Ты танцуешь на песке одна

Так горяча, что во мне тают снега

Ты танцуешь на песке одна

В море штиля, но в тоске по нам.

PLS – Навылет

Шум в моих ушах мешает концентрироваться на неформальных мужских разговорах за столом, где присутствует единственная женщина – я. Я в подобной компании не в первый раз, и обычно дискомфортного в этом ничего нет, ведь от меня на таких неофициальных встречах ничего не требуется, только улыбаться и иногда подавать голос, но сейчас мне душно…

Мне душно.

Подняв к горлу руку, просовываю палец под высокий воротник своего платья и оттягиваю его вниз.

Я чувствую взгляд, на который хочу ответить!

Встретить его со всем своим хладнокровием и самообладанием, но для этого я хотя бы должна была быть готова. Должна была знать, КОГО увижу сегодня вечером, и пережить всю эту карусель кружащих меня эмоций наедине с собой, а не на глазах у такого количества свидетелей.

Нам с Егором уступают большой кожаный диван, Андрей и двое мужчин, имена которых я сейчас не в состоянии запомнить даже на час, садятся за стол так, что Градский оказывается напротив нас с Рязанцевым.

Я все же поднимаю глаза. Хладнокровно или нет, но мне это необходимо.

Он смотрит прямо на меня. Смотрит через стол без напряжения, каких-то эмоций, но неотрывно. На мое лицо, волосы. Больше всего на мое лицо.

Изнутри меня обжигает ядовитым кипятком.

Зачем он смотрит? Что ему нужно?! Пять лет. Пять гребаных лет прошло!

Я уже не та двадцатилетняя дурочка, которая верила в любовь и не верила в секс без любви. Я научилась трахаться без чувств, как он и завещал, и мне это понравилось. Да, понравилось. Зачем что-то отдавать, когда можно только брать, брать, брать.

Мои глаза предательски фиксируют все. Все. То, что он сменил прическу, теперь он носит более короткую и консервативную стрижку. То, что уголки его строгих губ опустились, будто он редко улыбается, а морщинки на лбу стали глубже: в двадцать шесть они были еле заметны, теперь же делают его старше, грубее, серьезнее. То, что он стал чуть крупнее, будто нарастил мышцы на крепком торсе, хотя он жилистый и гибкий, как и прежде.

– Град вчера прилетел, – говорит мой брат, хлопая своего некогда лучшего друга по плечу.

Я знаю, что последние пять лет они поддерживали связь, но общались урывками. Андрей занимался расширением своего бизнеса. Вместе с Рязанцевым они строят дома на Бали, и продают их клиентам Андрея через его фирму. Мой брат и Градский изредка встречались за границей, когда их местоположение совпадало, ведь Влад менял страны как перчатки. Англия, Япония, Китай, Индонезия…

Я не знала, увижу ли его когда-нибудь снова.

Отголоски тех дней, когда я металась внутри себя от этого понимания, тупой фантомной болью отдаются в груди.

Мне надоело себя мучить. В какой-то момент я перестала следить за перемещениями Градского по свету. Перестала следить за его жизнью, убегала от новостей о нем как могла. Я знала главное – он был далеко и возвращаться не собирался.

Что изменилось теперь?!

Те дни, наш ненормальный чокнутый роман без правил, которые Влад так не любил… никто о нас не знал. Никто, кроме моей подруги. Эти дни были только нашими. Только моими. Фейерверком из моих чувств и эмоций. Даже спустя годы они тлеют в душе воспоминаниями, к которым я боюсь прикасаться…

Я ни о чем не жалею. Не могу жалеть.

– Надолго ты у нас? – подаю голос, решаясь задать вопрос, который рвется из меня, как неуправляемый кашель.

Мне нужно знать, необходимо.

– У вас? – забавляется он моей формулировкой, чуть выгнув прямые темные брови.

– Да, у нас, – повторяю спокойно, забирая у официанта свой бокал с игристым.

– Еще не решил, – отвечает Влад без тени веселья или лени.

Моего плеча касается рука Егора, и он по-свойски прижимает мое тело к своему боку.

Влад провожает этот жест глазами, но выражение его лица настолько закрытое и нечитаемое, что я просто отворачиваюсь.

От звуков его голоса внутри что-то с надрывом трескается. Пять лет. Я не видела его пять гребаных лет.

– Один бокал, и уходим, – напоминает Рязанцев, повернув мое лицо к себе.

Его пальцы держат мой подбородок. Он оставляет поцелуй на моих губах и заглядывает в глаза.

– Да? – спрашивает с нажимом.

Я готова выпить этот бокал залпом. И я готова уйти. Сбежать. Поэтому тихо отвечаю:

– Да…

– Егор, пошли покурим, – Андрей кивает на двери веранды, которая есть в этом заведении. – Китайцев обсудим, пока ты не ушел. Эти ребята такие прыткие, что я их боюсь. Как ты жил среди них, ниндзя? – а это уже обращение к Градскому.

– Я жил в Тибете, – поправляет тот.

– Медитировал? – усмехается Егор.

Он снимает с моего плеча руку и поднимается из-за стола вслед за Андреем.

– Вроде того, – отвечает на его вопрос Влад, откинувшись на спинку стула. – Искал себя.

Егор и Андрей скрываются на веранде, которую со своего места я вижу отлично.

Недавно мой брат начал курить, отчитывать его за это сложно. Чем больше ответственности у него появляется, тем сильнее портится его характер, в нашу последнюю встречу мы даже поссорились.

Несколько минут я рассматриваю обстановку. Болтаю игристым в бокале и проверяю телефон. Все что угодно, лишь бы не смотреть перед собой, на сидящего напротив мужчину.

Двое гостей, владельцы юридической фирмы, с которой брат планирует сотрудничать в ближайший год, отправляются к бару, оставляя нас с Градским за столом наедине.

Мне приходится перевести на него глаза, потому что я не собираюсь вести себя по-детски.

Влад никуда не планирует уходить.

Он подносит к губам маленькую чашку черного кофе, который пьет этим вечером, глядя на меня поверх нее.

Теперь, когда мы одни, я чувствую его присутствие острее в сотню раз!

Ему тридцать один. Несмотря на наше общее прошлое, мужчина, сидящий передо мной, – незнакомец.

Я не знаю, о чем с ним говорить. Не знаю даже, хочу ли. Может быть, я хочу уйти и больше никогда его не видеть. Выжечь, вытравить его из головы, как уже делала однажды, но на мое горло давит неожиданный предательский ком, и я злюсь на себя за то, что даже пять лет спустя не могу смотреть на него без разрывающих душу эмоций.

– Нашел? – спрашиваю, глядя на Градского.

Я не пытаюсь придать своему голосу дружеский оттенок, не пытаюсь быть приветливой и радушной. Я хочу быть самой собой. Рядом с ним я никогда не носила маски, а если и носила, они быстро с меня слетали.

– Что? – уточняет он.

– Ты нашел себя?

Он трет пальцем край кофейной чашки, глядя в нее пару секунд, а когда поднимает глаза, говорит:

– Это долгая история, Арина. Хочешь послушать?

– Нет… – выдыхаю. – Но я рада, если у тебя получилось и теперь ты счастлив.

Я ничего не хочу о нем знать. Ничего… мне это не нужно…

Смотрю поверх его плеча на дверь веранды с надеждой, что мужчины скоро вернутся.

– А ты счастлива? – Хриплые нотки в его голосе путают мои мысли.

– У меня все хорошо, – отвечаю быстро.

– Когда ближайший концерт? Хочу тебя послушать.

От последнего замечания меня бросает в жар.

За этими словами я чувствую пошлый подтекст, и смотрю на Градского с подозрением.

Влад невозмутим.

Пьет свой кофе как ни в чем не бывало и смотрит на кулон у меня на груди.

Я трогаю подарок Рязанцева пальцами.

Раньше я носила другой. Простой серебряный скрипичный ключ на длинной цепочке. Подарок Градского.

– Я больше не играю, – говорю ему.

– Не играешь? – переспрашивает, будто не расслышал.

– Нет.

Брови Влада сходятся на переносице, глаза впиваются в мое лицо, будто пытаясь разобраться в том, что здесь происходит.

Это не его дело.

Раньше музыка была моей жизнью. Я должна была стать дипломированным музыкантом. Пианисткой. А потом я передумала и бросила учебу.

Ладони потеют. Дыхание учащается. Похоже на одну из панических атак, которые после беременности у меня иногда случаются.

Мой телефон вибрирует, и я опускаю глаза.

– Прости, мама звонит. – Схватив с дивана сумочку, я выскальзываю из-за стола и пробираюсь к выходу, жестом показывая выходящему с веранды Егору, что подожду его на улице.

– Как называется вот эта часть? – показываю пальцем на нотную линейку. – Повторение?

София вдумчиво изучает лежащие перед ней ноты, склонив над ними кудрявую головку.

– Реприз… – выговаривает она, вместо буквы «р» произнося «л».

– Правильно, – улыбаюсь, потрепав ее по волосам. – А в целом как называется это произведение?

– Менуэт…

Закусив губу, смотрю, как Софа ведет пальчиком по бумаге, изучая написанные там ноты. Мы забрались в кровать после завтрака, не снимая пижам. И дочь вместе с игрушками принесла мои старые нотные листы, которые я отдала ей на растерзание. Я не думала, что музыка может ее заинтересовать. Не слушала классику, пока дочь была у меня в животе, и не играла сама. Ее интерес зародился сам собой, а может, в этом ему помогли мои родители.

– Правильно, – снова улыбаюсь. – А что такое менуэт?

– Это… – она шевелит губками и поднимает на меня ясные глаза. – Танец…

– Да. – Заправляю ей за ухо маленькую кудряшку и целую в макушку.

– А кто это написал?

– Моцарт?

Моцарт.

– Да…

На секунду меня вышвыривает из реальности прямо в бар с неоновой красной подсветкой, где позавчера вечером я лицом к лицу столкнулась со своим прошлым. Наверное, со мной что-то не так, раз мысли опять и опять туда возвращаются. Вернее, к нему. К Владу.

Он изменился, и это не дает мне покоя. Будто внутри меня есть щупальца и они тянутся к этому новому Градскому как к источнику пропитания.

Меня не гложет чувство вины перед Рязанцевым за то, что сбежала от него и нашей близости под выдуманным предлогом, но мне показалось, будто его это разозлило. Я соврала. Сказала, что у Софийки поднялась непонятная температура. Никогда раньше не шутила такими вещами, но мне нужно было побыть одной, и наша совместная с ним дорога за город стала для меня пыткой. Он весь путь молчал. Я не пыталась сгладить ситуацию, для этого в моей голове не было места. Мы никогда не ссоримся, всегда решаем наши проблемы без ссор и криков, но свою новую проблему я никогда не смогу с ним обсудить.

Может быть, если я спрячу голову в песок, моя проблема рассосется сама собой?

Звонок в дверь заставляет меня встать с кровати и пойти открывать.

– Это Кристина?! – Дочь бежит за мной, стуча босыми пятками по полу. – Она останется со мной, и мы будем играть в больницу? – радостно звенит ее голос.

Никакой температуры у нее нет, и вообще она болеет очень редко, несмотря на то что недавно начала ходить в детский сад, но ролевые игры с Крис в доктора и пациента у нее самые любимые.

Я очень надеюсь, что это Кристина.

Если нет, у меня все шансы опоздать на работу, ведь я даже не начинала приводить себя в порядок. Сегодня у меня выходной, но Андрей позвонил и попросил приехать на несколько часов.

Примерно год я работаю в фирме брата, в основном удаленно, но пару раз в неделю выезжаю в офис. Я организовываю сделки с недвижимостью. Год назад я об этой сфере ничего не знала, теперь же я в штате Андрея, и мое направление – балийская недвижимость. Это смешно, ведь сама я там никогда не была. Я никогда не занималась документами, и в самом начале мои мозги раз в неделю перегорали от притока информации, которую пришлось усваивать.

Крис ураганом залетает в мою квартиру, сваливая на комод свои вещи: сумку, пиджак и какие-то документы. Им достается больше всего. Подруга швыряет папку так, будто от нее воняет.

– Привет… – буркает мне и улыбается моей дочери. – Привет, конфетка…

– Целоваться! – хихикает Софи.

Крис наклоняется и оставляет на ее вытянутых в трубочку губах легкий поцелуй.

Она взвинчена, на щеках красные пятна, распущенные волосы слегка взлохмачены, и все это не особо вяжется с ее одеждой – на ней юбка-карандаш и белая заправленная в нее блузка.

– Ты что, сегодня работаешь? – удивляюсь.

Она рекламщик в одной небольшой фирме, из которой давно мечтает уволиться.

– Нет… – отвечает. – Я была у адвоката. Консультировалась.

– Какого адвоката? – выгибаю брови.

– По разводам.

Она посылает мне очень говорящий взгляд, таким образом прося ни о чем не спрашивать.

– Потом… – молит, роясь в своей сумке.

Она вышла замуж в прошлом году. Из всех сумасшедших поступков в ее жизни этот, на мой взгляд, действительно был ошибкой. Я пыталась ей об этом сказать, но она запретила касаться темы своего «выбора». Ее муж двадцатидвухлетний избалованный отцовскими деньгами кретин, с которым я стараюсь общаться как можно реже.

– Я в душ. – Быстро ретируюсь, оставляя Софию на попечение Крис.

Я боюсь доверять дочь няням. Полагаюсь только на самых близких людей. Родителей, брата и единственную подругу. Я знаю, из-за этого возникает куча проблем, но я просто не могу. Не могу доверить ее постороннему человеку и не сойти с ума, каждую минуту дергаясь и проверяя телефон. Немного спасает частный детский сад, расположенный недалеко от офиса и моей квартиры. Там есть камеры, и я могу подглядеть, чем занята моя малышка в течение дня.

– Что нового? – спрашивает подруга, когда я усаживаюсь перед зеркалом, чтобы сделать себе быстрый макияж.

Софи прыгает на кровати, под грохот из музыкальной колонки.

Крис пьет кофе, присев на крышку пианино, которое в моем доме давно заросло пылью и превратилось в склад нашего с дочерью хлама. Ей пора знакомиться с клавишами, но я… оттягиваю этот день уже несколько недель. Не потому что ленюсь разбирать бардак, которым завален инструмент, а потому что… я… просто не могу…

Глядя на Кристину через зеркало, я не могу вот так с разбегу сказать то, что должна. Поделиться с ней своими новостями. Слова стрянут у меня в горле как заколдованные.

Рисую стрелку на веке, но из-за волнения она выходит как попало. Стираю, бросив карандаш на стол.

– Градский в Москве, – говорю быстро.

Крис давится кофе, расплескав немного на блузку.

– Че-е-ерт! – рычит, вытирая ладонью коричневые пятна. – Надолго?

– Он не сказал.

– Вы виделись?!

Подняв на нее лицо, я медленно киваю, опять вспоминая встречу, после которой почти не спала.

– Неспециально. Он приехал не ко мне, – выплескиваю из себя смешок.

– Зачем вообще притащился? – шикает Крис.

– Мне все равно…

– Может… – Она кусает губы. – Может, нам уехать в отпуск? Ты, я и София. Мы пять лет вместе не отдыхали, выходные у вас на даче не в счет…

– Ты предлагаешь мне сбежать? – Мы переглядываемся.

– Может быть, – тихо говорит она. – Я переживаю. Я видела, помню, что было с тобой после катка по имени Градский. Такое не забывается.

– Такого больше не будет. Я тебе обещаю, – произношу, отворачиваясь к зеркалу. – По-моему, мои родители еще не пришли в себя после нашей последней поездки.

Мы смотрим друг на друга, и Крис первая прыскает от смеха.

– Наверняка, – кивает она. – Они ждали с турецкого курорта сувенир, а ты привезла ребенка. Такое тоже не забывается.

– О да… – Встаю, собираясь одеться.

Я выбираю бежевое платье со строгой юбкой по фигуре до колена. И туфли-лодочки, в которых была позавчера в баре.

Я помню все. Даже белье, которое было на мне в том чертовом баре. А еще я помню каждую секунду нашего разговора, каждый взгляд, которым мы обменялись, и хочу распять себя за это.

Пока я еду в офис, мое настроение портится. Пляшет. Скачет оттого, что в груди поселилось тревожное беспокойство. Оно выбивает меня из колеи. Переворачивает с ног на голову привычные вещи.

За рулем машины я остаюсь наедине с собой и могу себе не врать. Мне не все равно. Появление Градского растревожило темные закоулки моей души, к которым давно никто не притрагивался, даже я сама.

Я хочу, чтобы он поскорее убрался из города и из страны.

Чтобы наши с ним судьбы опять стали параллельными прямыми без точек соприкосновения.

У меня все отлично.

Я ничего не хочу менять!

Моя жизнь отлаженная, выстроенная правильно. У меня все отлично. Все так, как мне нужно. У меня есть работа, мужчина, с которым мне чертовски комфортно, и чудесная дочь. Мой собственный центр вселенной.

Вхожу в офис Андрея, чуть опаздывая, поэтому мне приходится ускорить шаг.

Каблуки бодро стучат по начищенному до блеска мрамору вестибюля, к груди я прижимаю рабочий планшет и телефон.

Брат торопился на какую-то встречу, и из его слов я толком не поняла, что ему от меня понадобилось. Он просил приехать к десяти, но внутри малого кольца пробки, а я не особо искусный водитель. Я всего полгода за рулем, даже навигатор не спасает мою маневренность.

Помощница Андрея говорит, что брат уехал из офиса полчаса назад, а меня ждет новый клиент, которого наш босс велел передать мне.

– Ясно… – Забираю у нее брошюрки и прижимаю к груди вместе с планшетом. – Там? – киваю на дверь в конце коридора.

Своего кабинета у меня нет, обычно я встречаюсь с клиентами там, в зале для переговоров.

– Да. Кофе принести?

– Да, зайди через пару минут, – прошу и делаю глубокий вдох, чтобы выровнять немного сбившееся дыхание.

Пройдя по коридору, нажимаю на ручку и тихо вхожу в комнату, залитую утренним солнечным светом.

Сердце пропускает удар, дыхание снова сбивается, потому что за столом лицом ко мне сидит Градский, который вскидывает голову и удивленно смотрит на меня в ответ.

– Привет, – произношу хрипло и злюсь на себя за то, что голос подводит.

– Привет…

Он убирает телефон, в котором копался. Кладет его на стол экраном вниз, чуть сдвинув брови на лбу.

Я в неменьшем ступоре.

Мне нужна минута, чтобы собраться.

Чтобы перестать смотреть на его лицо с интересом, зародившемся на клеточном уровне, который мне необходимо победить.

Отворачиваюсь, закрывая за собой дверь, и, воспользовавшись моментом, прочищаю горло. Пытаюсь придать лицу спокойствие и хладнокровие, и у меня это получается. Возможно потому, что я была готова увидеть его снова, хотя не думала, что это произойдет вот так скоро. Один на один.

– Извини, опоздала. Пробки. – Отодвигаю для себя стул через одно место от Влада.

Нас разделяет почти метр, и мне этого мало. Хочется оказаться в другом конце комнаты, а еще лучше – на улице.

Раскладываю перед собой буклеты и планшет, телефон опускаю экраном вниз, так же, как и Градский, и наконец-то поднимаю глаза.

Он одет в джинсы и серую футболку. Неформальный настолько, насколько это возможно. Футболка идет ему не меньше, чем деловой костюм. Она подчеркивает отличную форму и то, что на правильном питании у него пунктик.

Андрей мог бы предупредить. Мог бы предупредить меня, черт возьми!

В последнее время в голове моего брата такая каша, что ему не помешал бы отпуск. Я не знаю, говорили ли они обо мне хоть когда-нибудь. Судя по всему – нет, иначе его друг не был бы так удивлен сейчас.

– Я сам только что приехал, – Влад смотрит на буклеты и возвращает взгляд к моему лицу. – Ты работаешь у Андрея? – спрашивает с легкой озадаченностью.

– Да, уже больше года.

Я не собираюсь ему рассказывать, как дошла до этого, поэтому быстро перевожу тему:

– Так что тебя интересует в Индонезии? Конкретно вилла на Бали? Или рассматриваем и другие острова?

– Погоди, – тянет Градский. – Ты забросила музыку ради работы риелтором?

Я слышу в его голосе разочарование, какое слышу каждый раз от любого из тех, кто знал меня как повернутую на музыке студентку консерватории.

– Музыка меня больше не интересует.

– Почему?

Болтать с ним как старые добрые друзья? Обходить углы. Делать вид, будто той недели нашей жизни никогда не было или она в таком далеком прошлом, что и вспоминать не стоит?

Я думала, что способна на такое, если придется, но сейчас понимаю – нет. Мои нервы натянуты и звенят вкривь и вкось, как гитарные струны под пальцами дилетанта.

– Это долгая история, – небрежно взмахиваю рукой. – А у меня времени мало, – натягиваю на лицо улыбку. – Так значит, Бали? Смотрим виллу, апартаменты или таунхаусы? – Беру в руки один из ярких буклетов.

Влад изучает меня пристальным взглядом бесконечно долгие секунды, в течение которых мы зависаем в тишине. В задумчивости он стучит пальцами по бедру, обтянутому голубой джинсой, и наконец-то прерывает эту молчанку, отвечая:

– Вилла в кондоминиуме в Zen Quarter, – произносит на идеальном английском. – Возможно California quarter.

Он подается вперед и упирается локтями в колени, наблюдая за мной из этой позиции. Наблюдая. Раздражающе пристально и не скрывая этого. Я ощущаю его внимательный взгляд каждой клеточкой своего тела. На лице, плечах, груди и скрещенных лодыжках.

Это нервирует.

Кожа покрывается мурашками.

– Хороший выбор… – Ныряю в планшет, концентрируя на нем внимание. – В «Калифорнии гарден» виллы дешевле.

Молча листаю предложения в оговоренных районах. Секунды тянутся бесконечно долго, словно кто-то решил подшутить надо мной и поставить время на паузу. Я продолжаю чувствовать на себе его взгляд и уже готова попросить, чтобы прекращал пялиться, но от необходимости творить глупости спасает ненавязчивый стук в дверь.

Наталья, помощница Андрея, заходит в переговорную, держа перед собой поднос. На нем небольшой кофейный набор и два стакана с водой.

– Кофе… – предлагает выверенным профессиональным голосом. – Сахар? – интересуется у Влада.

Тот отрицательно качает головой, вновь обращая ко мне взгляд.

Успеваю отвести свой до того, как наши глаза опять встретятся.

– Ты определился с количеством спален?

Жду его ответа, глядя на дисплей, по которому бездумно скольжу пальцем.

Мой вопрос гораздо больше, чем просто рабочий момент. В нем много опасного смысла для меня, ведь прямо сейчас я узнаю, есть ли у Градского семья.

У него нет кольца, но ведь это ничего не значит, уж я это точно знаю. Пять лет назад он был женат, и об этом никто не знал. Мало кто, по его же собственным словам.

– Четыре спальни, – отвечает он, когда Наталья выходит за дверь, оставляя нас наедине. – Одна хозяйская, две гостевые и детская.

Я делаю бессмысленную пометку у себя в блокноте, зависнув на секунду.

Детская.

– Бассейн?

– Конечно.

Внутри меня скручивает.

Я и была, и не была готова. Я не хотела ничего о нем знать, но реальность тычет меня носом в его дела против моей воли!

Глушу любые чувства, замораживая их в зародыше.

Я спрашиваю его о предпочтительной удаленности от основных точек инфраструктуры и понимаю, что обсуждаемые районы острова он знает гораздо лучше меня. Знает как человек, который прожил в этом регионе какое-то время. Он разбирается в вопросе. Судя по всему, решение приобрести там недвижимость не секундный порыв. В любом случае это хорошая инвестиция. Кому, как не ему, об этом знать, ведь инвестиции – его работа.

– Ты там был?

– Да, – отвечает, поднимая чашку с кофе. – Жил там последний год.

– Тогда ты знаешь, что на этом побережье много местных, это не всем подходит. Еще там почти нет хороших школ и медицина ниже среднего… Может быть, для ребенка лучше подойдет… – Хмуря лоб, листаю страницы лежащего передо мной каталога.

Я не успеваю закончить свою нервную мысль.

Он обрубает ее спокойным заявлением:

– У меня пока нет детей. И эти районы активно развиваются. Слишком много новой недвижимости, инфраструктура не будет стоять на месте.

Пока нет детей.

То есть, он их планирует. Это нормально даже для него, чему я должна удивляться?!

Меня смущает то, что он дает мне урок, а не наоборот. Это моя работа: знать о недвижимости в продаваемом месте все. Но сейчас все, о чем я могу думать, – что верну этого клиента своему брату вместе с пожеланием катиться в задницу.

Пусть катятся туда оба.

– Ладно… посмотри тогда вот эти два варианта. Это то, что можно оформить в собственность прямо сейчас, сегодня. Это на тот случай, если ты спешишь. Если нет, я поищу еще и подготовлю тебе полное портфолио.

Мазнув взглядом по открытым на моем планшете вкладкам, Влад спрашивает:

– Ты нервничаешь?

Сжимаю пальцами планшет.

– Да, – смотрю на Градского. – Не могу вспомнить, выключила утюг или нет.

Он кривит губы в так хорошо знакомой мне усмешке.

В ответ на нее стрелой меня пронзает ощущение, что изменения в нем только видимые, а не проросшие с корнем. Что он такой же, каким я его помню. Но это не может быть так. Он другой… он изменился. Он и раньше был уверен в себе, а сейчас… от него веет внутренним спокойствием. От его глаз, от его движений, от тембра его голоса. Оно ощущается даже в воздухе.

Эта энергия слишком волнующая, чтобы я могла ее игнорировать. Слишком притягательная.

– Я не кусаюсь, Арина. Расслабься.

Сказав это, он демонстрирует свой собственный совет: откидывается на стуле, устраиваясь в нем поудобнее. Широко разводит колени, выдвигая ноги вперед и складывает руки на животе. На его лице полное умиротворение и согласие с миром, только серые глаза цепко следят за моей реакций.

Я подсознательно ищу в каждом его вопросе подвох. В задницу все его провокации!

– Зато я умею кусаться, – сообщаю ему.

– Интригующе… – вскидывает он бровь.

Это не похоже на беседу двух старых приятелей. У меня от напряжения покалывает затылок. Запустив руку в не до конца высохшие волосы, пропускаю их сквозь пальцы, вновь ощущая, как Влад смотрит. Пялится.

– Так что насчет этих двух домов? – закрываю тему, глядя на него с вызывающим профессионализмом.

– Какой нравится тебе?

– Мне? – тоже выгибаю брови.

– Да. Тебе. Ты, наверное, их все хорошо изучила.

– Мне нравится вот этот. Без детской.

– Почему?

– Потому что в такое райское место люди приезжают трахаться.

Я наслаждаюсь повисшей тишиной.

Наслаждаюсь тем, что ему нужно время, чтобы ответить на мою провокацию, раз уж он решил, что может провоцировать меня из позиции своего железобетонного умудренного дзена.

Градский обводит мое лицо глазами, глядя исподлобья.

Ему идет новая стрижка, и я, разглядывая его при дневном свете, обнаруживаю еле заметную седину на висках.

– Времена меняются, – замечает наконец-то. – Плюс, по опыту своих друзей знаю, что одно другому не всегда мешает.

– Ты спросил мое мнение, я его озвучила, – пожимаю плечом.

– Отлично. Продолжим? – кивает он на мой планшет.

– Я уже поняла твои запросы, – отвечаю, собирая со стола брошюры. – Я подготовлю вариантов пять или семь, чтобы сузить круг поисков, и пришлю тебе на почту. Если ничего не приглянется, будем делать подборки до победного. Мы организуем рум-тур по видеосвязи и посмотрим дома изнутри, у нас там есть свой офис, не волнуйся. Оформление всех документов, как ты знаешь, мы берем на себя, тебе даже не обязательно оставаться в Москве.

– Ты сегодня здесь только из-за меня? – спрашивает он, игнорируя мой намек на то, что он свободен как ветер и может лететь хоть на Северный полюс, лишь бы там был интернет и телефонная связь.

– Это моя работа, – пожимаю плечом и встаю. – Нет ничего ужасного в том, что из-за тебя мне пришлось выехать в офис.

– Тебя подбросить? – Влад тоже поднимается на ноги, пряча руки в передние карманы джинсов.

– Я на машине, – бросаю на ходу, огибая стол.

– Ты водишь машину? – Снова удивление, заставляющее меня остановиться.

– Да, вожу, – смотрю на него через плечо.

– Помню, ты собиралась никогда не садиться за руль. Я начинаю бояться…

Мое терпение лопается.

Чего он добивается?!

– Все меняется, как ты и сказал, – говорю ему. – Прошло пять лет, Влад. Ты больше обо мне ничего не знаешь, я о тебе – тоже.

– Давай это исправим, – вдруг предлагает он. – Поужинаем?

Я запинаюсь с ответом. Смотрю на него, замерев на месте.

Мою заминку выдает все. То, что рука зависла над дверной ручкой, и то, что смотрю на него не моргая.

Он ждет моего ответа с ненавязчивым вопросом на лице, но глаза по-прежнему буравят мои, считывая реакцию.

На секунду меня обступают сомнения.

Это оливковая ветвь? Ее он предлагает?

Мы могли бы… остаться друзьями?

Ведь мы не враги.

Просто поужинать. В этом нет ничего ужасного.

Я медлю и медлю с ответом, затягивая паузу, и вижу, как дергается мускул на щеке Влада, внося крошечный диссонанс в спокойствие, которым он так щедро делится со мной сегодня.

– Сегодня я ужинаю с Егором, – отвечаю, откашлявшись.

– Мы можем поужинать после твоего ужина с Егором, – невозмутимо предлагает Градский.

– После ужина с Егором я планирую отправиться к нему домой, – сообщаю, расставляя все точки над i.

Он чешет языком зубы, сопровождая мой ответ недолгим молчанием.

– Я много чего пропустил, да?

– Ничего для тебя важного. До встречи. – Развернувшись на каблуках, открываю дверь, чувствуя, как предательски дрожат руки.

– Мама, смотри! – голос Софийки звонким писком долетает до нас с матерью. – Вот как я могу!

Она отталкивается ногой в голубой сандалии от парковой дорожки и пристраивает ее на доске самоката, катится вперед на пару метров, после поворачивает самокат, как лихой байкер свой мотоцикл, так что юбка ее белого сарафана взлетает и кренится вбок вместе с ним. Тут же спрыгивает с самоката и, широко распахнув глаза, ждет наших с мамой восторгов.

– Осторожно! – Мама прижимает к груди руки и сетует, повернувшись ко мне: – Это не опасно?

– Нет. Так она учится лучше чувствовать свое тело и координацию, – объясняю, продолжая следить за дочерью, находящейся в десяти метрах от нас.

Здесь слишком много детей, но у моего ребенка ярко-красная панамка на тот случай, если я вдруг упущу ее из вида. Это мой пунктик. Я всегда боюсь потерять ее из вида…

Крутясь на месте, дочь борется с рулем и разворачивает самокат в обратную сторону. Перебирая ножками, запрыгивает на него, и едет к нам, сосредоточенно выпятив губу. Ее кудряшки из-под панамки развеваются в разные стороны, а глаза цвета сухого асфальта блестят смехом и весельем, как и у всех детей на площадке вокруг нас.

Этот парк расположен недалеко от нашего дома, и летом в жару мы здесь частые гости. Здесь густая посадка деревьев, кроны защищают от солнца и иногда от дождя. Софи успела завести здесь несколько друзей, с некоторыми моя мама обменялась телефонами, чтобы у них были совместные прогулки.

– Мне не нравится эта забава… – негодует мама. – Она и без этой штуки обо все спотыкается…

– Именно поэтому ей и нужна эта штука, – внушаю я.

Софи аккуратно кладет самокат на землю и, разбежавшись, летит навстречу, врезается в мамины ноги, обнимая ее колени.

– Ба! – выдыхает. – Я так тебя люблю…

Моя дочь любит всех. Из множества выученных за четыре года жизни слов «я тебя люблю» у нее самые любимые и самые частые.

С лицом моей матери происходят невообразимые превращения. Сначала блаженная улыбка, потом нежность, потом мама поджимает губы, будто собирается расплакаться…

– Ох, мой ангел… – Склонившись, она целует макушку Софии, приобнимая ее малюсенькие плечики. – Бабушка тебя тоже очень любит…

– До луны и обратно?

– До луны и обратно, много-много раз.

– Я хочу посмотреть белочек… – объявляет дочь, требовательно дергая бабушку за юбку.

– Сейчас маму проводим и пойдем смотреть белочек…

– Мамочка, ты опять уезжаешь? – Поднимает на меня еще секунду назад веселое лицо.

Теперь на нем печаль, и я вздыхаю.

– Мы же с тобой об этом сегодня говорили. – Поправляю ее панамку. – Сегодня вторник, помнишь?

– Да… – Ковыряет пальчиком застежку на сумке своей бабушки.

Сердце обливается кровью, когда она так делает. Грустит и дует губки, заставляя меня не хотеть ничего, кроме того, чтобы остаться с ней и обниматься.

Уже несколько месяцев я приучаю ее к тому, что по вторникам у меня дела. Железобетонно по вторникам мы встречаемся с Егором. Это тот день недели, который я ему обещала. Который мы оба стараемся «не пропускать». В другие дни недели его могут сорвать на какую-нибудь встречу, или я могу оказаться слишком уставшей. Вторник. Это удобно нам обоим.

Я роюсь в сумке, ищу свой звонящий телефон и отвечаю, отвернувшись к жужжащему проспекту.

– Алло… – говорю в трубку.

– Я на месте, – сообщает Рязанцев.

– Хорошо, – отвечаю и запинаюсь.

За оградой парковых ворот синим всполохом на фоне заходящего солнца возникает синий «БМВ» с тонированными стеклами, от вида которого у меня внутри на секунду подбрасывает все органы.

Эта вспышка паники проходит так же быстро, как и появилась, оставляя меня с колючими мурашками вдоль позвоночника и частичной потерей слуха.

Дура.

Это не машина Градского. Просто очень похожа. Когда-то у него была такая же. Почти точь-в-точь, по крайней мере, по цвету. Такой ни с чем не спутаешь. Я просто ненормальная, разумеется, той машины у него уже давно нет.

Жду, пока успокоится разогнавшийся пульс, ища взглядом дочь.

С появлением в городе Влада я обращаю внимание на вещи, до которых мне много лет не было дела. Старые раны начали вскрываться и кровоточить против моей воли, но мне уже не больно, только дискомфортно! Я хочу в это верить, и не врать себе, особенно по чертовым вторникам.

Софи опять взялась за самокат и чертит на нем вокруг нас с мамой круги, под тихое причитание той об осторожности.

Смех дочери залечивает любые мои душевные рубцы, он заразительный и живой. Настоящий.

Словно через вату слышу голос Егора в динамике.

– Арина? – зовет он, кажется, уже не в первый раз. – Ты где? Черт.

– Я… прямо у ворот, – отвечаю, стряхивая с себя это секундное оцепенение.

– Я уже иду. Стойте там, где стоите.

Возвращаю телефон в сумку, бросая еще один взгляд на парковку за воротами, но там уже нет той машины, которая чуть не вытряхнула меня из кожи.

Выдыхаю из себя воздух. С облегчением. И заправляя волосы за уши.

Егор появляется через несколько минут, прижимая к своему боку огромного мягкого игрушечного гуся.

Закусив губу, я смотрю на игрушку и перевожу глаза на дочь.

Она прячется за ноги моей мамы, исподлобья глядя на приближающегося Рязанцева.

У нее много подарков от него, но она вообще к подаркам беспечна, тем более к тем, которые ей неинтересны в этот день недели. Я уже не сомневаюсь, что этот огромный гусь будет пылиться где-нибудь в углу ее комнаты.

Софийка стесняется Егора и немного боится. Возможно, потому что он крупный мужчина и редко улыбается, возможно, потому, и это мне кажется самым вероятным, что она ревнует меня к нему и ко вторникам.

Понятия не имею, что с этим делать, но в этом вопросе ее упрямство мне нужно переломить. Она не любит, когда при ней он меня целует или трогает, поэтому я попросила его не делать этого. С этим я тоже пока не знаю, что делать.

– Добрый день, – Рязанцев кивает маме и смотрит на меня. – Привет…

– Здравствуй, Егор, – улыбается ему мама. – Как у тебя дела?

– Отлично, спасибо, – отзывается он. – Как у вас? Как Альберт?

– Тоже, – вздыхает мама. – Мы не пустили его на марафон в этом году. Теперь расплачиваемся…

Кардиолог запретил моему папе нагрузки, он готовится к операции, и довольствуется прогулками на свежем воздухе, но постоянно ворчит. Даже Софию мы оставляем с ним не слишком надолго, чтобы не утомлять его сильно.

– Я об этом слышал, – хмыкает Рязанцев.

Он тянется за поцелуем, но я в последний момент уворачиваюсь, стрельнув глазами в Софию.

– Потом…

Егор принимает мой сигнал, чуть поджав губы, но соглашается, глядя на мою дочь сверху вниз.

– Привет, принцесса, – говорит, не пытаясь к ней прикоснуться или приблизиться.

София смотрит на него, потом на игрушку и прячет лицо за маминой ногой, и я ее мягко понукаю:

– Поздоровайся с Егором. Он принес тебе подарок.

Она упрямится пару секунд, едва заметно мотнув головой, и я повторяю:

– София.

– Белочка! – взвизгивает и уносится по дорожке, схватив на лету свой самокат.

Упрямая!

Проводив ее глазами, Рязанцев вручает ни в чем не повинного гуся моей матери и сухо обращается ко мне:

– Поехали?

Он не собирается тратить ни минуты нашего вторника впустую.

– Сейчас.

Развернувшись, быстро иду по дорожке и догоняю дочь раньше, чем она успевает разогнаться на своем самокате. Сажусь на корточки, поймав ее локоть, и вижу упрямое выражение на ангельском лице.

– Ты со мной не попрощалась. – Поворачиваю к себе смурную курносую физиономию, легонько надавив пальцем на пухлую щеку.

– Хочу, чтобы ты спала дома, – сводит она бровки.

– Мы же договорились, – напоминаю. – Что такое, маленькая леди?

– Вторники отстой!

– Что?! – ахаю я. – Откуда ты взяла это слово?!

– Влад научил.

Поперхнувшись воздухом, громко спрашиваю:

– Какой… Влад?!

– Из сада…

Черт бы все побрал!

На лбу выступает пот, грудную клетку стягивает от нехватки кислорода.

Тру виски.

Спокойствие, вернувшееся ко мне пять минут назад, превращается во взвинченность, которую задушить можно только бутылкой красного вина!

– Я не хочу больше слышать это слово. – Делаю голос строгим. – Ладно?

– Ладно. Хочу, чтобы ты спала дома, мамочка, – громко всхлипывает Софи, прижимая кулачки к груди.

Ее бездонные серые глаза наполняются слезами. Нижняя губа поджата и дрожит.

Делаю глубокий вдох и нервно оглядываюсь через плечо.

Рязанцев приподнимает руку с часами на запястье, напоминая о времени.

Отвернувшись, смотрю на дочь.

– Хорошо, я вернусь сегодня домой. Но только сегодня. Договорились? И ты сейчас пойдешь со мной и скажешь Егору спасибо за игрушку. Да?

– Да… – шепчет, опустив взгляд, протирая кулачком щеки.

Мы возвращаемся назад и проделываем оговоренный ритуал.

Моя дочь выглядит так, будто ее привели на каторгу, но этот спектакль меня не обманывает. Через пять минут она забудет об этой трагедии и пойдет смотреть своих белочек, выкрутив мне на прощание руки.

Она маленькая, хитрая и упрямая, как баран. Я понимаю это. Понимаю головой, но каждый раз иду у нее на поводу, стоит ее глазам увлажниться.

Сев в машину, я пристегиваюсь ремнем и стараюсь увидеть за оградой парка удаляющиеся силуэты моих мамы и дочери, но мешают деревья и мельтешащие по дорожкам люди.

Изнутри меня подтачивает все тот же червь. Мандраж, от которого хочу избавиться.

– Извини, – говорю Рязанцеву. – Такой у нее характер…

– Я не обижаюсь на маленьких детей. – Егор расслабляется в водительском кресле, выезжая с парковки.

– Зря, – говорю примирительно. – Дети бывают очень жестокими, знаешь? Я не хочу, чтобы она позволяла себе такое.

– Ей всего четыре, Арина. Ей не понравился гусь, я понял. В следующий раз будет пони. Закажи что-нибудь на ужин, – меняет тему Рязанцев, перестраиваясь в нужный ряд.

Я разглядываю его профиль, думая о том, стоит ли его грузить. Софи любит зайцев, и я говорила ему об этом несколько раз, но у него слишком много других забот, чтобы заморачиваться такими мелочами, как детские игрушки.

– Да… – Достаю из сумки телефон, собираясь оформить доставку еды. – Паста? – предлагаю, открывая меню любимого ресторанчика неподалеку от квартиры Егора.

– На твой вкус. С тобой связался организатор мероприятий?

– Вчера…

– Ты любишь усложнять всем жизни, да? – Он посылает мне кривоватую улыбку. – До воскресенья четыре дня, ты следишь за календарем?

– Сегодня вторник, – намекаю ему о том, что слежу. – И это не я решила закатить грандиозную вечеринку в последний момент.

– Ты забила на ситуацию. Поэтому нам пришлось взять все в свои руки.

Я не хочу спорить.

Отвернувшись к окну, говорю:

– Твоя сестра заваливает мои мессенджеры фотографиями цветов и тортов. Это день рождения, а не свадьба. Как бы ей намекнуть?

Перед нами резко тормозит какой-то внедорожник, и Егор ударяет по тормозам, рыча:

– Дебил!

От резкой остановки нас обоих бросает вперед. Когда все устаканивается, я уже не могу вспомнить, о чем мы говорили, поэтому начинаю с главного:

– Я сегодня вернусь домой.

– Ясно, – без эмоций отзывается Рязанцев.

Он не спорит и молчит почти всю дорогу до дома. В его квартире работает запрограммированная климат-система. Я чувствую блаженство от идеальной температуры воздуха, когда заходим внутрь, и сбрасываю босоножки, касаясь ступнями прохладного кафеля.

В наших вторниках все так же идеально запрограммировано. Сначала ужин и обсуждение последних новостей, потом… потом мы занимаемся сексом.

Мой брат срочно улетел в Китай и должен вернуться на неделе. Егор не полетел, чтобы остаться здесь и присмотреть за делами, и, слушая о них, я то и дело теряю мысль, проваливаясь в свои.

Мне есть что ему рассказать об этом дне, но я этого не делаю. Не рассказываю ему о том, что вчера у меня появился новый клиент и что мы оба с ним знакомы.

В отличие от всего остального, это меня не грызет.

Даже спустя время Градский остается чем-то сокровенным и личным. Только моим. Неприкосновенным.

Я просто не могу ни с кем о нем говорить!

Только с Крис, но у нее своих забот выше крыши.

Я без конца гоняю в голове информацию о том, что у него нет детей. И о том, что не хочу знать, есть ли у него жена. Старая или… новая. И о его предложении, которое выбило меня из равновесия.

Я не подобрала для него ни одного дома за вчерашний день, хотя времени у меня было достаточно. Искать, выбирать, подстраиваться под его предпочтения. Вернуть этот проект Андрею – значит повести себя, как капризный ребенок, а я… больше не ребенок… но чувствую себя так, будто запуталась в паутине.

Он предложил ужин. И это то о чем я продолжаю думать.

Быть друзьями с Владом Градским, насколько это глупо? Насколько это реально? Он стал другим человеком? Я точно претерпела необратимые изменения в себе с нашей последней встречи пять лет назад. Моя дочь сделала это со мной, и не только она.

Все эти мысли рождаю сомнения в моей голове. Мысли о том, правильное ли решение я приняла тогда, тогда… в прошлом…

– Я в душ, – говорю Егору, допивая свое вино.

– Угу. – Рязанцев складывает в посудомойку тарелки, бросив на меня взгляд.

Он снял пиджак и закатал рукава рубашки.

Мне привычно видеть его таким, но рой моих мыслей не дает расслабиться до конца. Между нами чувствуется напряжение. Он то и дело всматривается в мое лицо, но никак свои взгляды не комментирует. Моя нервозность такая очевидная?

Оставив одежду на тумбочке в ванной, захожу в душевую кабину и закрываю за собой стеклянную дверь, на пять минут отгораживаюсь от всего мира.

Душевая наполняется паром.

Горячие струи щекочут спину, звук захлопнувшейся двери говорит мне о том, что я больше не одна.

И это тоже привычно: прикосновения Рязанцева к моему телу, его голое тело позади моего, его руки на моих бедрах и между ними.

Когда он возбужден, становится нетерпеливым. Он давит на меня своим напором, сминая в ладонях мою грудь и захватывая ртом мочку уха.

Я упираюсь ладонями в стену и прогибаюсь в пояснице. Закрываю глаза и пытаюсь почувствовать его, расслабиться, отключить голову и получить удовольствие, как делала всегда. Его оргазм дрожью пробирает мое тело, и я жду, пока он схлынет.

– Ты кончила? – хрипит Егор рядом с моим ухом, не переставая его облизывать.

– Да… – шепчу, опустив голову.

Уже сидя в такси, которое везет меня домой, я откидываю голову на спинку сиденья, провожая взглядом ночные огни и думая о том, что сегодня впервые за долгое время соврала Рязанцеву о своем оргазме.

Влад

Кофе в чашке остыл. Пью его мелкими глотками и смотрю на отца, который сидит напротив.

Молчание между нами затяжное, но я не сопротивляюсь. Это не та встреча, которая требует смол-тока.

Он постарел.

Много седины и новых морщин, но вид в целом бодрый, здоровый и привычный.

Завтрак в этом ресторане годный, я здесь уже был пару дней назад. Этот завтрак портит только неловкость, которая сквозит в каждом отцовском слове и в моих словах тоже.

Нам обоим трудно.

Не знаю, о чем с ним говорить. На протяжении последних лет мы почти не поддерживали связь. Сейчас это ощущается особенно остро.

Его тарелка нетронута. Моя тоже.

Зову официанта и прошу себе свежий кофе. Наверное, здесь уместнее коньяк, но я три года не прикасался к спиртному, отвык и просто не охота.

– Будешь еще что-то заказывать? – перевожу взгляд на отца, пока официант здесь.

