ей было и приятно, и очень интересно петь с Фредди, и она даже не прочь была сама попробовать исполнить что-нибудь в роковом стиле. Но изменить свою манеру пения оперная дива уже не могла, ее певческие навыки были устоявшимися, а переделывать их, добавлять в голос рокерское «рычание» было рискованно.

Песня «Барселона» стала гимном Олимпийских игр и неофициальным гимном самого города.

Позднее полученный опыт стирания границ между разными жанрами вдохновил Монсеррат Кабалье на другие смелые эксперименты: сотрудничество со швейцарской рок-группой Gotthard, с итальянским поп-певцом Аль Бано, с греческим композитором и исполнителем электронной музыки Вангелисом. А с Брюсом Дикинсоном, членом культовой хэви-металл группы Iron Maden, она встретилась в рамках благотворительного проекта Friends For Life, где они исполнили кавер-версию композиции «Богемская рапсодия» группы Queen – в память о Фредди Меркьюри.

КСТАТИ

У Олимпийских игр в Барселоне был и второй гимн – песня Amigos Para Siempre («Друзья навсегда»), написанная знаменитым Эндрю Ллойдом Уэббером и Доном Блэком. Эта композиция прозвучала вживую на закрытии Олимпиады – в исполнении Сары Брайтман и Хосе Каррераса.

В 11 лет состоялся дебют Жозепа на сцене барселонского оперного театра «Лисеу» – он исполнил партию рассказчика в кукольной опере Мануэля де Фальи «Балаганчик маэстро Педро».

Семья Каррерасов была довольно состоятельной (у них была парикмахерская и небольшой косметический бизнес), но для сына родители не готовили артистическое будущее. Известно, что в подростковом возрасте будущий тенор работал в семейной косметической компании, перевозя товары на велосипеде по улицам Барселоны. Одновременно молодой человек учился в университете, а свободное время проводил так же, как и многие его сверстники, деля его между стадионом и красивыми девушками.

Жозеп Каррерас учился в Барселонском университете, на химическом факультете, куда он поступил по совету старшего брата, чтобы оказывать помощь в семейном косметическом бизнесе. Однако Жозеп не оставил занятий музыкой и через два года, бросив университет, сосредоточился на обучении в Высшей консерватории музыки оперного театра «Лисео» – в той самой, где училась Монсеррат Кабалье. А в 1971 году он победил на международном конкурсе певцов International Verdi Singing Competition в итальянском городе Парма. Победа принесла ему приглашение на роль поэта Рудольфа в опере Джакомо Пуччини «Богема», что стало отправной точкой в его профессиональной карьере оперного певца.

Начав работать в оперном театре «Лисео», Каррерас дебютировал в роли Флавио в опере Виченцо Беллини «Норма», где главную роль исполняла Монсеррат Кабалье. Эта выдающаяся личность заметила талант молодого тенора и сделала так, что он получил роль первого плана в опере «Лукреция Борджиа» Гаэтано Доницетти. Громким успехом на мировой сцене барселонец во многом был обязан протекции знаменитой оперной певицы, также родившейся в Барселоне. С ее легкой руки Каррераса начали приглашать исключительно на исполнение главных партий.

Однажды Монсеррат Кабалье сказала о Каррерасе: «Он, безусловно, гениален. Редкое сочетание – голос, музыкальность, цельность, трудолюбие и потрясающая красота. И всё это досталось ему. Я счастлива, что первая заметила этот бриллиант и помогла миру его увидеть»{169}.

Пласидо Доминго – уроженец Мадрида, а Жозеп Каррерас – из Каталонии. По некоторым политическим причинам они стали врагами. Говорят, что в контрактах обоих певцов было записано, что в какой бы стране мира ни состоялся их концерт, каждый из них будет выступать только в том случае, если другой не будет приглашен. Но это не совсем так.

В 1971 году Жозеп Каррерас вновь пел с Монсеррат Кабалье, когда дебютировал на лондонской сцене в опере Доницетти «Мария Стюарт», а позже – еще в пятнадцати постановках.

В 1972 году он дебютировал на американской сцене, исполнив партию лейтенанта Пинкертона в опере Джакомо Пуччини «Мадам Баттерфляй». В 1974 году, в Вене, он впервые выступил в роли герцога Мантуанского в опере Джузеппе Верди «Риголетто».

Уже к 1975 году тенор завоевал все ведущие сцены мира. Лучшие театры бились друг с другом за право пригласить талантливого исполнителя. Каррерас не спешил с подписанием контрактов. Он был уже знаменит, но не переставал работать над своим голосом, совершенствуя его. На заманчивые предложения тенор отвечал, что еще слишком мало умеет. Монсеррат Кабалье пригласила его выступить в «Ла Скала».

В 1987 году, когда Хосе[13] Каррерас (а для всего мира он был именно Хосе Каррерасом) находился на пике славы, врачи поставили ему страшный диагноз: острая лейкемия. Был только один шанс из десяти, что певец сумеет выжить. Эта болезнь приостановила карьеру Каррераса на целый год.

Никто из специалистов не давал никаких обещаний относительно возможного выздоровления. Из-за его редкой группы крови плазму для тенора собирали по всей стране, но ничего не помогало. Каррерас постепенно угасал.

Он прошел несколько курсов лечения, таких как пересадка спинного мозга и переливание крови, для чего ему потребовалось летать в Соединенные Штаты один раз в месяц. В таком состоянии о работе не могло быть и речи.

Как вспоминал потом сам певец, в то время он был равнодушен как к семье, так и к сцене. Рассудок затуманился, а чувства радости и печали слились в такую непреодолимую усталость, что хотелось уснуть, перестать существовать или просто не знать, что ты существуешь.

В это время великому певцу помогала Монсеррат Кабалье, которая отложила все свои дела, чтобы быть рядом с коллегой. Благодаря ее помощи произошло чудо.

Ряд источников утверждает, что, когда финансы Каррераса почти истощились, он узнал о фонде в Мадриде, деятельность которого была направлена на поддержку людей, страдающих лейкемией. Это был Фонд «Эрмоса», и благодаря его помощи Каррерас победил свою болезнь, и его песни зазвучали вновь. Когда же Каррерас решил сам поучаствовать в работе фонда, он обнаружил, что учредителем «Эрмосы», главным спонсором и президентом являлся… Пласидо Доминго. Певец также узнал, что этот фонд с самого начала был создан специально для того, чтобы поддержать его.

Пласидо Доминго пожелал сохранить анонимность, потому что не хотел оскорблять чувств Каррераса, который бы никогда не обратился за помощью к своему врагу.

Их встреча якобы состоялась на одном из концертов в Мадриде. Каталонец прервал выступление и, смиренно опустившись на колени у ног Доминго, перед всей публикой попросил прощения и поблагодарил его. Пласидо Доминго поднял его и крепко обнял. Это стало началом замечательной дружбы двух великих теноров. Когда один журналист спросил Пласидо Доминго, почему тот создал Фонд «Эрмоса» для своего врага и фактически продлил жизнь единственному исполнителю, который мог соперничать с ним, его ответ был кратким и определенным: «Потому что такой голос мы не можем потерять»{170}.

Увы, эта красивая история – всего лишь выдумка.

И для того, чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать официальное заявление, опубликованное на сайте Фонда Josep Carreras Leukaemia Foundation. В этом заявлении говорится:

«В связи с информацией, опубликованной на различных веб-сайтах, в которой говорится о предполагаемом финансировании Фондом „Эрмоса“ и господином Пласидо Доминго лечения лейкемии господина Каррераса, Международный фонд Жозепа Каррераса по борьбе с лейкемией и сам господин Каррерас чувствуют себя вынужденными опровергнуть всё это в целом, особенно опровергая, что какие-либо отношения существуют или когда-либо существовали между мнимым Фондом „Эрмоса“ и господином Каррерасом. Никакой финансовой помощи от господина Доминго ни от упомянутого Фонда „Эрмоса“, о существовании которого ему совершенно неизвестно, ни из какого-либо другого источника никогда не запрашивалось и не получалось. Кроме того, господин Каррерас особенно заинтересован в том, чтобы заявить, что дружба, глубокое восхищение и взаимное уважение всегда определяли его отношения с господином Доминго. Господин Каррерас начал судебный иск в защиту своих собственных интересов и права на честь и имеет твердое намерение законно действовать против любого лица или корпорации, публикующей неподтвержденную и недостоверную информацию о его персоне»{171}.

Фонд по борьбе с лейкемией (Josep Carreras Leukaemia Foundation) Каррерас основал, едва поправившись, в 1988 году. Эта организация собирает средства для финансирования исследований по лечению лейкемии, и доходы Каррераса от примерно 15 благотворительных концертов в год идут в бюджет этого фонда.

7 июля 1990 года сотни миллионов телезрителей со всего мира могли увидеть и услышать знаменитый концерт трех теноров, посвященный завершению Чемпионата мира по футболу в Риме. Этот концерт, изначально задуманный как способ помочь Фонду Каррераса, стал традиционной встречей Каррераса и его коллег Лучано Паваротти и Пласидо Доминго. И для каждого из певцов это стало значимым событием в их жизни. Их совместные концерты прошли во время чемпионатов мира по футболу в 1994 году в Лос-Анджелесе, в 1998 году в Париже и в 2002 году в Иокогаме. Трио выступало до 2003 года, и во время их концертов телевизионная аудитория составляла не менее полутора миллиардов человек.

В 1992 году Жозеп Каррерас выступал на открытии и закрытии Олимпийских игр, проходивших в его родной Барселоне. В это время артист стал чаще выступать сольно: за год он давал до полусотни концертов, в операх же тенора можно было видеть не более двух раз в год.

В том же 1992 году тенор расстался со своей женой Мерседес Перес, от брака с которой, заключенного в 1971 году, у него было двое детей – сын Альберто и дочь Хулия. Альберто, повзрослев, стал адвокатом, а Хулия – биологом.

Развелись Жозеп Каррерас и Мерседес Перес, прожив вместе 21 год, без скандалов и характерного для «звезд» раздела собственности. Ни одно печатное издание в Европе не писало о причинах развода, но поклонники тенора убеждены, что брак распался из-за его частых измен.

В 2006 году знаменитый тенор женился на бывшей австрийской стюардессе Ютте Ягер, которая была моложе его на тринадцать лет. Они познакомились еще в середине 1980-х, и именно Ютта помогла Каррерасу не потерять надежду на выздоровление. Но и этот брак распался в 2011 году.

А в 2009 году тенор объявил о завершении оперной карьеры, поскольку не мог больше выдерживать изнурительные нагрузки на театральной сцене.

Теперь Жозеп Каррерас живет в гордом одиночестве на своей скромной вилле в часе езды от Барселоны. Там он счастлив. Он читает книги и рисует. Хорошо играет в покер. Любит вкусно поесть, хотя сам не готовит. Известно, что он выступает за независимость Каталонии от Испании, а также является активным болельщиком футбольного клуба «Барселона».

Люди, хорошо знающие певца, характеризуют его как очень противоречивого человека. В нем удивительным образом сочетаются замкнутость и жизнелюбие. Мария Антония, сестра певца, как-то сказала: «В нем сочетаются такие противоположные черты, что порой это кажется невероятным. Например, он поразительно сдержанный человек, настолько, что некоторым даже кажется, будто бы у него вообще нет никаких чувств. А на самом деле он обладает самым взрывным темпераментом из всех, с которыми мне приходилось сталкиваться. А я их видела немало, ведь в Испании они совсем не редкость»{172}.

Ей вторит принцесса Каролина Монакская: «Он кажется мне несколько скрытным, его трудно вытащить из его раковины. Он чуть-чуть сноб, но имеет на это право. Порой он забавный, чаще – бесконечно сосредоточенный… Но я всегда люблю его и ценю не только как великого певца, но и как просто милого, много испытавшего человека»{173}.

Днем Жоан Миро учился на бухгалтера, а по вечерам занимался любимым делом. Завершив в 1910 году обучение, он начал работать клерком в продуктовом магазине, но уже на следующий год заболел и отправился лечился на родительскую ферму в Монт-роч-дель-Камп в провинции Таррагона, что примерно в 120 км от Барселоны. Там он по-настоящему полюбил природу, и два года, проведенных в сельской глуши за занятиями исключительно рисованием, убедили его в своем призвании окончательно.

С 1912 по 1915 год он учился в частной художественной школе Франсиско Гали в Барселоне. А после учебы его забрали на шестимесячную военную службу.

На раннем этапе творчества, в 1915–1917 годах, в произведениях Жоана Миро наблюдалось влияние французских художников-фовистов[15]. Вероятно, в 1918 году у него начался, как пишет известный искусствовед Паола Волкова, период «поэтического реализма», и его пейзажи, написанные на родительской ферме, «имеют глубокие перспективы, полные методично выписанных деталей»{174}.

В 1918 году состоялась первая персональная выставка художника в галерее Жозепа Далмау-и-Рафаэля (в которой прошли и две первые персональные выставки Сальвадора Дали). Выставка оказалась абсолютным провалом: из 64 представленных на ней работ не продалось ни одной.

В 1920 году Миро приехал в Париж, где познакомился с Пабло Пикассо и другими художниками.

Есть версия, что Миро познакомился с Пикассо благодаря энсаймаде.

Энсаймада – это очень популярная на острове Майорка выпечка, которая получила свое название из-за слова saïm, что на каталанском означает «сало». Классические энсаймады, будь они сладкими или нет, готовятся с добавлением топленого сала.

Когда Жоан Миро еще только собирался в Париж, об этом прознала мать Пикассо, которая была подругой матери Миро. И она вручила Жоану кулек с энсаймадами, наказав ему, чтобы он непременно нашел в Париже ее сына и передал ему гостинец. Миро, как порядочный человек, привез энсаймады во Францию и стал разыскивать Пикассо, однако тот был неуловим – к тому времени он уже стал популярным, и поймать его не представлялось никакой возможности.

Когда же, наконец, встреча Миро и Пикассо все же произошла, энсаймады уже давно высохли. Пикассо был крайне удивлен тем, что его соотечественник не съел «завитушки» сам. С первой же встречи между ними завязались приятельские отношения, которые быстро переросли в дружбу. Эта дружба распахнула для Жоана Миро дверь в мир искусства.

Пока не дверь, а маленькую дверцу. Но прошло совсем немного времени, и Пикассо заявил Жоану: «После меня новые двери открываете вы»{175}.

Пикассо купил картину Миро «Портрет испанской танцовщицы». До этой покупки Миро приходилось терпеть ужасные материальные лишения. Он прекрасно понимал, что семья не одобряет его занятия живописью, и, будучи гордым каталонцем, не обращался к родным за материальной помощью. Художник часто был вынужден ложиться спать голодным, а позднее он даже признался, что голодные галлюцинации стали его источником вдохновения. От голода ему приходили неконтролируемые видения, которые открывали для него новые горизонты в искусстве.

Жоан Миро. Портрет испанской танцовщицы. 1921

Миро вспоминал:

«Это было тяжелое время. Моя печка, которую я купил на блошином рыке, совсем не грела. Однако у меня в мастерской было очень чисто. Я сам вел хозяйство. Поскольку я был беден, то мог позволить себе обед лишь раз в неделю, все остальное время питался финиками»{176}.

