Черт! Я попытался подняться, но что-то меня не пускало! Зацепилось сзади за куртку, и не пускало! Извернувшись, увидел, что куртка зацепилась за копье, торчащее из груди раздавленного тела.

Тело было огромным, с большими руками и ногами. Одетое только в набедренную повязку и безрукавку. Слегка с зеленоватым оттенком. В общем странный был труп, — не человеческий.

Впрочем, по сравнению с остальными странностями эта была, сущая мелочь.

Еще мгновение назад я сидел с лучшими друзьями в баре и потягивал пиво, отмечая наступление вечера пятницы.

И тут в зал вошел он. Его не обремененное интеллектом лицо с ярко выраженными надбровными дугами, трудно было не узнать. Хотя прошло больше десяти лет. Еще бы! Матерый рецидивист, два побега! После последнего, — мой оперотдел три месяца ловил этого типа по всей стране.

В общем узнал его мгновенно. Севастьянов Иван Семеныч по кличке Бармалей! Интересно, что он делает на свободе? Ему еще сидеть и сидеть. Когда задержу — выясню, сейчас главное его не спугнуть.

Я уткнулся в свое пиво и лишь исподволь наблюдал за вошедшем.

Бармалей обвел настороженным взглядом гомонящий зал и начал пробираться сквозь толпу. Но направившись было к стойке бара, остановился и стал снова осматривать зал. Чутье у него по-прежнему — звериное.

Надеясь остаться не замеченным, я сделал вид, что нагнулся, чтобы поднять, упавшую под стол картонку для бокала. Авось за суетящимися в зале официантами не увидит.

Однако, бандит, скользнув по нашему столику взглядом, замер и медленно потянулся к карману куртки.

Я почувствовал опасность, одной рукой взял с пола кругляш, другой выхватил пистолет из плечевой кобуры, стал распрямляться. Раздался треск выстрела, что-то обожгло мне грудь, я дернулся и больно ударился головой о край столешницы. В глазах потемнело.

Когда темнота прошла, в руке почему-то оказался мокрый скользкий камень. Рядом высокая крепостная стена. Очень старая, сложенная из огромных валунов, покрытых склизким мхом. Кругом какие-то средневековые дома.

Отцепившись от копья, пошел вдоль стены.

Черт возьми, где бар? Где я? Жутко болела и кружилась голова, тошнило.

Из ближайшего переулка выглянул благообразного вида мужик. Лицо его было встревожено. Он то и дело смотрел вверх и в сторону крепостной стены:

— Андрей Борисович, быстрей сюда, не медли! — позвал он и призывно махнул рукой.

Мне в общем то было все равно куда идти, а мужик опасений не внушал. И судя по тому, что назвал по имени — отчеству, меня знал. Я и пошел. Может он расскажет, куда это я попал.

Раздался свист рассекаемого воздуха, и сверху, задев мой рукав, в землю вонзилось жуткого вида копье. По руке потекла теплая струйка. Я увидел, что рукав моей кожаной куртки распорот и измазан в крови.

Судя по всему, копье задело какую-то предыдущую рану на руке. Во всяком случае рука выглядела распухшей и была сине-черного цвета. Очень похоже на гангрену.

Запахло гноем. Потом в нос ударил запах пороха, лошадей и вонь застарелого пота. Потянуло дымом. Явно что-то где-то горело.

Вместе со свистом копья в мои уши ворвались звуки боя. Сверху орали, слышался лязг металла, выстрелы. По относительно широкой улице, которая была видна впереди, бежали и суетились странно одетые люди с огромными мечами, копьями и старинными тяжелыми ружьями.

Ружья были похожи на мушкет, которым хвастался мне старейшина одного рода во время моей командировки в Сирию. Говорил, что ему триста лет. В общем полный сюр кругом! Где я?

Мимо проскрипела телега, нагруженная каменными ядрами. Под моими ногами забренчала, похожая на шляпу, ржавая каска.

Сопровождавшие телегу трое оборванцев с копьями на плечах недружелюбно покосились в мою сторону.

Один что-то невнятно бросил остальным, взял копье на перевес и направился ко мне. Остальные последовали за ним.

Трое вооруженных холодняком на меня одного? На безоружного? С одной целой рукой? С одним, ну двумя, справился бы. А трое — многовато! И еще группа поддержки на заднем плане! Фанаты хреновы!

Нет, пора валить! Стоп! А почему безоружного? Я раненной рукой выдернул из земли повредившее меня копье. Оперся на него, и поухватистей перехватил здоровой — булыжник, который еще пару минут назад был картонкой под пиво.

Бежать поздно! Пока поднимал копье троица перекрыла единственный переулок куда можно было нырнуть и куда я как раз направлялся вслед за позвавшим меня мужиком.

Чуть поодаль за ними собралось еще с десяток, вооруженных чем попало любопытствующих. На их лицах ясно читалось желание при первой удобной возможности присоединиться к потехе. Слегка повернув голову, быстро глянул назад: крепостная стена никуда не делась.

— А кто это к нам забрел, такой хорошо одетый. Никак богатый барин удостоил своим посещением наш квартал, — самый мелкий из троих в самом рваном плаще, сделал шаг вперед и гаденько улыбнулся, демонстративно поигрывая копьем. — Мы, знаете ли, сударь здесь стену от орков защищаем. Не хотите ли помочь защитникам копеечкой, али одежонкой? Вон она у вас какая справная?

Я ничего не ответил, в голове мелькает мысль: «Шафка! Гопота везде одна и та же, что здесь, что у нас. Мочить надо не эту шестерку, а того — высокого, стоящего рядом! С холодным насмешливым взглядом, с мечом за спиной — он вожак этих драных джентльменов».

Сделал шаг навстречу, второй, третий. Камень полетел в нос плюгавого. Тот упал. Правой рукой я метнул копье в высокого. Тот едва успел отвести летящее копье своим и запутался в плаще. Третий, самый толстый присел от страха и заверещал.

Одним прыжком я подлетел к высокому и со всей дури заехал ему кулаком в челюсть. Тот упал. Я рванул в узкий проход между домами.

Я мчался по улице и думал куда скрыться. Если бы это была одна из главных улиц, ведущих к городской стене, мой забег безусловно привлек внимание. Однако это была узкая улица, упирающаяся в какой-то наглухо закрытый склад. До него оставалось не более пятисот метров. Не прошло и минуты, как за мной бросились в погоню. Топот одетых в деревянные башмаки ног был слышен даже сквозь шум недалекой битвы. И этих ног точно было больше, чем три пары. Пройдет еще несколько минут, и я снова окажусь в западне.

Вокруг только склады с глухими стенами, у которых второй этаж почему-то выдвинут над первым. Почему, черт его знает. Но у каждого, в полу нависающего над улицей второго этажа проделаны люки. К сожалению, все наглухо закрытые. Деваться некуда! Лишь где-то в конце улицы у предпоследнего склада парковалась телега, запряженная парой лошадей и нагруженная мешками. Люк второго этажа открылся, оттуда спустился крюк лебедки, и возница вместе с помощником стали быстро привязывать к нему мешки. Несмотря на то, что они явно спешили, они то и дело приостанавливали работу и тревожно прислушивались к битве. И дождались!

Когда я был уже в метрах тридцати от телеги, в воздухе раздался противный свист и в телегу угодило ядро. Возницу убило сразу, его помощника откинуло в сторону.

В отличие от них я легко отделался. Меня слегка посекло гранитной крошкой от мостовой. Но перепуганные лошади, волоча за собой оторванные оглобли, помчались прямо на меня. Я едва успел вжаться в стену, а вот моим преследователям не повезло. Позади меня раздалось дикое ржание, крики ужаса и проклятья, переходящие в стоны и мольбы о помощи.

Но я не стал возвращаться к незадачливым грабителям. Их много, справятся как-нибудь. Сами виноваты. Никто их не заставлял гоняться за честными гражданами. В том, что я честный гражданин, я нисколько не сомневался.

Я поспешил к помощнику возницы. Это оказался тот самый мужик, который позвал меня идти за собой. Он, хватаясь за стену пытался встать. Подставив плечо, помог ему подняться. Раненую руку пронзила резкая боль, я почти отключился, но мотнув головой вернул себе резкость изображения, и мы медленно направились к тому, что осталось от телеги.

Впрочем, люк был по-прежнему открыт и из него свисал крюк лебедки. Я действуя одной рукой за пояс привязал к лебедке раненного и подергал за канат. В люке мелькнуло симпатичное девичье лицо. Лебедка заскрипела и раненый начал медленно подниматься к люку. Мгновение, помедлив, я тоже ухватился за канат и стал подниматься вместе с раненым. Лебедка замерла, но потом продолжила подъем.

Наверху меня встретила та самая симпатичная девушка, чье лицо мелькало в люке и какой-то долговязый парень. Это он крутил колесо лебедки и поднял нас. Силен, нечего сказать — двоих вытянуть.

— Барин, барин, Андрей Борисович, сюда Федора кладите, — девушка показала на какой-то топчан, прятавшийся в углу среди мешков.

Странно, походу и она меня знает. Откуда? И мужика этого тоже. Значит и я их должен знать: и Федора, и ее, и этого долговязого. А я ведь никогда в этом месте не был, хотя старый город кажется мне смутно знакомым. Чудеса какие-то. Впрочем, не первые за последние полчаса. Ладно потом с этим разберемся.

Сначала приведем себя в порядок. Рану промоем, может даже повязку наложим. Иначе никак. Иначе сами кони двинем и этих людей подставим. И первого, и второго нам не надо. Особенно первого.

Да и гопота наверняка видела, куда я делся и вполне может вернуться и тогда этим хорошим людям придется плохо. А они действительно хорошие, раз меня знают — и явно не по работе.

Я с плохими только по работе сталкиваюсь, а такие фигуранты ни по одному делу у меня не проходят. Значит уже молодцы. Да и относятся друг к другу вроде по-человечески.

Положив Федора на топчан и предоставив его заботам девушки, я пошел в сторону дверей, видневшейся у дальней стены. За первой дверью оказалась еще одна комната, за другой лестница, ведущая вниз.

Во второй комнате стояла деревянная кровать, шкаф, комод, конторка со множеством ящичков и чернильницей с торчащим из нее гусиным пером. Такую комнату я видел на рисунке в школьном учебнике истории. Под картинкой была подпись «Контора европейского купца в 16–18 веках»

В общем это была бы весьма мрачная конура, если бы ни небольшое оконце, забранное кованным переплетом. Через него в комнату пробивался хоть какой-то свет.

В углу, рядом с окном на трехногой табуретке стоял таз и кувшин воды. Освежиться — это как раз то что мне нужно сейчас.

Подошел к тазу, снял куртку и уставился на нее. Как там сказал этот бомж с копьем: «Хорошо одетый…, справная одежка». Ну по сравнению с его тряпьём, может быть. Хотя ничего хорошего в плохо сшитой из грубой вонючей кожи куртки я не увидел. А вот рубашка мне понравилась. Похоже тонкий, отлично выделанный лен. Самое то в летнюю жару. Штаны тоже не порадовали. Толи из мешковины, толи еще из какой-то дерюги, они были только до икр. Ниже шли шерстяные чулки, ноги под ними жутко чесались.

Обут я был в странные не то туфли, не то казаки, сделанные из грубой кожи. И они были на одну ногу. Не было ни левой, ни правой. То-то мне было жутко больно ступням, когда бежал. Скинув чеботы, я увидел мокрые красные пятна на чулках в районе больших пальцев и мизинцев.

Вошла девушка, неся таз воды.

— Барин, Андрей Борисович, садитесь на кровать — с едва уловимым акцентом сказала она.

Я сел. Девушка аккуратно сняла с меня куртку, увидела рану и ойкнула. На ее глазах выступили слезы, а губы задрожали:

— Андрей Борисович, откуда такая страшная рана? Рука же гниет уже несколько дней! С такой не живут!

Чувствовал я себя и правду хреново. Еще немного и готов был отъехать, но не хотелось пугать девушку. И так, вон глаза на мокром месте.

— Тоже мне скажешь не живут! — я почувствовал, что комната начинает вращаться.

— Я же немного училась аптекарскому делу. То, что у вас с рукой, очень похоже на магическое отравление. Видимо кто-то поранил вас отравленным магией оружием! Было такое?

— Не помню — выдавил я через силу.

Девушка внимательно осмотрела рану и выбежала из комнаты. Вернулась с сундучком, из которого вытащила пару баночек и чистую материю, нарезанную на полосы.

— Ну и здоровье у вас, Андрей Борисович! Получив такую рану, умирают часа через три, а вы, судя по ране, с ней уже дня два живете! — девушка тщательно промыла мне руку, нанесла на нее мазь и обмотала полосками ткани.

Потом она стянула с меня чулки и бережно поставила мои ноги в таз с прохладной водой. Присев передо мной на корточки, стала нежно обмывать мои содранные в кровь ступни.

— Разве можно бегать в новой обуви! Ее разносить сначала надо! — возмутилась девушка.

Почувствовав непередаваемое блаженство, я слегка прикрыл глаза. Хотелось просто отдохнуть и спокойно обмозговать положение, в которое попал. Сквозь полуприкрытые веки стал наблюдать за крепкими грудями девушки, аппетитно видневшимися в большом вырезе ее блузы.

— Как там Федор? — через силу спросил я девушку.

— Плохо ему, хрипит, бредит, кровь горлом идет. Переломан он внутри.

— Жаль, хороший мужик!

— Известно, хороший, ведь он вас вырастил. Мне он сам рассказывал. Так ему в удовольствие было рассказывать, как он за вами ходил, какой вы бойкий были малышом. Так, бывало, позовет меня, иди говорит Илзе, что расскажу. Ну вот мы и садились, и он мне начинал рассказывать, как он у вас был, этим как его, ну как будет по-русски, нянька, но только мужчина, — Илзе забавно наморщила нос, — А! Вспомнила — дядька.

Дальше я не слышал — вырубился.

Казалось, я только расслабился, как в комнату ворвался долговязый парень:

— Барин, там эти собрались, которые за вами гнались. Стоят внизу, орут!

— Чего хотят?

— Известно, чего! Вас!

— Ну и пошли их!

— Так их много, человек десять может! — поежился парень.

— Ах десять. — я почесал нос, — Понятно. А ружья в доме есть?

— Как не быть. Два ружья и ваши два пистоля.

— Заряди и тащи сюда. Пистолеты мне, ружья тебе. И холодняк тоже тащи!

— Чего? — не понял парень!

— Сабли, палаши, копья, что там еще есть.

Судя по всему, проспал или пробыл в забытьи я не долго, но чувствовал себя не плохо. Головокружения не было, тошноты тоже. Раненую руку слегка подергивало, но в целом она тоже хлопот не доставляла.

Вооружившись до зубов, пистолетами саблей и парой кинжалов, я снова спустился на улицу. Парень остался торчать в люке выставив наружу стволы обоих ружей.

В нескольких шагах от люка стояло девять человек весьма поношенного вида. У всех испитые лица. Все вооружены, но чем попало. Дубинами со вбитыми гвоздями, копьями, какими-то ржавыми палашами. Огнестрела не было.

Самым опасным среди них был тот высокий, что отгреб от меня в челюсть. За спиной у него по-прежнему весел меч.

Спустившись на кучу разбросанных после взрыва мешков, я положил руки на пистолеты и молча уставился на полу благородное собрание.

Увидев мой решительный настрой, собравшиеся заволновались. Высокий с мечом обернулся, что-то рыкнул неразборчивое и бравое воинство притихло, крепче сжало оружие и плотнее придвинулось к предводителю.

— Парень, ты нанес мне оскорбление и лишил дохода, и ты должен ответить за это! — высокий вытащил свой меч.

Я промолчал. Убивать не хотелось, но видимо придется. Не дождавшись ответа высокий, ринулся на меня.

Я чуть было не пропустил его атаку.

Глаза на мгновение заволокла какая-то рябь. Все вокруг вдруг распалось на фрагменты, как будто это был не реальный мир, а картинка с помехами в телевизоре.

Когда зрение вернулось, меч уже был занесен. Еще секунда и высокий опустит его мне на голову. С гарантированным для меня летальным исходом. Дури у него для этого хватит. Саблю достать не успею. Выхватываю кинжал и вонзаю в горло меченосца. Из горла брызнула кровь. Торжество в его взгляде сменилось удивлением. Поднятый меч вывалился из ослабевших рук, больно ударив меня сначала по голове, потом по плечу.

Моя рука будто отсохла. Я начал оседать на мешки, но предупредительный окрик сверху заставил меня прейти в себя и вспомнить, что есть и другие.

Вооруженная банда местной гопоты видимо еще не поняла, что ее предводитель убит и решительно бросилась в дело. Здоровой рукой я выхватил пистолет и разрядил его в толпу. Но вместо одного, раздалось сразу три выстрела. Парень с ружьями не оплошал. Бомжи бросились в рассыпную.

Один из них упал и затих, еще двое катались по земле. Один держался за лицо, второй за живот. Через минуту, тот, что зажимал живот, вытянулся в судороге и затих навсегда.

Мой воодушевленный помощник спрыгнул, сверху сжимая в руках два палаша и бросился в погоню. И таки догнал, и ввязался в драку. Да так, что четверым из бомжей пришлось прервать побег и отбиваться от парня.

Поначалу беспорядочные движения бандитов с каждым ударом приобретали некоторую согласованность. В их глазах появился блеск азарта.

Парень, наоборот, выдыхался, его атаки становились все реже. Бандиты отбивались с таким успехом, что казалось еще мгновение, и пацан погибнет. Пришлось вмешаться.

Я подскочил и сходу врубился в драку. Первым же ударом я выбил дубину у самого шустрого. Тот, оставшись без оружия бросился на утек.

Следующим я вырубил того, кто очень уж опасно тыкал в нас копьем. Убивать не стал. Заехал плашмя клинком по его плешивой башке. Тот выронил копье, схватился за голову и присел. Я пнул его ногой, он завалился. Потом встав на четвереньки, тоже сделал ноги.

Оставшиеся, двое, увидев, что силы сравнялись в последний раз насели на моего партнера, дождались пока тот оступиться и задали стрекача.

Я вернулся и устало опустился на мешки.

Война, две драки, два, нет, уже три трупа. И это за каких-то полтора часа. Что ж это за место такое? Пора уже выяснить иначе следующем трупом может стать мой. И довольно скоро.

Словно в подтверждение моих слов где-то рядом снова раздался свист ядер и как следует рвануло.

Я поднял голову и посмотрел вдоль улицы. Банды и след простыл. Только в трех домах от меня от стены отделилась какая-то невнятная фигура и пошатываясь направилась прочь.

Поднявшись наверх на склад, я перевел дух. Долговязый парень и Илзе чистили ружья. Федор спал, тяжело, со свистом дыша во сне.

Посмотрев на Илзе и на парня, увидел, что они очень похожи.

— Илзе, напомни, как зовут твоего брата?

— Янис, — удивленно ответила Илзе, — вы не помните?

— Не удивляйся, Илзе. За последние полтора часа я несколько раз получал по голове. Сначала столешницей в баре, потом камнем от мостовой после взрыва, потом мечом еще. В общем чувствую провалы в памяти. Что-то помню, что-то нет.

— Ой Андрей Борисович, так вас еще подлечить надо. Давайте я вам еще раз раны обмою.

— Подожди Илзе! Янис, ты чего это один на шестерых попер. Жить надоело?

— Не подумал я, Андрей Борисович! Спасибо, что жизнь спасли, век не забуду. Ну вы и сами хороши, один на девятерых не забоялись выйти.

— Ну так я знал, что у меня позади такой надежный тыл, как ты Янис. Как ты, кстати, умудрился сразу из двух ружей залпом пальнуть?

— Нее, я из одного. Из второго Илзе стреляла.

Я посмотрел на девушку. Илзе покраснела и потупила взор.

— Пойдемте, Андрей Борисович, я вам таки раны обмою.

Я позволил себя увести в соседнюю комнату и опять усадить на кровать. Пока она мне промывала раны на правой руке, я внимательно рассматривал левую. Рука была моя. Но такая, какой она была лет двадцать пять назад, когда мне было восемнадцать-двадцать лет.

— У тебя зеркало есть?

— Есть! — радостно воскликнула Илзе и убежала в соседнюю комнату. Через минуту вернулась, таща в руках зеркало в тяжелой раме.

— Во! Федор Иванович с самого острова Мурана привез. Таких в Риге штук двадцать только, не больше! Дорогущие.

Илзе прислонила зеркало к стенке.

Я подошел к нему и глянул на свое отражение. На меня смотрело мое собственное лицо, но на те же двадцать пять лет моложе, что и руки. Такое каким оно было после службы в армии, когда я вернулся с Кавказа. Только без шрама на щеке.

Голубые глаза. Полуприкрыты веками. Смотрят спокойно, пронзительно и слегка иронично. Высокие скулы, жесткая складка вокруг рта, еще квадратный подбородок с двухдневной щетиной. На голове копна непослушных тёмно-русых волос.

Тело тоже мое, но молодое. Спортивное, жилистое, подтянутое. Но без шрамов от пулевых ранений.

Я снова сел на кровать и задумался.

Даа, дела! Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд!

Мне снова восемнадцать — двадцать лет и я в Риге. Только в какой-то не современной Риге. Кругом говорят на русском, значит эта Рига уже в составе Российской Империи. И, судя по всему, ее кто-то штурмует. И меня здесь знают под моим настоящем именем и фамилией. Ээ, нет, стоп! Поправка! Под моим настоящим именем и отчеством: Андрей Борисович. Фамилия пока ни разу не всплывала.

Похоже в этом времени жил мой двойник и жил он в Риге. Хорошо, что хоть в Российской Империи, а не в какой-нибудь Швеции. И был он молод. И, судя по всему, он умер от ранения каким-то отравленным оружием и в его тело попал я, — убитый в баре. Или мое сознание.

Впрочем, это уже похоже на гадание на кофейной гуще.

Пора, пора было уже задавать вопросы и получать ответы! Вот только кому? Начнем хотя бы с Илзе.

— А скажи-ка мне, Илзе…

В комнату ворвался Янис: «Орки снова пошли на штурм! Орки уже захватили стену!»

— Янис, подожди! — я вскочил с кровати. Успокойся и внятно объясни! Они только пошли на штурм или уже захватили стену?

— Не знаю я, Андрей Борисович! Я пошел посмотреть, что делается и встретил Ивана. Он мой приятель, мы вместе в трактир ходим. Он бежал от Песчаных ворот! Там все бежали! И он тоже! Я его еле остановил! Он мне и рассказал, что орки уже пошли на приступ, и он сам видел их на стене. Барин, что делать будем? Бежать ведь надо!

— А ты знаешь куда бежать? Город ведь в осаде, значит окружен! А с Федором, что делать? Тоже не знаешь? То-то же!

— Да, в осаде! Нет, не знаю, куда бежать! Но надо же что-то делать?

— Надо! У вас карта или план города есть!

— Есть, Андрей Борисович! Внизу в лавке!

— Илзе, ты пока собирай вещи, а я пойду посмотрю, что там делается.

Но перед этим я решил освежить повязку. Как ни странно, но рука чувствовала себя неплохо. Нет, она еще болела, и довольно сильно, и опухоль была в наличии, и цвет был далек от естественного, но двигать рукой, я мог уже почти свободно.

Потом мы спустились в лавку. Там Янис порывшись в шкафу с бумагами, вытащил свиток весьма почтенного вида, который оказался планом города. Как следует вооружившись, я вышел через лавку на соседнюю улицу. Янис вышел за мной и стал запирать лавку.

— А ты куда?

— А я с вами, дорогу покажу, вы же дорогу не знаете! Вдруг помощь понадобится.

Мы спустились вниз по улице и вышли на другую, ведущую к городской стене. Она была странно пуста. Лишь от самой стены брели по одному или небольшими группами вооруженные люди.

Чем ближе мы подходили к стене, тем больше нам встречалось горожан. И они уже не шли, они бежали, то и дело оглядываясь назад. И все это почему-то происходило в абсолютной тишине. Звук пропал как-то неожиданно, вдруг. Будто пультом выключили. Было видно, что они что-то кричали. Но что, — слышно не было. Впереди в мостовую врезалось ядро. Убило несколько человек, разметало мостовую. Второе ядро врезалось в рядом стоящий дом. Его стена обрушилась. И все это тоже в абсолютной тишине. Гарью, кровью и дымом воняло отчетливо, но звуков не было.

Я еле успел отскочить, крикнул зазевавшемуся Янису, чтобы он поостерегся, но он никак не отреагировал. Пришлось подскочить к нему, схватить в охапку и отволочь в сторону.

Я стал кричать ему в перепуганное лицо, чтобы он был внимательнее, но услышал только еле слабый шёпот. Но похоже, Янис тоже меня услышал, потому как интенсивно закивал.

Мы продолжили путь к стене, постоянно крутя головами, чтобы следить за обстановкой. Ядра стали падать чаще. Как минимум пара ядер в минуту прилетало. В тишине. Стало сильно ломить виски.

Наконец впереди показалось стена. Было видно, что на ней суетились солдаты, что-то кидали вниз. Опрокидывали котлы с горячей смолой. Били пушки. Дым стоял столбом. Но не было слышно ни звука.

Зато я хорошо видел, что если солдаты в сине-красных мундирах и красных чулках мужественно сражались, то горожане потихоньку один за другим покидали стену. Делали они это за спиной молодого парня в шлеме с разноцветными перьями, очень похожими на петушиные. Когда парень отвлекался на происходящее за стеной, горожане сбегали. Чаще по одному, иногда по двое-трое.

Если парень замечал, что кто-то покидал рубеж, он выхватывал шпагу и пинками заставлял вернуться. Люди на некоторое время возвращались, но стоило командиру отвернуться, как они опять сбегали.

Я поднялся на стену, по дороге жестами и тычками загнав назад встречных дезертиров из городского ополчения. Подойдя к парню в шлеме, тронул его за плечо и поманив пальцем предложил наклониться ко мне. И проорал ему в ухо:

— Разрешите представиться! Андрей Борисович, прибыл узнать, что происходит и не нужна ли какая-нибудь помощь?!

Парень отшатнулся, окинул меня подозрительным взглядом и почти не повышая голоса спросил:

— А что вы орете, Андрей Борисович, я вас прекрасно слышу! — парень с подозрением уставился на меня.

Слышно было действительно отлично. Поняв, что сел в лужу, решил не торопиться с ответом, и чтобы иметь пару секунд на подумать, спросил:

— Уважаемый, как я к вам могу обращаться?

— Прапорщик лейб-гвардии Семеновского полка, Сергей Михайлович Шереметьев! А вы кто?

— Я же представился! Андрей Борисович!

— Это я уже слышал! Фамилия у вас, есть? Вы дворянин, вообще? — холодно спросил Шереметьев, еще с большим подозрением посмотрел на меня и положил руку на эфес шпаги.

Мне его тон совсем не понравился, я еще ближе придвинулся к нему и произнес:

— Сергей Михайлович, в вашем ли положении привередничать. У вас люди бегут, а вы от помощи отказываетесь.

Шереметьев, отпрянул, слегка смутился:

— Извините меня, Андрей Борисович, положение действительно трудное. — потом подобрался и вежливо, но непреклонно сказал:

— И все же, Андрей Борисович, вы все же в расположении действующей армии! Ведете себя опять же странно. Поэтому я вынужден настаивать на своих вопросах.

— Хорошо, Сергей Михайлович! Раз вы настаиваете, я отвечу: зовут меня, Андрей Борисович, фамилию я свою не помню, но насколько помню — я дворянин!

Сказал, я это с уверенностью, потому что был убежден что историю я знаю не плохо и что в России, только у дворянских детей были няньки, мамки и дядьки.

А то, что это Россия, я тоже не сомневался. Говорили кругом по-русски. Имена русские, правда больше встречались немецкие, и латышские или как здесь говорили — лифляндские. Ну так и город — Рига, стала русской где-то в начале 18 века. Петр Первый у шведов ее отбил.

А судя по одежде, мундирам и оружию, я как раз в России 18 века. Только в какой-то странной России. Не помню, я чтобы шведы назад пытались Ригу отбить. Да и война странная. Чего только стоит эта всеобщая глухота! Хотя по сравнению с самим фактом моего появления здесь, все остальное пока меркнет.

— Как это понимать: «не помню», «насколько я помню»? — опять насторожился прапорщик.

— Сергей Михайлович, за последние пару часов, я несколько раз получал по голове, в том числе и мечом. Так что многое не помню, можно сказать вообще ничего. Я даже не помню, как в этом городе оказался.

— Понимаю, контузия значит. Это в какой-то мере объясняет ваше поведение. А скажите к какому роду или клану вы хотя бы относитесь? Или какого рода магией владеете? Не помните?

Услышав про магию, я завис: «Черт да куда же я попал, что за сумасшедший дом? Или это я с ума сошел?»

— Ну ладно не волнуйтесь, не переживайте. Такое бывает. Обязательно вспомните. А пока давайте я познакомлю вас с обстановкой.

Мы с прапорщиком подошли к одной из бойниц и аккуратно посмотрели со стены.

На ближайших к стенам холмах, но вне досягаемости нашей артиллерии расположился вражеский лагерь. С виду он был небольшим, каких-то пару десятков палаток. Но у подножия холма выстроились три батареи мортир. Они методично, раз в две минуты давали залп. Рой ядер перелетал через стену и сыпался каменным и чугунным дождем на город.

— Да, артиллерийская бомбардировка — это серьезно. А почему мы не можем подтащить орудия помощнее и уничтожить батареи? — спросил я.

— А вы Андрей Борисович, прыткий, — недовольно покосился на меня прапорщик, — Нет у нас этих орудий на моем участке! И подтащить их мы уже не сможем!

— Это почему? Дадите на противника взглянуть, — покосился я на подзорную трубу в руках прапорщика.

— Смотрите! — Шереметьев, раздраженно сунул мне в руки подзорную трубу.

То, что я увидел в трубу, было для меня очередным срывом шаблонов! Черт знает каким по счету, за сегодняшний день!

Над мортирами, выше по склону холма, на специальном помосте стояли шесть пушек. Их стволы были направлены строго на стену города. Между залпами мортир вокруг этих пушек вспыхивала голубая аура и они стреляли едва заметными голубыми сгустками энергии. Когда эти сгустки достигали городской стены, по ней разбегались молнии. Опять же голубые или ослепительно белые. Видимых следов на стене они не оставляли.

Но главное было не это! Город штурмовали не шведы! И даже не люди!

Выше пушек, метающих сгустки энергии, стояла группа странных существ. Одеты они были в большинстве своем, только в короткие кожаные штаны и либо безрукавки, либо кирасы на голое тело. Но главное было не это.

Все они были гораздо выше людей. Минимум на полторы головы. Навскидку я оценил их рост выше двух метров десяти сантиметров. Фигуры у всех были мощные, квадратные. Мышцы на руках толщиной с канат. Лица вполне себе человеческие, только черты очень грубые, будто высечены из камня. Изо рта слегка выступали безукоризненно белые нижние клыки. Кожа у них была не прям зеленая, но с зеленоватым оттенком.

Пока я разглядывал странных существ на холме, за холмом началось какое-то нездоровое шевеление. Оттуда размахивая всевозможным оружием, повалили точно такие же существа.

— Атака! — заорал я.

Где? — Шереметьев выхватил у меня трубу и стал внимательно разглядывать позиции врага.

— Там! Возле холма!

И действительно, мне уже и без трубы было хорошо видно, как из-за холма повалила куча этих странных существ. Вооружены они были чем попало. Мечами, копьями, ружьями.

Многие из них тащили огромные лестницы.

— Все на стену! — прокричал Шереметьев. — Давайте уделаем этих сраных орков!

Так, это орки! Вот это кто! Вот с кем мы воюем!

Всё страннее и страннее.

Орков было очень много. Просто тьма! Волна за волной накатывали они на городские стены.

— Зарядить пушки картечью! — отдал команду Шереметьев.

Солдаты внимательно следившие за выражением лица командира бросились к орудиям. Однако артиллерийский огонь не принёс особого вреда наступавшим. Орки бежали на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы ущерб от огня был минимальным.

Между тем орки почти добрались до стены и готовились приставлять к ней лестницы. Люди потащили к стене котлы с горячей смолой и стали лить их на головы оркам. Иногда это давало какой-то эффект, — чаще — нет!

— В деле был когда-нибудь? — спросил меня Шереметьев.

Я молча кивнул.

— Тогда бери своего Яниса, десяток городского ополчения и разбирайте вон те копья. Сейчас они полезут на стену.

Я увидел здоровенную кучу огромных копий, сваленную у стены.

Не успели мы разобрать копья, как на стену упали первые лестницы. Я высунулся в бойницу и увидел, как по ближайшей ко мне лестнице поднимаются несколько орков. Надо было что-то делать.

Мой взгляд остановился на нескольких рогатинах, что остались валяться на том месте, где лежали копья. Рогатины были длинные и тяжёлые. Как раз то что нужно. Но одному не поднять!

Я жестами показал Янису взять одну из них. На вторую я указал суетящимся рядом горожанам. Те меня поняли без слов.

Вчетвером мы упёрли обе рогатины в перекладину одной из лестниц, торчащих над стеной. Дружно навалились и толкнули лестницу. Не с первой попытки, но лестница отошла от стены и под тяжестью висевших на ней орков, грохнулась на землю.

Я видел, что, когда орки сыпались с лестницы они, что-то орали. Но не слышал ни звука. Всё опять происходило в абсолютной тишине.

Крики атакующих, мат держащих оборону, залпы орудий, свист пуль и стрел, стоны раненых. Всё это было в наличии. Все это выражали лица и жесты людей и орков. Однако ничего не было слышно. Как в немом кино, только без субтитров.

В общем кругом творилась какая-то фигня, но понять, что происходит времени не было.

Пока мы разделались с одной лестницей, рядом на стену упала вторая. И по ней орки уже почти долезли до верха стены. Сбросить лестницу уже не было никакой возможности.

Я жестами приказал своим ребятам крепче сжать копья и быть готовыми к радушной встрече незваных гостей.

Первым на стену забрался жуткого вида орк в красиво украшенной безрукавке и с богато отделанным тесаком. Впрочем, любоваться незваными гостями было некогда. Не дав ему как следует встать на стену, я со всей силы воткнул копьё орку в грудь. Он зашатался, выронил тесак и вместе с копьём свалился со стены.

Я остался без копья. Следующего орка принял Янис.

Он со всей дури всадил копьё в горло супостата. Из открытой в беззвучном крике пасти страшилища ударила струя густой красной крови. Янис вполне себе стал похож на туземца — людоеда только что пообедавшего особенно сочным экземпляром своего врага. Кровь орка вымазала его с ног до головы. Но умываться тоже было никогда.

Желающих посетить без приглашения славный город Рига орков прибавлялась с каждой минутой.

Мой десяток оказался зажат между двух групп орков. Нас спасало только то, что для них стена была слишком узкой. Только один орк мог на ней стоять спокойно. Рядом уже никто не мог пристроиться. Люди же могли стоять даже по трое в ряд и при некотором умении — успешно держать оборону. Главное правильно расставить людей. Это я и сделал.

Первая тройка моего десятка выставила копья в одну сторону. Вторая тройка решительно направила наконечники своих копий в противоположную.

Позади каждой из этих троек я расположил резерв из трёх человек. Только у каждой резервной тройки было всего лишь по два копья.

У меня и у Яниса копья ушли за стену вместе с убитыми орками. Поэтому в первой линии нам делать было нечего. Но зато у нас были пистолеты и сабли. Ими мы готовы были поддержать своих товарищей в любой сложный момент.

С моей стороны наседал какой-то особенно здоровый орк. Но мои парни, молодцы — держались. В центре тройки стоял крупный парень по имени Ивар. Он со всей силы давил на копьё, которое упиралось в кирасу орка. И всё же ему не удавалось ее пробить. Парни слева и справа от Ивара старались ему помочь. Получалось плохо.

Всё же они были простыми ремесленниками, а не солдатами. Они тыкали своими копьями в бока орка, не причиняя тому особого вреда. В один момент казалось, что орк вот-вот прорвётся. Он уже занес свой огромный топор над моими парнями. Ещё минута и топор развалил бы Ивара на пополам.

Недолго думая, я выхватил пистолет и из-за спины Ивара, пальнул орку прямо в морду. Орк взревел, отбросил топор и ухватился руками за свою голову, превратившуюся в изрядное месиво. От боли он стал метаться по стене, угрожая скинуть и нас, и своих. В конце концов другие орки сами сбросили его со стены чтобы он не мешал им наступать.

Тем временем наше положение стало еще тяжелее. На нас наседало сразу трое орков. И хотя стояли они друг за другом, длина их копий позволяла им действовать согласовано.

Все трое моих бойцов первой линии были уже ранены. Один из них — тяжело. У другого было сломано копьё.

Я оттащил тяжело раненого из первого ряда и занял его место. Не стал брать копьё, а выхватил саблю и стал рубить копья орков.

Нападавший первым, орк, старался мне в этом всячески помешать. Он попытался воткнуть копьё мне в подмышку. Однако я извернулся и очень удачно полоснул его саблей по щеке. Орк взвыл и спрятался за второго.

Воодушевлённый победой, я бросился в атаку размахивая саблей. Однако стоявший передо мной орк, оказался хитрым дьяволом. Когда я замахнулся саблей, чтобы прирубить ему шею, он присел и сунул копьё мне между ног, потом надавил на него как на рычаг. В результате я запутался в этом копье и упал.

Увидел, как орк торжествующе взревел и занес копье, чтобы всадить его в меня любимого.

Но здесь я оказался проворнее. Одним движением снизу вверх воткнул саблю орку между ног.

В глазах орка промелькнуло удивление, и он свалился со стены. Следовавший за ним орк таки опустил свое копье, туда, где я только что лежал. Но меня там уже не было. Судорожно перебирая ногами и извиваясь всем телом, я как был, на спине, отполз к своим.

И все же следующим движением он бы меня достал если бы не слитный залп, который пронесся у меня над головой. Естественно, я его не слышал. Только увидел, как на телах орков взрываются маленькие кровавые фонтанчики. Залп снес сразу двух орков. Остальные медленно попятились назад к лестнице. Это дало мне мгновение вскочить на ноги.

Как оказалось, дела у тройки Яниса, что прикрывала нам спину, обстояли гораздо лучше, чем у нас. Их атаковало только четверо орков, на которых со спины напали солдаты Семеновского полка под командованием прапорщика Шереметьева. На остальных участках стены атака орков захлебнулась, и солдаты уже планомерно зачищали стену. Так что они очень вовремя пришли нам на помощь, иначе как пить дать, нас сейчас бы соскребали со стены.

— Спасибо, Сергей Михайлович! — не преминул поблагодарить я, едва встав в строй и переведя дух. — Если бы вы не подоспели, крышка бы мне точно настала!

— Крышка? — не понял прапорщик.

— Ну накрылся, бы медным тазом, — решил пояснить я.

— А зачем вам накрываться медным тазом? Да и не получится это у вас, Андрей Борисович, даже самый большой таз для этого весьма мал! Эко как вас сильно по голове оказывается приложили, заговариваться стали!

Видя сочувственное и даже скорбное выражение на лице Шереметьева, счел за лучшее не развивать тему крышек и прочей посуды и просто сказал:

— Спасибо, прапорщик, вы очень вовремя подоспели!

— Да, полноте, Андрей Борисович! Это я вас должен благодарить. Если бы не ваши смелые и решительные действия, супостат точно прорвался бы в город!

Вы со своим десятком сковали действия минимум сотни орков на этом участке. А ведь он ключевой. Если бы вас смяли, и они прорвались, то это был бы позор, который лег бы несмываемым пятном не только на мою честь и честь моих потомков, но и на честь моего рода! — при этих словах, Шереметьев как-то разом сник и постарался по-быстрому завершить тему. — Так что это я вам обязан по гроб жизни!

Пока мы обменивались любезностями, орки остановились и, по-видимому, решили снова перейти в атаку. Однако несколько командных жестов Шереметьева и дружный залп семеновцев заставил орков окончательно побежать.

Дальше мы пошли очищать стену вместе: солдаты Шереметьева и мой десяток ополчения. Сопротивления мы почти не встретили и вскоре дело было сделано.

Высунувшись между зубцами крепости, мы с Шереметьевым наблюдали, как орки отступали от стены унося своих раненых и убитых. Взяв у Шереметьева подзорную трубу, я стал разглядывать отступающих.

Меня поразило, то, что орки не выглядели побежденными. На их лицах я не видел уныния или расстройства. Наоборот, они выглядели деловыми и сосредоточенными.

Отступая, некоторые из них останавливались, смотрели в нашу сторону, потрясали оружием и кричали что-то оскорбительное, показывали неприличные жесты. Некоторые даже смеялись.

— Сергей Михайлович, может давайте-ка пальнем по ним из пушек! Не выглядят они потерпевшими поражение! Слишком они довольные! А так, глядишь и научим их уму разуму! — я по привычки стал орать почти прямо Шереметьеву в лицо.

— Не кричите, Андрей Борисович. На расстоянии аршина, я вас прекрасно слышу. И вы меня, я уверен тоже. Если вас не контузило конечно! Не будем мы палить по ним, Андрей Борисович! Хотя очень хочется! Но нельзя!

— Это почему еще?

— Перемирие у нас на два часа. Чтобы раненых и убитых прибрать. А то, что веселые они, так что им не быть веселыми! У них все шансы нашу оборону прорвать!

— С чего вдруг, Сергей Михайлович?

— Но посудите сами! Сегодня у них был уже четырнадцатый штурм на моем участке. За последние десять дней! И каждый раз, Андрей Борисович, они взбираются на стену и захватывают ее кусок. Выбить их оттуда стоит огромных сил. Из преданной мне роты Семеновского полка, осталась едва ли треть, горожан побило тьму, еще больше разбежались.

— А почему командование подкрепление не пришлет?

— А вы еще не поняли, Андрей Борисович?

Меня эти местные политесы задолбали и прежде, чем продолжить задавать вопросы, я решил немного упростить наше общение.

— Послушайте, любезный Сергей Михайлович, — сколько вам лет?

— Мне двадцать?

— Сколько мне я не помню, но думаю, что тоже около того. В связи с этим Сергей Михайлович, поскольку мы оба дворяне, приблизительно одного возраста, в бою опять же вместе были. Может мы с вами на ты перейдем?

Прапорщик Шереметьев встал по стойке смирно, лицо его приняло торжественный вид:

— Андрей Борисович, после всего, что вы сделали для обороны города и для меня, почту за честь! Сам хотел бы с вами подружиться, но сам, я никогда не решился бы предложить!

Да, какая-то зажатая молодежь здесь. Тяжеловато у них тут с коммуникацией. Пока мысль донесешь, в куртуазности запутаешься. Я протянул руку Сергею, и мы обменялись рукопожатием.

— Ну тогда возвращаясь к нашим баранам, то бишь к оркам. Скажи Сергей, так почему тебе командование подкрепления не шлет?

— Так не может, пузырь не дает.

— Что еще за пузырь?

— Да, Андрей, видимо тебя как следует шарахнуло, раз ты элементарных вещей не помнишь. Ну давай напомню, — Сергей снова подвел меня к бойницам и показал на холм.

— Видишь тех орков на холме?

— Да вижу!

— Обрати внимание на татуировки на их предплечьях.

Я навел подзорную трубу и уставился на мощные руки трех орков на холме. У каждого из них среди прочих татух выделялось огненное кольцо с топором и мечом в центре.

— Это символы боевой магии орков. Соответственно это их боевые маги. Количество языков пламени в кольце означает силу магии.

— Понял. Ну а про пузырь что?

— Пузырем мы называем магический купол, которым орки накрыли поле боя, чтобы не допустить туда подкрепление для наших войск. Свои подкрепления заводить они могут. Сейчас орки накрыли таким пузырем свою армию и часть города с куском стены которой мы обороняем.

В ходе дальнейшей беседы выяснилось, что магический купол создается для изоляции поля битвы и получения численного превосходства. Он не пропускает в обе стороны физические объекты и что-либо живое. Не пропускает он и звуки. Кроме того, снаружи магического купола не видно, что твориться внутри. Еще пузырь, по команде может гасить все звуки внутри себя, что безусловно затрудняет управление войсками, оказавшимися внутри купола. Особенно при отражении приступов. В общем орки применили против нас очень такую крутую вундервафлю.

Правда для этого они вынуждены тратить очень много магической энергии. Вон целых трех боевых магов высшего уровня задействовали. Ну и как любая подобная хреновина, она имела и свои минусы.

Даже самый мощный маг может создать купол диаметром максимум с километр. И то ненадолго. Чтобы создать пузырь подобный нашему надо задействовать несколько магов и еще кучу артефактов.

Ну и наконец, что создали одни маги, могут разрушить другие. Вон даже звук внутри купола может восстановить любой дворянин, даже с со слабыми магическими способностями. Ненадолго и на не большом расстоянии, но может.

Как там сказал Серега, он прекрасно все слышит на аршин вокруг себя. И все его слышат на таком же расстоянии. А на аршин, это значит на расстоянии вытянутой руки.

— Ну так скажи мне Сергей, а наши в городе есть? В смысле маги?

— Есть один, полковник фон Бюлов. Но он на другой части стены, у Ивановых ворот. Там считалось самое опасное место. Да и один он не справится надо хотя бы еще мага три-четыре. Сам знаешь наступать сложнее чем обороняться. Эх если бы не этот пузырь. Гарнизон Риги наполовину больше, чем эта орда орков, — Шереметьев тяжело вздохнул

— Ну и что в русской армии нет больше магов, кроме этого, фон Бюлова, чтобы купол пробить? — спросил я

— Да есть конечно. И за ними наверняка послано. Вот только прежде, чем они сюда доберутся из столиц, пройдет неделя. Не меньше! — совсем сник Шереметьев.

— А купол сколько еще простоит?

— Ну я не боевой маг, точно не скажу, но еще не более пяти дней!

— Так чего же ты, Сережа приуныл? Десять дней продержались, продержимся еще пять. Я тебе помогу.

— Да! Пять дней мы безусловно продержались бы. Но дело в том, что орки возьмут город не позже, чем завтра! И тогда живые позавидуют мертвым!

Я внимательно посмотрел на Шереметьева:

— Вот с этого места, поподробнее Сережа. Что такое должно случиться в ближайшие сутки, чего не происходило раньше? И как это поможет оркам взять город?

— Что-что? Магические пушки к утру пробьют стену!

— Это те что синими шарами стреляют? Откуда знаешь?

— Ну они бьют по стене уже десять дней! Есть артиллерийские таблицы. Зная количество орудий, их мощность и толщину стен, можно рассчитать, когда все это закончится! У меня получается завтра утром.

— И что собираешься делать?

— Погибать с честью! Больше все равно ничего не сделаешь. Купол никого не выпустит! Так что, ворвавшись в город, орки всех вырежут! И это еще будет легкая смерть! Бабы позора не оберутся, ну это ясно. Но вот…

Тут прапорщик замолчал и челюсти его сжались.

— Договаривай уже Сергей!

— Людоеды они! Врагов своих поедают! За особую честь считают доблестных воинов съесть. Верят, что к ним так их боевой дух переходит! Ну и детки малые им вместо деликатеса.

— Откуда знаешь? Сам видел?

Сергей печально и внимательно посмотрел на меня:

— Сам не видел, но слухов много ходит. Да и в авалонских книгах написано. Не в прямую, намеками, как авалонцы обычно пишут, но проверять сам понимаешь — не хочется.

Я понимал. И у меня возникла кое-какая идея. Я достал план города, который захватил в лавке и попросил Шереметьева показать на каком участке, по его мнению, рухнет стена. К этому участку подходили три улицы. Две из них были застроены складами. Одна — двух и трехэтажными домами.

Еще одна улица шла вдоль стены. Если все улицы перегородить хоть чем-нибудь, хоть баррикадами, то возможно удастся создать вторую линию обороны.

Найдя головешку, я развернул план и прямо на нем перечеркнул те улицы, которые располагались вокруг будущего пролома в стене. Результат своих художеств я молча показал Шереметьеву.

— Получается карман, в который попадут орки, ворвавшись через пролом! — удивленно воскликнул прапорщик. Толково! Там им можно снова дать бой! Как я сам не додумался! — прапорщик с восхищением посмотрел на меня.

— Дать то бой можно! Но вот сколько мы продержимся? Нам ведь надо дней пять оборону еще держать! — я задумался. — Скажи Сергей, а есть ли в городе каменщики?

— Есть, целая улица каменщиков. Правда она в другом конце города. За пузырем. Здесь может десяток, другой учеников и подмастерьев найдем. Тех, что, перед осадой из пригородов за стену спрятались и в нашей части города осели, — говоря это Шереметьев жестами уже подзывал к себе какого-то кряжистого детину из городских.

— Давай их сюда! И вообще горожан сгоняй сюда. И баб тоже, будет кому раствор месить! Кстати, а камень, есть? — я внимательно посмотрел на Сергея.

— Камень есть! Тут недалеко, как раз на границе пузыря церковь строить начали. Там камень возьмем. Если, что скажу, пусть горожане склады и мостовые разбирают! И землю, и мешки найдем. Построим твой карман Андрей!

— Это хорошо. Только обязательно расскажи строителям, что времени у нас почти нет. И еще расскажи, что их ждет если орки прорвутся! В красках расскажи! Чтобы пробрало. Чтобы, значит не за страх, а за совесть строили! И еще пусть помнят, что стены должны минимум неделю простоять. И самая толстая должна быть та, что на магические пушки орков смотреть будет.

Говоря это, я думал, что у всех нас появился шанс выкрутиться из этой смертельной истории.

Однако еще что-то не давало мне покоя. Что-то важное вертелось в голове и ускользало. Настолько важное, что могло повлиять на ситуацию. Причем в нашу пользу!

Я понимал, что надо сделать еще что-то. Но вот что, — сообразить не мог!

Тогда я расслабился и пошел расставлять людей по работам.

Здесь мне очень помог Арсений Павлович. Это был мелкий дворянчик из Псковской губернии, который в свое время служил адъютантом у инженер-генерала в Санкт-Петербурге. После отставки он женился на рижанке и осел в городе.

Он сам стал непосредственно следить за качеством возводимых стен. По его словам, если нам удастся привлечь к этой великой стройке городского масштаба человек пятьсот, то можно было надеется, что к утру у нас будет готов карман с высотой стен в половину высоты городских валов. Это 7–8 метров.

Взяв с собой Яниса и пяток семеновцев, я уже хотел было отправиться собирать народ. Но тут меня догнала мысль. Я вернулся к Шереметьеву и спросил:

— Ты говорил, что для того, чтобы создать и держать огромный пузырь, помимо магов, нужны артефакты. А что это за артефакты, ты знаешь?

— Точно не знаю! Кристаллы, наверное, какие-нибудь. Их вообще-то особенные маги делают — артефакторы. Они их наделяют, либо своей магией, либо способностью накапливать и отдавать чужую. Но подробностей я не знаю.

У меня ведь магический талант слабый. Меня поэтому даже в магическую академию не взяли. Хотя я в самую завалящую поступал — в Псковскую губернскую. Поэтому в гвардию пошел. И знаешь, Андрей не жалею.

— Но ведь раз пузырь работает на артефактах, значит у орков должны быть какие-то артефакты, которые пропускали бы их внутрь пузыря. И выпускали бы оттуда? — прервал я излияния Сергея.

— Сударь, — вклинился в разговор Арсений Павлович, — я вам, как человек кое-что смыслящий в фортификации скажу следующее.

Пузырь, это та же крепость, только временная и магическая. И чтобы попасть в нее, как в любую крепость, требуется пароль. И вы правы, такими паролями являются артефакты. Только он вряд ли будет у каждого солдата. Скорее у офицера или другого командира.

Мы втроём: я Шереметьев и Арсений Павлович направились на поиски среди мертвых такого потенциального командира. Но нас постигло разочарование. Никого похожего на офицера среди мертвых орков мы не нашли.

Лишь, когда мы уже возвращались, я пнул здоровенный тесак, показавшийся мне знакомым. Подняв его, я узнал в нем оружие, которым размахивал первый убитый мною орк. Тесак удобно лег мне в руку. Я проделал им пару финтов. Балансировка у оружия была идеальной.

Правда выглядел он не так богато, как при первой нашей встречи. Кто-то повыковыривал из его эфеса все драгоценные камни. Только в крестовине эфеса остался голубой, почти прозрачный камень. Видно, что пытались достать и его, но не получилось. Наверное, потому что камень был вставлен заподлицо. Странно камни забрали, а хорошее оружие нет.

Я взял тесак, привязал к нему кожаный шнур и закину за плечо. Шереметьев неодобрительно покосился на меня, но ничего не сказал. Зато Арсений Павлович эмоций сдерживать не стал:

— Выбросите его, батенька! Дурная примета это, брать орочье оружие!

— С чего вдруг? Всегда было почетно и полезно захватить трофей у врага.

— Да, да! Но только не у орков. Знаете, есть поверье, что личное оружие орков приносит людям несчастье. Они ведь его кровью младенцев освящают и съеденных ими героев.

Я еще раз взял тесак в руки. Одной рукой за эфес, а кончиками пальцев другой за клинок. Вдруг от эфеса до кончика клинка пробежала теплая волна и приятным покалыванием ушла мне в пальцы.

Перед глазами вдруг возникла картинка.

Какое-то помещение. Нечто среднее между залом средневекового замка и пещерой. О пещере напоминают неровные высокие своды и свисающие с них хрустальные сосульки.

— Сталактиты, — вспоминаю я умное название этих сосулек.

В огромном камине ярко пылает огонь. Языки пламени красиво играют в этих самых сталактитах. От этого зал кажется светлее и праздничней. Кругом массивная, но украшенная тонкой резьбой, деревянная мебель.

Из похожего на трон кресла, поднимается старый угрюмый орк. Он берет тесак и подходит к колыбели. Наклоняется над орущим младенцем — орком. Младенец замолкает и улыбается. Лицо старика разглаживается и приобретает беззащитный вид.

Он надрезает тесаком свой большой палец. Прикладывает палец сначала к крестовине эфеса, потом ко лбу ребенка. На лбу ребенка остается красная точка. Младенец улыбается и агукает. Старик кладет тесак рядом с младенцем и возвращается в кресло.

Картинка исчезает. Тут же получаю дружеский тычок от Сергея:

— С тобой все в порядке? Ты вроде как застыл с этим тесаком? И в глазах будто молния блеснула.

— Нормально все. Не верю я в приметы, — сказал я и повесил тесак на плечо.

— Ну это дело хозяйское, — слегка обиделся Арсений Павлович. Вы лучше Андрей Борисович, скажите, что мы делать дальше будем?

— Как что? Карман строить и думать. Арсений Павлович, вот если мы знаем, что для создания магического купола нужны артефакты, то что с ними надо сделать, чтобы они помогли его создать.

Арсений Павлович остро взглянул на меня из-под кустистых бровей:

— Вы молодой человек зрите в самый корень. Заряженные магией артефакты размещают соответствующем образом. Потом боевые маги встают посередине и заклинанием соединяют свою энергию и энергию кристаллов в магический купол.