Беседа у нас не клеится, но к этому не привыкать. Мы всю жизнь общались, как слепой с глухим, так что ничего нового.

На отце неизменный пиджак с рубашкой под ним и сильно поношенные джинсы. Он никогда одеждой не заморачивался, с годами и здесь ничего не изменилось. Ничего, кроме нас самих.

– Для коньяка еще рановато? – то ли спрашивает, то ли утверждает.

Киваю, вертя пальцами вилку по скатерти.

– Так откуда ты приехал? – Он ведет шеей, будто она у него затекла, и его поблекшие серые глаза пытаются поймать мой взгляд.

Смотреть ему в глаза нетрудно. Трудно демонстрировать отсутствие во мне бурных эмоций от этой встречи. Ничего не прятать, показывать все как есть, хотя другого он, наверное, и не ждал.

– Сингапур, Джакарта, Бали… – перечисляю свои перемещения за последние два месяца.

– Ты посмотрел мир, – кивает он. – Многие мечтают, но не у всех получается.

Вряд ли это было моей мечтой, скорее необходимостью. Мне нигде не было места. Дома тоже не было. Лондон вышел временным пристанищем. Дом я так и не обрел. Это мало похоже на реализацию мечты, хотя мечты с годами меняются, но у меня и здесь проблема. Мечты у меня нет.

– Это опыт, – говорю ему. – В любом случае… везде с собой берешь себя.

Он переваривает мои слова, глядя в собственную кофейную чашку. Качает головой, кивая, будто понимает, о чем я.

Общаться вот так – спокойно – для нас непривычно. Я много чего вытворял в юности, а он… всегда закрывал глаза и давал денег. Наверное, именно это и бесило меня больше любых пиздюлей, которые мог бы от него получить. Скорее всего, он не хотел усугублять и без того сложную ситуацию между нами, я же считал, что ему просто было не до меня.

Он спас больше детей, чем вмещает один средний детский сад. Закрывался в операционной и оперировал с утра до ночи, оставляя меня сначала на попечение бабушки, своей матери, которой, в силу возраста, было тяжело справляться с бунтующим подростком, а потом… потом я был предоставлен сам себе, но насаженные с детства принципы не давали творить что-то действительно необратимое вроде тяжелой наркоты.

Если это была его попытка справиться с нашей семейной драмой и потерей младшего сына, я его не виню.

Просто сам не знаю, чего от него жду. Слов «прости меня»?

Наверное, нет.

В какой-то момент эти слова перестали быть мне нужны, но за этим моментом я гнался очень долго.

Мне было десять, когда мой пятилетний брат пропал без вести на крытом центральном рынке, пока мать выбирала овощи, а мы болтались рядом и, кажется, играли в прятки. В такой же летний день, как сейчас, но тот день я почти не помню. Какие-то пестрые картинки без единого целого. Я забыл тот день, единственное, что от него осталось, – тупая пожизненная боль в груди от осознания, что пропавший без вести человек совсем не равно мертвый человек. Именно это не дает покоя, наверное, не мне одному, но я научился с этой правдой жить. Она со мной навсегда. Глядя на отца сейчас, я понимаю, что он научился этому гораздо раньше меня и у него были свои методы, о которых я ничего не знаю и вряд ли хочу узнать.

В нашей истории каждый сам за себя. Точно так же, как и моя мать. Глушить свою правду она отправилась на другой континент в тот год, когда стало понятно, что в семье нас навсегда останется трое. Мне было одиннадцать. Теперь у нее другая семья, двое детей и муж-американец. Ее я тоже не виню. Мне просто на нее плевать, самое дерьмовое в моем отношении к ней то, что осознание – болезненная штука.

– Ты насовсем? – спрашивает меня.

– Нет.

Я не знал, надолго ли сюда еду, но в любом случае теперь не сомневаюсь, что задержусь.

Отец опять кивает и проводит ладонью по лицу.

Прочистив горло, доводит до меня информацию, которой я и так уже владею:

– Я снова женился. Вот так… в шестьдесят лет…

– Поздравляю, – говорю искренне.

Он поджимает губы, хмурит брови и считает нужным объяснить:

– Мы ровесники. Ольга коллега. Хирург, очень хороший. Так вышло, что мы решили жить вместе… уже два года живем. У нее дети, сын – на год тебя моложе, и дочь… студентка… Все медики.

– Не то что я, – кривовато улыбаюсь.

– Я твой выбор уважаю, – говорит слишком громко. – Ты отличный специалист в своей… области.

Снова улыбаюсь сам себе.

Уверен, он и не рассчитывал получить от меня какой-то толк по части династической профессии. Бабушка тоже была хирургом, заслуженным, а я просто трахался и бухал весь выпускной класс школы, и следующий год тоже. Я поступил в университет с опозданием на год. И только потому, что он оплатил обучение.

– Ты бы стал отличным хирургом, – говорит он вдруг.

– Мы никогда этого не узнаем.

Кивок. Седые брови опускаются. Он стучит ложкой по кофейной чашке, говоря:

– Я бы хотел познакомить тебя со своей семьей. Приезжай на ужин. Может, даже не один. Я бы тоже хотел познакомиться с кем-то важным для тебя.

– У меня никого нет.

– Это дело поправимое. Твои годы молодые. Тогда приезжай один.

Предложение бросает меня на стену, которая стоит между нами даже сейчас, спустя годы. Я понимаю, что это лишнее. Мне незачем знакомиться с людьми, с которыми я не собираюсь поддерживать общение. Сближение с ним самим больше чем на пару совместных завтраков в месяц мне тоже ни к чему. Моя жизнь не здесь. Не рядом с ним, а где… я все еще не уверен.  Я все еще ищу свое место, но теперь в состоянии полного контроля над собой.

– Спасибо за предложение, я подумаю, – отвечаю с ободряющей улыбкой.

В его глазах я вижу понимание, что мой ответ означает отказ. Ему придется смириться. Я ненавижу, когда меня к чему-то склоняют против моей воли, поэтому надеюсь, что делать этого он не станет, но ошибаюсь.

– Сын, – смотрит на меня исподлобья. – Пожалуйста, соглашайся. Я бы… очень этого хотел…

– Я подумаю, – обрубаю, проверяя время на своих смарт-часах. – Мне пора. Нужно в банк заехать. Созвонимся на неделе.

– Влад… – Он встает вместе со мной и выглядит так, будто я просачиваюсь у него сквозь пальцы, и сделать с этим он ничего не может.

Я тоже не могу. Я ему не мщу, просто считаю, что наши отношения уже ничто не спасет.

– До встречи. – Хлопаю его по плечу. – Счет я оплатил.

Выхожу из ресторана, предпочитая не оглядываться. Надеваю солнечные очки, двигаясь по парковке к своей арендованной машине. Я особо не выбирал, это черный «БМВ» прошлогоднего выпуска, в который сажусь и сразу запускаю климат-контроль.

Не трогаясь с места, смотрю на свой телефон, который приклеил к панели.

Сверлю его глазами, сжимая и разжимая кулак на бедре.

– Блять…

Возвращение в Москву далось мне непросто. В этом городе слишком много триггеров, на которые я угробил бесконечные часы в компании с психоаналитиком, но сейчас меня штормит.

Штормит с тех пор, как четыре дня назад я увидел девушку, образ которой, как галлюцинация, преследует меня в любой точке мира все эти гребаные пять лет.

Арина Беккер. Моя Моцарт.

Пять лет назад она залетела в мою жизнь и выбрала для этого самый неподходящий момент, хотя подходящих для нее в моей жизни и не было.

Свалилась на голову.

Юная влюбленная девственница, которая за неделю траха без обязательств просочилась под кожу, как самый опасный яд.

Я не знаю, когда и как пустил ее туда. Я… не должен был принимать ее провокации, и в то же время понимаю, что принял бы их при любом раскладе снова.

Она будто всю жизнь была где-то рядом. Сначала тощим подростком с огромными голубыми глазищами, потом девушкой с таким же наивным взглядом и принципами, чистейшими, как слезы младенца. Любовь до гроба. Фанфары и белые, твою мать, свадебные голуби, не меньше.

Я не мог ей дать того, что она так отчаянно хотела от меня получить. Не мог!

Я не мог оставаться в Москве. И не хотел здесь оставаться. Не мог строить какие-то отношения с двадцатилетней влюбленной, витающей в розовых облаках девчонкой, потому что ни хрена не мог ей дать, кроме дерьма, которое тянулось за мной, как вытоптанный след. Тем более не мог делать этого с младшей сестрой лучшего друга, который был со всем моим дерьмом знаком, как никто другой.

Она кричала о своей любви и гордо несла ее как знамя, не зная обо мне ни черта. Я молчал в ответ. Пускать кого-то значимого в свою жизнь я был не готов. Я ни хрена не мог ей дать. Ни-хре-на.

Я знаю, почему вернулся.

Потому что меня тянуло сюда магнитом последние пару лет, но даже тогда я понимал, что из этого ничего хорошего не выйдет, а теперь у меня просто срывает клапан оттого, что за пятнадцать проведенных в ее обществе минут я, блять, не смог ни разу оторвать от нее глаз.

Я помню все. Каждый проведенный с ней день. До мелочей. И меня бесит, что я не понимаю ее новую. Закрытую от меня и от всех. Все, чего мне хочется с тех пор, как увидел ее снова, – до нее дотронуться. С гребаным голодом, на который, я думал, давно неспособен.

Влад

Вид из окон отельного номера вызывает только одну мысль: я отвык от мегаполисов.

От этого и от любых других.

Память должна была сработать молниеносно, но у меня она запаздывает.

Продолжительная жизнь на тропическом острове имеет свои подводные камни. Один из таких – время. Там оно растягивается, и это расслабляет так, что в какой-то момент возникает угроза стать ленивым и на все забившим.

Меня спасла работа и новые проекты. Слишком много проектов, чтобы я мог позволить себе быть ленивым.

Отворачиваюсь, застегивая платиновую запонку на манжете рубашки.

В моем отеле закрытое мероприятие по пригласительным: вручение премий для российских предпринимателей по итогам прошлого года. Меня пригласил один из постоянных клиентов, можно сказать, наши взаимоотношения отдаленно напоминают дружбу, потому что вышли за рамки исключительно рабочих контактов.

Ключи от моей квартиры уже давно у меня. Они хранились здесь, в Москве, в банковской ячейке вместе с кое-какими документами, но переезжать в нежилую квартиру пока нет желания. Я знаю, что меня там ждет: затхлый воздух, укрытая чехлами мебель и пустой холодильник. Мне привычнее и удобнее жить в отелях, когда я меняю свою локацию, но в этом городе все летит к чертям.

На тумбочке рядом с зеркалом в полный рост заряжается телефон.

Уже минут пять я трахаю и потрошу его глазами с одним единственным желанием – напомнить о себе.

Набрать номер и поинтересоваться у своего менеджера, как обстоят дела с обещанной мне подборкой домов. Проверить и прощупать своего менеджера собственными руками. Без посредников и предположений. Напрямик.

Мне по хер на эти дома. Я решил частично осесть на Бали, но этот вопрос не срочный. Сейчас я никуда не бегу. Не тороплюсь. Я уже пару лет никуда не тороплюсь, но конкретно последние четыре дня это не мешает мне получать под дых каждый раз, когда перед глазами встает лицо, упрямо швыряющее в меня равнодушием.

Моя Моцарт выросла.

Работает риелтором и позволяет мужику, от которого когда-то шарахалась, себя трахать.

Делаю вторую попытку завязать галстук, узел опять похож на херню.

Распускаю и упираюсь руками в комод, снова глядя на свой телефон.

На хер.

Я выждал достаточно. Почти два дня.

Смахиваю блокировку и вызываю абонента, номер которого все эти годы хранил в своем справочнике как неприкосновенный. Включаю громкую связь, слушая затянувшиеся гудки.

Ну давай, Моцарт…

Я же сказал, что не кусаюсь.

Хочу, чтобы ты сама меня укусила. Показала зубы, показала, как выросла.

Она сказала, что я теперь ничего о ней не знаю. И это так.

Андрей не поставил меня в известность о моем менеджере, но я могу понять, почему заочно он выписал мне именно этого сотрудника. Свою сестру. Это дружеская забота. Качество, которое я всегда в нем ценил. За эти годы я не раз интересовался делами его семьи, но их дела мы никогда не обсуждали так детально, как будто я ее член. Он никогда не грузил меня их проблемами. Делать это в короткие встречи на другом конце земного шара было бы удивительно. Я получал от него общие ответы, вроде того, что у них все хорошо. Меня это устраивало. Да, твою мать, устраивало. Мои собственные дела были настолько нестабильными, что я и сам не хотел его грузить. Так совпало, что он прилетел в Лондон в ту неделю, когда я развелся. Почти три дня мы напивались и обсуждали финансовую стратегию его нового бизнеса. В следующий раз мы встретились в Сингапуре только через два года.

Тараню глазами телефон, пока знакомый звонкий голос не заполняет комнату:

– Алло.

Один звук этого голоса дает эмоций больше, чем все, что происходило со мной в последние годы. Я думал, что эмоционально сдох, но еще четыре дня назад понял, что нет.

Сдернув с комода галстук, набрасываю на шею и снова делаю попытку его завязать.

В этот раз спокойно и без истерики.

– Привет.

– Влад?

– Отвлекаю?

– Да, немного, – торопливо говорит Арина. – Ты что-то хотел?

Я много чего хочу.

Возможно, того, на что был неспособен когда-то, а сейчас… Я не собираюсь врываться в ее жизнь и ломать все к хуям, но слышать ее голос никто не может мне запретить. И думать о ней тоже.

На заднем плане у Арины тонкий детский визг, и я жду, пока он утихнет. Надеюсь, параллельно с риелторством она не устроилась в няни. Хотя я бы не удивился. Сезон экспериментов у нее явно открыт.

– Хотел узнать, как продвигается твоя работа.

– Отлично. Все под контролем. – Теперь ее голос плавает в фоновой вакуумной тишине, наверное, она вышла из комнаты. – Что-то еще?

Усмехаюсь, просовывая конец галстука в петлю и делая аккуратный узел.

– Пожалуй. Ты слышала про Балеганджур?

– Это район на острове? Что-то новое? Я посмотрю информацию…

Кладу руки на пояс, глядя на телефон.

Хочу видеть ее лицо. Ей идет новая прическа. Хочу видеть ее голубые глаза и чувственные губы. Ощутить на себе ее взгляд. Желание жжет где-то под ребрами, снова лупит меня под дых.

– Это балийские песнопения, – объясняю. – Духовная музыка. Рождается из бардака разных музыкальных инструментов, странная вещь. Ты бы оценила.

В динамике наступает короткое молчание, я слышу шум дыхания Арины и сжимаю губы.

Давай.

Реагируй.

– Музыка меня не интересует.

Я ей не верю.

Я знал, что меня здесь не ждут. Знал, когда садился в самолет. Я готов сесть в него снова, только одна маленькая деталь не дает мне спокойно убраться из города: я, твою мать, ей не верю.

– С каких пор тебя не интересует музыка, Моцарт?

И хоть о ее жизни я ничего не знаю, это я хочу знать. Мне важно знать, как можно отказаться от того, чем живешь и дышишь. Этот чёртов вопрос засел в моем мозгу гвоздем. Она не должна была бросать музыку. Она должна была и дальше разговаривать с цветами, музицировать и улыбаться, как гребаное солнце, какому бы дерьму я ее ни учил.

Арина молчит.

Слушаю эту тишину, чувствуя, как мышцы деревенеют, а сердечный ритм ускоряется.

Не бросай трубку, Беккер.  Поговори со мной еще…

– Каталог домов будет у тебя в почте завтра. Пока, Влад.

Ее голос сменяют короткие гудки.

Я смотрю на телефон еще несколько секунд, в течение которых сжимаю и разжимаю кулак.

Я не верил в то, что ее чувства ко мне могут быть чем-то большим, чем юношеская влюбленность. Твою мать, ей было двадцать, а наши отношения начали скатываться во что-то неконтролируемое уже тогда, когда я лишил ее девственности.

Как-то в университете, на одной из факультетских попоек, мы с ее братом трахали одну девушку на двоих. Он бы втоптал мне в глотку кулак, если бы узнал о том, что я трахаю его сестру…

Но я все равно эгоистично это сделал. На нее было легко подсесть.

Дергаю с вешалки пиджак и надеваю его на ходу, попутно забирая телефон с комода. Хлопаю дверью, когда выхожу из номера, срывая на ней свой неудовлетворенный голод, с которым теперь не расстаюсь.

Внизу у лифта вижу своего клиента. Это мероприятие негласно в его честь. Это часть маркетинговой стратегии, которую он разработал, в том числе и при моем участии.

– Вечер добрый. – Протягивает мне руку Роман Гец, один из самых успешных инвестиционных стартаперов страны.

– Движение перекрыто, ближе не подъедем, – объясняет таксист, пытаясь припарковаться у тротуара.

– Хорошо. – Егор смотрит в свой телефон, набирая какое-то письмо в почте.

На улице накрапывает дождь, но о сохранности прически я волнуюсь меньше всего, мои внутренние терзания посвящены другим вещам. Я перевариваю истерику дочери, которую она устроила, узнав, что я опять ухожу из дома и неизвестно когда вернусь. Сегодня среда, по средам мы обычно смотрим мультики и что-нибудь готовим, и мой уход не привел ее в восторг.

Егор притащил меня на мероприятие, посвященное вручению каких-то премий в области предпринимательства. Он должен был присутствовать на нем вместе с Андреем, но брат застрял в Китае на переговорах, и мы даже не уверены, успеет ли вернуться к моему дню рождения.

Я собиралась в спешке.

Здесь заявлен вечерний дресс-код, и у меня оказался единственный подходящий наряд, который не нужно было отглаживать и приводить в порядок, – белое шелковое платье в пол на бретельках с открытой спиной. У меня не было времени подобрать под него подходящее белье, только серьги. Платье слишком тонкое, поэтому пришло выйти из дома вообще без белья. Я не сказала об этом Рязанцеву, со стороны это все равно выглядит так, будто на мне что-то бесшовное и незаметное.

Егор предупредил в последний момент. Ни он, ни мой брат ни на что не номинируются, здесь номинанты немного из другой плоскости доходов. На пару ступеней выше. Значительно выше. Но на таких мероприятиях всегда лучше засветиться, чем нет.

– Выходим. – Егор открывает дверь, подхватывая мою руку.

От суматохи, которую два часа назад посеял в моих мыслях Градский, и от капризов дочери мне тоже хочется закричать! Мои волосы снова сырые, я снова не успела до конца их высушить, и они начали закручиваться на концах и пушиться у корней.

– Сейчас! – истерично выкрикиваю, пытаясь забрать свою руку назад.

Мне нужно собрать платье, чтобы оно не волочилось за мной по мелким лужам, которые остались после дождя.

Выбираюсь из такси, испытывая дикое желание сесть обратно и убраться отсюда подальше. Мне кажется, что сейчас я просто взорвусь.

На Рязанцеве костюм, который сидит исключительно отлично. Даже идеально. Егор выглаженный и причесанный, в отличие от меня. Подает мне руку, терпеливо дожидаясь, когда я наконец-то выберусь из машины, и поддерживает за локоть, пока идем ко входу люксового брендированного отеля.

Швейцар открывает нам дверь, мы заходим внутрь вместе с группой других гостей. На входе охрана обследует нас металлоискателем и сверяется со списками приглашенных.

Боже, сколько народа.

Вспышки фотоаппаратов мигают со всех сторон. Над головой огромная люстра с хрустальными подвесками, мраморный пол отражает все эти блики, ослепляя глаза.

Когда-то… в другой жизни, я играла на сцене для нескольких сотен человек, и теперь мне кажется, что это было в разы проще, чем сейчас, а может, я просто забыла, каково это было…

В лобби я пальцами зачесываю волосы назад и проверяю свой макияж в одном из зеркал в полный рост. Рядом стоит огромный вазон с белыми пионами, не удержавшись, протягиваю руку, касаясь кончиками пальцев своих любимых цветов.

– Арина… идем…

– Мне нужна минута! – срываюсь, отворачиваясь обратно к зеркалу, и выверенным движением наношу на губы красную помаду.

Мой макияж тоже на скорую руку. Спасает то, что сейчас лето и легкий тон, румяна и тушь на ресницах можно засчитать как уместный вечерний образ. Я надеюсь.

Здесь будто весь город собрался, но я не вижу ни одного знакомого лица. Просовываю руку под предложенный Егором локоть, прижимаясь к нему, чтобы увереннее двигаться на новых шпильках.

Делаю вдох поглубже, успокаивая дыхание.

Я хочу шампанского. В горле пересохло.

– Побудь здесь. – Рязанцев подводит меня к основанию большой лестницы в центре. – Узнаю, где наши места в зале.

– Ладно.

Он уже разворачивается, чтобы уйти, но в последний момент сжимает ладонью мой локоть и шепчет на ухо:

– Ты, как всегда, отлично выглядишь.

– Спасибо…

Провожаю глазами его широкую спину, пока она не скрывается из вида за телами других людей.

Мимо проходит официант с подносом, на котором высокие бокалы с игристым.

Торможу его и беру один, двумя глотками выпиваю половину, и только после этого достаю из сумки телефон, чтобы набрать маму и узнать, как у них с Софийкой дела.

Номер Градского висит в списке последних вызовов.

Несколько секунд испепеляю взглядом эти одиннадцать цифр, которые когда-то я стерла из памяти своего телефона.

Чем дольше он в городе, тем сильнее меня скручивает в узел тревожными мыслями и сомнениями, они и сейчас давят изнутри.

Что будет, если он решит остаться навсегда?

Я не буду думать об этом сейчас.

Отсутствие на мне трусов под сквозняком кондиционеров ощущается так, будто у меня на лбу алая буква. Мне уже не кажется, что это было такой хорошей идеей.

– Мы собираемся в ванную… – мама без предисловий вводит меня в курс дела. – У нас все под контролем.

– Хорошо… – Прижимаю фужер к пылающей щеке. – Там в шкафчике есть бурлящие шары с игрушкой внутри. Возьмите один, но не показывай ей, где лежат остальные.

– Отдыхай. Я тебя дождусь.

Когда я была беременна, никто не предупреждал меня о том, что кризисы у детей случаются не по расписанию, составленному психологами – то есть в год, два и три, а чуть ли не каждую неделю.

Моя беременность протекала легко. Настолько легко и хорошо, что я обнаружила ее наличие только через два месяца после возвращения из Турции.

Первой реакцией был шок. Паника.

Я была растеряна, не знала, что делать. Кристина пошла со мной на первый прием к врачу, и только потом я рискнула признаться родителям. Они были в недоумении. Их лица были такими ошеломленными, что мне хотелось истерически смеяться! Но через какое-то время все стали счастливы, и я тоже…

Вначале они часто спрашивали меня про отца ребенка, а потом просто перестали. Моя легенда их вполне удовлетворила.

А я… решила оставить его в покое… как он того и хотел…

– Спасибо. Люблю… – Мой ответ внезапно застревает в горле.

Забываю, что хотела сказать, цепляясь глазами за фигуру прямо по курсу в пяти метрах от себя.

Черный вечерний костюм, белая рубашка, оттеняющая ровный балийский загар… прямая спина, широкие плечи и узкие бедра.

Впиваюсь глазами в затылок Влада и, кажется, даже отсюда слышу его смех.

Его лицо обращено к высокой и стройной, как статуэтка, брюнетке в красном платье, к которому ни один стилист не посмел бы придраться.

Она настолько яркая и экзотичная со смоляными волосами, собранными в прическу, что у меня слепит глаза.

Красивая.

Ее губы шевелятся, и Влад снова отрывисто смеется, а потом предлагает ей свой локоть.

Я испытываю чувство дежавю, от которого мне становится трудно дышать.

Градский и другая женщина.

Она цепляется за него, улыбаясь, пока они совершают плавный разворот к лестнице.

Сталкиваюсь глазами с Градским, и кадык на его шее резко дергается.

Он опускает взгляд с моего лица ниже по телу, и я чувствую, как от этого взгляда волоски на руках встают дыбом.

Развернувшись на шпильках,  ныряю в ближайший коридор, собираясь найти туалет.

– Арина! Ты где? Все хорошо? – голос мамы, напоминает о том, что мы все еще разговариваем по телефону.

– Мам… Поцелуй Софи… мне пора. – Сбрасываю вызов.

Зрительный зал рассчитан человек на двести, и он гудит вокруг меня, иногда взрывается аплодисментами, в которых я участвую по инерции.

– Мне нужно с ним познакомиться, – слышу голос Рязанцева справа от себя.

Его взгляд направлен на сцену. Туда, где одна известная медийная личность вручает наградную статуэтку высокому брюнету с короткой темной бородой и в костюме «Баленсиага», но я все равно бездумно спрашиваю у Егора:

– С кем?

– Роман Гец, – поясняет. – Очень плотно закрепился в Индонезии. Один из первых…

Мужчина на сцене произносит речь, которую я не слушаю.

Впереди, прямо у сцены, пара десятков столов для гостей с VIP- пригласительными и для номинантов, и я упрямо отвожу глаза от затылка Градского, к которому то и дело их приклеиваю.

Великолепная спутница Влада сидит по правую руку от него, рядом с ней пустое место, я вижу, как через минуту это место занимает тот самый Роман Гец, который спустился со сцены.

Стол заслоняет проходящая мимо группа гостей.

Я смотрю на бокал шампанского у себя в руках, оно отлично опустошило мою голову. После безумной гонки последних часов я наконец-то не чувствую себя лошадью на скачках, но волнение под кожей не выжечь даже спичкой.

– Понятно… – бормочу, посмотрев на Рязанцева.

Егор болтает виски со льдом в своем бокале, свесив руку со спинки стула.

– Судя по всему, Градский не только сопли в Тибете подтирал. Как думаешь, он поделится связями с сестрой лучшего друга?

Выражение его лица насмешливое.

Неприятный осадок от его жестких слов я заглушаю крошечным глотком из бокала.

– Спроси у него сам, – советую тихо.

– Обязательно, – сухо отзывается Егор.

Пять лет назад Рязанцев с Владом не очень ладили. По крайней мере, мне так казалось. Между ними будто было соперничество, но не открытое, а замаскированное под наплевательское отношение друг к другу. Я не знаю, общались ли они в последние годы, но не стану у Егора об этом спрашивать.

Голова Влада поворачивается, глаза вскользь осматривают зал.

Я вижу его гладко выбритый профиль и опускаю лицо, глядя на свой маникюр.

За их столом оживленная беседа. Там восемь человек, включая Градского, Романа Геца и женщину в красном.

Ведущие переходят к следующей номинации, которую зал встречает очередными аплодисментами. Все это мероприятие длится еще не меньше часа. Я устаю хлопать, устаю следить за происходящим и устаю сидеть. Как только официальная часть заканчивается, гостям предлагают пройти в ресторанный зал и пообщаться в более неформальной обстановке.

Вспышки фотокамер снова раздражают глаза.

Егор держит меня за локоть, целенаправленно двигая нас к ресторану. Я знаю что, точнее – кого он ищет, от этого внутренне напрягаюсь, понимая, что встречи не избежать.

Мы делаем пару снимков на фоне спонсорского баннера и проходим в ресторан.

Стараюсь дышать ровно и спокойно. Улыбаться. Это не должно быть сложно, ведь больше от меня ничего и не требуется…

Все в той же компании Градский расположился у барной стойки, где выставлены закуски и напитки. Он видит нас и кладет ладони в карманы брюк, делая шаг в сторону, будто не сомневался в том, что Егор появится рядом с ними с минуты на минуту.

– Добрый вечер. – Рязанцев протягивает Владу руку, словно они старые добрые друзья, и по-свойски похлопывает его по плечу.

– Добрый. – Градский принимает рукопожатие, а потом представляет Рязанцева остальным.

Я не сомневаюсь в том, что он делает это для Андрея, ведь Рязанцев с моим братом в одной лодке, и выражение лица Влада ничем не выдает его отношения к этой маленькой комедии.

Пока мужчины обмениваются приветствиями, я не могу игнорировать то, что на талии брюнетки в красном лежит ладонь совсем не Градского, а Романа Геца.

Это не должно нести мне чертово облегчение, но приносит. Ровно на секунду. На крошечную миллисекунду, ведь я запрещаю себе об этом думать сразу, как только эта мысль вообще сформировалась в голове.

У Егора звонит телефон. Я вижу, как он терзается, решая, принимать вызов или нет, но в конечном итоге сдается и объявляет:

– Важный звонок, извините.

Развернувшись, он быстро идет к выходу, и я остаюсь одна в обществе незнакомых людей, постепенно выпадая из разговора, потому что он переключается на гольф, в котором я ни черта не понимаю.

– Как у вас возникла эта идея, Роман? – спрашивает у Геца его собеседник, пожилой мужчина в бабочке и круглых очках.

– Строить поля для гольфа? – уточняет тот.

Он высокий, даже слишком. Почти на голову выше Градского. И крупнее. И очень привлекательный, загар идет ему так же, как и его спутнице, хотя, возможно, ее кожа и от природы такая смуглая.

– Да, рискованное занятие. Своеобразная ниша, тем более на индонезийском рынке свои нюансы.

– У меня хороший финансовый консультант.

– Может, он и со мной поработает? – обращается мужчина к Владу. – Почему гольф? Идея дико интересная.

– Из-за климата прежде всего, – отвечает ему Градский. – С травой на Бали проблем нет.

Мужчины сопровождают его слова сдержанным смехом. Он принимает эти лавры спокойно, продолжая держать руки в карманах брюк, и перехватывает мой взгляд.

Я почти решила извиниться и покинуть эту компанию, но Влад делает ко мне плавный шаг. Край его пиджака касается моего голого плеча, голос раздается над головой:

– Роман, могу я твою супругу отвлечь?

Брюнетка поворачивает к нам лицо, перестав изучать потолок.

– Конечно, – отвечает мужчина и смотрит на нее, склонив голову.

– Юля, это Арина, – кивает Градский на меня. – Арина, это Юлия Гец, мой друг.

– Как приятно это слышать, – улыбается она. – Очень приятно… – смотрит на меня с вежливой, но ничего не значащей заинтересованностью.

– И мне, – отдаю дань этикету и тоже улыбаюсь, хотя хочу провалиться сквозь землю.

Не из-за толпы незнакомых людей вокруг, а из-за того, что Градский и не думает увеличивать расстояние между нами.

– Юля давно не была в Москве, – продолжает он. – Может, составишь ей компанию? За завтраком или обедом, ну или чем еще занимаются женщины, – добавляет.

– Много чем, – отзывается она.

До моего носа долетает запах его парфюма. Я нервничаю, и быть самой собой становится выше моих сил, поэтому мой вопрос звучит как перетянутая струна.

– Вам нужна компания? – интересуюсь у нее.

– Можно на ты. – Протягивает мне свою ладонь с усеянным бриллиантами браслетом на запястье. – Юля…

– Арина. – Легонько пожимаю ее руку и знакомлюсь с ней заново, уже на ты.

– Вы с Владом друзья?

– Мы… – кошусь на Градского. – Да… давние друзья.

Влад посылает мне кривую усмешку. Опускает глаза, царапая ими мою грудь.

– Я знал Арину еще подростком, – сообщает.

– О, надо же… – отвечает она вежливо.

Из соседнего зала начинает звучать саксофон, к которому присоединяются гитара и ударные. Брюнетка отворачивается к мужу, что-то говоря, но я не успеваю разобрать, потому что слышу у себя над ухом вопрос:

– Потанцуешь со мной?

На мою талию опускается горячая ладонь.

Пальцы Градского задевают бедро, легко скользнув по гладкой шелковой ткани платья.

Его движение со стороны выглядит совершенно безобидно. Предельно уважительно. Но он вторгается в мое личное пространство так просто и беспрепятственно, что у меня слабеют колени.

Градский ждет ответа, не собираясь убирать свою ладонь.

Я чувствую ее обжигающее тепло через тонкий шелк, и больше всего меня будоражит как раз то, что это прикосновение такое невесомое…

Находясь здесь и сейчас, я общаюсь с ним без слов. Именно это мы и делаем! Ведь он не позволяет своей руке сдвинуться и на миллиметр, считывая предупреждение в моих глазах, когда смотрю на него.

– Мне нужно дождаться Егора. – Веду плечом, надеясь стряхнуть с него мурашки.

Теплое дыхание касается моей щеки.

– Ты не потеряешься, – бормочет Влад, подталкивая меня в сторону соседнего зала.

Молчу, делая то, что он хочет. Устроить истерику на глазах у всех этих людей мне хочется меньше всего…

Сердце принимается отбивать учащенный ритм, поднимая мою температуру.

Оглядываю зал, но Рязанцева нигде не вижу.

Площадка для танцев почти пустая. Мы занимаем место в самом центре и становимся лицом друг к другу.

Так близко. Так близко он не был целую вечность. Я не знаю, что чувствую. Кроме его тела, больше ничего вокруг, хоть он по-прежнему не позволяет себе ничего лишнего. Кладет руку мне на спину, и я вздрагиваю от контакта подушечек его пальцев с моей голой кожей. Ткань его пиджака прохладная под моими пальцами. Под ними каменные мышцы его плеча, тепло его тела просачивается в кровь, когда чуть соприкасаемся грудью.

Мы начинаем плавно двигаться, покачиваясь почти на месте.

Влад смотрит на меня, опустив подбородок.

– Ты напряжена, в чем дело? – Его голос звучит чертовски интимно. – Без белья так некомфортно?

Вскидываю на него глаза, вместо слов выпустив из себя воздух.

У меня вспыхивают щеки.

Он обводит мое лицо взглядом, смотрит на мои губы.

До боли знакомый и в то же время нет. Нет…

Я его не знаю. Не понимаю. Но, глядя в его глаза, я не могу бороться с тем, как хорошо мое тело его помнит!

– Наличие на мне белья должно волновать тебя в последнюю очередь.

– Извини, Моцарт. Это пиздец как волнует.

Я не слышу саксофон. Весь мир замедлился и перестал существовать.

В ушах шумит лишь стук моего сердца, и он ни черта не ровный.

– Не называй меня так. Все это… давно забытое прошлое…

Столкнувшись глазами, смотрим друг на друга.

Градский кивает.

– Хорошо, как скажешь. Так ты отдала свое белье Рязанцеву, и он оставил тебя одну?

Вместо того чтобы послать его к черту вместе с этими вопросами, я спрашиваю:

– Тебя интересует судьба моих трусиков?

– Я просто не усну, пока не разберусь с этой задачей.

– Я не собираюсь тебе помогать.

– Очень жаль…

Мы что, флиртуем? Это определенно похоже на флирт!

Влад улыбается, а мое сердце делает неровный предательский кульбит.

Большим пальцем он надавливает на позвонки у основания моей спины, наблюдая за моим лицом и за тем, как с моих губ слетает неконтролируемый выдох.

Я должна хотеть, чтобы он уехал из города как можно скорее, пока не перевернул все вверх дном, но вместо этого молча наблюдаю за тем, как его зрачки расширяются, заполняя серую радужку.

– Любишь его? – спрашивает он вдруг.

Между нами повисает напряженная тишина.

Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду не мое отсутствующее белье.

Он задал вопрос, который до него мне не задавал никто, и меня это устраивало. Наши отношения с Егором хороши тем, что они такие, какие есть. Без диких чувств, страсти и эмоциональных качелей. Я не боюсь того, что, даже если они вдруг закончатся, мне будет больно. Эти отношения безопасные. И я не собираюсь говорить о них с мужчиной, который познакомил меня с болью ближе некуда.

– Это тоже тебя не касается.

Влад кривовато усмехается, словно ему не нравится мой ответ.

– Осталось в твоей жизни что-то для меня?

Сглотнув, я смотрю ему в глаза.

Мне страшно снова оказаться на краю глубокого обрыва, но есть мысли, которые не дают мне нормально спать с того момента, как он вернулся.

Я должна сказать ему о Софи. Да? Нет? Я не могу думать об этом сейчас… рядом с ним, вдыхая его запах и чувствуя на языке фантомный вкус его кожи.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю, понизив голос. – Что тебе от меня нужно, Градский?

Он молчит.

Проводит языком по губам, напрягая плечи. Смотрит на меня исподлобья, будто этим взглядом пытается пробиться в мою голову.

– Хочу, чтобы ты дала мне шанс узнать тебя заново.

От его слов с моих мозгов вмиг слетает пелена. Чертов дурман, в котором я плавала эти минуты, пока мы были будто в другом измерении, где все легко и просто, как этот флирт, где все возможно…

Звуки саксофона сменяются перебором клавиш на рояле, и по всем правилам приличий мы должны отойти друг от друга, ведь пришли на этот вечер не вместе, чтобы танцевать один танец за другим, но рука Влада все там же – у меня на талии, а моя продолжает лежать на его плече.

– Ты опоздал на пять лет, – говорю, пытаясь отстраниться.

Его ненавязчивая поддержка вдруг становится хваткой. Рука напрягается, не позволяя сделать шаг в сторону.

– Может, это к лучшему?

Он смотрит в мои глаза, и он больше не флиртует. Превращается в того самого мужчину, который для меня незнакомец. Слишком собранный, слишком серьезный и взрослый, о чем поют эти морщинки в уголках его глаз и на лбу. Еле заметная седина на его висках.

– К лучшему?! – Мой голос непроизвольно звенит. – Ты уехал и не оглянулся. Ты опоздал, Градский!

Мне стыдно от того, что ему стоило только легким тычком подтолкнуть меня из колеи, чтобы я полностью вывалилась из нее сама, но жесткий удар о стену, которую я выстраивала между нами годами, больнее любого падения. Я выстраивала ее с того самого дня, когда, стоя в аэропорту под табло с расписанием рейсов, поняла, что мне никогда за ним не угнаться, куда бы он ни поехал! И дело не в разделяющем нас расстоянии, дело в том, что он никогда не ответил бы на мои чувства. Тогда я поняла, что ему не нужна.

– Арина…

Я взрываюсь.

– Хочешь предложить мне две недели? Опять? Ты что, думаешь, я до сих пор тебя люблю? Это даже для тебя самонадеянно!

С моих губ слетает истеричный смешок, в ответ желваки на щеках Влада дергаются.

– Так было лучше для нас обоих, – говорит твердо. – Поверь мне.

– Нет, так было лучше только для тебя. – Тычу пальцем в его грудь. – Ты… я… ты даже не представляешь, что со мной было, когда ты уехал!

Я пытаюсь его оттолкнуть. Обида и невысказанная когда-то боль рвутся из меня наружу. Царапают горло. Для этих слов не время и не место. Для них вообще нет подходящего момента, потому что я никогда не собиралась делиться ею с ним. Я даже не знала, увижу ли его снова!

Я впиваюсь пальцами в его плечи, в ответ Влад выпускает мою талию и обхватывает пальцами локоть.

Я даже не заметила, что вокруг прибавилось людей. Вокруг нас толпа, танцующие пары, официанты, музыканты.

Градский тянет меня за собой к колонне, одной из четырех подпирающих потолок, будто и сам понял, что здесь слишком много посторонних глаз, которые уже на нас оглядываются.

Прижав мои плечи к холодному мрамору, нависает сверху.

Его дыхание частое, скулы напрягаются, заостряя линию подбородка.

– Я не мог остаться, Арина, – говорит с нажимом.

– И не хотел…

– Ты могла бы меня понять, если бы слушала то, что я тебе говорил. Но ты ведь не слушала, да?

Он прав!

Я не слушала. Не слушала… Я была ослеплена своей любовью. Я лелеяла ее, оберегала от посторонних глаз, как сокровище.

– Я тебя не ждала, – говорю ему.

– Я и не просил. Я не лез в твою жизнь все это время именно потому, что мне в ней было не место.

– Тебе и сейчас нет в ней места… Ты опоздал. Я с другим. На моем дне рождения он сделает предложение, и я соглашусь.

– Ты его не любишь.

– Ты стал экспертом в любви?! – театрально смеюсь. – Ну а к тебе я не чувствую ничего! Ноль. Видишь эту стену между нами? Мне ничего от тебя не нужно. Я ничего от тебя больше не хочу. У меня все умерло!

Он сжимает свои строгие губы в тонкую линию, сдавливает пальцами мои плечи. Его взгляд тяжелый, разбирающий меня на части.

Он и правда научился владеть собой, а мне достаточно было увидеть его сегодня, чтобы забыть на секунду о том, кто я теперь. Не влюбленная двадцатилетняя дурочка, мечтающая о том, что мы проживем долгую жизнь вместе и умрем в один день. Я больше о таком не мечтаю: ни с ним, ни с кем-то еще. Мой мир устойчивый и безопасный, и мне в нем хорошо! Мне в нем нравится…

– Ничего не чувствуешь? – выгибает Градский брови.

– Нет…

– Хорошо, – кивает. – Видишь вон тот рояль? Поднимись и сыграй. Докажи мне, что ты счастлива, и я уберусь с твоей дороги.

– Ты сделаешь меня счастливой, если исчезнешь прямо сейчас!

Я взвинчена, зла и возбуждена, поэтому, не думая, повышаю голос, вгоняя Градского в еще одну многозначительную паузу.

Он думает пару секунд, потом сообщает:

– Я не исчезаю, не попрощавшись. По крайней мере, с тобой.

Сказав это, он обнимает ладонью мое лицо и склоняет голову.

Теплое дыхание касается моих губ, а следом их накрывают губы Влада. Прижимаются плотно и крепко, лишая меня возможности сделать вдох или выдох.

Мои глаза широко распахиваются.

Я холодею.

Застыв статуей, упираюсь руками в его грудь, но в следующую секунду губ касается горячий язык, встряхивая меня этим касанием до самых пяток.

Это мазохизм, но я всегда помнила, как целовал меня он. Всегда сравнивала. Воспоминания хороводом проносятся перед глазами, пробуждая все то, что уснуло и было спрятано за тысячей замков. Все наши моменты… все до одного…

Мне стоит на миллиметр приоткрыть губы, и Градский тут же раздвигает их своими губами и языком, погружаясь им в мой рот.

Головокружение заставляет схватиться за отвороты его пиджака, но я изо всех сил поджимаю на ногах пальцы, чтобы не отвечать на настойчивый призыв, которым он хочет увлечь меня в этот поцелуй. Сопротивляюсь этим медленным толчкам и проигрываю, когда наши языки соприкасаются.

Градский посылает в мой рот глухой мужской стон, пробирающий до мурашек, и мое сопротивление моментально перерастает в предательскую жажду.

Я отвечаю ему. Делаю короткое движение навстречу, и он тут же разрывает поцелуй, лишая меня этого мучительного удовольствия. Прижимается губами к моей щеке, а я зажмуриваюсь.

– Ты очень чувственная, Моцарт, – бормочет, опрокидывая все мои слова.

Сделав вдох, все же отталкиваю его от себя, говоря:

– В этот раз ты прощаешься лучше.

Выскользнув из-за колонны, быстро пересекаю танцпол. Мне так необходим воздух, что вылетаю из зала, глядя себе под ноги и задевая плечом какого-то мужчину.

Мне жарко. Внутри колотит мандраж.

Рязанцев стоит у бара, опрокидывая в себя порцию виски и жестом прося еще одну.

Подлетев к нему, я восстанавливаю дыхание и поправляю волосы, тряся сумочкой, которая болтается на моем запястье.

Егор бросает на меня медленный взгляд, осматривая с головы до ног, и, криво усмехнувшись, отворачивается.

– Я вызвал нам такси, пошли. – Ставит на стойку очередной пустой стакан, хлопнув им о деревянную поверхность  так, что у меня закладывает уши.

– Уже?

– Да. Мне нужен ноутбук. – Переплетает наши пальцы и тянет за собой к выходу.

Я не спорю.

В висках стучит, когда садимся в машину. Сырой уличный воздух вызвал на теле мурашки, и это снова напоминает о том, что под платьем я голая.

Тру ладонями плечи, бездумно глядя в окно, и слышу приглушенный голос Егора рядом:

– Не успел он с самолета сойти, ты уже потекла, да, Беккер?

Вскинув голову, смотрю на его профиль, который похож на злую ироничную маску.

Всплеск мгновенной паники выталкивает сердце из груди, но это смятение быстро сменяется напряжением.

– О чем ты? – спрашиваю хрипло.

– О тебе и Градском. Я думал, ты повзрослела.

Закусив до боли губу, отворачиваюсь к окну и закрываю глаза, чувствуя его насмешливый взгляд на своем лице.

Влад

– Извини, если отвлекаю…

Пытаюсь концентрироваться на отцовском голосе, который через колонки транслируется на весь салон машины, но делить внимание между ним и командами навигатора самую малость затруднительно, ведь я ни черта не помню дорогу.

Слишком много новых развязок, свернуть не туда будет колоссальной потерей времени, с учетом того, как часто на московских шоссе возникают пробки.

– Я деловой человек, – напоминаю отцу. – Меня сложно застать врасплох даже в пять утра.

– Да, понимаю. Наверное, я не единственный родитель, которому сложно воспринимать своего ребенка как делового человека.

Бросив взгляд на телефон, примерно представляю, куда подобные разговоры могут нас завести. В дебри отцовско-сыновней любви и привязанности. В те дебри, куда я дороги не ищу. Это угроза для моих личных границ, и проверять их на прочность я не позволял даже своему психотерапевту.

– Чем могу помочь? – интересуюсь нейтрально.

В ту секундную паузу, которую он себе берет, пытаюсь вспомнить, отправил ли контракт китайцам. На часах почти одиннадцать утра. Будет хреново, если я этого не сделал. В любом случае коротких часов сна этой ночью мне не хватило для стопроцентной собранности, пробежка в пять утра тоже не помогла.

Работа спасала меня от бессонницы до хрена сколько раз, загружала мозги на сутки, иногда и больше, но мне теперь этого не хватает. Теперь я хочу послать работу к чертям и сконцентрироваться совсем на других вещах.

На девушке, которую хочу так сильно, что кулак, в который собрал пальцы, трещит.

Я гребаный эмоциональный импотент. Всегда, но только не тогда, когда дело касается Арины Беккер.

Если бы она знала, с каким голодом я поглощаю каждую ее эмоцию в свой адрес, остерегалась бы бросать мне вызов за вызовом, ведь я не знаю, как нам найти выход из этого лабиринта, кроме самого простого – сделать то, что у нас всегда получалось лучше всего остального. Секс. Но я и пальцем ее не трону, как бы ни мечтал об обратном, трахая свой кулак в душе два раза за одно утро.