Голодая, он «мог долго сидеть, глядя на стены, пытаясь захватить те формы, что увидел, на бумаге или мешковине»{177}.

После переезда в 1920 году в Париж в творчестве Миро обозначился переход от простого отражения действительности к ее условно-знаковой передаче. Он снимал небольшую мастерскую у знакомого каталонца, скульптора Пабло Гаргальо, на знаменитом Монпарнасе, и вскоре там сложилась целая группа художников-единомышленников. Миро познакомился с сюрреалистами во главе с поэтом Андре Бретоном. Их идеи освобождения бессознательного, внимания к галлюцинациям и снам стали одним из самых сильных впечатлений художника, уже «переболевшего» кубизмом, чтобы двинуться дальше.

Андре Бретон уже успел к тому времени огласить Манифест сюрреализма, и Жоан Миро проникся идеей символов, резко поменял стиль рисования и стал демонстрировать свои работы вместе с участниками набиравшего популярность движения. В истории искусства Миро прописался по сюрреалистическому ведомству. Андре Бретон утверждал, что Миро – «самый большой сюрреалист среди нас», и даже называл его «самым красивым пером на шляпе сюрреализма»{178}.

В новых работах Миро «среда обитания» человека ограничивалась лишь неглубоким передним планом, а дальше, согласно определению искусствоведа В.А. Крючковой, начиналась «бездна витальных энергий, творящих мириады биоформ»{179}.

В 1921–1922 годах художник работал над картиной «Ферма». Картина, которая считается высшим достижением его «поэтического реализма», передает богатство мира Каталонии. Картина долго кочевала по галереям, а потом ее приобрел Эрнест Хемингуэй. Других покупателей долго не находилось. Один владелец галереи даже предлагал, чтобы как-то исправить положение, порезать холст размером 132 х 147см на восемь частей. Хемингуэй сразу влюбился в картину: «В ней,– сказал он Жоану Миро,– есть всё, что ты чувствуешь в Испании, когда ты там, и всё, что чувствуешь, когда тебя там нет. Никто другой не мог бы так выразить эти чувства в одной картине»{180}.

В то время Хемингуэй еще не был знаменитым и жил на скромные заработки от газетных статей, так что он купил «Ферму» в рассрочку, а когда на последнюю выплату не хватило денег, он вместе с друзьями собрал недостающую сумму в знакомых барах. Он был, по словам Миро, «беднее церковной мыши», и штаны писателя сплошь состояли из дыр. Но когда он загорелся идеей поднести картину в дар своей первой супруге Хедли Ричардсон, он стал играть в кости и выиграл столько, сколько было нужно..

В 1928 году Жоан Миро посетил Голландию, где создал серию «Голландские интерьеры»: три абстрактных «переосмысления» работ голландских живописцев XVII века Стина и Сорга. «Голландские интерьеры» стали поворотной точкой в творчестве Миро.

В 1929 году Жоан Миро вступил в брак с уроженкой острова Майорка Пилар Хункоса Иглесиас. В 1930 году у них родилась дочь Мария. А в 1932 году Миро вернулся в Барселону. В сообществе сюрреалистов ему стало тесно, предметный рисунок потерял для него интерес, и теперь его гораздо больше влекла «музыка цвета».

В период гражданской войны в Испании Миро жил на своей ферме. И там он работал, работал, работал…

Он хотел отказаться от обычных методов живописи и достичь формы выражения без соблюдения каких-либо требований и привычной эстетики. Отсутствие узнаваемых фигур он стал называть «убийством живописи». Он хотел уйти от любых стереотипов. Миро успешно выставлялся в Америке, Париже, Лондоне, Берлине и, конечно, на родине в Барселоне. Его «беспредметная живопись» была на редкость выразительной, порой даже хулиганской.

Жоан Миро. Без названия. 1970

В 1937 году, спасаясь от фашизма, Миро переехал в Париж. Он был на стороне республиканцев, но сам не воевал. А когда во Францию пришли немцы, он поселился в имении родственников на Майорке, самом крупном из Балеарских островов, откуда родом была его жена. В этот период Миро написал серию гуашей «Созвездия», ставших одной из высочайших вершин его творчества. По словам художника, цикл (23 работы) был создан под воздействием ночи, звезд и музыки Моцарта и Баха.

С 1944 года Миро начал заниматься скульптурой и керамикой. В последней области он сотрудничал с каталонским керамистом Жоаном Гарди Артигасом.

На работы Миро оказывала влияние народная глиняная игрушка, а источником вдохновения служили причудливые природные объекты. Материалом служили тонированная бронза, майолика и терракота.

После войны Миро работал в США: расписывал на заказ стены ресторана и террасы гостиницы «Хилтон» в Цинциннати.

В 1955 году он получил Международную премию Гуггенхайма, присуждаемую ежегодно тем, «кто продемонстрировал исключительный творческий потенциал или исключительные творческие способности в искусстве». Эту награду ему принесли гигантские трехметровые композиции из керамики шириной до 15 метров, выполненные для штаб-квартиры ЮНЕСКО в Париже.

Миро создал масштабные керамические панно для Гарвардского университета, Высшей школы экономических наук Санкт-Галлена, Барселонского аэропорта и Стеклянного павильона Всемирной выставки в Осаке.

Художник реализовал мечту о монументальном искусстве, открытом для народа. Он черпал вдохновение в первобытном искусстве и детских рисунках, говоря: «После наскальной живописи ничего великого в изобразительном искусстве создано уже не было»{181}.

Пещерные рисунки живут и в его работах. Плюс полудетская безыскусность, в которой наивное сочетается с грубым, поэтическое – с земным. Постоянные мотивы работ Миро – звезды, глаза, ладони, половые органы, птицы.

Уте Бауэрмайстер пишет:

«Миро восхищался природой, его очаровывала и вдохновляла красота повседневности. Свобода, чувство юмора, непринужденность, но при этом нередко нарушение определенных эстетических норм – таковы характерные черты творчества этого живописца, графика, керамиста и скульптора. Он всегда избегал застоя и не хотел жить прошлым»{182}.

Жоан Миро. Карнавал Арлекина. 1924-1925

Французский поэт Робер Деснос отзывался о творчестве Жоана Миро так:

«Глядя на картины Жоана Миро, я вспоминаю сказки, где луна предстает благородной дамой, каждый цветок – живым существом, а каждый камень – чертенком, и где блуждающие огоньки в зеленых колпаках пляшут на болотах»{183}.

А вот слова Эжена Ионеско, французского драматурга и одного из основоположников эстетического абсурдизма:

«Вам приходилось видеть, как работает Миро, этот радостный, счастливый человек, ощущающий себя создателем в любой из моментов, когда он рисует, делает наброски, что-то конструирует, рассказывает или напевает? Он захвачен своим порывом, и мы уносимся вместе с ним в его порыв и его взлет. Это довольно редкое явление – находиться в присутствии столь живительной и тонизирующей энергии. Каждое из произведений Миро – это танцующий сад, поющий хор, опера, расцвеченная цветами, рождающимися в лучах света. Это мир – одновременно мимолетный и в то же время совершенно реальный. Сочность красок придает ему соответствующий акцент, содержательную выразительность. Чистейшую эмоциональность, немного ироничную, лишенную приторной слащавости. Этот дар – милость Божия»{184}.

Дар Божий…

Ремарк писал в своем романе «Три товарища», что для любви надобна наивность, что она – дар Божий, и что только завистники называют ее глупостью. Но наивность – это дар, а не недостаток. И для Жоана Миро была характерна эта самая детская наивность, но помноженная на его мятежный творческий дух, на буйство красок и какие-то совершенно невероятные геометрические формы.

Жоан Миро говорил: «Для меня картина сродни вспышке. Она должна ослеплять, как красота женщины или поэзия»{185}.

Побудительные мотивы своего творчества он объяснял так:

«Когда я начинаю писать картину, я чувствую какой-то толчок, который заставляет меня забыть об окружающей действительности»{186}.

Но наивность и фантазии Миро сосуществовали с мрачными предчувствиями, предвещавшими Гражданскую и Вторую мировую войны.

Известный эксперт в области скульптуры Жан-Луи Прат, близкий друг Жоана Миро, вспоминал о нем:

«Личность мастера – в его картинах. Миро был очень свободолюбивым, мужественным, деятельным и целеустремленным. Он имел щедрую душу и всегда заботился о близких. Человек принципов, он решительно выступал против фашизма. Искусство этого художника никак нельзя назвать легковесным»{187}.

Для творчества Миро характерно обилие таинственных символов. Его картина «Мужчина и женщина перед кучей экскрементов», написанная в 1935 году на листе меди, изображает пещерных людей. Фон – безжизненный и темный, а тона красок – отвратительно ядовиты. Искусствоведы говорят, что это – предчувствие опасности, крушения, надвигающейся беды.

Миро был едва ли не самым жизнерадостным художником мира, но перед войной интонация поменялась, и в его работах стало появляться слишком много черного цвета.

Уте Бауэрмайстер пишет:

«Типичные для Миро таинственные символы и пятна цвета на холсте, словно происходящие из волшебного мира грез, напоминают музыкальное сопровождение. Они повторяются в созданных им керамических работах и скульптурах»{188}.

Жан-Луи Прат, близкий друг Жоана Миро, для которого он организовывал прижизненные выставки, вспоминает:

«Миро постоянно задавал вопросы и сам искал на них ответы. Со временем они могли меняться, однако о простом повторении говорить нельзя. Это подтверждает многообразие его техники; он был не только художником, но и скульптором, гравером, литографом, керамистом. Уже сам этот факт противоречит какой-либо возможности повторения, которое обедняло бы творчество мастера»{189}.

Работы Миро неповторимы. Взять, например, скульптурную композицию «Пара влюбленных, играющих цветком миндаля», созданную в 1975 году для делового парижского района Дефанс. Она стоит перед огромным торговым центром и представляет собой трехметровое сине-красно-желтое нечто, в котором невозможно узнать ни мужчину, ни женщину, ни тем более цветок миндаля.

В 1956 году Миро поселился в Пальма-де-Майорка, на вилле с большой студией, проект которой выполнил его друг, архитектор Жузеп Луис Серт.

Миро связывали с Майоркой тесные узы. Мать художника была родом оттуда, плюс он женился на женщине, которая также родилась на острове.

Жоан Миро умер 25 декабря 1983 года в возрасте 90 лет. Умер в Пальма-де-Майорка, а похоронен на Монжуикском кладбище в Барселоне, на той самой знаменитой горе Монжуик, возвышающейся рядом с морским портом Барселоны.

В 1975 году в Барселоне был основан Фонд Жоана Миро (La Fundació Joan Miró). А в 1992 году студия художника в Пальма-де-Майорка была превращена в его музей.

Будучи соотечественником Пабло Пикассо и Сальвадора Дали, Жоан Миро смог не остаться в их тени, создав свой стиль. Его наследие огромно. Только коллекция его музея содержит 300 картин, 150 скульптур, девять текстильных работ и более 8000 рисунков разных периодов творчества.

Слава и деньги пришли к Жоану Миро достаточно поздно, однако сегодня он является одним из самых «дорогих» художников мира. В 2012 году его абстрактная картина «Голубая звезда», написанная на жгучем синем фоне в полуголодном 1927 году, была продана на аукционе Sotheby’s в Лондоне за рекордную сумму в 23,6 миллиона фунтов, что тогда было эквивалентно 36,9 миллиона долларов.

После поражения республики в 1939 году Самаранч изучал торговлю в бизнес-школе IESE в Барселоне. Он сделал короткую карьеру как спортивный журналист в газете La Prensa, но позволял себе критику в адрес мадридского «Реала», и это закончилось его увольнением в 1943 году.

Хуан Антонио Самаранч вернулся в текстильный бизнес своей семьи. Он стал членом Совета директоров крупнейшего сберегательного банка Испании в 1984 году и занимал пост его президента с 1987 по 1999 год.

Самаранч работал в Муниципальном совете Барселоны, был ответственным за спорт. С 1966 года он был членом Олимпийского комитета Испании. Он неоднократно возглавлял испанскую делегацию на мероприятиях, связанных с олимпийским движением. В том же 1966 году Самаранч стал членом МОК.

Хуан Антонио Самаранч возглавлял испанские делегации на зимних Олимпийских играх в Кортина-д’Ампеццо (Италия, 1956), летних Олимпиадах в Риме (Италия, 1960) и Токио (Япония, 1964).

С 1974 по 1978 год он занимал пост вице-президента МОК.

Потом он был чрезвычайным и полномочным послом Испании в СССР и Монголии.

А в канун Московской Олимпиады 1980 года Хуан Антонио Самаранч был выбран президентом МОК. Произошло это 16 июля 1980 года на 83-й сессии МОК в Москве.

Все годы подготовки к Олимпиаде-1980 Хуан Антонио Самаранч – или Иван Антоныч, как его окрестили, – оказывал Советскому Союзу поддержку. В частности, он сделал все возможное, чтобы переломить позицию правительства Испании, настаивавшего на бойкоте.

История о бойкоте двух олимпиад известна, наверное, каждому. На две подряд летние олимпиады, 22-ю (1980 года) и 23-ю (1984 года) многие из ведущих мировых спортсменов не приехали по политическим мотивам по решениям руководства своих стран. Олимпиаду в Москве проигнорировали 65 государств, среди которых были США, Канада, ФРГ, Турция, Южная Корея и Япония.

20 января 1980 года президент США Джимми Картер объявил о бойкоте летних Олимпийских игр в Москве. Этот политический демарш был связан, прежде всего, с вводом советских войск в Афганистан и с возникшим в связи с этим острым противостоянием СССР с Соединенными Штатами. Инициативу Картера поддержали многие страны. Некоторые спортсмены из Великобритании, Франции и Греции приехали на Игры в индивидуальном порядке по разрешению своих олимпийских комитетов, но команды Великобритании и Франции были намного меньше и слабее, чем обычно. Крупнейшей командой из Западной Европы стала сборная Италии, хотя спортсмены-военнослужащие не приехали и из этой страны. На церемониях открытия и закрытия Олимпиады 14 команд (Австралия, Андорра, Бельгия, Великобритания, Нидерланды, Дания, Ирландия, Италия, Люксембург, Португалия, Пуэрто-Рико, Сан-Марино, Франция и Швейцария) шли не под национальными флагами, а под флагом Международного олимпийского комитета (МОК). Китай планировал принять участие в соревнованиях, но тоже, в конечном итоге, бойкотировал Олимпиаду 1980 года.

Действующий президент Международного олимпийского комитета лорд Майкл Килланин (третий слева) и вновь избранный президент МОК Хуан Антонио Самаранч (второй справа). 83-я сессия МОК. 1980

Испания приняла участие в Одимпийских играх в Москве и завоевала одну золотую, три серебряные и две бронзовые медали. Сборная страны состояла из 155 человек (146 мужчин и девять женщин). Испания выступала под флагом своего олимпийского комитета.

Скандал из-за бойкота Олимпиады получился немалый, и у него было продолжение. В качестве предусмотренного протоколом символического жеста, анонсирующего следующие Игры, на церемониях закрытия Олимпиады обычно поднимается флаг государства, в котором пройдет следующая. Олимпийские игры 1984 года должны были состояться в американском Лос-Анджелесе. Но на закрытии Игр в Москве на стадионе был поднят не американский флаг, а городской флаг Лос-Анджелеса, и в этом многие увидели намек на то, что и у следующей Олимпиады возникнут серьезные политические проблемы.