— То есть получается, что те орки на холме стоят в центре круга из артефактов, часть из которых наверняка находится у нас в городе. Иначе бы пузырь нас не накрывал? Значит мы должны их найти и вывести из строя! Тогда к нам прорвется подкрепление! И все!

То, как на меня уставились Сергей и Арсений Павлович, иначе как изумлением, я назвать не могу.

Шереметьев, вообще смотрел на меня так, будто у меня над головой засветился нимб, а за спиной выросли крылья. От избытка чувств, он опять перешел на вы:

— Удивительный вы человек, Андрей Борисович! Появляетесь неизвестно откуда, говорите, что ничего не помните и тут же выигрываете решающий бой.

Потом узнав вещи о которых не помнили или может быть даже не подозревали, вы тут же находите спасительный для всех выход. И так не один раз!

При чем, после того как вы о нем рассказали, этот выход кажется очевидным и самим собой разумеющимся. Вот только до вас о нем, почему-то никто не догадывался! Скажите, Андрей Борисович, вы откуда? Вы кто? Святой? Может быть, вы Андрей Первозванный?

— Не святотатствуйте, Сергей Михайлович! — Арсений Павлович трижды перекрестился двумя перстами.

— Старообрядец, — зачем-то отметил я.

— Нет, Сергей, Первозванным мне быть не приходилось. Вот призванным, — да, был. Но это совсем другая история — я улыбнулся собственной шутке.

Арсений Павлович, недовольно, но очень внимательно посмотрел на меня:

— Да, Андрей Борисович, в нетривиальности мышления вам не откажешь. Вы конечно не святой, но вещим я назвать вас, пожалуй, вполне могу. И если будете действовать в таком же духе, то и не только я.

— Тоже скажите Арсений Павлович — вещий. Чего я такого на предсказывал? Ничего и даже не собираюсь.

— Ну вещий, означает не только провидец, но и мудрый, знающий. Хотя для мудрого ведете вы себя странно.

Я насторожился:

— Что значит странно?

— Ну как-то не по-нашему? Слишком свободно, раскованно что ли. Я тут наблюдал как вы общались с вашим слугой Янисом и другими простолюдинами. Простите, но вы с ними общались как с равными.

Хотя ваши манеры, пускай и слегка развязные, ваша речь, немного странная, но очень правильная, наконец ваша привычка повелевать, безусловно выдает в вас человека благородного.

Но тем не менее складывается ощущение, что сословные различия для вас, если не пустой звук, то некая веселая, необязательная игра.

Здесь я, пожалуй, соглашусь с Сергеем Ивановичем, странный вы, Андрей Борисович!

— Опа, приплыли. Никогда Штирлиц не был так близок к провалу, — промелькнуло у меня в голове. В слух же я сказал:

— Полно те друзья! До сословий ли, до церемоний ли сейчас? Война кругом! Перемирие вот-вот закончится. Надо думать, что мы делать будем? Как эти артефакты в Риге, искать? Что вы думаете Арсений Павлович? Судя по всему, вы знаете об этих пузырях гораздо больше, чем говорите. Помогите нам, иначе шведы опять захватят Ригу и русские опять надолго уйдут отсюда!

Судя по тому, как опять изменились лица моих собеседников, я снова брякнул, что-то не то.

— Так значит вы разбираетесь в боевых татуировках орков — Шереметьев обвинительно указал на меня пальцем!

— В чем?

— Иначе откуда вам известно, что на Ригу напали именно шведские орки. Это военные сведения. В России такие детали мало кого интересуют. Даже большинство дворян, даже офицеров не могут орков различить между собой. Даже среди магов не все. Для большинства орки они и есть орки, чего их различать. А вы знаете, знаете, как различать! — произнеся эту обвинительную речь, Шереметьев будто сдулся.

— Ну может и знаю откуда — то. Но не помню откуда. Может в книжке прочел, может бабушка вместо сказки на ночь, рассказывала! Не помню! А что это секретные сведения?

Арсений Павлович отрицательно покачал седой головой.

— Ну тогда в чем же дело? Давайте, так. Как только вспомню, так сразу вам и расскажу. А пока давайте займемся делом. Уж очень много мы времени тратим на разговоры.

Итак, Арсений Павлович, что вы имеете нам сообщить о магическом куполе и его артефактах?

— Ну что же, Андрей, найти артефакты, создающие пузырь в городе, хорошая идея. Я бы даже сказал выдающаяся. Но, к сожалению, вряд ли ее можно осуществить.

— Почему?

— По одной простой причине. Чтобы найти артефакты, надо захватить либо одного из боевых магов, либо того артефактора, который создавал эти кристаллы. Только они знают, по какому принципу размещаются конкретные кристаллы конкретных пузырей. Есть у вас силы, господа хорошие, чтобы предпринять вылазку на тот холм, где стоят боевые маги орков?

Шереметьев отрицательно покачал головой.

— То-то же! — старый адъютант пожевал губами.

— Подождите Арсений Павлович! — возмутился я, — но ведь наверняка есть какие-то общие принципы создания и размещения подобных артефактов? И наверняка есть люди, которые знают эти принципы? А Арсений Павлович? Что думаете? Знаете, таких?

Старый инженер-адъютант быстро отвел глаза и опять недовольно пожевал губами!

— Бросьте господин адъютант. Сейчас не до ваших профессиональных секретов! Рассказывайте все, что знаете! И не надо мне говорить, что у каждой стороны, свои секреты по отбору, тех, кто размещает артефакты в тылу врага. Я прекрасно понимаю, что вы скорей всего не знаете, как это делают орки! — я внимательно посмотрел на старого адъютанта.

На этот раз он не отвел взгляд, но, что-то такое мелькнуло в его глазах. Будто Арсений Павлович чего-то, нет, не испугался. Он забеспокоился. Ладно будем иметь в виду. Я продолжил:

— Но вы наверняка знаете, как это все работает! Рассказывайте быстро! Мне некогда, — Отечество в опасности!

С этими словами я вытащил из-за пояса пистолет и взвел курок демонстрируя всю серьезность положения. Сергей Шереметьев, нахмурился и молча наполовину вытащил шпагу из ножен.

— Хорошо господа! Я скажу! Но я мало что знаю! Я всего лишь адъютант в отставке. И я точно не знаю этих ваших принципов размещения и изготовления кристаллов для пузырей, — видя, что нашему с Сергеем терпению приходит, конец, старый адъютант предпочел ускориться, — но я знаю того, кто может знать. Конечно, не все, но очень многое! Здесь недалеко живет один старьевщик, любитель древностей. Мы с ним по субботам играем в шахматы. Судя по некоторым признакам, — он артефактор!

— Что значит по некоторым признакам? — спросил Шереметьев.

— Ну я точно не знаю, он сам не рассказывал. Но некоторые словечки, инструменты, вещички, указывают, что он именно артефактор.

— Хорошо показывайте, где он живет, — я достал план города и уголь и все это протянул старику.

Через несколько минут в сопровождении пары солдат Семеновского полка, я быстрым шагом двигался к указанному адресу.

Это оказалась низенькая дверь в лавку в старом покосившемся доме. Над входом вывеска: «Диковинки со всего света». Под ней весела маленькая деревяшка, на которой мелом было написано: «Старье берем».

Дверь была закрыта. После того как я минут пять настойчиво стучал сначала ногой, а потом рукояткой пистолета, дверь приоткрылась. В щель просунулась симпатичная девичья мордашка. Она была испугана. Почти детский голос спросил:

— Чего изволите?

— Как тебя зовут, девочка и сколько тебе лет? — спросил я.

— Меня зовут Офелия и мне пятнадцать, — девочка улыбнулась, и я обмер. Когда девочка улыбнулась, — блеснули два безукоризненно белых клыка. Девочка была орком.

Видимо она что-то увидела на моем лице, потому что попыталась захлопнуть дверь. Но я оказался проворней и просунул в щель носок башмака. Однако девочка тоже оказалась не промах.

Она протянула руку куда-то в сторону. В ее руке оказалась штука очень похожая на лом. Она со всего маху опустила ее мне на ногу. Точнее попыталась. Я отдернул ногу. Дверь захлопнулась. Ну нет, ни на того напала.

Одного семеновца я оставил у входа в лавку. Со вторым мы бросились во двор. Мы почти успели. Когда мы влетели во двор, дверь черного входа начала открываться. Однако тут же закрылась. Видимо обитатели лавки услышали топот наших ног.

Недолго думая, я выхватил пистолет и выстрелил в замок. Потом подергал дверь. Она открылась. Перезарядив пистолет и оставив солдата с наружи, я вошел в лавку. Это было довольно темное помещение без окон. Все оно было плотно заставлено предметами непонятного назначения. Все они были очень старыми. Пахло затхлостью.

Я почти наощупь пробирался по узкому проходу, выставив вперед взведенный пистолет. Вдруг узкий темный проход внезапно кончился. В глаза ударил свет. Я думал, что это очень яркий свет. На самом деле это оказался всего лишь подсвечник на две свечи в руках все той же девчушки. В другой руке у нее был пистолет. Он был направлен на меня и дрожал в ее маленькой ручке.

— Ладно проходите, раз ворвались! — довольно нелюбезно пропищала она и сделала приглашающий жест пистолетом. Развернулась и пошла вглубь лавки.

Через несколько шагов я попал в небольшой зал. Откуда-то сверху лился солнечный свет. Все также пахло пылью.

Посреди лавки опираясь на суковатую палку стоял очень старый орк. Одет он бы вполне по человечьи в сюртук и короткие штаны. Морщинистая кожа его была очень зеленой. Умные глаза слезились. Он с недоверием смотрел на меня.

— Итак, что вам надо, господин хороший? Вы пришли меня арестовывать? Ну что ж извольте! Я готов!

— Нет отчего же? Я пришел просто поговорить.

— А как же эти солдаты? Эти бравые семеновцы у входа?

— Ну это так, для спокойствия. Сами знаете какое сейчас время! Да и не знал я к кому иду. Между тем ваш род деятельности может внушать опасения. Нет?

— Да! — рявкнул орк и нижний конец его палки взлетел вверх, выбивая пистолет из моих рук. Следующим движением орк перехватил палку, так будто взялся за эфес меча.

И в мгновение ока палка превратилась в длинный меч. Но этого мгновения мне хватило, чтобы отшатнуться назад, в глубь темного прохода между рухлядью. Орк тут же сделал выпад. Но я ухватился за стоявшую слева от меня этажерку и опрокинул ее на орка. Этот отвлекающий маневр спас меня от мгновенной смерти.

Мебель была легкой и не могла причинить особого вреда. Но чтобы не получить по голове, орк вынужден был отвести от себя падающую этажерку. Сделать он это мог только рукой с мечом. Однако другой рукой орк таки дотянулся до моего горла, сжал его и выдернул меня назад в зал. Несмотря на сильный рывок, мне удалось устоять на ногах.

Почти теряя сознание от недостатка воздуха, я дотянулся до стилета на поясе и снизу-вверх воткнул его в руку, сжимавшую мне горло. Орк взвыл, разжал пальцы на моем посиневшем горле и отступил назад. Я оперся на какой-то шкаф, судорожно хватал ртом воздух и никак не мог прийти в себя.

Сквозь пелену, затянувшую мое сознание, помутневшим взором и водя перед собой кинжалом, я попытался оценить обстановку.

В углу сидя на корточках и спрятав лицо в ладони всхлипывала девчонка. Пистолета рядом с ней видно не было. Уже хорошо!

Орк стоял в другой стороне комнаты и с помощью зубов и правой руки, сжимавшей меч, пытался перетянуть рану на левой. Из раны фонтаном била кровь. Похоже я задел вену. И это хорошо!

Плохо только, что собраться не могу, так меня гадский орк придавил. Как куренка.

Я сосредоточился на мече и его хозяине.

Внешне меч орка очень напоминал самурайский. Клинок завораживал и притягивал взгляд. По нему гуляли синие и голубые искры. Они начинали свой бег на кончике клинка и терялись где-то уже в руке орка. Что и говорить, меч был прекрасным произведением оружейного искусства.

Да и сам хозяин меча уже не выглядел, как древний старик. Морщины исчезли, глаза горели яростью. Спина его разогнулась. Он стал заметно выше большинства орков. Где-то под два пятьдесят. Под похожей на поло рубашкой перекатывались мышцы.

Перетянув рану, он молча бросился на меня.

Одновременно с атакой орка, до меня наконец дошло, что надо бы вытащить тесак, висевший за спиной. Иначе хана! И хана с гарантией! Перекинул стилет в другую руку, почти занес правую за спину, но не успел.

Сил и скорости хватило только на то, чтобы кинжалом слегка отвести меч в сторону и соскользнуть по шкафу на пол.

Падая на пол, я со всей силы ударил ногами по ногам орка.

Орк упал, но тут же перекатился и встал на ноги. Я тоже успел вскочить на ноги. Но обрести устойчивость не успел.

Огромный кулак врезался мне в грудь, и я снова оказался на полу.

Орк навис надо мной. Наступил мне на руку. Она разжалась. Стилет со звоном упал на пол.

Орк перехватил меч клинком вниз и поднял его перед собой.

Я понял: это будет, последний, — смертельный для меня, удар!

Орк резко опустил меч, чтобы вонзить его мне в грудь.

Время превратилось в тягучий кисель. Меч медленно приближался к моей груди. Меня это нисколько не удивляло.

Еще в той жизни, которая была так недавно и так давно, я что-то такое слышал, а может даже и читал.

Типа последние мгновения жизни для гибнущего кажутся очень длинными. Некоторые успевают всю свою жизнь, как фильм посмотреть.

Но что-то все равно шло не так. Не по канону!

Уж больно сильно вздулись вены на руках и лбу орка. Уж очень много он прилагал усилий, чтобы воткнуть в меня свой меч. Да и сам меч вел себя странно.

По клинку все сильнее забегали синие искры. Они стали падать вокруг моей головы. Передо мной вспыхнул яркий свет. Будто я посмотрел на сварку без маски.

Стало сильно жечь спину. Настолько сильно, что я стал выгибаться навстречу клинку, стремясь оторвать спину от раскаленного пола.

С клинка сорвалась голубая искра и упала мне на грудь. Тут же стало сильно жечь в районе солнечного сплетения.

Пекло так, что я почувствовал себя тем самым ужом на сковородке. Но при этом кругом разливалась какая-то холодная синева.

Сквозь обжигающую боль в мозг пробилась мысль:

— Меня тут всячески убить пытаются, а я тут разлегся, кино посмотреть! С собой в главной роли!

Будто, блин, всю жизнь стремился попасть на такой последний киносеанс! Кинолюбитель хренов!

Ага щас!

Сделал рывок, чтобы встать на мостик. Но несмотря на все усилия оторвать спину от раскаленного пола мне не удалось. Тогда я просто повернулся на левый бок и впился зубами в ногу орка, которой он придавил мою левую руку. Правым кулаком нанес удар орку в пах.

Одновременно произошло сразу несколько событий.

Меч орка опустился на место, где я только что лежал.

Орк взвыл и попытался отскочить в сторону.

Я ухватился обеими руками за ногу орка и изо всех сил дернул на себя.

Орк, не выпуская меча упал. Я оказался стоящим на коленях.

Одним движением я вскочил на ноги, выхватил тесак из-за спины и опустил его на голову орка. То есть попытался.

Орк из положения лежа принял мой тесак на свой меч. Точнее тоже попытался.

Мой тесак будто наткнувшись на какое-то препятствие резко остановился в нескольких миллиметрах от меча орка. Как и меч орка он переливался голубыми и белыми искрами.

В том месте, где должны были соприкоснуться наши клинки вспыхнул голубой сгусток энергии и ушел в потолок.

Меня отшвырнуло к стенке.

Я ошарашено посмотрел на свой светящийся тесак, затем на дырку в потолке, что оставил после себя сгусток энергии. Однако тут же собрался, вскочил на ноги, сжал тесак покрепче и бросился на орка.

Орк уже был готов. Он стоял, держа меч двумя руками. Однако на его лице не было прежней ярости. И решимости особой тоже. Он был скорее удивлен и задумчив.

— Стой! Где ты взял этот клинок! — рявкнул он.

— Какая тебе разница? Важно, что я им тебя убью! — ответил я, но остановился.

— Это вряд ли, — устало произнес орк, опуская клинок и усаживаясь на край стола!

— Это почему?

— Ну опустим, то, что любой средний орк сильнее среднего человека. Я думаю, это ты и так понимаешь? Понимаешь же?

Я кивнул.

— Ну и посмотри наверх, — орк, не сводя с меня взгляда мотнул головой куда-то вверх, в сторону.

Я быстро глянул туда, куда указывал орк. На балконе, шедшем по периметру торгового зала лавки, стояла та самая девчонка — орк и сжимала в каждой руке по внушительного вида пистолету.

— Заряжены крупной дробью, так что не промахнусь! — почти пропищала она.

— Ну и чего ты хочешь? — морщась от боли в сожжённой спине, спросил я!

— Поговорить!

— Так я за этим и пришел, а ты набросился на меня!

— Ага, так я тебе и поверил! Во время осады города орками, ко мне приходит вооруженный человек в сопровождении гвардейцев Семеновского полка! Конечно же поговорить, зачем же еще? — орк иронично улыбнулся. Его улыбка была похожа на оскал. На ироничный оскал.

— А для чего, по-твоему?

— Арестовать конечно, как шпиона!

— С чего это вдруг?

— Ну я же орк!

— И что? А я человек! У каждого свои недостатки.

Орк уставился на меня, как на идиота:

— Ну город то штурмуют орки!

— И что? Ну по тому, как ты меня встретил, может и стоило тебя арестовать. Может еще есть за что. Ну там за обвес покупателей! Но причем тут, то, что ты орк? Раз живешь здесь, значит, наверное, имеешь право. Вон хламом торгуешь. Мне то, что до этого? Я вообще по делу сюда пришел!

— А семеновцы зачем?

— Я же сказал, для безопасности! Время то военное. Ну и для дела.

Орк еще раз внимательно посмотрел на меня и видимо принял для себя какое-то решение:

— Хорошо предлагаю считать наше маленькое недоразумение исчерпанным. Будем считать, что мы сначала не поняли друг друга и перейдем к делу.

Я поморщился и промолчал. Хорошо недоразумение. Пару раз попытались меня убить, а еще спину на хрен сожгли.

Увидев мои болевые гримасы, орк улыбнулся и сказал:

— Если не боишься и доверяешь, то пока мы будем разговаривать, Офелия тебя подлечит. Она кое-что смыслит во врачевании и лучше всего как раз в магических ожогах!

Я посмотрел на орка, на девчонку и крепче сжал тесак.

— Не волнуйся, этот тесак нельзя украсть или продать. Им можно завладеть только в честном бою или получить в дар. Из чего я делаю вывод, что Рерик Дан мертв, и ты его убил!

— Да, сегодня на стене я положил несколько орков, — осторожно сказал я.

— Ну и хорошо, — как-то уж слишком беспечно сказал орк, — вернемся к нашим делам!

— Итак зачем тебе понадобился я?

— Мне нужен был Сильвестрыч, а не ты! — сказал я.

— Ну да, я и есть, — Олег Сильвестрович, если по-русски. На самом деле меня зовут Олаф Сигвальд.

— Вот ведь старый хрен, ни словом не обмолвился, что ты орк!

— Судя по твоему краткому, но чувственному описанию, это ты про Арсения Павловича?

— Да!

— Ну этот может! Я его знаю лет двадцать и у него есть два главных порока: жульничать в шахматы и не смешно шутить. И зачем он тебя ко мне послал? Но сначала будь добр, представься — Сельвестрыч одним неуловимым движением снова превратился в старика, сжимавшего вместо меча, суковатую палку.

— Меня зовут Андрей Борисович. Арсений Павлович сказал, что ты знаешь, как найти спрятанные в городе артефакты, которые держат пузырь!

— Ну может и знаю, а зачем мне это тебе рассказывать, а Андрей Борисович? Орки, как-никак мои соплеменники, хоть мне и не нравятся, что они творят и еще будут творить. Но и мешать им мне, как-то не след! Не находишь, Андрей Борисович?

— Нет не нахожу! Ты сам сказал, — вон сколько лет среди людей живешь! Интересно почему? И кто тебе теперь ближе — мы или орки, которых ты не любишь?

— Ну, кто мне ближе, это мое дело, Андрей свет Борисович! Кстати, почему ты только Андрей Борисович? Какая у тебя фамилия? Дворянин ли? Если да, то какого рода ты? Боярского, графского, али может княжеского? А может ты какой-нибудь однодворец или вообще из купцов или крестьян? Что молчишь? — орк посмотрел на меня, как Ленин на буржуазию.

— Дворянин я, Олег Сильвестрович! А вот фамилию и род свой не помню, да и как в Риге оказался, тоже не помню. Я, Сельвестрыч, если хочешь знать, за сегодня столько раз по голове разными способами получал, что удивляюсь, как имя то вспомнил. После одного такого раза очнулся, а я оказывается в городе, и орки на стену лезут драться! Естественно, пришлось дать сдачи, — выдал я сокращенную версию своих злоключений.

Орк Олег изменился в лице. Встал. Подошел ко мне, бережно усадил на табуретку и гаркнул:

— Офелия, бегом сюда. Тащи лекарскую сумку. Поможешь Андрей Борисовичу!

Сам с великой осторожностью помог мне снять остатки рубашки, зашел сзади и посмотрел на мою спину и пробормотал:

— Все так и есть, как было написано.

— Что там? — обеспокоено спросил я.

— Клинок и звезда! — с этими словами, орк подвел меня к огромному шкафу с зеркалом на двери, повернул к нему спиной.

Сам же взял круглое зеркало поменьше и расположил его так, чтобы я видел свою спину.

То, что я увидел, меня не порадовало.

На спине был ожог в форме тесака с частью эфеса. Посреди тесака было белое пятно, похожее на звезду с шестью лучами разной длины.

Похожий ожог в виде звезды был в районе солнечного сплетения. Туда куда упала голубая искра.

Видимо узел веревки, на которой весел тесак оставил на спине такой причудливый след.

Даже мне, владеющему медициной на уровне оказания первой помощи в полевых условиях, было понятно, что даже если ожог и заживет, то контуры тесака и звезд из шрамов останутся навсегда. Да уж, весело!

— Охренеть как меня клеймили! «Ну и что все это значит и где об этом было написано!» — несколько резко спросил я орка!

— Видите ли, Андрей Борисович, сейчас это не важно. Про это мы поговорим потом! Было отчетливо слышно, как орк выделяет тоном это самое «это». Даже на вы опять перешел от благоговения.

Но потом быстро опять вернулся на ты:

— Сейчас пока в подробностях выкладывай, в чем проблема. Чем могу, помогу!

После недолгого разговора выяснилось, что артефакты можно засечь с помощью других артефактов, излучающих такую же магическую энергию.

— Ну это и ежу понятно! Где взять еще такие же артефакты?

— Где! Где! На бороде! — раздраженно ответил Сильвестрыч. — Один у тебя в тесак вставлен, другой в моем мече-посохе. Как раз столько, сколько надо, чтобы найти третий!

Как оказалось, метод был прост. Надо было идти на расстоянии друг от друга вдоль границы пузыря. Как начнем чувствовать, что магия от наших двух артефактов, куда-то в сторону вильнула, там и надо будет искать артефакт!

— В общем, на пересечении наших магий и надо его искать. Метод триангуляции, слышал?

— Слышал, — чуть не заржал я. — А как найдем как нам контур разрушить?

— Так и разрушить! Убрать его в хранилище и все! Делов то!

— А где взять то это хранилище? И сколько таких артефактов убрать из контура нужно, чтобы он разрушился?

— Там узнаем! Ну штучки три, я думаю выдернуть надо будет! Что же касается хранилища, так вот оно!

С этими словами, орк залез в самый дальний угол своей лавки и вытащил оттуда сомнительного вида кожаный мешок. Потом пошептал над ним что-то и закинул себе на плечо.

Пока он все это проделывал, Офелия обработала мне ожоги и наложила повязки.

Обрабатывая ожог в виде звезды в районе солнечного сплетения, она аккуратно его протерла и сказала:

— На цветок похож! На тот который у императоров Ниппона священным считается. Забыла, как называется.

— Хризантема? — удивленно спросил я.

— Да, точно, — улыбнулась Офелия, — царский цветок хризантема.

— А ты откуда о нем знаешь?

— В книжке читала и у нашего губернатора в оранжереи видела! Так что ты теперь Царь — Император! — Офелия задумалась на минутку — Ну или наследник царя!

Довольная этой мыслю, Офелия нашла мне чистую рубашку из запасов деда. Как выяснилось, орк Олег, был дедом Офелии. Ее родители погибли. Как, она не захотела рассказывать.

Вчетвером: мы с орком и пара семеновцев добежали до границы пузыря. Благо было не далеко. Обстрел продолжался. То и дело падали ядра.

Границу пузыря, как оказалось, определить не сложно. Это было такая легкая рябь, которая распространялась по всему, где проходила граница. По воздуху, по мостовой, по стенам домов.

Если граница проходила через дома, то она рассекала их. Двигаясь вдоль границы, мы видели пару разрезанных дохлых лошадей, а однажды наткнулись на отрезанные человеческие ноги.

Первый сигнал от артефакта мы получили со второго этажа маленькой таверны.

У входа скрестив на груди руки стоял громила. Его внешний вид не вызывал сомнений в его функциях в данном заведении общепита. Это был местный вышибала.

Он преградил нам путь.

Сельвестрыч, что-то прорычал и хотел было сунуться в таверну первым, но я остановил его.

Вряд ли выйдет что-нибудь путное, если в осаждаемом орками городе, их сородич затеет драку в кабаке. Ну или около него.

Отодвинув орка в сторону, я изобразив свою самую вежливую улыбку, попросил:

— Любезнейший, пропусти нас в таверну, пожалуйста!

Детина, видимо охренев от столь вежливого обращения, не сразу нашелся что ответить. Он с полминуты стоял с выпученными глазами и только молча открывал, и закрывал рот.

Если бы он проделывал это упражнение еще с пол минуты, я бы не выдержал и таки вломил ему: мы все-таки торопились. Но он наконец отмер и произнес:

— Не велено, не кормим сегодня!

— А что так, братец? — вкрадчиво спросил я, — Спецобслуживание?

Вышибала опять завис. На его не обремененному интеллектом лице была видна усиленная работа мысли. Его корежило и крутило. Наконец он выдал:

— Хозяин купца из-за моря принимать изволят!

— Ну я ж говорю, спецобслуживание! Но нам, братец все равно пройти надо. У нас, видишь ли, Слово и Дело Государево.

Два семеновца, вот что значит гвардия, тут же синхронно сделали шаг вперед и одновременно стукнули прикладами ружей о мостовую.

— Ай да молодцы, — подумал я, — обязательно попрошу Шереметьева поощрить их. Как там их зовут? А да, точно: Петр и Федор!

Богатырь на входе окончательно стушевался и таки пропустил нас внутрь. Не задерживаясь на первом этаже, мы всей честной компанией сразу проследовали на второй этаж.

Тем не менее я успел зафиксировать, что в зале на первом этаже действительно гуляла какая-то солидная кампания. Какая-то деталь в этом почтенном собрании царапнуло мое сознание. Но что, я не зафиксировал.

Через две ступеньки я несся наверх. Туда куда вело мое чутье и все более сильно разгоравшийся кристалл в тесаке.

Влетев на верхнюю галерею, мы почти сразу столкнулись с толпой хорошо вооруженных людей. Их было не менее десятка. Каждый из них был вооружен пистолетами и шпагами.

Но на нашей стороне был эффект неожиданности. Не думая ни секунды, я выхватил сразу оба пистолета и пальнул в толпу встречающих. Двоих сразу откинуло назад. Один из них не удержался, рухнул вниз на стол пирующих.

Но стоящие за убитыми не растерялись. Я мгновенно напоролся сразу на четыре ствола. В следующее мгновение раздался грохот и все четыре ствола окутались дымными облачками.

В этот момент я понял, что это конец. Мне очень захотелось чем-нибудь прикрыться, а лучше накрыться толстенной бетонной плитой.

В следующий момент у меня появилось сильное жжение в солнечном плетении. Я невольно нагнулся, посмотрел на то место, где жгло. Там горела яркая голубая звезда. Через долю мгновения из этой звезды вырвался сноп ослепительно белого света. На расстоянии полуметра от нас он словно цветок раскрылся и превратился в закругленный по краям щит.

Опять словно в замедленном кино я увидел, как круглые пистолетные пули, выпущенные нашими врагами, наткнулись на этот щит и осыпались на пол.

Охренеть как я теперь могу. Осталось понять, как я это могу. Вот это вундервафля. И она моя. Вдруг с ней и нападать можно. Тогда суперменом буду или нет, — супермагом. Надо будет только потренироваться.

В следующее мгновение щит пропал и меня словно кто-то огромный толкнул в грудь. Я упал на спину. Господи, в который уже раз за сегодня. Сколько же можно меня валять. Упав на спину, я увидел над собой горящий синим клинок орка и отблески штыков моих семеновцев.

Следующее, что я услышал, это слитный залп их ружей у себя над ухом. От такого грохота я подскочил, выхватил из-за спины свой тесак и ринулся в атаку. Встречающих оставалось четверо, как и нас.

Но судя по поведению этой четверки, она давала сто очков вперед уже убитым своим товарищам.

В ожидании нашего нападения, они стояли спокойно. Я бы даже сказал расслаблено. У каждого из них были пистолеты и шпаги. Но никто из них не соизволил достать свое оружие. Только руки положили на эфесы шпаг.

Однако четыре пары глаз пристально следили за ситуацией. И как только мы оказались перед ними, синхронно сделали несколько пасов руками.

Один конец пролета галереи перед нами рухнул, и мы по нему заскользили вниз.

Между тем вражеская четвертка не спеша достала пистолеты и из восьми пистолетов пальнули по нам сверху.

Я успел укрыться под навесом следующего пролета галереи и втянуть туда обоих семеновцев. Сельвестрыч, тоже не оплошал. Скатившись вниз на первый этаж, он тут же вскочил на ноги и стал активно крутить над головой свой меч.

И опять получился тот же эффект, что и у меня перед этим. Над орком образовался голубой зонтик и пули выпущенные сверху бессильно осыпались на пол.

Похоже на роль супермага, я не первый в очереди. Магия вещь, конечно, крутая и владеть ею круто, но при такой концентрации магов на квадратный метр, есть все шансы до этого счастливого момента. Поэтому пока обойдемся более традиционным оружием.

Не дожидаясь пока остатки наших врагов предпримут еще что-нибудь вредоносное для нас, я выхватил тесак и рванул наверх.

Семеновцы и орк тоже вытащили свой холодняк и растолкав постоянно путавшихся под ногами гостей хозяина, устремились за мной.

Наверху нас уже ждали четыре шпаги и четыре стилета. Это меня мало расстроило. Я достал свой стилет и метнул в горло стоявшего слева бойца. Тот беззвучно свалился с галереи. Три уверенных выпада с нашей стороны, и тройка оставшихся бойцов так же беззвучно покинула этот бренный мир.

Изнутри комнаты, попасть в которую нам не давали убитые послышался звук придвигаемой к двери мебели.

Пихнув дверь, я убедился, что она приоткрывается только на толщину пальца и дальше не идет.

Сильвестрыч улыбнулся, отодвинул меня в сторону и своим мечом провел по дверным петлям. Петли раскалились голубым светом и отвалились.

Оказалось, из магического меча и отмычка отличная.

Мы отбросили дверь в сторону и разрушив баррикаду из шкафов и сундуков ворвались в комнату.

В комнате было абсолютно пусто. Мы обшарили все шкафы в баррикаде. Там не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало кристалл.

Между тем излучение моего тесака и меча орка четко указывало, что кристалл где-то здесь. Выглянув в окно, я увидел, как край какого-то очень знакомого плаща скрылся за углом.

Но раздумывать по этому поводу у меня не было времени. Внимательно осмотрев раму с внешней стороны, я под подоконником обнаружил небольшую коробку. В ней оказался кристалл.

Как только мы спрятали его в изолирующий мешок, рябь на поверхности пузыря усилилась. Неожиданно на мгновение она прекратилась, и мы увидели, что творится на той стороне.

С внешней стороны пузырь был окружен баррикадами и завалами, за которыми были видны синие мундиры семеновцев.

Впрочем, картинка пропала так же быстро, как и появилась. Купол восстановился.

— Ну хорошо хоть наши готовятся — бросил солдат Петр.

— Ладно пошли искать другие кристаллы! — бросил Сельвестрыч, и мы зашагали вниз.

Выйдя на улицу, мы услышали шум битвы. Это было не привычно. Видимо изъятие даже одного кристалла повлияло на свойства купола.

И это было хорошо. Плохо было, что шум битвы раздавался как раз со стороны возводимого нами кармана. А еще в той стороне я увидел разгорающееся голубое зарево.

— Бегом на стену! — крикнул я, — Там сейчас будет прорыв! И мы его можем не выдержать!

Подбежав к стене, я увидел, что место будущего пролома покрылось трещинами заполненными синим сиянием. И если раньше следы от бомбардировки магической артиллерией были видны лишь с внешней стороны стены, то теперь они уже явственно проступали и изнутри.

Наших на стене над местом будущего пролома уже не было. Они стояли по его краям и на недостроенных стенах кармана. Строители успели поднять карман чуть выше, чем на два человеческих роста. Это означало, что любой орк, подпрыгнув может легко зацепиться за край и подтянуться на руках. И вуаля, вот он уже и проник в город.

Сами орки не боялись лезть на городскую стену в месте будущего пролома. Не стал опасаться и я.

Отловив в сутолоке боя Шереметьева, я отобрал у него еще десяток семеновцев, и мы всей честной гопкомпанией полезли туда, где столпилось больше всего орков.

Сильвестрыч не отставал, хотя я думал, что он не полезет бить орков. Он же встал рядом со мной и помогал отмахиваться от них.

Спустя несколько минут боя я заметил, что вражеские орки как-то странно ведут себя при встрече с Сильвестрычем.

На меня напали сразу трое орков. Я судорожно отбивался один. Все остальные мои соратники были заняты. Уж больно много орков полезло на стену. Даже верный Янис был оттеснен от меня сразу пятью орками. Правда и отбивался он не один, а во главе кучки из шести семеновцев. Но им все равно приходилось туго.

Я пропустил неожиданно хитрый финт врага, и орк почти достал мой бок палашом. Но вдруг снизу по клинку врага ударила палка Сильвестрыча. Палаш резко ушел верх.

Нападавший орк взревел от ярости, выхватил из-за пояса вторую саблю и готов был проткнуть меня уже двумя клинками.

Я это видел, но сделать ничего не успевал. Я отбивался от топора другого орка. Следующим ударом я с ним покончил. Но переключаться на орка с двумя клинками не потребовалось.

Сильвестрыч просто прикрыл мой бок своим телом. И внимательно посмотрел на нападавшего! И орк с двумя саблями отступил. В глазах орка стояла смесь ужаса, почитания и ненависти.

Перед тем как убежать он сделал шаг назад, опустил клинки и молча поклонился Сильвестрычу.

Я запомнил странное поведение орка перед Сильвестрычем! Интересно кто он такой этот Олаф, что может просто взглядом остановить вооруженного противника.

Очередное нападение продолжалось еще с полчаса. Но в этот раз орки действовали как-то вяло.

Нет они продолжали настырно лезть на стену и на обороняющихся людей. Но делали они это ни как в прошлый раз. Без огонька. Они то и дело оглядывались на светящуюся стену. Будто ждали, что она вот-вот рухнет.

И пару раз даже у меня складывалось впечатление, что держится она только на честном слове. Еще мгновение и рухнет. Но стена каким-то чудом продолжала стоять.

В ходе боя, в особо критичные моменты мне даже кое-что показалось. Будто, когда голубое сияние на стене становилось особенно ярким, Олег Сильвестрыч, замирал и пристально несколько мгновений смотрел на стену. И сеяние будто притухало, становилось менее интенсивным.

В этот момент по его зеленому лицу обильно катил пот. Ближайшие вражеские орки, тоже на мгновение замирали и только тревожно переводили взгляд со стены на Олега. Но спустя мгновение они встряхивались будто от морока и снова бросались в бой. Но уже с гораздо меньшим энтузиазмом.

Бой закончился также неожиданно, как и начался.

Орки будто получив неслышимый нами сигнал дружно и организованно отступили.

Правда в конце боя, один орк подкрался к Сильвестрычу со спины и попытался вонзить тому кинжал под лопатку. Но я вовремя заметил этот предательский маневр и достал нападавшего ударом клинка в сердце.

Орк, услышав шум падающего тела, слегка повернул голову. Увидев в чем дело, он улыбнулся, благодарно кивнул и едва слышно произнес:

— Спасибо, Андрей Борисович, я не забуду.

— Ладно, Олег Сильвестрович, эту атаку вроде отбили. Пойдем искать остальные артефакты.

Следующий кристалл мы обнаружили буквально в квартале от той таверны, где нашли первый кристалл.

Он находился в подвале и лежал в глиняной кружке, стоявшей на подоконнике подвального окна.

Этот подвал занимала толпа каких-то бродяг. Появление нескольких хорошо вооруженных людей в форме решило дело. Лишь несколько получше одетых и более трезвых разбойников попыталось оказать сопротивление.

И то, делали они это лишь для того, чтобы дать самому шустрому время спрятать кристалл.

Он в сутолоке уже протянул руку, чтобы схватить кружку, но я рубанул по руке тесаком. Рука упала на пол, а ее хозяин, завывая и размахивая культей, выбежал на улицу. Спрятав артефакт в изолирующий мешок, мы вышли на улицу.

На другой стороне, я увидел почти скрывшуюся за углом будто размытую высокую фигуру в плаще.

Я толкнул Олега в бок и указав на скрывающуюся фигуру спросил:

— Кто это?

Орк кинул быстрый взгляд, ощерился и бросил:

— Авалонец. Если он тут, то это плохо. Очень плохо.

Я не успел спросить, кто он такой этот авалонец и почему это плохо, как мы услышали страшный грохот.

— Стена рухнула! «Начался решительный штурм!» — произнес орк

— Тогда погнали быстрее туда, поможем! — я уже было рванул туда, но Сельвестрыч схватил меня за руку:

— Наше место ни там!

— А где?

— Посмотри! — орк показал туда, где находилась граница купола. Там воздух стал почти прозрачен. По нему шла сильная рябь, но было видно, что с другой стороны наблюдалась активная концентрация войск.

— Да, ты прав, Сельвестрыч, надо как можно быстрее найти еще один кристалл! Глядишь и купол рухнет! Но успеем ли? И откуда они с той стороны знают, что мы тут разрушаем пузырь? Кто-то им сказал?

— Нет, связь с внешним миром невозможна! Но они же видят, что здесь происходит. Купол то везде истончился! Вот и копят войска, в надежде что понадобятся. Тем более видят, что стена рухнула и народ гор пошел на штурм.

— Народ гор?

— Да, мы орки называем себя — народ гор!

— Понятно!

— Ну раз понятно, то хватит болтать, пошли искать кристалл. Люди и получаса не продержатся после прорыва! И тогда город кончится.

Орк оказался не прав. Защитники продержались почти полтора часа.

Чтобы найти третий кристалл, нам хватило часа и сорока трех минут.

Последний оставшийся в живых десяток семеновцев во главе с самим Шереметьевым и еще полусотня городского ополчения стали организованно отступать от стены. Они то и дело переходили в контратаки, когда видели, что кто-то из орков пытается ворваться на другие улицы.

Именно в этот момент я обнаружил кристалл под самым носом у наступающих.

Он был вмонтирован в мостовую, а сверху на него была навалена куча мусора. Даже с помощью наших магических клинков мы не сразу смогли его обнаружить. Зная, что он где-то рядом и не понимая, где искать, мы два раза стоя над ним отбивали атаки орков.

Это продолжалось до тех пор, пока один вражина не поскользнулся на куче мусора и под ним, что-то не блеснуло.

Тогда я, не давая ему встать, вонзил ему в грудь тесак и откатил мертвое тело в сторону. Под ним действительно был вмурованный в мостовую артефакт. Однако все мои попытки выковырять его оттуда не дали результата.

Прикрывавший меня Олег, устал ждать:

— Дай я!

Я вскочил и тут же вступил в бой с парой орков. Хотя Олег и ковырялся с кристаллом меньше полминуты, этого времени мне вполне хватило, чтобы быть прижатым двумя орками к стене. И только бешеное вращение перед собой тесака, позволяло удерживать орков на некотором расстоянии.

Разбрасывающий голубые искры тесак создал передо мной карусель из магической энергии, которая прикрыла меня как щит. Орки боялись наступать, но и не выпускали меня.

Вдруг в воздухе раздался звук: нечто среднее между звуком лопнувшей струны и преодолением звукового барьера реактивным самолетом.

Тут же раздалось многотысячное ура и с соседней улицы побежали толпы семеновцев с примкнутыми штыками. Судя по всему, пузырь лопнул.

— Сдавайтесь, — спокойно сказал я оркам.

— Мы не сдаемся — сказали мне они и убежали.

— Ну и хрен с вами — я опустил тесак и устало утер пот.

Я опустился на камень, вмурованный рядом со входом в дом, и почти безучастно наблюдал, как прибывшая армия гонит мимо меня орков, прочь из города. Ничего, думаю справятся, без меня. У меня и своих дел по горло. Вон Сельвестрыча поблагодарить надо, Яниса найти.

Орк Олег куда-то исчез. Только был здесь и исчез. Вместо него осталась его суковатая палка. Я взял ее и по ней пробежала голубая искра. Глянув на нее, я будто забылся на мгновение и передо мной возник Олег.

— Андрей Борисович, извини, что ушел по авалонски не попрощавшись. Так будет лучше! Мне надо вернуть кристаллы. А ты, возможно, стал бы возражать. Взамен оставляю свой древний меч! Дарю! Не благодари! Он тебе, несомненно, пригодится! Если ты тот, кто ты есть, то со временем, ты овладеешь всеми его свойствами!

Меч и тесак — хорошая пара, а я себе еще сделаю. И да, — я тебя скоро найду. Тебе предстоит долгий путь! Нам предстоит долгий путь! Так что до свидания!

Орк пропал, а я очнулся и в конце улицы увидел Яниса. Он шел весь изгвазданный, в рваной рубашке, но страшно довольный. На плече он тащил внушительных размеров секиру.

Увидев меня, он обрадовался и прибавил шагу. Он хромал.

— Барин, Андрей Борисович, живы, слава Богу! А то, как увидел, как вас орки окружили, так не чаял вас живым застать. Наседали на вас, а я сделать ничего не могу, сам еле отбиваюсь.

— Да брось уже! Ничего отбился. Не в первый раз! Ты то сам как? Смотрю, ранили тебя?

— Да нет, это я ногу потянул, когда со стены прыгал. А так мы с прапорщиком до самой стены орков гнали. А дальше я не пошел. Там и без меня охотников много. Давайте, лучше домой пойдем, Андрей Борисович! Там наверняка Илзе нас заждалась!

— Ты прав, пошли!

Мы медленно побрели домой. Странно, лавка, в которой я не провел и двух часов, в городе, в котором я никогда до этого не был, в непонятно каком мире и времени, действительно показалась мне домом.

Может потому, что жили в нем хорошие люди и пережитое с ними за этот бурный день сделало их родными. А может просто дает о себе знать накопленный стресс и усталость. Хрен его знает.

Но хотелось просто принять душ, закинуть и залить что-нибудь в топку, а потом завалиться в постель и подумать о том, что делать дальше, как возвращаться в свой мир. Но здесь я поймал себя на мысли, что, представив мягкую постель, я представил в ней и Илзе, причем в крайне соблазнительных позах.

Почувствовав прилив сил, я ускорил шаг. Торопясь домой, я счел своим долгом завернуть на городскую стену. Чисто так из любопытства. Вдруг помощь моя нужна. Но нет. Похоже местные справлялись и без меня.

Из бойниц весело палили пушки. По городскому предполью лихо скакала тяжелая кавалерия. Четко держа строй коробками, наступала русская пехота.

На холме, где еще час назад стояла магическая артиллерия орков, и их боевые маги сейчас гарцевал на коне какой-то важный чин. О его важности свидетельствовал огромный плюмаж, свисающий с его каски, и куча офицеров и знамен с двуглавыми орлами вокруг.

Все они смотрели в подзорные трубы и куда-то указывали друг другу руками. Видимо искали орков. Орков, видно, не было! Во всяком случае со стены.

Я уже было собрался уходить со стены, как вдруг заметил, как один всадник в синем мундире отделился от группы офицеров на холме и поскакал в сторону города размахивая треуголкой над головой.

Что-то неуловимо знакомое было в этом всаднике. Я решил подождать и не ошибся. Это был Шереметьев.

Он с криком «Андрей Борисович!» быстро поднялся на стену и крепко меня обнял.

— Сергей, мы же договаривались на «ты»! — возразил я ему.

— Да, помню, я помню, Андрей, — прапорщик, крепко пожав руку Янису, снова принялся меня радостно трясти и разглядывать со всех сторон.

— А что вы на меня так смотрите, отец родной? На мне узоров нету и цветы не растут! — улыбнувшись, спросил я у Сергея.

— Да вот смотрю, целы ли вы! Не думал, что увижу вас живым. В последний раз видел вас как раз тогда, когда пузырь лопнул. Вы тогда от орков отбивались. Но у нас с Янисом не получилось к вам пробиться, хотя видит бог мы пытались.

Потом мы в наступление пошли и отбросили супостата. Сейчас поди уже верст на тридцать отбросили. И все благодаря тебе! Если бы ты не придумал как пузырь разрушить и не сделал бы этого, мы бы уже давно к вратам рая подлетали! — Шереметьев снова стиснул меня в объятиях.

— Ну прям и вратам рая! Кто нас туда грешных пустит, — рассмеялся я.

— Не скажи! — посерьезнел Сергей. — Защитникам Отечества всегда дорога в рай уготована. А мы бы еще и мучениками стали!

— С чего вдруг?

— Так орки бы нас сожрали, как мужественных воинов!

— Опять, ты за свое, Сергей! Я, конечно, на все сто утверждать не могу, но, по-моему, это все выдумки! Как их? Авалонцев!

— Не знаю, может быть! Знаю, что тебе орки понравились. Мало того, что их оружием пользуешься, да еще сдружился с этим, как его, Олегом Сильвестровичем.

— Ну он многое сделал для обороны Риги. Это благодаря ему мне удалось найти артефакты и разрушить пузырь. А он куда-то пропал — я в задумчивости почесал затылок.

— Видели мы его с инженер-адъютантом. Бежал вслед отступавшим оркам. Сказал, что должен подальше отнести найденные артефакты от города. Далеко от своих владельцев они не стабильны и могут разрушить город!

— А что это не так?

— Да вроде все так. Арсений Павлович подтвердил. Но все равно, Андрей: не верю я оркам! — Сергей встрепенулся, будто отбрасывая в сторону дурные мысли и улыбнулся. — Ладно это все ерунда. Я вот о твоих подвигах рассказал командиру рижской крепости. Он всенепременнейше захотел тебя видеть. Так, что он вечером прошу явиться к нему на прием.

— А куда ехать, я даже не знаю?

— А это и не важно, — я заеду за тобой после девяти вечера. Езжай, приведи себя в порядок, — Шереметьев вскочил в седло и умчался опять к начальству.

Мы же с Янисом пошли домой.

Дома нас встретила Илзе новостью, что Федор Иванович пришел в себя и хочет меня видеть.

— А это вы, барин, — увидев меня Федор Иванович попытался подняться, но сморщился и бессильно отвалился назад на подушки.

— Видите, Андрей Борисович, кончаюсь я. Не сегодня, завтра преставлюсь, — прохрипел Федор Иванович.

— Полноте, дядька Федор, поправишься ты! — откуда во мне выскочило это «дядька Федор», я не знал, но чувствовал, что назвал его правильно, — Дайка я тебя осмотрю.

Мысленно я обругал себя, почему не сделал этого раньше. Однако осмотрев наложенные Илзе повязки, сделал вывод, что для фиксации сломанных ребер они наложены очень грамотно. Другое дело, что даже мои познания в тактической медицине не нужны, чтобы понять, осколки ребер скорей всего проткнули легкие. И с такими повреждениями, Федор Иванович действительно не жилец.

Чтобы как-то облегчить участь раненого, я взял смоченную уксусом тряпицу и вытер пот со лба дядьки. Неожиданно от кончиков пальцев через тряпку ко лбу больного пробежали зеленые искры.

Ладони мои нагрелись, в груди тоже появилось, что-то похожее на изжогу. Инстинктивно я провел руками над грудью больного и увидел, как от ладоней отделяются зеленые искры и будто потоком вливаются в грудь Федора Ивановича.

Федор открыл глаза и сказал:

— Полегчало, будто плиту с груди сняли. Спасибо, тебе Андрей! Второй раз меня исцеляешь. Похоже и вправду дворянином становишься. Жаль только не выполнил я волю твоего батюшки. Не спрятал тебя, лихолетье на Руси переждать?

— Какое лихолетье, дядька Федор?

— Какое, какое! Известно какое! В России только две беды: внешние супостаты, да внутренние враги. Вот, судя по всему, те, которые внутренние и нагнали тебя, Андрей! Прав, твой батюшка, хотя и умер, когда тебе и года не было!

— В чем прав, Федор!

— Так, я ж вам рассказывал Андрей Борисович! Когда мы свой путь за границу начинали!

На меня вдруг опять накатила слабость. Окинув взглядом комнату, я увидел в углу стул. Собравшись с силами, я подтащил стул к постели Федора, опустился на него и мягко, но безапелляционно сказал:

— За последние несколько часов, я неоднократно получал по голове и многое поэтому не помню. Так что давай Федор Иванович рассказывай все сначала.

— Да особенно, рассказывать нечего! Ваш батюшка незадолго до смерти, позвал меня и взял с меня слово. Я обещал ему, что приобрету на свое имя ваше поместье в Ярославской губернии. Это поместье я потом продал другу. Он отписал дарственную на это поместье на вас. Которая вступит в силу в год вашего совершеннолетия. Дарственная хранится у стряпчего уездного дворянского собрания. Стряпчий этот, мой брат. Обратитесь к нему.

По поручению твоего батюшки, я спрятал там ларец с некими бумагами и реликвиями. Что в них, я не знаю.

Еще я ему обещал, что, если кто придет по твою душу в частном порядке или по государевой нужде, я тебя спрячу на несколько лет за границей. На это он оставил приличные деньги и несколько векселей и рекомендательных писем. Они там, в конторке за задней стенкой спрятаны. Еще там лежит купчая на маленькое поместье в нижегородской губернии. На твое имя.

Оно куплено для отвода глаз. Я думаю, что те, кто ищут тебя барин, знают, что после того, как было продано ваше поместье в Ярославской губернии, покупалось другое. Это поместье наверняка искать будут. Вот пусть его и найдут.

— Все это понятно, Федор! Но за что меня преследуют!

— Не знаю. Ваш батюшка этого мне не говорил. Сказал, что все в бумагах. Если умный мол, то правильно прочтет. А чтобы прочитать детство вспомнить надо. Так и сказал, пусть детские игры свои вспомнит. И прочитает.

— Понятно, что ничего не понятно, — только и смог пробормотать я и отключился. Очнулся я от того, что кто-то пытался меня поднять со стула. Это был Янис. Он под руководством Илзе довел меня до кровати. Там Илзе опять наложила свежую повязку на руку, обмыла мне ноги, раздела и вроде даже обтерла всего. Но этого я уже точно не помнил. Вырубился. Проснулся я от того, что рядом кто-то возился. С трудом разлепив глаза, я увидел, как ко мне под одеяло нырнуло гибкое девичье тело.

— Илзе? — спросил я.

— Да, тише, Андрей Борисович! Не прогоняйте меня! Я полюбила вас с первого взгляда. Я понимаю, что я вам не ровня, но оставьте мне хотя бы память о том, что мой любимый, был первым у меня.

— Любимый? И давно ты меня полюбила?

— Уже с месяц, как только вы приехали, — прошептала Илзе покрывая меня поцелуями. От ее страсти я окончательно проснулся и стал медленно и бережно отвечать ей, все больше и больше распаляясь. Сквозь нахлынувшее желание, где-то на заднем плане проскользнула мысль: а правильно ли поступаю. Ведь Илзе, для нынешнего времени наверняка поступает на грани фола. Что с ней потом будет? Но взглянув ей в глаза, понял, что, оттолкнув ее, я причиню ей непереносимую боль. Все остальное неважно. В любом случае я помогу ей. Она уже столько сделала для меня. Перестав сомневаться, я перехватил инициативу и сделал все чтобы мы запомнили эти часы надолго. Илзе тоже постаралась.

В наслаждении друг другом и щебетании Илзе незаметно промелькнули несколько часов. Наконец, приятно изможденный, глядя в сияющие от счастья глаза Илзе, я заснул.

Проснулся я от сильного стука в дверь. Не просто стучали — ломились в дверь. Из-за стены раздался надсадный кашель Федор Ивановича, шарканье ног и его голос:

— Яшка, где ты черт! Опять умчался куда-то! Андрей Борисович, я открою.

Рядом зашевелилась Илзе.

— Спи красавица. Наверное, Шереметьев приехал, к командиру крепости в гости звать, — успокаивающе прошептал я.

Хотя сам в это слабо верил. Друзья так обычно не ломятся. Если, конечно, трезвые. Но Шереметьев, то на службе, так что наверняка трезв. Значит это не он. Поэтому я быстро встал и оделся. Проспал я от силы час, но чувствовал себя полным сил. Все-таки время, проведенное с молодой красивой девушкой — лучший отдых для души и тела.

Вставая я обратил внимание на раненую руку. Опухоль совсем спала, кожа приобрела розовый, как у младенца, цвет. Ничего не болело и только короткий багровый шрам жутко чесался.

Пока я одевался, из-за двери раздался дробный стук нескольких пар ног быстро поднимающихся по лестнице. Потом я услышал невнятный, но явно нервный разговор о чем-то спорящих людей и дверь в нашу комнату кто-то резко стал дергать. Хорошо, что она была заперта на ключ. Молодец Илзе! От любви ничего не должно отвлекать. Рижанки они такие предусмотрительные и практичные.

Я схватил свой тесак, пистолет, прислонился к двери и крикнул:

— Федор Иванович, что там такое? Кто ломится к нам? Разбойники?

За дверью послышалась какая-то возня и шушуканье, и громкий и злой голос Федора Ивановича ответил:

— Барин, тут к вам по государственному делу пожаловали! Но вломились, они барин, как тати — с презрением и издевкой добавил дядька Федор.

Тут же раздался звук зуботычины. Федор Иванович охнул и затих.

Я быстро повернул ключ в замке и рывком распахнул дверь. И нос к носу столкнулся с человеком в черном.

Ну как нос к носу. На самом деле человек в черном был округл и почти на голову ниже меня. Так что его крючковатый нос уперся бы мне в кадык, если бы туда уже не уперлось острие его шпаги.