Секс с Ариной Беккер – слишком волшебная, блять, вещь, чтобы заниматься им без любви, которую когда-то она мне предлагала. Кажется, только так с ней и может быть правильно. По гребаной любви.

Нам нужно поговорить.

Поговорить без толпы свидетелей и посторонних глаз.

Сжимая ладонью руль, я сверлю глазами серое дорожное полотно.

Я готов принять любой ее выбор. Рязанцев это или кто-то еще. Если это то, чего она хочет, я уберусь с ее дороги, как и обещал, но сначала нам нужно поговорить…

– Тебя не было на ужине, мы ждали, – голос отца врывается в поток моих мыслей.

Прочищаю горло и говорю:

– Я прислал цветы, был занят. Не было возможности присутствовать.

Ужину с новыми родственниками я предпочел вчерашнее мероприятие. Выбор был очевидным, желания присоединиться к семейным посиделкам у меня так и не родилось. Я просто не понимаю, почему последнее время он с таким упорством продолжает настаивать.

– Деловой человек, помню.

– Передавай своей семье наилучшие пожелания от меня.

– На следующей неделе у меня юбилей…

Усмехаюсь. Он все еще не собирается сдаваться.

– Я помню.

– Это хорошо. Да… хорошо. Будет небольшой банкет, я бы отправил тебе приглашение, да не знаю куда.

Моя память вмиг поднимает голову. Тычет в меня банкетом пятилетней давности. Последним, на котором я присутствовал. Там я цинично и с оттягом напился, потому что находиться на том празднике мне было незачем – круг его общения никогда не был нашим общим. Я не знал тех людей, потому что был за скобками его жизни, но отец настоятельно просил прийти, в гораздо более навязчивой форме, чем сейчас. Кажется, именно в тот вечер мы с ним и разругались окончательно. Примерно на пять лет. Он тоже это помнит, вряд ли такое можно забыть. Ему не нравилось, как я живу, ну а мне… было плевать…

– Можешь скинуть электронным письмом, – предлагаю выход.

– Конечно. Ты можешь взять с собой кого-то.

Единственная женщина, которую я хотел бы с собой взять, вряд ли захочет составить мне компанию.

– Я приду, – пытаюсь избежать какой-то конкретики.

– Тогда хорошего дня, – говорит он.

– И тебе.

Сбросив вызов, читаю координаты Андрея, которые он скинул мне сообщением: терминал и номер парковки, которую нахожу не с первого раза, заставляя его ждать меня минут двадцать.

Нам нужно обсудить итоги встречи с китайцами – направление его бизнеса, которое я консультирую. Помимо всего прочего, я хочу узнать, каким ветром его сестру занесло в риелторы и как он вообще это допустил. Мне придется спросить у него, ведь сама она вряд ли расскажет мне об этом в ближайшее время.

Андрей одет в слегка помятый спортивный костюм и в целом выглядит как человек после восьмичасового перелета и шестичасовых переговоров накануне.

Он хлопает крышкой багажника, закинув в него чемодан, и открывает пассажирскую дверь.

– Заебался, пиздец, – приветствует, падая на соседнее кресло.

– Тяжелый народ, согласен.

– Я уже на хер хочу этот проект послать. Они за каждый юань мозг вскроют.

– Отоспись, – улыбаюсь. – И подумай о дивидендах.

– Угу… – Откидывает голову на кресло и прикрывает глаза. – Как дела?

– Отлично, – бормочу. – Я устрою тебе встречу с Романом Гецем, когда будешь в форме.

– Он в Москве?

– Да.  Домой? – спрашиваю, собираясь вбить в навигатор новый адрес.

– Сначала заскочим в одно место в центре, хочу тебя кое с кем познакомить.

– С женщиной? – усмехаюсь.

– Блять, – смеется, приоткрыв один глаз. – Я уже подзабыл, куда член женщине вставлять.

– Это врожденный навык.

– Как мы до этого докатились, Град? – Растирает лицо руками и широко зевает. – Променяли женщин на китайцев.

– Не все так плохо. Так куда едем?

– Зайца отвезем его новой хозяйке.

– Ты в бреду? – смеюсь.

Ухмыльнувшись, друг вытаскивает из маленькой дорожной сумки ушастого и пушистого розового монстра.

– Это для племяшки. – Кладет игрушку на колени. – Софийка тащится от этих зверей. Везу ей со всего света зайцев. Помнишь того, которого в Сингапуре ты из автомата вытащил? Спит с ним.

Я не помню, мы тогда не просыхали.

– Не понял, – смотрю на него в ступоре.

Выворачиваю на трассу, и стрелка спидометра подскакивает до ста двадцати, как и мой в секунду взбесившийся пульс.

– Че ты не понял?

– У Арины есть ребенок?

– Дочь.

В моей башке случается короткое замыкание.

– Ты… не говорил… – хрипло замечаю.

– Ну а теперь говорю.

– Рязанцев отец?

Это логично.

Кровь приливает к вискам.

– Кхм… нет… она наша, Беккер.

– В каком смысле Беккер?

– Долгая история. Она Альбертовна по деду, если коротко.

Сдавив пальцами руль, смотрю в лобовое стекло и не вижу дорогу.

В ушах шумит.

Ребенок?

– Сколько ей лет?

– Рязанцев очень щедрый, – хмыкает Крис, имея в виду серьги в моих ушах.

Я ношу эти маленькие бриллианты третий день подряд, потому что забываю сменить их на что-то более практичное. Я могла бы забыть собственное имя из-за сумбура в голове этим утром, ведь всю ночь не сомкнула глаз, до зари слушая тихое сопение дочери в темноте…

Слушая и вспоминая то утро, полное злости и сумасшествия, в которое пять лет назад она была зачата. Пять лет – это слишком мало, чтобы стереть из памяти ластиком жесткие, выбивающие из меня стоны толчки. Лицо Градского, искаженное оргазмом…

– Старый подарок. – Трогаю мочку уха и тру пальцами лоб.

– Это лучше, чем получить в подарок букет венерических заболеваний, – говорит Крис с язвительной иронией.

– Можно я скажу… –  смотрю на нее.

– Давай, – взмахивает рукой, – чего уж там…

– Я говорила тебе, что твой муж дегенерат, еще когда он не был твоим мужем.

– Подумаешь, кто из нас не совершал ошибок? – вздыхает Крис.

На ней деловой костюм и шпильки, но собранной она не выглядит. Так же как и я.

Бросив попытку проглотить что-нибудь со своей тарелки, смотрю на кудрявую головку сидящей между нами Софийки.

Мы обедаем в этом кафе втроем с тех пор, как Софи родилась. Оно недалеко от нашего с ней дома, и эти обеды – наша традиция.

Дочь орудует вилкой, терзая свои сырники. Купает их в сметане, потом широко открывает рот, пытаясь запихнуть туда огромный кусок.

– Вкусно? Хочешь пить? – спрашиваю ее.

Покачав головой, продолжает есть, а я, не удержавшись, склоняюсь к ее макушке и оставляю на ней поцелуй.

– Я хочу ему рассказать… – озвучиваю мысль, которая не давала мне покоя всю сегодняшнюю ночь.

И дело не в проклятом поцелуе, которым Градский застал меня врасплох, а в том, что я больше не могу без сжимающего сердце волнения видеть, как в ее маленьких чертах проявляются другие. Еле уловимые. Улыбка или наклон головы, привычка вскидывать брови, цвет ее глаз… все то, что я так в ней люблю!

Откашлявшись, Кристина помешивает ложкой свой облепиховый чай и вымученно сообщает:

– Боже, как хочется курить…

– Крис! – шикаю я.

– Ты куришь? – Софи смотрит на нее, болтая ногами под столом.

– Ешь, ребенок, – вздыхает подруга, подергав ее за край красной панамки. – Наверное, ты должна рассказать, – пожимает она плечом. – Если готова к тому, что об этом узнают все, включая Рязанцева.

Смотрю в свой кофе с молоком и жую губу.

– Он и так это знает.

Это открытие посетило меня вчера, после того как Егор покинул такси, пожелав мне спокойной ночи и любезно предложив поужинать с ним завтра. Так буднично, словно его последние слова и мои открытия ничего между нами не меняют.

Он всегда все знал. С самого начала. Если бы тогда я замечала вокруг себя хоть что-нибудь, кроме Влада, поняла бы это гораздо раньше.

– А вот здесь можно поподробнее? – удивляется подруга.

– Пожалуйста, давай не сегодня… у меня… просто голова трещит.

– Ладно, тогда, что там с… – Крис стреляет взглядом в Софи, похоже, боится произнести при ней имя ее отца, будто он какой-то Волан-де-Морт. – Этим  доморощенным гражданином мира? Вы… общаетесь?

– Он здесь, и его много, – бросаю с раздражением.

Предугадать его действия невозможно. Игнорировать его появление где-то поблизости – тоже. Его присутствие в городе ощущается почти осязаемо, будто у города сменилось магнитное поле.

– Хм… ну надо же… – фыркает Крис. – Твой день рождения через два дня… – замечает осторожно. – Если не хочешь брать кольцо у Рязанцева, можно его заберу я?

– Боже, заткнись… – Бросаю в нее салфеткой.

– Будет что заложить в черный день! – оправдывается. – Ну а если серьезно? Ты…

– Той меня больше нет, Крис. И той влюбленности больше нет. Я… просто чувствую эту дырку вот здесь, – прикладываю ладонь к левой стороне груди. – Будто что-то важное теряю, понимаешь?

– Твоя душевная организация всегда была для меня непостижима… Арина, – добавляет тихо.

– Я закрыла дверь и выстроила стену, – объясняю так, чтобы понять мог даже летящий в стену горох. – А он пытается ее сломать и вскрыть замок.

– Есть шанс, что он тебя возненавидит после таких новостей.

– Плевать мне на его чувства! Я не хочу, чтобы он перевернул ее жизнь вверх дном, – киваю на дочь. – Появился, а потом испарился…

– Это он умеет…

Крис замолкает, задумчиво глядя в стол.

Смотрю на зонтик в красно-белую полоску у нас над головами, пытаясь поймать свой собственный дзен, ведь он есть не только у Градского.

– Андрей вернулся, – вспоминаю о сообщении от брата часовой давности, которое выскочило из головы. – Он заедет поздороваться с Софи.

– Когда? Сейчас?

– Да. Он ее месяц не видел…

– Тогда я, наверное, уже пойду… – Крис тут же засовывает в сумку телефон.

– Когда вы помиритесь? – цокаю языком.

– Мы не ссорились…

– А мне кажется, что ссорились, – всматриваюсь в ее лицо. – Ты его избегаешь, думаешь, я не вижу?

– Просто боюсь ослепнуть от его великолепия…

– Крис… у вас… что-то было? Я ведь совсем не против…

– Я пойду…

Она порывается встать со стула, но на стоянку за цветочными ящиками прямо напротив нашего столика с проспекта заезжает черный «БМВ» бизнес-такси.

Я вижу, как из салона выходит мой брат и поднимает вверх руку с пушистым розовым плюшевым зайцем.

– Смотри, кто приехал… – переключаю внимание дочери.

Вскинув голову, она видит Андрея и радостно хихикает. Спрыгивает со стула, задев стол и чуть не опрокинув с него тарелки.

– Дрей! – кричит проглатывая «р».

Мои внутренности делают сальто, когда вдруг понимаю, что это не такси.

В приступе паники вижу, как из водительской двери появляется Влад.

Щурясь от солнца, он смотрит на наш столик.

Сердце сбивается с привычного ритма.

Его лицо выглядит бесстрастным, но серые глаза ловят в капкан мои на расстоянии трех разделяющих нас метров, а затем находят Софию.

Он смотрит на нее, не моргая и не двигаясь с места.

Я вижу, как дергается мускул на его лице, как приоткрываются его губы, как по лицу проносится пугающая тень, пока он продолжает неотрывно смотреть на нашу дочь.

– Влад… – Ухватившись за ручки плетеного стула, я поднимаюсь на подрагивающих ногах.

– Твою ма-ать… – присвистывает Кристина, падая обратно на стул. – Пожалуй, останусь. Защита тыла тебе не помешает.

Я больше ее не слышу.

Вокруг меня вдруг становится слишком много суеты и постороннего шума.

Огромная мешанина движений вокруг, от которой у меня кружится голова: посетители кафе, снующие по проспекту машины, мой брат, подходящий к столу и подхватывающий на руки Софи, бегущую к нему навстречу.

Идущий за его спиной Влад…

– Салют… – Андрей на ходу щекочет ребра племянницы, подбрасывая ее вверх, как плюшевую игрушку. –  Так выросла, капец! Ты чем питаешься, монстр? Растишками?

– Кашей! – хихикает она.

Тру о легкую летнюю юбку ладони, комкаю ее край, стуком сердца отсчитывая шаги, которые совершает Влад. Он втаптывает в пол обутые в кеды ноги, присоединяясь к нам спустя несколько секунд.

Смотрит на Софи так, что у меня по спине бегут мурашки. Смотрит так, будто между ними есть невидимый канат, который не позволяет ему отвести глаза, а когда переводит их на меня, я вижу в них потрясение и злость…

Он знает, кто перед ним. Знает и без моих слов.

Андрей опускает Софийку на стул, пристраивая ей на колени зайца.

Мой мир шатается, когда Влад опускается рядом с ней на корточки и эти двое изучающе смотрят друг на друга.

– Привет, – хрипло произносит Градский. – Как тебя зовут?

– Софийка, а тебя? – она улыбается ему своей самой ангельской улыбкой, взмахивает ресницами и елозит попкой по стулу, потому что чувствует себя в безопасности рядом со мной, дядей и Кристиной.

– Влад.

– Ты кто такой?

– Друг…

– А я вот зайцев люблю, – сообщает дочь, снова принимаясь за свои сырники.

– Она классная малыха, – произносит Андрей, улыбаясь и падая на стул напротив моей подруги.

Градский смотрит на Софи еще пару секунд, а потом встает, выпрямляясь рядом со мной в полный рост.

Я не дышу и не смотрю на него.

Я думала об их встрече миллион раз, представляла в красках разные варианты событий, но это все равно не похоже ни на один из тех сценариев. Потому что все катится к чертям.

Ноги вросли в пол, поэтому меня слегка качает, когда, впившись пальцами в мой локоть, Градский дергает за него.

– Пошли поговорим, – цедит сквозь зубы.

Он тащит меня вон с веранды, заставляя бежать за собой. Задеваю бедром пустой стул, попавшийся по дороге, но сношу это молча, как и бесцеремонную хватку на своей руке.

– Эй, малыш… мама сейчас вернется, – лепечет Крис за моей спиной. – Давай я включу тебе «Три кота»…

Стащив вниз по ступенькам, Влад разворачивает меня лицом к себе и больно сжимает плечи, опустив на них обе ладони. Заглядывает мне в глаза, говоря опасно низким голосом:

– Какого хуя, Арина?

– Не… ори… на меня, – прошу его сипло.

Он бросает взгляд на веранду поверх моей головы. Выдыхает так, что крылья его носа шевелятся, я же, наоборот, дышу маленькими порциями.

– Я не пропустил ничего важного?! Не пропустил? – Обрушивает на меня стальной холод своих глаз.

– Я знакома со шкалой твоих ценностей! – выплескиваю на него в ответ. – Семьи в ней нет.

Он встряхивает мои плечи, гаркая:

– Ты ни хрена о моих ценностях не знаешь. Я хочу провести с ней время. С… – он запинается, и его голос ломается. – С Софи.

– Не сегодня…

– Сегодня. Сейчас. Прямо, твою мать, здесь и сейчас, – говорит с горечью и вдавливает свой лоб в мой так, что мне приходится зажмурить глаза. –  Блять, Арина… как ты могла смолчать о ней…

Мне физически больно от его близости, от боли в его словах и от того, что мне это не безразлично.

– Я не знала, где тебя искать. Ты просил от тебя отстать!

– Не пудри мне мозги! Это не тот, блять, случай, когда стоило выполнять мою гребаную просьбу!

– Ты был женат! Я не хотела мешать твоему гребаному счастью. С дорогим для тебя человеком!

– Это твоя месть? Очень жестокая. – Он отталкивает меня от себя и трет ладонью лицо, отворачиваясь.

– Мы тебе были не нужны! – бросаю с горечью ему вслед. – Признай это! Ты бы отправил меня на аборт, ну, признайся! Я никогда не вписывалась в твою жизнь, даже одна. Что говорить о ребенке?

– Не манипулируй моим прошлым, – бросает резко и зло. – И не выдумывай ерунды. Мы никогда не узнаем, как бы я поступил, не вешай на меня ответственность за свой поступок.

Он кружит на месте, запуская в волосы пальцы, вновь и вновь возвращаясь взглядом к Софи, которая машет нам ладошкой. И мне в очередной раз за день становится тошно, когда Влад в ответ поднимает свою ладонь.

Я вижу, как, перебросив ногу через цветочный ящик, Андрей спрыгивает с веранды и идет к нам. Вырастает передо мной, развернув к себе за локоть.

– Че происходит? – На его лице непонимание и удивление. – Вы орете на всю улицу.

Влад бросает на него горящий взгляд, и я вдруг понимаю, что он, в отличие от меня, не собирается делать тайны из своего отцовства.

– Твоя племяшка – моя дочь.

– Не понял. – Лицо брата превращается в калейдоскоп эмоций, его завершает полный шок.

– Че ты не понял? –  усмехается Влад.

– Ты, блять, шутишь сейчас?! – Андрей хватает его за футболку, заставляя остановиться, и переводит взгляд на меня.

Отвечаю ему молчанием, отворачиваясь.

– Какого хера тут происходит?! Ты пять лет назад мою сестру трахал?

– Прекратите… – Вклиниваюсь между ними и толкаю Андрея в грудь, заставляя сделать шаг назад. – Вы Софи напугаете, если подеретесь…

– Ты совсем охуел, Градский?! – выкрикивает над моей головой, пытаясь до него дотянуться. – Тебе телок было мало?! Ты, блять, конченый пидорас! – лицо и глаза Андрея наливаются кровью.

– Тебя это не касается! – взвиваюсь я.

– Еще как касается!

– Давай спокойно поговорим, – Градский смотрит на него, становясь холодным и отчужденным.

– Сажай свою жопу в тачку и пиздуй отсюда. Не заставляй себя бить, – гневно бросает ему Андрей.

Влад бесстрастно кивает и смотрит на меня, когда я оборачиваюсь к нему:

– Завтра с тобой свяжется мой юрист.

– Нет, – отрезаю я.

– Да, – отвечает. – Я планирую с ней видеться. И дать столько, сколько смогу. Свое отчество, фамилию и время.

– Я не дала согласия!

– Я его и не спрашивал.

В последний раз бросив взгляд на Софи, Влад разворачивается на месте и идет к машине. Хлопает водительской дверью так, что у меня закладывает уши.

Его автомобиль срывается с места, свистя шинами.

Я тоже разворачиваюсь, чтобы взять Софи и убраться подальше отсюда, но Андрей тянет меня к себе.

– Погоди… Он… что, тебя заставил? Больно сделал? – спрашивает хрипло. – Ты поэтому молчала?

Его глаза лихорадочно горят. Я не видела его таким взвинченным и растерянным ни разу в жизни.

– Нет! – говорю шокированно. – Что за чушь ты несешь?! Он бы никогда… Я… сама хотела…

– Ты мне врешь? Я его убью…

– Я любила его, ясно! – Пытаюсь вырвать свою руку. – И это… скорее я заставила…

Он в неверии качает головой.

– Просто, блять, поверить не могу… Ты и Влад. Софи.

– Отпусти…

– Арина… мы ни хера не договорили.

– Андрей! Не заставляй себя бить! – ору на него впервые в жизни, потому что уже нахожусь на пределе.

Он разжимает пальцы, и я несусь назад в кафе, уже зная, что теперь в моей жизни больше ничего не будет как прежде.

Влад

– Ты хочешь, чтобы я их напугала? – слушаю голос своего юриста в гарнитуре мобильного.

Пытаюсь не сбиться со счета, качая пресс в отельном спортзале.

Голова раскалывается, кофе, который выпил наспех, просится назад.

В шесть утра здесь, кроме меня, никого. Мой короткий сон в последние дни с привыканием к разнице во времени никак не связан. Все, на что способен по ночам в последние два дня, – пялиться в потолок или бездумно переключать ТВ-каналы. Добровольная изоляция, которая нужна мне, чтобы поставить мозги на место.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю на выдохе.

– Из того, что имеем, – здесь есть с чем работать. Пять лет скрывали ребенка. Они продолжают препятствовать общению?

– Они не будут препятствовать, – говорю устало.

– Обычно в таких случаях лучше договориться миром, понимаешь? Встретиться и все обсудить.

Договориться миром?

С горечью усмехаюсь.

Боюсь представить, какой кол для моей задницы приготовят родители Арины, когда узнают, кто отец их внучки.

Я не планирую избегать этого разговора, но мне нужно остыть. Мой самоконтроль сыплется, как карточный домик. Никакого гребаного дзена не хватит, чтобы моя реальность осталась в том же состоянии, что и два дня назад.

Я позвонил Инге только потому, что обсудить эту проблему мне больше не с кем. Она слишком личная, а у Инги холодная голова, мертвая хватка и отличное понимание профессиональной тайны.

Пока молчу, она продолжает размышлять вслух:

– Ты хочешь отсудить девочку? У меня есть люди в Москве. Мы можем попробовать…

– Господи, уймись… – прошу.

Сажусь на пол и кладу локти на согнутые колени.

– Я хочу иметь законное право видеться с ребенком, вот и все.

– Хочешь стать отцом? – хмыкает она.

– Да, – говорю, чувствуя, как припекает в груди.

– Удивил…

Четыре года назад Инга вела мой бракоразводный процесс. Ни хера криминального в том процессе не было, просто раздел некоторого имущества подпадал под законы Великобритании, и мне понадобился юрист.

В моей жизни, помимо Андрея Беккера, был только один человек, который принимал меня со всем моим дерьмом. Маша. Мы были знакомы с детства. В первый раз потрахались еще в школе, встречаться начали уже в университете, но это всегда было на грани. Здоровых отношений между нами не существовало, мы их и не искали. Ни я, ни она. Мы расставались и сходились каждый месяц, но всегда притягивались обратно, потому что были идентично испорченными, как близнецы. После моего возвращения в Лондон мы прожили вместе три месяца. Когда разошлись в последний раз, я уже знал, что мы исчерпали все, что держало нас рядом, поэтому не собирался возобновлять отношения.

Брак формально просуществовал еще почти год. Сейчас она замужем за каким-то футболистом и продолжает жить в Лондоне. Наше общение сведено к нулю, оно тоже себя исчерпало.

– Тогда совместная опека, – слышу голос Инги в наушниках. – Нам нужен ДНК-тест, чтобы подтвердить, что ребенок твой…

– Она моя.

Мне потребовался один взгляд, чтобы понять это.

– Ну, для суда твоих слов недостаточно…

– Суд обязателен?

– Можем обойтись и без него, если мать даст свое согласие и не будет препятствовать. Но для смены отчества и фамилии у ребенка нам нужны основания. А лучше сотрудничество с матерью.

– Я не собираюсь воевать с Ариной. Что мне нужно у нее запросить?

– Я вышлю тебе подробные инструкции. Там ничего сложного…

– Спасибо.

Она отключается, а я сдергиваю с шеи полотенце и тру им лицо.

Снова гребаная тахикардия, когда как наяву вижу маленькую девочку со светлыми кудряшками под красной панамкой, большими серыми глазами и маленьким курносым носом… идеальное создание, до выкручивающей боли в груди напоминающее мне о другом ребенке, о моем брате, на которого она похожа, как одна капля воды на другую.

Такое вообще возможно?

Башка лопается. Все на хер валится из рук.

Мне хочется ее потрогать и убедиться в том, что она настоящая. Живой ребенок. Моя дочь. Софи. Я перекатываю ее имя на языке и несколько раз произношу вслух.

Черт.

Мне нравится ее имя. Оно ей подходит.

Я не знаю, как себя с ней вести. Что говорить? Насколько должен быть к ней привязан, чтобы она понимала – в моей жизни она уже является чем-то исключительным. Просто одним фактом своего существования она перевернула мой долбаный мир.

В конце зала хлопает входная дверь.

Встаю на ноги под звуки приближающихся голосов.

Я слишком заряжен эмоциями, чтобы делить пространство вокруг себя с кем-то еще, поэтому ухожу из спортзала через противоположную дверь, предпочитая ни с кем не пересекаться.

Я думаю о Моцарте и о том, что зол на нее, как никогда и ни на кого в жизни.

В своей башке я не делаю попыток оправдать ее поступок. Даже буддизм не пробудил во мне атрофированную функцию ко всему в жизни относиться со смиренным пониманием.

Я имел право знать, и с этим никто не может поспорить.

Нет никаких высших сил, которые могли бы определить мою судьбу или судьбу любого другого человека, ее определяют только наши поступки.

И это был выбор Арины, не мой.

Собственный выбор я сделал в тот день, когда пять лет назад озвучил Арине Беккер то предложение, наплевав на все свои принципы. Сделал выбор, когда стал навязчиво ее хотеть и пошел на поводу у собственных желаний. Эгоистично перечеркнув все. Свою дружбу с ее братом, отношения с ее семьей. Я сделал этот выбор снова, когда трахнул ее без защиты.

Арина и есть мой выбор.

Понимание этого вышибает из меня воздух.

Заставляет мозги работать и перегорать. Заставляет видеть картины будущего, которого теперь я боюсь лишиться, потому что опоздал.

– Мамочка, если я принцесса, то ты королева? – голос Софийки нарушает гнетущее молчание в машине, за рулем которой сидит мой хмурый брат.

Я чувствую на своем лице его тяжелые взгляды всю дорогу. Когда поворачиваюсь и отвечаю на очередной, губы Андрея сжимаются в тонкую линию, потому что, собираясь что-то сказать, он всякий раз решает этого не делать.

Меня это устраивает.

Мы два дня друг друга избегали, а сегодня слишком суматошный день, чтобы начинать говорить о том, что так кривит его лицо.

Обо мне и его друге, который своим возвращением в город сломал все, к чему успел прикоснуться. Без него все работало идеально, а теперь все вокруг шатает и трясет, как от землетрясения, которое никто не заказывал!

– Королева, ага, – отзывается вместо меня Андрей. – Дашь ей свою корону, малыха?

Обернувшись, вижу, как рука дочери тянется к маленькой серебряной диадемке, украшающей ее кудрявую головку.

Она мечтала надеть ее всю неделю, и наконец-то этот день настал. Сегодня мне исполняется двадцать пять. Андрей вызвался отвезти нас на праздник в ресторан. Я знаю, он сделал это для того, чтобы успеть поговорить наедине, до встречи с родителями и Егором.

– Корону? Мою? – Софи растерянно хлопает глазами. – Мамочка, ты хочешь мою корону?

Покосившись на Андрея, ударяю кулаком по его колену.

Он чешет пальцем нос, пряча улыбку.

– Не нужно. На тебе она лучше смотрится, зайка, – успокаиваю ее, ведь она отдала бы мне свое сокровище, даже несмотря на любовь с первого взгляда.

Болтая ногами, Софийка начинает напевать какую-то мелодию, поигрывая в воздухе пальцами по клавишам воображаемого инструмента.

Отвожу глаза, чувствуя маленький укол в сердце и борясь с желанием растереть это место кулаком.

Андрей смотрит на племянницу в зеркало заднего вида и хмурит брови.

– Ни хрена не похожа. Или я слепой? – пробует он начать этот выматывающий разговор.

– Может, неправильно смотришь… – отвечаю я.

– Может быть…

Его пальцы сжимают руль до скрипа кожи. Он молчит мгновение, потом спрашивает:

– Ты из-за этого музыку бросила? Из-за него?

Его вопрос заставляет меня напрячься.

Когда-то мне было легко делиться своими чувствами со всем миром. До того, как они стали сложнее китайской головоломки. Тем более странно вот так обсуждать их с Андреем. Я столько лет могла делать это только с Кристиной, как вор, который что-то украл.

Пряча от брата глаза, пожимаю плечом:

– Из-за себя самой.

– Я сопоставил пару фактов… – продолжает он. – Ты перегорела, да?

Молчу, поджав губы.

Я люблю и ненавижу музыку одновременно.

Она отбрасывает меня в то время, где моя душа горела то от вселенского счастья, то в болезненной агонии. Реши я сесть за инструмент, музыка подняла бы в душе слишком много эмоций, от которых я хотела избавиться.

В последний свой раз я играла Владу. После его отъезда я так и не смогла подойти к инструменту. И не хотела. Точно знала, что это разорвет меня в клочья. Я просто отрезала себя от музыки. Как от воспаленного органа, без которого все еще можно продолжать жить, а с ним… никак.

– Музыка – это либо боль, либо любовь, – говорю брату. – Боль – не самое приятное чувство. А любовь… я перегорела, да…

– А как же Софийка? – спрашивает Андрей.

– Она другое, – отвечаю тихо.

– Арина, тебе двадцать пять… любовь… она у тебя будет, если ты захочешь… Егор?

– Да. Есть Егор…

– Ты его не любишь, – констатирует Андрей.

Его слова точь в точь копируют слова Градского, и я решаю дать выход своему раздражению и на брата тоже.

– Я больше не ищу любви. У меня все хорошо без нее. Это мой выбор, я что, должна тебе что-то доказывать?

– Мы просто разговариваем, – говорит он твердо.

– Тогда придумай тему поинтереснее, чем любовь, ладно? Иначе я решу, что тебя в Китае подменили.

Он бросает на меня испытующий взгляд, говоря:

– Я тебя тоже не узнаю.

– Я выросла…

– Думаю, дело не в этом…

Я отвечаю молчанием, а Андрей ровно спрашивает:

– Когда ты успела вляпаться в Градского у меня под носом? Я даже предположить не мог…

– Что в этом такого невероятного?

– Невероятного? – отзывается немного зло. – Он сложный человек, и он не для тебя. Я и сейчас советую тебе держаться от него подальше.

Внезапно это утверждение вызывает у меня прилив раздражения. И хоть пять лет назад он не сказал мне этих слов, потому что я не спрашивала, была уверена, что именно так он и скажет.

– Может, ты меня совсем не знаешь? Откуда ты знаешь, кто мне нужен? – так же зло говорю ему.

Он бросает на меня еще один тяжелый взгляд, бормоча под песни Софи:

– Я понял. Я тебя ни хера не знаю… И его, судя по всему, тоже.

Последние слова он произносит с насмешкой, от которой веет разочарованием и раздражением. Если он разочаровался в дружбе, то я не смогу ему помочь.

– Почему ты ему не сказал? – спрашиваю вместо этого. – О… Софийке?

– Подумал, что это только наше дело. Тонкое и семейное. Нет? – смотрит на меня. – Если бы я, блять, знал, – понижает голос. – Притащил бы его прямо из Тибета.

Именно поэтому я не хотела, чтобы он знал…

Отвернувшись к окну, смотрю в пространство.

– Мы скоро приедем? А там будет торт? – раздается с заднего сиденья звонкий голос дочери.

– Будет…

– Шоколадный?

– Надеюсь, что нет… – отзывается брат себе под нос.

– А я люблю шоколадный… – рассуждает Софи, принимаясь вслух перечислять плюсы шоколадных тортов.

– Когда собираешься родителям сказать? Или мне это сделать?

Закусив губу, смотрю на свои колени, разглаживая на ткани платья невидимые складки.

– Я сама скажу, – прошу. – Ты не лезь.

– Я поражаюсь, как ты так долго молчала…

– Он был женат. Был твоим другом. Был моей первой любовью.

Пальцы Андрея снова смыкаются на руле. На скулах пляшут желваки.

– Я все-таки дам ему по роже.

– Это наши с ним дела… – произношу в сердцах. – Я не хочу, чтобы ты вмешивался. Не хочу чтобы хоть кто-то вмешивался. Теперь это касается только нас троих. Меня, Влада и Софи.

– А как же Рязанцев?

– Я не знаю, Андрей, – говорю сокрушенно.

Чтобы избежать еще каких-то вопросов, выхожу из машины, как только она тормозит.

– Цветы! – взвизгивает Софи, показывая пальцем на крыльцо ресторана. – Мамочка, смотри, как красиво! Это для тебя и меня?

– Для нас… – Помогаю ей выбраться из детского кресла.

На дочери белое воздушное платье, через плечо перекинут ремешок блестящей сумочки, из которой торчат розовые заячьи уши.

– Привет… – Оставляю мягкий поцелуй на щеке встречающего нас отца.

Он со счастливой улыбкой осматривает меня с ног до головы, бормоча:

– Красавица. Светишься.

На мне длинное голубое платье без рукавов и лямок, профессиональный макияж и модная укладка волнами, которую я поправляю рукой, отвечая мягко:

– Спасибо.

Мне никогда не хватит смелости сказать отцу или матери, что счастливая картинка моей жизни – это только бутафория. Я счастлива, но совсем не так, как представляют себе они. Я никогда не показывала отцу того, что стала другой. Что я больше не беспечный мотылек, главная цель жизни которого – радоваться рассвету и мечтать о музыке. Последний год у папы проблемы с сердцем, и мы стараемся оградить его от любых волнений.

Не представляю, как скажу ему о Владе!

– Где моя вторая принцесса? – делая умилительный голос, папа ищет глазами Софи.

Она кружится вокруг нас, показывая, как юбки ее платья умеют взлетать вверх. Помогает себе руками и хихикает.

– Дедуля! Посмотри…

На мою талию неожиданно ложится мужская ладонь, знакомый голос рядом с ухом произносит:

– С днем рождения. Отойдем?

В руках Егора огромный букет роз.

Он оглядывает мое платье и прическу, кивает Андрею. Его карие глаза излучают спокойствие, лицо непринужденное, а губы растянулись в приветливую улыбку.

Мы почти и не общались последние дни.

Нам сложно поддерживать ежедневный контакт, живя раздельно, именно поэтому он сделал мне предложение. Сделал его задолго до моего дня рождения, и я согласилась, потому что с ним мне спокойно и комфортно. Мы не съехались раньше только из-за Софи. Она все еще привыкает к присутствию Рязанцева в нашей жизни, а он… был согласен не спешить.

Егор отводит меня в сторону и дожидается, когда моя семья войдет в ресторан, после чего спрашивает:

– Как дела?

– Отлично, – растягиваю в улыбке губы, принимая розы. – А у тебя?

– Поцелуешь? – выгибает он брови.

Этот вопрос похож на предложение мира, хотя то, что произошло в такси три дня назад сложно назвать ссорой.

Здесь и сейчас не время и не место для выяснения отношений и ругани. У меня день рождения, а внутри ресторана нас ждет человек сорок гостей.

Впереди длинный вечер. То время, что я провела рядом с Егором, научило ответственности, ведь у меня есть обязанности, хотя их нельзя назвать чудовищно обременительными.

Он ждет, продолжая смотреть на меня исподлобья.

Встав на носочки, коротко прижимаюсь к его полным и горячим губам. Он провожает мои губы взглядом, когда отстраняюсь. Смотрит в лицо, спрашивая:

– Надеюсь, ты не собираешься сегодня выставить меня дураком?

Этот вопрос кажется мне ударом указкой по пальцам! Мгновенно меня взвинчивает, но, взяв себя в руки, я отвечаю:

– Я никогда не выставляла тебя дураком. И не собираюсь.

– Я на это надеюсь, Арина.

Отвернувшись, иду к ресторану. Рязанцев придерживает для меня дверь, пока вешаю на лицо дежурную улыбку.

Внутри из колонок льется легкая музыка, несколько десятков человек на входе поднимают бокалы в мою честь.

Немного стушевавшись от такого внимания в свой адрес, принимаю поздравления, разглядывая присутствующих.

Вижу несколько коллег из офиса, Кристину, моих родителей и брата.

Вижу рядом с ними Софи. Она кружится вокруг своей оси, вновь и вновь демонстрируя всем возможности своего платья.

Сбиваюсь с шага, когда возле отца вижу Градского, одетого в черный костюм и белую рубашку без галстука. И его сюда никто не приглашал.

Чувствую, как рука Рязанцева на моей талии становится жестче.

Я заставляю себя не напрягаться и не смотреть в его глаза, точно зная, что увижу в них пристальное внимание ко всем своим эмоциям, а они у меня взбесились. Ведь Градский в двух метрах от нашей дочери, и он смотрит на нее. Как и все остальные, только его взгляд в адрес Софи пробирает меня до костей. Как и тот, который он посылает мне, будто точно знает, что он – Влад – первый, на кого я обращу внимание, зайдя в ресторан.

– Ничего не забыла мне рассказать? – Егор прижимается губами к моему уху, и его голос звучит жестко.

Концентрироваться на гостях становится невозможно. Мой праздник за секунду стал бардаком, и виноват в этом бардаке один человек.

Посмотрев на Рязанцева, говорю:

– Я его не приглашала.

– Он знает про Софи? – спрашивает ровно.

Я бегаю глазами по его лицу. Оно бесстрастное. Такое же собранное, как и минуту назад.

Из меня рвутся слова, которые я свожу к одному-единственному предложению:

– Странно, что для тебя это не новость.

– Как видишь, твой секрет я бережно хранил.

Сказав это, он надевает на лицо улыбку и протягивает руку их с Андреем партнеру, который возникает перед нами и которого я видела пару раз до этого. Он в компании высоченной блондинки – на первый взгляд оплаченной эскортницы. Но кто я такая, чтобы делать подобные выводы?

– Спасибо… – бормочу, отвечая на его поздравление и принимая дежурные комплименты в свой адрес.

Моя очередная обязанность. Делить свой праздник с малознакомыми людьми. Но именно так Рязанцев строит свой бизнес: приближая к себе нужных людей через семейные торжества.

Мне все равно.

Все равно! Единственное, что волнует меня сейчас, – это маячащий на периферии зрения силуэт в черном костюме. В опасной близости от Софи. Ведь я понятия не имею, что у Градского в голове, уверена, сюда без приглашения он заявился не для того, чтобы поздравить меня с двадцатипятилетием.

Я вижу, что моя дочь оказалась на руках Андрея. Это дает мне возможность проглотить воздух, которого не хватает. Сжать пальцы в кулаки, чтобы собрать в них всю свою волю. Для того чтобы не смотреть на мужчину, которого мне так хочется рассмотреть. Увидеть, как идет ему чертов костюм. Как отлично он сидит на его натренированном теле, как дневной уличный свет играет в его серых глазах, которые – кожей чувствую – смотрят на меня.

Проклятая чертова мания, которую в меня заложили будто на уровне ДНК!

– Извините, можно я вас украду на пару минут? – женщина-организатор, с которой я до этого общалась только по видеосвязи, требует моего внимания с самой вежливой улыбкой на свете.

– Да… сейчас… – Пытаюсь сконцентрировать на ней свое скачущее внимание. – Отойду, – тихо говорю Егору, который убирает руку с моей талии, сопроводив это движение кивком и молчаливым медленным взглядом.

Она в стотысячный раз рассказывает мне о том, когда подадут горячее и когда мне дадут слово, чтобы поблагодарить гостей за то, что пришли. Объясняет рассадку, спрашивает о том, не надумала ли я внести какие-то изменения в программу. Я ничего не надумала. В моей голове, как и в начале недели, пустыня идей и энтузиазма, а ровно в этот момент, когда мы разговариваем, отойдя к окну в дальнем конце холла, я не в состоянии запомнить ни одного ее слова.

Я вижу, как в ресторанном зале снуют люди, как они рассаживаются за столики и как рядом со столом, за которым располагается моя семья, появляется Влад.

– Музыкальная программа начнется по необходимости. Если она вам понадобится, пригласим музыкантов, если нет…

– Что?

– Музыкальная программа…

– Я не знаю… – продолжаю наблюдать за передвижениями Градского в опасной близости от нашей дочери.

Он разговаривает с Андреем. Всего секунду. Я не умею читать по губам. Я вижу только его затылок. Затылок Влада. Вижу, как, отвернувшись от моего брата, он садится на корточки рядом с Софийкой. Рядом со стулом, на котором она сидит.

Повернув свою кудрявую головку, она смотрит в его лицо и настороженно хмурится. Я не знаю, что такого он ей говорит, но вижу, как дочь улыбается и прижимает к груди маленькую белую игрушку с длинными ушами, которую Градский достал из кармана своего пиджака.

– Твою мать…

– Что, простите? – не понимающе таращится на меня организатор.

– Все в порядке. Это я не вам.

Сорвавшись с места, проношусь через холл, бросая косой взгляд на Рязанцева, который следит за мной так же цепко, как секунду назад я следила за Градским. Но сейчас мне плевать на то, что наш контакт с Владом может задеть тонкую душевную организацию Егора. Для меня более важно объяснить этому буддисту, чтобы он не смел приближаться к нашей дочери вот так, без предупреждения, и чтобы не вздумал вывалить на нее свое отцовство в неосторожной форме. Как и моим родителям.

– Арина! – Мама встречает меня радостной улыбкой. – Посмотри, кто приехал! У нас за столом ведь найдется место для Влада?

Вскинув голову, Градский смотрит на меня снизу вверх.

– Да… – отвечаю нервно. – Найдется. Можно тебя на минуту? – Опускаю на него глаза, сообщая взглядом, что ему лучше ответить мне да.

– Конечно. – Встает он.

Колышет воздух вокруг меня, потому что между нами расстояние меньше вытянутой руки, и заполняет этот воздух своим присутствием. Неотвратимым и реальным. Все то, от чего я успела отвыкнуть, а теперь… теперь мне придется с этим жить.

Софи провожает его движения любопытным взглядом, задирая подбородок, когда Влад выпрямляется в полный рост. Я кладу руку ей на плечико, приобнимая так, что она приваливается к моему бедру головой, продолжая смотреть на своего отца, чуть приоткрыв рот.

– Ты такой высокий… сколько тебе лет? – спрашивает.

– Тридцать один, – улыбается ей Влад. – А тебе?

Я думаю, он знает ответ на этот вопрос. Я думаю, он уже знает все о ее рождении вплоть до того, в котором часу она появилась на свет.

Шестого марта в восемь пятнадцать утра… Была среда.

– Четыре и три, – хихикает Софи, осмелев от моего присутствия рядом. – А маме двадцать пять. Сегодня исполнилось. Это ее праздник. Ну и мой тоже… – добавляет, немного подумав. – Мы будем есть торт, и мне разрешат задуть свечи. А ты любишь торт?

– Люблю, – тихо говорит Влад, переводя взгляд на меня.

Его глаза задерживаются на моих. Вскользь касаются моего декольте, и этот чисто мужской интерес отдается навязчивой щекоткой под ребрами. Опасной, дразнящей мои клетки и атомы.

– С днем рождения, – снова смотрит он в мое лицо.

– Спасибо. Мы на минуту… – говорю родителям и разворачиваюсь, предлагая Градскому проследовать за мной.

В этом ресторане я в первый раз. Наобум выбираю направление – улыбаясь знакомым и незнакомым лицам, пробираюсь через столики к коридору с туалетами в дальнем конце зала, игнорируя холл, где, как уже знаю, находится Егор.

Как бы малодушно ни выглядела эта попытка укрыться от Рязанцева, гораздо сильнее во мне необходимость остаться без свидетелей, и я иду у этого желания на поводу, игнорируя то, как должна себя вести и как не должна!

Этот разговор слишком личный, чтобы позволить еще кому-то, кроме меня и Градского, в нем участвовать. Даже моему брату, хмурый преследующий взгляд которого ловлю, обернувшись через плечо.

Вдоль коридора двери уборных, в конце – дверь на кухню.

Пропустив мимо себя официанта с нагруженным подносом, останавливаюсь и разворачиваюсь на месте, упираясь глазами в лицо Влада напротив своего. Мне приходится поднять вверх глаза, чтобы сделать это, даже несмотря на восьмисантиметровые шпильки.

Он тормозит только тогда, когда вторгается в мое личное пространство на грани фола. Оставляет между нами расстояние гораздо меньше вытянутой руки. Замирает рядом, кладя ладонь в карман брюк и глядя на меня так, будто проглотил по дороге успокоительное и готов ко всему.

– Что ты себе позволяешь? – спрашиваю его зло.

– Что именно? – Игнорируя еще одного официанта, концентрирует свое внимание на мне.

– Явился сюда без приглашения, – разъясняю. – И даришь Софи подарки. Она тебя не знает.

– Я хочу это исправить. Это просто заяц.

– Нет, это не просто заяц! Это заяц от тебя!

– Мы сейчас говорим о плюшевой игрушке, или ты имеешь в виду что-то еще?

– Ты понимаешь, что узнать о твоем существовании для нее будет шоком? – Стучу пальцем по своему виску. – Она не игрушка, Влад. Она ребенок. Личность. У нее есть чувства!

– Ты принимаешь меня за идиота? – немного злится он. – Я не считаю детей муравьями. Я хочу с ней познакомиться. Узнать ее лучше. Я хочу проводить с ней время, я уже сказал тебе об этом. И я сделаю все для того, чтобы войти в вашу жизнь без шоков.

– Ты пришел сюда без приглашения, – напоминаю ему, понизив голос до шипения.

– Вообще-то, у меня есть приглашение. Андрей пригласил меня неделю назад. Допускаю, что он уже об этом жалеет.

– Плевать мне на твое приглашение.

– Отлично, – разводит он руками. – Его это не отменяет. Я не уйду, Арина.

Молчу, всеми силами фокусируясь на его внутреннем спокойствии. Впиваюсь в концентрацию Градского, как вампир, забирая у него кусок через разделяющий нас воздух.

– А потом так же легко уедешь? – спрашиваю. – Список домов уже у тебя на почте. Выбирай любой!

Влад делает шаг ближе.

Мне приходится отступить, вжавшись лопатками в холодную стену. Снова официанты, и Градский уступает им дорогу, молча поджав губы. Кажется, эти переговоры и он тоже не намерен ни с кем делить.

– Дом на Бали, – это капиталовложение. У меня таких уже три в разных городах. Хорошие инвестиции в место, где мне комфортно. Это не значит, что я собираюсь жить там постоянно.

– По-прежнему находишься в поиске? – срывается с моих губ колкий вопрос.

Он ставит руку на стену рядом с моей головой и касается взглядом моих губ, говоря:

– Тебя интересуют мои планы на жизнь? Справедливо. Предлагаю встретиться за завтраком и обсудить нашу ситуацию в более спокойной обстановке.