Самаранч отчаянно метался между Москвой и Вашингтоном, пытаясь хоть как-то исправить ситуацию, но ничего не добился. В Москве больному К.У. Черненко было не до бесед с Самаранчем, а на президента Рональда Рейгана давили представители его администрации, призывавшие не делать уступок «красным». В итоге Самаранч капитулировал.

На Олимпиаду 1984 года в Лос-Анджелес не полетел ни один советский спортсмен. Вместе с советской делегацией от поездки в США отказались также почти все страны так называемого социалистического блока (Афганистан, Болгария, Куба, Чехословакия, Эфиопия, ГДР, Венгрия, КНДР, Лаос, Монголия, Польша, Верхняя Вольта, Вьетнам, Демократическая Республика Йемен). Исключение составили лишь Румыния, Югославия и Китай.

Во время своего «правления» Самаранч сумел сделать олимпийское движение финансово самостоятельным. При нем спорт высших достижений стал развиваться по жестким законам большого бизнеса.

Хуан Антонио Самаранч постоянно вел переговоры, контактировал с влиятельными структурами. Он предложил модернизировать игры, не изменяя ключевых принципов олимпийского движения.

Самаранч не просто допустил к играм профессионалов (прежде всего, баскетболистов и теннисистов). Он заключил грандиозные контракты на телетрансляции, сумел преодолеть кризис бойкотов олимпиад.

«При Самаранче олимпийские кольца превратились в товар, а победители игр стали зарабатывать серьезные гонорары: медали превратились в пропуска-вездеходы в рекламные закрома»{190}.

Несмотря на бойкот Олимпийских игр 1984 года СССР и странами «социалистического блока», количество стран – участниц Олимпийских игр увеличивалось, равно как рос и уровень спортсменов.

Правление Самаранча стало безусловным спасением для МОК, который практически погиб во время кризиса 1970-х годов, когда даже был момент, когда город Денвер, организовывавший игры, отказался проводить их в 1976 году. Ранее все финансовые расходы оплачивала только принимающая сторона – Олимпийский комитет страны, в которой проходили игры.

Самаранч был бизнесменом. Допуск профессиональных спортсменов, оказание финансовой помощи играм привели к разговорам о чрезмерной коммерциализации олимпийского движения и обвинениям в коррупции. Тем не менее в историю олимпийского движения Хуан Антонио Самаранч вошел как человек, возродивший олимпийское движение.

При Самаранче в МОК впервые появились женщины.

Сегодня МОК – одна из самых могущественных и богатых организаций в мире. Хуан Антонио Самаранч дал принципиально новое обоснование соотношения спорта и политики. До него принято было говорить, что спорт вне политики. Но это – явно устаревший постулат. Самаранч говорил:

«Политические проблемы, которые всегда были, оказывают то или иное влияние на ход игр, но, поскольку олимпийское движение с каждым годом становится всё более сильным, оно может воздействовать на решение этих проблем»{191}.

За вклад в олимпийское движение король Испании Хуан Карлос I в 1991 году присвоил Самаранчу титул маркиза.

На протяжении всей жизни Самаранчу постоянно «припоминали его фалангистское прошлое, которое он никогда не скрывал, но забывали при этом упоминать о политической гибкости маркиза, реально оценивавшего динамику развития испанского общества»{192}.

Благодаря Самаранчу его родной город стал местом проведения XXV летних Олимпийских игр. Кто знает, как сложилась бы дальнейшая судьба Барселоны, если бы не это историческое событие.

Одимпиада в Барселоне проходила с 25 июля по 9 августа 1992 года. Было разыграно 257 комплектов медалей. В Играх приняло участие 9356 спортсменов (6652 мужчины и 2704 женщины), представлявших 169 команд.

Испанию представляло 422 спортсмена (297 мужчин и 125 женщин), и они завоевали 13 золотых, семь серебряных и две бронзовые медали, что вывело сборную на шестое место в неофициальном командном зачете.

Знаменосцем сборной Испании был 24-летний принц Филипп (будущий король Филипп VI). Он сам принимал участие в Олимпиаде – в соревнованиях по парусному спорту. И в состязаниях трехместных лодок он занял шестое место, за что был удостоен олимпийского диплома.

Выступление испанцев на домашней Олимпиаде остается самым успешным в истории. Если за все годы участия в летних и зимних Олимпийских играх до 1992 года они выиграли всего шесть золотых наград (ни разу на одних Играх они не выигрывали более одной медали), то в Барселоне – сразу 13.

Испанцы – патриоты только тогда, когда это интересно. Так было, например, в 1992 году, во время Олимпийских игр в Барселоне, и продолжалось целых две недели. Испанцам, по большому счету, глубоко наплевать на спорт, но тут вдруг они сообразили, что бегать, прыгать и метать намного интереснее, если за тебя болеют родственники и друзья.

ДРЮ ЛОНЕЙ, английский писатель, живущий в Испании

Член МОК В.Г. Смирнов пришел на помощь Самаранчу в 1992 году, когда после распада Советского Союза олимпийская команда великой страны (основного тогда конкурента сборной США) могла вообще не приехать в Барселону. «Для Самаранча, с огромным трудом добившегося проведения Игр в своем родном городе, отсутствие советской сборной могло стать двойным ударом. Во-первых, Барселона осталась бы без ожидавшегося несколько лет зрелища – противостояния советских и американских олимпийцев. Во-вторых, и это главное, резко упали бы доходы от спонсоров и рекламодателей, для которых спортивное сражение между СССР и США в годы холодной войны было исключительно лакомым телеблюдом. Смирнов всё сделал для того, чтобы в Барселоне появилась сборная Союза Независимых Государств, которую на Играх воспринимали как советскую команду»{193}.

16 июля 2001 года на 112-й сессии МОК в Москве Хуан Антонио Самаранч сложил свои полномочия. С тех пор он стал пожизненным почетным президентом МОК. В 2001 году, после возвращения из Москвы, Самаранч одиннадцать дней провел в швейцарской клинике с диагнозом «сильное переутомление». Осенью 2009 года он проходил обследование в Монако. Западные СМИ сообщали тогда, что у Самаранча случился сердечный приступ, однако его представитель эту информацию не подтвердила и объяснила обращение к врачам «небольшой реакцией на усталость».

20 апреля 2010 года 89-летний Самаранч был доставлен в госпиталь Барселоны с диагнозом «острая сердечная недостаточность». Его поместили в отделение реанимации, 21 апреля он скончался.

Хуан Антонио Самаранч был похоронен на барселонском кладбище Монжуик. На траурной церемонии прощания присутствовал король Испании Хуан Карлос и члены его семьи, действующий президент МОК Жак Рогге, а также именитые спортсмены, приехавшие в Каталонию почтить память легендарного спортивного деятеля.

Знаменитый испанский теннисист Рафаэль Надаль, ставший олимпийским чемпионом в Пекине (2008) и в Рио-де-Жанейро (2016), на похоронах сказал:

«Я прибыл в Барселону для того, чтобы выразить свои соболезнования семье Хуана Антонио Самаранча. Мне бы хотелось выразить признательность его близким за то, что он сделал для всего мирового спорта. Он был всегда готов к революции в спорте, он был одним из величайших людей в истории Международного олимпийского комитета. Он навсегда останется в наших сердцах»{194}.

Самаранч поддерживал фалангистов и входил в окружение диктатора Франко, но было достаточно разговоров и о его чересчур тесных связях с Москвой. «Его без документальных подтверждений, только на основании предположений, называли агентом влияния, завербованным КГБ. Вряд ли приходится сомневаться в том, что Советский Союз оказал ощутимую поддержку Самаранчу на выборах президента МОК, проходивших в Москве. Маркиз тогда прекрасно проводил время в советской столице в роли испанского посла, имел тесные контакты с руководителями советского спорта, в частности, с тогдашним заместителем председателя Оргкомитета Олимпиады-80 в Москве Виталием Смирновым, который считается одним из самых главных организаторов привлечения в пользу Самаранча голосов членов МОК из социалистических стран»{195}.

Только на основании предположений…

В книге «КГБ играет в шахматы» (ее соавторами являются бывшие советские шахматисты Б.Ф. Гулько и В.Л. Корчной) утверждается, что Самаранч был завербован в качестве агента КГБ:

«По существу, к Кампоманесу был применен метод, который был уже отработан на президенте Международного олимпийского комитета испанце Хуане Антонио Самаранче, завербованном 3-м отделом Второго Главного управления КГБ. Завербованному Самаранчу голосами СССР и других социалистических стран была обещана должность президента МОК»{196}.

Подтвердить такое документально, наверное, невозможно.

И вот уже много лет живет версия, что Хуан Антонио Самаранч был завербован офицером 3-го отдела Второго Главного управления КГБ (отдел вел разработку посольства Испании в Москве), и основой вербовки якобы был незаконный вывоз из СССР предметов антиквариата, что являлось по советским законам уголовно наказуемым деянием.

Якобы таким вот образом «Иван Антоныч», серьезно увлекавшийся предметами русской старины, получил поддержку СССР и всего «социалистического блока» при голосовании для избрания его на пост президента МОК.

«Барселона» – самый титулованный клуб в Испании по общему количеству официальных трофеев: 75, включая 26 титулов чемпиона Испании и 31 титул обладателя Кубка Испании. Плюс у команды 13 Суперкубков Испании, два Кубка испанской лиги и три Кубка Эвы Дуарте. В международном клубном футболе «Барселона» завоевала 20 европейских и мировых титулов: пять титулов Лиги чемпионов, четыре Кубка обладателей кубков, три Кубка Ярмарок, пять Суперкубков УЕФА и три титула победителя Клубного чемпионата мира.

Великая «Барса» начала создаваться в 50-е годы прошлого века, когда состав усилили молодой галисиец Луис Суарес и два венгра из легендарной «золотой команды», Шандор Кочиш и Золтан Цибор, покинувшие свою родину после подавления народного восстания в Венгрии 1956 года. После этого команда сделала национальный дубль, и титулы, в том числе и международные, посыпались на нее как из рога изобилия.

60-е годы прошли для болельщиков «Барселоны» под знаком мучительных поражений и обидных насмешек со стороны доминирующей столицы. Ненавистный для каталонцев «Реал» выиграл за десятилетие целых восемь чемпионских титулов, и «сине-гранатовые» оказались в малоприятном положении неудачника.

В сезоне 1973–1974 годов к команде присоединился человек, которому было суждено стать новой легендой «Барсы». Речь идет о голландском форварде Йохане Кройфе, навсегда изменившем историю клуба.

Кройф заявил, что выбрал «Барселону», а не мадридский «Реал» потому, что не может играть за команду, связанную с именем диктатора Франко. Он назвал своего сына, родившегося в 1974 году, каталонским именем Йорди (Jordi).

Йохан Кройф. 1965

Этим голландец сделал огромный шаг на пути к сердцам болельщиков, и в первый же год выступления за «Барсу» был признан лучшим футболистом Европы.

До покупки Кройфа «Барселона» не ощущала вкус чемпионства много лет, да и сезон 1973–1974 годов она начала плохо, но Йохан вселил победный дух в своих новых партнеров по команде, изменил их мышление и стал для всей Каталонии настоящим футбольным мессией.

А в 1978 году президентом клуба избрали банкира Хосепа Луиса Нуньеса, который занимал этот пост до 2000 года. При нем «Барса» стала клубом мирового уровня не только по игре, но уже и с полноценным обеспечением финансовой стабильности. Его активно поддерживал Жорди Пужоль-и-Солей, националист и многолетний председатель правительства Каталонии.

В июне 1982 года команду усилил аргентинец Диего Марадона, перешедший из аргентинской команды «Бока Хуниорс» за рекордную на тот момент сумму в 3 миллиона фунтов стерлингов. В 1984 году суперзвезду перекупил итальянский клуб «Наполи» уже за 5 миллионов фунтов стерлингов.

В 1988 году в клуб вернулся Йохан Кройф – уже в качестве тренера. При нем за команду начал играть уроженец Барселоны Хосеп (Пеп) Гвардиола – тот самый, что сейчас возглавляет клуб «Манчестер Сити», который является одним из лучших и дорогих по составу клубов мира.

Гвардиола быстро превратился в основного футболиста «Барсы». Он не обладал какими-то выдающимися скоростными или физическими данными, но Йохан Кройф ценил молодого полузащитника за интеллект и умение создавать те самые «треугольники», которые сделали «Барселону» яркой командой, дарящей зрителям неизменное зрелище. «Барса» при Кройфе не особенно удачно играла в обороне, но в атаке ей не было равных: каталонцы забивали гораздо больше остальных и выиграли подряд три чемпионских титула.

Тогда настоящих барселонцев в «Барсе» практически не осталось, зато заблистали датчанин Лаудруп, бразилец Ромарио, голландец Рональд Куман и болгарин Христо Стоичков.

После Кройфа, ушедшего в 1996 году, «Барселону» тренировали британец Бобби Робсон и голландец Луи ван Гал.

В 2003 году клуб возглавил новый президент Жоан Лапорта (уроженец Барселоны), а у руля команды встал молодой тренер Франк Райкаард, бывшая звезда «Аякса» и «Милана». В составе команды появились бразилец Роналдиньо, камерунец Это’О, швед Ларссон, португалец Деку, голландец Бронхорст и, конечно же, аргентинец Лионель Месси. Играли в «Барселоне» и испанцы, но каталонцами из них были только Хави, Карлес Пуйоль и Виктор Вальдес (Иньеста был родом из Кастилии).

* * *

Лионель Месси приехал в Испанию в 13-летнем возрасте. Его история неразывно связана с Барселоной. Он родился в 1987 году в аргентинском городе Росарио, и его отец был рабочим на сталелитейном заводе, а мать – простой уборщицей. Предок Лионеля Месси по имени Анджело эмигрировал в Аргентину в 1883 году из Италии.

В школе Месси показывал среднюю успеваемость и больше всего любил уроки физкультуры и музыки. Футболом он начал заниматься в пятилетнем возрасте в детском клубе «Грандоли». В 1994 году отец Месси подписал первый контракт Лионеля с командой «Ньюэллс Олд Бойз». Парнишка много забивал, и команда вскоре получила прозвище «Непобедимые», когда выиграла 45 матчей подряд. Соперники завидовали Месси и часто играли против него грубо: в одном из матчей его сбили с ног и сломали ему запястье. Всего с 1994 по 2000 год аргентинец забил более 500 голов. Но потом у юного дарования был диагностирован дефицит гормона роста. Рост Месси составлял всего 127 см, а вес – около 30 кг. Обследование растянулось на полгода, в итоге ему назначили регулярные инъекции. Подобное лечение стоило очень дорого, и страховые выплаты смогли покрыть лишь два года терапии, а нужно было как минимум три. От клуба отец Месси получил лишь 400 песо.