Толстяк быстро сделал шаг назад, но шпагу от моего горла не отвел ни на миллиметр.

— Сдайте оружие, сударь — рявкнул он.

Я не торопился выполнять приказание толстяка, а внимательно оглядел диспозицию. Шпагу к моему горлу приставил невысокий, полный человек одетый во все черное. Среди этой черноты выделялись белые чулки ниже коротких штанов, белый воротник и манжеты, выглядывающие из-под кафтана. Сам кафтан и треуголка были обшиты серебряной нитью.

Толстяк в ожидании уставился на меня маленькими умными глазами. Я внимательнее осмотрел его.

На вид я дал ему лет сорок. Толщина его была обманчива. Под слоем жира явно угадывался крепкий мышечный каркас человека, привыкшего к тяжелому труду и обладавшего большой силой. Сильными были и кисти рук, сжимавшие шпагу и пистолет. В наше время его бы приняли за борца на пенсии, давно не следящим за формой. Здесь он скорей какой-нибудь бывший кузнец или бурлак.

И все же несмотря на его огромную силу и шпагу у моего горла, шансы против него у меня были. Против него одного! Но позади него стояли четыре амбала в черном по два метра каждый. И каждый сжимал пистолет и шпагу.

Эх если бы хотя бы Янис был, да дядька Федор немного помог, тогда бы точно справился. Но Янис где-то бегал, а Федор Иванович лежал на своем топчане и стонал. Помощник из него никакой. Ему явно хорошо досталось от непрошенных гостей.

Ну ладно за это жирдяй мне тоже ответит. Я никому никогда не позволял обижать своих близких. Подумав так, я только потом сообразил, что дядька Федор, Илзе, Янис, который непонятно куда запропастился стали мне близкими. И я готов был защищать их до последнего.

Но сейчас я бросил пистолет на пол, а тесак, аккуратно взяв за лезвие передал Илзе. Она уже оделась и стояла у меня за плечом.

Толстый проводил взглядом мой тесак, но ничего не сказал.

— Сударь я выполнил ваши наглые требования. Теперь соизвольте представиться, чтобы я знал, кого я убью при первой возможности! — я решил перейти хотя бы в словесное наступление.

С чего это вдруг, я сам до конца и не понял. Умом циничного, умудренного жизнью пятидесятилетнего выходца из двадцать первого века, я понимал, что делаю глупость. Но нынешний мой молодой организм через край, переполненный тестостероном и адреналином не хотел слушать голоса разума.

Бывший кузнец, ухмыльнулся. Отступил еще на шаг, убрал пистолет и шпагу, слегка поклонился и произнес:

— Петр Алексеевич Опанасенко!

— А так ты еще и не дворянин! Тогда я при первой возможности запорю тебя до смерти на конюшне.

Видимо это его вывело из себя, хотя внешне это никак не проявилось. Только в глазах полыхнула злоба и желание убить меня на месте.

— Сударь! Я служилый дворянин и являюсь экспедитором Тайной Канцелярии Его Величества. Мне нужен дворянин Андрей Борисович Ермолич! Это вы?!

Не сводя взгляда с Опанасенко, я молча кивнул.

Вот и фамилия моя всплыла. Похожа на мою настоящую. Там в моем прошлом будущем я был Ермолович.

Опанасенко сунул руку в карман и вытащил оттуда свиток, увешанный сургучными печатями на шнурах, развернул его, пробежал глазами. Набрал воздуха в грудь, хотел видимо прочитать в слух. Потом махнул рукой, свернул свиток, сунул назад в карман и бросил:

— Короче щенок, ты обвиняешься в государственной измене!

— В чем?! — взревел я. — Повтори!

— В чем, в чем! Оглохли что ли, сударь? В государственной измене — Опанасенко, не скрывая торжествующей улыбки, повторил слово «государственной» по слогам.

— Врешь, покажи бумаги, — я рванулся навстречу экспедитору.

— Стоять на месте! Не положено! — услышал я резкий окрик экспедитора и почувствовал, как что-то сильно сдавило мне горло.

Сразу почувствовал, что задыхаюсь. На глаза навернулись слезы. Казалось, что еще мгновение и мою шею расплющит в огромных тисках. Всего меня будто сковало по рукам и ногам.

Казалось неимоверным усилием воли мне таки удалось в несколько приемов поднять руку, чтобы протереть залитые слезами глаза.

Я увидел в нескольких шагах от меня Опанасенко с вытянутой вперед рукой. Он будто старался своими толстыми пальцами раздавить воздух.

Каждый раз, когда экспедитор шевелил пальцами, мое горло сжимало все сильнее. Но и сам толстяк покраснел от натуги.

— У меня есть право уничтожить преступника, в случае если он оказывает сопротивление! Я считаю, что вы оказали мне сопротивление! — произнес Опанасенко и еще сильнее сжал руку.

В следующее мгновение произошло сразу несколько событий. Я уже почти потерял сознание, когда краем глаза заметил какое-то движение.

Это Федор Иванович почти быстро поднялся со своей кушетки и бросился на экспедитора. Но Опанасенко выкинул в его сторону другую руку и моего воспитателя отбросило назад. Но давление на мое горло ослабло, и я смог вздохнуть.

В это же время дверь распахнулась и в комнату ворвался Янис. За ним маячила фигура Шереметьева.

— Что здесь происходит! — прапорщик выхватил шпагу, отодвинул в сторону Яниса и шагнул в комнату.

— Не вмешивайтесь, прапорщик, это дело государево и Его Величества Тайной Канцелярии! — экспедитор досадливо покосился на Шереметьева. Хватка на моем горле ослабла.

— Ну уж нет, я не позволю издеваться над моим другом! Вряд ли Государь распорядился убить Андрея Борисовича прямо здесь!

— Не ваше дело! Убирайтесь отсюда или я прикажу не только выкинуть вас отсюда, но и отправить на тот свет! — вызверился господин Тайная Канцелярия.

Двое громил в черном, изображавшие до этого ко всему равнодушные статуи, как-то враз подобрались. Один направил свой пистолет на Шереметьева, второй на Яниса.

— Ну и где наш герой? Где наш именинник? — в помещение ввалился огромный улыбающийся мужик. В немаленьком помещении склада как-то сразу стало тесно. А еще стало резать глаза от почти варварского великолепия его костюма.

Шереметьев обрадовался, тут же снял треуголку отставив ногу низко поклонился, почти подметя треуголкой пол:

— Ваше…

— Тсс! — гигант весело шикнул на прапорщика и широко улыбнулся и строго посмотрел на амбалов в черном и погрозил им пальцем. Те оружия не убрали, но опустили.

Гигант был весь в кружевах и золотом шитье. Золото было на треуголке, кафтане и даже штанах. И везде оно боролось с кружевом за каждый свободный сантиметр ткани.

В руках мужик держал пол дюжины бутылок явно чего-то горячительного.

— Итак господа, кто же здесь будет Андрей Борисович?! Хочу лично поздравить этого храброго юношу! — пророкотал гигант.

Это я — прохрипел я — но как видите немного занят. Не по своему желанию.

Улыбка мужика слегка поблекла, но до конца не исчезла.

— Прелестно, прелестно! Милейший не могли бы вы прерваться на некоторое время, — обратился он к экспедитору.

— Нет сударь, не могу! Я выполняю данное мне высочайшее поручение! — казалось, произнося это, толстяк Опанасенко еще больше раздулся от собственной значимости.

— Как вас величать, милостивый государь!

— Петр Алексеевич Опанасенко, экспедитор Тайной Канцелярии!

— Любезнейший Петр Алексеевич, позвольте поинтересоваться, что за поручение вы выполняете и как оно касается Андрея Борисовича…

— Не позволю! Не ваше дело! — перебил гиганта экспедитор и тут же осекся.

Улыбка гиганта снова стала шире. Глаза стали как-то по-особенному добры. Он подошел к столу и бережно поставил на него бутылки. Затем медленно подошел к Опанасенко и силой надавив, опустил руку экспедитора, сжимавшую мне горло. Горло сразу отпустило. Я закашлялся и принялся массировать себе шею.

Диспозиция явно поменялась в нашу пользу. Но пока я плохо понимал, как дальше действовать. Поэтому продолжая массировать горло, присел на топчан рядом с Федором Ивановичем и стал наблюдать.

Между тем гигант, взяв Опанасенко за плечи, развернул к себе:

— Видите ли, милостивый государь, по долгу службы все, что происходит в славном городе Рига — мое дело. Тем более если здесь действует Тайная канцелярия.

Произнесено это было так по-доброму и так многообещающе, что у меня мороз по коже пробежал. Но я не подал и виду. А вот Опанасенко, судя по всему, проняло. Он весь покрылся каплями пота и даже как будто стал меньше.

Но надо отдать ему должное, если он даже и испугался, то постарался этого не показывать:

— Тогда, милостивый государь, не могли бы вы сообщить мне свое имя и отчество?

— Отчего же. Когда со мной по-доброму, тогда и я по-доброму. Извольте, князь Никита Иванович Репнин, генерал — губернатор Рижской губернии.

Князь Репнин улыбнулся, еще раз внимательно посмотрел на экспедитора Тайной Канцелярии, краем глаза подмигнул мне и вкрадчиво спросил:

— Ну теперь господин Опанасенко, когда все политесы соблюдены, могу я наконец узнать: в чем ваш интерес к этому благородному юноше?

Когда князь Репнин мне подмигнул, у меня будто что-то щелкнуло в голове, и я сразу сообразил кого он мне напоминает. Никита Иванович напомнил сразу двух персонажей. Доктора Ливси из старого советского мультфильма «Остров сокровищ» и славного Портоса из фильма «Д’Артаньян и три мушкетера» в исполнении Валентина Смирнитского.

— Ваше Сиятельство! Сей недостойный молодой человек обвиняется в государственной измене! — еле сдерживая эмоции выдал Опанасенко.

— Что ж серьезное обвинение. Покажи бумаги! — Никита Иванович протянул руку. — Ну же! — прикрикнул он видя, как замялся Опанасенко.

Опанасенко не посмел возражать и нехотя протянул свиток князю. Репнин шевеля губами пробежал взглядом текст, улыбка его стала зловещей. Он бросил свиток назад экспедитору и почти промурлыкал:

— А ну-ка любезнейший читай вслух!

Опанасенко взял свиток и тихо, но внятно прочел:

«Сим повелеваю немедля взять и доставить в Санкт-Петербург в Тайную Канцелярию для ведения следствия по первым двум пунктам Указа его царского величества Петра 1 Алексеевича от 7221 года, подозреваемого дворянина Ермолича Андрея Борисовича.

Подпись: Князь-кесарь Ромодановский Иван Федорович, 7226 год, 16 апреля».

— Так что же ты стервец врешь мне, что он обвиняемый. Или ты думаешь, что тут тебя дурнее собрались? — Репнин схватил Опанасенко за грудки и как следует тряхнул.

Но по ходу, экспедитор Тайной Канцелярии Петр Алексеевич Опанасенко устал бояться. Он зло посмотрел на меня, строго на князя Репнина и вкрадчиво, но настойчиво попросил:

— Ваше Сиятельство, отпустите пожалуйста, я всё-таки при исполнении!

Князь Репнин испепелил экспедитора взглядом, но отпустил лацканы его кафтана и даже демонстративно смахнул с них несуществующие пылинки. Затем широко улыбнулся и торжественно прошествовал к единственному креслу и величаво в него опустился.

Я же услышав последнюю фразу Опанасенко, чуть не заржал в голос. Теперь понятно, как глубоко во времени прячутся корни этого «я при исполнении».

Но смех смехом, а писец подкрался очень близко.

Во что успел вляпаться Ермолич до того, как я попал в его тело? Что за госизмена такая? Надо бы быстрей разобраться!

Иначе оглянуться не успеешь как голову на плаху доставят.

И заметьте без всякой поездки по тундре, по железной дороге на скором «Ленинград — Воркута». В следствии отсутствия всех вышеперечисленных элементов этого джентельменского набора обязательного для любого осужденного, путешествующего по государственным делам.

За исключением может быть города Ленинграда в его первоначальной ипостаси — Санкт-Петербурга.

Кстати со временем здесь тоже непонятки. Какие такие 7221 и 7226 года? От сотворения мира что ли? Как в допетровской Руси считали?

Но судя по указу, Петр Первый на месте, раз он их подписывает. Значит и реформа календаря должна была быть в 1700 году или в 7208 году по-старому. Это я точно помню из уроков истории. Разница между старым и новым летосчислением в 5508 лет получается. Значит сейчас 1718. В общем тоже разобраться надо, но пока замнем для ясности. Год установили и хорош пока.

Идем дальше. Кто там изменял Петру Великому? На ум приходит Анна Монс первая любовь Петра Первого из Немецкой Слободы — иностранного гетто в допетровской Москве. Она вроде царю с каким-то послом из немецких земель изменяла, была застукана и царицей так и не стала. Ну это давно было, еще в 17 веке.

Вторым на память приходит царевич Алексей, сын от первой жены Петра. Он вроде как за старые допетровские порядки был и на этой почве его отец в измене и обвинил. Может быть это? Черт его знает, выясним сейчас!

Между тем князь Репнин отпустил экспедитора и с неподдельным интересом на него уставился:

— А я посмотрю смел ты не по чину, Алексей Петрович! Совсем страх потерял!

— Я при исполнении! — опять повторил Опанасенко. — Сказано доставить Ермолича, я и доставлю!

— Скажи-ка мне господин Опанасенко, вот что, — я специально решил позлить экспедитора. Выведенные из себя люди иногда много чего интересного рассказывают на эмоциях. — Что это за Указ такой от 7221 года? Это он тебе меня душить позволяет? Да еще и на расстоянии?

— Слышь щенок! Я тебе уже сказал! Я такой же дворянин, как и ты и требую к себе соответствующего обращения.

А Указ от 7221 года требует, чтобы подозреваемые в умышлении на государево здоровье и честь, либо в бунте и измене немедленно передавались в Тайную Канцелярию!

— И в чем заключается моя измена? В чем конкретно меня подозревают?

— Ну это ты сам князю-кесарю расскажешь! Ему все рассказывают! И то что знают, и то что не знают тоже! — хищно улыбнулся Опанасенко!

— Ну подожди Петр Алексеевич, не так быстро! Значит в Указе не дается разрешения душить подозреваемых. И вы меня хотели задушить по собственной инициативе?

Толстяк опять зло ощерился на меня и будто выплюнул:

— Уложение о Тайной Канцелярии позволяет использовать особые методы и даже убить, если обвиняемое лицо сопротивляется и экспедитору грозит смертельная опасность!

— А разве я сопротивлялся? Да я несколько вспылил от неожиданности и тяжести предъявляемых мне обвинений. Но не более. А вы душить меня. И задушили бы, если бы не Его Сиятельство и прапорщик Шереметьев. За такое убивать надо и не обязательно на дуэли.

Но поскольку вы при исполнении, а я под следствием и вызвать вас не могу, придется мне на вас Ивану Федоровичу пожаловаться. Интересно что он прикажет с вами сделать, узнав, как вы низко уронили честь столь уважаемого государственного института.

Произнеся это, я мысленно отругал себя за свой длинный язык, которым я выдал много наверняка не понятных местным аборигенам слов.

Но нет, — главное Опанасенко понял:

— Не выйдет у тебя ничего Ермолич! Тебе не поверят! Мне да!

— Ну мне одному, может и нет. Но троим потомственным дворянам, среди которых один князь, — наверняка! Во всяком случае будет ваше слово против слова троих потомственных дворян. Один из которых князь!

Произнося это, я старался не смотреть на вытянувшиеся от удивления от моей наглости, лица Репнина и Шереметьева. Еще бы ведь, и Шереметьев и тем более Репнин застигли только самый конец моего удушения. Чем оно было вызвано, они не видели.

До этого момента оба: прапорщик с напряжением, а князь Репнин не без удовольствия следили за происходящим.

Услышав мои слова, Никита Иванович, счел за благо вмешаться:

— Как бы то ни было, Петр Алексеевич, надо быть осторожным с применением магических приемов и уж точно следить за тем, что и кому вы говорите. Это я сейчас по поводу того, что вы Андрея Борисовича обвиняемым вместо подозреваемого назвали. Надеюсь мы поняли друг друга?

Петр Алексеевич Опанасенко, экспедитор Тайной Канцелярии посопел и нехотя кивнул Репнину.

В этот момент у меня на груди зачесался шрам в виде цветка. Почти сразу же он стал жечь. Это жжение поднялось к моему мозгу и неожиданно я почувствовал мысли и эмоции которые одолевали толстяка — экспедитора и выплескивались наружу. Его мысли и чувства ассоциировались у меня с мутной пеной, выплескивающейся из кипящего котла. Офигеть как я могу. Эту «пену» я видел насквозь. Но под ней скрывалось какая-то темная, недоступная и чужеродная сущность. Будто принадлежащая не Опанасенко, а кому-то другому. Я ее отчетливо ощущал, но проникнуть к ней не мог.

— Еще бы не подтвердить надежды князя! — думал экспедитор.

Впервые за более чем пятнадцать лет безупречной службы он сталкивается с таким.

Он привык, чтобы те, за кем он приходил или допрашивал, боялись его! Он упивался властью над ними. Когда они такие гордые, кичившиеся своим происхождением немножко повесят на дыбе или примерят испанский сапог, — быстро теряют не то что дворянский гонор, но и человеческое обличье. Редко к кому надо пыточную магию применять и обыкновенного допроса с пристрастием хватает.

И говорят, говорят, захлёбываясь от желания выложить все! Только успевай записывать. И начинается этот страх во время таких визитов.

Сейчас же он столкнулся с чем-то необычным. Да князь Репнин сволочь и ни во что не ставит Тайную Канцелярию. Ну да это и понятно!

Князь — неприкасаемый, глава Рода как-никак. Да и полу полковником лейб-гвардии Преображенского полка был. Что ему Тайная Канцелярия. Он свое время в Преображенском приказе наверняка дела творил. А Преображенский приказ — это старший брат Тайной канцелярии.

Опанасенко несколько раз бывал в Преображенском приказе, в Москве. Вот где Чистилище и преддверие ада. Так что с князем все понятно.

А вот почему этот юноша Ермолич не боится Тайной Канцелярии! Молод и глуп, может поэтому? Опыта вроде никакого нету.

До восемнадцати лет в Ярославской губернии, в поместье жил. Потом, когда дядька узнал, что мы выследили его — побежал. И как-то прямо, не петляя, сразу за границу, по-глупому. Вот наш человечек в Риге «Слово и дело сказал» и мы его в раз нашли.

Хотя, когда говорит, так вроде и не глуп. А иногда так посмотрит, будто умудренный жизнью воин из глаз его глядит.

Может Дар у него есть? Вроде проверяли — не было у него даже слабого Дара! Но ведет себя будто ничего не боится! Да с этим надо разбираться. А вдруг…

Поток мыслей и эмоций экспедитора резко оборвался — будто кран перекрыли. Опанасенко тревожно за озирался, нашел меня взглядом и попытался поймать мой взгляд.

За мгновение до этого я отвел от него свой взгляд и принялся с интересом рассматривать князя Репнина и с восхищением думать о том, какой он прекрасный человек.

Тут же я почувствовал, как что-то теплое, но почти неощутимое похожее на мягкую ладонь не смело коснулось моей головы. Потом оно попыталось проникнуть мне в мозг. Я еще сильнее стал думать о князе Репнине, Янисе, дядьке Федоре и Шереметьеве.

Цветок в районе солнечного сплетения продолжал греть. Внезапно я внутренним взором увидел тонкий след, похожий на след реактивного самолета в небе, который тянулся от Опанасенко к моей голове. И именно он пытался проникнуть мне в мозг и создавал ощущение легкой теплоты.

Похоже я точно сообразил, что он пытается меня прощупать. Ай да я, ай да молодец!

Все эти мысли Опанасенко и его проникновение мне в мозг, заняло одно мгновение. Между тем, судя по всему князь Репнин, тоже что-то почувствовал. Во всяком случае он встал, снова подошел к экспедитору, пощелкал у него перед глазами пальцами и спросил:

— Ау, Алексей Петрович, вы меня слышите!

— Безусловно, Ваше Сиятельство! — произнес Опанасенко, находясь в глубокой задумчивости.

— Вот и отлично! Значит мы с вами договорились? — спросил князь.

— О чем? — все также отстраненно спросил экспедитор.

Мне тоже было интересно, о чем князь договаривался с Опанасенко. Похоже пока мы с экспедитором занимались чтением мыслей друг друга — не только он, но и я пропустил часть речи князя.

— О том, что мы сегодня празднуем разгром орков, а забираете вы его завтра. И везете в Санкт — Петербург.

— Нет, Ваше Сиятельство! На это я пойти не могу! У меня есть предписание, и я должен его выполнить!

С этими словами, он повернулся к своим двум бугаям в черном и скомандовал:

— В кандалы Ермолича!

Те двое, будто по щелчку подлетели ко мне. В руках у них откуда не возьмись появились кандалы. Пару слаженных движений и у меня на руках и ногах защелкнулись тяжеленные браслеты из какого-то толстого металла. Все четыре браслета были соединены массивной цепью, которую черные вертухаи замкнули вокруг моего пояса.

Последнее, что я отчетливо увидел, что кандалы были серебристого цвета. Меня сразу же затрясло. По всему телу от кандалов побежали молнии. Стали бить электрические разряды неимоверной силы. Мир одновременно поплыл и заскакал перед глазами. Мне показалось, что лицо Опанасенко тоже потеряло четкость и стало сползать куда-то к его груди.

На пятом или седьмом разряде, весь мир вокруг меня погас. Под конец, меркнущее сознание выдало:

— Отмучился раб божий, Андрей.

Тут же я увидел тело Ермолича будто со стороны. Оно валялось на полу и было окутано коконом из молний.

Сверху было видно, как все присутствующие в помещении замерли от неожиданности. Ну как все. Все наши.

Князь Репнин широко раскрыв глаза уставился на кокон с моим телом внутри. Прапорщик Сергей Шереметьев тоже смотрел на кокон и шарил руками по поясу в поисках шпаги.

Илзе без чувств сползла на руки брата. Мой тесак со звоном выпал из ее рук. Янис шарил глазами по комнате, ища куда пристроить потерявшую сознание сестру.

Федор Иванович прикрыл ладонью глаза от яркого света молний.

Только Опанасенко и амбалы в черном не теряли времени. Они творили что-то невообразимое.

Громилы в черном обхватили предплечья друг друга, на манер римского рукопожатия и каждый потянул руку другого на себя.

Мгновение и вот их уже четверо. Из каждого вылез еще один. Такой же, одет также, — в черное. Только без оружия. Как это произошло я не уловил.

Да чудны дела твои господи, — люди уже делением размножаются. Как инфузории туфельки или амебы какие-нибудь. Прям наглядное пособие для 7 класса по биологии простейших.

Те что без оружия сразу получили по стволу и кинжалу от своих реципиентов и направились к моему кокону.

Предыдущие версии амбалов вытащили шпаги и пистолеты и стали их прикрывать.

В это время раздувшийся до каких-то неимоверных размеров Опанасенко выхватил свою шпагу и метнулся к Репнину. Князю таки удалось подняться с кресла, но оружие достать он не успевал. На экспедитора он бросился с голыми руками.

Тут я почувствовал, как меня потянуло назад к электрококону. Я снова взглянул на кокон и увидел, как на нем образовалось небольшое отверстие. Из него ко мне бестелесному, болтающемуся под потолком, протянулся зеленый луч энергии. От него веяло добротой.

Я расслабился и отдался на волю этого луча. Успел заметить светящийся зеленым шрам в виде цветка на груди и вот я уже опять в теле Ермолича.

И снова кандалы неимоверно жгут запястья и щиколотки. И пошевелиться не могу. Вокруг сплошной стеной кружатся молнии.

А там мои друзья сражаются с непонятной хренью. Надо что-то делать. И еще этот огонь зеленый непонятный в солнечном сплетении колит и жжет. Не так сильно, как кандалы, прямо скажем — терпимо, но блин неприятно же. И думать мешает.

Словно в ответ на мое недовольство цветок в районе солнечного сплетения аж раскалился. И раскалился белым цветом. Больно то как. Может он как-нибудь помочь сможет. Интересно эта энергия вообще, что может?

Я задумался и через секунду до меня дошло какой я остолоп. Ведь мог проанализировать все раньше.

Шрамы в виде звезд появились у меня во время боя с Олегом. Тогда энергия и искры были голубые. И когда за артефакты со всякой шпаной бились, тоже голубые.

А вот когда дядьку Федора лечил и когда в тело возвращался, энергия была зеленая. Значит голубой это боевой режим, то есть режим разрушения, а зеленый это наоборот. Режим лечения, восстановления и может быть, тут я вспомнил свое возвращение в тело, — воскрешения. Круто!

Словно в подтверждение моих слов шрам резко сбавил свечение и жжение сошло на нет. Осталась только адская боль от кандалов.

А что если? Я сосредоточился на своем желании разорвать кандалы. Нет не разорвать, а распилить. Но не до конца. Прям так и представил, луч холодной голубой энергии распиливает манжету кандалов на правой руке.

Посмотрел от шрама — цветка на груди по телу скользнул голубой луч и стал медленно резать кандалы на правой руке. Я тут же представил то же самое для левой руки и ног и убедился, что как говорится — процесс пошел.

Чем больше распадались кандалы, тем слабее становились молнии вокруг меня. Вот я уже сквозь них различаю лица тех двух амбалов размножившихся делением. Их родителей я внимательно не рассматривал, но у этих на редкость тупые рожи.

Будем надеяться, что у них не хватит ума поднять тревогу прямо сейчас, так как молний вокруг меня стало прям заметно меньше.

Уже через пол минуты браслеты кандалов удерживались тонкой перемычкой толщиной в проволоку. Зато молний хоть и стало меньше, но тем не менее они еще сохраняли вокруг меня форму кокона.

Я в последний раз сосредоточился на кандалах, и они свалились. Молнии потухли. Я перекатился в сторону, поближе туда где, валялся мой посох — клинок. Одним движением схватил его и вскочил на ноги.

В это время те двое, что собирались меня поднять, выхватили пистолеты. Но выстрелить не успели. Я переместился в право от них и со всей силы саданул посохом сразу по обоим стволам.

У одного ствол удалось выбить. Второй пистолет не выпустил. От моего удара ствол просто резко опустился, и его хозяин от неожиданности выстрелил в пол.

Краем глаза я заметил, как князь Репнин пытается удержать на расстоянии чудище, которое раньше было Опанасенко. Делал он это с помощью какой-то магии. Какой я не понял.

Видел, что Никита Иванович стоял сжав кулаки и сосредоточившись. Опанасенко превратившись в великана под три метра ростом пытался пробиться к князю.

Между бывшем экспедитором и князем воздух выгибался словно натянутая и вот-вот готовая лопнуть мембрана. Этот воздушный щит хотя и выгибался, но не пускал Опанасенко к князю. Но это похоже все на что хватало князя.

У прапорщика и Яниса положение было лучше, но ненамного. Они вдвоем довольно успешно противостояли на шпагах двум первым громилам экспедитора. Но сила продавливало мастерство. И громилы медленно, но уверенно загоняли Яниса и Сергея в угол.

Дядька Федор лежал на топчане и стонал зажимая рукой рану в боку. Видимо его уже кто-то достал клинком.

Что же им все придется еще некоторое время потерпеть без моей помощи. Совсем чуть-чуть. Пока я окончательно не успокою эти ходячие пособия по размножению простейших.

Пока я разглядывал общую диспозицию мои амбалы успели выхватить длиннющие кинжалы и броситься на меня. Но я тоже не ворон ловил. За эти мгновения передышки успел подлечить себя зеленой энергией и трансформировать посох в клинок.

И когда оба здоровяка синхронно, но довольно скованно попытались меня достать стилетами, я был готов. Принял оба кинжала на клинок, а вот окинуть их от себя получилось исключительно на морально-волевых. Сила у этих быков была огромная.

Сделал выпад в правого тот довольно резво, даже яростно ответил. Но на лице при этом ни следа эмоций. И взгляд такой. Его даже пустым назвать нельзя. Как у куклы. Будто ни глаза на тебя смотрят, а пуговицы.

Я еле успел отразить сначала атаку одного, потом второго, потом сразу атаку обоих.

Затем я сделал хитрый финт с перебрасыванием клинка из правой руки в левую и уже клинком в левой пронзил правого амбала прямо в сердце.

Не дожидаясь пока упадет первый, я проделал такой же фокус со вторым. И тоже достал его в сердце.

И… Ничего не произошло. Ни один, ни второй не рухнули замертво. Они лишь замерли на несколько секунд и снова яростно атаковали меня.

Наконец я понял, что еще один их круг атак я не выдержу, и пора принимать радикальные меры. Магию какую-нибудь применить, например. Правда не ясно как, а жаль — отменная штука.

Только во мне родилась эта гениальная мысль, как мой шрам опять стал зудеть, а на кончике моего клинка заплясали голубые искры.

Воодушевленный, я буквально в несколько движений воткнул магический клинок одному в глаз, другому в рот. Громилы из Тайной Канцелярии сразу прекратили атаку. По их телам пробежали разряды, будто внутри них замкнуло проводку. Оба опустили руки, поникли головами и так и остались стоять.

Понаблюдав за ними для верности пару секунд, я бросился на помощь князю Репнину. И вовремя! Чудищу Опанасенко как раз удалось прорвать воздушную мембрану, созданную князем.

Раздался оглушительный хлопок, по складу пронесся вихрь, а бывший экспедитор по инерции навалился на князя. Но резво отскочил назад и тут же сделал выпад.

Так и не успевший выхватить шпагу Репнин прикрылся треуголкой. Шпага Опанасенко проткнула ее, но до тела князя, по-видимому не достала. Во всяком случае Никита Иванович схватился рукой за клинок поверх треуголки и старался не отпускать его. Второй рукой он судорожно пытался вытащить из ножен свою шпагу.

И тут сзади подоспел я. Со всей дури я всадил свой клинок тому что когда-то было Опанасенко под мышку. Клинок вошел не сразу. Сначала он уперся во что-то твердое и почти выгнулся дугой. Думал — сломается.

Меня пронзила такая острая досада, что мог помочь князю да не сделал. В этот момент шрам мой раскалился так, что я ели сдержался, чтобы не зарычать.

Вообще за последние несколько минут я уловил, что мой шрам от ожога в виде звезды-цветка реагирует на мои мысли, желания и даже эмоции. Но как он это делает было не понятно.

Сейчас же из моей груди по руке и клинку пробежала голубая молния и проникла в подмышку Опанасенко, а потом и клинок вошел в его тело по самую рукоятку и вышел из груди где-то в районе сердца.

Чудовище, бывшее когда-то Опанасенко, выпустило шпагу, обернулось ко мне, зашаталось и рухнуло. Я еле успел выдернуть из туши клинок.

Когда тело упало, я поспешил на помощь Сергею Шереметьеву и Янису. Но оказалось им моя помощь не нужна.

Те два амбала, что атаковали их повели себя почти также, как и мои. Стоило Опанасенко умереть, как они прекратили бой, замерли и рухнули на пол. А за секунду до них также рухнули и мои.

Я помог князю Репнину снова сесть на стул. Бой ему дался не легко. Все-таки ему было около пятидесяти. По здешним меркам — старик.

Сходил в другую комнату, нашел спрятавшуюся там Илзе и попросил оказать помощь Федору Ивановичу. Янис и Сергей Шереметьев опустившиеся на топчан рядом с дядькой Федором, стали ей помогать. Это было мне на руку.

Не знаю, видели ли другие, что со мной происходило во время боя, но акцентировать внимание на этом я не считал нужным.

Подойдя к трупу Опанасенко, я стал внимательно его разглядывать. Нынешний рост его был действительно больше трех метров. Фигура его сейчас напоминала бегемота, пытавшегося приобрести человеческий облик.

Лицо хотя и сохраняло черты первоначального облика экспедитора Опанасенко, но сейчас напоминало маску. Причем черты лица были весьма условны и грубы. Эта маска будто вросла в вытянутый угловатый череп с большими, будто оттянутыми к низу и почти заостренными сверху ушами.

Но больше всего меня интересовал след от моего укола. Как раз меньше всего он напоминал рану от укола. Скорее создавалось впечатление будто тело прожгли насквозь и для надежности взорвали внутри небольшой заряд.

Да и воняло кругом паленой шерстью и горящей костью. В общем не слабое такое действие у моего магического клинка. Интересно максимальное или нет. Надо будет потом поэкспериментировать.

Впрочем, на фоне почти разорванного в клочья костюма, даже такие внушительные следы от моего клинка — терялись. И это меня полностью устраивало.

Едва я отошел от трупа экспедитора, как Илзе в ужасе закричала указывая куда-то пальцем. Указывала она на тела амбалов, которые между прочим я не удосужился осмотреть.

С ними происходили необычные вещи. В прочем я скорее удивился если бы в этом мире слишком долго, дольше часа, не происходит чего-нибудь необычного.

Но тут я чуть не заржал в голос. Трупы громил вдруг начали сдуваться. Прям как резиновые куклы. Сначала у них сдулись головы и лица, потом грудь, ноги. В результате через минуту на месте четырех трупов лежали четыре груды тряпок.

Но и они еще через минуту вспыхнули огнем. Все что осталось от четырех гигантов — четыре маленьких кучки пепла. Но и этот пепел внезапно заструился по полу и скрылся где-то под телом экспедитора.

Все это заставило всех нас столпиться вокруг трупа Опанасенко и ждать что будет дальше. Что, что-то будет никто из нас не сомневался.

— Я кажется начинаю понимать, что происходит! — произнес Никита Иванович и быстро опустился на колени перед трупом и обшарил все карманы черного костюма Опанасенко.

Едва он успел вытащить свиток с постановлением на мой арест за подписью Ивана Федоровича Ромодановского, как и с этим трупом стало происходить то же самое, что и с предыдущими. За одним маленьким исключением.

Сначала с трупа сползло лицо Опанасенко. Под ним оказалось другое. Очень вытянутое с торчащим вперед острым подбородком, большим почти горбатым носом, тонкими губами и грустными голубыми глазами, удивленно смотрящими в вечность. Вместе с теми самыми большими ушами и в обрамлении рыжих волос это лицо смотрелось гармонично.

— Так я и думал — пробормотал князь Репнин.

— Что вы думали? Вы его знаете, Ваше Сиятельство? — спросил Сергей Шереметьев.

— И да, и нет, прапорщик. Впрочем, давайте наведем порядок и подумаем, что делать дальше. — князь вернулся в кресло, с которым похоже сроднился и замолчал.

Подумать действительно было, о чем. Положить сотрудников органов правопорядка при исполнении — это вам не фунт изюма съесть. Да еще втянуть в это высшее должностное лицо. За такое в любой стране, при любом режиме во все времена по головке не погладят.

Через минуту князь вынырнул из своих мыслей, обезоруживающе улыбнулся и распорядился:

— Вот, что прапорщик. Отправляйтесь в Рижский замок и пришлите сюда отделение семеновцев и пару человек из моей канцелярии. Там внизу наверняка стоит карета, на которой он приехал, пусть ее осмотрят и возьмут под охрану. Да и пусть печать мою захватят.

После того как Шереметьев ушел, князь отправил брата и сестру в лавку за продуктами, так как считал, что победу надо отметить. При чем не одну, а обе. И над орками, и над экспедитором. Перед этим уточнив у Илзе есть ли в доме постель, он попросил их уложить Федора Ивановича. Дескать ему, как наиболее пострадавшему требуется как следует отдохнуть.

Оставшись наедине со мной, он поудобнее расположился в кресле, предложил мне сесть на топчан, широко улыбнулся и вкрадчиво спросил:

— Нус, сударь кто вы такой?

— Как кто? — почти опешил я от напора князя. — Я, Андрей Борисович Ермолич, дворянин!

— Допустим. И что вы делаете в Риге? — почти ласково спросил Репнин. Почти также ласково, как он недавно спрашивал у экспедитора. У меня по спине пробежал холодок.

Я понял, что простой байкой о потери памяти я перед ним не отделаюсь. Его Сиятельство, да еще генерал-губернатор, фигура серьезная. Не плохо с ним хорошие отношения сохранить.

Иначе в случае чего на раз съест и не подавится. И даже не посмотрит, что я помог город спасти. Ему достаточно того, что придя ко мне он попал в какие-то непонятные разборки с Тайной Канцелярией.

Наверняка думает, что я его подставил. Правда я же князя и спас. Но он вполне может считать, что это такой хитрый ход. Для того, чтобы втереться в доверие, например, и выудить ценную информацию. Такая фигура напичкана ею до самых краев. Если я правильно понимаю, ему теперь важно понять кто меня послал. Мне же как раз важно донести до него, что я никакой не засланный казачок, а что я сам по себе. И мне своих проблем хватает и до его Сиятельства мне нет никакого дела.

Если я правильно, рассуждаю, то тогда надо хоть какую-то, правду сказать. Или что-то, что было бы похоже на правду. И речь не про историю с моим попаданием сюда из другого мира. Этого как раз светить нельзя. Да в этих раскладах и не поверит князь. Подумает, что за дурака держу. Я бы не поверил. Но в моем мире и магии нет. И все равно, нет не буду про это.

Может попробовать считать его мысли, также как с Опанасенко получилось. Правда тогда это случайно вышло, а сейчас надо специально сделать.

Только собрался попытаться заглянуть в мысли князя, как меня словно громом поразила собственная здравая мысль. Если не получится, а еще Репнин поймает меня на этом, то тогда точно пиши пропало. Выкрутиться будет сложно. Ладно, будем врать близко к правде.

— Ваше Сиятельство, видите ли, я не помню, как оказался в Риге. За последнее время я очень часто получал по голове и, по-видимому, случилась контузия, а с нею амнезия.

— И что совсем ничего не помнишь?

— Ну почему, кое-что потихоньку вспоминаю. Род вот свой вспомнил, отца помню. Помню, что умер батюшка мой. Помню, что бежали мы от кого-то с дядькой Федором. Помню, что отец сказал, что если кто после его смерти придет меня искать, даже если скажет, что по государственному делу, то бежать сразу и прятаться. А вот почему не помню, а дядька Федор не знает.

А тут понимаешь эти из Тайной Канцелярии.

— А что значит на экспедиторов Тайной Канцелярии убивать у тебя в порядке вещей? — ехидно улыбнулся князь. — Тайная Канцелярия так просто людишек не разыскивает? Наверняка в чем-нибудь серьезном замешаны. Заговоре каком-нибудь, а дражайший Андрей Борисович?

— Ну Ваше Сиятельство, не помню я ничего и вины за собой не чувствую.

— Ну допустим, я тебе поверил. Но не дай бог, что-нибудь скрыл от меня! За все заплатишь! И в первую очередь за нападение на экспедитора!

— Так Ваше Сиятельство, вы сами видели, что они первыми напали. Если бы он не душил, я разве б отвечал. Я бы сам пошел. Но ведь они явно же убить меня хотели. И если бы не Ваше Сиятельное вмешательство, я бы наверняка уже на том свете отдыхал.

Услышав такую трактовку своей роли в недавних событиях, князь знатно подзавис. Ну, а что он думал? В стороне остаться? Помогал биться? Помогал! Значит надумает меня под монастырь подводить, пусть знает, что и его подельником возьму. А то слишком уж простые нравы у здешних стражей порядка: если не понравился, то можно и шлепнуть. Нет уж увольте. У нас, конечно, тоже всякое бывало, но так дешево человеческую жизнь не ценили.

Видимо какая-то внутренняя работа в голове князя все же произошла. Потому как поразмышляв еще немного Никита Иванович выдал:

— И все же, Андрей Борисович, хотелось бы мне узнать, кто ты такой и почему вокруг тебя так много суеты? И знаешь, почему мне вновь и вновь хочется задавать этот вопрос?

— Почему, Ваше Сиятельство? — без особого интереса спросил я.

— Потому что Опанасенко не был экспедитором Тайной Канцелярии или точнее, тот, кого ты только что убил — не был экспедитором Тайной Канцелярии Петром Алексеевичем Опанасенко.

— Да, интересно, девки пляшут по четыре штуки в ряд! — почесал я затылок.

— Как, как вы сказали, Андрей Борисович? — князь подался вперед со своего кресла. Кресло под его немаленькой массой натужно скрипнуло.

— Да не обращайте внимание, Ваше Сиятельство, присказка у меня такая, — я продолжал размышлять над словами князя. Не то, чтобы он сильно меня удивил. Что-то такое я подозревал.

Уж больно странно вел себя этот лжеэкспедитор. Нервно как-то. Представители карающих органов так себя не ведут. Они чувствуют за собой всю мощь государства, мощь системы. А этот постоянно нервничал, хотя тщательно это скрывал. И всячески пытался меня убить. При любом удобном или неудобном случае. А я этого, знаете ли, не люблю. И потому огорчаюсь. А один я огорчаться тоже не люблю. И поэтому стараюсь огорчить, тех, кто меня огорчает. До невозможности.

Так что Опанасенко или кто он там получил по заслугам.

— Интересный вы человек, Андрей Борисович, правду о вас прапорщик Шереметьев рассказывал…

— Знаю, Ваше Сиятельство. Мне об этом сегодня уже неоднократно говорили. Вы лучше скажите, если это был не Опанасенко, то кто это был? И на основании чего вы сделали такой вывод? — невежливо перебил я.

Репнин недовольно посмотрел на меня и бросил:

— На основании того, что это был лицедей?

— Актер, что ли?

— Актером он тоже может быть. Но прежде всего он лицедей, — опять недовольно поморщился князь Репнин.

— А в чем разница?

— Эх, молодо, зелено. Не знают ничего, а туда же в политику лезут, — Никита Иванович встал, недовольно походил туда обратно. Слышно было, как под его немалым весом тихо поскрипывают, в общем то, добротно пригнанные половицы.

Подошел к неплотно прикрытой двери, ведущей в другую комнату. Резко открыл дверь, внимательно окинул комнату взглядом. Но там только Федор Иванович тихо стонал в забытьи. И больше никого. Мне это хорошо было видно даже с топчана, на котором я сидел.

Репнин подошел к Федору Ивановичу, приложил руку к его лбу. Затем снял со лба почти высохший компресс, смочил его в уксусе и снова положил дядьке на лоб. Что-то прошептал ему ободряющее.

Да, князь Репнин приятно удивил. Уверен, что нечасто здесь князья лично ухаживают за больными. Тем более за простыми… Кстати, интересно, к какому сословию относится Федор Иванович? Или роду? Пока не успел выяснить. К сожалению, многое еще не успел. Даже определиться, что делать в это мире, как жить. А время, судя по всему, поджимает! Или нет? Черт его знает. Посмотрим. Пока главное — выжить!

С момента попадания и по сию пору оно неслось как сумасшедшее. Сколько там прошло, сутки — двое, а уже столько событий. Но разве не об этом я мечтал, ни этого хотел в прежнем мире, тихо доживая на пенсии, после того как всю жизнь отдавал долг Родине. Ну вот сбылось. Как говорится — получите, распишитесь.

Интересно князь с Федором так по доброте душевной или это тонкий расчет для дальнейшего общения со мной? Судя по сегодняшнему поведению князя, может быть и так и так. Но то, что у него ко мне интерес есть — это факт. Ладно, пока наблюдаем и действуем по обстоятельствам.

Его Сиятельство вышел из комнаты Федора и плотно прикрыл дверь. Затем открыл дверь на лестницу. Из нее к нам ворвались одуряющие запахи с кухни. Видимо, Илзе вернулась с покупками и сейчас активно готовит праздничный обед. Или ужин? Неважно. Важно, чтобы удалось поесть. Я сглотнул слюну. Регулярное питание — основа выживания!

Князь отдал неразборчивые распоряжения кому-то стоявшему на лестнице и плотно закрыл и эту дверь. Видимо, что-то прочитав на моем лице по поводу еды, понимающе улыбнулся.

— Так зачем, ты в политику полез, Андрей Борисович? — подойдя ко мне, вкрадчиво спросил князь.

— Ни в какую политику я не лез! — в очередной раз пошел в отказ я. — С чего вы взяли?

— А с того, мил человек, что среди всего этого маскарада с Тайной Канцелярией, есть одна подлинная вещь!

— Какая?!

— Дурачком прикидываешься? Не догадываешься? — Князь склонился надо мной, почти навис. С его губ не сходила добрая улыбка. Только глаза были холодны как рыба об лед. — Хорошо я тебе скажу. Распоряжение князя — кесаря о твоем аресте — подлинное!

Я резко встал. Князь вынужден был резко выпрямиться, почти отшатнуться. На мгновение он потерял равновесие. Я придержал его за локоть. Не отпуская, сжал его чуть крепче:

— Ваше Сиятельство! Может, хватит, наводить тень на плетень, может прямо скажете в чем меня подозреваете? Или, может, делом займемся?

Если это распоряжение подлинное, значит где-то должны быть, и настоящие чиновники Тайной Канцелярии, посланные с ним? Где они? Ответьте!

Раз это распоряжение оказалось у каких-то лицедеев, значит, наверняка с этими чиновниками случилось что-то нехорошее! И если это случилось в вашей губернии, то князь — кесарю это ой как не понравится. Не находите!

Князь вырвал локоть из моей руки и бросил:

— Нахожу!

— И что собираетесь предпринять?

— Искать. И вас отправить в Петербург. Пусть там с вами князь — кесарь разбирается. Чего вы помните, чего нет, — он быстро выяснит.

Помолчали. Каждый подумал о своем. Я подумал, что Светлейший князь Никита Иванович Репнин, в сущности, был неплохим человеком и не хотелось расставаться с ним на плохой ноте. О чем думал князь, мне неизвестно, но уверен после штурма Риги и истории с подставными экспедиторами, головняка ему хватает.

— Ваше Сиятельство, а с какой целью вы пришли ко мне? Да еще и без свиты?

— Да Сергей Шереметьев, рассказал, как ты ему помог Ригу отстоять и уговорил пойти тебя поздравить, вот так запросто. Поскольку он мне как сын, отказывать ему не стал.

— Это большая честь для меня, Ваше Сиятельство! — я встал, щелкнул каблуками и резко склонил голову.

Судя по всему, такое отношение Никите Ивановичу понравилось. Он широко улыбнулся, хлопнул меня по плечу:

— Поздравляю, Андрей Борисович, в целом вы проявили себя молодцом и при обороне, и в этой неприятной истории с Тайной Канцелярией. Не знаю, в чем вы там повинны перед государем, пусть этим князь — кесарь Ромодановский занимается, но о ваших подвигах я отпишу Ивану Федоровичу, глядишь, и послабление в приговоре выйдет. А это от меня, — Никита Иванович бросил мне тяжелый кошель.

Я взял кошель, взвесил на руке и еще раз поклонился. Князь с нескрываемым интересом наблюдал за мной. Когда я собирался убрать кошель в карман кафтана, Репнин бросил:

— Ты загляни-,то, загляни!

Я открыл кошель. Он был доверху набит золотыми монетами. Князь выжидательно смотрел на меня.

Я достал монету и стал внимательно разглядывать. Была она маленькой, где-то два сантиметра в диаметре. На одной стороне был изображен Андрей Первозванный и стояла надпись «Два рубля» и 7226 год.

На другой стороне был изображен какой-то бородатый мужик в шапке Мономаха, а по кругу шла надпись: «Царь Самодержец Всероссийский Иван 5 Алексеевич».

— Иван Пятый? — удивленно воскликнул я.

— Именно! Новые деньги, золотники — двух рублёвики государя нашего Ивана Алексеевича Пятого. А то почитай третий год как один на царствии, а монеты все своей не отчеканил. Все червонцами Петра Алексеевича да ефимками обходились.

— А… — я хотел спросить, куда делся царь Петр Алексеевич, он же Первый, он же Великий, но решил промолчать. Дабы не раздражать Светлейшего своими ссылками на потерю памяти. Найду потом кого-нибудь попроще и пословоохотливее и расспрошу.

Так! Значит, говорят, царь не настоящий. В смысле настоящий, но не тот, что был в это время у нас.

У нас-то единокровный брат Петра Великого, Иван Алексеевич умер где-то в конце семнадцатого века. А до этого сыновья царя Алексея Тишайшего, от разных жен лет десять — пятнадцать царствовали вместе.

Но если Петр хорошо так наследил в истории, то Иван особенно ничем не отметился, потому как болел сильно. Эпилепсией вроде даже. Зато дочка его Анна Иоанновна потом российской царицей стала. Но это у нас. И это совсем другая история.

Здесь же Петр Алексеевич раньше брата преставился, но отметиться тоже сумел. Окно прорубить, и Питер основать, судя по всему, успел.

Да, все чудесатее и чудесатее. Впрочем, после орков, разнообразной действующей магии и старого летосчисления, замена царей, это так — мелочь. Толи еще будет! А пока я все же решил получить ответ на вопрос, который задал, но ответа так и не услышал:

— Ваше Сиятельство, и все же, что это такие за лицедеи были, что смогли у самих экспедиторов Тайной Канцелярии письмо отобрать. Ведь у князя — кесаря людишки, чай не лаптем щи хлебают. Поймите, Ваше Сиятельство не просто так интересуюсь. Буду знать, кто такие, смогу сам поберечься и других, может быть, спасу.

— Понимаю тебя, Андрей Борисович. Поскольку ты неоценимую услугу городу и мне оказал, расскажу тебе про них. Хотя их стараются лишний раз не поминать.

Лицедеи — действительно страшные существа. Наверное, даже можно сказать, самый страшный род из всех существующих. И одновременно самый презираемый. Настолько, что крестьяне их боятся до жути, а лучшие люди считают ниже своего достоинства обращать на них внимание. Все потому, что они помесь человека и авалонца. Но страшны не этим. Ты сам видел. Не красавцы, но и не уроды.

Считается, что они всегда верно служат своим заказчикам. Поэтому, если кому-то, что-то, где-то надо провернуть темное, али каверзу какую сделать, — к ним всегда идут. А лицедеи никому не отказывают, но цену берут огромную. Но и исполняют все точь-в-точь.

Но если кто их обмануть пытается, — смерть лютую принимает. Так ли это на самом деле доподлинно не известно. Это только слухи. Как говорится, не пойман не вор. Хотя лицедеи для воровства — идеальные исполнители.

Смена личин — это основа их родовой магии. Причем сведущие люди говорят, что они не только могут чужое тело повторить, но даже и душу, и мысли.

Еще они могут создавать подобных себе для всяких своих надобностей, ну и для выполнения поручений. И никто не знает, действительно ли они создают на время себе подобных или насылают морок на все наши чувства: слух, зрение осязание и прочие. Например, сегодня к нам явился только один лицедей. А видели мы с ним сначала еще двоих, а потом еще четверых.

Ну а начинали они да, ты прав, скоморохами в ярмарочных балаганах, да и сейчас в театрах пьески разыгрывают, когда другого дела нет. Вот все, что я могу тебе сказать, Андрей Борисович.

— Спасибо, Ваше Сиятельство.

Было видно, что князь Репнин, если и не боится лицедеев, то очень их опасается. Настолько, что даже, когда рассказывал про них, у него не только голос стал тише, но и манера говорить поменялась. Будто страшную сказку рассказывал. Хотя, как понимаю, многое из того, что он рассказывал — имеет место быть.

В этот момент в дверь постучали, и в помещение вошел Сергей Шереметьев, в сопровождении пары чиновников.

Князь, как и обещал, написал несколько писем в Питер, в том числе и Ромодановскому. Затем он приказал прапорщику Шереметьеву и десятку семеновцев сопровождать меня в Тайную Канцелярию Санкт-Петербурга.

С меня он взял честное благородное слово, что я не сбегу по дороге, и, во чтобы-то ни стало, явлюсь к князю — кесарю и расскажу все что знаю. Я после небольшого раздумья пообещал это Светлейшему.

Действительно, при незнании местных реалий деваться мне особо некуда. Если сбегу, князь — кесарь наверняка меня в местный аналог федерального розыска объявит. Даже перейти на нелегальное положение не получится.

Вон Сергей Шереметьев на первой минуте знакомства стал неприятные вопросы задавать. А какой-нибудь более продвинутый в титулах и чинах дворянин и разговаривать не будет. Враз в подвале, а потом и в колодках на сибирском тракте со рваными ноздрями окажусь или того хуже. Сочтут, что дворянин я липовый и на конюшне запорют.

Посмотрев, на орков, решил, что за границу меня тоже не тянет. Здесь хоть люди русские, более или менее понятные. А там вообще не ясно, что творится, раз по Европе армии орков шастают.

Нет уж, надо по быстренькому снять все вопросы со стороны местных правоохранительных органов и заняться чем-нибудь полезным для себя и общества, прежде чем найду путь домой.

Тем более, вон, и заслуги кое-какие имеются, и деньжата завелись, и связи какие-никакие. Поэтому я хотел, как можно быстрее попасть на свидание с Ромодановским. Хотел этого, чуть ли не больше, чем сам Иван Федорович хотел увидеть меня.

Легко, конечно, не будет. Князь — кесарь ерундой не занимается. Ну опять же я если и виноват где, так активное участие в снятии осады Риги дорогого стоит. На мой взгляд. Глядишь, и краями с Ромодановским разойдемся.

Поэтому ехать я был готов. Взяв с меня слово, Репнин позволил ехать мне в Питер хоть и под конвоем, но без колодок и при оружии. Выехать должны были завтра утром на рассвете.

Покончив с формальностями, мы, наконец, сели за стол — отметить победу.

Илзе расстаралась. Упор был сделан не столько на изысканность высокой кухни, сколько на традиционность и сытность национальных блюд.

Русская кухня была представлена запечённым поросенком, фаршированным гречневой кашей, зажаренными гусями, огромным осетром. Еще были разнообразные расстегаи, кулебяки и шанежки. Когда только Илзе успела? Не девушка, а золото.

Блюда местной кухни были в основном рыбные: сельдь, треска, копченая килька. Ну и вкуснейшие колбасы.

Впрочем, наличие среди празднующих высоко титулованной особы тоже было учтено. Были поданы пара паштетов, блюдо каких-то запеченных мелких птиц, ни то дроздов, ни то соловьёв и несколько видов сыров.

Запивать это все предлагалось несколькими видами квасов и местного пива. Впрочем, из принесенных Репниным шести бутылок, в битве с лицедеем уцелело четыре.

В двух из них был напиток, который был представлен Репниным как очень редкая и крепкая новинка французского виноделия, названия которого князь не запомнил. Начав дегустацию, я опознал в этой новинке — коньяк. И очень недурной коньяк.

За столом, как обычно, в любой мужском междусобойчике вспоминали и хвастались своими подвигами при обороне Риги. Число убитых под Ригой орков в этих рассказах превысило все население России. И выросло бы еще до населения всего мира, если бы рассказчики, то и дело не переключали свое внимание на комплименты девушке и ее кухне.

Илзе была единственным украшением нашего стола и купалась в мужском внимании. Но сама только слегка улыбалась и вежливо, но отстраненно благодарила. И весь вечер смотрела на меня грустными глазами. Мы договорились, что дядька Федор сопроводит ее до их родового хутора, где она спрячется, пока не исчезнет хотя бы тень опасности.