Нашу…

Такая формулировка вызывает в моей голове микровзрывы.

– Твой юрист тоже будет? – спрашиваю с фальшивой миролюбивой улыбкой.

– Уверен, мы справимся без него. Ты, я и Софи. Что ты ей сказала? Где я, по ее мнению?

– Она думает, что ее отец живет на облаках. Пока не знаю, как сказать ей, что ты воскрес.

После нескольких недель посещения сада София задала мне первый в жизни вопрос про своего отца, и он поставил меня в тупик. Я не знала, вернется ли Влад когда-нибудь, захочет ли он знать о ее существовании, захочет ли он быть в ее жизни. Была слишком большая вероятность того, что это никогда не случится…

– Надеюсь, я подох не очень страшной смертью? – Оттолкнувшись от стены, он лезет в карман пиджака.

– Я не уточняла, как именно это произошло.

– Я признателен.

Наблюдаю за тем, как в его ладони появляется маленькая бархатная коробочка, которую он сосредоточенно открывает, ловко работая длинными загорелыми пальцами.

– Что это? – Складываю руки на груди, пряча за ними свое разбушевавшееся сердце. – Ты меня пугаешь.

– Подарок. У тебя день рождения, – напоминает, взглянув мне в лицо.

В этой краденой близости он слишком настоящий, чтобы я могла оторвать от его лица глаза.

На его губах легкая улыбка, которая сталкивает меня в наше общее прошлое и ворошит горстку проклятых углей в душе. Тех самых, которые остались от моих чувств к этому мужчине.

Бросаю взгляд на коридор поверх его плеча, с напряжением глядя на то, как Влад извлекает из коробочки длинную тонкую цепочку с кулоном, который выкладывает в центр своей ладони и расправляет подушечкой пальца.

– Как насчет мира? – спрашивает, посмотрев в мои глаза исподлобья.

На его ладони кулон в форме пары золотых листьев оливы размером с фалангу моего пальца. Смотрю на эту «оливковую ветвь», прикусив изнутри щеку.

– Это вместо белого флага… – тихо произносит Градский.

От воспоминаний и от символизма ситуации губы дрожат в улыбке, но я одергиваю себя, поднимая взгляд к его лицу.

Он ждет с протянутой ладонью, пока смотрю в его глаза. Точно такие же, какими наградила природа нашу дочь.

Я сдаюсь, опуская плечи.

Глупо сопротивляться, когда тебе предлагают раскурить трубку мира. У Софи есть отец. Я оберегала больше себя, чем ее, скрывая от всех его имя. Теперь он здесь, и это Влад. Они будут общаться, и я не должна бояться какой-то безделушки, хотя, судя по надписи на коробочке, это ни черта не безделушка.

Под ребрами тянет.

– Хорошо, – говорю, облизнув губы. – Это ради Софии.

– Мне нравится ее имя, – замечает хрипловатым голосом.

Приподнимаю с шеи волосы и поворачиваюсь к Владу спиной, предлагая надеть на меня этот подарок.

Мне приходится сглотнуть слюну, когда ложбинки между грудей касается холодный металл, а голых плеч – полы пиджака.

Бедра Влада едва ощутимо скользят по юбке моего платья, и низ живота обжигает забытым жаром. Мурашки, которые вспыхнули на коже под мужскими пальцами, стекают туда же, в то пекло, которое разлилось по животу.

Я слышу, как Градский делает глубокий вдох за моей спиной, чувствую колебания воздуха рядом с волосами и разворачиваюсь раньше, чем мне захочется опустить веки и раствориться в своих предательских ощущениях.

– Ты можешь остаться. Мои родители тебе рады, но они ничего не знают, – предупреждаю, избегая его взгляда.

– Я это понял.

– Я готова встретиться с тобой послезавтра. Я возьму с собой Софи. Я напишу… – произношу, обходя его.

Его темноволосая голова поворачивается вслед за мной, но, уходя по коридору, я не оглядываюсь, хоть и чувствую, что Влад продолжает смотреть.

Оливковые листья жгут кожу все время, пока сижу за одним столом с Рязанцевым и еще шестью гостями. Глотаю холодное шампанское, пытаясь затушить им пекло в груди. Пока меняют блюда и раздаются речи в мою честь, я бросаю косые взгляды на тот стол, за которым находится моя семья…

Егор стучит вилкой по пустому фужеру, привлекая к себе внимание гостей.

Мои ладони потеют. Взятые обязательства в эту секунду давят на меня бетонной плитой, вызывая желание сбежать от этого официоза, который превращает наш с Рязанцевым момент в достояние общественности. Общественности, от которой мне хочется спрятать глаза.

Я слушаю его голос. Его слова, такие правильные. Они тоже в мою честь. Официальные и отточенные до последней паузы для дружного смеха в нужных местах.

– Выйдешь за меня, Арина Беккер? – слышу над головой и встаю.

Перевожу глаза с лица своего жениха ему за спину и натыкаюсь на серый ледяной взгляд другого мужчины. Он смотрит на меня через весь зал, напоминая о том, что мое спокойствие – просто фарс, но это… не его дело…

Зал затихает в ожидании моего ответа.

Смотрю на Егора и, вскинув подбородок, растягиваю губы в улыбке…

Влад

Я знаю, что в офисе ее нет.

Так сложилось, что я имею представление о сегодняшних передвижениях Арины, и посещать офис брата в ее планы этим утром не входит. В них входит встреча со мной. В парке недалеко от ее квартиры через два часа.

Мое ожидание максимально волнующее. Оно стало нетерпением, от которого задницей ерзаю по стулу.

Я хочу увидеть Арину. Хочу увидеть их обеих. Сегодня. Когда нам никто не будет мешать делать то, что я предложил, – вести мирные переговоры. От этой перспективы у меня перманентное желание дать километров десять трусцой по городу, чтобы выветрить лишнюю энергию, которая распирает тело, как часовая бомба, захераченная под кожу.

Делать вид, что я адекватен и спокоен, действительно, твою мать, тяжело.

Через приподнятые жалюзи вижу, как к своему кабинету по коридору приближается Андрей.

На празднике мы перекинулись парой фраз, до толкового разговора не дошло, слишком много посторонних людей вокруг. Я все еще должен дать ему некоторые пояснения и обозначить в общих чертах свои позиции насчет его сестры и племянницы.

Надеюсь, трех дней ему было достаточно, чтобы успокоить свою внутреннюю истеричку и настроиться слышать меня.

Я хреновый друг, нам обоим придется с этим смириться. Пять лет назад я выбрал его сестру, а не его. Все просто и сложно одновременно. Я вообще не уверен, что у меня был выбор. Арина умело его мне не оставила.

На лице Андрея гримаса, будто проглотил кислятину. Понимаю, что так и есть почти в прямом смысле, потому что, войдя в дверь, он окидывает меня прохладным взглядом и вручает идущей за ним по пятам помощнице большой кофейный стакан, рявкнув:

– Убери это от меня. Это что, моча ослиная? Где ты вообще это взяла?

– Там же, где и всегда…

– Ты меня обманываешь, Наталья.

– Я… нет… что вы… – блеет девчонка.

Положив на стол ноутбук, он опускается в свое кресло, прося:

– Свари мне нормальный кофе. – Переведя на меня глаза, сухо уточняет: – Нам.

Паршивость его настроения с первого взгляда тянет баллов на шесть по десятибалльной шкале.

Сам я сжимаю и разжимаю в кулаке игрушку антистресс, которую нашел тут же, на рабочем столе своего друга.

Позавчера Арина при всех приняла предложение Рязанцева стать его женой. Выглядела показательно счастливой и улыбчивой. Только ни хера это не было правдой.

Я вижу и чувствую ее насквозь. Я даже не прилагаю к этому усилий. Я просто это, твою мать, вижу и чувствую: когда она счастлива, предпочитает орать об этом направо и налево. Когда она влюблена, делает то же самое. Ни хрена не стесняясь в выражениях. Будь это так прямо сейчас, я отошел бы в сторону и начал выстраивать нейтральные отношения с матерью моего ребенка, прижав себе яйца подкованным берцем. Но этого нет. И дело не в том, что она выросла. Не-а. Люди не меняются.

Я хочу ее. Как эгоистичный ублюдок. Хочу видеть ее под собой голой и разомлевшей от оргазма. Хочу видеть ее рядом с собой одетой и расслабленной. Хочу видеть ее настоящую улыбку, а не ту фальшь, которую она скармливает окружающим, как чертовы бесплатные флаеры.

Я уехал раньше, чем успели подать горячее. Сидеть там со связанными руками было в высшей мере неудобно. Слишком раздражающе неудобно. Если пять лет назад статус наших с Ариной отношений не мог быть другим, то теперь неофициальность моего присутствия на краю их с Софи жизни настоящая заноза в заднице.

Я не хочу неофициальности. Мне нужна прозрачность.

– Я тебя слушаю. – Андрей складывает ладони домиком, глядя на меня через стол. – Чего приперся?

– Встал не с той ноги? – интересуюсь вежливо.

– Я бы послал тебя на хер, но у меня перфекционированное чувство ответственности. Поэтому готов тебя выслушать, может, и правда, ребенку нужен отец. Так все говорят обычно. Полная семья благоприятно влияет на психику, и все такое.

– Я готов принять на себя все обязанности по отношению к Софии.

– Лучше поздно, чем никогда, – усмехается.

– В жизни не всегда получается все сделать правильно. Сейчас я здесь, и я не исчезну из ее жизни.

– Тебе вообще было на нее насрать? – кивает он на меня. – На Арину? Потрахался и свалил в закат?

Сжимаю антистресс так, что мягкая резина просачивается через пальцы.

– Мои отношения с Ариной не твое дело. То, что было между нами, касается только нас двоих, Андрей. Вкури в это прямо сейчас, дальше будет так же.

– Дальше? Она замуж выходит за Рязанцева. Не лезь в это, Град. Ты можешь общаться с ребенком, но мою сестру оставь в покое. Она не для тебя.

– Ты свою сестру плохо знаешь, – говорю ему.

– Блять! Ты, что ли, ее знаешь? – взрывается эмоциями. – Где ты был, когда она на призрака была похожа? Примерно когда вынашивала твою дочь? Мы думали, она заболела чем-то и умирает…

Глядя на свои кроссовки, чувствую очередной удар под дых. Этих ударов стало много в моей жизни, но я уже вечность не чувствовал себя таким живым.

– Я не мог ничего ей предложить, Андрей.

– Ты не мог, но засунуть в нее свой хер это тебе не помешало! Наличие Маши в том числе.

– Примерно так все и было, – отвечаю, не собираясь ничего отрицать.

Андрей трет ладонями лицо и с тихим злым смехом резюмирует:

– Мудак. Я хочу тебе врезать.

– Я не против, – отвечаю хрипловато.

Он буравит меня взглядом, который стал слишком серьезным, чтобы я сам мог воспринимать ситуацию в шутку.

– Послушай, Беккер. – Упираю в колени локти. – Я спал с твоей сестрой, теперь у нас общий ребенок, о существовании которого я четыре года ничего не знал. Если бы я знал, что Арина беременна, что она родила, все было бы иначе… но сейчас мы имеем совокупность фактов, которые касаются только нас троих. Меня, твоей сестры и Софи. Я никуда не свалю из их жизни. Наоборот, намерен в ней закрепиться. И, если ты не сможешь этого принять, мне придется выкинуть тебя из своей. Я это сделаю. Но делать этого не хочу.

Последние мои слова он встречает кривоватой ухмылкой.

Это херовые слова, согласен, но усидеть на двух стульях в этой истории я не смогу. Я выбираю его сестру. Снова.

– Ты Москву не вывозишь, – бросает он. – Ненавидишь этот город.

– Обстоятельства изменились.

– Надолго ли?

– Навсегда.

Андрей сверлит меня тяжелым взглядом и, перед тем как откинуться на спинку кресла, по селектору набирает приемную:

– Наталья, где, твою мать, кофе?

– Кофемашина в ремонте… – пищит динамик.

Встав со стула, я возвращаю на место резиновый шарик, говоря:

– Мне пора.

– Хочешь дружеский совет? – Андрей подхватывает игрушку и мнет ее в ладони.

– Мы все еще друзья?

– Теоретически.

– Твой посыл я уже понял. Оставить Арину в покое.

– Не. Не так. У нее теперь есть жених. И если ты не получил по лицу от меня – скорее всего, получишь от него. Не усложняй ей жизнь. Лучше разберись со своей.

– Жизнь – это круговорот, – говорю ему с собственной усмешкой. – И он не всегда поддается контролю.

– Градский, – говорит с угрозой. – Отъебись. От моей. Сестры.

– Хорошего дня,  – бросаю на ходу, направляясь к двери.

– Влад, блять! – слышу его рык у себя за спиной.

– А нам обязательно переезжать? – спрашивает Софи, пытаясь всунуть стопу в розовую сандалию. – Мне нравится наша квартира.

Это все, что заботит ее вторые сутки. Наш переезд и все, что с ним связано.

Своими вопросами она сводит меня с ума, а я и так соображаю туго, но откладывать этот разговор я больше не могу. Ее интересует все: начиная с того, что я выхожу замуж, заканчивая тем, когда это произойдет.

Я и сама этого не знаю. Мы не обсуждали…

Вижу на гладкой молочной коже дочери красный комариный укус и нежно тру пальцем у нее под коленкой.

– Это будет не сразу. Не сегодня и не завтра, – пытаюсь подобрать слова. – Но это же большой дом. Будет свой сад, и мы поставим там бассейн. Тебе обязательно понравится… мы сможем завести собаку. Такую как Беня. Помнишь Беню?

Софи кивает.

Она плохо помнит английского бульдога моих родителей, но у нас осталось несколько фотографий, на которых они вместе, и раньше она часто просила их показать. На тех снимках ей нет и двух лет.

– А кролика можно?

– Можно…

Я приняла предложение Егора задолго до своего дня рождения, а на празднике только подтвердила это у всех на глазах, но мы с Рязанцевым еще не обсуждали нашу свадьбу. У нас нет даже даты, но я уже начала просматривать кое-какие дома по его поручению. Он хочет съехаться до свадьбы, и мы не можем откладывать этот момент до бесконечности. Возможно, уже через пару месяцев мы найдем подходящий дом.

– Бабушка и дедуля тоже будут с нами жить?

– Нет… только Егор…

Она хмурит брови.

Собирает их домиком на маленьком упрямом лбу, становясь до невыносимого похожей на Влада – чтоб он провалился! – Градского, о котором я думаю с утра до вечера.

И ночью, когда закрываю глаза.

Ему нет места в моей жизни. Я понимаю это, вижу ясно как божий день, как кристально прозрачную истину, спорить с которой у меня нет никаких аргументов, но от этого его присутствие рядом не становится менее мучительным. Да, именно мучительным. Я не могу не чувствовать его рядом, но и забыть, что он вернулся не ко мне – тоже.

Все, что сейчас мы будем делать, – это общаться ради Софи. И только. Больше ничего.

– Я не хочу… – произносит моя дочь еле слышно.

– София, – вздыхаю устало. – Почему тебе так не нравится Егор? Он ведь тебя не обижает, дарит подарки… он хочет, чтобы мы создали семью. Мы втроем.

Именно поэтому появление в ее жизни Градского сейчас так, черт возьми, не вовремя! Но его не засунешь обратно в коробку. Он здесь, и он хочет проводить с ней время. Время, на которое имеет право. Без него ее бы не было. Мне страшно представить такой сценарий своей жизни. Она живое и настоящее воплощение всех моих чувств. Вот что она такое…

– Я не хочу… – повторяет, упрямо глядя на свои сандалии.

– Зайка… Мы просто попробуем пожить вместе. И если нам не понравится, вернемся домой, – нахожу лживый компромисс и опускаюсь перед ней на колени, помогая застегнуть замок на обуви. – Я тебя очень люблю.

– А я тебя, мамочка… – шевелит она губками.

Я уверена, уже через неделю она привыкнет к новому месту и к тому, что мы поселимся с Рязанцевым. Она капризничает, потому что не привыкла меня с кем-то делить. Мы слишком долго были только вдвоем. Я и она. Только в самом начале, когда она родилась, мы некоторое время прожили у моих родителей, ведь я ни за что не справилась бы в одиночку.

Егор ночью улетел в Китай.

Я могла бы полететь с ним, но я этого не сделала. Вместо этого я собираюсь поближе познакомить свою дочь с ее отцом, и я не помню, когда в последний раз так нервничала.

Поднявшись с колен, поправляю льняную рубашку, заправленную в свободные брюки. Еще только десять утра, а на улице настоящее пекло и духота, и я не нашла ничего удобнее и комфортнее, чем эта одежда, которая делает меня немного скучной.

Достаю с полки красную панамку и надеваю на дочь.

Отвернувшись, она засовывает в свой салатовый рюкзак двух новых зайцев – подарки Андрея и Влада, а мне вручает третьего – старого и потрепанного.

Если бы меня ввели в транс, клянусь, я увидела бы по ту сторону плюшевых зайцев.

– Мы будем брать самокат? – уточняю у дочери.

– Да. И орешки… для белочки!

Открыв входную дверь, я пропускаю ее вперед.

Софи вприпрыжку направляется к лифтам. Тычет пальчиком на кнопку, спрашивая:

– С кем мы сегодня будем гулять? Позвоним маме Сильвии? – вспоминает свою подружку с детской площадки.

Прикрыв глаза, я набираю в легкие побольше воздуха, чтобы успокоить свои нервы, и говорю дочери:

– Нет. Мы позавтракаем и погуляем с моим другом…

– Каким другом?

– Его зовут Влад. Помнишь его? Он подарил тебе зайца…

– Угу… – повиснув на поручне лифтовой кабины, дочь рассеянно качает головой. – Он твой друг? – смотрит на меня снизу вверх. – И мой друг?

– Он очень важный для нас человек.

Это обстоятельство она принимает легко и просто, интересуясь в ответ:

– Мне нужно вести себя хорошо? Прилично? Как леди?

Смеюсь, подергав ее за кудряшки. Это слово в ее лексиконе появилось благодаря моей маме. Она постоянно учит внучку этикету. Не могу сказать, чтобы слишком успешно, но кое-что в голове у Софи оседает.

– Просто будь собой, зайка. – Глажу ее щечку.

– Это я могу… – хихикает, задирая вверх ногу.

Когда мы выходим на улицу, солнце немного затянуто тучами, которые отражаются в знаменитом городском пруду.

Пройдя по дорожке вдоль воды, добираемся до детской площадки, которую София очень любит.

Я собираюсь написать Градскому и сообщить, где нас искать, но вижу его раньше на одной из дорожек. На нем джинсы, белые кроссовки и серая футболка. На голове черная бейсболка, которая скрывает от меня верхнюю часть его лица.

Глядя на то, как под футболкой угадываются мышцы его груди и пресса, мои глаза захлебываются в проклятом эстетическом удовольствии, которое щекочет живот. От вида его жилистой высокой фигуры – тоже.

Он разговаривает по телефону, но быстро заканчивает диалог и кладет телефон в задний карман джинсов, оказываясь рядом со мной слишком быстро.

Заглядываю под козырек его бейсболки, подняв к нему лицо, и пытаюсь вдохнуть.

Его глаза находят мои, и на секунду все мое внимание поглощают черты его лица, которые я рассматриваю в этом утреннем свете. Как и крошечные крапинки на серой радужке. Чистой, холодной и такой знакомой.

– Привет, – тихо произносит Влад.

– Привет. – Отворачиваюсь, чтобы скрыть свое напряжение.

Машу дочери рукой. Привлекаю ее внимание под неровные удары сердца. Софийка скатывается с горки и, поправив панамку, не спеша идет к нам. На ходу разглядывает Влада, смотрит на него снизу вверх, когда оказывается рядом.

Наш разговор и то, что я сказала о нем, заставляют ее быть к нему внимательной.

Я вижу, как Градский напрягается. Кошусь на него, боясь, что они могут не поладить.

Этот вопрос еще каких-то две недели назад волновал меня меньше всего в жизни, а теперь натягивает нервы, потому что внутри меня все жаждет, чтобы они поладили.

Почему мне это так важно?!

Потому что от иной перспективы меня будто мысленно тошнит.

Снова перевожу глаза с Софии на Градского.

Он выглядит растерянным. Это чертовски забавно. Он забавно растерянный. Горбит плечи и не знает, куда деть руки, когда дочь смотрит на него с любопытством, цепляясь пальчиками за штанину моих брюк.

– Поздоровайся, – прошу, опустив на нее глаза.

– Приветик, – булькает Софийка.

– Привет, – Влад смотрит в ее лицо, чуть приоткрыв губы.

Он каждый раз смотрит на нее так, будто хочет запомнить каждую деталь. Это не может не задевать во мне все жизненно важные клавиши, потому что это я произвела ее на свет, и это было совсем не изящно. Мои роды были в высшей степени примитивным и очень громким процессом. Кажется, я только тогда и поняла, во что вляпалась.

– Ты тоже будешь забирать маму по вторникам на ночь? – слышу я вдруг.

– София! – смотрю на нее, ахнув.

Стреляю глазами в лицо ее отца.

Его брови иронично ползут вверх, когда он переводит взгляд на меня.

– Кхм… – Градский чешет пальцами заросший темной щетиной подбородок. – Я так понял, вторники у тебя уже заняты?

– Мы не будем об этом разговаривать.

Чтобы свернуть эту беседу прямо сейчас, шикаю на дочь, не давая сказать еще что-нибудь из того, что Градского не касается.

– Пойдемте, – показываю рукой на противоположную сторону пруда. – Я есть хочу. Еще успеем на завтрак в наше любимое кафе. Ты голодный?

– Немного, – он качает головой, а его глаза медленно путешествуют по моему лицу.

Софи выбила меня из колеи своими выкрутасами, и я мгновенно потеряла концентрацию, но я тоже на него смотрю. Открыто и немного с вызовом.

Я все еще привыкаю к его присутствию рядом. К тому, что он имеет право быть поблизости от нас с дочерью. Мое тело реагирует на него. И я злюсь на саму себя. На свою слабость.

Поправив бейсболку, Влад откашливается и говорит, обращаясь к Софи:

– Давай руку.

Я нервно сглатываю, переводя глаза с его раскрытой ладони на дочь.

Софи прячет ладошку за спину, вопросительно на меня поглядывая.

– Дай ручку. Влад наш друг, помнишь?

– Ладно…

Ее сомнения развеиваются примерно за секунду. Подскочив, она вкладывает свои пальчики в руку Влада. Я вижу, как дергается его кадык, пока он осторожно обхватывает пальцами крошечную руку своей дочери. Она без раздумий протягивает вторую мне, и мне приходится сделать глубокий вдох, прежде чем ответить на этот жест, потому что со стороны все это выглядит так, будто мы не очень большая, но дружная семья. То, о чем когда-то я так страстно мечтала. То, о чем давным-давно мечтать перестала…

– Давай поднимем руки… – прошу, бросив на Влада быстрый взгляд.

– Зачем?

– Увидишь…

Мы синхронно поднимаем вверх руки, и Софи с визгом поджимает ноги, раскачиваясь и заливисто смеясь. Откидывает назад голову, ее панама слетает на асфальт.

Остановившись, Влад поднимает ее и отряхивает.

– Еще! – требует дочь.

– Ее любимая забава, – поясняю я.

На его лице появляется улыбка, которой он являет свету свои ровные белые зубы.

Я никогда не видела его таким.

Он улыбается, почти смеется. Ловит мой взгляд и в каком-то секундном смущении, кажется, впервые в жизни, первым отводит глаза.

Мы проделываем фокус с полетом еще несколько раз, пока идем к кафе.

Лицо Влада расслабляется, в уголках глаз собираются морщинки, каждый раз когда он улыбается Софи. Она болтает без умолку, пока занимаем столик с видом на парк.

– Я хочу «Три кота», лимонад и сырники, – громко объявляет дочь.

– Вместо лимонада будет чай, – говорю строго.

– Ну мамочка… мне жарко! – выпаливает нужный аргумент.

Она хитрая и упрямая. Я взглядом даю ей понять, что разговор окончен.

Градский диктует официанту свой заказ после того, как я делаю наш, и добавляет к нему лимонад, подмигнув Софийке.

– Ура! – пищит она, выкручиваясь на стуле и растягивая в улыбке губы.

– Она слишком распаренная, – объясняю ему. – Ей сейчас нельзя холодный лимонад.

Влад накрывает мою руку своей.

Так внезапно, что я дергаюсь, как от удара током. Кожа его ладони сухая, горячая и немного шершавая. Каждое из этих ощущений просачивается мне под кожу, пока, подавшись через стол чуть ближе, Градский говорит:

– Расслабься. Ты слишком много думаешь. Ничего страшного не случится, если один раз нарушить правила.

Хрипловатые интимные нотки в его голосе пускают табун мурашек по моей спине. Он убирает свою руку так быстро, что я не успеваю хоть как-то на этот жест отреагировать. Пялюсь в деревянную поверхность стола, фоном слушая их с Софи разговоры, а когда снова смотрю на Влада, говорю ему:

– Раз ты заговорил о правилах, давай установим одно.

– Без проблем.

– Не смей меня трогать без моего разрешения, – произношу четко.

Мазнув своими глазами по моим, он отвечает:

– Как скажешь. Что-то еще?

– Пока нет.

– Отлично, – расслабленно кивает он.

Я чувствую исходящую от него агрессивную энергию, даже несмотря на то, что вид у него безмятежный и покладистый. Эта энергия вызывает у меня настороженность, и Градский, будь он неладен, видит ее в моих глазах, потому что всем своим видом показывает: бояться мне нечего.

Сдает назад.

Откидывается на стуле, увеличивая расстояние между нами, и скрещивает в лодыжках ноги, широко разведя колени.

– Ты все еще хочешь дать ей свою фамилию? – спрашиваю, стараясь смотреть на него как через мутное стекло, чтобы не видеть, какой он красивый и полный сил. – Не передумал?

– Не задавай глупых вопросов. Разумеется, нет.

– Это нормальный вопрос.

– Я хочу иметь ее фотографии. Когда она родилась и… когда росла. Все, что я пропустил, – меняет он тему. – Хочу знать про нее все. Что любит и что нет. Расскажешь?

– Хорошо… – Создаю себе мысленную пометку. Делаю голос максимально деловым. Максимально нейтральным. Мы не воюем. У нас перемирие. – Где ты… собираешься жить? Это важно, мне нужно понимать…

– В Москве.

– Ты не любишь этот город…

Слова выходят тихими, еле слышными. Такими, будто они прорвались из глубин моей души. Будто их произношу не я, а та Арина Беккер, которой двадцать, и которая влюблена в весь мир. И во Влада Градского.

Влад в настоящем молчит, и это заставляет поднять на него глаза.

Он смотрит на меня прямым, почти осязаемым взглядом. Перескакивает им с моих глаз на мои губы, смотрит на Софийку, которая с головой нырнула в свои мультики, снова вглядывается мне в лицо, тихо и хрипловато говоря:

– Это не самый ужасный город на земле. Я справлюсь, не переживай за меня, Моцарт…

– Правило номер два… – говорю, скомкав пальцами салфетку.

– Не называть тебя так, – хмыкает, утверждая, а не спрашивая.

– Именно.

– Как пожелаешь, – снова уступает он.

Без каких либо комментариев.

Без попытки заглянуть туда, куда его не звали. Без попытки влезть в мои мысли своими неудобными вопросами, которыми он пичкает меня с тех пор, как у него появилась такая возможность.

Отвернувшись, я смотрю вперед. На парковые дорожки, деревья и зеленые кроны. Зеленый успокаивает…

– У меня к тебе просьба.

Снова комкаю салфетку.

Кошусь на Влада, ожидая объяснений.

– У моего отца юбилей через пару дней. Я хочу, чтобы вы поехали со мной.

– Поехали? – прочищаю горло. – Куда?

– В большой загородный комплекс. Мероприятие будет с размахом.

– Как у твоего отца дела? – спрашиваю нейтрально.

– Мы пытаемся общаться. Он женился, но я по-прежнему… его единственный ребенок. Наверное, он будет под впечатлением, если узнает, что стал дедом.

Я поджимаю губы, глядя на новый центр вселенной семьи Градских. Ведь именно им Софи должна быть, учитывая… обстоятельства.

Зажатой между пальцами салфеткой вытираю с ее щеки сметану, спрашивая:

– Думаешь, это хорошая идея? Она еще к тебе не привыкла…

– Привыкнет. Я никуда не собираюсь исчезать, Арина.

– Ты уже говорил.

– Хочу, чтобы ты это запомнила.

– Я подумаю…

Влад оставляет меня в покое, переключаясь на общение с дочерью. Он аккуратно выведывает ее интересы, внимательно слушает и задает вопросы. Софи часто на меня поглядывает, ища одобрения, но все больше раскрепощается, болтая и смеясь.

Она теряет бдительность, и на секунду я задаюсь вопросом: не делаю ли я сама то же самое?

Снова кошусь на Влада, но в итоге достаю телефон и незаметно их фотографирую. Улыбающегося Градского, который делится кусочком хлеба из своей тарелки с розовым зайцем, и смеющуюся мордашку Софи.

Уже дома, вечером, когда укладываю ее в постель после ванны, открываю контакты и выбираю номер Влада.

Вставляю фотографию в нашу пустую переписку и нажимаю «отправить сообщение». И проклинаю себя за то, что так быстро бьется сердце…

После прогулки она не переставая спрашивала о том, когда мы снова встретимся с Владом. В этот момент я поняла, что украла у них четыре года, и это понимание слегка терзает душу.

«Спасибо», – высвечивается на экране короткий ответ от Влада, а следом приходит еще одно сообщение: – «Она невероятная».

«Я знаю», – пишу через улыбку и отбрасываю телефон в сторону.

Поворачиваюсь на бок и обнимаю дочь, целуя ее кудряшки.

Влад

– Где твоя жена?

Повернув голову, смотрю на Арину, которая за полчаса пути ни разу не сменила позу. Сидя на пассажирском рядом со мной, она держит спину прямо, а руки сложенными на коленях. Ее ладони узкие, пальцы длинные. Музыкальные. Ее руки произведение искусства. Вид портит только здоровенный бриллиант на безымянном. Помолвочный.

Нам еще не меньше часа добираться до места назначения – загородного комплекса, куда мой отец в последний момент перенес чествование своего шестого десятка.

Она согласилась поехать.

Я приложил для этого максимум усилий. В последние два дня провел с ними столько времени, сколько Арина позволила. Мне мало. С каждым разом мне его становится все меньше. Я не хочу уходить от них, но задерживаться рядом она, разумеется, не позволяет.

На ней совершенно приличная блузка и свободная юбка до колен. Все нейтрального бежевого оттенка, но не ее одежда отымела мое сознание сегодня.

Вдыхаю, снова глядя на дорогу.

На ее губах яркая помада теплого красного оттенка, голубые глаза тоже подведены макияжем. Выглядят огромными, а губы… губы выглядят чертовски полными и притягательными. Как и золотой оттенок ее волос. Я бы сказал, что он неповторимый. Я действительно такого больше не встречал, а может, просто не обращал внимания. Дело ведь не в оттенке, а в том, чью голову он украшает.

Мой красивый маленький Моцарт.

Пальцы сильнее сжимают руль.

Тяжело смотреть на нечто такое, от чего у тебя текут гребаные слюни, и не иметь возможности до этого дотронуться.

Я должен признать, что нарушать правила мне всегда нравилось гораздо больше, чем их соблюдать, но наличие ограничений конкретно в этом случае снова делает меня чертовски живым.

Как и то, что я чувствую ответную реакцию в свой адрес.

Как раз второе и является самой большой проблемой, потому что именно из-за этой ответной реакции меня адски бомбит желанием тупо и напролом разнести любое сопротивление. Но разгребать последствия я не готов.

Я не могу так рисковать. Я могу зажать в кулаке клубок своих желаний. Могу слоняться по пустой квартире, в полном одиночестве рассматривая фотографии своей дочери. Терпеть то, как охеренно мучительно быть живым в одиночестве. До зуда в мышцах и теле. До гребаной ломки. И делать вид, будто быть живым для меня ни хрена не пугающе.

Доверие Арины Беккер – вот тот волшебный обезбол, который притупляет мои необдуманные порывы.

Я хочу, чтобы она доверяла мне так, как не доверяла никому и никогда в своей жизни. Ни своему брату, ни… своему жениху. Ее доверие нужно мне как кислород. Возможно, я эгоистичная свинья, но именно ее доверие тот канат, которым я хочу привязать ее к себе намертво.

Я хочу сделать ее своей. Это желание оккупировало мою башку. Оно, твою мать, самое правильное за всю мою жизнь.

Я хочу, чтобы она хотела быть моей. Кольцо на ее пальце ни хрена не меняет, а только усложняет. Если ей нужно сходить замуж, чтобы понять, чего она действительно хочет в жизни, я бы хотел предупредить ее о том, что этот способ хуевая идея.

– Мы в разводе, – отвечаю на ее вопрос.

– Давно?

– Чуть больше четырех лет.

Арина отворачивается к окну.

Если я что-то и вынес из бесконечных сеансов психотерапии, так это то, что иногда мысли лучше облекать в слова, поэтому, отпустив тормоза, позволяю себе пойти напролом и спрашиваю:

– Злишься на меня?

– Кажется, теперь ты разучился слушать, – сообщает Арина. – Я не испытываю к тебе ничего, я же сказала.

Ложь.

– Отличный удар.

– Мы не воюем. У нас перемирие.

– Тогда можешь поспать. Ты, кажется, не выспалась, – коротко смотрю на нее.

– Я не высыпаюсь приблизительно четыре года и четыре месяца.

Бросив взгляд на зеркало заднего вида, ловлю в нем отражение спящей на заднем сиденье Софии.

Картинка в груди ощущается пеклом.

Я не был знаком с безусловными чувствами, но здесь и сейчас именно они. Не знаю, как должен их проявлять, пока что в моей башке только один сценарий – я хочу обеспечить ее всем. И я хочу быть в ее жизни. Читать чертовы сказки на ночь. Ее доверие необходимо мне так же. Как кислород. Без этой ответственности я внезапно чувствую себя неполноценным.

– Ты не брала няню? – спрашиваю.

– Я… – Арина смотрит на свои руки. – Не доверяю няням, – говорит она. – Может, это и глупо.

– Это предусмотрительно… – замечаю хрипловато под воздействием собственных триггеров.

Она ловит мой взгляд своим, и в этот момент я понимаю, что наградил своими триггерами и ее. Я никогда не думал, что это, блять, заразно.

– Родители помогали, – быстро уводит Арина тему. – И Андрей. Иногда Кристина приезжала, и я могла поспать. Или сходить на маникюр, или проветрить мозги. Мне этого личного времени хватало. Я… очень ее люблю.

– Понимаю.

– Ты не обязан ее любить. Я читала, что у мужчин это приходит не сразу. Не так устроен инстинкт, как у нас, женщин.

– Я уже влюблен в нее. В нее сложно не влюбиться.

– Наверное… – тихо отзывается Арина, отворачиваясь к окну.

Прижимается к нему лбом, не издавая больше ни звука, а потом ее молчание превращается в глубокое размеренное дыхание.

Я бесцеремонно трогаю глазами ее тело.

Шелковую блузку, под которой угадывается кружево мягкого лифчика, бледную тонкую кожу на шее, очень хорошо представляя, как эта кожа пахнет. В вырезе блузки блестит кулон. Мой подарок.

– Пф-ф-ф…

Мне не нужно напоминание о том, что я мужик и у меня есть член. Я хочу секса. Хочу трахать Арину Беккер. Но… блять… только по любви… Механический секс потерял для меня свою привлекательность достаточно давно. Я достаточно давно не трахался, чтобы чувствовать присутствие рядом желанной женщины, как гребаный пубертатник.

Уперев локоть в стекло водительской двери, отбиваю поступивший на мой телефон звонок, продолжая расслабленно вести машину. Загнав ее на стоянку комплекса час спустя, глушу мотор и отстегиваю ремень. Откинув на спинку кресла голову, поворачиваю ее, раздумывая над тем, могу ли снова приспустить тормоза, но мой внутренний голод особого выбора не оставляет. Ни черта.

Блять.

Протягиваю руку, проводя пальцами по щеке и волосам Моцарта.

– Арина… – зову, ведя пальцами по ее плечу.

Просыпаюсь мгновенно, как будто получила толчок в плечо, хотя прикосновения к нему очень осторожные и почти невесомые.

Почти!

Рука Влада исчезает в ту же секунду, когда, разлепив веки, я на него смотрю.

Запах его туалетной воды – первое, на что реагируют мои мозги, просыпаясь.

На его запах и серый блеск его глаз, которые смотрят на меня. Его взгляд ясный и полностью принадлежащий мне.

На Градском белая рубашка без галстука и синие брюки, на запястье коллекционные часы. Легкая официальность, которая чертовски ему идет. Она находится в полной гармонии с его расслабленной, но хищной аурой. Не знаю, как еще назвать его чуть сощуренный взгляд, который ловлю на себе уже не в первый раз за этот день.

Мне знаком этот его взгляд.

От него у меня под кожей концентрированный шипучий коктейль, от которого тело будто наэлектризованное. Именно поэтому даже самые невесомые его прикосновения делают меня дерганой. К этому добавляется желание сходить в дамскую комнату и засунуть голову под кран с холодной водой, ведь общение с Градским три дня подряд четко и ясно дало мне понять – мое влечение к этому мужчине не лечится, особенно если он будет продолжать касаться взглядом разных частей моего тела так, как делает сейчас.

Смотрит на мои губы, грудь и возвращается к глазам.

– Уже приехали? – Выпрямляюсь, отстегивая ремень и поправляя блузку.

Лобовое стекло смотрит на лес, который начинается сразу за асфальтированной парковкой. Когда мы выезжали из Москвы, светило солнце, сейчас небо затянуло тучами и, судя по тому, как пляшут кроны деревьев, поднялся ветер.

– Ты проспала почти всю дорогу. Дождь накрапывает, – сообщает Влад.

– Ты говорил, банкет будет на улице.

– Надеюсь, у них есть и запасной вариант. – Выходит он из машины.

София трет кулачками глаза, хлопает ими, пытаясь сориентироваться в пространстве. К ее влажной щеке прилипли колечки кудрей, и, открыв дверь с ее стороны, Влад аккуратно убирает волосики с ее лица.

– Проснулась? – Осторожно проводит пальцем по ее щеке.

Мое сердце затапливает нежностью, и я кусаю губы, чтобы не выдать истинных чувств.

Все эти дни он так или иначе пытался к ней прикоснуться. Неуверенно и немного неловко, будто не знает, сколько ему применять силы, чтобы она не сломалась.

Он достает Софийку из машины и оставляет у себя на руках, вместо того чтобы поставить на землю.

Она с этим не спорит. Слишком сонная. Обнимает его шею руками и доверчиво укладывает голову ему на плечо, прижимая к своей груди голубого зайчика.

Доверие, которым пропитана ее реакция, шевелит угли у меня в груди. Он добился его так быстро, что мы обе ничего не успели понять.

На дочери цветная юбка и белая кофточка с рукавами-фонариками. Она похожа на пирожное. Градский того же мнения, он озвучил мои мысли вслух, когда мы встретились полтора часа назад.

Я не ориентируюсь на местности, позволяя Владу делать это вместо себя.

Держась позади них, смотрю на то, как, чуть повернув голову, он едва касается губами ее виска. Просто и естественно до невозможности, но только я со стороны вижу робость и страх Градского быть отвергнутым собственной дочерью. И с предательским трепетом отмечаю, что вот так – вместе – они идеальная картинка, потому что их близкое родство видно невооруженным глазом, а я… стараюсь отвести свои глаза и не пялиться на спортивную подтянутую задницу Градского в этих брюках, которые сидят на нем так, будто пошиты на заказ.

Я согласилась на эту поездку, потому что это всего лишь на несколько часов.

И это для Софи, для ее сближения с другой частью семьи, о которой она еще не подозревает. Меня коробит не оттого, что я согласилась, а оттого, что об этой поездке, кроме нас троих и Кристины, никто не знает.

Это проклятое дежавю, и это совсем не та традиция, к которой стоило бы возвращаться, но я опять это делаю: пускаю Градского в свою жизнь втайне ото всех. Вверяю ему эту тайну в руки, точно зная, что могу ему, черт возьми, доверять.

Двигаясь по указателям, Влад ведет нас к одному из корпусов комплекса. Внутри вестибюль с мраморным полом и большими панорамными окнами.

Влад усаживает Софию на диван в центре, а сам достает мобильный, чтобы позвонить.

В моей сумке тоже звонит телефон.

Это Рязанцев, и я отхожу к окну, чтобы ответить на звонок. Чувство вины мучит меня только отчасти. Я знаю, нам нужно поговорить, и ему придется принять то, что Влад будет присутствовать в жизни Софи, а следовательно, и в моей тоже, но я избегала этого разговора последние дни, потому что во мне слишком много эмоций. Слишком много эмоций, чтобы собраться с чертовыми мыслями.

– Алло, – отвечаю, прижав телефон к уху, и ищу в сумке салфетки.

– Привет… – голос Егора с трубке искажен помехами. – …как …дела?…работе?

– Что? – С трудом понимаю его слова. – Плохо тебя слышу…

Его ответ превращается в набор шипящих звуков и щелчков. Все, что успеваю разобрать до того момента, как он отключится:

– Черт… Перезвоню…

Прячу телефон в сумку и делаю вдох поглубже.

Обернувшись, смотрю на диван, где рядом с Софи сидит Влад, который слушает ее болтовню, пристроив локти на согнутых коленях.

Он вдруг встает, и я поворачиваю голову, проследив за его взглядом.

Я видела его отца только на фотографиях в интернете, и за пять лет мужчина не очень изменился. Только в волосах стало гораздо больше седины. Я узнаю его, когда он появляется из коридора, одетый так же, как его сын, – в рубашку и брюки.

Они обмениваются рукопожатиями. Мужчина немного неуклюже похлопывает Влада по спине.

Двигаясь к дивану, улавливаю обрывки их разговора:

– Как хорошо, что ты выбрался, воздух здесь хороший…

– Мы ненадолго, – в голосе Влада я слышу хриплые нотки.

Они появляются там, когда он немного нервничает или злится.

Когда не может… контролировать свои эмоции…

– Мы? – На губах его отца появляется широкая улыбка.

Подойдя к Софи, помогаю ей слезть с дивана и тихо говорю:

– Пойдем познакомимся.

Она послушно берет меня за руку, с любопытством хлопая глазами, крутит головой, зажав в руках свою любимую игрушку.

Влад делает шаг в сторону, пропуская нас вперед.

– Это Арина, – представляет меня Градский. – А это София, – опускает вниз глаза. – Моя дочь.

– Очень приятно… – его отец тоже опускает глаза. – Твоя… – запинается на полуслове.

– Она еще… кхм… не в курсе этого, – понижает Влад голос. – Так что поаккуратнее…

Мне становится не по себе, когда выражение на лице его отца меняется.

Он больше не улыбается. Бледнеет, отступает и рассеянно трет рукой левую сторону груди.

Смотрит. Смотрит. И смотрит.

– Все нормально? – спрашиваю взволнованно. – Принести воды?

– Черт, – бормочет Градский. – Присядь…

Он поддерживает локоть отца, дожидаясь, пока тот опустится на диван.

Софи наблюдает за ними, цепляясь пальчиками за мою руку.

– Подойди, – прошу ее, легонько подталкивая в плечо.

– Здравствуйте… – тонко лепечет она.

– Здравствуй… – медленно тянет Лев Градский, продолжая рассматривать Софийку.

Глаза мужчины увлажняются. Подняв их, он смотрит на Влада, и тот молча отводит свои, опуская ладонь на макушку Софии.

Держа подрагивающие руки на коленях, мужчина хрипло спрашивает:

– Сколько тебе лет?

– Мне четыре. Вот столько, – она показывает ему четыре пальчика на своей руке. – А вам?

– Мне… – Его лица касается легкая улыбка. – Дай-ка подумать…

– Вы уже старый, да? А я молодая… Моя бабушка и дедуля Ал тоже старые. А мама молодая, но не настолько… когда я родилась, она была моложе и у нее были длинные волосы. У вас день рождения, да? Я видела шарики. Можно мне шарик, мама? – смотрит на меня ангельскими глазами.

– Тебе можно все… – хрипло говорит он, все еще не отводя глаз от ее личика.

– Вы папа Влада? Мама так сказала. И что у вас день рождения. Какой у вас будет торт? Я люблю шоколадный…

– Шоколадный? Ну раз шоколадный, то будет шоколадный, – отзывается он с явным волнением.

Софи хихикает, довольно улыбаясь.

– Невероятно… – бормочет Лев.

Влад молчит, после чего обращается к дочери:

– Это твой дед, София.

– Еще один? У меня уже есть дед, – удивляется она. – Альберт. У него скоро операция. Ему будут чинить сердце. Вставят туда шуруп.

Покосившись на Градского, встречаю его взгляд, которым он просит помочь. Подталкивает меня к действию. Ведь всю эту пьесу мы разучили и обсудили еще вчера. Еще тогда, когда решили, что обозначить его статус для Софи именно таким образом будет удобнее всего. Постепенно и… незаметно…

Опускаюсь перед дочерью на корточки и, заглянув в ее глаза, произношу:

– Это папа Влада, как я тебе уже сказала. И он твой дедушка.

На ее личике глубокая задумчивость, которая через секунду перерастает в озарение:

– Значит, у меня теперь будет больше подарков на праздники?

Мы все облегченно смеемся.

Ей понадобится время, чтобы сопоставить факты, но это рано или поздно произойдет.

– Да, будет больше. – Встаю и, посмотрев на Градского-старшего, добавляю: – С днем рождения, Лев Николаевич.

– Таких подарков на день рождения мне еще никогда не делали.

Он поджимает губы. Его подбородок слегка вздрагивает, как и кадык на шее.

– Дайте минуту. – Проводит ладонью по лицу. – Арина, – говорит, снова на меня посмотрев. – Очень рад познакомиться.

– И я…

– А вы… – смотрит то на меня, то на своего сына и цепляется глазами за кольцо на моем пальце.

– Мы не вместе, – объясню поспешно. – Просто так получилось…

Он понимающе качает головой, но я как будто вижу в его глазах проблеск печали.

Мне хочется сказать ему о том, что у его сына все в полном порядке. Что он живет той жизнью, которой всегда хотел. Что он там, где хотел быть. Но это ведь не мое дело. Не мое!