Лионель Месси. 2011

И тогда произошло чудо. Когда Лионелю было 13 лет, на него обратили внимание руководители «Барселоны», и 17 сентября 2000 года Месси с отцом прибыли в Каталонию. На просмотре Месси играл вместе с 15-летними, но так хорошо показал себя, что совет директоров «сине-гранатовых» взялся оплатить переезд семьи Месси в Европу и всё лечение. Соглашение отец Месси подписал 14 декабря 2000 года, как говорят, на салфетке, сидя в баре. А уже в январе 2001 года «Барселона» выдала семье Месси ссуду, покрывшую все необходимые для гормонального лечения расходы (оно стоило почти 1000 долларов в месяц).

В середине февраля вся семья Месси переехала в Барселону. 1 марта был подписан окончательный контракт.

Так в возрасте 13 лет Лионель оказался в молодежной команде «Барселоны», в состав которой входили его будущие партнеры по основному составу Сеск Фабрегас и Жерар Пике. Очевидцы рассказывали, что оба крайне удивились, увидев аргентинца: в раздевалке они не могли поверить, насколько Лео маленький. А у того, ко всему прочему, начались проблемы с адаптацией в столице Каталонии: люди в городе говорили преимущественно на каталанском языке и к латиноамериканцам относились не слишком уважительно. В одном из матчей юный игрок (почти ребенок) получил перелом левой малой берцовой кости. Не успев восстановиться после травмы, спускаясь по лестнице, он растянул связки голеностопного сустава на той же ноге.

В это время в клуб пришел новый генеральный директор Хавьер Фаргуэль, который решил уменьшить расходную часть бюджета «Барселоны». Он распорядился сократить гонорар Месси в пять раз. Отец Месси пригрозил организовать переход сына в мадридский «Реал», к злейшему врагу «Барсы». 5 декабря 2001 года с Месси подписали новый контракт, который оказался даже несколько выгоднее первого.

Когда Месси исполнилось 14 лет, подошел к концу курс его лечения, и карьера футбольного гения резко пошла вверх. Он стал часто появляться в стартовом составе молодежной команды, в среднем забивая больше одного мяча за игру. Но в матче против «Эспаньола» Лионель столкнулся с защитником соперника и получил перелом правой скуловой кости.

Тогдашний тренер «Барселоны» разработал для Месси систему тренировок для набора мышечной массы, а также сделал его капитаном команды. Потом была «Барселона C», потом – «Барселона B».

16 ноября 2003 года Месси дебютировал за основной состав «Барселоны» в товарищеской игре против «Порту». А вот в официальном матче он впервые сыграл 16 октября 2004 года.

Первый мяч за «сине-гранатовых» аргентинец забил 1 мая 2005 года. Он вышел на поле в самом конце матча и получил длинную передачу со своей половины поля. Затем он выиграл борьбу у более габаритного соперника. Далее Лионель отдал пас Роналдиньо и получил от него ответную выверенную передачу. Отскок мяча от газона, удар в касание – и потрясающий дебютный гол в ворота «Альбасете». Лионель Месси стал самым молодым игроком в истории каталонского клуба, отличившимся в матче чемпионата Испании. На тот момент ему было всего лишь 17 лет 10 месяцев и 7 дней.

* * *

Летом 2008 года команду возглавил ее легендарный игрок Хосеп Гвардиола, и с его приходом началось тщательное и педантичное выстраиванией «своей команды». Началось обновление состава. Команду покинули многие опытные игроки, но взамен ушедших «Барса» приобрела шесть новичков, среди которых оказались бразилец Дани Алвес, малиец Сейду Кейта, ивуариец Яя Туре, белорус Александр Глеб. За «Барсу» играли швед Златан Ибрагимович, француз Тьерри Анри, аргентинец Хавьер Маскерано, уроженец Астурии Давид Вилья и многие другие отличные футболисты. Но об одном стоит, пожалуй, рассказать особо – это Жерар Пике.

Почему? Да потому что Жерар Пике Бернабеу родился в 1987 году в Барселоне и является национальным символом команды.

Урожденный барселонец был воспитанником футбольной академии «Барселоны», в которую он поступил в 10-летнем возрасте. В 2004 году, не сыграв ни одного матча в первой команде клуба, он перешел в английский «Манчестер Юнайтед», но перед стартом сезона 2008–2009 годов вернулся в «Барселону». Точнее, его срочно вернул возглавивший «Барсу» Хосеп Гвардиола, который настоял на заключении с защитником-барселонцем четырехлетнего контракта на сумму 3,5 миллиона евро.

С тех пор вместе с клубом Жерар Пике выиграл восемь титулов чемпиона Испании, шесть Кубков Испании, шесть Суперкубков Испании, три Лиги чемпионов, три Суперкубка Европы и три чемпионата мира среди клубов.

11 февраля 2009 года в возрасте 22 лет Жерар Пике дебютировал в сборной Испании в товарищеской встрече против сборной Англии. Сейчас он – чемпион мира 2010 года и чемпион Европы 2012 года.

Все свои лучшие матчи Жерар Пике провел на поле рядом с Лионелем Месси, но он был не просто талантливым защитником – его дед, Амадор Бернабеу, в свое время был вице-президентом «Барселоны». Пике успешно занимается бизнесом, а в декабре 2018 года через свою фирму купил футбольный клуб «Андорра». В июле 2019 года он приобрел контрольный пакет акций другого испанского футбольного клуба – «Химнастик Манреса».

Жерар Пике и сейчас продолжает играть на высшем уровне в великой команде, символом и гордостью которой он стал.

* * *

А что же суперзвездная певица Шакира? И она болеет за «Барселону», потому что она – мать двоих детей Жерара Пике.

Они встретились весной 2010 года, когда Пике появился в клипе Шакиры Waka Waka (This Time for Africa), официальной песне Чемпионата мира по футболу 2010 года. В сентябре 2012 года Шакира подтвердила, что она и Пике ждут первого ребенка. Шакира родила сына Милана Пике Мебарака 22 января 2013 года в Барселоне, а 29 января 2015 года, тоже в Барселоне, у пары родился второй сын, которого назвали Сашей.

Впрочем, наверное, Шакира за «Барсу» уже не болеет. Когда эта книга была уже практически написана, пришло сообщение, что в июне 2022 года они с Жераром Пике расстались. По сообщениям El Periodico, Шакира поймала гражданского мужа на измене: «В Испании ходят слухи, что женщина, с которой Жерар Пике изменял Шакире,– это мама Гави»{197}.

Гави – это Пабло Мартин Паес Гавира, родившийся в 2004 году в провинции Севилья. Это юный футболист «Барселоны», подписавший контракт с командой в 11-летнем возрасте. Ныне он играет за основной состав и выступает за сборную Испании в Лиге Наций.

Жерар Пике. 2010

* * *

«Барселоне» в ее текущем состоянии не позавидуешь. Каталонский клуб, который сейчас тренирует один из самых умных и талантливых его бывших игроков Хави (Хавьер Эрнандес Креус), потерял Месси, лучшего бомбардира в своей истории. Клуб погряз в невероятных долгах, прекратил борьбу за чемпионский титул задолго до конца сезона, а также вылетел из Лиги чемпионов, сменив «турнир футбольных звезд» на второстепенную Лигу Европы. Но в каком бы бедственном положении ни находилась «Барса», от этого она не становится менее популярной, менее уважаемой и, можно даже сказать, монументальной. Самые важные главы в истории клуба, написанные в течение предыдущих трех десятков лет, просто не позволяют воспринимать команду в ином свете.

«Барса» – это футбольный гигант. Это один из самых узнаваемых спортивных брендов планеты, и это, пожалуй, первая ассоциация, которая приходит в голову, когда речь заходит о столице Каталонии. Ну а что Хави? Он насквозь пропитан «каталонской идентичностью», он прекрасно знает и воспевает местные ценности, и кому, как не ему, по силам вернуть «Барселону» на ее законное место на мировом футбольном Олимпе.

Если бы я сегодня играл в футбол, я бы хотел играть в «Барселоне». Вообще мне особенно нравятся две или три современные команды, но я бы выбрал «Барсу».

ЭДСОН АРАНТИС ДУ НАСИМЕНТУ (ПЕЛЕ), бразильский футболист, трехкратный чемпион мира

Барселона стала своего рода столицей мирового анархизма. Всеобщая Конфедерация труда имела центр именно в Барселоне, и в нее входили революционные организации Каталонии, Андалусии, Валенсии, Арагона и Наварры, а также Астурии, Галисии и ряда других областей. В Испании были более, чем в других странах, сильны пережитки феодализма, капитализм развивался медленно, и это создавало объективные условия для сохранения и роста влияния анархистов. Анархистское руководство Конфедерации не понимало главных задач профсоюзного движения, которые должны были заключаться в защите социально-трудовых интересов работников. Идеология анархистов вела рабочее движение по неправильному пути. Для анархистов основное заключалось в жестоком терроре, наводившем страх на буржуазию, на рабочих-социалистов, а также на ту часть пролетариата, которая не желала солидаризироваться со сторонниками безвластия. В 1917–1921 годах в одной только Барселоне погибло около 400 владельцев предприятий. Динамит и браунинг стали главными «героями» и основным аргументом в спорных ситуациях. В ответ каталонские капиталисты, желая защитить себя от террора, создали свои боевые отряды. Боевики-анархисты нередко переходили из одного лагеря в другой, служа тем, кто больше заплатит.

Государство поначалу не вмешивалось, но потом все же приступило к активной борьбе с анархистским террором.

В 1920 году власть в Барселоне перешла в руки генерала Мартинеса Анидо (военного губернатора Барселоны) и полковника Арлеги (шефа полиции). За два года их пребывания у власти было убито более двух сотен рабочих. Тюрьмы были переполнены, профсоюзы были практически уничтожены.

Всё это было реакцией на анархистский террор и на безумные акции устрашения анархистов, а те к началу 1922 года убедились в том, что надо отказаться от террора, и из вчерашних разрушителей начали превращаться в эволюционистов, девизами которых стали лозунги «Культура», «Просвещение», «Революция невозможна без индивидуальной подготовки» и т. д. Но этот период так называемого «культурничества» длился весьма недолго, и появилась новая форма действий – банальный бандитизм.

Первая акция подобного рода произошла 4 октября 1922 года, когда анархисты атаковали поезд и похитили полмиллиона песет. Вскоре грабежи стали обычным явлением. Нападениям подвергались поезда, банки, магазины, отели и т. д.

Прежние террористические группы превратились в обыкновенные банды типа той, что была создана французским анархистом Жюлем-Жозефом Бонно и его соратником Октавом Гарнье (весной 1912 года они были убиты в ходе полицейской операции и превратились в «народных героев»). Подобные банды распространились по всей Испании. В 1923 году не было такого дня, когда не было бы произведено нападения с целью грабежа. Расцвел индивидуальный террор: был убит бывший губернатор, епископ, несколько политических деятелей и застрелен премьер-министр Эдуардо Дато.

За несколько недель до государственного переворота в Барселоне, произведенного генералом Мигелем Примо де Риверой 13 сентября 1923 года при поддержке воинских частей, кровавые акции прекратились.

Донья Каридад органично влилась в круги анархистов. Она снабжала их информацией относительно «классовых врагов», историки не исключают, что это была информация, которая могла непосредственно влиять на бизнес-интересы ее супруга.

Когда патриарх клана Меркадеров (дедушка Рамона) скончался, дела семейной компании находились не в самом лучшем состоянии. Бизнес возглавил его младший брат, который за пару лет развалил все окончательно и, от греха подальше, сбежал с семьей и остатками капитала в далекую Аргентину.

Зажиточная жизнь для семейства Меркадеров закончилась. Пау, Каридад и их дети вынуждены были из престижного района Барселоны переехать на улицу Ампле в Старом городе, где они обосновались в скромной квартирке напротив церкви Ла-Мерсе (Богоматери Милосердия).

В этом не было бы ничего страшного, если бы не мать Рамона, импульсивный характер которой давал о себе знать всё явственней. Помимо политических разногласий с классом, к которому она принадлежала, был у неистовой доньи Каридад и еще один повод не любить «буржуев» – глубоко личного свойства. Дело в том, что еще в 1919 году, отдыхая в поместье состоятельных друзей под Аликанте, она познакомилась с одним французским авиатором. Он в буквальном смысле этого слова свалился на нее с неба: самолет, летевший из Тулузы в Касабланку, получил повреждения, и пилот совершил вынужденную посадку недалеко от поместья, в котором жила Каридад. Молодые люди сразу влюбились друг в друга. Это, конечно же, не улучшило и без того сложные отношения Каридад с мужем и другими членами семьи.

Симпатии всех родственников были на стороне мужа. В 1923 году в дом Меркадеров прибыли медбратья из барселонской психиатрической клиники, которые вкололи донье Каридад успокоительное и забрали ее с собой. Отец Рамона (мальчику тогда было всего пять лет) был убежден, что его жена сошла с ума и ей самое место в психбольнице. Три месяца мать Рамона держали в полной изоляции, регулярно повергая процедурам, которые должны были «вернуть пациентке рассудок». Она сумела подкупить персонал, знакомые анархисты напали на клинику, и она сбежала оттуда, забрав детей, во Францию. Этим она окончательно разорвала отношения с родственниками, которые так и не простили ее до конца жизни.

В Тулузе донья Каридад пыталась управлять рестораном, но бизнес прогорел, и французский пилот, которому надоел буйный характер его любовницы, покинул ее, после чего мать Рамона попыталась свести счеты с жизнью.

Когда Пау Меркадер узнал об этом, он отправился в Тулузу и забрал троих младших детей. Хорхе и Рамон остались с матерью во Франции. Хорхе учился на повара, а Рамон – на метрдотеля. Оправившись от психологического кризиса, донья Каридад вступила в Коммунистическую партию, и, безусловно, влияние ее политических взглядов на детей во многом определило и их мировоззрение.

Грегорио Лури, автор книги «Небеса обетованные. Женщина, работавшая на Сталина», констатирует:

«Ей была уготована судьба хозяйки дома в большой буржуазной семье, но всего через несколько лет она стала анархисткой, готовой взрывать фабрики собственного мужа, а потом примкнула к Третьему интернационалу»{198}.

Эту женщину недаром называли «большей сталинисткой, чем сам Сталин».

Грегорио Лури добавляет:

«Что стало бы с международным коммунистическим движением без буржуазных семей? Это не движение, появившееся ниоткуда. Я обнаружил присутствие коммунистической аристократии во всей партии. Да, она станет очень революционной, но шелковые чулки – это шелковые чулки, и одежда, которую она носила, должна была быть хорошо ухоженной. Когда ее сын Рамон влюбился в Марину Гинеста, представительницу семьи, в которой отец и дед были коммунистами, она сказала ему, что этого недостаточно, что ему нужен кто-то более высокого ранга»{199}.

Когда в 1931 году, после провозглашения Республики, Рамон вернулся в Барселону, он устроился на работу в отель Ritz (нынешний El Palace) и вступил в ряды Компартии Каталонии. Он начал принимать самое активное участие в деятельности коммунистической молодежной организации. Насквозь пропитанный марксистско-ленинско-сталинскими идеалами, он был энергичным и решительным, а еще – высоким, стройным и спортивным, и любая девушка готова была пойти за ним хоть на край земли. Недаром позднее в одном кинофильме его играл Ален Делон. Плюс «он обладал мощной физической силой. При росте 185 сантиметров мог тремя пальцами согнуть медную монету»{200}.

