Как начальнику пресс-службы, автору этих строк больше десяти лет довелось осуществлять информационную политику Главного управления исполнения наказаний по Иркутской области. И по роду службы интересоваться историей пенитенциарной системы обширного региона. Как известно, в царское время Иркутская губерния простиралась на такую огромную территорию, что сегодня даже трудно представить. Мои предки могли запросто съездить на Аляску, добраться до Алеутских островов, посетить Калифорнию и даже Гавайи. Причем без виз и таможенных сборов, и не на фиксированное число дней, а хоть на сколько — да вообще на ПМЖ, но…

Но я отвлекся (вернее, увлекся). Итак, продолжаю. Если вы знаете, где находятся так называемые Красноярские столбы, то на восток от них было ровно столько мест заключения, сколько лет сейчас Москве (ну ладно, я перегнул палку — на самом деле поменьше). Но все равно — много. И в одних только названиях можно было запутаться: уголовные тюрьмы, просто тюрьмы, пересыльные тюрьмы и так далее. Ну а главное, что открытие новых мест заключения диктовалось не только динамикой преступности. А в первую очередь глобальными планами по дальнейшей колонизации огромных территорий. И на заключенных делалась очень большая ставка.

Именно они выполняли здесь самую тяжелую работу: от освоения угольных копей до прокладки Транссибирской железнодорожной магистрали. Да и среди участников знаменитых морских экспедиций Григория Шелехова тоже было немало, как сейчас сказали бы, мутных личностей. Ну а спустя полтора века заключенные совершили новый подвиг, построив всего за несколько лет треть БАМа — от Тайшета до Лены. Дальнейшие работы были прекращены в связи с началом Великой Отечественной войны.

На моем рабочем столе дребезжит служебный телефон.

— Алло, Александр Викторович? — раздается в телефонной трубке.

— Я слушаю, говорите.

— Это Коровин Иван Михайлович вас беспокоит, — голос на мгновенье смолкает.

— Слушаю вас, Иван Михайлович.

— Да вот, я слышал, Александр Викторович, что вы занимаетесь историей Главного управления?

Действительно, недавно в газете «Иркутск» вышел мой очерк «Страна сибирская, тюрьма иркутская». По объему — на газетную полосу. Под заголовком — рисунок: иркутская тюрьма прошлого века. Крышу венчает купол «церкви во имя Св. Бориса и Глеба». Под козырьком крыши, выступающим над центральной частью здания, четыре колонны. На уровне второго этажа они упираются в перекрытие, под которым — аркообразные ворота в тюрьму.

Сейчас ни ворот, ни колонн, ни церкви здесь нет, хотя в общих чертах старое здание бывшей тюрьмы, в советское время ставшей следственным изолятором, сохраняет свои прежние контуры. Однажды в изоляторе задумали перебрать крышу, которая во время дождей протекала. Сняли первый слой полуистлевшего кровельного железа и обнаружили на каменной кладке одной из стен, под ржавой крошкой от бывшей крыши «посылку» потомкам — книгу из прошлого века. На обложке чернело клеймо тюремной библиотеки с указанием постоянного «места прописки» книги: «Шкафъ №…» А рядом другой штамп — бывшего владельца: «Библiотека Ирк. Женской Гимназiи». От времени и дождей листы покоробились и пожелтели. Как же попала на крышу эта книжка? Загадка, да и только. Да и сотрудники изолятора то того дня не ведали, что в дореволюционной иркутской тюрьме была, оказывается, своя собственная библиотека.

Но и на этом сюрпризы не закончились. В середине 1990‑х годов на территории изолятора решили построить новый корпус. Определились с местом, стали рыть котлован. И натолкнулись в земле на кандалы и наручники. Впрочем, это лишь потом сообразили, что таких исторических находок было бы больше. Землю копали осужденные. Встречая в глине какие-то «железки», они принимали их за обычный мусор. Одну из таких «железок» случайно подобрал и очистил от земли заместитель начальника изолятора Валентин Иванович Шубин. И только после этого стало ясно, что все земляные находки в иркутском следственном изоляторе имеют историческую ценность.

Позвонивший мне Иван Михайлович Коровин попросил о встрече. Он когда-то работал в уголовно-исполнительной системе, давно на пенсии. Хранит у себя дома архивные материалы, которые хочет мне показать.

— Приезжайте, буду ждать, — заверил я абонента.

Через два часа пожилой человек — в моем кабинете. Из сумки он достает целую стопку старых брошюр.

— Вот, посмотрите.