Я не участвовал в общих воспоминаниях, а думал о предстоящем разговоре в Тайной Канцелярии. Точнее, — пытался думать.

Но ничего не придумывалось, кроме того, что наверняка речь пойдет о царевиче Алексее, сыне Петра Великого. Но где царевич, и где какой-то заштатный дворянин Андрей Борисович Ермолич. В целом вывод был один: война план покажет.

Долго не сидели. После того как Репнин укатил по своим генерал-губернаторским делам, через часик все и разошлись. Всем с первыми петухами вставать.

Ночью у нас состоялось бурное прощание с Илзе. Она не плакала. Но постаралась использовать каждую минуту, проведенную вместе. На этот раз даже на пике самых чувственных ласк она не переходила со мной на ты.

— Я люблю вас, Андрей Борисович, и понимаю, что вам нужна другая спутница жизни, не такая как я.

— С чего вдруг? Какая другая?

— Такая, что была бы не просто вашей женщиной, но и другом и товарищем в бою, что в случае чего подаст вам выпавший меч. Я — не такая. Я люблю домашний уют и Ригу.

Сейчас я больше всего на свете хочу, чтобы вы были рядом. Но я буду этого хотеть всегда. А вы вскоре начнете тяготиться спокойной жизнью. А я не люблю перемен. Все женщины их не любят, но некоторые готовы пойти на них ради любви. Я нет. И поэтому лучше мы расстанемся сейчас.

Я удивленно посмотрел на Илзе. Умом я понимал, что она права. Но такая практичность и взвешенность меня покоробила. Хотя, казалось бы девушка, которая сама говорит, что освобождает мужчину от тяжких объяснений, потому что они ей не нужны, просто мечта, а не девушка.

Я прислушался к себе. И, кроме легкой досады, ничего не почувствовал.

Посмотрел на нее и увидел, ее спокойное и в то же время радостное лицо. Она поймала мой взгляд и сказала: «Как хорошо, как я счастлива!». Я нежно поцеловал ее и еще раз овладел ею. В последний раз.

Небо чуть окрасил рассвет, когда мы собрались выезжать. Вещей у меня не было. Поэтому взяв оружие, деньги и оставленные для меня отцом бумаги и письма, я готов был спускаться к карете лжеэкспедитора.

Я выглянул в окно. Сергей Шереметьев с гвардейцами ждал меня внизу. Спустился, поставил свои немудреные пожитки в карету, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Аккуратно оглядевшись по сторонам, увидел на улице кроме нас еще двоих.

Недалеко от входа в лавку расположился нищий. Это был весь скрюченный старик с такой же скрюченной клюкой в руках.

Что-то в нем было знакомое, но вот что, я сообразить не мог. В любом случае на меня смотрел не он. Бомж сидел на мостовой в куче тряпья и дремал, греясь в лучах восходящего солнца.

Смотрел на меня другой. Худощавый, закутанный в плащ тип, которого я видел во время нападения на меня местной гопоты.

— А не он ли его организовал? — посетила меня светлая мысль, — Вот сейчас и спросим.

Тощий стоял в двух домах от меня и как в прошлый раз подпирал спиной стену, почти сливаясь с ней. Когда я посмотрел на него, его фигура начала терять чёткость и расплываться. И смотреть на него было неприятно. Все время хотелось отвести взгляд. Я отвел взгляд и посмотрел на него боковым зрением. Незнакомец перестал расплываться.

Я направился к нему. Поняв, что его заметили, худощавый отделился от стены и стал быстро уходить. Я ускорил шаг. Худощавый почти перешел на бег.

— Андрей, ты куда?! Вернись! — за мной рванул Шереметьев. Я слышал, но отвечать не стал. Боялся сбить дыхалку. Я мчался за худощавым. Он ускорялся с каждой минутой. Вот мы вылетели к центру города и помчались куда-то в сторону реки.

Несмотря на ранний час, город уже начал просыпаться. Ну по-другому и быть не могло. Электричества в прошлом еще не было. Люди старались использовать каждую минуту светового дня. С рассветом вставали, но и ложились с закатом.

И вот мы мчались по городу среди начинавших выходить по делам горожан. Пекари, молочники, рыбаки и зеленщики уже потащили свои товары по заказам. Со стороны реки в центр потянулись подводы с различными грузами. К берегу, наоборот, толпами шли дюжие парни. Видимо, моряки и грузчики возвращались к кораблям после ночного отдыха.

Пока бежал, я понял, что на нас стали обращать внимание. Мастера, подмастерья, торговки неодобрительно смотрели нам вслед. Интересно, что неодобрительно они смотрели на меня, а худощавого словно не замечали. Все, даже дети. Вот мне вдогонку раздался свист мальчишки.

Пришлось снизить скорость и пойти быстрым шагом. Худощавый, налетев сначала на мужика с пилой на плече, а потом и на булочника, тоже снова перешел на быстрый шаг.

При этом булочник, при столкновении чуть не рассыпавший переносной лоток со свежим хлебом, удивленно заозирался. Словно не понял, как это произошло.

Быстро перемещаясь в сторону реки, худощавый не оглядывался, но я чувствовал, что он контролировал каждый мой шаг и расстояние, между нами.

Вот, мы вылетели на берег речки. Впереди показался порт. В порту уже вовсю кипела работа. Грузились и разгружались суда, кричали и ругались моряки и грузчики. Среди этого крика я услышал крик Сергея:

— Андрей, вернись!

Отлично, значит, он продолжает бежать за мной. Очень хорошо. В случае чего поможет захватить и допросить этого типа. Интересно, кто приставил ко мне этого соглядатая. И судя по всему, не только соглядатая.

Очевидно, что это он организовал нападение на меня городских разбойников. Ну не он, так его хозяева. Когда поймаю, обязательно выясню, кто и зачем его послал. И что им такого сделал Ермолич.

За этими размышлениями я не заметил, как мы пробежали уже несколько километров. Сейчас мы бежали, точнее, быстро шли по мосту, который вел на длинный остров посреди реки.

В моем мире на этом острове стояла рижская телебашня. Здесь, кроме моста и дороги, ничего не было. Дорога, судя по всему, вела на другой конец острова, но терялась в тумане.

Какой-то странный это был туман. Странный, если не сказать больше. Он был скорее похож на вязкое, белое облако с четкими контурами. Оно покрывало всю западную часть острова. И дорога вела в это облако. И по дороге никто не шел. Ни туда, ни обратно.

Незнакомец в плаще добежал до границы облака и остановился, развернулся в мою сторону и стал ждать.

Я остановился в метрах сорока от него и стал раздумывать, стоит или нет лезть в это облако. И чем дольше я стоял и думал, тем больше распалялся: какой-то неизвестный тип будет преследовать меня, подсылать ко мне убийц, а я буду стоять и думать, стоит ли мне лезть в какое-то дебильное облако или нет? Нет, у тебя такой фокус не выйдет!

Меня нагнал Шереметьев, стал что-то горячо говорить, убеждать. Я ничего не слышал. Только понял, что он хочет убедить меня вернуться. Я отвечал ему, что пока не схвачу того типа, — не вернусь.

Шереметьев положил мне руку на плечо. Я сбросил ее, глянул на него, трансформировал свой оркский посох в меч и двинулся за худощавым.

Худощавый развернулся и скрылся в облаке. Я рванул за ним.

Войдя в туман, я понял, насколько он густой. Не видно было даже кончика своего меча. Зато я почти отчетливо видел впереди не спеша идущего худощавого. Странно. Я хотел рвануть вперед и, наконец, догнать его, но туман не пустил меня. Он словно подушка поглотил мой резкий порыв.

— Не надо никуда торопиться! Ты уже пришел! Теперь ты наш! Мы тебе поможем! Мы твои друзья! — раздался у меня в голове голос. Манера говорить была похожа на манеру речи удава Каа из советского мультфильма «Маугли».

— Разве удавы умеют говорить? Что означают все остальные слова, произнесенные тобой? — спросил все тот же голос в моей голове.

Я не ответил. Остановился и попытался сделать размеренный шаг вперед. У меня получилось.

— Вот так хорошо, продолжай идти. Скоро придем — продолжил разговаривать Каа.

Я остановился. Фигура худощавого исчезла. Была видна только дорога, и то, только на пару шагов.

— Никуда не пойду, пока не скажете кто вы и куда идем!

— Иди. Скоро все узнаешь, — сказал удав Каа.

Не люблю, когда меня принуждают! Я развернулся и пошел назад. Ну как пошел. Попытался. Позади меня вообще ничего не было. Даже дороги. Одна сплошная белая стена тумана. Я попытался сделать шаг, но это не удалось. Мягкая стена тумана спружинила и оттолкнула меня.

— Назад дороги нет. Только вперед, — произнес в моей голове Каа.

Я промолчал и снова попытался вернуться. Меня опять оттолкнули назад.

Раз меня не пускают назад и заставляют идти вперед, значит, пойдем вбок. Нормальные герои всегда идут в обход! Я повернул и пошел налево. Здесь никаких препятствий не было. Никто меня не отталкивал и не задерживал.

Но через пару минут передо мной вырос тот самый худощавый. Во всяком случае, я подумал, что это он. Были видны только контуры тела и больше ничего. Даже лица не было видно. Плащ с поднятым воротником, треуголка, а между ними белесый туман.

Он выхватил шпагу и атаковал меня. Я отразил удар, отбив его шпагу в сторону. После соприкосновения со шпагой худощавого мой меч раскалился и по мечу побежали голубые искры.

Похоже, это несколько удивило худощавого. Во всяком случае, ничем другим, то, что он почти опустил шпагу и попятился, я объяснить не могу. Но таким моментом грех было не воспользоваться. Я ткнул своим мечем туда, где у худощавого должно быть лицо.

Раздался сдавленный стон, и тело упало на землю, тут же вспыхнуло и сгорело. Сгорело все, включая и оружие.

Более того, от огня раскраснелся и стало накаляться туман вокруг меня, причем со всех сторон. Деваться было некуда, и я шагнул в раскаленный туман.

Меня обдало жаром. Я почувствовал, как на мне стала тлеть одежда и волосы. Запахло паленой шерстью. Надеюсь, от одежды, а не от моих волос. И еще меня стала охватывать паника. Куда бежать! Не раскаленное облако было вокруг меня, а я был в раскалённом облаке!

Я задавил панику и сделал следующий шаг. И тут кто-то схватил меня за запястье и сильно дернул. Земля ушла из-под ног, и я кубарем покатился куда-то вниз.

Когда все вокруг прекратило вращаться, я понял, что лежу на молодой зеленой траве, сжимая обеими руками меч. Сфокусировав зрение, понял, — надо мной склонились Сергей Шереметьев и тот самый нищий, что дремал около нашего дома.

Приглядевшись, я понял, что это не нищий, а орк Олег.

— Ну слава богу, очухался — произнес Олег и подал мне руку.

Кряхтя и постанывая, я поднялся на ноги и принялся приводить себя в порядок.

— И что со мной было? — отряхиваясь, спросил я.

Сергей Шереметьев, который до этого с мрачным видом, заложив руки за спину, нарезал круги вокруг нас с орком, остановился, взглянул на меня исподлобья и буркнул:

— Что было? Что было? С ума ты сошел, Андрей Борисович! Вот что было!

Я внимательно и, надеюсь, строго посмотрел на Шереметьева и спросил:

— А поподробнее можно?

Со слов Шереметьева вырисовывалась следующая картина.

Когда мы грузили вещи в карету, я неожиданно посмотрел в конец улицы, бросил все и помчался куда-то через весь город. Сергей не знал, что и думать. Сначала он подумал, что я хочу сбежать, тем более я бежал в сторону порта. Потом Шереметьев подумал, что я сошел с ума, так как во время бега я поворачивался к Сергею и кричал: «догоняй, возьмем его вместе!»

Таким манером мы пробежали через весь город до авалонской гавани, где Сергею, наконец, удалось меня догнать. Там он попытался меня образумить.

— Но ты так посмотрел на меня. У тебя так горели глаза, что я понял, — если я тебя не отпущу, то придется с тобой драться не на жизнь, а насмерть. А драться я с тобой не хотел.

Я тебя отпустил, и ты пошел в авалонскую гавань. Без подорожной, без заветного слова. Пока я раздумывал, как половчее пойти с тобой, чтобы не отпускать тебя одного, появился Олег Сильвестрыч и выдернул тебя оттуда.

— И сколько времени прошло с того момента, как я зашел туда, и вы меня оттуда вытащили? — спросил я.

— Да минуты две. Да ты далеко не ушел. Я тебя все время видел. Смутно, но видел. Ты меч достал и сначала по дороге шел, потом вроде назад пытался идти. Остановился, пошел налево, потом с мечом стал прыгать, а потом появился Олег Сельвестрыч и выдернул тебя оттуда. Вот и все. И чего ты побежал? Кого ловил?

— Кого? Кого? Не знаю кого? Худющего такого! Весь в плаще закутан. Он на меня местных люмпенов натравливал, мы с Янисом от них отбивались, а с утра я его увидел, как он за нашим домом следит. Вот и решил выяснить, кто он, кем послан, и зачем! — я почесал лоб в раздумьях.

— Да не было там никого, померещилось тебе! — Сергей озабоченно посмотрел на меня.

— Думаешь, я с ума сошел? Ты, Сергей, заблуждаешься! Ну а ты, Олег, что скажешь? — я повернулся к Сильвестрычу.

— Да, Андрей Борисович, за тобой следили. И следили — авалонцы! — произнес орк.

— Почему же я никого не видел? — спросил Сергей.

— Ну, потому что авалонцы не любят, когда на них другие смотрят. Особенно, когда они этого не хотят. И они могут сделать так, чтобы другие на них не хотели смотреть или даже, чтобы не видели. Магия у них такая есть для отвода глаз.

— То-то мне на него было больно смотреть, — вставил я свои пять копеек.

— Да многие на это жалуются, даже обладающие магическим даром. Тебе же он, скорее всего, специально показался — отреагировал орк.

— Зачем? — протупил я.

— Заманить хотел!

— Зачем и куда! — снова спросил я.

— Куда понятно. В свою гавань. Зачем — я не знаю. Это нам предстоит еще выяснить. Видимо, что-то им от тебя надо.

— Ну ладно, а что это у них за гавань такая странная? Облаком каким-то затянуто? Зачем? — решил я продолжить день вопросов и ответов.

Как оказалось, все проще простого.

Как рассказал орк, авалонцы были одними из самых сильных и наиболее магически и технологически продвинутых разумных существ на Земле. Но, и самым малочисленным, и закрытым. Они почти никого не пускали к себе на остров.

Зато их торговые представительства были по всему миру. Наиболее крупным и богатым городам Земли, расположенным по берегам морей и рек, они предлагают войти в их торговое объединение Авалонский Союз городов. Участники Союза получают привилегии в торговле с авалонцами. Все их новинки сначала появляются в этих городах, а потом в других частях страны и мира.

В каждом таком городе авалонцы строят гавань для своих кораблей.

Все это стало возможно, в том числе и благодаря продвинутым транспортным средствам, прежде всего кораблям. Что это за такие особенные корабли, Сельвестрыч не знал. Недаром авалонцы так прячут свои гавани.

— Ну ты же туда смог попасть? — спросил я орка.

— Я-то смог, но только до определенного предела. Сами корабли я увидеть не могу.

— Но в открытом море, вне гавани их же можно увидеть? — не спросил, а почти утвердительно сказал я.

— Ты думаешь? На, смотри. Вон заходит в гавань их корабль — ответил уже Сергей и протянул мне подзорную трубу.

Я навел трубу туда, куда рукой указывал Сергей. По реке быстро перемещалось какое-то пятно. Внешне это пятно было похоже опять же на помехи телевизионного изображения.

— В любом случае спасибо тебе, Олег Сельвестрович, за помощь. Без тебя я бы оттуда не выбрался. Думал после того, как авалонца завалил, выберусь, ан нет.

— Так ты авалонца убил? — удивленно посмотрел на меня орк.

Я рассказал, что со мной происходило в тумане и каким я увидел авалонца, и как он сгорел после того, как я ткнул его мечом в лицо.

— Авалонцы, конечно, мастера на всякие трюки. Могли и иллюзию какую-нибудь устроить. Однако, судя по тому, что ты рассказал, похоже, ты действительно кого-то из них убил. Когда авалонец умирает — он сгорает. Так выходит дарованная ему магическая энергия.

Впрочем, я это проверю. Авалонцев в Риге немного — не более сотни. И всех я знаю. Если кто-то вдруг пропал из города, я выясню. Убив авалонца — ты много пользы принес, Андрей Борисович. Я тебе за это благодарен! Ты сделал большое дело! Я твой должник! — с пафосом сказал Олег.

Не скажу, что я впечатлялся словами орка. По мне, благодарность за убийство — так себе благодарность. Поэтому я не стал расспрашивать орка, с чего он вдруг счел себя должным за убийство авалонца. Просто принял к сведению.

Меня больше интересовало, куда орк пропал после штурма и как Олег выяснил, что за мной следят авалонцы. Орк предложил пойти куда-нибудь перекусить и за обедом обещал все подробно рассказать.

Однако эту идею на корню зарубил Шереметьев. Взглянув на часы и увидев, что уже почти полдень, он сказал, что мы торопимся.

— И куда вы торопитесь — поинтересовался орк.

Шереметьев замешкался, не зная, что ответить, и я ему помог:

— В Санкт-Петербург, в Тайную Канцелярию!

Орк попытался расспросить, чего от меня нужно этой самой канцелярии, но тут уж решительно вмешался Шереметьев:

— Не положено разглашать, государственная тайна!

Ну не положено, так не положено. Орк сказал, что он расскажет о своих похождениях после того, как мы посетим это грозное учреждение. Потому как многие знания, многие печали, особенно перед визитом в логово этих заплечных дел мастеров. На это трудно было что-либо возразить.

Мы вернулись в дом к Илзе и Янису, погрузились в карету и отправились в Санкт-Петербург.

Поскольку мы все были порядком измотаны приключениями прошедших суток и сегодняшнего утра — весь день до вечера я и Шереметьев благополучно продрыхли в карете.

Только когда пришло время искать место для ночлега, мы проснулись и решили посмотреть, где едем. За кучера у нас был Янис. Лошади за день езды устали и еле тащились по дороге.

Сергей отправил вперед двух семеновцев, чтобы они подыскали возможное место для ночлега.

Через полчаса один из семеновцев вернулся с выпученными глазами и дрожащими от страха руками. И это, ветеран Северной войны, побывавший во многих сражениях!

— Ваше благородие, там такое! — проорал он, подлетев к нам на взмыленной лошади и обращаясь к Шереметьеву.

— Что там такое? — недовольно переспросил Сергей.

— Там такое страшное! Лучше вам самим увидеть.

— Хорошенькое предложение: я испугался, — теперь ваша очередь! — не удержался я от комментария предложения гвардейца.

Мы прибавили скорости, и через полчаса наш маленький отряд сначала свернул на узкую дорожку в лесу, а по ней выехал на поляну, окруженную высокими соснами.

Было такое ощущение, что на этой поляне работала бригада мясников пополам с террористами-смертниками. Все кругом было красным от крови. На ветках деревьев висели куски мяса и одежды. Пахло разложением и кровью. Над поляной стоял гул насекомых. В дальнем конце поляны лиса увлеченно теребила кусок мяса. Подойдя поближе и спугнув лису, я увидел, что это была человеческая рука.

К самой крупной сосне был прибит труп человека в черном камзоле. Что-то знакомое показалось мне в его обезображенном лице. Приглядевшись, я опознал в нем Опанасенко. Все его тело было покрыто колотыми и жжеными ранами, глаза выколоты, ноздри вырваны.

— Да, похоже, сюда лицедеи заманили настоящего экспедитора Опанасенко и его людей, — сыграл в Капитана Очевидность Сергей Шереметьев.

— Ваше благородие, надо бы похоронить по-христиански. Все-таки мученическую смерть приняли — высказал предложение тот солдат, что принес нам злую весть.

— Нельзя, Акинфий, нельзя! Надо еще следствие провести, что да как. Для этого надо властям сообщить, и поэтому мы поедем быстрее, а здесь пост оставим — сказал Сергей.

Чтобы быстрее добраться, решили дальше ехать верхами, а Яниса и одного солдата оставили с каретой нас догонять.

Только мы все сели на лошадей, как на поляну ворвался кавалерийский отряд. Его возглавлял всадник, одетый очень пышно. Сопровождали его три десятка верховых, одетых в зеленые с красным кафтаны. Всадники в зеленом грамотно рассредоточились по поляне и взяли нас на прицел своих пистолетов.

— Всем оставаться на местах! — проорал командир всадников.

— Работает спецназ! — пробормотал я и заржал в голос. Видимо, напряжение последних часов дало о себе знать. Шереметьев недовольно покосился на меня. Командир зеленых посмотрел на меня гневно:

— Не вижу ничего смешного! — проскрежетал он.

Смех действительно был неуместен, и я постарался его в себе задушить. Тем более что, судя по мундирам, это был действительно спецназ Петра Великого. Точнее, солдаты еще одного, помимо Семеновского, полка, служившего ядром созданной Петром российской армии — Преображенского лейб-гвардии полка.

— Извините, вы правы. Смех здесь неуместен. Устал просто! Не знаю, как к вам обращаться, но дайте я угадаю: вы приехали нас арестовать? — спросил я.

— Да, именем Государя Императора, вы арестованы!

— Опять двадцать пять! Для начала неплохо было бы предъявить свои полномочия, — еле сдерживая злость, сказал я?

— Что? — не понял расфуфыренный!

— Кто ты? Кто тебя послал? Есть ли у тебя соответствующие бумаги? — елейным, но не обещающим ничего хорошего, тоном спросил я.

— Я поручик лейб-гвардии Преображенского полка Георгий Михайлович Крынкин — немного стушевался франтик.

— А где твой мундир, Крынкин? Вон, на остальных вижу мундиры славного лейб-гвардии Преображенского полка. У сопровождающего меня прапорщика и солдат мундиры славного Семеновского полка!

Все как положено, в красных чулках. А ты в чем?

— Я повелением полуполковника лейб-гвардии Преображенского полка, князя Долгорукого исполняю поручения князя кесаря.

— И поэтому позволили себе не носить мундир? Не понятно, но очень интересно. При случае обязательно уточню. Как сие возможно?

Сергей Шереметьев повернулся ко мне и судя по выражению лица, хотел что-то сказать в оправдание Крынкина. Поняв это, я положил руку Сергею на плечо, останавливая его порыв. Мне надо было узнать от преображенца как можно больше, пока он не очухался от моего напора:

— А пока любезный Крынкин не мог бы ты поделиться с нами, кого тебя послали арестовать?

Как я и рассчитывал, наезжая на командира преображенцев и засыпая его вопросами, Крынкин стушевался:

— Я послан отыскать пропавшего экспедитора Тайной канцелярии Опанасенко. Он был отправлен в Ригу по государеву делу и подвергся нападению.

— С чего ты взял, что он подвергся нападению?

— В Санкт-Петербург прискакал гонец от…, - Тут, видимо, Крынкин собрался и сообразил, что отвечает на вопросы непойми кого, да еще застигнутого на месте преступления:

— А, собственно говоря, кто вы такой, сударь и по какому праву задаете мне вопросы?

Мысленно чертыхнувшись, что не удалось до конца узнать полномочия поручика, я, сбавив тон, сделал вторую попытку:

— Уважаемый Георгий Михайлович, разрешите вам представить прапорщика лейб-гвардии Семеновского полка Сергея Александровича Шереметьева.

Сергей выехал вперед и не сходя с лошади, слегка поклонился.

— Он по поручению генерал-губернатора Риги Никиты Ивановича Репнина сопровождает меня к князю — кесарю Ромодановскому.

Таким нехитрым маневром, я опять попытался не назвать себя, чтобы не спровоцировать Крынкина на всякие необдуманные действия. Типа моего ареста. Но поручик был начеку:

— А вы кто такой, милостивый государь?

— Я Андрей Борисович Ермолич. Итак, зачем вы здесь?

На лице поручика отразилась вся гамма его мыслей и чувств. Но я все-таки слегка напрягся и попробовал поконкретнее считать, чего хочет поручик. Я почувствовал, как в районе солнечного сплетения, там, где у меня шрам-цветок, медленно разгорается белый огонь.

Вот его тонкий язык превратился в тонкий луч. Этот луч поднялся к моему мозгу и через глаза скользнул по поверхности мозга Крынкина. Опять заболела голова.

Поручик словно что-то почувствовал, дернулся и внимательно взглянул на меня. Луч тут же словно щупальце отдернулся и потух.

Теперь я точно знал, о чем подумал Крынкин в этот момент. Это знание звучало у меня в голове как мешанина фраз и вопросов, которые поручик задавал себе во время нашего общения.

Крынкин не понимал, что ему делать. Он обнаружил место преступления. Очень кровавого и жестокого преступления. Он еле сдерживал рвоту, чтобы не опозориться перед подчиненными.

И еще эти вооруженные люди на месте преступления. Странные люди. Ладно, этот прапорщик — семеновец Шереметьев. Вроде настоящий. Но надо спросить у него бумаги. Но Шереметьев, все больше молчит. А выступает этот. Дерзкий. Как его? Ермолич! Как он ловко у меня почти все выведал. Хорошо, что я не успел ему рассказать, о том, что к нам успел слуга экспедитора прискакать. Он и поведал, как вырвался от лиходеев, что стали Опанасенко убивать.

Этот Андрей Борисович вполне на татя похож. Дерзкий, сам черт ему не брат. И глаза у этого Ермолича вон как страшно огнем полыхнули. Да и непонятно кто он такой, хотя прапорщик к нему со всем уважением относится. Нет, определенно, без Ермолича тут не обошлось и его надо арестовать. Но остальные то на убийц непохожи. Сразу гвардию по выправке видно. В этом Ермолич прав. Да и оружие чистое. И мундиры кровью не заляпаны. Да и имя князя Репнина кое-что значит. Как бы хуже не было.

В общем, Крынкин не знал, что с нами делать. Ладно поможем ему нас отпустить, ну и себе очков наберем в глазах поручика, а заодно и князя-кесаря. Разговор с Ромодановским чую будет ох как непрост. Настолько непрост, что в случае чего и на дыбу отправиться можно, а потом и по этапу, а то и на плаху. Так что дополнительные бонусы пригодятся. Ну и самому в тень слегка отойти, а то и правда выперся вперед, а у самого ни положения, ни должности. Вопросики могут не только у Крынкина возникнуть.

Я наклонился к Сергею и шепотом попросил его показать подорожную и договориться о нашем дальнейшем следовании в Питер. Но сделать это аккуратно и вежливо. Сергей понимающе ухмыльнулся, тронул лошадь и выехал вперед:

— Господин поручик. Мы сами стремились поскорей сообщить о происшествии. И раз вы утверждаете, что посланы как раз, чтобы установить все обстоятельства гибели господина экспедитора, а не верить слову офицера у меня нет оснований, то, значит, вас нам сам бог послал.

В глазах Крынкина блеснула радость. Он сразу сделался очень важным:

— Да это так, прапорщик. Мне предписано высочайшим повелением разобраться, что здесь произошло. Поэтому, как старший в чине прошу показать ваши бумаги.

— Извольте, милостивый государь. Мы хотели оставить здесь караул, но раз вы сюда уже прибыли, то вверяю сие место преступления вашим заботам. Сами же мы, с вашего позволения, продолжим путь в Санкт-Петербург.

Поручик уставился в бумаги и минут пять внимательно их изучал. Затем он перевел взгляд на меня и стал пристально разглядывать уже меня:

— Поручик, а что это вы так на меня уставились: на мне узоров нет и цветы не растут, — спросил я и, в свою очередь, стал пристально смотреть на Крынкина.

Крынкин ничего не ответил. Он перевел взгляд куда-то мне за спину и махнул рукой, кого-то подзывая. К нему подбежал пожилой усатый солдат. Поручик что-то прошептал ему на ухо. Солдат взял под козырек и убежал к остальным.

Там он отдал команду, а сам вернулся к нам и взял под уздцы мою лошадь. Еще двое людей Крынкина спешились, и один взял под уздцы лошадь Шереметьева, а второй залез на козлы кареты к Янису. Остальные преображенцы подъехали к нам и взяли на прицел уже конкретно нас двоих. Впрочем, десяток солдат, так и остались на местах, держа на мушке наших семеновцев.

Глаза Крынкина полыхнули мстительным торжеством. Подчеркнуто игнорируя меня, он обратился к Шереметьеву:

— Прапорщик, к сожалению, я не могу вас отпустить одних. У меня приказ разобраться с этим делом. Мы приехали на место убийства, а тут вы. Чтобы вы сделали на моем месте, а, господин прапорщик? Так что вы и ваши люди арестованы. Сдайте оружие.

Шереметьев сжал эфес своей шпаги, так что костяшки пальцев побелели. Еще мгновение, и он выхватит ее и перейдёт в атаку.

Я положил поверх его руки, сжимавшей эфес, свою руку и с силой надавил, не давая Сергею, вытащить шпагу из ножен:

— Скажите, поручик, вы в бою были?

— Нет, а какое это имеет значение? — зло ответил Крынкин.

— А сколько из ваших людей было?

Поручик замешкался с ответом. Видимо, не знал, сколько его людей было в деле. Тогда я привстал в седле и, обращаясь к солдатам в зеленых кафтанах, прокричал:

— Преображенцы! Не далее, как вчера прапорщик Шереметьев и солдаты его роты лейб-гвардии Семеновского полка отбили штурм Риги. А сколько вас было в деле и где? Отзовись.

На несколько секунд повисла тишина. По лицам преображенцев было видно, как внутри них напряженное ожидание возможной схватки сменяется воспоминаниями. А потом посыпались нестройные ответы:

— Я за Нарву бился!

— И я!

— И я!

— Под Полтавой супостата бил.

— А я в Ингерманландию ходил с воеводой Шереметевым.

Откликнулись практически все преображенцы. Да и наши семеновцы, тоже готовые к любому развитию событий, стали вспоминать, где они воевали. И вот уже между солдатами двух элитных полков завязался разговор.

Ветераны вспоминали минувшие дни. Много оказалось тех, кто помнил Нарву. Как два лейб-гвардейских полка единственные не дрогнули и не побежали, а, стоя по колено в крови, отбивали атаки супостата. За что с тех пор по велению Петра оба полка носили красные чулки.

Мое внимание привлек один шустрый и уже немолодой преображенец. Все его звали Ионыч. Он был щуплый и говорливый. Увидев среди наших семеновцев гиганта по имени Петро, он страшно обрадовался. Соскочил с коня, подбежал к Петру, заставил того тоже слезть с лошади и полез обниматься.

— Подумать, почти десять лет не виделись! — радовался старый солдат.

Ионыч все подпрыгивал вокруг Петро и всем с восторгом рассказывал, как тот его раненого вынес из боя, где-то под Полтавой. При этом по рассказам Ионыча, Петро в одиночку уконтрапупил целую гору врагов. Петро что-то смущенно и неразборчиво басил в ответ, но было ясно, что он тоже очень рад видеть Ионыча.

Я был доволен. Похоже, почти удалось предотвратить никому не нужную братскую стычку. Почти да не совсем.

Видя, как расслабляются его люди, как находят много общего с теми, кого должны были арестовать, Крынкин наливался гневом. Увидев это, я максимально вежливо воззвал к его разуму:

— Вот видите, Григорий Михайлович, оказывается почти все ваши и наши люди были в деле. О чем это говорит?

— О чем?

— О том, что если вы будете настаивать на нашем аресте, то скорей всего произойдет стычка. Потому что вы люди служилые, мы люди служилые, и у каждого свой приказ. Ни нам, ни вам этого не нужно.

— Ну почему вам не нужно, это понятно. Нас больше, и мы вас одолеем! И вы подчинитесь нам, — гордо заявил Крынкин.

Похоже, говорить с Крынкиным о том, что несмотря на сложившиеся обстоятельства, с обеих сторон свои, бесполезно. Кроме него самого и его выгоды для этого надутого индюка никого и ничего не существовало. Между тем я видел, что все больше преображенцев, поглядывают на своего командира, если не с осуждением, то с недоумением точно.

— Безусловно, Георгий Михайлович, вы нас одолеете. Но вам тоже этого не нужно, поручик. Подумайте сами. Узнает князь Репнин о том, что случилось с людьми, выполняющими его поручение и по чьей вине. Обязательно обратится к князю — кесарю. Его сиятельство так или иначе, но учредит следствие. И будете вы под следствием, поручик ходить не известно сколько. И не известно, чем еще закончится.

Крынкин задумался, обвел взглядом все, что происходит кругом, и спросил:

— И что вы предлагаете?

— Сначала ответьте, в чем суть отданного вам приказа?

— Мне предписано разобраться с обстоятельствами исчезновения экспедитора тайной канцелярии, выявить причастных и доставить их в Санкт-Петербург.

— То есть не именно нас, а причастных?

— Да. Но вы-то причастны. Я обнаружил вас на месте преступления. И должен вас доставить.

— Но мы ведь и сами туда направляемся, и как раз к князю — кесарю. Так что предлагаю вам просто отправиться вместе и не устраивать здесь побоище с неизвестными последствиями. Как вам такой вариант?

Крынкин задумался, оглядел нас еще раз. Его внимательный взгляд задержался на оружие каждого из нас. У меня был огромный соблазн снова залезть поручику в мозги, но я воздержался. Очень уж демаскирующими эффектами сопровождался этот процесс. Вон как прошлый раз поручик, отшатнулся от моих горящих глаз. Да и для меня это весьма болезненная процедура. Крынкин между тем, что-то прикинул в уме и бросил:

— Хорошо, поехали.

После того как Крынкин оставил пост на месте гибели экспедитора, мы выехали. Нескольким, судя по их виду, наиболее опытным солдатам поручик шепотом отдал какие-то распоряжения. И мы тронулись в путь. Впереди ехала пятерка преображенцев, затем мы. Возле нас и после нас ехали остальные преображенцы. Замыкала процессию карета экспедитора, которой правил Янис.

Поручик всю дорогу ехал рядом с нами. И рука его лежала на эфесе.

Мы втроем ехали молча. Сергей ехал и что-то насвистывал. Я усиленно крутил головой, стараясь получить как можно больше впечатлений о новом для себя мире и времени.

Впрочем, ничего неожиданного для себя я не увидел. Песчаная дорога вилась через леса, в котором росли корабельные сосны. Иногда она выскакивала из леса, чтобы пробежать мимо каких-то небольших чем-то засаженных наделов. То там, то здесь среди этих полей виднелись крыши хуторов лифляндских крестьян. Иногда появлялись мызы — большие отдельно стоящие поместья. Впрочем, здесь их чаще называли хофами, что в переводе с немецкого вроде как двор.

Спустя полчаса, когда мы слегка отстали от Крынкина, Шереметьев незаметно толкнул меня вбок и указал глазами на наш походный порядок.

Приглядевшись к нему, я сам едва не выругался вслух от досады и удивления.

Несмотря на то что Крынкин произвел отрицательное впечатление, я не мог не оценить его действий как командира и выучку его солдат.

Он незаметно расставил своих людей так, чтобы пока мы ехали, рядом с двумя нашими людьми, находились как минимум трое его людей.

Казалось, преображенцы и семеновцы ехали и мирно беседовали, то и дело обмениваясь шутками и посмеиваясь. Но те несколько ветеранов, с которыми переговорил Крынкин, хоть вроде и участвовали в разговорах и посмеивались шуткам, но глаза их были жестки и внимательны. И руки они, как и поручик, держали на оружии.

Еще час спустя начало смеркаться, и стало ясно, что пора останавливаться на ночлег.

— Впереди скоро будет небольшой городок, а может и деревня, черт их разберет, там есть постоялый двор. Там и заночуем — сказал Крынкин и ускакал вперед.

Перед тем как войти в городок, мы ненадолго остановились за ближайшим холмом, чтобы солдаты могли привести себя в порядок.

Русская армия должна входить в города если не при полном параде, то в полном порядке. Тем более в местах, которые не так давно вернулись в Российскую Империю. С этим были согласны и Шереметьев, и Крынкин.

У солдат — преображенцев нашелся даже барабан. Поэтому к постоялому двору мы прибыли подтянутыми и под барабанную дробь.

Постоялый двор представлял собой средневековый двухэтажный дом с открытой галереей на втором этаже. Дом стоял посреди огромного двора. По периметру двора тянулись хозпостройки: каретные сараи, конюшни, летние кухни, кузницы, сеновалы.

На дворе сновали люди и стоял невообразимый шум, в котором ухо то и дело выхватывало звуки кующегося железа, шелест сгружаемого сена, ржанье лошадей, крики и ругань. Пахло соответствующе. Одновременно и готовящимся мясом, и горящим очагом, и еще чем-то вкусным. Но и навозные ароматы добавляли свою ноту.

Солдат мы разместили во дворе под навесом, поближе к летней кухне. Там они быстро позаимствовали огромный котел, и все вместе, семеновцы и преображенцы, стали готовить свой нехитрый ужин.

Мы же, втроем вошли в дом и попали в громадный зал с невероятных размеров очагом. В нем на огромных вертелах готовились несколько поросят и еще осталось место для пары десятков цыплят. Аромат был одуряющий. Мы все дружно сглотнули и стали пробираться сквозь толпу посетителей к свободному столу.

Мы уже почти добрались до грубо сколоченного дубового стола, как вдруг шедший нам навстречу человек, проходя мимо Крынкина задел того плечом и пошел дальше. Крынкин скорее недоуменно, чем зло выругался и оглянулся на невежу.

Впрочем, тот, сделав еще пару шагов, остановился, слегка повернул голову к поручику, приподнял шляпу, обозначил поклон, пробормотал едва различимые извинения и пошел дальше.

Крынкин пожал плечами и сел за стол. Посидел мгновение в задумчивости, потом подскочил как ужаленный и помчался вон из трактира.

— Как думаешь, куда это он? — спросил я Шереметьева.

— Думаю наказывать того несчастного, который случайно его задел, — ответил Сергей.

— Точно! — сказал я и задумался. Что-то привлекло мое внимание в этом прохожем, но вот что, сообразить не мог. И когда мне показалось, что вот-вот я уловлю, за что зацепилось мое внимание, подошла трактирщица и спросила, что мы будем кушать.

Тут же вернулся поручик, и мы все заказали цыплят с овощами и большой кувшин вкуснейшего местного пива.

Мы уже почти заканчивали ужин, когда в зал ворвалась какая-то толстая растрепанная тетка и, перекрывая шум, заорала:

— Убилии! Убили!

— Кого убили? — раздались вопросы с разных сторон.

— Русского! Солдата!

Мы втроем вскочили и ломанулись наружу. На улице было уже достаточно темно, но двор освещался факелами и фонарями. Во двор выбежал почти весь трактир. Люди столпились вокруг навеса, где остановились наши солдаты.

Народ стоял в нескольких шагах от котла. Солдаты в зеленых кафтанах выстроились цепочкой и не давали подойти ближе.

Шереметьев и Крынкин, расталкивая толпу, быстро пробрались к солдатам. Люди, видя офицерский мундир Шереметьева, довольно резво расступались перед ними.

Я же замешкался, пытаясь избавиться от толстой тетки, принесшей дурные вести. Судя по всему, она увидела во мне благодарного слушателя. Хватая меня за руки, пыталась раз за разом рассказать, как ей было страшно, когда она узнала про убийство.

Из ее стонов и всхлипываний мне удалось понять, что ни самого убийства, ни даже убитого, она не видела. Тетка встретила Ивара, помощника конюха, и тот ей велел бежать позвать господ офицеров. Больше она ничего не знала.

— Только Ивар просил не говорить, что это он ее послал, а то подумают, что он убил. А Ивар хороший, оно убить не мог! — причитала тетка.

Наконец мне удалось передать тетку в заботливые руки трактирщика, а самому поспешить на место преступления.

Продравшись сквозь толпу, я увидел мертвого Ионыча, лежащего рядом с котлом на какой-то рогоже.

Рядом с ним на корточках сидел Шереметьев и пытался понять, что произошло с солдатом. Крынкин возвышался над ним, скрестив руки на груди, и грозно смотрел на толпу:

— Ну-ка признавайтесь, чёрт-те кто убил моего солдата. Я все равно узнаю, кто это сделал, и тогда вам не поздоровится!

Ответом ему было глухое молчание. Народ стал медленно рассасываться, — от греха подальше.

— Всем стоять! — рыкнул Крынкин и медленно пошел вдоль толпы, грозно вглядываясь в каждого, кто стоял в первых рядах.

Пока Крынкин занимался запугиванием аборигенов, я присел на корточки рядом с Шереметьевым и спросил:

— Ну что ты увидел, Сережа?

Прапорщик молча показал на трупе Ионыча, рану в районе печени, а потом аккуратно вытащил из-под тела кинжал:

— Вот этим его убили!

— Здесь? — спросил я.

— Нет, сюда его принесли преображенцы. Они нашли его за конюшней. И самое главное, что никто не видел, как его убили. А если и видели, то не скажут. Крестьяне, забитые. Здесь их орки так в узде держали, что они и сейчас всего боятся. Особенно русских солдат. Да многие и по-нашему не говорят.

— Да нет, похоже, один свидетель у нас таки есть, пойдем поищем, — я хлопнул Сергея по плечу. Он поднялся, и мы вместе направились на конюшню.

Проходя мимо поручика, я поймал себя на мысли, что Крынкин как-то странно себя ведет. Вместо того чтобы обеспокоиться состоянием своего солдата и начать поиски свидетелей, он запугивает толпу. Какой-то имитацией бурной деятельности занимается.

Вот и сейчас. Поручик не поинтересовался, куда мы направились, он просто скосил в нашу сторону глаза и продолжил вещать толпе что-то угрожающие. Но посмотрел на нас он недобро. Я поймал в его взгляде ехидное злорадство.

Я остановился и даже хотел залезть к нему в мозг. И пофиг на болезненный откат. Его я все чаще и сильнее стал чувствовать после того, как проникал кому-нибудь в голову.

Моя голова после такой процедуры начинала сильно болеть, будто повышалось давление. Перед глазами появлялись круги и похожие на фейерверк, вспышки. Такое состояние могло длиться довольно долго: от нескольких минут до, возможно, нескольких часов.

И тем не менее я уже готов был просканировать мысли Крынкина, но решил, что сначала важнее найти Ивара.

После долгих поисков мы, наконец, нашли старшего помощника младшего конюха, спрятавшимся на чердаке конюшни. Парень забился в дальний угол и зарылся в сено. Мы извлекли его оттуда дрожащего и всего боящегося.

Шереметьев вытащил флягу и влил Ивару пару глотков прямо в рот. Ивар успокоился и попытался что-то сказать. Но у него не получилось. Тогда Сергей влил ему в рот еще несколько капель живительной влаги, и конюх смог наконец внятно произнести:

— Я не убивал!

— А я и не говорю, что это ты. Ты просто расскажи, что ты видел, — я крепко взял конюха за руки, заглянул Ивару в глаза и решил посмотреть, о чем тот думает.

Усилием воли я разжег внутри себя белую искру. Как обычно, луч скользнул от солнечного сплетения к мозгу. Заломило виски. Увидев, как на мгновение вспыхнули мои глаза, Ивар отшатнулся, но я крепко держал его за руки.

Я коснулся его мозга, и тут Ивар начал говорить. Сбивчиво, скороговоркой, местами не разборчиво, но я его не слушал. Я смотрел.

Вот Ивар закончил чистку последней лошади и выходит из конюшни. Вот видит, как за угол конюшни поворачивают двое солдат. Маленький и большой, похожий на медведя. Маленький, в зеленом кафтане, большой в синем.

Ивар раньше не видел русских солдат, решает посмотреть на них. Может, русские дадут какую-нибудь монетку. Тот господин говорил, что русские солдаты — богачи. Ивар крадется за ними. Выглядывает из-за угла и снова видит солдат.

Они идут, обнявшись и горланя песни. У маленького в руке бутыль с мутным самогоном. Он идет и размахивает ею, то и дело прикладываясь к бутылке. Предлагает большому. Тот отказывается. Сделав еще несколько шагов, большой прислоняет орущего песни маленького к стенке, достает кинжал и втыкает ему в живот.

Ивар настолько пугается, что от страха забывает спрятаться, назад за угол. Большой поворачивается в сторону Ивара, видит его, раскатисто смеется, наставляет на Ивара палец и говорит:

— Пиф-паф!

Ивар срывается с места и убегает.

Поток мысли иссяк, картинка потухла. Ивар замолчал. В голове Ивара остался только страх и надежда, что поверят, что отпустят. И на нижних слоях сознания у парня бродили мысли, которые, я еще не умел читать.

Я отпустил руки парня и отвел взгляд.

Шереметьев, внимательно посмотрел на меня, перевел взгляд на Ивара и спросил:

— Ты ему веришь?

— Безусловно! Он сказал правду.

— Наверное, ты прав, Андрей. Ты никогда не ошибаешься. Ты вещий! Но почему ты убежден, что он не врет. Ведь дело касается наших солдат. И он утверждает, что убийца — один из наших солдат! Один из моих солдат!

— Я понимаю, Сергей. Это тяжело признать, но это факт. Он не врет. Посмотри, как он боится. В таком страхе очень сложно соврать, если, конечно, заранее не подготовиться. Впрочем, мы это сейчас проверим. Ивар, пошли с нами.

Мы вернулись во двор к телу Ионыча. Когда мы проходили мимо Крынкина, я перехватил его взгляд, полный злорадного удовлетворения. Но поручик быстро отвел глаза и через секунду смотрел на нас с искренней заинтересованностью.

— Кого это вы привели? — спросил он.

Я промолчал, представляя возможность ответить Шереметьеву. Все-таки дело касалось его подчиненных.

— Мы с Андреем Борисовичем, нашли свидетеля, который утверждает, что видел, кто убил Ионыча, — потупившись, но, собравшись с духом, сказал Шереметьев.

— Отлично! Кто он? Давайте начнем его искать! — Крынкин от удовольствия потер руки.

— Для этого нам с вами, господин поручик, надо выстроить наших солдат, — произнес Сергей.

После того как солдаты лейб-гвардии Преображенских и Семеновских полков были построены, Ивара провели мимо строя.

Солдаты стояли обеспокоенные и настороженные. Ивар прошел мимо строя и уверенно остановился напротив нашего семеновца Петро. Того самого, с которым преображенец Ионыч не расставался последние несколько часов.

По строю прошел гул удивления, переходящий в негодование.

Петро стоял и ничего не понимал. Он был обескуражен. Глаза его широко распахнулись, губы задрожали.

Крынкин подошел к Ивару и спросил:

— Этот человек убил солдата? Его ты видел? Расскажи, как все было.

Ивар еще раз рассказал, то, что рассказывал нам на конюшне. Дослушав парня, Крынкин удовлетворенно кивнул и скомандовал:

— Скворцов, Пименов, взять под стражу, — и кивком указал на Петро.

Из строя преображенцев вышли двое рослых солдат и с решительным видом направились к Петро.

— По-моему, кто-то тут слишком много на себя берет, — едва слышно произнес я, обращаясь к прапорщику.

Шереметьев коротко взглянул на меня и скомандовал:

— Скворцов, Пименов — отставить! — И уже обращаясь к Крынкину:

— Господин поручик! Это солдат Семеновского полка, и под стражу его возьмут только мои солдаты. И только тогда, когда я им отдам такой приказ.

— Вы забываетесь, прапорщик! У меня выше чин! — налился кровью Крынкин.

— Но мы сейчас не воюем. И ни я, ни мои солдаты не отданы вам в подчинение. У каждого из нас свои начальники и свои предписания!

Видя такую поддержку со стороны своего командира, семеновцы заволновались, демонстрируя решительный настрой. Осмелел и Петро. Он сделал шаг вперед и обращаясь к Шереметьеву, пробубнил:

— Ваше благородие, я не убивал. Я видел Ионыча с бутылкой. Он искал меня, а я пить не хотел. Тяжко, знаете ли, на марше с похмелья. Но от него ведь не отвертишься, Ионыч кого хочешь уболтает. Вот я и спрятался на летней кухне, за печкой. Мне еще Михайло и Тюря прятаться помогали. Потом мы вместе сюда вернулись и в зернь играли, а тут такой переполох.

Из строя вышли еще два солдата — семеновца. Это были Михайло и Тюря. Они и подтвердили, что так оно и было. Кроме того, они подтвердили, что с ними играли еще двое преображенцев.

— Разговорчики в строю! — рявкнул Крынкин и стал молча и зло ходить перед строем, о чем-то думая.

По нему было видно, — то, что происходит, ему не нравится. Он рассчитывал на какой-то другой результат.

Мне было хорошо видно, как между, казалось, недавно сблизившимися солдатами обоих полков опять растет трещина недоверия. И синие, и зеленые стали подозрительно косится друг на друга. В воздухе повисло напряжение.

Крынкин, наконец, перестал ходить туда-сюда, встал перед преображенцами и спросил:

— Из вас кто-нибудь видел, как они вместе отходили от бивуака. Преображенцы настороженно посмотрели друг на друга, на семеновцев и отрицательно покачали головами.

— Хорошо, прапорщик, возьмите под стражу вашего солдата сами. Но головой за него отвечаете.

Крынкин распустил преображенцев и ушел в трактир. Остальные обитатели трактира тоже потянулись назад к столам. Впрочем, солдаты в зеленых кафтанах расходиться не стали. Они столпились неподалеку и стали наблюдать за семеновцами.

Шереметьев приказал Михайло и Тюре взять под стражу Петро и определить его под замок в сарай со всяким хламом.

— За что? Я же не убивал! — попытался качать права осмелевший Петро.

— За несоблюдение устава и игру в зернь, за болтовню без команды и за то, что видели тебя ни там, где надо! — вызверился на него Шереметьев.

Петро сник и пошел под замок, а мы с Шереметьевым вернулись в трактир, за стол. Крынкина за столом не было. Наверное, пошел спать. Впрочем, это было к лучшему. Совсем без пригляда он нас не оставил.

В той половине зала, где собиралась более простая публика, маячила пара зеленых кафтанов. Их обладатели пили квас и практически не отводили от нас своих глаз. Но они нам не мешали. Мы вполне могли спокойно поговорить без лишних ушей. Я заказал еще кувшин пива, разлил по кружкам и, для начала, мы молча, залпом выпили.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — Сергей исподлобья посмотрел на меня.

Я видел, что ему тяжело.

— Странная и подозрительная история — ответил я.

— Странная! — возмутился Сергей и вывалил на меня все, что накопилось у него за последний час.

Он не верил, что его солдат мог опуститься до убийства. И, главное, Шереметьев не понимал, зачем Петро надо было убивать старого боевого товарища.

— Вот видишь, Сергей, ты уже видишь некоторые нестыковки в этом деле. Давай мы с тобой их зафиксируем и подумаем, что нам с ними делать. Я…

— Как ты сказал? Не-сты-ко-вки? За-фик-си-ровать? Андрей, что это за слова. Вроде по-русски говоришь, а непонятно.

Я чертыхнулся на свою тупость и одновременно порадовался за Сергея. Сергей порадовал меня и удивил тем, что с первого раза воспроизвел незнакомые ему слова из будущего. Хоть и по слогам. В общем, проявил недюжинную сообразительность. В отличие от меня, который расслабился, забыл, где находится, и стал нести не пойми что.

— Ладно, Сергей, не обращай внимание. Главное, что мы оба поняли, — в этом деле не все гладко.

Первое. Ты совершенно прав, у Павло не было причин убивать Ионыча. Некоторая его надоедливость за причину вряд ли сойдет.

Второе. Павло одновременно видели сразу в двух местах. Пока один Павло играл в кости со своими однополчанами, другой в это время убивал Ионыча. И те, кто видел каждого из этих Павло, говорил правду. Им незачем было врать.

Шереметьев согласно закивал.

— Можно, конечно, предположить, что однополчане Павло могли выгораживать друга, если бы с ними не играла пара преображенцев. Ну и что у нас получается? — продолжил я и подвис.

— Получается, что их было двое. Но ведь этого не может быть. Разве, что у Павло есть брат-близнец — вскричал прапорщик.

Я ошарашенно уставился на Сергея:

— Сергей. Ты гений! Их действительно было двое.

После слов прапорщика у меня перед глазами словно мозаика стала складываться.

— Нам надо срочно найти Ивара. У меня к нему возник вопрос.

— Может, утром зададим? Уже поздно. Спит он, наверное, где-то. Можем не найти. Да еще эти двое преображенцев.

— Нет, как раз утром может быть поздно. И вот что еще давай закажем с собой пирог. Я закажу, а ты пойди и поговори с преображенцами. Обещай им что угодно, но, чтобы они не увязались за нами.

Через несколько минут мы вышли, искать Ивара. Солдаты, удовлетворенные честным словом офицера, что мы вернемся, остались на месте. Их доверие укрепил кувшин пива.

Когда мы нашли Ивара, у меня был к нему только один вопрос:

— Что это был за господин, который рассказал тебе про богатых русских солдат. Ивар стал вспоминать, что-то рассказывать, а я снова разжег белую искру и аккуратно коснулся его воспоминаний.

В воспоминаниях Ивара возник тот самый господин, что столкнулся с Крынкиным, когда мы только заходили в таверну. И я вспомнил, где я видел это вытянутое лицо, эти длинные белесые волосы. Где я видел этого человека. Нет, ни этого. Похожего. Только мертвого. Там в Риге. В образе экспедитора.

— Лицедей! — выдохнул я, выныривая из воспоминаний парня.

Голова опять налилась тяжестью, а виски привычно заныли. Привычно? Я поймал себя на этом слове. Похоже, я действительно начинаю привыкать к этой боли, и она кажется слабее. А может быть, действительно она стала слабее. Надо будет с этим разобраться, но потом. Сейчас не до этого.

— Что? — не понял Шереметьев.

— Ничего! Надо завтра с утра задать пару вопросов нашему поручику. По-моему, я понял, что произошло, и кто это придумал. Не понимаю только зачем. Ну да завтра разберемся. Только вот Ивара надо спрятать. Иначе он может завтрашний день не пережить. Отправлю-ка я его с Янисом, назад в Ригу. Под крыло дядьке Федору и князю Репнину. Прямо сейчас. Так безопаснее будет. А если не найдет, то на родной хутор.

Я быстро чиркнул пару строк князю и дядьке Федору и отдал их Янису.

Объяснил все Ивару без лишних подробностей. Он проникся и готов следовать куда угодно, лишь бы сохранить жизнь.

Переночевал я довольно сносно. На втором этаже мне и Шереметьеву удалось снять комнату на двоих с двумя грубо сколоченными топчанами. Я рассчитывал на отдельную комнату, но отель был переполнен. Пришлось довольствоваться этой. Я с размаху бросился на один из них и уснул, не раздеваясь и даже не сняв сапоги.

