© Баганова М., 2024

© ООО Издательство АСТ, 2024

Современному человеку трудно себе представить, что такое – быть крепостным. Вообразите: права на вашу жизнь принадлежат другому человеку. На всю вашу жизнь! Вы самостоятельно не смеете выбирать, за кого идти замуж или на ком жениться. Не можете решать, кем вам быть, на кого учиться. И учиться ли вообще. Да и не во все учебные заведения вас примут, ведь вы по закону – неполноценный человек. И неважно, что вы красивы, умны или талантливы. Вы – крепостной. Вы не принадлежите самому себе.

А еще вы обязаны постоянно работать, но не на себя, а на человека, считающегося вашим хозяином. Выполнять всё, что он скажет, и подчиняться всем его прихотям… И этот хозяин имеет право вас наказать – физически: высечь плетью и кнутом, заковать в рогатку и кандалы, посадить на цепь, словно собаку. Закон это разрешает. Вы – вещь! Вас можно продать, сдать в аренду или поставить на кон в карточной игре. И вы не имеете права жаловаться или возмущаться. Терпение – ваша главная добродетель.

И подобных вам – очень много! По данным переписи 1858–1859-х годов из 62 миллионов населения Российской империи 23 миллиона были крепостными. А в центральных губерниях России доля крепостных составляла почти семьдесят процентов.

Крепостное право не уникально для России! Подобное было и в феодальной Европе. Особенность России состоит в том, что в нашей стране крепостное право установилось позже и продержалось долго – вплоть до середины XIX века, став пугающим анахронизмом, превратившись фактически в рабство.

В советское время многие ученые занимались вопросом установления крепостного права на Руси. По общему мнению, родилось крепостное право из противостояния крестьянской общины и крупного землевладения. Крупные землевладельцы – князья и бояре – победили и обзавелись большим количеством зависимых от них людей, в первую очередь – крестьян. Крестьяне платили князю дань, а князь со своим войском обеспечивал им некоторую защиту.

Русский народ сложил полушутливую-полугорькую легенду о том, как свободные люди свою свободу утратили. Мол, князья дали крестьянам по яйцу, чтобы те их положили под кур, и с тех пор стали требовать дань – курами да яйцами. «Барская курица бессмертна», – ходила на этот счет пословица. Возможно, тут слышен отголосок какого-то древнего обычая.

Г.-Т. Паули. Великороссияне разных губерний. 1862

В XI веке крестьяне уже не только платили дань, но и лишились права покидать земли, которые они обрабатывали. Сведения об этом есть в Русской Правде – сборнике правовых норм 1016 года.

Появилось в Русской Правде и понятие «рядович» – от слова «рядиться», «подряжаться». Так назывался человек, заключивший с боярином или князем договор, на основании которого он живет на его землях. Примечательно, что действие договора не прекращалось со смертью рядовича, а переходило на его оставшихся в живых близких родственников. Ученые видят в этом начало крепостничества. Век спустя появился термин «закуп» – то есть человек закупался богатым вотчинником, получал от него некую сумму и должен был ее отрабатывать. Позже подобные отношения стали называть татарским термином «кабала», а еще позднее таких людей могли называть крестьянами-серебренниками, то есть пошедшими в неволю за деньги, за серебро; еще позднее их называли «новоподрядчиками». В некоторые века согласно обычному, неписаному праву они могли выкупиться из неволи, уплатив не только долг, но и проценты по нему. Что, конечно, удавалось очень немногим.

Крестьяне-половники нанимались к богатым землевладельцам обрабатывать их землю, отдавая вотчиннику половину урожая. При этом обычно оговаривалось, что все риски за потравленный, испорченный, погибший урожай нес половник, а господин принимал лишь целое и неиспорченное. Понятно, что если год выдавался неурожайным, половник терял личную свободу.

Века шли, терминология менялась, а принцип сохранялся: бедные люди шли в кабалу к богатым и знатным, потому что иначе было не выжить. Государи давали своим боярам жалованные грамоты на земли – порой пустующие. И к ним шли заключать кабальные договоры безземельные крестьяне.

Несколько особняком стоит такая категория, как бобыли – люди, обязавшиеся выплачивать помещику лишь оброк, но не работать на пашне. Это могли быть даже не крестьяне, не страдники, не землепашцы, а ремесленники.

Рядовичи, закупы, серебренники, новоподрядчики, бобыли шли в кабалу относительно добровольно, принужденные к этому бедностью. Этим они отличались от смердов – простых общинников, попавших под власть князей и бояр. Таких крестьян еще называли «старожильцами», то есть давно, «извечно» принадлежащими определенному знатному роду.

Порой зависимыми от вотчинника крестьянами становились и военнопленные. Так, князь Ярослав Мудрый захваченных на войне пленников «посадил» – то есть поселил на реке Рось (приток Днепра), с тем чтобы они отдавали ему часть производимой сельскохозяйственной продукции, то есть, говоря более поздним языком, – платили оброк. Спустя полвека летописец все еще застал их потомков живущими в тех местах.

Русская Правда дает нам сведения и о том, как ценилась жизнь людей из разных социальных слоев. За убийство княжеского тиуна – сборщика податей – нужно было заплатить 80 гривен. За смерть «ратайного», то есть сельского старосты, – 12 гривен. А вот за насильственную кончину смерда или рядовича – всего 5 гривен. Для сравнения: за нарушение межи, разделяющей полевые участки, платился штраф в 12 гривен, а за кражу коня – 3 гривны.

И все же первоначально большинство крестьян прикреплялось именно к земле, а не к ее владельцу. Это означало, что крестьянин по своей воле не имел права оставить деревню и переселиться в город. Он должен был заниматься сельским хозяйством и главное – хлебопашеством. Отсюда и второе старинное название крестьян – страдные люди или страдники[1]. Ведь именно от урожайности полей, от сельского хозяйства зависело процветание Руси.

Именно из этих достаточно разных групп людей и возникла масса прикрепленного к земле крестьянства, тоже далеко не однородная.

Дошедшие до нас документы показывают, что еще в XIV веке крестьяне пользовались определенными правами и могли жаловаться князю на притеснения со стороны более мелких вотчинников, а потом их права постепенно сокращались. Да и прикрепление к земле долгое время не было абсолютным: крестьяне имели право переходить от одного помещика к другому. Как именно решался этот вопрос, мы точно не знаем, так как регулировало его не писаное, а «обычное» право – то есть правовые нормы, зафиксированные лишь в памяти и сознании людей.

В конце XV века ситуация изменилась, Судебник 1497 года ограничил право крестьян переходить от одного помещика к другому: «А хрестяном отказыватися из волости в волость, из села в село один срок в году за неделю до Юрьева дня, и неделя после Юрьева дня осеннего. Дворы пожилые платят в полех за двор рубль, а в лесех полтина. А который христианин поживет за кем год да пойдет прочь, и он платит четверть двора, а два года проживет, а пойдет прочь, и он полдвора платит, а три годы проживет, а пойдет прочь, и от платит три четверти двора; а четыре года проживет, и он весь двор платит».

С.В. Иванов. Юрьев день. 1902

То есть уход от помещика был возможен лишь две недели в году, до и после дня Святого Георгия (26 ноября), да еще крестьянин должен был выплатить «с двора» выкуп, размер которого варьировался в зависимости от места проживания и срока жизни крестьянина у конкретного помещика.

Почему именно в этот день? Да потому, что к концу ноября завершался годовой цикл сельскохозяйственных работ и происходил расчет по денежным и натуральным обязанностям крестьян. К тому же крестьянин должен был выплатить помещику «пожилое» – нечто вроде выкупа. Его размер варьировался от 50 копеек до рубля, но для тех, кто жил у помещика менее четырех лет, снижался. Но все эти полтины и рубли в те века были немалыми деньгами, да и само переселение стоило денег, поэтому для крестьянина кочевать по помещикам в поисках лучших условий было делом хлопотным и накладным. Тем более что свободы он не получал, а мог лишь сменить господина – «шило на мыло».

Несколько десятилетий спустя, в 1580-х, крестьянский выход был вовсе запрещен, якобы временно, введением так называемых «заповедных лет». Историками до сих пор не найден конкретный закон об отмене Юрьева дня, однако он упоминается в некоторых других документах, например в 1595 году в письме старцев Пантелеймоновского монастыря царю говорится, что ныне «крестьянам и бобылям[2] выходу нет». В преамбуле Уложения царя Василия Шуйского 1607 года записано еще более конкретно и подробно: «при царе Иоанне Васильевиче… крестьяне выход имели вольный, а царь Фёдор Иоаннович, по наговору Бориса Годунова, не слушая совета старейших бояр, выход крестьянам заказал и, у кого колико тогда крестьян было, книги учинил…» – то есть провел нечто вроде переписи податного населения.

Но так как текст указа не найден, некоторые историки высказывали сомнение в том, что он вообще существовал.

Зато сохранились другие тексты. Указ 1597 года установил право помещика на розыск беглого крестьянина в течение пяти лет, так называемые «урочные лета». В 1607 году срок сыска беглых крестьян был увеличен до 15 лет.

Окончательно крепостное право было оформлено Соборным уложением царя Алексея Михайловича в 1649 году. Ни о каком праве перехода или выхода крестьян более не упоминалось, а сыск беглых стал бессрочным.

Однако в том веке крестьяне еще не полностью лишились своих прав. Несмотря на крепостное состояние, они имели право заниматься торговлей и предпринимательством, передавать имущество по завещанию. Известны случаи, когда крепостные люди судились в государственном суде, совершали сделки и владели своей собственностью. Они не были лишены гражданских прав и были органично встроены в российское общество. И главное – крестьян нельзя было продавать и покупать, словно скот. В главе 20 Уложения на этот счет недвусмысленно говорилось: «Крещеных людей никому продавати не велено». Можно было продать лишь землю, к которой они были прикреплены, – и крестьян вместе с ней.

Но, как оказалось, это было лишь начало!

Русский историк и социолог, профессор Константин Дмитриевич Кавелин (1818–1885) писал: «Крепостное право владельцев возникло у нас частью вследствие настоятельной государственной потребности дать прочную оседлость сельскому народонаселению, частью исторгнуто у московских царей в бедственное время шаткости нашей государственной власти, когда она вынуждена была льстить и потворствовать знатным, богатым и сильным, забыв настоящее святое свое призвание покровительствовать незнатным, бедным и слабым. Отсутствие всяких идей о справедливости и праве и бессмысленное варварство выработали из неопределенной зависимости крестьян от землевладельцев, в течение XVII века, полное личное рабство, и в этом виде крепостное помещичье право завещано XVIII веку».

Земли, находившиеся в частном владении, делились на вотчинные и поместные. Вотчинные – это древние боярские владения, многие века передававшиеся по наследству. Конечно, вотчинник считал себя полным хозяином на своей земле и полагал, что имеет право поступать со своими людьми, как ему заблагорассудится.

А вот поместные земли выдавались дворянам за службу. Эта система землевладения возникла в XV–XVII веках. Юридические основы «Поместной системы» Русского государства были закреплены в Судебнике 1497 года. Поначалу поместье нельзя было отчуждать или передавать по наследству. После смерти служилого человека земля его возвращалась в царский домен. И главное – помещик не имел права распродать всех крестьян и вернуть в казну «голую» землю.

Но постепенно права дворянства расширялись, и поместья таки стали передаваться по наследству. Это привело к упрочению власти помещиков над людьми.

А в 1675 году царь Алексей Михайлович разрешил продавать крестьян без земли. В дальнейшем это было закреплено в указах от 1682 и 1688 годов. 30 марта 1688 года, то есть в пору малолетства Петра Первого, в те годы, когда он считался царем совместно со своим братом Иоанном, а фактически правила страной царевна Софья, был издан указ, в котором упоминалась розничная продажа крепостных как обычная практика. Указ лишь устанавливал пошлину с таких сделок: с рубля по алтыну, то есть по три копейки, и обязывал помещиков регистрировать сделки в Поместном приказе.

Это стало поворотным моментом и, по сути, стерло грань между крепостным правом и рабством.

Помещик имел право в любой момент выдернуть крестьян из привычной среды, разделить сына с матерью, мужа с женой и продать их на рынке точно так же, как продавали чернокожих невольников в Америке. Или отправить на особо тяжелую работу.

Крестьянин-мемуарист Савва Пурлевский[3] вспоминал: «В ту пору людей сбывали без дальних затей, как рабочий скот. Нужны помещику деньги – несколько человек крестьян на базар. Покупать мог всякий свободный, формальных крепостных записей не было, требовалось только письменное свидетельство помещика. И целую вотчину тоже можно было поворотить на базар».

Образованных людей, людей с понятием о добре и зле шокировало столь жестокое отношение к крепостным. В 1721 году Пётр I издал указ, в котором выражал недовольство обычаем продавать крестьян «врознь», то есть в розницу, «как скотов»: «А наипаче от семей от отца или от матери дочь или сына помещик продает, от чего не малой вопль бывает». Однако менять ничего Пётр не стал, ведь государь-реформатор нуждался в большом количестве бесплатной рабочей силы для осуществления своих замыслов. И этой рабочей силой стало крепостное крестьянство, по сути, приравненное к рабам.

Пётр I ввел и такое новшество, как «дарение крестьян». Он дарил государственных крестьян своим фаворитам. Подсчитали, что за свое правление он подарил около 27 тысяч дворов. Этот обычай – дарить крестьян – подхватили и преемники Петра Великого.

Крестьянин Леонтий Автономович Травин, или, как было принято писать в то время, Леонтий Автономов сын Травин – один из первых русских мемуаристов, вышедших из крепостной среды, – вспоминал, как негодовали государственные крестьяне, когда им объявляли, что они теперь помещичьи. Бывали даже бунты. Травин пишет о временах правления императрицы Анны Иоанновны: «…в 1744 году крестьяне Велейской вотчины взбунтовались, назвав себя дворцовыми, отреклись подвластными быть господину». «Смятение» продолжалось более восьми месяцев и в конце концов было жестоко подавлено: для усмирения крестьян «прислан был подполковник Алексей Гордеевич Головин с командою военного триста сорок человек, но и против такой власти крестьяне имели сопротивление, почему в Граенской волости, при деревне Серебренникове, будучи во многочисленном собрании, отважились по солдатскому фрунту стрелять и застрелили одного солдата, да двух ранили, их же застрелено двенадцать да ранено пять человек; напоследок, по покорении их, наказаны кнутом сто тридцать три, да плетьми более четырехсот человек».

После Петра, в течение еще почти сотни лет, положение крестьян лишь ухудшалось. Они полностью лишились свободы и стали видом частной собственности, не имея даже права распорядиться собственным телом. Англичанин Скельтон, производивший в 1818 году осушительные работы на Охте, был поражен, когда один из рабочих, крепостной человек, обратился к нему с просьбой разрешить ему отлучиться к его барину, живущему за 80 миль от Петербурга, чтобы испросить позволение вырвать больной зуб. Оказалось, что без согласия своего господина крепостной не смел его удалить, так как это могло быть расценено как порча имущества: отсутствие определенного числа зубов у рекрута препятствовало сдаче его в солдаты. Скельтон отпускать крестьянина не стал, но на свой страх и риск разрешил ему вырвать зуб.

То, что крепостных за людей не считали, подчеркивал и указ 1741 года, запретивший крепостным приносить присягу верности новому правителю. Их считали более не за граждан, а именно за рабов. По замечанию выдающегося русского историка В.О. Ключевского, «закон всё более обезличивал крепостного, стирая с него последние признаки правоспособного лица».

В конце XVII – начале XVIII века крестьяне составляли большую часть населения России. Но эта огромная масса не была однородна.

Крестьяне могли быть государственными – то есть принадлежащими государству. Жили они лучше прочих: три дня трудились на барщине, остальное время – на своих полях. Но такой регламент был установлен не писаным законом, а обычным правом – и это важно!

Близки к государственным были дворцовые крестьяне, принадлежащие лично царю и членам царской семье.

А вот помещичьим крестьянам приходилось куда хуже: признанные обычаем ограничения барщины и оброка на них не распространялись. Сколько прикажет помещик – столько и работай, столько и плати.

При императрице Екатерине II крепостное право распространилось на новые территории: в Прибалтику и Малороссию. Посполитые люди – так называлось лично свободное сельское население Левобережной и Слободской Украины. В конце XVIII века и посполитые стали крепостными крестьянами.

Таким образом, общее количество крепостных людей к XIX веку резко увеличилось. С 1857 по 1859 год в России была проведена 10-я народная перепись. По ее итогам в 1861 году издана книга «Крепостное население в России, по 10-й народной переписи». Чуть ранее, в 1858 году, в Санкт-Петербурге была опубликована работа А.Г. Тройницкого «О числе крепостных людей в России». В этих книгах были приведены точные данные о количестве крепостных.

В Польше, Прибалтике, Финляндии, на территории Средней Азии и современного Казахстана их было немного. А в центральных районах России их доля была высока. В отдельных губерниях, например в Смоленской и Тульской, она составляла 69 %.

Иногда к крестьянам причисляют и однодворцев, хотя это не совсем верно. Однодворцы – это особое сословие, возникшее при расширении юго-восточных границ Русского государства и состоявшее из военизированных землевладельцев, живших на окраинах государства и несших охрану пограничья.

Крепостные использовались не только в сельском хозяйстве. В стране развивалась промышленность, уже в XVII веке появились первые мануфактуры, а для них требовалась рабочая сила.

В 1703 году был принят указ о приписных крестьянах. Так называли людей, приписанных к той или иной мануфактуре – частной или государственной. Они, формально находясь под властью помещика, работали на предприятии вместо уплаты оброка. Уволиться или перейти на другую работу они не имели права. Срока у этой приписки не было, людей прикрепляли к мануфактуре пожизненно.

Их могли безжалостно наказывать, нещадно эксплуатировать, по выражению крестьянина Травина, «уже не волну стричь, а кожу сдирать и тем исполнить свою алчную утробу обогащением».

О тяжкой доле крестьян, приписанных к фабрикам, вспоминал и Савва Дмитриевич Пурлевский (1800–1868). Его родная деревня принадлежала князю Репнину, который «вовсе не занимался хозяйственною экономией», а из-за слишком роскошной жизни погряз в долгах и вынужден был продать земли некому «откупщику», «богачу из купцов». «С той поры, как богатый откупщик купил вотчину, жизнь крестьянская пошла иначе. Буйная свобода заменилась рабскою покорностью, за прежнее ото всех посыпались укоры, земские крючки стали беспрестанно наезжать в село по делу и без дела, жить там и кормиться; нет уж былой барской защиты: за всё откупайся деньгами! Новый владелец устроил при реке близ села бумажную фабрику, и на работу туда поставил всех, кто неисправно вносит положенный оброк, то есть чуть не всю вотчину», – вспоминал Пурлевский.

Очень близки к приписным были посессионные крестьяне. Указ о таких крестьянах Пётр Великий издал в 1721 году. Посессией называлось арендное владение государственными крестьянами и землями, предоставлявшееся промышленным предпринимателям в России в XVIII–XIX веках.

Так как официально владеть крестьянами имели право только дворяне, то купцы брали их в долгосрочную аренду целыми деревнями – для того чтобы они работали на фабриках. Люди считались чем-то вроде живого инвентаря. Владелец производства не имел права продавать и закладывать крестьян отдельно от завода. Предприятия продавались и покупались сразу с работниками.

Александр Николаевич Радищев писал как бы от лица крепостного крестьянина: «Ныне еще поверье заводится отдавать деревни, как то называется, на аренду. А мы называем это отдавать головой. Голый наемник дерет с мужиков кожу; даже лучшей поры нам не оставляет. Зимою не пускает в извоз, ни в работу в город; всё работай на него, для того что он подушные платит за нас. Самая дьявольская выдумка отдавать крестьян своих чужому в работу. На дурного приказчика хотя можно пожаловаться, а на наемника кому?»

Труд именно этих людей лег в основу богатства уральских купцов – Демидовых, Губиных, Лугининых, Мосоловых, Осокиных, Походяшиных, Турчаниновых, Яковлевых, Твердышевых, Мясниковых.

Пытки, издевательства и даже убийства работных людей были обычным явлением на их заводах. Мрачно прославился Андрей Родионович Баташев (1729–1799) – человек немыслимой жестокости и совершенно бессовестный. Владел он железоплавильным заводом в Рязанской области. Ходили слухи, что если с кем случалось ему повздорить, то Баташеву ничего не стоило приказать своим рабочим кинуть несчастного в домну и сжечь.

Крепостному праву, то есть прикреплению крестьян к земле, сопутствовало и такое явление, как холопство. Изначально холоп – это раб, не имевший никаких личных прав. Холопами могли становиться пленные – ведь далеко не всех их селили на пустующих землях. А еще в холопы попадали за долги – холопом мог стать неудачливый половник. Холопы были полной собственностью господина – как корова или коза. Согласно древним русским законам, господин имел право убить холопа, а если другой человек убивал холопа, то он должен был выплатить его господину штраф – за испорченное имущество.

Первоначально крепостные крестьяне и холопы были разными категориями, но постепенно их положение все меньше и меньше различалось. Перепись населения, проведенная в 1718–1724 годах, уже не делала никаких различий между полностью бесправными холопами и крепостными крестьянами, которые тоже теперь воспринимались как «говорящая скотина», «крещеная собственность».

Крепостные крестьяне-землепашцы отличались от рабов наличием собственного хозяйства на земле помещика. Но помещик имел право и это хозяйство отнять!

говорилось в крестьянской песне XVIII века.

Таких крестьян, которых лишили своих участков земли, иногда даже собственного жилья и заставили прислуживать в господском доме, стали называть дворовыми или холопами, то есть фактически – рабами. Они должны были выполнять всевозможные прихоти барина, взамен получая одежду и питание. Положение их было незавидно: бывшие братья-крестьяне презирали холопов, считая их паразитами.

пелось в старинной песне.

Да и сами помещики тоже порой называли паразитами дворню, которую сами множили своими приказами.

плакались холопы.

Крепостной Фёдор Дмитриевич Бобков, автор пространных дневниковых записок о своей жизни, упоминает, что в «Отечественных записках» прочитал статью, которую он приписывает графу Толстому. Автор ее писал: «Лакейство и все дворовые начали огрызаться. Это уже становится невыносимым. Хотя бы поскорее освободили нас от этих тунеядцев»[4].

По этому поводу Бобков замечает: «Меня эта статья очень оскорбила, и я хотел было написать ответ. У меня роились мысли и возникали вопросы. Кто же другой, как не сами помещики, создали этот класс людей и приучили их к тунеядству? Кто заставлял их дармоедничать, ничего не делать и спать в широких передних господских хором? Разве кто-либо из дворовых мог жить так, как хотел? Живут так, как велят. Отрывают внезапно от земли и делают дворовым, обучая столярному, башмачному или музыкальному искусству, не спрашивая, чему он желает обучаться. Из повара делают кучера, из лакея – писаря или пастуха. Каждый, не любя свои занятия, жил изо дня в день, не заботясь о будущем. Да и думать о будущем нельзя, потому что во всякую минуту можно попасть в солдаты или быть сосланным в Сибирь».

А между тем житье дворового или холопа было нерадостным, наказывали их куда чаще, нежели крестьян в деревне: «Не довернешься – бьют, и перевернешься – бьют», – говаривали они о барском к ним отношении. Именно дворовые должны были ежедневно выдерживать всевозможные помещичьи придирки.

Богатые помещики считали за правило держать обильную дворню. Статистик и экономист, видный русский государственный деятель Андрей Парфёнович Заблоцкий-Десятовский писал: «Нам случалось толковать со многими об излишестве домашней прислуги: “Неужели нашего брата надо заставить в самом деле жить, как немца, с одним слугою”, – говорит деревенский дворянин. Вообще у нас, даже и у образованных людей, понятие о какой-то роскоши, выражающейся в огромности прислуги (роскоши, сопряженной нередко с лохмотьями), соединяется с понятием о достоинстве русского дворянина».

Известный путешественник и этнограф Семёнов-Тян-Шанский вспоминал о своем деде, которого он сам считал заботливым помещиком времен Екатерины Великой: «…численность нашей многочисленной дворни превосходила у нас впоследствии 60 душ обоего пола. Между ними были обученные отчасти в Москве, отчасти у соседей специалисты по разным частям: повара, столяры, портные, сапожники, башмачники, ткачи, слесаря, кузнецы, кучера, форейторы, скотники, ученые овчары, садовники и огородники».

Тян-Шанский пишет о том, как бедно и скудно жили крестьяне даже в процветающем поместье, а затем описывает быт дворни: «Еще хуже были помещены не имевшие уже никакой собственности дворовые люди, хотя прокормление их (в виде «месячины») было всегда хорошо обеспечено. Состоявшие в личных услугах ночевали в довольно просторных передних и девичьих, но конечно все спали на полу и без всяких кроватей, люди же, не состоявшие в личной прислуге, а также семьи дворовых помещались зимою в общей людской избе, а летом в своих клетях: это были хижинки, наскоро построенные из плетня, смазанного глиною, и кое-как покрытые соломою, без печей и даже окон, служившие собственно для хранения принадлежавшего дворовым домашнего скарба, которым они очень дорожили, так как ни земли, ни недвижимого имущества не имели. Были при клетях иногда и маленькие дворики, в которых дворовым дозволялось держать кур, мелкий скот, а в исключительных случаях и корову. В нашей владельческой усадьбе такие клети составляли маленький городок около обширной людской избы».

Ближе к середине XIX века многие дворяне стремились переводить своих крестьян в дворовые. Это происходило потому, что ползли слухи о готовящемся освобождении, а дворовых не нужно было наделять землей.

О содержании дворовых заботились очень мало. Так, в Нижегородской губернии дворовые княгини Мансуровой разбежались, «будучи не в силах переносить голод от мало выдаваемой госпожой пищи».

В Харьковской губернии у помещицы Свирской ситуация была не лучше. Пища варилась раз в неделю, причем качество ее оставляло желать лучшего: борщ без соли (это было распространенным явлением), на второе – гнилая тыква или ягоды бузины, червивое мясо выдавали лишь раз в неделю. Даже было начато следствие, и врач признал пищу дворовых негодной.

В Рязанской губернии помещик Логвенов вообще не выдавал пищи дворовым. В той же губернии помещик Татаринов тоже не кормил своих дворовых, зато бил их смертным боем.

Впрочем, многие из помещиков чувствовали тягость дворовых. Вот что один из них говорил по этому случаю: «Неумеренное число дворовых людей есть совершенная пагуба для помещиков». Бытописатель Николай Фёдорович Дубровин в книге «Русская жизнь в начале XIX века» описывал быт помещичьих усадеб. Он сообщал в частности: «Толпа дворовых людей наполняла переднюю: одни лежали на прилавке, другие, сидя или стоя, шумели, смеялись и зевали от нечего делать. В одном углу на столе кроились платья, в другом – чинились господские сапоги; спертый и удушливый воздух царствовал в этой комнате. Рядом с залой бывала обыкновенно девичья, где сидело несколько десятков девушек, кто за пяльцами, кто за шитьем белья, кто за вязанием чулок. Громадное число прислуги содержалось даже и бедными помещиками, не говоря уже о богатых.

У князя Долгорукова почти четвертая часть всего числа душ его имения составляла его дворню.

При генерале Измайлове находились 271 мужчина и 231 женщина, а с малолетними, стариками и старухами дворня его доходила до 800 человек. 12 девушек состояло при незаконнорожденных детях Измайлова.

У графа Каменского было 400 человек дворовых, причем в передней сидело 17 лакеев, из которых каждый имел определенные обязанности и не смел исполнять других. Один подавал трубку, другой – стакан воды, докладывал о приезде гостей и проч. В свободное время лакеи вязали чулки и невода. Дворня графа Каменского жила на военном положении, содержалась на общем плохом столе, собиралась на обед и расходилась по барабану; никто не смел есть сидя, a непременно стоя, чтобы не слишком наедаться. Прислуга эта одевалась в ливрейные фраки с белыми, красными и голубыми воротниками, обозначавшими разряд и степень должности, и по мере заслуг переводилась из одного цвета в другой, о чем объявлялось в ежедневном вечернем графском приказе по дому…

У помещика Юшкова в одной Москве находилось постоянно до 200 человек дворни».

В доме Гончарова, кроме множества прислуги, был оркестр музыкантов от 30–40 человек и особый охотничий оркестр роговой музыки, введенной в моду князем Потемкиным. Роговой оркестр примечателен тем, что каждый рог может издавать звук только одной тональности. Музыканты должны действовать очень выверенно и синхронно, чтобы в итоге получилось звучание наподобие органного. Француз Поль Дюкре, бывший в то время в России и оставивший нам «Записки», по этому поводу замечал: «Этот род музыки может исполняться только рабами, потому что только рабов можно приучить издавать всего один звук»[5].

Елатомский помещик Кашкаров имел дворовых более 40 человек мужчин и столько же женщин; в передней его дома сидело до 20 человек лакеев.

Тот же Дубровин передает такой разговор двух титулованных дам: «Однажды за столом великая княгиня Екатерина Павловна жаловалась графине Браницкой, что большое число прислуги и лошадей вызывает большие расходы.

– А сколько у вашего высочества дворовых людей и лошадей? – спросила Браницкая.

– Людей до ста человек, а лошадей до 80, – отвечала великая княгиня.

– Как же вам иметь меньше, когда я имею дворовых людей до 300 и лошадей столько же.

– На что вам такая толпа?

– Потому что я графиня и знатная помещица. Мне они в год не много раз понадобятся; но когда нужно – не занимать же у соседей.

Так рассуждали наши предки и, при тогдашних условиях жизни, считали себя правыми».

Нравственность дворовых порой оставляла желать лучшего, но не их была в том вина. Очень часто помещики запрещали для них браки, чем провоцировали внебрачные связи. Дворовые девушки зачастую становились жертвами сладострастия своих господ.

Труд дворовых – причем порой весьма квалифицированный – ценился недорого. Так, у помещика Колобова Рязанской губернии выходные платья его дочерей обшивались блондами – то есть шелковыми кружевами – домашнего изготовления. Крепостные мастерицы, годами не разгибая спины трудившиеся над плетением кружев, не получали за свой труд ни гроша. Они работали за еду.

Некий «сельский священник»[6] опубликовал в журнале «Русская старина» (27-й том) свои записки, где описывал таких мастериц: «В девичьей девок пятнадцать поурочно плели кружева и вышивали. Эти тоже сидели и день, и ночь до проседней с подбитыми глазами и синяками от щипков по всему телу».

У помещицы Неклюдовой в Орловской губернии были швеи, которых она заставляла вышивать в пяльцах, а чтобы девки не дремали вечером и чтобы «кровь не приливала им к голове», лепила им шпанские мушки к шее, а чтобы не бегали, косами привязывала к стульям.

Жестокая эксплуатация самым пагубным образом сказывалась на здоровье несчастных крестьянок. Писатель Сергей Николаевич Терпигорьев, он же Сергей Аттава, в книге «Потревоженные тени» описал такую сцену: «На террасу стали выносить бесчисленные горничные бесчисленное количество удивительного вышитого белья. Бабушка со скромным, но исполненным гордости видом, происшедшим от сознания своего недосягаемого превосходства над всеми хозяйками-помещицами, давала объяснения.

– Вот этот, мой друг, чепчик, – говорила она матушке, – вышивали две девки ровно полгода… ты посмотри…

– Удивительно… удивительно… – повторяла матушка.

– А вот эту рубашку подвенечную – ты посмотри – две девки вышивали год и три месяца.

– Удивительно.

Поленька приятно улыбалась; жених, видевший, конечно, уже это приданое, и, может быть, не раз, показывал вид, что тоже изумлен, поражен. А может, он и в самом деле был в восторге от этого…

Осмотр продолжался долго… Было пересмотрено огромное количество белья, и всё вышитого, расшитого. Наконец бабушка, обращаясь к Маланьюшке, надзирательнице за вышивальщицами, сказала:

– Ну, теперь, как уложишь это всё опять на свое место, тогда принеси… понимаешь?

Маланьюшка, женщина степенного вида, с необыкновенной, таинственной важностью шепотком отвечала ей:

– Понимаю-с… слушаю-с…

– А это что такое, тетенька, вы велели принести? – очень хорошо зная что, но как бы не догадываясь, спросила матушка.

– Ты сейчас, мой милый друг, увидишь, – отвечала бабушка.

Но все знали, что это такое, потому что и матушка, и Поленька, и жених, и даже сама бабушка поглядели друг на друга, приятно и довольно улыбаясь.

В дверях из гостиной на террасу показались сперва сама Маланьюшка-надзирательница, высоко поднимая и держа на уровне с головой что-то белое в руках, и этому белому, широкому и длинному не было еще видно конца, а там были уж видны из дверей головы горничных, с полуиспуганным выражением на лицах поддерживавших это же белое и дальше. Все встали, и послышались те короткие, отрывочные, невольные одобрения, как в театре: «браво, браво, браво», когда зрители не могут удержаться от восторга, но боятся высказать или выразить его громко, чтобы не прервать вызвавшего их восторг действия…

– Вот… – проговорила бабушка.

Это нечто было удивительное! Это был пеньюар, весь вышитый гладью: дырочки, фестончики, городки, кружочки, цветочки – живого места, что называется, на нем не было – всё вышито!..

Эффект был произведен чрезвычайный. Когда наконец удивления, восхищения и восторги всех уже были выражены и бабушка приняла от всех дань одобрения, подобающую ей, матушка наконец спросила ее:

– Ну, а сколько же, тетенька, времени вышивали его?

– Два года, мой друг… Двенадцать девок два года вышивали его… Три из них ослепли…

Все выразили сожаление по этому случаю. А бабушка, вздохнув, добавила:

– И самая моя любимая, лучшая – Дашка… Такой у меня уж не будет другой, – с грустью закончила она.

– Лушка, сударыня, тоже хорошо будет вышивать, – заметила от себя ей, как бы в утешение, надзирательница.

Бабушка только с грустью улыбнулась.

– Что та безответная-то только была… – опять сказала надзирательница и вдруг остановилась.

Горничные, державшие пеньюар, стояли, и точно это до них нисколько, ни малейше не касалось… Точно эти слепые были не из их же рядов, не из них же набраны…

А бабушка, под впечатлением грустной утраты своей, продолжала:

– Я сказала ей еще тогда: «Ну, Дашка, говорю, кончишь этот пеньюар – сама себе выбирай из всей дворни жениха: какого выберешь, за того и выдам тебя…» И я знала даже, кого бы она выбрала…

– И где же она, там теперь? Во флигеле, с другими? – спросила, я услыхал, матушка.

– Там-с, сударыня, – отвечала надзирательница, – с прочими слепыми… ей только всё отдельно приказано поставить от других: и кровать, и сундук, и всё…»

Крепостные крестьяне были обязаны выполнять разные виды повинностей как в пользу барина, так и в пользу государства.

Самой распространенной повинностью крестьян по отношению к помещику была барщина или, на юге России и в Малороссии, – панщина, то есть даровой, принудительный труд зависимого крестьянина на барском поле. Причем работать ему приходилось на своей лошади и со своим инвентарем.

Андрей Парфёнович Заблоцкий-Десятовский писал: «Крестьянам обыкновенно предоставляются отдаленнейшие поля. Он туда отправляется чуть свет. Вдруг скачет от барина ездок и требует на барщину. Крестьянин бросает свою работу, едет на барщину, а на его поле хоть трава не расти».

«Я на панщину иду – торбу хлеба несу, а с панщины иду – спотыкаюся, дробненькими слезами умываюся», – говорили в народе о тяготах подневольного труда. «Находился я с ралом, намахался цепом и пришел с панщины перед самым рассветом», – пели крестьяне. И так еще пели: «Ой, в недилю, рано-пораненько уси звоны звонят, то атаман с десятником на панщину гонят». Недиля – это воскресенье, день, когда ничего не делают, но злой помещик в этот праздничный день гонит крестьян на барщину: «Нечего вам в церковь ходить, берите цепы да лопаты – идите пшеницу молотить».

О барском обычае в воскресенье отправлять крестьян на барщину писал и Заблоцкий-Десятовский: «В некоторых местах Тульской губернии, например, в Новосильском уезде, существует обычай: крестьянин работает три дня себе, три дня помещику; но в воскресенье после обедни есть бенефис помещика; ему крестьяне работают поголовно. Один из помещиков, вступя во владение своим имением, уничтожил этот обычай. Многие из соседей восстали на него: «вы делаете», говорили они, «вред и себе, и нам, – балуете мужиков».

Еще более показательны следующие строки народной песни: «Продадим всю пшениченьку за тысячу грошей, да справим нашему пану два кафтана хороших», – здесь представлено реальное соотношение цен на сельскохозяйственную продукцию и на предметы роскоши. Крестьянам приходилось в поте лица собирать и обмолачивать пшеницу, дабы помещик мог щеголять на балах в новых кафтанах. Недаром поэт XVIII века Антиох Кантемир писал о дворянском транжирстве: «Деревню взденешь на себя ты целу».

В другой песне крестьяне жалуются, что некому идти на барщину: батько в степи косит, сын – молотит, дочка – тютюн (то есть табак) сажает, да есть еще малые дети, за которыми надо смотреть. На что управляющий отвечает: а вы своих детей утопите да на барщину идите. И, как будет видно из дальнейшего, подобное отношение вовсе не было преувеличением.

С.В. Малютин. Пахарь. 1890

Согласно обычаю, барщина должна была продолжаться три дня в неделю, но многие помещики не принимали в расчет обычное право, и у них барщина могла достигать шести дней в неделю.

Такую барщину описывает, к примеру, Александр Николаевич Радищев в повести «Путешествие из Петербурга в Москву». Ее герой в праздник видит пашущего крестьянина.

«Крестьянин пашет с великим тщанием. Нива, конечно, не господская. Соху поворачивает с удивительною легкостью.

– Бог в помощь, – сказал я, подошед к пахарю, который, не останавливаясь, доканчивал зачатую борозду.

– Бог в помощь, – повторил я.

– Спасибо, барин, – говорил мне пахарь, отряхая сошник и перенося соху на новую борозду.

– Ты, конечно, раскольник, что пашешь по воскресеньям?

– Нет, барин, я прямым крестом крещусь, – сказал он, показывая мне сложенные три перста. – А бог милостив, с голоду умирать не велит, когда есть силы и семья.

– Разве тебе во всю неделю нет времени работать, что ты и воскресенью не спускаешь, да еще и в самый жар?

– В неделе-то, барин, шесть дней, а мы шесть раз в неделю ходим на барщину; да под вечером возим вставшее в лесу сено на господский двор, коли погода хороша; а бабы и девки для прогулки ходят по праздникам в лес по грибы да по ягоды. Дай бог, – крестяся, – чтоб под вечер сегодня дождик пошел. Барин, коли есть у тебя свои мужички, так они того же у господа молят.

– У меня, мой друг, мужиков нет, и для того никто меня не клянет. Велика ли у тебя семья?

– Три сына и три дочки. Первинькому-то десятый годок.

– Как же ты успеваешь доставать хлеб, коли только праздник имеешь свободным?

– Не одни праздники, и ночь наша. Не ленись наш брат, то с голоду не умрет. Видишь ли, одна лошадь отдыхает; а как ета устанет, возьмусь за другую; дело-то и споро.

– Так ли ты работаешь на господина своего?

– Нет, барин, грешно бы было так же работать. У него на пашне сто рук для одного рта, а у меня две для семи ртов, сам ты счет знаешь. Да хотя растянись на барской работе, то спасибо не скажут. Барин подушных не заплатит; ни барана, ни холста, ни курицы, ни масла не уступит. То ли житье нашему брату, как где барин оброк берет с крестьянина, да еще без приказчика. Правда, что иногда и добрые господа берут более трех рублей с души; но все лучше барщины».

На робкое замечание просвещенного городского барина, что, мол, «мучить людей законы запрещают», мужик отвечал:

«– Мучить? Правда; но небось, барин, не захочешь в мою кожу. – Между тем пахарь запряг другую лошадь в соху и, начав новую борозду, со мною простился».

В конце XVIII – начале XIX века почти все помещики стали увеличивать барщину: вместо трех положенных дней землепашцы трудились шесть. Некоторых только в праздники отпускали обрабатывать свою землю.

А еще помещик мог поступить так: отобрать у крестьян всю землю и сделать ее своей. На этой земле крестьяне должны были трудиться как рабы, получая в качестве платы скудный натуральный паек, который назывался «месячиной». Если кто-то пытался протестовать, то помещик имел право сослать «бунтовщика» на каторгу.

Другой повинностью был оброк – налог, который взимался с крестьян в пользу помещика. Они должны были выплачивать оброк ежегодно, независимо от того, работали ли они на поле помещика или нет.

Оброк мог быть натуральным и денежным. Натуральный – это часть урожая с личных крестьянских наделов. Обычно он составлял 1/10 или даже 1/5 от всего урожая. А могло быть и больше – как барин решит!

Денежный оброк выплатить было труднее: крестьянин должен был продать часть урожая и отдать барину вырученные деньги.

Академик Николай Яковлевич Озерецковский рассказывал, что крепостные баронессы Фридрихсовой[7], жившие по реке Морье, близ Петербурга, обязаны были каждый, помимо денежного оброка, ежегодно «поставлять в Петербург, к дому своей госпожи, 18 саженей березовых дров и 50 бревен, которые сплотя и поклав на них дрова, гоняют они в Петербург водою». Кроме того, каждый крепостной должен был еще доставить 500 соленых сигов и 25 свежих лососей.

Высокий оброк платили также окрестные огородники.

Андрей Парфёнович Заблоцкий-Десятовский писал: «Количество оброка не всегда соразмеряется с пространством и качеством угодий, оно основано только на возможности взять с крестьян ту или другую сумму». Он добавлял: «Оброчный крестьянин редко имеет достаточный капитал для производства выгодного хозяйства. Но если бы и имел, то он не захочет обратить его на улучшение хозяйства, потому что ни земля, ни строения, ни даже рабочий скот и орудия не принадлежат ему по закону в собственность. Самый образ занятий его зависит от произвола помещика, который во всякое время может переселить крестьянина, взять во двор, отдать в солдаты, продать и пр».

Крепостной Фёдор Бобков – человек грамотный и даже не без образования – тоже писал, причем совершенно без эмоций, как об обычном деле: «Наступил октябрь, и барыня увеличила оброк. Велела написать в варнавинское имение о присылке 3 пудов меду и 100 пар рябчиков и в юрьевецкое о присылке 300 аршин холста и белых грибов и малины сушеной – пуд. Хочет также барыня продать дом, за который назначила цену 12 000 рублей. Приходил комиссионер, поговорил о продаже дома и стащил из буфета серебряные ложки».

Конечно, крестьяне всеми силами пытались преуменьшить свой доход, чтобы выплачивать меньший оброк. Ведь размер оброка помещик устанавливал произвольно и мог в любой момент его увеличить. Поэтому даже те, кому удавалось хорошо заработать, не спешили покупать себе хорошую одежду или еще как-то демонстрировать достаток. Как отметил в своих мемуарах русский географ и путешественник Пётр Петрович Семёнов-Тян-Шанский, русский крепостной «опасался проявлять какие бы то ни было признаки своей зажиточности, боясь, что всё накопленное им, при полном его бесправии, будет отнято у него помещиком или приказчиком, что нередко и случалось». Когда одного из крепостных спросили, почему у него такой плохой печной горшок и дурная ложка, он ответил: «Если бы мой хозяин увидел, что я пользуюсь лучшими, он тотчас увеличил бы мой оброк».

Бывший крепостной богатого петербургского помещика Салтыкова Николай Шипов рассказывал, как однажды его барин приехал со своей женой в принадлежащую ему слободу Выездную, близ города Арзамаса Нижегородской губернии. «По обыкновению, богатые крестьяне, одетые по-праздничному, – писал Шипов, – явились к барину с поклоном и различными дарами; тут же были женщины и девицы, все разряженные и украшенные жемчугом. Барыня с любопытством всё рассматривала и потом, обратясь к мужу, сказала: «У наших крестьян такие нарядные платья и украшения; должно быть, они очень богаты и им ничего не стоит платить нам оброк». Недолго думая, помещик тут же увеличил сумму оброка. Потом дошло до того, что на каждую ревизскую душу падало вместе с мирскими расходами свыше 110 рублей ассигнациями оброка. Помещик назначал сколько следовало оброчных денег со всей вотчины; нашей слободе приходилось платить 105 000 руб. ассигнациями в год».

Если помещик решал, что крестьяне заплатили ему недостаточно, он мог взять недоимку силой. Молодой князь А.И. Одоевский, сын весьма состоятельных родителей, поэт и будущий декабрист, в августе 1824 года обратился к ярославскому губернатору с письмом, в котором, указав, что его крестьяне, «под разными предлогами от платежа наложенного на них умеренного оброка уклоняются», ходатайствовал о принятии губернатором «всех мер» для взыскания оброка. «Все меры» означали безжалостную порку землепашцев.

Помещику Дурново его управитель докладывал: «Какие были мои предприятия и неплательщикам жесточайшие истязания – один только бог знает».

Богатейшие князья Юсуповы тоже применяли подобные меры для взыскания оброка. «Взнос без палки не бывает», – докладывал в 1840 году их тульский управитель. Однажды он счел необходимым пять раз перепороть «всех вообще» крестьян, чтобы вытребовать с них запрошенный барином оброк.

Истязания могли быть не только физические. Фёдор Бобков писал: «В январе получен ярославский оброк 1600 рублей. Это в первый раз из доставшегося по наследству имения после смерти Петра Ивановича Демидова. Покойный не любил, чтобы оброк не вносили в срок. В противном случае староста вызывался в Москву, ему обривали голову и заставляли мести двор до тех пор, пока новый староста не привозил оброка. Иногда же бывали случаи, когда Демидов списывал со счета оброк за целый год, прощал».

А.А. Красносельский. Сбор недоимок. 1869

Бритье головы или полголовы старостам было в обычае у помещиков. Александр Иванович Герцен тоже вспоминал: «Помню я еще, как какому-то старосте за то, что он истратил собранный оброк, отец мой велел обрить бороду. Я ничего не понимал в этом наказании, но меня поразил вид старика лет шестидесяти: он плакал навзрыд, кланялся в землю и просил положить на него, сверх оброка, сто целковых штрафу, но помиловать от бесчестья».

Но кроме налогов в пользу помещика крестьяне платили еще и государственное тягло или, в более позднее время – подати. Так называлась система денежных и натуральных государственных повинностей крестьян и посадских людей в Русском государстве. Основной единицей налогообложения долгое время была соха. Одной сохой можно было вспахать примерно 400 четвертей[8] земли. В 1679 году эта система налогообложения была заменена подворной.

Пётр Великий ввёл еще и подушную подать – то есть налог, который выплачивал каждый крестьянин мужского пола.

Крестьяне не только платили налоги, но и исполняли другие повинности. Например, их могли обязать участвовать в строительстве или ремонте дорог.

В 1724 году был принят указ «О перемещении крестьян». Согласно этому указу, крестьяне без разрешения помещика не могли уйти со своей земли даже на заработки. Для того чтобы выехать из родной деревни, крепостной обязан был иметь при себе паспорт, который должен был быть засвидетельствован земским комиссаром и полковником того полка, который стоял в данной местности.

В случае кратковременной отлучки могло быть достаточно лишь отпускного билета, который подписывал управляющий поместьем.

Крестьянин, не имевший документа, считался беглым, если его обнаруживали на территории, отдаленной от постоянного места жительства более чем на 30 верст.

«Беспаспортные», то есть беглые, проживавшие без документов, были редким явлением в больших городах, переполненных агентами царской полиции. Укрывательство беглых преследовалось законом очень строго: если какому-нибудь дворнику случалось пожалеть и впустить переночевать беспаспортного, то дворника сдавали в солдаты.

Даже простое общение с такими людьми могло быть сочтено укрывательством. Елизавета Водовозова вспоминала, как однажды во время прогулки с няней увидела, что из-под моста через овраг «стало выползать и приподниматься какое-то страшное существо, которое в первую минуту даже трудно было признать за человека: оборванные лохмотья, которыми он был прикрыт, волосы на голове, лицо – все представляло какой-то громадный ком грязи. Во всей фигуре этого несчастного выделялись только его глаза, бегающие из стороны в сторону, как у затравленного зверя, и рот, обрамленный гнойными струпьями. При нашем приближении он хотел заговорить, но издавал только гортанные звуки».

Девочка испугалась и убежала, но ее няня оказалась смелее и поговорила с несчастным. Оказалось, «что это был беглый из имения верст за тридцать от нас, что он хоронится от людей уже больше месяца, до ужаса оголодал и охолодал и теперь идет в город «заявиться», то есть отдаться в руки властям».

Добрая няня умоляла помещицу «дать ему возможность «силушки набраться», чтобы до города дотащиться». Помещица разрешила «взять из хозяйства все, что найдет необходимым», но только тайно, «иначе она будет в ответе за пристанодержательство»[9].

Однако сами помещики порой выдавали своим крепостным паспорта, чтобы те уходили зарабатывать и платили им больший оброк. Эти люди нанимались на мануфактуры, занимались кустарными ремеслами или вовсе становились кузнецами, плотниками и извозчиками, зачинали какое-то свое дело.

Крепостной, безвыездно проживавший в Петербурге десятки лет, должен был неизменно отсылать свой оброк на родину или относить деньги в столичную контору своего барина; иначе ему не выдавался паспорт, отсутствие которого или даже просрочка грозили арестом и высылкою, как беспаспортного, со всей семьей, по этапу, на родину.

Константин Дмитриевич Кавелин, внимательно изучавший данный вопрос, писал: «Оброки с крепостных, отпущенных по паспортам, у которых нет ни земли, ни тягла в господском имении, – безобразны. Один помещик, проживающий в Петербурге, берет с своих крестьян, торгующих по свидетельствам, ежегодно по 450 рублей серебром. С каждого; а сколько таких владельцев, которые берут с своих крестьян в год до 60 рублей серебром оброка. Такая повинность не имеет даже того, весьма любимого помещиками, оправдания, что она будто бы взимается за землю, которою пользуются крестьяне; ибо оброк с крепостных, живущих по паспортам, есть налог на труд, личная подать, часто до того неумеренная, что лишает крепостного всякой энергии, всякой охоты заняться чем бы то ни было. Один маляр, проживавший в Петербурге и плативший с братом своим в год 400 рублей ассигнациями оброку, жаловался на свою судьбу и на крепостную зависимость. Ему заметили: «Зато семья твоя не замерзнет, когда у тебя сгорит изба, барин построит новую». – «Это так, отвечал маляр, да я плачу барину по 200 рублей вот уже десять лет, а это – 2,000 рублей; останься эти деньги у меня в кармане, я бы четыре избы на них построил».

Порой помещики обирали отпущенных на заработки крепостных до нитки. Подсчитали, что крепостные, работавшие в Петербурге прислугой или извозчиками, отдавали своим господам примерно 70 процентов своего заработка. Один из петербуржцев вспоминал, что платил своему слуге 35 рублей в месяц, а тот был вынужден 25 рублей отдавать своему барину, оставляя себе только десять.

Кавелин приводит в пример одного работника кондитерской на Невском проспекте – крепостного человека. Он служил там в 1842 году. Хозяин заведения был им во всех отношениях доволен, но все же вынужден был уволить, так как после вычета из жалованья оброка бедняк не имел довольно денег, чтоб одеться прилично, как требовалось в столичной кондитерской.