Читаю названия книжек: «Первичная партийная организация исправительно-трудового учреждения», «О некотором опыте библиотечной работы среди заключенных», «Наглядная агитация в исправительно-трудовых учреждениях»… Брошюр много, все изданы в 1960‑х годах. Листаю их, встречая общие фразы и выражения, списанные с лозунгов пережитой эпохи.

А вот, действительно, интересная информация: в 1965 году в ИК-6 несколько раз проводили День отряда, и один раз — День колонии. То есть в зону пускали родственников тех, кто тут сидел. Гостей колонии знакомили с бытом осужденных, условиями содержания, распорядком дня. На общем собрании осужденных с родственниками обсуждались вопросы перевоспитания отбывающих наказание, а потом… Потом наступил перерыв, длившийся четверть века. И только в середине 1990‑х годов такие дни реанимировали — опять их стали проводить, причем сначала в виде… опыта. И все в той же шестой колонии. Вот уж действительно, все новое — это забытое старое.

В моем кабинете опять звонит телефон. Заместитель начальника колонии по воспитательной работе Виктор Захаренков сообщает новость: в очередную субботу в «шестерке» пройдет День отряда. Стечением обстоятельств у меня появляется повод посмотреть все на деле, в каком-то смысле расставить точки над «i», вписав в историю свою главу.

Суббота, ясный солнечный день. Заезжаю на работу, беру видеокамеру. После чего еду в колонию. Приглашенных родственников уже пропустили на территорию. Идем с Захаренковым в один из отрядов. Мелькают гражданские наряды гостей, на тумбочках возле коек — принесенные с собой конфеты и торты.

Беру интервью у гостей колонии.

— Готовилась к этому дню за десять дней, — говорит пожилая женщина. — У меня посменная работа. И моя смена выпадала на этот день. Так я договорилась, чтобы подмениться. А потом все переживала, чтобы вот он, мой сыночек, чего-нибудь не натворил плохого за эти дни. А то ведь, думаю, еще не пустят меня к нему, скажут, что он — нарушитель режима.

…Первого сентября собираюсь в Ангарскую воспитательную колонию. Накануне позвонили из отдела воспитательной работы. Заверили, что пройдут интересные мероприятия. В колонии содержится более 400 подростков. Самому младшему 14 лет, старшему — 21 год. Последних, конечно, трудно относить к подросткам. Однако взрослые парни сидят подчас за теми же партами, что и «мелкота». Многие из тех, кто попал в зону, не имеют даже начального образования. Поэтому в колонии учат по программам всех классов средней школы.

Подростковая колония в Ангарске — единственное детское исправительное учреждение на всю Восточную Сибирь, попадают сюда в основном за кражи. Начинается построение. Это самая необычная для всего Приангарья школьная линейка. Да и где еще можно увидеть такой специфический лозунг: «Учиться на пять, трудиться на пять, колонии нашей на пять помогать!» И сами воспитанники в ответном слове на выступлении учителей говорили о желании побыстрее выйти из колонии. Возвращаясь в Иркутск, замечаю, что исписал свой журналистский блокнот до корки…

В первых числах октября в Главном управлении проходит коллегия по итогам работы учреждений за девять месяцев. На коллегию специально пригласили представителей СМИ. Отношение иркутской прессы к вопросам уголовно-исполнительной системы можно назвать пристальным. Интересуются самыми разными вопросами: ходом и процедурой амнистии, переполненностью следственных изоляторов, медобслуживанием в колониях, производственной жизнью учреждений. Почти что традиционный список освещаемых тем.

Но бывают исключения. Под Новый год редакция одной из иркутских газет прислала по факсу занятное обращение. На фирменном редакционном бланке указывался адресат: начальник ГУИН по Иркутской области, генерал-майор Б.Л. Гроник. Далее излагалась просьба:

«Уважаемый Борис Леонтьевич, просим вас помочь в организации материала для новогоднего номера газеты. Мы проводим предпраздничный опрос известных людей Иркутска и Иркутской области, и хотели бы получить от вас или одного из заместителей управления ответы на следующие вопросы:

1. Расскажите о встрече Нового года, которая вам запомнилась больше всего.

2. Какой костюм (маску) согласились бы надеть сегодня?

Убедительно просим найти в домашнем архиве свою детскую фотографию в новогоднем костюме, расскажите, пожалуйста, историю, связанную с данным фото. После публикации редакции обязуется фотографию вам вернуть. Главный редактор…»

Прочитав бумагу, генерал едва заметно улыбнулся. Еще какое-то время повертел ее в руках, посмотрел в мою сторону, потом снова на — бумагу.