Утром мы поднялись довольно рано, хотя было уже светло. Спустившись в зал, мы сели за тот же стол, что и вчера. Заказал себе яичницу из пяти яиц с ветчиной и кувшин хорошего ядреного кваса.

Шереметьев съел кашу с мясом и запил тоже квасом. Только поев, я заметил, что Крынкин уже здесь. Он стоял у огромного высокого стола, располагавшегося у очага. За этим прообразом барной стойки всегда торчал хозяин трактира и следил за порядком в зале.

Крынкин как раз и беседовал о чем-то с трактирщиком.

Заметив нас, Крынкин довольно приветливо махнул нам, предлагая подойти.

Подумал, что лучшего момента поковыряться в мыслях поручика может не представиться. Главное — правильно задать наводящие вопросы.

В общем, мы с прапорщиком подошли к Крынкину. Крынкин попросил трактирщика налить нам всем пива.

Наливая мне пива, трактирщик внимательно разглядывал меня. И чем дольше он разглядывал меня, тем суровее становился его взгляд.

Не закончив наливать пиво, он отставил кувшин в сторону и попытался схватить меня за грудки. Благо я успел среагировать и сделал шаг назад.

— Это он! — заверещал трактирщик.

— Что он? — хором спросили Крынкин и Шереметьев.

— Его я видел в день убийства того господина чиновника на том месте! — громко прошептал трактирщик.

— Никогда такого не было и вот опять! — пробормотал я и уставился на трактирщика. Крынкин с Шереметьевым переводили вопросительные взгляды с трактирщика на меня и обратно.

Понятно, что Шереметьев удивлен. Но похоже, что и Крынкин тоже удивлен. Хотя, если судить по последним событиям, это вполне могла быть провокация с его стороны. Или не с его. Но провокация. Жаль, что непонятно, для чего нужна эта провокация. В любом случае надо как можно быстрей заняться Георгием Михайловичем. Но еще быстрее надо проверить трактирщика.

Эх, прощай моя головушка. Как бы при таких темпах копания в чужих мозгах самому с глузду не двинуться. А ведь я только так, слегка по верхам шарю. Ну да ладно, пока деваться некуда, полезем шарить дальше.

— Скажи-ка любезный, где и когда ты меня видел и что ты там сам делал? — обратился я к трактирщику.

Сам в это время разжег белую искру у себя в груди, дотащил ее до своего мозга и потом аккуратно направил энергию в голову трактирщика. Несмотря на паршивое настроение, делая все это, я немного погордился собой. Вон чему за пару дней научился: по собственному велению зажигать магическую энергию. Правда, пока только белую и зеленую, но и то хлеб.

При этом я старался ни на кого не смотреть, чтобы не привлекать вниманием свечением своих глаз.

Трактирщик рассказал, что пару дней назад он поехал в соседний хутор, чтобы привести оттуда свежего мяса. Возвращаясь, он увидел, как карета экспедитора в сопровождении конного, свернула как раз на ту поляну, где он был убит. Ну свернула и свернула. Но накануне вечером экспедитор жаловался на кислое пиво у него в трактире и грозился его закрыть вместе с гостиницей. В общем, уехал недовольным.

Сейчас же на хуторе трактирщик разжился несколькими бочонками отличного пива, которое брал исключительно для внутреннего употребления. Увидев экспедитора — решил презентовать ему одну бочку. Загладить вину, так сказать.

Поехал догонять и увидел, как я в одиночку расправляюсь с экспедитором и двумя его здоровыми помощниками. Трактирщик не стал задерживаться и быстро рванул к себе.

Самое интересное, что его воспоминания точно соответствуют тому, что он говорит. Погрузившись в его воспоминания, я действительно увидел себя. Свое перекошенное яростью лицо, куртку, которая так понравилась гоп-стопникам в Риге, льняную рубашку, которая так понравилась мне.

В общем, это действительно был я. Никаких сомнений. За одним только исключением. В это время я был на стенах Риги, отбивался от орков. Шереметьев тому свидетель и еще несколько десятков людей и орков уж точно.

Так что, очевидно, здесь опять поработали лицедеи. Вот только на кого?

И еще одна странная, но важная деталь. Тот я на поляне, был одет также, как я на стенах Риги. Между тем у меня был целый сундук вещей, который сейчас благополучно едет со мной в карете.

Значит, лицедей лепил мой образ не с какой-нибудь картинки, написанной местным маляром, а так сказать, с прямой трансляции.

Похоже, тот, кто играет против меня, обладает умением передавать информацию ни только путем посылки гонца за тридевять земель. И это тоже надо будет учесть.

Вот интересно на чем эта технология базируется на магии или науке. Впрочем, какая разница, сейчас не до этого. Потом разберёмся. Один умник вообще сказал, что с определенного момента любая технология становится магией.

Пока я размышлял, трактирщик закончил свой рассказ, и все выжидательно уставились на меня.

Что же делать? Сказать, что трактирщик врет, будет неправильно по отношению к нему. Человек просто рассказал, что видел и все. В этой истории сейчас самое главное — это позиция Крынкина.

Он якшался с лицедеем, который совершил как минимум одно убийство здесь, на постоялом дворе. Непонятно, зачем он это сделал, но это попытаемся выяснить, пошарив в голове поручика. Поэтому не исключено, что он до этого совершил и убийство экспедитора.

Нет, скорее его совершил, всё-таки тот, кто принял потом его облик.

Опять меня занесло не туда. Вот люблю я иногда распыляться, а надо решать проблемы по мере их поступления.

— Господа, я не понимаю, о чем говорит этот трактирщик. Когда убивали Опанасенко, я защищал Ригу. Тому много свидетелей, и среди них, между прочим, и князь Репнин, генерал-губернатор Лифляндии.

— Да поручик, Андрей Борисович, мужественно дрался на стенах Риги! Я тоже видел его в деле! Да еще в каком деле! — выступил на мою защиту Сергей.

Пока Шереметьев с увлечением рассказывал о наших славных подвигах, я аккуратно коснулся мыслей и чувств Крынкина.

Григорий Михайлович и сам не верил, что чиновника убил я. Однако его больше всего волновал вопрос, знаю ли я о том, что он встречался с лицедеем.

Еще Крынкин боялся, что я каким-то образом узнаю, что в Преображенский полк его направило Братство. Что за Братство мне понять не удалось. Но даже думал он о нем именно так — с большой буквы Б.

Оказывается, что наш арест, чуть ли не первое его задание, за все время его недолгой службы в Преображенском полку. Да и сама служба у него была недолга. До этого Крынкин год проторчал в каком-то тыловом гарнизоне на интендантской должности. Ничего удивительного, что его собственные подчиненные относились к нему, мягко говоря, со скепсисом.

Лицедея ему в помощь прислало тоже Братство. Причем сам Крынкин до конца не был уверен, кто кому должен помогать. Он лицедею или лицедей ему.

Когда мы вчера прибыли на постоялый двор, лицедей подошел к Крынкину и показал условный знак Братства. Что это за знак было непонятно. Однако встречи Крынкин не обрадовался. На его вопрос, что он, Крынкин, должен делать, лицедей ответил:

— Выполнять, что предписано и доставить этих двоих в Тайную Канцелярию, желательно в кандалах. Остальное не ваша забота.

— К сожалению, в кандалах не получится. Один из них — прапорщик лейб-гвардии. Его взятие под стражу не поймут ни мои люди, ни тем более его, — ответил тогда Крынкин.

— Что так? — удивился лицедей.

— Они очень быстро спелись, вспоминая минувшие дни.

— Что ж, я думаю, я смогу помочь. Но дальше сами, пожалуйста. И хорошо бы, чтобы письма князя Репнина не доехали до князя-кесаря.

После убийства Ионыча, поручик не сомневался, кто был тем вторым Петро, что убил его подчиненного. Не то чтобы он это точно знал, но всякие темные слухи о лицедеях до Крынкина доходили. Но слухи к делу не пришьёшь.

Погрузившись в мысли Крынкина, я на недолго выпал из реальности. Вернул меня туда голос поручика:

— Ну хватит ваших побасенок, прапорщик. Все это, конечно, хорошо, но теперь получается, что Ермолича видели на месте злодеяния дважды. И один раз, как он совершал это злодеяние. Так что я все-таки вынужден взять вас под стражу. Обоих.

— Вы не посмеете, Крынкин, — возмутился Шереметьев.

— Еще как посмею.

Шереметьев попытался выхватить шпагу. Крынкин свистнул, и к Сергею подскочили двое преображенцев и быстро скрутили руки за спиной. Тоже проделали со мной.

— Найдите у них бумаги и передайте их мне, — скомандовал поручик.

Преображенцы, морщась и кривясь, но обыскали нас. Естественно, ничего не нашли. Вчера вечером я уговорил Шереметьева отдать бумаги Репнина Янису. Ему же я отдал подаренный мне Репниным кошелек с золотом.

Конечно, это был рискованный шаг. Я знал Яниса всего несколько дней, как и Янис меня. Но зато Янис очень хорошо знал Федора Ивановича, моего дядьку, и очень его любил.

Мой дядька заменил им с Илзе родителей. Хотя, как он умудрился это сделать, находясь все время при мне и так, чтобы, я об их существовании не подозревал. Ума не приложу.

Так что бумаги, деньги и Ивара я доверил Янису со спокойной душой. Тем более другого выхода не было.

Отсутствие бумаг разъярило Крынкина. Были перерыты все наши вещи, но и в них ничего не нашли.

— В кандалы их обоих. И быстро. Через час выезжаем, — скомандовал Крынкин.

Походный набор кандалов нашелся в чудной карете Опанасенко. Кузнеца привлекли местного.

Ни через час, но через два, мы тронулись в путь. Нас с Шереметьевым усадили в карету под присмотром того самого ветерана, который все время крутился рядом с поручиком.

Меня интересовало, как Крынкин поступит с нашими семеновцами. Тоже в кандалы закует и поведет этапом? Выглядело бы это весьма сомнительно. Лейб-гвардейцы, бредущие в форменных кафтанах и кандалах по центральной России. Перебор даже для нынешних суровых нравов. Интересно, как Крынкин выкрутится.

Выкрутился. Я даже его зауважал немного. Он купил у местных каких-то старых кафтанов и заставил всех семеновцев одеть их вместо форменных. Затем связал им руки, посадил на лошадей и накрепко к ним привязал. Каждую такую лошадь вел за собой верховой преображенец. Оружие наших солдат тоже навьючили на лошадей. Так и тронулись.

До Питера мы ехали несколько дней. На ночевку останавливались вне населенных пунктов. Даже в деревни не заезжали, ни то, что в города. Во избежание, так сказать. Поскольку мы с Шереметьевым находились под неусыпным оком преображенского ветерана, всю дорогу мы почти молчали. Говорили только на бытовые темы. Так что моим планам узнать у Шереметьева о жизни в этом мире сбыться было не суждено.

Получается, что первый русский город, который я увидел в этом мире, был Санкт-Петербург. Рига не в счет, он еще не стал русским. Впрочем, когда я увидел Питер с ближайших к нему холмов, у меня тоже возникли сомнения, что это русский город.

Города как такового не было. Была Петропавловская крепость на Заячьем острове. Было множество слобод, застроенных деревянными домами: Белозерского, Котловского полков, Греческая, Немецкая, Большая Морская, Первоначальная русская. Были верфи на Адмиралтейском острове. Только вдоль набережной Невы в основном на Петербургском и Васильевском островах были видны каменные дома и дворцы.

Но поразило меня не это. Над городом висело облако. Точнее не облако, а легкое марево. Сквозь это марево проступал прекрасный город. Высокие здания, очень похожие на римские. Шпили башен, подобных котором в моем Питере отродясь не бывало. Хотя среди них легко находился шпиль Петропавловской крепости. Блеск золотых куполов храмов. Причем размеры этих куполов были значительно больше тех, что существовали в моем мире. Но было здесь и облако, подобное тому, что висело над Авалонской гаванью в Риге. Здесь оно скрывало Адмиралтейские верфи.

— Прекрасный город, не находишь?! — с восхищением спросил меня Шереметьев.

— Безусловно, согласился я, — Хотя представлял его несколько иначе.

Но стоило нам подъехать поближе к городу, как все прекрасные шпили, купола и дворцы растаяли как мираж.

В той жизни я много раз бывал в Питере. Не то чтобы мне город особо нравился, но была в нем какая-то изюминка. Этот Питер мне совсем не понравился. Был он какой-то совсем мрачный.

Даже деревянные дома были какие-то не наши. Длинные, приземистые, совсем без украшений. Скорее казармы, чем дома. Зато одноэтажных почти не было. Все в два-три, а то и четыре этажа и в несколько подъездов. Пардон те — парадных. Этакие хрущевки восемнадцатого века.

В общем, это был совсем другой Питер. Не тот, что был в моем мире, даже в то же самое время. И не тот прекрасный город, что я увидел издали.

— Сергей, а что произошло? Куда делись все эти прекрасные купола и шпили? — спросил я у Шереметьева.

— Как куда? Куда они могли деваться? Все на месте!

— Да нет! Все исчезло!

Шереметьев с недоумением посмотрел на меня:

— Как исчезло? Вот что ты видишь? Петропавловский шпиль видишь?

— Да!

— А слева от него три золотых купола, видишь?

— Нет!

— А справа от него стеклянный шпиль? Тоже нет?

— Нет там никакого шпиля! — сказал я.

— Странно, что ты не видишь этакой красоты! Может, у тебя что-то со зрением случилось из-за твоей контузии.

— Не знаю! Но что-то мне все это напоминает сказку об изумрудном городе. Тем более что и свои волшебники здесь наверняка есть, и думаю, что в товарных количествах.

— А что за сказка?

— Я тебе Сергей, как-нибудь потом расскажу. На ночь!

Да, было бы интересно выяснить, что в действительности находится в городе на месте этих призраков куполов и шпилей.

Судя по всему, кто-то очень могучий из власти предержащих решил реализовать миф о потемкинских деревнях лет на пятьдесят раньше и на более высоком, просто недостижимом, уровне. Интересно кто? Впрочем, сейчас не до этого. Хотя вопросики по этому странному копятся, и на них придется-таки искать ответы, иначе не выжить.

На въезде нас встретила застава. Десятка полтора всадников в кирасах. Они плотным кольцом окружили карету и сопровождали нас всю дорогу до Тайной Канцелярии. Они ехали так близко к карете, что мне мало, что удалось разглядеть и без того маленькие окошки экипажа.

Во всяком случае, куда мы ехали, в какой район города я не понял. Между конями сопровождения мелькали лишь отдельные фрагменты зданий. Но вот что меня удивило и чего уж действительно не было в Питере моего мира. Улицы здесь были вымощены большими бетонными плитами. Из-за этого улицы очень напоминали дороги Римской империи.

Движение по улицам было интенсивным и шло по четырем полосам. Две в одну сторону. Две в другую. С краю проезжей части тащились груженые телеги, запряженные тяжеловозами. По крайнем левым полосам, не то, чтобы неслись, но ехали кареты и верховые. Некоторые кареты даже были запряжены четверками лошадей. Было видно, что дорогие. Но все какие-то мрачные.

И тут я аж подскочил на своем месте. Мимо нас пронесся автомобиль. Выглядел он как обычная карета без лошадей. Впереди, как положено, сидел водитель и крутил баранку. Вот только облака выхлопных газов видно не было. Больше ничего я разглядеть не успел.

— Что это такое было?

— Что? — спросил Шереметьев.

— Ну вон то без лошадей мимо нас промчалось? — как можно осторожнее пояснил я свой вопрос.

— А это! Обыкновенная карета. Просто запряжена авалонскими лошадями. Они гораздо быстрее наших. Но есть у них такая особенность. Их не все видят. Поэтому и называются они призрачные кони Авалона.

— Как? Как? — переспросил я, не поверив в то, что говорил Шереметьев.

— Призрачные кони Авалона — порода называется. А что?

— Нет, ничего. Хорошо хоть не бледные кони — сумничал я.

— Не смешно! — с осуждением посмотрел на меня Сергей.

Наконец, мы остановились у какой-то высокой крепостной стены. В стене были ворота, оббитые железом. Они со скрипом отворились, и мы въехали вовнутрь крепости.

Дверь кареты распахнулась и вовнутрь сунулся огромный мужик с нечесаной бородой. За поясом у него торчала тяжелая дубина. Он молча схватил меня за цепи кандалов и вытащил наружу. Такую же операцию он проделал с Шереметьевым.

Мы оказались в маленьком дворике, с четырех сторон, окруженном высокими каменными зданиями без окон. Во дворике мы оказались впятером: я, Шереметьев, сопровождавший нас ветеран, кучер и мужик с дубиной. Все остальные остались снаружи.

Нечёсаный также молча открыл неприметную дверцу и молча по очереди впихнул туда нас с Шереметьевым.

Мы оказались почти в полной темноте на винтовой лестнице, круто уходящий вниз. Редко развешанные на стене плошки с горящим маслом почти не давали света.

Мужик зашел за нами, запер дверь и молча толкнул нас вниз. Мы медленно стали спускаться. Шли долго. Когда мужику казалось, что мы спускаемся слишком медленно, он также молча тыкал нас дубинкой в спину.

Наконец, мы попали в узкий сырой коридор, освещенной все теми же плошками с маслом. По обеим сторонам коридора было много узких деревянных дверей.

В одну, мужик впихнул Шереметьева, в следующую меня.

Я оказался в каменном мешке без окон площадью метров десять. Из освещения все также масляная плошка. Одна. Из удобств сноп прелой соломы на полу и деревянная бадья с крышкой в углу.

Не успел я как следует оглядеться и подумать о своем положении, как снова вошел все тот же мужик с дубиной. Но не один, его сопровождал второй с факелом. Первый подошел ко мне, взял меня за ручные кандалы и пристегнул их к кольцу в стене. Кольцо находилось выше моей головы. Получилось, что я повис на этом кольце. Носки ног едва касались пола.

Нечесаный на минуту вышел из камеры и вернулся с раскладным креслицем. Еще через минуту в камеру вошел высокий грузный мужчина лет сорока пяти в цветастом дорогом кафтане, подпоясанным алым кушаком с кистями. Явно начальник.

Он посмотрел на меня своими черными слегка навыкате глазами с презрительным прищуром и сквозь сжатые зубы спокойно и даже как-то устало спросил:

— Где письма?

— Какие? — спросил я.

Начальник с полминуты молча смотрел на меня. Я молчал, смотрел на него.

Он поднялся, развернулся и пошел к выходу. На выходе на мгновение остановился, слегка повернул голову в мою сторону и бросил:

— На дыбу его!

— Стойте, Ваше Сиятельство! Какие письма я вас спрашиваю! — крикнул я ему вдогонку.

— Откуда меня знаешь? Кто указал? — сурово спросил меня князь — кесарь. Глаза его медленно наливались яростью.

— Никто! Сам догадался! — я попытался поудобнее поставить ноги на пол.

— Вот и хорошо! Сейчас мы узнаем, о чем ты еще догадался и о чем еще догадаешься! Больно уж дерзок и болтлив, как я посмотрю. На дыбу его!

Князь вышел. Его подручные молча отстегнули меня от кольца и, подталкивая, вывели из камеры.

Судя по всему, дальнейшая моя судьба не сулила мне ничего хорошего. Окончить жизнь на дыбе или даже потерять на ней здоровье не входило в мои планы. Более того, все это как раз резко расходилось с моими целями.

Я хотел задействовать князя-кесаря в моей легализации и снятии с меня всяких вздорных и непонятных для меня обвинений, которые успел нахватать предыдущий хозяин моего тела.

Но сделать я это хотел по-хорошему, так сказать, выясняя и снимая все недоразумения во время мирных переговоров. Ромодановский захотел по-плохому, причем для меня. Что ж, будет ему по-плохому, — только для него.

Но для этого надо сначала притупить бдительность моих конвоиров. Прикинемся испуганным и павшим духом юношей. Благо обстановка располагает.

Выйдя в коридор, мы спустились еще на пару этажей ниже. Здесь был уже совсем сырой коридор, в который выходили четыре обитые металлом двери. В одну из них меня втолкнули.

Дверь вела в довольно просторную комнату без окон. Отсутствие дневного света компенсировалось десятком факелов. Они не только освещали комнату, но вместе с жаровней давали и кое-какое тепло.

В неровном свете факелов мне удалось подробнее разглядеть довольно устрашающую обстановку.

Посредине стояли два столба, соединенные перекладиной. Через перекладину перекинута веревка. Под перекладиной на полу лежал огромный камень с вмонтированным в него кольцом. Через него же была продета веревка.

Рядом с этим сооружением стояло ложе с двумя валиками с протянутой по концам веревкой и ручным воротом. Предназначение двух этих предметов мебели не вызывало сомнений. Привязал человека за руки-ноги и тащи в разные стороны. Глядишь, и заговорит. А если нет, так на небольшом столе рядом с жаровней был разложен большой средневековый набор добросовестного следователя.

Чего тут только не было. Клещи от гигантских до миниатюрных. Сверла, ножи разных размеров. Молотки и крючья тоже внушали опасения разнообразием размеров. О предназначении некоторых железяк я даже догадываться не хотел.

Особенно впечатлил меня набор для проставления клейм. Каких штампов тут только не было. Начиная с алфавита и заканчивая какими-то геральдическими символами.

Внешний вид этих инструментов свидетельствовал о длительном, регулярном и интенсивном их применении. Следы крови на них чередовались со следами огня и ржавчины.

Сама комната тоже не блистала чистотой. На стенах помимо плесени была отчетливо видна плохо замытая кровь. На полу по углам валялись кучи окровавленного тряпья. В углу стоял мешок, от которого на всю комнату шел запах тухлятины.

В общем, веселое было место. Под стать ее хозяину. Было отчего пасть духом.

Распоряжался здесь, весело агукающий громила ростом под два метра. С его лица, очень похожего на рожу орка не сходила добродушная улыбка.

Он был нем, однако его умные глаза обшаривали каждого входившего внимательным взглядом. Палач словно изучал, с чего лучше начать разделывать очередную жертву.

Я понадеялся, что палач увидел перед собой впавшего в ступор безвольного молодого слизняка. Даже слезу подпустил.

Судя по тому, как он, оглядев меня, толи сочувственно, толи брезгливо хлопнул меня по плечу — слизняка во мне он увидел.

— Светлейший приказал на дыбу его! — сплюнув, бросил один из конвоировавших меня мужиков и оба они вышли из пыточной, плотно закрыв за собой дверь.

Палач улыбнулся и весело кивнул. Он хватанул меня за цепи кандалов и поволок к наковальне. Взял молот и зубило и парой ударов сбил заклепки на ручных кандалах. Потом также освободил меня от ножных.

Пора действовать. Скорей всего лучше времени не будет. После того как палач подвесит меня на дыбу, придет следователь и начнется веселуха. Но не для меня.

Палач не сильно толкнул меня в сторону дыбы. Однако я изобразил, будто, от его толчка я споткнулся и, падая, зацепил стол с пыточным инвентарем. Инструменты посыпались на пол и на меня.

Судя по тому, что на шум, к нам снаружи никто не ворвался, звукоизоляция в пыточной была отличная. Ну это и понятно. Кому там приятно слушать всякие стоны и страдания. Да еще тайну какую-нибудь чужую можно услышать. И самому вмиг на дыбе оказаться.

Размазывая слезы, я стал медленно подыматься с пола, отпихивая осыпавшееся на меня железо.

Палач, издав какой-то злобное рычание, нагнулся и стал ставить на ножки опрокинутый стол.

Это была его ошибка.

Чтобы встать, мне оставалось оттолкнуться руками от пола. Перед этим я незаметно положил руку на средних размеров молоток.

Следующим движением я, схватив молоток, молниеносно вскочил на ноги и со всей мощи нанес удар по голове гиганта.

Палач что-то хрюкнул и как был, согнувшись, завалился за опрокинутый стол и там затих.

Я быстро нашел пару прочных веревок и тщательно связал руки и ноги палача, не забыв накинуть ему петлю на шею. Теперь при любой попытке освободиться или просто разогнуться, палач будет затягивать петлю и сам себя душить. Да, армейская школа пропала не зря.

Теперь оставалось подготовиться к встрече гостей. Прорываться самому с боем? Я такой возможности не видел. Один, в незнакомом месте без оружия. Против неизвестно какого количества противников. Нет уж, увольте. Надо каких-нибудь козырей набрать. Оружия там или заложника познатнее. А лучше и того и другого. И вот с этим потом идти к Ромодановскому, договариваться. И Серегу еще вытаскивать.

Лучше до этого, конечно, никого не убить. Свои же русские. Да и переговоры так вести сподручнее. Кстати, как там наш палач?

Палач был в беспамятстве. На затылке у него была кровавая рана. Я нашел в углу кадушку с водой, выбрал из тряпья наиболее чистый кусок, смочил его и промыл гиганту рану.

Череп у палача оказался на редкость крепкий. Затылок пробит не был. Только глубокая, до кости ссадина.

Времени оставалось мало. Я буквально чувствовал, как уходят минуты, оставшиеся до появления гостей.

Я рывком подтащил тушу палача к камню под дыбой и посадил его спиной к двери. Сунул ему в руки веревку от камня

Как я понял, этот камень привязывался к ногам растянутого на дыбе. Он должен был фиксировать ноги несчастного, пока ему выдергивают руки из плечевых суставов, натягивая веревку, переброшенную через перекладину. И так до тех пор, пока не расскажет, что знал и чего не знал.

И этим несчастным на дыбе мог оказаться я. Поэтому особой жалости к палачу и к будущим гостям у меня не было. Но до определенного момента встреча должна пройти на высшем уровне.

Я быстренько поставил стол на ножки и подтащил его почти вплотную к дыбе. Быстро и аккуратно, как мне надо, разложил на столе инструменты.

Среди них оказалась парочка длинных ножей, которыми в крайнем случае при большом везении можно было бы отмахаться от шпаги или сабли. Еще мне понравился здоровенный топор мясника и какая-то штука очень похожая на булаву. В общем, было чем защищаться и нападать. Только огнестрела не было. Ну да ладно.

Едва я успел залезть на камень и изобразить подвешенного на дыбе, как в двери заскрежетал ключ.

Первым вошел мужик, который привел меня в эту тюрьму. Он, не отходя от двери, поводил фонарем из стороны в сторону, внимательно осматривая пыточную.

Увидел меня подвешенного на дыбе, палача, привязывающего к камню мои ноги, довольно хмыкнул. Посторонился, пропуская в камеру второго. Второй на этот раз принес два складных кресла и складной столик.

Одно кресло он поставил посередине, второе и стол поставил в углу.

Третьим опять зашел Ромодановский, уселся в кресло по центру, сложил руки на животе. Первый мужик закрыл дверь изнутри, повернул ключ в замке и убрал его в карман.

Я рассчитывал, что он останется снаружи, но не все коту масленица.

Тот мужик, что притащил мебель, уселся за принесенный стол, достал из огромной папки пачку желтоватых листов, снял с пояса чернилицу, достал из-за уха гусиное перо и приготовился вести протокол допроса.

— Ну что, Илья, помолясь, — начнем! — благодушно произнес князь-кесарь, обращаясь к палачу.

Илья некстати пришел в себя, задергался и что-то невнятно промычал.

— Начнем, начнем! — не стал я дожидаться, пока Ромодановский преодолеет свое удивление.

Я соскочил с дыбы, оттолкнул в сторону палача и сделал шаг к столу с орудиями пыток.

Схватил в одну руку топор. Другой метнул какой-то короткий, но увесистый пыточный нож в сторону мужика, пытавшегося открыть дверь. Нож уверенно воткнулся над замочной скважиной.

— Всем оставаться на местах господа — хорошие! Князь — кесарь, вы тоже! Вы хотели поговорить? Давайте разговаривать!

Ромодановский до этого вскочил на ноги, хватился за саблю, но увидев полет ножа в дверь расслабился и опустился назад на стул. Его подручные тоже замерли на местах.

— Бойкий вьюнош! — как-то даже с удовлетворением бросил Иван Федорович Ромодановский, — Далеко пойдешь, если вовремя не остановят.

— Учителя хорошие были, Ваше Сиятельство.

— Ну хорошо! Чего ты хочешь? — как-то устало проговорил Князь-Кесарь.

— Для начала хочу, чтобы ваши люди отошли от двери и сели по углам, а все оружие передали мне.

— Я тоже! — тихо, но угрожающе спросил князь.

Мне, конечно, этого хотелось, но я понимал, что это невозможно. Если я рассчитываю в дальнейшем хоть как-то наладить отношения с одним из самых могущественных людей в Империи.

— Что вы, Ваше Сиятельство! Как можно! Я лишь хотел вас просить о небольшой милости.

— Какой? — взгляд князя приобрёл привычное ему высокомерие. Как же! Все как обычно, — все кругом добиваются от него милости.

— Обещать мне не применять самому оружие против меня и не отдавать таких команд своим людям, пока наш разговор не будет закончен.

— Не слишком ли ты многого просишь, щенок! — глаза князя стали наливаться кровью.

— Не больше, чем заслужил, Ваше Сиятельство. Но чтобы понять, вам надо хотя бы выслушать меня.

— А если откажусь? Убьешь? — князь иронично поднял бровь.

— Нет, Ваше Сиятельство, постараюсь этого не делать без крайней нужды! Просто уйду.

— Не выйдет! — усмехнулся князь, — Отсюда еще никто никогда по собственной воле не уходил!

— У меня есть принцип Ваше Сиятельство: никогда не говори никогда! — прозвучало несколько пафосно, но в этом времени и при данных обстоятельствах, я счел пафос уместным.

— Ишь ты! Ну а мне то, какие резоны тебя слушать?

— Ну у вас же тоже ко мне вопросы были. Я готов на них ответить. Договорились?

— Хорошо! Я не буду трогать тебя, пока недоговорим. Итак, ответь мне, пожалуйста, дорогой Андрей Борисович, где письма, которые ты вез к царевичу Алексею? — князь-кесарь выжидательно уставился на меня.

Я вытаращил глаза. Вот это приплыли. Интересно, о каких письмах идет речь?

Когда и от кого возил письма бывший хозяин моего тела царевичу Алексею? Царевич Алексей — это сын Петра Первого. Вроде как именно в нынешнем году, в 1718 году идет следствие о его измене. То есть это в нашем мире в 1718 году, а здесь в 7229 году. Вроде как его родной папаша обвинял в государственной измене. И насколько я помню, к тому были основания.

Алексей Петрович сбежал в Австрию и хотел на австрийских штыках въехать в Москву и свергнуть отца, чтобы вернуть все, как в старину было. Но это ему Петр простил.

Не простил то, что Алексей со шведским королем снюхался. И это во время войны. За это и казнил его тайно. Но всем объявил, что Алексей сам умер. От какой-то болезни. Типа от склероза. Забыл, как дышать, и умер.

Но это у нас. Здесь же, похоже, следствие против царевича Алексея тоже идет. И это несмотря на отсутствие царя Петра. Ведет его здесь, похоже, не отец, а дядя — царь Иван V.

Но, интересно, здесь он чего натворил? Шведов, по крайней мере, в этом мире нет. Вместо них вон орки по Прибалтике бегают. Что с другими народами и вообще в мире происходит, я не знаю. До сих пор не разобрался, а пора бы уже. А то тыкаюсь куда ни попадя, как слепой кутенок. В результате — дыба. Как говорится, если вы не занимаетесь политикой, политика займется вами.

— Ваше Сиятельство, рискую опять навлечь на себя ваш гнев, но я не понимаю, о каких письмах вы говорите. У меня была контузия во время обороны Риги, и я частично потерял память.

— Контузия, говоришь? — взъярился Ромодановский.

Пришлось успокаивать князя — кесаря и подробно ему рассказывать всю историю с того момента, как я появился здесь. Естественно, я опустил такие несущественные детали, как то, что я из другого мира и что с помощью орка Олега научился пользоваться некоторыми видами магической энергии. Ну и про поход в авалонскую гавань умолчал. Это к делу не относится.

— Говоришь лейб-гвардии Семеновского полка прапорщик Шереметьев твою сказку подтвердить может?

— Да!

— Так, его самого проверять надо. Тот ли он, за кого себя выдает? Или, как и ты в убийстве экспедитора Тайной Канцелярии замешан.

— Еще может подтвердить князь Никита Иванович Репнин. Он даже это все в письмах описал, вам адресованных. Вот только письма я своему человечку отдал, чтобы они в руки Крынкина не попали.

— Ладно, посиди пока здесь. Разговор не окончен. Чувствую, долго мне с тобой разбираться придется. Пойду пока Шереметьева и Крынкина послушаю. Кстати, Илюшу моего, тоже со мной отпусти. Ценный человек. Таких, знающих свое дело на ять мало сейчас осталось. — Ромодановский взглянул на меня.

— Да, конечно, Ваша Светлость. Только распорядитесь, пожалуйста, чтобы мне поесть принесли. Со вчерашнего дня ничего не ел.

Ромодановский ничего не сказал, только сверкнул глазами и вышел. Двое его помощников также молча подняли с пола палача и кряхтя увели с собой.

Спустя час вернулся Ромодановский в сопровождении Крынкина и Шереметьева.

— Значит, ты, Крынкин, утверждаешь, что именно Ермолич убил экспедитора — бесстрастно спросил князь-кесарь.

— Нет, Ваше Сиятельство, это не я так говорю. Так, свидетель утверждает, хозяин постоялого двора, — Крынкин достал платок и вытер крупные капли пота со лба. Глаза его шарили по обстановке пыточной, руки дрожали.

— А ты, Шереметьев, стало быть, говоришь, что Ермолич в это время Ригу оборонял?

— Да, Ваше Сиятельство. Да еще как оборонял.

Князь-кесарь махнул Шереметьеву рукой: достаточно мол.

— Ну а ты что можешь сказать в свое оправдание? — Ромодановский повернулся ко мне.

— Мне не в чем оправдываться, Ваше Сиятельство. Я был в Риге. Это видели многие. И если вы дадите шанс, я привезу вам письма, подтверждающие это.

Поручик видел одно из этих писем, когда мы впервые с ним столкнулись. Это была подорожная, которая была выписана по всем правилам. В ней были указаны и даты отъезда, и дата прибытия в Санкт-Петербург.

Странно, почему поручик не хочет признать, что он видел эти бумаги. Может, потому, что тогда придется признать, что трактирщик видел не меня, а именно лицедея в моем обличье. А если ему придется признать это, значит, и придется сознаться, что он общался лицедеем. Господин Крынкин, почему вы боитесь в этом сознаться? Ну общались и общались! Что такого? Лицедеи не преступники.

— Я не общался! Не было этого! — Крынкин крепко сжал губы и положил руку на эфес шпаги.

— Как же, поручик? И я это видел, и Сергей Шереметьев, как вы с ним общались. И свидетель у нас есть. Может быть, вы не сознаетесь, потому что тогда вы будете пойманы на подтасовке фактов по убийству экспедитора?

И тогда князю-кесарю придется выяснять, зачем и в чьих интересах вы их подтасовывали? — чем дольше я говорил, тем больше распалялся и тем сильнее чувствовал, как у меня печет в районе солнечного сплетения.

— Не было этого! Лжец! Лжец! Я убью тебя — взвизгнул Крынкин, выхватил шпагу и бросился на меня.

В следующее мгновение из меня вырвался поток голубой энергии и ударил в грудь Крынкину. Крынкина отбросило на дверь пыточной, и он сломанной куклой сполз на пол.

Тут же я почувствовал, как неведомая сила сдавила мне горло, подняла над землей, мягко, но сильно тряхнула и отпустила.

Я упал на пол, где-то с высоты пары метров. Сразу вскочил и увидел, как в глазах князя Ромодановского медленно гаснет желтый огонь. В воздухе явственно слышался треск электрических разрядов и пахло озоном.

— Ермолич, успокойся! — рявкнул князь, — Иди за мной!

— Куда? — на автомате спросил я.

Князь исподлобья жестко взглянул на меня и бросил:

— Кровью своей поделишься!

Здесь еще и вампиры есть? Этот вопрос прочно засел у меня в голове, пока я шел за князем-кесарем.

После разговора с Ромодановским и стычки с Крынкиным положение мое несколько улучшилось.

За Иваном Федоровичем я шел уже без кандалов, хотя и под плотной охраной.

Впереди нашей небольшой процессии вышагивали два безмолвных бородатых подручных князя и освещали путь фонарями.

Я шел за князем в окружении сразу шестерых преображенцев. Четверо из них направили на меня свои пистолеты. Двое держали обнаженными шпаги.

Мы прошагали в конец этого сырого коридора, где находилась пыточная, и уперлись в еще одну дверь. После условного стука она распахнулась и за ней оказалась винтовая лестница, ведущая вниз. Она охранялась еще четырьмя гвардейцами, увешанными оружием, как новогодняя елка игрушками.

Спустившись вниз, мы оказались в просторной галерее перед огромной двустворчатой дверью. Даже не дверью — воротами. Во всяком случае конная повозка через нее прошла бы легко.

Но вошли мы через маленькую дверь сбоку и оказались в тамбуре, где нас опять встретила охрана. Миновав и этот пост, мы, наконец, оказались в коридоре, заполненном туманом. До боли знакомом туманом. В таком я гулял в авалонской бухте в Риге.

Стоило нам войти в этот туман, как он расступился и стал виден сам коридор. На пару шагов вперед — не больше. В этом тумане мы двигались минут десять, как неожиданно облако осталось позади.

Мы оказались в огромном зале. Приглядевшись, я понял, что это была громадная лаборатория. Пахло больницей и кузницей одновременно. Всюду торчали какие-то реторты, перегонные кубы и какие-то другие непонятные мне посудины. В некоторых что-то кипело и бурлило. Кое-где был виден открытый огонь. Некоторые части лаборатории были погружены в клубы разноцветного пара или дыма.

В общем, типичная старинная алхимическая лаборатория. Только огромная. Правда, вот алхимиков видно не было. Как и химиков, как и вообще людей.

Неожиданно из клубов дыма вынырнула тощая высокая фигура в черном плаще и широкополой шляпе и направилась к нам. Это был авалонец.

Он остановился в трех шагах от нас и низко поклонился:

— Здравствуйте, Ваше Сиятельство! Что привело вас к нам?

Голос у авалонца был тихий, почти шёпот. Больше всего напоминал шелест шин по мокрому асфальту. Мне вдруг подумалось, что голос Каа, который я слышал в авалонской бухте, вполне мог принадлежать убитому мною авалонцу.

— Здравствуй Приом. Вот человечка тебе привел, надо его кровь посмотреть.

Авалонец уставился на меня, я стал разглядывать его. Хотя он стоял фактически рядом со мной, я ничего особенного не увидел. Да, были глаза, нос, рот, уши. Но попроси меня узнать этого Приома через полчаса, я этого не смогу сделать.

Складывалось впечатление, что его черты лица постоянно меняются, находятся в постоянном движении. Глаза только что были голубыми и вот они уже зеленые и к тому же раскосые или, наоборот, в пол-лица. Но всегда бесстрастные, словно у куклы. Нос только что был орлиным и вот он прямой, а нет — картошкой. Рот то с узкими плотно сжатыми губами, то с пухлыми, обижено искривленными. Эмоции на таком лице считать было невозможно.

Не менялись только форма лица: длинная и узкая, и форма ушей: больших с оттянутой вниз мочкой и заостренным верхом. Волосы тоже то и дело меняли цвет, но всегда оставались длинными и обычно вьющимися. Хотя цвет чаще всего тоже был серебристо-белый.

— А Андрей Борисович, рад вас видеть — прошелестел авалонец, не отводя взгляда от меня.

— Вы знакомы? Почему не рассказал? — Ромодановский подозрительно покосился на меня.

— Нет, Ваше Сиятельство, впервые его вижу, — поторопился успокоить я князя.

— Как вы можете это утверждать, Андрей Борисович? Разве вы все помните, что с вами случалось в жизни? — прошелестел Приом.

Я предпочел не отвечать и промолчал. Себе же поклялся узнать, откуда авалонец знает обо мне. Хотя в целом понятно. Из Риги, от тех авалонцев. Но вот зачем я им? — вопрос продолжал назревать. И надо постараться как можно быстрее его разрешить, чтобы он не решился сам собой и не наградил меня кучей других проблем.

Зато князь с подозрением посмотрел на авалонца и, еле сдерживая гнев, спросил:

— Так ты знаешь его Приом? Ты раньше встречался с ним? Отвечай!

Авалонец сделал шаг назад, опять низко поклонился, сделав при этом сложный финт рукой, и ответил:

— Нет, Ваша Светлость, я с Ермоличем никогда не встречался. Встречался мой родственник с его отцом и привез портрет отца. Я его видел. Андрей Борисович очень похож на своего отца, — авалонец опять низко и весьма куртуазно поклонился князю кесарю.

— Какие у вашего рода были дела с его отцом — жестко спросил князь.

— Мелкие торговые, недостойные вашего внимания, Ваше Сиятельство! — ответил авалонец и опять низко поклонился.

В его тоне я услышал непреклонную решимость не развивать дальше эту тему. И, похоже, князь тоже это услышал и не стал настаивать.

Похоже, князь-кесарь в чем-то зависим от этого авалонца и тот имеет на Ромодановского какое-то влияние. Интересно какое? Еще одна загадка. Еще один вопрос, а уже хотелось получить хоть какие-нибудь ответы.

— Ладно, Приом, забери его кровь и сделай, что должен! — князь гневно сверкнул глазами и пошел вперед.

Авалонец поклонился в спину князя, махнул мне рукой, следовать за ним и поспешил за Ромодановским.

Князь пересек всю лабораторию, открыл дверь в противоположной стене, и мы оказались в анфиладе комнат. Они были очень похожи на больничные палаты.

Иван Федорович остался в первой, удобно расположившись в роскошном кресле, мы же прошли дальше.

В соседней палате авалонец молча указал мне на топчан. Я сел и осмотрелся. Рядом с топчаном стоял стол. На нем старинный микроскоп и куча лабораторной посуды.

Приом достал из шкафа поднос с инструментами, подошел ко мне и взял за кисть. Потом неожиданно большой иглой проколол мне палец, нажал на него и приложил к капле крови приборное стекло.

У меня взорвался мозг. В начале восемнадцатого века в России берут кровь на анализ! Что они хотят там увидеть? Кого найти? Что у них здесь с медициной? Неужто настолько продвинута. Медицина! Автомобили! Что я еще здесь повстречаю. Ракеты? Атомную бомбу? Компы? Какое выражение — паразит по таким случаям любят употреблять в нашем времени: «когнитивный диссонанс»? Вот! Вот! Похоже, он у меня и случился.

Между тем авалонец взглянул на меня, усмехнулся, словно прочел мои мысли:

— Вы свободны, Андрей Борисович!

— До свидания, Приом, — вежливо попрощался я.

— До скорого! — прошелестел авалонец.

— Вы уверены? — не удержался и поинтересовался я.

— Будьте уверены, Андрей Борисович, для этого мы приложим все усилия — ответил авалонец. В его обещании мне послышалась ирония. Зловещая ирония.

Я вышел и направился назад к Ромодановскому.

— Отдал кровь?

— Да!

— Ну тогда пойдем подождем, что нам скажет Приор, а заодно и поговорим о делах наших скорбных.

Мы вернулись к пыточной камере, но заходить в нее не стали. Князь-кесарь повел меня дальше.

Подошли к неприметной двери, князь открыл ее ключом, пропустил меня вперед. Это оказалась маленькая комнатка, скорее даже шкаф: полтора на полтора метра. Она была совершенно пустая. Только у одной из стен с потолка свисал золотой витой шнур с кисточкой.

Князь дернул за шнур шесть раз, и я почувствовал под ногами вибрацию. Это оказался лифт. Ну лифт и лифт. После автомобилей и анализов крови это пустяки.

Мы подымались минуты две. Когда вышли из кабины оказались в роскошной, немаленькой комнате без окон. Отделана она была шелковыми обоями. Здесь стояла небольшая софа и пара кресел. На маленьком столике стояла ваза с закусками и пара хрустальных графинов с чем-то горячительным.

Вышли, как оказалось, мы из огромного шкафа, занимающего одну из стен комнаты.

— Моя гардеробная. Садись! — Ромодановский указал на одно из кресел, сам сел во второе.

— Ну, рассказывай мил человек, о чем ты со мной поговорить хотел?

— Ваше Сиятельство! Ни о каких письмах царевича Алексея я не знаю!

— Допустим, а княгиню Голицыну, знаешь?

— Имя на слуху, но так не вспомню.

Князь-кесарь с подозрением посмотрел на меня. По всему было видно, что ответами моими он был крайне недоволен.

Мне очень хотелось попробовать прощупать, что у него делается в голове, но я даже не стал пытаться. После того, что творил Его Сиятельство в пыточной, рисковать я не стал. Точно по стенке размажет. А может, и не размажет.

Последние несколько часов я чувствовал, как магическая энергия во мне набирает мощь. Это ощущение пришло ко мне после дуэли с авалонцем. Будто бы убитый, сгорая, передал часть своей магической энергии мне.

Да, интересно получается. Мне еще для полного счастья только не хватало участвовать в розыгрыше продолжения фильма «Горец». Дункан Мак Ермолич, собственной персоной. Я мысленно раскланялся и улыбнулся.

Но в любом случае потягаться со Светлейшим князем-кесарем, если что не побоялся бы. Но пока не будем дергать тигра за усы.

Сначала попытаемся разобраться мирными средствами, да и с таким могущественным человеком лучше сохранить добрые отношения. Тем более в свете предстоящего, скорого, но недоброго свидания с авалонцами.

— Не помнишь, значит? Хорошо! — князь-кесарь дернул за очередной витой шнурок с кистью и распахнул дверь из своей гардеробной.

Она вела в большой, метров пятнадцать в длину и пять — семь в ширину, кабинет. Пять окон в пол. По потолку лепнина. С потолка спускается многоярусная хрустальная люстра на пару сотен свечей.

Здоровенный письменный стол. Размером с биллиардный. Весь завален бумагами. Кроме стола, несколько шкафов с книгами, глобус, диаметром метра два, камин, диван и четыре кресла. Пахло свежестью и недавно сгоревшем деревом от камина. Вполне себе удобный кабинет для работы руководителя начала восемнадцатого века. Я бы себе такой хотел.

Выйдя из кабинета, Ромодановский встретил у входа дьячка и отдал шепотом приказ. Что за приказ я не расслышал.

Дьячок пулей выскочил из кабинета и также пулей вернулся. В руках он сжимал пачку бумаг и с поклоном отдал ее князю кесарю. Иван Федорович внимательно их просмотрел, выбрал два листа и сунул мне:

— Читай!

Это был протокол допроса княгини Анастасии Петровны Голицыной, урожденной Прозоровской. На втором листе был приговор суда в отношении ее же.

Княгиня Голицына сознавалась, в том, что во время пребывания царевича Алексея Петровича за границей встречалась с ним несколько раз. При этих встречах вместо того, чтобы склонить сына Петра Великого вернуться в Россию, она ему просто рассказывала придворные новости. Хотя была послана за границу, именно уговорить царевича прекратить, выступать против отца.

Кроме того, уже после того, как княгиня вернулась в Россию, она несколько раз отправляла письма сестре Петра Первого, царевне Марии.

Царевна Мария в начале царствования Петра, была на стороне царевны Софьи, старшей единокровной сестры юного царя, которая хотела отстранить Петра от власти.

Я сразу же вспомнил картинку из учебника истории «Утро стрелецкой казни». Там Петр наблюдает, как казнят стрельцов. Эти казни случились после второй попытки царевны Софьи захватить власть. Она попыталась это сделать, пока Петр с Великим посольством по Европе ездил.

После всего этого Мария, как и Софья, была спроважена в монастырь. Но и там не угомонилась, и когда у Петра подрос сын, Алексей, старалась всячески настроить его против отца.

Княгиня Голицына состояла с ней в переписке. Письма по большей части содержали обыкновенные светские сплетни. Но сам факт общения Голицыной с Алексеем и Марией, выступающими против действующей власти, стал достаточным поводом для наказания.

В начале марта по указанию царя Ивана княгиня Голицына была публично бита батогами и отлучена от двора.

Такое мягкое наказание Анастасия Петровна получила благодаря тому, что сдала всех, кого знала. Всех, кто по ее мнению, мог участвовать в заговоре царевича Алексея.

Среди прочих, княгиня упомянула и юношу дворянского роду, что жил в имении ее дяди боярина Бориса Ивановича Прозоровского. Имени этого юноши она не помнила.

Именно этот юноша был курьером. Сначала он отвез одно письмо царевичу Алексею в Неаполь в сентябре прошлого года и привез ответ, а потом возил несколько писем царевне Марии в монастырь.

Я в свое время увлекался историей и читал об этом Прозоровском. Это был представитель обширного княжеского рода. Самое интересное, что боярин Борис Прозоровский был комнатным стольником Ивана Пятого. То есть был одним из самых доверенных лиц царя.

Своих детей у этого Прозоровского не было, и единственной наследницей его огромного состояния была как раз княгиня Голицына.

Однако не перенеся позора обвинений в адрес племянницы, где-то с месяц назад Прозоровский умер. Правда, перед смертью он успел лишить племянницу наследства и передал его в казну.

— Прочитал, Ваше Сиятельство! Очень жаль, что такое происходит в нашей Империи, но каким боком это касается меня?

— Шутишь? — взъярился князь-кесарь.

— Нет, действительно не понимаю!

— Хорошо! Тогда я тебе поясню. Я направил экспедитора в Москву, в палаты боярина Прозоровского на Пречистенке. Незадолго до его смерти. Боярин Борис Иванович Прозоровский показал, что последние восемь лет у него жил юноша, выдававший себя за дворянина Андрея Борисовича Ермолича, сына ярославского помещика. Жил со своим дядькой Федором. Месяца четыре назад он уехал.

Кроме того, есть показания нескольких обывателей города Риги, что с месяц назад юноша, похожий на тебя, появился в этом городе.

— Ваше Сиятельство! Дозвольте спросить?

— Спрашивай?

— Почему вы говорите, что выдававший себя за дворянина?

— Потому что боярин Прозоровский сказал, что он видел только бумаги отца этого юноши и знал этого дядьку Федора как крепостного отца. Бумаги самого юноши, он не видел. По словам дядьки Федора, этот Андрей Борисович Ермолич еще не успел пройти обряд инициации. Впрочем, тебя это мало касается пока.

— Почему?

— Потому что пока нет бумаг, ты никто! Самозванец!

— Ваше Сиятельство! Я действительно ничего не помню, что было до контузии. Что же касается бумаг…

Меня прервал тихий стук в дверь. Внимательно слушавший и постепенно наливавшийся гневом князь-кесарь резко махнул рукой, чтобы я замолчал.

— Да! — рявкнул он.

В кабинет заглянул дьячок, неслышно перешагнул порог, низко поклонился и объявил:

— Ваше Сиятельство, там к вам мастер Приом просится.

— Зови!

Авалонец Приом также неслышно проскользнул в кабинет и прошелестел:

— Ваше Сиятельство, результаты готовы. Очень интересные результаты.

— Давай сюда!

Авалонец поставил на стол небольшую шкатулку и передал князю — кесарю папку с бумагами. Едва заметным движением руки, Иван Федорович выставил авалонца за дверь и углубился в чтение.

Чем больше Ромодановский читал бумаги, тем больше вытягивалось лицо. Прочитав бумаги, он еще раз вызвал к себе авалонца и спросил:

— Ошибки быть не может?

— Вероятность ошибки не превышает одной десятой, — ответил Приом.

Отпустив авалонца, Ромодановский посмотрел на меня и сказал:

— Не знаю поздравлять тебя или сочувствовать, но ты наш!

— Что это значит, Ваше Сиятельство?

— То и значит, что у тебя голубая кровь, ты дворянин!

— Как это голубая? — удивился я.

Иван Федорович, открыл шкатулку и достал оттуда хрустальный флакон. На его дне была красная капля. Князь — кесарь покрутил флакон так, чтобы кровь равномерно размазалась по стенкам сосуда. Как только это произошло, в крови заиграли голубые искры. Очень похожие на те, что бегали у меня по мечу, когда я сражался.

— Видишь, это значит, что Дар у тебя есть. Впрочем, в этом я еще в подвале убедился. Есть, правда небольшой, но тяжелый изъян в твоей крови.

— Какой?

— В ней есть небольшая примесь крови орков и гномов. Видимо, кто-то из твоих предков согрешил, когда-то. Зато понятно, почему твоего рода нет в Бархатной книге.

— А это важно?

— Смотря для кого. Для тебя — да. Ты не можешь состоять в свите Его Величества, служить на флоте, в гвардии, быть членом Сената. Ну еще есть небольшой список привилегий, которых ты лишен.

— Понятно.

— Ну и отлично. Чтобы закончить с этим вопросом, осталось только выяснить состояние твоего Дара.

Скажи, ты будущее уже предсказываешь или еще нет?

Услышав этот вопрос, я чуть не свалился со стула.

Мало того, что в этом мире умеют по анализу крови вычислять обладателей магии. Так, еще могут определить, что это за магия. Еще и обнаруживают различные примеси в крови.

Судя по всему, наличие или отсутствие магии и примесей других рас в крови определяет положение человека в этом обществе.

Единственное, что, похоже, они пока не могут определить: уровень развития этого дара в человеке.

Вот только непонятно, что ответить князю — кесарю. Не чувствовал я за собой никакого дара предвидения.

Впрочем, историю я знал неплохо. Можно было кое-что рассказать Ивану Федоровичу. Но только не будущее страны в целом.

Учтем, что здесь не совсем та Россия начала восемнадцатого века, историю которой я знаю, а своя собственная. С магией и орками.

Поэтому расскажу я Ромодановскому, кое-что из истории его семьи. Только надо сначала понять, какие планы у главы Тайной Канцелярии в отношении меня.

— Ваше Сиятельство, прежде чем дать ответ на ваш вопрос, позвольте поинтересоваться, что со мной будет?

— Понятно, что! Разбирательство будет! Пока установлено, что ты мелкий дворянчик. Но, что ты, Андрей Борисович Ермолич, никаких подтверждений нет, а когда… — Ромодановский сам себя прервал и с хитрым прищуром, своих навыкате глаз, выжидательно посмотрел на меня.

— Ясно, Ваше Сиятельство! Когда выяснится, что я, и есть тот, за кого себя выдаю, тогда встанет вопрос о письмах княгини Голицыной царевне Марии, — проявил я полное понимание шаткости своего положения.

— Молодец! Соображаешь! — довольно хмыкнул князь.

— Но Ваше Сиятельство. Посудите сами. Понимая все это, я ведь продолжаю настаивать, что я Андрей Борисович Ермолич! И настаивал на этом с самого начала. Вот и Шереметьев может подтвердить. Я сразу представился Ермоличем.

— И что? Кстати, о Шереметьеве. Его тоже надо было проверить, тот ли он за кого себя выдает? — Ромодановский в очередной раз дернул за шнур звонка.

Появился его помощник, выслушал вопрос Светлейшего. Подтвердил, что письмо от командира Семеновского полка получено. Принес его князю и, низко кланяясь, скрылся за дверью.