Жена английского дипломата Блумфильда, жившая в Петербурге в начале 40-х годов, передавала, что нанятые в посольский дом слуги (русские крепостные) платили своим господам за право проживания в столице до двухсот рублей оброка. Мелкопоместные дворяне иногда сами старались подыскать своим «подданным» прибыльную работу, чтобы иметь возможность требовать с них удвоенный оброк. Даже образованные и просвещенные люди не гнушались подобным! Так, известный драматург, князь Александр Александрович Шаховской, имевший всего лишь 20 крепостных, устраивал их на службу в петербургский театр в качестве машинистов сцены, требуя с них за это усиленный оброк.

Ф.С. Журавлёв. Приезд извозчика на родину. 1868

Порой отпущенным на оброк крепостным везло, они богатели и могли выкупиться на волю – если помещик согласится.

Так начинались многие купеческие роды. Например, крепостной села Троицкого Чембарского уезда Степан Николаевич (1737 – ок. 1812) очень хорошо умел варить конфитюры из ягод и плодов. Он стал родоначальником фамилии Абрикосовых; по одной версии, это было измененное Оброкосов, то есть ходивший по оброку, по другой – фамилию ему дали за умение делать сладости из абрикосов.

Но помещик мог и не согласиться на выкуп. А мог взять деньги – и в последний момент отказать. А деньги не вернуть! Ведь по закону вся собственность крепостного считалась барской, и барин имел право всё отобрать.

В 1760 году помещикам было разрешено ссылать крепостных в Сибирь. Так заселялся этот край. При этом барин получал компенсацию: 10–20 рублей за душу.

По закону, в Сибирь можно было послать только физически здоровых крепостных не старше 45 лет. Но это была теория. По факту туда часто отправляли старых и больных.

Опять же по закону помещик должен был вместе с мужем отправить и жену, а вот детей имел право оставить себе. Другие родственники тоже могли поехать за ссылаемым – но только с разрешения помещика. На деле крепостные отправлялись в Сибирь без жен, так что ссыльные вынуждены были на новом месте становиться двоеженцами, ибо без помощницы хозяйство вести было невозможно.

Надо сказать, ссылаемым давались подъемные деньги, одежда, лошадь, соха и топор, и на три года они освобождались от всех податей и повинностей, поэтому те, кто там все-таки выживал и приспосабливался, потом жили намного лучше, чем раньше.

Путешествовавший в 1722 году по Сибири академик Паллас нашел только в одной Тобольской губернии около двадцати тысяч крестьян, сосланных туда на поселение помещиками.

Особо тягостной и пугающей для крепостных была рекрутская повинность: из молодых крестьян набирали регулярную армию.

Барон Николай Егорович Врангель писал: «Тогда солдат служил тридцать пять лет[10], уходил из деревни почти юношей и возвращался дряхлым стариком. Служба была не службою, а хуже всякой каторги; от солдат требовали больше, чем нормальный человек может дать. «Забей трех, но поставь одного настоящего солдата» – таков был руководящий принцип начальства. И народ на отдачу в солдаты смотрел с ужасом, видел в назначенном в рекруты приговоренного к смерти и провожал его, как покойника».

Большинство крестьян испытывали настоящий ужас перед солдатской службой. Порой новобранцы пытались совершить самоубийство или бежать. Дабы избежать этого, их связывали, забивали в колодки, сажали под караул. А чтобы хоть немного утешить, давали напиваться допьяна.

Те, кто все же «удирал в беги», скрывались в лесах, канавах и в полуразвалившихся заброшенных постройках, а случалось – и лишали себя жизни. «На того, кому предназначалось быть рекрутом, немедленно надевали ручные и ножные кандалы и сажали в особую избу. Это делали для того, чтобы помешать ему наложить на себя руки или бежать», – вспоминала мемуаристка Елизавета Николаевна Водовозова.

До восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны крестьянин мог уйти в солдаты добровольно, но после 1742 года – только по распоряжению помещика. Таким образом военная служба превратилась в род наказания.

Дворянка Елизавета Водовозова, урожденная Цевловская, писала, что многие помещики отдавали в рекруты крестьян, чем-нибудь провинившихся перед ними. Она вспоминала, какие горестные сцены разыгрывались в усадьбе ее матери, когда объявляли новый набор и помещики должны были доставить в рекрутское присутствие известное количество рекрутов. «Тот из крестьян, на кого падал жребий, отбывал солдатчину в продолжение 25 лет, а в случае какой-либо провинности и всю жизнь, – следовательно, его надолго, а то и навсегда, отрывали от своего гнезда и хозяйства, от своей деревни, от жены, матери и детей, от всех привычек, с которыми он сроднился, и бросали в среду еще более жестокую, чем была даже крепостническая среда того времени», – писала Водовозова.

Александр Иванович Герцен выражался более образно: «У русского солдата одна воля – неволя, одна прогулка – побег, один ответ – спина и одно убеждение, что жизнь его, как медная пуговица, не имеющая срока, принадлежит казне».

Но все же рекрутская повинность работала и как социальный лифт: отслужив срок, солдат становился лично свободным, а мог и получить чин в случае отличной службы или за героизм на поле боя. Находились крестьяне, которые были доведены до крайней степени отчаяния произволом помещиков и с радостью шли на военную службу. Писатель А.Н. Радищев приводит слова крепостного крестьянина о рекрутчине: «Если бы, государь мой, с одной стороны поставлена была виселица, а с другой глубокая река и, стоя между двух гибелей, неминуемо бы должно было идти направо или налево, в петлю или в воду, что избрали бы вы, чего бы заставил желать рассудок и чувствительность? Я думаю, да и всякий другой избрал бы броситься в реку, в надежде, что, приплыв на другой брег, опасность уже минется. Никто не согласился бы испытать, тверда ли петля, своей шеею. Таков мой был случай. Трудна солдатская жизнь, но лучше петли. Хорошо бы и то, когда бы тем и конец был, но умирать томною смертью, под батожьем, под кошками, в кандалах, в погребе, нагу, босу, алчущу, жаждущу, при всегдашнем поругании; государь мой, хотя холопей считаете вы своим имением, нередко хуже скотов, но, к несчастию их горчайшему, они чувствительности не лишены. Вам удивительно, вижу я, слышать таковые слова в устах крестьянина; но, слышав их, для чего не удивляетесь жестокосердию своей собратии, дворян?»

Рекрутский набор поставлял государству «не одних только строевых солдат, но также тысячи мастеровых и рабочих всякого рода, – писал Константин Дмитриевич Кавелин, – даже простых сторожей на крепостном праве, т. е. с правом заставлять их работать, без всякого или почти без всякого вознаграждения, за черствый кусок хлеба, за самое скудное содержание. Ежегодно тысячи людей отрываются от промыслов, от занятий, от сколько-нибудь независимой жизни, чтобы потерять, почти навсегда, всякую тень гражданских прав и гражданской свободы». По словам Кавелина, «тысячи людей распределялись в денщики, в мастеровые на заводах и фабриках, в рабочие баталионы и роты, в писаря, в казенные типографии, в служительские команды, в множество рабочих должностей, которые не представляют и тени военного назначения. Они тоже остаются казенными крепостными наследственно».

Историк и правовед Константин Дмитриевич Кавелин писал:

«Кантонисты, то есть новобранцы, это малолетние и несовершеннолетние сыновья нижних воинских чинов, сами принадлежавшие к военному званию, то есть к военному ведомству, и в силу своего происхождения обязанные к военной службе.

Трикраты счастливы они, если им доведется остаться до 17-ти или 20-ти лет где-нибудь в деревне и поступить на службу или в распоряжение начальства не с первой юности: по крайней мере они успеют сложиться физически. Но горе кантонистам, с детства поступающим в кантонистские школы и в разные выучки! Отданные в руки чиновников, они умирают толпами, а те из них, которые выдержат школу лишений и дурного обращения, созданную корыстолюбием, равнодушием или невежеством их начальства, возрастают без всякого нравственного образования, большею частью без всякого понятия о семействе и собственности, и выходят в жизнь безнравственными людьми, закаленными на всякое зло и достаточно обученными только для того, чтобы быть величайшими плутами и негодяями. После выучки (которую ни под каким видом нельзя назвать воспитанием) они распределяются в разные должности, мастерства, в технические заведения, в военные писаря, получая казенный паек, одежду и квартиру и самое ничтожное жалованье, и завися вполне, безотчетно, от своего начальства, которое нередко вгоняет их в гроб и работой, и неумеренными наказаниями. Дать военному писарю 300–400 розог – дело самое обыкновенное! Таким образом кантонист, поступивший на службу в какую бы то ни было нестроевую должность, есть вещь пишущая или работающая. Положение его безвыходно, безотрадно. Довольно сказать, что на капсюльное заведение, где постоянное обращение с ртутью убивает человека в 5, а по большей части в 8 лет, рабочие не нанимаются, а берутся из кантонистов! Нанимающийся, по крайней мере, идет на смерть добровольно, может хоть своему семейству выговорить какие-нибудь выгоды, а тут правительство осуждает людей на смерть – даром! Что мудреного, после всего сказанного, если из кантонистов почти всегда выходят самые отъявленные и бессовестные негодяи? Те из них, кои выдержат чистилище, т. е. лет 12 или 20 чуть-чуть не каторжной службы, становятся классными чиновниками[11] и поступают в разные мелкие должности, иные из них дослуживаются и до чинов покрупнее. Нетрудно себе представить, какие понятия и какую нравственность они приносят с собою в государственную службу».

Я.С. Башилов. Кантонист. 1892

Именно из кантонистов происходил революционер-народник Ипполит Никитич Мышкин (1848–1885). Это, без сомнения, был человек с надорванной психикой. Он родился в семье унтер-офицера и крепостной крестьянки в тот же год, когда умер его отец. В возрасте семи лет мальчика отдали в школу кантонистов. Принцип таких школ был жесток: девятерых забить – десятого выучить. Конечно, это до предела озлобило мальчика.

После окончания обучения Мышкин стал работать в Академии Генерального Штаба, затем стал стенографом при окружном суде в Москве. В 1873 году Ипполит Мышкин приобрел типографию, в которой стал выпускать антиправительственную литературу. Типографию разгромила полиция. Мышкин уехал в Швейцарию, потом вернулся и отправился в Сибирь, лелея безумный план освободить Чернышевского. Его арестовали и заключили в Петропавловскую крепость. Он постоянно скандалил с надзирателями, подвергался физическим наказаниям, потом бежал, но был схвачен… Несколько раз ему добавляли срок за участие во внутритюремных беспорядках. В конце 1884 года он бросил тарелкой в смотрителя тюрьмы, за что был предан военному суду и приговорен к смертной казни. Расстрелян 7 февраля 1885 года.

Именно из среды кантонистов происходил выдающийся русский гравер Лаврентий Авксентьевич Серяков, мастер ксилографии – гравюры на дереве. Его судьба – это пример того, как человек может выжить и остаться человеком, несмотря на самые тяжелые условия.

Серяков кардинально изменил взгляд на старинную гравировальную технику, считавшуюся лубочной, низкопробной. Благодаря его труду искусство гравюры на дереве заняло достойное место в ряду других видов искусства. За виртуозное мастерство Лаврентию Авксентьевичу Серякову было присуждено звание академика.

Серяков был рожден в одном из военных поселений, созданных по приказу графа Аракчеева. Военные поселения стали уродливым и неокупившимся проектом. Целью его было создание регулярной и малостоящей армии, но проект этот провалился, вызвав попутно целый ряд народных волнений.

Идея состояла в том, чтобы солдаты жили не в казармах, а в деревнях, подчиняющихся военному распорядку. По сигналу все должны были вставать, по сигналу принимать пищу, по сигналу заниматься теми или иными работами… Историк и правовед Кавелин писал об этом: «Нельзя без содрогания вспомнить, как образовались наши военные поселения: простых мужиков в один прекрасный день вдруг обстригли, обрили, одели по-военному и во всех подробностях домашнего и общественного быта подчинили военной дисциплине, военному начальству и военному суду! Страшный формализм, тупое, мелочное, несносное фельдфебельское педантство и казарменный наружный порядок и чистота, в применении к хозяйственным и административным делам, были бы смешны, если бы не были так притеснительны. Военные поселяне – это крепостные, военного ведомства. Вдобавок, их положение; бедственное и в материальном, и в нравственном отношении, никому, кроме чиновников и начальников, не приносит пользы: войско от него не выигрывает, а правительство положительно теряет, потому что обязано содержать многосложное и многочисленное управление, издержки на которое ничем не окупаются».

Крепостной мемуарист Александр Михайлович Никитенко видел такие военные поселения лишь со стороны, и они произвели на него жуткое впечатления. Он писал о волнениях, произошедших в селении Чугуево, где жили в основном казаки: «Когда до них дошла весть о намерении обратить их в военных поселенцев, между ними произошли смуты. Аракчеев, как известно, шутить не любил: в данном случае он явился настоящим палачом. Насчитывали более двадцати человек, насмерть загнанных сквозь строй. Других, забитых до полусмерти, было не счесть. Ужас как кошмар сдавил в своих когтях несчастных чугуевцев».

По приказу начальства поселенцев могли обязать сняться с места и отправиться в поход. В одном из таких походов, в дороге между Тульской и Калужской губерниями, и родился Лаврентий Серяков. Его мать на последнем месяце беременности следовала в обозе за полком в санях-розвальнях. Спускаясь в овраг, сани резко увеличили ход и потащили за собой лошаденку. Женщина испугалась, упала с саней и тут же в снегу родила. В ближайшем селе священник окрестил младенца.

Из Калужской губернии солдатская доля привела семью Серяковых в Новгородскую губернию, в село Перегино, откуда в конце 1830-го отца семейства отправили в польскую кампанию. Впрочем, жена и сын его мало сокрушались об этом. «Невеселые воспоминания остались у меня об отце, – писал Серяков. – Он был большой кутила и при том буйного характера. Бывало, придет пьяный, выгонит нас с матушкой из избы, и если не приютимся у кого-либо из соседей, то мокнем на дожде, мерзнем на холоде. Вообще мы перенесли от него много горя».

На седьмом году Лаврентий начал учиться. Учителем его стал унтер-офицер Остроумов, преподававший своим питомцам чтение, письмо, счет и начатки Закона Божьего.

В Перегино семилетний Лаврентий стал свидетелем жестокого холерного бунта 1831 года, когда невежественные крестьяне избивали и зверски убивали офицеров, священников, да и вообще всех, кто был им неугоден. Могло не поздоровиться и семье Серяковых, так как мать Лаврентия не любила сарафаны, предпочитая им юбки и кофты, а они считались барской одеждой. Но женщину вовремя предупредили, чтобы переоделась.

Многих офицеров избивали до смерти или до полусмерти. Учителя Лаврентия – унтер-офицера Остроухова тоже избили и полуживого привязали к столбу. «Ночью бунтовщики, по большой части пьяные, расхаживали по селу, пели песни и вообще были как бы в чаду от совершенных ими безумств. Закусывали они громадными обломками сахара, забрызганными человеческою кровью…», – вспоминал Серяков.

Конечно, бунт был подавлен, почти два года шло следствие, а потом Лаврентию пришлось быть свидетелем публичных казней и телесных наказаний: «одних приговорили к наказанию кнутом на так называемой кобыле, а других – к прогнанию шпицрутенами».

Серяков оставил нам жуткие воспоминания о том, как солдат наказывали кнутом и шпицрутенами. В настоящей книге часто будут упоминаться подобные наказания, применявшиеся к крепостным крестьянам, поэтому имеет смысл привести слова Серякова достаточно полно, чтобы читатель представлял себе, что ждало крестьянина или рекрута в случае неповиновения. Серяков описал всё очень подробно, без лишних эмоций, но достаточно натуралистично.

Наказываемого привязывали к «кобыле». «Кобыла – это доска, длиннее человеческого роста, дюйма в три толщины и в поларшина ширины; на одном конце доски вырезка для шеи, а по бокам – вырезки для рук, так что, когда преступника клали на кобылу, то он обхватывал ее руками, и уже на другой стороне руки скручивались ремнем; шея притягивалась также ремнем, равно как и ноги. Другим концом доска крепко врывалась в землю наискось, под углом. Кнут состоял из довольно толстой и твердой рукоятки, к которой прикреплялся плетеный кнут, длиною аршина полутора, а на кончик кнута навязывался 6-ти или 8-мивершковый, в карандаш толщиной, четырехгранный сыромятный ремень», – пишет Серяков.

Н.В. Орлов. Недавнее прошлое. (Перед поркой). 1904

Близ «кобылы» «прохаживались два палача, парни лет 25-ти, отлично сложенные, мускулистые, широкоплечие, в красных рубахах, плисовых шароварах и в сапогах с напуском. Кругом плаца расставлены были казаки и резервный батальон, а за ними толпились родственники осужденных. Около 9-ти часов утра прибыли на место казни осужденные к кнуту, которых, помнится, в первый день казни было 25 человек. Одни из них приговорены были к 101-му удару кнутом, другие – к 70-ти или 50-ти, третьи – к 25-ти ударам кнута. Приговоренных клали на кобылу по очереди, так что в то время, как одного наказывали, все остальные стояли тут же и ждали своей очереди. Первого положили из тех, которым было назначено 101 удар. Палач отошел шагов на 15 от кобылы, потом медленным шагом стал приближаться к наказываемому; кнут тащился между ног палача по снегу; когда палач подходил на близкое расстояние от кобылы, то высоко взмахивал правою рукою кнут, раздавался в воздухе свист и затем удар. Палач опять отходил на прежнюю дистанцию, опять начинал медленно приближаться и т. д».

Серяков пишет: «Наивно – детскими, любопытными глазами следил я за взмахами кнута и взглядывал на спину казнимых: первые удары делались крест на крест, с правого плеча по ребрам, под левый бок, и слева направо, а потом начинали бить вдоль и поперек спины. Мне казалось, что палач с первого же раза весьма глубоко прорубал кожу, потому что после каждого удара он левою рукой смахивал с кнута полную горсть крови. При первых ударах обыкновенно слышен был у казнимых глухой стон, который умолкал скоро; затем уже их рубили как мясо…

Во время самого дела, отсчитавши, например, ударов 20 или 30, палач подходил к стоявшему тут же на снегу полуштофу, наливал стакан водки, выпивал и опять принимался за работу. Все это делалось очень, очень медленно. При казни присутствовали священник и доктор. Когда наказываемый не издавал ни стона, никакого звука, не замечалось даже признаков жизни, тогда ему развязывали руки и доктор давал нюхать спирт. Когда при этом находили, что человек еще жив, его опять привязывали к кобыле и продолжали наказывать».

Серяков объясняет и что такое шпицрутены: это палка, в диаметре несколько менее вершка, в длину – сажень; это гибкий, гладкий лозовый прут. В описанном Серяковым эпизоде подавления холерного бунта таких прутьев нарублено было бесчисленное множество, многие десятки возов. Чтобы чиновники точно знали, какой толщины рубить прутья, им присылали образцы. Серяков вспоминал: «Что же касается до шпицрутенов, то я вполне ясно помню, что два экземпляра их, для образца, были присланы… в канцелярию округа из Петербурга. Эти образцовые шпицрутены были присланы, как потом мне рассказывали, при бумаге, за красною печатью, причем предписывалось изготовить по ним столько тысяч, сколько потребуется».

В те годы никому и в голову не приходило, что детей следует оградить от подобного зрелища, и юный Серяков вместе с другими мальчишками бегал смотреть на жуткую расправу. Тем более что по месту казни целый день бил барабан и играла флейта: «На… плацу, за оврагом, два батальона солдат, всего тысячи в полторы, построены были в два параллельных друг другу круга, шеренгами лицом к лицу. Каждый из солдат держал в левой руке ружье у ноги, а в правой – шпицрутен. Начальство находилось посредине и по списку выкликало – кому когда выходить и сколько пройти кругов, или, что то же, получить ударов. Вызывали человек по 15 осужденных, сначала тех, которым следовало каждому по 2000 ударов. Тотчас спускали у них рубашки до пояса; голову оставляли открытою. Затем каждого ставили один за другим – гуськом, таким образом: руки преступника привязывали к примкнутому штыку так, что штык приходился против живота, причем, очевидно, вперед бежать было уже невозможно; нельзя также и остановиться или попятиться назад, потому что спереди тянут за приклад два унтер-офицера. Когда осужденных устанавливали, то под звуки барабана и флейты они начинали двигаться друг за другом. Каждый солдат делал из шеренги правой ногой шаг вперед, наносил удар и опять становился на свое место. Наказываемый получал удары с обеих сторон, поэтому каждый раз голова его, судорожно откидываясь, поворачивалась в ту сторону, с которой следовал удар. Во время шествия кругом… слышны были только крики несчастных: «братцы! помилосердствуйте, братцы, помилосердствуйте!» Если кто при обходе кругов падал и далее не мог идти, то подъезжали сани, розвальни, которые везли солдаты; клали на них обессиленного, помертвевшего и везли вдоль шеренг; удары продолжали раздаваться до тех пор, пока несчастный ни охнуть, ни дохнуть не мог. В таком случае подходил доктор и давал нюхать спирту. Мертвых выволакивали вон, за фронт. Начальство зорко наблюдало за солдатами, чтобы из них кто-нибудь не сжалился и не ударил бы легче, чем следовало. При этой казни, сколько помню, женщинам не позволялось присутствовать, а, по приказанию начальства, собраны были только мужчины, в числе которых находились отцы, братья и другие родственники наказываемых. Всем зрителям довелось пережить страшные, едва ли не более мучительные часы, чем казнимым. Но мало того. Были случаи, что между осужденными и солдатами, их наказывающими, существовали близкие родственные связи: брат бичевал брата, сын истязал отца…»

При императрице Елизавете развилась торговля крепостными крестьянами: их могли продавать с землей или без, целыми семьями или каждого по отдельности.

«Не только дворяне торговали людьми, но и мещане и зажиточные мужики, записывая крепостных на имя какого-нибудь чиновника или барина, своего патрона. Своих людей не позволялось только убивать; зато слова: «Я купил на днях девку или продал мальчика, кучера, лакея», – произносились так равнодушно, как будто дело шло о корове, лошади, поросенке», – вспоминал цензор Александр Васильевич Никитенко, в юности – крепостной крестьянин графа Шереметева.

Действовали даже специальные невольничьи рынки, где людей продавали, словно скот, нацепив им на лбы ярлыки с указанием цены и профессиональных навыков. В пушкинские времена один такой рынок находился против Владимирского собора, другой – рядом с Поцелуевым мостом через Мойку. Рынки для продажи людей имелись также на Лиговском канале, у Кокушкина моста и в Коломне. На Сенной площади существовал специальный «пятачок» для торговли людьми, он назывался «рабий рынок».

Радищев, неоднократно бывший свидетелем продажи крепостных, описал это гнусное торжище. В его повести продавали с молотка имущество промотавшегося помещика: дом и целую семью крепостных. Писатель приводит и примерный текст объявлений, которые публиковались в газетах по таким случаям: «Сего… дня пополуночи в 10 часов, по определению уездного суда или городового магистрата, продаваться будет с публичного торга отставного капитана Г… недвижимое имение, дом, состоящий в… части, под №…, и при нем шесть душ мужеского и женского полу; продажа будет при оном доме. Желающие могут осмотреть заблаговременно».

Далее Радищев продолжает: «На дешевое охотников всегда много. Наступил день и час продажи. Покупщики съезжаются. В зале, где оная производится, стоят неподвижны на продажу осужденные.

Старик лет в 75, опершись на вязовой дубинке, жаждет угадать, кому судьба его отдаст в руки, кто закроет его глаза. С отцом господина своего он был в Крымском походе, при фельдмаршале Минихе; в Франкфуртскую баталию он раненого своего господина унес на плечах из строю. Возвратясь домой, был дядькою своего молодого барина. Во младенчестве он спас его от утопления, бросясь за ним в реку, куда сей упал, переезжая на пароме, и с опасностью своей жизни спас его. В юношестве выкупил его из тюрьмы, куда посажен был за долги в бытность свою в гвардии унтер-офицером. Старуха 80 лет, жена его, была кормилицею матери своего молодого барина; его была нянькою и имела надзирание за домом до самого того часа, как выведена на сие торжище. Во все время службы своей ничего у господ своих не утратила, ничем не покорыстовалась, никогда не лгала, а если иногда им досадила, то разве своим праводушием.

Женщина лет в 40, вдова, кормилица молодого своего барина. И доднесь чувствует она еще к нему некоторую нежность. В жилах его льется ее кровь. Она ему вторая мать, и ей он более животом своим обязан, нежели своей природной матери. Сия зачала его в веселии, о младенчестве его не радела. Кормилица и нянька его были его воспитанницы. Они с ним расстаются, как с сыном.

Молодица 18 лет, дочь ее и внучка стариков… Детина лет в 25, венчанный ее муж…»

Дабы еще более подчеркнуть несправедливость происходящего, писатель делает молодую крестьянку жертвой насилия со стороны барина. На ее руках – младенец – «плачевный плод обмана или насилия, но живой слепок прелюбодейного его отца».

Всех этих людей продают с молотка. Все они совершенно бесправны, не исключая младенца – потомка, быть может, знатного рода. «Едва ужасоносный молот испустил тупой свой звук и четверо несчастных узнали свою участь, – слезы, рыдание, стон пронзили уши всего собрания. Наитвердейшие были тронуты…» – пишет Радищев.

Радищев сравнивал торговлю крепостными в России и чужестранный обычай продажи черных невольников – и не находил различий. За свое безоговорочное осуждение крепостничества писатель был назван императрицей «бунтовщиком хуже Пугачева», арестован и отправлен в ссылку.

На ярмарках порой устраивали аукционы, где крепостных продавали с молотка. Лишь в 1771 г. Екатерина II запретила продажу крестьян на ярмарках. Наверное, это решение было принято потому, что ярмарки часто посещали иностранцы и воспринимали подобные аукционы как свидетельство «русской дикости». Хотя, справедливости ради, надо указать, что даже в кичившейся своей прогрессивностью Британской империи работорговля была запрещена лишь в 1806 году, а полностью рабство в колониях было отменено в 1838-м.

Но вернемся к российским «рабьим рынкам»! Молодых привлекательных девиц продавцы старались принарядить перед продажей: часто их покупали для постельных утех. Некоторые помещики даже делали из торговли людьми нечто вроде бизнеса: отбирая самых красивых девочек десяти – двенадцати лет, они обучали их музыке, танцам, шитью, причесыванию и прочим вещам, а в пятнадцать лет перепродавали – в горничные или в любовницы. Аналогичной «дрессировке» подвергались и мальчики – только учили их разным ремеслам. Обучение крепостного ремеслу стоило гроши, но зато цена на него возрастала втрое.

К.В. Лебедев. Продажа крепостных с аукциона. 1910

Крестьяне и крестьянки до такой степени свыкались со своим угнетенным положением, что нисколько не противились своей участи. Устав стоять на солнцепеке, они даже могли сами себя рекламировать, крича: «Купи нас, купи!» Им было все равно, кому служить.

Ни продавцы, ни покупатели не стеснялись происходящего.

Объявлениями о таких продажах пестрела газета «Ведомости»: «Продается девка и поезженная карета», «В приходе церкви св. Николая Чудотворца, в школе продается собою видная и к исправлению горничной работы способная девка и хорошо выезженная лошадь».

За молодую девушку обычно просили 25 рублей, за хорошего работника – 40 рублей, старики шли совсем дешево – по 30–50 копеек, а дети и того дешевле – по гривеннику. К сравнению: породистый борзой щенок стоил около трех тысяч рублей. Порой продавали мужа от жены, жену от мужа.

Помещики часто продавали своих крепостных крестьян «на вывоз». Например, при заселении Крыма. Даже сам Суворов, «отец солдатам», деловито писал своему знакомому: «Многие дворовые ребята у меня так подросли, что их женить пора. Девок здесь нет, и купить их гораздо дороже, нежели в вашей стороне; купи для них четыре девки от четырнадцати до восемнадцати лет, лиц не очень разбирай, лишь бы были здоровы».

Годы шли, а в отношении продаж крепостных почти ничего не менялось. Продажа людей «на своз» в другие губернии была самым рядовым явлением.

Грамотный крепостной Фёдор Бобков, оставивший нам записки о своей жизни, цитирует объявление из газеты «Полицейский листок»: «Продаются муж повар 40 лет, жена прачка и дочь, 16 лет, красивая, умеющая гладить и ходить за барыней». Бобков добавляет: «Я догадался, что это девушка Аполлинария, знакомых господ. Барин раньше ни за что не соглашался ее продать, а теперь, вероятно, уже надоела, или он нашел новую и продает».

Но бывало и хуже. Так, в архиве Пензенской области есть сведения о помещике Барышникове. На него жаловались две крестьянки – Анна и Авдотья Купряшины. У каждой он продал по четыре сына, оставив матерей без всякой опоры в старости. Но Барышникова это мало беспокоило: старым и больным крестьянам он давал вольные, чтобы о них не заботиться, и тем самым обрекал этих людей на нищенство.

Впрочем, продажа – это еще не самое худшее, что могло случиться с крепостным. Его могли поставить на кон в азартной игре и проиграть. Так случилось с Авдотьей Григорьевой, уроженкой Калужской губернии, родившейся в 1786 году.

Лет до десяти она жила в деревне, в крестьянской семье «счастливая, беззаботная, бегала по улице босая, в одной рубашонке». И вот однажды в их дом вошел староста и сказал:

– Ну, дядя Григорий, недобрую весть я принес тебе. Сейчас получен мною от барина приказ: немедленно привезти к нему твою Дуняшку. Там, слышь, бают, что он проиграл ее в карты другому барину.

Уже в пожилом возрасте Авдотья вспоминала: «Одно мгновение все смотрят на него, разинув рты. Потом подымается горький плач, сбегается вся деревня, и начинают причитать надо мной как над покойницей. Судьба сразу дала мне понять, что я не батюшкина и не матушкина, но барская, и что наш барин, живя от нас за сотни верст, помнит всех своих крепостных, не исключая и ребятишек. Но барской воле противиться нельзя, от господ некуда убежать и спрятаться, и потому, снарядив меня бедную, отдали старосте. Оторвали меня малую от родителей и насильно повезли в неволю. Дорогою я плакала, а встречные с нами сильно негодовали на господ».

К счастью, барыня, госпожа Шестакова, к которой она поступила в услужение, была добрая и девочку не обижала. Некоторое время спустя во двор барской усадьбы пришла мать Авдотьи, сердце которой не выдержало разлуки с дочерью. Растроганная госпожа Шестакова хотела выкупить у помещика и мать, чтобы воссоединить семью, но барин запросил такую огромную цену, что ей пришлось отказаться от этой идеи.

По мнению большинства историков, период правления Екатерины II – это худшее время по отношению к крестьянам, но в то же время и пик расцвета дворянства. Своим фаворитам Екатерина II активно дарила земли вместе с прикрепленными к ним крестьянами. Историки подсчитали, что за время своего правления Екатерина раздарила более 850 тысяч государственных крестьян.

Она распространила крепостное право на новые территории – туда, где его никогда не было. Конечно, это вызывало протесты. В конце 1780-х годов только на Левобережной Украине произошло около полусотни массовых крестьянских волнений. Самым мощным, наверное, было Турбаевское восстание, длившееся несколько лет – с 1789-го по 1793-й. Центром восстания стало село Турбаи Градижского уезда Екатеринославского наместничества.

В начале XVIII века жители этого села считались вольными казаками, но затем по указу Екатерины в 1776 году их превратили в крепостных крестьян и отдали во владение помещикам Базилевским.

Поначалу турбаевцы пытались добиться правды законными способами, но Сенат признал казацкие права лишь за 76 селянами из двух тысяч. Это вызвало возмущение. В январе 1789 года они отказались идти на барщину и платить оброк.

В мае в село прибыли чиновники с войсковой командой под предлогом рассмотрения «дела о казачестве турбаевцев». Турбаевцы заявили: «…мы хотим, чтоб нас суд сделал всех казаками по нашему показанию, иначе ж сколько суд ни жить в селе и чего ни требовать от нас будет – мы не послушаем, хоть все пропадем, а не поддадимся никому и никакой команде, разве всем царством придут нас брать».

Чиновники попытались арестовать главарей, но наткнулись на вооруженное сопротивление.

В одном из донесений киевского наместника Корбе малороссийскому генерал-губернатору так сообщалось о начале восстания: «Но вдруг стала наполнена вся улица народом с разными орудиями, к убийству приготовленными, как то: пиками, косами, ружьями и тому подобными, и число их умножалось бабами и обоего пола малолетними, и сколь скоро сделан крик напасть на суд, столь отважно и поспешно поступили на то: в избе, где суд помещался, выбив окошки и войдя в оную, всех канцелярских служителей и всех, кто при суде ни случился, били нещадным смертным огнем. И в то же самое время, другою толпою отделясь в двор помещиков Базилевских и обхватя покои, и выбив окошки, в оные и в двери войдя, его, Корбе чувствительно палками били и, под свой караул взяв, из дому повели. Обеих же помещиков Базилевских и сестру их, девицу, до смерти убили».

Действительно, помещики Иван, Степан и Мария Базилевские были забиты до смерти. Под угрозой такой же расправы турбаевцы добились от судейских чиновников и советника Корбе расписки, что все они «добровольно переведены в казаки».

Об этих событиях в народе было сложено несколько песен. «Малороссияне, как известно, народ поэтический и любят перекладывать на песнь всякое мало-мальски интересующее их событие или происшествие», – говорил о своем народе бывший крепостной А.В. Никитенко. Вот одна из тех песен, в которой говорится именно о расправе над помещиками:

Самоуправление в селе Турбаи продержалось целых четыре года: русское правительство было занято войнами с Турцией. Лишь в июне 1793-го в село вступили карательные войска с двумя пушками. Расправа была жестокой. Руководителей повстанцев – Степана и Леонтия Рогачки, Мусия и Манойло Пархоменко, Павла Олеференко, Василия Назаренко и Григория Величко – суд приговорил к смертной казни, которую затем заменили 100 ударами плетью каждому и пожизненными каторжными работами в Тобольске.

Всего к различным мерам наказания суд приговорил около двухсот человек, в том числе 14 женщин.

Стремясь уничтожить даже память о восстании, Екатерина приказала переименовать село Турбаи в Скорбное, а крестьян переселила в степи Херсонской и Таврической губерний.

«Лучшей судьбы, чем у наших крестьян у хорошего помещика, нет во всей вселенной», – утверждала Екатерина II.

Пётр Петрович Семёнов-Тян-Шанский[14], родившийся в 1827 году, описывал своего деда как пример идеального помещика екатерининского времени. При этом он ничуть не скрывал достаточно неприятных отрицательных черт, свойственных каждому крепостнику. Вот что он писал: «Дед мой вставал летом с зарею и на своих беговых дрожках бывал уже в поле при выходе крестьян на работы. Управителей имениями он не держал. Ближайшими помощниками его были сельские старосты, но кроме того при нем обыкновенно состоял какой-нибудь смышленый юноша, которого он посылал со своими приказаниями. Это был тот тип объездчика или полевого приказчика, из которого впоследствии вырабатывались хорошие управляющие.

Чуждый всякому лицеприятию и фаворитизму, дед мой строго преследовал неисполнение крестьянами наложенных на них законом обязанностей. Барщина под его личным неустанным наблюдением исполнялась безукоризненно. Но при ежедневном наряде на работы дед мой соблюдал строгую справедливость в распределении дней между барщиною и крестьянскими рабочими днями, неусыпно заботясь о том, чтобы в страдную пору крестьяне успевали вовремя справиться одинаково и с барщиною, и с уборкою своего хлеба, и вообще со своими полевыми работами. К неизбежным, по тогдашним понятиям, телесным наказаниям дед мой прибегал редко, да и не имел к тому повода, так как крестьяне, при постоянном его наблюдении за полевыми работами, привыкли исполнять их исправно. Но в особенности ценили крестьяне отношение к ним моего деда во время случайных и стихийных бедствий. Падала ли у крестьянина единственная лошадь или корова, разваливалась ли у него изба или печь, весь ущерб пополнялся им непосредственно и немедленно. Всего же более проявлялась его заботливость в годы полных неурожаев, случавшихся неминуемо средним числом раз в семь лет. Дед хорошо знал всех домохозяев, у которых были хлебные запасы прошлых годов, хранившиеся на их гумнах, а для тех, у кого их не было, у деда были всегда достаточные запасы хлеба, и он не допускал, чтобы его крестьяне, как у других, ходили с женами и детьми целыми толпами нищенствовать по тем деревням и селам, где случайно урожай был достаточный. Все те крестьяне, которые не сохранили на своем гумне скирдов с хлебом от лучших урожаев, получали муку от деда, не допускавшего употребление того ужасного, черного, плотного, землистого на вид хлеба, который приготовлялся из лебеды с примесью желудей, дубовой коры, мякины и даже чернозема и разных других суррогатов и который вообще был очень распространен в нашей местности в голодные годы.

Во внутреннюю жизнь своих крестьян дед мой мало вмешивался, не позволял себе, как многие соседние помещики, принудительных браков, производимых ими по необузданному произволу, а иногда даже в виде насмешки, глумления или забавы.

Разверстка земель, выбор причитающихся домохозяевам на каждое тягло полос в каждом поле (при трехпольной системе) предоставлялись дедом миру, т. е. сельскому сходу, так же, как распределение долей в покосах. Что же касается до мелких споров и в особенности ссор между крестьянами, по которым приносились помещику жалобы, то дед мой обращал их всегда к суду стариков, причем в важнейших случаях они решались в присутствии самого деда».

«Такой тип хозяйства как нельзя более соответствовал как потребностям лучших из дворян-помещиков, так и понятиям и интересам крепких земле крестьян», – заключает Семёнов-Тян-Шанский, но в то же время добавляет: «…несмотря на то, что крестьяне в имениях деда никогда не нуждались в насущном хлебе и имели достаточное количество лошадей и скота, а часто даже и запасы собственного хлеба в скирдах, они жили тесно и грязно к своих курных избах, не имевших дымовых труб».

А вот Андрей Парфёнович Заблоцкий-Десятовский – русский государственный деятель, статистик и экономист, член Государственного совета – описывал жизнь крепостного крестьянства куда более мрачно: «…В голодные зимы положение крестьянина и его семьи ужасно. Он ест всякую гадость. Желуди, древесная кора, болотная трава, солома, всё идет в пищу. Притом ему не на что купить соли. Он почти отравляется; у него делается понос, он пухнет или сохнет; являются страшные болезни. Еще могло бы пособить молоко, но он продал последнюю корову, и умирающему часто, как говорится, нечем душу отвести. У женщин пропадает молоко в груди, и грудные младенцы гибнут как мухи. Никто и не знает этого потому, что никто не посмеет писать или громко толковать об этом; да и многие ли заглядывают в лачуги крестьянина? А ведь то не секрет, что голодные годы не суть явления редкие; они, напротив, появляются периодически».

Он считал, что «все попечения помещика о своем крестьянине ограничиваются только сохранением его физической силы, нужной для обрабатывания земель. До обогащения крестьянина, составления у него капитала, никому нет дела».

К сожалению, «идеальных» помещиков было немного. «О! горе нам, холопем, за господами жить! И не знаем как их свирепству служить!» – дошли до нас строки «Плача холопов» XVIII века. И даже императрица Екатерина в записках, написанных ею для самой себя, отмечала: «Предрасположение к деспотизму… прививается с самого раннего возраста к детям, которые видят, с какой жестокостью их родители обращаются со своими слугами. Ведь нет дома, в котором не было бы железных ошейников, цепей и разных других инструментов для пытки при малейшей провинности тех, кого природа поместила в этот несчастный класс, которому нельзя разбить свои цепи без преступления. Едва посмеешь сказать, что они такие же люди, как мы, и даже когда я сама это говорю, я рискую тем, что в меня станут бросать каменьями; чего я только не выстрадала от этого безрассудного и жестокого общества… Я думаю, не было и двадцати человек, которые по этому предмету мыслили гуманно и как люди… Я думаю, мало людей в России даже подозревали, чтобы для слуг существовало другое состояние, кроме рабства».

Не подозревала об этом и Дарья Николаевна Салтыкова, в девичестве Иванова (1730–1801) – богатейшая русская помещица, вошедшая в историю как мучительница и убийца нескольких десятков крепостных крестьян.

Юность и молодость Дарьи Ивановой были типичны для женщины ее сословия: получила домашнее воспитание, была выдана замуж, родила двух сыновей. А в возрасте всего лишь 25 лет она овдовела.

Первое время всё шло чин чином: барыня ездила на богомолье, подавала нищим, втихомолку завела любовника – Николая Андреевича Тютчева. А вот потом Тютчев ее бросил. И после этого Дарья Николаевна словно помешалась и принялась немилосердно мучить своих крепостных. Это не было редкостью для того времени: сечь крепостных по любому поводу было в обычае у русских помещиков, однако свирепость Дарьи Салтыковой превзошла все пределы, она стала убийцей.

Следствие установило, что Салтыкова, в продолжение лет 10 или 11, погубила своих людей «с лишком сто душ» и преимущественно женского пола; в том числе были девочки лет 11 и 12. Гнев Салтыковой каждый раз происходил только от одной причины – за нечистое мытье платья или полов.

Обычно побои Салтыкова наносила собственноручно скалкой, вальком, палкой или поленом. Часто, по ее приказу, конюхи и гайдуки наказывали крестьян розгами, батогами, кнутом и плетьми. Побои эти были столь жестоки, что обычно заканчивались смертью несчастных жертв.

С.А. Виноградов. Нищие. 1899

Иные наказания производились с особенным тиранством. Так, у одной женщины Салтыкова опалила на голове все волосы; другого человека била об стену головой, обливала ему голову кипятком из чайника и брала за уши раскаленными щипцами для завивки волос. Одну девку приказала в октябре месяце загнать кнутом в воду по горло, где она пробыла четверть часа, а другую девку сама скинула с крыльца. Все эти люди вскоре после истязаний померли.

Описанные убийства происходили или в московском доме Салтыковой, или в подмосковном ее селе Троицком, Подольского уезда. В Москве же она имела собственный дом в Кузнецкой улице, в приходе церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы, что на Сретенке.

Кроме собственных людей Салтыковой, служивших ей в качестве палачей, тиранства ее покрывали священники, как московский, так и сельский – погребая убитых как умерших от болезней.

Впрочем, случалось, что священники не соглашались погребать некоторых жертв: тогда Салтыкова приказывала хоронить их ночью в лесу, близ своей подмосковной усадьбы, а управляющий ее в таких случаях подавал явочное прошение, что те люди будто бежали.

В 1762 году двум крестьянам – Савелию Мартынову и Ермолаю Ильину – удалось подать на нее жалобу самой императрице Екатерине II, которая только что взошла на престол. Это была уже 22-я жалоба, поданная крепостными на помещицу. Однако все ранее поданные местным властям жалобы перенаправлялись самой помещице-садистке, которая вершила над жалобщиками расправу.

Полицейские власти благоволили Салтыковой. Вытребованные юстиц-коллегией из полиции прежние дела, начавшиеся по жалобам на жестокости Салтыковой, все оказались решенными в ее пользу или оставлены вовсе без решения. Жалобщиков же наказывали кнутом, а некоторых сослали в Сибирь или отдали самой Салтыковой на расправу. Местные власти угождали Салтыковой, с одной стороны, из уважения к знатности ее рода, а с другой – из-за подарков, на которые она не имела причины скупиться, обладая значительным по тогдашнему времени состоянием. За Салтыковой числилось более 600 душ крестьян в губерниях: Вологодской, Костромской и Московской.

Но Екатерина II решила использовать дело в качестве показательного процесса. Она назначила действительно независимое расследование, которое продлилось целых шесть лет. Подозрительных смертей и таинственных исчезновений крепостных в поместье Салтычихи насчитали вдоволь – 138 случаев. Доказать точно удалось 38 (36 женщин и два мужчины), а еще 26 посчитали доказанными не вполне.

Приговор Дарье Салтыковой вынесла сама Екатерина, отказавшаяся признать злобную убийцу женщиной и назвавшая ее «уродом рода человеческого».

Указ ее императорского величества гласил: «Вдова Дарья Николаева, которая по следствию в юстиц-коллегии оказалась, что немалое число людей своих мужского и женского полу, бесчеловечно, мучительски убивала до смерти, за что по силе всех законов приговорено казнить ее смертию, о чем от сената ее императорскому величеству поднесен был доклад. Но ее императорское величество, взирая с крайним прискорбием на учиненные ее бесчеловечные смертные убийства, и что она по законам смертной казни подлежала, от той приговоренной смерти ее Дарью освободить, а вместо смерти повелеть соизволила:

1-е. Лишить ее дворянского названия, и запретить во всей Российской империи, чтоб она ни от кого, никогда, ни в каких судебных местах и ни по каким делам впредь именована не была названием рода ни отца своего, ни мужа.

2-е. Приказать в Москве в нарочно к тому назначенный и во всем городе обнародованный день вывести ее на первую площадь, и поставя на эшафот прочесть пред всем народом заключенную над нею в юстиц-коллегии сентенцию, с исключением из оной, как выше сказано, названия родов ее мужа и отца, с присовокуплением к тому того ее императорского величества указа, а потом приковать ее стоящую на том же эшафоте к столбу, и прицепить на шею лист с надписью большими словами: мучительница и душегубица.

3-е. Когда она выстоит целый час на том поносительном зрелище, то чтоб лишить злую ее душу в сей жизни всякого человеческого сообщества, а от крови человеческой смердящее ее тело предать собственному промыслу Творца всех тварей, приказать, заключа в железы, отвести оттуда ее в один из женских монастырей, находящийся в Белом или Земляном городе, и там подле которой ни есть церкви посадить в нарочно сделанную подземельную тюрьму, в которой по смерть ее содержать таким образом, чтоб она ниоткуда в ней свету не имела. Пищу ей обыкновенную старческую подавать туда со свечею, которую опять у ней гасить, как скоро она наестся. А из того заключения выводить ее во время каждого церковного служения в такое место, откуда бы она могла оное слышать, не входя в церковь. Что с нею Дарьею и исполнено, и по учинении объявленной экзекуции в железы заключена, и посажена в сделанную в Ивановском девичьем монастыре подземельную тюрьму. А чтоб о всем вышеописанном всяк был известен, и во всяких судебных местах, и по касающимся с нею делам родами отца и мужа ее не писать и не называть, а именовать: Дарья Николаева дочь. Сообщники же ее, дворовые люди, которые в смертных убийствах с нею участие имели, и поп, который оные тела заведомо погребал, по снятии с него священнического сана, наказаны кнутом с вырезанием ноздрей и постановлением знаков сосланы в Нерчинск в вечную работу. И о том во исполнение предписанного ее императорского величества высочайшего указа Правительствующий Сенат приказали: во всем государстве публиковать печатными указами, что чрез сие и публикуется».

Салтычиху лишили дворянства и на долгих 11 лет заперли в подвальной камере Ивановского монастыря, запретив какое бы то ни было общение с людьми и даже свет. Только на время приема пищи ей выдавали крохотный огарок. После наказание было смягчено, и еще 22 года Салтычиха провела в камере с окном. Покаяться она отказалась.

Дело Салтычихи разбудило Россию, крестьяне других зверей-помещиков тоже принялись жаловаться в надежде, что и на их мучителей найдут управу. Но Екатерина не могла пойти против дворян: она прекрасно понимала, что именно дворянство – опора ее царствованию. И тогда она приняла указ в 1765 году, по которому крепостным крестьянам запрещалось жаловаться на владельца.

Екатерина прекрасно видела и понимала страдания народа, но также понимала она и то, что не в силах исправить положение: ее вельможи, ее приближенные этого не поймут. Запретив крепостным жаловаться на своих помещиков, она продолжила взывать к милосердию помещиков.

Именно императрица стала первой, кто в периодической печати коснулся темы жестокого обращения с крепостными. В 1769-м году, в апреле, в 13-м листе журнала «Всякая всячина» вышла небольшая статья без названия. Обычно ее именуют по первой строчке: «Мне скучилося жить в наемных домах». То есть наскучило, надоело. Именно поэтому герой статьи купил свой дом. И тут же столкнулся с неприятностями: с одной стороны сосед рыл колодец слишком близко к стене дома, рискуя ее обрушить. А с другой стороны другой сосед порол своих крепостных. «Превеликий крик» несчастных тревожил автора статьи. Он спросил: как часто происходит наказание? И получил ответ: каждый день, кроме воскресений и господских праздников.

На того соседа, что грозил обрушить стену, можно было найти управу через суд. А вот на злого помещика управы не было. Автору оставалось только взывать к христианскому милосердию.

Надо признать, что усилия императрицы всё же некоторые, хотя и скудные плоды дали. Просвещенные дворяне осознали, что садистское истязание крепостных достойно осуждения.

Баснописец конца XVIII века Александр Ефимович Измайлов, изображая дурного злого помещика, дал ему говорящую фамилию Негодяев и вложил в его уста такое напутствие молодому помещику: «…передери их всех хорошенько… спусти им со спины до пят кожу; лучше будут служить своему барину и беречь его здоровье. Если же ты высек их уже прежде, так нет нужды – высеки их в другой раз, то за себя, а то за меня».

Надо сказать, что в царствование Екатерины некоторые слишком уж жестокие помещики могли понести наказание за свои зверства. Конечно, наказания эти были по большей части смехотворны. Дворянку Морину, убившую свою крепостную, Екатерина присудила: «Посадить на 6 недель на хлеб и на воду и сослать в женский монастырь на год в работу». По решению Екатерины белозерские помещики Савины за убийство крестьянина посажены в тюрьму на полгода и потом преданы церковному покаянию. Капитанша вдова Кашинцева за прижитие с человеком своим младенца и несносное телесное наказание служанки, от которого та повесилась, приговорена была на шесть недель в монастырь на покаяние. Жена унтер-шахмейстера Гордеева была присуждена к содержанию месяц в тюрьме и церковному покаянию за истязание своей дворовой, от которого та скоро умерла. Сенат при этом приказал взять с нее подписку, чтоб она вперед от таких наказаний удержалась; но императрица переменила сенатское решение и написала: отдать ее мужу, с тем чтоб он ее впредь до такой суровости под своим ответом не допускал.

По известиям о дурном обращении со своими крепостными генерал-майорши Храповицкой Сенат получил именной указ определить опекуна, который бы, отобрав, от кого надлежит, о ее доходах сведение, принял дом ее в свое содержание и определил людям ее такое пропитание и одежду, которых бы без излишества довольно было, а остальное отдавать ей на содержание, и чтоб оные люди в случае их преступления наказанием зависели от него, сохраняя притом должное от них ей почтение и повиновение.

Из этой серии мягких наказаний выбивается дело отставного капитана Турбина, который был лишен дворянства, чинов, фамилии, выведен на эшафот, положен на плаху, заклеймен и сослан вечно в работу за убийство крепостной своей девушки. Очевидно, имело место зверское убийство с отягчающими обстоятельствами.

Императрица Екатерина Великая доподлинно знала, сколь чудовищна бывает жестокость помещиков, граничащая с безумством. Она вспоминала указ Петра I от 1722 года[15], который постановил, чтобы «безумные и подданных своих мучащие были под смотрением опекунов» – то есть уравнял маниакальную жестокость помещиков и помрачение рассудка. «По первой статье сего указа чинится исполнение, а последняя для чего без действа осталась, не известно», – сетовала Екатерина.