Девушек у красавца-Рамона было немало, но это не отвлекало его от революционной деятельности, и кончилось все это тем, что в 1935 году он угодил в тюрьму в Валенсии.

Когда началась Гражданская война, Рамон вышел на свободу и тут же отправился в звании лейтенанта комиссаром на Арагонский фронт, где воевал в одном отряде со своей матерью. Донья Каридад прославилась своей безрассудной храбростью и самоотверженной готовностью не сдаваться ни при каких обстоятельствах. Героическая мать Рамона была тяжело ранена в живот, был ранен и сам Рамон, и они оказались в одном госпитале в Лериде.

Выйдя из госпиталя, Рамон отправился в Барселону, где начал командовать коммунистическим отрядом, входившим в состав организации Паулины (Лины) Одена, соратницы знаменитой Долорес Ибаррури. После ее гибели отряд Рамона отправили на Мадридский фронт, и как раз в это время мать Рамона приехала к нему для «серьезной беседы».

В начале 1937 года (по другим данным, в 1938 году) донья Каридад была завербована НКВД – лично Н.И. Эйтингоном, и целью ее визита к сыну было убедить его работать вместе с ней на Советский Союз, выполняя поручения тайного и крайне важного характера.

Как утверждали позже некоторые историки, генерал Эйтингон якобы находился в интимных отношениях с доньей Каридад. Более того, этот советский офицер и потом, после 1940 года, чаще, чем того требовала оперативная необходимость, посещал одну из московских квартир, где она жила. Эта «вольность» потом якобы была поставлена генералу в вину, когда военный трибунал в 1954 году выносил «пособнику Берии» приговор. Весьма осведомленный генерал НКВД П.А. Судоплатов всегда утверждал, что слухи о близости Наума Эйтингона и Каридад дель Рио – не более чем «вздорные измышления».

Внук Троцкого В.П. Волков писал:

«Эйтингон участвовал в Гражданской войне в Испании под псевдонимом генерал Котов. Там же он сошелся с барселонской коммунисткой Каридад Меркадер, завербовав ее, а позднее и ее сына, Рамона Меркадера, в качестве агентов НКВД»{201}.

В биографии Рамона Меркадера имеется определенный пробел. Некоторые авторы утверждают, что он был в Советском Союзе, где проходил подготовку в одной из спецшкол НКВД. Однако есть все основания считать, что это не так. Спецподготовка, скорее всего, могла проходить на территории Франции, и, кроме того, есть свидетельства людей, утверждавших, что Рамон находился в Испании и в 1937, и в 1938 годах.

Генерал П.А. Судоплатов в своей книге сообщает:

«Рамон Меркадер сам вызвался выполнить задание, используя знания, полученные им в ходе партизанской войны в Испании. Во время этой войны он научился не только стрелять, но и освоил технику рукопашного боя»{202}.

Получается, Рамон Меркадер был готов убить «демона революции» любым способом, а его мать, взволнованная и одновременно гордая его ролью в предстоящей операции, дала сыну свое «благословение».

Рамон Иванович Лопес. 1970-е

Есть информация, что П.А. Судоплатов (в ту пору еще простой агент НКВД), убивший лидера украинских националистов Евгения Коновальца, передав тому 23 мая 1938 года в ресторане роттердамской гостиницы «Атланта» замаскированную под коробку конфет бомбу, на обратном пути в СССР провел в Барселоне три недели. Якобы в это время он встречался с Рамоном Меркадером.

В июне 1938 года Рамон появился в Париже под именем сына бельгийского дипломата Жака Морнара с четко поставленной задачей: соблазнить Сильвию Агелофф – активистку троцкистской Социалистической рабочей партии, и, таким образом, получить доступ в близкие к Льву Давидовичу круги.

Эта девушка не пользовалась успехом у мужчин. Элегантный Меркадер пленил ее, и это предопределило судьбу Льва Давидовича – «ликвидатор» получил доступ в дом Троцкого именно через Сильвию.

В марте 1939 года П.А. Судоплатов, делавший стремительную карьеру в НКВД, получил от товарища Сталина указание на физическое устранение Троцкого, и Эйтингон занялся разработкой операции «Утка».

Невольно возникает вопрос: зачем Сталину нужно было давать Троцкому беспрепятственно покинуть Советский Союз, а затем придумывать, как устранить его в далекой Мексике? Зная непостижимую жестокость советского вождя, порой кажется, что ему мало было физически уничтожить оппонента – ему непременно требовалось, чтобы Троцкий долго и мучительно страдал перед смертью.

Лев Давидович Троцкий (Бронштейн) – видный деятель международного коммунистического движения, теоретик и практик марксизма, один из организаторов революции 1917 года и создателей Красной Армии, один из основателей и идеологов Коминтерна, в первом советском правительстве – нарком по иностранным делам, а потом, с 1918 по 1924 год, – нарком по военным и морским делам, член Политбюро ВКП(б) – в 1927 году, проиграв борьбу за власть товарищу Сталину, был снят со всех постов, исключен из партии и сослан в Алма-Ату.

Ослепительная звезда Троцкого в один миг закатилась, а в 1929 году в довершение ко всему он еще и был выдворен за пределы СССР. В том же году он прибыл в Турцию – на остров Принкипо, что в Мраморном море, вблизи Константинополя.

Поселившись в Турции, Лев Давидович издавал «Бюллетень оппозиции», написал автобиографию «Моя жизнь», создал свое основное историческое сочинение «История русской революции», посвященное событиям 1917 года, а главное – выдавал одну за другой обличительные статьи против И.В. Сталина. Последнему это, конечно же, не понравилось, и спецслужбам был дан приказ подготовить план физического устранения противника.

В 1932 году Троцкий перебрался из Турции во Францию, но пробыл там недолго. В 1935 году он обосновался в Норвегии. И всюду Лев Давидович продолжал яростно критиковать политику советского руководства, опровергая утверждения официальной пропаганды и статистики. За это в 1932 году он был лишен советского гражданства.

С такой непримиримой позицией Троцкому было нелегко где-то прочно осесть после высылки из СССР. Многие помнили его предреволюционные метания по Европе, знали его как радикального политика и крайне неуживчивого человека, генерирующего вокруг себя проявления агрессии и экстремизма. В свое время его высылали из Австрии и Германии, сажали за решетку в Испании и Франции, не впускали в Англию, Швейцарию и Италию. За прошедшие с тех пор годы это не могло забыться. Норвегия, не желавшая ухудшать отношения с СССР, стала всеми силами избавляться от столь опасного «гостя»: у Троцкого были конфискованы все его произведения, а сам он был помещен под домашний арест.

Полпред СССР в Норвегии И.С. Якубович потребовал немедленной высылки Троцкого из страны. Требовали его удаления и представители правых партий. Вопреки отчаянным протестам Льва Давидовича в декабре 1936 года правительство Норвегии приняло решение о высылке. Более того, ему даже стали угрожать выдачей советскому правительству.

В конце 1936 года Троцкий решил покинуть негостеприимную Европу, найдя себе убежище в Мексике – подальше от Советской России и агентов Кремля.

19 декабря 1936 года он покинул Норвегию на нефтеналивном танкере «Руфь», который 9 января 1937 года прибыл в мексиканский порт Тампико.

В Мексике Троцкий поселился со своей женой Натальей Львовной Седовой в доме художников Фриды Кало и Диего Риверы, находившемся на южной окраине мексиканской столицы – в Койоакане (слово «Койоакан» в переводе с языка ацтеков означает «логово»).

Но мстительный товарищ Сталин не оставил его в покое. Прежде чем заняться самим «врагом номер № 1», последовательно устранил многих близких ему людей. В январе 1937 года старший сын Троцкого от гражданского брака с Натальей Седовой Лев Львович Седов (активный участник троцкистского движения) был объявлен вне закона. А 16 февраля 1938 года живший в Париже Лев Львович «вдруг» умер. Умер он якобы от банального аппендицита, но большинство политических сторонников Троцкого тут же сочло, что он был либо убит сталинскими агентами в больнице, либо отравлен ими ранее (до операции он болел около года).

Троцкий и его жена в Мехико. 1937

В 1937–1938 годах были расстреляны младший сын Троцкого Сергей Львович Седов, старший брат Александр Давидович Бронштейн, первая жена Анна Львовна Соколовская и мужья дочерей. Тогда же были арестованы сестра Троцкого О.Д. Каменева, жена Б.А. Бронштейна, второй сын и дочь А.Д. Бронштейна, жена С.Л. Седова и ряд других более дальних родственников.

Человек, привыкший повелевать многотысячными армиями, теперь жил в постоянном страхе. Морально раздавленный, оставшийся без самых дорогих ему людей, Троцкий испил чашу земного страдания до дна – но по-прежнему не собирался сдавать идейных позиций, что и заставило Сталина принять, наконец, решение о его устранении.

Н.И. Эйтингон подготовился к операции основательно. Первое покушение на Троцкого, состоявшееся 24 мая 1940 года и осуществленное группой мексиканских и испанских коммунистов под руководством художника-монументалиста и убежденного сталиниста Хосе Давида Альфаро Сикейроса[16] (так называемая группа «Конь»), провалилось. И теперь была задействована вторая группа – «Мать», куда входили Рамон Меркадер и его мать, тоже бывшая к тому времени настоящей ультрасталинисткой.

Жить Троцкому оставалось менее трех месяцев, и он прекрасно осознавал это. Его внук В.П. Волков позднее вспоминал:

«После покушения были приняты дополнительные меры безопасности, и мы больше уже не выезжали за город. Кроме того, сторонники Троцкого в коммунистической партии США приняли решение усилить охрану дома, где жил дедушка. Был организован сбор денег, на которые укрепили забор и наняли еще охранников. Но сам Лев Троцкий считал, что все эти меры были несерьезны и напрасны. Он был уверен, что если спланируют еще одно покушение, оно будет организовано иначе. Да и манера его осуществления будет другой.

Однако он не хотел стать затворником, прекратив все отношения с внешним миром. Дом Троцкого никогда не был закрытым. К нам часто приходили журналисты, интеллектуальные люди того времени, даже люди из других стран приезжали»{203}.

Причина такого поведения Троцкого заключалась в том, что внутренне он был готов умереть, и, возможно, в гораздо большей степени, чем он сам себе признавался. Где-то за пределами своего сознания он понимал, что проиграл битву со своим смертельным врагом, поэтому спокойно ждал неизбежного исхода.

К тому времени Рамон Меркадер через влюбленную и слепую по причине этой любви Сильвию Агелофф втерся в доверие к Троцкому, безраздельно доверявшему своей сотруднице и симпатизировавшему молодым зарубежным коммунистам.

Меркадер часто приносил Троцкому свои статьи, написанные, конечно же, специально для этого в Москве. Вот и в этот день, 20 августа 1940 года, Рамон Меркадер явился к Троцкому с просьбой, чтобы тот оценил «написанный им» материал.

Внук Троцкого В.П. Волков потом вспоминал о Рамоне Меркадере:

«Этот человек был фанатом сталинизма, участником гражданской войны в Испании. Сейчас, когда стали доступны архивы КГБ, можно с большой точностью проследить все шаги по подготовке убийства Троцкого. Подготовка шла по следующей схеме: Сталин, Берия, Леонид Эйтингтон[17], его любовница, Каридад Меркадер, и ее сын, каталонец Рамон Меркадер (под псевдонимом Джексон[18]). Именно они были людьми, убившими руководителя Красной Армии и соратника Ленина»{204}.

Внук Троцкого В.П. Волков писал:

«Рамон оказался прекрасным исполнителем. Очень умный, физически тренированный, он бегло говорил на нескольких языках и отличался редким самообладанием. Вдобавок имел быструю реакцию, фотографическую память, способность ориентироваться в темноте и усваивать сложнейшие инструкции. Будучи схваченным после убийства Троцкого, Рамон за месяцы интенсивных допросов не выдал никакой информации об НКВД. Его личность установили только в 1953 году.

В интересах задания назвавшись журналистом Жаком Моринаром, будущий убийца завел роман с Сильвией Агелофф, секретаршей Троцкого, и та никогда не сомневалась в искренности любви партнера. Он демонстрировал полное безразличие к политике, рассказывая с любовью о вымышленной им богатой матери в Бельгии.

Таким образом, Меркадер как поклонник Сильвии, а потом как журналист постепенно вошел в доверие к охране и самому Троцкому. Несколько раз дедушка рецензировал его статьи. Злоумышленник часто приглашал сотрудников охраны пообедать в дорогих столичных ресторанах. А когда он уезжал из Мехико, то оставлял свой автомобиль охране»{205}.

На протяжении нескольких недель Рамон Меркадер посещал дом Троцкого и не вызывал у того подозрений. Это тем более удивительно, что вскоре после нападения группы Сикейроса Троцкий сказал мексиканскому журналисту Эдуарду Варгасу: «Я буду убит либо одним из тех, кто находится здесь, либо одним из тех, кто имеет доступ в этот дом. Потому что Сталин не может оставить меня в живых»{206}.

Когда Л.Д. Троцкий проникся полным доверием к Рамону Меркадеру, тот завернул в плащ ледоруб с укороченной рукоятью (в НКВД ему настоятельно рекомендовали не полагаться на темноту и огнестрельное оружие) и появился в доме под предлогом того, что ему надо посоветоваться с хозяином по поводу важной статьи. В тот роковой день «Джексон», несмотря на жару, пришел в шляпе и наглухо застегнутом плаще, под которым уместились и ледоруб, и пистолет крупного калибра. У Троцкого не было ни единого шанса.

Вид «Джексона» был очень необычным, а цвет лица – серо-зеленым. Встретившая его Наталья Ивановна Седова спросила:

– Почему вы в шляпе и с плащом? Погода ведь такая солнечная.

– Да, но вы знаете, это ненадолго, может пойти дождь, – ответил «Джексон».

Затем он направился к Л.Д. Троцкому. Наталья Ивановна еще раз спросила:

– А ваша статья готова?

– Да, готова.

Как обычно, Троцкий, обменявшись несколькими словами с «Джексоном», пригласил его в свой кабинет. Через несколько минут Рамон Меркадер нанес ледорубом по его затылку страшный удар, который, как он полагал, немедленно убьет Льва Давидовича. Ледоруб вошел в череп на семь сантиметров. Однако Троцкий не умер. Он пронзительно закричал, повернулся, напал на убийцу, укусил его за руку и успел схватиться за ледоруб. Несмотря на повторный удар, он нашел в себе силы выбраться из кабинета в гостиную. На крики прибежали охранники и схватили «Джексона».

Вспоминая об этих минутах, Н.И. Седова потом рассказывала:

«Я услышала ужасный, потрясающий крик. Не отдавая себе отчета, чей это крик, я бросилась на него. Между столовой и балконом, на пороге, у косяка двери, опираясь на него… стоял Лев Давидович… с окровавленным лицом и ярко выделяющейся голубизной глаз без очков и с опущенными руками… Я обняла его… Мы отошли на несколько шагов, и Л.Д. с моей помощью опустился на пол, на дорожку.

– Знаешь, там,– он глазами указал на дверь своей комнаты.– Я почувствовал… понял, что он хочет сделать… он хотел меня… еще раз… но я ему не дал,– говорил спокойно, тихо, прерывающимся голосом»{207}.