Князь-кесарь внимательно изучил полученную бумагу и удовлетворенно хмыкнул:

— Скорей всего Сергей Михайлович Шереметьев, тот, за кого себя выдает. Итак, я тебя слушаю, что ты там придумал в свое оправдание?

Придумывать мне ничего не надо было. Надо было просто изложить Ромодановскому правду. Ну не всю, а версию «лайт», что я и сделал.

Я в очередной раз напомнил князю-кесарю, что у меня контузия и я не помню ничего про бумаги княгини Голицыной. Если бы я помнил про них, разве стал бы называться Шереметьеву настоящим именем.

— Ваше Сиятельство, я до сих пор о себе до контузии ничего не помню. Да что там о себе. Я даже многие простые вещи не помню. Например, как пользоваться какими-нибудь вещами или что сколько стоит. Я даже не помню, чему учился. Ну фехтование еще руки помнят, а вот верхом, я уже не очень. Или там танцы, или из истории, или географии какой-нибудь. Вон даже кто государь у нас и это забыл. Ничего не помню, а вы говорите: «письма, заговор»!

Услышав это, Ромодановский ничего не сказал, но ухмыльнулся.

Истолковав эту ухмылку как благоприятный знак, я поведал, что бумаги сейчас у Яниса, моего слуги. С ним же и свидетель, который видел преступление Крынкина. Где Янис, я не знаю, но найду. Но насколько я помню, в бумагах никаких писем Голицыной не было. Конечно, если я найду его в своих бумагах, то обязательно передам князю-кесарю. В этом я могу поклясться. Я перекрестился. И сделал князю предложение:

— Насколько я понял, в письмах Голицыной ничего страшного не было. Поэтому, Ваше Сиятельство, если позволите мне самолично найти бумаги, то я поведаю вам о будущем вашей семьи. Немного, потому что дар во мне, по-видимому, только зарождается. Но кое-какие детали я вам расскажу.

— Торговаться со мной вздумал! На дыбу захотел! Там все скажешь! — взъярился князь-кесарь, схватил меня за ворот, сдернул со стула и притянул к себе. Его глаза бешено вращались, лицо налилось кровью и превратилось в страшную гримасу.

Я схватился за руку князя, держащую меня за ворот, и с усилием разжал ее. Силен князь-кесарь, ничего не скажешь, но и мы кое-что могем. Убрав руку князя, я отдернул куртку и снова уселся на стул:

— Скажу! Безусловно, скажу, Иван Федорович! У вас в застенках все всё рассказывают. Вот только как вы, Ваше Сиятельство, будете уверены, что я все сказал? Мысли прочтете? Так, будущее оно такое, что угодно нафантазировать можно. Не успеете оглянуться, оно уже наступит, пока зерна от плевел отделять будете.

Говоря это, я, конечно, блефовал. Черт его знает, как у них тут с чтением мыслей все устроено. Но мой небогатый опыт общения со лжеэкспедитором, подсказывал, что не такое это простое дело.

И судя по тому, что никто из встреченных мною в этой реальности, за исключением того авалонца в тумане, не пытался залезть мне в голову, — владеют им не многие. Защищаться, да, многие могут, а вот читать мысли — нет. Может, только авалонцы и могут.

— Надо будет, найдем умельца! Давай рассказывай, Андрей Борисович, а я решу, стоит ли твоя сказка, твоей свободы. Пусть и временной, — казалось, Ромодановский полностью взял себя в руки.

— У вас ведь дочь, Иван Федорович? Княжна Екатерина?

Услышав про дочь, уже было расслабившийся князь- кесарь дернулся и опять напрягся.

— Да есть, — глухо сказал он.

— Долго проживет, больше восьми десятков. Но аккуратнее с ее будущим женихом. Знаю, задумываетесь выдать ее за сына канцлера Головкина.

Услышав это, Ромодановский, сжал ручки кресла, так что костяшки пальцев побелели.

— Как узнал о заветном? Никому не говорил об этом, только в мыслях держал. Думал года через три разговор с канцлером затеять! Мысли читаешь? — выдавил из себя князь-кесарь, и два глаза уставились на меня словно стволы пистолета.

Прежде чем ответить, я подумал, что ни очень уж сдержан князь-кесарь. Каждая неприятная фраза вызывает у него взрыв эмоций. Правда, и в руки себя берет моментально, но надо быть с ним поаккуратнее. Не дай бог, кинется снова в горячке. Что с ним, драться тогда, что ли. Это точно путь на плаху.

— Нет, Ваше Сиятельство! Я ваших мыслей не читал! Просто подумал о вас, и вот кое-какие отрывки в голове и всплыли о вашей семье. Почему-то о дочери и зяте.

— Говори, что увидел в грядущем? Что? Плох мой выбор зятя?

— Не то чтобы плох! Проживут они вместе душа в душу. Как говорится, и в радости, и в горе. Вот только надо бы предупредить и воспитать Михаила, чтобы не лез на рожон. А то в опалу может попасть.

— Что за опала?

— Сего не вижу! Но уверен, другого суженного ей искать не надо. Любить она его будет всю жизнь.

— Не тебе решать! — бросил Ромодановский.

Конечно, решать самому отцу. Но мне не хотелось стать причиной разрушения еще не созданной крепкой семьи.

Поэтому я не стал рассказывать, что будущая княгиня Екатерина Головкина, поедет вслед за мужем в Сибирь, где проживет с ним четырнадцать лет. Вернется в столицу только спустя год после его смерти и проживет вдовой еще долгих тридцать пять лет. И это за сто лет до жен декабристов.

Зачем это знать Ромодановскому. И так я много сказал. Все это было в нашей истории, а здесь еще вилами по воде писано. Однако меньше сказать было нельзя. Князь и это может счесть недостаточным поводом для моего освобождения.

Между тем князь-кесарь посидел еще минуту в задумчивости и тихим голосом сказал:

— Правду Сережа Шереметьев сказал, вещун ты Андрей Борисович! Вещий Андрей, он тебя назвал. Вещий Андрей! — последнее Ромодановский произнес, словно пробуя на вкус.

Посидели — помолчали каждый о своем. Спустя минуту или две, я спросил:

— Так что, Ваше Сиятельство, отпустите меня для поиска документов?

Ромодановский посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. Затем взгляд его стал отстраненным. Он будто смотрел вглубь себя. После нескольких минут размышлений, он сам себе удовлетворённо кивнул и произнес:

— Пожалуй, на свободе ты больше пользы принесешь. Но на поиски бумаг тебе срок — неделя. Ясно!

— Ясно, Ваше Сиятельство! Разрешите быть свободным! — я встал со стула.

— Подожди!

Князь-кесарь встал, подошел к одному из шкафов и вытащил оттуда шкатулку. Из шкатулки он извлек тончайшую золотую цепочку и предложил мне ее одеть. Едва я взял ее в руки, как цепочка будто змея сама скользнула по руке, плечу и обвилась вокруг шеи.

Ромодановский щелкнул пальцами, и цепочка будто исчезла с моей шеи, хотя никуда и не делась. Я ее явственно ощущал на себе и мог даже потрогать пальцами. Я вопросительно посмотрел на князя.

Князь молча щелкнул пальцами два раза, и цепочка начала затягиваться вокруг моего горла словно удавка. При этом она оставалась невидимой. Я чувствовал, как мне недостает воздуха. Вены на шее вздулись.

Я рефлекторно попытался ухватить цепочку и сорвать, но у меня не получалось. При каждом касании цепочка начинала сжиматься сильнее.

Князь-кесарь дождался, пока лицо мое покраснеет от удушья, и снова дважды щелкнул пальцами. Цепочка вмиг ослабла, и в мои легкие заструился воздух.

— Понял, Андрей Борисович? — вкрадчиво и почти участливо спросил князь.

— Понял, Ваше Сиятельство! — прохрипел я.

— Это хорошо! И все же я растолкую, Андрей Борисович! — ласково сказал князь, подавая мне стакан воды.

Как оказалось, эта цепочка похлеще кандалов и нашего электронного браслета для домашнего ареста. С ее помощью легко отслеживалось мое положение в любой точке Российской Империи.

В случае пересечения границы государства или же по приказу Ромодановского цепочка удавливала ее носителя. То же самое происходило при попытке ее снять.

В случае, когда надо было срочно меня вызвать или вернуть назад, цепочка нагревалась. Она грелась до тех пор, пока ее носитель не двигался в нужном направлении.

Так что теперь я фактически становился личным рабом князя-кесаря.

— И до каких пор я должен сидеть на этой цепи?

— Теперь ты мой человек. Человек Тайной Канцелярии. До поры до времени. Тебе надо сослужить три службы. Найти свои бумаги. Найти виновного в смерти экспедитора, найти виновного в смерти преображенца, а там посмотрим. Я и еще один человек будем приглядывать за тобой.

— Кто этот второй?

Ромодановский позвонил в колокольчик, дверь открылась, и в кабинет строевым шагом вошел прапорщик лейб-гвардии Семеновского полка Сергей Михайлович Шереметьев. Щелкнув каблуками, замер, не доходя трех-четырех шагов до Ромодановского, поедая начальство глазами. В мою сторону даже не взглянул.

— Сергей Михайлович, вот приказ от командира вашего полка. Вы теперь поступаете в полное мое распоряжение — с этими словами князь-кесарь протянул бумагу Сергею.

Сергей взял бумагу, едва скользнул по ней взглядом и тут же ответил:

— Какие будут распоряжения, Ваше Сиятельство!

Князь предложил Сергею сесть, потом изложил те задачи, которые он поставил передо мной. После этого он сказал, что выпускает меня под надзор Шереметьева и что именно прапорщик отвечает за то, чтобы я не сбежал и, когда будет велено, являлся для доклада.

Про цепь, на которую он меня посадил, Светлейший ничего Сергею рассказывать не стал. И на том спасибо.

После того как князь отдал все распоряжения, он с хитрым ленинским прищуром посмотрел на меня и пошел к книжному шкафу. Вытянул оттуда толстенный том и протянул мне:

— Я, конечно, понимаю, что в ближайшие дни вы будете крайне заняты, Андрей Борисович, но как будет досуг, ознакомьтесь. Глядишь, и вспомните кое-что из истории и географии нашей!

Взглянув на название, я удивился. Князь дал мне книгу историка и географа Василия Татищева. Но в моем мире он в это время только приступал к написанию своего капитального труда «Истории Российской», а здесь уже как минимум том написал. Книга называлась: «Записки об истории и географии». В моем мире о такой книге я не слыхал.

Еще через полчаса мы оказались за пределами той крепости, где нас держали. Оказалось, заперли нас на Литейном дворе. Здесь Литейный двор был гораздо больше, чем в это же время в моем мире. По сути, это было несколько небольших фортов, соединенных общей крепостной стеной.

Вокруг Литейного двора располагались Пушечная и Литейная слободы. Это были кварталы деревянных, а иногда каменных домов, в которых жили пушкари и кузнецы.

Среди них были как люди, так и орки. Изредка встречались авалонцы. Насколько я начал понимать местные реалии, авалонцы если и работали на Литейном дворе и в Арсенале, то точно не рабочими. Здесь же располагались множество лавок и трактиров, обслуживающих весь этот рабочий люд.

Стоило нам выйти за ворота Литейного двора, как от стены напротив отделилась фигура и медленно направилась к нам. Это был Олег.

Я хотел протянуть Олегу руку, но по его взгляду понял — не стоит, не место и не время. Он подошел, поклонился и жестом предложил следовать за собой.

Я удивился такому поведению Олега, но посмотрев вокруг внимательнее, многое понял. Орки, здесь в Питере были своего рода низшим классом. Они, как правило, были хуже одеты, чем люди, выполняли более грязную работу. Большинство крепостных были орки.

Видимо, чтобы не привлекать внимание, Олег счел неуместным публичные близкие приветствия.

Мы прошли пару кварталов и оказались в трактире, который занимал огромный полуподвал трехэтажного доходного дома. В этом богоугодном заведении собирался разночинный люд. В трактире стоял многоголосый гул. Здесь можно было встретить и мастерового с верфей, или завода, и купца средней руки, и дьячка из приказа, и зажиточного крестьянина, и даже мелкого дворянина.

Несмотря на то, что в заведении висел невообразимый аромат из запахов кухни и множества тел, человеческих, и не только, здесь было довольно чисто и светло. Расставленные на столах канделябры давали достаточно света.

Заняв стол в самом дальнем углу, мы крепко обнялись с Олегом. Сергей Шереметьев с легким недоумением проследил за нашим братанием с орком, но ничего не сказал. Сам он вежливо кивнул Олегу. В его кивке не было превосходства, но чувствовалась некоторая дистанция. Орк сделал то же самое.

Все это мне не понравилось. Между моими близкими людьми не должно быть предубеждений. Нам еще не одну крепость вместе брать. Короче, взял на заметку, подумаю, как исправить.

За время сидения в застенках князя-кесаря я жутко проголодался. Поэтому подозвал к себе орка, обслуживающего гостей. Здесь все его называли половой или того проще «человек». Судя по всему, человеком этому орку называться нравилось. Я не стал его разочаровывать:

— Мил человек, а чем это заведение угостить может? Так чтобы сытно и вкусно?

— А выпивать будете? — осведомился расплывшийся в улыбке орк, одергивая косоворотку и приглаживая непослушные волосы.

— Что-нибудь некрепкое, типа пива!

Выслушав предложения полового, на первое заказали донскую уху, сваренную на бульоне из петуха и с четырьмя видами рыб. На второе взяли жареного поросенка с гречневой кашей и рубленой печенкой.

В качестве гарнира половой настоятельно рекомендовал пареную репу. Мы с Олегом уже было согласились, но Сергей решительно отверг репу. Он о чем-то пошептался с половым, загадочным взглядом обвел нас и выдал:

— Никакой репы. Я вас угощу самым модным овощем. Его прислал моему батюшке на разведение сам государь Петр Алексеевич.

Я догадывался, что за овощ принесет орк, и мне было интересно, как его здесь приготовят.

Вместо хлеба мы заказали блюдо с пирогами, расстегаями и кулебяками. И еще по большому кувшину пива на брата.

После того как мы утолили первый голод наваристой донской ухой, я попросил рассказать Олега о его приключениях.

— Подожди, без меня не рассказывай. Сейчас вернусь, заодно и проверю, как там они овощ готовят, — попросил Шереметьев.

— Хорошо, — кивнул Олег Сильвестрович.

Как только, Сергей ушел, Олег Сельвестрович внимательно оглянулся по сторонам. Убедившись, что гости за соседними столами заняты своими делами, орк нагнулся поближе ко мне и жестом попросил меня сделать то же самое. Когда мы оба склонились над столешницей, почти соприкасаясь головами, орк спросил:

— Андрей Борисович, помнишь, что произошло с тобой и нашим оружием во время нашей первой встречи, там в Риге?

— Ты, Олег Сильвестрович, про те ожоги, что оставил у меня на спине и груди тесак, доставшийся мне от орка? Помню, конечно! И тесак, и эти ожоги в виде цветка и звезды как-то связаны с магией.

— Да, ты прав, они действительно связаны с твоей магией. Тесак убитого тобой в бою орка, пробудил в тебе твою магию. И знаешь почему, Андрей Борисович?

— Почему Олег Сельвестрыч?

— Потому что в тебе течет кровь орков! — почти торжественно прошептал орк.

Произнеся это, Сильвестрыч удивленно уставился на меня. У меня на лице не дрогнул ни один мускул.

— Это для тебя не новость! Ты уже знаешь об этом! — разочарованно произнес Олег.

— Да уж, Ромодановский просветил! — без излишних подробностей ответил я.

— Авалонцы кровь смотрели? — спросил орк.

— Я этого не говорил! Я дал подписку о неразглашении! — ответил я.

Орк внимательно и даже изучающе посмотрел на меня:

— Странно ты иногда выражаешься, Андрей Борисович! Не по-нашему! Но я тебя понял. Поклялся, значит, молчи. Тем более что это не важно.

— А что важно?

— Важно, то, что не каждый меч орка пробуждает магию и не в каждом. Тот тесак, что дался тебе в руки, принадлежал древнему роду. Особому роду. И раз он позволил тебе взять себя в руки и пробудил в тебе магию, означает, что в тебе не просто течет кровь орков. В тебе течет кровь…

— Ну вот я наконец тебя и нашел, Ермолич! Сейчас ты за все у меня жизнью ответишь! — раздался над ухом чей-то знакомый, наполненный гневом голос.

Моя рука непроизвольно сжала нож, которым я орудовал, разделывая поросенка.

Я медленно поднял глаза и не спеша откинулся на спинку скамьи. Передо мной стоял поручик Крынкин.

— А поручик, отчего это вас так распирает? — я нехотя встал со своего места и надвинулся на поручика. Крынкин вынужден был сделать шаг назад.

— Вы позволили себе обвинить меня во лжи! И сделали это не просто публично, а в присутствии самого Его Сиятельства! — поручик схватился за эфес своей шпаги и хотел ее вытащить из ножен.

Стоявшие позади Крынкина несколько человек, тоже похватались за холодняк и пистолеты. Но тут со своего места поднялся Олег и скинул со своей головы капюшон. Он возвышался над всеми. Глаза его зажглись желтым огнем:

— Господа прошу не вмешиваться в разговор этих двух сударей! — рявкнул орк, смотря мимо Крынкина на сопровождающих его лиц. Судя по тому, как эти лица перекосились от страха и попятились, — они решили удовлетворить просьбу моего друга.

— А вы, поручик, поосторожней размахивайте шпагой в публичном месте! — я положил руку на руку Крынкина, сжимавшую эфес, и с силой надавил. На треть вытащенная шпага скользнула назад в ножны.

— Я вас вызываю на дуэль! — сорвался на петушиный фальцет Крынкин и несколько нервно и суетливо выхватил из кармана форменную перчатку и бросил мне ее в лицо. Точнее, попытался бросить.

Я перехватил ее в воздухе:

— Ну что вы, поручик, зачем разбрасывать форменные аксессуары. Они денег стоят, — я засунул перчатку назад в карман его кафтана и снял невидимую пылинку с его лацкана.

— Вы отказываетесь! — взвизгнул Крынкин.

— Ну что ты, мил человек! Разве я могу отказать такому душке!

— Тогда я жду вас завтра на рассвете, на Черной речке! — было видно, что еще мгновение и его разорвет от ненависти.

— Где, где? — я расхохотался.

— На Черной речке! Что смешного я сказал? — поручик опять готов был хвататься за оружие.

— Ничего! Я согласен! Дуэль будет холодным оружием! — ответил я, продолжая смеяться. Не рассказывать же Крынкину, что с этой дуэлью на Черной речке, он станет предтечей нашего всего — Александра Сергеевича. И, надеюсь, с таким же, как у поэта результатом.

Когда Крынкин и его гоп-компания ушли, я заметил, что у них за спиной все это время находился Сергей Шереметьев. Он стоял, прислонившись к столбу и скрестив руки на груди. В руках у него была пара заряженных пистолетов. За поясом — другая. Рядом топтался половой со сковородой, полной обжаренного отварного картофеля.

— Хорошо, что ты Андрей договорился, а не стал драться прямо здесь. Не люблю драться на пустой желудок. — Сергей спрятал пистолеты и сел за стол.

— Друзья, попрошу завтра быть моими секундантами!

Олег молча кивнул.

— Согласен! Будешь его завтра убивать? — спросил Шереметьев.

— Не хотелось бы, но другого выхода не вижу. Иначе он убьет меня. Судя по всему, у него такое задание. И думаю, он попытается это сделать еще до дуэли. Потому как понимает, что на дуэли у него шансов против меня нет.

— Тогда давайте как следует поедим и отдадим должное в том числе и этому чудесному овощу — картофелю. И пока мы едим, пусть Олег расскажет о своих приключениях после освобождения Риги — воскликнул Шереметьев.

Олег напомнил, что, после того как мы нашли несколько кристаллов, держащих изолирующий пузырь внутри Риги, их надо было срочно вернуть хозяевам. Принадлежали эти артефакты боевым магам из рода шведских орков.

Между тем хозяева артефактов не очень-то и хотели, чтобы им их возвращали. Прямо скажем, они очень возражали, чтобы им вернули эти кристаллы. Как оказалось, после их активации, кристаллы невозможно было деактивировать.

Это объяснил Олегу, самый молодой боевой маг шведских орков. Олег поймал его во время последней ночевки перед погрузкой на корабли. Тот неосторожно вышел справить малую нужду за хорошо охраняемый периметр походного лагеря.

Оказывается, боевые маги орков поняли, почему рухнул изолирующий пузырь над Ригой, и сделали из этого правильные выводы.

Они не, знали кто нашел кристаллы, но точно знали, что тот, кто их нашел, будет пытаться их вернуть хозяевам. Хотя бы, чтобы уберечь город от разрушения.

Дело в том, что магическая энергия артефактов после нарушения целостности купола, теряла стабильность и, в конце концов, превращала их в бомбы. Взрывались эти бомбы с огромной силой и всего через несколько дней после потери стабильности.

Последствия подобных взрывов, как я понял, были сопоставимы с последствиями применения ядерного, биологического и химического оружия одновременно.

Разрушения тотальны. Смертность оказавшихся в зоне поражения — почти стопроцентная. Территория заражения — непригодна для жизни на многие поколения вперед. Поколения потомков тех, кто выжил, превращались в чудовищ, физических и ментальных.

Срок стабильности кристаллов был тем меньше, чем дальше они находились от хозяев. Поэтому Олег и помчался вслед за отступающей армией орков.

В общем, те, кто запрограммировал эти кристаллы на не извлекаемость и самоуничтожение, были отъявленными негодяями.

Именно поэтому Олег не пощадил, того молодого мага. Получив сведения, где находятся остальные боевые маги и как они охраняются, он убил его.

Однако воспользоваться полученными сведениями и проникнуть к магам, у Олега тогда не получилось. Слишком уж хорошо те защитились и были настороже. Их охраняли не только земляные валы и большое число солдат с пушками. С этим Олег как-нибудь справился бы.

Но магов защищала еще хитрая система заклинаний и магических ловушек. С ними орк тоже бы справился, будь у него время. Но времени как раз и не оставалось.

Поэтому Олег настиг магов уже грузящимися на корабли. Погрузочная суета и неразбериха несколько облегчили ему задачу по возращению артефактов. Он прикинулся одним из моряков, проник на корабль и оставил кристаллы недалеко от каюты, где разместились боевые маги.

То, что они находились рядом с хозяевами, несколько отложило их взрыв. Но все равно на траверзе Стокгольма произошел взрывной выброс магической энергии, и половина флота орков перестала существовать.

— Так вот что за зеленое свечение было на северо-западе Балтики пару дней назад. Его еще весь город обсуждал. Гадали, дойдет до нас или нет. Слава богу, — не дошло. За этот подвиг Олег Сильвестрович, тебе полагается награда от самого государя! — воскликнул Шереметьев.

— Да какая награда! Не ради наград служим, — скромно потупился Олег.

— А ради чего! Ради чего Олег, ты сражаешься на нашей стороне и убиваешь своих соплеменников! — хитро прищурился Сергей.

Признаться, мне тоже хотелось услышать ответ на этот вопрос. Уж больно загадочной фигурой был этот орк Олаф Сигвальд, взявший себе русское имя Олег со странным отчеством Сильвестрович. Вот интересно, как переводится его родное имя. Больно уж оно похоже на ниши скандинавские имена, они обычно имеют конкретное значение.

В любом случае что-то у него есть за душой. Что-то он хотел мне рассказать наедине, да идиот Крынкин помешал. Ну да ладно, послушаем, что он сейчас скажет.

Олег внимательно посмотрел сначала на Сергея, потом еще внимательней на меня. Я отчетливо видел, как в его взгляде сомнение и осторожность, постепенно сменяется обреченной решимостью.

Я затаил дыхание, боясь как-то спугнуть нарождающуюся откровенность орка.

— Я не на вашей стороне сражаюсь. Я сражаюсь на стороне правды и справедливости. Сегодня, правда, за русскими людьми. Не спрашивайте, почему я так считаю. По многим причинам.

Хотя бы потому что вы отбиваетесь от орков. Русские единственные из людей, кто сопротивляется оркам. Остальные люди в Европе давно покорены либо орками, либо гномами, либо авалонцами. Да и не осталось их почти.

И да, — шведские орки — не мои соплеменники! Я сам из оркадских орков. Мы живем там более тысячи лет. До нас там почти никто не жил. Немного людей только. Но мы с ними в основном жили мирно. Помогали всегда друг другу, иначе было нельзя. Слишком суровые условия. Потом наши острова захватили шведские и датские орки. Вырезали две трети моих соплеменников и всех людей. И уже скоро триста лет, как отдали мои острова в залог авалонцам. С тех пор я ненавижу и тех и других.

Мы помолчали. Заели, запили рассказ Олега.

— Олег Сильвестрыч, скажи пожалуйста, почему не взорвались другие кристаллы, которые остались в Риге после разрушения пузыря? — спросил я.

— Ну здесь как раз все понятно. Их никто не трогал, пока пузырь работал.

Опасны, только те кристаллы, которые извлекаются во время действия пузыря. Причем извлекаются не должным образом. Без подобающего колдовства. После того как пузырь исчезает, остальные кристаллы превращаются в простые булыжники. Их можно просто собрать и потом использовать снова. Собственно, что я и сделал, по возвращении в Ригу, — Олег приподнял лежащий рядом с ним на скамейке мешок и слегка встряхнул. Раздался слабый, на грани слышимости, звон.

— Подожди, подожди! Получается, когда мы пошли извлекать кристаллы, ты уже знал, что их просто так, без соответствующего заклятия трогать нельзя? — спросил я.

— Знал!

— И тем не менее позволил нам это сделать, рискуя целым городом? — я оценивающе посмотрел на орка.

— Ну риска почти никакого не было. В этом деле я все-таки использовал несколько магических приемов, которые, скажем так, оттягивали время взрыва. Я это проделал со всеми кристаллами. Поэтому хотя и небольшой, но запас времени у меня был. И, ты, Андрей Борисович, был со мной. Так что риска и не было — Олег благодарно похлопал меня по плечу.

В голове сразу пронеслась фраза из давно забытой детской песни «И мой сурок со мною!» Я едва заметно улыбнулся. Как связаны моя скромная персона и стабильность артефактов, я уточнять не стал. Надо будет, Олег сам расскажет. Спросил о другом:

— А почему боевые маги применили такие суровые методы, чтобы исключить возможность извлечения артефактов. Прям апокалипсис местный мог случиться.

— Здесь как раз все понятно. Зачем им заниматься более тонкими заклинаниями? Им от вас ничего не надо. И вы сами им не нужны. Более того, они считают людишек очень трусливыми, хитрыми и коварными. Наверняка решили, что если люди и придумают, как их извлечь, то не полезут — испугаются.

Олег поднял кувшин пива и выпил его одним глотком:

— Для меня же это была возможность отомстить им!

Пока мы ели и разговаривали, в зале заметно поубавилось людей. Многие подзывали к себе половых, кидали им мелкую монету и устраивались спать прямо на лавках у столов.

— Пожалуй, пора спать! — я подозвал официанта и рассчитался с ним за ужин. Я уже хотел спросить у человека, можно ли в трактире снять комнату, как Шереметьев предложил мне переночевать у него.

Как оказалось, он снял здесь две комнаты, в одном из новых доходных домов на Невском проспекте. В этой реальности они появились в России лет на сто раньше, чем в моей.

Я согласился. Спать в сомнительном трактире мне не очень хотелось. Олег начал было с нами прощаться, но Сергей сказал, что никуда того не отпустит и буквально настаивает, чтобы орк переночевал у него. В конце концов, Олег согласился.

Мы вышли из трактира и медленно направились по будущему Литейному проспекту в сторону Невского.

Было уже темно. В спину с Невы дул промозглый ветер, то и дело кидая нам вдогонку заряды дождя. И все же я отлично себя чувствовал. Надежные друзья рядом, хорошая еда и выпивка подняли мне настроение после застенков Ромодановского.

Так, мы и шли, кутаясь в плащи, продуваемые всеми ветрами и поливаемые дождем, но в отличном настроении. Шереметьев предложил срезать, и мы свернули на широкий, но слабоосвещенный проезд.

Мы не прошли по нему и ста метров, как навстречу нам стал приближаться цокот копыт. Лошадь была явно не одна. И точно через минуту из пелены дождя выехали семь всадников. Ехали они стремя к стремени, перегородив всю улицу.

В одном из них я узнал Крынкина. У остальных лица были чем-то обмотаны. Платками или шарфами, черт их разберет. Каждый держал по два заряженных пистолета.

Мы втроем невольно попятились, но позади нас тоже раздался цокот копыт. Я оглянулся. Там, откуда мы пришли, появилась еще пятерка всадников. Каждый тоже с парой заряженных пистолетов в руках.

Внутри меня словно сжалась пружина. Возникло ощущение, что вот-вот прыгнешь с большой высоты в воду.

Увидев эту пятерку, Крынкин выехал слегка вперед и не спуская с меня ехидных глаз, елейным голосом произнес:

— Андрей Борисович, какая неожиданная встреча! Мы вот с друзьями выехали погулять перед дуэлью, глядь, а тут вы со своим другом и каким-то зеленым чудищем! Тоже любите погулять перед дракой?

— Нет, не люблю. Я предпочитаю хорошо выспаться, перед тем как надеру вам задницу! Впрочем, раз мы уже встретились, я предпочел бы не откладывать эту малоприятную процедуру до утра. Как вы на это смотрите, сударь? — я демонстративно достал тесак.

Крынкин жестом успокоил всадников, дернувших в нашу сторону стволами, когда я достал тесак:

— Вы, я вижу Ермолич, никак не успокоитесь?

Я сделал вид, что обдумываю, как поязвительнее ответить Крынкину. Пока шел этот обмен мнениями между мной и Крынкиным, я чувствовал, как в районе моего клейма в виде звезды разгорается синий магический огонь. Меня порадовало, что моя магическая энергия, так чутко улавливает мои настроения.

За те доли секунды, что остались до того, как Крынкин начнет действовать, я попытался мысленно связаться с Олегом и Сергеем. Мне это удалось. Сначала орк, а потом и Сергей внимательно посмотрели на меня. Единственное, что я, успел им передать, было: «Вместе!»

В следующее мгновение Крынкин махнул рукой, и всадники, стоявшие перед нами, синхронно нажали на спусковые крючки.

Дальше все вокруг вдруг замедлилось. От стволов пистолетов медленно отделились круглые свинцовые шарики и медленно полетели к нам. Сами всадники будто застыли. Повернув голову назад, я увидел ту же картину и сзади.

Среди нас троих в этом застывшем мире свободно двигались я и Сильвестрыч. Сергей застыл, как и все. В его глазах плескалась решимость умереть.

— Делай как я, но по задним! — крикнул я орку и выпустил наружу свою энергию, представив огромный щит, прикрывающий спереди нас троих.

Передо мной выросла стена холодного синего света, и тут же время вернуло свой нормальный бег.

В то же мгновение полтора десятка пуль, не долетев до нас полуметра, упали на землю. Меня продолжал наполнять поток энергии. Защитная стена передо мной продолжала расти и утолщаться.

Крынкин пытался перезарядить пистолеты. У него это плохо получалось. Он постоянно отвлекался, тревожно поглядывая на растущую стену. Всадники, сопровождавшие Крынкина, переглянулись и не стали терять время на перезарядку пистолетов.

Видимо, они тоже обладали даром. Из каждого полился поток магической энергии. Всадники сформировали перед собой такую же стену, только ниже и толще. Мне она чем-то напомнила нож бульдозера, или плиту, или пресс, поставленный вертикально.

Эту плиту они со всей дури двинули на нас. Она понеслась, как говорили раньше, со скоростью курьерского поезда.

Оглянувшись, я увидел, что всадники, которых сдерживал Олег, сделали то же самое. Их энергетический пресс тоже приближался к щиту Олега с не меньшей скоростью. И хотя всадников с его стороны было меньше, магический пресс был такой же.

Похоже, люди Крынкина захотели нас раздавить между нашими же магическими щитами.

Температура вокруг нарастала. Волоски на руках и волосы на голове встали дыбом. По телу побежали вполне зримые электрические разряды. Запахло паленой шерстью. Похоже, моя шкура реально становилась паленой. Мои внутренности будто насадили на миллион крючков и тянули в разные стороны наружу. Боль адская.

Еще несколько секунд и вражеские магические прессы ударят о наши щиты и раздавят нас. Я сосредоточился и старался как можно больше магии влить в щиты, чтобы, выиграть лишние мгновения, авось что-нибудь еще успею придумать. Олег тоже держал щит что есть мочи. И рычал.

Сергей стоял крайне сосредоточенный и пытался разжечь свой невеликий Дар. Но у него не получалось. Он постоянно отвлекался на сближающиеся щиты.

— Прапорщик! Отставить отвлекаться! Сосредоточится на Даре!… — крикнул я Сергею.

Тут что-то вспыхнуло передо мной. Перед глазами заплясали радужные круги.

— Наконец-то, мы раздавили этих гнид! Прыткие оказались! — было последним, что я услышал перед тем, как все кругом пропало.

В полной темноте меня что-то коснулось, легко, но требовательно. Ощущение было таким, будто тебя кто-то не сильно пинает ногой в грудь, желая убедиться, что ты жив… или мертв.

Я издал какой-то нечленораздельный звук и попытался открыть глаза. Светлее не стало. Только тонкий луч синего света, то и дело рыская и прерываясь, коснулся меня в темноте. Коснулся, там, где раньше у меня было солнечное сплетение. Сейчас ничего — также темнота. Я почувствовал тот самый легкий тычок под дых.

— Ну же давай, отзовись! Открой глаза! Ты нам нужен, без тебя никак! — услышал я далекий крик. Голос был знаком.

— Открыл же вроде, — я еще раз сделал усилие, чтобы открыть глаза. Наконец, увидел, как передо мной возвышается созданная мной стена магической энергии.

Судя по тому, что она внешне не изменилась, сознание я потерял не надолго. Может, на доли секунды, но очнувшись, почувствовал прилив сил. Интересно откуда. Тут я вспомнил о той ниточки энергии, которая по сути и привела меня в чувство.

Я сосредоточился и снова увидел ее. Прерывистый луч синего света тянулся от меня к Сергею. Точнее, от Сергея ко мне. Похоже, Шереметьеву удалось взять под контроль свой слабый Дар. И он сразу поделился им. Вторая такая же нить тянулась к Олегу.

Ну что же пришло время заканчивать мериться магическим Даром. Пора применять грубую силу.

Я сделал шаг назад и неожиданно до минимума уменьшил толщину стены внизу. Оставил ровно столько, чтобы она удерживала вражеский щит хотя бы еще пару секунд.

Всю остальную энергию я направил для утолщения верхней части внешней стороны. И еще очень захотел, чтобы вся эта стена бушующей энергии превратилась во вполне осязаемую бетонную стену высотой метров пятнадцать — двадцать. Не знаю, как, но у меня получилось.

При этом я чувствовал, что бетонным был только внешний слой. Внутри этой оболочки бушевала все также магическая энергия.

Если бы нашелся тот, кто наблюдал наше бодание с Крынкиным и его шайкой, со стороны, то он увидел, что эта стена в профиль представляла собой прямоугольный треугольник, стоящий на остром угле с гипотенузой, нависающей над бандой Крынкина. При этом бандиты еще продолжали давить на нее энергощитом внизу, в самой узкой части.

Естественно, стена опрокинулась прямо на них. Уже коснувшись их голов, стена потеряла твердость, и на Крынкина и его приспешников обрушилась лавина магической энергии.

Все кончилось за доли секунды. Вместо Крынкина и тех, кто был рядом с ним, осталось пятно слизи, пахнущее горелым мясом.

Из всех, кто погиб, мне было жаль только лошадей.

Впрочем, переживать и разглядывать дело рук своих не было времени. Надо было помогать Олегу.

Однако Обернувшись, я увидел, что орк вполне справился без меня.

Увидев, что произошло с их подельниками, нападавшие со стороны Олега, поняли, что это занятие бесперспективное, и бросились наутек. Только подковы на копытах лошадей засверкали.

Последнее, на что хватило у нас сил — это обуздать поток энергии, выпущенной Олегом. Правда, удалось еще слегка подпитаться магической энергией убегающих врагов. Как это делать, я не знал, — Олег научил.

Он вытянул руку в сторону бушующей еще энергии и сделал что-то вроде приглашающего жеста:

— Главное захоти и представь, как она вливается в тебя. Даже руку вытягивать не надо, — главное захоти, — буркнул он.

И я захотел, и представил. И меня тут же будто окатил освежающий душ. Дыхание сперло, чуть не задохнулся. Потом почувствовал себя значительно лучше.

Если в первые мгновения после боя, я очень жалел, что не умер, так было больно: — и морально, и физически, то после подпитки, я чувствовал себя просто как после недельного запоя. Тело болело, сердце выскакивало, жизнь не удалась, но появилось чувство, что если дожить до следующего утра, то жизнь наладится.

Все это заняло у нас всего несколько секунд. Сбежавшие враги даже еще не успели доскакать до угла улицы, чтобы скрыться.

— Нам нужен пленный, чтобы понять, что происходит, — устало пробормотал я, опускаясь на мостовую.

— Щас сделаем! — Олег поднял пистолет, прицелился, хотел выстрелить в спину убегающему, потом опустил пистолет ниже, целясь в круп лошади.

— Не, погоди! — я отвел рукой пистолет орка и метнул в спину убегающему сгусток магической энергии, представив будто, это аркан.

Всадника тут же скинуло с лошади и потащило по земле к нам. Остальные оглянулись, но лишь пришпорили коней.

Подтянув к себе пленника, быстро связал его уже настоящей веревкой и заткнул рот кляпом.

— Кстати, как там наш Сергей. Если бы не он, мы бы наверняка погибли.

Прапорщика Шереметьева я обнаружил сидящим на поребрике и медленно раскачивающимся с закрытыми глазами в такт только ему слышимой музыки.

Я подошел, взял его за руку, настроился, почувствовал, как в районе шрама — цветка разгорается энергия. На этот раз — зеленая энергия — энергия жизни. Я немного влил ее в Шереметьева. От меня не убудет, и хуже не станет.

Сергей встрепенулся, открыл глаза, посмотрел на меня и заснул богатырским сном.

— Ну, что, Олег, сваливать отсюда пора, пока нас не застукали и обратно у князя-кесаря не заперли. Жаль, что Сергей уснул, можно было у него остановиться.

— Так и сделаем, я знаю, где он остановился, — ответил Олег.

Мы поймали лошадь нашего пленного, положили поперек седла его и Сергея и, держа ее в поводу, медленно побрели по Литейному в сторону Невского. Как ни странно, с момента нападения прошло всего около получаса.

— Я все понимаю. Не понимаю, почему на шум нашего побоища никто не сбежался? Дрались ведь в центре города. Шум стоял изрядный. Да и всполохи от магии наверняка в ночи далеко видать? — рассуждал я, пока мы ковыляли в сторону Невского.

— А че тут не понимать? По-моему, все ясно! — Олег поправил сползшего с седла прапорщика.

— Думаешь опять изолирующий пузырь?

— Думаю да.

— А кто его поставил? Кто настолько мощный? Кто чувствует себя настолько сильным в Санкт-Петербурге, что даже не боится ни гвардейцев, ни Тайной канцелярии? — я даже остановился и посмотрел на Олега.

— Я догадываюсь кто, но я лучше подожду, пока мы допросим пленного. Думаю, он нам если не все, то многое расскажет, — орк тронул лошадь, и мы пошли дальше.

Когда мы добрались до квартиры прапорщика, Олег аккуратно сгрузил спящего Сергея на кровать.

Я же поискал, куда пристроить пленного бандита, так чтобы он не сбежал, и не нашел ничего лучшего, как усадить его на пол и привязать его за руки к оконной решетке.

Комнаты у Шереметьева были просторные, потолки высокие, стены и двери, судя по всему, толстые. Но кляп я предусмотрительно вытаскивать не стал. Зачем лишний раз беспокоить соседей криками. Вот когда супостат согласится говорить, тогда вытащу. Сейчас, судя по всему, у него такого намерения не было.

Бандит был кряжист и силен. И хотя черты лица его были грубы, а руки выдавали в нем привычку к физическому труду, глаза его светились умом, взгляд уверенный. Страха он не выказывал.

Олег подошел, проверил, как я привязал пленного, удовлетворенно хмыкнул и неожиданно без замаха, но сильно ударил того в ухо.

— Быстро принял свой нормальный облик и сказал, как зовут! — рыкнул орк и состроил такую страшную рожу, что если бы я не знал, что это Олег, наверняка стал бы заикой на всю жизнь.

Черты лица орка вытянулись, глаза провалились в глазницы и полыхнули огнем. Клыки удлинились, почти дотянувшись до носа, и стали светиться. Изо рта закапала слюна, разъедая и поджигая пол. Всю голову объяло пламя, как у призрачного гонщика в одноименном американском фильме. В общем, — жуть.

Однако это не произвело ни малейшего впечатления на пленного. Похоже, здесь такие перформансы в порядке вещей. Когда я вытащил у него кляп, тот только улыбнулся и бросил: «У какой бука!».

Больше я не дал ему ничего сказать и снова заткнул рот. Своей наглостью он меня разозлил. Ничего во время моей командировки, у меня ни такие бармалеи говорили. Я сходил в другую комнату, где видел камин, и принес длинную лучину. Оторвал манжет от рубашки пленного, обмотал им лучину и поджег ее от лица орка.

Потом медленно поднес ее к руке пленного. Магический огонь весело побежал по руке упертого мужика.

Пленный терпел, но спустя полминуты зарычал. Думая, что он готов говорить, я вытащил кляп снова, но мужик лишь проскрежетал:

— Будьте вы прокляты, хотите — убейте, — ничего я не скажу.

Тогда орк молча забрал у меня лучину и поднес ее ближе к паху пленного. Я ласково посмотрел на пленного и сказал:

— Нет, убивать мы тебя не будем. Ты же нас не убил. Правда, не потому, что не хотел, а потому, что не смог. Но это мелочи. Так что жить будешь, но вот детей иметь не сможешь. И ходить под себя будешь.

В глазах бандита заплескался ужас. Его тело выгнулось и стало преображаться. Все вытянулось, лицо тоже вытянулось, уши удлинились. Как оказалось, это был лицедей.

— Кто вас направил? — спросил я, потушив его горящую руку и вынув кляп.

— Авалонец!

— Я так и знал, что здесь без альвов не обошлось! — Олег зло сплюнул на пол.

— Каких альвов, он же сказал, что это авалонцы, — не понял я.

— Авалонцами называют их по месту жительства этого племени — острова Авалон. Сам же род носит название альвы или эльфы, кто как произносит! — пояснил Олег.

— Понятно!

— А понятно теперь кто изолировал кусок Литейного, чтобы ничто не отвлекало Крынкина от нападения на нас?

— И это понятно! Непонятно, почему эти самые авалонцы не боятся так внаглую и открыто действовать в нашей столице.

— Ну это я тебе потом расскажу. Может быть. А может, сам поймешь. Или вон в книге, которую тебе князь — кесарь презентовал, прочтешь. Много интересного, наверное, узнаешь, если книжка хорошая. Но думаю, хорошая, раз князь-кесарь у себя ее держал! — весело и зло ощерился орк.

— Какое было задание? — спросил я у лицедея.

— Захватить тебя и доставить к авалонцу — ответил мне лицедей.

— Меня? Но зачем?

— Я не знаю!

— Кто знал? Крынкин!

— Не знаю. Думаю, он тоже не знал.

— Хорошо, откуда взялся этот авалонец? — я посмотрел на лицедея взглядом, не обещавшем ничего хорошего, если тот надумает мне врать.

— Не знаю! Крынкин его откуда-то знает. Но когда я этого авалонца видел, он был не один, а с еще одним авалонцем. Молодым. Он повелел ему отвезти письмо и шкатулку. Как мне показалось, письмо тоже касалось вас.

— С чего ты взял?

— Он давал нам в трактире задание относительно вас, а когда закончил, обернулся к молодому авалонцу и сказал: «Да еще одно! Относительно этого отвезешь письмо».

— И куда он должен отвезти письмо? — боясь спугнуть удачу, медленно спросил я.

— Не знаю. — ответил лицедей.

— Уж очень многого ты не знаешь. Это не повышает твои шансы на жизнь. — от разочарования я еле сдерживался, чтобы не выругаться: громко, длинно и смачно.

Увидев, как я помрачнел и испугавшись, лицедей произнес:

— Зато я знаю, когда он повезет и откуда заберет это письмо.

— Говори!

— Он должен забрать письмо из здания напротив трактира «Наковальня». Авалонец так и сказал вчера молодому: "Заберешь письмо с почтой из здания, напротив". А сидели мы как раз в «Наковальне».

— С чего это вдруг так перед всей шайкой разболтался. Авалонцы не болтливы. Небось в засаду нас хочешь завести — ехидно спросил Олег, угрожающе приближаясь к пленному.

— Ничего не перед всей шайкой. Мы с этим Крынкиным навстречу с авалонцем только вдвоем ходили. Он меня брал, так как я могу с авалонского переводить. Крынкин их языка не знает. А меня авалонец не чурался, так как в нас с ним одна кровь течет! — почти с гордостью заявил лицедей.

— Нашел чем гордиться! — зло бросил Сельвестрыч.

Мы решили срочно выдвигаться в сторону указанного лицедеем кабака «Наковальня». Когда он произнес название трактира, у меня что-то щелкнуло внутри, и я вспомнил, где и когда я видел это название. Когда мы вышли с Литейного двора, встретили Олега и пошли искать место, где отметить наше освобождение и встречу. И первое заведение, которое я увидел, была как раз «Наковальня», однако Сельвестрыч потащил нас дальше.

Стало ясно, откуда должен был отправиться курьер. Из Тайной Канцелярии. Нам осталось успеть его встретить и сопроводить в укромное место, чтобы узнать, кто обо мне пишет в письмах, а главное, что. Нет, я на сто процентов был уверен, что пишут авалонцы. Но быть уверенным и знать, это, как говорят, пока еще в несуществующей здесь Одессе — две большие разницы.

Курьер скорей всего был официальный и, может, даже почты государевой. Но меня это мало смущало. Главное он был авалонец, а авалонцы как я смог убедиться за последние дни, мне вовсе не друзья, а вовсе даже наоборот. Вот только почему, — я не знал. Но очень хотел узнать. Потому как от этого, судя по всему, зависела моя жизнь.

Я немедленно отправился на встречу с курьером. Олег отправился со мной. Он всегда был готов надрать задницу этим самым авалонцам.

Сергея Шереметьева я с собой брать не стал. Слишком слаб был еще, да и лишний раз подвергать его решимость нарушить присягу, напав, возможно, на императорского фельдъегеря, я не хотел. Оставил охранять лицедея. На всякий случай на клочке бумажки написал, чтобы в случае чего искал нас в моем поместье. Все равно от задания князя — кесаря никак не отвертеться.

Едва мы подъехали верхом к «Наковальне», как ворона находящегося через улицу Литейного двора распахнулись и оттуда выехал… автомобиль.

Да, да, автомобиль. Хотя внешне он был похож на карету, и все его здесь называли «призрачные лошади Авалона». Но никаких лошадей не было и в помине. Впрочем, если посмотреть внимательно, то перед машиной лошади угадывались. Но было видно, что это всего лишь маскировка.

Впереди на козлах, как положено сидел водитель и усиленно крутил, нет ни баранку, а нечто похожее на велосипедный руль.

На каких принципах основывалось движение этой машины, было непонятно. Но точно не паровой тягой и не двигателем внутреннего сгорания. Никаких труб и дымов я не наблюдал. Может электродвигатель. Не знаю.

На дверцах машины были нарисован двуглавый орел, сжимавший в лапах почтовые рожки.

— Похоже, это тот, кого мы ждем — сказал Олег!

— Да, похоже! А видел, на чем он поехал! — спросил я.

— Видел — магическая само беглая коляска! Дьявольское изобретение! Знаешь, сколько она магической энергии жрет и какие дыры, поэтому в магическом эфире оставляет. Но бегает в три-четыре раза быстрее лошадей.

— Догоним! — спросил я.

— Ну если за ней погонимся, то нет, а если окольными путями, да у выхода в Финский залив перехватим, то вполне. Там и место, подходящее есть. — сказал орк.

— А ты что знаешь, куда они поехали?

— А что тут не знать. Через два часа отходит корабль на Авалон, наверняка к нему торопиться. Во всяком случае это то, что прежде всего проверить надо. Если нет — тогда здесь искать будем. И мы пришпорили наших коней.

Через полчаса бешеной скачки мы стояли на вершине лесистого холма, у подножия которого проходила дорога. Дорога вела в гавань, находящуюся в нескольких километрах слева от нас. Гавань была скрыта уже привычным белым туманом, скрывавшим все, что хотели скрыть эльфы. Час был ранний, и дорога была пуста.

Справа от нас послышалось легкое шуршание, и на дороге появилась машина, которую мы ждали. Мы, не спеша, спустились с холма и по краям дороги поехали навстречу автомобилю.

Когда до машины оставалось метров двадцать, мы выхватили пистолеты и выстрелили в водителя. Это не дало никакого эффекта. В полуметре от эльфа водителя пули уперлись во что-то невидимое, вспыхнувшее на солнце, и упали на землю.

Тогда мы, не сговариваясь, ударили по машине магией. Защита машины выдержала и не пустила магию внутрь защитного контура. Но от удара машина перевернулась. Мы подскакали к лежащей на боку машине вскрыли узкими лучами направленной магии защитный контур и вытащили из нее ошалевшего от удара авалонца. Быстро скрутили ему руки-ноги, сунули кляп в рот. Я еще дополнительно заблокировал эльфа магией. После этого мы стали вскрывать почтовые мешки.

В одном из них я обнаружил шкатулку и прикрепленное к ней письмо. Только собрался ее вскрыть, как меня одернул голос Олега:

— Андрей Борисович, со стороны города авалонцы: не менее двадцати эльфов верхом.

— Отходим к гавани или назад на холм!

— Не успеем, похоже, здесь последний бой примем! — ответил Сельвестрыч.

— Это почему?

— Со стороны гавани тоже авалонцы скачут, тоже штук тридцать верховых.

— Да, полярный лис подкрался незаметно…

— Быстро, делай как я! — скомандовал я и стащил со связанного авалонца его длинный черный сюртук, шляпу и платок, традиционно прикрывавший нижнюю часть лица. Затем напялил на авалонца свой собственный кафтан и шляпу и повесил почтовую сумку.

Олег Сельвестрыч то же самое проделал с водителем машины. Снова связали им руки. Доставать кляпы им не стали.

Хотя водитель и был достаточно здоровый мужик ростом под два метра, форменный кафтан императорской почтовой службы сидел на Сельвестрыче, как на корове седло. Но издали сойдет.

Мы поставили еще не отошедших от аварии авалонца и водителя на ноги. Я показал им направление на холм, с которого мы спустились, и, пригрозив пистолетом, приказал бежать туда.

Мало что понимавшие после аварии, глядя на пистолет, они ошарашенно закивали и что есть мочи, припустили вверх по склону. Мы же с орком претворились мертвецами и старались не отсвечивать, надеясь, что отряды переключатся на бегущих.

Моя нехитрая обманка сработала. По крайней мере, на короткое время.

Оба отряда заметили бегущих. Это было несложно. Каждый из отрядов находился от нас в метрах трехстах, может, четырехстах. В общем, понять, что, кто-то пытается от тебя скрыться можно, а вот кто это конкретно — нет.

Впрочем, я тоже ничего не понимал в происходящем.

Что это за два разных отряда авалонцев? Они спешат на помощь друг другу и попавшему в засаду курьеру или нет? Пока не ясно. Для себя я обозвал их «отряд из города» и «отряд из гавани».

Из каждого отряда сначала отделилось по три или четыре всадника и направились наперерез бегущим. Сначала они поехали, не спеша. Однако заметив друг друга, всадники пришпорили коней и что есть мочи, понеслись к бегущим.

Авалонец с водителем уже почти достигли вершины холма. Я отчетливо видел, как по спине авалонца бьет немаленькая почтовая сумка.

Судя по всему, командиры отрядов, заметив маневры противников, пришли к одинаковым выводам. И вот уже большая часть каждого отряда устремилась в погоню за беглецами и навстречу друг другу.

— Очень хорошо, теперь у нас есть пара-тройка минут разобраться, что это за письмо со шкатулкой.

Продолжая изображать мертвеца и совершая минимум движений, я вскрыл письмо. Это не составило особо труда. Сложенный втрое лист простой, даже грубой бумаги, был едва прихвачен печатью с почтовой эмблемой. Одно аккуратное движение и сургучная печать срезана, причем так, что запечатать ею назад письмо не составит труда.

Я счел это удачей, но сразу же понял, что погорячился. Развернув письмо, я увидел там буквально две строчки. Причем первая состояла из одного слова и явно была обращением. Текст был написан символами, напоминающими нечто среднее между вязью грузинского алфавита и корейскими иероглифами. В общем, непонятно на каком языке написано.

Я протянул лист Олегу:

— Ты понимаешь, что здесь написано?

— Да это по авалонски. Здесь написано: «Досточтимый! Проверьте это в оставшейся части. О результате сообщите устно, одним словом, подателю сего».

— И все?

— Да!

— Интересно, о чем речь? — я стал внимательно разглядывать шкатулку, прикидывая, как ее можно открыть. Шкатулка была странно знакомой. Такое ощущение, что ее или очень похожую я недавно видел, буквально на днях.

В шкатулке не было не то что замочной скважины. В ней не было даже щели указывающей на наличие крышки. Такой вполне себе деревянный кирпич, украшенный по всей поверхности странной резьбой. Даже где верх или низ — непонятно.

При этом шкатулка была окружена достаточно сильным магическим фоном. Его чувствовать я уже научился.

— О чем думаешь, Олег Сельвестрыч? — обратился я к орку.

— Думаю, о том, что лежит в этой шкатулке. Разреши мне, Андрей Борисович! — попросил Олег.

— Давай, только быстро, но аккуратно, — я протянул Олегу шкатулку, а сам стал внимательно наблюдать за тем, что происходит вокруг.

Два отряда эльфов сблизились на склоне холма на расстояние в пятьдесят шагов и стали обстреливать друг друга из пистолетов. Судя по тому, как вокруг холма задрожал эфир, в ход пошла и магия. Вокруг отрядов засверкали всполохи и сгустки энергии. В воздухе был слышен треск выстрелов, крики. Пахло озоном

Особо вреда магия отрядам не доставляла, а вот беглецам не повезло. Сначала один из зарядов поразил водителя. С чьей стороны он был выпущен — неясно, но вокруг водителя красным светом вспыхнула аура и он упал, как сломанная кукла.

Беглому авалонцу сначала повезло больше. Ему удалось освободить руки от пут и выплюнуть кляп. Мне было плохо видно, но, похоже, он установил вокруг себя какой-то защитный контур. Во всяком случае те сгустки магической энергии, что иногда летели в него, превращались в мириады искр в полуметре от авалонца.