Безумных помещиц, подобных Салтычихе, было немало. Чудовищной жестокостью «прославилась» княгиня Александра Козловская. О ней сведений меньше, потому что никакого следствия по делу о ее бесчинствах не было. Рассказал о ее гнусностях француз, долгое время живший в России, Шарль Франсуа Массон. Он пробыл в России примерно с 1789 года, когда начал службу у графа Салтыкова адъютантом, и до 1796 года, когда его выдворил в Курляндию Павел I; причем жена и дочка мемуариста остались в России.

По словам Массона, княгиня Александра Владимировна Козловская, дочь генерал-поручика князя Долгорукова, «олицетворяла в себе понятие о всевозможных неистовствах и гнусностях». «Это была женщина громадных размеров по росту и тучности, и похожа на одного из сфинксов, находимых… среди памятников Египта», – записал в своих воспоминаниях Массон.

Ее семейная жизнь не сложилась: выдали ее замуж без всякой любви за человека, который ей вовсе не нравился, – низкорослого и щуплого князя Якова Алексеевича Козловского. Так что вместе они смотрелись довольно комично. Да и характерами они друг другу не подходили: Александра Владимировна была женщиной грубой, властной и громкоголосой, а Яков Алексеевич, напротив, отличался тихим нравом, любил подолгу сидеть в домашней библиотеке или гулять по парку. Однако дети у них родились. Детям наняли гувернантку – миловидную, добрую француженку, которая покорила сердце князя. Князь поселил любовницу во флигеле, и она родила ему еще четверых детей. Александра Владимировна гневалась, устраивала супругу скандалы, и он предпочел съехать из фамильной усадьбы вместе с любовницей и незаконнорожденными детьми. Александра Козловская осталась в усадьбе одна. Свою злобу и досаду она вымещала на крепостных: наказания, которым княгиня подвергала своих слуг, носили характер извращенной жестокости. Она приказывала раздевать людей догола и натравливала на них собак. Массон писал о том, как она наказывала своих служанок: «Прежде всего, несчастные жертвы подвергались беспощадному сечению наголо; затем свирепая госпожа, для утоления своей лютости, заставляла класть трепещущие груди на холодную мраморную доску стола и собственноручно, со зверским наслаждением, секла эти нежные части тела. Я сам видел одну из подобных мучениц, которую она часто терзала таким образом и вдобавок еще изуродовала: вложив пальцы в рот, она разодрала ей губы до ушей…»

Жуткие легенды ходили о помещике Пензенской губернии Николае Еремеевиче Струйском, чья усадьба располагалась в селе Рузаевка. Богатый барский дом был возведен по чертежам самого Растрелли. Постройка потребовала больших затрат: за одно только железо для кровли Струйский отдал одному купцу свое подмосковное имение с 300 крепостными крестьянами. В верхнем этаже своего великолепного деревянного дома он устроил кабинет, названный им «Парнасом», в котором он писал свои стихотворения и в который, кроме дочери, никого не пускал, «дабы не метать бисера перед свиньями».

С одной стороны, Струйский был один из самых образованных людей своего времени: он покровительствовал Рокотову, завел в своем имении прекрасную типографию, где печатал книги с иллюстрациями и на отменной по качеству бумаге. Он сам писал стихи, которые, впрочем, современники находили на редкость бездарными. Стихи он посвящал двум своим женам, обе они считались признанными красавицами:

Сапфирой Струйский прозвал свою вторую супругу – Александру Петровну.

Кн. И.М. Долгорукий, одно время пензенский губернатор, знавший Струйского лично, в своих «Записках» рассказывает о нем следующее:

«Вообще С. представлял тип помещика-самодура, тип, выросший и роскошно развившийся на почве крепостного труда: одевался чрезвычайно странно, носил какую-то своеобразную смесь одежд разных времен и различных народов; чтобы убить свободное время, прибегал ко всяким эксцессам; с крепостными обращался жестоко, производил над ними различные эксперименты, иллюстрацией чему может служить хотя бы его своеобразная и часто повторявшаяся затея, состоявшая в том, что в своем воображении он создавал какое-либо преступление, намечал некоторых из своих крестьян в качестве обвиняемых, учинял им допросы, вызывал свидетелей, сам произносил обвинительную и защитительную речи и наконец выносил приговор, присуждая «виновных» иногда к очень суровым наказаниям; если же крестьяне не хотели понимать барской затеи и упорно отказывались сознаться в приписываемых им преступлениях, они подвергались иногда даже пыткам. Разумеется, что при таких условиях среди крепостных бродило недовольство своим помещиком, и Струйский боялся за свою жизнь, страшился покушений и в своем «Парнасе» держал наготове целую коллекцию всевозможного оружия».

Рассказывали, что в подвале у Струйского располагалась коллекция разнообразных орудий пыток. А еще самодур-помещик любил «живой тир»: крепостных жертв приводили в обширный подвал, где они должны были бегать от стенки до стенки, крякая, словно утки, в то время как Струйский стрелял. Поговаривали, что так лишились жизни две сотни его крепостных.

Еще хуже был шотландец на русской службе Отто Густав Дуглас (1687–1771), генерал-губернатор Финляндии и губернатор Ревельской губернии. Был награжден орденом Святого Александра Невского. Известно, что по отношению к финским крестьянам он был крайне жесток и депортировал тысячи финнов в Россию, чтобы использовать их в качестве рабочей силы.

По отношению к своим крепостным Дуглас был садистски жесток: сначала Отто Густав собственноручно порол крестьян, а потом засыпал свежие раны порохом и поджигал. Вопли несчастных приводили его в восторг. Эту дикую забаву он называл «жечь фейерверки на спинах».

В 1760 году суд приговорил его к пожизненному заключению – не за обращение с крепостными, а за убийство некоего капитана. Но на деле он наказания избежал и отделался трехнедельными работами в Летнем саду в Петербурге.

В самом центре Москвы на высоком холме красуется прекрасный дворец – «дом Пашкова». Его владелец, Егор Иванович Пашков, был помещиком Тамбовской губернии. Там он вел себя истинным извергом, как сообщает нам мемуарист князь Пётр Владимирович Долгоруков: «У него, между прочим, был обычай: сечь людей «на трубку» или «на две трубки». Это значило, что человека секут, пока Пашков выкурит трубку или две трубки! Крестьяне однажды ночью подожгли у него дом таким образом, что одна из дочерей его не успела спастись и сгорела».

Князь Долгоруков приводит рассказ своего деда о том, как тот однажды летом заехал на петербургскую дачу к княгине Голицыной, жене фельдмаршала. «Ах, князь, как я вам рада, – встретила она его, – дождь, гулять нельзя, мужа нет, я умирала от скуки и собиралась для развлеченья велеть пороть моих калмыков». Княгиня была рожденная Гагарина, кавалерственная дама, сестра графини Матюшкиной, личного друга императрицы Екатерины II. В ее салоне собирался цвет лучшего общества Петербурга.

А другой мемуарист, майор артиллерии Данилов, рассказывал о своей тетушке, тульской помещице – вдове. Она не знала грамоты, но каждый день, раскрыв книгу, всё равно какую, читала наизусть, по памяти, акафист Божией Матери. Она была охотница до щей с бараниной, и когда кушала их, то велела сечь перед собой варившую их кухарку – не потому, что она дурно варила, а так, для возбуждения аппетита.

В старинной мемуарной литературе можно найти пугающие истории о самом бесчеловечном обращении с крепостными. Так, Андрей Тимофеевич Болотов (1738–1833) – русский писатель, мемуарист, философ-моралист – с возмущением рассказывает о «сущем варварстве одной нашей дворянской фамилии», делающем «пятно всему дворянскому корпусу».

История эта, относящаяся к 1770-м годам, такова: «…господин отдавал одну девку в Москву учиться плесть кружева. Девка скоро переняла и плела очень хорошо; но как возвратилась домой, то отягощена была от господ уже слишком сею пустою и ничего не значащею работою и принуждена была всякий вечер до две свечи просиживать. Сие подало повод к тому, чтоб она ушла прочь в Москву и опять к мастерице своей; но ее отыскали и посадили в железы и в стуло[16] и заставили опять плесть. Через несколько времени освобождена она была по просьбе одного попа, который ручался в том, что она не уйдет. Но как девка сия была только 17-ти лет и опять трудами отягощена слишком, то отважилась она опять уйтить; но, по несчастию, опять отыскана и уже заклепана в кандалы наглухо, а сверх того надета была на ее рогатка[17], и при всем том принуждена была работать в стуле, кандалах и рогатке и днем плесть кружева, а ночевать в приворотней избе под караулом и ходить туда босая.

Сия строгость сделалась, наконец, ей несносною и довела ее до такого отчаяния, что она возложила сама на себя руки и зарезалась; но как горло не совсем было перерезано, то старались сохранить ее жизнь, но, разрубая топором заклепанную рогатку, еще более повредили, так что она целые сутки была без памяти. Со всем тем не умерла она и тогда, но жила целый месяц и, хотя была в опасности, но кандалы с нее сняты не были, и она умерла наконец в них, ибо рана, начав подживать, завалила ей горло».

Чудовищная история! Просвещенный и гуманный Андрей Тимофеевич возмущается: «Вот какой зверский и постыдный пример жестокосердия человеческого! И на то ль даны нам люди и подданные, чтоб поступать с ними так бесчеловечно! И как дело сие было скрыто и концы с концами очень удачно сведены, то и остались господа без всякого за то наказания. Мы содрогались, услышав историю сию, и гнушались таким зверством и семейством сих извергов, так что не желали даже с сим домом иметь и знакомства никогда!»

Но при этом буквально через несколько страниц своих воспоминаний без всякого стеснения он рассказывает о том, как сам наказывал своих крепостных. Вины за собой Андрей Тимофеевич никакой не ощущал.

История эта примечательна тем, что крепостные были не простые мужики, а грамотные, с хорошим образованием: столяр, музыкант…

«Был у меня в доме столяр Кузьма Трофимович, – говорит Андрей Тимофеевич, – человек по рукомеслу его очень нужный и надобный, но пьяница прегорький. Как ни старался я воздержать его от сей проклятой страсти, но ничто не помогало, но зло сделалось еще пуще».

Крепостные люди, получившие образование, оказывались в крайне невыгодной ситуации: их разум развивался достаточно, чтобы осознать ужас и гнусность своего социального положения, свое бесправие, но вот изменить что-либо они в подавляющем большинстве случаев были не в силах. Очевидно, именно это чувство и было причиной беспробудного пьянства несчастного столяра. Увы, алкоголизм его принял крайние формы.

«К пьянству присовокупилось еще и воровство, – сообщает Болотов. – Ибо как пропивать было нечего, то принялся он красть и всё относить на кабак. Уже во многих воровствах был он подозреваем, уже пропил он весь свой инструмент, уже обворовал он всех моих дворовых людей, уже вся родня на него вопияла, а наконец дошло до того, что начала с скотского двора пропадать скотина. Не один раз я уже его секал, не один раз сажал в рогатки и в цепь, но ничего тем не успел. Словом, дошло до того, что я не знал, что мне с ним делать; ибо жалел его только для детей его. Один из них был моим камердинером, грамотный, умный и мне усердный малый, и лучшим моим человеком – самый тот, о котором при описании моего последнего путешествия упоминал я под именем Фильки и который всюду езжал со мною».

Обратите внимание: своего камердинера Болотов звал Филькой, в этих же «Записках» другого своего работника – Абрашкой. То есть обращаться к крепостным уничижительными именами-кличками было в порядке вещей.

Андрей Тимофеевич продолжает: «Другой, по имени Тимофей, служил при моем сыне, был сущий гайдук и малый ловкий и проворный; а третий, по имени Сергей, был в музыке моей первым флейтраверсистом[18], но обоих тех меньше и также малый неглупый и ко всему способный. Все сии дети казались смолоду очень хороши; но как оба первые повозмужали, то, к сожалению моему, оказалась и в них такая ж склонность к питью; а притом еще замечено злобнейшее сердце. И сии-то молодцы подали мне повод к помянутой досаде и беспокойству. Так случилось, что, за несколько пред тем дней, надобно мне было отца их опять унимать от пьянства и добиваться о последней пропаже в доме и до того, откуда берет он деньги на пропой? Посекши его немного, посадил я его в цепь, в намерении дать ему посидеть в ней несколько дней и потом повторять сечение понемногу несколько раз, дабы было оно ему тем чувствительнее, а для меня менее опасно; ибо я никогда не любил драться слишком много, а по нраву своему, охотно бы хотел никогда и руки ни на кого не поднимать, если б то было возможно; и потому, если кого и секал, будучи приневолен к тому самою необходимостью, то секал очень умеренно и отнюдь не тираническим образом, как другие. Большой сын его был сам при первом сечении и казался еще одобрявшим оное и бранящим за пьянство отца своего. Может быть, думал он, что тем тогда и кончится. Но как чрез несколько дней привели его опять ко мне по случаю, и мне вздумалось еще его постращать, – как вдруг оба сынка его скинули с себя маску и, сделавшись сущими извергами, не только стали оказывать мне грубости, но даже дошли до такого безумия, что один кричал, что он схватит нож и у меня пропорет брюхо, а там и себя по горлу; а другой и действительно, схватя нож, хотел будто бы зарезаться. По всему видимому, так поступать научены они были от своего родимого батюшки, ибо самим им так вдруг озлобиться было не за что и ненатурально. Но как бы то ни было, но меня поразило сие чрезвычайно».

Заметьте, Болотов вовсе не считает неприличным или обидным для своих дворовых то, что он сечет престарелого отца на глазах у сыновей. Их отчаянная реакция на происходящее вызывает у него недоумение и даже гнев: «Я вытолкал их вон и имел столько духа, что преоборол себя в гневе и стал думать о сем с хладнокровием. Тогда, чем более стали мы о сем думать, тем опаснее становиться сие дело: вышло наружу, что они во все те дни, как змеи, на всех шипели и ругали всех, и даже самого меня всеми образами. Словом, они оказались сущими злодеями, бунтовщиками и извергами, и даже так, что вся дворня ужаснулась. Они думали, что дело тем и кончилось, что они меня тем устрашили и напугали; однако, я и сам умел надеть на себя маску. Они, повоевав и побуянив, разошлись: один пошел спать на полати, а другой отправился в город попьянствовать, ибо думал, что он уже свободен сделался и мог что хотел предпринимать и делать. Я же, между тем, посоветовав кое с кем и подумав, как с злодеями сими поступить лучше, велел их перед вечером схватить невзначай и, сковав, посадить их в канцелярии на цепь. Мы опасались, чтоб они в самое сие время не сделали бунта и мятежа и чтоб не перерезали кого. Однако, мне удалось усыпить их мнимым своим хладнокровием и спокойным видом, и оба храбреца увидели себя, против всякого их чаяния и ожидания, в цепях и под строгим караулом в канцелярии».

Происшествие раздосадовало Андрея Тимофеевича и вызвало у помещика немалое беспокойство: «Видел я, что мне обоих сих молодцов держать при себе было впредь уже не можно, а и сделать с ними что – я не ведал. Видел я, что оба они навсегда останутся мне злодеями, но чем тому пособить не предусматривал. В рекруты их отдать не только было жаль, но для них было бы сие и наказание очень малое, а надобно было их пронять и переломить их крутой, злодейский нрав; а хотелось и сберечь их, буде можно. Итак, подумавши-погадавши, расположился я пронимать их не битием и не сечением, которое могло б увеличить только их против меня злобу, а говоря по пословице, не мытьем, так катаньем и держать их до тех пор в цепях, на хлебе и воде, покуда они, поутихнув, вспокаются и сами просить будут помилования; а сие кроткое средство и произвело то в скором времени. Они не просидели еще недели, как цепи, по непривычке, так не вкусны им показались, что они, вспокаявшись, заслали ко мне обоих моих секретарей, тазавших[19] их в канцелярии ежедневно, с уничиженнейшею просьбою о помиловании их и с предъявлением клятвенного обещания своего впредь таких глупостей не делать, а вести себя добропорядочно. А я того только и дожидался и потому охотно отпустил им их вину и освободил из неволи».

Болотов чрезвычайно гордился тем, как ему удалось усмирить своих крепостных. Далее он с удовольствием рассказывает: «Они и сдержали действительно свое обещание, и впоследствии времени обоими ими были мы довольны, хотя судьба не дозволила нам долго ими и усердием их к нам пользоваться; ибо года два после того старший из них, занемогши горячкою, умер, и мне не только тогда было его очень жаль, но и поныне об нем сожалею; а и второй, прослужив несколько лет при моем сыне и будучи уже женат, также от горячки кончил свою жизнь. Что ж касается до негодяя отца их, то он многие еще годы после того продолжал мучить и беспокоить нас своим пьянством и беспорядками, покуда наконец после долговременного моего отсутствия, заворовавшись однажды и боясь, чтоб ему не было за то какого истязания, не допуская себя до того, лишил чрез удавление сам себя поносной и развратной своей жизни».

Саратовский помещик Виктор Антонович Шомпулев (1830–1913), опубликовавший свои записки в «Русской старине» под названием «Провинциальные типы сороковых годов»[20], упоминает случай, как его сосед некто Г. приказал схватить шомпулевского крепостного и долго кунать его в реку без остановки только за то, что тот, случайно проходя мимо, помешал ему затравить лисицу. Не довольствуясь этим наказанием, Г. потом велел своим подручным сечь несчастного через мокрый мешок – чтобы не осталось явных следов.

Русский и советский историк Инна Ивановна Игнатович, занимавшаяся исследованием крепостного права, в 1925 году опубликовала книгу, в которой собрала массу дичайших примеров «дикого барства». Вот только некоторые из них.

Помещик Рязанской губернии Суханов взял с собой на охоту двенадцатилетнего крепостного. А тот просмотрел зайца, и заяц ускользнул от охотников. Суханов сначала ударил мальчишку ружейным прикладом, потом принялся избивать его ногами, приговаривая: «Подыхай, скотина!». После такого избиения ребенок не смог подняться, Суханов сначала посадил его на дрожки, чтобы довезти до деревни, но, заметив, что мальчик не может самостоятельно сидеть, столкнул его на землю. Ребенка все же кое-как довели до дома, где он, проболев два дня, умер.

Помещик Наровчатовского уезда Леонтьев, избивая крепостную женщину, убил насмерть четырехлетнего ребенка, которого она держала на руках. Отец мальчика пытался жаловаться в суд – но его жалоба осталась без последствий.

У другого помещика крестьянский мальчик зашиб камнем ногу борзой собаки. На следующий день барин взял ребенка на охоту. Барин велел мальчика раздеть и пустил бежать по полю нагим, словно зверя, а свору собак пустил за ним. Конечно, собаки тут же догнали ребенка, но отпустили его то ли потому что не были притравлены на людей, то ли потому, что их отогнал сам помещик. Но затем дикая забава повторилась еще и еще раз… О происходящем услышала мать мальчика и, прибежав к месту дикой охоты, кинулась наперерез и схватила сына в охапку. Но крестьянку оттащили и продолжили мучение. Женщина от ужаса помешалась и вскоре умерла.

Мемуарист граф Михаил Дмитриевич Бутурлин рассказывал о помещике Г. из Калужской губернии, который сек своих крепостных с промежутками: посечет – даст отдохнуть, а то и чарку нальет – а потом снова сечет. Одну крепостную девушку он сек, а в промежутках забавлялся «циничными с нею поступками».

Екатеринославский помещик Синельников не обращал внимание на ледостав и ледоход на Днепре, заставляя своих крестьян ходить через реку, когда лед еще или уже был некрепок. Каждую весну тонуло около 18 человек.

Мемуарист Шомпулев рассказывал о помещике Н., который заставлял своих крестьян во время вьюги, заметавшей следы, воровать соседское сено. Если неумелые воры попадались, он их сек.

Смоленский помещик Каленов до смерти засек своего кучера за то, что тот опрокинул экипаж. О таких случаях пишут многие мемуаристы. Вообще, как выяснил историк и писатель Мордовцев, изучавший архивные дела Саратовской губернии, засечение насмерть являлось совершенно рядовым, будничным явлением.

А вообще помещики по части изобретательности в делах наказаний могли бы соперничать даже со средневековыми инквизиторами. В одной только Саратовской губернии в архивных делах упоминаются: розги, шпицрутены, кнут, палки, битье по зубам каблуком, бритье полуголовы или полубороды, подвешивания за руки или за ноги на шест, вывертывание и вправление вывихнутых членов, подвешивание «уточкой» – то есть за связанные руки и ноги на шест; шейные железа – то есть рогатки; «конские кандалы» и «личные сетки» – то есть сетки на лицо для пытки голодом; ставление сургучной печати на голое тело, опаливание волос на голове и прочих местах… А в Рязанской губернии помещиками употреблялся специальный «щекобит» – приспособление, чтобы давать крестьянам пощечины, «не марая белые барские ручки о хамские щеки».

Саратовский помещик Жарский в 1827 году предстал перед судом за то, что зверски мучил своих крестьян, а старосту Платона Иванова забил до смерти. Во время следствия выяснились отвратительные подробности пыток, которым помещик подвергал своих крестьян. По большей части они заключались в очень тугом связывании в крайне неудобных позах, так что члены опухали от застоя крови и лимфы, и в лишении пищи и воды. В таком положении несчастных еще и немилосердно секли. Следствие длилось три года и закончилось почти ничем: помещика приговорили к покаянию.

А вот другой помещик той же губернии придумал так называемую «горячую рубашку» – то есть рубашку наподобие смирительной из грубой шерсти с нарезанным конским волосом, который впивался в тело. Еще он любил на несколько дней привязывать крепостных к жесткой кровати, лишая их возможности двигаться. Не поить, не кормить их, а для увеличения страданий ставить рядом с кроватью горячие ароматные блюда.

Сажали крепостных в специальные карцеры, кишевшие клопами, которых там нарочно разводили. Привязывали обнаженными к «комарням» – столбам близ болот.

В 1846 году было начато дело помещицы Стоцкой Минской губернии, забившей насмерть деревенского мальчика и девушку. Она кусала своих людей, душила их, немилосердно била, устроив даже в усадьбе специальную комнату для пыток, в которой было два железных пробоя: один на потолке, другой – в стене. Несчастных подвешивали и растягивали на них для наказаний. Не довольствуясь этим, Стоцкая жгла своих крестьян каленым железом, заставляла их есть дохлых пиявок, лила им за шиворот кипяток, а женщин во время дойки коров заставляла носить конскую узду, потому что злобной самодурке пришло в голову, что они сосут молоко из вымени.

Свирская, жена предводителя дворянства, дело о которой по жалобе крестьян на жестокое обращение было начато в 1853 году, совершала такие жестокости, что с трудом верится их возможности. Посылая дворовых девок за водою за две версты в одном платье во всякую погоду, она заставляла их пить принесенную воду с мылом, если она казалась ей не из того колодца. Она заставляла крепостных пить собственную мочу, есть свой или принесенный кал. Провинившихся она заставляла есть протухлые яйца, била арапником до ран, сажала обнаженных на лед или снег, катала по льду и по снегу без всякой одежды, заставляла девочку Сиклетию есть кирпич, битое стекло (от чего та умерла), бумагу, кости, обливала на морозе холодною водою; другую девочку заставляла есть наполовину обрезанную косу.

На дворе у нее жила волчица, которую она напускала на провинившихся. У одной крепостной женщины на теле насчитали 30 ран, нанесенных этой волчицей. У другой раны долго не заживали, и помещица объявила это ее виной и приказала дополнительно высечь несчастную.

У большинства помещиков было обычным делом посадить крестьянина на цепь на несколько дней и не давать ему ни есть, ни пить.

Крайней жестокостью отличалась княгиня Трубецкая, помещица Тамбовской губернии. Она надевала на своих крестьян рогатки, немилосердно секла их, наказывала кнутом, порой после наказаний они умирали.

Одного крестьянина, который во время недорода, отлучился из деревни для сбора подаяния, Трубецкая приказала заковать в кандалы. В таком положении он стал работать медленнее, за что был неоднократно бит палкой самой княгиней, а потом жестоко избит кнутом, от чего умер.

Александр Дмитриевич Любавский во второй томе книги «Русские уголовные процессы» разбирает дело поручика Ивана Карцова, возникшее в 1852 году по поводу самоубийства крестьянского мальчика Белика. Он что-то украл, а потом «зарезался», то есть перерезал себе горло из-за страха перед наказанием. Дворовые Ивана Карцова дали показания, что помещик обращался со своими крестьянами крайне жестоко. К тому же при обыске были найдены в господском доме три железные цепи; были также, по словам крестьян, кандалы и рогатки, но Карцов успел спрятать их до обыска.

Помещик Карцов имел обыкновение заковывать крестьян в кандалы и сажать их на цепь, освобождая только для исполнения каких-либо работ. Они проводили в таком ужасном положении годы и часто прямо на цепи и умирали. Так погиб крестьянин Яков Яковлев, проведший в кандалах три года, а на ночь его приковывали к столбу.

Когда несчастный умер, к его телу даже не пустили его жену и похоронили Яковлева без священника.

Не желая убивать своих крепостных, Карцов распоряжался сечь их порциями. Одного крестьянина в продолжении Великого поста приказано было высечь 16 раз, каждый раз по сто ударов. После сечения помещик спрыскивал раны «острой водкою», настоянной на перце, а в ответ на вопли крестьян только посмеивался.

Сына Яковлева Ивана во время молотьбы помещик избил собственноручно цепом и заковал в кандалы. Мать умолила помещика отдать сына ей, и тот отдал – прямо в кандалах. Разорвав на парне одежду, так как штаны нельзя было снять из-за кандалов, мать посадила его в теплую ванну, потом ухаживала за ним и, как ей показалось, выходила. Однако Карцов снова потребовал Ивана к себе и снова избил, от чего молодой крестьянин спустя три дня умер.

Склонен Карцов был и к разврату. Неоднократно он велел приводить к нему «в баню» девок и молодых баб. Одного крестьянина, Тимофея Шраменко, он прямо среди улицы избил обнаженной саблей за то, что тот не привел к нему на ночь девки.

Мать этого Тимофея – крестьянка Евдокия была прикована на господской кухне за ногу к столбу в течение пяти лет и носила рогатку. Иногда ее расковывали, но чаще всего только для того, чтобы наказать – высечь. А еще помещик часто бил ее палкой – без вины, просто для собственного развлечения. Однажды после такого наказания Евдокия сбежала и, как была – в рогатке, пошла к реке, чтобы утопиться. Спасли ее подоспевшие односельчане.

Другая крестьянка, Дроботенкова, содержалась на цепи три года и все это время носила рогатку. Крестьянку Шевченкову держали на цепи два года…

Особо циничным издевательством Карцова было то, что он не отпускал наказанных крестьян молиться в церковь, не допускал к ним священника, а если они просили об исповеди, то посылал к ним еврея, который, пародируя церковный обряд, накрывал голову крестьянина полой своей одежды и велел исповедоваться.

Показаний набралось достаточно, и на сей раз жестокий насильник и убийца наказания не избег: по приговору суда его сослали на 10 лет на каторжные работы.

В том же книге Любавский рассматривает и дело помещика Дмитрия Трубицына, который подвешивал своих крестьян на перекладине за пальцы, от чего пальцы фактически отрывались. Но это дело было прекращено в связи со смертью Трубицына.

Далее идет дело помещика Анастасия Жадовского, бесчеловечно обращавшегося со своими крестьянами. Перечень его дел стандартный: избиение крестьян палками и розгами, насилие над девушками… А жене помещика Александре Свечинской суд запретил иметь прислугу из числа крепостных, так как она не могла себя сдерживать при общении с бесправными, крепостными людьми: она жгла дворовых свечами и выдирала им волосы, колотила их палками так сильно, что палки ломались.

Но особо отличились тамбовские помещики Кашкаровы. Барщина в их поместье длилась пять дней, причем Кашкаров сам наблюдал за работами, и если ему казалось, что кто-то ленится – он наказывал крестьянина плетью. Практиковалось и наказание кнутом. Одного крепостного Кашкаров высек в течение Великого поста 16 раз, каждый раз по сто ударов. А одной крестьянской девочке он сжег волосы на голове.

Барыню Кашкарову порой называли «второй Салтычихой». У нее была своя мера наказаний мужчинам и женщинам: мужчинам – 100 ударов кнутом, женщинам – 80. Причем кнутом орудовала сама Кашкарова, явно получавшая от этого удовольствие.

Причины для наказаний были следующие: повар не так опалил свинью, суп пришелся барыне не по вкусу, в ботвинье было мало луку.

Крестьяне боялись Кашкаровых как огня, и если они приезжали в какую-то из своих деревень, то и мужики, и бабы разбегались кто куда, лишь бы не попасться им на глаза. Начато было даже дело, в 1847 году Кашкаров был взят под надзор полиции, а его имения отданы в опеку. Примечательно, но другие тамбовские дворяне сочувствовали изуверам.

Увы, помещиков-садистов была немало. Но хуже всего то, что их крайняя жестокость вовсе не считалась чем-то из ряда вон выводящим. Под суд попадали лишь откровенные изуверы.

А то, что при осмотре своих полей, барщинных работ помещики обыкновенно возили с собой розги и палачей, которые должны были тут же, на месте, сечь нерадивых работников, – это считалось нормой. Некоторые притравливали на людей своих собак и спускали их на тех крепостных, которые, как им казалось, ленились.

Не отставали от помещиков и их управляющие. Управляющий имениями помещика М. на юго-западе Украины по фамилии Матусевич был настоящим садистом: он забавлялся тем, что испытывал, есть ли что-то, что невозможно вытерпеть человеку. Так, он сажал человека в очерченный на земле круг и приказывал его сечь, а ему самому – считать удары, не сдвигаясь с места. Если несчастный сбивался со счета или шевелился, то порка начиналась сначала.

Управляющий помещицы Гродненской губернии Шемиот, Мартын Бортновский, даже попал под суд: он жестоко избивал палкой 70-летнюю старуху-крестьянку, выгоняя ее убирать лен. Его не остановил ни возраст женщины, ни то, что она держала на руках приболевшую двухлетнюю внучку Хавронью. Бил он так сильно, что палка сломалась, тогда он сорвал во дворе лозу и продолжил избиение. Досталось и ребенку – и бедняжка Хавронья на следующий день умерла. Избитая Федора вынуждена была отправиться на барщину, но так плохо себя чувствовала, что делать там ничего не могла. Врач действительно нашел, что у нее по всему телу синяки и кровоподтеки. По высочайшему повелению Бортновский был отдан в рядовые в Отдельный Кавказский корпус.

Крестьяне деревни Мокровка Саранского уезда жаловались на управляющего Мамонова, который добивался близости с пригожими крестьянками, а в случае отказа отправлял их на особо изнурительные работы.

Крепостной мемуарист Фёдор Бобков писал: «10 июля 1857 года были похороны дяди Марьи Александровны, Лавра Львовича Демидова. В то время, когда он брился, он упал со стула и умер. После него осталось большое состояние, тысяч в 200, большой дом и целые табуны лошадей. Он очень любил лошадей и верховую езду. Обыкновенно по Москве он ездил верхом. За ним всегда шел конюх, который не должен был отставать, хотя бы барин ехал рысью. Если барин, оглянувшись, замечал, что конюх отстал, он наказывался розгами. Доехав до Кузнецкого моста, барин слезал с лошади, входил в какой-нибудь магазин, торговался и, ничего не купив, возвращался домой.

Из Нижегородской губернии приехал родной брат барыни Александр Васильевич Демидов. За обедом он рассказывал о своем покойном отце, умершем на девятом десятке. Он вел очень воздержанную и аккуратную жизнь, но был очень строг. Людей он наказывал постоянно. Любил он, например, телячью почку. Когда лакей обносил блюдо, один из гостей взял эту почку себе. На другой же день лакей был сдан в солдаты».

Но эти примеры не есть случаи чего-то из ряда вон выходящего. Это была обычная, ежедневная помещичья рутина.

В 1880 году Александр Иванович Розанов, скрывшийся за псевдонимом «сельский священник», решил донести до молодого поколения сведения о старых, крепостных временах и опубликовал в редакции очерки помещичьего быта. В частности, он рассказывал о помещице Ч., которая на каждом шагу щипала, рвала и била дворовых баб и девок. Если удар оказывался столь силен, что текла кровь, то Ч. приходила в неистовство и валила крепостную на пол, без памяти рвала и мяла ей лицо.

Бывшая крепостная актриса Никулина-Косицкая рассказывала о своей барыне, которая не могла спокойно пройти мимо крепостной девочки или девушки, чтобы не ущипнуть ее или не вырвать клок волос.

В фонде канцелярии Пензенского губернатора хранится дело и о жестоком обращении с крестьянами помещика по фамилии Фёдоров, который в своей вотчине устроил нечто вроде комнаты пыток. Причем супруга Фёдорова не только не пыталась смягчить суровость мужа, но и сама участвовала в издевательствах над крепостными.

Излюбленным способом пыток этих дворян было заковывание крестьян в «железа», то есть в кандалы и шейную рогатку. При этом закованные должны были работать и в поле, и по дому, и выполнять те же нормы, что и не отягощенные кандалами крестьяне.

В июне 1857 года в Пензу пришел закованный в кандалы дворовый человек Фёдорова и стал жаловаться на помещика. Даже видавшие виды полицейские чиновники были поражены его изможденным видом. Ну а раны, которые образовались на теле от натирания кандалами, были настолько серьезны, что несчастного отправили в больницу. Вести о происшедшем распространились по всему городу, и скандал принял довольно большие размеры. Предводитель дворянства вынужден был заключить, что «Фёдоров крайне дурно обращается с дворовыми людьми».

В 1882 году священник Розанов с ужасом писал об этих страшных рогатках, натиравших жертвам шеи до крови: «Идешь по улице или в церковь, а тебя останавливает мужик или мальчик с рогаткой или колодкой, плачет, показывает, как натерла ему шею рогатка или ногу колодка, и просит заступничества. В чужое дело я никогда не вступался, но иногда пойдешь к управляющему посидеть вечерком и, в разговоре, слегка скажешь, как трудны эти рогатки и колодки, что они до мяса протирают кожу. Но он: «русский мужик – как бык. С ним можно обращаться только так. Натер шею, ногу – ну что ж? Натер бык ярмом шею – поболит да и заживет. Вы еще молоды, мужика не знаете, вот и жалеете».

– А мальчики? Им рогатки перетирают шеи!

– Будет умней. Слушайся хозяина с хозяйкой. Им хозяева вместо родных отца-матери.

Однажды один крестьянин остановил меня на улице, показал мне свою обтертую колодкой ногу и просил моего заступничества. Вечером я пошел к Ремлингену[21] и просил его смиловаться над несчастным. Ремлинген дал мне обещание освободить и, действительно, утром освободил, но пред этим за то, что он жаловался… задал ему горячую баню. С этих пор я перестал ходатайствовать».

Самое удивительное, что жестокими крепостниками могли быть даже просвещенные помещики – либералы и борцы за свободу народа. Примером может служить Григорий Павлович Галаган (1819–1888) – тайный советник, благотворитель, сооснователь Киевской русской публичной библиотеки.

Он категорически запретил своим крепостным девушкам выходить замуж за парней из деревень других помещиков или за лично свободных казаков, обосновывая это тем, что его молодые крепостные остаются без невест. Напрасно его уговаривали изменить свое решение, напрасно твердили о любви – Галаган остался неумолим.

«Признаюсь, – писал он в своем дневнике, – что я колебался с минуту, думая, что если и в самом деле тут любовь, она так редко случается между мужиками, неужели и тут уничтожить ее? Но… отвечал решительно: нет! Как легко проявить твердость воли, когда неограниченная власть. Но благородно ли – вот вопрос».

Вот еще выдержки из дневника Галагана: «Хотелось бы, чтобы обо мне говорили, чтобы меня боялись те, которые даже забыли, что они рабы – теперь они будут трепетать: какой признак ничтожества!»

«Когда-нибудь мне воздастся за это от Бога, от брата бедных, тут будет плач и скрежет зубов», – признавался он сам себе.

Но это понимание нисколько не заставляло его даже минимально уважать своих крепостных. Найдя в своем имении Прилуки какие-то беспорядки, виновными в которых он посчитал приказчика и писаря, он сначала велел писарю бить приказчика и щекам, а потом, когда тот зарыдал от боли и унижения, поручил ему отходить писаря хлыстом. Приказчик отказался – и ему дали 30 розог.

«Надобно напоминать этим людям для примера, – замечает Галаган в своем личном дневнике. – Но неужели нет других средств? Может быть и есть, но я довольно эгоист, чтобы потрудиться поискать их: высечь легче».

Этнограф и педагог Белецкий-Носенко считал розгу главным средством воздействия на крепостных. По его мнению, «56 розог не могут даже ребенка изувечить», а наказание в 4 тысячи шпицрутенов, которое полагалось солдату за первый побег из полка, «никто не осмелиться назвать бесчеловечным».

Автор пространных записок барон Врангель описывал и вовсе изуверский случай: «…наш сосед, некто Ранцев, побочный сын графа Воронцова (в восемнадцатом столетии было в обычае давать своим побочным детям свою фамилию, урезывая первый слог), тоже слыл за жестокого помещика. Отец давно добирался до него, но ничего, как предводитель дворянства, сделать не мог, явных улик против него не было. Но он, хотя постоянно проезжал мимо его дома, никогда к нему не заезжал.

При проезде однажды чрез его деревню у нас сломалась рессора. Прибежал Ранцев и просил переждать у него в доме, пока поправят, и мы сделались у него невольными гостями.

Нас поразило, что его люди ходят точно балетчики, все на цыпочках. Отец приказал узнать, что это значит. Оказалось, что Ранцев, у которого уже много крестьян было в бегах, для предосторожности приказал всем дворовым каленым железом обжечь пятки и в рану положить конский волос.

Ранцев был взят в опеку».

В Тамбовской губернии князь Юрий Николаевич Голицын (1823–1872), предводитель дворянства, порой приказывал за провинности давать своим крестьянам до тысячи ударов, а потом к ранам прикладывать едкие шпанские мушки. О его изуверствах обильный материал собрал тамбовский краевед Иван Иванович Дубасов (1843–1913). Вот что пишет он в своих «Очерках по истории Тамбовского края»: «…Многие местные крепостники диким своим самосудом напоминали простому народу тяжкие времена Монгольского ига. К числу таких лиц нельзя не отнести известного князя и певца Ю.Н. Голицына. Пылкий, избалованный барскою обстановкой и вовсе не умевший сдерживать своих аристократических порывов, этот князь приказывал иногда давать своим провинившимся крестьянам по 1000 ударов и потом к избитым местам прикладывать шпанские мушки. А когда не хотелось ему развлекаться сечением своих крестьян, он ставил их в маленькую башню на крыше барского дома и держал там, несмотря ни на какую погоду, по несколько суток без пищи. Желая иной раз поглумиться над своими дворовыми, князь собственноручно мазал их дегтем или смолою. Мазал он стариков, не щадил также женщин и детей.

Нередко приходила ему фантазия наказывать крестьян при более или менее торжественной обстановке. Так, однажды он созвал к себе всех своих крепостных девушек и в их присутствии приказал сечь одну из них, а сам в это время играл на биллиарде. Сечение продолжалось целый час, и результатом его было то, что изувеченную крестьянку немедленно после экзекуции приобщили», – то есть причастили, как умирающую.

«Кое-когда князь Голицын впадал в игривый тон и в таком случае позволял себе относительно крестьян самые бесцеремонные выходки. Например, в таком роде. Крестьяне его, положим, только что возвратились с поля, с его барщины. Им, разумеется, отдохнуть бы следовало, а Голицын прикажет для потехи ударить в набат, и вот все усталые труженики, по заведенному раз навсегда обычаю, принимаются без толку скакать по селу из конца в конец. Барин смотрит на все это и потешается, а в заключение потехи прикажет разобрать чью-нибудь крестьянскую избу. “По крайней мере, – говаривал он при этом, – не даром скакали по селу, все-таки хоть немного похоже на пожар”».

Дурасов упоминает и другие гнусные забавы сиятельного князя: «Нисколько не жалея своих крестьян, с которых он брал по 30 рублей оброку и в то же время отнимал у них землю, Голицын не щадил и женской стыдливости своих крепостных. Случалось, что он приказывал сгонять всех своих крестьянок в реку, при чем присутствовал и сам лично, а затем они в прародительском виде должны были бегать по селу».

А между тем князю Голицыну принадлежит несколько оркестровых сочинений, в том числе фантазия «Освобождение» (1861) в честь отмены крепостного права в России.

Дворяне на полном серьезе считали себя людьми иной породы, нежели их крепостные крестьяне. Они относились к своим крепостным как к «быдлу» – рабочему скоту. Журнал екатерининского времени «Трутень» даже советовал такому помещику «всякий день по два раза рассматривать кости господские и крестьянские до тех пор, покуда не найдет он различие между господином и крестьянином».

«Ему наш брат крестьянин – хуже собаки!» – говорили крепостные о своих барах. И даже те из помещиков, которые не издевались садистски над крестьянами, нисколько не уважали землепашцев.

Вот весьма примечательная сценка, взятая из рассказов Елизаветы Яньковой, записанных ее внуком Дмитрием Благово. На этот раз речь не о наказаниях, а всего лишь об отношении помещиков к крепостным, которых явно не признавали за полноценных людей.

«Раз на перепутье из деревни нашей в Липецк заехали мы к Бершовым, пошли в сад. Это было в конце августа. Хозяйке захотелось моих детей угостить яблоками, которые не были еще сняты. За нами бежало с полдюжины полуоборванных босоногих дворовых девчонок.

– Эй, Машка, Дашка, Фенька, – крикнула хозяйка, – полезайте на деревья, нарвите поспелее яблочек.

Девочки как-то позамялись, выпучили глаза и не знают, как им лезть…

– Чего вы смотрите, мерзавки, – прикрикнула на них Бершова, – живо полезайте: холопки, пакостницы, а туда же робеют… подлые…

– Что ты, матушка, как их нехорошо бранишь, – говорю я ей, – и в особенности при детях…

– Ах, матушка, – говорит Бершова, – чего на них глядеть-то, разве это люди, что ль, – тварь, просто сволочь… ведь это я любя их…»

Заметьте: «детьми» рассказчица называет только своих дочерей, а крепостные девочки оказываются вне возраста. Для крепостницы они – «тварь, просто сволочь». И крестьянские девочки не знают, как залезть на дерево, значит, им самим лакомиться яблоками строго запрещено.

При этом рассказчица называет Бершову «доброй женщиной», только «дубоватой».

Об еще одном самодуре-помещике упоминает крестьянин-мемуарист Фёдор Дмитриевич Бобков, дворовый человек штабс-капитана Глушкова. Он рассказывает, как еще мальчиком его определили в дворовые и повезли в Москву, где постоянно жили его господа: «Когда мы въехали в Медвежий переулок, Кондаков снял шапку и слез с саней.

– Слезай и снимай шапку, – скомандовал он. – Видишь тот дом вдали? Это господский.

– Да ведь далеко. Мы бы во двор въехали.

– Молчи. Исстари ведется, что на господский двор мужики должны входить пешком и без шапки».

А ведь помещики Глушковы считались добрыми, заботящимися о своих людях!

За неснятие шапки можно было дорого поплатиться. Тот же Бобков рассказывает, как помещик Сабуров «выпорол в части трех мужиков за то, что они не сняли шапки перед проходившей через двор его любимой экономкой. На оправдание их, что они не узнали ее, так как она была закутана платком, им было сказано, что после порки они будут узнавать ее и в том случае, если на ней будет сотня платков. А экономка-то сама из крестьянских девушек. Хороша», – то есть она была любовницей помещика и находилась на особом положении. Обратите внимание на фразу: «выпорол в части». Жившие в городе помещики собственных палачей не держали, а могли отправлять своих крепостных в полицейскую часть для наказаний. При этом никакого суда или обвинения не требовалось, достаточно было указания помещика.

Невероятной самодуркой была мать писателя Ивана Сергеевича Тургенева – Варвара Петровна. «В ней текла кровь Лутовиновых, необузданных и, в то время, почти полновластных бар. Род Лутовиновых был когда-то знаменит в уезде и в губернии помещичьим удальством и самоуправством, отличавшими во время оно и не одних Лутовиновых», – писала о барыне ее приемная дочь Варвара Житова, в то же время замечая, что Варвара Петровна «своими помещичьими правами… никогда не пользовалась так грубо, жестоко, как это делали другие». «То было время – то были и нравы», – вздыхала Житова.

В своем поместье Спасское-Лутовиново Варвара Петровна почитала себя владыкой. Надо сказать, что физически истязать своих людей у нее было не в обычае, она издевалась над ними более утонченными способами. Это именно мать Тургенев вывел в образе барыни в повести «Муму»: Варвара Петровна действительно приказала своему дворнику утопить его любимую собачку.

А когда у барыни болела голова, все в доме должны были ходить на цыпочках и не производить никаких звуков: беззвучно открывать ящики, ни в коем случае не греметь ключами… Однажды по причине мигрени Варвара Петровна даже запретила праздновать Пасху: ее раздражал колокольный звон.

Воспитанница Тургеневой Варвара Житова писала: «Замечательная черта была в характере Варвары Петровны: лишь только она замечала в ком-нибудь из прислуги некоторую самостоятельность, признак самолюбия, или сознание своей полезности, она всячески старалась того унизить или оскорбить, и, если, несмотря на это, тот, на кого направлялись ее преследования, смиренно их выносил, то опять попадал в милость; если же нет, то горько доставалось за непокорность.

В доме было даже техническое название для такого рода испытаний, говорили: «барыня теперь придирается к Ивану Васильеву»; или: «это было тогда, когда барыня придиралась к Семёну Петрову»; или: «а вот увидите, станет уж барыня придираться к Петру Иванову – очень смело стал он с ней говорить».

И вот настала раз такая эпоха «придираний» к дворецкому Семёну Кирилловичу Тоболеву.

То был весьма красивый брюнет лет тридцати, со всей походкой и манерой слуги самого аристократического покроя. По званию своему, он чаще других имел случай разговаривать с барыней о разных домашних делах.

Заметила Варвара Петровна, что при некоторых ее предположениях о покупках для дома, при назначении кого-либо в одну из должностей при доме Семён иногда возражал и говорил с ней довольно смело. Этого было достаточно: барыня начала «придираться» к своему любимцу дворецкому. В день несколько раз его призывала то за тем, то за другим и всякий раз выражала ему свое неудовольствие, без всякой с его стороны вины. Но Семён был не из терпеливых, и в дворне слыл гордецом.

Увидя себя предметом гонений, Семён хотя и не возражал и ни слова не говорил в свое оправдание, но лицо его показывало, что он только крепился, и кончилось всё это для него очень печально.

За обедом Семён стоял за креслом барыни, а перед ее прибором стоял небольшой графин с водою, которая называлась «барынина вода».

Когда Варвара Петровна произносила слово: «воды!»… дворецкий должен был налить ей воды из этого графина. Составив себе план атаки против Семёна, Варвара Петровна всякий раз, как только подносила стакан к губам, находила в воде разные недостатки: то мутна, то холодна, то тепла, то с запахом.

Так продолжалось несколько дней сряду. Семён брал графин со стола и через несколько минут являлся, по-видимому, с другою водою. Варвара Петровна пила молча; но на другой день опять то же: опять – воды! Опять – нехороша – дворецкий брал воду и приносил другую.

Так и в тот достопамятный день Варвара Петровна поднесла стакан к губам, оттолкнула его и, обратясь лицом к Семёну, спросила:

– Что это такое?

Молчание.

– Я спрашиваю: что это такое?

Опять молчание.

– Добьюсь я, наконец, хорошей воды? – и мгновенно стакан с водою был брошен почти в лицо дворецкого.

Семён побледнел, взял со стола графин и вышел. Через несколько минут он вернулся и в чистый стакан налил барыне воды.

– Вот это вода! – сказала Варвара Петровна и отпила более полстакана.

Тогда Семён, бледный, с дрожащими губами, сделал несколько шагов вперед, стал перед образом, перекрестился широким крестом и сказал:

– Вот ей-Богу, перед образом клянусь, я ту же воду подал, не менял!

Сказав это, он обернулся лицом к госпоже своей и посмотрел ей прямо в глаза.

…

Прошло несколько секунд страшного молчания.

Варвара Петровна вдруг, встав с кресла, сказала: – Вон! – и вышла из-за стола, не окончив обеда.

Всё в доме притихло, словно замерло, все ходили на цыпочках, все перешептывались, а сама Варвара Петровна заперлась в своей спальне…

На другой день я вышла гулять и, увидав на дворе Семёна, залилась горькими слезами.

Вместо щегольского, коричневого, со ясными пуговицами фрака, на Семене была надета сермяга, а в руках у него была метла, которою он мел двор.

Из дворецкого, по приказанию барыни, он преобразился в дворника и оставался в этом звании года три или четыре…»

«Сельский священник» вспоминал о барине Н. И-че Б.[22] и о его обращении с крепостными. «В 1861 году помещиком в селе Б. был… некто Н. И-ч, важный барин…», – пишет священник. Был этот Н. И-ч Б. очень богат, отец оставил ему 700 душ крестьян. «У матери его тоже крестьян было много, но она, в первый же год после смерти мужа, проиграла в карты огромное село», – замечает мемуарист. Были у помещиков Б. свои музыканты, свои певчие, свои актеры и шуты.

О том, каковы были помещичьи забавы, священник знал со слов своего отца: «сядем обедать, гостей всегда пропасть, а позади барина И. Н-ча и станет старик Ф., в кафтане из разноцветных лоскутьев. Барин ест, а старик сзади каркает по-вороньи: кар, кар! Барин через плечо бросит ему кусочек, тот и старается схватить его ртом. Как схватит, то и начнет глотать его, а сам «ку, ку» – как бы давится. Все гости и барин забьют в ладоши и захохочут. Если же не поймает, то должен взять его с полу ртом. Лишь только станет нагибаться, а барин щелк его ложкой по лбу! Нагнется, станет губами брать кусочек, а барин и пхнет его ногой; он нарочито перевернется на спину и начнет мотать и руками, и ногами, а сам всё: «кар, кар»… Только станет подниматься, а его еще пхнет сосед барина, – опять вверх ногами и опять: «кар, кар». Ну, все и хохочут до упаду, – распотешил! Входила иногда, но только редко, и старуха шутиха. Только войдет она, им барин и бросит на пол кусочек хлеба или мяса. Они кинутся, и начнут отнимать друг у друга. Вцепятся друг другу в волосы, исцарапают один другому до крови лица, валяются, пихают один другого, а бары-то хохочут, а бары-то хохочут! Но не было и удержу хохоту, если старуха отнимала кусочек. После этого старуха становилась за стулом кого-нибудь по ее выбору и выделывала всё то, что делал тот, за чьим стулом стояла она: тот протянет руку с ложкой в тарелку, и она, сзади, протянет руку как бы в тарелку; тот жует, и она жует; тот выпьет рюмку вина, и она представит, что выпила; тот крякнет, и она крякнет. Тот, позади которого стоит она, спросит ее: «что, вкусно?»

– Вкусно.

– Ты не пьяна еще?

– Пьяна.

– Наелась?