– Поговорим? – предлагает Владу.

Они отходят в сторону, а мы с Софи решаем дать им время и пройтись по закрытой территории комплекса.

Мероприятие и правда имеет запасной вариант. К тому времени, как занимаем места в банкетном зале, на улице день превращается в маленький апокалипсис. Там гремит гром, и я, кажется, заметила пару молний.

Нам выделяют место за столом именинника. За ним присутствует его семья, с которой Градский поддерживает вежливую беседу, пока его отец ненавязчиво общается с Софийкой. Я тоже участвую в разговоре, и он достаточно светский, чтобы чувствовать себя комфортно, ведь семья Градского-старшего не позволяет себе ни одного неудобного вопроса. Видимо, это следствие того, что именинник уже провел с ними беседу относительно нас троих.

Это общение не дает мне концентрироваться на том, что стул Влада плотно прижимается к моему, а его бедро под столом то и дело задевает мое.

Софи буквально стала центром праздника: здесь почти нет детей, и все внимание отдано ей. Я не отхожу от нее ни на шаг. Иногда меня сменяет Градский. Они даже умудряются потанцевать под одну из медленных композиций. Софи встает своими кедами ему на ноги и покачивается в такт музыке, пока он не подкидывает ее вверх, прижимая к себе.

Она машет мне рукой, а Градский… снова улыбается так, что видны его зубы, и эта улыбка, которая меняет его лицо до неузнаваемости, заставляет меня залпом выпить бокал шампанского.

Мероприятие затягивается, Софийка начинает капризничать. Ее утомило большое скопление незнакомых людей, громкая музыка и всеобщее внимание.

– Влад… – зову тихо, касаясь его запястья.

Градский, сидящий рядом, отвлекается от тихой беседы с отцом и переводит на меня глаза.

– Хочешь уехать? – смотря сверху вниз, взглядом обводит мое лицо.

– Я думаю, пора… Софи устала и хочет спать.

Влад смотрит на меня исподлобья.

Проводит рукой по волосам и стучит по столу пальцами, после чего сообщает:

– Ты открывала новости? Там ураган. Дороги плывут. Я не хочу рисковать и везти вас в такую погоду. Нам придется остаться здесь на ночь.

В вестибюле перед стойкой администратора толпится народ. Такие же случайные заложники ситуации, как и мы, именно поэтому на оформление номеров уходит больше времени, и именно поэтому нам приходится взять смежные. Из-за этой непогоды свободных комнат осталось не так много и выбор не такой уж большой.

Я не пытаюсь искать в этом скрытый смысл. Я только спрашиваю у спины Градского, когда, выйдя из лифта, попадаем в коридор:

– Это точно обязательно? У меня с собой ничего нет. Кроме сменной одежды Софи…

– Это на одну ночь, – отзывается он. – Я тоже не смог забрать ноутбук из машины. Придется друг друга развлекать.

– Для этого в номере есть телевизор, – сообщаю ему.

Влад молча задирает вверх уголок губ, бросив на меня взгляд через плечо. Предпочитая оставить комментарии при себе, он рассматривает таблички с номерами комнат.

Наша дочь висит у него на руках как тряпичная кукла. Ее рот измазан в шоколадном креме, глаза стеклянные и осоловелые. Она медленно моргает, глядя в одну точку, и уснет с минуты на минуту.

Мои нервы в последнее время постоянно подвергаются проверке на прочность, и эта резкая смена планов на вечер восторга не вызывает. Мне нужно предупредить Крис, которая временно у нас поселилась, о том, что мы сегодня не вернемся домой. И позвонить Рязанцеву, потому что, как бы то ни было, он мой жених и я испытываю муки совести.

Пока Влад прикладывает карту к электронному замку номера, осматриваюсь по сторонам. По панорамному окну в конце коридора стучит дождь. Успокаивает то, что стены перестали трястись от грома. Гроза пошла дальше, но на улице темно, хотя в это время обычно только начинает смеркаться.

Номер Градского через стенку, но не это волнует меня. Меня до покалывания в пальцах волнует то, что из нашего номера можно попасть в соседний через общую смежную дверь, даже не выходя в коридор, то есть, по сути, у нас один большой номер.

– Посади ее на кровать… – прошу, когда заходим внутрь. – И помоги снять кеды.

– Если тебе нужно в душ, я с ней побуду. – Сев перед Софийкой на корточки, он выполняет мою просьбу: стаскивает с ее ног обувь.

– Ее надо умыть. – Выкладываю на тумбочку вещи: сумку со сменной одеждой Софи, которую на всякий случай оставила на стойке администратора, еще когда мы приехали, и свою дамскую сумку, в которой, кроме протеиновых батончиков, ничего полезного для ночевок в отелях нет.

– Тогда пропусти нас в ванную первыми, – предлагает Влад. – Я ею займусь…

– Займусь… – повторяет Софийка, хихикая еле-еле.

У меня нет причин с этим спорить. Вообще спорить с ним сегодня. Он ведет себя так, словно в него вселился святой. И я всеми силами борюсь с опасением, что это обман зрения, чтобы не портить этот день и наши вдруг ставшие прекрасными взаимоотношения.

В ванной Градский усаживает Софи на широкий квадратный умывальник, после чего под ее тихую утомленную болтовню помогает ей умыться и переодеться в запасную мягкую розовую футболку. Все это время я осматриваю номер, чтобы не зависнуть статуей в дверном проеме и не смотреть с умилением на этих двоих.

Вид из окна на лес. На постели чистые халаты и тапочки с логотипами. Ищу пульт от телевизора и нахожу детский канал, пока Влад укладывает Софийку в постель, говоря:

– Ванная свободна.

Ухожу в душ, забрав с собой один из халатов, и на пороге оборачиваюсь.

Влад успел расстегнуть пару пуговиц на рубашке и закатать до локтей рукава, обнажив загорелые, увитые венами предплечья. Софи устроилась под одеялом. С ней рядом заяц, голова доверчиво опущена на грудь отца. Одной рукой она обнимает мягкую игрушку, а второй перебирает пальчиками на подставленной ладони Влада.

Растянувшееся на постели тело Градского выглядит расслабленным, но оно достаточно привлекательное, живое и сильное, чтобы мое тело реагировало знакомыми звоночками в разных местах. Реакции, с которыми я достаточно хорошо знакома в свои двадцать пять.

Это возбуждение.

Закрывшись в ванной, забираюсь под душ и втираю в кожу гель, который нашла на полке. Пока вожу пальцами по своему телу, перед глазами тело Градского и его взгляд. Тот самый, который я так хорошо знаю!

Мне нужно выставить его из номера. Прямо сейчас.

Растираюсь полотенцем и закутываюсь в большой махровый халат. В номере уютный полумрак, источниками света служат телевизор на стене и светильник у изголовья кровати.

Влад опускает телефон, в котором проводил время, и поднимает на меня глаза.

– Уснула, – говорит, глядя на меня через комнату.

– Спасибо, что с ней побыл, – намекаю на то, что больше он здесь не нужен.

– Это нормально, что мне хочется ее сожрать?

Смеюсь, разматывая тюрбан из полотенца на голове. Мокрые волосы падают мне на плечи, и я отбрасываю их пальцами с лица. Отворачиваюсь к зеркалу в прихожей и говорю оттуда:

– Мне хочется это сделать с того момента, как я ее увидела. Высшая форма любви. Это не поддается объяснению.

Я вижу его движение в зеркале.

Как он осторожно достает себя из-под Софийки, положив ее голову на подушку, и подтыкает одеяло ей под спину.

Моя рука с поднятой расческой застывает в воздухе, потому что он приближается ко мне, и через секунду его глаза смотрят на меня уже из отражения, а воздух за спиной колышется в ответ на его присутствие рядом. Так близко, что чувствую жар, исходящий от его сильного и жилистого тела, которым он не касается моего ни в одном месте, но от этого его присутствие позади меня не становится менее оглушающим.

Он упирается ладонями в комод по обе стороны от моих бедер и произносит рядом с моим ухом:

– Тебя это тоже касается.

– Что? – спрашиваю, потеряв нить разговора.

– Тебя я тоже хочу сожрать.

Вздрагиваю от огня, который шаровой молнией прокатывается по моему телу. Он концентрируется натянутой пружиной внизу живота, отдается сладким спазмом между ног, напоминая о том, что на мне нет белья.

– Тебе пора, – в упор смотрю в его глаза, которые он не отводит от моего лица.

– А как же христианское сострадание? Я страдаю. Страдаю по тебе. – Его рука касается моей шеи.

Пальцы чуть ее сжимают, напоминая мне о том, что в сексе с Владом Градским очень мало запретов.

Приоткрываю губы, и с них слетает громкий выдох.

Смотрю на Влада через отражение, зная, что он видит каждую мою эмоцию. Чувствует каждый толчок моего подскочившего пульса у себя под пальцами.

– Мне плевать на твои страдания, Градский, – сообщаю ему. – Тысячу раз плевать.

– Ты ранишь меня. – Разворачивает мое лицо к себе за подбородок. – Я дико хочу доставить тебе удовольствие.

– Тебе пора, – говорю хрипло.

– Не могу, – шепчет рядом с моими губами, а затем его рот впивается в мой в жалящем и отравляющем волю поцелуе.

Напор его языка, жар горячих настойчивых губ ударяют по моим коленям знакомыми ощущениями. Его запах, вкус, тихий полустон, который Градский издает, не стесняясь, хватка на моей талии, которая впечатывает меня в сногсшибательно твердое тело, – все это заставляет подогнуться мои колени…

Я руками пробираюсь на его шею. Запускаю пальцы в волосы и пью этот поцелуй, вставая на цыпочки и откликаясь на то, как Влад сгибает плечи, сжимая меня в своих руках сильнее. Так тесно, что его эрекция становится для меня головокружительным толчком с обрыва, но я хватаюсь за реальность, разрывая этот поцелуй и хрипло требуя:

– Отпусти…

Он разжимает руки, и я отскакиваю в сторону, сгребая ладонью халат у самой шеи.

Уперев в стену руку, Градский смотрит на меня поверх своего плеча.

Он дышит тяжело.

Его глаза горят и высверливают в моем лбу дырку, тело напряженное, как натянутая струна. Я вижу это через его одежду. В том, как рубашка натягивается на его плечах, обозначая мышцы, в том, как по его чуть расставленным ногам проходит вибрация.

– Выметайся, Влад, – шиплю и киваю на разделяющую наши номера дверь. – У нас ничего не будет. Ни сейчас, ни когда бы то ни было ещё.

– Никогда – это очень долго, – говорит он сипловато, не собираясь вот так по щелчку выполнять мою просьбу.

Во мне бушует злость.

Злость на него за то, что все, чего я когда-то от него хотела, он вываливает мне на голову сейчас! Смотрит так, будто не хочет отпускать. Целует так, будто голоден и никогда меня не отпустит!

Я злюсь на него. Злюсь. Злюсь. Злюсь.

– Я выхожу замуж за другого, – шепчу гневно, боясь разбудить Софийку. – Но тебя ведь никогда не смущали такие обязательства? Вообще хоть какие-то обязательства.

– Я готов гарантировать тебе любые обязательства, – произносит вкрадчивым шепотом в ответ. – Любые, какие только захочешь. Сними это кольцо со своего пальца, и мы обсудим все, что ты захочешь.

– Теперь не только мои интересы на кону. Есть Софи. Что будет, когда ее отец опять решит пойти поискать себя по миру?

– Мне больше не нужно никуда уезжать, Арина. И ничего искать. Просто доверься мне, – просит он.

Сердце в груди предательски дрожит.

Глядя в его лицо, я поджимаю подбородок. Каждая черта его лица на моей подкорке!

Влад подходит ближе, а я, наоборот, отступаю.

– Ты опоздал, – говорю дрожащим голосом. – Опоздал, Градский! – К моим глазам подкатывают слезы. – Я больше не могу тебе ничего дать. Не собираюсь давать.

– Теперь моя очередь давать, Моцарт, – хрипло шепчет он. – Тебе нужно просто принять. Просто позволь мне это.

– Я выхожу замуж, – повторяю ему упрямо и показываю кольцо.

– К черту Рязанцева, – вдруг взрывается он, шагая вперед и тыча своим пальцем мне в лоб. – Ты его не любишь, прячешься за него как за стену. Тебе удобно. Тебя устраивает такая жизнь? Где тебе диктуют правильные условия? Где ты им следуешь, где в твоей жизни нет музыки и ты работаешь риелтором в чертовой фирме брата?

– В моей жизни все было отлично, пока ты не вернулся!

– Извини за то, что не вернулся раньше, – говорит, сцепив зубы. – Но теперь я здесь.

– Я хочу, чтобы сейчас ты ушел.

Секунду он продолжает разделывать мое лицо на части взглядом, потом отворачивается и шагает к двери. Подойдя, он ее распахивает, и, обернувшись, жестковато сообщает:

– Я год не трахался. Советую тебе закрыться на замок.

Он прикрывает проклятую дверь за собой осторожно.

Так, чтобы не разбудить Софийку, даже в пылу гнева помня о том, что она здесь, в комнате.

Слезы, которые скопились в глазах за те минуты, пока ее отец выворачивал наизнанку мою жизнь, срываются с ресниц и катятся по щекам. Эти слезы питает досада, все та же злость, которая бушует у меня в душе! Она не дает стоять на месте. Я начинаю метаться по номеру, демонстративно выполнив гребаный совет Градского: закрыв дверь на замок со щелчком на всю комнату.

– Мамочка? – сонно зовет Софи и начинает хныкать. – Ты где?

– Иду…

Забравшись в постель, выключаю светильник и обнимаю дочь. Успокаивающе поглаживаю ее по волосам, напевая колыбельную.

Мой взгляд упирается в стену напротив. Сердце подпрыгивает к горлу, и голос проседает.

Влад там, за этой стеной.

И он притащился в Москву в состоянии сексуального воздержания. Эта информация была для меня чертовски лишней. Чертовски, твою мать! Я не могу выкинуть ее из головы до утра, как и все остальное.

Его присутствие рядом не дает мне спать.

Я то проваливаюсь в сон, то снова из него выныриваю. И радуюсь, когда часы наконец-то показывают восемь утра, а дочь начинает просыпаться и возиться под одеялом.

В соседней комнате я не слышу ни единого звука и прожигаю глазами дыру на двери несколько минут, прежде чем все же выбираюсь из кровати и достаю оттуда Софи.

За окном пасмурно, но сумасшедший ливень и ураган закончились еще ночью, оставив после себя сорванные с деревьев ветки на идеальном газоне комплекса.

Когда начинаем собираться, я с удивлением обнаруживаю, что на моем телефоне висит непрочитанное сообщение.

«Буду ждать вас внизу», – прислал Градский в шесть утра.

– Я потеряла носок… – сокрушенно говорит Софи, заглядывая под кровать.

Отбросив телефон на тумбочку, копаюсь в сумке с нашими вещами.

– У меня есть другие, – успокаиваю дочь.

Мы покидаем номер, изо всех сил постаравшись ничего в нем не забыть, и спускаемся вниз на лифте вместе с еще пятью гостями, которых я, кажется, видела вчера на празднике. По крайней мере, они точно видели Софию, потому что здороваются с ней и со мной заодно.

Влад сидит на диване в холле, уткнувшись глазами в свой ноутбук, который стоит на его коленях.

Его лоб прорезали вертикальные морщины. Лицо выглядит раздраженным, и он не скрывает этого, когда поднимает на меня глаза.

– Привет! – кричит Софи и, отпустив мою руку, бежит к Градскому.

В нерешительности останавливается рядом, переминаясь с ноги на ногу.

Влад улыбается ей, меняясь в лице, и протягивает ладонь. Софи вкладывает в нее свою и пытается заглянуть в его компьютер.

– Мы собираемся позавтракать, – сообщаю, предпочитая смотреть сквозь сидящего передо мной мужчину.

– Я не голоден, – отвечает резковато.

– А я хочу блинчики с вареньем. Пойдешь со мной? – вставляет Софи.

– Да, – говорит, поднимаясь на ноги.

Мы завтракаем в полном молчании по отношению друг к другу за столом, который выбрала Софи, и она болтает за нас двоих, спасая меня от необходимости разговаривать с ее отцом.

Влад пьет черный кофе, просматривая что-то в телефоне, а затем откладывает его и помогает дочери справиться с блинами, забрав у нее вилку.

Мое сердце в очередной раз замирает от того, какая отличная у них команда, но не смягчает бурлящей внутри злости на Градского.

Всю дорогу до дома мы так же молчим, и эти полтора часа пути кажутся мне резиновыми, ведь я чувствую Градского рядом каждой клеткой тела. Это не изменилось за ночь. Ни черта не изменилось, кроме того, что теперь мне под кожу будто запустили разрушительный яд, и того, что нашему перемирию, кажется, конец.

В моей голове кромешный бардак. В моей устойчивой жизни тоже.

Этот яд, запущенный мне под кожу, сжирает мою рассудительность. Убивает ее к чертям собачьим!

Чтобы нащупать хоть какую-то стабильность, я звоню Рязанцеву, с которым уже два дня не могу нормально поговорить. То из-за проблем со связью, то из-за его занятости. У нас разница во времени пять часов, я надеюсь, что сейчас он в отеле и сможет мне ответить.

Меня гложет вина. За присутствие Градского на моей территории, за то, что я позволила ему себя поцеловать. Снова. За то, что отвечала на этот поцелуй и чуть не сгорела в нем. За то, что при этом всем на моем пальце продолжает блестеть бриллиант, который надел Рязанцев.

Кручу кольцо большим пальцем, слушая длинные гудки вызова.

– Алло.

Женский голос в трубке заставляет меня усомниться в том, что я правильно выбрала контакт.

Может, это одна из моих клиенток?

Посмотрев на экран телефона, вижу имя и номер Егора, и мои щеки опаляет жаром.

– «Я вернусь, и мы поговорим. Ты знаешь, я не могу сейчас вернуться в Москву», – читает Крис с экрана моего телефона. – Говнюк! – комментирует, переходя к следующему сообщению. – Можно подумать, его здесь кто-то ждет!

Во мне уже третья маргарита подряд, поэтому впервые за последние сутки вдруг становится легко принять тот факт, что мой жених уже два года трахает какую-то эскортницу, которая вышла из-под его контроля, когда узнала о нашей помолвке.

Я не хочу знать сути их отношений. Ни черта не хочу знать!

Я могла бы спросить у него, собирался ли он трахаться за моей спиной и после свадьбы тоже, если бы взяла трубку на его звонок. Но я не хочу никаких объяснений. Как вообще это можно объяснить?

Я больше не верю его словам. Я больше не верю мужчинам. Ни одному из них…

Мы не приносили друг другу клятв верности и любви, но я пыталась быть частью его жизни. Я стала ее частью. Знала о ней все. О его успехах в бизнесе, о том, что его мать больна и хочет внуков. Впустила его в свою жизнь и жизнь своей дочери! Он три года настойчиво этого добивался, сразу после того, как я хоть немного выползла из пеленок Софийки. И трахал какую-то девку из эскорта, которой оплачивает квартиру. Пока дарил мне цветы и водил на свидания. Когда надевал мне на палец свое кольцо.

– Еще… – машу пустым бокалом бармену.

– «Не совершай необдуманных поступков», – продолжает читать Крис. – «Мы помолвлены. Ты все еще моя невеста. Я все объясню, когда вернусь». Просто урод! – рычит в экран. – Я ненавижу мужиков.

– Я тоже. – Заливаю в себя еще одну маргариту, пока Кристина выпивает два шота текилы подряд.

В баре темно и полно народа. На часах одиннадцать вечера, и сегодня пятница. Саксофонист на маленькой сцене усугубляет мое настроение отвратительной игрой. Он в очередной раз не попадает в ноты, и это насилует мой чертов слух. Мне хочется встать со своего места и подойти к нему, ткнув в эту гребаную ошибку.

– Надеюсь, ты не собираешься его «выслушивать».

– Пошел он к черту… – почти выкрикиваю я.

– Ты сообщила своему брату о том, что все его друзья одни сплошные козлы?

– Нет… – Выдохнув, убираю с лица волосы. – Они заключают контракт с китайцами, – объясняю запальчиво. – Наконец-то. Они полгода вели переговоры. Тем более Андрей тоже там, я не хочу срывать ему эту сделку, чтоб она провалилась!

– Конечно, бизнес превыше всего, – говорит она ядовито. – Знаешь что? Пошли они все. Все до единого. И твой брат в том числе.

– Пошли они… – шепчу, повторяя ее слова. – Хочу танцевать! Только не здесь… пошли отсюда… – Сунув телефон в сумку, хватаю Крис за запястье.

– Я знаю классное место… – Она спрыгивает с барного стула вслед за мной.

Мы выбираемся на улицу, хохоча и пошатываясь.

Я не была такой пьяной лет пять. Я хочу быть пьяной.

Софийка у родителей на даче, завтра утром я могу без ограничений умирать от похмелья.

Сегодня я сбросила на них информационную бомбу, рассказав о том, что свадьбы у меня не будет и что у их внучки есть отец. Что он жив-здоров и они его знают. Софи все равно прямо с порога рассказала бы о том, что у нее появился новый дед, она об этом весь день талдычила. Я предпочла сделать это самолично.

Шок на лице моей матери был неописуемый. На лице отца тоже. Примерно такой же, как в тот день, когда я сообщила им о своей беременности. Я оставила их с этой новостью наедине, потому что на большее меня не хватило.

Мне нужно было вырваться куда-то, чтобы выплеснуть свою злость и обиду на Рязанцева. И на себя саму, ведь в моей семье совершенно точно именно я паршивая овца! Ни один из моих жизненных принципов не дееспособен. Я ни черта не умею создавать, только терять…

Мое настроение сегодня наполнено чертовой жалостью к себе. Я хочу жалеть себя и пить маргариту в компании Кристины, забыв хоть на вечер о том, кто я такая.

На улице мелкий дождь, но мы его игнорируем, за десять минут добежав до нового бара на той же самой улице, из которого доносятся тяжелые диджейские музыкальные биты.

Мы выглядим достаточно легкомысленно, чтобы уже через пять минут нас попытались склеить какие-то парни лет двадцати. В отличие от Крис, я в жизни ни с кем в барах не знакомилась и не собираюсь, а моя подруга еще неделю назад объявила всех мужчин своими врагами, поэтому мы технично их отшиваем, прихватив с собой оплаченные коктейли.

– Есть, конечно, и плюс во всем этом кринже от Рязанцева… – кричит Крис мне на ухо.

– В том, что я могу заложить его кольцо? Я заложу, и мы слетаем на Бали!

– Тогда целых два плюса! – прыскает она от смеха.

– И какой первый?

– Когда мы последний раз так куда-то выбирались?

Мы сливаемся в дружном бессмысленном смехе, который портит вибрация телефона у меня в сумке.

Если это Рязанцев, я просто утоплю чертов гаджет в унитазе.

Мои губы поджимаются, когда на дисплее вижу имя Градского.

На секунду я глохну, отгораживаясь от всего, что происходит вокруг.

После суточного бойкота он решил объявиться в самый неподходящий момент. В тот момент, когда я лишена всех своих защитных барьеров. Когда чувствую себя неуверенной даже в своей собственной сексуальности…

– Не поздновато для звонка? – говорю в трубку.

– Это срочно, – слышу его голос, от которого в душе привычно вибрируют струны.

Сегодня они ноют особенно настойчиво, наверное, всему виной проклятый алкоголь.

– Я не настроена ни на что срочное. Позвони мне утром, – отрезаю.

– Судя по всему, утром ты будешь в еще более дерьмовом настроении.

– Какая проницательность. Это буддизм или христианство?

– Это логика. Ты пьяна?

– Не твое дело.

– Арина, – вздыхает. – Где ты?

– Веселюсь. Мне очень весело, Градский!

– По-моему, у тебя передоз веселья. Я тебя заберу. Где ты находишься?

Его забота чертовым комом встает в горле.

Мне ничего от него не нужно. Ни от кого из них. Они все одинаковые! И Влад возглавляет этот список!

Но он, возможно, прав. Возможно, нам и правда пора домой. Глядя на то, как вокруг мельтешат люди, извиваются в танце тела, понимаю, что моя батарейка села.

Я… сдулась…

От звуков его уверенного спокойного голоса. От того, что вместе с энергией выпустила из себя все эмоции. Я просто на нуле.

– Арина? – с нажимом зовет меня Влад.

Вздохнув, говорю ему название бара, которое красными буквами выбито на стене напротив.

Он берет себе паузу, чтобы определиться, после чего сообщает примерное время ожидания. Двадцать минут. Ведь его квартира тоже здесь, в центре.

– Третий плюс – можно без зазрения совести потрахаться с кем-то из своего прошлого… – обращается Кристина к высокому бокалу с коктейлем и топит в нем дольку апельсина.

– Замолчи, – прошу, опуская лицо в ладони.

Мы выходим на улицу, где Крис прикуривает сигарету, выпуская дым в темноту.

От свежего воздуха в голове мясорубка.

Тру ладонями голые плечи, на которых вечерний ветерок оставляет мурашки. На мне платье мини, и оно мало чем закрывает меня от ветра, который после дождя стал кусачим.

Влад тормозит прямо у входа, заняв место отъехавшего такси, и мы забираемся в салон его «БМВ», где я стараюсь не смотреть на водителя.

Усаживаюсь на переднее пассажирское сиденье и, дернув ремень, резко загоняю его в замок. Отмечаю, что Градский одет в брюки с карманами на бедрах и свободную футболку с дизайнерски растянутым воротом, из-под которого выглядывают его крупные ключицы. Его волосы слегка растрепанные и влажные, и дребезжащим струнам моей души нравится видеть его таким.

От этого я только сильнее злюсь.

– Повеселились? – интересуется Влад.

Покосившись, вижу, как его взгляд ощупывает мое тело. Стрянет на уровне моих голых коленей, снова поджигая в моей душе тлеющие угли.

– Просто отвези нас домой, – прошу устало.

Дорогой я неотрывно смотрю в окно, слушая тихую музыку из динамиков. Крис тоже не подает признаков жизни, но, как только машина тормозит на стоянке перед воротами моего дома, она выпрыгивает наружу с пьяной грацией, сообщив не очень внятно:

– Меня, кажется, укачало…

Когда за ней захлопывается дверь, я отстегиваю свой ремень, но не двигаюсь с места.

Влад не глушит мотор. Разворачивается ко мне, одной рукой продолжая удерживать руль.

Он не собирается задерживаться, это тоже меня злит, ведь до этого он не упускал возможности напомнить мне о том, что находится рядом и не против получить внимание к себе.

– Я утром улетаю, – сообщает. – Самолет через восемь часов. Срочный клиент на Бали.

– Ясно. – Все события последних суток наполняют мой голос ядом.

– Это ненадолго. Просто очень крупная сделка, которая требует моего присутствия. Я вернусь на следующей неделе.

Он вдруг превратился в сосредоточенного профессионала, и меня подтачивает желание вытряхнуть его из этой кожи.

Вперив взгляд в панель перед собой, чувствую, как обида и горечь на весь свет топят меня с головой. И как все эти чувства трансформируются в вылетающие из меня слова:

– Поехали к тебе.

Мое дыхание неровное из-за того, что внутри все клокочет.

Влад молчит, а я упрямо продолжаю смотреть перед собой.

– Что? – спрашивает, прочистив горло.

– Поехали к тебе! – повторяю, посмотрев на него все с тем же упрямством.

Его брови слегка приподняты, между ними складка. Смотрит на меня секунду, другую, после чего снова прочищает горло и уточняет:

– Ко мне? Зачем?

– Боже, Градский, – взрываюсь я. – Ты что, потерял свою гребаную логику по дороге? Я хочу заняться сексом, вот зачем.

– Арина, ты пьяна. – Складка на его лбу становится глубже.

– Ну так воспользуйся этим! Это просто секс. Или у тебя кто-то есть? В твоей квартире?

– Где твое кольцо? – кивает на мою руку, вместо того чтобы ответить на вопрос.

– Выбросила.

– Почему?

– Потому что решила, что мне больше нравится трахаться без обязательств.

Он делает глубокий вдох и трет ладонями лицо.

– Мы не поедем ко мне, – произносит спокойно.

– Отлично. Просто замечательно. Тогда я найду кого-нибудь другого! – дергаю дверь, но Влад успевает ее заблокировать.

– Что случилось, Моцарт? – спрашивает мягко.

Касается моей руки и ведет по ней пальцами вверх, пока не добирается до шеи и подбородка, за который поворачивает мое лицо к себе.

– Я тебя хочу… – шепчу, глядя в его глаза.

– Арина, ты пьяна. Поговорим, когда я вернусь, – объявляет с нажимом. – Я провожу тебя до квартиры. – Глушит он мотор, решив, что может что-то за меня решать.

– Я не собираюсь ждать, когда ты вернешься! Я не собираюсь больше тебя ждать. Никогда. Или едем к тебе, или открой дверь! Хотя знаешь что? Предложение аннулировано!

– Блять… – он стискивает челюсть, обжигая меня злым серебром своих глаз.

Смотрит, дыша так, что крылья его носа подрагивают.

Мы вечность болтаемся в гробовой тишине, сверля друг друга глазами, пока он резко не отодвигает назад свое кресло и не дергает меня на себя.

Качнувшись, как бесправная кукла, перебрасываю ногу через коробку передач, потому что Влад не оставляет мне выбора, с силой заставляя делать то, что он велит. С возней и тихим стоном я усаживаюсь верхом на его колени, пальцами впиваясь в его плечи.

Моя грудь прижимается к его, губы замирают в сантиметре от его плотно сжатых губ. Ладонями он сгребает мою задницу, задрав до талии платье, и заставляет впечататься промежностью в его пах.

От знакомых ощущений кружится голова.

Боже, как давно это было…

Прикрываю веки и прижимаюсь к его губам своими, требуя себя поцеловать.

От грубоватой ответной реакции между моих ног сжимаются мышцы.

Наши языки переплетаются в агрессивном столкновении, на которое я реагирую протяжным стоном, растворяясь в эмоциях, которые Градский вливает в меня через свое дыхание. Снова стону, когда Влад проводит по моим голым ягодицам ладонями и сжимает их так, будто хочет оставить синяки.

Его тело вибрирует. От возбуждения меня трясет.

Опустив руки, хватаюсь за пуговицу на его брюках, но Градский перехватывает мои запястья и заворачивает руки мне за спину.

Он твердый внизу, и он тяжело дышит, потемневшим взглядом упираясь в мои глаза.

Я дергаю руки, но он не отпускает, продолжая демонстративно молчать.

Освободив одну свою руку, дергает за бретельку моего платья и одновременно лифчика, освобождая грудь, на которую в ту же секунду нападает его горячий рот, а пальцы сзади ныряют в мои стринги. Размазывают влагу по ноющей от желания части моего тела и толкают сразу два пальца внутрь меня.

– Влад… – выстанываю в потолок.

Меня дергает как от удара током.

Его пах давит мне между ног. Большой твердый бугор, по которому я двигаюсь под хриплый стон самого Градского.

– Кончай, – велит он с хриплым рычанием.

Высвободив одну руку, упираюсь ей в потолок машины, продолжая со стонами вращать бедрами. Запрокидываю голову, когда рот Влада вновь захватывает мой сосок и втягивает его внутрь, слегка прикусывая зубами.

Я знаю его гребаную темную сторону. Знаю, каким он может быть в сексе. Агрессивным, испорченным! Напоминание об этом толкает меня к краю, за которым я с криками растворяюсь в этой испорченности.

– Отпусти… – прошу со всхлипом, чувствуя, как влажно между ног и как твердость Градского упирается мне туда же.

Наверное, я испортила ему брюки, но он ни единым сигналом не показывает, что его это как-то волнует, если алкоголь не прикончил во мне навык улавливать его сигналы.

Моя голова в тумане, мышцы подрагивают, но крупицы рассудка проступают через вату сознания.

Хватка на моей заднице слабеет, следы от его рук горят на коже.

Влад наблюдает за моим лицом, когда выпрямляюсь.

Его тело подо мной напряженное, как камень, но глазами он все равно выводит на моем лице цепкие прямые и косые линии, шумно дыша через нос.

– Не напрягайся, – произношу трескучим голосом, потому что в горле пересохло. – Это ничего не значит.

Поправляю лямки платья под его тяжелое молчание и соскальзываю обратно на пассажирское сиденье. Продолжаю не стесняясь упаковывать свою грудь назад под шелковую ткань и, приподнявшись, одергиваю подол на бедрах.

Он смотрит. Я знаю, даже несмотря на то, что волосы падают на глаза. Бросаю на него косой взгляд, откинув их со лба.

Он растрепанный. Ворот футболки съехал набок, и она выглядит помятой. Под ширинкой у него топорщится бугор, который Влад поправляет, морщась. И его брюки действительно испорчены, на них мокрое пятно, на которое он не обращает внимания.

Черт.

– Я вынужден уточнить, что ты имеешь в виду, – сообщает хрипловато.

– Что мне не нужны от тебя никакие обязательства. – Поднимаю сумочку с пола.

– Хочешь просто трахаться? – уточняет он с издевкой и насмешкой. – Поверь, это не для тебя.

– Сейчас я хочу спать, – говорю ему. – Не нужно рассказывать мне, чего я хочу. Открой дверь.

Он не реагирует.

Смотрит на меня секунду, после чего меняет тему:

– Где София?

– У родителей. Кстати говоря, они теперь в курсе, что ты задолжал нам алименты за четыре года.

– Ты и правда пьяна, – бормочет и трет ладонями лицо.

Сделав глубокий вдох, смотрит перед собой, потом протягивает руку и снимает блокировку с дверей. Я тут же выхожу из машины, и вслед за хлопком моей двери раздается хлопок водительской.

– Провожатый мне не нужен. – Иду к воротам, на ходу ища ключи в сумочке. – Не потеряюсь.

Ноги после пережитого оргазма мягкие, как желе, мои мозги не в лучшем состоянии, но я ни о чем не жалею и надеюсь, что это чувство останется со мной хотя бы до завтрашнего утра, которого я боюсь.

Шаги Влада за спиной дублируют каждый мой шаг. Когда оказываюсь у калитки, Градский ловит меня за локоть и разворачивает к себе.

Смотрю в его лицо, чувствуя себя абсолютно неустойчивой системой на его фоне, ведь, в отличие от меня, Влад очень крепко стоит на ногах. И это касается не только его физического превосходства в данную минуту. Он крепко стоит на ногах во всех смыслах. Кажется, его дзен и правда работает.

Склонив ко мне голову, пропускает через пальцы мои волосы.

Смотрит мне в глаза.

Мои губы приоткрываются, а его мягко касаются моего лба. Не отрываясь от него, произносят:

– Что произошло у вас с Рязанцевым?

Прикрываю глаза, вдыхая его запах.

– Ничего особенного, – говорю, сглотнув. – Он просто мне изменял. Но вряд ли ты его осудишь, да? Ты ведь за свободные отношения.

– Только не с тобой.

– И чем я отличаюсь от других? Все мужчины, которые у меня были, мне изменяли.

– Арина… я тебе не изменял.

– Ты просто был женат!

– Я не был ни с кем параллельно с тобой.

– Ты облегчил мою душу. Отпусти. – Пытаюсь вырвать руку.

– У нас с тобой не будет секса без обязательств, – бормочет он мне в висок, задевая его губами. – Спокойной ночи, Моцарт. Я скоро вернусь.

Отскочив от него, выбрасываю вперед средний палец, давая понять, что мне плевать на то, когда он собирается вернуться.

Я не хочу его обещаний. Не хочу разочаровываться! Снова. Опять. В нем. В себе. Особенно в нем. Особенно сейчас, когда вокруг меня одно сплошное вранье.

Усмехнувшись, Влад качает головой и убирает руки в карманы брюк.

– Я позвоню вам завтра вечером. Сразу как приземлюсь.

Проигнорировав его обещание, шагаю во двор. Не оглядываясь, иду к дому, царапая каблуками асфальт и чувствуя, как меня потряхивает изнутри.

В туалете моей квартиры Кристину выворачивает наизнанку, слышу это, как только попадаю внутрь.

Сбросив на кухне туфли, наливаю в стакан воды и развожу для Крис аспирин. Я надеюсь, что меня не постигнет участь подруги. Мне необходимо уснуть. Без сновидений и мыслей. Как и решить, что теперь делать со своей жизнью, которая вдруг стала похожа на сериал.

Арина

Два месяца спустя

– Точно не хочешь пообедать? – Крис собирает в свою вместительную сумку расческу и помаду, которой только что накрасила губы.

Сливовый ей идет.

Деловой офисный стиль тоже.

– Нет, я обещала приехать за Софи пораньше, на выезде пробки, – отвечаю, хмуро изучая ситуацию на дорогах в навигаторе своего телефона.

– Мне просто необходимо с кем-то поделиться эмоциями о моем… – она бросает косой взгляд мне за спину, где на своих рабочих местах находится как минимум половина рекламного отдела фирмы моего брата, в котором Кристина теперь работает. – О моем новом боссе… – произносит она отрывисто, понизив голос.

Она чуть больше месяца работает у Андрея. В отличие от меня, у нее график пять на два, поэтому с нашим общим боссом в офисе она видится гораздо чаще. Наверное, у нее есть право иметь в его адрес тонну эмоций, ведь в последнее время мой брат психованный, раздражительный и капризный. Не знаю, виной тому контракт с китайцами, или дело в другом.

– Хочешь посплетничать? – Убираю телефон в карман джинсов.

– Очень… – Резким движением застегивает сумку. – Он меня бесит, это если коротко.

– Мы можем сходить в пятницу в бар, мама ведет Софи на балет.

– Балет?! – изумляется подруга. – Боже, ей четыре года!

– Медведева! – Вдруг возникает в дверях Андрей. – Зайди. Ко мне.

Крис закрывает глаза и делает глубокий вдох перед тем, как к нему повернуться.

– У меня обед, – говорит с вежливостью.

– Вот и отлично, значит, ты свободна.

– Ну ладно, мне пора. – Отталкиваюсь от ее стола, на который опиралась бедром все это время.

Не думаю, что у нее есть проблемы с тем, чтобы влиться в коллектив, но она уже больше двух месяцев живет на моем диване, а развод выматывает ей нервы, поэтому у нее не всегда отличное настроение. Нам хорошо втроем. Мне, Крис и Софи. Без мужчин, которые несут с собой одни сплошные проблемы. В нашем девичнике все просто идеально, и там ни для каких мужчин нет места.

Когда прохожу мимо брата, он ловит мой локоть, заставляя остановиться, и спрашивает:

– Как у тебя дела?

Его глаза всматриваются в мое лицо, и в них все то же раздражение и немного беспокойства, на которое я отвечаю советом:

– У меня все в порядке, а тебе нужно выспаться и перестать кидаться на людей.

– Буду иметь в виду.

– Ну или заняться сексом, – объявляю, не трудясь шептать.

За моей спиной кто-то из рекламщиков заходится в кашле. Я слышу, как что-то падает на пол и как скрипят рабочие кресла, на которых ерзают сотрудники моего брата.

– Ты уволена, – сухо заявляет Андрей.

– До завтра. – Освобождаю локоть и выхожу из кабинета.

За своим собственным столом я собираю в сумку ноутбук и блокнот с заметками. Собственно говоря, мой блокнот наполовину исписан разной белибердой вроде картинок, которые приходили мне в голову, пока я пыталась собраться с мыслями вчера и сегодня.

Спускаясь на лифте на подземную парковку, проверяю электронную почту, на которую жду очень важное письмо. Настолько важное, что я проверяю ящик каждую свободную минуту, будто от этого что-то изменится.

Забросив на заднее сиденье сумку, я копошусь в ней, чтобы достать телефон, и оборачиваюсь, когда слышу вопрос у себя за спиной:

– Ты получила мои цветы?

Зажав в руке телефон, выныриваю из машины и захлопываю заднюю дверь.

Положив ладони в карманы брюк, Рязанцев возвышается надо мной с мнимым спокойствием на лице. Его вид полностью соответствует понятию уверенный в себе мужчина. Никакого раскаяния на его лице нет, возможно, немного агрессии, видимо, она появляется у уверенных в себе мужчин тогда, когда не получается добиться желаемого результата от кого-то, кто раньше этот результат неизменно давал.

Только не в этот раз. Мое упрямство граничит с ослиным. И мне плевать на чувства стоящего передо мной мужчины. На его эмоции тоже.

Оказывается, быть сукой – это удовольствие.

– Нет. – Открываю водительскую дверь. – Я попросила курьера вернуть их тебе и по возможности засунуть их в твою задницу.

– Мы можем поговорить спокойно? – Егор кладет ладонь на дверь, не позволяя мне ее закрыть.

– Мне не интересны разговоры с тобой, Рязанцев, – смотрю на него с вызовом, точно зная, что он не позволит себе ничего лишнего.

Их отношения с Андреем похожи на хождение по тонкому льду. Они общаются строго по делу и на строго отведенные темы. То, что я не стала скрывать причину нашего разрыва, сильно осложнило всем жизнь, но мне вдруг отчаянно захотелось показать всем мужчинам в своей жизни, что я не собираюсь прикрывать ни один их порок.

Раз они так уверены в себе, пусть несут свои пороки с чертовой гордостью.

– Считаешь себя выше этого? – усмехается. – Как насчет того, что я два года трахал женщину, которая кончала подо мной, представляя на моем месте другого мужика? В твоем мире это не считается изменой? Я все ждал, когда же ты назовешь меня его именем.

– Когда я была с тобой, я была с только с тобой, – отвечаю зло. – Ты сам этого хотел. Теперь ты пытаешься сделать меня виноватой в том, что ты два года трахался на стороне?

Его лицо искажает еще одна усмешка, на этот раз жесткая.

– Знаешь, почему я этого хотел? Тебя. Потому что… – Протянув руку, он прихватывает пальцами прядь моих волос. – Ты прямо-таки мое наваждение, Беккер. Сестренка друга, которую я захотел сразу же, как у нее сиськи выросли. И сейчас ничего не изменилось.

– Я не вещь! – говорю, отбрасывая в сторону его ладонь. – Не гаджет, который можно убрать в ящик, пока он не нужен. Я давала тебе то, что ты хотел. Была с тобой и никак не пыталась ограничить твою свободу. Не копалась в твоем телефоне. Не устраивала истерик из-за того, что у тебя нет на меня времени. Не выносила тебе мозги. Вот чего ты хотел: чтобы я была рядом и была удобной! Кое-что изменилось, теперь я все это поняла. Чтобы достать голову из задницы, мне потребовался пинок. Отойди от моей машины. Или заорать?

Его лицо становится жестче.

– Мы не договорили.

– Сказано уже достаточно, Рязанцев. И знаешь что? Лучше отправь цветы своей эскортнице, без нее я бы не узнала, какой ты эгоистичный кусок дерьма. Если ты думал, что я когда-нибудь это проглочу, то ошибся. А насчет твоей ревности к Градскому: я никогда не искала ему замены. Я хотела идти дальше и быть счастливой. Жалею, что для этого пути выбрала тебя, но я на всю жизнь запомню этот урок.

Губы Егора агрессивно дергаются, словно я влепила ему звонкую пощечину.

Оставив его стоять рядом с капотом машины, ныряю в салон и до белых костяшек стискиваю руль.

Мне действительно понадобился этот пинок, чтобы наконец-то понять природу мужчин.

Да, черт возьми, сукой быть намного приятнее!

По дороге к даче родителей прибавляю громкости почти до максимума и позволяю музыке заполнить все замкнутое пространство вокруг меня. Я слушаю четвертую симфонию Чайковского, кусая губы и восстанавливая мышечную память в кончиках пальцев.

Два дня назад мне на почту упало приглашение поучаствовать в одном благотворительном концерте выпускников консерватории, и я понятия не имею, как они меня нашли, ведь я свою учебу не окончила. И ни с кем не поддерживала связь: ни с преподавателями, ни со студентами.

Но это письмо… просто вскружило мне голову.

Я думала и думала все эти два дня, а сегодня… ответила согласием…

Я пять лет не садилась за инструмент и сейчас не тороплюсь этого делать. У меня еще есть время, а пока… я просто слушаю партии, которые когда-либо играла. Я не хочу думать о том, где взяла тот самый ресурс, которого не хватало мне все эти годы.

Ответ мне не нравится. Как и то, что на парковке перед домом стоит черный «БМВ».

С шумом выдыхаю, шипя:

– Вот черт!

Если он тоже решит поговорить о наших «отношениях», то я за себя не отвечаю.

Наши отношения…

Мы общаемся исключительно вокруг интересов нашего ребенка.

Он опять это делает.

Ведет себя идеально, будто напился святой воды. Будто расслабленно отступил назад и принял все мои условия.

Мы не договаривались о встрече на сегодня, но в последнее время Градский появляется когда захочет. Будто является частью нашей жизни и действительно никуда не собирается исчезать. Все эти чертовы два месяца.

В воздухе стойкий запах осени, цветы на клумбах принялись увядать, замечаю это, когда иду по дорожке к дому. Внутри сбрасываю туфли и кладу сумку на банкетку, слыша из гостиной смех Софи и мамы.

Отец уже две недели в больнице. Сейчас он приходит в себя после операции на сердце, и у него отличная динамика. Мы навещаем его по очереди, чтобы не утомлять.

– Мама! – Софийка скачет вокруг розового детского велосипеда, одетая в домашние лосины и футболку, на ногах розовые защитные наколенники. – Смотри! Это велик! Влад привез.

– Здорово, – смотрю на Градского, который сидит, удобно устроившись на диване. – Ты сказала спасибо?

– Спасибо-о-о-о! – визжит Софи, подпрыгивая на месте. – Тут еще шлем есть! Он как единорог! – Гордо демонстрирует мне подарки.

Влад одет в серую футболку без всяких рисунков и синие джинсы, которые идеально сидят на его подкачанных, вытянутых перед собой ногах. На спинке дивана лежит его кожаная куртка, глаза исследуют меня, неторопливо поднимаясь вверх по телу. Оно загорается и покалывает в тех местах, которых касается его взгляд, ведь, как бы я ни хотела обеспечить себя амнезией, я все помню…

Все до мельчайших подробностей.

Что касается его самого, я не спрашивала, предпочитая делать вид, что тогда, в его машине, не было моего пьяного оргазма.

Градский стремится проводить каждую свою свободную минуту с дочерью. Они несколько раз гуляли без меня. Если она и поняла, что он приходится ей воскресшим отцом, то пока никак это не обозначила.