Каждый раз, когда очередной магический заряд попадал в его защиту, авалонец начинал бурно жестикулировать и показывать в нашу сторону. Первый раз вижу такого эмоционального авалонца. Даже странно. Может он не чистокровный?

Своей суетой, авалонец добился двух вещей. Сначала всадник из того отряда, что преследовал машину из города, выстрелил в беглого из пистолета. Похоже, магическая защита защищала именно от магии. Потому что выстрел отбросил эльфа на землю и тот больше не шевелился. Интересно, почему? Неужто наш беглец не смог, магией защититься от пули? Сейчас, впрочем, это было неважно. Для меня было важно другое.

Вслед за убийством беглого от каждого из враждующих отрядов отделилось по три верховых и с разных сторон отправились к нам.

Это были значительные силы, так как от сражающихся отрядов едва осталась половина, а прошло не более пяти минут.

— Ну что там у тебя, Сельвестрыч? — я резко повернулся к орку. Олег, закрыв глаза, водил руками над шкатулкой. Вдруг шкатулка вспыхнула и сбоку появилась замочная скважина.

— Готово, только ключа у нас нет. — устало прошептал Олег.

— Предоставь это мне! — отстегнул бляху почтового служащего с его шляпы и отломал булавку, которой она была приколота. Еще я взял застежку от плаща и засунул их в замочную скважину.

— Ты уверен, что надо это делать сейчас? Там к нам шесть эльфов приближаются. Может, заберем с собой, потом посмотрим, что там.

— Я уверен, что если мы ее заберем, не выяснив, что в ней, то может статься, что за нами будет гоняться куча враждующих друг с другом авалонцев, а мы будем кусать локти, сожалея, что не предотвратили, это, оставив все здесь. Хотя может там как раз что-то нужное и его надо таки забрать. Поэтому будь добр, пока я это выясняю, прикрой нас.

Орк молча кивнул, взвел курки своих пистолетов и прицелился во всадников.

Тем временем после нехитрых манипуляций, замок шкатулки поддался. Раздался щелчок, и крышка шкатулки открылась. Внутри оказалась знакомая склянка с кровью. Похоже, та самая. С моей кровью. Взял ее в руки и уставился на нее, не понимая, что делать дальше.

Свист пуль и чертыханье Олега вывели меня из ступора. Пока я медитировал над склянкой, орк успел снять двух авалонцев из отряда, что прибыл из города. Два трупа валялись у мирно пасущихся лошадей буквально в нескольких метрах от нас.

Последний из городских, поняв, что остался в одиночестве против троих из гавани, метнул в нашу сторону магический заряд, развернулся и поскакал к своим. Даже лошадей подбирать не стал. Олег успел выставить против него магический щит и прикрыть нас. Правда, тут же получил ранение в руку от троицы из гавани.

Ранение друга вывело меня из ступора. Я выхватил пистолет и пальнул в сторону приближающейся троицы. Одного снял с лошади. Ранил или убил, — не знаю. Остальные тоже залегли.

Залегшие авалонцы постреливали и даже время от времени метали в нашу сторону магические заряды. Однако мы были настороже и не подставлялись. Атаковать эльфы пока не решались. Видимо, ждали, пока их подельники разберутся с конкурентами из города.

Я взглянул на холм. Судя по всему, ждать осталось недолго. Городских эльфов осталось всего четверо, плюс тот, кто ускакал от нас. Держались они только потому, что магический дар у них был сильнее, чем у их противников. Но опыт мне подсказывал, что осталось им минут пять, десять от силы. Дальше их сомнут и сосредоточатся на нас.

Короче, надо было ускоряться.

Откупорил склянку и вылил содержимое на землю. Не выпуская из внимания залегшую где-то в двадцати метрах от нас троицу из гавани, быстро осмотрел рану Олега. Пуля прошла по касательной, но кровищи натекло много. Впрочем это было на пользу.

Я тщательно прополоскал склянку какой-то алкогольной бурдой из фляжки, что нашел в вещах почтальона. Нацедил туда несколько капель крови орка и тщательно закрыл склянку. Положил ее назад в шкатулку и закрыл ее.

Наложив повязку на рану Олега, попросил его привести шкатулку и письмо в первоначальный вид.

‒ Что дальше? ‒ спросил у меня Олег.

‒ Дальше у меня есть план! ‒ весело посмотрел я на орка.

‒ Дай угадаю! Ты предлагаешь свалить отсюда!

‒ Да, капитан Очевидность! Но не просто так. Надо сделать это так, чтобы все эльфы мира отстали от нас, хотя бы на некоторое время. Поэтому мы с тобой сделаем вот что… ‒ я в двух словах изложил орку план, и мы приступили к его реализации.

Вернул шкатулку и письмо в мешок.

Потом, поставив магический щит, я как бы случайно выпрямился и демонстративно открыл мешок и снова вытащил оттуда шкатулку с письмом.

Положив письмо назад в мешок, я покрутил шкатулку в руках и, приложив усилие, попытался ее открыть. Естественно, у меня не получилось.

Со стороны это должно было выглядеть, будто я так увлекся вскрытием шкатулки, что забыл об осторожности. Надеялся, эльфы увидели, как я пытался открыть шкатулку и как у меня это не получилось.

Прилетевший магический заряд, подтвердил, что те, кому надо, что надо увидели.

Заряд был настолько мощный, что разнес мой щит, но меня не достал. Собственно, на это я и рассчитывал. Испугано повертев головой, будто не понимая, откуда прилетел заряд, я судорожно сунул шкатулку назад в мешок и опять распластался по земле.

Мы с Олегом, медленно поползли к пасущимся невдалеке лошадям. Старались при этом в буквальном смысле слиться с пейзажем. Для этого я, не без помощи Олега, соорудил маскирующее заклятье и накрыл им нас обоих.

Была неслабая вероятность, что нас быстро вычислят по колебанию эфира, но она меня не волновала. Нам главное — до лошадей добраться.

Что могу сказать. Фокус удался. Хотя все было сделано на тоненького. Едва мы вскочили в седла, как магическая маскировка с нас слетела.

Авалонцы обстреливавшие нас у машины, тоже бросились к коням. Хорошо, что их осталось двое. Одного я все-таки тогда кончил.

Плохо, что те эльфы, что были на холме, разобрались со своими оппонентами и решили вплотную заняться нами. Они бросились нам наперерез. И никто из них не стрелял.

Похоже, нас хотели взять живыми. Это было плохо и не входило в мои планы. Мне нужно было, чтобы в нашу сторону раздался хотя бы один выстрел или был выпущен хотя бы один магический заряд, а дальше я бы уже провернул, все как надо.

Олег, как и договаривались, скакал чуть впереди. Я буквально на корпус лошади отставал от него.

Я скакал, держа одной рукой уздечку, а другой ‒ мешок со шкатулкой и письмом.

Видя, как приближаются, идущие наперерез авалонцы большого отряда, я крикнул:

‒ Олег, поделись энергией!

Орк понял с полуслова, и от него ко мне протянулся ясно видимый синий луч. Я принял его, соединил со своим даром и обрушил на преследователей буквально море энергии. Причем не стал опускаться до примитивного энергетического заряда, пусть и большой мощности.

Всю общую мощь двух даров я направил по касательной в землю. Одновременно я представил, как земная поверхность идет волнами, будто покрывало, когда его, держа за два угла, встряхиваешь, чтобы расправить.

И у меня получилось.

Земля вздыбилась и пошла волнами, от меня к преследователям. Раздался гул, идущий снизу. С ближайших деревьев, с карканьем и шумом поднялись стаи птиц. Запахло прелой листвой, плесенью и еще чем-то вызывающим стойкую ассоциацию с кладбищем.

Эффект превзошел все мои ожидания! Кони самого близкого и крупного, идущего нам наперерез отряда, споткнулись и покатились кубарем. Все! Всадники вылетели из седел.

Что было дальше, меня интересовало мало. Было очевидно, что они уже выбыли из гонки. Если не навсегда, то надолго.

Остались только те двое, что держали нас у машины. И им ничего не оставалось делать, как только стрелять. Во всяком случае, я так надеялся и поэтому не выпускал их из виду. И они оправдали мои ожидания. Один вытянул руку и метнул в меня заряд.

Я едва успел выставить щит под небольшим углом, так чтобы со стороны казалось, будто заряд достиг цели, но при этом не принес мне вреда. Проделывал я это впервые, и у меня в целом получилось.

Заряд разорвался у меня над головой и поджег мою шляпу. Я сделал вид, будто поражен, взмахнул руками, сбил горящую шляпу, мешок со шкатулкой вырвался у меня из рук и улетел навстречу преследователям.

Сам я будто переломился пополам и упал на шею лошади, руки безвольно повисли, и я стал сползать с седла. Лошадь, испугавшись взрыва, понеслась еще быстрее.

Со стороны я должен был выглядеть как мертвец, готовый вот‒вот выпасть из седла.

Конечно, эффектней и убедительней было бы, как в цирке или кино свесится с лошади вниз головой. Но мы не в цирке, и я не мастер джигитовки. Надеялся, что мне хватит сил хотя бы так удержаться на лошади еще некоторое время с помощью только ног.

Слава богу, получилось все как надо.

Преследователи доскакали до упавшего мешка, заглянули в него, вытащили шкатулку. Несколько мгновений рассматривали ее и совещались. Потом не спеша направились к уже остановившейся моей лошади. Я, лежа на ее шее, продолжал усиленно изображать труп и думал, что делать, если авалонцы доберутся до меня раньше, чем Олег.

Однако Сельвестрыч не подвел. Он подлетел на своей лошади ко мне, пальнул пару раз в сторону авалонцев. Те опять остановились и принялись совещаться. Олег хватанул мою лошадь под уздцы, и мы помчались в сторону Санкт-Петербурга.

Авалонцы проводили нас долгим взглядом, развернулись и поехали назад в гавань. Олег же, проскакав еще с полкилометра, свернул в ближайший лесок и остановил лошадей.

Я не слез, я буквально сполз с лошади на землю, и минут десять лежал без движения. Олег расположился рядом, сунул в рот травинку и принялся, не спеша чистить оружие. Увидев, что я зашевелился, он посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом и сказал:

‒ Ты знал, что все так и будет. Интересно откуда?

‒ Ничего я не знал, просто предполагал.

‒ Что?

‒ Что возможно у них в шкатулке у них моя кровь. Это мне стало ясно, когда, я понял, что курьер отправляется именно с Литейного двора. Знаешь, там я последнее время ничего своего не оставлял, кроме нескольких капель крови. Конечно, у князя-кесаря еще какие‒то мои бумаги есть, но они у него давно, и вряд ли возникла необходимость прямо сейчас отправлять куда-либо. Я в такие совпадения не верю.

‒ Вот странно, Андрей Борисович, когда ты все объясняешь, все понятно и логично, но до того, как ты расскажешь ничего ведь непонятно. В который раз убеждаюсь, что вещий ты.

‒ Ладно, Олег Сельвестрыч хватит мистику нагонять. Ты лучше скажи, куда это мою кровь собрались отправлять и на что еще проверять ее будут? Что в ней такого интересного может быть, что за нее драчка началась? И кто такие эти дерущиеся? Авалонцы вроде ж все? Знаешь?

Орк долго не отвечал, смотрел на меня и одновременно сквозь меня. В глазах его вспыхивали какие-то странные огни. Мне показалось, что на меня смотрит не Олег, а сотни поколений орков, живших до него, или тех, кто будет жить после него. Наконец, он будто очнулся, посмотрел на меня уже осмысленно и произнес:

‒ Знать, то я не знаю, но предположить могу. Но надеюсь ошибиться, потому что мне страшно от этих моих предположений.

Олег Сельвестрыч выплюнул травинку и поднялся на ноги:

— Поехали, Андрей Борисович! Быстрее доберемся, быстрее я тебе поведаю свои подозрения.

— Ну что ж, Олег Сильвестрович, поехали. Тем более до города тут совсем ничего осталось, — я тоже поднялся на ноги, поправил за спиной тесак, взял в руки посох, подаренный орком, и был готов ехать.

— Нет, Андрей Борисович, в Санкт-Петербург мы с тобой не поедем. Думаю, там сейчас изрядный переполох стоит, после убийства стольких эльфов!

— Пожалуй, ты прав, мой друг! Но нам надо забрать из города нашего Шереметьева. Он же приглядывать за мной приставлен. Зачем же подводить человека. Хотя я ему записку оставил, — найдет!

— Вот именно. Думаю, надо ехать не в Санкт-Петербург, а в твое имение. Тем более, не хотел тебе до поры до времени говорить, но когда я ехал в Санкт-Петербург из Риги — встретил твоего Яниса с каким-то парнем. Он сказал, что когда доберется до Риги, передаст письма и если ты не приедешь, то поедет в имение тебя искать, — сказал Олег.

— Я так понимаю, увидел ты его пару дней назад! Если это так, то он еще только на подходе к Риге. Можем успеть нагнать. Все равно за отведенную князем — кесарем неделю я ему никаких бумаг из своего поместья не доставлю. Да и добираться верхом либо долго, либо всю задницу отобьешь. Даже до Риги верст пятьсот не меньше скакать.

— Пожалуй, ты прав, на лошади дней десять добираться.

— Десяти дней у нас нет. Максимум неделя на туда и обратно. Потом мне князь-кесарь голову отвертит и скажет, что так и было, — ответил я.

— Интересно, почему он так мало времени дал? — Олег озадаченно посмотрел на меня.

Но в этом вопросе мне было как раз все ясно. Ромодановский понимал, что я по-любому в эти сроки не уложусь. Более того, я подозревал, что так и было задумано.

Давая мне заведомо невыполнимые сроки, хитрый лис еще раз таким способом проверил, правду ли я говорю о своей амнезии в результате контузии. Я не возразил, значит, вроде правда потерял память настолько, что даже не ориентируюсь в местных реалиях. Причем в таких, которые аборигены, тем более дворяне, впитывают с молоком матери. Например, что верхом на одной лошади за день можно проскакать не более тридцати пяти верст. Значит, даже до Риги понадобится дней десять пути минимум.

Кроме того, это был еще один крючок, на который князь-кесарь меня подсаживал, даже два.

Во-первых, несоблюдение мной сроков давало главе Тайной Канцелярии моральное право распорядиться моей судьбой, как он посчитает нужным. Вплоть до расстрела при попытке к бегству.

Ну и во-вторых, наверняка Ромодановский исходил из того, что я хоть и молод, но не совсем дурак и смогу просчитать эти расклады, а значит, буду испытывать, как минимум психологический дискомфорт. Тем более после весьма наглядной демонстрации возможности достать меня на любом расстоянии. Возможно, князь-кесарь рассчитывает таким образом меня сломить.

Но сиятельный Ромодановский не учел, что на каждую хитрую задницу есть болт с левой резьбой. Осталось только найти этот болт.

Я снова опустился на траву и задумался. Сельвестрыч, хотел было меня поторопить, но взглянув на меня ничего не сказал. Он оперся подбородком на свой посох, уставился в сторону моря и сразу стал напоминать языческого идола, грубо высеченного из дерева и изъеденного временем.

Так, мы медитировали минут десять, пока я не вскочил и не проорал:

— Эврика, нашел!

Орк медленно скосил в мою сторону глаза и не меняя ни позы, ни выражения лица, едва разжимая губы, спросил:

— Что нашел?

— Болт нашел! В смысле, выход! По коням! Поскакали!

— Куда? — Олег отмер и не спеша направился к лошадям.

— Назад!

— Не понял? — почти без интонаций произнес Олег, залезая в седло.

— Там все объясню. Поехали, только осторожно.

Мы медленно вернулись к месту сражения. Последние несколько десятков метров, оставив коней, почти проползли на пузе. Спрятавшись за невысоким бугорком, внимательно осмотрели поле боя. Никого не было, даже трупов. Только почтовая карета, якобы когда-то запряженная призрачными конями Авалона по-прежнему валялась на боку.

— Видишь, валяется, хорошо, что не забрали, — я показал на карету.

— Понятно, что не забрали. Наверное, кучера под рукой не было, вот и не забрали. Сейчас в город или в гавань съездят, найдут кучера, вернуться и заберут. Вещь дорогая, в наших краях почти штучная, — ответил орк.

— А что, не каждый может упряжкой авалонских лошадей управлять? — с невинным видом спросил я.

— Нет, конечно. Это ж не простые лошади, а призрачные авалонские, там знаешь сколько магии. Кучеров на них несколько лет готовят, надо хотя бы простейшими навыками артефактора обладать, — произнеся это Сельвестрыч, посмотрел на меня так, будто только что впервые увидел.

— Как интересно? — деланно удивился я.

— Ты мне зубы не заговаривай. Ты хочешь, чтобы я ее починил, и мы на ней поехали? — орк удивленно и строго посмотрел на меня.

— Ну один из нас, по-моему, артефактор? Нет? — спросил я.

— Ну, допустим, — нехотя ответил орк.

— Интересно, с какой скоростью она едет.

— Верст восемьдесят в час, так что часов за десять до Риги доберемся. Вот только где мы самих лошадей возьмем? — хитро спросил орк.

— Послушай, мы с тобой оба знаем, — этой повозке никаких лошадей не требуется. Разве что их изображения, чтобы простых людей не пугать. Пока мы тут с тобой развлекаемся пикировкой, вернутся хозяева и заберут колымагу. Давай, за дело.

Мы бегом добрались до кареты и почти надрываясь, поставили ее на колеса. В основном, конечно, за счет силы орка. Один я бы не сдюжил. Потом Сельвестрыч вытащил из заплечного мешка нечто напоминавшее одновременно газовый ключ, отвертку и почему-то колючую проволоку и полез вовнутрь экипажа.

Я же сел верхом на лошадь и стал нарезать круги вокруг кареты, пристально смотря по сторонам и держа наготове заряженные пистолеты.

— Как я не люблю эту авалонскую недомагию, — ворчал Олег, когда периодически выныривал из недр экипажа.

Управился Сельвестрыч примерно за час. Как он потом рассказывал, самое трудное было переложить заклятия, обеспечивающие работу источника магической энергии.

Как я понял, на самом деле это был никакой ни источник, а скорее ретранслятор магической энергии. Он качал энергию из окружающего магического поля или эфира Земли и использовал ее для движения экипажа. Сам этот источник представлял собой прибор, созданный на стыке механики и магии и выглядевший как металлическая коробка, из которой вырастал кристалл, опутанный шевелящимися усами.

Несмотря на то что во время ремонта, Олег ворчал, по нему было видно, что работа с чудом магической техники доставляет орку огромное удовольствие.

Сельвестрыч рассказывал, что если бы от аварии не сместились магические контуры, вряд ли удалось бы разобраться в авалонских заклятиях.

— А так я нашел эфирную щель в защитном контуре, и через нее удалось сначала увидеть все связки заклятий и в некоторые вставить свои заклятия. Со многим, конечно, надо еще разбираться, есть там несколько непонятных или засекреченных связок, но в целом ехать можно, — довольно рассказывал орк, складывая свои магические инструменты в мешок.

— Отлично, а то, похоже, к нам гости, — я показал на отряд из десятка всадников, приближавшийся со стороны гавани.

Мы вскочили в экипаж и рванули в сторону города. По дороге я сказал, что все же надо заехать и забрать с собой Сергея Шереметьева. Все-таки человек при исполнении, да и в таком путешествии еще одна шпага и еще один, пусть и слабенький, Дар, лишними не будут.

Орк возразил, что в Питере, в этом экипаже нас быстро обнаружат и задержат. Однако в квартале от квартиры Сергея, мы очень удачно наткнулись на полуразрушенный дровяной сарай, куда и загнали колымагу.

Сами же нашли тут же рядом небольшую харчевню и сели перекусить. Перед этим я поймал пробегавшего мимо мальчишку, дал ему мелкую монетку и отправил, чтобы он позвал Шереметьева. По возвращении пацану бы обещана такая же.

Пока мы ели немудрёные закуски, в основном пироги, и запивали их клюквенным квасом, Олег поделился своими предположениями относительно нездоровой суеты вокруг моей крови.

С его слов выходило, что иметь такую кровь, как у меня в России, да и в этом мире весьма опасно. Каждый род в этом мире: люди, орки, гномы и авалонцы старались блюсти чистоту крови. Всего носителей смешанной крови в каждой из рас было от десятых долей процента у авалонцев до восьми процентов у людей.

И это только тех, у которых встречается примесь крови одного рода. Тех же, у кого в жилах течет кровь нескольких родов вообще крайне мало. И это среди простого люда.

Среди дворян и аристократии, как носителей Дара, таких вообще почти не встречается. Считается, что носитель нескольких кровей, обладающий Даром, склонен к разрушению и использованию магии во вред всему живому на Земле. Такие обладатели Дара берутся под контроль и в лучшем случае изолируются навсегда, а в худшем — уничтожаются.

Для этого у каждого рода есть потомственные Стражи.

Я мысленно присвистнул. Ничего себе расистское общество. Получается мне с наличием крови орков и гномов в жилах, так и так путь под замок, привезу я бумаги или нет. Доставлю Ивара или нет. Найду я убийцу или нет.

— Видимо, Андрей Борисович, в твоей крови обнаружились примеси, да наверняка не одна, — Олег Сельвестрыч пристально посмотрел на меня.

— С чего ты взял? — я слегка напрягся и мысленно прикинул, успею я дотянуться до оружия, если орку придет, что-нибудь на ум. За эти несколько дней, мы с Олегом Сильвестрычем пережили многое такое, что нас сблизило, но это всего лишь несколько дней. Предрассудки же выращиваются поколениями, а вбиваются с детства. Так что на всякий случай надо быть готовым.

Поймав себя на этой гаденькой, слюнявой мысли, я морально утерся, потом расстрелял себя через четвертование, затем расслабился и уже спокойно посмотрел на орка. Видимо, Сельвестрыч, что-то уловил в моих глазах, потому что откинулся к стенке и произнес:

— Андрей Борисович, чтобы, между нами, не было недомолвок, скажу сразу. О том, что в тебе течет кровь орков, я понял еще в первую нашу встречу. Оружие наших Стражей, не дается тем, в ком нет нашей крови. А тот тесак, что весит у тебя за спиной, принадлежал одному из наших лучших Стражей. Да и убить Стража, может, только тот, в ком течет наша кровь.

Я задумался и погруженный в свои мысли на автомате почти шёпотом произнес фразу из любимого мультика:

— Мы с тобой одной крови!

Глаза у орка вспыхнули радостью, он протянул мне пятерню с широко расставленными пальцами и произнес:

— Хорошо и точно сказано. Да, мы с тобой одной крови.

Я с удовольствием пожал протянутую руку.

— Есть еще, что рассказать Сельвестрыч? — спросил я.

— Ну разве, то, что, убитый тобой Стражник, чей тесак ты носишь, в свое время выгнал меня из клана Стражников.

— За что?

— Как раз за то, что во мне течет чужая кровь. Кровь авалонцев. Ну и еще, пожалуй, скажу, тебе, Андрей Борисович, что раз авалонцы решили оправить твою кровь к себе на остров, значит, скорей всего подозревают, что возможно в тебе течет еще и их кровь. А вот этого они совсем не любят. Так, что если поймают, то обязательно на голову укоротят.

— Понятно. Олег Сильвестрович, а скажи, пожалуйста, с чего вдруг такое предубеждение против тех, у кого смешанная кровь. По мне, так без разницы чья кровь в тебе течет, главное, чтобы человек был хороший. Хотя возможно это я сейчас из-за контузии так думаю. Но все равно раньше, в прошлом, наверняка что-то случилось, что заставило, так относиться к смешению разных кровей.

Как оказалось, с чего все началось, Олег не знал, да и никто из орков не знал. Но среди орков и других родов ходило множество мифов.

В частности, о том, что все ныне живущие роды спасли авалонцы. Так ли это никто точно не знает. Но авалонцы тщательно культивируют подобные легенды. И именно они с тех пор поддерживают статус-кво в отношение полукровок, используя для этого все имеющиеся у них технологии и приобретая огромную власть. Но как было на самом деле никто не помнит.

Правда, среди прочих мифов, ходила и легенда о том, что летописи тех событий сохранились в Константинополе. Наконец, лет двести пятьдесят назад орки взяли Константинополь, однако, по слухам, племянница византийского базилевса Софья Палеолог успела вывезти несколько возов книг и рукописей сначала в Рим, а потом и в Москву.

Эту историю я знал и по нашему миру.

— Насколько я помню, эти греческие книги попали потом в библиотеку Ивана Грозного, которая тоже пропала в Смутное время. Так?

— Тсс! — Олег приложил палец к губам и обвел взглядом харчевню. — Об этом не принято говорить, но некоторые утверждают, что именно авалонцы вывезли эту библиотеку. Вроде как именно они ради этой библиотеки натравили на Московское Царство орков. Как только они ее заполучили, так сразу помогли русским одолеть орков. Потому как авалонцы боялись усиления орков и рассчитывали иметь Россию, как противовес многочисленным кланам орков.

После того как, Олег рассказал все это, он уткнулся в тарелку и стал усиленно есть.

Через несколько минут появился Сергей Шереметьев уже одетый по-походному и во всеоружии. Мы собрались и вышли из харчевни. Увидев авалонский экипаж, Шереметьев очень удивился и высказал предположение, что, передвигаясь на таком чуде магической техники, мы будем привлекать излишнее внимание.

На что получил ответ от орка, что пока тот, кто обратит на нас внимание, будет соображать, что он увидел, мы уже будем далеко. Восемьдесят верст в час как никак.

Только мы погрузились в экипаж и стали потихоньку выбираться со двора на улицу, как на противоположной стороне увидели такой же авалонский экипаж. «Кучер» этого экипажа, хотя, конечно, это был никакой не кучер, а водитель, был закутан в плащ по самые глаза. Заметив нас, водитель тронул свой экипаж и попытался перекрыть нам выезд. Но наш Олег тоже был не лыком шит. Складывалось впечатление, что он всю жизнь провел за управлением этой шайтан-арбы. Орк заложил левый вираж, да такой, что экипаж на мгновение встал на два колеса и проскочил между углом дома и другим экипажем.

Сидя рядом с Олегом на козлах экипажа, я одновременно пытался зарядить пистолеты и свыкнуться с мыслью, что я участвую в автомобильной погоне в начале восемнадцатого века.

Зарядив пистолет, я переполз на крышу кареты, зацепился ногами за какие-то выступы, прицелился и выстрелил по преследователям сразу из двух стволов. Отдача была такая, что я чуть не свалился с машины. Снизу через открытую дверь палил Сергей. Однако четыре выстрела не принесли никакого эффекта.

Вокруг экипажа был магический экран, и выстрелы оставили на нем лишь небольшие вспышки. Преследователи, в свою очередь, высунулись из люка, проделанного в крыше их экипажа, и вытащили на крышу здоровенную базуку.

— Ну все, приехали! — услышал я голос Олега. Я повернулся, чтобы приободрить его и сказать, чтобы он не оглядывался на преследователей, а следил за дорогой. Не хватало нам еще врезаться куда-нибудь по невнимательности. С преследователями я как-нибудь сам разберусь.

Однако Олег смотрел не назад, а как и положено хорошему водителю строго по ходу движения.

Тогда я глянул, туда, куда смотрел орк и тоже подумал, что походу мы приехали.

В паре сотен метров впереди стоял авалонец. Как положено в запахнутом плаще и шляпе. Но для разнообразия, на этот раз лицо его было открыто и сам он не расплывался и не шел рябью, как картинка в старом телевизоре.

— Вот черт! — раздался снизу голос Сергея!

— Ты его тоже сейчас видишь? — спросил я у Шереметьева!

— Да, отчетливо вижу! Вижу, что нам конец приходит.

Похоже, прапорщик был прав.

Авалонец широко улыбался и готовился метнуть в нас сгусток магической энергии.

Чтобы уйти с линии огня авалонца, Олег резко переложил руль вправо и, выскочив на тротуар, помчался, почти скребя бортом стены домов. Редкие прохожие старались вжаться в стены или заскочить в подъезды, чтобы убраться с нашего пути.

И все равно было видно, что авалонский магический заряд легко нас достанет через секунду после того, как будет выпущен.

Авалонец еще раз широко улыбнулся, несколько раз, одной рукой, будто мяч, подкинул свой магический шар, снял шляпу, сделал легкий поклон и… шагнул вправо.

Так он совсем ушел с траектории движения нашего экипажа, и мы с авалонцем оказались на встречных курсах, но по разные стороны улицы.

Авалонец снова улыбнулся и метнул свой заряд. В воздухе раздался противный свист, переходящий в ультразвук. Сгусток магической энергии пронесся мимо нас и врезался в наших преследователей.

Защитный колпак их экипажа покрылся голубыми молниями, стал похож на треснутое яйцо и взорвался изнутри. За мгновение до этого авалонец еще раз слегка приподнял шляпу и исчез.

Мы аккуратно съехали на проезжую часть и остановились, чтобы посмотреть, что случилось с теми, кто решил поиграть с нами в казаки-разбойники.

Как ни странно, удар магической энергией оказался хоть и мощным, но аккуратным. Не считая нескольких испуганных прохожих и пары тревожно ржущих лошадей, другого ущерба городу причинено не было. Даже стекла в домах не повылетали.

Сама вражеская карета превратилась в груду металла и весело догорала посреди улицы. Огонь был яркий и сильный, прямо стена пламени, но эта стена имела четко обозначенные контуры. Огонь бушевал будто внутри невидимой сферы. Остатков людей или кто они там были, сквозь огонь видно не было.

— Смотрите, друзья, как аккуратно горит, прямо кругло так — я указал рукой на огонь.

— А чему ты удивляешься? — равнодушно пожал плечами Олег. — Обыкновенная магия. Меня больше волнует сам странный эльф, устроивший бабах.

— Ну, допустим, он меня тоже волнует, я бы даже сказал, — удивляет. Но знаете, потеря памяти имеет свои минусы. Складывается ощущение, что ты постоянно находишься в незнакомом месте и все, что с тобой происходит очень удивительно. Но что-то за последние дни я устал удивляться. И, кстати, почему тебя удивляет эльф, помогающий нам и ни капельки не удивляют эльфы, сражающиеся между собой — задав вопрос, я вздохнул и вернулся к экипажу.

— А где это вы видели сражающихся эльфов? — насторожился Шереметьев.

— Потом расскажем! Поехали, а то сейчас сбегутся сюда всякие околоточные. Застрянем надолго, а то и упекут до выяснения! — Олег запустил экипаж, и мы поехали.

Всю дорогу я беседовал с Шереметьевым и читал книгу Татищева, ту самую, что подарил мне князь Ромодановский.

Сергей рассказывал мне свою личную историю, и эта его история часто перекликалась с тем, что я читал про историю России у Татищева.

Сергей, был незаконнорожденным сыном генерал-майора Михаила Борисовича Шереметева. Тот, в свою очередь, был сыном ближайшего сподвижника Петра графа Бориса Шереметева. Отец Сергея защищал от орков южные границы Российской Империи и попал к оркам в плен. Там он тяжело заболел и сошел с ума. Возвращаясь домой из плена, он умер в Киеве, четыре года назад. Признать Сергея, своим сыном не успел, хотя и собирался.

Дед Сергея, граф Борис Шереметев, хотел выполнить волю сына и дать Сергею родовую фамилию Шереметев. Однако тут выяснилось, что Дар у Сергея очень слабенький и он вряд ли смог бы получить образование, достойное представителя одного из влиятельнейших родов Империи. Поэтому ему дали домашнее образование, слегка измененную фамилию и пристроили в лейб-гвардии Семеновский полк. Служил он уже без малого три года, причем не в столице, а участвуя во всех более-менее значимых боях и стычках.

— Так что не войти мне, Андрей, в род Шереметевых. Даром не вышел! — огорченно закончил свой рассказ Сергей Михайлович Шереметьев.

— Не переживай, Сергей. Как показала драка с Крынкиным и его прихвостнями, твой Дар можно вполне развить. Что же касается войти в род или клан, так тоже не беда. Не вошел в род Шереметевых, войдешь в какой-нибудь другой клан или же настолько разовьешь свой Дар, что и Шереметевы почтут за честь тебя принять.

Шереметьев с благодарностью посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:

— Андрей, ты всегда можешь на меня рассчитывать, для меня честь дружить с тобой, а сейчас, если позволишь, посплю немного, что-то эта погоня вымотала меня.

С этими словами Сергей откинулся в угол кареты и захрапел с улыбкой на губах, я же уткнулся в книгу Татищева. Надо хоть немного, разобраться, что в этом мире происходит.

Читая книгу, я для себя выделил несколько важных моментов в истории этой России.

Приблизительно века до двенадцатого история России здесь, и история России в моем мире особо не различались. Если, конечно, не принимать в расчет наличие в этом мире магии. Так, Вещий Олег был не просто мудрый вождь и грамотный полководец, но еще и Великий маг, и провидец. И гонял он этих хазар и в хвост, и в гриву не только с помощью меча, но и с помощью Дара. Впрочем, и о свойствах этого Дара, Татищев ничего не пишет, то ли считает это общеизвестным фактом, толи, наоборот деталей не знает.

Но главное до начала татаро-монгольского ига, другие рода в летописях России не фигурируют. Гонял Вещий Олег именно хазар, то есть людей, а ни каких-нибудь орков или гномов. Нет, в источниках тех лет, упоминается, что где-то там живут всякие орки, авалонцы, гномы, но это все. Где конкретно живут, чем занимаются, как на хлеб насущный зарабатывают — ни слова. Так, в нашем мире писали о неизведанных землях, где живут люди с песьими головами. Слышали, что живут, а где точно и живут ли, вообще и кто живет — не известно.

А вот про татаро-монгольское нашествие, уже пишут, что среди пришедших на Русь кочевников встречаются и отряды орков и гномов, и даже отдельные эльфы упоминаются.

И вот с этого времени количество представителей иных родов в составе армий, лезущих к нам, постоянно растет. Примерно еще лет сто-сто пятьдесят с тех пор вражеские нашествия возглавляли люди, а позже как среди командования, так и вообще из армий вторжения люди исчезли. Последние лет триста Россия сражается исключительно против других родов. Вот и отец Сергея Шереметьева, генерал-майор Шереметев попал в плен к оркам, а в нашем мире к туркам.

Причины такой подмены людей другими родами, Татищев не описывает. Что происходило в это время в Европе и других частях света подробно тоже не рассказывает, только упоминает в контексте отношений с Россией. У него как-то само собой, во главе государств элита человечества со временем сменялась элитой орков и гномов.

Спустя несколько лет после того, как племянница последнего византийского базилевса Софья Палеолог приехала в Россию и привезла свою библиотеку, у нас в стране появились авалонцы. Они с дозволения царя Ивана Третьего, построили в Архангельске первую Авалонскую гавань и включили город в Авалонский союз городов. Было это во второй половине пятнадцатого века.

Авалонцы получили много привилегий на беспошлинную торговлю на Руси, а взамен тащили сюда самые современные товары. Сюда же приезжали, правда, в небольшом количестве высококвалифицированные специалисты с Авалона. Так, все бояре и сам царь предпочитали лечиться у авалонских лекарей. Правда, им не удалось спасти от отравления ни Ивана Грозного, не вылечить ножевое ранение его сына, царевича Дмитрия.

Я закрыл книгу и задумался. Интересная история у Татищева получается. В книге одни описания и никаких выводов.

Он фактически пусть и косвенно описывает подчинение человечества другим родам, но будто не понимает или не видит, или не хочет видеть этого. Интересно почему? Пожалуй, надо будет встретиться с ним. Так, или иначе фактурой он владеет. Внешние события знает, а уж собрать полную картину я смогу. Иначе не выжить.

В этот момент автомобиль резко затормозил.

Выглянув из машины, я увидел, что поперек дороги лежит огромное дерево. Я растолкал Сергея, мы быстро зарядили четыре пистолета и вылезли из экипажа.

Олег не стал спускаться с козел. Орк приложил ладонь козырьком ко лбу и осматривал окрестности. Пока вокруг никого видно не было, но дерево посреди дороги, вьющейся среди полей, само по себе, появиться не могло.

— Ну что будем делать! — спросил Сергей.

Я подошел ближе к дереву и внимательно его осмотрел. Дерево было гигантским и, судя по всему, лежало здесь не первый день. Может, даже не первую неделю. Сначала я решил, что можно попробовать сдернуть дерево на обочину и ехать дальше. Внимательно осмотрев и дерево, и экипаж, я убедился, что веревку привязать некуда ни к экипажу, ни к дереву.

Уже стал придумывать, где бы найти доски, чтобы сделать мостки, используя дерево как опору, чтобы его же переехать, как вдруг увидел едва приметную колею. Она уходила с дороги аккурат перед деревом и вела куда-то за холмы.

Достав подзорную трубу и внимательно осмотрев холмы, я увидел, как эта же колея выныривает из-за холмов, где-то в километре впереди и возвращается на дорогу. Я даже видел какую-то телегу, выезжающую там на дорогу.

— Сворачиваем в эту колею и объедем дерево и эти холмы и вернемся на дорогу — скомандовал я и пересел на козлы к Олегу.

Мы аккуратно спустились с грунтовой дороги и не спеша поехали по едва приметной полевой дороге.

Это колея, почти тропинка проходила между двух параллельных гряд холмов.

Стоило нам въехать в этот естественный коридор, как мы увидели, что навстречу нам мчится всадник в широкополой шляпе. Он не был вооружен, руки его сжимали поводья лошади. Метров за сто пятьдесят он перевел свою лошадь на шаг и приветственно замахал нам рукой.

Мы остановились. Все были настороже. Сергей вылез размять ноги, но руки тоже держал на пистолетах.

Всадник подъехал. Остановился в пяти шагах от машины, привстал в седле, снял шляпу. Прижал ее к груди и поклонился.

— Разрешите представиться, местный помещик, — барон Ландорф.

— С кем имею честь?

Мы по очереди представились. Когда представлялся орк, Ландорф едва заметно, краешком губ, улыбнулся, услышав русское имя орка. Или мне показалось?

Сам барон был одет весьма импозантно: кожаные штаны, короткая кожаная, наглухо застегнутая куртка, кажется, колет называется, напудренный парик с косицей. На глазах солнцезащитные очки-консервы.

— Увидел ваш чудный экипаж и не смог удержаться, чтобы привлечь ваше внимание. Так, знаете ли, захотелось посмотреть на заморскую диковинку. Это ведь призрачные кони Авалона, я ведь не ошибаюсь, господа?

— Да, это действительно они, — ответил Сергей. Барон, если есть желание, осмотрите экипаж!

— Всенепременно, милостивые государи, всенепременно. Только позвольте мне пригласить вас к себе в усадьбу, где я смогу это сделать.

— Господин барон, мы бы с удовольствием, но, к сожалению, мы торопимся, — ответил я, показав в ответной улыбке все тридцать два зуба. Уж больно приторным был этот барон, навязчивым. В общем, не понравился он мне. Очки опять же эти странные.

— Как жаль, милостивые государи, как жаль… но все равно придется! — с этими словами барон снял очки и посмотрел на меня своими огромными, размером с блюдце, глазами.

Стоило мне взглянуть в эти глаза, как они стали увеличиваться в размерах, и я вырубился.

Очнулся я в каком-то подвале на охапке гнилой соломы. Голова раскалывалась, будто я гулял неделю. Я никак не мог сфокусировать взгляд.

Когда мне это удалось, огляделся по сторонам. В двух шагах от меня стонал, держась за голову, Шереметьев.

К противоположной стене был прикован Олег Сельвестрыч. Причем был он прикован и за руки, и за ноги, и за пояс, и за шею. Рот у орка был прикрыт металлической пластиной. Он не стонал, а только корчил рожи.

Кажется, попадать в различного рода подвалы этого мира становится для меня традицией. И вряд ли ее можно назвать хорошей.

— Как ты, Сергей? — спросил я Шереметьева.

— Голова трещит, как с тяжелого похмелья. Воды бы.

Я обвел взглядом помещение. Воды нигде не было.

— Пить! — прохрипел Сильвестрыч.

Я с трудом поднялся на ноги и попытался дойти до двери, чтобы постучать и потребовать воды. Однако, чтобы добраться до двери мне не хватило буквально пары метров цепи, которой я был прикован к стене за щиколотку. Я зарычал от бессилия. Хотя это я себе польстил. Мой рык больше смахивал на стон. Да, да тот самый, который «у нас песней зовется», когда стонешь в бессильной ярости.

Но, о чудо, меня будто кто-то услышал с той стороны, и подвальная дверь распахнулась. В проеме стоял все тот же барон Ландорф.

— Барон, что это все значит!

— Ничего особенного, Андрей Борисович! Кроме того, что вы будете преданы суду. Вы и прапорщик Шереметьев.

— Какому суду! За что? — это уже Сергей нашел в себе силы подать голос.

— Какому, а точнее, чьему суду, вы скоро узнаете. А за что, по-моему, и так ясно. Мало, того, что вы якшаетесь с представителем другого рода, заметьте заведомо, более низкого по уровню развития, так вы это делаете в то время как царь-император и вся Русь-матушка ведет с ними тяжелую войну.

Я поймал себя на мысли, что слушать разглагольствования остзейского барона с немецкой фамилией и акцентом о Руси-матушке, при других обстоятельствах было бы даже забавно. Но я никак не мог понять, что хочет от нас барон. Судя по всему, Шереметьев тоже.

— С кем это? — спросил он.

— Вот с этой скотиной! — презрительно сплюнул барон в сторону Олега Сельвестрыча.

— Позвольте, барон, но Олег Сельвестрыч такой же подданный нашего государя, как и мы с вами! — я почти натурально удивился, хотя внутренне был готов именно к такому ответу.

— Ну это недоразумение, которое мы скоро исправим, причем во всей Империи разом — пафосно сообщил барон и тут же осекся, видимо, сообразил, что в запале ляпнул лишку.

Похоже, тут кое-кто готовит переворот. Во всяком случае очень похоже. Этого мне только не хватало. Магия, война, орки, а теперь еще и переворот. Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Сначала надо выбраться отсюда. Для этого надо немножко подкопить силенок, подождать пока еще чуть-чуть утихнет голова, а потом можно и магию поэксплуатировать. Минуток так через пять — семь, а пока надо занять барона беседой, чтобы не вздумал уйти или выкинуть, не дай бог, что ни будь.

— Кстати, барон, не поделитесь секретом, как вам так быстро удалось, справится с нами троими, так что мы даже понять ничего не смогли. И не испугались ведь, хотя с нами был орк.

Ландорф надулся от удовольствия, уловив в моих словах не сильно скрытую похвалу:

— Именно, потому что свами было это чудище, надо было действовать быстро и решительно. Уж я-то знаю, натерпелся под их оккупацией. Но на самом деле все было не очень сложно, с моим то Даром. Мне по нему даже имя дали. Ах, да, господа, я при первой нашей встрече забыл назвать свое имя. Что ж разрешите исправить эту оплошность. Меня зовут барон Морфей фон Ландорф!

— Морфей — греческий бог сна — понимающе выдохнул я.

— Вот именно, но я вижу господа, вы начинаете постепенно приходить в себя и пытаетесь заговорить мне зубы, чтобы выиграть время. Не выйдет! Поспите еще, скоро суд! — барон снял и очки, и меня снова вырубило.

Я очнулся от какого-то заунывного пения, проникающего в мой раскалывающийся мозг. Это заунывное пение то и дело прерывалось каким-то речитативом.

С усилием разлепив глаза, я увидел странную процессию людей в балахонах и масках, что-то распевавших, очень похожее на псалом на латинском языке. Единственные слова, которые мне удалось разобрать, были «новус ордум секлорум». То и дело псалом прерывался выкриком «Мы озаренные». Когда моему больному мозгу удалось связать между собой слова псалма и лозунга, мне захотелось закричать:

— Нет, не может быть! Вас тут не может быть! Вы ведь из будущего!

Голова жутко трещала. Пение раздражало неимоверно. Не знаю, заметили ли балахоны, что я пришел в себя, но предпочел снова прикрыть глаза. Почти. Сквозь маленькие щелочки я решил внимательно изучить диспозицию будущего боя. То, что придется драться сомнений не вызывало.

Вряд ли эта воодушевленная гоп-компания отпустит нас с миром. Не для того ловили.

Итак, есть я, в состоянии средней разбитости. Главное оружие, то бишь голова, пострадало больше всего, но думать может. Собственно, оружие как таковое, естественно, отсутствовало. Тесак и посох последний раз были в экипаже, где сейчас — непонятно. Пистолеты скорей всего забрал этот консервированный немец.

Есть, Олег Сельвестрыч. Я внимательнее взглянул на орка. Тот лежал на боку, почти уткнувшись лицом в пол. Но мне отчётливо был виден его правый глаз, который слегка подрагивал. Возможно, он тоже пришел в себя и только демонстрирует состояние бревна. Во всяком случае, будем исходить из этого.

Теперь Сергей. Вот Шереметьеву, похоже, было хуже всего. Он лежал на спине и тихо постанывал. Понятно. Пока обходимся без него, по крайней мере, на первом этапе.

Так, остались эти поющие балахоны. Всего их тринадцать человек. Ну конечно, ни больше ни меньше. Это, если я правильно помню, магическое число для них. Многовато, но здесь важно, что каждый собой представляет по отдельности. Какие они бойцы, каким Даром владеют. Среди них точно один опасен. Это, собственно, сам Усыпитель Ландорф.

В целом силы противника неизвестны, но зато хотя бы хорошо, известно, что это за противник. Несмотря на балахоны и маски — демаскировали они себя. Слишком много пели и слоганы орали. Ну и сам, конечно, молодец: вот что значит почитывать историческую научно-популярную литературу.

Я внутренне улыбнулся: маски — демаскировали. Хотя по большому счету, смешного было мало.

Этих типов не должно было быть в этом времени в принципе. Нет, сами они, как люди вполне могли жить в начале восемнадцатого века, но вот до появления их организации оставалось лет пятьдесят-шестьдесят. Во всяком случае в моем мире она появилась только в середине века. Продукт эпохи Просвещения, черт их побери.

Что они там выкрикивали — «Мы озаренные!», ну да, по-латински это будет — иллюминаты Их какой-то баварец создал. Одна из разновидностей тайных обществ, стремившихся создать новый справедливый мир. Вот и пели они по-латински: «Новый порядок на века». Что это за новый порядок в реалиях этого мира, нам душка Ландорф уже объяснил. Все другие рода, и в первую очередь орков, под нож, и тогда наступит всеобщее благоденствие.

В общем, типичный продукт западноевропейского просвещения и философии. Знаем — проходили. Ох уж эти западноевропейцы, напридумывают, начудят, а нам русским за ними расхлебывай и убирай.

Ладно, попробуем выяснить, что у меня с Даром, пока эти петь не устали.

Я попробовал сосредоточиться на своем шраме-звезде в районе солнечного сплетения. Во мне слабо затеплился огонек, и тут же луч пополз к голове. Я вынужден был отвернуться от иллюминатов, чтобы они не видели, как загораются мои глаза. Потом я тихонько, сосредоточился на своих болячках и почувствовал, как в меня полилась зеленая энергия жизни.

Между тем иллюминаты прекратили петь и выстроились вдоль стены камеры. Один из них три раза хлопнул в ладоши, и стена камеры, в которой, была дверь, просто растворилась в воздухе.

Мы оказались посреди залы, в противоположном конце которой стояли три кресла с высокими спинками.

Под свое заунывное пение процессия иллюминатов направилась к этим креслам.

Трое иллюминатов опустились в кресла, остальные встали по разные стороны от них.

Такое улучшение диспозиции мне очень понравилось — расстояние между нами и ними увеличилось метров до десяти. Глядишь, не так заметны будут наши попытки освободиться

Иллюминаты резко прекратили петь, и один из них провозгласил:

— Мы, тринадцать Озаренных из Братства Совершенствующихся собрались сегодня, чтобы свершить суд над сосредоточением зла и мракобесия, а также двумя его последователями. Подведите ближе этот сосуд скверны.

Сейчас же двое в балахонах отделились от остальных, подошли к Сильвестрычу, подняли его на ноги и с натугой подтащили его ближе к сидящим.

Когда его тащили мимо меня, орк слегка приоткрыл один глаз и едва заметно моргнул мне.

Олега поставили в метрах пяти от кресел этих судий и распяли на цепях меж двух столбов, неожиданно выехавших из пола. Несмотря на весь зашквар происходящего, я не мог не признать, что орка тоже хорошо поставили. Своим огромным телом и разнесенными в стороны толстыми руками он очень удачно перекрыл обзор судьям на меня и Серегу. А если учитывать еще и вставших по бокам от орка иллюминатов, то отменная живая стена получилась. Любая футбольная команда позавидовала бы. Глядишь, и удастся что-нибудь провернуть. Главное — не торопиться. Для начала освободимся от кандалов. Этот фокус я уже проделывал. Надо просто использовать свою магическую энергию вместо пилки и аккуратно разрезать гадские кандалы.

Ага, щас! Стоило мне только разжечь в себе голубую искру, как иллюминаты затревожились, стали оглядываться. В своих масках они стали похожи на гончих, почуявших добычу. Сразу же в воздухе запахло озоном и потом чесноком.

Голова моментально загудела, будто ей отвесили хорошего леща, и чей-то голос в голове совершенно отчетливо произнес: «Не балуй!» и меня будто макнули в раскаленный металл.

Я буквально увидел, как по телу заструился красно-белый от запредельной температуры сплав, и кожа пошла пузырями ожогов. Одновременно я четко осознавал, что это все происходит в моем сознании, а на самом деле моя кожа, если не считать нескольких царапин и синяков, вполне себе цела.

Пришлось быстро погасить магическую энергию. Ощущение льющегося на кожу раскаленного металла сразу пропало, но фантомные ожоги продолжали болеть. Стараясь незаметно вылечить несуществующие ожоги, я пропустил большую часть судилища над Олегом Сильвестровичем.

Услышал только приговор.

— Именем Великого Хранителя света и всего сущего и во имя нового порядка на века, мы, тринадцать Братьев Восточной ложи единогласно выносим приговор этому представителю зла и врага рода человеческого на Земле, кощунственно называвшего себя человеческим именем Олег Сильвестрович… — здесь сидевший на центральном кресле встал и пошел по кругу.

Он проходил мимо каждого из остальных двенадцати, останавливался перед каждым и стоял так, пока его визави не произносил:

— Смерть!

— Смерть!

— Смерть!

И так двенадцать раз. Когда последний из двенадцати произнес свой приговор, заводила вышел на середину, ударил посохом об пол и почти прокричал: «Смерть!»

Одновременно с этими словами, с рук и ног Олега с тяжелым металлическим звоном упали оковы. Орк оказался полностью свободен.

Я ожидал, что он сейчас бросится и начнет гонять эту шушеру в масках, а там глядишь, и я подтянусь, но орк не шелохнулся. Более того, когда с него упал слишком широкий для его короткой шеи железный ошейник, заставлявший его задирать подбородок — Сельвестрыч поник головой.

Складывалось впечатление, что орк умер, но почему-то не упал.

— Приговор привести в исполнение немедленно! — провозгласил главный иллюминат.

К орку подошли четверо балахонов, взяли его за руки и куда-то повезли. Олег не сопротивлялся.

Еще парочка братьев подошла ко мне, и один из них весьма невежливо меня пнул. Кованый сапог попал прямо по ребрам:

— Вставай, пойдем на казнь!

— А как же суд? — спросил я.

— Суд будет потом, пошли, — в голосе «брата» послышалась издевка. Иллюминаты подхватили меня подмышки и поставили на ноги. Я попытался вырваться, но удар в челюсть свалил с ног. Потом меня снова подняли, и уже знакомый голос со знакомыми интонациями прошептал: «Не шали!»

Так, теперь понятно, кто здесь раскаленным металлом баловался. Ну или озвучивал баловство. Ладно, пойдем на казнь, посмотрим, что там можно сделать.

Мимоходом я глянул, как там Сергей. Сергея тоже вели двое. Он тоже уже пришел в себя, и хотя было видно, что ему хреново, двигался он довольно уверенно и даже огрызался на какие-то слова конвоиров.

Нас вывели в огромный внутренний двор. Посреди двора стоял каменный алтарь. На нем были нанесены непонятные символы.

Сильвестрыча подвели к этому алтарю, и он сам взобрался на него и лег.

Черт его знает, что с ним сделали эти нелюди.

Нас с Сергеем развели по разные стороны алтаря и поставили так, чтобы мы стояли на границе круга света от факелов. Этими факелами были утыканы многочисленные столбы, расставленные вокруг алтаря на расстоянии метров десяти. Мы вроде стояли совершенно свободными, даже кандалы с нас сняли, но пошевелиться не могли.

Каждый из тринадцати встал у столба и вытащил меч.

Они направили острия на орка. Опять затянули какой-то не то псалом, не то гимн. Под это заунывное пение главный брат вышел вперед и подошел к алтарю.

Встав рядом с лежащим орком, этот балахонщик, стал совершать странные пассы своим мечом. После нескольких минут таких манипуляций его фигура вдруг оторвалась от земли и поднялась на уровень алтаря.

С Олегом тоже происходило что-то странное. Его тело приподнялось над алтарем. Вокруг Сильвестрыча зажглась многоцветная аура.

— Волею Хранителя Света да свершится суд! Пусть сила зла послужит делу озарения и просвещения! — воскликнул зависший в воздухе иллюминат и вонзил в живот Олега меч.

Дальше события понеслись с неимоверной скоростью.

Олег в воздухе выгнулся дугой. Из живота орка в небо ударил столб света, тут же окрасившийся в цвет крови.

До этого стоявший спокойно Сергей заорал:

— Нет, сволочи! — и рванул к алтарю. Ну как рванул. Первые два-три шага он сделал с большим усилием. Его лицо аж перекосилось от боли. Но потом последние метры до зависшего иллюмината он уже преодолел в несколько прыжков и буквально врезался в него. Иллюминат опрокинулся на землю и по инерции выдернул меч из орка.

Шереметев вцепился в иллюмината и не давал ему встать. В один момент балахонщику удалось встать, но Шереметев мощным хуком снова отправил его на землю и вырвал у него меч. Клинок оружия рассыпался и превратился в концентрированный луч. Прямо меч джидая.

Остальные братья от всего этого оторопели, но уже через мгновение двинулись к Шереметеву.

— Прикрой меня хотя бы на пару минут — проорал я.

— Что?! — не понял Сергей.

— Удержи их пару минут — крикнул я и побежал к Олегу, на ходу разжигая в себе зеленую искру.

Подлетев к орку, я прямо рукой заткнул рану. Бьющий в небо столб света из его тела слегка потух, но не погас до конца. Моя рука, попавшая в этот свет, стала прозрачно-зеленой. После того как я пустил через нее живительную энергию в тело орка, рука вообще стала похожа на раскаленный шар с зелеными переливами.

Сам я почувствовал, будто в меня устремился огромный поток счастья и энергии. Этот поток все лился и лился, хотя должно было быть, наоборот, ведь я старался не дать Сильвестрычу умереть. И Олегу явно становилось лучше.