– Нет, еще поем, – и перечислит, что она будет есть еще, т. е. то, что будет еще подано за столом. Ну, тот или подаст ей кусочек, или отдаст всю тарелку. Если даст мало, то она: «экий скупой!» и отойдет к другому, и там начнет выделывать те же штуки. Бары, между тем, осыпали ее со всех сторон и вопросами, и остротами. Тут она служила и оракулом: кому предскажет, а иногда и укажет на жениха или невесту, кому пожелает напиться пьяным, – а господам-то любо! господа-то хохочут!»

Великий русский актер Михаил Семёнович Щепкин, родившийся крепостным, оставил нам мемуары, в которых тоже приводит примеры дикого крепостничества. Вот один из его рассказов:

«Была одна дама в городе, собою прекрасивая; не буду называть ее, старожилы, верно, узнают. Весь город сожалел об ее болезни, которою она, несчастная, страдала.

Болезнь ее состояла в страшной тоске, и вся медицина тогдашняя не могла найти средства облегчить ее; но случай открыл лекарство. Как-то, в самом сильном страдании, одна из крепостных ее девок принесла ей какую-то оконченную работу, весьма дурно сделанную; быв в волнении, она вместо выговора дала ей две пощечины и – странное дело! – через несколько минут почувствовала, что ей как будто сделалось получше. Она это заметила, но сначала приписала это случаю. Но на другой день тоска еще более овладела ею, и, будучи в безвыходно-страдательном положении, она, бедная, вспомнила о вчерашнем случае и, не находя другого, решилась попробовать вчерашнее лекарство. Пошла сейчас в девичью и к первой попавшейся на глаза девке придралась к чему-то и наградила ее пощечинами, и что же? – в одну минуту как рукой сняло, а потом каждый день после того начала лечиться таким образом, и общество даже заметило, что она поправляется. Однажды графиня наша высказала ей свою радость, видя ее в гораздо лучшем положении, и она в благодарность за это дружеское участие открыла ей рецепт лекарства, который так помог. И как графиня была в чахотке и у ней часто бывала тоска, то дама эта советовала ей употреблять то же лекарство, говоря, что оно очень поможет; но наша ей в ответ на это сказала:

– Милая, я во всю жизнь щелчком никого не тронула, и ежели бы, боже сохрани, со мной случилось такое несчастие, то, мне кажется, я умерла бы от стыда на другой же день. – И это не фраза, потому что она была добрейшее существо, хотя и были кой-какие человеческие слабости.

Не могу определить точно времени, но только однажды, когда я рисовал у графини в комнате узор с вышитого платья, вдруг приезжает больная дама, и очень расстроенная. Графиня тотчас заметила и отнеслась к ней с вопросом:

– Марья Александровна! что с вами, вы так расстроены? – и бедная больная, залившись слезами, стала жаловаться, что девка Машка хочет ее в гроб положить.

– Каким образом? – спросила графиня.

– Не могу найти случая дать ей пощечину. Уже я нарочно задавала ей и уроки тяжелые и давала ей разные поручения: всё мерзавка сделает и выполнит так, что не к чему придраться… Она, правду сказать, чудная девка и по работе, и по нравственности, – да за что же я, несчастная, страдаю, а ведь от пощечины бы она не умерла.

Посидевши немного и высказав свое горе, она уехала, и графиня при всей своей доброте все-таки об ней сожалела. Но дня через два опять приезжает Марья Александровна веселая и как будто бы в каком-то торжестве обнимает графиню, целует, смеется и плачет от радости и, даже не дожидая вопроса от графини, сама объяснила свою радость: – Графинюшка, сегодня Машке две пощечины дала.

Графиня спросила:

– За что? Разве она что нашалила?

– Нет, за ней этого не бывает. Но вы знаете, что у меня кружевная фабрика, а она кружевница; так я такой ей урок задала, что не хватит человеческой силы, чтобы его выполнить.

И наша графиня, при всем участии к больной, не могла не сказать ей в ответ:

– И вам это не совестно?

– Ах, ваше сиятельство! что же мне, умереть из деликатности к холопке? А ей ведь это ничего, живехонька, как ни в чем не бывало.

Такой разговор происходил в воскресенье, а во вторник, гораздо ранее назначенного времени для визитов, Марья Александровна приезжает к графине расстроенная и почти в отчаянии и, входя на порог, даже не поздоровавшись с хозяйкой, кричит, что девка Машка непременно хочет ее уморить. Графиня спрашивает, что такое случилось.

– Как же, графиня, представь себе, вчера такой же урок задала – что же?.. Значит, мерзавка не спала, не ела, а выполнила, и всё это только, чтобы досадить мне. Это меня так рассердило, что я не стерпела и с досады дала ей три пощечины; спасибо, в голове нашла причину: а, мерзавка! – говорю ей, – значит, ты и третьего дня могла выполнить, а по лености и из желания сделать неприятность не выполнила; так вот же тебе! – и вместо двух дала три пощечины, а со всем тем не могу до сих пор прийти в себя… И странное дело: обыкновенное лекарство употребила, а страдания не прекращаются».

Примечательно, что Щепкин своих господ – Волькенштейнов – характеризовал как людей «примерной доброты». Особенно привязан он был к графине. Однако эта «добрейшая женщина» хоть и благоволила способному юноше, вовсе не торопилась дать ему свободу. Напротив, она была готова продать его в театр графа Каменского, мрачно прославившегося своей жестокостью. Помешал сделке князь Репнин: он первым выкупил у графини актера, а спустя три года дал ему вольную, организовав спектакль «по подписке», дабы возместить понесенные им самим расходы.

И все же именно Волькенштейны, чьи имения располагались в Обоянском и Суджанском уездах Курской губернии, разглядели в юном Щепкине талант и отдали способного юношу учиться в училище в уездном городе Судже. Там Щепкин сыграл свою первую роль – это была комедия «Вздорщица», поставленная на школьной сцене.

Затем было училище в Курске, которое вскоре преобразовали в гимназию. Но крепостным людям позволялось ходить далеко не во все гимназические классы, и потому Щепкин окончил неполный курс.

«Вообще предосудительные связи помещиков со своими крестьянками вовсе не редкость. В каждой губернии, в каждом почти уезде укажут вам примеры… Сущность всех этих дел одинакова: разврат, соединенный с большим или меньшим насилием. Подробности чрезвычайно разнообразны.

Иной помещик заставляет удовлетворять свои скотские побуждения просто силой власти и, не видя предела, доходит до неистовства, насилуя малолетних детей… другой приезжает в деревню временно повеселиться с приятелями и предварительно поит крестьянок и потом заставляет удовлетворять и собственные скотские страсти, и своих приятелей», – писал А.П. Заблоцкий-Десятовский

Сельский священник рассказывал о помещике, имя которого он сократил до Н.И-ч Б. Этот Н.И-ч «был настоящим петухом и до женитьбы, и после, а вся женская половина его крепостных – от млада до стара – была его курами». Вечерами барин имел обыкновение прохаживаться по деревне. Подходя к какой-нибудь избе, он легонько стучал в окно – и это значило, что красивейшая в семье должна к нему выйти.

Н.В. Неврев. Торг. Сцена из крепостного быта. 1866

Помещик Жадовский из Оренбургской губернии даже стал фигурантом следствия о растлении дворовых девушек. Он установил в своем поместье право первой ночи: разрешал крестьянам жениться только при условии, что первая ночь будет принадлежать ему. Если невесты противились – их наказывали розгами, если противились женихи – их сдавали в рекруты.

Вообще подобная практика была распространенным явлением.

Автор «Воспоминаний смоленского дворянина», напечатанных в журнале «Русская Старина» в 1895 году, рассказывал о своем дяде, помещике Кале-нове, который считал своим гаремом весь женский персонал усадьбы.

Крепостная помещика Рославлева Саратовской губернии воспротивилась приставаниям барина, да еще и пожаловалась его жене. Барыня поссорилась с супругом и уехала из деревни по каким-то делам. Ну а Рославлев приказал управляющему выдать строптивую девку замуж за деревенского дурачка – то есть за слабоумного. Управляющий пожалел девицу и нашел ей мужа поумнее. Рассвирепевший барин отдал молодого супруга в солдаты.

Но реакция барыни могла быть и иной! Так, писатель Даниил Лукич Мордовцев в очерке «Накануне воли», составленном на основании архивных документов Саратовской губернии, рассказывает, как супруга помещика Малова, узнав о том, что муж изменяет ей с крепостной, ворвалась в людскую, отрезала девушке волосы, а после, «войдя в раж», заставила ее раздеться и лучиной опалила ей «вокруг естества волосы». Мордовцев приводит много случае помещичьей распущенности и крайней жестокости. Он рассказывает, как девушек принуждали к сожительству с помещиками битьем, вождением по снегу в мороз босиком, как их заковывали в рогатки… Особенно Мордовцева возмущало то, что барская похоть распространялась даже на молодых матерей: их насильно уводили для услаждения помещика, в то время как их голодные младенцы в люльках задыхались от крика.

Наскучившую секс-рабыню помещик мог отдать в публичный дом с тем, чтобы она, торгуя собой, платила ему оброк. Об этой практике повествует путешествовавший по России прусский чиновник, экономист и писатель Август фон Гакстгаузен.

Похотливые помещики, а порой и их управляющие, считали за правило иметь свои гаремы или серали, составленные из крепостных невольниц, которых уже почти официально именовали «серальками». Вся разница между владельцами сералей заключалась в том, как именно они относились к своим невольницам. Ну и, конечно, в размере таких гаремов.

Такой гарем имел, к примеру, князь Гагарин. В его доме находились две цыганки и семь девок, «последних он растлил без их согласия», сообщает нам современник. А цыганок он держал для того, чтобы учить девок пляске и песням. Это было нужно, чтобы развлекать барина и его гостей. С девушками Гагарин обходился очень жестоко и часто наказывал их арапником[23]. При этом он считал нужным держать бедняжек взаперти и раз отпорол одну девушку только за то, что она смотрела в окно.

Друг Пушкина А.Н. Вульф писал о своем дяде Иване Ивановиче Вульфе: «Женившись очень рано на богатой и хорошенькой девушке, нескольколетней жизнью в Петербурге расстроил свое имение. Поселившись в деревне, оставил он жену и завел из крепостных девок гарем, в котором и прижил с дюжину детей, оставив попечение о законной своей жене. Такая жизнь сделала его совершенно чувственным, ни к чему другому не способным».

Публицист, славянофил Александр Иванович Кошелев (1812–1883) без особых эмоций сообщает, что во второй половине 1830-х годов неподалеку от их собственного имения «поселился в селе Смыкове молодой помещик С., страстный охотник до женского пола и особенно до свеженьких девушек. Он иначе не позволял свадьбы, как по личном фактическом испытании достоинств невесты. Родители одной девушки не согласились на это условие. Тогда он приказал привести к себе и девушку, и ее родителей; приковал последних к стене и при них изнасильничал их дочь. Об этом много говорили в уезде, но предводитель дворянства не вышел из своего олимпийского спокойствия, и дело сошло с рук преблагополучно».

Да и у самой помещицы Кошелевой, родственницы Александра Ивановича, крестьяне неоднократно жаловались на управляющего, который не только отягощал их сверхурочными работами, но и разлучал с женами, «имея с ними блудное соитие». Ответа из государственных органов не было, и доведенные до отчаяния люди самостоятельно управляющего отколотили. На этот раз власти отреагировали немедленно! Было проведено расследование, но, несмотря на то что обвинения в адрес управляющего подтвердились, он не понес никакого наказания и остался в прежней должности. А вот напавшие на него крестьяне были выпороты и заключены в смирительный дом.

Даже те, кого принято считать борцами за счастье народа, то есть «декабристы», по отношению к крепостным крестьянкам вели себя далеко не порядочно. Например, в деле Осипа-Юлиана Викентьевича Горского – офицера, участника войны 1812 года, неоднократно награжденного за храбрость, говорилось: «Сперва он содержал несколько (именно трех) крестьянок, купленных им в Подольской губернии. С этим сералем он года три тому назад жил в доме Варварина. Гнусный разврат и дурное обхождение заставили несчастных девок бежать от него и искать защиты у правительства, – но дело замяли у гр. Милорадовича».

Василий Иванович Семевский – русский историк либерально-народнического направления, доктор русской истории, профессор – писал, что нередко всё женское население какой-нибудь усадьбы насильно растлевалось для удовлетворения господской похоти: «Некоторые помещики, не жившие у себя в имениях, а проводившие жизнь за границей или в столице, специально приезжали в свои владения только на короткое время для гнусных целей. В день приезда управляющий должен был предоставить помещику полный список всех подросших за время отсутствия господина крестьянских девушек, и тот забирал себе каждую из них на несколько дней. Когда список истощался, он уезжал в другие деревни и вновь приезжал на следующий год».

Не отставали от своих помещиков и их управляющие: управляющий князя Кочубея по фамилии Ветвицкий растлил около двухсот крестьянских девушек. Мемуаристка Елизавета Водовозова писала о гнусном развратнике – соседском управляющем, известном как «Карла». Тех крестьянок, что противились, он заковывал в рогатки, а мужей их сажал на цепь, словно собак.

Некоторые предприимчивые помещики и помещицы даже торговали крепостными красотками, специально предназначая их для сералей.

Шарль Массон рассказывал: «У одной петербургской вдовы, госпожи Поздняковой, недалеко от столицы было имение с довольно большим количеством душ. Ежегодно по ее приказанию оттуда доставлялись самые красивые и стройные девочки, достигшие десяти – двенадцати лет. Они воспитывались у нее в доме под надзором особой гувернантки и обучались полезным и приятным искусствам. Их одновременно обучали и танцам, и музыке, и шитью, и вышиванью, и причесыванию и др., так что дом ее, всегда наполненный дюжиной молоденьких девушек, казался пансионом благовоспитанных девиц. В пятнадцать лет она их продавала: наиболее ловкие попадали горничными к дамам, наиболее красивые – к светским развратникам в качестве любовниц.

И так как она брала до 500 рублей за штуку, то это давало ей определенный ежегодный доход».

Нередко помещичья похоть сочеталась с самым откровенным садизмом. В Государственном архиве Пензенской области хранятся многие документы, повествующие о помещичьем разврате. Они не раз попадали в поле зрения советских исследователей. Так, Мокшанский уездный предводитель дворянства сообщал о том, что владелец деревни Липяги Мокшанского уезда дворянин Теплов «приказывал горничным девкам и женщинам раздеваться донага, тех же, которые из пристойности не слушались, как он, Теплов, так и жена его били кулаками и один раз за такое непослушание разбил графин об голову одной из девок – и таким образом заставляли исполнять их приказания. Раздетых девок и женщин заставляли при себе и гостях, в комнатах плясать и бегать по двору, иногда и в морозное время, всячески издевались».

В 1851 году в деревне Качим Городищенского уезда крепостная девушка Авдотья Григорьева, принадлежавшая помещице Конабеевой, умерла от побоев, нанесенный ей дочерью и зятем Конабеевой – супругами Поляковыми.

Следствие по этому делу началось потому, что местный священник отказался хоронить убитую. На следствии крестьяне показали, что помещик и помещица начали бить Авдотью с утра, то во дворе, то в комнатах господского дома, причем помещица «била ее кулаками», а помещик «арапником и кулаками, где попало». Оказалось, что Поляков «прелюбодействовал с девкой Григорьевой и девкой Васильевой» и, чтобы избежать ссоры с женой, решил забить Григорьеву насмерть. Дело закончилось ничем, суд оставил Поляковых «в подозрении».

Наличие любовницы из крепостных было общим правилом. Фёдор Бобков пишет, как, сидя на кухне, читал вслух двум дворовым девушкам журнал «Русский вестник». Одну из девушек звали Катя.

«Кате 18-й год, и она очень красива. Скоро ее будут звать Екатериной Яковлевной, так как она замечена сыном Аграфены Александровны, молодым гвардейским офицером, и ее пошлют к нему в Петербург», – спокойно замечает Бобков. Ни мнения самой Кати, ни ее родителей никто не спрашивал. Так решила барыня. Причем барыню эту сам Бобков считал очень доброй и на редкость заботливой: заметив тягу автора записок к знаниям, она давала ему деньги на билеты в театр, на галерку, само собой. «Таких господ, как моя барыня, мало. Меня чуть ли не каждый день и в театр отпускают, и позволяют зарабатывать копейку службою в двух домах», – писал о ней Бобков. Но, по его словам, эта же «добрая барыня» убежденно и с жаром доказывала своим гостям, «что рабство установлено Богом. Рабство заведено искони, и о нем упоминается и в Библии, и в Евангелии».

Лев Дмитриевич Измайлов происходил из старого дворянского рода, вышедшего, по преданию, из Аравии. Его предки упоминаются в документах, начиная с правления Михаила Фёдоровича.

За Львом Измайловым с молодости закрепилась репутация буйного гуляки. Пользуясь своей знатностью и богатством, он позволял себе самые гнусные выходки: мог вырвать бороду мужику или опалить пейсы какому-нибудь еврею. Мог ввалиться в дом к чем-то не угодившему ему купцу и распорядиться его высечь. Впрочем, в конце XVIII века многие молодые дворяне позволяли себе подобное.

Измайлов был очень богат. По выходе в отставку в 1801 году он проживал в тульском своем имении, в селе Хитровщине. Там он ощущал себя полным властелином. Ничто не мешало ему проявлять свои дурные наклонности самым безжалостным образом. По тогдашним понятиям, всякий помещик мог делать в своих имениях почти всё, что было ему угодно.

В Хитровщине у Измайлова была обширная усадьба: барский каменный дом, сельскохозяйственные, промышленные и другие заведения и постройки, много изб и избушек, в которых помещались дворовые люди. Особый флигель с решетками на окнах предназначался для горничных девушек, то есть для наложниц Измайлова. Выйти из этого флигеля на улицу можно было, только пройдя через барские комнаты.

Зловещим местом была «арестантская» – грязное холодное помещение в 57 квадратных аршин[24]. Тут нередко помещалось до тридцати человек из дворовых людей и крестьян, в числе которых бывали и женщины. Окно арестантской заложено было железной решеткой, в стенах были вделаны цепи.

Все остальные помещения – кухни, лазарет, богадельня, суконная фабрика, поташный, кирпичный, конский и овчарный заводы – все были грязными и запущенными.

Лазаретом называлось каменное, неотштукатуренное строение с двумя рядами больших комнат, в которых «от недостатка свободного сообщения со свежим воздухом постоянно гнездился неприятный, тяжелый запах». Аптека при лазарете была запечатана, и хотя к ней приставлен был фельдшер, однако он никого не лечил и ничем никогда не пользовал. Лазарет, по сути, служил тюрьмой.

Богадельней называлась «крестьянская, полусгнившая хижина», в которой помещались тридцать четыре женщины. «Ужасно заглянуть в сие жилище нищеты и бедствия, – сказано в акте осмотра следователями Хитровщинской усадьбы. – Стены и потолок покрыты сажею, а несчастные обитательницы – рубищами и лохмотьями. Каждая женщина имеет, за исключением необходимого прохода, не более одного квадратного аршина[25] для помещения. А на содержание пищею выдается каждой по одному пуду ржаной муки на месяц».

Суконная фабрика помещалась в старом деревянном строении, «сквозь стены которого свободно проходил ветер». И здесь замечалось то же, что было повсюду в Хитровщинской усадьбе: чрезвычайная теснота, запущенность и нечистота. Сюда дворовых девушек ссылали в наказание за провинности, истинные или мнимые.

Этой же цели – наказанию крепостных – служил и поташный[26] завод. Запущен он был донельзя и никакой прибыли не приносил.

На кирпичном заводе тоже резко замечались «небрежение и разрушение».

Были при усадьбе конский и овчарный заводы. Всех лошадей в Измайловском конном заводе было более тысячи голов, но ни одна лошадь не пускалась в продажу, а значит, завод приносил одни лишь убытки.

Таким образом, все хозяйство генерала Измайлова шло худо. И это несмотря на то, что генерал наблюдал за всем лично.

Единственно что псовая охота Измайлова была в великолепном состоянии. Барин так любил собак, что ценил их гораздо выше людей. Раз он поменялся с соседом: взял четыре борзые собаки и отдал четверых дворовых людей – камердинера, повара, кучера и конюха.

Другой случай, указывающий на чрезмерную любовь Измайлова к собакам, тоже замечателен: однажды, во время обеда, когда камердинер Николай Птицын из своих рук кормил барина, страдавшего подагрическими изменениями суставов руки, тот вдруг спросил Птицына и тут же прислуживавшего дворового мальчика Льва Хорошевского:

– А кто лучше: собака или человек?

Птицын отвечал, что как же, дескать, можно сравнивать человека с собакою, с бессловесным, неразумным животным. Мальчик же, всегда чрезвычайно боявшийся своего барина и совсем растерявшийся от его вопроса, пролепетал, что собака лучше человека. И за это Измайлов подарил мальчику рубль серебряный, а камердинеру Птицыну проткнул вилкой руку.

Один из крепостных Измайлова – Пармен Храбров – посчитал, что записан в крепостные не вполне законно: его дед, поляк, попал к русским в плен и был обращен в рабство. Будучи грамотным, Пармен хло-потал о предоставлении ему свободы из крепостной неволи.

Узнав об этом, Измайлов засадил его в особую комнату при лазарете, то есть в тюрьму. В этой комнате Пармен был постоянно под замком, а зимою дня по два ее не топили. При этом не отпускалось Пармену Храброву ни белья, ни верхней одежды и обуви, иногда же не давалось ему и пищи.

Пармен Храбров не раз просил прощения у Измайлова, клятвенно обещаясь отказаться навсегда от мысли ходатайствовать о свободе и уже служить помещику своему «верою и правдою». Но суровый помещик велел отвечать от своего имени Храброву, что прощения ему никогда не будет. И если бы верховная власть не обратила на Измайлова своего внимания, то дело, скорее всего, кончилось бы гибелью Храброва.

Расправа над провинившимися всего чаще производилась в самом господском доме. Измайловские камердинеры постоянно ходили с пучками розог за поясом.

Исполнителям наказаний крепко доставалось, если они не больно секли провинившихся. Один из дворовых Иван Лапкин говорил на следствии, что у него, Лапкина, «почти в том только время проходило, что он или других сек, или его самого секли».

Генерал Измайлов не церемонился наказывать – сечь и бить – людей своих даже при гостях. Несчастных часто истязали в гостиной, в кабинете, в залах, в самой барской спальне. А когда случалось, что люди эти наказывались не под барскими глазами, то их приводили к барину для того, чтобы он мог наглядно удостовериться, достаточно ли они наказаны. У иных после наказаний спины гнили по нескольку месяцев, иные, всё оттого же, долго-долго чахли в хитровщинском госпитале, иные умирали преждевременно. Недаром в измайловской дворне весьма мало было стариков.

Использовал Измайлов и другие орудия пыток. На крепостных надевали на долгое время рогатки, ножные железа, сажали их в называемые стулья – железные сиденья, оснащенные шипами и наручниками, лишавшие жертву возможности двигаться. Их приковывали на стенные цепи, у них отнимали их жалкое, скудное имущество – козу или коровенку, домашнюю птицу, их жалкие полусгнившие домишки, даже одежду и обувь. Им уменьшали ежедневную пищу, их употребляли в невыносимые работы.

Наказывались же люди за всё про всё.

Например, у псаря Семена Краснухина сорвалась борзая собака со своры – его драли арапниками так, что спина у него гнила полтора месяца; а в другой раз не успел он же, Краснухин, обскакать болото, а оттого заяц ушел – и за это высекли псаря плетью, после чего пролежал он в больнице долгое время.

Крепостной Макар Жаринов привел из зверинца десяток зайцев для садки, но один из зайцев вовсе не побежал: за такую покорность судьбе со стороны зайца высекли Жаринова плетьми, да надели ему на шею рогатку, а на другой день опять высекли и посадили на стенную цепь.

У Никиты Жукова борзая собака выбежала из круга; у Никиты Колкунова собаки перекусались; сзади Ермила Юсова собака вдруг взвизгнула, – и Жуков, Колкунов, Юсов были жестоко наказаны.

У Павла Белова борзая собака кашлянула. Измайлов спросил: «Отчего это?» А Белов отвечал: «От волоса и от цепей». Но Измайлов возразил, что он не приказывал держать борзых собак на цепях. И за ответ свой, в котором барин нашел неприятный для себя намек, пришлось Белову долгое время носить мучительную рогатку.

Легавые собаки съели как-то трех кур – и дворовый человек Епифан Жатов был высечен за это плетью, да к тому же надета на него рогатка.

Мальчик дворовый, кормивший щенков, в один и тот же день был высечен троекратно за то, что одна из его собак ушибла себе ногу. Двадцать человек из псарей однажды были все пересечены «за недочет собак по шерстям». Да и все вообще псари чрезвычайно часто подвергались наказаниям за собак: за нечистоту, за худобу, за какое-либо повреждение их. А во время охоты в отъезжих полях несчастным псарям этим уже и никак нельзя было уберечься от наказаний: Измайлов придирался к самым ничтожным случаям, чтобы распорядиться тут по-своему. Вот наиболее яркие примеры тому: раз у мальчика-псаренка слетел картуз с головы – и барин пересек за то поголовно всех бывших с ним тогда на охоте псарей. А то крепостной Иван Лапкин троекратно в один и тот же день был высечен за то, во-первых, что лошадь, на которой он был верхом, коснулась хвостом барского экипажа; во-вторых, за то еще, что не заприметил лежавшего в борозде пашни зайца – а надо заметить, что у зайца маскировочная окраска; и в-третьих, за то, наконец, что стоял с собаками слишком близко от лошадей, отчего лошади эти могли будто бы зашибить собак.

А порой людей наказывали и вовсе без вины, «лишь ради того, что барину что-нибудь не так показалось».

Краснухин Никифор был высечен плетью за то, что у одной лошади его табуна не подстрижены были ноги у копыт.

Никифор Мареев – за нечистоту и худобу лошадей, что, однако, зависело не от небрежности его, а от большой грязи на конном дворе, а также и от недостатка кормов, – сечен был казацкими плетьми пять дней сряду, отчего был болен тяжко и «в безумии находился» ровно четыре недели. Но и этим не окончилось его мучение: три года он содержался в хитровщинской арестантской избе, откуда ежедневно посылали его на разные тяжелые работы.

Степан Сало, конюх, высечен был за то, что продержал в поле свой табун более двух часов, да еще за то, что ошибся в летах лошади, когда Измайлов спросил его об этом.

Григорий Фетисов многократно был высечен и носил рогатку за то, что не успевал иногда вычистить всех верховых лошадей.

Ермолай Макаров высечен был за то, что табун его шел на водопой кучею, а Макар Жаринов, тот самый, который так сильно пострадал за зайца, не побежавшего на садке, подвергся наказанию и за то, что Измайлову показалось, будто у Жаринова одно стремя короче другого и он косо сидит на лошади.

У Якова Мурыгина, когда ему было двенадцать лет от роду и ходил он за птицею, павлин заболел: за это Мурыгин был высечен розгами и «сослан» вместе со своей матерью на поташный завод, где целый год содержался на хлебе и воде, а мать его пробыла на заводе ровно пять лет.

Минай Соколов попал в рогатку за то, что у него один баран подошел к колодезю пить после других.

Приказчик Иван Овсянкин, чуть ли не самый доверенный человек Измайлова, три раза носил рогатку, а телесно наказан был много раз. Так, например, троекратно в один и тот же день секли его в гостиной за то, что не успел он всю рожь обмолотить до весны.

Любопытен следующий случай, относящийся к концу 1825 года: присягали государю-цесаревичу Константину Павловичу, Овсянкин пошел в церковь, но без спроса у барина – и за это, по возвращении домой, тотчас был высечен плетью. Но Овсянкину доставалось и совсем беспричинно: например, какой-то конюх донес барину, что староста деревни Клобучков пьянствовал. Так за то, что Овсянкин не доложил о пьянстве старосты, о котором он ничего не знал, бит он был по зубам, таскан за волосы по полу, и – кроме того – высечен розгами.

Лакея могли высечь за то, что недостаточно быстро подал доктору душистой воды для обмытия рук; или за то, что, прислонившись к стене, замарал кафтан свой мелом; или за то, что попросился в солдаты; а также за то, что получил однажды от воспитывавшейся в барском доме незаконнорожденной дочери помещика Богданова записочку, в которой она просила его дать ей каких-нибудь книжек для прочтения;

Другой лакей был посажен на стенную цепь за то, что на зов барина не скоро явился, да еще носил он трое суток ножные железа за нюханье табаку…

Однажды, объезжая господские поля, Измайлов заметил, что один молодой крестьянин, бывший на барщинной работе, кормит лошадь свою овсом, и, почему-то вообразив, что этот овес непременно господский, что он украден тем крестьянином, он тотчас же приказал надеть на бедного мужика рогатку. Когда возвращался он после этого домой, подошел к нему отец наказанного парня и стал просить о помиловании ради Христа. На последнюю мольбу Измайлов ответил откровенным богохульством.

Наказание рогаткой было особенно популярно у русских помещиков. Оно было мучительно, но не подвергало риску жизнь крепостного и, следовательно, не грозило помещику убытком. Мемуарист Януарий Неверов подробно описал, как один барин издевался над своими крепостными девушками: «На шею обвиненной надевался широкий железный ошейник, запиравшийся на замок, ключ от которого был у начальницы гарема; к ошейнику прикреплена небольшая железная цепь, оканчивающаяся огромным деревянным обрубком, так что, хотя и можно было, приподняв с особым усилием последний, перейти с одного места на другое, – но по большей части это делалось не иначе, как со сторонней помощью; вверху у ошейника торчали железные спицы, которые препятствовали наклону головы; так что несчастная должна была сидеть неподвижно, и только на ночь подкладывали ей под задние спицы ошейника подушку, чтобы она сидя могла заснуть…»

Таких рогаток было в Хитровщинской господской усадьбе восемьдесят шесть штук. Иные из них были весом в пять-шесть фунтов[27], а некоторые в десять – пятнадцать и даже в двадцать фунтов; все о шести рогах, а каждый рог был до шести вершков[28] длиною. Эти рогатки, когда надевались на караемых ими, запирались на шее висячими замками или же просто заклепывались на наковальне.

Измайловские крестьяне и дворовые, как мужчины, так и женщины носили рогатки по месяцу, по полугоду, даже по году. В следственном деле есть показания, что один из дворовых ходил в рогатке восемь лет подряд.

Сам генерал Измайлов так говорил об этих наказаниях без всякого стеснения и даже гордился ими: «…Хотя люди наказывались телесно и бывали на некоторых рогатки и железа, но могут ли сии наказания или употребление железных вещей назваться строгими и истязательными, когда первые (то есть телесные наказания) производились человеколюбиво и соответственно винам каждого, для единого только страха, а последние (то есть рогатки и другие «железные вещи»), по легкости их, служили только к воздержанию от пьянства, буйства, побегов и прочих поступков и, следовательно, совсем не безвинно. Да сего и по здравому рассудку быть не могло, ибо не должно быть действия без причины… Я предоставляю всякому на рассуждение: где же в государстве не приемлется исправительных и побудительных мер к повиновению каждого установленным властям, обузданию пороков, пресечению разврата, молодости свойственного, и, словом сказать, к поселению во всех, колико возможно, доброй нравственности? И неужели сии меры, во всем согласные с действиями моими, без которых при таком большом количестве людей, какое находится у меня во дворе, и обойтись никак не возможно, суть бесчеловечные истязания, как наименовали сим изречением клеветники, пославшие на меня всеподданнейшую просьбу?..»

Измайловским дворовым людям строжайше было запрещено вступать в браки. Измайлов считал, что у него есть экономическая причина для запрещения дворовым людям жениться: он говаривал, что «коли мне переженить всю эту моль (т. е. дворовых), так она съест меня совсем».

Когда генерал был в отлучке, его имением Хитровщина управляла некая госпожа Д-ва, любовница Измайлова. По своей прихоти она переженила некоторых из дворовых людей, одних – по желанию, других – насильно. Вернувшись, генерал рассвирепел и немедленно разлучил супругов, сослав их на разные заводы, и строжайше запретил им видеться друг с другом. Супруги Лебедевы любили друг друга и встречались тайком. На них донесли, и несчастный муж подвергся жесточайшему наказанию…

А вместе с тем следствие нашло, что на 500 человек дворовых в поместье Измайлова приходится сотня незаконнорожденных детей. Это были отпрыски как самого барина, прижитые им от крестьянок, так и следствие блуда между самими крепостными.

Николай Нагаев, незаконный сын Измайлова от дворовой девушки, до семилетнего возраста воспитывался в господских комнатах. За ним, как за настоящим барчонком, ходили кормилицы и няньки. Сам Измайлов признавал его своим сыном. Но потом Николай Нагаев был удален внезапно из барского дома и назначен писарем при канцелярии. С этих пор с ним обращались как с обычным дворовым.

Лев Хорошевский, тот самый мальчик, который отвечал Измайлову со страху, что собака лучше человека, был тоже незаконнорожденным сыном Измайлова от дворовой девушки. О нем сам барин говаривал: «Вот этот так настоящий мой сын». До девятилетнего возраста Лев Хорошевский, подобно Николаю Нагаеву, воспитывался в господском доме, но потом, как Нагаев же, по воле своего отца-барина, смешался с толпой прочих дворовых людей.

А еще Измайлов не хотел, чтобы его дворовые люди ходили в церковь. Трудно сказать, было ли всё это у Измайлова следствием вольнодумства или же следствием крайней его порочности.

Насчет вольнодумства современники сомневались: ведь вольные мысли берутся из книг, а книг у Измайлова сроду не водилось.

Истинно страшна была участь дворовых девушек, находившихся при господском доме в Хитровщине. Называли их «игрицами».

И днем и ночью все они были на замке, а в окна их комнат были вставлены решетки. Несчастных этих девушек выпускали из тюрьмы только для недолгой прогулки в барском саду или же для поездки в наглухо закрытых фургонах в баню. С самыми близкими родными, не только что с братьями и сестрами, но даже и с родителями не дозволялось им иметь свиданий. Если кто-то из дворовых, проходя мимо девичьей тюрьмы, кланялся бедным узницам, его нещадно секли.

Девушек было всего тридцать, и число это никогда не менялось, хотя сами девушки тасовались: впавших в немилость, потерявших красоту или здоровье изгоняли, заменяя молоденькими и свежими, часто – совсем детьми.

За малейшую провинность бедные девушки подвергались наказаниям не только розгами, но и плетьми, и палками, и рогатками.

За провинность, по мнению барина, более тяжкую их ссылали на суконную фабрику или на поташный завод. Такой расправе подвергались они за то, например, что повидались тайком с родственниками, или же за то, что на лукавый вопрос барина: «Не желают ли они совсем от него домой?» – простодушно отвечали, что очень того желают.

Любовь Каменская, родная сестра Пармена Храброва, с самого рождения своего находилась в барском доме. На тринадцатом году она попала в наложницы, а ровно через два года после того неизвестно по какой причине была отправлена в прачечную, где провела семь лет; но и оттуда ее сослали – кормить свиней. Каменская однажды была высечена плетьми и так жестоко, что была поднята замертво, а провинилась она тогда тем, что ходила в гости к повару; в другой раз двое суток она содержалась на стенной цепи уже не за свою вину, а за то, что генерал Измайлов прогневался на ее брата Пармена.

Авдотья Чернышева четыре года была наложницей, попавши в это положение на шестнадцатом году. Вместе с прочими девушками и она содержалась за замками и решетками, а потом забеременела, причем барин решил, что не от него, а «по слабому смотрению в тогдашнее время» от какого-то дворового человека. За это Измайлов сослал ее на поташный завод. Через несколько времени она попросилась жить у себя дома – и за такую просьбу была наказана палками, а в то же время надеты были ей на ноги колодки, с которыми и ходила она на работу два или три дня.

Акулина Горохова стала наложницей на пятнадцатом году. Впрочем, чем-то она барину не понравилась, и Измайлов отпустил ее домой, хотя она родила ребенка. На семнадцатом году назначили ее в прачечную. Как-то Измайлов собирался ехать в Москву и брал Горохову как прачку с собою; тогда она попросила, чтобы барин позволил ей взять ее ребенка или же приказал, по крайней мере, чтобы в Хитровщине выдавали ему на прокормление молока. За эту просьбу попала она в рогатку и сослана была на поташный завод. А другой раз носила она рогатку целых полгода и работала на кирпичном заводе за то, что ходила по лугу с двоюродным своим братом.

Марья Кузнецова, мать Николая Нагаева, семь лет была наложницей Измайлова и, по ее словам, во все это время пользовалась милостями барскими: получала жалованье, имела прислугу. Но, заметив наконец, что наскучила барину, она попросила выдать ее замуж. Измайлов согласился и предложил ей в мужья старика, но она стала просить выдать ее за «ровню» – и он отказал. Тогда она свела связь с дворовым человеком. Узнав об этом, Измайлов очень прогневался, собственноручно высек Кузнецову и отправил ее в дальнее село, где она и жила постоянно со своей матерью, получая месячину и не неся притом никакой работы.

Сестра ее, Катерина Орлова, три года была наложницей барина, а потом была выдана замуж беременной.

Марья Ахахлина, взятая в господский дом десяти лет от роду, поступила в барские наложницы на пятнадцатом году. Об участи Ахахлиной известна одна только подробность: как-то заболела она, и ее отправили в хитровщинский лазарет, в то же время мать ее была сослана в дальнюю деревню. А всё имущество обеих Ахахлиных, матери и дочери, было выброшено из их избы, а вся их скотина была отнята и выгнана в поле.

Старшая из сестер Хомяковых, Афросинья, была взята в господский дом тринадцати лет от роду, и через месяц после того Измайлов растлил ее насильно: «Она не хотела идти к нему для его прихотей, но среди бела дня притащили ее к барину из комнат его дочерей двое лакеев, зажав ей рот и избив плетью». Четырнадцать лет сряду Афросинья Хомякова была наложницей Измайлова. Многократно была сечена она розгами и плетьми, а раз целую неделю носила рогатку. Измайлов часто имел с ней соитие, а, как рассказывала женщина на следствии, «по окончании прихотей своих» отсылал ее от себя с насмешками и ругательствами.

Однажды она вместе с прочими девушками обратилась к барину с просьбой о том, чтобы он позволил им видеться с родственниками хоть сквозь решетку окна. За это преступление Афросинья тотчас же была наказана пятьюдесятью ударами плети и сослана на поташный завод, где ей поручались наиболее тяжелые работы: она должна была вместе с родной своей сестрой Марьей каждодневно приносить сто ушатов воды и столько же коробов сухой золы из чанов. При этом она получала в пищу один только хлеб, а одежды ей вовсе не выдавалось. От недоедания и тяжелой работы с сестрами Хомяковыми случались обмороки. Брат Афросиньи и Марьи Хомяковых – Фёдор – иногда приносил им из дому обедать. Об этом донесли барину: Фёдора Хомякова высекли розгами и сослали пасти овец.

Однажды Измайлов осматривал поташный завод. В тот день Афросинья была больна и не работала. Узнав об этом, Измайлов приказал притащить ее, оттаскать за волосы и, невзирая на действительную болезнь, заставил ее работать.

Но и в таком страшном положении Афросинья, как видно, не совсем еще утратила жизненные силы: несчастная женщина свела связь с проживавшим в хитровщинской усадьбе вольным человеком. Узнав об этом, генерал Измайлов велел наказать ее ста ударами плетей. Мать ее была сослана в деревню, а третья сестра, должно быть некрасивая лицом или же совсем еще малолетняя, взята была на суконную фабрику.

Афросинья Хомякова показала на следствии, что мужчины и женщины, находившиеся на поташном заводе под наказанием, осенью, в холодное время, посылались чистить реку, в которой должны были обнажаться до пояса. На эту работу нередко выезжал смотреть сам барин. Вид всех этих несчастных доставлял ему много, должно быть, удовольствия: смотря на них, Измайлов обыкновенно смеялся.

Сестра Афросиньи Хомяковой, Марья, была взята в господский дом на тринадцатом же году, а через год сделалась наложницей Измайлова, конечно, не по воле своей. Она тоже вдоволь натерпелась: так, однажды высекли ее плетью за то, что покраснела от срамных слов барина, а в другой раз девушка подверглась такому же наказанию за то, что в окно дождем набрызгало. Пребывание ее в измайловском гареме окончилось вследствие одного замечательного случая: воспитывавшаяся в доме Измайлова дворянка Ольга Богданова написала тайком письмо к своей матери. Марье Хомяковой поставлено было в вину, что она не донесла об этом. Она была наказана двадцатью пятью ударами плети и затем, тотчас же, сослана в тяжелые работы. Тут свела она связь с дворовым человеком и забеременела. Узнав об этом, Измайлов приказал надеть на нее рогатку. На другой день после того он осматривал, по обыкновению, свои заведения и увидал Марью Хомякову в рогатке. Но ему показалось, что рогатка эта слишком легка, в ней было весу только пять фунтов.

– Надо дать ей такую, от которой она издохла бы в три дня! – приказал Измайлов, и на несчастную немедленно надели рогатку весом в десять с четвертью фунтов. И ровно три месяца носила Марья Хомякова эту мучительную рогатку, которая стерла ей шею до крови.

Нимфодора Харитоновна Хорошевская, Нимфа, как называли ее в своих показаниях дворовые люди, родилась в то время, как мать ее содержалась в барском дому взаперти, за решетками… То есть она приходилось Измайлову дочерью. Крестила младенца-Нимфу мать Измайлова.

Первый раз Измайлов изнасиловал ребенка, когда Нимфе было восемь или девять лет. Это так мало для него значило, что он немедленно забыл о происшествии. А в 14 лет сделал девочку своей любовницей. И возмутился, не найдя ее девственной. Барский допрос нехорошо кончился для Нимфы: сначала ее высекли плетью, потом арапником и в продолжение двух дней семь раз ее секли.

После этих наказаний три месяца находилась она по-прежнему в запертом гареме Хитровщинской усадьбы, и во все это время старый развратник ее насиловал. А потом он приревновал ее к кондитеру. Кондитер этот был немедленно отдан в солдаты, а Нимфа, по наказании плетьми в гостиной, трое суток просидела на стенной цепи в арестантской. Затем она была сослана на поташный завод в тяжелые работы, где и пробыла семь лет. На третий день по ссылке на завод остригли ей голову. Через несколько месяцев попала она в рогатку за то, что поташу вышло мало. Рогатку эту она носила три недели. С поташного завода перевели ее на суконную фабрику, и тогда же Измайлов приказал ей выйти замуж за мужика, который Нимфе был сильно неприятен. Она не согласилась и за то трое суток была скована. Наконец с суконной фабрики ее сослали в дальнюю деревню.

Об измайловском гареме знали все его соседи. Мало того, «гостеприимный» генерал всегда водил своим гостям на ночь деревенских девочек 12–13 лет. Так, солдатка Мавра Феофанова рассказывала, что на тринадцатом году своей жизни она была взята насильно из дома отца своего и ее растлил гость Измайлова, Степан Фёдорович Козлов. Она вырвалась было от этого помещика, но ее поймали и, по приказанию барина, жестоко избили палкой.

Местные чиновники боялись генерала, боялись его богатства, его связей, его мстительного нрава. Соседи пресмыкались перед ним и с готовностью участвовали в его забавах. Но что самое примечательное, некоторые из дворян отдавали к нему в дом на воспитание не только сыновей, но и дочерей своих.

Страшно подумать, чему мог научить такой изувер, как Измайлов, этих молоденьких девушек и юношей! Как действовала на них растленная атмосфера измайловской усадьбы? Да и то надо заметить: в числе лиц, составлявших штат Хитровщинской усадьбы, не было ни гувернеров, ни гувернанток, ни даже каких-нибудь учителей. В этом доме нельзя было найти ни одной книжки!

Следствие по делу о измайловских бесчинствах начиналось дважды. Первый раз – в начале XIX столетия по прямому указанию государя императора. Поводом для расследования стал вот такой случай: при Хитровщинской помещичьей усадьбе находился крепостной по прозванию Гусёк. Обязанность Гуська состояла в том, чтобы на тройке лошадей разъезжать по деревням для сбора девок на «генеральские игрища». Однажды Измайлов затеял такое игрище в принадлежавшем ему сельце Жмурове. Тут были с ним толпы его псарей, его «казаков» и всякой другой дворовой челяди; сюда же были привезены в особом экипаже, называвшемся «лодкою», песенницы и плясуньи, дворовые и крестьянские девушки и женщины. Однако Измайлову показалось, что женщин не хватает, и он отправил Гуська еще за девками в свою же деревню Кашину. Дело было к ночи. Под прикрытием темноты многие девушки попрятались в зарослях конопли, а из одного дома, именно крестьянина Евдокима Денисова, просто не выдали девушку, да и самого Гуська в темноте кто-то так сильно ударил, что рассек ему бровь.

Гусек донес барину о случившейся с ним неприятности.

Измайлов немедленно со всей своей свитою отправился в деревню для наказания провинившихся. Гнев его прежде всего обрушился на Евдокима Денисова. Изба несчастного крестьянина тотчас же разметана была по бревнам. Затем псари сложили солому с избы на улице в две кучи, зажгли их, а промеж горящих куч положили старика Денисова и старуху, жену его, и так жестоко высекли их арапниками, что через три месяца после наказания старуха скончалась. Но барский гнев еще не утолился: Измайлов приказал сжечь двор и остатки избы Евдокима Денисова, сломанной только по окна, – и если б не смелая «игрица» Афросинья Хомякова, безумное приказание, конечно, было бы исполнено. Афросинья два раза кидалась в ноги взбалмошному генералу, умоляя с неудержимыми рыданиями отменить приказание: она была убеждена, что двое маленьких внуков несчастного Денисова спрятались со страху где-то на дворе или в избе. И в самом деле, великодушное заступничество игрицы спасло жизнь одного из мальчиков, которого потом нашли среди обломков избы у печки.

И опять-таки карательные распоряжения в деревне Кашиной не удовлетворили Измайлова: он в ту же ночь отправился еще на дальний покос кашинцев, где заночевала большая часть из взрослого рабочего населения; там он пересек жестоко из крестьян – третьего, а из баб – десятую.

Рассказы об этом происшествии достигли ушей государя Александра Первого. Последовал высочайший рескрипт: «До сведения моего дошло, что отставной генерал-майор Лев Измайлов, имеющий в Тульской губернии вотчину, село Хитровщину, ведя распутную и всем порокам отверстую жизнь, приносит любострастию своему самые постыдные и для крестьян утеснительные жертвы. Я поручаю вам о справедливости сих слухов разведать без огласки и мне с достоверностью донести, без всякого лицеприятия, по долгу совести и чести».

Но в тот раз, несмотря на участие императора, дело было замято. Второй раз следствие началось лишь четверть века спустя. И последовал приговор: взять имение генерала в опеку. Буйный генерал вынужден был перебраться из Хитровщины в другое имение – сельцо Горки, где жил до самой смерти в 1834 году.

Усадьба дворянина Виктора Страшинского располагалась в селе Тхоровка Сквирского уезда Киевской губернии. Этот человек был поистине зверем и серийным насильником, его жертвами становились не только его собственные крепостные, но и люди его дочери, Михалины Страшинской, владелицы имения в селе Мшанец. По свидетельству местного священника Ящинского, помещик постоянно требовал присылать в свою усадьбу, село Тхоровка, девушек и молодых женщин для плотских утех, а если присылка почему-либо задерживалась – приезжал в село сам. Против Страшинского возбуждали последовательно четыре судебных дела, однако от первых обвинений до приговора прошло почти четверть века. Да и мера наказания, избранная в итоге императором Александром II, лишь посмешила общество.

Дело помещика Страшинского было подробнейшим образом разобрано в книге Любавского «Русские уголовные процессы». Сохранившиеся документы следствия дают полное представление о всей творившейся в Сквирском уезде гнусности.

Первоначально сотник села Мшанца Павел Крившун на допросе показал, что «помещик Страшинский или требует к себе в Тхоровку крестьянских девок, или приезжает сам в село Мшанец и насилует их. Указанные сотником крестьянские девки показали, что они растлены были Страшинским, что приводили их к нему Эсаул Ганах, девка Десятникова, женщина Марциниха и прачка Лесчукова и что они жаловались на то своим родителям. Крестьянин Эсаул Ганах объяснил, что он действительно приводил к Страшинскому девок, которых он требовал, но насиловал ли их помещик или нет, о том не знает и от них самих не слыхал».

Однако затем произошло странное: все жертвы изнасилований поначалу всё подтвердили, а потом вдруг отказались от своих слов. Даже сам священник, с подачи которого началось дело, стал от всего отказываться: «Священник Ящинский показал, что к нему об изнасиловании Страшинским девок никаких решительно сведений не доходило, но что он видел плач отцов и матерей, когда детей их брали в с. Тхоровку, как некоторые говорили, для изнасилования, а другие для услуг».

Сам Страшинский заявил, что «преступления, приписываемые ему, несвойственны ни званию его как дворянина, ни 65-летней его старости, ни, наконец, расстроенному здоровью; что обвинения эти основаны на злобе и клевете священника села Мшанца и сотского Крившуна и что крестьяне к сему были увлечены мыслью о свободе из крепостного владения». Страшинский также утверждал, что крестьяне села Мшанца, не принадлежа напрямую ему, Страшинскому, не могли бы умалчивать о его преступлениях, если бы оные действительно были им совершены.

Помещику поверили, и дело прекратили.

Однако в 1845 году в другом уезде и в другом имении Страшинского – Кумановке Киевской губернии возникло точно такое же дело на основании донесения. «Следствие, – говорилось в описании дела, – об изнасиловании Страшинским крестьянских девок в с. Кумановке было начато… на основании донесения старшего заседателя Махновского земского суда Павлова местному исправнику. В донесении заседатель объяснил, что крестьяне с. Кумановки, состоящего в традиционном владении Страшинского, безмерно обременены барщиною и что он изнасиловал дочерей двух тамошних крестьян Ермолая и Василия».

Исправник поручил помощнику станового пристава представить упоминавшихся девок с их родителями в земский суд, но в ответ помощник донес, что Страшинский не выдал этих людей. Исправник заинтересовался и продолжил следствие. Поговорив с крестьянами с глазу на глаз, он установил, что Страшинский в имении Кумановке ни одной девицы не оставил целомудренною. Следователь сообщил об этом губернатору. Губернатор поручил уездному предводителю дворянства совместно с уездным стряпчим произвести на месте «строгое исследование» как о жестоком обращении Страшинского со своими крестьянами и обременении их барщиною, так и об изнасиловании крестьянских дочерей.

Но и на этот раз запуганные крестьянки отказались подтвердить факт изнасилования. Однако губернатор оказался не прост! Он нашел, что следствие велось «без всякого внимания и с видимым намерением оправдать Страшинского», а потому назначил переследование, причем самого Страшинского постарался изолировать и не давать ему вмешиваться в ход дела.

На этот раз, избавленные от надзора помещика и его управляющего, крестьянские девушки показали, что он действительно их изнасиловал. И родители их, ранее от всего отказывавшиеся, подтвердили показания дочерей. Мужья молодых крестьянок рассказали, что при женитьбе они нашли жен своих лишенными девственности. И те объяснили, что в ранней юности были изнасилованы Страшинским. Нашлись и новые свидетели, которые под присягою показали, «что они слышали, что помещик Страшинский, приезжая в Кумановку, приказывал приводить к себе девок и имел с ними плотское сношение».