Согласно первоначальному сценарию покушения, роль Меркадера была второстепенной. Он должен был только подробно описать дом Троцкого и изложить типичный распорядок дня в этом доме. Однако после того как первое покушение на Троцкого провалилось, люди из НКВД приказали Меркадеру совершить убийство.

Когда Меркадера схватили, охранники принялись жестоко избивать его. В этот момент покушавшийся – в первый и последний раз – потерял контроль над собой, однако он не забыл о том, что ни в коем случае не должен говорить по-испански. Он кричал на французском языке:

– Они заставили меня сделать это… Пожалуйста, убейте меня! Я желаю умереть!

Его жертва еще успела сказать:

– Его убивать нельзя… Надо заставить его говорить… Узнайте, кто его послал…

Охрана попыталась выполнить приказ Троцкого до прибытия полиции, но, несмотря на жестокие побои, Рамон Меркадер молчал. Тем временем прибыли врачи, пытавшиеся спасти истекающего кровью Льва Давидовича.

Тот еще успел прошептать:

– Я чувствую… Это конец… На этот раз они преуспели…

Внук Троцкого В.П. Волков потом вспоминал:

«Я возвращался в хорошем настроении из школы, шагая по улице Венской, в конце которой стоял наш дом. Внезапно я заметил вдали нечто необычное: на пыльной дороге был небрежно припаркован автомобиль, а полицейские стояли у входа в дом. Я почувствовал, что в доме произошло нечто ужасное, и что на этот раз мы окажемся менее удачливы, чем прежде.

Инстинктивно я ускорил свой шаг, быстро подошел к открытым воротам и вошел в сад, где столкнулся с американским охранником Гарольдом Робинсоном. Он был очень возбужден, держал в руках револьвер, и громко повторял: „Джексон! Джексон!“

В этот момент я не понял значение этого восклицания. Какое отношение имел к тому, что случилось, приятель американской троцкистки Сильвии Агелофф? Но когда я подошел к дому, то натолкнулся на удерживаемого двумя полицейскими человека с лицом, покрытым кровью, которого немедленно узнал. Этого человека я знал как Джексона. Он повторял: „Моя мать в их руках! Они заставили меня сделать это!“

Подбежавшие телохранители деда начали избивать убийцу. Когда я приблизился к кабинету дедушки, то увидел его лежавшим на полу в окружении бабушки и сотрудников охраны»{208}.

Троцкий был помещен в госпиталь. Там он впал в бессознательное состояние, у него отнялись конечности. На следующий день, 21 августа 1940 года, в 7 часов 25 минут вечера по местному времени он скончался.

Во время покушения Рамона Меркадера его мать вместе с Н.И. Эйтингоном находилась в машине неподалеку от дома Троцкого, чтобы сразу же после убийства увезти «Джексона» по заранее разработанному маршруту – в США, оттуда пароходом во Владивосток, а затем – в Москву. Когда стало ясно, что Рамон Меркадер схвачен, Эйтингон и донья Каридад немедленно скрылись, а затем перебрались на Кубу. Спустя некоторое время они уже были в США, где совместно с нью-йоркской резидентурой НКВД провели «большую организационную работу по облегчению участи» Рамона Меркадера.

Дом Льва Троцкого в Койоакане. Ныне музей Троцкого

Незадолго до нападения Гитлера на СССР Н.И. Эйтингон и Каридад дель Рио прибыли в Москву. За несколько дней до начала войны они вместе с генералом П.А. Судоплатовым были приглашены в Кремль, где «всесоюзный староста» М.И. Калинин вручил им ордена Ленина.

В первые годы войны донья Каридад жила в Уфе. В 1944 году она сумела добиться разрешения переехать во Францию, в Париж, откуда она всего два раза приезжала в гости к сыновьям, оставшимся в Москве. Умерла она в 1975 году.

Судьба Рамона Меркадера сложилась сложно, но в целом достаточно благоприятно. Его первым адвокатом стала кубинка Офелия Домингес, известная юристка, выступавшая «под легендой» дальней родственницы обвиняемого. Л.П. Берия объявил генералу П.А. Судоплатову о решении не жалеть денег для защиты секретного агента. Адвокаты должны были доказать, что убийство не имеет никакого отношения к деятельности НКВД.

По словам Луиса Меркадера, брата убийцы Троцкого, во время пребывания Рамона в тюрьме на него было израсходовано около пяти миллионов долларов. Эти средства шли не только на оплату лучших адвокатов, но и на всемерное облегчение условий тюремного заключения (Меркадер, например, «снимал» в тюрьме роскошный «отдельный номер» со всеми удобствами, включая даже редкую по тем временам новинку – телевизор), а также на содержание агентов в Мехико, которые осуществляли с арестованным бесперебойную связь. Эти агенты через посредников были связаны с резидентурой в Нью-Йорке. Такая цепочка связи успешно функционировала вплоть до конца 1943 года, когда после восстановления дипломатических отношений между СССР и Мексикой там стали действовать резиденты советской внешней разведки, которым были переданы каналы связи с Рамоном Меркадером.

В конечном итоге, мексиканский суд в мае 1944 года вынес окончательный приговор: двадцать лет тюремного заключения. Такова была высшая мера наказания в этой стране.

На протяжении нескольких лет мексиканские власти прилагали усилия для выявления подлинного имени Меркадера. Полиция установила, что убийца не является ни бельгийцем, ни французом, ни канадцем. Выйти же на «испанский след» мешало то обстоятельство, что заключенный упорно заявлял, что не знает испанского языка, и ни разу ничем не обнаружил это свое знание.

Лишь когда в Мексику было доставлено из Испании полицейское досье Рамона Меркадера, его дальнейшее запирательство стало бессмысленным. Перед лицом неопровержимых улик он признал свое настоящее имя и свое происхождение. Однако вплоть до освобождения он отказывался признать, что убил Троцкого по приказу из Москвы, всячески подчеркивая, что убийство спланировал и осуществил исключительно он один и по исключительно личным мотивам (согласно «легенде», он хотел жениться на Сильвии Агелофф, секретарше Троцкого, но тот якобы не разрешил этот брак).

Некоторые историки утверждают, что стойкость Меркадера объяснялась в том числе и тем, что в тюрьме нашли возможность известить его о том, что стоит ему заговорить, как его любимая мать тут же «случайно погибнет», например, в автомобильной катастрофе… Да он и без всяких преупреждений прекрасно это понимал.

Тюремный срок в мексиканской тюрьме Рамон Меркадер отбыл полностью, «от звонка до звонка». Незадолго до выхода из тюрьмы ему был вручен чехословацкий паспорт. 6 мая 1960 года он был выпущен на свободу и в тот же день вылетел в Гавану. 7 мая он уже находился на борту теплохода, направлявшегося из Гаваны в Москву. Еще через две недели он был в Москве, где ему выдали советские документы на имя Рамона Ивановича Лопеса.

Председатель КГБ А.Н. Шелепин направил Н.С. Хрущеву докладную записку с предложениями о награждении Рамона Меркадера, предоставлении ему советского гражданства и решении вопросов его материального обеспечения. В этой записке, в частности, было сказано:

«В силу своей безграничной преданности делу коммунизма и Советскому Союзу в период следствия и судебного разбирательства, а также на протяжении почти 20-летнего пребывания в тюрьме в условиях не прекращавшейся против него кампании угроз и провокаций, проявил смелость, стойкость и высокую идейность, присущие настоящему коммунисту, и сохранил в тайне свою связь с органами государственной безопасности Советского Союза»{209}.

На основе этой записки 31 мая 1960 года был подписан секретный указ Президиума Верховного Совета СССР, в котором говорилось:

«За выполнение специального задания и проявленные при этом героизм и мужество присвоить тов. Лопесу Рамону Ивановичу звание Героя Советского Союза с вручением ему ордена Ленина и медали „Золотая Звезда“»{210}.

Герою Советского Союза Рамону Меркадеру дали специальную генеральскую пенсию от КГБ, должность сотрудника Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, четырехкомнатную квартиру в Москве и подмосковную государственную дачу.

Тем не менее обласканный советскими властями Рамон Меркадер временами проявлял строптивость. Например, когда он только приехал в СССР, он первым делом спросил, где может найти Эйтингона, и был изумлен, узнав, что его наставник и непосредственный руководитель находится в тюрьме. В течение 60-х годов Меркадер неоднократно обращался в ЦК и КГБ с просьбами об освобождении Эйтингона и Судоплатова[19]. Он сумел дойти даже до «серого кардинала» советского строя М.А. Суслова, который заявил ему:

– Мы решили для себя судьбу этих людей раз и навсегда. Не суйте нос не в свои дела.

В начале 70-х годов Меркадер (в то время Рамон Иванович Лопес) заявил, что тяжело переносит российский климат. Узнав об этом, «кубинские друзья» пригласили его в свою страну, предложив ему работать в качестве консультанта по вопросам трудового воспитания в системе МВД. В этой стране он и скончался 18 ноября 1978 года от саркомы легкого.

Говорят, что незадолго до смерти Рамон Меркадер сказал: «Если бы мне пришлось заново прожить сороковые годы, я сделал бы всё, что сделал»{211}.

Следуя воле умершего, урна с его прахом была захоронена на Кунцевском кладбище в Москве. Ракель Мендоса, вдова Рамона Меркадера, долгое время работала диктором в испанской редакции Московского радио.

По сюжету, две молодые американки Вики и Кристина проводят свои летние каникулы в Барселоне. Они очарованы городом, а также одним молодым художником Антонио. Вики – старомодна и настроена на серьезные отношения: ухаживания, свидания и свадебную фату в финале. Кристина – сексуально раскрепощена, раскованна и привлекательна в своей бунтарской сущности. А у Антонио есть темпераментная бывшая жена…

Бюджет фильма составил 20 миллионов долларов, а в главных ролях в нем снялись Ребекка Холл, Скарлетт Йоханссон, Хавьер Бардем и Пенелопа Крус.

На съемках картины и начался роман Пенелопы Крус и Хавьера Бардема, которые поженились в 2010 году и составили одну из самых харизматичных пар мирового кинематографа. Впрочем, познакомились они гораздо раньше – в 1992-м, на съемках «Ветчины, ветчины» (Jamón, jamón) – киноленты, с которой началась успешная карьера обоих.

В фильме Вуди Аллена Пенелопа Крус играет эксцентричную бывшую жену Хуана Антонио (Бардем) – харизматичного художника, который соблазняет молодых американок Вики и Кристину. Пылкая испанка играет роль второго плана, но на экране она блистает так, что порой даже затмевает своих партнеров по фильму. Эта роль принесла ей «Оскар» за лучшую женскую роль второго плана в 2009 году, а сама Пенелопа Крус вошла в историю, став первой испанской актрисой, удостоенной признания киноакадемии.

Когда съемки в Барселоне были в самом разгаре, в прессе начали появляться сообщения о том, что Хавьер Бардем очаровал свою экранную партнершу. Но не Пенелопу Крус, а Скарлетт Йоханссон. Конец этим слухам положил на тот момент будущий, а теперь уже бывший муж Скарлетт Райан Рейнольдс, прилетевший к ней из Соединенных Штатов.

Фильм «Жизнь не может быть скучной» (2011) – комедия, снятая известным индийским режиссером Зоей Ахтар, в которой играют индийские актеры Ритик Рошан, Фархан Ахтар и Абхай Деол. Фильм повествует о том, как перед свадьбой индиец Кабир решает провести мальчишник в трехнедельном путешествии по Испании с двумя лучшими друзьями Имраном и Арджуном. Фильм снят в «неиндийском» формате: традиционные танцы и песни занимают в нем совсем немного экранного времени.

В год выхода фильма поток туристов из Индии в Испанию увеличился в 1,5 раза – с 75 тысяч человек в начале 2011 года до 115 тысяч человек во второй половине года, и особой популярностью у них пользовались места, показанные в фильме.

За 2016 год в Барселоне было проведено 3127 съемок. В основном фотосъемки (1004) и съемки короткометражных фильмов (493). Также в течение 2016 года в городе было снято 38 полнометражных и телевизионных художественных фильмов и 28 документальных фильмов. Основными по количеству проведенных съемок стали районы Старый город (741 съемка в 2016 году), Сан-Мартин (540) и Эшампле (492). Названные места являются лидерами на протяжении всего периода, за который имеются отчеты Комиссии кино, то есть с 2008 года. Кроме того, в 2016 году выделился район Сантс-Монжуик (387 съемок){213}.

Очень популярны для съемок барселонские общественные места: площади, парки и пляжи. Кроме того, оказываются востребованными музеи (этим они обязаны документальным фильмам) и рынки, «которые в Барселоне отличаются особой аутентичностью (например, ни с чем не сравнимый центральный рынок города Ла-Бокерия)»{214}.

Среди иностранных кинопроизводителей рынки как место для съемок привлекают внимание прежде всего британцев, японцев и немцев. Хотя большая часть локаций находится в Старом городе и других районах-лидерах, в последние годы на экранах появляются и новые, ранее совсем не освоенные туристами места. Например, район Сант-Адрия и Фабрика творчества Fabra & Coats (это своеобразный культурный центр, расположенный в здании фабрики 1910-х годов, преобразованной из индустриального пространства в инновационную территорию).

Сейчас в Барселоне выделились несколько туристических маршрутов по мотивам фильмов. Любой из таких маршрутов можно пройти с гидом, который расскажет о фильмах, снятых здесь, о съемочном процессе, о кинолокациях и достопримечательностях, появляющихся на экране. По мотивам упомянутого фильма «Жизнь не может быть скучной» предлагается тур по Барселоне и побережью продолжительностью 15 дней с посещением ресторанов, где ели и пили главные герои, ночевкой в отелях, где они спали и т. д.

Популярен маршрут «по местам» фильма Вуди Аллена, где, помимо самых известных локаций (Саграда Фамилия или парк Гуэль), появляются такие места, как Каса Мила (творение Антонио Гауди).

Сцена знакомства девушек с неординарным героем Хавьера Бардема была снята в действующем ресторане Els 4 Gats (Четыре кота) – это легендарное богемное кафе, завсегдатаями которого были Пабло Пикассо, Антонио Гауди и композитор Исаак Альбенис. А диалог о любви между героем Хавьера Бардема и героиней Скарлетт Йоханссон происходит в парке Тибидабо. Этот же парк аттракционов можно увидеть и в психологическом триллере «Машинист» (The Machinist) 2003 года с Кристианом Бэйлом в главной роли.

На маршруте «по местам» фильма 1999 года легендарного режиссера Педро Альмодовара «Всё о моей матери» (Todo sobre mi madre) можно увидеть Дом Шелка (Casa de la Seda, Старый город), Касас Рамос (жилой «Пчелиный дом» в стиле модерн) и знаменитый театр Тиволи (Эшампле). Эта кинолента, удостоившаяся 40 наград на кинофестивалях по всему миру (в том числе «Сезара», «Золотого глобуса» и «Оскара» как лучший иностранный фильм), повествует о женщине, которая после трагической смерти сына Эстебана возвращается в Барселону, чтобы найти отца сына, от которого она сбежала шестнадцать лет назад. Ей приходится окунуться в ностальгическую атмосферу, которая напомнит ей причину, по которой она оставила отца своего сына.