Полтора месяца назад Влад принес мне папку с полностью обновленными документами Софии. Я долго вчитывалась в ее новое свидетельство о рождении, привыкая к тому, что теперь весь мир в курсе, от кого моя дочь.

Он взял на себя все расходы Софи.

Его возможности больше моих примерно в триллион раз, и он черезчур ее балует.

Наша квартира превратилась в магазин детских игрушек, и я не раз просила его умерить свои аппетиты, на что он всегда советовал мне «расслабиться».

– Мы как раз собирались обедать, – сообщает мама. – Я запекла курицу. Влад, останешься?

– Конечно.

– Как мило… – говорю, уходя на кухню.

Я слышу его шаги, когда открываю холодильник в поисках минеральной воды и какого-нибудь бутерброда.

– Привет, – слышу хрипловатый голос за спиной.

– Виделись уже, – отвечаю, не оборачиваясь. – Ты опять не сообщил мне о своем приезде.

– Если бы я о нем сказал, то, скорее всего, не застал бы тебя здесь. Надо поговорить.

– О чем? – спрашиваю, выкладывая на столешницу хлеб, овощи и ветчину.

Аура Влада давит на меня, даже когда я не смотрю в омуты его серых глаз.

Он постоянно присутствует в моей жизни, но о его жизни я толком ничего не знаю, потому что не интересуюсь. Ничего, кроме того, что он отлучается в деловые поездки время от времени. И меня изнутри огромным крючком цепляет вопрос: находится ли он до сих пор в своем целибате, или ему надоело терпеть дистанцию между нами, и он решил начать жить заново. Эскортницы в любом конце света с радостью запрыгнут в его трусы; женщин, желающих вступить с ним в отношения, наверняка тоже вагон.

Отсчитывая дни в календаре, я морально готовлюсь к тому, что так и будет. Ему просто надоест.

А может, это уже случилось.

Сглотнув, я сооружаю себе сэндвич.

Я жду того, что ему надоест… быть рядом просто так.

У нас нет отношений. Он свободный мужчина.

Внутри что-то болезненно сжимается, когда я думаю о Градском и другой женщине, которая может возникнуть в его жизни и которую он вдруг захочет познакомить с Софи…

– Я хочу, чтобы ты отпустила со мной Софийку на пару часов в субботу.

– Куда? Зачем? – забрасываю его вопросами, резко вскинув глаза.

Я не боюсь, что он может ее отобрать, как грозился в первую встречу. Он никогда этого не сделает, в этом я ему доверяю.

Он любит нашу дочь. Иногда нежность, с которой он смотрит на Софийку, меня убивает. То, какая доверчивая она с ним, – тоже. У них чертовски поразительный контакт, и это его заслуга, а может, дело в том, что у них одна кровь, но он еще никогда не забирал ее вот так, без моего контроля. Они гуляли несколько раз здесь, в поселке, где я в любой момент могла выглянуть в окно и посмотреть на них, а Софи могла в любой момент попроситься ко мне.

И если он уверен в своей просьбе, то я на минуту прихожу в волнение. Влад отвечает на него, прислонившись плечом к стене и сложив на груди руки:

– Хочу пообедать с отцом. У тебя будет время для себя.

Его независимый и железобетонный вид равнодушной меня оставить не может, но я отвечаю с легкой издевкой:

– Ты очень заботливый.

– Всегда пожалуйста. Так что, ты не против?

– Если Софийка согласна, то… ладно. На пару часов. И ты привезешь ее сразу, если она попросится домой, и позвонишь мне, если что-нибудь случится.

– Например?

– Что-то форс-мажорное.

– Я не собираюсь испытывать ее детские нервы. Конечно же, я сразу свяжусь с тобой в случае чего, но это просто обед.

– Я знаю… Просто… – подбираю слова, разглядывая свой маникюр. – Я привыкла за эти годы справляться сама.

– Больше тебе этого делать не придется.

Отвечаю на его заявление молчанием.

У меня есть основания ему не верить, и за это утро ничего не изменилось, хоть он и доказывает мне обратное все эти два месяца.

Он смотрит на меня исподлобья, будто хочет услышать, что я оценила все его старания, но он получит то, что хочет, только когда я и правда в это поверю.

– Ты получила мое письмо? – спрашивает, меняя тему.

Пару дней назад он определился с выбором. Выбрал виллу на Бали с двумя спальнями, двумя детскими и бассейном. Его выбор шаром ударил по моему самообладанию, ведь мне до глубины души интересно, на кой черт ему понадобилось две детских.

Я чувствую в этом выборе провокацию, но ни за что на нее не куплюсь.

Последнее время именно из таких провокаций состоит наше общение. Даже сейчас…

Нас разделяет кухонный стол и расстояние в полтора метра, но я кожей ощущаю посыл в мою сторону, который он вкладывает в каждый свой взгляд. Тягучее обещание того, что я получу, если приму его условия.

Только я не собираюсь их принимать. Я свободная личность, как и он, черт возьми.

– Я уже начала готовить документы для сделки, – сообщаю деловым тоном.

– Отлично.

– Думаю, за месяц управимся.

– Я никуда не спешу, – в сотый раз напоминает он.

– Замечательно.

В кармане его джинсов пищит телефон. Быстро посмотрев на экран, Влад объявляет:

– Черт. Мне нужно обратно в город.

Я не знаю, чем он занимается сейчас в городе, но, судя по всему, у него какой-то новый проект. Он будто основательно здесь закрепляется. Целенаправленно и уверенно.

Несмотря на то что я не рассчитывала увидеть его сегодня, меня на секунду сковывает легкое опустошение от того, что ему пора, но я не даю этому чувству разрастись во что-то большее. В… потребность, от которой будет так невыносимо тяжело избавиться, ведь я это уже проходила.

– Хорошей дороги. – Отвернувшись к столу, включаю кофемашину.

Я слышу, что он не двигается с места.

Стоит там еще несколько секунд, после чего все же уходит, сказав мне:

– До встречи.

Как бы я ни сопротивлялась, это все равно происходит – комната становится пустой. Воздух тоже, будто, выйдя за дверь, Градский забрал с собой важные электрические частицы, которые он приносит, когда появляется.

Через приоткрытое окно слышу, как урчит, заводясь, двигатель его «БМВ», и одновременно через ткань собственных джинсов чувствую, как вибрирует мой телефон.

В моей почте письмо.

Волнение омывает с ног до головы, когда проваливаюсь в него и вижу себя официальным участником ежегодного благотворительного концерта в следующую субботу.

Я не сказала об этом никому. Ни родителям, ни брату, ни Кристине. И не уверена, что расскажу. Этот момент вдруг стал совершенно личным. Только моим. Я не хочу никаких расспросов, не хочу никому ничего объяснять.

Мы обедаем, а потом я забираю дочь домой.

Пока она играет в моем телефоне, я разбираю пятилетний хлам, которым завалено мое старое пианино. В шкафу нахожу стопки нот, точно зная, что ищу, и изучаю их, хрустя ломтиком сельдерея. Мне на секунду становится страшно, что моя техника скатилась до уровня музыкальной школы, но, как только пальцы ложатся на клавиши, понимаю, что это не так…

Мне есть над чем работать, но все можно исправить практикой.

Сглотнув и закрыв глаза, пускаю по нашей с Софи квартире первые звуки, со скрипом в сердце понимая, что мой инструмент расстроен, но и на это я решаю закрыть глаза.

Горло сжимает спазмом.

Перед глазами пляшут картинки. Полная мешанина. Мое прошлое и настоящее, но во всем этом нет боли, только желание складывать ноты в мелодию, такую же яркую, как и мои чувства в эту минуту.

Я вижу, как рядом возникает Софи. Положив пальчики на боковую раму, смотрит на меня, распахнув от восторга глаза.

– Мамочка… – шепчет. – Я тоже так хочу.

– У тебя все впереди, – улыбаюсь, на секунду оторвавшись от игры, чтобы потрепать любимые светлые кудряшки.

– Пожалуйста, сыграй еще… – лепечет она.

Слышу, как хлопает входная дверь, и, быстро смахнув со щеки слезу, меняю одни ноты на другие.

– О. Мой. Бог. – Голос Кристины похож на восторженный вопль. – Я дожила до этого момента! Где у нас шампанское?

Из глаз опять вырываются слезы, но вместе с ними я смеюсь, быстро меняя лирику на задорную развлекательную пьесу.

– Что такое шампанское, Крис? – хихикает Софи.

– Эм… шипучка для взрослых. Очень мерзкая штука. Тебе никогда не стоит ее пробовать, от нее газы!

– Фу-у-у… – хохочет Софи.

Взявшись за руки, они прыгают по комнате под музыку, заливаясь смехом.

Я и сама начинаю хохотать, откинув назад голову.

– Вашим глазам о-о-очень идет этот оттенок. – Маячит перед моим лицом визажист. – Вас все устраивает?

Девушка отходит в сторону, а я смотрю на себя в гримерное зеркало.

После бессонной ночи я бы не взялась делать себе макияж самостоятельно. Сегодня я бы не взялась за него в любом случае, от волнения я еле-еле удержала в руках кружку утреннего кофе.

В желудке пусто, но эта пустота дает мне ощущение легкости. Его ничтожное подобие.

Я то и дело разминаю пальцы, чтобы они не одеревенели от того, что вся кровь ушла из моих рук. От этого они ледяные.

Это волнение меня прикончит.

Время сегодня мчится в какой-то сумасшедшей перемотке. У меня было целых две недели, чтобы справиться с волнением, но все бесполезно. Чем ближе я подбиралась к этому дню, тем сильнее волновалась.

У меня прическа в виде ракушки на затылке и идеальный классический макияж с черными стрелками. Оценив его в зеркале, хрипловато отвечаю:

– Да, очень. Спасибо.

За тот час, в течение которого девушка со мной работала, я не произнесла ни единого слова. Наверное, она считает меня социопатом.

Я сбежала из дома три часа назад, оставив Софийку на попечение Кристины. Она в курсе, куда я отправилась. Мне пришлось попросить ее остаться сегодня дома и присмотреть за Софи.

За окном салона красоты уже темнело, когда я в него вошла, был дождь.

Наверное, они дома. Смотрят телевизор или готовят ужин.

Я стремилась отправиться в этот бой в одиночестве. Все для этого сделала. Но сейчас мне кажется, что я не отказалась бы от поддержки. Было бы неплохо хоть об кого-то согреть руки.

Я репетировала две недели с таким упорством, что приходилось отправлять моих домочадцев куда глаза глядят, чтобы моя дочь не возненавидела фортепианную музыку раньше, чем начала ей учиться, а Кристина не сошла с ума от моих многочасовых занятий.

Мое такси уже приехало.

Торопливо рассчитываюсь за стойкой администратора и дергаю с вешалки свой плащ. Глядя себе в глаза через зеркало, стряхиваю невидимые пылинки с черного платья-футляра, в которое одета. Мне приходится держать плащ палаткой у себя над головой, пока перебегаю тротуар, чтобы сесть в машину. В ней я в десятый раз перечитываю инструкции от организаторов, надеясь, что не опоздаю, ведь уже семь вечера, а в городе всегда пробки.

Перспектива опоздать нервирует меня не меньше.

Я просто ерзаю по сиденью, как будто по нему рассыпали битое стекло.

В программе концерта сплошь незнакомые мне имена. Кое-кого из этих музыкантов я нашла в интернете и послушала. Они неплохи. Даже очень хороши. А я… я планирую выложиться, и я выбрала для этого достаточно сложное произведение, чтобы мое волнение было не надуманным.

Заходить с ноги в эту дверь чертовски самонадеянно, но у меня тоже есть имя, и я хочу, чтобы его знали.

Мысли об отце моей дочери мешают потонуть в мандраже по самую макушку.

Перед глазами встает то его лицо, то его улыбки, которыми он разбрасывался, когда забирал Софию с собой в прошлую субботу. Они обедали с его отцом и ездили погулять в парк, где, судя по фотоотчету Градского, кормили уток.

Его улыбающееся лицо рядом с ее личиком – картина, от которой на моих ногах поджимаются пальцы.

С того дня я Влада не видела. Он предупредил, что улетает на несколько дней в Лондон, и я не знаю, вернулся ли он в город или решил задержаться подольше. Я также не знаю, разболтала ли ему Софийка о моих воскресших талантах, если и да, то он словом не обмолвился.

Цветы от Рязанцева наконец-то перестали приходить. Я очень надеюсь, что этим он демонстрирует отказ от попыток поговорить и вернуть прошлое. Я поставила точку в наших отношениях еще два месяца назад, когда вернула ему через брата кольцо.

Глядя на то, как по стеклу такси барабанят капли дождя, с ясностью понимаю, что рядом с ним стряхнуть пыль со своего пианино было все равно, что грести одной против течения. Я бы не смогла поделиться с Рязанцевым чем-то сокровенным. Застрявшей в душе болью от потери этого важного элемента своей жизни. Егор хотел видеть меня другой. Не строящим карьеру музыкантом, а женой и спутницей, которая его интересы всегда будет ставить на первое место.

Раньше мне казалось, что эта роль меня устраивает, а сейчас, когда у меня за спиной будто крылья выросли, эта роль кажется мне клеткой.

Боже, какой глупой я была, когда решила, что могу обмануть свою чертову природу. А может, дело в том, что Градский заразил меня этой идеей, как вирусом.

Где он, черт его возьми?

Обычно он появляется любыми доступными способами: звонками, сообщениями, внезапными визитами, а теперь от него ни слуху ни духу почти неделю.

Это проклятая слабость, но я хотела бы услышать его голос именно сейчас. В триллион раз больше, чем чей-то другой.

Наша переписка похожа на ту, которой обзаводятся люди в разводе. Мы обсуждаем только Софи, обмениваемся ее фотографиями, смешными и милыми моментами.

Я на взводе, и мне нужно отвлечься, именно так я объясняю себе то, что делаю.

Нырнув в телефон, листаю галерею и выбираю фото, где дочь сегодня утром переместилась спать в мою кровать со всем выводком своих любимых зайцев.

Отправляю ее Владу, закусив изнутри щеку и наблюдая, как вверху экрана бегают точки, потому что он набирает ответ почти в ту же секунду.

«Тебя выселяют из кровати?» – читаю на экране.

«Почти каждую ночь», – пишу и отправляю.

«Как насчет твоего фото?»

Втянув в себя воздух, откидываю голову на сиденье.

Вступать с ним в подобные переписки – значит флиртовать. Мне хочется этого до зубного скрипа, но он четко дал понять, что играть с ним во флирт можно только по его правилам.

К черту его правила. Он может уступить или нет, решать ему!

Делаю фото своих ног в черных лодочках на шпильке и тонком капроне чулок на заднем сиденье такси и, пока не передумала, жму отправить.

«Выше?» – намекает он на мое лицо или грудь.

Мы все-таки флиртуем.

В животе сладко печет.

Это тот самый букет эмоций, которых я так боюсь рядом с Владом. Это его чертово умение по щелчку намочить мое белье.

«Как насчет тебя?» – предлагаю.

«Меня? Я бы предпочел что-нибудь с тебя снять».

Я все же закусываю до боли губу. По телу мелкой рябью растекается возбуждение.

«С этим я сама справляюсь».

«Очень жаль».

Меня подмывает спросить его о том, где он находится.

Гложет и щиплет, но я этого не делаю.

Убираю телефон в сумочку и, щелкнув замком, устремляю взгляд за окно такси, где мелькает умытая дождем Москва и виднеются знакомые мне улицы.

После концерта состоится аукцион современного искусства, выручка от распроданных лотов пойдет в благотворительные фонды.

В зале будет импресарио, но я не рассчитываю на предложения в свой адрес. Это хорошо. Даже отлично. Мотаться по миру с концертами – это не то, чего я бы хотела для нас с дочерью. Я вряд ли могла бы взять ее с собой, а оставлять ее одну… я так не могу… Я и сама не знаю, каким вижу свое будущее, оно сузилось до желания вновь прикоснуться к тому, от чего когда-то добровольно отказалась.

На входе встречает распорядитель с планшетом, после чего суетливо передает меня в руки другого распорядителя, пока я в спешке на ходу отряхиваю плащ и проверяю прическу.

Мандраж накрывает меня новой волной уже за кулисами, где все существуют сами по себе, погруженные кто в мрачное молчание, кто в задумчивость.

Я отказываюсь от воды, бутылки которой здесь всем предлагают.

Вода застрянет в горле, и меня вырвет.

Мое выступление под номером семнадцать, я буду играть Брамса.

От первых аплодисментов меня потряхивает. Чтобы абстрагироваться, вставляю в уши наушники и начинаю бродить по коридору.

Проходящий мимо организатор показывает мне десятиминутную готовность.

В зале море лиц. В центре сцены рояль, и, когда сажусь за него, свет глушат, оставляя освещенными только меня и инструмент.

Остаемся только он и я.

Теперь я понимаю, что значит восставать из пепла.

Пока играю, питаюсь вибрациями, которые отдаются в сердце, и до очередного спазма в горле осознаю, как по этому скучала. Это окрыляющее чувство!

Аплодисменты разгоняют кровь. Крики браво делают ноги ватными. Я переставляю их с трудом, уходя со сцены, потому что вымоталась, но внутри меня продолжает колотить так, будто в сердце вкололи адреналин.

– У нас организован небольшой фуршет для участников, – торопливо объясняет мне девушка с гарнитурой в ухе по дороге в комнату отдыха, куда я несусь по коридору. – Также можете остаться на аукцион.

– Спасибо, – говорю севшим голосом.

Мне нужно на воздух. Теперь, когда все позади, у меня горит лицо, и мне жарко, сердце стучит как бешеное.

Хочу бежать куда-нибудь под дождем и глотать этот чертов воздух!

Схватив свои вещи, выскакиваю на пожарную лестницу и замираю как вкопанная, будто вошла в стену, потому что пролетом ниже вижу пристроившегося у стены Градского. Опершись о нее плечом, он поднимает на меня глаза, оторвав их от экрана своего телефона, а под мышкой у него зажат букет белых пионов.

Вскинув брови, он убирает телефон в карман коричневой кожаной куртки.

Мне требуется секунда, чтобы отмереть.

Чтобы увидеть, как скучающее выражение на его лице сменяется легкой ухмылкой.

Стиснув кулаки, осматриваю его с ног до головы и заставляю ноги прийти в движение. Стуча по ступенькам каблуками, останавливаюсь только тогда, когда обвиваю шею Влада руками, безжалостно смяв зажатые между нами цветы.

Носом утыкаюсь в теплую кожу на шее Влада и прикрываю глаза, глотая его запах. Возможно, у меня галлюцинации, но мне кажется, что его кожа, помимо тонкого запаха мужского парфюма, пахнет дождем. Мне хочется дышать запахом его кожи до головокружения.

Сердце замирает.

Руки Влада опускаются на мою талию. Сжимают ее. Крепко обнимают, давая мне ту самую поддержку, в которой я так нуждалась весь этот день.

Букет падает на пол к нашим ногам. Сейчас мне плевать даже на мои самые любимые цветы. Я просто рада, что Градский пришел. Что он рядом здесь и сейчас.

– Это ты сделал? – выдыхаю ему в шею.

– Что именно? – Его губы задевают мое ухо, посылая импульсы по телу в низ живота.

– Затащил меня на этот концерт?

– Может быть… – говорит с тихим смешком.

Подняв голову, смотрю в его глаза. Влад смотрит в мои, опустив подбородок.

Его лицо вдруг становится серьезным, но эта смена эмоций секундная. Пока его глаза обводят мое лицо, в них загораются черти. Прежде чем они сожгут меня дотла, говорю:

– Спасибо…

– Надеюсь получить приглашение на следующий концерт… – говорит он тихо, продолжая прижимать меня к себе.

Это вызов. Он в его взгляде, в его глазах. Ответ на этот вызов он уже видит в моих. Он знает, что это случится опять. Что я выйду на сцену снова. Знает!

Чувствовать его тело вот так, когда мозги отказываются сопротивляться или что-то доказывать, – невероятно восхитительно.

– Когда ты вернулся? Ты был там, в зале?

– Нет. Я был здесь, не хотел тебя потерять.

– И давно ты тут стоишь?

Вскинув руку, Влад смотрит на часы, после чего сообщает:

– Полчаса…

Его ладони на моем теле – это не что-то инородное. Я знаю его руки. Оказывается, я никогда их не забывала!

Мне хочется его улыбающихся губ на своих, но я глушу в себе эти желания. Он продолжает вжимать меня в себя. Его руки на моей спине приходят в движение, легко поглаживая, и я понимаю, что пора отстраниться, даже если это невыносимо трудно.

– Где Софи? – спрашивает Влад, когда я упираюсь в его грудь ладонями.

Он удерживает меня рядом еще мгновение, а затем отпускает, отступая в сторону и поднимая с пола букет пионов. Отряхивает.

– С Крис. Она уже, наверное, спит… если ты хочешь ее увидеть…

– Сейчас я хочу побыть с тобой. Не против? – смотрит на меня, снова надевая на себя маску сдержанности.

– Нет…

– Хочешь выпить?

– Адски…

Градский протягивает мне потрепанный букет, пожимая плечами, как бы извиняясь за его не самый презентабельный вид. Но мне сейчас плевать на эти цветы, я на них почти не смотрю, вместо этого разглядывая его немного усталое и такое родное лицо.

Я скучала.

Это то, в чем я боялась признаться себе весь этот день.

Градский держит мою руку в своей, когда спускаемся по лестнице и выходим в вестибюль отеля. У стойки регистрации Влад берет с подставки один зонт для гостей и раскрывает его над нами, как только спускаемся с крыльца.

По куполу стучат капли дождя. Свежий воздух остужает мои щеки.

Обнимаю каменный бицепс Влада двумя руками, испытывая дикое желание уткнуться в его плечо лбом.

Мы добираемся до ближайшего бара за десять минут. Минуя прохожих и переходя улицу на светофоре.

Место, в которое он меня привел, – маленький полупустой бар с панорамным окном, которое смотрит на залитый дождем проспект.

Я вешаю свой плащ на спинку высокого стула, Влад делает то же самое со своей курткой, оставаясь в белой футболке и черных джинсах.

Мне хватает глотка шампанского, чтобы все вокруг заискрилось еще ярче. Градский берет себе кофе, и я не могу не спросить о том, что заметила:

– Давно ты не пьешь алкоголь?

– Пару лет. Я специально не считал.

– Это твоя новая философия?

– Нет, просто так вышло. Алкоголь стал мне неинтересен.

Мой интерес к его делам, к его философии, к его жизни вдруг становится голодным.

Наблюдая за тем, как одна его нога упирается в пол, а локоть ложится на стойку, я болтаю шампанское в своем бокале.

Возбуждение, которое копилось во мне неделями, давит. Заставляет видеть, как футболка натянулась на мышцах его груди, а джинсы – на бедрах. Заставляет видеть, как взгляд Градского плавает по моему собственному телу. По моим губам, которые я обвожу языком.

Широкий ворот его футболки открывает вид на ключицы и мышцы шеи. На его висках все та же седина, и она ему идет. Ему все идет. Или я уже слишком пьяная от одного бокала шампанского и этого сумасшедшего осеннего вечера.

Да, черт возьми, я мало что знаю о его жизни в последние два месяца, но меня слишком терзает вопрос, который не решаюсь задать в лоб, поэтому спрашиваю беспечно и в обход:

– А что насчет секса? Воздержание это тоже не часть твоей философии?

Делаю глоток шампанского, на секунду отводя глаза.

– Что ты хочешь спросить? – Градский приподнимает брови и уголки губ. – Как давно у меня был секс?

Улыбка сползает с моего лица, потому что его ответа я боюсь.

Я хочу казаться незаинтересованной, но у меня не получается. Меня, черт возьми, очень интересует, есть ли сейчас в его жизни другие женщины и секс с ними.

– Ты летал в Лондон, – ухожу от прямого ответа. – Твоя жена там живет?

– Я не женат уже четыре года, Моцарт, – напоминает он. – И меня не интересуют другие женщины, кроме тебя.

– Сложно в это поверить… – фыркаю, упираясь глазами в барную стойку.

Влад сжимает мой локоть ладонью, заставляя посмотреть на себя.

– Арина, – говорит так, будто наконец-то потерял свое чертово терпение. – Я дрочу на тебя три раза в день, и это не предел. И да, в последнее время моя выдержка немного сдает. Хочешь поговорить о сексе? Я хочу трахнуть тебя прямо здесь, на этом стуле. Я хочу трахаться с тобой везде. У меня и сейчас на тебя стоит.

Резкость и грубость его слов действуют точно в цель.

Каждый раз, когда он снимал с себя маску цивилизованности, я плавилась от гребаного восторга. Каждый раз тогда, пять лет назад, и сейчас тоже.

Кожа под тонким капроном покрывается мурашками, а мышцы между ног сладко спазмируются.

– Знаешь, когда я играла в последний раз, не считая сегодняшнего?

Лицо Влада слегка напрягается.

Выпустив мой локоть, он молча предлагает мне ответить, наблюдая за тем, как я резко подношу к губами бокал. К своему кофе он так и не притронулся.

– В тот день, когда ты сделал мне ребенка, – говорю, глядя в его глаза.

Он молчит пару секунд, прежде чем сказать:

– Тогда у нас был отличный секс.

– Хочешь сказать, ты его помнишь?

Еще одна пауза, в течение которой все мои внутренности скручиваются в узел.

Поиграв челюстью, Влад складывает на груди руки и говорит:

– Ты, я… старое расстроенное пианино…

Сглотнув, смотрю на него с замершим сердцем.

Не меняясь в лице, он продолжает:

– Я хотел жестко. Ты была не против. Тебе понравилось. Ты кончила чуть раньше меня… Дважды.

Пока эти слова вылетают из его рта, как безжалостные пули, мое сердце то сжимается, то бухает о ребра с утроенной силой.

Смотрю на него не моргая.

Пораженная, шокированная, возбужденная.

Злость на него захлестывает в каком-то новом витке. На новом чертовом уровне!

– Стоило помнить это на протяжении пяти лет?! Если ты даже не собирался возвращаться!

Это не вопрос.

Почти кричу. Почти кричу, подавшись вперед!

– Если скажу, что вернулся за тобой, ты поверишь? Я рядом не из-за Софи. Я рядом, потому что хочу быть с тобой, Арина.

Щеки обдает краской.

Дыша тяжело и зло, смотрю на него.

На упрямое спокойствие в его глазах. Железобетонную уверенность в своей правоте. Несгибаемый прямой взгляд, которым он встречает мой, заставляя принять его чертовы слова за истину.

Я вижу, что он тоже на взводе.

Опустив на стойку бокал, встаю на ноги.

Влад выпрямляется, напряженно прищуривается.

Картинки нашего прошлого отпечатались у меня на подкорке мозга, как долбаная фреска. Я помню каждую мелочь, каждый вдох, каждый его толчок внутри себя.

Снова обнимаю его шею, глядя в лицо на уровне своего. Ерошу на его затылке короткий ежик волос.

Он все видит.

Мою злость, мое желание. Мою обиду! И беспомощность, потому что я ничего не могу изменить, и он не может.

Его ладони ложатся на мою талию. Большие пальцы обводят контуры ребер и стискивают их следом. До боли.

Дышу у его приоткрытых губ, не делая проклятого первого и последнего шага.

Не могу решиться вновь прыгнуть в серебристую бездну его глаз.

Влад тоже не двигается. Ждет моего решения. Дает мне выбор, и я уже ненавижу эту его привычку.

– Это ничего не значит, – отрезаю, повторяя ровно то, что сказала ему два месяца назад.

Кажется, из его горла вырывается тихий протестующий рык.

Подавшись вперед, он лишает меня выбора, накрывая мои губы своими. Это значит, что я победила, а он сдался.

Земля уходит из-под моих ног.

Я отвечаю.

Мы соединяем и разъединяем губы, будто знакомим их заново. Сначала зло, потом тягуче и вдумчиво, а потом все выходит из-под контроля.

В полупустом баре мы целуемся с голодом. Горячий гладкий язык раздвигает мои губы, ведя меня за собой. Это так потрясающе, что я боюсь упасть на пол, если Влад выпустит меня из рук.

Пальцами зарываюсь в его волосы, издавая тихий стон.

Дрожь его тела действует на меня как афродизиак. Я тоже дрожу. Он не соврал, твою мать. Он возбужден…

Потянув меня за волосы, Градский разрывает поцелуй и пожирает мое лицо полупьяными от похоти глазами.

– Пошли отсюда, – говорит, резко вставая со своего стула.

Он выходит на улицу первым и тут же раскрывает зонт.

Дождь стал похож на стену из косых капель, которые отскакивают от стен и маленького козырька на входе. Падают мне на лицо, на волосы…

Я успеваю натянуть плащ на одно плечо, выскочив следом, когда вижу, что Влад достает из кармана телефон.

– Что ты делаешь? – врезавшись в Градского, ныряю под зонт и хватаюсь за его запястье.

Он хрипло и отрывисто сообщает:

– Вызываю нам такси. Поедем ко мне.

– Город стоит! – вскрикиваю, настойчиво дергая за отвороты его куртки. – Мы будем вечность добираться до твоей квартиры!

Мои губы горят, сердце сходит с ума.

Пока натягиваю второй рукав, всем телом чувствую твердое тело Влада рядом. На его щеке тоже пара капель, волосы взъерошены моими пальцами, пробившаяся за день щетина темным следом очерчивает его скулы.

Он напрягает челюсть и смотрит на меня сверху вниз.

В окружающей нас серости его глаза яркие и почерневшие, лоб прорезает складка, потому что я права!

Опустив подбородок, Влад подается вперед и касается моих губ своими, грубовато раздвигая их языком.

Я цепляюсь за его плечи, привстав на носках туфель и отвечая на поцелуй.

– Черт… – рычит Влад, оторвавшись.

Я облизываю свои губы и кусаю их, пока он поворачивает голову, стреляя взглядом по сторонам.

– Пошли! – Убрав телефон в карман, берет меня за руку и тянет вниз по тротуару.

Дождь барабанит по зонту, как град. Попадает мне в лицо, собирается под ногами потоками, топит тротуар, но мы оба плюем на это, двигаясь по городу почти бегом.

Я только и могу, что быстро переставлять ноги, потому что Влад шагает широко и быстро. Сворачивает за угол, выводя нас к парадному входу того самого отеля, где час назад я играла для зала в сто пятьдесят человек, а теперь я стою здесь, промокшая до нитки, моя прическа растрепалась от бешеной гонки под дождем, в туфлях хлюпает вода.

Градский бронирует нам номер, пока негнущимися пальцами набираю сообщение Кристине.

«Не ждите меня сегодня», – пишу, не в состоянии придумать ничего туманного, никаких небылиц.

«Что, совсем?» – удивляется подруга, а следом присылает: – «Софи спит».

«До завтра», – прощаюсь с ней и возвращаю телефон в карман промокшего плаща.

Мне не составляло труда быть респектабельной все эти пять лет, но это невозможно делать, когда рядом Влад Градский. Рядом с ним вообще никаких правил не существует. Каким бы цивилизованным он ни презентовал себя для окружающих, он всегда делает то, что хочет.

Отделившись от стойки администратора, он идет ко мне, широкими шагами пересекая холл. На ходу подхватывает мой локоть и тащит к лифту, в который вместе с нами заходит группа гостей очень презентабельного вида.

Влад выбирает седьмой этаж, и эта короткая поездка кажется мне бесконечной.

Я изнываю от желания, от возбуждения, от голода по телу мужчины, который стоит за моей спиной, опустив мне на живот ладонь.

Наверное, мое состояние создает какие-то помехи в воздухе, потому что, уступая нам дорогу, те самые презентабельные постояльцы смотрят на нас с осуждающим любопытством.

Стук моих каблуков глушит ковер на полу в коридоре.

Здесь так тихо, что я слышу дыхание Влада рядом, а через секунду, когда он прикладывает к электронному замку карту, наше дыхание смешивается.

Его губы впечатываются в мои, ладони до боли стискивают мою задницу под плащом и впечатывают меня в комод на входе.

С него что-то падает на пол, кажется, это бутылки с водой. Я теряю свои туфли. Избавляюсь от них, беспорядочно стряхивая с ног, роняю на пол сумочку.

– Мы забыли цветы в баре!

Дергаю за плечи куртки Градского, пытаясь снять ее с него.

– Цветы долго не живут, – делится он своей философией и, чертыхаясь, отстраняется. – Завтра подарю тебе новые.

Сбрасывает на пол куртку, а за ней футболку, оставаясь голым до пояса.

Вжавшись поясницей в комод и цепляясь за него, смотрю на голый торс, разделенный на идеальные трапеции и квадраты мышц.

Это зрелище сворачивает низ моего живота в узел.

Его тело всегда было моим чертовым пунктиком, а теперь оно стало чуть массивнее и еще более рельефным. Ширинка его джинсов топорщится, и я, запрокинув голову, издаю тихий стон.

Это кошмарная демонстрация моего состояния. Кошмарная, потому что в данную секунду он меня даже не касается, но мне не стыдно! Рядом с ним я хочу творить любую чертовщину, не скрываясь и не стыдясь, потому что сам он всегда делал то же самое.

– Мать твою, Моцарт! – рычит Влад, глядя на меня бешено. – Повернись! – командует, оказываясь рядом.

Разворачивает меня спиной к себе, и я почти падаю на комод, но успеваю упереться в него руками до того, как пах Влада врезается в мои ягодицы, после чего одну из них обжигает шлепок большой ладони. И хоть я получаю его через платье, это ни черта не меняет. Я издаю хриплый стон, уронив на грудь голову.

– Вла-а-ад… – кричу, зажмурившись, когда он отвешивает еще один шлепок, на этот раз с другой стороны.

Его руки ползут вверх по моим бедрам, очерчивают талию, сжимают грудь, пока он снова ударяется пахом о мою попу.

– Я затрахаю тебя до комы, – обещает хрипло мне на ухо.

– О… – всхлипываю я. – Заткнись!

Молния на моем платье расходится, и я чувствую горячие губы Влада на своих позвонках.

Он тянет в себя воздух, прижавшись носом к моему голому плечу, а потом его прикусывает.

По моему телу рассыпаются искры.

Я хочу его рот повсюду. Хочу чувствовать его кожу своей, поэтому трясу плечами и кручу бедрами, пытаясь помочь ему стащить с меня узкое платье, под которым у меня только трусики и чулки.

Кожа покрывается мурашками, когда оно падает на пол.

Несколько секунд ничего не происходит, а потом пальцы Влада цепляют трусики и тянут их вниз но моим ногам.

Я почти ложусь грудью на комод, выпятив задницу, и закрываю глаза, чувствуя его взгляд.

Влад издает шумный выдох.

Опускается на колени позади меня, сжимая ладонями ягодицы, и я чувствую на своих влажных складках его язык.

Меня подбрасывает.

– Боже-е…. – Со стоном упираюсь лбом в деревянное полотно комода.

Бедра начинают дрожать и инстинктивно сжиматься.

– Не зажимайся… – Градский проводит большими пальцами вверх и вниз по самым чувствительным местам у меня между ног и между ягодиц, а его язык с напором проникает внутрь, выбивая из легких судорожные выдохи.

Мне не хватает воздуха. Голова кружится, комната шатается!

Колени подгибаются, когда, порочно пройдясь языком от моего клитора до самого верха, Влад загоняет в меня палец. Сначала один, потом второй. Успевает надавить ладонью на мою поясницу, когда я практически подпрыгиваю к потолку, потому что его пальцы давят на мою точку G, вызывая микровзрыв в животе.

– Градский! – кричу, почти переброшенная в другую реальность.

– Хочу чтобы ты кончила… сейчас.

Его дыхание обжигает, губы накрывают клитор, втягивают его, язык двигается в чертовски правильном темпе, настойчиво толкая меня к краю. Когда мой любовник понимает, что мне этого мало, он отстраняется, а его пальцы снова оказываются во мне и начинают двигаться так настойчиво, что моими стонами заполняется весь номер.

Вскинув голову, натыкаюсь в полутьме на зеркало напротив своего лица и на еще одно, сзади на шкафу.

Пошлая картинка в отражениях добивает мое сознание, и я начинаю содрогаться всем телом, сжимаясь вокруг пальцев Градского как безумная.

Давление на точку внутри усиливается, и я понимаю, что этот оргазм не похож ни на один другой в моей жизни…

Я чувствую, как по внутренней стороне моих бедер стекает влага, и уже не уверена в том, откуда она взялась, но стыд или смущение не успевают оформиться в голове. Прижимаясь влажной щекой к комоду, я слышу, как вжикает ширинка джинсов Влада. А затем он аккуратно меня разворачивает и усаживает на комод лицом к лицу.

– Нам нужен презерватив? – сипит, обхватив двумя пальцами мой сосок.

Его твердый член дрожит между моих ног, он поглаживает его по всей длине другой рукой. От этого зрелища слюна собирается во рту.

Облизывая пересохшие от частого дыхания губы, хриплю:

– Я на таблетках…

Кажется, я даже не успеваю проговорить до конца это слово!

Горячая головка упирается в мои складки, губы Влада впиваются в мои, и он наконец заполняет меня одним точным движением. Насаживает меня на себя, удерживая мои бедра на краю комода, и протяжный стон, который издает Влад, сливается с моим.

Мы целуемся как безумные. Между нами много слюны, от моей смазки по номеру разлетаются пошлые и влажные звуки, смешанные со стуком комода о стену и нашим частым дыханием.

Царапаю плечи Влада. Его член в этой позе так глубоко, что я не могу не кричать от каждого толчка. И я кричу! Кричу его имя и повторяю:

– Еще… еще…

Забросив лодыжки ему на поясницу и цепляясь за его шею, нетерпеливо стремлюсь навстречу.

Подняв голову, Влад позволяет заглянуть в свое дезориентированное, дикое лицо, после чего его рука взмывает вверх, и он проталкивает мне в рот свой большой палец.

Это воскрешает мою мышечную память. За секунду. В мгновение. Обхватив палец губами, касаюсь подушечки языком и принимаюсь сосать, глядя Владу в глаза.

– Бля-ять… – плотно сомкнув веки, Градский стонет, и я понимаю, что он кончает, тараня меня резкими выпадами бедер.

В эту секунду его лицо становится таким мальчишеским, что мне никогда этого не забыть!

Его оргазм утягивает меня за собой, лишая зрения и ориентации в пространстве. Мое сознание смывается очередной ослепительной вспышкой удовольствия, в которой я барахтаюсь, кажется, вечность.

Влад перестает двигаться, упирается лбом мне в плечо и тяжело дышит, задевая губами кожу над ключицами.

Запах нашего секса повсюду.

– Хочешь сказать, что это ничего для нас не значит? – спрашивает грубовато.

– Это значит… – смачиваю слюной пересохшее горло. – Что мне нужно в душ.

На пороге номера официант с тележкой тактично отводит глаза.

Я отступаю в сторону, чтобы дать ему дорогу.

Отельный халат скрывает мое тело от шеи и до пяток, но прическа рассыпалась. Волосы мокрые и растрепанные, на щеках и шее все еще алеют красные пятна.

Даже школьник поймет, чем я здесь занималась пять минут назад. Только я потеряла свое чувство стыда еще в те дни, когда тайком встречалась с лучшим другом своего старшего брата.

Пропустив парня в номер, иду следом, рукой показав, что он может оставить тележку прямо здесь, в центре номера напротив пока еще нетронутой кровати.

Кошусь на окно, возле которого в обернутом вокруг бедер полотенце Градский разговаривает по мобильному.

На его голой спине блестят капли воды. И на ней следы от моих ногтей.

Бросив через плечо взгляд на бесшумного служащего отеля, Влад переводит его на меня и снова отворачивается, говоря в трубку:

– Это не совсем моя специализация, но если ты хочешь, чтобы я присутствовал на этой сделке, придется подождать, пока я прилечу. Это через два дня, не раньше. Я в Москве.

Подойдя к тележке, в центре которой накрытый колпаком поднос и бутылка шампанского в ведре, заглядываю под колпак, и беру ягоду клубники с тарелки. Обмакиваю ее в сливки, не отрывая глаз от подкачанной задницы, обернутой полотенцем, с двумя ямочками над ним.

Секс в душе пять минут назад должен был высосать из меня остаток сил, но я только еще сильнее хочу. Влада. Он тоже дико голодный. Дико! И я говорю не о еде. Я почти боюсь, что он выполнит свою чертову угрозу, которая мелькает в его глазах даже сейчас, когда снова бросает на меня взгляд.

Из трубки доносится приглушенный мужской голос, но слов разобрать не получается.

Подойдя к Градскому, останавливаюсь за его спиной, чувствуя, какая пробирающая до костей энергия сочится из его тела. Он сегодня отлично выспался, я в этом не сомневаюсь.

Молча разглядываю, как перекатываются в полумраке номера его натренированные рельефные мышцы. Когда провожу пальцами вдоль глубокой впадины его позвоночника, эти мышцы вздрагивают, а кожа покрывается мурашками.

Эта легкая рябь находит отличный отклик у меня в животе.

Подавшись вперед, обнимаю руками плоский мускулистый живот и кусаю мужскую лопатку, прижавшись к Владу всем телом.

Зажмуриваю глаза, радуясь, что он не может видеть моих сумасшедших эмоций, хотя ему и не нужно их видеть. Он их чувствует и без этого.

– Рома… – бормочет в трубку. – Мне нужно идти. Позвоню через пару часов.

Пара часов…

Фыркаю, кусая другую лопатку сильнее, оставляя на ней след от зубов.

Влад кладет трубку и разворачивается в моих руках, бросив телефон на подоконник.

Опустив на меня глаза, чуть склоняет голову, предлагая себя поцеловать. Когда я это делаю, его руки сжимаются за моей спиной, а язык снова бескомпромиссно проталкивается в мой рот.

Губы горят, когда опускаюсь на пятки, пошатнувшись.

– Шампанское? – кивает Влад на тележку.

– И клубника… со сливками…

– Не скажу, что это оригинально, – усмехается.

– Тогда ничего не говори.

Сделав долгий выдох, заламывает бровь:

– Хочешь поразвлечься?

– Хочу быть сверху. – Толкаю его к кровати, заставляя пятиться назад.

Когда он на нее садится, давлю на его плечи, заставляя упасть на спину посреди огромного высокого матраса.

Закинув за голову руки, Градский наблюдает за мной из-под тяжелых век, и его лицо становится убийственно чувственным, будто он за секунду переключил режим.

Стряхнув с плеч халат, остаюсь голой и забираю с тележки пиалку со сливками.

– Я должен признаться… – говорит, провожая мои действия глазами.

– Ты кого-то убил? – Забираюсь на него верхом, оседлав бедра.

Его возбужденный пах упирается мне между ног через полотенце, и я трусь о него, ерзая.

– Пф-ф-ф… – Его руки опускаются на мои бедра. – С меня никогда не ели.

– Не может быть, – замечаю сухо.

Его губы кривит ухмылка.

– Будем считать, что я отдаю тебе свою девственность, Моцарт. Развлекайся… – расслабляется, предлагая использовать свое тело как угодно.

Обмакнув палец во взбитую массу и глядя ему в глаза, оставляю белое пятно на своем собственном соске.

Влад опускает взгляд на мою грудь и приоткрывает губы, сделав короткий выдох.

Упав вперед, подношу грудь к его лицу. Он напрягает пресс и приподнимается ровно настолько, чтобы искупать мой сосок у себя во рту.

Его член, зажатый между нашими животами, дергается и ударяет в мой пупок, и я со стоном стискиваю на ногах пальцы, реагируя на это и на то, как его рот жадно поглощает сливки с моего безумно чувствительного соска.

– Вкусная девочка… – хрипит Влад, с шипением накрывая мою грудь ладонью.

Мое дыхание уже сбитое, когда выпрямляюсь. Бедра дрожат.

Взяв в руки сливки, проделываю то же самое с соском Градского, после чего принимаюсь ставить сливочные крестики в разных частях его торса. На груди, на кубиках его пресса и вокруг пупка. Дернув за узел полотенца, распускаю его и черчу линию по всей длине каменной эрекции.

Бедра подо мной напрягаются.

– Пиздец… – выдыхает, опускаясь затылком на матрас и глядя в потолок.

Принимаюсь собирать свои «хлебные крошки», не стесняясь оставлять после себя влажные следы на солоноватой коже, от вкуса которой все эрогенные зоны в моем теле искрят, горят и пульсируют!

Глаза Влада тоже горят, когда добираюсь до его пупка и вскидываю на Градского взгляд, прежде чем взять его член в руку и провести языком вверх от самого основания до головки, которую погружаю в рот под его тихий стон.

– Арина… – Он перехватывает мою руку и сам сжимает себя в кулаке.

Жмурится, сцепив зубы. На его лбу проступают капельки пота.

Понимаю, что он пытается не кончить, и со спазмами в животе жду, пока смогу продолжить, дав ему и себе передышку.

Разжав пальцы, он роняет руку на матрас, а я приподнимаюсь, чтобы сесть на его влажный от моей слюны член.

Мы стонем и двигаемся навстречу друг другу, пока он медленно заполняет меня на всю длину. И это чертовски ощутимо, ведь размеры у Влада Градского соответствуют его самоуверенности!

Замираем в одной точке, цепляясь взглядами…

Вена на виске Влада часто пульсирует, на шее проступают жилы и вены.

Упираюсь руками в его грудные мышцы, начиная медленно раскачиваться. Влад обхватывает мои запястья и быстро смещает ладони себе на живот. Вскидывает вверх бедра, сильно сжав мои ягодицы.

– Охуенно красивая… – шепчет.

В ответ я громко стону, откидывая назад голову.

Большим пальцем он касается клитора, мягкими кругами размазывая мою влагу.

Я начинаю двигаться быстрее, до тех пор, пока оргазм вспышкой не выключает мое зрение, после чего прихожу в себя распластанная на груди Влада, а его член все еще продолжает пульсировать во мне.

– Я вся мокрая… – бормочу, убирая с лица прилипшие волосы.

– Тебе идет быть в моей сперме. – Пальцы Влада рисуют на моих позвонках узоры.

Приподняв голову, упираюсь подбородком в его грудь, рассматривая расслабленное после оргазма лицо. На его скулах краска, глаза полуприкрыты.

– Извращенец, – тихо смеюсь.

– Хочешь по-другому? Нежно?

– Кажется, я хочу спать… и в душ.

Сползаю с него, вяло садясь на краю кровати.

Он наблюдает за мной, оставаясь лежать. Распластанный и безнравственно раскованный.