Страшинский опять объяснял всё происками врагов и бунтовщическими намерениями крестьян, якобы возмутившихся против его помещичьей власти, – но ему уже никто не верил.

Губернское начальство отправило Страшинского в Бердичев под надзор полиции, а следователей – в принадлежавшую ему деревню Тхоровку.

Но этот раз были получены совершенно иные показания: «Крестьяне с. Тхоровки, в числе 99, единогласно объяснили, что Страшинский угнетает их повинностями, жестоко обращался с ними, жил блудно с женами их, лишал невинности девок, из числа которых две (Федосья и Василина) даже умерли от изнасилования, и что он растлил между прочим двух девочек Палагею и Анну, прижитых им самим с женщиною Присяжнюковою. Жены и дочери показателей, в числе 86 человек, объяснили со своей стороны, что они действительно были растлены Страшинским насильно, одни на 14-летнем возрасте, а другие по достижении только 13 и даже 12 лет… Многие изъяснили, что Страшинский продолжал связи с ними и после их выхода замуж, а некоторые показали, что заставлял их присутствовать при совокуплении его с другими».

Нельзя без ужаса читать скупые строки документов следствия: «Девочки те умерли после насильственного растления их помещиком Страшинским: Федосья в продолжение одних суток, а Василина чрез несколько дней, что сие известно всему обществу… Жена крестьянина Солошника, у которого Федосья находилась в услужении, и тетка Василины, крестьянка Горенчукова, объяснили, что означенные девочки умерли от сильного истечения кровей после насильственного растления их Страшинским». Следователь распорядился провести медицинское освидетельствование выживших крестьянских девушек, и оно подтвердило обвинения. Выяснилось, что Страшинский был не просто растлителем, он был педофилом.

И.М. Прянишников. Сельский праздник. 1870

Помещик не сдавался. Он представил следствию врачебную справку о том, что страдает хроническим ревматизмом, а потому физически не мог совершить приписываемые ему злодеяния, ссылался «на пожилые лета свои» – ему уже исполнилось 68. Супруга Страшинского подала прошение, в котором говорила о том, какой он прекрасный муж и заботливый управитель.

Но тут выяснилось, что крестьянка Присяжнюкова, долгое время бывшая любовницей Страшинского, вовсе не его крепостная. Что ее настоящее имя – Ефросинья Кисличкова и она попала к Страшинскому после побега от прежнего барина – подполковника Соловкова, а Страшинский обманом оставил ее у себя. Значит, он был виновен в укрывательстве беглой крепостной, а вот это считалось уже более тяжким преступлением, нежели насилие над бесправными крестьянками! А еще выяснилось, что он часто наказывал своих крестьян в церковные праздники, что считалось святотатством. Всплыла информация и о том, что в молодые годы Страшинский уже бывал под судом – за «обиды», нанесенные людям своего круга.

Следователи подсчитали, что, учитывая длительность времени (Страшинский владел селами 47 лет), сексуальные аппетиты помещика и число крестьянок, количество его жертв и не могло быть меньше пятисот.

И все же дело еще долго ходило по разным инстанциям. В 1857 году оно добралось до Сената, а из Сената попало на стол самому императору Александру II.

Окончательный приговор был смехотворен. Государь повелел: «1) Подсудимого Виктора Страшинского (72 лет) оставить по предмету растления крестьянских девок в подозрении. 2) Предписать киевскому, подольскому и волынскому генерал-губернатору сделать распоряжение об изъятии из владения Страшинского принадлежащих ему лично на крепостном праве населенных имений, буде таковые окажутся в настоящее время, с отдачею оных в опеку. 3) Возвратить подполковнику Соловкову беглую его женщину Кисличкову, выданную в замужество за Присяжнюка, вместе с мужем и прижитыми от нее детьми…»

Состоятельный помещик Кошкарёв жил в селе Верякуши, расположенном неподалеку от Арзамаса. Нам неизвестно, как прошла его молодость, но в уже достаточно пожилом возрасте этот старый развратник содержал гарем из крепостных девушек.

Бытописатель XIX века Н. Дубровин писал: «Десять – двенадцать наиболее красивых девушек занимали почти половину его дома и предназначались только для услуги барину (ему было 70 лет). Они стояли на дежурстве у дверей спальни и спали в одной комнате с Кошкарёвым; несколько девушек особо назначались для прислуги гостям».

Однако, в отличие от «сералек» других владельцев, девушки в доме Кошкарёва содержались в весьма приличных условиях. Живший у Кошкарёва в детстве Януарий Михайлович Неверов – российский педагог и писатель, автор педагогических сочинений, мемуарист, чей отец, губернский секретарь Михаил Неверов, заведовал делами Кошкарёва, вспоминал об этом гареме: «Вообще, девушки все были очень развиты: они были прекрасно одеты и получали – как и мужская прислуга – ежемесячное жалованье и денежные подарки к праздничным дням. Одевались же все, конечно, не в национальное, но в общеевропейское платье».

Как вспоминал Неверов, «быт женской прислуги в его доме имел чисто гаремное устройство… Если в какой-либо семье дочь отличалась красивой наружностью, то ее брали в барский гарем».

Серальки прислуживали престарелому барину за столом, сопровождали его в постель. Воспользоваться своими серальками плотски в силу возраста Кошкарёв уже не мог, а потому они услаждали его другими способами. Неверов пишет: «Обыкновенно вечером, после ужина дежурная девушка, по его приказанию объявляла громко дежурному лакею: “Барину угодно почивать”… девушки из спальной выносили пуховик, одеяло и прочие принадлежности для постели Кошкарёва, который в это время совершал вечернюю молитву по молитвеннику, причем дежурная держала свечу, а в это время все прочие девушки вносили свои койки и располагали их вокруг кровати Кошкарёва, так как все непременно должны были, кроме Матрены Ивановны – начальницы гарема, – спать в одной с Кошкарёвым комнате, причем дежурная раздевала его и, уложив в постель, садилась возле на стул и начинала непременно сказывать сказки, имея в руках кусок красного сукна, которым, по требованию лежащего, иногда растирала ему спину или ноги…»

Самой дежурной спать не разрешалось всю ночь. Утром она растворяла запертые на ночь двери гостиной и возвещала, также на весь дом: «Барин приказал ставни открывать!» После этого она удалялась спать, а заступившая ее место новая дежурная поднимала барина с кровати и одевала его. Неверов сообщает: «Раз в неделю Кошкарёв отправлялся в баню, и его туда должны были сопровождать все обитательницы его гарема, и нередко те из них, которые еще не успели, по недавнему нахождению в этой среде, усвоить все ее взгляды, и в бане старались спрятаться из стыдливости, – возвращались оттуда битыми». Побои доставались сералькам и просто так, если барин бывал не в духе: «Особенно доставалось бедным девушкам. Если не было экзекуций розгами, то многие получали пощечины, и всё утро раздавалась крупная брань, иногда без всякого повода».

Гарем Кошкарёва был довольно известен, о нем вспоминали многие мемуаристы, но никому из современников не пришло в голову осудить старого развратника или заявить, что он злоупотребляет своими правами. Всё было в порядке вещей. Напротив, в гости к Кошкарёву с удовольствием наведывались и другие дворяне, ведь, как указывают мемуаристы, «несколько девушек особо назначались для прислуги гостям».

Подобные барские гаремы порой трансформировались в крепостные театры. Помещики отправляли крепостных учиться музыке, танцам, пению, дабы иметь свой оркестр и свою труппу. При этом совершенно не учитывалось, есть ли у крепостного талант – барин приказал, вот и учись. За «нескорое понимание» предмета крепостных учеников секли. У помещика Баженова трое обучающихся музыке сбежали, не выдержав побоев. По всей видимости, музыкального слуха они не имели и не понимали, чего от них добиваются.

В силу этих причин крепостные оркестры и крепостные труппы обычно выступали плохо. Вот, например, как описывал известный историк и писатель Мельников-Печерский театральное представление в поместье средней руки: «…занавеска на подмостках поднимется, сбоку выйдет Дуняшка, ткача Егора дочь, красавица была первая по Заборью. Волосы наверх подобраны, напудрены, цветами изукрашены, на щеках мушки налеплены, сама в помпадуре на фижмах, в руке посох пастушечий с алыми и голубыми лентами. Станет князя виршами поздравлять, а писал те вирши Семён Титыч. И когда Дуня отчитает, Параша подойдет, псаря Данилы дочь.

Эта пастушком наряжена: в пудре, в штанах и в камзоле. И станут Параша с Дунькой виршами про любовь да про овечек разговаривать, сядут рядком и обнимутся… Недели по четыре девок, бывало, тем виршам с голосу Семён Титыч учил – были неграмотны. Долго, бывало, маются, сердечные, да как раз пяток их для понятия выдерут, выучат твердо.

Андрюшку-поваренка сверху на веревках спустят. Мальчишка был бойкий и проворный, – грамоте самоучкой обучился. Бога Феба он представлял, в алом кафтане, в голубых штанах с золотыми блестками. В руке доска прорезная, золотой бумагой оклеена, прозывается лирой, вкруг головы у Андрюшки золочены проволоки натыканы, вроде сияния. С Андрюшкой девять девок на веревках, бывало, спустят: напудрены все, в белых робронах, у каждой в руках нужная вещь, у одной скрипка, у другой святочная харя, у третьей зрительна трубка. Под музыку стихи пропоют, князю венок подадут, а плели тот венок в оранжерее из лаврового дерева.

И такой пасторалью все утешены бывали».

Однако некоторые богатые помещики всё же достигали в этом отношении определенного изящества. На всю округу славился театр в поместье Спасское-Лутовиново Варвары Петровны Тургеневой, матери писателя Тургенева, уже упоминавшейся выше. Была там и своя театральная школа, в которой обучали актерскому мастерству наиболее миловидных и одаренных крестьянских детей. На сцене в Спасском-Лутовинове шли пьесы Мольера и Коцебу, комедии Капниста и водевили Шаховского. Причем, судя по пометкам в книгах, Варвара Петровна сама занималась режиссурой.

Граф Гаврила Семенович Волькенштейн – помещик, которому сызмальства принадлежал будущий великий актер Михаил Семёнович Щепкин, – тоже имел свой театр. Грамотный юноша поначалу выполнял в барском театре обязанности суфлера: он выучивал все пьесы и подсказывал актерам слова. А потом довелось и ему самому выступить: один из исполнителей напился пьяным, и ему срочно потребовалась замена. Вот и подвернулся Михаил, знавший назубок всю роль.

Волькенштейн вывозил своих актеров в Курск, где действовал театр помещика Анненкова или, как его называли, театр Барсовых. Братья Барсовы – Михаил, Александр и Пётр – были из крепостных. Вернее, к тому времени старший из братьев, Михаил Барсов, «был уже на воле, а меньшие – еще крепостные».

С 1797 по 1816 год Барсовы управляли Курским городским театром, устроенным местной аристократией в здании Благородного собрания. Щепкина особенно удивило то, что «они тоже были господские, а с ними и их господа и весь город обходились не так, как с крепостными, да и они сами вели себя как-то иначе».

Театр Анненкова был неважен по составу труппы, но блестящ по декорациям, костюмам, машинам, на которых помещик в итоге и разорился. В этом театре Михаил стал звездой. Он исполнил несколько ролей: Степана-сбитенщика в опере Княжнина «Сбитенщик», помещика в комической опере того же автора «Несчастье от кареты» и другие.

Гавриил Ильич Бибиков – генерал-майор, меценат, строитель знаменитой и красивейшей усадьбы в Гребнево, предводитель дворянства Богородского уезда – отдавал детей своих дворовых людей на воспитание в пансионы, где их учили иностранным языкам, музыке, рисованию и пр. Из них составляли труппу актеров и танцовщиц для домашнего театра и балета. Для постановок Бибиков приглашал самого Петра Андреевича Иогеля – знаменитого московского танцмейстера.

Пензенский помещик титулярный советник Василий Иванович Кожин (1765–1817), по словам мемуариста А. М. Фадеева, «слыл за богатого человека, жил роскошно, давал пиры, держал свой оркестр музыки, домашний театр с труппой из крепостных людей». Его актеры играли «одни только комедии с пением и без пения», – писал мемуарист Ф.Ф. Вигель. Кожин собственной сцены не имел и по протекции губернатора ставил комедии в зале Пензенского дворянского собрания. После смерти Кожина его жена Екатерина Васильевна (урожденная кн. Долгорукова) немедленно разогнала всю труппу.

Александр Алексеевич Плещеев, писатель, драматург и композитор, в усадьбе Большая Чернь на правом берегу реки Нугрь, в 11 км юго-западнее Болхова, построил театр, сформировал из крепостных труппу. У Плещеева был хороший домашний театр и оркестр крепостных музыкантов. В этом случае сам барин обладал замечательным литературным талантом и талантом драматурга. Впрочем, точно судить о том мы не можем, так как почти все его сочинения сгорели при пожаре в усадьбе.

В одной только Москве было около 20 частных крепостных театров с оркестрами и певцами. Мемуарист Дубровин писал, что «Столыпинский театр в Москве был известен по талантливости актеров, которые были потом украшением императорского театра. В Казани была известна труппа Петра Васильевича Есипова; в Алатырском уезде была труппа князя Грузинского, был театр и в Полтаве».

Примой театра Есипова считалась крестьянская девушка Грушенька, фамилия которой неизвестна. Посмотреть ее игру съезжались помещики со всей округи. Потом Груша куда-то исчезла: то ли получила вольную, то ли сбежала, то ли утопилась… На этот счет даже ходят легенды. Но Есипов нашел ей замену – крестьянку Флушу Аникееву.

Тайный советник, масон Пётр Иванович Юшков, владевший домом «в четвертом квартале церкви Флора и Лавра, что у ворот Белого города»[29], был любитель танцев. Он выучил двадцать красивых крепостных девушек танцевать вальсы, кадрили, экосезы и другие танцы того времени. Он одел их в бальные туфли, штофные сарафаны, бархатные повязки и лайковые перчатки. Современники писали, что эти девушки танцевали лучше многих барышень и разговорами были совсем не похожи на крестьянок. Несмотря на это, они занимались всей крестьянской работой, но в перчатках и соломенных шляпах, а волосы были в папильотках.

Балетные представления давались у князя Николая Борисовича Юсупова – «самого страстного, самого постоянного любителя женской красоты», как характеризовал его журналист Илья Александрович Арсеньев. В Москве, в особенном доме в Харитониевском переулке, помещался его гарем с 15–20 дворовыми девушками. Их обучал танцам уже упоминавшийся танцмейстер Иогель. Арсеньев писал: «Великим постом, когда прекращались представления на императорских театрах, Юсупов приглашал к себе закадычных друзей и приятелей на представление своего крепостного кор-де-балета. Танцовщицы, когда Юсупов давал известный знак, спускали моментально свои костюмы и являлись перед зрителями в природном виде, что приводило в восторг стариков, любителей всего изящного».

Советский писатель Леонид Николаевич Афонин, в 1960-е годы много времени посвятивший исследованию истории крепостного театра в Орловской губернии, представил читателям множество интереснейших сведений. В частности, он цитирует замечательнейший документ, относящийся к 1828 году. Это афиша крепостного театра Алексея Денисовича Юрасовского: «Сево 11 мая 1828 году в Сурьянине Болховского уезду опосля обеду по особливому сказу на домовом театре Сурьянинском представлено будет «Разбойники Средиземного моря или Благодетельный алжирец» большой пантомимный балет в 3-х действиях соч. Г. Глушковского, с сражениями, маршами и великолепным спектаклем… Особливо хороши декорации: наружная часть замка Бей, пожар и сражения. Музыка г. Шольца, в коей Васильев, бывший крепостной человек графа Каменского, играть будет на скрипке соло; танцевать будут (вершить прыжки, именуемые антраша) в балете: Антонов Васька, Родин Филька, Зюрин Захарка и Демин Васька вчетвером (pas de quatre); Зюрин Захарка, Петров Сидорка, Хромин Карпушка втроем (pas de trois); Хромина Васютка и Зюрина Донька вдвоем (pas de deux)». Не может не обратить на себя внимание манера называть крепостных артистов не именами, а презрительными кличками: Захарка, Донька, Филька – которые подошли бы скорее борзым собакам.

За «Благодетельным алжирцем» должна была последовать «Ярмарка в Бердичеве» – «препотешный разнохарактерный пантомимный дивертисман с принадлежащими к оному разными танцами, ариями, мазуркою, тирольскими, камаринскими, литовскими, казацкими плясками».

Ну а завершало представление выступление крепостного Тришки Таркова, который «на глазах у всех» должен был проделать следующие трюки: «в дуду уткой закричать, пустым ртом соловьем засвистать, заиграть будто на свирели, забрехать по-собачьи, кошкой замяукать, медведем зареветь, коровой и телком замычать, курицей закудахтать, петухом запеть и заквохтать, как ребенок заплакать, как подшибленная собака завизжать, голодным волком завыть, словно голубь заворковать и совою прокричать». А в заключение Тришка должен был есть горящую паклю «голым ртом» и «при сем ужасном фокусе не только рта не испортить, в чем любопытный опосля убедиться легко мог, но даже и грустного вида не выказать».

По этой афише сразу виден уровень представлений, которыми тешилось провинциальное дворянство, и их отношение к артистам – талантливым, но крепостным людям.

Помещики Юрасовские купили театральную труппу у другой помещицы – Чертковой. Это был «крепостной хор, преизрядно обученный музыке, образованный в искусстве сем отменными, выписанными из чужих краев, сведущими в своем деле музыкальными регентами, всего 44 крепостных музыканта с их жены, дети и семействы, а всево на всево с мелочью 98 человек». Под «мелочью» крепостники подразумевали стариков, детей и всевозможные музыкальные инструменты. Сумма, уплаченная Юрасовским, составляла 37 тысяч рублей ассигнациями.

Некоторые талантливые артисты были поименно перечислены в купчей: «Тиняков Александр с братом Николаем и сестрою Ниной (отменная… зело способная на всякие антраша донсёрка, поведения крайне похвального и окромя всего того лица весьма приятного)», Калитин Тит – «отменный гуслист», Аксинья Рочегова – «изрядная арфянка». Вместе с артистами продавался и обслуживающий персонал, например «девка», которая «умеет изрядно шить, мыть белье и трухмалить» – то есть крахмалить.

В 1816 году в Сурьянино было большое представление. Выступала Нина Тинякова – «изрядная донсёрка», находившаяся в большой милости у барина. Представление длилось два часа, и всё это время Нина удивляла публику великолепными антраша и прыжками. Конечно, артистка устала и, допустив ошибку, упала с двухметровых подмостков. Из-за кулис к ней тотчас ринулся балетмейстер – итальянец Санти, но вовсе не для того, чтобы оказать помощь. Он схватил балерину за косу и принялся охаживать ее плетью: оказавшиеся в России иностранцы быстро усваивали русскую систему обучения крепостных, включавшую тычки и затрещины.

Нина, вырываясь, ударила Санти ногой, да так сильно, что сломала ему ребро. Началась суматоха, и, воспользовавшись этим, Нина сбежала.

Юрасовский оказался в сложной ситуации: он должен был решить, кто для него важнее – итальянец-балетмейстер или крепостная «донсёрка». Разыскал он свою артистку в Москве, где жил его брат Пётр Денисович. Мы не знаем, что за сцена разыгралась между братьями-театралами и их крепостной, но дело кончилось тем, что Нина была «прощена», а Санти Юрасовский спровадил прочь.

Конечно, случай с Ниной Тиняковой скорее исключение. Обычно помещики были крайне жестоки по отношению к своим крепостным актерам. Француз Поль Дюкре, путешествовавший по российской провинции, описал такие крепостные театры и оркестры. Его мемуары использовала писательница Леткова. Со слов Дюкре она описывала, как во время представления оперы помещику не понравилось исполнение арии Дидоны. Как был – в халате – он вышел на сцену, подошел к актрисе и влепил ей пощечину, заявив:

– Сфальшивила! Так и знал, что поймаю тебя на этом. После представления ступай на конюшню за заслуженной наградой.

«Дидона» поморщилась от пощечины, но тут же приняла гордый вид и продолжила петь. Впрочем, спустя короткое время она была изгнана со сцены, так как потеряла голос «из-за весьма неприятной и неудобной болезни», вынуждена была облачиться в сарафан и отправиться на пашню.

Помещик Н.И-ч Б., о котором нам рассказал «сельский священник», действовал не так грубо, но не менее жестоко. У него был хор, певший также и в церкви. А еще помещик обладал абсолютным слухом и мог слышать, даже если кто сфальшивит на полтона. Самым нежным голосом он указывал крепостным актерам на их ошибки.

– Ты, Сашенька, опять ошиблась, вместо диеза взяла бемоль, а ты, Дашенька, – ди-фис…

Актеры знали цену этих ошибок – 25 розог.

А вечером они должны были давать представление и изображать знатных людей. И снова слышали «ласковые» замечания:

– Сашенька, тебе не удалась роль, графиня должна держать себя с большим достоинством.

И в 15–20 минут антракта графиню-Сашеньку безжалостно пороли.

«Затем опять та же Саша должна была или держать себя с полным достоинством графини, или играть в водевиле и отплясывать в балете», – писал священник.

«Как ни бьешься, как ни стараешься, но никак не можешь представить себе, – продолжал «сельский священник», – чтобы люди, да еще девицы, после розог, да вдобавок розог кучерских, забывая и боль, и срам, могли мгновенно превращаться в важных графинь с «достоинством» или прыгать, хохотать от всей души, любезничать, летать в балете и т. п., а между тем должны были и делали, потому что опытом дознали, что если они не будут тотчас из-под розог вертеться, веселиться, летать, прыгать, то опять кучера… Они знают горьким опытом, что даже за малейший признак принужденности их будут сечь опять и сечь ужасно. Представить ясно такое положение невозможно, а однако ж всё это было. Такие усилия, чтобы тотчас из-под кучерских розог хохотать и плясать, может делать человек только или при непомерном страхе, или когда он доведен до скотоподобия. Как шарманщики палками и хлыстами заставляют плясать собак, так и помещики розгами и кнутьями заставляли смеяться и плясать людей».

И.М. Прянишников. Возвращение с ярмарки. 1883

Известностью в провинции пользовались театры графа Сергея Михайловича Каменского в Орле и князя Николая Григорьевича Шаховского в Нижнем Новгороде.

Первоначально князь Николай Григорьевич Шаховской давал представления в собственном доме, потом стал выезжать в соседние поместья, а затем – на Макарьевскую ярмарку.

Ему принадлежало огромное поместье – Юсупово в Ардатовском уезде. У него была большая дворня – более четырехсот человек. Многих он приказал обучить музыке, пению, танцам, и они выступали в домовых театрах в Москве и Юсупове. С 1798 года князь Шаховской постоянно стал жить в Нижнем Новгороде и захотел продемонстрировать местной публике свою незаурядную труппу. Он выстроил здание театра на углу улиц Большая и Малая Печерки. Зал вмещал около тысячи человек, но каждый день был полон. Стоимость кресла составляла 2 рубля 50 копеек, а прочие места стоили 1 рубль. Сбор составлял до двух тысяч рублей за представление.

О том, каким был уровень этого театра, мнения мемуаристов разнятся. Нижегородский писатель Александр Серафимович Гацисский утверждал, что «князь был человеком, знавшим и любившим театр». Многие считали, что качество игры крепостных актеров Шаховского было на высоте. Самым худшим, по мнению мемуариста князя Долгорукова, в театре было освещение, поскольку «везде горит сало и обоняние портит». Из-за этого освещения уже после смерти Шаховского случился пожар, и здание выгорело дотла.

А вот злой и острый на язык Филипп Вигель писал, что «Шаховской не имел никакого понятия ни о музыке, ни о драматическом искусстве, а между тем ужасным образом законодательствовал в своем закулисочном царстве».

Шаховской обращался со своими актерами жестоко и за провинности надевал им рогатки на шею, приковывал к стулу, наказывал палками и розгами. У этого крепостника-театрала была такая блажь: он требовал от своих актеров величайшей благопристойности, состоявшей в том, чтобы актер никогда не мог коснуться актрисы, находился бы всегда от нее не менее как на аршин[30], а если по сюжету актриса должна была падать в обморок, то ни в коем случае нельзя было ее обнять, а только лишь целомудренно поддержать.

Шаховской сам подбирал пьесы для постановок и предпочтение отдавал классическому репертуару. В основном давали комедии, иногда – драмы, редко – балетные представления.

Труппа была большой – около ста человек. Актеры жили в большом деревянном доме, стоявшем позади театра и разделенном на две половины – мужскую и женскую. Общение между актерами и актрисами было строго запрещено. При девушках приставлена смотрительница – госпожа Заразина.

Шаховской поддерживал в труппе железную дисциплину, которую современники сравнивали с монастырской. Все актрисы его театра были очень молоды: по достижении ими 25 лет князь выдавал их замуж – за актеров. Причем согласия на брак спрашивал только у мужчин. Без спроса князь и переименовывал артисток. Ему не нравились простонародные имена – Акулина, Фёкла, Февронья, и потому Акулина превращалась в Фатьму, а Февронья – в Зарю. Жалованья крепостные актеры не получали, им выдавали лишь «харчевые» по 5 рублей в месяц взрослому и по 2 рубля 50 копеек малолетнему.

Актеров и актрис учили читать, дабы они могли прочесть и выучить пьесу. А вот писать им строго воспрещалось, якобы в интересах нравственности: дабы девицы не могли написать любовные записки. За ошибки на сцене, за другие провинности актеров подвергали телесным наказаниям.

Учили актеров и светским манерам, этим занималась сама княгиня Шаховская. Актерам по приказу князя приходилось присутствовать и на балах. Актрисам – в качестве партнерш для танцев, а актерам – как лакеям.

Граф Сергей Михайлович Каменский – «первый в Орловской губернии вельможа» – тратил на свой театр громадные деньги. Впрочем, он мог себе это позволить: ведь Каменскому принадлежало семь тысяч душ крепостных крестьян.

«Дом обширный, великолепный! – писал об усадьбе Каменского князь Иван Михайлович Долгорукий, побывавший в Орле в 1817 году. – В нем богатая домовая церковь, галереи для торжественных столов пространные. Служителей батальон, свои актеры, своя музыка всякого рода и вся боярская роскошь в полном виде; у всех крылец кирасиры на часах, чего мы и в Москве не видим».

Здание театра было немного меньше, чем у Шаховского, – всего на 500 мест. Но постройка стоила не меньше: граф очень торопился, и строили спешно, вот и вышло дорого. К тому же отделан зал был куда роскошнее, а на занавесе был изображен бог Аполлон и девять муз – покровительниц различных родов искусств.

Стихи на открытие театра в Орле 26 сентября 1815 года сочинил местный учитель гимназии – С.П. Богданович. Театр он называл «ума и вкуса храм» и далее восхищался:

Приглашенных на первый спектакль встречали капельдинеры в ливреях с красными, синими и белыми воротниками, что означало различные степени служителей театра. Они просили занимать места, определенные самим графом: два яруса лож и бенуар – для знати, партер – для господ офицеров, галерея – для публики попроще. Сборы за спектакль составляли 500–600 рублей ассигнациями – сумма по тем временам немалая.

«Царская ложа» предназначалась семье самого графа Каменского. Зрителям были розданы афиши, в которых помимо другой информации было написано: «Всякие аплодисменты строжайше возбраняются и могут совершаться лишь по сигналу его сиятельства, владельца театра или его превосходительства, господина начальника губернии».

Неизвестный художник. Домашний спектакль. 1830-е

Кроме труппы у Каменского было еще два оркестра: инструментальный и модный в те годы роговой, каждый человек по 40. Денег на свой театр Каменский не жалел! Известно, что за постановку пьесы «Халиф Багдатский» граф заплатил более 30 тысяч рублей. А за талантливых актеров – мужа и жену Кравченковых с шестилетней дочерью Груней, которая хорошо танцевала с кастаньетами испанский танец качучу и старинный французский танец тампет, Каменский отдал другому крепостнику-театралу Афросимову имение в 250 душ.

Разыгрываемые в театре Каменского пьесы постоянно менялись, но каждый раз актеры должны были знать свою роль безукоризненно, слово в слово и играть без суфлера. И это при том, что в большинстве своем они были неграмотными и учили роли «с голоса».

За провинности и ошибки граф их жестоко наказывал. С этою целью в ложе перед ним лежала книга, куда он записывал замеченные им на сцене помарки, а сзади его, на стене, висело несколько плеток, с которыми он ходил за кулисы и лично лупцевал провинившихся актеров. При этом зрителям были слышны вопли наказуемых.

Зацикленный на знании текста, на само качество актерской игры граф никакого внимания не обращал, и все действо выглядело полубезумным, несмотря на дорогие костюмы и декорации.

В антрактах публике разносили моченые яблоки и груши, изредка пастилу, а чаще всего вареный мед – напиток вроде сладкого пива.

Исследователи выделяют в истории этого театра два этапа: первые пять – семь лет это действительно был «ума и вкуса храм», а затем начался упадок, неизбежный при крепостнических порядках.

А порядки были вот такие: актеры жили словно в казарме, получали пайки. Стол был общим. К обеду сходились по звуку барабана с валторной и ели только стоя – так приказал граф, говоривший: «Так будешь есть досыта, а не до бесчувствия».

Ежевечерне объявлялись графские приказы, в которых были перечислены случившиеся за день «беспорядки» и соответственно проступкам назначались «мучительства». «А мучительства у нас были такие, что лучше сто раз тому, кому смерть суждена, – рассказывала бывшая актриса театра Каменского Любовь Анисимовна, ставшая в пожилых летах няней писателя Н.С. Лескова. – И дыба, и струна, и голову крячком скрячивали и заворачивали: всё это было. Казенное наказание после этого уже ни за что ставили».

Эту Любовь Анисимовну Лесков описывал как высокую, тонкую и очень худую старушку, которая не могла пробыть на холоде и одной минуты без того, чтобы ее длинный, необыкновенно тонкий нос не посинел. Этот нос, по словам писателя, и был «главным виновником ее определения на сцену для благородных ролей».

Актеры жили в абсолютной изоляции. Граф Бутурлин писал, что актрисы Каменского «содержались взаперти, в четырех стенах, как бы в гареме, и, кроме как в театр, никуда не выходили». Следили за актрисами пожилые женщины, имевшие детей. Если выяснялось, что какая-то из актрис завела роман или приняла ухаживания поклонника, то дети тех женщин «поступали в страшное тиранство», – рассказывала Любовь Анисимовна.

Даже во время спектакля актрисам запрещалось смотреть в зрительный зал. Если по ходу действия нужно было повернуться к залу, то граф приказывал закрывать глаза. Он считал себя полновластным хозяином всех театральных красавиц. Знаком внимания хозяина считались присланные в подарок «камариновые серьги», они означали, что актриса выбрана в наложницы графа.

Именно из жизни крепостного театра графа Каменского Александром Ивановичем Герценом был взят сюжет рассказа «Сорока-воровка» – о талантливой, но бесправной крепостной актрисе, погибающей от жестокости помещика.

В рассказе владельца театра зовут князь Скалинский, а главная героиня остается безымянной, ее величают по имени персонажа пьесы – Анетой. В пьесе «Сорока-воровка» идет речь о девушке-служанке, которую несправедливо обвинили в краже драгоценности, тогда как яркую побрякушку украла птица.

Рассказчиком выступает некий знаменитый актер – на самом деле Герцену всю историю рассказал Михаил Семёнович Щепкин, который в феврале 1822 года приезжал в Орёл и даже играл в театре Каменского.

По сюжету рассказа князь желает заключить ангажемент с Щепкиным и приглашает его посмотреть спектакль в своем театре. Тот смотрит представление и восхищается игрой актрисы, исполняющей главную роль. Щепкин желает увидеться с этой актрисой, но выясняется, что к ней никого не пускают без письменного разрешения графа.

Ожидая ответа князя, Щепкин становится свидетелем следующей сцены: «…управляющий велел позвать какого-то Матюшку; привели молодого человека с завязанными руками, босого, в сером кафтане из очень толстого сукна. «Пошел к себе, – сказал ему грубым голосом управляющий, – да если в другой раз осмелишься выкинуть такую штуку, я тебя не так угощу; забыли о Сеньке». Босой человек поклонился, мрачно посмотрел на всех и вышел вон».

Оказывается, что провинившийся Матюшка – это актер, который осмелился послать любовную записочку одной из актрис: «Записочку перехватили к одной актерке; ну, князь этого у нас недолюбливает, то есть не сам-то… а то есть насчет других-то недолюбливает; он его и велел на месяц посадить в сибирку». – «Так это его тогда приводили на сцену оттуда?» – «Да-с; им туда роли посылают твердить… а потом связамши приводят».

История заточенного в «сибирке» Матюшки – не вымысел. «Под всем домом были подведены потайные погреба, где люди живые на цепях словно медведи сидели, – вспоминала Любовь Анисимовна. – Бывало, если случится когда идти мимо, то порою слышно, как там цепи гремят и люди в оковах стонут. Верно, хотели, чтобы о них весть дошла или начальство услышало, но начальство и думать не смело вступаться. И долго тут томили людей, а иных на всю жизнь».

Заточенные в подземелье актеры там же в погребах должны были твердить роли, готовиться к спектаклям. Под конвоем, связанными их доставляли в театр, а после представления снова отправляли в страшный застенок.

Желая привлечь свободного человека и прославленного актера Щепкина в свой театр, князь выдает ему пропуск. Запрет на свидания с актрисой он объясняет тем, что она слаба здоровьем. Далее рассказчик пишет: «Пока я достиг флигеля, где жила Анета, меня раза три останавливали то лакей в ливрее, то дворник с бородой: билет победил все препятствия, и я с биющимся сердцем постучался робко в указанную дверь».

Актриса действительно выглядела больной, нервничала, заливалась слезами. Она увела Щепкина в уединенную комнату, чтобы их не подслушали, и рассказала ему свою историю: «Я не так давно в здешней труппе. Прежде я была на другом провинциальном театре, гораздо меньшем, гораздо хуже устроенном, но мне там было хорошо, может быть оттого, что я была молода, беззаботна, чрезвычайно глупа, жила, не думая о жизни. Я отдавалась любви к искусству с таким увлечением, что на внешнее не обращала внимания, я более и более вживалась в мысль, вам, вероятно, коротко знакомую, – в мысль, что я имею призвание к сценическому искусству; мне собственное сознание говорило, что я – актриса. Я беспрерывно изучала мое искусство, воспитывала те слабые способности, которые нашла в себе, и радостно видела, как трудность за трудностью исчезает. Помещик наш был добрый, простой и честный человек; он уважал меня, ценил мои таланты, дал мне средства выучиться по-французски, возил с собою в Италию, в Париж, я видела Тальму и Марс, я пробыла полгода в Париже, и – что делать! – я еще была очень молода, если не летами, то опытом, и воротилась на провинциальный театрик; мне казалось, что какие-то особенные узы долга связуют меня с воспитателем. Еще бы год! Мало ли что могло бы быть… Он умер скоропостижно; в мрачной боязни ждали мы шесть недель; они прошли, вскрыли бумаги, но отпускные, написанные нам, затерялись, а может, их и вовсе не было, может, он по небрежности и не успел написать их, а говорил нам так, вроде любезности, что они готовы. Новость эта оглушила нас; пока мы еще плакали да думали, что делать, нас продали с публичного торга, а князь купил всю труппу».

Далее актриса описывает грязное приставание князя и то, как она его отвергла.

– Я тебя научу забываться! Кому смеешь говорить! Я, дескать, актриса, нет, ты моя крепостная девка, а не актриса… – пригрозил ей князь.

Последовало наказание: у молодой женщины отняли лучшие роли, ее держат взаперти, ее оскорбляют… Но хуже всего то, что последние слова князя врезались ей в память: «антонов огонь сделался около них…» «Я не могла отделаться от них, забыть… С тех пор я постоянно в лихорадке, сон не освежает меня, к вечеру голова горит, а утром я как в ознобе». От сознания, что она – крепостная, что она не человек, а вещь, женщина заболевает и медленно умирает.

Конечно, многие исследователи – историки и литературоведы – пытались установить, имела ли место в действительности такая история или образ Анеты обобщенный. Оказалось, что у героини был вполне реальный прототип.

В 1956 году литературовед и переводчик Теодор Соломонович Гриц опубликовал в «Литературном наследстве» свою интереснейшую находку – дневниковую запись собирателя русских сказок Афанасьева, близко общавшегося с Щепкиным. Щепкин рассказал Афанасьеву, что героиня «Сороки-воровки» – актриса Кузьмина. К сожалению, ни ее имени, ни даже года рождения мы не знаем.

Сценическая деятельность Кузьминой началась в театре казанского помещика, отставного гвардии прапорщика Павла Петровича Есипова. Неоднократно приезжавший в Казань в бытность чиновником Коллегии иностранных дел Филипп Филиппович Вигель писал в своих знаменитых «Записках», что Есипов «чувственным наслаждениям своим не знал ни меры, ни границ». В его театре после спектакля актрисам дозволялось выходить к гостям, причем одеты они были как светские дамы и вели себя почти так же. «Я крайне удивился, – говорил Ф.Ф. Вигель, – увидев у него с дюжину довольно нарядных женщин. Я знал, что дамы его не посещают – это всё были Фени, Матрёши, Ариши, крепостные актрисы хозяйской труппы; я еще более изумился, когда они пошли с нами к столу и когда, в противность тогдашнего обычая, чтобы женщины садились все на одной стороне, они разместились между нами так, что я очутился промеж двух красавиц».

К Кузьминой Есипов относился очень хорошо и постарался дать талантливой актрисе образование: в Казани с ней занимались профессора тогда еще недавно основанного университета. Крепостная девушка овладела французским, немецким и английским языками. Могла читать Шекспира в подлиннике. Она бывала в Петербурге, встречалась с Иваном Афанасьевичем Дмитревским – одним из зачинателей русского театра.

Но затем Есипов скоропостижно умер. Он обещал своим актерам вольные, но обещание свое не выполнил, и всю труппу распродали с молотка. Кузьмину и еще нескольких ее товарок за 300 тысяч рублей купил граф Каменский. Она стала звездой его театра.

О талантливой актрисе писали газеты – «Друг Россиян», «Северная почта» и «Московские ведомости». «Кузьмина, – сообщал «Друг Россиян» в № 2 за 1816 год, – своими отличными дарованиями приобретшая особенное внимание орловской публики, справедливое имеет пред прочими своими компаньонками преимущество. В трагедиях и драмах пленительные чувства она представляет наподобие самой Мантуани, – в операх она является с великолепием и улыбкою неподражаемой Замбони, а в комедиях по своей ловкости и веселости кажется быть другая Кетнер».

Князь И.М. Долгорукий писал о ней: «Кузьмина даже так хороша в разных своих превращениях, что ей бы и в Москве, между свободными талантами, ударили в ладоши». Напомним: аплодисменты без графского разрешения в театре Каменского были запрещены, но когда играла Кузьмина, это правило порой нарушалось: так, актрису наградили бурной овацией после комедии «Физиогномист и хиромантик». Газеты писали, что «орловская публика столь довольна была ее игрой, что для изъяснения своей благодарности требовала ее и, вызвав, наградила громкими рукоплесканиями».

Известны и другие ее роли: шекспировские Корделия, дочь короля Лира, и Дездемона из трагедии «Отелло», Луиза из трагедии Шиллера «Коварство и любовь». «Друг Россиян» писал: «В трагедии “Коварство и любовь” отменно хорошо отличились г. Барсов в Фердинанде, Кузьмина в Луизе, г. Соколов в Миллере, Протасов в Вальтере и Козакова в леди Мильфорд. Фердинанд и Луиза довершили весьма чувствительную картину, извлекшую слезы у зрителей». Обратите внимание: перед некоторыми фамилиями стоит сокращение «г.», то есть господин, а перед другими его нет. Так различались свободные и крепостные актеры.

Спустя всего лишь два-три года после смерти Кузьминой в театре Каменского погиб еще один талантливый актер – Иван Хромых. Его увидел на сцене директор московских императорских театров Ф.Ф. Кокошкин и предложил Каменскому выкуп – тысячу рублей. Граф, хотя сам давно обещал отпустить Ивана на волю, теперь вдруг взял да и отказал. Актер, утратив надежду на освобождение, застрелился, это произошло в 1824 году.

Понятно, почему по прошествии нескольких лет театр графа Каменского пришел в упадок. «Талантов нет, играют только сносно», – констатировал И.М. Долгорукий.

По сути, сералькой была и знаменитая крепостная актриса графа Николая Петровича Шереметева – Прасковья Жемчугова (1768–1803). Настоящая фамилия ее была Ковалёва, если это вообще можно назвать фамилией: ее отец был кузнецом, то есть ковалём, от слова «ковать». Вот и приклеилось – ковалёва дочка. Иногда ее называют Кузнецовой, а иногда – Горбуновой, так как ее отец был горбат.

Семи лет Парашу забрали из семьи, дабы обучать танцам и пению. В театральной школе она получила новую фамилию, более подходящую для актрисы. Ее товарками были Арина Яхонтова, Аня Изумрудова и Таня Гранатова.

Прасковья выросла очень красивой и обладала великолепным сопрано с очень большим диапазоном – четыре октавы. Ее вокальный репертуар мало кто теперь может исполнить. Очень скоро она стала звездой крепостного театра Шереметевых и… звездой его гарема.

Историю их любви принято идеализировать, но так как Параша, да и многие ее подруги-актерки были девушками образованными, они сложили стихи-песни, которые дошли до нас и выражают крестьянскую точку зрения на всё произошедшее. А она далеко не столь романтична.

Во-первых, оказывается, что у Параши был жених – сын крестьянина Егора, которого некоторые стихотворения называют Ванюшей. И Параше он нравился. Но, рассмотрев пригожую девушку, барин решил по-своему:

– «Не тебя ли, моя радость, Егор за сына просит? Он тебя совсем не стоит, не к тому ты рождена. Вот ты завтра же узнаешь, какова судьба твоя. Ты родилася крестьянкой, завтра будешь госпожа!»

Прасковья ошарашена, она в растерянности советуется с подружками. Весьма примечательно, что ей отвечают: «Все подруженьки взглянули, улыбнулись надо мной:

– Его воля, его власть, куда хочет и отдаст!»

То есть сама Прасковья чувствовала себя игрушкой в руках всевластного барина. Она обещала себе: «Хоша барыней я буду, я Ванюшу не забуду. Я Егорову семью всю оброком слобожу. Вот я милого Ванюшу на волю отпущу!»

Но чувства графа оказались сильны. Шереметев искренне полюбил Парашу. Именно для нее он построил в Останкинском дворце театр, который снабдил самой новейшей по тем временам сценической механикой. Театр этот сохранился, механика – нет.

В 1796 году Прасковья тяжело заболела – чахотка. Больше она не могла петь. Здоровье графа тоже оставляло желать лучшего. Без Параши театр перестал его интересовать. Он распорядился выдать всех актрис замуж за крестьян. Интересно, каково было возвращаться в деревню девушкам, отвыкшим от сельского труда?

В 1798 году Прасковья и все члены ее семьи получили вольные. Затем ей сфабриковали фальшивую родословную, согласно которой она происходила от польского шляхтича Ковалевского, попавшего в русский плен в смутные годы.

6 ноября 1801 года Прасковья Ивановна обвенчалась с Николаем Петровичем Шереметевым и стала графиней. Этот брак шокировал общество. Ковалёву травили не только аристократы, но и бывшие подруги, и односельчане. Отчаявшись, граф уехал с молодой женой в Петербург. Конечно, появляться в обществе Прасковья не могла, да и сам граф перестал бывать при дворе. Фактически Прасковья не покидала дом Шереметевых на Фонтанке. Она прожила еще полтора года, успев подарить мужу наследника. После смерти любимой Параши Шереметев более не женился. Остаток жизни он провел, занимаясь благотворительностью.

Понятие «крепостная интеллигенция» было введено в оборот русской писательницей Екатериной Павловной Летковой, в замужестве Султановой. Так она назвала крепостных людей, которые в силу собственных дарований или по воле барина посвящали себя занятиям «свободных профессий» – то есть музыке, живописи, архитектуре, литературе… Сейчас это понятие употребляется шире: крепостных писарей, управляющих, конторщиков тоже часто причисляют к интеллигенции.

Просвещенные дворяне, заметив у крепостных какие-либо таланты, отправляли этих людей учиться, дабы потом они фактически бесплатно выполняли для своих господ квалифицированную работу. Много таких образованных крепостных было у Шереметевых, у Юсуповых…

Усадьбу Юсупова Архангельское украшали крепостные мастера – Сотников, Полтеев, Новиков, Шебанин, Ткачёв, Стрижаков.

Над строительством шереметевской усадьбы Останкино работали крепостные мастера Аргунов, Миронов, Дикушин. Крепостной Пряхин проектировал машинерию для усадебного театра, плафоны останкинского дворца расписывал крепостной художник Мухин, паркет клал мастер Пядченко.

Василий Григорьевич Вороблевский – крепостной Шереметевых – отвечал за обучение артистов усадебного театра, переводил пьесы, сам их ставил. По прихоти барина он обучался в частном пансионе в Петербурге, затем стал дворецким, сопровождал Шереметева в заграничном путешествии. В числе его переводов были романы «Ласарильо с Тормеса» и «Ангола, индийская повесть», а также «Яшина история, нравоучительное сочинение для малолетних детей», в котором нашли отражение многие идеи философа Руссо.

Крепостным графа Шереметева был и скрипичный мастер Иван Андреевич Батов. Он создал более сорока скрипок, три альта, шесть виолончелей и десять гитар, ремонтировал инструменты для музыкантов царского двора.

У других дворян тоже были свои крепостные умельцы. Так, в усадьбе Марфино по сей день сохранилась церковь Рождества Богородицы, проект которой создал крепостной Белозеров. А саму усадьбу строил крепостной Тугаров.

Крепостным был и замечательный русский скульптор Борис Иванович Орловский, творчеством которого восхищался Пушкин и посвящал ему стихи: «Грустен и весел вхожу, ваятель, в твою мастерскую: Гипсу ты мысли даешь, мрамор послушен тебе…» При рождении он принадлежал помещице Мацневой и носил фамилию Смирнов, а потом она продала всю семью крепостных помещику Шатилову. Много лет спустя Шатилов, по настоянию императора, дал скульптору вольную.

Увы, далеко не всегда помещики с уважением относились к принадлежавшим им талантливым, но крепостным людям. В большинстве случаев они воспринимали их как рабов. Писательница Леткова приводит историю талантливого крепостного скрипача, которого барин отправил учиться в Италию. По окончании обучения ему было приказано вернуться на родину, и крепостной приказ этот выполнил, несмотря на то, что на чужбине уже приобрел некоторую известность.

К помещику явились гости, и он заставил скрипача играть три часа кряду. Тот устал и просил дать ему отдохнуть, но услышал барственное:

– Играй! Ты – мой раб. Вспомни о палках.

Осознав всю ничтожность своего положения, молодой человек выбежал из залы на кухню и схватив нож, отрубил себе палец, проклиная талант, который не дает ему свободы.

Еще Леткова рассказывала о крепостном художнике, которого заставляли чистить сапоги. Он не покончил с собой, но каждый день напивался допьяна.

Николай Александрович Рамазанов – скульптор, рисовальщик и талантливый литератор, автор биографического очерка о Тропинине – сообщает о Сергее Полякове, «крепостном человеке г-на Бл.». Поляков был учеником живописца, академика Якова Андреевича Васильева, который, понадеявшись на данное помещиком слово относительно будущей участи мальчика, с особенной заботливостью занимался его художественным образованием. Поляков сделал успехи, получил академические медали, познакомился с образованным обществом, писал портреты в лучших петербургских домах и получал за них в то время по 400 р. ассигнациями. Но вдруг барин потребовал к себе Полякова, отказав ему в вольной. Добрейший, доверчивый, но обманутый помещиком Яков Андреевич Васильев пришел в негодование: он перебегал от профессоров к ректорам Академии и обратно, хлопотал об освобождении своего даровитого ученика, бранил и проклинал бессовестность и жестокость г-на Бл., наконец подал по этому случаю прошение в академический совет, но в собрании совета могли лишь постановить правилом для всех членов Академии не принимать впредь в ученики людей крепостного состояния без обязательств от помещиков давать вольную в случае получения академических наград. Васильев был вынужден смириться, а развитый, образованный, талантливый художник Поляков был обращен своим помещиком в лакеи и по его приказу сопровождал барина на запятках кареты по Петербургу. Ему случалось выкидывать подножки экипажа перед теми домами, комнаты которых украшали его картины в богатых раззолоченных рамах и где сам он прежде пользовался почетом как даровитый художник. Поляков вскоре спился и пропал без вести.

А вот крепостной художник Мясников, по словам того же Рамазанова, застрелился. На выкуп Мясникова Общество поощрения художеств предлагало помещику 2 тысячи рублей, но помещик отказал и приказал художнику вернуться в деревню.

Барон Врангель передает схожий рассказ калужской помещицы К.И. Карцевой, «очень образованной женщины»: у ее соседей крепостной художник, которому отказали в вольной, повесился в барском саду.

Академик живописи Андрей Акимович Сухих вспоминал о своем крепостном товарище по академическим занятиям, который утопился в господском пруду. Этот несчастный с истинным призванием к искусству по приказу своего господина вынужден был красить полы, крыши и наконец пасти свиней. Хорош переход из академических зал, наполненных высокими художественными образцами!

Поэт-песенник Николай Александрович Фон-Риттер поведал о печальной судьбе крепостного музыканта по прозвищу Флейта, пившего беспробудно. Спился и замечательный бас – крепостной графа Шереметева.

Мемуарист Никитенко рассказывал о талантливом крепостном графа Головкина – мальчике, который уже в 14 лет делал замечательные копии Рубенса. И он тоже начинал пить, не видя никакого просвета в будущем. На все упреки он отвечал только: «Я человек крепостной…»

Исторический живописец, пейзажист и мозаичник Василий Егорович Раев, родившийся в Псковской губернии в 1806 году, был крепостным помещика Кушелева. Но потом он получил свободу, отправился за границу, а в 1851 году был признан академиком.

Очень мало известно о Михаиле Михайловиче Шибанове – крепостном художнике князя Потёмкина. Известно, что он писал портрет Екатерины и ее фаворита Дмитриева-Мамонова, а на склоне лет, возможно, получил вольную.

Фёдор Андреевич Тулов был крепостным графа Бенкендорфа. С начала 1810-х годов он писал портреты членов семьи князя Шаховского в их имении Белая Колпь Волоколамского уезда Калужской губернии и имел от Академии художеств звание художника XIV класса. В конце жизни он получил вольную.

Архитектор Андрей Никифорович Воронихин был крепостным графа Строганова. Граф постарался дать талантливому молодому человеку хорошее художественное образование, а в 1786 году, когда Воронихину исполнилось 27 лет, – и вольную. Можно сказать, что судьба этого крепостного сложилась счастливо.