Дом Касас Рамос

В кадре появляется немало исторических достопримечательностей, в том числе Саграда Фамилия и старинное кладбище Монжуик. В сцене, где героиня фильма приезжает на такси, на заднем плане можно заметить монумент Христофору Колумбу. А особенно преданные поклонники творчества Педро Альмодовара при желании могут отыскать и барселонское жилье главной героини, расположенное на Avinguda del Príncep d’Astúries.

Также Барселона является «действующим лицом» фильма 2006 года Тома Тыквера «Парфюмер: история одного убийцы» (Das Parfum. Die Geschichte eines Mörders). Основным местом действия драмы там становится Готический квартал: Королевская площадь, Кафедральный собор и множество маленьких улочек центра. Кроме того, в фильме появляется парк Лабиринто-де-Орта (и, кстати, именно после этой ленты это историческое место, расположенное почти на окраине города, стало популярным среди туристов). Роман Патрика Зюскинда о гениальном парфюмере-убийце Жане-Батисте Гренуе хотели экранизировать многие режиссеры, но решился сделать это Том Тыквер, который превратил Барселону в декорации французского города XVIII века.

Из-за «состаривания» некоторые из барселонских достопримечательностей распознать удастся не сразу. Их в фильме настолько много, что вполне хватит на целый тур по городу. Сцена, в которой главный герой идет по многолюдной «парижской улице», на самом деле была снята на Carrer de Ferran, специально «состаренной» с помощью компьютерной графики. «Роль» парижского рыбного рынка, где, по сюжету, родился главный герой, в фильме «исполнила» Plaza Mercé в Готическом квартале. А свое первое убийство Жан-Батист Гренуй совершил в знаменитом месте Барселоны – на Plaça de Sant Felip Neri, со всех сторон окруженной готическими постройками. Зеленый парк, выполненный в виде лабиринта, в котором герои фильма играют в прятки, существует на самом деле. Это Лабиринт Орта, один из старейших в Европе парков подобного типа. И, наконец, эпическая и многолюдная заключительная сцена была снята в месте, которое практически не нуждается в искусственном «состаривании», – на Plaza Mayor, расположенной в уникальном музее под открытым небом «Испанская деревня» (Poble Espanyol) – архитектурно-этнографическом парке, созданном в 1929 году и находящемся на горе Монжуик.

Афиша фильма «Сальвадор». 2006

Еще один популярный маршрут кинематографического туризма – это Барселона фильма 2006 года «Сальвадор» (Salvador) режиссера Мануэля Уэрги. На этой экскурсии можно увидеть Пенитенциарный центр для мужчин в Барселоне, известный как тюрьма Модело, и Университет Барселоны (оба места находятся в районе Эшампле). Действие картины происходит в начале 1970-х годов.

«Роль» дома семейства Пуч Антик выполнило здание на улице Passatage del Crèdit в Готическом квартале, а в кадрах с ограблением можно заметить, что съемки проходили на Gran Vía de Carlos III, что буквально в двух шагах от знаменитого стадиона «Камп Ноу».

Если говорить о Барселоне в кино, то мы можем увидеть, как этот город умеет преображаться и в разных фильмах выглядит совершенно по-разному – мрачным в переулках Готического квартала в фильме «Парфюмер»; в стиле модерн с акцентом на свет, цвет и творения Гауди в фильме «Вики, Кристина, Барселона»; сумрачным и порой зловещим в фильме «Сальвадор»…

У кинематографического туризма есть и обратная сторона. Согласно опросам, 31,78% жителей Старого города беспокоит повышенный шум, который создают туристы, а также высокая концентрация людей на улицах. 72% горожан считают, что туризм позитивен для Барселоны, но 65% выступают против дальнейшего роста числа туристов{215}.

На примере Барселоны мы увидели, как туризм кинематографический дополняет традиционный городской, включающий в себя архитектурный, кулинарный туризм, посещение музеев и парков. В захватывающих сюжетах кинокартин талантливых режиссеров и актеров реальные «декорации» показаны в новом свете, что делает их еще более интересными для посещений, чему способствует появление особых коммерческих предложений.

ЕКАТЕРИНА ДМИТРИЕВНА БЕЛОВА, российский экономико-географ

Этот флаг был утвержден временной конституцией Каталонской республики, принятой и утвержденной Учредительным собранием Каталонии, которое было созвано в изгнании на Кубе в 1928 году. Он был создан по примеру флага самой Кубы, официально провозгласившей республику 20 мая 1902 года. У кубинцев полосы были синие и белые, а треугольник – красный, а у каталонцев – полосы красные и желтые, а треугольник – синий.

В 1960-х годах была образована Социалистическая партия национального освобождения каталонских территорий (Partit Socialista d’Alliberament Nacional dels Països Catalans). Эта партия придерживалась марксистской идеологии, поэтому цвет звезды был заменен на красный. Так появилась «красная эстелада» (с четырьмя красными полосами на желтом фоне и с красной звездой в желтом треугольнике).

4 апреля 1931 года Франсеск Масиа провозгласил Каталонскую республику, и после этого стал настоящим символом для всех, кто и сегодня ратует за новое независимое государство Европы. Правда, Каталонская республика в качестве самостоятельного государства просуществовала ровно три дня и 17 апреля 1931 года приказала долго жить.

Франсеску Масиа в Барселоне установлен довольно странный памятник, который стоит там, где от площади Каталунья начинается бульвар Рамблас. Памятник появился в 1991 году, аккурат в 58-ю годовщину со дня смерти Масиа. Его автор – барселонец Жозеп Субиракс, создавший фигуры на фасаде Страстей Господних церкви Саграда Фамилия.

Это монументальная и совершенно непонятная конструкция, выполненная из железобетона и представляющая собой перевернутую лестницу, три первых ступени которой вмонтированы в пьедестал и символизируют, как говорят, три года нахождения Масиа у власти в качестве главы правительства Каталонии. Лестница резко обрывается в никуда, что должно, по всей видимости, символизировать будущее Каталонии, которое наступает постепенно, шаг за шагом, но всё еще полно неопределенности.

В 1930-х Каталония в ходе начавшейся гражданской войны объединилась с центральным республиканским правительством в противостоянии диктатуре генерала Франко. Но диктатура одержала победу.

Репрессии, обрушившиеся на каталонцев, в значительной степени способствовали популяризации движения за каталонскую независимость.

Автономный статус был предоставлен Каталонии в 1978 году, а вместе с ним и официально был признан каталанский язык. Принятая тогда конституция стала итогом того, что принято называть «вынужденным компромиссом».

Что касается каталанского языка, то он на протяжении практически всей своей истории не отделялся от окситанского или провансальского, считаясь его диалектом, однако ряд особенностей позволил ему выделиться в отдельный язык.

Лингвисты и по сей день не пришли к единому мнению о том, к какой подгруппе романских языков стоит отнести каталанский.

Сегодня этот язык является официальным языком Каталонии, а также исторической области Руссильон во Франции, государства Андорра и города Альгеро на острове Сардиния (Италия). По оценкам, по объему использования каталанский язык занимает 22-е место в мире (на нем еще говорят в Аргентине и на Кубе).

Существуют два варианта названия языка: каталанский и каталонский. Русская лингвистическая литература использует первую форму названия, а вторая используется, когда о языке говорят как о чем-то, принадлежащем территории, носящей название Каталония.

Первые памятники каталанского языка датируются XI веком, и считается, что каталанский произошел от народной («вульгарной») латыни, на которой говорили на севере Иберийского полуострова. Однако на территории самой Каталонии вплоть до середины XIII века литературным языком (особенно в поэзии) был провансальский. В IX веке Каталония обрела независимость, став самостоятельным Барселонским графством, и началось формирование культуры, изолированной от влияния Испании.

О том, что каталанский язык – это не диалект окситанского, впервые заявил немецкий лингвист Фридрих Кристиан Диц, который охарактеризовал каталанский как «самостоятельный язык, ближайшим образом родственный провансальскому», но «не являющийся его диалектом»{217}.

Последующие за Дицем ученые, которые выделяли каталанский как отдельный язык, относили его либо к галло-романской подгруппе, либо к иберо-романской подгруппе.

В Средние века в ходе Реконкисты, итогом которой стало образование Испанского королевства, в состав которого вошла и Каталония, каталанский язык был вытеснен испанским в большинстве сфер употребления, а с XVI века начался упадок каталанской литературы.

Андрес Кортес и Агилар. Речной пейзаж с прачкой и рыбаком. 1863

В начале XIX века каталанский развивался на уровне разговорной речи, но не использовался больше ни в одной сфере, а в конце тридцатых годов XX века, после поражения Республики, он был вообще запрещен.

Лишь после смерти диктатора Франко, в 1983 году, когда Каталония стала автономной областью, каталанский снова получил статус официального языка согласно закону «О лингвистической нормализации в Каталонии».

Современные исследования каталанского показывают, что этот язык нельзя в полной мере отнести ни к галло-романской, ни к иберо-романской подгруппам. Некоторые современные лингвисты возражают против объединения провансальского и каталанского и настаивают на выделении этих языков в отдельную окситано-романскую подгруппу.

В любом случае, каталанский язык сильно отличается от испанского.

В Каталонии, со столицей в Барселоне, тоже предпочитают говорить на собственном языке, и не дай Бог некаталонцу испанского происхождения обратиться к каталонцу на кастильском наречии. Он услышит много неприятного в свой адрес.

ДРЮ ЛОНЕЙ, английский писатель, живущий в Испании

Человеку, не знающему испанский, но владеющему французским, в принципе, довольно просто ориентироваться в Каталонии. При этом, конечно же, каталанский язык имеет множество оригинальных черт, не встречающихся ни в одном из романских языков.

Типичный пример: глагол «говорить» переводится на каталанский как parlar. На испанском же это будет звучать как hablar. Прилагательное «любимый» переводится на каталанский как favolare, на испанском же это звучит как favorito, на французском – favori, на португальском – falar.

Каталанский позаимствовал некоторые слова из французского и даже из арабского языков.

Происходили и обратные заимствования из каталанского в романские языки. Например, название знаменитого блюда «паэлья» заимствовано многими языками мира именно из каталанского (paella).

«Не только романские языки оказывали влияние на каталанский, но и каталанский дал этим и другим языкам мира ранее не встречающиеся нигде слова»{218}.

Каталанский язык на протяжении всей своей истории подвергался различным влияниям, как и сама Каталония. И каталонцы сейчас берегут свой язык, стараясь обособить его, в первую очередь, от испанского.

* * *

С середины 1980-х в Каталонии на базе регионалистских движений сложилась обособленная от испанской партийная система.

Партии стали вовлечены в два конфликта: с центральными органами власти, а также с местными «происпански» настроенными слоями общества. Лидер правящей партии «Конвергенция и союз Каталонии» и председатель Женералитата (правительства) в 1990-х годах Жорди Пужоль говорил: «Мы согласны, что мы испанцы, но мы испанцы в другом виде, чем остальные испанцы. Мы хотим оставаться испанцами, но мы также хотим иметь наш язык, нашу культуру, наши традиционные политические институты, и чтобы реальность того, что мы являемся другим народом, была воспринята в Испании»{219}.

У кастильцев, впрочем, тоже было свое мнение о каталонцах: каталонцы – тупые. Они то педантичны, то злобны, а обычно то и другое вместе. Они слишком привержены материальному, чтобы понимать классический аскетизм Кастилии, не говоря уж о ее духовности. Они просто лопнуть готовы от гордости, что обладают полоской средиземноморского берега. В общем, страна бакалейщиков, которые лаются друг с другом на своем варварском наречии. Ни один каталонец, по мнению испанцев, не видит дальше своего скотного двора и своего поросенка, этого жирненького агнца, посланного Богом, чтобы обеспечить его дневной порцией свиной колбасы и ветчины. Каталонцы, разумеется, представляют себя совсем иначе. Преданные, любящие родину (под родиной, конечно, следует понимать Каталонию, а не эту иберийскую абстракцию, столь милую мадридским централистам), практичные, сообразительные, легко усваивающие новое, но в то же время почитающие старину и хранящие верность корням.

РОБЕРТ ХЬЮЗ, австралийский искусствовед

В 1996 году Жорди Пужоль выступил за установление прямых отношений Каталонии с Евросоюзом «поверх» испанского государства, за особый конституционный статус – подобно Квебеку в Канаде.

Но «в общественном мнении Каталонии преобладал до середины 2000-х годов умеренный регионализм»{220}.

Каталонские националисты всегда хорошо относились к Габсбургским королям, и они постоянно напоминают Мадриду, что король Карл V носил титул графа Барселонского, чем завоевал уважение жителей города. А вот сменившую Габсбургов династию Бурбонов, к которой принадлежит и нынешний испанский король Филипп VI, напротив, каталонцы не любят, считая, что Бурбоны провели «денационализацию» Каталонии и еще крепче привязали ее к Испании.

Существование «под Бурбонами» продолжалось несколько столетий, и первый реальный кризис во взаимоотношениях между Каталонией и Кастилией возник в 20-х годах XVII века. С небольшими перерывами он длится до сих пор.

По мнению историка А.А. Орлова, «именно в тот период общественное мнение Каталонии впервые более или менее явственно разделилось на сторонников и противников пребывания Каталонии в составе Испании»{221}.

В.Л. Верников рассуждает о каталонском национализме:

«Извечная ошибка Мадрида состоит в том, что он не хотел и не хочет признавать и учитывать в своей внутренней политике требования каталонских политических элит как отражение чаяний едва ли не половины граждан этого региона, уповая на неприкасаемость единства Испании. Аргумент сильный, закрепленный во всех конституциях страны последних почти ста лет, да и в демократической конституции 1978 года даже теоретически не предусмотрена возможность выхода любого региона из состава страны. Ни о каком общенациональном референдуме, который якобы может развязать этот узел, в ней не говорится»{222}.

После ухода диктатора Франко рождение новой Испании принесло Каталонии надежду на равноправное существование и самобытное развитие в едином испанском государстве автономий. Это было закреплено в Конституции 1978 года, за которую абсолютное большинство каталонцев проголосовало в ходе общенационального референдума.

Но, как говорится, осадочек остался. Каталония успешно развивалась в государстве автономий, но все равно время от времени возникали, как говорят испанцы, rozaduras (царапины) по налоговым и инвестиционным вопросам, которые давали крупному каталонскому бизнесу повод говорить о несправедливости и ущемлении его интересов со стороны центральной власти.

* * *

Каталония всегда была для Испании экономически сильным регионом.

«В Каталонии проживает 16% населения Испании, которые обеспечивают 19% испанского ВВП. По такому показателю, как ВВП на душу населения, Каталония оставляет остальную Испанию далеко позади. По итогам прошлого года ВВП на душу населения в Испании составил 24 000 евро, а в отдельно взятой Каталонии – 29 966 евро, немного не дотянув до среднего показателя по Евросоюзу – 31600 евро. В последние годы Каталония показывает одни из самых высоких темпов экономического роста в Евросоюзе: 3,5% в 2015 и 2016 годах и около 3% по итогам 2017-го (средний показатель по еврозоне – около 2%). Доля Каталонии в испанском экспорте – 26%. В отдельных секторах она еще выше: например, в экспорте продукции химической промышленности доля Каталонии достигает 47,3%, в экспорте оборудования – 28,9%»{223}.