Серые глаза вдруг становятся серьезными, а губы превращаются в напряженную линию.

Я будто ждала этого. Ждала, что увижу этот взгляд и все, что за ним стоит. Поэтому подбираюсь, и нега с моего тела слетает в ту же секунду.

– Кажется, нам не помешает оговорить статус наших отношений, – произносит тоном бесконечно делового человека. – Меня заебало быть в стороне.

Подхватив с пола халат, сообщаю:

– Один секс в отеле не делает из нас супружескую пару, Градский.

– Не один, а три. – Он выпрямляется, тоже садясь. – Но ты права, количество не имеет значения. Мне нужно в Индонезию на пару дней. Полетели со мной. Ты и Софи.

– У меня работа…

– Мы оба знаем, что это не проблема.

– Я не нахлебник, – резко просвещаю его. – И в офисе Андрея я не для красоты.

– Тогда уволься.

Завернувшись в халат, смотрю в его лицо.

Он всем видом дает понять, что абсолютно уверен в своей правоте.

Уперев в колени локти, гипнотизирует меня прямым твердым взглядом. От покладистого Влада, каким он пытался казаться эти два месяца, не осталось и следа. Вот сейчас я узнаю его в полной мере и, несмотря на слабость после нашей близости, завожусь с пол-оборота.

– Я не хочу ничего в своей жизни менять по щелчку. Просто потому что мы переспали. Три раза!

На мою вспышку он отвечает жестковатым смешком. Ткнув в меня подбородком, говорит:

– Тебе просто нравится меня наказывать. Признайся нам обоим.

– Я не заметила, чтобы ты сегодня мучился.

Проигнорировав мой тычок, бросает:

– У твоих жизненных принципов вырос колючий хвост? Поделись.

– Я просто хочу твердо стоять на ногах. Так же как ты! Найти себя. Свое чертово место!

– Твое место рядом со мной, Моцарт. Ты это знаешь. Хочешь сказать, я мешаю тебе искать свое место?

– Я же тебе мешала! – говорю в сердцах.

– Арина, – говорит с угрозой. – Ты и я – два разных понятия.

– Вот как?! Тогда я тебе скажу, что не смогу понять, кто я такая, пока моей жизнью руководит мужчина. Даже если это будешь ты!

– Заебись расклад, – психует Влад и подрывается на ноги. – Я должен разгребать дерьмо, которое навертел Рязанцев?

– Проблема не в Рязанцеве!

– Сколько раз я должен извиниться за то, что уехал? – нависает он надо мной, продолжая быть абсолютно голым. – Ты хоть на секунду можешь представить, что было бы, останься я тогда? Влюбленная дурочка и циничный мудак. Я бы испортил тебе жизнь. Ты этого хотела?!

– Я не знаю!

– А я знаю. Время пошло на пользу и тебе, и мне.

– Я знаю, чего хочу сейчас.

– Нет. Не знаешь, – тычет пальцем в мой лоб. – Ты все еще не выросла.

Отвернувшись, он идет в ванную, шарахнув вслед за собой дверью.

Влад

Два дня спустя

– Нравятся цифры? – спрашивает Роман, пока я просматриваю контракт, листая его на планшете.

– С виду очень сказочные, – резюмирую.

– И я о том же. – Развернув рабочее кресло к окну, Гец задумчиво смотрит вдаль. – Ладно, рискнем…

Его офис на сорок четвертом этаже одного из столичных индонезийских небоскребов, за окном панорама города из стекла и бетона, еще туман после грозы, которая задержала посадку моего рейса.

Квадратными метрами Роман свой офис не балует. Все компактное, его кабинет тоже, зато шумоизоляция, как в Белом доме. За стеклянной стеной его юристы пьют кофе, через полчаса возобновятся переговоры, на первый акт я не успел, зато попаду на второй.

Главное, не вырубиться, я почти сутки не спал.

– Торгуйся, – откладываю планшет.

Рома хмыкает.

Оторвав желтый стикер от новой стопки, пишу на нем три цифры в столбик и отдаю.

– Эти пункты исключи, – оглашаю свое экспертное мнение. – Они сильно рисковые. Оно того не стоит.

Роман молча изучает стикер, придвинув к себе договор, а я бросаю взгляд на дверь, в которую заходит секретарша с пакетом из фастфуда, который находится в этом же здании, внизу. Женщина торопливо расставляет перед нами коробки с рисом, шипит минеральной водой, разливая ее по стаканам, раскладывает приборы и удаляется за дверь, тихо прикрыв ту за собой.

В кармане пиджака оживает телефон. Как только вижу, от кого входящее сообщение, моментально вспоминаю, почему настроение у меня хуевое и почему в этот раз я был рад убраться подальше от Москвы.

«У нас все готово по сделке. Ты можешь переводить деньги, все реквизиты у тебя на почте», – читаю сообщение от своего риелтора.

Кровь медленно закипает в венах.

Представляя своего риелтора на том конце провода, я неизменно вижу, как ее трахаю. И совсем не в образе профессионала в области недвижимости, а в ее натуральном виде, то есть в образе музыканта, кем она и является.

Запись ее десятиминутного выступления я посмотрел на повторе раз десять, и это именно то, от чего у меня стоит.

Она чертовски неповторима, когда занимается любовью с фортепиано. Когда кончает со мной, тоже.

«Займусь этим часов через пять», – отвечаю на сообщение, пытаясь проглотить свое раздражение вместе с рисом. —«Как у вас дела?»

Впервые в жизни я хочу положить к ногам женщины весь мир, а ей это на хер не нужно.

Она решила искать себя как раз в тот момент, когда я готов положить к ее ногам весь гребаный мир.

Если она хочет искать себя, я не стану препятствовать, но я, кажется, еще ни разу не ошибся в том, что ей действительно нужно.

Вся долбаная проблема в том, что она не создана для прошибания лбом стен. Ее предназначение быть украшением не только в доме, но и в любом другом месте, вот для чего она создана. Чтобы нести в этот мир очаровательную, блять, инфантильность.

Я люблю ее именно такой. В ее естественном состоянии, а не в состоянии колючей стервы с килограммовыми яйцами.

И я должен извиниться, потому что был груб, хоть и прав.

– Как ты перед женой извиняешься? – спрашиваю у Ромы, прожевав рис карри.

За то время, которое я прожил в Азии, эта еда стала мне привычной. Эта часть земного шара вообще стала мне близка.

– За что? – он поднимает удивленные глаза от своей коробки.

Мы редко говорим на личные темы. Роман Гец вообще один из самых закрытых людей, которых я встречал. По сравнению с ним, найти общий язык с Андреем Беккером мне было раз в пятьсот проще, и сейчас моя личность страдает от того, что не могу общаться со своим другом как раньше.

– За косяки, – поясняю.

Подумав секунду, Рома издает смешок и сообщает:

– Не твое дело.

Улыбаюсь.

– А вообще на втором этаже салон «Картье», – продолжает он. – Это иногда помогает.

– Учту, – посмеиваюсь, перемешивая вилкой рис.

Мы успеваем закончить обед и выпить кофе перед тем, как нас вызывают в конференц-зал, где я надеваю гарнитуру, в которую переводчик транслирует детали встречи на нашем с Романом родном языке.

Вспоминаю о своем телефоне спустя час.

Меня ждет входящее сообщение с прикрепленной к нему фотографией.

Не знаю, буду ли когда-нибудь в состоянии привыкнуть к тому, как все внутри меня трусливо сжимается при виде собственной дочери.

Улыбка у меня тоже непроизвольная, как и другие рефлексы, когда я на нее смотрю. Фотография это или ее реальное живое присутствие рядом, я испытываю нечто похожее на то, что под моими ребрами кто-то, твою мать, взорвал гранату.

Она идеальное создание.

На фото Софи в обнимку с плюшевым зайцем смотрит в камеру, и глаза у нее пиздец какие печальные.

Мое сердце в ответ на эту вселенскую грусть ощутимо бухает о ребра.

«Что это с ней?» – пишу Арине, подзабив на переговоры.

«Заболела. Мы ждем скорую и укола с огромной иголкой», – отвечает она.

Черт.

Мой интерес к происходящему вокруг мгновенно гаснет. Делаю знак Роману, вставая с места.

«Это серьезно? Без скорой никак?»

«У нее не сбивается высокая температура. Обычно укол помогает. Не переживай, мы это уже проходили. Просто вирус.»

Хотя бы в одном у нас полный консенсус. Когда дело касается Софии, мы не смешиваем это с дерьмом наших с Ариной недопониманий.

Сняв гарнитуру, бесшумно покидаю конференц-зал и в пустом прохладном коридоре набираю Арину.

Она не отвечает. Я звоню трижды, после чего проваливаюсь в мессенджер, читая два последних сообщения.

«Она просит передать, что скучает по тебе.»

«Скорая приехала.»

Меряю шагами коридор, блуждая взглядом по пустым однотонным стенам.

Волнение разъедает мое терпение.

Одной маленькой девочке на другом конце земного шара плохо, и это прошибает меня до пота. Я просто, мать вашу, не могу быть рациональным, когда дело касается Софи или Арины. Они моя семья.

Спустя пару минут Арина перезванивает сама.

– Привет, мы тебя не отвлекаем? – спрашивает она очень вежливым голосом.

Ее голос, твою мать, как бальзам на душу, потому что я уже скучаю. Понимание того, что теперь я хочу возвращаться в Москву как к себе домой, ослепляющее, но дело не в городе. Дело в том, что теперь мне есть что терять.

– Нет, мы почти закончили.

– Кое-кто хочет с тобой поговорить. Говори… он слушает…

– Привет, папа… – голос дочери в трубке тонкий и тихий, но мне достаточно децибел, чтобы расслышать каждое слово.

Это впервые. Она назвала меня так в первый раз.

Откашлявшись в кулак, хриплю в трубку:

– Привет, зайка…

Блять.

Горло сдавливает спазм. Я, кажется, еще не чувствовал себя отцом реальнее, чем в эту секунду.

– Ты когда приедешь? Я заболела… мне сделали укол, и я плакала…

– Хочешь, чтобы я приехал?

– Угу… Мама тоже плакала. Мы тебя ждем, да, мама?

Я не слышу ответ Арины, хотя превращаюсь в слух и просто жажду услышать ее ответ.

– Привезти тебе… зайчика?

– Не знаю… – вздыхает она устало и громко зевает.

– Хорошо, я решу сам, – несмотря на улыбку, голос меня подводит. – Можешь дать маме трубку?

Влад

– Спасибо, – киваю девушке-флористу.

Два розовых букета в моих руках резко контрастируют с осенней московской действительностью, когда выхожу из магазина, забросив на плечо дорожную сумку.

Перелеты последних недель слегка меня доканали. Время суток могу прочувствовать, только посмотрев на часы; чтобы заснуть в новом часовом поясе придется выпить две таблетки снотворного.

Голова гудит.

Только десять вечера.

Знакомый район подсвечен фонарями. В квартире Моцарта я был пару раз, и, без преувеличения, один из этих визитов навсегда останется для нас судьбоносным. В результате него появилась София.

Когда я переступил порог этой многоэтажки в последний раз, мы расстались на пять лет. Это была моя инициатива. Сейчас уходить отсюда мне не хочется, меня заебало быть где угодно, только не с ними рядом.

Арина впускает меня в дом, сказав в домофон тихое: «Заходи».

Все знакомо. И лифт, и лестничные клетки. У стены возле нужной мне квартиры припаркован розовый самокат. Боясь разбудить его владелицу, просто стучу в дверь, вместо того чтобы воспользоваться звонком.

Дверь открывается почти сразу.

Глаза женщины, к которой я как ошпаренный мчался из другой части света, смотрят в мои с выражением пристального сверлящего внимания.

Почти четыре дня назад мы расстались в состоянии холодной войны. Несмотря на охуительный секс, я был зол, она тоже.

Я не хочу с ней воевать, я приехал не для этого, но, глядя на нее, подозреваю, что мои намерения ей до лампочки.

На ней черные шелковые пижамные штаны и комплектом рубашка с длинными рукавами. Несколько пуговиц сверху расстегнуты. В манящей ложбинке между ее грудей я вижу золотой блеск цепочки с оливковыми листьями.

Если это сигнал, я буду, твою мать, признателен.

На ее щеке виднеется след от подушки, но глаза у нее ясные, и сейчас они смотрят на цветы в моих руках.

– Впустишь? – спрашиваю.

– Если нет, ты просто на коврике уснешь? – отмечает она мой вымотанный вид.

– Скорее всего.

Метнув в мое лицо колючий взгляд, прохладно интересуется:

– Это твой белый флаг?

– Это мои извинения. Я не люблю на тебя орать. Предпочитаю вообще никогда этого не делать.

Сверкнув глазами, Арина испытывает мое терпение еще пару секунд, после чего сообщает:

– У меня Кристина спит на диване.

– Я ненадолго. Хотел тебя увидеть, посмотреть на Софи и оставить ей подарок.

Ее бунтующий взгляд от меня прячется. Она толкает дверь и отходит в сторону, пропуская меня внутрь своей квартиры. Пахнет ее духами и домом.

Прикрыв глаза, наполняю этим запахом легкие.

Впервые за много лет это ощущение настигает меня и почти сбивает с ног. Как и понимание того, что лицо моей дочери больше не выворачивает наизнанку мою грудь. На пороге этой квартиры я осознаю, что про тупую боль, которая двадцать лет не давала мне покоя, не вспоминал уже… да черт его знает. Долгое время. Она просто откатилась на второй план моей жизни.

– Ты что, вылетел сразу после своей встречи? – обняв себя руками, тихо спрашивает Арина. – Зачем, Влад?

– Как она? – игнорирую оба вопроса, потому что ответ на них очевиден.

Мотивы своих поступков в отношении нее и нашей дочери я объяснил доходчивее некуда. Если она до сих пор не может этому поверить, мне остается только уйти отсюда к чертям собачьим и больше не возвращаться.

– Спит. Она спрашивает о тебе не по сто раз за день, а по сто пятьдесят, значит, ей лучше. Она полюбила тебя, Влад.

– Я тоже ее люблю.

Протягиваю цветы, бросив на пол дорожную сумку.

Арина кусает губу и смотрит на меня исподлобья.

Для нас обоих будет лучше, если она их примет.

– Твоих любимых не было, так что…

Протянув руку, забирает у меня мои извинения и опускает в цветы лицо. Делает вдох и идет в сторону кухни, по пути прикрыв дверь в гостиную.

Глядя ей вслед, разуваюсь и бросаю на тумбочку пиджак.

– У меня есть только суп и макароны. Я не думала, что ты прилетишь сегодня.

– Я поел в самолете.

– Можешь не шептать. – Арина опускает цветы в вазу, косясь на меня через плечо. – Крис спит в берушах, а Софийку пушкой не разбудишь после ибупрофена.

Прислонившись плечом к стене, наблюдаю за Моцартом, не скрывая ни хрена. Ни того, что хочу ее поцеловать, ни того, что хочу ее саму.

Повернувшись ко мне, Арина приваливается бедром к столешнице и, скрестив на груди руки, интересуется:

– Как прошла твоя встреча?

– Рад, что тебе не по хер на то, как прошел мой день.

– Может быть, это вежливость.

– Надеюсь, что нет. Иначе зачем я вообще здесь?

Отведя глаза, радует меня своим тонким профилем.

Немецкие корни, смешанные со славянскими, подарили ей охеренные гены, но самый большой подарок для меня находится в ее голове. Там, где цветет ее уникальная натура, на которую моя отзывается со всем размахом.

Она знает, чего я от нее хочу. Ее любви, твою мать. И преподнести ей свою на блюде. На меньшее в наших отношениях я не согласен. Любить на полпальца Арина Беккер не умеет, я, судя по всему, тоже.

Оттолкнувшись от столешницы, тихо говорит:

– Принесу тебе полотенце для душа…

Перехватываю ее локоть, когда проходит мимо, и уточняю:

– Предлагаешь мне остаться на ночь? В твоей постели?

– Я же сказала, что диван занят.

Смотрю в ее лицо, уточняя еще раз:

– Это твой белый флаг?

– Ты разве оставил мне выбор?

– Я даю его тебе сейчас. Одно твое слово, и я уберусь из твоей квартиры. И больше не буду тебе докучать. Вернемся к общению прежнего формата, где нас связывает только Софи. Этого ты хочешь? Такой свободы?

– Ты же сам сказал, что я не знаю, чего хочу.

– Иногда и я ошибаюсь.

– Дай пройти… – говорит тихо.

Играю желваками, выпуская ее локоть.

Арина выскальзывает из кухни, зная, что я никуда не уйду. Я слишком долго сюда добирался, и я не про свой перелет.

Нахожу ванную по памяти, прихватив свою сумку, чтобы достать чистое белье и одежду.

Арина заходит, когда расстегиваю рубашку.

Поймав мой взгляд в зеркале, закрывает за собой дверь изнутри и кладет на умывальник белое махровое полотенце, после чего усаживается на стиральную машинку в углу и поджимает губы.

Оторвав глаза от моей спины, Моцарт смотрит на свой маникюр.

Достаю из шлевок ремень и бросаю его на корзину для грязного белья.

Арина вскидывает на меня взгляд и выпаливает:

– Мне предложили контракт. Гастроли в Японии на год в составе симфонического оркестра.

Значит, ее заметили.

Делаю глубокий вдох, избавляясь от рубашки.

– Это отличная новость.

Сняв брюки, остаюсь в боксерах.

– Ты знаешь, что это для нас значит?

– И что же?

– На следующей неделе я начну репетиции. Я уже нашла наставника, своего бывшего преподавателя из консерватории. У меня будет плотный график. Очень плотный!

– Понимаю. – Упираюсь ладонями в умывальник, продолжая смотреть на нее через зеркало.

Щеки у Арины горят, как и глаза.

Я тысячу лет не видел ее вот такой. Настоящей Ариной Беккер. Моим Моцартом.

– В перспективе я буду мотаться по Японии целый год, Градский. Но я не могу отказаться. Мне этого хочется. Очень. Я пока не представляю, что делать с Софи. Отчасти хочу влезть в эту авантюру ради нее. Открыть для нее мир музыки. Она очень способная. Показать, что все возможно, главное, не отказываться от своей мечты.

– Тебе не нужно отказываться. Я рад, что ты наконец-то знаешь, чего хочешь.

– Я не знаю, как вообще справлюсь с этим одна… – смотрит в потолок, сглотнув слюну. – С Софи… но я не хочу ехать без нее…

– Это приглашение? – оглядываюсь на нее через плечо.

– Ты очень занятой человек… – почти шепчет. – Ты купил виллу на Бали, я знаю, что тебе удобнее вести свои дела оттуда. Я же не слепая. Какая… Япония?

– В Японии нет вилл?

– Это не смешно. Я серьезно, Влад. Какое у нас будущее? Видеться раз в месяц?

Подойдя, упираюсь кулаками в стиральную машинку по обе стороны от ее бедер. Так, что наши лица оказываются на одном уровне. Заглядываю в ее широко распахнутые голубые глаза. Такая красивая… такая близкая. Иногда мне кажется, что я встретил Андрея Беккера только для того, чтобы встретить его сестру. И это тот случай, когда я готов поверить в гребаную судьбу.

– Арина, в моей сумке лежит коробка с кольцом. Для тебя. Я для себя все решил. Я хочу с тобой. Все только с тобой. Чтобы ты была моей. Без тебя мне не нужна вилла на Бали. Что, блять, я должен сделать, чтобы ты наконец-то это поняла? Любишь меня сейчас?

– Да!

– Это решает половину наших проблем, потому что я тоже люблю тебя. И полечу с тобой в Японию.

Ее руки ложатся мне на плечи, она прижимается лбом к моей груди и обнимает торс двумя руками, оставляя легкий поцелуй на коже.

Сдается. Я чувствую, что последняя стена между нами только что рухнула вниз.

Этого мимолетного поцелуя достаточно, чтобы кровь в венах устремилась и осела тяжестью в паху, а под ребрами, наоборот, появились легкость и покой.

Опустив лицо, прижимаюсь губами к ее макушке.

– Я скучала… – Оставляет еще один поцелуй, чуть выше.

– Хреновая основа для свободных отношений, не находишь? – напоминаю о том, что говорил ей много раз: свободные отношения не для нее и не для нас, твою мать.

– Иди в задницу!

Запустив руку в ее волосы, приподнимаю голову так, чтобы смотрела на меня.

Ее подбородок упирается мне в грудь, мягкие аккуратные губы приоткрываются и манят, ногти впиваются мне в задницу, удерживая на месте.

Блять…

Переместив ладонь Арине на горло, слегка сдавливаю его до тихого выдоха и запечатываю ее рот грубоватым поцелуем. Глубоким настолько, насколько вообще позволяют возможности.

Моцарт стонет вместе со мной. Как всегда, отзывается и легко подстраивается, разделяя любые мои эксперименты.

Выпустив ее шею, иду в душ, сняв по дороге трусы.

Врубаю тропический режим и засовываю под него голову, упираясь руками в стену.

Спустя пару секунд моей спины касается прохладный воздух, вслед за ним – напряженные соски, на затвердевший член опускается рука.

Откинув голову, закрываю глаза и делаю долгий выдох, потому что еще через секунду вместо руки на член опускается рот Арины.

– А сколько сейчас времени? – Софи дергает меня за юбку, изматывая этим вопросом уже минут пятнадцать подряд.

– Без пяти минут шесть, – отвечаю, выставляя на стол посуду из машинки.

– А сейчас? – крутит она ручку на дверце кухонного шкафчика.

– София, – говорю чуть-чуть строго, – ты мне мешаешь.

– Мешаю? – она дует губки.

– Да, путаешься под ногами. Я на тебя наступлю, и ты будешь плакать.

– Не наступишь, – хихикает она.

Вздохнув, отодвигаю ее в сторону.

На ней любимый розовый костюм с зайчиками, состоящий из кофточки и штанов, на голове два хвостика, а упрямый взгляд напоминает о ее отце.

Я тоже нахожусь в нетерпении, поэтому ее капризы мне не помогают.

Мама вплывает на кухню, сияя чуть раскрасневшимися щеками.

– Я это возьму… – Забирает стопку обеденных тарелок. – Нарежь овощи. Что-то я сегодня ничего не успеваю…

– А ты поменьше суетись, – советую, ополаскивая под краном огурцы.

– Нервы уже не те, – говорит она. – Не каждый день в семье происходит пополнение.

– Мам, это всего лишь Влад. Ты его видела уже тысячу раз, и он ел твою индейку примерно столько же.

– Всего лишь… – отмахивается от меня, застывая в дверях. – Зачем вообще было сочинять все эти небылицы про… – она подбирает слова, чтобы сохранить приличия. – Про Турцию.

– Потому что это мое решение. – Отворачиваюсь к окну.

– При всем уважении… я его не одобряю, – сообщает она.

– Сейчас я его тоже не одобряю, но тогда не могла поступить иначе, – говорю твердо.

– Дети… – бормочет мама, выходя из кухни.

Я слишком давно не обращалась к прошлому, чтобы сейчас копаться в деталях своего выбора. Буквально в один миг все дерьмовое из того, что случилось со мной тогда, пять лет назад, покрылось рябью.

Время и правда лечит. Время и правильный выбор.

Дождь барабанит по окну, выходящему во двор.

Протянув руку, рисую на запотевшем стекле скрипичный ключ.

У нас была мысль устроить ужин на улице, но от этой идеи пришлось отказаться. Бабье лето в этом году пока так и не началось.

Погода не может испортить мне настроение. Ничто не может.

Софийка вскидывает голову, когда в открытые ворота заезжает машина. Я тоже оборачиваюсь, бросая в мойку огурец.

– Это папа приехал? – лепечет дочь в нетерпении.

Сердце все еще замирает в груди каждый раз, когда она использует это слово. Мне тоже нужно к нему привыкнуть. И к тому, что теперь ее папа медленно становится важнейшим элементом нашей жизни.

Он понимает это, и это как будто именно то, к чему он стремился. Ему нравится эта роль. Он ею наслаждается.

Споласкивая руки, я слышу, как хлопают двери машины. На крыльце раздаются шаги и голоса. Выглядываю в прихожую – на пороге появляется Влад, стряхивая ладонью с волос капли дождя.

Его отец делает то же самое, входя в дом следом.

Они одного роста, и они похожи, но только внешне. Больше ничего одинакового в них нет. Влад Градский вообще чертовски уникален.

– Папа! – взвизгивает Софи, несясь к ним.

Улыбка на лице Градского заразная.

Бросив на меня взгляд, он наклоняется и подхватывает дочь на руки, говоря:

– Привет, зайчонок. Кашляла сегодня?

Софи обвивает его шею руками, доверчиво заглядывая в глаза.

– Почти нет! Привет, дедуля, – говорит, опустив головку Владу на плечо.

Он целует ее макушку, на секунду прикрывая глаза.

Внутри меня взрывается какой-то пузырь, заряженный дофамином. Регулярное нахождение Градского рядом в принципе смешивает и взбалтывает мои гормоны, поэтому я не удивляюсь тому, что веду себя как сумасшедшая. И как озабоченная.

– Здравствуй, София! – Лев протягивает руку и щекочет пальцем ее пухлую щечку, на что Софийка отвечает хихиканьем. – Ты, кажется, еще подросла.

– На метр, – показывает она ровно сантиметр между пальчиками.

Мы все смеемся.

– Проходите. – Отделяюсь от кухонного шкафа, к которому привалилась бедром. – Я возьму ваше пальто.

Отец Влада кивает, улыбаясь немного рассеянно, будто мыслями на секунду уплыл в другое измерение.

– Софи, покажи дедушке, где столовая, и проследи, чтобы он помыл руки, – прошу дочь, вешая в шкаф у входа пальто.

– Хорошо! У нас дедуля Ал приехал из больницы. У нас ко… кара…

– Карантин, – заканчиваю я за нее.

– У меня теперь два дедушки! Я вас познакомлю, – вдруг начинает суетиться дочь, пытаясь слезть с рук отца.

– Почту за честь.

Взяв Льва за руку, Софи тянет его в коридор, быстро что-то лепеча про свое мыло с блестками.

Подойдя в Градскому со спины, стягиваю с его плеч кожаную куртку, говоря:

– Разреши?

Он опускает руки, позволяя себя раздеть.

Сделав это, я прижимаюсь губами между его лопаток, вдыхая запах серой футболки.

– Ты пахнешь дождем, – сообщаю, отправляя его куртку в шкаф.

– А ты сексом.

– Влад! – Хлопаю его по руке, которой он обнимает меня за талию, приподняв над полом. – Здесь уши везде!

– Они знают, что такое секс. Иначе никого из нас тут сегодня не было бы.

Став носочками на его ботинки, обнимаю за шею и тянусь за поцелуем.

Мы делаем это медленно.

Его рука сжимает мою талию, вторая обнимает щеку.

От легкого соприкосновения наших языков голова у меня чуть-чуть кружится.

Глажу его шею, пока он играет с моими губами, слегка колясь двухдневной щетиной.

Мы не виделись с сегодняшнего утра. Разъехались по делам после того, как вместе отвезли Софи в сад.

Входная дверь хлопает еще раз, и голос моего брата заставляет разорвать поцелуй.

– Вы это делали и пять лет назад? – бросает он раздраженно, снимая куртку. – Я, наверное, был слепой.

– Не наверное. – Кристина закрывает дверь, возникая за его спиной. – Привет, ну и ливень! Сколько сюда будет ехать такси?

– Я же сказал, что привезу тебя и отвезу, – лает Андрей, переобуваясь в домашние тапки.

Крис топчется на пороге, не торопясь раздеваться. Под пальто на ней блузка и брюки, из чего заключаю, что они приехали сюда прямо из офиса.

– Насчет первого ты вообще не спрашивал, – ощетинивается она, уперев руки в бока. – У вас семейный обед. Что я здесь забыла?

– Ты практически выросла в этой семье, так что не задавай дебильных вопросов. Не выводи меня из себя больше, чем уже вывела.

– Да ты просто псих, – бросает подруга. – Мне, чтобы вывести тебя из себя, даже делать ничего не нужно.

– Раздевайся, Крис. У нас еды на целый тибетский монастырь, – говорю примирительно.

Сегодня мне не хочется слушать, как эти двое обмениваются «любезностями». Честно говоря, они своим противостоянием оба меня достали.

Она нехотя и немного вяло стягивает с себя пальто, бросая на своего босса свирепый взгляд.

– Не хочу ставить родителей в известность о том, что считаю тебя говном, – Андрей протягивает ладонь Владу.

– Мудро, – Градский не мешкая отвечает на рукопожатие.

– Идем… – Брат ловит Кристину за локоть и тащит за собой в коридор. – Побудь немного хорошей девочкой.

Проводив их глазами, я делаю то, что минуту назад делала моя дочь: кладу голову на плечо Градского, а руку на его грудь, секунду осязая, как ровно стучит его сердце.

После нашей ссоры в том отеле я думала над тем, что он сказал. Думала и злилась оттого, что он прав. Я наказывала его всеми доступными мне способами, зная, что все равно сдамся. Ведь все эти пять лет я не искала любви не потому, что выгорела, а потому, что от любви любви не ищут.

Я любила его все эти пять лет, каждый день видя его в своем ребенке. И я наказывала его за то, что он… не дал нам тогда шанса.

Он не может помешать мне искать себя. Теперь мне кажется, что помешать мне это делать не может ничто и никто. Потому что я… знаю, чего хочу. А Градский это батарейка, от которой я черпаю очень много энергии и вдохновения.

– Ты предлагаешь мне на ужин себя? – Его губы задевают мой висок.

– Нет, индейку с овощами. Я очень рада, что ты не заразился вегетарианством у тибетских чудаков.

– Я знал, что рано или поздно вернусь, а без мяса в России холодно.

Тихо прыскаю от смеха, понимая, что и этому я должна верить. Тому, что он собирался вернуться. Из-за меня. Если я этого не сделаю, моя обида будет пробуждаться опять и опять. Я уже слила ее на него и не хочу делать это постоянно. Ведь я люблю его. Всегда только его. Только его одного.

– Я рассчитываю на то, что сегодня мы поедем ко мне. В твоей квартире слишком тесно, – бормочет Влад. – Мы как в общаге – трахаемся под одеялом. Еще и пианино смотрит.

Снова улыбаюсь.

У меня и правда тесновато. С учетом того, что последние два дня Влад вел свои дела из моей постели, а Кристина, обнаружив его утром на кухне, подавилась средством для ополаскивания рта.

– Тебе лучше знать. Я в общагах никогда не была.

– Разумеется.

Опускаю руки и обнимаю его за талию, спрашивая:

– Надеюсь, ты не собираешься сделать какую-нибудь дурь? Например, подсунуть мне свое кольцо на глазах у всех?

– Нет… – Я чувствую, как он улыбается мне в волосы. – Я не так примитивен. Я предложу его тебе с охуенной помпой.

Мне так хорошо в его руках, что даже немного страшно от того, какой я могу быть счастливой…

– Это не значит, что я его приму.

– Мне придется рискнуть.

– Влад… – запрокинув голову, смотрю в его лицо, становясь серьезной. – Я пока не готова… Я не знаю, хочу я вообще замуж или нет.

– Я же сказал: значит, мне придется рискнуть.

Фыркнув, выпутываюсь из его рук и возвращаюсь к овощам. Их надо порезать в салат. Обернувшись через плечо, говорю:

– Ты тоже помой руки и обработай их антисептиком. Отцу не нужны лишние микробы.

– Я не подведу дедулю Ала, – пародирует Влад голос Софийки, удаляясь по коридору.

Когда семья собиралась за одним столом в последний раз, моя жизнь выглядела совершенно по-другому, и каждый ее член, кроме Софийки, это понимает.

Слава богу, ни один них не берется комментировать эти изменения, они слишком громкие для всех и местами невероятные, поэтому я рада, что никто их не касается.

Самое невероятное во всем этом, конечно же, мужчина, сидящий рядом со мной, но Градский просочился в жизнь моей семьи так незаметно и основательно, будто и не отсутствовал пять лет.

Сегодня Софи назвала его папой столько раз, что это слово теперь у всех вызывает улыбку.

– Япония? – мама округляет глаза, роняя на тарелку приборы.

Софи смотрит на нее с любопытством, вертя головой и перескакивая глазами с лица своей бабушки на мое. Перед дочерью стоит пюре, котлетки и нарезка овощей, но сейчас ее больше интересует происходящее вне тарелки.

Я тоже откладываю приборы.

Несмотря на то что мои родители много путешествуют, для них все, что находится восточнее Байкала, – нечто абстрактное и размытое, ведь они никогда не сядут в самолет, если полет будет длиться больше четырех часов.

Кристина гипнотизирует взглядом бокал вина, пытаясь слиться с обивкой стула.

Лев Градский выглядит заинтересованным.

Брови моего брата взмывают вверх.

Отец делает то же самое. Изображает удивленное лицо, но его глаза сияют восторгом. Сидя во главе стола, он говорит с улыбкой:

– Все же музыка… я, пожалуй, очень счастлив, Арина…

– Но Япония! – восклицает мама. – Это так далеко… и люди там немного странные…

– Просто они язычники, – бормочет Андрей.

– Разве? – удивляется она, поворачиваясь к нему. – Во что же они верят?

– В силы природы, – голос Влада вплывает в разговор.

Его рука лежит на моей коленке под столом, и это чертовски отвлекает.

Отец откашливается, требуя внимания. Диета уже сожгла десять килограмм его веса, тем не менее он бодрый как никогда.

– Японцам повезло. – Поднимает он бокал с водой. – Они будут слушать игру моей дочери, стало быть, вкус у них отличный. За тебя, родная.

Я посылаю ему благодарную улыбку.

Именно он усадил меня за инструмент своей матери в мой первый раз. Кажется, я все же смогу оправдать его надежды.

– У вас есть что-нибудь покрепче? – спрашивает Андрей, оглядываясь.

– Не припомню, – вздыхает мама. – Япония… может быть, выберешь какую-нибудь другую страну, милая? – она накрывает мою руку своей и смотрит почти с мольбой. – Что-нибудь поближе.

– Не я выбираю, – говорю ей осторожно. – У меня не так много предложений.

– И сколько их? – интересуется мой брат.

– Одно.

И это не самое лучшее предложение, зато оно есть!

– Для начала неплохо, – слегка улыбается. – Стало быть, ты увольняешься?

– Да.

– Думал, может, ты захочешь со мной посоветоваться, перед тем как принимать решение.

– Я и советуюсь! Я хочу попробовать, Андрей.

– Я планировал донести, что ты можешь на меня рассчитывать. Если бы знал, что ты хочешь гастролировать, давно нашел бы тебе импресарио и контракт поприличнее.

– Ты понимаешь, как это звучит?

– Как?

– Цинично и обидно, – поясняю.

– Это звучит по-взрослому.

Вокруг нас тишина.

Я вдруг понимаю, что Градский тоже мог это сделать. Найти мне контракт. Но ему хватило ума этого не делать, иначе это обесценило бы мой талант. И все мои усилия.

Смотрю в его глаза, повернув голову, и он выглядит так, будто мысли мои читает.

Убрав с моего колена руку, кладет ее на стол и бесшумно стучит по нему своими длинными пальцами, бросая на Андрея взгляд исподлобья.

– Меня устраивает мой контракт, – тоже смотрю на брата. – Он позволит мне набраться опыта, а не шагать выше своей головы. Ты и так для меня много сделал, без тебя я бы вряд ли получала такую зарплату при отсутствии опыта.

– Ты ее отработала. – Он задумчиво покачивает вино в бокале. – Поручу юристам проверить твое предложение, – говорит наконец. – И вообще все это мероприятие.

– Я уже этим занимаюсь, – произносит Градский.

Андрей полощет вином рот, будто перекатывая в голове информацию.

– Я могла бы поехать с тобой… – не очень уверенно говорит мама. – Помочь первое время…

– Спасибо, но я ведь уже не маленькая. И ты нужна папе.

– Я тоже не маленький… – бормочет он.

– А как же Софи? – вздыхает мама.

– Она поедет со мной. И Влад тоже…

– Будете жить во грехе? – интересуется Андрей.

– Андрей… – булькает мама. – Где твоя тактичность?

Я смотрю на брата с предупреждением.

– Я что-то ее подрастерял, – сообщает брат. – Кажется, был слишком тактичным всю свою жизнь.

– Ты был отличным парнем, – Влад прерывает свое молчание. – Тактичность тебе идет.

Крис давится вином.

Повернувшись к ней, Андрей пару раз тактично хлопает ее по спине.

– Кто-нибудь хочет добавки? – включает мама дипломата.

– Я бы не отказался, – подает голос Лев.

Следующий час мы посвящаем болтовне и обсуждению Японии, которая Градскому знакома не понаслышке, ведь он и там успел пожить.

Мне вдруг кажется, что я ревную его к этим путешествиям и к тому, с какой теплотой он освещает некоторые моменты своей жизни. Спасает то, что ни одной детали из нашей с ним собственной истории он не потерял. Он хранил их в своей голове. Педантично, как хирург. Чтобы в один прекрасный момент обрушить на меня эту истину как доказательство того, что для меня в его голове тоже всегда находилось место.

Пока мама отправляется за чайным сервизом, а отец вместе с Софи устраивает нашему новому гостю экскурсию по дому, я убираю со стола, попросив Крис оставаться на месте и мне не помогать.

– Кто-нибудь хочет в бар? – объявляет Андрей, складывая на груди руки. – Я угощаю.

– Я собираюсь домой, – отзывается Крис. – Мне нужно немного от тебя отдохнуть. У меня от тебя голова болит.

– Ты едешь, – сообщает ей Андрей. – Вы двое тоже, – обводит пальцем в воздухе нас с Градским.

Влад

– Я слышал, вы с Рязанцевым «разводитесь».

Это даже не вопрос. Просто утверждение.

В ответ на него Андрей с саркастической усмешкой болтает в стакане третью порцию виски.

В его планах на сегодня явно значилось надраться. Кто я такой, чтобы мешать?

Судя по всему, он собирается ненадолго сдохнуть, чтобы восстановить ресурсы.

В моем бокале безалкогольное пиво, напиваться – уже больше двух лет не мой способ снимать напряжение, а может, дело в том, что я перестал его в себе копить.

Гребаное умиротворение. Вот что теперь я потребляю на завтрак, обед и ужин.

Обернувшись через плечо, нахожу на маленьком танцполе Арину. В компании своей подруги она плавно вертится под музыку, и амплитуда достаточно заводящая, чтобы возникло желание хорошенько Моцарта оттрахать, задрав струящуюся юбку в цветочек и уложив ее ноги себе на плечи.

Ее маленькая сумка лежит в кармане моей куртки. Я бы предпочел увидеть в своей ванной парную зубную щетку, но Моцарт располагается в моем личном пространстве как шахматный стратег. Точечно и незаметно захватывает клетку за клеткой вот такими безобидными гвоздями вроде этой сумки в моем кармане.

Хлебнув пива, перевожу глаза на ее брата.

– Быстро же новости разлетаются, – замечает Беккер, обыскав взглядом бар.

– Это значит, что за твоим бизнесом пристально следят.

– Это комплимент?

– Да. Ты можешь собой гордиться.

Глотает виски, чуть кривится и хлопает пустым бокалом по барной стойке.

Прикидываю, насколько высока вероятность того, что волочь его в квартиру придется мне. Тут даже гадать не стоит. Мой друг изначально так и планировал, иначе не поволок бы с собой мою ненавистную рожу.

– Как-то сидел и думал, – рассуждает он. – Меня все вокруг хотят поиметь, а получается только у тех, кому доверял. Пора иметь всех самому, – поясняет он свой «развод».

– Я тебе не враг, Беккер. Никогда им не был и не собираюсь становиться.

– Действительно. Ты просто самый мирный мудак на планете.

– Я люблю ее.

– Ты ей чуть жизнь не испоганил.

Этот хук по моей и так засранной карме вызывает прилив раздражения. Я тоже не люблю, когда меня имеют, блять. Поэтому с толком и расстановкой объясняю своему другу:

– Ты зря думаешь, что Арина не умеет давать сдачи. Если она и не набивала по жизни кулаки, никому не позволит набивать их о себя. Ни Рязанцеву, ни любому другому мужику. Вообще никому. А знаешь почему?

– Просвети.

– Потому что у нее неубиваемая тяга к совершенству, и если какое-нибудь дерьмо рядом с ней начнет слишком сильно фонить, она от него избавится.

– Теперь я должен быть спокоен?

– Ты должен быть спокоен, потому что я никогда не дам ее в обиду. Никому. Даже тебе.

Он машет пальцами, прося бармена ему повторить.

Я знаю, что их «развод» с Рязанцевым еще в процессе оформления. На рынке пока никто не знает условий этой сделки до конца, включая меня, но мне не по хер на его дела. Он почти моя семья.

– Может, нужен совет финансового консультанта? – предлагаю, крутя в ладони пиво. – Кто твой новый партнер?

– Никто. Рязанцев заберет китайский кусок.

– Это твоя сделка? Ты поимел его, отвалив китайский кусок?

– Это десять процентов бизнеса. Все остальное останется у меня. Включая балийские проекты. И, если он не найдет себе нового партнера в ближайший месяц, его сожрет китайский рынок, так что я посижу и понаблюдаю. Не такой уж я тупой, да?

– Почему он согласился? – напрягаю мозги впервые за этот вечер.

– Потому что риелторская фирма оформлена на Арину, – сообщает Беккер. – И он не может на нее претендовать, а все остальное поровну, по-братски.

– Я не был в курсе, – тру лоб.

– Сюрприз, – скалится он. – Так что, если захочешь на ней жениться, мои юристы выебут тебя по полной программе. Просто для информации.

– Я женюсь на ней. Юридическая волокита – последнее, что меня волнует, Беккер. Смирись. Дело в том, – показываю пальцем на танцпол, где Арина продолжает танцевать, кидая в нашу сторону любопытные взгляды, – что я люблю ее, а она любит меня. Вот такая, блять, высшая математика.

Андрей следит за моим перформансом с кривой усмешкой.

Повернув голову, бросаю еще один взгляд на Арину.

– Мое предложение по поводу Геца все еще в силе, – говорю ему. – Я все еще могу устроить встречу.

– Что за херня?! – Андрей упирается руками в стойку, собираясь встать.

Оборачиваюсь в поисках причины его внезапного бешенства и на ее обнаружение у меня уходит всего пара секунд.

На другом конце стойки вокруг Кристины образовалась толпа в три человека. Три каких-то пацана, один из которых орет на подругу Арины, потом хватает ее за шиворот.

Андрей врезается в этот кружок, расталкивая недоделков, как кегли.

Под женский визг начинается драка.

– Блять! – Провожу рукой по лицу.

Даже в студенчестве ни я, ни он не участвовали в драках, но, когда в спину моего друга прилетает первый удар, опускаю на стойку стакан.

Тишину в машине нарушают только приглушенные всхлипы Крис и злющие чертыхания моего брата на смеси разных языков.

Откинув голову на спинку переднего пассажирского сиденья, он сжимает пальцами переносицу. В носу у него два тампона из аптечки менеджера заведения. Тот не вызвал полицию только потому, что я сняла для него приличную стопку наличных в банкомате за углом.

Градский за рулем молчит, но я вижу в зеркале заднего вида его глаза, которые смотрят на дорогу. И ссадину на скуле, которая на его лице выглядит чертовски невообразимо.

Я никогда не видела настоящих драк. И я никогда не видела своими глазами, чтобы в драке участвовали эти двое. В этом не было ничего красивого, это была настоящая чертова мясорубка, и в моей голове до сих пор замыкания.

Кристина позволяет мне приобнимать себя за плечи, прижавшись лбом к стеклу.

Я больше никогда не стану напоминать ей о том, какой ошибкой был ее брак. Это будет жестоко, ведь моя подруга уже давно об этом в курсе, но даже она не до конца понимала, с каким куском дерьма связалась, а может быть, понимала… поэтому и скрывала от меня детали того, что творится с ее бракоразводным процессом. Бывший муж ей угрожал. По сути, в моей квартире она от него пряталась. И на фирме моего брата тоже.

– Нужно было ментов вызвать… – психует тот. – Кто тебя просил лезть? – гаркает мне.

– Ты бы хотел полночи провести в участке? – злюсь я в ответ. – Показания давать?

– Может быть. Я еще не решил, как нужно было поступить.

– Ты все сделала правильно. – Глаза Влада находят мои в зеркале. – У тебя в крови алкоголя больше, чем гемоглобина, – обращается к Андрею. – Какие на хрен показания?

– Он мне угрожал. Щенок долбаный, – рычит тот. – Я его по стенке размажу. Просто, блять, раскатаю!

Кристина не издает ни звука, скомкав между пальцев край своего пальто.

– Хочешь, останусь с тобой? – спрашиваю, осторожно проводя рукой по ее растрепанным волосам.

Коротко мотнув головой, шепчет:

– Нет. Все нормально… Спасибо, – объявляет хрипло, когда Влад тормозит у ворот моего дома.

Крис тут же выбирается из машины. Я выхожу следом через ее дверь, Андрей тоже оказывается рядом, пытаясь забрать из моих рук связку ключей.

– Я сам ее провожу. Дай сюда, – говорит, следя за тем, как Кристина торопливо идет к воротам, обняв себя руками.

– Андрей, – говорю с нажимом. – Ей сейчас не до твоего плохого настроения.

На его футболке кровь. Выглядит ужасно. Под глазом у него будет синяк, и мой брат слишком наэлектризованный, чтобы я могла отдать ему чертовы ключи!

– Арина. – Указывает рукой на машину: – Пожалуйста, родная, проваливай.

Он подрался из-за нее второй раз в жизни. Первый был еще в школе, когда Крис доставал наш с ней одноклассник. Оглядываясь назад… глядя сейчас на своего брата, я спрашиваю его, не отводя глаза:

– Почему ты позволил ей это сделать? Выйти замуж?

– Потому что она всегда делала только то, что хотела, – проговаривает он у моего лица. – Может, в будущем она начнет думать дважды.

Его слова кажутся мне жестокими настолько, что это почти выбивает слезы из глаз.

– Она всегда хотела семью, – говорю с горечью. – А ты… ты просто дурак…

Сунув ему в руку ключи, иду к машине и забираюсь на переднее сиденье, громко хлопнув дверью.

Влад выкручивает руль, сдавая назад, и смотрит на меня, сдвинув брови.