Счастлив был и Михаил Алексеевич Матинский (1749–1820) – надворный советник, композитор, драматург, переводчик, педагог. Он происходил из крепостных графа Ягужинского. На средства графа учился в гимназии для разночинцев при Московском университете. Музыку изучал в Москве и в 1783 году – в Италии, куда ездил тоже на средства графа. В октябре 1785 года он получил от графа Ягужинского отпускную и стал учителем в Пажеском корпусе. Затем преподавал историю, географию и геометрию в Смольном институте в Петербурге. Написал учебные пособия для Института благородных девиц, был автором либретто и частично музыки одной из первых русских комических опер «Санкт-Петербургский Гостиный двор» и оперы «Перерождение».

Куда менее радужна судьба Степана Аникиевича Дегтярёвского или Дегтярёва (1766–1813) – крепостного графа Шереметева. С семи лет он пел в крепостном хоре, а в пятнадцать уже выступал в оперных спектаклях в театре Шереметевых в Кусково. Его судьба сложилась печально: Шереметевы не любили отпускать крепостных на волю. Никитенко писал о «знаменитом и несчастном Дегтярёвском… угасшем среди глубоких, никем не понятых и никем не разделенных страданий». Он продолжал: «Это была одна из жертв того ужасного положения вещей на земле, когда высокие дарования и преимущества духа выпадают на долю человека только как бы в посмеяние и на позор ему. Дегтярёвского погубили талант и рабство. Он родился с решительным призванием к искусству: он был музыкант от природы. Необыкновенный талант рано обратил на него внимание знатоков, и властелин его, граф Шереметев, дал ему средства образоваться. Дегтярёвского учили музыке лучшие учителя. Он был послан для усовершенствования в Италию. Его музыкальные сочинения доставили ему там почетную известность. Но, возвратясь в отечество, он нашел сурового деспота, который, по ревизскому праву на душу гениального человека, захотел присвоить себе безусловно и вдохновения ее: он наложил на него железную руку.

Дегтярёвский написал много прекрасных пьес, преимущественно для духовного пения. Он думал, что они исходатайствуют ему свободу. Он жаждал, он просил только свободы, но, не получая ее, стал в вине искать забвения страданий. Он пил много и часто, подвергался оскорбительным наказаниям, снова пил и, наконец, умер, сочиняя трогательные молитвы для хора. Некоторые из его сочинений и до сих пор известны любителям церковной музыки».

Справедливости ради надо указать, что Дегтярёвский все же получил вольную – в 1803 году, но к тому времени он уже мог считаться алкоголиком. В возрасте 47 лет он умер в Курской губернии, где состоял на службе у одного из помещиков.

Наиболее известное произведение Дегтярёвского – оратория «Минин и Пожарский, или Освобождение Москвы» (1811), по масштабу приближающаяся к опере. Она исполнялась на открытии памятника Минину и Пожарскому в Москве в 1818 году. Дегтярёвский также является автором многих духовных концертов для хора без сопровождения, но значительную часть своих произведений композитор уничтожил в часы депрессии.

В первой половине XIX века у помещика Хлюстина был талантливый музыкант Финоген, который прекрасно играл на фортепиано, хорошо говорил по-французски, по-немецки, по-итальянски. Он обучал игре на фортепиано дочерей Хлюстина и дочерей его соседа – помещика Николаева.

Одна из девиц Николаевых писала про него: «Сын повара и крепостной человек от природы неглупый, он очень тяготился своим положением межеумка. Не принятый в общество людей более развитых, которые по понятиям того времени чуждались плебеев, и уйдя далеко вперед своих собратьев-дворовых, он жил в одиночестве, удаляясь в свою комнату при первой возможности». Финоген любил читать, но вынужден был каждый раз униженно просить у барыни ключ от библиотеки. А барыня могла и отказать! Тогда Финоген стал таскать ключ потихоньку, чтобы менять книги. Барыня узнала, и с тех пор в книгах ему было отказано. А между тем помещик Хлюстин дал Финогену вольную, которую отдал на сохранение местному врачу. Ну а тот, зная, что барыня Хлюстина Финогена отпускать не желает, вольную эту не отдавал. Тогда Финоген решился ее выкрасть и попался. Началось следствие, причем власти встали на сторону помещицы. Финоген вынужден был выкупить себя, заплатив барыне 5 тысяч рублей. На это ушли все его сбережения. Всё произошедшее тягостно подействовало на его психику, Финоген начал пить и умер в Москве почти нищим.

Василий Андреевич Тропинин родился 19 марта 1776 года крепостным человеком графа Антона Сергеевича Миниха в его селе Карпове Новгородской губернии. Отец был управляющим и за верную службу был отпущен на волю, но дети остались в крепостном состоянии. Однако их записали в Новгороде в школу для обучения грамоте.

Страсть к рисованию проявилась у Тропинина очень рано, в школе. На первых порах он копировал лубочные картинки – самостоятельно, не имея никакого художественного образования. Потом, вернувшись в господский дом, он продолжил срисовывать всё, что находил мало-мальски художественного. Однако мальчика взяли «на побегушки», и граф Миних на его страсть к рисованию никакого внимания не обращал.

А потом он отдал юношу в приданое за своей дочерью, которая вышла замуж за графа Ираклия Ивановича Моркова. Граф Морков тоже смотрел на дарование юного Тропинина совершенно равнодушно, хотя отец мальчика умолял его отдать его в ученье к живописцу, но получил в ответ: толку не будет! – и Тропинин был отдан в ученье к кондитеру.

В.Е. Маковский. Крестьянские дети. 1890

На счастье даровитого мальчика в том же доме на верхнем этаже проживал живописец, с сыном которого Тропинин свел знакомство. Он часто бегал в мастерскую художника и украдкой брал у него уроки. Жена кондитера была этим очень недовольна и драла ребенка за уши. Художник же видел успехи крепостного мальчика и хвалил его.

Наконец в 1799 году по убедительной просьбе близкого родственника графа Моркова, который обязался в случае неуспеха Тропинина в изучении живописи заплатить за него собственные деньги, он был отдан к советнику Академии художеств Степану Семёновичу Щукину. С этого времени началась для Тропинина настоящая школа. Продолжалась она четыре с половиной года.

В 1804 году Тропинин написал одного из воспитанников Академии в виде мальчика с птичкой и отправил картину его на выставку. Работа вызвала восхищение: ректор ее одобрил, императрица Елизавета Алексеевна любовалась картиной, а президент Академии художеств граф Александр Сергеевич Строганов сказал тогда: «Жаль, что Тропинин принадлежит упрямому человеку, а то можно было бы за него похлопотать!»

И на этом обучение Тропинина кончилось, потому что учитель его Щукин немедленно уведомил графа Моркова, что если он не желает лишиться своего крепостного, то нужно немедленно забирать его из Академии. Граф так и сделал, приказав отправить Василия Андреевича в малороссийскую деревню Киковку Каменец-Подольской губернии, Могилевского на Днестре уезда. Там живописец вынужден был нередко красить колодцы, стены, каретные колеса и пр. Писать он мог лишь украдкой и утешал себя тем, что портретировал красивых крестьянок и крестьян. По возвращении Тропинина из Малороссии в Москву эти его произведения были немедленно раскуплены.

Примечательно, что еще до отъезда он сделал подмалевок с одного портрета кисти Рембрандта и, не успев его закончить, взял с собой в деревню. Там он приметил крестьянина, весьма похожего на изображенного, и с него окончил картину. По приезде в Москву художник продал портрет коллекционеру Дмитриеву, включившему его в свое собрание, причем некоторые даже искушенные люди принимали копию Тропинина за настоящего Рембрандта.

Там же в деревне Тропинин написал иконостас для церкви, в которой был обвенчан с девицею Анной Ивановной Катиной. Приходилось ему писать портреты и родни графа Моркова, и его знакомых.

Складывалась парадоксальная ситуация: благодаря своему таланту Тропинин прославился, но при этом он все еще оставался крепостным.

В 1815 году графа Моркова посетил какой-то ученый француз, которому предложено было хозяином взглянуть на труд художника. Войдя в мастерскую Тропинина, располагавшуюся на втором этаже барского дома, француз, пораженный работою живописца, расхвалил его и пожал ему руку. А когда в тот же день граф с семейством садился за обеденный стол, к которому приглашен был француз, в многочисленной прислуге явился из передней и Тропинин. Француз, увидав художника, схватил порожний стул и принялся усаживать Тропинина за графский стол. Граф и его семейство этим поступком иностранца были совершенно сконфужены, как и сам крепостной художник.

Тропинин, несмотря на все сочувствие и уважение просвещенных людей, еще долго оставался крепостным, несмотря на то что многие хлопотали за него перед графом Морковым. Особенное участие в судьбе художника принимали графиня Гудович, будущий декабрист Алексей Алексеевич Тучков, поэт Аполлон Александрович Майков, генерал Пётр Николаевич Дмитриев, издатель Павел Петрович Свиньин и другие. Двое последние, видя, что граф постоянно находит какую-нибудь причину, чтобы не дать Тропинину отпускную, высказывались очень резко: «Да вы, пожалуй, – сказал один их них, – дадите ему в зубы пирог тогда, когда у него зубов уже во рту не будет!» Дмитриев клялся, что он до тех пор не отстанет от графа, пока тот не даст художнику вольной. Вскоре после этого Дмитриев выиграл в карты очень значительную сумму у графа Моркова, но, не получив ее тотчас, писал графу, чтоб он или уплатил деньги, или отпустил Тропинина на волю. Но граф предпочел заплатить. Однако вода камень точит, и его сиятельство, атакованный со всех сторон, начинал уже уступать просившим за художника.

А между тем Тропинин тяжело заболел: у него появилась опухоль на ноге. Граф забеспокоился и принялся водить своего даровитого крепостного художника по врачам, которые долгое время не могли поставить верный диагноз. Так продолжалось несколько лет, а опухоль всё росла, пока, наконец, молодой врач не настоял на операции, которая прошла успешно.

Граф радовался выздоровлению талантливого крепостного, но по этой же самой причине радовались и друзья Тропинина. Желанное освобождение Тропинина сделалось предметом горячих обсуждений даже в Английском клубе. В следующем, 1823 году, когда живописцу исполнилось уже 47 лет, на Пасху граф Морков вместо красного яйца вручил Тропинину отпускную, однако одному, без сына и без жены – желая все-таки привязать его к себе. Члены семьи Тропинина получили вольные лишь спустя пять лет.

Художник прожил более 80 лет и умер в 1857-м, создав за свою жизнь множество чарующих живописных произведений.

Благодаря мемуарам, напечатанным в «Русской Старине» в 1887 году, довольно много известно о жизни живописца Ивана Кондратьевича Зайцева, родившегося в 1805 году в Пензенской губернии в селе Архангельском. Он принадлежал помещику Ранцеву.

В семье Зайцевых были и иконописцы, и маляры, и домашние живописцы. Его отец исполнял у своего помещика множество обязанностей: «Он, по фантазиям своих господ, выполнял их приказы: красил полы, комнаты, расписывал потолки, писал портреты, целые иконостасы и даже такие картины, которые не дозволялось смотреть открыто – эти картины были слишком гадки и неприличны. Отец скрывал их в одном чулане под замком, но… я ухитрился поглазеть на них и до их пор еще помню всех этих бахусов, вакханок и силенов».

Неженатый помещик Ранцев был известным сластолюбцем и крепостником, относившимся к крестьянкам как к своему гарему. «Да и к чему им было жениться? – вспоминал Зайцев. – Они как сыр в масле катались; у них было по 700 душ крестьян, а сверх того были и женские души, следовательно и жен они имели сколько хотели… Помещик ложится в постель, берет в руки ревизскую сказку, читает и видит, например, что у Фёдора значится дочь 16 или 17 лет, зовет лакея и приказывает ее привести… Я не могу равнодушно говорить и теперь, через 70 лет, о тех отвратительных картинах, которые мне и другим случалось видеть», – добавлял мемуарист.

Видя в своем сыне способности к рисованию, Зайцев-старший выпросил на коленях у своего господина позволение отдать сына для обучения в Арзамасскую рисовальную школу А.В. Ступина, в которой Зайцев пробыл с октября 1823 года по 1827 год, когда должен был выйти из школы, так как господин его не заплатил за три года обучения, несмотря на договоренность. «Я снова должен был возвратиться к той неприглядной и постылой жизни, которую проводил прежде», – удрученно писал Зайцев.

После смерти помещика Ранцева его наследники продали имение помещику Греку. Иван Зайцев стал письмоводителем в конторе. Но он не перестал рисовать, и случайно Грек увидел портрет, который Зайцев нарисовал с его дочери. Помещик пригласил для своего крепостного учителя живописи и рисования, однако настолько неумелого, что это сам Зайцев мог бы его учить, о чем он смело и заявил помещику.

Поначалу помещик отреагировал довольно агрессивно:

– Ах, вот ты каков? Пошел вон!

Но потом выправил документы, необходимые для поступления Зайцева в Академию художеств. В 1837 году Зайцев был выпущен свободным художником, получив за время пребывания в Академии художеств несколько медалей. Увы, живописцем первой когорты Иван Кондратьевич не стал. Он женился и отказался от чисто художественной работы, перейдя к педагогической деятельности. Умер Зайцев в глубокой старости, в возрасте 82 лет.

Талантливый архитектор-самоучка Тимофей Григорьевич Простаков был крепостным генерала А.М. Римского-Корсакова, одного из мимолетных фаворитов Екатерины II. Родился Тимофей Григорьевич между 1748 и 1752 годами, так как известно, что по восшествии на престол Екатерины ему было всего лишь 10 лет или чуть больше. Простаков построил много зданий для знатнейших и богатейших вельмож екатерининского времени: Голицына, Апраксина, Остермана, Лазаревых, но, несмотря на ходатайства многих влиятельных лиц и вмешательство самого царя, Римский-Корсаков отказывался дать ему вольную. Архитектор был освобожден от крепостной зависимости только в 1828 году.

В 1838 году Академия художеств «во внимание к хорошим познаниям по части художеств присвоила Простакову звание свободного неклассного художника архитектуры». Умер Простаков в Москве 15 сентября 1853 года и похоронен на Ваганьковском кладбище.

Заслуживает внимания и биография выдающегося российского историка Николая Иванович Костомарова (1817–1885). Его отец, отставной военный, будучи уже в летах, решил воспитать для себя идеальную жену: выбрал красивую крепостную девушку Татьяну Петровну Мельникову и отправил ее в пансион – учиться. Потом Татьяна стала любовницей барина, родила ему сына, ну а после они обвенчались. Однако мальчик, рожденный вне брака крепостной матерью, считался, согласно тогдашним российским законам, крепостным собственного отца. Отец сына очень любил и, конечно, собирался усыновить Николая и обеспечить молодую супругу, но сделать этого не успел: его ограбили и убили свои же дворовые люди.

Смерть мужа поставила Татьяну Петровну в тяжелое юридическое положение. Она сама считалась уже лично свободной и имела право на наследство, а вот ее сын переходил теперь к родственникам Ивана Костомарова – помещикам Ровневым. Эти Ровневы, откровенно шантажируя Татьяну Петровну, предложили ей за 14 тысяч десятин плодородной земли жалкие 50 тыс. рублей ассигнациями и вольную ее сыну. Поставленная в безвыходное положение женщина немедленно согласилась.

Истинный ужас внушают скупые строчки из биографии архитектора Ивана Семёновича Семёнова (? –1865) – крепостного графа Аракчеева. С 1811 по 1817 год он учился в Академии художеств, где получил ряд наград и откуда был уволен по прошению его «владельца» – графа Аракчеева. В 1843 году стал академиком, в 1859 – профессором. Им было сооружено немало красивых зданий в имении Аракчеева – Грузино.

Барон Врангель сообщает нам: «Аракчеев в минуты гнева не раз бил своего архитектора – профессора Академии художеств» и в другом месте: «Аракчеев сек его за малейшую провинность».

Среди работ Семёнова – проект дома для полицейского управления (1844), переделка интерьеров и иконостаса в церкви Воскресения Христова в доме Н.В. Воейкова (1864), проект кавалерийской казармы на 600 человек.

Но, наверное, самая мрачная картина предстает перед нашим мысленным взором после прочтения «Клочков воспоминаний» шталмейстера Двора Его Императорского Величества, одного из крупнейших коннозаводчиков России Александра Александровича Стаховича (1830–1913), в которых есть выдержки из воспоминаний актера Михаила Семёновича Щепкина (1788–1863). К сожалению, Щепкин, пересказывая историю, не называл имен: «В Курской губернии в начале нынешнего XIX столетия был помещик, обладавший громадным состоянием и известный по своей жестокости, выходившей из ряду вон даже и в то время, когда общее положение крепостных было далеко не отрадное.

Был у него архитектор из дворовых. Приказывает ему барин выстроить каменную плотину со шлюзами, спуском, каменными устоями для мельницы с 12-ю поставами, сукновальней, толчеею и прочими удовольствиями. Большая река бежала в крутых берегах; сила воды была страшная, особенно в половодье. Архитектор представляет план, барин делает много изменений и приказывает строить по его указаниям. Архитектор пробует доказать, что так строить нельзя, что при первом же сильном напоре воды плотина не устоит… «Молчать, скотина, делай, как приказано!»

Строит архитектор, как приказано. Барин, чтобы удалась плотина с его изменениями, не жалел ни вековых дубов, ни железа, ни камня. Выстроили на славу. Освящал плотину сам архиерей, провозглашал многолетие помещику протодиакон. На открытии пировал губернатор, ликовала при громе музыки и пушечной пальбе чуть ли не вся губерния… а весной, как и предсказывал архитектор, плотину все-таки сорвало.

Барин на развалинах этой самой плотины разложил архитектора, высек, дав 300 розог, и снова распорядился строить по своим указаниям. Долго валялся архитектор в ногах барина, умоляя позволить ему строить, как велит наука, но барин был твердый и стоял на своем. Снова выстроили, освятили, а весною плотину опять разрушила водная стихия. Опять пороть архитектора, который, после экзекуции, тут же, на барских глазах бросился в реку и утонул».

«Что тут было делать бедному барину? Другого крепостного архитектора нет – и не будет. Пришлось строить плотину по плану покойника, но уже без барских изменений. Плотину выстроили, и стоит она непоколебимо несколько лет, но барину всё не верилось, что покойник был прав и плотина прочна. Он всё боялся, как бы чего не случилось, и приказал на въездах поставить шлагбаумы и не пускать никого ни по мосту, ни по плотине».

Впоследствии самодурство и жестокости этого барина привели к тому, что он оказался под следствием, но оно кончилось ничем: угрозами и денежными посулами честного следователя довели до самоубийства.

Мемуаристка Елизавета Николаевна Водовозова, дама с передовыми взглядами, оставила нам записки о годах своего детства и юности, о своей семье – помещиках Цевловских. Ее родители считали себя людьми просвещенными, но даже и они бывали совершенно безжалостны, когда речь шла о крепостных.

Елизавета Николаевна пишет, как ее покойный отец стал приглядываться к одному восемнадцати-девятнадцатилетнему парню, которого рассказчица называет просто Васькой, присовокупляя к имени прозвище – музыкант. Талант Васьки состоял в том, что он умел моментально освоить любой музыкальный инструмент. «Васька играл на скрипке, балалайке, гармонике, на разных дудочках и свисточках, играл как веселые плясовые, так и заунывные. В музыкальном отношении у него всё выходило более осмысленно и своеобразно, чем у кого бы то ни было из деревенских музыкантов. Но когда отец добыл для него на время настоящую хорошую скрипку и заставил его сыграть ему на ней, Васька просто поразил его: он долго настраивал ее, долго приноравливался к новому для него инструменту, долго подбирал то одно, то другое и вдруг заиграл знакомый отцу ноктюрн Шопена. На вопрос изумленного отца, откуда он взял то, что играет, Васька объяснил, что, когда в нашей усадьбе в прошлое лето гостила одна барыня, она часто играла это у нас на фортепьяно; он нередко слушал ее, стоя под окном, и с тех пор эта «песня» (он так называл ноктюрн) не давала ему покоя, но ему не удавалось подобрать ее на своей простяцкой скрипке».

Отец написал о своем необычном крепостном «князю Г.» – одному из богатейших помещиков средней полосы России. Князь охотно принял Ваську в свой оркестр, а через года два предлагал за него Цевловскому большие, по тогдашнему времени, деньги. Князь писал, что Васька «обладает феноменальными музыкальными способностями, что он на память, по слуху удивительно верно передает сложные в музыкальном отношении вещи из репертуара его жены и что вообще он оказался человеком даровитым: быстро, между делом, научился грамоте, имеет большую склонность к чтению и еще легче усваивает музыкальную грамотность и преодолевает технические затруднения».

Но Цевловский от сделки отказался, так как сам мечтал устроить у себя театр. С этою целью он и отдал в обучение Ваську, а вовсе не для того, чтобы устроить музыкальную карьеру своего крепостного.

Увы, помещик Цевловский рано умер, а его супруга вовсе театром не интересовалась. Она предложила Ваське выбирать одно из двух: идти на оброк или взять участок земли и поступить в один разряд с крестьянами-землепашцами. В то время Василию уже перевалило за тридцать лет; он был женат, хотя детей не имел, и уже более тринадцати лет не работал на земле. Он не смог принять решения, так как не привык жить своим умом.

Его жена – тонкая и хрупкая Минодора – была грамотной, даже читала и понимала по-французски. Раньше она служила горничной, шила и убирала комнаты, но никогда не делала никакой грязной работы. После смерти помещика Цевловского материальное положение семьи изменилось, и барыня уже заставляла Минодору делать самую трудную и неприятную работу, и при этом постоянно к ней придиралась. Особенно раздражало госпожу Цевловскую то, что хрупкая Минодора то и дело простужалась и кашляла. Это, по мнению барыни, вовсе не подходило крепостной.

Минодора от постоянных попреков нервничала, всё сильнее кашляла, худела и бледнела. Выбегая на улицу по поручениям и в дождь, и в холод, она опасалась даже накинуть платок, чтобы не подвергнуться попрекам за «барство».

Крестьяне тоже попрекали чету музыканта и горничной и всячески их высмеивали. Его ученость не вызывала у односельчан уважения, а лишь презрение.

Барыня отказывалась понимать, что ее крепостной за тринадцать лет отвык от сельской работы. Она поставила Ваську-музыканта косить – так он одну за другой зазубрил две косы. Отправила на молотьбу – так он вместо соломы попадал цепом по ногам рабочим. Поставила его строгать – он испортил рубанок. Это вызывало у барыни вспышки ненависти, она обзывала своего крепостного «цыганом» и «дармоедом».

Василий уговаривал барыню продать его, выражая надежду, что за него, как за музыканта, могут дать хорошие деньги. Но барыня только взъярилась:

– Как ты осмеливаешься еще такой вздор болтать?! – закричала она. – Таких дураков на свете больше нет, кому нужна твоя дурацкая музыка!!!

Положение Василия несколько выправилось, когда барыня отправила его продавать «сельские сбережения» – то есть продукты. Каково же было ее изумление, когда он по возвращении выложил ей на стол сумму, в четыре раза большую, чем его предшественники: так как он был грамотным, перекупщики не смогли его надуть.

Но судьбе всё же было угодно улыбнуться крепостному Василию: к госпоже Цевловской пришло письмо от княгини Г., муж которой некогда держал Ваську у себя для обучения музыке. Княгиня в память покойного мужа просила продать ей Василия вместе с женой. Она желала выкупить музыканта, чтобы дать ему свободу и помочь развитию его блестящих музыкальных дарований.

Цевловская, хоть и мнила себя «защитницей народа», не могла понять, как такая богатая и знатная женщина, как княгиня Г., может желать купить крепостного не для себя, а для того, чтобы дать ему свободу. Поэтому поступок княгини она отнесла к разряду «барских затей». Она назначила за чету крепостных немалую сумму – 1500 рублей, в расчете, что княгиня никак не даст так много.

Каково же было изумление Цевловских, когда через несколько недель после этого к крыльцу подкатила пустая, запряженная парою бричка, кучер которой подал барыне пакет с деньгами и письмо от княгини: она не только посылала всю затребованную от нее сумму, но прибавляла еще несколько десятков рублей на хлопоты для того, чтобы все бумаги о продаже их были как можно скорее оформлены и доставлены ей.

Свобода вызвала у Василия не радость, а приступ паники: он не знал, что с ней делать. То, что теперь ему придется не выполнять барские прихоти, а жить своим умом, страшило его. «Он рыдал так отчаянно, что весь его сутуловатый, высокий стан судорожно сотрясался», – вспоминала Водовозова.

Однако уже полгода спустя Василий написал своим бывшим хозяевам, что он и его жена живут с княгинею в Москве, что жена его исполняет роль горничной, но на жалованье, а он служит в оркестре при одном из московских театров. Затем Цевловские получили известие, что княгиня Г. ликвидирует все свои дела в России и уезжает навсегда за границу, куда с нею отправляются музыкант Василий и его жена.

Первым из крепостных, чье мнение о своем подневольном состоянии нам известно, был Николай Семёнович Смирнов (1767–1800) – сын крепостного – управляющего имениями князей Голицыных. Несмотря на свое социальное положение, его отец был образованным человеком: он торговал книгами и занимался распространением последних томов «Поучительных слов…» митрополита Платона (Левшина).

Николай Смирнов получил хорошее домашнее образование, знал французский, итальянский и немного английский языки. К тому же он посещал лекции в Московском университете (как крепостной, он не считался студентом) и брал частные уроки у профессора юриспруденции, академика Семёна Ефимовича Десницкого. Эти занятия не были регулярными, так как юноша полностью зависел от прихотей князя, загружавшего его канцелярской работой. Конечно, Николай Семёнович не мог не осознавать всей несправедливости своего крепостного состояния. Он несколько раз пытался выкупить себя и свою семью из крепостной зависимости, но безуспешно. Перенеся тяжелую болезнь, вызванную главным образом, как он сам пишет, «омерзением к рабству», он просил своих господ отдать его в солдаты, но также получил отказ. Тогда он попытался бежать за границу – но и тут неудачно: в пути его ограбили, а потом он снова тяжело заболел. Смирнова арестовали как беглого и отправили в Тайную канцелярию. Там на допросах он и дал показания, оформившиеся в довольно пространную автобиографию, впоследствии изданную.

Нетрудно понять, что высказывания Смирнова о крепостном праве взбесили следователей и судей. Он был приговорен к повешению. Но смертная казнь в России была отменена, поэтому приговор заменили на другой: 10 ударов кнутом, вырезание ноздрей, клеймение и каторга. Но Смирнову повезло: императрица Екатерина сжалилась и еще раз смягчила приговор. В июле 1785 года по ее приказу Смирнов был отправлен в Сибирь «в состоящие в Тобольске воинские команды солдатом». Там, как человек образованный и умный, он сразу привлек внимание начальства. Спустя три года он был произведен в фурьеры, а чуть позднее – в сержанты.

В звании сержанта Смирнов преподавал в солдатских училищах, обучал «малолетних разного звания чинов», а также «употребляем был по разным горным и заводским препоручениям». Также он сотрудничал в местном журнале «Иртыш, превращающийся в Иппокрену». Иппокреной назывался источник на горе Геликон, образовавшийся от удара копыта крылатого коня Пегаса. Считалось, что всякий, кто испил воды Иппокрены, становится поэтом.

В журнале Смирнов печатал переводы и свои оригинальные стихотворения, подписывая их инициалами «Н.С.». Некоторые стихи он посылал в Москву, в журнал «Приятное и полезное препровождение времени», где печатался даже сам поэт Сумароков. В течение 1794–1796 годов Смирнов напечатал здесь одиннадцать оригинальных и переводных произведений. Все его стихи отличались крайним пессимизмом. Вот, к примеру:

В 1798 году Смирнову удалось уволиться из армии, и он был зачислен в штат Иркутской суконной казенной фабрики как человек «способный и исправный, знающий обычай и язык тамошних народов». К сожалению, проработал он там совсем недолго: в 1800 году Смирнов умер совсем молодым человеком. Известно, что незадолго до смерти он женился, но детей у него не было.

Подробнейшие записки о своей жизни оставил Александр Васильевич Никитенко (1805–1877) – историк литературы, цензор, профессор Санкт-Петербургского университета, действительный член Академии наук. Его записки интересны тем, что главный акцент в них сделан не на садистских жестокостях крепостничества, а на чудовищном для образованного человека сознании своей несвободы, своего бесправия.

Происходил Никитенко из украинских крепостных графа Шереметева. Отец его – Василий Михайлович – в молодости обладал красивым высоким голосом и пел в графской капелле. По милости графа Василий получил изрядное образование, даже знал французский язык. Повзрослев, он стал старшим писарем в вотчинной конторе, но так как всегда старался «действовать по совести», то постоянно вступал в конфликты со своими вороватыми сослуживцами.

Большой спор разгорелся, когда был объявлен рекрутский набор. Вотчине графа Шереметева надлежало поставить известное число рекрутов. Деревенские власти, очевидно подкупленные, так повели дело, что богатые, имевшие по три и по четыре взрослых сына, были, под разными предлогами, освобождены от этой повинности, которая, таким образом, падала исключительно на бедных. «Многие семьи лишались последней опоры: лбы забрили даже нескольким женатым. Такая несправедливость возмутила отца. Он горячо вступился за одну вдову, у которой отнимали единственного сына и кормильца», – вспоминал Никитенко.

Протесты Никитенко-старшего ни к чему не привели, мало того, его самого объявили «общественным преступником» и заковали в цепи, признав «человеком беспокойным, волнующим умы и радеющим больше о выгодах человечества, чем о графских». С тех пор он жил под надзором местных властей.

Заработок ему дала соседка-помещица Авдотья Борисовна Александрова, приходившаяся крестной матерью Александру.

Никитенко вспоминал: «Я помню ее уже лет сорока. Высокая, довольно полная, с грубым лицом и мужскими ухватками, она неприятно поражала резкими манерами и повелительным обращением. Жила она на широкую барскую ногу, хотя средства ее были невелики… Образование ее не шло дальше грамоты да умения одеваться и держать себя по-барски, сообразно тогдашним обычаям и моде. Претензий зато у нее было пропасть… Эта феодальная дама отличалась всеми свойствами деспота, обладателя нескольких сот рабов, но сама состояла в рабстве у своих дурных наклонностей. Бич и страшилище подвластных ей несчастливцев, она особенно тяготела над теми, которые составляли ее дворню и чаще других попадались ей на глаза. Мои воспоминания о ней ограничиваются годами моего детства. Но я живо помню, как она собственноручно колотила скалкою свою любимую горничную, Пелагею, как раздавала пощечины прочим, как другая ее горничная, Дуняша, с бритой головой по нескольку дней ходила с рогаткой вокруг шеи, как всех своих девушек секла она крапивой. Подобные вещи, впрочем, никого не возмущали: они были в нравах общества и времени».

Никитенко-старший несколько лет проработал у нее управляющим, но потом опять случился какой-то конфликт, и он был сослан в дальний Гжатский уезд Смоленской губернии, в деревню Чуриловка.

Но и там его обостренное чувство справедливости и желание помочь людям еще раз сыграли с ним злую шутку.

Он помог соседке-помещице Марии Фёдоровне Бедряге, которую вместе с дочерью запер на отдаленном хуторе злобный зять – казацкий генерал. Никитенко пишет, что его отец, «вообще склонный к романическим похождениям, охотно взялся им помочь. Он украдкой пробрался к месту, где они были заключены, свел дружбу с их сторожем, подкупил его и наконец был допущен к ним. После того он уже без труда вывел их из дома, где они содержались, усадил в заранее приготовленный экипаж и благополучно доставил в Писаревку», – то есть в поместье Марьи Фёдоровны.

Бедряга назначила Никитенко-старшего управляющим. Он взялся устроить Писаревку под условием, чтобы помещица, изрядно запутавшая свои дела, более ни во что не вмешивалась. И добился результата.

Но благодарности не получил! Увы, помещица недолго помнила об услуге, оказанной ей простым крепостным. «Властолюбивая барыня не могла выносить, чтобы кто-нибудь из окружавших ее действовал самостоятельно, хотя бы то было в ее собственных интересах. Ее терзала мысль, что управляющий ее держит себя слишком независимо, мало угождает ей».

Чаще и чаще выражала она свое неудовольствие, а когда управляющий решил оставить место, не выдала ему жалованье, обвинила его в злоупотреблениях и затеяла судебную тяжбу, до конца которой Никитенко-старший не дожил. «Странная эта была тяжба! С одной стороны: владелица двух тысяч душ, сильная богатством, связями, воплощенная спесь и произвол, с верным расчетом на успех, с другой: человек без общественного положения и связанных с ним преимуществ, опиравшийся только на свою правоту, и до того бедный, что часто не имел на что купить лист гербовой бумаги для подания в суд жалобы или прошения. Зато настойчивость была с обеих сторон одинаковая», – вспоминал Александр Васильевич.

Василий Михайлович Никитенко смог устроить своего десятилетнего сына в Воронежское уездное училище, где тот проучился три года. Но хотя он проявлял недюжинные способности, дальше учиться мальчик не мог, так как был крепостным. По этой причине в гимназию его не приняли. Юноша был так огорчен, что даже думал о самоубийстве.

Намерение свое он, к счастью, не осуществил и жил, зарабатывая частными уроками.

Он оказался в городке Острогожске Воронежской губернии, где стал участником собраний офицеров. На способного и очень умного молодого человека обратил внимание главный начальник 1-й драгунской дивизии, квартировавшей в Острогожске, генерал-майор Дмитрий Михайлович Юзефович, сделавший его своим личным секретарем и учителем своих малолетних племянников. «Мало-помалу я сделался у него своим человеком», – пишет Никитенко.

Юзефович активно покровительствовал Никитенко, он сделал его своим доверенным лицом и брал с собой в поездки – и всё это время молодой человек оставался крепостным графа Шереметева.

Никитенко весьма колко описывает генералитет России того времени: «Уверенные в магической силе своих эполет, носители их высоко поднимали голову. Они проникались убеждением своей непогрешимости и смело разрубали самые сложные узлы. Сначала сами воспитанные в духе строгой военной дисциплины, потом блюстители ее в рядах войск, они и в управлении мирным гражданским обществом вносили те же начала безусловного повиновения. В этом, впрочем, они только содействовали видам правительства, которое, казалось, поставило себе задачей дисциплинировать государство, т. е. привести его в такое состояние, чтобы ни один человек в нем не думал и не действовал иначе, как по одной воле. В силу этой, так сказать, казарменной системы, каждый генерал, какой бы отраслью администрации он ни был призван управлять, прежде всего и больше всего заботился о том, чтобы наводить на подчиненных как можно больше страху. Поэтому он смотрел хмуро и сердито, говорил резко и при малейшем поводе и даже без оного всех и каждого распекал».

Однажды между генералом Юзефовичем и его крепостным подопечным произошла следующая сцена. Никитенко, позабыв свое крепостное положение, принялся строить планы на будущее и довольно неосторожно посвятил в них генерала, видя в Юзефовиче своего наставника. Он вспоминал: «Я с особенным одушевлением поверял ему свои планы. Генерал слушал, опустив голову. Внезапно губы его искривила насмешливая улыбка, и с них, вместо обычного привета, сорвалось едко замечание: напрасно, дескать, заношусь я так высоко, не имея на то ни нравственных, ни материальных прав. У меня в глазах потемнело: что это, злая шутка или горькая правда? Я был глубоко уязвлен, но ненадолго. Острая боль от неожиданного удара уступила место томительному колебанию. Непогрешимый, в моих глазах, генерал, конечно, был прав, я не только бесправный, но и бездарный. Все мои заветные стремления и мечты – одна игра самолюбия. Хорошо же: никто с этой минуты не будет больше вправе упрекать меня в том. Я сгреб в охапку свои книги и бумаги, бросился в кухню и с размаху швырнул всё это в пылающую печь, к великому изумлению повара-француза».

Потом, за вечерним чаем, в тот же день, генерал продолжал «с непонятным упорством» издеваться над юношей. А надо заметить, что Никитенко в тот момент исполнилось всего 15 лет. Он тяжело переживал случившееся. «Лютая тоска буквально съедала меня и в заключение свалила с ног. Я тяжко заболел…» – вспоминал он.

Юный Никитенко выздоровел, а вот Юзефович вскоре умер, совсем еще не старым человеком. Это был 1821 год. За его кончиной последовал новый удар: Никитенко нужно было содержать себя и свою мать, и он начал давать частные уроки, а затем открыл свою небольшую школу. Однако это было не вполне законно, ведь Никитенко был крепостным: «Меня только терпели, а я, собственно говоря, не имел никакого права учить, тем более заводить школу. Если мне это до сих пор сходило с рук, то только благодаря присущей нашему обществу готовности при всяком случае обходить закон».

Но другой учитель из зависти написал на него донос, и доносу этому был дан ход, тем более что закон был против Никитенко.

К счастью, к тому времени у Никитенко появились друзья в высшем обществе, ценившие его таланты. Они стали сообща добиваться того, чтобы граф Шереметев дал молодому человеку вольную. Но граф противился – и с этим ничего нельзя было поделать. Никитенко вспоминал о своем барине: «…граф Шереметев, как я узнал после, был очень ограничен. Все, чего я мог бы ожидать от него, даже не вдаваясь в идеализацию, было решительно ему недоступно. Он не знал самого простого чувства приличия, которое у людей образованных и в его положении иногда с успехом заменяет более прочные качества ума и сердца. Его много и хорошо учили, но он ничему не научился. Говорили, что он добр. На самом деле он был ни добр, ни зол: он был ничто и находился в руках своих слуг, да еще товарищей, офицеров кавалергардского полка, в котором служил. Слуги его бессовестно обирали; приятели делали то же, но в более приличной форме: они прокучивали и проигрывали бешеные деньги и заставляли его платить свои долги».

Но легко транжиря деньги на оплату долгов своих приятелей, граф упрямился и не желал дать свободу талантливому крепостному.

Лишь после того, как Никитенко избрали секретарем острогожского «Библейского общества» и он произнес речь на его открытии, – с помощью В.А. Жуковского и К.Ф. Рылеева Никитенко получил вольную.

А случилось это так: его речь напечатали и представили князю Голицыну. Тот заинтересовался автором и вызвал Никитенко к себе. Но это оказалось невозможным без предварительного разрешения барина – графа Шереметева. «Никогда еще, кажется, безусловная зависимость от чужой воли, присущая тому противоестественному и безнравственному порядку вещей, с которым я вступал в борьбу, не представлялась мне так назойливо-осязательно, как в том относительно мелочном обстоятельстве», – писал Никитенко.

Граф не спешил давать свое разрешение. Его удалось добиться, лишь сославшись на поручение, которое Никитенко имел от острогожского библейского сотоварищества.

– Пусть идет! – процедил сквозь зубы граф. Потом, помолчав, с усмешкою прибавил: – Князю теперь не до него!

Так молодой человек попал на прием к князю Голицыну. Тот оказался доволен беседой с ним и пообещал Никитенко написать графу, «чтобы он не только вас уволил, но и дал вам средства окончить образование».

Увы! Шереметевых подобная просьба оскорбила. Делами молодого Шереметева распоряжался его дядя – он и вызвал к себе дерзкого крепостного: «Он потребовал меня к себе, рассчитывая своим властным словом сразу положить конец моим «дерзким притязаниям». Принят я был с барской снисходительностью. Генерал старался убедить меня, что я уже достаточно учен, что учиться мне больше не следует, что я гораздо больше выиграю, не выходя из своего положения.

– Всё хорошо в меру, – говорил он, – излишек в просвещении так же вреден, как и во всем другом. Я готов устроить ваше счастье, – в заключение прибавил он, – и потому советую вам ограничить ваши желания. Граф хочет оставит вас при себе секретарем. Ему нужны способные люди. Он со временем займет важные должности, и вы можете составить себе при нем наилучшую фортуну. Что же касается свободы – я решительно против нее. Люди, подобные вам, редки, и надо ими дорожить».

То же Шереметевы ответили и самому князю Голицыну, лично ездившему объясняться на мой счет с молодым графом. Само собой разумеется, что всё это только укрепляло во мне решимость живым или мертвым вырваться из сжимавших меня тисков», – писал Никитенко о своих чувствах.

Складывалась парадоксальная ситуация. О молодом крепостном интеллигенте хлопотал сам князь Голицын, не привыкший, чтобы ему отказывали. Никитенко свел знакомство с Дмитрием Ивановичем Языковым – историком и переводчиком, с будущим декабристом, поэтом Кондратием Фёдоровичем Рылеевым, со многими образованными офицерами, в том числе с выдающимся поэтом Евгением Абрамовичем Боратынским. И каждый из них не упускал случая напомнить молодому графу Шереметеву, какой у него талантливый крепостной.

А графиня Чернышёва даже прибегла к остроумной уловке. Пригласив графа к себе, во время большого собрания она подошла к нему и с улыбкой, но достаточно громко, проговорила:

– Мне известно, граф, что вы недавно сделали доброе дело, перед которым бледнеют все другие добрые дела ваши. У вас оказался человек с выдающимися дарованиями, который много обещает впереди, и вы дали ему свободу. Считаю величайшим для себя удовольствием благодарить вас за это: подарить полезного члена обществу – значит многих осчастливить.

– Что мне делать с этим человеком? – с раздражением говорил Шереметев. – Я на каждом шагу встречаю ему заступников. Князь Голицын, графиня Чернышёва, мои товарищи офицеры – все требуют, чтобы я дал ему свободу. Я вынужден был согласиться, хотя и знаю, что это не понравится дядюшке… Однако этому молодому человеку все-таки надо хорошенько намылить голову за то, что он наделал столько шуму. Точно я не мог сам по себе сделать того, что теперь делаю из уважения к другим».

«Я отказываюсь говорить о том, что я пережил и перечувствовал в эти первые минуты глубокой, потрясающей радости… Хвала Всемогущему и вечная благодарность тем, которые помогли мне возродиться к новой жизни!» – завершает свой рассказ Александр Васильевич Никитенко.

Из крепостной среды выходили поэты и писатели, но почти все они не могли получить должного образования, и стихи их считаются вторичными. В свое время изрядной известностью пользовался Фёдор Никифорович Слепушкин (1788–1848) – крепостной человек помещицы Новосильцевой, урожденной графини Орловой. Фамилию «Слепушкин» Фёдор получил, потому что его дед ослеп под старость.

Фёдор рос способным мальчиком: хорошо рисовал, складно говорил, но практически никакого образования он не получил, только что грамоту выучил.

Первое свое значимое стихотворение он написал на смерть жены, оставившей ему семерых детей:

Вскоре Фёдор снова женился. Его вторая супруга помогала ему в стихосложении, распевая его строки, чтобы помочь мужу определить ритм, ведь правил стихосложения он не знал. Она была одной из немногих односельчан, кто с уважением относился к стихотворству Слепушкина, большинство крестьян над ним насмехалось.

Но судьба улыбнулась крепостному поэту: Слепушкиным заинтересовался книгоиздатель Свиньин. Он дал ему несколько весьма дельных советов, а потом издал книгу его стихов под названием «Досуги сельского жителя». Она имела большой успех. Академия наук присудила автору золотую медаль. Слепушкина представили императору.

Стихи Слепушкина привлекли внимание многих к его судьбе. За 3 тысячи рублей Фёдора Никифоровича и его семью выкупили у помещицы.

Удачлив был и Егор Ипатьевич Алипанов (1800–1860) – автор нескольких басен и сказок и зять Слепушкина. Он был из приписных крепостных крестьян и работал на Людиновском горном заводе, а затем и на других. Хозяином его был сначала Пётр Демидов, затем Иван Мальцов – оба крупные заводчики и предприниматели. Алипанов, не получивший практически никакого образования, лишь выучившийся читать «кой-как», описывал в стихах быт рабочих и работу огромного завода, что впоследствии дало советским литературоведам основание причислить его к первым пролетарским поэтам:

В 1830-е годы его стихи и басни несколько раз печатали на страницах «Отечественных записок», «Санкт-Петербургских ведомостей» и других журналов, а потом они даже вышли отдельной книгой, несмотря на то что с грамматикой у автора были явные проблемы.

Благодаря своим стихам Алипанов получил от Российской академии серебряную медаль с надписью «За похвальные в российской словесности упражнения», за него ходатайствовал президент академии Шишков, и промышленник Мальцов дал Алипанову вольную без выкупа. С тех пор он работал на мальцевских же заводах приказчиком, но уже как вольный человек.

В XVIII столетии на всю Россию насчитывалось всего лишь 47 врачей. Все они проживали в крупных городах, так что сельские жители были лишены квалифицированной медицинской помощи. Конечно, помещики стали посылать своих дворовых обучаться медицине, точно так же как другим ремеслам. По большей части эти крепостные медики не отличались какими-то особенными знаниями, но всё же есть среди них несколько людей, достойных упоминания.

У помещика Елецкого уезда Александра Петровича Дубовицкого была целая больница, где весь персонал был набран из крепостных, и крепостные там могли лечиться. Хороший врач был в поместье Спасское-Лутовиново у помещиков Тургеневых – Порфирий Тимофеевич Карташов. О нем с любовью вспоминала Варвара Житова – воспитанница Варвары Петровны Тургеневой. В России он окончил фельдшерскую школу. Потом, еще совсем молодым, сопровождал Ивана Сергеевича Тургенева в его поездке в Берлин, овладел там немецким языком и слушал лекции по медицине. Кроме немецкого он знал французский язык. Вернувшись в Россию, Порфирий Тимофеевич продолжил заниматься образованием, чему барыня не только не препятствовала, а даже способствовала, выписывая для него множество книг по медицине.

И.И. Творожников. Бездорожье в Тверской губернии. Земский врач. 1880-е

Он умел изготавливать особенные успокаивающие «лавровишневые капли», которые снимали нервные припадки истеричной и самовлюбленной барыни, за это Варвара Петровна его очень ценила. Впрочем, не пасовал Порфирий Тимофеевич и перед более серьезными болезнями: когда Варенька Житова сильно простудилась и все беспокоились за ее жизнь, именно Порфирий Тимофеевич сумел ее выходить. К его помощи прибегали и соседские помещики. Даже московские врачи, приходя в дом Тургеневых, всегда советовались с Порфирием Тимофеевичем.

У него была своя комната в барском доме, и кушанья ему подавали с барского стола. В общении с ним записная самодурка Варвара Петровна была вынуждена сдерживать свой капризный нрав.

Однако, несмотря на просьбы сына и на уважение, которым пользовался Порфирий Тимофеевич в доме Тургеневых, барыня наотрез отказывалась дать ему вольную. Свободным человеком Карташов стал лишь после ее смерти. С Тургеневым он не расстался, некоторое время жил в Спасском, работая земским врачом, потом поселился в Мценске.

Герцен рассказывал историю дворового человека своего дяди по фамилии Толочанов, которого он называл «жертвой крепостного состояния». Думая обустроить в деревне больницу, помещик отправил его еще мальчиком к какому-то знакомому врачу для обучения фельдшерскому искусству. Видя способности юноши, тот доктор выпросил ему позволение ходить на лекции Медико-хирургической академии. Молодой человек выучился и даже обзавелся кое-какой практикой.

А потом, лет двадцати пяти, он влюбился в дочь офицера, скрыл от нее свое крепостное состояние и женился. Когда молодая женщина узнала, что и сама, выйдя замуж, стала крепостной, она возненавидела мужа. И хотя новый владелец эту семью «нисколько не теснил», семейная жизнь Толочанова была разрушена. Жена не смогла простить ему обмана и бежала с другим. Толочанов, должно быть, очень любил ее. После ее побега он впал в «задумчивость, близкую к помешательству», а потом отравился. Произошло это 31 декабря 1821 года.

Он вошел в кабинет к отцу Герцена и сказал, что пришел с ним проститься и сказать, что потратил господские деньги, просил не поминать его злом. Странный вид Толочанова напугал помещика, и тот спросил, что с ним.

– Ничего-с, я только принял рюмку мышьяка… – ответил крепостной.

Послали за доктором, за полицией, дали рвотное, насильно влили молока, но когда Толочанова стало тошнить, он сдерживался, бормоча:

– Сиди, сиди там, я не с тем тебя проглотил.

Потом, когда яд стал действовать сильнее, он жаловался:

– Жжет! Жжет! Огонь!

Кто-то посоветовал послать за священником, но умирающий противился, заявляя, что жизни за гробом быть не может, что он достаточно знает анатомию. «Часу в двенадцатом вечера он спросил штаб-лекаря по-немецки, который час, потом, сказавши: “Вот и Новый год, поздравляю вас”, – умер».

Схожая история произошла и с крепостным князя Кропоткина, известным как Саша-доктор. Помещик отправил способного мальчика учиться в фельдшерскую школу. Тот добился успеха и, вернувшись в родную деревню, обустроил там аптеку. Целыми днями он собирал лекарственные травы и делал целебные настойки, которыми пользовались все его односельчане и, конечно, сам помещик. А потом он полюбил девушку, которая была крепостной другого помещика, поэтому брак был невозможен. Саша-доктор застрелился.

Начальное образование дети дворян чаще всего получали дома, а их первым учителями порой бывали их же грамотные, образованные крепостные. Называли их «дядьками». О своих «дядьках» с любовью вспоминали многие мемуаристы-дворяне. Филиппа Филипповича Вигеля учил читать и писать крепостной Никитин, который отличался редкостным терпением и, как бы ни был туп и непонятлив его ученик, всегда умел привести его хоть к крошечному, но успеху, тем самым побуждая к дальнейшему обучению. Учителем Ивана Сергеевича Тургенева был крепостной камердинер его матери, читавший ему стихи поэта Хераскова. Известно, что у князя Волконского был грамотный крепостной Кодышев, который учил не только графских детей, но и детей соседских помещиков. Конечно, сохранилось очень мало сведений о таких крепостных учителях, разве что отрывочные воспоминания их выросших учеников.

Грамотные крепостные исполняли и другие обязанности – администраторов, конторщиков, управляющих… В 1855 году было издано «Хозяйственное описание Балашовского уезда Саратовской губернии» с приложением карт. Автором этого полезнейшего труда значился Александр Никольский – «крепостной человек сенатора Талызина».

У помещиков Аксаковых – деда и отца писателя Сергея Аксакова – был крепостной «ходатай по делам» Пантелей Григорьевич Мягков, то есть человек, сведущий в юриспруденции. Он был в курсе абсолютно всех дел своего барина и вел их с успехом. Примечательно, что женился Пантелей Григорьевич не на крепостной, а на мещанке – красавице и с хорошим приданым, вышедшей за него добровольно, зная о его крепостном состоянии. В зрелом возрасте он имел уже свою обширную клиентуру и не перестал заниматься делами, даже когда внезапно ослеп.

Судьбу Мягкова, конечно, можно назвать счастливой. Но нередко крепостным людям, даже наделенным великолепными деловыми способностями, приходилось сносить жестокое самодурство помещиков.

У Варвары Петровны Тургеневой были крепостные Поляковы – Андрей Иванович и жена его Агафья. Поляковы были уважаемы всеми в поместье – кроме самой барыни, относившейся к ним с крайней жестокостью.

Секретарь и дворецкий Поляков прекрасно знал французский язык, русская его речь была речью образованного человека, он даже слагал стихи. Он хорошо разбирался в арифметике и некоторых других науках. И все же он был лишен личной свободы.