Во всяком случае, рана на животе затянулась, он стал дышать ровнее, хотя свет из него продолжал бить.

Продолжая держать руку на животе Олега, я видел, как в него вливается жизненная зелёная магическая энергия. Но в обратную сторону также шла мощная энергия, хотя и менее мощный поток, чем в начале. Я буквально купался в нем. Сначала ощущал, будто стою в этой энергии по щиколотку, потом по колено. Глянув на ноги, увидел, что они действительно стали светиться по колено, а энергия продолжала ползти вверх по телу.

Я буквально купался в эйфории. Я задыхался от счастья. Чувство нереального блаженства накрыло с головой. Еще мгновение и меня буквально разорвет от ощущения, как прекрасен мир.

— Сбрось ее! — раздался слабый, но повелительный голос орка, — иначе погибнешь!

Сквозь захлестнувшее счастье до меня едва дошел смысл этих слов.

Посмотрев вокруг себя, я увидел, как Сергей с напряжением всех своих сил сдерживает атаку двенадцати балахонщиков! Один! Трое уже были повержены, еще четверо наседали на него, размахивая мечами. Еще одна тройка решила зайти с тыла и пошла вокруг алтаря.

Остальные отступили и, по-видимому, готовились совершить какое-то заклинание. Сергей этого не видел. Он крутил перед собой меч вождя иллюминатов, и скорость этого вращения была такова, что перед ним образовалась сверкающая стена.

Не удивительно, что члены братства боялись приблизиться к Шереметьеву. Но самое удивительное, что к этой сверкающей стене от Сережиной руки, сжимавшей меч, тянулся поток магической энергии и прямо скажем — неслабый поток.

Однако было ясно, что так Шереметьев продержится секунд пятнадцать, а дальше его сомнут.

Продолжая одной рукой вливать энергию в орка, другую я вытянул в сторону балахонщиков и представил, как моя энергия сносит их.

Дальше произошло что-то невероятное. Из моей руки по наступавшим ударил толстенный поток энергии зеленого цвета.

В нескольких сантиметрах от братьев этот поток отразился от их невидимого, но вспыхнувшего при контакте, магического щита, и ушел в землю.

В том месте, где он ушел в землю, через секунду полезли заросли каких-то вьющихся растений. Они сразу вымахали метров на пять и стали опутывать своими гибкими ветками наступающих братьев. Кто-то из братьев, по-моему, это был любитель раскаленного металла, не будь дурак, поджог растения.

Растения вспыхнули неестественным огнем с зеленоватым оттенком. Этот огонь охватил и парочку нападавших, чьи ноги успели опутать ветки растений.

Сбросив энергию в сторону братьев, я почувствовал себя значительно легче. Меня все еще переполняло счастье, но уже не грозило разорвать. Я еще пару раз метнул зелёную энергию в сторону врагов, пока полностью не пришел в норму. Третий раз вышел особенно удачным. Мои растения вымахали метров до семи и в один момент даже вытащили корни из земли и сделали пару шагов, чтобы получше удушить иллюминатов в зеленых объятиях. А не надо сжигать мои цветочки! Жизнь — штука суровая, не приспособишься, не выживешь. В общем, устроил я ворогам День триффидов. А что они хотели? Энергия жизни она такая, иногда и убить может. Правда, как это все у меня получилось, я не понимал. Это еще придется выяснять. Но результаты мне понравились.

Олег был жив и даже вполне подвижен. Во всяком случае, он довольно бодро слез с алтаря, улыбнулся и, кряхтя, пошел вместе со мной осматривать поле боя.

В первую очередь мы направились к Сергею, сидевшему, а не лежащему на земле, только потому, что он опирался на меч. Шереметьев тяжело дышал. В нескольких местах у него были ожоги и даже довольно глубокие порезы, но в целом он не пострадал, только сильно устал.

Все враги были мертвы. Среди них я нашел и Морфея Ландорфа. Его я узнал по разбитому стеклу очков-консервов, торчащих из-под полусгоревшей маски. Из-за разбитых окуляров в небо уставились огромные безжизненные глаза.

Но меня привлекло не это. Из кармана его кожаной куртки торчал обугленный уголок по виду очень старой бумаги. Вытащив ее, я увидел на этом обрывке смутно знакомые контуры. Там же, где были изображены эти контуры были нарисованы какие-то животные и нанесены три латинские буквы: R, I, A. С обратной стороны обрывок размером с половину листа А 4, был исписан несколькими непонятными символами. Еще там было несколько ни то печатей, ни то рисунков, но как следует их разглядеть я не успел.

Стоявший за спиной Олег, аккуратно, но быстро выдернул у меня бумагу и стал пристально ее рассматривать. Через минуту он удивленно посмотрел на меня и произнес:

— Ты, Андрей Борисович, даже не представляешь, что ты нашел!

Я взял листок из рук орка и стал его внимательно разглядывать. В правой его части были одна под другой нарисованы три фигуры животных. Разных по размеру. Самая большая вверху. Фигуры ни то собак, ни то волков. Двое животных бежали справа налево, нижнее самое маленькое слева направо.

Слева от животных была изображена палка, очень напоминавшая полосатый жезл гаишника с какими-то полустертыми цифрами не то 66, не то 63. За этим жезлом как раз и были, что-то напоминающие контуры и латинские буквы.

Я перевернул обрывок и стал разглядывать печати. Несмотря на их различия, в них было, что-то общее.

Вверху был изображен двуглавый орел, очень похожий на российский герб, но более схематичный.

Под ним был нарисован цветок, очень похожий на хризантему, только будто вырубленную из камня.

Ниже была изображена голова льва.

Еще ниже, судя по всему, должна была быть еще одна печать. Однако от нее остались какие-то невнятные штрихи.

Объединяло все эти печати, то, что они все были изображены будто разрезанными пополам и расстояние между половинками составляло около миллиметра.

— Здесь же написано по оркски? — спросил я у Олега?

— Да, на старооркском.

— Что? Прочесть сможешь?

— Да. Здесь написано: «Хранитель света да прибудет, воля твоя, да свершится дело твое, да разойдется тьма, да воссияет мир, как только воз…». Дальше обрывается.

— Понятно, что ничего не понятно! Но ты говорил, я не понимаю, что за документ нашел. Чего не понимаю?

— Смотри! — С этими словами Сильвестрыч закатал рукав на левой руке и показал. На внутренней стороне плеча почти подмышкой была нанесена татуировка — половина цветка. Того самого цветка, что был на печати, только грубее.

— И что это значит?

— Расскажу! Только хороший разговор идет под хорошую закуску, — улыбнулся Сельвестрыч.

— Да, ты прав! Лучше нам отсюда побыстрее убраться. Боюсь, наше шоу с фейерверками и прожекторами, далеко видать было! Того и гляди пожалует кто-нибудь.

Мы аккуратно занесли все тринадцать трупов в дом. На заднем дворе в каретном сарае нашли наш экипаж. Как ни странно, все оружие оказалось на месте.

Подпалив это гнездо иллюминатов, мы отправились в Ригу.

Дальнейший путь в славный город прошел у нас без особых приключений.

В Ригу мы уже въехали во второй половине дня. Шереметьев заявил, что ему нужно доложиться генерал-губернатору, такова, мол, процедура. Однако мы с Олегом убедили Сергея, что не настолько важные мы персоны, чтобы тревожить Светлейшего князя Репнина в конце рабочего дня. Это вполне можно сделать и утром.

После нескольких минут спора Шереметьев согласился с нашими аргументами, и мы отправились в дом Федора Ивановича. Дома были все, кроме Илзе, которую Федор Иванович отвез в родной хутор и только сегодня утром вернулся.

Янис с Иваром тоже только что приехали в Ригу. Опередили нас буквально на пару-тройку часов. Вот что технический прогресс, животворящий делает! Выехали мы на несколько дней позже, а приехали одновременно.

Поскольку дома несколько дней никого не было, то и в холодильнике, то бишь в кладовке мышь повесилась. Решили идти поесть в какую-нибудь харчевню.

Ивара, хотя тот и пытался увязаться за нами, я оставил дома. Нечего в городе ценному свидетелю отсвечивать, мне его еще в Питер целого и живого желательно привезти. Да и со своими надо было без лишних ушей положение обсудить. Короче, обещал принести ему что-нибудь вкусненькое и запер.

Оставив Ивара дома, отправились в харчевню, разрекламированную Федором Ивановичем. С его слов это было отличное место, где заправлял его старый приятель, который сам не любил лезть в чужие дела и другим не позволял. Поэтому у харчевни «Старый моряк» была безупречная репутация среди людей, многое повидавших в жизни и знающих, с какой стороны браться не только за корабельные снасти, но и за абордажную саблю. В общем, солидное было заведение. Естественно, располагалось оно в порту и всегда было готово предложить своим клиентам свежайшие дары Балтики, а то и Северного моря.

В таверне одуряюще пахло рыбой и стоял веселый гомон ужинающих или предвкушающих трапезу клиентов. Я невольно сглотнул слюну. Мы выбрали уголок потемнее и расселись за большим столом. Подождав пока нам принесут жареной трески, запечённого угря и чего-нибудь пенного все это великолепие запить, я спросил у орка:

— Ну и расскажи, что эта бумажка означает? И твоя татуировка тоже? — спросил я, положив обрывок на стол и начав разделывать запечённого на углях угря.

Услышав про татуировку, орк слегка поморщился, будто не хотел, чтобы о ней услышали, те, кто до этого о ней не знал. Федор с Янисом, значит.

Янис на мои слова никак не отреагировал. Федор Иванович на мгновение замер, перестав живать, глянул на орка, на бумажку и продолжил работать челюстями.

Увидев такую реакцию орка, я, почесав подбородок, взял двузубую вилку и постучал ею по глиняной пивной кружке. Затем встал, поднял кружку и произнес:

— Друзья, прежде чем Олег Сельвестрыч расскажет нам что-нибудь интересное, я хотел бы сказать тост!

Четыре пары глаз посмотрели на меня внимательно, четыре руки подняли кружки.

— Друзья, несколько дней назад я получил контузию и с тех пор почти совсем ничего не помню, что было со мной до контузии. Не помню, как я ее получил, не помнил кто я, даже не помнил простых вещей. Что уж говорить о том, что я никого не помню, с кем я был знаком и кого любил.

Но за эти несколько дней я встретил всех вас и тех, кого должен был знать до контузии, и тех, кого узнал только, что. И с каждым из вас по отдельности, и со всеми вместе за эти несколько дней, что прошли с того момента, как я очнулся у городской стены, мы прошли тяжелый, порой опасный путь.

И каждый из вас стал мне дорог, каждого из вас я считаю другом. И я хотел, чтобы и каждый из вас всех сидящих за этим столом считал друзьями.

Обведя взглядом наше благородное собрание, я увидел на лицах разные эмоции: удивление, радость, задумчивость и много других, но все, так или иначе, заканчивались улыбкой и кивком согласия. Кружки встретились друг с другом, раздался приглушенный звон глиняной посуды, и все выпили.

— Андрей Борисович, спасибо за доверие! — воскликнул обычно без эмоциональный Янис, — обязательно оправдаю!

— Ну что Андрей Борисович, весь в отца, прирожденный вожак, — Федор Иванович улыбнулся в усы и опрокинул в рот кружку!

— Андрей! Можешь всегда рассчитывать на меня! Твои друзья — мои друзья! Почту за честь! — Шереметьев, встал по стойке смирно, щелкнул каблуками и резко кивнул и только потом выпил.

— Отлично сказано, Андрей Борисович! — орк задумчиво обвел всех взглядом, словно оценивая каждого, потом легким движением отсалютовал каждому кружкой и тоже выпил.

— Не могу не согласиться с Олегом Селевестрычем! Действительно, отлично сказано, Андрей Борисович! — слова раздались откуда-то со стороны и сопровождались демонстративными хлопками.

Я не успел отреагировать, как Олег уже стоял возле какого-то долговязого и острие стилета орка упиралось в горло пришельца. Это был эльф. На лице орка застыла холодная решимость прикончить авалонца. Казалось, он только размышлял сделать это быстро или так, чтобы враг помучился.

Между тем визитер внешне не проявил и грамма беспокойства, просто стоял и ждал. Я, не спеша, поставил кружку на стол, убрал документ в карман и не спеша подошел к авалонцу.

Этот авалонец в отличие от своих собратьев не был закутан в плащ и не стремился сделать так, чтобы его не увидели или, по крайней мере, не заметили.

Да на нем был все тот же темный костюм, все тот же длинный плащ. Широкополая шляпа тоже наличествовала. Однако лицо и руки были открыты. Были видны длинные узки ладони с ногтями, скорей похожими на когти хищника. Заостренные уши с оттянутыми мочками, как и длинные вьющиеся волосы неопределенно светлого цвета тоже присутствовали. На вытянутом лице играла ехидная улыбка. Глаза тоже смеялись.

Мне эта улыбка показалась знакомой. Я с пол секунды покопался у себя в памяти и вспомнил эту улыбку.

— Подожди Сильвестрыч, убить мы его всегда успеем. Он, наверное, что-то сказать нам хочет? Во всяком случае он это право заслужил.

Олег медленно убрал стилет в ножны, сделал широкий шаг назад и демонстративно оперся на свой посох. Из его позы было очевидно, что чтобы превратить посох в клинок и нанести смертельный удар, ему понадобится доли секунды. Остальные мои друзья тоже положили руки на оружие.

В харчевне, казалось, никто не заметил происходящего. Возможно, здесь подобное было в порядке вещей, а может, действительно, никто не совал свой нос в чужие дела. Кругом по-прежнему стоял довольный гул голосов, расслабляющихся после трудового дня, посетителей.

Только хозяин, приятель Федора Ивановича, издали наблюдал за происходящим, уже больше минуты наяривая полотенцем деревянную тарелку.

— Я так понимаю, это вы любезно облегчили нам путешествие, когда сожгли экипаж наших преследователей еще в самом начале нашего пути, там в Санкт-Петербурге, не так ли? — светским тоном спросил я у эльфа.

— Эльф улыбнулся еще шире и мелодичным, едва не переходящим в женский, голосом, ответил:

— Да это я вам оказал ту любезность?

— И разрешите поинтересоваться, кто был те наши преследователи? — спросил я.

— А разве вы не догадались? Насколько я в курсе дела, это были лицедеи и авалонцы. Точнее, трое лицедеев и двое авалонцев. Разве вы знаете кого-то еще, кому вы так блестяще перешли дорогу в Санкт-Петербурге, и кто может управлять призрачными конями Авалона. Только они или специально обученные люди на их службе. Но люди делают это значительно хуже.

— Как к вам обращаться?

— Меня зовут Ариэль. — представился эльф, продолжая улыбаться.

— Вот как? Знавал я одну русалочку, ее звали также, — решил раскачать я эльфа. Уж слишком самоуверенно он вел себя. Орки ему были не страшны, мечи, пистолеты тоже. Да и в магии мы кое-что могем, даже против авалонцев.

— Странное для женской особи имя, — продолжая улыбаться и невозмутимо пожав плечами, сказал эльф. — Вообще-то на одном из древних языков, кстати, человеческих, мое имя означает «божий лев». Впрочем, чего только не придет в чудесную женскую головку.

Да, несмотря на свою внешнюю хрупкость, этот авалонец, похоже, крепкий орешек, ну так и мы не пальцем деланные:

— И вы, несмотря на то, что знали, что в экипаже были ваши соплеменники, решили нам помочь? С чего бы это? Не находите это странным?

— Нет, не нахожу! Были на то свои причины. О них я вам расскажу как-нибудь в другой раз, — было видно, что мое замечание, таки зацепило его, однако он быстро справился с волнением и вернул на лицо любезную улыбку.

— Ну в другой, так в другой. Не буду настаивать, я привык. Есть у меня друг, который тоже все любит рассказывать потом, — я улыбнулся и скосил глаза на орка. Тот никак не отреагировал, продолжая внимательно и недобро следить за эльфом.

— Что же в таком случае вас привело сюда, Ариэль? — опять вежливо спросил я.

— Решил оказать вам еще одну любезность. О причинах, побудивших меня, сделать и эту любезность, тоже позвольте пока умолчать.

— Хорошо, я слушаю вас, Ариэль.

Со слов эльфа, через некоторое время к нам подойдет посланец, кто это будет, эльф не знает и скажет, что на улице меня будет ждать, важный для меня человек. Эльф предлагал быть очень осторожным.

После того как он сообщил, все, что хотел, Ариэль развернулся, сделал два шага вглубь зала и как-то незаметно там растворился.

Сергей Шереметьев сразу предложил пойти вместо меня. Я не стал гасить его энтузиазм и сказал, что будем действовать по обстановке.

Только мы все вернулись за стол и молча начали жевать рыбу, переваривая то что сейчас произошло, как к нашему столу подошел сам хозяин заведения.

Он сказал, что подошел мальчишка-посыльный и сказал, что господина Ермолича спрашивает некто Ивар.

На вопрос хозяина, почему Ивар сам не захотел зайти в харчевню и найти Ермолича, мальчишка сказал, что тот боится быть узнан убийцами солдата.

— И что ты тогда сделал? — спросил своего приятеля Федор Иванович.

— Я вышел, и сам переговорил с этим Иваром. И доложу я вам, этот ваш Ивар, изрядно напуган. По-настоящему напуган.

— Опиши его! — велел дядька Федор хозяину харчевни.

Человек, которого описал хозяин, действительно был похож на Ивара. Вот только это ничего не значило. При нынешнем развитии техники маскировки в этом мире это мог быть кто угодно. Лицедей, например. Интересно, например, как Ивар умудрился выйти из дома, ведь у него не было ключей? Дверь сломал? Может быть. Хотя он не произвел впечатление крепкого парня. И все-таки мы решили идти. Я выйду первым, потом все остальные.

Выйдя из харчевни, я на другой стороне улицы, действительно увидел Ивара. Пошел дождь, и он выглядел довольно жалко. Весь промокший, трясущийся. Я достал кусок, прихваченного из харчевни, рыбного пирога и отдал его Ивару. Тот жадно схватил пирог и стал жадно есть.

— Что случилось, Ивар?

— Они нашли меня! — стуча от холода зубами, перекрикивая дождь, сообщил Ивар.

— Кто они?

— Не понял! Наверное, те, кто знает, что я видел, как убили того русского солдата.

— Как ты об этом узнал?

— Выглянул в окно и увидел, что около вашего дома ходили странные люди. Потом они вломились в дом, вытащили меня, притащили сюда и сказали, что если я вас не выведу, то они убьют меня.

— Где они?

— Мы здесь! — раздалось у меня за спиной. Я обернулся и увидел, что меня окружили пятеро крепких мужчин с наведенными на меня пистолетами. Еще трое контролировали обстановку на улице. Моих друзей, видно, не было.

Подталкиваемый стволами пистолетов, со своими сопровождающими прошел до ближайшего переулка, где нас ждала карета и несколько оседланных лошадей. Я постарался идти медленнее, но получил чувствительный тычок. Причем, что удивительно от Ивара.

На мой непонимающий взгляд Ивар ухмыльнулся и сказал:

— Вот так вот Андрей Борисович, видите, как бывает. На что идти приходится, чтобы волю господина выполнить.

— Какого господина? — хотел поинтересоваться я, но наш познавательный, во всяком случае для меня, диалог был невежливо прерван раздавшимися выстрелами. Впрочем, я был рад, что меня прервали таким образом. Это были мои друзья, ворвавшиеся в переулок. Я дал под дых одному конвоиру, пытавшемуся меня, запихнуть в карету, потом хуком справа отбросил от себя. Тот вскочил, выхватил из-под полы пистолет и нажал на спуск. Я дёрнулся в сторону, но выстрела не было. Осечка.

Ивар судорожно стал перезаряжать свой пистолет. Я не стал дожидаться, пока он выстрелит, выхватил из-за спины тесак и опустил ему на голову. Ивар свалился замертво. Точнее, пытался свалиться, но зацепился широким рукавом за какую-то железяку, торчащую из мостовой, и остался стоять.

Впрочем, на это никто не обратил внимание. Все были заняты разборками между собой. И хотя мы явно выигрывали, крепкие мужики довольно долго сопротивлялись.

Но мастерство, как известно, никуда не денешь. Прошло еще несколько минут, и вся честная кампания была аккуратно уложена вдоль стены дома. Вся, кроме злополучного Ивара. Он так продолжал не то стоять, не то висеть на рукаве. Простая крестьянская рубаха оказалась очень крепкой. У меня не было никакого желания с ним возиться.

Сергей и Янис оказались менее стойкими. Сергей вытащил кинжал и аккуратно разрезал рукав рубашки Ивара до самого плеча, потом положил Ивара рядом с остальными.

Пока Шереметьев с Янисом укладывали Ивара на мостовую, что-то привлекло внимание Сергея на теле Ивара.

Он нагнулся над трупом, а потом поманил меня.

Я подошел, наклонился и посмотрел. То, что я увидел, мне не понравилось.

Я выпрямился и подозвал Олега.

— Олег Сельвестрыч, взгляни на это! По-моему, пришла-таки пора, кое-что объяснить.

То, что я увидел на Иваре, я рассчитывал увидеть меньше всего. Тем более у него.

После того как Сергей разрезал рукав у Ивара, ему бросилась в глаза татуировка на внутренней стороне плеча, почти в подмышечной впадине.

Татуировка изображала половину российского орла. Обнаружив татуировку у Ивара, мы решили внимательно рассмотреть остальные трупы. Еще у троих мы обнаружили подобные татуировки.

— Итак, Олег Сельвестрыч, давай вернемся в харчевню, и ты мне расскажешь, что это за картинки такие на тебе и на этих гарных хлопцах, что пытались меня сегодня увезти. Ну и какое отношение они имеют к тем печатям, что нанесены на этот обрывок документа, что мы нашли у иллюминатов.

Как оказалось, то, что поведал Олег, он не хотел рассказывать раньше. Слишком много событий произошло в его жизни за последние несколько дней: отбитие штурма, разминирование купола, столкновение с авалонцами ну и конечно знакомство со мной, все прочее. Эти дни превратились в сплошную чехарду, не оставляющую времени на подумать. Пока все эти события скорее выглядели как набор случайностей, он не мог решиться рассказать свое видение происходящего, слишком уж неоднозначным мог выйти рассказ.

Сегодняшняя попытка захватить меня, окончательно убедила орка, что именно я, Андрей Борисович Ермолич являюсь центром того калейдоскопа происшествий, в которые был втянут старый орк.

Что это за документ, который, мы нашли в рассаднике иллюминатов, он не знал. Но эта бумага подтверждала одно старое придание, которое ходило среди орочьих родов. Особенно его любили военные вожди кланов.

Старейшины, рассказывали, что, когда орки пошли на штурм Константинополя, и племянница басилевса Софья Палеолог попыталась вывезти всю византийскую библиотеку, часть документов все же осталась в городе. То ли по недосмотру, то ли специально, а может быть, такова была воля богов, но несколько летописей, манускриптов и свитков досталась оркам. Среди них были и документы Золотого века. Так назывались документы легендарных времен, в которые, как гласит предание, все рода заключили союз и жили вместе в мире. Документы о союзе всех четырех, скрепленные печатями родов, хранились в столице мира. Сначала в Риме, потом в Константинополе.

Однако после заключения союза, рода перестали чтить законы предков и стали перемешиваться между собой. Вскоре живых существ с нечистой кровью в каждом роду стало так много, что они захотели захватить власть и развязали войну между родами.

Только авалонцы смогли оказать нечестивым сопротивление.

В каждом из четырех родов они создали так называемых Стражей, которые должны были следить за чистотой каждого из родов. Вот Стражи и получили такие татуировки, изображавшие половину древнего символа каждого рода.

Почему половину? Потому что сейчас не золотой век и каждый из родов максимум наполовину счастлив, и силен по сравнению с эпохой расцвета. Считается, что когда Золотой век, наступит снова, то вторая половина татуировок стражей появится сама собой. Тот, у кого она появится первым будет носить имя Предтеча.

— Вот тоже, мне проблема, взять и набить себе вторую половину татуировки и объявить себя Предтечей — высказался Шереметьев.

— Увы, уважаемый Сергей Михайлович, я думаю, в этой истории не все так просто. Иначе мы бы уже услышали о подобном, и эти Предтечи выскакивали отовсюду, как Лжедмитрии в Смутное время, — произнес все больше до этого молчавший, дядька Федор.

Видимо, тема чем-то затронула Федора Ивановича. Во всяком случае, я впервые услышал от него столь длинную тираду. Интересно чем? Впрочем, сейчас это неважно, но возьмем на заметку.

— Вы правы, Федор Иванович, — Олег сделал уважительный кивок в сторону моего дядьки, — Подобные попытки среди орков были, но каждая из них оканчивалась весьма плачевно.

Как только, кто-нибудь из орков-Стражей пытался нанести себе вторую половину цветка, так сразу погибал при различных обстоятельствах и очень быстро. Буквально в течение суток. Также быстро исчезала и вторая половина татуировки с плеча самозванца.

— Значит, легенда про Золотой век — не совсем легенда — сыграл в Капитана Очевидность, Янис.

— Похоже, что так! Однако заметьте нигде, ни в каких книгах или других документах, дошедших до наших дней, не упоминается этот самый Золотой век. Да и сам договор между родами тоже. Есть только несколько фрагментов косвенных документов, каких-то ведомостей или карт, помеченных подобными печатями, и сама легенда. Ну и история с символом Стражей, — Олег отхлебнул из кружки и сунул в рот кусок белорыбицы.

— Кстати, Олег хотел спросить. Почему у орков такой странный символ Стражей — цветок. С русским орлом, все более или менее понятно, с авалонским львом тоже. С символом гномов… Какой у них символ, Олег? — спросил я.

Как оказалось, Олег не знал. Не на одном из документов, он не сохранился. На всех документах видно, что он там был, но нигде его нет. Олег сказал, что считается, что это саламандра, но так ли это на самом деле — неизвестно. Еще одна загадка.

Сколько их за те несколько дней пребывания в этом мире я услышал, — неизвестно.

В том мире про Россию говорили, что наша страна — это загадка, завернутая в тайну и помещенная внутрь головоломки.

Здесь это можно сказать про весь этот мир. Ну что ж загадки я люблю разгадывать, тем более судя по всему, от этого зависит мое собственное выживание.

Что же касается хризантемы, то этот цветок произрастает на далеком восточном острове, с которого орки начали свое шествие по этому миру.

Олег прямо так и сказал «начали свое шествие по этому миру». На мой не очень корректный вопрос, не много ли пафоса в этой фразе для обозначения исторической родины, орк сказал, что нет. Именно так об этом острове пишется во всех их источниках.

Я по поводу этой формулировки, тоже сделал себе зарубку в памяти. Неспроста она, ой неспроста, как и все в этом мире.

Кроме того, по словам, Олега, хризантема очень устойчива к внешним воздействиям и считается символом стойкости и долголетия, а еще символом солнца, а значит, жизни. Ну не знаю, я не садовник.

Мы еще немного выпили, закусили и продолжили неспешную беседу. Как выяснилось, ни у кого из других родов, ни у людей, ни у авалонцев, ни у гномов, легенд о Предтечах и Золотом веке нет. Известно, только что авалонцы очень тщательно поддерживают эти легенды среди орков.

— Так что вот так обстоят дела в родных пенатах, — произнес Олег, тщательно вытирая руки льняным полотенцем, — И тут появляешься ты!

— А что я? Я ничего! Где я появляюсь? У меня вообще контузия! — деланно возмутился я.

Как повлияло мое появление на местные расклады, Сельвестрыч ответить не успел, — нас невежливо прервали. Харчевня наполнилась солдатами городской стражи. Их возглавлял умудренный жизнью капитан. Он решительно направился к нашему столу, щелкнул каблуками, приложил два пальца к треуголке и представился:

— Капитан комендантской роты Сидор Петрович Патрикеев.

Мы представились по очереди и все вместе выжидательно уставились на него.

— Это вы устроили бойню на улице? — строго поинтересовался он.

— Никакой бойни мы не устраивали. Какие-то хулиганы напали на нас, когда мы вышли покурить. Мы вынуждены были защищаться. Фактически мы сделали всю работу за городскую стражу, — я слегка надменно посмотрел на капитана.

— Прошу следовать за мной! — тон капитана стал гораздо суше. Он развернулся и не оборачиваясь направился на улицу.

Остальные стражники дождались, пока мы встанем, расплатимся и последуем за капитаном.

На улице я увидел только что подъехавшую роскошную карету, из которой вылезал сам Лифляндский генерал-губернатор светлейший князь Никита Иванович Репнин:

— О, Шереметьев, Ермолич, Федор, опять это вы. Вы знаете, почему-то я не удивлен. Ну и что вы опять натворили? — тон Светлейшего не обещал ничего хорошего.

Он подошел к каждому из нас, внимательно заглянул в лицо и пошел к месту побоища. Рядом с ним семенил какой-то кругленький мужичок в старинной кирасе и шлеме с плюмажем и что-то быстро нашептывал князю, стараясь как можно ближе подтянуть губы к светлейшему уху.

— Кто это? — спросил я у Фёдора Ивановича.

— Это местный бургомистр, Людвиг фон дер Гольц, — ответил дядька.

Светлейший князь подошел к аккуратно выложенным вдоль стены трупам и стал их разглядывать. На его лице были написаны сановные брезгливость и неудовольствие:

— Кто такие? — Репнин тростью указал на трупы.

— Русские разбойники, Ваша Светлость, быдло! — бодро ответил бургомистр.

Светлейший зло глянул на бургомистра и бросил:

— Ты ври да не завирайся! На быдло то не очень похожи. Одеты-то все справно и даже одинаково как-то. Явно наемные людишки. Ты давай разберись: кто, откуда и зачем прибыли. Вечером доложишь.

Никита Иваныч еще раз медленно пошел вдоль ряда тел пристально, что-то разглядывая. Тут мне пришла, как показалось, дельная мысль. Я пошел к Репнину и из-за его спины аккуратно указал на татуировку у Ивара на плече.

Князь посмотрел, глаза его расширились от удивления, и он одними губами спросил:

— Один?

— Он и еще трое, — также, не разжимая губ, ответил я.

Репнин жестом подозвал к себе капитана, одним барским движением указал на нас и бросил:

— Этих ко мне сопроводить, оружие не изымать, в колодки не упекать. Трупы на лед под замок и под караул. Капитан если и удивился, то не подал виду, приложил два пальца к треуголке и жестом предложил мне следовать перед ним.

Князь залез в карету и укатил. Мы же всей честной кампанией отправились пешком. Впереди капитан, за ним внутри коробки из солдат комендантской роты, мы.

Так, весьма пестрой кавалькадой мы и добрались до Рижского замка. Там нас проводили в небольшую обеденную залу на втором этаже, украшенную рыцарскими доспехами.

Мы расселись за круглым столом в высокие деревянные кресла. Через минуту появился Светлейший и с ходу спросил:

— Ну-с, милостивые государи, кто мне расскажет, чем вы так взволновали Стражей, что они послали за вами аж четырех своих адептов!

— А что Стражи — это секта? — спросил я. И тут же в ответ услышал, сакраментальное, что сам не раз произносил в своём мире и здесь уже слышал от экспедитора Тайной Канцелярии:

— Вопросы здесь задаю я!

— Видите ли Ваше Сиятельство, я не знаю, чем я насолил этим Стражам. До сегодняшнего дня я с ними не сталкивался. Поэтому мне бы самому понять, что им от меня могло понадобиться, а для этого неплохо было бы знать, кто они такие. Вы же помните, Ваше Сиятельство, у меня контузия, и я не помню даже некоторых элементарных вещей. Так, что если бы вы оказали мне такую любезность, то наверняка я смог бы понять, чего им от меня надо, и, соответственно, сразу бы вам рассказал.

Никита Иванович, выслушал меня нахмурившись. Я чувствовал, что моя логическая эквилибристика ему не по нраву. Но что возразить, он не находил, видимо, потому, что был напряжен и о чем-то постоянно усиленно думал.

Хотя, если бы он чуть расслабился и позволил себе взглянуть на ситуацию со стороны, он легко нашел бы изъян в моих словах. Допустим, поинтересовался тем, почему мои друзья не просветили меня относительно Стражей. У них-то контузии не было. Тут мне крыть было бы нечем.

— Хорошо, Ермолич, слушай! — недовольно буркнул князь!

Как оказалось, Стражники — это представители нескольких родов Рюриковичей и инициированные ими их ближники. Выходцы из каких родов входят в клан Стражников, известно только им самим. Они есть в большинстве государственных заведениях. Но не отсвечивают, так как их немного, может, несколько десятков или сотен. Точного количества не знает никто. Их задача — охранять Россию, как единственное оставшееся государство людей от порабощения другими родами, прежде всего орками. И в первую очередь охранять чистоту крови.

Здесь Его Сиятельство бросил взгляд на Олега. Но Сельвестрыч индифферентно пожал плечами, будто сказанное никакого отношения к нему не имеет.

Чуть больше ста лет назад после того, как со смертью сына Ивана Грозного и пресечения царского рода Рюриковичей в Смутное время, мы чуть не потеряли Россию. Уже к нескольким последним царям были вопросы по чистоте крови, однако во времена Смуты снаружи полезли орки, а изнутри стремились захватить власть разные полулюди, полуорки.

Тогда Стражи из всех зол выбрали наименьшее. Они заключили договор с авалонцами. Авалонцы помогают деньгами народному ополчению, помогают определять чистоту крови, а взамен после выборов новой чистокровной династии получают право беспошлинной торговли в России.

Хотя ответ на свой следующий вопрос я уже раньше слышал от других, но решил всё равно спросить.

— Ваше Сиятельство, а почему Стражи так заморочены на чистоте крови.

— Потому что все остальные государства людей пали оттого, что к власти приходили полукровки, и они потом сдавали власть оркам или гномам. Где европейские государства? Почитай уже лет четыреста, как исчезли. О Китае вообще ничего не слышно! Так что рассказывай — кровь у тебя смотрели?

— Смотрели! — с вызовом ответил я.

— Дворянин же, насколько я помню?

Я кивнул.

— Полукровка?

— Я опять кивнул.

— Вот видишь! Дворяне — элита! Среди нас таких быть не должно. Поэтому и Стражи тобой заинтересовались. Интересно, только почему тебя Светлейший князь-кесарь Ромодановский отпустил, должен же был, сам все сделать. Или сбежал? — Репнин сурово посмотрел на меня.

— Никак нет, Ваше Сиятельство! Он под моим надзором отправлен выполнять поручение князя — кесаря. Вот и соответствующая бумага есть, — прапорщик Шереметьев бодро вскочил и вытащил из-за обшлага рукава форменного кафтана, сложенный втрое и запечатанный лист.

Никита Иванович Репнин взял лист, прочитал, задумался. Было видно, что какая-то мысль не дает ему покоя, однако, что-то мешает уловить ее и сформулировать:

— Ладно, раз так свободны! Сколько вам потребуется, чтобы выполнить поручение Светлейшего Князя-кесаря?

— Не более суток, Ваше Сиятельство! — бодро отрапортовал я.

— Чтоб через сутки духу вашего не было в моем городе! Сиятельный просит всеми возможностями содействовать вам. Помощь какая-нибудь нужна.

— Никак нет, Ваше Сиятельство! Разве свидетельство того, что Ивар умер, — ответил Шереметьев.

— Возьмете внизу у стряпчего. Идите уже и помните — сутки!

Через полчаса мы шагали от Рижского замка к нашему дому.

Мы шли с орком несколько позади и вполголоса обменивались впечатлениями.

— Ты заметил, что Светлейший князь не очень торопился нас отпускать? — спросил меня Олег Сельвестрыч.

— Заметил! — односложно ответил я.

— Как думаешь, почему?

— Сам об этом постоянно думаю. По-моему, он уловил, что не все концы в нашей истории вяжутся между собой. Но вот какие он сообразить не мог.

— И о каких концах, по-твоему, он мог догадаться, но не успел? — орк заинтересованно посмотрел на меня.

— Ну, например, история с экспедитором Тайной Канцелярии. Понятно, зачем ехал Опанасенко. Он ехал привлечь меня за государственную измену!

— Ого! — удивился Сильвестрыч.

— Не переживай, на самом деле там мелочь. Непонятно, зачем приехал ко мне лицедей в образе Опанасенко. Что от меня ему надо было? У меня ведь тогда еще кровь не взяли, а значит, я не прошел инициацию и не было известно, что я это действительно я и что я дворянин нечистых кровей.

— Ну, может, они уже предполагали, кто ты есть и послали лицедея за тобой — предположил орк.

— Кто они, кстати? — спросил я.

— Ну раз это был лицедей, то, скорее всего, это были авалонцы и Стражи, а может, и те и другие вместе. Они же заодно скорей всего действуют.

— Может быть. Может быть, и догадывались. Но скорей всего им нужно то, что у меня было, и я не уделял должное внимание возможной ценности этого. В силу привычки обладания этим, например.

— И что это, по-твоему, может такое быть у тебя? — спросил орк.

Мы остановились в задумчивости, спустя полминуты удивленно посмотрели друг на друга, словно хотели запомнить этот момент просветления и разом выдохнули:

— Бумагии!!

Я ускорился и догнал Яниса, шедшего впереди, вместе с Федором Ивановичем и Шереметьевым.

— Янис, где бумаги!

— Андрей Борисович! Бумаги на своем месте, за задней стенкой конторки спрятаны.

— Хорошо пошли быстрее, посмотрим, что с ними.

Через полчаса мы всей толпой ввалились домой. Дом был разгромлен. Было видно, что проводился обыск на скорую руку. Но тщательный.

— Интересно бумаги нашли? — спросил я.

Янис залез за заднюю стенку конторки и вытащил небольшой ящик, скорее даже шкатулку. После тщательного осмотра я сделал вывод, что его не взламывали. По крайней мере, в последнее время.

В недрах своего кармана нашел ключ, открыл замок и внимательно осмотрел содержимое шкатулки.

Деньги, векселя, несколько писем, в том числе рекомендательных — все вроде на месте.

Янис, дядька Федор, гляньте, все ли на месте. Старый и молодой подошли к шкатулке и внимательно все осмотрели. Не хватало купчей на поместье в нижегородской губернии и одного, вроде как рекомендательного, письма. Кому было адресовано это письмо и было ли оно рекомендательным, ни Янис, ни Федор Иванович достоверно сообщить не смогли.

Они просто точно знали, что писем раньше было девять, а сейчас их восемь.

— Значит, все-таки увели! — расстроился Янис.

— Интересно, когда Ивар смог это сделать? — спросил я.

— Только по пути в Ригу, когда я заснул, — сообщил Янис, — наверняка веревочку на шее подрезал, открыл и вытащил все, что ему надо было. Я только на следующий день заметил, что шнурок с ключом у меня узелком завязан. Все не мог вспомнить, где я его порвал, а главное, когда узелок завязал. Здесь в Риге не мог, я в его отсутствие шкатулку прятал.

После стычки со Стражами мы с Олегом тщательно обыскали трупы. Никаких бумаг не обнаружили.

Значит, наверняка кто-то сейчас мчится по направлению к Питеру или Нижнему с купчей и каким-то, показавшимся Стражникам ценным письмом. И что-то мне подсказывает, этот кто-то может легко принимать любое обличье.

Зато теперь понятно, что происходило тогда в таверне при нашем путешествии в Санкт-Петербург вместе с Крынкиным.

Похоже тогда, Стражи, лицедеи и иллюминаты, объединились в желании то ли захватить меня, то ли захватить то, что было у меня. То, что Крынкин был иллюминатом или, по крайней мере, работал на них — не оставалось никаких сомнений. Сам слышал, как он Братство упоминал в разговоре с лицедеем.

Это была операция с двойным дном, а может, и больше. Не удалось меня еще больше скомпрометировать, подсунули липового свидетеля, который пока прятался, выкрал все необходимые ему бумаги. Интересно, к кому все-таки было то рекомендательное письмо.

Решил уточнить еще раз у Яниса и Федора Ивановича!

— Дядька Федор, Янис не помните, хоть кому было адресовано это письмо?

Федор Иванович в задумчивости почесал затылок, Янис потупился:

— Извиняйте, барин, не помню я.

— Ну вот, Янис, приехали! Мы же с тобой уже один раз договорились, что я никакой тебе ни барин, а ты мне не слуга — у нас с тобой так много прожито, что ты мой соратник, на которого я могу положиться в трудную минуту.

Ладно, теперь надо внимательно посмотреть остальные бумаги. Среди прочих писем меня больше всего заинтересовало никак не подписанное послание. Зато оно выделялось сургучом, которыми было запечатано. На красной сургучной блямбе красовался вензель с буквой Г посередине.

Скорей всего, это именно то письмо, которое интересовало Ромодановского.

Я уже хотел вскрыть его, как мою руку с кинжалом, остановила огромная лапища Олега.

— Не вскрывай, не надо! — произнес Сильвестрыч.

Я внимательно посмотрел на него:

— Да, точно, могут остаться отпечатки пальцев и следы вскрытия, и не докажешь потом, что был не в курсе, о чем письмо.

— Странно ты выражаешься, Андрей Борисович, но да, — следы останутся. Но я тебя не поэтому остановил — нехотя проговорил орк.

— А почему?

— Заклятья нехорошие на письме лежат. Охраняют они тайну письма. Кто несведущий откроет, так может и до утра не дожить, или просто хворь какая-нибудь приключится: ослепнешь там, или оглохнешь, или онемеешь, или вообще скорбным умом сделаешься.

— Умеешь ты, Сельвестрыч, уговаривать, — произнес я, откладывая письмо в сторону, — Ладно, пусть его сам князь-кесарь читает, а мы уже давайте поедем назад в столицу. Надеюсь, в этот раз доедем без приключений.

Собрав вещи и зарядив наши стволы, мы, не задерживаясь, погрузились в авалонский экипаж. Янис полез на козлы к Сельвестрычу, уж больно молодого лифляндца интересовала, вся эта магическая машинерия, а мы с Шереметьевым и Федором удобно расположились внутри.

Первую половину дороги, я благополучно продрых. Проснувшись, решил немного почитать и достал книгу, которую мне презентовал Ромодановский.

Что со мной по прибытии сделает всесильный князь — кесарь не известно, а книжечку дочитать хотелось. Учитывая, что я люблю историю, прелюбопытное чтиво оказалось.

Однако стоило мне только открыть книгу и начать читать, как Федор Иванович, дремавший напротив, приоткрыл глаз и стал внимательно изучать обложку. Через некоторое время он воскликнул:

— Ему!

— Что ему? — не понял я.

— Ему было адресовано то рекомендательное письмо!

— Кому ему, — опять затупил я.

— Татищеву Василию Никитичу, было адресовано, то рекомендательное письмо, которое пропало из шкатулки.

— Этому Татищеву? — уточнил я, указывая на книгу!

— Ну этому или нет, тут я, Андрей Борисович, ничего сказать не могу, но что Татищеву это точно.

Шереметьев, ничего не говоря, высунулся из окна и окликнул Яниса. Когда тот обернулся, Сергей спросил, говорит ли Янису, что-нибудь фамилия Татищев, тот немного подумал, а потом выдал:

— Такая фамилия была написана на одном из писем в шкатулке.

— Ну вот и подтвердилось, — Шереметьев уселся на свое место.

— Отлично, тогда поехали в Санкт-Петербург, найдем там Татищева и переговорим с ним.

— О чем ты собрался с ним разговаривать? — поинтересовался Шереметьев.

Я собирался обсудить с Василием Никитичем некоторые вопросы российской истории в той части, в которой они касаются лично меня. Уж больно мне не нравится в этом времени отношение ко мне как к полукровке. Дискриминацией попахивало. А я очень не люблю, когда меня дискриминируют. История же в той версии, которую рассказывает Татищев, в своей книге зияет уж больно большими лакунами, я бы даже сказал прорехами.

Я прекрасно понимаю, что не все, что знаешь или, о чем догадываешся, можно написать в книге. Поэтому лучше всего будет коротко переговорить с великим ученым.

Сделать это я планировал до встречи с Ромодановским, потому как рассчитывал, что этот разговор позволит мне получше побороться за свое будущее. Да и время позволяло. До истечения отпущенной князем — кесарем недели оставалось еще пара дней.

Все это я изложил Шереметьеву

— Так что погнали быстрей к Татищеву в Санкт-Петербург — радостно сообщил я Сергею.

— Тогда уж во Псков! — не раскрывая глаз, буркнул Федор Иванович.

— Почему во Псков — спросил я.

— Потому что письмо господину Татищеву было адресовано в его имение в Псковскую землю. Вот только я уезда не помню, — пояснил Федор.

Где находится имение Татищева, мы выяснили у градоначальника Пскова. Бумага с просьбой о содействии для исполнения дел государевых, подписанная всесильным главой Тайной Канцелярии, воистину творила чудеса.

Когда мы подъехали к усадьбе Татищева, я немного прифигел. Сначала на дальних подступах к имению нас остановила стена огня. Она была высотой метров десять и горела совершенно бесшумно. При этом запах гари был, а шума и треска пламени нет. Да и запах гари был специфический. Это была скорее вонь сгоревшего мяса, чем сжигаемых дров. И абсолютно не было видно, чем этот огонь питается. Огонь висел в нескольких сантиметрах над дорогой и уходил по просеке влево и вправо от дороги, насколько хватало глаз. Деревья, стоявшие по обе сторон от просеки, даже не обуглились, да и на самой просеке трава была вполне себе зеленая и свежая.

— Морок, что ли? — спросил Сергей!

— Ага, иди проверь! Не боись, мы тебя потом не бросим, по-христиански похороним, все, что от тебя останется, — довольно резко ответил Федор Иванович.

Мы остановились в метрах в двадцати от огненной стены и думали, что делать дальше. Пока мы так раздумывали, пламя над дорогой исчезло и появилась огромная голова. Больше всего она напоминала сморщенную мордашку мартышки.

— Добро пожаловать! Проезжайте — произнесла голова и исчезла. Огонь на дороге больше не появился, хотя на просеке продолжал бушевать.

Когда мы удалились от границы поместья, на которой, с той стороны бушевал огонь, я обернулся. Никакого огня не было. Была вполне себе пасторальная сельская дорога, которая одним концом убегала за горизонт, а другим упиралась во вполне себе традиционную русскую усадьбу. Во всяком случае, так казалось на первый взгляд.

Приглядевшись, я понял, что дом с широким крыльцом, колонами и портиком в случае необходимости может выдержать осаду небольшой армии. Так, по уму здесь были расположены все хозпостройки и флигеля.

Сам хозяин, Василий Никитич Татищев встречал нас на крыльце. Был он невысок, крепок, с округлым лицом, на котором, выделялся мясистый и слегка крючковатый нос.

— Здравствуйте, Андрей Борисович! — увидев меня, Василий Никитич пошел мне навстречу и крепко пожал мне руку двумя руками. — А я ведь, знаете ли, три дня назад вас ждал. Думал, когда в Ригу назад поедете, навестите старика.

Насколько я помнил, старику к нынешнему моменту едва перевалило за тридцать. Тридцать два, что ли. Но это все ерунда. Нравится человеку ощущать себя умудренным опытом аксакалом, да ради бога. Я считаю, что великие люди могут позволить себе быть чудаковатыми. Меня же заинтересовал вопрос, откуда Татищев мог знать, что я к нему захочу заехать.

Словно отвечая на невысказанный вопрос, Татищев, покровительственно похлопал меня по плечу:

— Ну что вы, батенька, Андрей Борисович, не удивляйтесь, у каждого свой Дар. Впрочем, вы хотели переговорить, пойдемте поболтаем, как говорится, тет-а-тет, а то у вас мало времени. Ваших сподвижников пока накормят обедом в моей столовой, а мы с вами переговорим в кабинете.

Кабинет был увешан картами разных размеров. Я было начал разглядывать их, но хозяин настоятельно пригласил меня за небольшой столик, где был накрыт обед на двоих.

— К сожалению, Андрей Борисович, у нас с вами мало времени. Я завтра уезжаю в экспедицию, а вам скоро станет плохо и очень больно. До этого момента вам желательно успеть вернуться к князю — кесарю, иначе события могут начать развиваться в непредсказуемом ключе.

На мою попытку задать вопросы, Василий Никитич поднял руку в останавливающем жесте!

— Поймите, Андрей Борисович, сейчас надо сосредоточиться на главном. Все вопросы потом. После того как вы вернетесь от Ромодановского или не от него, но то, что вернетесь вероятность есть, а я, в свою очередь, вернусь из экспедиции. Тут вероятность стопроцентная.

И не спрашивайте у меня, Андрей Борисович, что вас ждет впереди. Поверьте, я очень хотел бы вам это рассказать, но не могу.

Видя, что я опять собираюсь задать вопрос, Татищев опять махнул рукой, останавливая меня:

— И не спрашивайте меня, почему не могу рассказать. Не могу, хотя меня никто и не неволит, по достаточно простой причине. Если вы будете знать, что с вами дальше произойдет, то события будут развиваться по-другому и ваши шансы выкрутиться, и без того весьма мизерные, исчезнут совсем. Так, всегда бывает. Так и только так!

Просто поверьте, что Господь наш не посылает нам испытания, которые мы не можем выдержать.

А вот когда вернетесь, мы с вами и поговорим. Про все: и про историю, и про то, что с вами случилось, и про то, что вам делать на этом свете, и про ту самую карту, обрывок которой вы нашли в кармане иллюмината.

А сейчас откушайте, пожалуйста, чем бог послал и в дорогу.

Я ел и не замечал вкуса пищи, так как мысли были заняты словами Татищева.

Пока мы ели, Василий Никитич развлекал меня традиционной беседой всех русских помещиков: о погоде, о собранном урожае, о видах на будущий урожай и еще о чем-то таком светски-сельском. Односложно отвечая на ни ничего не значащие вопросы, я никак не мог отделаться от мысли, что великий русский ученый и путешественник, знает кто я и откуда. И еще тревожил его Дар предвидения. После взятия у меня крови на анализ Ромодановский сразу же спросил о таком же даре. Неужто Василий Никитич тоже…

Здесь поток моих мыслей был прерван резким жжением в районе шеи. Было настолько горячо, что я схватил стоявший на столе кувшин с каким-то холодным морсом, сделал большой глоток, а в остальное макнул салфетку и обмотал вокруг шеи.

— Что началось? — сочувственно спросил Татищев, прервав свои рассуждения на тему перспективности свеклы.

Он тут же позвал сенную девку и велел принести побольше льда. Потом он пригласил моих друзей и сказал, что им пора трогаться в Санкт-Петербург.

Мы быстро погрузились в авалонский экипаж и, как говорится, вдавили педаль газа.

Чем ближе мы подъезжали к городу, тем хуже мне становилось, но я старался не показывать виду, только прикладывал лед к горлу. Но жжение продолжало нарастать. Я даже осмотрел свою шею в зеркало на предмет ожогов, но их не было. Только изредка сквозь прозрачно бледную кожу шеи проступала светящаяся раскаленным красным цепочка.

В один не прекрасный момент жжение стало настолько нестерпимым, что я приказал развернуться и поехать назад, в надежде, что с удалением от города, жжение станет ослабевать. Но не тут-то было.

В обратную сторону мы не проехали и десяти метров, как мое горло сжали стальные тиски. Стальные раскаленные тиски.

Когда мы добрались до Санкт-Петербурга, я был настолько измотан, что еле стоял на ногах. И тем не менее я приказал остановиться в квартале от Тайной Канцелярии, чтобы лишний раз не светить друзей.

К Ромодановскому мы пошли вдвоем с Шереметьевым. Я еле шел. Дышать было нечем. Через сдавленное, словно тисками горло воздух проникал со свистом. И адская боль от жжения и разрывающихся легких заполнившее все мое сознание. Мозг, как пошедший вразнос агрегат за минуту до взрыва, все тратил и тратил и без того дефицитную энергию на мысли о боли.

Боль была внутри меня, я шел по боли, думал о ней, наконец я споткнулся о боль и окончательно погрузился в нее.

Когда на мгновение пелена боли стала чуть тоньше, я сквозь нее увидел лицо Ариэля. Еще через секунду боль еще чуть отступила, спасовав перед интенсивной тряской меня за плечи.

Увидев, что я пришел в себя, эльф перестал меня трясти и с ехидной улыбкой, бросил:

— Что-то вы совсем расклеились, Андрей Борисович, нельзя же так. Я, например, при боли, а вы уж поверьте, мы авалонцы знаем толк в боли, думаю о чем-нибудь приятном и загадочном. Так легче.

Оттолкнув от себя авалонца, я с помощью Шереметьева тяжело поднялся с мостовой и увидел, что свалился я буквально в нескольких шагах от входа во владения Ромодановского.

Я медленно двинулся к входу, размышляя о том куске карты, что мы нашли у Братства.

— Не стоит, благодарности! — раздался мне в спину ехидный голос Ариэля.

Но я не отреагировал. Я шел и думал о карте. Ведь это была действительно карта, — типичная старинная карта. Более того, я такую когда-то видел, вот только надо вспомнить, где и что на ней было изображено. Вспомнить, не вспомнил, но мне сделалось легче. Боль не стала меньше, но она как-то отступила, слегка отделилась от меня.

Это позволило на морально-волевых хоть и на полусогнутых, но добраться до дверей кабинета князя — кесаря.

На первом этаже у меня отобрали оружие, а Шереметьева дальше холла на первом этаже на этот раз не пустили.

Перед тем как войти в кабинет, я собрался, выпрямился, как мог глубоко сквозь боль, вздохнул и открыл двери, сначала наружные, потом внутренние.

Стоило переступить порог и закрыть дверь, как на меня обрушилась новая, еще более сильная волна боли. Настолько сильная, что я наверняка свалился бы замертво, если бы не оперся на стол. Это был конец. Конец моей второй жизни.

Но, прежде чем сдохнуть от удушья и боли, я с рыком ненависти, выпрямился, набрал воздуху и сквозь боль двинулся к Ромодановскому.

Первый шаг — боль затопила все вокруг. Перед глазами на фоне вспышек боли и магической энергии пляшут орки, эльфы, иллюминаты и почему-то рецидивист Бармалей.

Второй шаг — где-то далеко в океане боли затеплилась искра моего Дара. Я потянулся к ней, но рецидивист Бармалей наступил на искру своим грязным гадом, и она потухла.

Я рассердился, гнев переполнил меня, смыл немного боли, и она на мгновение отхлынула от глаз. И в это мгновение я увидел, что почти дошел, остался еще один шаг. И я его сделал.

Я уже собрался вцепиться князю — кесарю в глотку, и тем самым донести до него свое последнее мнение о бессмысленности его методов против меня.

Но рев ненависти застрял в моем измученном горле.

Светлейший князь-кесарь Ромодановский сидел в своем кресле, цветом лица был похож на перезрелый помидор и, хватаясь руками за горло, корчился от боли.

Конец первой книги из серии «Вещий Андрей».

От автора:

Уважаемые читатели, вот и закончилась первая книга, но история продолжается. Читайте с удовольствием и не забывайте ставить лайки:

ВТОРАЯ КНИГА ЗДЕСЬ: https://author.today/reader/420365/3890473