Его губа разбита. Замороженная бутылка воды, которую он прикладывал к лицу, давно стала теплой. Костяшки пальцев на правой руке в ссадинах. Он периодически сжимает и разжимает пальцы, проверяя их целостность.

– Вы все омерзительные циники. – Стираю со щеки слезу. – Я только надеюсь, что это не заразно.

– В твоем случае точно нет.

– Хочешь сказать, меня жизнь ничему не учит?

– Ты знаешь о жизни все, что тебе нужно. Людям помогает прекрасное, а не уродливое, это, по-моему, давно доказано.

– Все создатели прекрасного умерли в одиночестве и непризнанными.

– Как видишь, никто ничему не учится, Моцарт. Все просто сдаются, приспосабливаются или прогибаются.

– Только те, у кого нет выбора.

– Выбор есть всегда.

– Ты тоже жестокий.

– Лучше жестоким буду я, чем мы оба.

Закрыв глаза, я пытаюсь не дать его философии прорасти в своей душе. Если бы он хотел, чтобы эта философия там взошла и заколосилась, действовал бы по-другому, но я, кажется, нужна ему такой, какая есть, а он… я всегда знала, какой он…

В его квартире я была всего один раз. Это было пять лет назад, и сейчас, стоя на пороге гостиной, я изумленно фыркаю:

– Боже…

Влад проходит мимо, направляясь на кухню, а я смотрю на средних размеров белый рояль, который занимает дальний угол комнаты.

– Нравится? – бормочет Градский, доставая из ящика аптечку.

В груди собирается что-то горячее и давящее. Наверное, это мои чувства к этому мужчине. Которого я когда-то выбрала среди всех других, понимая, что он именно тот, кто сделает мою жизнь особенной, потому что ощущала в нем ту самую глубину, в которой тонула!

– Ты решил брать уроки? – маскирую плавление в груди за туповатой шуткой.

– Да, у любимой женщины. Поможешь? – Плюхается задницей на диван, протягивая мне пластырь и тюбик перекиси.

Пять лет назад на этом диване я лишилась девственности.

Когда опускаюсь на колени между ног Влада, вижу в его глазах огоньки, которые напоминают о том, что с памятью у него полный порядок.

Все мои чувства, те самые, которые делают наш секс не просто сексом без обязательств, из груди стекают в живот.

Подавшись вперед, Влад забирается руками под мою юбку и, глядя мне в глаза, стягивает с меня трусики. Концентрирует органы моих чувств на своих прикосновениях, дыхании, которое обжигает шею, и на своем запахе, в котором смешались разрозненные нотки его туалетной воды, его пота и металлический запах крови. Дикий, почти нецивилизованный коктейль, как и энергия его тела, пропитанная тестостероном, ведь два часа назад он махал кулаками так, что я не знала, то ли кричать, то ли жмурить глаза…

Наш поцелуй вымученный и медленный.

Влад стонет, кровь из его разбитой губы попадает на мои губы.

Слизываю ее языком, глядя ему в глаза.

Сдираю с него футболку и толкаю голый торс на диван, хватаясь пальцами за пуговицу и ширинку джинсов.

Он наблюдает за процессом, приоткрыв губы.

Сжав мою талию под юбкой, толкает свои бедра вверх, насаживая меня на свой каменный член одним рывком, от которого я вскрикиваю, потому что это немного больно, но Влад дает выход своим эмоциям именно в этот момент, когда раскачивает меня на себе, становясь то грубым, то невыносимо нежным…

– Люблю тебя… – хрипит, прикусывая мочку моего уха.

Обнимаю его голову двумя руками и натыкаюсь на жесткие губы, забыв про его раны.

Он пропускает меня вперед. На его шее напрягаются жилы и мышцы, когда пытается не кончить первым. Я замираю, выгнув спину, возбуждением пуская по телу сладкие судороги.

Влад ждет, пока я соберу свое удовольствие до последней крошки, и парой глубоких и резких толчков догоняет меня.

– Почему ты меня любишь? – спрашиваю, ткнувшись лбом в его плечо.

– Потому что ты несешь в мою жизнь прекрасное. Потому что ты и есть самое прекрасное. Потому что рядом с тобой я начинаю любить себя…

– После секса ты всегда такой красноречивый…

Влад смеется, собирая этой улыбкой морщинки в уголках своих глаз.

Две недели спустя…

– Ты спешишь? – Андрей обращает внимание на то, что я смотрю на часы уже второй раз за полчаса.

– Мне нужно забрать твою сестру из консерватории, – отвечаю, осматривая полупустой зал ресторана. – И Софи из детского сада.

– Кто бы мог подумать, что когда-нибудь услышу от тебя что-то подобное. – Он листает меню от шефа.

– Как видишь, жизнь полна сюрпризов.

– Это точно, – бормочет и ворчливо добавляет: – Ну и цены, твою мать.

Улыбаюсь.

Синяки на его арийской роже успели сойти. Из-за них пришлось перенести встречу с Гецем: знать о том, как весело его потенциальных партнер порой проводит свои вечера, Роману, пожалуй, не стоит. Дискредитировать свою собственную репутацию я тоже не стал, тем более Рома в Москве до конца месяца, и у нас с Андреем был запас времени, чтобы привести себя в относительный порядок.

Мораль ситуации такова, что охранять свой дзен в изоляции от социума гораздо проще, чем в реальной жизни, или я ни хера в своем дзене не понял, раз в тридцать лет ввязался в драку.

Возможно, я просто херовый ученик. Скорее всего, это так и есть.

Андрей продолжает изучать меню.

Мы еще не до конца раскурили трубку мира, но совместная игра в баскетбол на прошлой неделе приблизила нас к этому.

Еще один взгляд на часы сигнализирует мне о том, что остаться на этот обед я не смогу.

– Можешь проваливать. Справлюсь, – благословляет меня Беккер.

Встаю со стула, когда вижу в дверях ресторана Рому, который опоздал на полчаса. Он говорит по телефону и дает знак рукой о том, что скоро к нам присоединится. На нем футболка и джинсы, так что встреча обещает быть неформальной.

– У него время – деньги, так что сильно не затягивай, – быстро инструктирую Андрея. – Сразу к делу переходи.

– У меня тоже время – деньги, – отзывается он.

Роман пробиратся через зал, кивает и протягивает мне руку со словами:

– Извините, я обычно не опаздываю. Ребенок заболел, пришлось вместе с женой ждать врача. Роман Гец, – представляется, обмениваясь рукопожатием с Андреем.

– Андрей Беккер. Рад знакомству.

– Я вас оставлю, – хлопаю Рому по плечу. – На связи.

– Без проблем. – Усаживается он на мое место.

Двигаясь к выходу, кривой пантомимой изображаю Андрею просьбу позвонить мне, когда они закончат.

Выйдя на улицу, ускоряюсь, переходя на легкую трусцу, и под мелким дождем добираюсь до своей машины, которая припаркована в опасной близости к перспективе быть эвакуированной, но в отеле снова какой-то форум, так что я пошел на риск.

Я не так часто заглядываю в Московскую консерваторию, но на всякий случай оформил себе пропуск. В целом я тут во второй раз за последние недели, светить здесь своей разбитой физиономией было также неприемлемо.

В коридорах почти из-за каждой двери слышна какая-то музыка. За одной из них играют сразу три фортепиано, за другой что-то струнное, возможно арфа. За дверью кабинета, который нужен мне, тоже играют.

Мог бы я отличить игру Арины от чьей-то другой? Наверное, нет, но я, кажется, иногда мог бы отличить ее выбор произведения. Она, скорее всего, предпочтет что-то технически сложное, если собирается размяться. Прямо с утра и без раскачки вышибить дурь из рояля и из меня заодно.

Рояль в моей квартире лишился девственности не так давно. Пришлось дождаться мастера, чтобы он настроил инструмент так, как нравится его хозяйке.

Положив руки в передние карманы джинсов, разворачиваюсь к окну и концентрируюсь на звуках, вылетающих из-под ее пальцев сейчас.

До встречи с Ариной музыка мало меня трогала и еще меньше волновала. Так было вплоть до того момента, пока Андрей не затащил меня на выпускной концерт студентов Московской консерватории пять лет назад. Блять. Вообще-то, это было дико сексуально. Возможно, в тот день я понял, что Арина Беккер давно выросла и слово «сексуально» применимо к ней на сто пятьдесят долбаных процентов.

– Мягче… – слышу мужской голос за дверью. – Вот этот переход, давайте еще раз… нет-нет… мягче… еще раз…

Арина появляется из кабинета спустя десять минут, сосредоточено заталкивая ноты в сумку. На ней джинсы и тонкий белый свитер, волосы собраны на затылке в аккуратный маленький пучок, на щеках милый румянец.

Я наблюдаю за ней расслабленно: чтобы меня заметить, ей нужно секунд тридцать.

Улыбается, хотя я вижу, что одной ногой она все еще там, за инструментом.

Оттолкнувшись от стены, протягиваю ей руку.

– Давно ждешь? – хватается за мою ладонь

– Примерно пять попыток сделать «мягче». – Веду ее к лестнице.

– Понравилось? – выгибает брови.

Черт.

Когда она так на меня смотрит, широко распахнув свои голубые глаза и наивно покусывая губы, мне хочется положить между ними свой член.

– Очень.

– Ты мне льстишь, Градский, – фыркает. – Было не очень хорошо. Заберу свое пальто, подожди меня на улице, – просит, сворачивая в гардероб.

Расхаживаю вдоль крыльца, уступая дорогу студентам, которые заходят и выходят из дверей. Когда Арина появляется рядом, резко притягиваю ее к себе и целую.

Она улыбается мне в губы, забрасывает руки на шею и пропускает глубже в свой сладкий порочный рот.

Целуемся, не обращая внимания ни на прохожих, ни на накрапывающий дождь, ни на холодный осенний ветер, от которого заворачиваю Моцарта в свою куртку.

Когда ты в балансе, погода перестает портить настроение, даже московская.

– Ты сейчас меня сожрешь, – смеется Арина.

– Именно такой у меня план, если останетесь на ночь.

– Мог бы не спрашивать, как ты обычно делаешь, – цокает Моцарт.

Улыбаюсь, целуя кончик ее носа.

В моей квартире официальная детская есть примерно два месяца. С тех пор как недавно туда переехали кое-какие вещи и игрушки Софии, стало гораздо удобнее всем. Иногда Арина одна на целый день запирается в своей квартире, чтобы репетировать, никому не мешая, так что концепцию нашего совместного дома, где бы он ни находился, я определил как нечто с очень хорошей внутренней шумоизоляцией.

– Давай я сама схожу. Мы быстро. – Арина отстегивает ремень, когда добираемся до детского сада. – Здесь все равно не припарковаться.

– Буду за поворотом.

Обычно на то, чтобы забрать Софи, у нее уходит минут десять, но сейчас у моей дочери сильно потяжелел гардероб, и это значит, что возиться с одеждой им нужно в два раза дольше, поэтому я не сильно парюсь тем, что их нет спустя пятнадцать минут.

Спустя двадцать это также не кажется критичным. Я принимаю звонок от Андрея, который в спешке излагает первые результаты встречи и, как итог, просит присоединиться к следующей за ужином в эту субботу.

На второй линии звонок от Арины.

– Повиси, – прошу ее брата, переключаясь. – Да? – отвечаю Моцарту.

– Влад… – ее голос близок к истерике. – Ее нигде нет!

Влад

Пульсирующая где-то в моей черепной коробке точка вызывает адскую боль, которую я игнорирую, глядя на экран компьютера перед собой.

Под футболкой пот, холодный и липкий.

– Я сам… – Отталкиваю в сторону охранника, размытый образ которого я сейчас не способен запомнить. – Выйди отсюда.

Дрожь в руках мешает сконцентрироваться, в башку постоянно влезают болезненные воспоминания, которые жестко блокирую.

Подняв руку, ударяю по столу кулаком. Так, чтобы изгнать из своего тела эти блядские реакции, которые застилают зрение, делая меня ебаным овощем!

Руку до самого плеча простреливает болью. Все, что стояло на столе валится на пол, за исключением того самого монитора и клавиатуры компьютера. Пальцы немеют, возможно я что-то себе сломал.

– Влад… – всхлипывает рядом Арина. – Пожалуйста… не делай так…

Я попросил ее к себе не подходить. Она прилипла к стене за моей спиной, закрывая лицо ладонями. За дверью администрация детского сада, которая каким-то образом умудрилась потерять мою дочь при наличии турникета, охраны и двухметрового забора вокруг здания.

Здания, в котором моей дочери нет.

Боль из башки перемещается в пульсирующие мышцы и кости ладони.

Картинка на мониторе показывает парадный вход, я смещаю видео на двенадцать часов дня, точно не зная, какой временной промежуток мне нужен, потому что разбег упирается в момент, после которого мою дочь никто не видел.

– Во что она одета? – Я задаю этот вопрос во второй раз, первого ответа не запомнил.

– Пальто из шкафчика пропало… – отвечает Арина, ее голос надламывается, и она всхлипывает. – Оно красное… и белая шапочка.

Время на часах неумолимо несется, пока я кадр за кадром листаю видео в ускоренной перемотке, в надежде зацепиться за красное пятно. Мне приходится трижды поставить на повтор, чтобы все-таки вычленить красное пальто среди группы детей, я нахожу его, когда время на таймере близится к часу дня.

Сердце проламывает ребра, по виску бежит пот.

Нажав на паузу, смотрю на собственные часы.

Опять обдает паникой.

Почти два часа прошло.

Возобновив воспроизведение, слежу за тем, как пятно, которым является Софи, не сбавляя скорости, передвигается по экрану, присоединяясь к той самой группе, вместе с которой выходит из здания.

– Позови охранника, – хрипло велю Арине.

Через секунду я уступаю ему свое место и прошу найти уличную камеру, указав на временной промежуток, который записал на клочке бумажного стикера.

– Что она делает?! – воет Арина, когда видим, как, потоптавшись во дворе, София абсолютно одна выходит за калитку и скрывается где-то за поворотом здания.

Все, что находится за тем углом, вне зоны досягаемости этих камер.

Звон в ушах на секунду выдергивает меня из реальности.

Глядя в одну точку, пытаюсь составить в голове план действий. Меня не интересует ничего. Ни мечущиеся в панике сотрудники этого заведения, которых оставляю за спиной, выйдя из комнаты охраны, ни менты, которые топчутся тут же, опрашивая присутствующих. Ничего, кроме маленькой девочки, которая вышла за ворота почти два часа назад.

– Объясни им все, – говорю Арине, которая идет за мной по пятам. – Пусть начинают поиски.

– Куда ты?! – Она хватает меня за рукав куртки, останавливая.

Ее лицо заплакано. В глазах дикая паника, но я не в состоянии ей помочь. Я даже, блять, не знаю, когда меня переклинит окончательно. Возможно, у меня ни хера времени нет!

– Пойду искать. Она там одна.

– Я с тобой…

– Объясни ситуацию ментам. Она вышла из здания в группе из пяти детей и одного взрослого, пошаталась по двору и вышла за ворота в час пятнадцать. Пусть начинают поиски, – повторяю.

– Я не могу оставаться здесь!

– Кто-то должен остаться, родная… – Обнимаю ее лицо ладонями и соединяю наши лбы.

– Градский…

– Тс-с-с… – прошу, выпуская ее лицо.

Не дожидаясь ответа, оставляю ее стоять посреди коридора. Пальцы поврежденной руки не слушаются, когда пытаюсь набрать Андрея.

– Я уже еду, – быстро говорит он в трубку.

– Мне нужно… мне… блять… – сцепив зубы, делаю вдох. – Нужно видео с камер наблюдения параллельной улицы. Я сброшу геолокацию. Узнай, чьи там камеры, и свяжись с Гецем, у него есть спецы. Мы ищем девочку четырех лет в красном пальто. Время тоже пришлю.

– Понял… Влад…

– Что?

– Она найдется. Понял?

Отбиваю, оставляя его вопрос без ответа.

Завернув за угол сада, сажусь на корточки и зажимаю между локтей голову, которая, кажется, расколется сейчас на две половины.

И дышу.

Блять.

Я просто пытаюсь сделать долбаный вдох.

Затем выдох.

Чувствую, как все мышцы в теле стягиваются в один тугой канат, натягивая до предела нервные окончания. Это не просто боль. Это агония.

Отправляю Андрею геолокацию и время.

Поднявшись на ноги, осматриваю улицу, запуская ладони в волосы, и позволяю дождю бить себя по лицу.

Машины, зебры, прохожие. Все в кучу. В одно сплошное пятно. Нигде нет ни одной проплешины из красного!

Схватив за локоть проходящего мимо подростка, спрашиваю:

– Ты не видел здесь девочку лет четырех в красном пальто и белой шапке?

Он достает из ушей эйрподс, глядя на меня как на психа.

– Отвали!

– Девочку лет четырех, – вкрадчиво ору я на него. – В красном пальто и белой шапке!

– Не видел! Потеряли ребенка?

– Да. Дочь. Зовут София. Пройдись до конца улицы. – Разворачиваю его назад. – До светофора. Я буду в том парке, – рукой показываю на ограду с другой стороны узкой проезжей части. – Если найдешь… отведи ее в детский сад за углом.

– Ладно… – бормочет пацан, отправляясь туда, куда я ему указал.

Перебежав дорогу, спрашиваю у всех подряд:

– Вы не видели здесь девочку лет четырех в красном пальто? Она потерялась, зовут София… она может быть испугана, может плакать.

Одни отрицательные ответы. Два мужика соглашаются поискать в ближайших дворах.

В парке пусто. Дождь капает с деревьев, заливаясь мне за шиворот. Крутя башкой, осматриваю присыпанные листьями дорожки и бегу к собачнику, который появился из-за угла.

– Вы не видели здесь девочку лет четырех в красном пальто? Она потерялась…

Дед смотрит на меня, поправляя очки. На то, как я не могу стоять на месте, потому что мышцы дергает.

– Нет… но там вот спуск к реке, а там детская площадка… я могу сходить к реке… я пришел вот оттуда…

От слова «река» меня тошнит. К горлу подкатывает ком, который невозможно проглотить.

Кивнув, ухожу в противоположном направлении, в сторону детской площадки, скрытой между девятиэтажными домами.

Здесь тихо. Почти не слышно машин с проспекта и нет даже редких прохожих.

– София! – ору, оглядываясь и цепляясь глазами за каждый куст. – Софи! Котенок! Пожалуйста… найдись.

Крутанувшись на месте, иду к разноцветному детскому городку. Он небольшой. Несколько деревянных построек в форме домика с горкой, качели и лазалка…

Все какое-то неживое.

– София! – кричу, разворачиваясь.

Я бы могла сказать, что перед моими глазами пронеслась вся жизнь, но это не так.

Перед моими глазами оконное стекло, по которому стекают мелкие капли дождя, и я не думаю о своей жизни. Ни о прошлой, ни о будущей. Не думаю. Всем, кто считает мою натуру возвышенной, я бы сказала, что они ошибаются.

Я никогда не чувствовала себя такой приземленной, как сейчас. Я не думаю о музыке, не думаю о боли, душе, чувствах. Глядя в окно у себя перед глазами, я думаю о том, застегнула ли моя дочь пуговицы на своем пальто, потому что на улице холодно. Я думаю о том, проголодалась ли она. А может, она хочет пить? Я не сомневаюсь в том, что могу закончить карьеры всех до единого сотрудников администрации этого заведения, но я думаю не об этом, а о том, что моя дочь могла промочить ноги, ведь она не переобулась в ботинки, а осталась в сменных кедах…

Подняв руку, холодными пальцами стираю слезу со своей щеки.

– Я тоже пойду ее искать… – говорю Андрею, который вышагивает за моей спиной, принимая телефонные звонки.

– Арина… – пытается он меня остановить. – Ее уже ищут. Разосланы ориентировки. Скоро получим видео с камер. На улице дождь…

– Я не могу просто ждать! – выкрикиваю, обернувшись к брату. – Влад не берет трубку.

– Он тоже ее ищет. Ты нужна здесь на тот случай, если нужно будет выехать в полицейский участок.

– Я ничего не делаю! Я схожу с ума, Андрей! – кричу на него.

Обняв меня, заставляет уткнуться носом в свою футболку.

– Мы ее найдем. Я обещаю, – говорит твердо.

Мой телефон разрывается от звонков родителей и Кристины, но я больше не могу отвечать им. Больше всего на свете я хочу пойти туда, под этот чертов дождь, и искать своего ребенка, хотя мой брат и настаивает на том, что это будет пустой тратой времени.

Я не хочу думать о том, почему это случилось именно с нами. Дерьмо не спрашивает, перед тем как стучать в дверь. Это случилось, и теперь мы должны с этим примириться, иначе голова лопнет!

– Я выйду на крыльцо. – Выбираюсь из рук Андрея. – Хочу воздухом подышать…

Он выпускает меня, но, когда двигаюсь к выходу, слышу за спиной его шаги.

Догнав меня на ступеньках, опускает мне на плечи мое пальто.

– Спасибо, – произношу, не оборачиваясь.

Свежий уличный воздух вступает в контакт с моими натянутыми нервами, от этого голова кружится, и, даже если бы на улице был мороз, я бы не заметила.

По двору туда-сюда бродит охранник. На калитке ворот сломался домофон, из-за этого она была не заперта. Не знаю, кто должен был за этим следить, мне плевать.

Мне становится плевать на все, когда за кованой оградой на тротуаре мелькает знакомый мужской силуэт в кожаной куртке.

Кажется, меня шатает, из глаз фонтаном брызжут слезы, потому что у него на руках я вижу маленькую фигурку в красном пальто.

София обнимает Влада за шею, положив голову ему на плечо. Они проходят вдоль ограды и заходят в калитку.

Мои ноги ватные. Перед глазами пелена, когда бегу навстречу, закрывая ладонью трясущиеся губы.

– Мама! – тонкий голос дочери звучит для меня как звон колоколов.

Я не даже не понимаю, как она оказывается у меня на руках.

– Маленькая моя, родная… – шепчу, прижимая к себе теплое тельце дочери.

Покрываю поцелуями ее щеки, нос и глаза.

Белая шапочка криво сидит на ее кудрявой головке. Так надеть шапку она могла только сама.

Софи начинает плакать, потому что я плачу навзрыд и никак не могу успокоиться. Пугаю ее, наверное.

Во всем этом сумасшествии ищу взглядом Градского. Его лицо бледное, зубы сжаты, глаза стеклянные. Волосы промокли от дождя, как и одежда. Протягиваю ему руку, но передо мной вырастает Андрей.

– Малыха… как же ты нас напугала… – Сгребает нас обеих в охапку.

В его глазах стоит влага, кадык дрожит.

Вокруг нас топот ног. Поднимается дикий шум. Крики, слезы.

Я не хочу выпускать ее из рук. Не могу!

– Я увидела папину машину… – плачет Софи. – Черную… Он за мной приехал… Я хотела показать ему картинку… Папочка! Он меня нашел. Не ругай меня, мамочка…

– Хорошо, хорошо… – бормочу, утыкаясь носом в ее щеку. – Я не буду… Не буду…

Вдыхаю родной детский запах и прикрываю глаза. Андрей баюкает нас в объятиях до тех пор, пока от бессилия я не перестаю плакать. Кошмарный стресс последних часов опустошает меня настолько, что я почти не могу стоять.

– К родителям поедем. Кристина уже там, – говорит Андрей, придерживая меня за локоть.

– Влад… – шепчу. – Где он?

– Он ушел.

– Куда?! – в раздрае я пытаюсь заглянуть за плечо Андрея. – Когда?

– Я не знаю, Арина… не видел.

На меня накатывает дикая слабость, но я никому не позволяю забрать у меня дочь. Она засыпает у меня на руках, так я с ней и сижу, пока полиция и органы опеки заполняют документы.

Я пытаюсь дозвониться до Влада, пока едем к родителям. Прижимая к себе Софи на заднем сиденье машины Андрея, я набираю Градского в десятый раз, даже несмотря на то, что его телефон отключен. Я хочу, чтобы, когда появится в сети, он захлебнулся сообщениями о моих звонках и знал, что я его ищу!

Он так нужен мне сейчас.

Я не смогу развидеть этот день, если Влада не будет рядом. Пока его нет рядом, все будто ненастоящее.

Мы тоже ему нужны!

Я видела его глаза. Ощущала его страх, который он старался прятать. Чувствовала его отчаяние. Видела, как дрожали его руки. Кошмар его детства так жестко ворвался в нашу жизнь, что меня тошнит от мысли о том, где он сейчас и что с ним происходит.

Он от меня закрылся. От всех нас. Как делал когда-то. Он делает это сейчас, в эту минуту. Я не сомневаюсь, черт возьми. От этого меня мутит.

– Все хорошо… все хорошо…– приговариваю, целуя прохладный лоб дочери.

Она просыпается и, цепляясь за меня, сбивчиво бормочет: опять и опять рассказывает о том, как увидела за оградой машину и как за ней пошла, потому что с самого утра ждала, когда папа за ней приедет. Потому что приросла к нему, как гриб к дереву.

– Тебе надо выпить успокоительное или коньяк, – произносит Андрей, поглядывая на нас в зеркало заднего вида.

– Съезди к нему домой, – прошу я хрипло, игнорируя его совет. – Я не могу оставить Софийку одну.

Мне не нужно пояснять ему, о ком речь.

– Хорошо. – Андрей высаживает нас у родительской дачи и сразу разворачивает машину.

Я жду его звонка, не находя себе места. Не в состоянии проглотить ужин, брожу по дому как привидение, пока Софи брякает на игрушечном синтезаторе, оставаясь немного потерянной. Она спрашивает про своего отца, и мне приходится врать.

Андрей сообщает мне о том, что его нет в квартире. Это делает мою ночь бессонной, а утро размазанным и нервным, потому что вместо слабости теперь я начинаю злиться.

Я злюсь на него.

Злюсь, потому что Андрей звонит мне снова, чтобы сказать: Градский не ночевал в своей квартире.

И никто понятия не имеет о том, где он! Потому что у него, кроме нас и отца, в этом городе нет семьи и друзей.

Я боюсь самого страшного… Что пропажа Софи воскресила в нем старые триггеры. Что могло случиться что-то такое… что-то… что он мог уехать. Опять.

Стоя у окна вечером, я смотрю в густые сумерки и шиплю:

– Какой же ты засранец!

Схватив телефон, звоню Андрею и рычу:

– Этот Роман Гец еще в городе?

Влад

На тумбочке гостиничного номера трещит стационарный телефон, который сметаю оттуда, толкнув рукой.

Перекатившись на спину, пытаюсь понять, который час. Судя по тому, что за окном ровный серый свет, день в самом разгаре. Только не у меня.

Сбрасываю с кровати ноги и задеваю одну из двух пустых бутылок виски на полу. Она катится к окну, гремя так, что башка взрывается. Когда морщусь – тоже. В висках боль. Во рту сухость.

Ебаное похмелье.

Упираюсь локтями в колени, опуская пульсирующий лоб на ладони. Правую простреливает болью, от которой стону. От запястья до кончиков пальцев рука замотана в эластичный бинт, который мне раздобыл шуплый пацан с ресепшена.

В мозгах такой туман, что вчерашний день приходит мне обрывками и какой-то мешаниной в абсолютном угаре.

Я, кажется, все еще пьян, хотя в отключке провел не меньше десяти часов.

Говно в том, что я понятия не имею, где мой телефон. Скорее всего, потерян.

Оглядываю номер какой-то гостиницы, в которую с трудом помню, как попал. Башка отказывается работать. В двух последних сутках у меня вообще до хрена белых пятен.

Но я отчетливо помню, как радостно хлопали заплаканные глаза моей дочери, когда я ее нашел. Прячущуюся от дождя в деревянном домике одной из детских площадок, которые я успел обойти. Напуганную и чертовски маленькую. Мою.

Глаза обжигает. Позорная влага скапливается пеленой.

Твою мать.

Зажимаю пальцами переносицу.

Сколько еще раз я должен проживать это снова и снова? Вместо дикой радости испытывая то боль под ребрами, то головокружение, то желание пустить долбаную слезу.

Радостный вопль: «Папа!» Почти невесомое детское тело в моих руках.

Софи обняла меня, прижалась и сказала, что ушла из сада, потому что увидела мою машину. Потому что ждала меня с самого утра.

И тогда меня сломало окончательно.

– Блять…

Лежащая на подоконнике пачка сигарет вызывает приступ тошноты.

Пустой желудок воет и сжимается. На полу футболка, которую заблевал еще позавчера, после того, как вышел за ворота детского сада, вручив Софийку матери.

Моцарт…

Сглотнув вязкую слюну, думаю о том, что должен ее найти.

Она меня ненавидит?

Я себя ненавижу.

Я не мог быть с ними рядом.

Не мог функционировать как обычный человек, сбрасывая стресс слезами и объятиями. Потому что я долбаная сломанная микросхема! Мои мозги будто пропустили через мясорубку, и я не знаю, кто крутил ручку. Это точно был не я. Единственное, что я знаю, – это со мной впервые. Будто в моей голове двадцать лет сидела часовая бомба, которая рванула два дня назад, вывернув меня наизнанку.

Гостиничный телефон все еще жив после падения с тумбочки. Подняв его, звоню на ресепшен и прошу себе завтрак и воды, хотя не уверен, что способен принимать пищу.

Стащив с себя джинсы и трусы, разматываю бинт, картина под ним пиздец какая отчаянная. Ладонь раздуло, запястье тоже. Пальцы еле шевелятся.

Становлюсь под душ и пытаюсь вспомнить, где оставил машину. Это проблема, потому что вариантов у меня ноль, все не совсем дерьмово только потому, что машина прокатная, а значит, в ней есть «Джи Пи Эс», и компания по-любому сможет ее отследить. Только для меня это сейчас ничего не меняет. Лишь дает надежду, что телефон мог остаться в тачке.

Халаты в этой гостинице не предусмотрены, есть только набор чистых полотенец для одного человека, потому что гостиница третьесортная во всех смыслах. Может, как раз поэтому в дверь вместо деликатного стука начинают долбить так, будто я не завтрак заказал, а вызвал полицию.

Натянув джинсы на голое тело, на ходу застегиваю ширинку. Делать это с одной рабочей рукой величайшая проблема, поэтому оставляю пуговицу расстегнутой и открываю дверь.

Глаза Арины полосуют меня по лицу, как два горящих голубых прожектора. Распахнутые, припухшие и немного влажные, они пробегают по моему телу, охватывают его от башки до пяток.

Мне в живот будто врезается поезд.

Все вокруг становится реальным. Чертовски, твою мать, красочным.

Ее волосы растрепаны ветром, от нее и пахнет ветром. Ветром и дождем. Ворот красного вязаного свитера оттеняет бледную, почти прозрачную кожу на щеках. Делает Моцарта чертовски юной. Напоминает мне о том, что ей всего двадцать пять, но эту мысль обрывает звонкая пощечина, которой Арина обжигает мою щеку без каких-либо тормозов так, что моя голова дергается в сторону 

Влад

Мне не приходится подбирать слова. У меня чертовски стойкое ощущение, что, если раскрою рот, останусь без яиц. Чертовски стойкое ощущение, что она пришла сюда не слушать, а говорить.

Арина сжимает и разжимает пальцы ладони, автограф которой сверкает на моей щеке.

Пока в мозгах звенит, смотрю на Моцарта, не позволяя себе моргать и, блять, дышать, ведь она фантастически наэлектризованная, а я не у такого уж большого количества людей вызывал подобные эмоции.

Наверное, потому, что никому в жизни не был так нужен, как ей и нашей дочери.

И то, как трещит вокруг Арины воздух, тому подтверждение.

Проглотив язык, я жду того, как она засадит мне по яйцам, но не физически, а словесно.

Твою мать… как же сильно я ее люблю…

– Я очень рада, что ты жив-здоров, – бросает она в меня. – Я не буду лезть в твое личное пространство, не волнуйся. Просто хотела убедиться, что с тобой все хорошо. И напомнить, что у тебя есть дочь, которую ты приручил, и она ждет твоего звонка уже вторые сутки. Ответственность – это не просто твое имя в ее свидетельстве о рождении. Это еще значит осознавать, что от тебя зависят!

Искупав меня в своих словах, Моцарт делает вдох, чтобы пополнить запас кислорода в легких. Пока она это делает, в мое нутро просачивается понимание, что мне не нужно личное пространство. Больше всего на свете сейчас мне нужно ее тепло. Физическое.

Я бы сильно поспорил о том, что со мной все в порядке. Так херово мне не было, кажется, никогда. Мой анамнез смахивает на клиническую картину жертвы авиакатастрофы, но, если ей нужно спустить пар, обточив об меня свои ножи, я потерплю.

– Продолжай… – прошу севшим голосом.

– Не смей быть таким самоуверенным! – гремит Арина, толкая меня ладонями в грудь. – Только не сейчас! Ответственность – это значит думать о чувствах людей, которые от тебя зависят! Мы есть, тупая твоя башка! Нас как минимум двое, может, тебе эта цифра кажется незначительной, но ты не смей сбрасывать нас со счетов! Ты не один! Я места себе не находила. Твой телефон отключен. Сидеть… ждать… По-твоему, я думала хоть о чем-то, кроме тебя, в эти двое суток? Могла я вообще о чем-то, кроме тебя, думать?! Уехал ты или… где ты находишься… что с тобой происходит… Я думала об этом, потому что мне на тебя не плевать! В печали и радости… – Тычет пальцем в мою грудь. – Заруби эти слова у себя на носу, Градский, если когда-нибудь собираешься вручить мне свое чертово кольцо, иначе я смою его в унитаз!

– Ты жестока… – говорю сухими губами.

– Ты бы бросил меня? – задает убийственно мучительный вопрос. – Если бы… – закрыв глаза, пытается выдавить из себя то, что режет меня без ножа. – Если бы мы ее не нашли. Ты бы бросил меня, как твоя мать бросила тебя?

Ад последних суток, клокочущие в башке воспоминания, пелена на глазах, которую Арина почти вышибла своей пощечиной – ничто не мешает мне ответить на последний вопрос в ту же секунду, как Моцарт его задала:

– Нет.

Арина сглатывает слюну, глядя в мои глаза и ища в них правду.

Я сказал правду.

Чтобы ее нащупать, мне потребовалось потрошить себя здесь, в этой комнате, много часов подряд. Выблевать прошлое, оставив его позади, и с кристальной ясностью осознать ответ на убийственно мучительный вопрос в ту же секунду, как он прозвучал.

Гребаная парализация стискивает горло. Втягивая в себя воздух кубическими метрами, я чувствую на своих глазах влагу и откидываю назад голову, хрипло выдыхая:

– Блять…

Тонкие руки на моей шее и тихий шепот рядом с ухом…

Я сжимаю Арину Беккер в руках так, будто боюсь, что она исчезнет. Рваными выдохами пытаюсь придушить слезы, пока дышу запахом ее кожи, утрамбовав свое лицо в ямку между хрупким плечом и тонкой шеей Моцарта…

Меня поглощает желание уйти из этой комнаты. Закрыть на ключ номер третьесортной гостиницы, в которой провел две последних ночи. Закрыть как гребаный сундук со старым хламом и оставить его где-то на чердаке своей памяти.

– Если ты… когда-нибудь сделаешь так еще… – сбивчиво шепчет Арина мне на ухо.

– Никогда… – Целую ее скулу, обнимаю ладонями лицо. – Прости меня…

– Ты не один… не один…

Твою мать…

Вжавшись носом в ее висок, делаю шумный вдох.

В моменте я отключаю башку. Перестаю пускать в себя что-то посторонее, что-то, кроме ее голоса, прикосновений и поддержки, которую она вдалбливает в меня дрожащим шепотом, делая меня слабым слепым котенком.

Нам требуется время, чтобы раздобыть для меня чистую футболку и наконец-то убраться из этого места.

Сидя на кровати, наблюдаю за тем, как Арина бродит по комнате.

На разбросанные по полу бутылки она реагирует чертовски серьезным взглядом, на который я отвечаю усталым заверением:

– Не волнуйся. Я не собираюсь становиться забулдыгой.

– Ответственность давит? – бормочет она, остановившись рядом со мной и легонько ощупывая мою руку.

– Нет… у меня в жизни есть вещи поинтереснее алкоголя, – Утыкаюсь лбом в ее живот.

– Тебе нужно в больницу… может, у тебя перелом… – вздыхает она.

У меня определенно перелом, но больница последнее место, где я хотел бы сейчас оказаться.

– Отвези меня домой… – прошу ее хрипло.

– Домой? Где твой дом?

– Там, где мы сможем уснуть вместе…

Ее голова лежит на моей груди, когда такси везет нас за город. Перебирая светлые шелковистые волосы Моцарта, смотрю в окно на тусклую картинку, понимая, что проголодался. Жизнь часто состоит из простых вещей, сейчас мне хочется, чтобы она такой и оставалась. Простой, понятной и охеренно приятной. Для этого мне необходимы два человека: Арина и Софи.

Моя семья.

Кажется, смысл этого слова только что раскрылся в моей картине мира во всем своем фантастическом масштабе, и я хочу наслаждаться каждой пядью этой материи, как наркоман, точно зная, что мне всегда будет мало.

Влад

Три года спустя

– У меня от ветра все волосы растрепались.

Я вижу в глубине дома движение, но перевожу глаза на Софию.

Она пытается поправить прическу, глядя на свое отражение в стеклянной двери. Стопроцентно, сделать это ей было бы проще, зайдя внутрь арендованного на этот день дома, но моя дочь не планирует искать легких путей.

Подняв глаза, смотрю на небо.

Ветер и правда немного портит планы. Тучи над головой выглядят небезобидными, а дождь сегодня нам ни к чему. Сам я промокнуть не боюсь, но я давно думаю за четверых, поэтому смотрю на часы, прикидывая в башке расклад на ближайший час.

– Помоги. – Софи вкладывает мне в руку ленточку с приклеенным к ней цветком и протягивает свое запястье. – Развязалось…

Ставлю на фуршетный стол стакан с соком и обматываю ее запястье розовым атласом, делая такой узел, который развязать можно будет только ножницами.

– Готово, – улыбаюсь.

Она смахивает на пирожное. На ней много розового, белого и воздушного. Маленькая корзинка с цветочными лепестками, которую поднимает с пола, чертовски дополняет образ.

– Давай сделаем селфи, – просит.

Наклонившись, подхватываю ее на руки вместе с корзиной.

Софи хихикает, обнимает мою шею и пристраивается щекой к моей щеке.

На экране телефона наши лица.

Чем больше лет ей капает, тем очевиднее наше сходство, даже я не могу этого отрицать, хотя жизненный опыт подсказывает, что такие вещи обычно виднее со стороны.

Но ведь моя дочь слегка аномалия, так что…

Повернув голову, целую ее висок и делаю снимок.

– Еще раз! Ты не смотрел в камеру! – взвизгивает она, смеясь.

Я знаю о своей дочери все.

Знаю, о чем она мечтает, знаю, чего боится. Знаю, как она смотрит на мир, и знаю, как работает ее логика. У нее нет от меня секретов. Я знаю обо всем, что творится в ее сообразительной головке, и я люблю ее больше своей собственной жизни. В долбаную тысячу раз.

Три года назад, когда у Арины начался концертный тур, Софи была со мной повсюду, несколько раз даже попадала со мной на деловые встречи. Тот год мы провели в Японии. Можно сказать, тот год мы провели вдвоем, график у Арины был плотный, она не преувеличивала, когда предупреждала меня об этом.

Я не жаловался.

Мне было в кайф находиться рядом со своим ребенком и знать, что моя женщина занимается делом своей жизни, а наша дочь… черт… она не просто музыкант. Она композитор, в ее копилке уже есть несколько вещей, которые можно назвать музыкальными произведениями, и они вылетают из ее головы как пули.

Она маленький вундеркинд.

– Волнуешься? – спрашивает София.

– Волнуются, когда в чем-то не уверены. – Ставлю ее на пол.

Она босая, как и я, и ее стопы кажутся карикатурно крошечными рядом с моими, даже несмотря на то, что она вытянулась за этот год на восемь сантиметров.

– Мама очень красивая, ты должен волноваться, – хихикает.

Кладу ладонь на ее плечо, прижимая к своему бедру. Ее смех всегда вызывает у меня ответную улыбку. И охеренное чувство наполненности.

Из дома на террасу выходит Роман в компании супруги и детей. Дресс-кода у нас нет, но они соблюли очень расслабленную официальность: на Романе белая рубашка и подкатанные снизу брюки, на Юле голубое платье. Я предполагаю, что дресс-код у них все же есть, потому что его брюки и ее платье поразительно схожи по цвету. То же самое касается их детей. Голубой ненавязчиво присутствует в их одежде.

– Привет, – жму Роме руку.

На его плече сидит черноволосая смуглая девочка, старший сын Давид такой же смуглый и черноволосый, это даже забавно.

В последнее время они живут здесь, на Бали, так что нам не пришлось сильно напрягаться, чтобы состыковать свои планы.

– Как красиво… – Юля прикладывает ко лбу ладонь домиком, глядя на украшенный пляж за моей спиной.

– Спасибо, – говорю с ленцой.

Моей заслуги в этом нет. Декором занималась Арина. Здесь все сделано по ее вкусу. Так, чтобы нравилось именно ей. Много белых цветов, зелени и дерева.

Давид дергает Юлю за юбку, сообщая:

– Я пить хочу.

– Ты забыл про вежливость? – цокает она. – Поздоровайся с Софией.

Переведя на нее настороженный взгляд, парень буркает «привет».

– Привет, – глухо отзывается моя дочь.

Чешу кончик носа, пряча улыбку.

Софи возмущает смуглый цвет его кожи и черные кудрявые волосы, но в целом это одна из попыток найти в нем недостатки, кажется, так в семилетнем возрасте работает взаимная симпатия.

На веранде появляется мать Арины, по-моему, среди нас всех сегодня она самый взволнованный человек.

– София… иди на свое место… – суетливо велит. – Влад, дай я поправлю…

Взмахнув юбкой, дочь уносится по песку и скрывается в бунгало, где Арина готовится к торжеству.

Смотрю на ряды стульев, выставленных перед свадебной аркой, и нахожу глазами Кристину. У нее на руках вертится моя годовалая дочь, у которой к лысой голове прикреплен белый бант.

– Пошли, – приглашаю Гецев присоединиться к гостям. – Обувь можно оставить здесь, – указываю на край веранды.

Гостей у нас немного. В общей сложности двенадцать, не считая детей. Семья Арины, мой отец со своей супругой и несколько общих друзей.

На этом мероприятии я жених, поэтому занимаю свое место под аркой за пять минут до того, как арфист дает нам торжественный аккомпанемент.

Арина появляется в проходе под руку с отцом. Софи устилает им путь цветочными лепестками, медленно идя впереди.

Фотограф отрабатывает свой гонорар, вертясь вокруг Арины.

Этот день – ее идея. Я просто не в состоянии ей отказать, кто я, твою мать, такой? Даже легкая нелепость мероприятия меня не смущает. Нелепость заключается в том, что мы оформили брак еще два года назад, пусть и в этот же день. Примерно через два месяца после того, как на мой рабочий стол лег положительный тест на беременность. Положительный ответ на свое предложение руки и сердца я получил еще до того, как мы с Моцартом сделали второго ребенка. Мы не особо его планировали, но, отправляясь в турне, Арина слегка налажала с контрацепцией.

В этот раз я не пропустил ничего. Ничего из беременности Арины. Был вторым, кому дали в руки Иванку в первые минуты ее жизни. В моем поле координат это было землетрясением. Она была такой крошечной, что мне до сих пор это кажется нереальным. Моя жизнь не будет прежней, мне просто, мать вашу, никогда не забыть первого контакта со своей новорожденной дочерью. Это была любовь с первого взгляда. Сильнее эмоций со знаком плюс я не ловил почти никогда.

Почти…

На Арине тонкое белое платье без бретелек. Волосы выглядят так, будто какой-то особенной прически там нет, но это, очевидно, запланированный эффект с учетом полуторачасовой возни парикмахера.

У Арины в руке небольшой букет цветов, второй она обвивает локоть своего отца.

Наполняю морским воздухом легкие, сделав глубокий вдох.

Ветер треплет ее волосы и ткань платья, и это, блять, красиво, хотя по выражению лица Моцарта понимаю, что это в ее планы не входило.

Когда встречаюсь с ней глазами, она одергивает юбку платья и улыбается.

В моем горле немного тесно.

Все это достаточно атмосферно, даже несмотря на то, что священник у нас липовый. Но клятвы, которые я собираюсь со всем пафосом принести, – реальнее некуда.

Любить… почитать… в горе и в радости…

Примерно этим я и занимаюсь последние три года.

Это несложно. Гораздо проще, чем мне когда-то казалось. Гораздо необходимее, чем я когда-то мог представить.

Быть живым. Быть цельным. Быть нужным. Иногда просто фактом своего существования.

Протягиваю Арине руку, она вкладывает свою прохладную ладонь в мою, выпустив отцовский локоть.

Мы уже год безвылазно торчим на Бали.

У Арины есть предложения по работе, но последние два года мы оба посвятили ее беременности и нашей семье. Иванка родилась здесь. Здесь Софи пошла в школу. Здесь наш дом и мои проекты, по крайней мере, на данный момент.

– Привет… – говорю хрипло, притягивая к себе жену.

Все прекрасное, что есть в моей жизни, – ее рук дело. Моя семья и все, что с ней связано: наш быт и заведенные в нем порядки, хотя на первый взгляд может показаться, что правил в нашем доме не существует. Мой свояк считает наш быт бардаком, потому что каждый делает то, что ему хочется, особенно Софи, но у нее слишком спонтанная манера поведения, чтобы загонять нашу аномалию в какие-то рамки.

– Привет… – Арина встает на носочки, обнимая меня за шею.

– Хочу поскорее перевести мероприятие в горизонтальную плоскость… – бормочу ей на ухо.

– Очень кстати, – шепчет она в ответ. – Я под платьем голая…

– Это херовая информация… – Зарываюсь лицом в ее волосы.

– Идите в номер! – гаркает Андрей, раскачивая на бедре своего сына Ника, на голове которого белая панамка с акулами.

Дружный смех подхватывает его идиотский выход, мне ничего не остается, кроме как присоединиться, сжимая вокруг Арины руки.

– Начнем? – откашлявшись, объявляет наш «священник».

– Готова стать Градской еще раз? – усмехаюсь я, глядя в лицо жены.

– Просто не терпится, – бормочет Моцарт.

Конец.