Его брак с любимой горничной барыни – Агафьей – состоялся по приказу помещицы. Никакой любви между молодыми не было и в помине. Однако они привыкли друг к другу, и Агафья родила ребенка. И тут барыня приказала отправить младенца в другую деревню, подальше, чтобы не отвлекать горничную от забот о барыне. Никакие мольбы не помогли, Варвара Петровна осталась непреклонна, но младенца от нее спрятали. То же повторилось и со вторым ребенком Поляковых, и с третьим… Агафья была вынуждена прятаться и урывками кормить их грудью.

Но самое печальное случилось после того, как Тургеневы переехали в Москву. Поляковы взяли детей с собой, но когда об этом узнала Тургенева, то категорически приказала отправить малышей назад. Агафье пришлось их спрятать во флигеле, отведенном Поляковым. Так и росли ее дети, не смея даже выглянуть на улицу, не смея громко смеяться или разговаривать, не видя солнца и свежего воздуха.

Иван Александрович Голышев (1838–1896) – археолог-любитель, краевед, литограф, издатель – родился в семье крепостных иконописцев графа Панина в Мстёре Владимирской губернии.

С разрешения барина отец привез сына в Москву и отдал в рисовальную школу графа Строганова.

Мальчик проявлял способности, но так как он был крепостным, то аттестата получить не имел права, поэтому спустя несколько лет оставил училище.

Но знания он получил и в возрасте 15 лет уже сам создавал литографии. Примечательно, что граф Панин хотел сдать его в рекруты, но Голышев избег этого, на свои средства издав литографированный альбом «Виды храмов села Мстёра», который он подарил графу Панину. Граф согласился заменить рекрутчину денежным взносом.

Голышевы были переведены графом на оброк, то есть они имели свою литографию, в которой издавались и вручную раскрашивались лубочные картинки, репродукции картин и гадательные таблицы, но отдавали Панину часть прибыли. Указ 1861 года дал им свободу, которой они сумели счастливо для себя воспользоваться.

Голышев был избран членом Владимирского губернского статистического комитета. Получая хороший доход, он открыл в Мстёре библиотеку и воскресную школу рисования; приобрел землю и построил там дом, в который перевел свою литографию.

В конце жизни Голышев был возведен в звание потомственного почетного гражданина и награжден золотой медалью Императорского Русского археологического общества.

Семён Прокофьевич Власов (1789–1821), русский технолог-самоучка, тоже вышел из крепостного сословия. Он был крепостным ярославской помещицы Скульской. Его можно назвать в значительной степени жертвой невежества, господствовавшего в среде крепостных крестьян. Отец видел, что его сын проявляет экстраординарные способности, но пределом мечтаний крестьянина было то, что мальчик станет священником. Между тем способности Власова лежали несколько в иной области и пугали семейство. Отец даже оторвал его от книг и отдал в пастухи, чтобы остудить голову.

Гоняя стадо, Семён подолгу смотрел в небо за падающими звездами – то есть метеорами. Он мечтал найти такую звезду и однажды, решив, что упала она неподалеку, пошел в этом направлении. Забрел он на болото, где были выходы на поверхность фосфора, и принес домой полную шапку холодного, не обжигающего огня, до полусмерти напугав односельчан. Чтобы успокоить соседей, отец отменно высек Семёна, а шапку его по приговору сельского схода сожгли.

После этого случая Прокофий решил отправить сына в город, для того чтобы тот приучался к торговому делу и выбросил опасную блажь из головы. Он отвез Семёна в Петербург и отдал мальчика в винную лавку. Там Семён стал общаться с желавшими купить вина студентами, которые объясняли ему явления природы. Семён скопил денег и купил учебников, за этим чтением его и застал хозяин лавки. И страшно разъярился. Он отнял книги, а Семёна отправил обратно к отцу.

Через некоторое время Семёну удалось упросить отца снова отправить его в Петербург, и на этот раз он попал в трактир, где прослужил несколько лет, каждую свободную минуту посвящая учению. К счастью, трактирщику это было безразлично, так как не сказывалось на работе.

Но вот когда Семён решил сам поставить описанные в книгах опыты, то пошел слух, что Сёмка Власов занялся чернокнижием и алхимией.

Отпущенные «на оброк» крестьяне жили в столице «обществом» – за которым присматривал «городской староста». По его распоряжению юношу заковали в кандалы и отправили к барину, чтобы тот решил, как с ним поступить.

В поместье «алхимика» заперли в сарае и приставили к нему караул. У Власова было с собой немного фосфора, и он написал на стене сарая: «Не робей Семён!» Когда караульные проснулись и увидели светящиеся буквы, они с ужасом кинулись наутек и, пав в ноги старосте, возвестили, что Семён связался с нечистым.

К счастью, барин оказался человеком образованным и, переговорив с парнем, нашел в нем немалое знание химии. Семен сказал помещику, что желает, используя почерпнутые из книг знания, устроить в Петербурге мыловаренный заводик, который должен принести большие прибыли. Идея барину понравилась, он приказал расковать Власова и разрешил ему ехать в Петербург. Родители согласились, но потребовали, чтобы Семён женился. Власов «сочетался законным браком» и убыл в столицу.

Он и впрямь основал в Петербурге мыловаренный завод, устроив при нем лабораторию, в которой предавался изучению любимой своей химии. Но так как земляки продолжали шушукаться, что, мол, Семён Власов продолжает свои «чернокнижные» занятия, он продал свое предприятие и поступил на службу к богатому фабриканту, который знал о его необыкновенных способностях и знаниях химии. Фабрикант предоставил ему лабораторию и выписал паспорт. Власов значительно оптимизировал химическую часть производства, а кроме того открыл способ производства картечных пуль не из дорогого свинца, а из дешевого чугуна. Фабриканта наградили большой денежной премией, а Семён, когда ему едва исполнился 21 год, подал на Высочайшее имя прошение о помещении его в число учащихся за казенный счет в Петербургскую медико-хирургическую академию. Император Александр I, рассмотрев просьбу крепостного крестьянина, повелел провести испытания претендента на место студента академии, и на этом экзамене Власов изумил профессоров своими познаниями. По рекомендации экзаменаторов император распорядился выдать его помещику зачетную рекрутскую квитанцию, освободив Власова от крепостной зависимости, и разрешил зачислить его в академию.

Власов нашел новый способ получения селитряной кислоты, наладил изготовление дорогой краски из отходов материалов монетного двора, которые раньше считались ни на что не годными. Из тех же отходов он вырабатывал отличные чернила, ваксу и множество других полезных вещей. Он нашел дешевый способ получения лазурной краски, способ окрашивания сукна и других тканей в зеленый цвет и отбеливания полотен. К сожалению, блистательную карьеру бывшего крепостного оборвала его ранняя смерть: он покинул этот мир всего лишь в 33 года.

Герасим Круглов был крепостным князя Кропоткина – отца знаменитого теоретика анархизма. Помещик отдал его в московское земледельческое училище, которое юноша блестяще окончил – с золотой медалью. Пётр Кропоткин пишет: «Директор училища употребил все усилия, чтобы убедить отца дать Круглову вольную и открыть ему доступ в университет, куда крепостных не принимали.

– Круглов, наверное, будет замечательным человеком, – говорил директор, – быть может, гордостью России. Вам будет принадлежать честь, что вы оценили его способности и дали такого человека русской науке.

– Он мне надобен в моей деревне, – отвечал отец на настойчивые ходатайства за молодого человека».

«Это было неправдой, – замечает Кропоткин: – В действительности при первобытном способе ведения хозяйства, от которого отец ни за что не отступил бы, Герасим Круглов был совершенно бесполезен. Он снял план имения, а затем ему приказали сидеть в лакейской и стоять с тарелкой в руках за обедом. Конечно, на Герасима это должно было сильно подействовать. Он мечтал об университете, об ученой деятельности. Его взгляд выражал страдание; мачеха же находила особое удовольствие оскорбить Герасима при всяком удобном случае. Раз осенью порыв ветра открыл ворота. Она крикнула проходившему Круглову: «Гараська, ступай, запри ворота!» То была последняя капля. Герасим резко ответил: «На то у вас есть дворник», – и пошел своей дорогой. Мачеха вбежала с плачем в кабинет к отцу и принялась ему выговаривать: «Ваши люди оскорбляют меня в вашем доме!..» Герасима немедленно заковали и посадили под караул, чтобы сдать в солдаты. Прощание с ним стариков родителей было одною из самых тяжелых сцен, которые я когда-либо видел…»

Но в армии замечательные способности Герасима были замечены, и через несколько лет он стал одним из главных письмоводителей одного из департаментов военного министерства.

И тут судьба показала, насколько она может быть справедлива! Кропоткин-старший, человек абсолютно честный, нарушил правила: чтобы угодить своему корпусному командиру, он записал в разряд «неспособных» одного из солдат, служившего у корпусного за управляющего. Это вышло наружу и могло стоить ему генеральского чина.

«Мачеха помчалась в Петербург, чтобы уладить историю, – продолжает Кропоткин. – После долгих хлопот ей сказали наконец, что единственно, что остается, – это обратиться к одному из письмоводителей такого-то Департамента. Хотя он лишь простой главный писарь, сказали ей, но в действительности он руководит всем и может сделать, что захочет. Зовут его Герасим Иванович Круглов.

– Представь себе, – рассказывала мне потом мачеха, – наш Гараська! Я всегда знала, что у него большие способности. Пошла я к нему и сказала о деле, а он мне в ответ: “Я ничего не имею против старого князя и сделаю все, что могу, для него”. Герасим сдержал слово: он сделал благоприятный доклад, и отца произвели».

К сожалению, помещики, столь жестоко с ним некогда обошедшиеся, не испытали никаких угрызений совести.

Насколько этично со стороны господ было давать своим крепостным образование, не давая им воли? Этим вопросом не раз задавались русские прогрессивные писатели-просветители. Герцен писал о погибшей в неволе талантливой крепостной актрисе: «Бедная артистка!.. Что за безумный, что за преступный человек сунул тебя на это поприще, не подумавши о судьбе твоей! Зачем разбудили тебя? Затем только, чтоб сообщить весть страшную, подавляющую? Спала бы душа твоя в неразвитости, и великий талант, неизвестный тебе самой, не мучил бы тебя; может быть, подчас и поднималась бы с дна твоей души непонятная грусть, зато она осталась бы непонятной».

Увы, осознание своей страшной судьбы, своей бесправности отравляло жизнь многим крепостным интеллигентам. Однако немногие оставили нам свои воспоминания по вполне объективным причинам.

Елизавета Водовозова пересказала споры, происходившие между ее ближайшими родственниками. Ее бабушка, помещица Гансовская, порой говорила:

– Как это обидно, что для нас, помещиков, нужно какое-нибудь тяжелое горе для того, чтобы мы сделались людьми…

– Да не всех этому и горе научает, – отвечал ей Николай Григорьевич, – наши помещики глубоко убеждены в том, что только они одни люди, а крестьяне – скоты и что с ними как со скотами и поступать надо.

Подобные рассуждения злили его невесту – Александрину Гансовскую, и та начинала доказывать, что крестьяне действительно часто поступают как скоты, приводила примеры, как они зверски убили того или другого помещика, как надули, обокрали и т. д.

– А от кого ты всё это слышишь? – возражал ей Николай. – От тех же помещиков! Но тебе небезызвестно, как они до смерти засекают крестьян, до какой нищеты доводят их! Что же удивительного, что крестьяне зверски убивают своих тиранов.

А то, бывало, с сердцем прибавлял: «Удивительно, Шурочка, что в тебе, именно в тебе, так крепко засела крепостная закваска! С раннего возраста ты воспитывалась в институте, крестьяне лично не сделали тебе ничего дурного, ты еще и теперь ребенок, жизни совсем не знаешь, а рассуждаешь как заправская помещица!»

Правы были оба: активное проявление недовольства крестьян действительно выражалось в виде поджогов, убийств и физических наказаний помещиков и их управляющих. На эту тему в народе было сложено немало пословиц: «Мужик-дурак: ты его кулаком, а он тебя топором», «Мужик не ворона, у него есть и оборона!», «Панов много таких, – не перевешаешь и до Москвы», «Были были, и бояре волком выли».

Статистика по убийствам помещиков отрывочная и неполная.

Так, в 1838 году в данных Министерства внутренних дел есть сообщения о трех убийствах помещиков и управляющих имениями, а жандармерия зафиксировала восемь. Так же разнятся данные и за 1844 год: 7 и 23 соответственно, в 1855-м – 16 и 39, включая покушения на убийство.

В 1836–1854 годах было 75 случаев покушений на убийство. Убийств помещиков было с 1835 по 1854 год – 144 случая.

Всего, по данным Министерства внутренних дел, с 1838 по 1851 год было совершено 125 убийств и 69 покушений, а по данным III Отделения за тот же период – 227 убийств и 102 покушения.

В.Н. Курдюмов. Разгром помещичьей усадьбы. 181

В 1873 году русский статистик Евгений Николаевич Анучин опубликовал результаты анализа материалов Тобольского приказа о ссыльных, однако он не фокусировал внимание на преступниках, осужденных за убийство помещиков. И цифры, которые он приводит, тоже разнятся. Так, в одном случае Анучин указывает, что с 1835 по 1841 год за убийство помещиков были сосланы 288 мужчин и 92 женщины. Но в другой главе он пишет, что за 1835–1846 годы было осуждено 473 мужчины и 146 женщин. Возвращаясь к этому вопросу и говоря о 1835–1843 годах, он называет разные числа: в первый раз – 368 и 149, а во второй – 298 и 1195.

В советское время исследователи тоже предпринимали попытки на основе делопроизводства центральных учреждений составить статистику убийств крестьянами помещиков. Удалось обнаружить 50 убийств и покушений на убийство помещиков и управляющих за 1796–1825 годы и 207 – за 1826–1849 годы.

И это при том, что властям делались известны далеко не все случаи покушений или телесных наказаний помещиков, так как о неудавшихся покушениях многие предпочитали молчать. Во-первых, чтобы не ронять собственный авторитет, а во-вторых – так как вскрылись бы причины этих расправ, из-за которых на самих помещиков могли быть заведены уголовные дела.

Но даже эта далеко не совершенная статистика показывает, что убийства крестьянами помещиков были далеко не единичными случаями. Это была реальная опасность для правящего класса, и эту опасность власти не могли не учитывать. Выделяли два основных мотива: убийства из корысти и месть. Первые совершались с целью ограбления, а вот вторые были актом отчаяния. Крестьяне убивали своих господ, когда уже были не в силах терпеть их жестокость и самодурство. Нередко в этих случаях убийцы сами сдавались властям.

Замечательный путешественник и исследователь Семёнов-Тян-Шанский писал в своих мемуарах о том, что два его предка были убиты своими крестьянами. «Так это и было с дедом моего деда Григорием Григорьевичем Семёновым, вышедшим в отставку вскоре после кончины Петра Великого. Он поселился в своем родном дворянском гнезде Садыкове, женился на соседке, княжне Мещерской, и принялся за хозяйство и управление имением. Но счастливая его семейная жизнь продолжалась недолго: жена его умерла, оставив ему двух малолетних сыновей, а года через два или три после своего вдовства он был убит своими крестьянами. Замечательно, что все следы преступления были тщательно скрыты, и крестьяне свято сберегли детей убитого помещика, а когда наступило время, сами свезли их в Петербург, где сироты были приняты в Шляхетский кадетский корпус».

При таинственных обстоятельствах умер и сын убитого – Пётр Григорьевич Семёнов. «Таинственная драма, приведшая к сиротству два поколение моих предков, осталась неразъясненною своевременно, и только впоследствии, после того, как я с детского возраста в течение целого 25-летия стоял лицом к лицу со всеми явлениями крепостного права, для меня выяснились причины хронически повторявшихся в течение XVIII и XIX веков убийств помещиков своими крестьянами, прекратившихся только… когда “по манию Царя” решено было бесповоротно великое дело освобождение крестьян», – писал Тян-Шанский.

Семёнов-Тян-Шанский выделял несколько непосредственных причин покушений крестьян на жизнь помещиков. Это происходило, когда последние вводили в барщинные ненавистные крестьянам работы, нередко превышающие человеческие силы. Когда заводили в своих поместьях чрезмерно суровую, неумолимую и беспощадную дисциплину и взыскания, имевшие характер истязаний. Или же когда они резко нарушали основы обычного деревенского права или, что еще хуже, совсем не признавали их, «заменяя необузданным произволом, нарушавшим даже единственный письменный закон этого права – трехдневную барщину».

И вот, когда «долготерпеливые крестьяне убеждались, что из хронического невыносимого бедствия им никакого выхода не было… дело разрешалось, наконец, общественною катастрофой, принимавшею одну из трех форм: или общественного самоуправства, или вооруженного чем попало явного бунта, или, что было всего чаще, тайного убийства помещика с сокрытием следов преступления».

Убийство помещика Кашинцева произошло в селе Чижово, Шуйского уезда. В 1792 году там умер помещик Александр Кашинцев. Накануне он, простуженный, вернулся из уездного центра, крепко выпил и лег спать. А наутро прислуга нашла его мертвым. Уездный лекарь констатировал смерть от естественных причин. Помещика похоронили.

Спустя довольно долгое время – несколько месяцев – в поместье приехали два брата Кашинцева. И почему-то эта смерть показалась им подозрительной. Братья собрали крестьян и начали собственное расследование с применением зуботычин и ударов хлыста. В итоге выбили признания из семи человек.

Братья Кашинцевы обратились в суд. Но в суде дело тут же распалось, так как все крестьяне отказались от своих показаний, сославшись на то, что дали их, будучи избиваемы.

Началось новое следствие. На этот раз основными свидетелями стали бурмистр Алексей Филиппов и камердинер Карп Ершов. Последний поначалу твердил, что видел, как убивали помещика: якобы ему на голову накинули тулуп и подушку и так задушили, что следов не осталось. Мотивом преступления была названа свирепая жестокость убитого помещика по отношению к крестьянам. Правда, потом Ершов от своих слов отказался.

Суд оказался в тупике, ведь никаких материальных улик не осталось. Прошло уже слишком много времени, и тело успело разложиться. Ну а свидетельские показания были, по меньшей мере, противоречивы. Однако крестьян всё же осудили, разделив их по степени вины на две категории: непосредственных исполнителей и тех, кто об убийстве знал, но не донес. Всего набралось девять человек. Их приговорили к разному числу ударов кнутом и ссылке в Сибирь.

Аналогичным образов несколько лет спустя – в 1801 году – в Рязанской губернии крестьяне убили помещика Кучина за то, что «лих был и часто бивал». Крестьяне ночью пробрались к нему в спальню и принялись душить Кучина подушкой. Барин проснулся, сбросил с лица подушку и кричал: «Или я вам не кормилец?!», но на это убийцы не обратили никакого внимания и закончили свое страшное дело. Потом труп вытащили из дома и сбросили в реку. Конечно, было следствие, и убийц разоблачили. Мужчины признали свою вину, а женщины отнекивались, но и их не пощадили: всех приговорили к наказанию кнутом, вырыванию ноздрей, клеймению и ссылке на каторгу.

В 1806 году князя Яблоновского в Петербурге убил кучер: он ударил барина колесным ключом, после чего задушил вожжами. Кучера казнили. Об этом случае сохранилось мало сведений, в основном мы знаем о преступлении из записок английского художника Роберта Портера, долгое время жившего в России и лично наблюдавшего казнь убийцы. Портер писал, что тот убил своего господина за «жесточайшие притеснения не только его самого, но и всех других крепостных».

В 1809 году был убит крестьянами крупнейший помещик Вологодской губернии Александр Михайлович Межаков (1753–1809), владелец прекрасного, процветающего поместья Никольское, в котором он собрал обширную библиотеку, коллекцию старинных рукописей и других редкостей.

Межаков считался уважаемым, просвещенным человеком, в молодости бывал в военных походах против Оттоманской Порты под начальством графа П.А. Румянцева. После выхода в отставку занимал в губернии многие выборные должности.

Во владение имением он вступил в 1784–1785 годах. Через 10 лет в его имении утроилось количество рогатого скота и почти в два раза увеличилось количество высеваемого хлеба. В своем поместье он построил винный, кирпичный, керамический, полотняный заводы, суконную фабрику, создал известный конный завод, занимался солеварением, ямским откупом. При усадьбе был разбит сад, выстроена оранжерея, где росли ананасы. Только крестьяне его ненавидели: они-то никаких барышей не получали. Для них процветание поместья означало лишь более жестокую эксплуатацию.

Среди дворовых двое – приказчик и дворецкий – имели свои причины ненавидеть барина. Приказчика Асикирита Николаева Межаков не раз уличал в воровстве и порол за это. Что касается дворецкого Осипа Иванова, то он был «незаконнорожденным сыном дворовой женки Елизаветы Михайловой» и двоюродного дяди Александра Михайловича, Петра Осиповича Межакова. То есть он приходился троюродным братом собственному же барину.

24 мая 1809 года Межаков поехал «утром в коляске, имея при себе лакея, в пустошь, где осматривал работы по уборке и чистке рощи. Отослав лакея для помощи рабочим при уборке сучьев, а кучера оставив при лошадях, Межаков вошел в рощу, где его и убили двумя выстрелами из ружья поджидавшие там два крестьянина: деревни Саманова, помещицы Березниковой – Денис Яковлев и деревни Крутца, помещика Зубова – Данило Ефимов». Эти двое были наняты крепостными Межакова для его убийства, причем злодеев заставили поклясться на кресте, что те ничего никому не расскажут. Однако кучер оказался на стороне барина и погнался за его убийцами. Те, будучи арестованы, назвали нескольких участников убийства. Нашлись и другие свидетели. Крестьянин Васильев рассказал, что «дня за два до убийства некоторые крестьяне разных деревень, в числе 14 человек, на улице дер. Нефедово чинили согласие на убийство своего господина за наряжаемые на них тяжкие работы и изнурения». В убийстве были замешаны приказчик и дворецкий.

Трое изобличенных соучастников убийства получили по 200 ударов кнутом, были заклеймены, у них вырезали ноздри и отправили на вечную каторгу на Нерчинских заводах. Еще пятеро после 150 ударов плетью отправились в Нерчинск в ссылку. Кроме того, шестерых крестьян наказали 40 ударами плетью, а еще пятерых отправили на вечную ссылку в Сибирь.

В том же 1809 году от топора собственного крепостного пал и екатерининский вельможа фельдмаршал Михаил Федотович Каменский – отец Сергея Михайловича Каменского, знаменитого театрала. Причина оказалась по тем временам самая прозаическая: старый помещик изнасиловал малолетнюю девочку – сестру убийцы.

Кроме того, в ходе следствия выяснилось, что в своих поместьях Каменский прослыл «неслыханным тираном». О том, каким было наказание, судить трудно. По одним сведениям, в Сибирь сослали чуть ли не всю деревню – 300 человек; по другим, ссылке подвергся лишь один убийца.

Поразительно, но даже сам поэт Василий Андреевич Жуковский откликнулся элегией на смерть гнусного развратника, причем поминал в стихах не его отвратительные склонности, а былые заслуги: «В сей та́инственный лес, где страж твой обитал, / Где рыскал в тишине убийца сокровенный, / Где, избранный тобой, добычи грозно ждал / Топор разбойника презренный…». Увы, Жуковский и сам был крепостником.

Крестьянин Фёдор Бобков тоже описывает покушение на убийство развратного помещика, правда, неудачное: «Поливанов принудил переночевать у себя жену своего камердинера. Желая отомстить барину, муж, зная привычку барина отдыхать после обеда, поставил горшок с порохом под его кровать и перед концом обеда зажег свечу и вставил ее в порох. Уходя из спальни, он прихлопнул дверь. От сотрясения свеча упала, порох воспламенился, и произошел страшный взрыв. Вышибло окна и проломило потолок и часть крыши. Из людей пострадал один только сам камердинер. Его отбросило к стене, и он найден был лежащим на полу без чувств. Следствия и суда не было, так как Поливанов этого не хотел, а камердинер был сдан в солдаты».

Если землевладелец упорно и усиленно прибегал к порке крепостных, они в ответ могли и выпороть барина. Так, например, случилось в 1840 году в Новгородской губернии, где крестьяне наказали батогами своего барина Головина. В Рязанской губернии крестьяне побили помещиков Саханова, Беттихера, Шинковского, Лихарева… Случаев было больше, но далеко не всегда помещики жаловались, опасаясь быть высмеянными. Так, исследователь Повалишин приводит рассказ о том, как крестьяне Рязанской губернии выпороли кнутом в 1856 году некоего помещика, из фамилии которого он называет лишь первые три буквы: «Нас…»[31].

Прозвище «поротого камергера» получил статский советник, камергер Пётр Андреевич Базилевский (1795–1863) – помещик Хорольского уезда Полтавской губернии, принадлежавший к той же, киевской, ветви рода Базилевских, что и погибшие в селе Турбаи помещики. Он был самодуром и садистом. Своих крестьян он нагружал непосильной работой и на наказания не скупился.

Б.В. Покровский. Расправа крепостных крестьян с помещиками. 1937

Устав от издевательств, крестьяне ночью явились в господский дом, вытащили барина из постели и отвели в конюшню, где примерно наказали арапником. А потом заставили описать все произошедшее и расписаться в том, что барин никаким способом преследовать их не будет.

Два года спустя Базилевский попытался вне очереди сдать своих палачей в солдаты. Один из будущих рекрутов недолго думая отправился к уездному предводителю дворянства, рассказал об имевшей место порке и предъявил расписку барина.

Базилевский стал посмешищем. История дошла до самого императора. Николай I приказал осрамленному Базилевскому отправиться за границу и не возвращаться оттуда до особого указа.

Мемуаристка Водовозова рассказывала, что недалеко от поместья ее матери находилась усадьба, принадлежавшая трем сестрам, девицам Тончевым – Милочке, Дие и самой младшей Ляле, прозванным «три грации» или «стервы-душечки». Младшей было уже под сорок лет, а старшей за пятьдесят.

Две старшие сестры «до невероятности» любили побои и экзекуции: за самую ничтожную провинность староста в их присутствии должен был сечь провинившихся мужиков и баб, а обе они сами так часто били по щекам своих горничных и крепостных вышивальщиц, да так сильно, что те нередко расхаживали со вспухшими щеками. К тому же они были невероятно скупы и к дворовым своим относились бесчеловечно: «в жалобах на своих помещиц крестьяне постоянно упоминали о том, что они не только разорены, но и «завшивели», так как бабы не имеют времени ни приготовить холста на рубаху, ни помыть ее». Но все же не было никакой возможности разжалобить «трех граций» и обратить их внимание на «горе-горькую долюшку» крестьян. Далее Водовозова пишет: «Убедившись в этом, крестьяне стали пропадать «в бегах», проявлять непослушание сестрам, устраивать им скандалы. Однажды они поголовно наотрез отказались выйти на барскую работу не в барщинный день; власти посмотрели на это как на бунт против помещицы, и их подвергли весьма суровой каре.

Как-то раннею осенью все три сестры возвращались домой с именин часов в двенадцать ночи; они ехали в тарантасе с кучером на козлах. Было очень темно, а им приходилось версты четыре сделать лесом; когда они проехали с версту, они были окружены толпою неведомых людей: одни из них схватили под уздцы лошадей, другие стягивали кучера с козел, третьи вытаскивали из экипажа сестер. Кучера и Лялю перевязали, завязали им рот и оттащили в сторону, не дотронувшись до них пальцем за все время последовавшей расправы. Дию сильно выпороли, а старшую, предварительно сорвав с нее одежду, подвергли жестоким и позорным истязаниям. Узнать лица нападавших не было возможности, так как на их головах, насколько могли рассмотреть сестры, когда те наклонялись над ними, были надеты мешки с дырками для глаз, а несколько слов, которые были ими произнесены, указывали на то, что у них за щеками наложены орехи или горох. После расправы нападавшие набросили на Милочку сорванную с нее одежду и оставили лежать на земле, а сами разбежались. Ошеломленные барышни не могли кричать. Наконец младшей как-то удалось избавиться от повязки, стягивавшей рот, и она начала звать на помощь. Долго ее крики оставались тщетными; наконец один помещик, возвращавшийся ночью домой с тех же именин, на которых присутствовали и сестры, проезжал поблизости места их «казни», услышал крик, и только вследствие этого несчастным не пришлось заночевать в лесу.

У Милочки оказался до такой степени глубокий обморок, что она пришла в сознание лишь на короткое время уже в своей кровати, после чего немедленно тяжело заболела. Несколько недель она лежала при смерти, и хотя все в уезде очень скоро узнали о происшествии, но, ввиду того что сами сестры не заявляли о случившемся, местные власти не принимали никаких мер к обнаружению преступников, полагая, что пострадавшие из конфузливости желают потушить скандальное дело. Между тем это было не совсем так: Эмилия Васильевна, одна распоряжавшаяся и командовавшая всем и всеми, находилась в таком состоянии, что с нею нельзя было говорить о чем бы то ни было, а Дия не знала без приказания сестры, как поступить в этом случае, так как привыкла делать только то, на что указывала ей Милочка. Но, оправившись, старшая сестра пришла в ужас, что не было сделано заявления о случившемся, и, наоборот, решила дать делу как можно более громкую огласку. Она не только известила об этом местное начальство, но все три сестры решили предстать самолично перед уездным предводителем дворянства, а затем и перед губернатором. Рассказывали, что как только у одного из них Милочка доводила свой рассказ до того места, как «разбойники» начали срывать с нее одежду, все три сестры вскакивали с своих мест, бросались друг другу в объятия и начинали рыдать».

Дело «о злонамеренном нападении на сестер Тончевых и о жестоком избиении двух старших из них» было заведено, но, быть может потому, что Милочка успела вооружить против себя всех властей, следствие велось кое как, и преступники так и не были обнаружены».

Впрочем, иногда попытки проучить садистов оборачивались трагедиями. Так случилось в имении отставного ротмистра Евреинова в Боровичском уезде Новгородской губернии. Крепостными там командовал управляющий Септимий Мирецкий, который безжалостно их эксплуатировал, а за малейшие провинности порол. Именно поэтому группа крестьян во главе со старостой села Засопенье Родионом Андреяновым решила, как они потом говорили, «вложить ему ума через задние ворота».

Зимним вечером они подкараулили его на пустой дороге, набросились сзади, накрыли голову тулупом, чтобы он ничего не видел, и отвезли к месту расправы к реке. Там они жестоко избили его еловыми дубинами, а потом сбросили на лед.

Несколько часов спустя, перед рассветом, его стоны услышали проезжавшие крестьяне, подобрали его и отвезли в усадьбу.

Мирецкий расправы не пережил, но перед смертью успел рассказать, что били его крестьяне, лиц которых он не разглядел. Но расследование быстро установило виновных.

Крестьяне каялись и твердили, что хотели только поколотить Мирецкого, а не убивать, но не рассчитали. Староста Андреянов, понимая, что его, как зачинщика, ждет самое суровое наказание, из-под ареста бежал, и найти его так и не смогли. Все остальные отправились на каторгу.

Подобных случаев было немало, есть они и в мемуарах Бобкова: «Много говорили тоже о случае с генералом фон Менгденом. Он любил очень сечь людей. Поэтому каждый день искал случая, чтобы придраться к кому-нибудь, разумеется, находил предлог и порол. Наконец все люди его остервенились. В один день, когда он пришел в конюшню смотреть, как будут сечь повара, человек 12 дворовых набросились на него, связали и стали сечь. Он стал умолять освободить его от наказания. Его отпустили, когда он дал слово, а затем и подписку, что с этого дня он никого наказывать не будет. Об этом случае он никому не говорил и больше уже людей не сек».

А вот что Бобков писал о рязанских помещиках: «Говорил, что помещик Еропкин, кроме оброка с крестьян, брал столько, сколько хотел. Как только узнавал, что у кого-нибудь заводились деньги, сейчас же придирался к какому-нибудь случаю и брал выкуп, то за освобождение от обучения башмачному мастерству, то за освобождение от житья при дворе. Один из его крестьян занимался извозом и имел до 30 лошадей. Он постоянно был в отлучке и редко приезжал домой к братьям, которые тоже были хорошие, исправные мужики. Приехал он как-то домой во время поста и узнал от старосты, что барин не только не даст ему больше паспорта, но даже хочет отобрать лошадей. Задумался мужик, посоветовался с братьями и решил уехать немедленно без паспорта. Братья поехали его провожать. Не успели они целым обозом отъехать верст пять, как их догнал барин с дворовыми. Барин начал было бить хлыстом мужика, а тот хватил его дубиною так, что тот упал без чувств. Начался было суд, который, однако, приостановлен по желанию предводителя дворянства.

Помещик же Волховской очень любил девушек и не пропускал ни одной. У него было правило, что выходившая замуж девица в первую ночь должна была идти на поклон к барину. Случилось, что вышла одна замуж за смелого парня, и он ее после венца не пустил к барину, несмотря на присылку за нею сначала старосты, а потом лакея. Барин, рассерженный неповиновением, сам прибежал за бабой. Муж отдул барина плетью и на другой же день был отправлен в город и сдан в солдаты».

Довольно запутанным было дело об убийстве весной 1813 года помещика Петра Суровцова. Произошло это в деревне Ерихино Кадниковского уезда, принадлежавшей матери погибшего – коллежской асессорше Д.А. Суровцовой. Она в Вологодской губернии имела во владении не более сотни ревизских душ (в 1820-е годы ей принадлежало 75 душ мужского пола).

Ее сын, Пётр Суровцов, переезжая из одной деревни в другую, собирал с крестьян оброк, причем требовал непомерно высокий. Прибыв в Ерихино, он потребовал в течение двух дней собрать 2 тысячи руб. Эта сумма явно превышала разумные пределы. В деревне проживало не более 30 крепостных мужского пола, так что на каждого крестьянина падало 66–67 рублей, что по тем временам было немало. Обычно вологодские помещики брали от 10 до 20 рублей с души.

Деревенский староста Андреев попытался объяснить барину, что собрать такую сумму невозможно. Андреев в течение всего дня позволял себе «всякие грубости и произносил брани», но Суровцов стоял на своем. Тогда, как говорится в следственном деле, Андреев «озлобился» на барина и «по наступлении ночного времени, придравшись к нему, ударил его кулаком по лицу и, тем ударом повергши на пол, лежащего на полу топтал и пинал его ногами, после же, схватив за горло, давил минуты с три и задавил».

Свидетелями убийства были восемь крестьян. Они не только не донесли на убийцу, но и помогли ему скрыть следы преступления: переодели жертву в «самое ветхое крестьянское белье и сапоги», завернули «в старую фризовую шинель и, положа в гроб», отвезли тело, «с поруганием на дровнях», к их приходской церкви. Там убийца договорился со священником, дьячком и пономарем о погребении, за что отдал им «господской суммы» 300 руб. и господскую лошадь. Хоронили несчастного Суровцова дважды: первый раз могилу выкопали недостаточно глубокую, и, так как гроб был ветхий, земля сразу провалилась, обнажив тело. Второй раз яму выкопали поглубже и налили в нее воды, чтобы тело поскорее разложилось и невозможно было установить причину смерти.

Затем староста собрал мирской сход, на котором объявил, что помещик заболел и умер естественной смертью. Матери погибшего Андреев написал, что барин умер от болезни, перед смертью был «христиански напутствован и маслом особорован» и захоронен. Он даже получил от подкупленного священника подтверждающее все это свидетельство и сам повез письмо в Калужскую губернию к помещице.

Но Суровцова не поверила, ведь перед отъездом ее сын был совершенно здоров. Она инициировала расследование. На место отправились глава Кадниковского земского суда исправник П.И. Дубровский и «депутат с духовной стороны» священник И.С. Чевский.

Дубровский незамедлительно приступил к допросам. Крестьяне твердили о скоропостижной смерти. А вот Чевскому местные священнослужители дали взятку, и он отстранился от дальнейших следственных действий: «скрытным образом удалился и… объявил, что он будто бы за болезнью при деле быть не может».

Подозрительное поведение Чевского насторожило Дубровского, и он потребовал эксгумации. Дело было в апреле, земля еще не прогрелась, и тело оказалось пригодно для проведения вскрытия. Врач засвидетельствовал, что смерть Суровцова наступила от «удавления». Поняв, что всё вышло наружу, крестьяне принялись каяться и оправдываться «устращиванием, будто бы их, убийцей» – то есть старостой Андреевым.

Дело долго еще кочевало по судебным инстанциям. Конечным приговором старосте Андрееву с соучастниками и лицам, знавшим о преступлении, но не сообщившим о нем куда следует (всего 17 человек, включая священно- и церковнослужителей), назначили «вечную» каторжную работу на Нерчинских рудниках.

В 1834 году дворовый по имени Семён зарубил помещика. Струйского – сына упоминавшегося выше Николая Еремеевича. Надо сразу оговорить, что убийца Александра Николаевича Струйского – крестьянин Семён по прозвищу Аккуратный – был человеком невысокой нравственности: он не раз попадался на кражах. За умение прятать ворованное он и получил свое прозвище. Следствие по одной из краж провел сам барин, а среди украденного Семёном была и бутылка с какой-то едкой жидкостью, которую Семён принял за водку и пригубил. Струйский силой разжал ему рот и по ожогам изобличил вора. Семёна в тот раз сильно выпороли, и он затаил зло.

В 1831 и 1832 годах был сильный недород в пяти уездах Пензенской губернии. Крестьянам раздавали государственное зерно «на прокорм», но так как крестьяне из поместий Струйского не несли некоторых повинностей, то зерна им давали только половину. А этого не хватало. Струйский выделял неимущим кое-что из своих закромов, но деревенский староста многое прикарманивал, и крестьяне бедствовали. Можно было прокормиться, пойдя по миру, то есть прося милостыню, но Струйский это своим крестьянам категорически запрещал.

Свои поля помещик имел обыкновение ежевечерне обходить, прогуливаясь. Компанию ему составляли две небольшие собачки-болонки. А еще Струйский брал с собой хлыст, видимо для того, чтобы иметь возможность прямо на месте наказывать крестьян за провинности.

Однажды во время прогулки Струйский встретил Семёна с сумой. По всей видимости, тот шел в город просить милостыню. Но кроме сумы у Семёна был с собой и топор. Помещик принялся бранить крестьянина и хлестать его кнутом. В ответ Семён рубанул его топором, и помещик упал замертво. Семён смыл с себя кровь в ближайшем ручье, но его увидела проходившая мимо солдатка Акулина.

Тело Струйского нашли быстро: внимание привлек вой двух болонок, не отходивших от тела. По показаниям Акулины Семёна арестовали, он во всем сознался.

Это преступление жители Пензенской и Саратовской губернии считали очень схожим с убийством другого помещика – Колокольцева. Только тот был застрелен.

Темны обстоятельства смерти в 1839 году Михаила Андреевича Достоевского – отца великого писателя. Расследование велось очень долго – полтора года, но ничего доказано не было. И хотя вся семья Достоевских и его соседи были убеждены в том, что Михаила Андреевича задушили подушкой из-за его гневливого и непредсказуемого характера, да и сами крестьяне называли Достоевского-старшего «зверем», в протоколе причиной смерти значился «апоплексический удар».

А вот помещика Алексея Петрович Щепочкина, владельца имения Борок Мологского уезда Ярославской губернии, в 1840 году крестьяне точно убили.

Был Алексей Петрович человеком уважаемым, предводителем дворянства. Только была у него слабость: был он охоч до женского пола. Ну и с крестьянскими девками и бабами любил развлекаться. Даже представления устраивал: как-то приказал согнать со всей деревни красивых девок, велел им раздеться донага и раз за разом съезжать с горки, построенной для барских детей. А сам наблюдал за этим зрелищем.

21 сентября 1840 года трое его дворовых мужиков заложили в печь в барском доме бочку пороха и ночью подожгли запал. Взрыв был такой силы, что дом буквально разметало. Погиб и сам Щепочкин, и его супруга. Доморощенных террористов, естественно, вычислили и после жестоких телесных наказаний отправили на вечную каторгу в Сибирь.

По документам из архивов и публикаций можно проследить, как менялись выражения крестьянских настроений по годам. В конце XVIII века крестьяне могли отказаться платить непосильную хлебную подать, отбывать чрезмерную барщину или – во времена Павла Первого – жаловаться императору на притеснения помещиков.

Но случались и волнения, которые приходилось подавлять с помощью военных. Так, в 1797 году крестьяне села Высочки Тамбовской губернии помещика Агибалова убили приказчика. В село Балыклей Кирсановского уезда Тамбовской губернии тоже пришлось отправить военных в связи с отказом крестьян обрабатывать помещичью землю.

В 1798 году в той же губернии крестьяне подожгли дом помещицы Дуровой в качестве мести за жестокое обращение с ними.

Случаи мести, поджогов барских домой в XIX веке фиксируются все чаще и чаще. Все чаще правительству приходится отправлять войска для подавления крестьянских волнений.

В жалобах крестьян на помещиков звучат слова: жестокое обращение, истязатели, притеснители… Порой землепашцы берутся за оружие. Так, в 1820 году восстали крестьяне помещиков Кронштейнов в деревне Ужище Касимовского уезда Рязанской губернии в связи с продажей их на вывоз без земли. Восстание было подавлено с помощью военной команды.

Осенью того же года восстали крестьяне помещика Бахметева в Раненбургском уезде. Помещика Мусеенко-Чекалева убили крестьяне принадлежавшей ему деревни Зименок.

Ежегодно правительству по несколько раз приходилось посылать войска для подавления крестьянских выступлений. В 1824 году – трижды, в 1825 – четырежды. И с каждым годом таких выступлений становилось все больше.

Начиная с 1840-х годов отношения между помещиками и крепостными еще сильнее обостряются. Причина, по всей видимости, кроется в распространении образования. Если невежественные крестьяне сами считали себя бесправной скотиной, то теперь многие уже умели читать и осознавали себя людьми. Они протестовали против помещичьего произвола. Если до начала 1840-х годов в среднем в год происходило пять-семь убийств помещиков и управляющих, то по далеко не полной статистике на 1842 год пришлось уже 15 убийств только помещиков. Мало того, преступления такого рода перестали быть чем-то из ряда вон выходящим и начали восприниматься как нечто вполне обыденное.

Юрист, историк, земский деятель Александр Дмитриевич Повалишин, помещик Рязанской губернии, вплоть до самой своей смерти в 1899 году работал над трудом «Рязанские помещики и их крепостные», который увидел свет в 1903 году. Он собрал обширнейший материал как о притеснениях крестьян крепостниками, так и об ответных действиях самих крестьян.

Повалишин рассказывает, что помещица Писарева была убита выстрелом из ружья своими крестьянами Егоровым и Степановым за то, что приказала обоих высечь и пригрозила отдать их в рекруты. Помещик Григорьев хотел наказать розгами своего крестьянина Фомина, но тот бросился на него с намерением убить, и помещик чудом спасся. Старик-крестьянин Андрей Васильев убил помещицу Вечеслову за то, что она, придя на пчельник, увидела где-то грязь и принялась таскать его за бороду и хлестать по щекам. При этом в следственном деле говорилось, что помещица «была добрая», но в это мало верится: ведь то было уже второе покушение на ее жизнь. Ранее двое дворовых, подкупив служившего в доме мальчика, прокрались в ее спальню и душили барыню подушкой. Но в тот раз Вечесловой удалось вырваться и позвать на помощь.

Барон Николай Егорович Врангель тоже описывает убийство помещика: «Один из наших соседей был граф Визанур… После его смерти отец хотел купить его имение… и мы поехали его осмотреть. Большого барского дома в нем не было, а только несколько очень красивых маленьких домов, все в разных стилях. Помню турецкую мечеть и какую-то, не то индийскую, не то китайскую, пагоду. Кругом дивный сад с канавами, прудами, переполненный цветниками и статуями. Только когда мы там были, статуй уже не было, остались одни их подставки. В этих домах, как я узнал потом, жили жены и дочери его крепостных, взятые им насильно в любовницы, одетые в подходящие к стилю дома костюмы, то китайками, то турчанками. Он тоже, то в костюме мандарина, то – паши, обитал то в одном доме, то в другом. Бывший управляющий графа объяснил нам и причину отсутствия самых статуй. Они работали в полях. Статуями прежде служили голые живые люди, мужчины и женщины, покрашенные в белую краску. Они, когда граф гулял в саду, часами должны были стоять в своих позах, и горе той или тому, кто пошевелится.

Смерть графа была столь же фантастична, как он сам был фантаст. Однажды он проходил мимо Венеры и Геркулеса, обе статуи соскочили со своих пьедесталов, Венера бросила ему соль в глаза, а Геркулес своею дубиною раскроил ему череп.

Обеих статуй судили и приговорили к кнуту. Венера от казни умерла, Геркулес ее выдержал и был сослан в каторгу».

Поручик Терский в 1845 году был убит за то, что имел любовную связь с замужней дворовой Натальей Минаевой. Ее муж застал парочку во время совокупления, избил жену кулаками, а барина – палкой до смерти. После чего он скинул труп с моста в реку. Терского приговорили к ста ударам кнутом, клеймению и пожизненной каторге. Так же наказана была и Наталья Минаева – только без клеймения.

В 1855 году в селе Поповичи Пронского уезда погиб помещик Краковецкий – любитель насиловать крестьянок. Одна из девушек, для виду согласившись прийти на свидание, уведомила о том своего жениха и еще нескольких крестьян. Все вместе они удавили любвеобильного барина, а потом выбросили его труп в придорожную канаву.

В 1850-м от рук крепостных Мартынова и Прокофьева погиб помещик Хлуденев. Мотивом убийства было самодурство помещика, его привычка драть крепостных за волосы и то, что он выгнал из дома двух малолетних детей, насильно переселив их в степную деревню.

В одном следственном деле была зафиксирована жуткая беседа двух крепостных женщин – Настасьи Михайловой помещицы Володимировой и Акулины Матвеевой помещицы Чанышевой. Михайлова жаловалась на жестокость своего господина, на что Матвеева заметила: «Что ж вы, дураки, не окормите своего барина? Я уже дала своей барыне мышьяку в моченой бруснике, когда родила, у нее зажгло сердце – и умерла». Михайлова совета послушалась, подговорила крестьянина Трифона Васильева, который и всыпал помещику в суп мышьяку.

Жестоко обращался с крестьянами и помещик Львов. В его убийстве участвовал даже местный священник Семёнов. Львова, как и Кучина, тоже задушили ночью в его собственной спальне.

Точно так же были убиты и помещик Татаринов, и помещик Яценко… В обоих случаях виновные были приговорены к порке, клеймению и ссылке на каторжные работы.

А вот помещика Климова крепостной застрелил ночью из ружья, выстрелив в окно. И виновного не нашли.

Подобных случаев не счесть! Помещикам подкладывали яд в кушанья, душили их в спальных, бросались на них с топорами… Про помещика Тараковского крестьянин, свежевавший тушу теленка, проговорил, что мол, не теленка надо свежевать «а вот оно стоит, брюхо бы ему вспороть»…

В 1853 году своими крестьянами был убит генерал и георгиевский кавалер Осоргин. «Отставной генерал-майор Осоргин, – говорилось в описании дела, – проживая в своем имении, в Бузулукском уезде, в 9 часов вечера 14 сентября 1853 г. был убит выстрелом из ружья, сделанным из сада в окно помещичьего дома в то время, когда он ходил по комнате…» В начале следствия в убийстве никто из дворовых людей и крестьян не сознался. Но следователи не отступали и нашли свидетеля. Им оказался дворовый Андрей Порфиров. Он показал на допросе, что убили барина бывший кузнец Михаил Иванов, кучер Сидоров и сапожник Полиевктов, а он – Порфиров – хоть и знал о готовящемся преступлении, но, по глупости, предупреждать никого не стал.

Оставались неясны мотивы преступления. Сделавший выстрел кузнец Иванов говорил, «что лишил жизни своего помещика за то, что он в течение двухлетнего пребывания его при господском дворе преследовал его взысканиями, усчитывал в материалах, запрещал работать для себя, а, наконец, в один праздничный день не позволил быть в церкви и занял работою в кузнице. Этот последний случай решительно ожесточил его против Осоргина, почему он, сойдясь однажды случайно с дворовыми людьми Порфировым, Сидоровым и Полиевктовым, которые также изъявляли неудовольствие на помещика, согласился с ними убить его, к чему первый подал мысль из них Порфиров. Этою мыслью был занят каждый из них, и Порфиров, Сидоров и Полиевктов ежедневными напоминаниями ему, чтобы он убил Осоргина, довели его наконец до того, что он почувствовал желание на это преступление».

Мотив этот показался следователям шатким. Истину удалось установить лишь после допроса жителей соседней деревни – государственных крестьян, которые сообщили, что «крестьяне и дворовые люди Осоргина при разговорах выражали неудовольствие на него, будто он имел страсть к прелюбодейной связи с их женами и девками».

Итог дела был естественным для такой истории. Кузнец Иванов получил три тысячи ударов шпицрутенами, а затем отправился в Сибирь. Чуть менее сурово наказали и его подельников.

Образованные люди в России не могли не понимать, что живут в постоянной опасности подвергнуться нападению своих же собственных крепостных. И нельзя сказать, что они эту опасность недооценивали. Шеф жандармов А.X. Бенкендорф в секретном отчете за 1839 год писал: «Дело опасное, и скрывать эту опасность было бы преступлением. Простой народ ныне не тот, что был за 25 лет перед сим. Вообще крепостное состояние есть пороховой погреб под государством, и тем опаснее, что войско составлено из крестьян же».

Показательно дело об убийстве в 1854 году статского советника Алексея Алексеевича Оленина. Выделяется оно тем, что жертву неоднократно предупреждали о грозящей опасности. Чиновники уговаривали его принять меры – но Оленин не послушал.

Примечательно, что в молодости Алексей Алексеевич был членом Союза Благоденствия – одной из тайных декабристских организаций. Но в самом восстании он не участвовал и осуждения избежал.

С годами характер Оленина стал портиться, что сказалось на методах управления крестьянами, ставших откровенно тираническими. Не то чтобы Оленин требовал с крестьян непомерный оброк или чрезмерно увеличивал барщину, но в обращении с крепостными он не считал нужным сдерживать свой дурной характер.

7 сентября 1852 года начальник штаба Корпуса жандармов и управляющий III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, генерал от кавалерии Леонтий Васильевич Дубельт сделал запись в своем дневнике следующего содержания: «…Крепостной человек действительного статского советника Оленина Лев Васильев, явясь в полицию, объявил, что он нанес владельцу своему удар по лбу обухом топора с намерением убить его. Полиция нашла Оленина живым, но тяжко раненным с повреждением черепа. Оленин женат на сестре князя Василия Андреевича Долгорукова, он человек, как говорят, крайне раздражительного характера и своим обращением с прислугою вывел оную из терпения».

К покушениям на жизнь помещиков власти относились крайне серьезно. Было проведено расследование. В рапорте предводителя дворянства Санкт-Петербургского уезда Николая Александровича Безобразова губернскому предводителю дворянства Александру Михайловичу Потемкину говорилось: «Из собранных мною под рукою сведений и сознания самого Оленина оказывается, что он характера весьма вспыльчивого, а в спокойном состоянии в такой же степени слабого, что и может быть поводом к постоянному недобронравию окружающих его крепостных людей. Все сии обстоятельства честь имею представить усмотрению Вашего превосходительства, присовокупив, что по мнению моему настоящее дело не требует дальнейшего действия, ибо Оленин обещал не иметь при себе крепостных людей, а обходиться вольнонаемной прислугой, о нанесении же ему удара топором в голову производится дело судебным порядком».