Рикардо Лопес Кабрера. Сборщики ракушек. 1930-е

Сумма переплаты между тем, что Каталония отдавала и что получала в виде субсидий и выплат,– 16 миллиардов евро в год. Так тогда утверждала Барселона. Она заявила, что не хочет больше быть донором. Но испанские экономисты объявили, что «региональные власти пытаются через угрозы сепаратизма скрыть свое банкротство и неспособность реализовать все популистские обещания. Долги Каталонии достигли 48 миллиардов евро. А угрожая отделением, каталонский премьер желает получить от Мадрида еще 5 миллиардов на текущие расходы»{224}.

Центр отказался от уступок, и после этого речь пошла уже об оставлении 100 % налоговых поступлений в каталонском бюджете.

Такое взрывоопасное сочетание вызвало 11 сентября 2012 года в Барселоне митинг с участием более полутора миллионов человек под лозунгами: «Мы – самостоятельная страна», «Каталония – не Испания».

Руководитель Центра иберийских исследований Института Европы В.Л. Верников считает, что «статистика доказывала абсурдность и нелепость» претензий каталонцев. Какая статистика? Почему абсурдность и нелепость? Не очень понятно. Но эти претензии «стали „спусковым крючком“ для начала активной и продуманной кампании шумного недовольства пребыванием Каталонии в составе „грабящей“ ее Испании и требований создания собственного государства с республиканским строем{225}».

* * *

Если же вернуться к председателю каталонского правительства Жорди Пужолю, то этот невзрачный и внешне антипатичный человек, осторожно, стараясь не раздражать Мадрид и сохранять с ним рабочие отношения, своей политикой «дал старт современному этапу каталонского сепаратизма, создав на многие годы вперед нечто вроде „дорожной карты“ для достижения независимости»{226}.

Жорди Пужоль. 2004

Жорди Пужоль отошел от активного участия в политической деятельности в конце 2003 года.

Радикализация каталонского движения за независимость началась с 2004 года с приходом к власти в стране правительства, более склонного к региональным уступкам.

В Барселоне всё по-другому. Например, я знаю, что это традиционно наименее испанский город, но вы никогда не узнаете, что у них была монархия, приезжая сюда как турист, – в отличие от Великобритании.

ДЖУЛИ БУРЧИЛЛ, английская писательница

А в 2006 году парламент Каталонии добился принятия новой редакции Статута автономии, в которой проявился конфедерализм.

Каталония была впервые названа «нацией». Было «закреплено обязательное знание и употребление в регионе двух языков (кастильского и каталанского), существенно расширены полномочия региона в международных отношениях, судебной системе, финансовой сфере (в бюджете сообщества оставалось 50% налоговых поступлений). Общественное мнение страны и Каталонии оценивало Статут противоположно: 39,1% „за“ по Испании и 61,5% в Каталонии»{227}.

В 2009–2010 годах в Каталонии прошли неофициальные опросы-референдумы, на которых более 90 % все равно высказалось за независимость.

А экономический кризис в Испании весной 2012 года вообще привел отношения центра и автономии в тупик, и тогда мощным поводом для сепаратизма стали антикризисные меры, а проще говоря – экономия. Центр ощутимо урезал социальные пособия и поднял налоги, что наложилось на высокую безработицу (особенно среди молодежи).

И пошла речь не просто о независимой от центра Каталонии, а о «каталонских странах» – как о восходящей европейской нации. Тут требуется уточнение: «каталонские страны» – это Валенсия и Балеарский архипелаг, язык которых близок к каталанскому.

Да, в каталонском референдуме 2006 года приняли участие лишь 50 % каталонских избирателей, но Конституционный суд Испании постановил, что «не имеют интерпретативного юридического значения ссылки на Каталонию как нацию и на национальную реальность Каталонии». Естественно, это «соломоново решение» было негативно воспринято не только левыми и правыми партиями региона, но и большинством каталонских социалистов.

* * *

После прошедших 25 ноября 2012 года выборов, по результатам которых абсолютное большинство в региональном парламенте составили депутаты партий – сторонников независимости, 23 января 2013 года парламентом была провозглашена Декларация о суверенитете.

На 9 ноября 2014 года был назначен референдум о независимости Каталонии.

Испанское правительство, однако, не считало, что референдум должен состояться. В итоге, по решению парламента Испании и Конституционного суда Испании, референдум был заморожен, а вместо него 9 ноября 2014 года был проведен опрос о политическом будущем Каталонии, который не имел никакой юридической силы. Но и на нем более 80 % каталонцев сказали, что стремятся к полной независимости от Испании.

В сентябре 2015 года в Каталонии прошли досрочные парламентские выборы, на которых победили сторонники отделения от Мадрида. Коалиция под предводительством Артура Маса получила 62 депутатских места. Их идейные союзники получили еще 10 мест, и тем самым было набрано абсолютное большинство голосов.

Артур Мас, родившийся в 1956 году в Барселоне, окончил университет Барселоны, где изучал экономику и предпринимательство. Он работал в частных компаниях до 1982 года, а потом занимал должности в региональном и городском правительствах. В 2004 году он возглавил оппозицию, а в 2010 году во главе партии «Конвергенция и союз» выиграл выборы. Он последовательно выступал за независимость Каталонии, стремясь добиться для нее статуса самостоятельной единицы в составе Евросоюза.

9 ноября 2015 года каталонский парламент проголосовал за принятие резолюции об отделении от Испании (73 голоса – «за», 62 – «против»). Принятию резолюции предшествовало решение пленума Конституционного суда Каталонии, разрешившего парламенту сделать это. Решение было принято одиннадцатью судьями единогласно.

Конституционный суд Испании признал резолюцию о независимости Каталонии неконституционной.

* * *

1 октября 2017 года был проведен референдум, на котором основная масса каталонцев (92 % от пришедших голосовать 2,26 млн человек) высказалась за то, чтобы Каталония стала независимым государством с республиканской формой правления.

Явка составила всего 42,3%, однако нижний порог участия для этого референдума установлен не был. Плюс независимые и международные наблюдатели на референдуме не присутствовали. Однако президент правительства Каталонии Карлес Пучдемон уже на следующий день заявил: «В этот день надежды и страданий граждане Каталонии заслужили право на независимое государство в форме республики»{228}.

Со своей стороны, премьер-министр Испании Мариано Рахой назвал референдум «постановочной акцией», попыткой «шантажировать весь народ» и «издевательством над демократией»{229}.

Накал страстей между столицей Каталонии (Барселоной) и Мадридом усилился.

27 октября 2017 года в местном парламенте провозгласили независимость Каталонии, в ответ на что центральные власти Испании объявили о приостановлении действия автономии и вводе в регионе прямого правления.

* * *

Действия Мадрида привели к тому, что в Каталонии повсеместно возникали стычки с полицией, в результате которых более тысячи человек получили ранения и травмы различной степени тяжести.

По результатам волеизъявления народа, 10 октября была подписана декларация о независимости Каталонии, которая вступила в силу 27 октября 2017 года.

В тот же день правительство Испании с одобрения сената ввело прямое правление в автономии, распустив Женералитат и региональный парламент и объявив о проведении досрочных выборов в законодательный орган Каталонии. Несколько каталонских политиков, включая Карлеса Пучдемона, покинули Испанию (часть из них до сих пор находятся за границей, скрываясь от правосудия). А 31 октября, согласно решению Конституционного суда, Мадрид аннулировал декларацию о независимости.

Карлес Пучдемон выехал из страны в Бельгию, откуда призвал своих сограждан к мирному сопротивлению и продолжению борьбы за независимость. Он сдался бельгийской полиции, но был отпущен под подписку о невыезде.

Официальный представитель генеральной прокуратуры Испании объявил, что была начата процедура привлечения Пучдемона к уголовной ответственности по обвинению в мятеже, предусматривающем в качестве наказания до тридцати лет тюремного заключения. Пучдемон обратился к бельгийским властям с просьбой о предоставлении политического убежища. Европарламент лишил Карлеса Пучдемона депутатской неприкосновенности.

Карлес Пучдемон. 2017

24 сентября 2021 года Пучдемон был задержан на итальянском острове Сардиния. Суд Италии решил отпустить его из-под стражи, но он не должен был покидать остров. Мадрид продолжил добиваться экстрадиции политика, а его сторонники обвинили испанские власти в политической травле. Глава Национальной ассамблеи Каталонии Элисенда Палузи, родившаяся в 1969 году в Барселоне, заявила: «Это очередное доказательство политического преследования сторонников движения независимости со стороны Мадрида. Власти одержимы целью вернуть Карлеса Пучдемона в страну»{230}.

14 октября 2019 года Верховный суд Испании вынес приговор в отношении двенадцати каталонских политиков, причастных к организации референдума о независимости 2017 года и к последующим событиям. С них были сняты обвинения в мятеже, но за подстрекательство и нецелевое расходование бюджетных средств бывший вице-президент Каталонии Ориол Жункерас был осужден на 13 лет тюрьмы. Бывший министр иностранных дел региона Рауль Ромева-и-Руэда получил 12-летний срок. Также по 12 лет получили советники правительства Каталонии Жорди Туруль и Долорс Басса. Председатель каталонского парламента Карме Форкадель получила 11,5 года тюрьмы, министр внутренних дел Жоаким Форн и министр развития территорий Жозеп Руль – по 10,5 года. Общественные лидеры Жорди Куишар и Жорди Санчес были приговорены к девяти годам, остальные – к штрафам и запретам занимать государственные должности за неподчинение.

Понятно, что тюремное заключение не было жестким. Например, Жоаким Форн имел право бесплатно оказывать юридические услуги. Так он провел в тюрьме 841 день, после чего ему дали право на пять дней в неделю (с понедельника по пятницу) покидать стены пенитенциарного учреждения, возвращаясь туда лишь на ночь. Остальным заключенным тоже дали возможность временно выходить из тюрьмы. Карме Форкадель и Долорс Басса получили право выходить из тюрьмы на три дня в неделю, чтобы заботиться о своих матерях.

В городах Каталонии начались массовые протесты. Сторонники независимости проводили митинги, блокировали автодороги, железнодорожные пути, в аэропорту Барселоны произошли столкновения с полицией.

15 октября 2019 года в Барселоне в протестах приняли участие 40 000 человек. Митингующие забрасывали полицейских различными предметами, поджигали мусорные контейнеры, пытались прорваться к зданиям представительств испанского правительства. Полиция применила пластиковые пули, 74 человека получили ранения.

18 октября в Каталонии началась всеобщая забастовка протеста. Сотни тысяч человек собрались в центре Барселоны, почти все дороги в центре города были перекрыты. В ходе столкновений Каталонии пострадали свыше 500 человек, в том числе 200 представителей полиции.

Каталонский референдум широко критиковался в средствах массовой информации, а международные наблюдатели отметили, что референдум прошел с игнорированием международных стандартов. Но при этом наблюдатели осудили и чрезмерное насилие со стороны испанской полиции.

* * *

А что же Евросоюз? Он отнесся к вольнодумству каталонцев, можно сказать, философски, отметив, что в случае их отделения республика обязана будет выплатить 1/5 испанского государственного долга, что составляет порядка 200 миллиардов евро. Помимо этого, было сказано, что Каталония не сможет автоматически войти в Евросоюз, что значительно усложнит товарообмен и деловое сотрудничество с другими европейскими странами.

Политические аналитики рассудили так: выход Каталонии из состава Испании реален, но Испания, по их мнению, почти ничего не потеряет, а Каталония потеряет очень многое. Прежде всего, из-за того, что на внутреннем рынке Испании реализуется почти 90 % товаров, произведенных в Каталонии. Также, из-за экономического спада, возможен и значительный ущерб туристической сфере Каталонии, поскольку стоимость товаров и услуг стремительно поползет вверх, отпугивая гостей из других европейских стран. По этой причине крупный бизнес Каталонии никогда не одобрял радикальный сепаратизм.

Что же касается НАТО и ООН, то эти влиятельные организации также холодно отнеслись к желаниям каталонцев. Независимость не поддержала ни одна из развитых стран.

Новоявленному государству стали грозить не только экономической, но и политической изоляцией. Глава Еврокомиссии Жозе Мануэл Баррозу «предупредил, что после отделения Каталония не сможет автоматически стать членом ЕС. Ей надо будет пройти многоступенчатую процедуру интеграции. Кроме того, для присоединения к Евросоюзу надо будет заручиться поддержкой всех его членов, в том числе Испании, имеющей право вето»{231}.

* * *

Чего же все-таки добиваются в Барселоне? И что движет каталонцами?

Жозе Мануэл Баррозу. 2006

Скорее всего, ими движет так называемый «эффект домино», то есть успехи этносепаратизма в Шотландии и Квебеке, распад полиэтничных федераций (СССР, Югославии, Чехословакии). Сейчас Каталония получает значительные субсидии напрямую от Евросоюза в обход испанского государства, и в Испании исторически сложилась «множественная идентичность населения»{232}.

Этническое самосознание – это, конечно, хорошо. Никто не спорит. Но в Каталонии «важную часть идеологем сепаратизма составляет мифотворчество, искусственное конструирование „древней суверенной нации“ при отторжении тех реальных традиций, которые объединяют полиэтничный регион с Испанией»{233}.

А реальность такова: на самом деле итоги опросов показывают, что региональная идентичность преобладает над этнической. В частности, в начале 1990-х чувствовали себя каталонцами 74% жителей автономного сообщества, а пользовались каталанским языком – 95%. А сейчас из 7,5 миллиона жителей автономии лишь 65% являются этническими каталонцами, говорящими на своем языке. То есть критерий принадлежности к сообществу – это факт личного выбора каталонской идентичности{234}.

«Лингвистические каталонцы» проживают также на Балеарских островах, в автономном сообществе Валенсия, а также на юге Франции, но «претензии на „воссоединение нации“ не находят поддержки в общественном мнении этих местностей»{235}.

К сожалению, проблема уже давно заключается в том, что Мадрид и Барселона не готовы договариваться.

Исследователь каталонского сепаратизма А.В. Баранов делает следующий вывод:

«Ресурсы сепаратистского движения в Каталонии 1990-2000-х годов состоят, прежде всего, в повышенном экономическом потенциале автономного сообщества и транснациональном финансировании региона Европейским Союзом. В социальном аспекте каталонское общество обладает прочной внутренней интегрированностью, высокоразвитой идентичностью на территориальной (в большей мере, чем этнолингвистической) основе. Политические ресурсы радикализации движения – институциональный дизайн каталонской автономии (Статут в редакции 2006 года), обособленная от общеиспанской партийная система, преобладание сепаратистских партий в парламенте региона. Можно выделить три этапа развития стратегий движения за 1990-2000-е годы. На первом этапе (1990–1998 годы) преобладали цели умеренного регионализма в рамках унитарного государства, этнокультурные лозунги. На втором этапе (1998–2005 годы) совершается переход к федералистским целям и давлению на центральное правительство. Третий этап (с 2006 года по настоящее время) характерен нарастанием сепаратизма. Факторы радикализации каталонского движения связаны, прежде всего, с экономическим кризисом и ростом социокультурных ресурсов влияния сепаратистских партий»{236}.