При этом самому Оленину было сделано «надлежащее внушение» и рекомендовано заменить крепостную прислугу на вольнонаемную.

Однако Оленин не внял увещеваниям.

Уездный предводитель дворянства признавал, что «нрав Оленина таков, что служение при нем вполне зависящих от него людей почти невозможно. Неумение владеть собой, перемежающиеся, то оплошная снисходительность, то внезапная неимоверная взыскательность, наконец, безрассудство в распределении занятий и в требованиях своих – вот отличительные черты обхождения Оленина с своими людьми. Трудно было бы исчислить здесь подробности, трудно было бы даже обнаружить эти обстоятельства формальным следствием. Увечья или нестерпимых жестокостей им не причиняется людям своим, наносит он побои то рукой, то тростью, хотя, может быть и не весьма тяжелые, но что составляет в сем обхождении невыносимую сторону, это неуместность, беспричинность и несправедливость этих действий. Повторяю, формальным розысканием почти невозможно обнаружить истину сих обстоятельств, но к крайнему моему сожалению для меня при собранных мною тайных сведениях, эта истина очевидна. Уже за два года тому назад Оленин претерпел жестокие последствия неблагоразумного своего обхождения. Страшусь, чтобы не возобновилось происшествие подобного рода».

Предводитель дворянства даже рекомендовал запретить Оленину иметь в услужении собственных людей, а ограничиться наемными. При этом он считал, что для наложения опеки нет достаточно законных причин.

А между тем обстановка в имении Оленина накалялась. 16 сентября 1854 года генерал-губернатор Д.И. Шульгин писал Потемкину: «Крепостные люди проживающего здесь действительного статского советника Оленина обратились ко мне с жалобой на жестокое обращение его с ними, а также на обременение их оброком и поборами и недостаточное их содержание». Эту жалобу он препроводил уездному предводителю дворянства, который провел следствие, и, хотя отягощение оброком и дурное содержание людей Оленина не подтвердились, все же было признано, что «обращение его с ними таково, что при нем не могут служить собственно принадлежащие ему люди, ибо Оленин, будучи вспыльчивого и неровного характера, делает людям своим безрассудные требования, подвергает их несправедливым взысканиям и наносит им собственноручно побои, рукою или тростью, почему действительный статский советник Безобразов для безопасности самого Оленина и для предупреждения важных последствий полагает необходимым строго воспретить сему помещику иметь в услужении собственных людей, предоставив ему выслать их на родину».

Генерал-губернатор просил Потемкина сделать лично действительному статскому советнику Оленину «надлежащее внушение насчет обращения его с крепостными людьми, равно поставить ему на вид важные последствия, которые могут произойти при характере его от служения при нем собственных дворовых людей, и убедить Оленина выслать сих последних на родину, заменив их наемною прислугою».

Предводитель дворянства Потемкин направил Оленину письмо, затем даже вызвал его к себе для личной беседы, однако Оленин к советам не прислушался. Напротив, он принялся выражать недовольство «на делаемое ему стеснение», заявив, что «не считает обязанностью… лишить себя и семейство свое необходимой домашней прислуги».

25 декабря 1854 года генерал от кавалерии Л.В. Дубельт записал в своем дневнике: «Действительный статский советник Оленин убит топором крепостными своими людьми Тимофеевым и Меркуловым. Убийцы сами явились и, объявив о своем преступлении, сказали, что сделали это по причине жестокого с ними обращения их барина».

Характерно, что и в случае неудачного покушения на жизнь Оленина в 1852 году, и в случае его убийства в 1854-м дворовые не пытались бежать. Это означает, что корыстный мотив был полностью исключен и преступления стали актом отчаяния доведенных до предела людей.

Нельзя сказать, что власти не пытались реагировать на злоупотребление помещичьей властью со стороны Оленина. Напротив, сохранившаяся переписка говорит о том, что должностные лица понимали всю опасность ситуации, но без согласия Оленина изменить ничего не могли.

Довольно часто крестьяне убегали от своих помещиков. В 20-х годах XVIII века, по данным второй ревизии податного населения, в России насчитывалось около 200 тысяч беглых крестьян, с 1730-х годов ежегодно от помещиков бежали по 20 тысяч крепостных. После манифеста 1762 года о вольности дворянства стали разноситься слухи, что и крестьянам дана вольная грамота, но ее скрывают баре. Это послужило поводом ко многим волнениям.

Причиной бегства мог стать страх перед очередным безжалостным наказанием или угроза отдать в солдаты… Так они становились беглыми, беспаспортными, изгоями.

Особо притягивал дезертиров из армии, крепостных крестьян и преступников Дон. Еще в петровское время в стране появилась поговорка «С Дону выдачи нет», что фактически означало: в этот регион сыскным органам приезжать не стоит. Скитальческий образ жизни считался достаточно трудным: беглым крестьянам было нелегко найти средства для пропитания, приобретения одежды, место для комфортного ночлега, в связи с чем они часто становились преступниками.

Некоторые из беглых крестьян уходили в леса и собирались в разбойничьи шайки. «Лучше нам жить в темных лесах, Нежели быть у сих тиранов в глазах», – пелось в одной из старинных песен.

Промышляли эти шайки тем, что грабили зажиточных путников. Таких преступников редко выдавали полиции, мало того, другие крепостные крестьяне идеализировали их, считали защитниками и даже часто содействовали им в совершении преступлений.

Крепостным, беглым был знаменитый Ванька-Каин, Иван Осипов, в середине XVIII века державший в страхе всю Москву. Он принадлежал некому купцу Филатьеву и «вместо награждений и милостей несносные от него побои получал». Ну и однажды, увидев хозяина спящим, Иван обокрал его и ушел вон, примкнув в шайке вора по прозвищу Камчатка – такого же беглого. Сам Осипов сообщает, что на прощанье он написал на воротах: «Пей воду как гусь, ешь хлеба как свинья, а работай у тебя черт, а не я!» – да только по другим, достоверным сведениям Осипов был неграмотным. Несмотря на то, что Иван Осипов был типом довольно гнусным, народная память часто приписывает ему черты этакого «Робин Гуда».

Крестьянин Николай Шипов оставил нам мемуары, в которых описывал, что в 1810-х годах такие шайки властвовали в Поволжье почти беспрепятственно. Защититься от них не было никакой возможности. Путники считали, что от нападения разбойников «и всякого лихого человека» защищает псалом «Живый в помощи Вышнего», который надо было обязательно прочесть перед тем, как оправляться в путь.

И.В. Постнов. Кандиевское восстание 1861 года. 1860-е

Сам Шипов неоднократно сталкивался с грабителями: описал он банду солдата Безрукого, орудовавшую в Симбирской губернии, а «по Общему Сырту, где пролегают дороги в Оренбург и Уральск», разбойничал казак Иван Григорьев Мельников с товарищами. В конце концов он был пойман исправником верст за 50 от города Самары, куда повезли его, заключенного по рукам и ногам в деревянные колодки. «На шею также надели колодку, которая в дороге и задушила его», – добавляет Шипов.

В Саратовской губернии в 30-х и 40-х годах существовал целый ряд шаек, составленных преимущественно из беглых помещичьих крестьян. Первым делом каждой такой шайки было обыкновенно мщение тем, кто был виновен в их несчастьях: помещикам, управляющим, губернской администрации… Атаман одной из таких шаек упрекал крестьян: «Дураки вы, мужики, гнете спины перед барами напрасно. Если бы все господские крестьяне обзавелись ружьями, да сели бы на лошадей, то и господ бы в заводе не было».

Народная память сохранила предания и о других разбойниках.

За Волгой близ Симбирска в первой половине XIX века хозяйничал Алексей Ехманчинский – беглый дворовый человек. Примечательно, что шайки он не имел, а разбойничал в одиночку. Числилось за ним только два убийства – помещиков старика и старуху повесил, а вот грабил обозы он много. А еще действовал так: писал какому-нибудь помещику и велел приготовить деньги и положить в указанном месте. И помещики боялись и слушались, иначе Ехманчинский поджигал их усадьбы. Примечательно, что, застигнув как-то в лесу барыню, которая считалась очень доброй и крепостных своих не обижала, разбойник отпустил ее, не тронув. По крайне мере, так говорит легенда о нем.

В Орловской губернии был разбойник Тришка Сибиряк. О нем в народе рассказывали настоящие сказки. Одна такая сказка настолько ярко иллюстрирует отношение простого народа к разбойникам и к дворянам, что стоит ее пересказать. Говорили, что Тришка «никого не обижал крепко», раз только «барина, лихого до крестьян». Мол, узнал он, что есть в Смоленской губернии один барин, «у которого мужикам житья нет, всех разорил». Тришка и думает: «Надо проучить хорошего барина, без науки тому барину жить – век дураком слыть!» И послал ему Тришка письмо: «Ты, барин, может и имеешь душу да анафемскую, а я, Тришка, пришел повернуть твою душу на путь, на истину. Ты своих мужиков в разор разорил, а я думаю, как тех мужиков поправить. Думал я думал, и вот что выдумал: ты виноват, ты и в ответе будь. Ты обижал мужиков, ты и вознагради; а потому прошу тебя честью: выдай мужикам на каждый двор по пятидесяти рублей… честью прошу, не введи ты меня, барин, во грех, рассчитайся по-Божьи».

Конечно, барин, получив такое письмо, никому денег не дал, а только «выше в гору пошел, больше озлился, стал мужиков перебирать, стал допрашивать: кто подметное письмо принес?». «А мужики про то дело не ведали», – добавляет рассказчик.

А между тем, согласно легенде, Тришка отправил барину второе письмо, требуя уже по сто рублей. И снова барин не послушался. Было и третье письмо – с требованием двухсот рублей на двор. И снова барин остался глух.

Тогда Тришка обещал сам пожаловать ему на двор со своими людьми. Тут барин испугался и выставил охрану. И вот в назначенный день прибывает в его поместье офицер с солдатами: мол, в городе узнали об угрозах Тришки и выслали подкрепление. Барин обрадовался, усадил офицера за стол, угощал его… Ну а потом оказалось, что этот офицер и есть сам Тришка. Пришлось под угрозой расправы барину отдать ему деньги – двадцать тысяч. После чего Тришка велел помещику мужиков не обижать и благополучно отбыл, пригрозил еще раз наведаться, если прознает, что барин жесток к своим крепостным. «С тех пор барин шелковый сделался» – присовокупляет рассказчик, в конце добавляя, что другому барину, «непонятливому», Тришка жилки под коленками обрезал «чтоб не оченно прытко бегал».

А в «Люзанском лесу», то есть в лесу около села Елюзани (ныне Городищенский район Пензенской области) скрывался атаман разбойничьей шайки Никита Удалой – беглый крестьянин пензенского помещика Дурова[32]. Был он у барина поваром, но тот приказал отдать его в рекруты, это и побудило Никиту к побегу.

О «подвигах» этого Никиты в народе тоже ходили всевозможные байки, а в одном следственном деле по факту о нападении нашлось стихотворное послание, написанное каким-то грязно-бурым составом, который автор называл своей кровью. Вот это послание:

Вряд ли Никита сумел осуществить свою угрозу: об убийстве помещика Дурова сведений нет, но Пензенский край считался неспокойным, крестьянские волнения там случались то и дело. В 1813–1814 годах произошли выступления крестьян села Пурдожки Краснослободского уезда и села Чекашева Поляна Инсарского уезда, подавленные вооруженной силой. В 1818-м вспыхнуло волнение в селе Кутля Мокшанского уезда. В течение нескольких лет волновались крестьяне села Большой Вьяс, протестуя против увеличения оброка. В конце 1825 года они прекратили выполнение всех повинностей, и тогда в село были введены войска. Зачинщики после экзекуции были сосланы в Сибирь.

Подсчитано, что с 1826 по 1849 год в Пензенской губернии произошло 35 крестьянских выступлений. Имели место поджоги усадеб, покушения на помещиков и управляющих и даже убийства. В селе Кучки в 1855 году крестьяне убили помещика Мартынова. Следователи были вынуждены признать, что «помещик был нрава строптивого и вспыльчивого и не пропускал ни одного случая, чтобы не наказать крестьян…», а потом насильно переселил их с хорошей земли на плохую. Как-то Мартынов, приехав в свою деревню, зашел в сарай, где несколько крестьян пилили для него дрова. Помещику что-то не понравилось, и он принялся бранить крестьян и бить их арапником. Тогда один из работников «…кинулся на него сзади и… ударил его обухом», вслед за ним на помещика набросились и остальные крестьяне, «сорвали с него одежду, взяли ремённый кнут у кучера, с которым приехал Мартынов. Этим кнутом они били по очереди Мартынова, потом стали бить двумя кнутами». После этой жуткой экзекуции Мартынов умер.

Прославился в народных песнях и Иван Иванович Звонаренко. Это был крепостной человек графа Шереметева из слободы Алексеевки Воронежской губернии. Его шайка орудовала между 1825 и 1837 годами.

Иван Звонаренко окончил двухклассное училище, мечтал о поступлении в какое-либо высшее учебное заведение, но, как крепостной, не был допущен к экзамену.

Он был талантлив: играл на гитаре, писал стихи, хорошо пел… К нему по вечерам собирались дети местных «купцов». И вскоре их родители заметили, что дети их переменились: перестали обвешивать покупателей, стали читать книги, задумываться. Родители решили, что Звонаренко плохо на их детей влияет, и потребовали, чтобы он перестал собирать молодежь.

Иван подчинился, но это его не спасло. Богатый деревенский староста добился разрешения на публичную порку Ивана Звонаренко «за его развращающее влияние на молодых людей». Звонаренко, узнав об этом, скрылся. Его зачислили находящимся «в бегах» и постановили «по поимке сдать в рекруты».

Иван примкнул к шайке разбойников и скоро сделался ее главой и грозой местных помещиков. В народе ходил слух, что все награбленные деньги Звонаренко отдавал беднякам. Перед его именем дрожали богатые купцы и помещики, а особенно те из них, которые жестоко обращались с крестьянами.

Звонаренко так и не поймали, говорили, что он бросил разбой и исчез. Потом рассказывали, что он ушел в монастырь, или что он появился в Москве под именем Ивана Непомнящего, был, наконец, арестован и отправлен в Сибирь как бродяга, что его в этапе сопровождала некая влюбленная знатная дама…

Бунтарем стал и Семён Никитич Олейничук (1798–1852) – крепостной крестьянин Подольской губернии. Он сумел получить образование благодаря стараниям отца. Помещик хотел сдать его в рекруты, и Олейничук бежал и некоторое время выдавал себя за шляхтича. Потом был арестован и доставлен к помещику. На допросах Олейничук показал: «Будучи сам из крепостного звания, имея родных и близких, и далеких в крестьянском быту и будучи, сколько возможно, грамотным, я не мог переносить того положения, в котором находились вообще крестьяне при произвольном и нередко жестоком обращении помещиком и их экономических служителей и потому старался… всеми возможными представшими выбиться из крепостного звания…»

По всей видимости, между семьей Олейничука и помещиком было заключено какое-то соглашение, потому что суд признал беглеца слабоумным, а потом помещик дал ему вольную.

С тех пор Семён Никитич много путешествовал по Российской империи и много писал – он задумал обширный философский и публицистический трактат, направленный против крепостничества. Но издать и даже закончить его не удалось: в 1849 году Олейничука арестовали и отправили в Шлиссельбургскую крепость, где он и умер три года спустя.

Крепостным вольнодумцем был Андрей Васильевич Лоцманов, приписанный к Верхне-Исетскому заводу Яковлева. Он служил в заводской конторе и учительствовал в начальной школе.

Его отправили в Бобруйскую крепость, где он и погиб за то, что придумал некое «тайное общество ревнителей свободы». Это общество на самом деле не существовало, оно было лишь мечтой, но в 1827 году, совсем скоро после восстания декабристов, мечтать о подобном было крайне опасно.

И все же народ не молчал! Крестьяне складывали песни об удалых разбойниках, представляя их борцами за свободу народа… Часто такие песни попадали под запрет. Так, например, в Саратове в пятидесятых годах полицмейстер, по получении выговора за напечатание одной народной песни, ездил по городу и лупил плетью всех поющих вообще. Тогда же князь Волконский приказал выпороть молодого ямщика, спевшего, по его же собственному приказанию, по своему выбору «хорошую песню» – «Ванька-ключник». Князю почудился в песне намек на некоторые обстоятельства его частной жизни.

До десяти лет крепостным был революционер-народник, террорист Андрей Желябов: «…вот семейные воспоминания детства моего. Из дедушкина жилища я слыхал вопли дяди Василия (лакея), когда пороли его на конюшне… О детстве своем я никому не рассказывал, даже друзьям. Я помню, как поздней ночью моя тетя Люба (швея) прибежала в наш дом и, рыдая, повалилась дедушке в ноги. Я видел распущенные косы, изорванное платье, слышал слова ее: „Тятенька! миленький тятенька, спасите!“ Меня тотчас увели и заперли в боковой комнате. Слыша рыдания любимой тетки, я плакал и бился в дверь, крича: „За что мою тетку обижают?“ Скоро послышались мужские голоса. Полтора-Дмитрий с людьми пришел взять Любу в горницу. Голоса удалились, что произошло там, я не знаю. Про меня забыли. Истомленный, я уснул. На другое утро бабушка украдкой отирала слезы; дедушки не оказалось дома, по словам бабушки, он ушел в город, мне гостинцев купить. Напрасно в тот день мы сидели с бабушкой на горе, над почтовой дорогой. Обыкновенно, увидав высокую фигуру дедушки и шайку на палке, я бежал ему навстречу версты за две от горы. Дедушка брал меня на руки и, подойдя к бабушке, оставлял меня и делал привал. На этот раз его не было двое суток; возвратился он какой-то особенный. Впоследствии, из разговоров старших я узнал, что помещик изнасиловал тетю, что дедушка ходил искать суда и воротился ни с чем, так как помещик в то же утро был в городе. Я был малым ребенком и решил, как вырасту, убить Лоренцова. Обет этот я помнил и был под гнетом его до 12 лет. Намерение мое было поколеблено словами матери: „Все они, собаки, – мучители“».

Эта фраза врезалась юноше в память, и в зрелом возрасте Желябов создал революционную организацию, стал террористом и организовал успешное покушение на императора Александра II, подписавшего манифест о свободе крестьянам.

Из огромной массы судеб беглых крестьян, кончивших свои дни в Сибири, выделяется история крестьянина Николая Шипова, осуществившего побег и сумевшего выбиться в люди. Свою автобиографию он представил в конце 1863 года в Императорское Русское Географическое общество, которое присудило за нее автору серебряную медаль.

Родился Николай Николаевич Шипов в 1802 году в Выездной слободе близ города Арзамаса Нижегородской губернии. Был он крепостным помещика Салтыкова, но происходил из зажиточной семьи. Шипов вспоминал: «Отец мой был помещичий крестьянин; имел хорошее состояние; занимался торговлею скотом, для чего ежегодно ездил в Симбирскую и Оренбургскую губернии за баранами. Он был человек грамотный, начитанный; пользовался почетом и уважением». А кроме того Шипова-старшего барин сделал в деревне бурмистром, то есть старостой. Многие бы воспользовались представившейся возможностью для личного обогащения. Помните, у Некрасова: «У бурмистра Власа бабушка Ненила починить избенку леса попросила…»? Но Шипов-старший был не таким, как Влас: обирать односельчан ему не позволяла совесть.

Шипов писал: «Эта должность, завидная для других, ни мне, ни отцу моему не нравилась: во-первых, потому, что наши торговые дела требовали частых отлучек отца из дому, а тут надо было постоянно находиться в слободе; во-вторых, потому, что при взыскании оброка невольно приходилось входить в неприятные столкновения с крестьянами и наживать себе врагов. К тому же отец постоянно опасался, как бы не подпасть под гнев помещика и не подвергнуться какому наказанию. При нашем помещике, человеке довольно взбалмошном, это случалось нередко.

Например, однажды в 1820 году, – не припомню, по какому случаю, – помещик прислал к моему отцу из другой вотчины крестьянина с приказанием посадить его на цепь и кормить однажды в сутки по фунту черного хлеба, впредь до нового распоряжения; при этом было объявлено отцу, что если узник убежит или его будут лучше кормить, то с отца строго взыщется. Приковали мужичка цепью к стене в нашем старом доме и одного человека приставили его караулить; есть же из человеколюбия отец приказал давать узнику довольно. Прошло с полгода. Отец отлучился ненадолго из дому по торговым делам. В это время узник бежал. Донесли помещику, который немедленно и приказал взять с отца 7000 рублей штрафу. Чрез несколько времени бежавший крестьянин был пойман; но деньги остались, разумеется, у помещика».

В обязанности старосты или бурмистра входил сбор оброка. Андрей Парфёнович Заблоцкий-Десятовский писал о том, что оброк мог собираться двумя способами: «…Оброк, назначаемый помещиком, уплачивается: а) или общим итогом, за круговым ручательством всех; в таком случае богатые платят за бедных; или б) каждый крестьянин вносит за себя отдельно помещику. В таком случае, если крестьянин занимается промыслом на стороне, помещик требует с него оброк вперед: «принеси, говорит он ему, деньги и бери паспорт; я так не верю». Для зажиточных это ничего; но бедные всегда берут вперед у подрядчиков своих деньги, платя им огромные проценты – до 15 % в месяц».

Шипов-старший был человеком порядочным и добрым. Доходило до того, что он из своего кармана платил барину оброк за неимущих крестьян. Сам барин в деревне не показывался, он предпочитал жить в Петербурге на широкую ногу и постоянно нуждался в деньгах. Оплачивать его прихоти вынуждены были крестьяне, которым он то и дело увеличивал размер оброка. Дошло до того, что на каждую ревизскую душу падало, вместе с мирскими расходами, свыше 100 рублей ассигнациями оброка. Это были огромные деньги. Сравните: за два рубля можно было купить хорошую жирную курицу или утку, гусь стоил 2 рубля 50 копеек. Хотя, конечно, при светской жизни в Петербурге барин легко мог спустить эти деньги очень быстро: модное платье обходилось не менее 75-ти рублей, а если добавить все сопутствующие расходы, то выход в свет обходился рублей в 150–180.

Богатые крестьяне могли уплатить столь большой оброк, но были и такие, что еле сводили концы с концами. «Тогда делали раскладку оброка на богатых и зажиточных плательщиков. Таким образом выходило, что, например, мы с отцом платили помещику оброка свыше 5000 рублей асс. в год; а один крестьянин уплачивал до 10 000 рублей», – пишет Шипов. Иногда бурмистру даже приходилось занимать деньги под проценты, чтобы выплатить оброк барину. Если же вдруг крестьяне не могли выплатить оброк в срок, то барин срывал злость на бурмистре: грозил посадить в смирительный дом или сослать в Сибирь на поселение.

Конечно, при таких обстоятельствах Шипов-старший должность бурмистра ненавидел и мечтал об увольнении. Только по собственному желанию он этого сделать не мог, а барин не разрешал. Как-то в ответ на особо настойчивую просьбу он велел передать: «Если Шипов станет даже помышлять об увольнении, то я сделаю с ним то, чего он никогда не ожидал: его самого сошлю в Сибирь на поселение, а сына его отдам в солдаты».

И все же деньги в семье Шиповых водились. Не раз работящий крестьянин просил барина позволить ему выкупиться на свободу, но помещик не соглашался. Да и других своих состоятельных крестьян на волю не отпускал ни за какие деньги.

Какая же могла быть тому причина? Рассказывали так: «Один из крестьян нашего господина, подмосковной вотчины, некто Прохоров, имел в деревне небольшой дом и на незначительную сумму торговал в Москве красным товаром. Торговля его была незавидна. Он ходил в овчинном тулупе и вообще казался человеком небогатым. В 1815 году Прохоров предложил своему господину отпустить его на волю за небольшую сумму, с тем, что эти деньги будут вносить за него будто бы московские купцы. Барин изъявил на то согласие. После того Прохоров купил в Москве большой каменный дом; отделал его богато и тут же построил обширную фабрику. Раз как-то этот Прохоров встретился в Москве с своим бывшим господином и пригласил его к себе в гости. Барин пришел и немало дивился, смотря на прекрасный дом и фабрику Прохорова; очень сожалел, что отпустил от себя такого человека, и дал себе слово впредь никого из своих крестьян не отпускать на свободу. Так и сделал».

Конечно, крепостной человек и в торговых делах был во многом стеснен. Стоило конкурентам распустить слух, что на Шиповых состоит большой начет по управлению вотчиною и что поэтому их скот и все товары будут арестованы, так другие купцы уже и отказывались иметь с ними дело. Шиповы несли убытки.

«Я видел, что если и впредь так пойдет дело, то мы совершенно разоримся, – писал Шипов. – Надо было что-нибудь придумать к улучшению своего положения». Шиповы через управляющего умоляли барина дать свободу, хотя бы сыну, с тем чтобы отец остался крепостным, предлагали 50 тысяч рублей – но управляющий отказался даже говорить с барином на эту тему.

«Тогда я задумал бежать из дому и более не возвращаться к отцу. Хотелось попытать счастия на чужой стороне. Это было в конце 1830 года», – пишет Шипов.

К побегу он подошел умно: исходатайствовал себе паспорт и отправился как бы по торговым делам, решив более не возвращаться. Но с первого раза это исполнить не удалось: отец Шипова заболел и умер, пришлось вернуться на похороны. Но после того, как по деревне поползи слухи, что барин задумал отдать Шипова в рекруты, он бежал из родной деревни вместе с семьей. С тех пор он часто перебирался с места на место: жил в Одессе, Румынии или в Кавказской армии. Покупал и продавал товары у калмыков. Торговал нефтью, добываемой в Грозном. Вел дела в Стамбуле… Там он повстречался с эмигрировавшими из России старообрядцами. Шипов вспоминал: «Старообрядцы… расспрашивали меня про Россию. Я им рассказывал, что для свободных у нас житье хорошее; но господским крестьянам жить очень худо: бедность, барщина да оброки совсем их измучили. Старообрядцы об этом не мало жалели».

Шипову приходилось жить по поддельному паспорту, а то и вовсе без документов. В своих мемуарах он писал: «О, свобода, свобода! Где те люди счастливые, под какою планетою родились, которые не видели и не видят никакого гонения, никакого стеснения? Живут они по своей вольной волюшке и ничего не боятся. А я?.. Мне постоянно, во сне и наяву, представляется, что меня преследуют – в темницу сажают, деньги мои отбирают, жену с сыном и дочерью со мною разлучают, в доме моем повелевают и всё по-своему распоряжают; из отчизны милой в изгнание посылают и на прах родителей пролить слезы не допускают…»

В 1839 году его опознали как беглого крепостного и выслали в Арзамас с женою и сыном. Здесь он сидел в остроге, ухитрился собрать с прежних должников «порядочные деньги, благодаря которым… выпущен был из острога на поручительство». В 1841 году его вернули помещику. Но Шипов достал себе паспорт для разъездов по стране и продолжил заниматься торговлей. В конце 1843 года он познакомился с одним столоначальником, который давал Шипову читать законы. В девятом томе Шипов нашел статью, в которой говорилось, что крепостные люди, бывшие в плену у горских хищников, по выходе из плена освобождаются на волю со всем семейством и могут избрать род жизни, где пожелают. «Тогда я решился испробовать и это крайнее средство, лишь бы избавиться от власти помещика», – признается Шипов.

Он выхлопотал себе полугодовой паспорт, собрал от добродушных людей 25 рублей на дорогу и 3 января 1844 года покинул родину…

Затем Шипов принялся намеренно искушать судьбу и появлялся в тех местах, где был велик риск быть захваченным в плен горцами. «Из Незапной крепости в Андреевский аул я ходил довольно часто, как для учета сидельцев в двух духанах Фавишевича, так для покупки скота и разных припасов. По пятницам (базарные дни) я бывал в ауле непременно. Ходить приходилось большею частию одному, иногда довольно поздно. Некоторые знакомые татары предупреждали меня, чтобы я опасался ходить ночью. На такие предостережения я мало обращал внимания: я боялся только смерти; плена же у горцев хоть и страшился, но в душе желал его».

И желаемое случилось: «Как раз на половине дороги от аула и форштата меня вдруг схватили неизвестные люди и потащили под гору к Акташу; вниз я скатился с ними по снегу. Я вздумал было кричать часового, но хищники обнажили свои кинжалы и приставили их к моей груди. Я обмер. Потом хищники надели мне на голову какой-то башлык – перевязали его так, что я не мог ничего уже видеть; руки мои тоже связали ремнем и повели».

Сначала горцы требовали выкуп, но, даже получив деньги, не отпустили Шипова. И всё же благодаря помощи знакомого татарина ему удалось бежать. «Я бежал, сколько осталось сил моих. Слезы лились от встречного ветра; но мне было не до них… Вот вдали, по правую сторону, я увидел башню Незапной крепости, а там – и Андреевский аул. Скоро лес совершенно кончился. Я побежал на большую дорогу, которая шла с линии от Терека. Вон часовой на крепостной стене. Я прибежал к форштадтским воротам и упал замертво…»

Спустя месяц после освобождения Шипов принялся хлопотать «по делу о плене», то есть добиваться вольной для себя и своей семьи: «Пришел к полковому командиру Козловскому, рассказал ему всё дело и просил выдать мне свидетельство о том, что в плену у хищников я действительно был. Командир сделал мне строгий выговор за то, что я иногда поздно ходил в Андреевский аул; однако приказал отобрать от меня в полковой канцелярии подробное объяснение, выдать мне надлежащее свидетельство».

Это свидетельство Шипов приложил к прошению на имя прокурора об освобождении от помещичьего владения. И прошение его было удовлетворено.

Жена с детьми приехала к Шипову в Херсон, и они начали жить по-новому. Однако даже после официального признания его свободным человеком Шипов узнал, что бурмистр разыскивает его через полицию. Шипов не стал выяснять зачем. «“Но ведь за деньги всё можно сделать”, – подумал я и сказал себе: “Удались от зла и сотворишь благо”».

Первым официальным заявлением о подготовке к отмене крепостного права принято считать обращение Александра II к представителям московского дворянства в марте 1856 года. Император сказал: «Слухи носятся, что я хочу дать свободу крестьянам; это несправедливо, и вы можете сказать это всем направо и налево; но чувство, враждебное между крестьянами и их помещиками, к несчастию, существует, и от этого было уже несколько случаев неповиновения к помещикам. Я убежден, что рано или поздно мы должны к этому прийти. Я думаю, что вы одного мнения со мною, следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу». Александр II Николаевич надеялся, что «благомыслящие владельцы населённых имений» сами выскажут, «в какой степени полагают они возможным улучшить участь своих крестьян…»

В январе 1857 года был создан Секретный комитет по крестьянскому делу, впоследствии переименованный в Главный комитет по крестьянскому делу. С 1860 года его председателем был младший брат Александра II великий князь Константин Николаевич. Комитет последовательно подготавливал несколько проектов реформы, различавшихся по степени радикальности. Итогом его труда стало «Общее положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости».

Б.М. Кустодиев. Освобождение крестьян (Чтение манифеста). 1907

На основании этого «положения» был издан высочайший манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей», подписанный 19 февраля 1861 года. Народу его прочитали в церквях священники.

Согласно манифесту, крестьяне переставали считаться крепостными и стали называться «временнообязанными», получив права «свободных сельских обывателей». Крестьянские дома и всё движимое имущество крестьян было признано их личной собственностью. Однако право собственности на землю сохранилось за помещиками. Они лишь должны были предоставить в пользование крестьянам придомовый участок и полевой надел. Минимальный размер надела для каждой местности устанавливался особо. За пользование этими наделами крестьяне должны были отбывать барщину или платить оброк в течение девяти лет. Они имели право выкупить наделы, после чего их обязательства перед помещиком прекращались. Таким образом, реформа 1861 года прежде всего охраняла интересы помещиков, освобождая крестьян «без земли», фактически их разоряя.

отреагировал на это событие поэт и публицист Николай Алексеевич Некрасов.

И всё же ликование в народе было немалое!

Николай Николаевич Шипов вспоминал: «19 числа в соборе прочитан был всемилостивейший манифест об освобождении крестьян из крепостного состояния. Радость народа была неописанна. Благодарность его к своему добрейшему Царю-батюшке Александру II Николаевичу была велика и беспредельна. Народ загулял, да и было от чего».

А его современник, эмоциональный Фёдор Бобков, крепостной человек, даже написал по этому случаю стихи:

Однако спустя четыре года, в 1865 году его энтузиазм поубавился. Он размышлял: «…я стал раздумывать о своей жизни, о своем положении и о положении вообще всех бывших дворовых и крестьян…Нас сделали гражданами земли русской. Каждый из нас имеет право теперь заняться тем, к чему он чувствует призвание, имеет право заняться каким угодно ремеслом. Как же воспользовался этою свободою я и все мои знакомые, бывшие дворовые люди? И я, и все, кого только я знаю, по-прежнему живут лакеями у своих господ. Почему? Я думаю, что по привычке. Как господа привыкли к нашим услугам, без которых не могут обойтись, так и мы привыкли быть рабами и сидеть на их шее, не заботясь о будущем. Когда мы собираемся вместе, о чем мы рассуждаем? Только о том, как бы устроить общество или контору опять-таки исключительно только для найма прислуги. Только прислуживать, быть лакеями, только, по-видимому, к этому мы и способны. Другими словами, мы хотя и наемными и по собственному желанию, но остаемся всё-таки рабами. Возьмем вот хоть меня. Я и грамотный, и постоянно много читающий и рассуждающий, вот, несмотря на мои 30 лет, не могу отстать от этой беспечной жизни, не могу решиться поступить куда-нибудь письмоводителем или конторщиком. На словах мы способны на всё, а на деле нет у нас ни предприимчивости, ни энергии».

Провинциальный поэт Владимир Владимирович Стародубский, считавшийся человеком «весьма неблагонадежного образа мыслей и вредной в политическом отношении нравственности», по случаю освобождения крестьян разразился наполненным едким сарказмом стихотворением, в котором говорилось:

Стародубский очень точно отобразил сохранившееся в обществе презрительное отношение к бывшим крепостным. Об этом же писала и венёвская помещица Надежда Петровна Ржевская, которая рассказывала об отношениях своего отца – Петра Семеновича Ржевского, рязанского помещика, с собственной дворней уже после отмены крепостного права: «Один раз он позвал огородника Фирсана и стал его о чем-то спрашивать, тот отвечал как-то невпопад. Отец размахнулся и ударил его кулаком так, что тот упал на каменное крыльцо без чувств и облил кровью все плитки… Другой раз к нему подошел старенький повар, он был именинник и немножко пьян. Принес десяток яиц и, подавая отцу тарелку, умильно произнес: «Я нынче именинник, примите это в дар». Но отец спустил его с лестницы в 17 ступенек, и несчастный старик тоже упал без чувств, обагряя всю лестницу и противоположную стену кровью».

К сожалению, «барство дикое» хоть и утратило многие свои позиции, не перестало существовать. Его отголоски сохранялись в обществе еще долгое время, и еще многие годы богатые дворяне и купцы считали незазорным жестоко наказывать зависимых от них людей и даже, играя в карты, ставить их на кон.

Агафонова А.С. «Крепостная интеллигенция» – феномен в культуре России XVIII – первой половины XIX веков. https://cyberleninka.ru/article/n/krepostnaya-intelligentsiya-fenomen-v-kulture-rossii-xviii-pervoy-poloviny-xix-vekov

Академик Николай Яковлевич Озерецковский и его путешествие по великим озерам северо-запада России. https://www.booksite.ru/fulltext/oze/rec/kovs/kiy/1.htm

Александров В.А. Обычное право крепостной деревни России. М., 1984.

Андреевский Л. Очерк крупного крепостного хозяйства на Севере XIX века. Вологда, 1922.

Анучин Е.Н. Исследования о проценте сосланных в Сибирь в период 1827–1846 годов: записки имп. рус. геогр. о-ва по отд-нию статистики. Т. 3. СПб, 1873.

Арсеньев И.А. Слово живое о неживых. http://az.lib.ru/a/arsenxew_i_a/text_1887_vospominania_oldorfo.shtml

Афонин Л. Повесть об Орловском театре. Тула, 1865.

Бердников Л. «Неистовый борзописец»: Россия XVIII века: Николай Еремеевич Струйский // Новый Журнал. 2008. № 252.

Благово Д.Д. Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений. http://az.lib.ru/b/blagowo_d_d/text_1878_rasskazy_babushki.shtml

Винокуров Г.Ф. Крестьянские восстания и волнения в пензенской губернии в 17 – нач. 20 вв. // Пензенская энциклопедия. М.: Научное издательство «Большая Российская энциклопедия», 2001.

Веселов С., Шишкин М. Убийство селе Чижово. https://www.ivanovonews.ru/reports/1298635/

Водовозова Е.Н. На заре жизни. Т. 1. М., 1964

Воспоминания русских крестьян XVIII – первой половины XIX века. https://azbyka.ru/fiction/vospominanija-russkih-krestjan-xviii-pervoj-poloviny-xix-veka/

Восстание в Турбаях 1789–1793. гг. https://vuzlit.com/672891/vosstanie_turbayah_1789_1793

Врангель Н.Е. Воспоминания от крепостного права до большевиков. https://biography.wikireading.ru/109341

Генеалогический форум ВГД. https://forum.vgd.ru/3767/119686/40.htm

Герцен А.И. Былое и думы. https://iknigi.net/avtor-aleksandr-gercen/23314-byloe-i-dumy-aleksandr-gercen/read/page-5.html

Герцен А.И. Русское крепостничество. http://gertsen.lit-info.ru/gertsen/public/russian-serfdom/russian-serfdom-russkoe-krepostnichestvo.htm

Герцен А.И. Сорока-воровка. http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0040.shtml

Греков Б.Д. Главнейшие этапы в истории крепостного права в России. Л., 1940.

Дергачев А.Ф. Крестьянское движение в Пензенской губернии накануне реформы 1861 года. Пенза: Пензенское книжное издательство, 1958 https://dl.liblermont.ru/DL/May_17/Krestyanskoe_dvizhenie.pdf/download/Krestyanskoe_dvizhenie.pdf

Довнар-Запольский М.В. Страница из истории крепостного права в XVIII–XIX веках. https://viewer.rusneb.ru/ru/003758_000078_218?page=5&rotate=0&theme=white

Долгих А.Н. О хронологических рамках и этапах развития крепостного права в России. https://cyberleninka.ru/article/n/o-hronologicheskih-ramkah-i-etapah-razvitiya-krepostnogo-prava-v-rossii

Дубасов И.И. Очерки по истории Тамбовского края. М, 1883

Дубровин Н. Русская жизнь в начале XIX века // Русская старина. 1899. Т. 97. № 1. С. 3–38.

Елисеева О.И. Екатерина Великая. https://litlife.club/books/183224/read?page=105#read_n_802

Желябов А. Воспоминания. https://ru.wikisource.org/wiki/Желябов_(Воронский)

Жирнов Е. Дело об убийстве садиста-начальника // Коммерсантъ-деньги. 2011. № 26 (833). https://web.archive.org/web/20110806031255/http://www.kommersant.ru/doc/1670054

Жирнов Е. Дело насильника-рекордсмена // Коммерсантъ-деньги. 2011. https://www.kommersant.ru/doc/1667345

Житова В.Н. Воспоминания о семье Тургенева. http://az.lib.ru/z/zhitowa_w_n/text_1884_vospominanya_o_semie_turgeneva_oldorfo.shtml

Заблоцкий-Десятовский А.П. Записка «О крепостном состоянии в России». 1841.

Щепкин М.С. Записки актера Щепкина. http://az.lib.ru/s/shepkin_m_s/text_0040.shtml

Записки сельского священника. https://azbyka.ru/fiction/zapiski-selskogo-svyashhennika/2/

Зарубина К.А. О некоторых особенностях развития профессиональной преступности в дореволюционной России. https://cyberleninka.ru/article/n/o-nekotoryh-osobennostyah-razvitiya-professionalnoy-prestupnosti-v-dorevolyutsionnoy-rossii

Игнатович И.И. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. Л.: Мысль, 1925.

Историческая энциклопедия. https://interpretive.ru/termin/kozhin-vasilii-ivanovich.html

История Украинской ССР в 10-ти томах. Т. 3. https://litmir.club/br/?b=243736&p=175

Кавелин К.Д. Записка об освобождении крестьян в России. https://ru.wikisource.org/wiki/Записка_об_освобождении_крестьян_в_россии_(Кавелин)

Кавелин К.Д. Мысли об уничтожении крепостного состояния в России. http://az.lib.ru/k/kawelin_k_d/text_1857_mysli_ob_unichtozhenii.shtml

Капнист В.В. Ода на рабство. http://az.lib.ru/k/kapnist_w_w/text_0030.shtml

Керов В.В. Краткий курс истории России с древнейших времён до начала XXI века. https://history.wikireading.ru/305415

Кабештов И.М. Моя жизнь и воспоминания, бывшего до шести лет дворянином, потом двадцать лет крепостным. http://dugward.ru/library/zolot/kabeshtov_moya_jizn.html#001

Ключевский B.О. Происхождение крепостного права в России. http://dugward.ru/library/kluchevskiy/kluchevskiy_proish_krep_pr.html

Краткий обзор экстракта, учиненного в юстиц-коллегии, по делу о жестоких поступках с своими людьми вдовы гвардии ротмистра Дарьи Николаевой дочери Салтыковой, урожденной Ивановой. https://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Russ/XVIII/1760-1780/Saltykova_D_N/text1.htm

Коц Е.С. Крепостная интеллигенция. Л.: Книгоизд-во Сеятель Е.В. Высоцкого, 1926. https://www.prlib.ru/item/425645

Кошелев А.И. Записки (1812–1883 годы) http://az.lib.ru/k/koshelew_a_i/text_1884_zapiski_kosheleva.shtml

Крепостное право в народной поэзии. Песни, памфлеты, сказки, анектоды, заговоры, пословицы, драмы-комедии / сост. Н.Л. Бродский. М., 1911

Крепостное право и крестьянский быт в русской литературе / сост. И.Розанов, Н. Сидоров. М., 1911

Крестьянские восстания и волнения в Пензенской губернии в XVII – начале XX веков. http://inpenza.ru/krestyanskie-vosstaniya-v-17-nach-20-vv/

Кропоткин П. Записки революционера. https://www.livelib.ru/book/137762/read-zapiski-revolyutsionera-petr-kropotkin/~10

Курмачева М.Д. Крепостная интеллигенция России (вторая половина XVIII – начало XIX века). М.: Наука, 1983.

Ломакин Г.Я. Автобиографические записки. Издательство Свято-Троицкого монастыря, 2006.

Любавский А. Русские уголовные процессы. Т. 2. https://viewer.rusneb.ru/ru/000199_000009_003840288?page=565&rotate=0&theme=white

Маньков С.А. А.А. Оленин – декабрист, убитый дворовыми людьми. https://cyberleninka.ru/article/n/a-a-olenin-dekabrist-ubityy-dvorovymi-lyudmi

Марш Н. Крепкие узы: как жили, любили и работали крепостные крестьяне в России. https://kniga-online.com/books/prikljuchenija/istoricheskie-prikljuchenija/296205-krepkie-uzy-kak-zhili-lyubili-i-rabotali-krepostnye.html

Материалы к истории крестьянского движения в Рязанской и Тамбовской губерниях в 1796–1849 гг. https://62info.ru/history/node/11418

Маципуло А.С. Крепостная интеллигенция России в отечественной историографии. https://cyberleninka.ru/article/n/krepostnaya-intelligentsiya-rossii-v-otechestvennoy-istoriografii

Маципуло А.С. Творчество крепостных художников в культурном пространстве дворянской усадьбы. https://cyberleninka.ru/article/n/tvorchestvo-krepostnyh-hudozhnikov-v-kulturnom-prostranstve-dvoryanskoy-usadby

Месть крепостных // Дилетант. https://diletant.media/articles/45314629/

«Мне скучилося жить в наемных домах…» // Журнал Всякая Всячина. Спб: Тип АН, 1769–1770. https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01003340373?page=100&rotate=0&theme=white

Неверов Я. Воспоминания // Русская Старина. 1883. https://runivers.ru/bookreader/book199583/#page/2/mode/1up

Никитенко А.В. Моя повесть о самом себе и о том, чему свидетель в жизни был. http://az.lib.ru/n/nikitenko_a_w/text_0020.shtml

О бытии помещичим людям и крестьянам в повиновении и послушании у своих помещиков, и о неподавании челобитен в собственные Ея Величества руки. https://traditio.wiki/О_бытии_помещичим_людям_и_крестьянам_в_повиновении_и_послушании_у_своих_помещиков

Овчинников Д.А. Лев Дмитриевич Измайлов. https://web.archive.org/web/20161221215614/http://btula.ru/fullbrend_498.html

Оленев М.Б. Крестьянское движение в Рязанской губернии в середине XIX столетия: хронологический перечень. https://62info.ru/history/node/8077

Ольденбургский, П.Г. Наставление для образования воспитанниц женских учебных заведений. СПб: Типография Опекунского совета, 1852.

Петров А.Н. Граф Аракчеев и военные поселения: рассказы очевидцев о бунте военных поселя // Русская Старина. СПб, 1871. https://elibrary.tambovlib.ru/?ebook=10448

Плач холопов XVIII века. https://ru.wikisource.org/wiki/Плач_холопов_прошлого_века_(Тихонравов)/1895_(ДО)

Плех О. Жестокость барина сгубила. https://rodina-history.ru/2023/02/14/zhadnost-barina-sgubila.html

Повалишин А. Рязанские помещики и их крепостные Рязань, 1903. https://62info.ru/history/node/344

Подушков Д. Григорий Васильевич Сорока – творческий символ Удомельской земли: 180 лет со дня рождения. http://starina.tverlib.ru/us-331.htm

Прохоров Г.С. Дело о смерти Михаила Андреевича Достоевского, или Над чем корпели судьи полтора года. https://cyberleninka.ru/article/n/delo-o-smerti-mihaila-andreevicha-dostoevskogo-ili-nad-chem-korpeli-sudi-poltora-goda

Радищев А.И. Путешествие из Петербурга в Москву.

Рамазанов Н.А. Материалы для истории художеств в России: статьи и воспоминания. http://pushkinskijdom.ru/wp-content/uploads/2020/01/Ramazanov-Materialy-dlya-istorii-hudozhestv-v-Rossii.pdf

Ржевская Н.П. Личные воспоминания и все слышанное. Тула, 2010.

Ризнич И. Екатерина II. М., 2023.

Русская Старина. Т. 27, вып 1–4. https://runivers.ru/bookreader/book199502/#page/41/mode/1up

Сахновский В. Крепостной усадебный театр. Л., 1924

Селиванов И.В., Славутинский С.Т. Из провинциальной жизни. М.: Современник, 1985.

Сергеев А. Положение пензенских крестьян в первой половине XIX в. https://vk.com/wall-156538601_203

Серяков Л.А. Моя трудовая жизнь. https://rhodemarkov.ru/images/ist/0000001797.pdf

Серяков Лаврентий Авксентьевич https://ant53.ru/article/167/

Смирнов Н.С. Стихи на жизнь. https://rvb.ru/18vek/poety1790_1810/01text/05smirnov/055.htm

Соболев Ю.В. Щепкин. https://biography.wikireading.ru/280679

Сочинения императрицы Екатерины II. Т. 12. СПб, 1901.

Старев В.Ю. Истоки русской революции 1905 года. http://artofwar.ru/s/starew_w_j/text_0160.shtml

Стародуский В.В. Стихотворения. http://az.lib.ru/s/starodubskij_w_w/text_0010.shtml

Струйский Н.Е. Стихотворения. http://az.lib.ru/s/strujskij_n_e/text_1788_poe.shtml

Тарасов Б.Ю. Россия крепостная. История народного рабства. М., 2011

Массон Ш. Секретные записки о России времени царствования Екатерины и Павла I. М., 1996

Шафранова О. Почему был убит помещик Межаков // Русский Север. 1992, 4 января. https://www.booksite.ru/usadba_new/nicol/2_05.htm

Шереметев С.Д. Татьяна Васильевна Шлыкова (1773–1863) http://az.lib.ru/s/sheremetew_s_d/text_1888_tatiana_shlykova.shtml

Энциклопедия купеческих родов: 1000 лет русского предпринимательства. М., 1995

Юрий Николаевич Голицын // Мичуринский краеведческий музей. https://dzen.ru/a/WiPtfHfQ5iuMEzTy

Ярхо В. Бежавший за звездами. https://him.1sept.ru/article.php?ID=200501613

Яцевич А. Крепостной Петербург Пушкинского времени. Л., 1937.

Страда – тяжелая летняя работа в период косьбы, жатвы и уборки хлеба.

Бобыль – безземельный крестьянин, бедняк, бездомный, бесприютный человек, батрак.

Сам Савва Дмитриевич, родившийся в 1800 году, был малограмотным, но его воспоминания записал журналист Н.В. Щербань.

Единственное произведение Л. Толстого, напечатанное в «Отечественных записках» в предреформенную эпоху, – повесть «Утро помещика» (1856. № 12), но там нет ни цитируемых слов, ни подобной мысли. Видимо, Бобков что-то перепутал.

В старых книгах Поля Дюкре порой называют Де-Пассенан. Полное название его книги такое: Paul Ducret de Passenans, La Russie et l’esclavage dans leurs rapports avec la civilisation européenne, Paris, Blanchard, 1822.

За этим псевдонимом скрывался А.И. Розанов.

Фредерикс.

Определялась как 0,5 десятины. Одна десятина – это 1,09 га.

То есть за укрывательство.

Срок службы рекрутов до 1793 года был пожизненным, затем 25 лет, а с 1834 года срок был снижен до 20 лет с последующим пребыванием в запасе в течение пяти лет. По всей видимости, Врангель имел в виду пожизненную службу.

То есть чиновник, имеющий чин или право на него.

Вводное слово, что-то вроде «небось».

То есть шутки.

Предки Петра Петровича были просто Семёновыми, приставка «Тян-Шанский» была пожалована ученому в 1906 году за его многолетние исследования Тянь-Шаньских гор.

«Об опеке над жестокими помещиками», «О запрете принуждать крестьян к браку против их желания», «О запрете держать крестьян в сыске за господские долги».

Железо – кандалы; стуло – обрубок, к которому приковывали колодников.

Рогатка – это железный ошейник с рогами, не позволявшими человеку преклонить голову.

Флейтраверс – деревянный духовой музыкальный инструмент.

То есть бранивших (устар.).

Впоследствии они публиковались отдельной книгой как «Записки старого помещика».

Фамилия управляющего.

Скорее всего, Николай Иванович Бахметьев, действительный статский советник, композитор и скрипач.

Длинный охотничий бич или кнут.

Меньше 29 квадратных метров.

Квадратный аршин – примерно полметра.

Поташ – это карбонат калия, щелочь, которую вываривают из золы и применяют для изготовления мыла или для крашения, а также в других целях.

Один фунт – 450 граммов.

Один вершок – 4,5 см.

На углу Мясницкой и Боброва переулка.

70 см

Это может быть помещик Насонов, живший в с. Кораблино Кораблинской волости Ряжского уезда.

В Пензенской области до сих пор есть село Дуровка, принадлежавшее некогда помещикам Дуровым. По всей видимости, оттуда и происходил Никита Удалой.