— Твоим журналистам, наверное, больше не о чем писать… Костюм, значит, просят надеть, — и лицо его опять стало серьезным. — Ну что же, надел бы я костюм. Костюм рыцаря: чтобы защитить всех от того беспредела, который творится в стране.

Понять генерала Гроника можно. За четверть века, проведенные в уголовно-исполнительной системе, ему пришлось многое увидеть-пережить, впитав в свою биографию целую эпоху непростого становления пенитенциарной системы в Приангарье.

В Главном управлении идет подготовка к новой коллегии — по итогам работы в первом квартале наступившего года. Десять часов утра. Многоголосье в конференц-зале стихает. За трибуной — докладчик.

— Уважаемые коллеги! Можно с удовлетворением отметить, что правительство Российской Федерации наконец-то стало более серьезное внимание уделять проблемам уголовно-исполнительной системы, что наши проблемы становятся в ряд с самыми значимыми вопросами внутриполитической жизни страны…

Через несколько часов коллегия закончилась, выводы сделаны, намечены перспективы.

С начальником главного управления Борисом Леонтьевичем Гроником едем на «прямую линию», которую организует редакция газеты «СМ Номер один» (странное название газеты объясняется тем, что раньше были две газеты — «Советская молодежь» и «Номер один», которые потом объединились в одну «СМ Номер один»). С 17.00 до 18.30 часов генерал-лейтенант Гроник будет отвечать по редакционному телефону на любые вопросы читателей. Такой анонс «прямой линии» газета помещала на страницах нескольких предшествовавших номеров.

До диалога с читателями остается 15 минут. Проходим в кабинет президента ООО «СМ Номер один» Олега Всеволодовича Желтовского. На стенах — большие фотографии, вживленные в металлические рамки-ободки. На одной из них коллектив редакции запечатлен вместе с человеком отшумевшей эпохи: на груди — пять «звездочек», сведенные брови делают лицо хмуро-недовольным.

Увидев недоуменный взгляд генерала, Олег Всеволодович поясняет:

— Это двойник, — и показав на другую фотографию, добавляет. — А вот этот человек — настоящий.

С фотографии смотрит бывший генсек перестроенной страны. Рядом — сотрудники редакции. На других фотографиях — тоже знаменитости. Все они бывали в редакции, у всех у них свое время здесь брали интервью.

До начала «прямой линии» еще остается время. Олег Всеволодович достает из ящика стола какую-то папку и показывает нам «раритеты» — надписи и подписи известных людей.

— К слову, вот этот листок с пожеланиями редакции исписал Михаил Сергеевич. Он сидел так долго, писал, думал, мял листок в руке, опять писал. Один из наших сотрудников даже сказал ему: «Вот это вас, Михаил Сергеевич, и подвело» — «Что подвело?» — «Да многословие». Так ведь обиделся потом он. А вот другой автограф — Ельцина.

На листке бумаги теснятся ряды почти печатных букв, выведенных обычной шариковой ручкой. Писавший явно старался: то ли чтобы его потом смогли сразу понять те, кто будет читать, то ли просто пытался твердо держать ручку. Но не рассчитал: не хватило места под роспись. И он тогда расписался на обороте листка, поставив свой автограф на девственной белизне пустой страницы.

Как-то неожиданно звонит телефон. Хотя на самом деле все, конечно, ожидали этого первого звонка. Часы показывают 17.00. Отчетливо щелкает клавиша диктофона. Техническая организация «прямой линии» лежит на сотрудниках редакции — журналистах Андрее Савченко и Михаиле Колотушкине. Один ведет фотосъемку, другой отвечает за качество диктофонной записи предстоящего телефонного диалога. Записанные вопросы и ответы редакция впоследствии планирует поместить в одном из номеров газеты.

— Алло! Здравствуйте! Это «прямая линия»? Меня зовут Виктор Попов я студент биофака. Я прочитал в газетах, что в колониях Иркутской области действуют средние школы и ПТУ. Вы не скажете, какой процент осужденных подпадает под такое обучение?

— В Уголовно-исполнительном кодексе есть статья, согласно которой человек, не имеющий восьми классов образования, в обязательном порядке должен учиться. А если у него среднее образование, тогда по желанию. На сегодняшний день где-то процентов сорок из тех, кто отбывает наказание в колониях нашей области, — молодежь. В связи с этим мы открываем вечерние школы. Так что если вы закончите университет — я вас приглашаю, можете прийти работать к нам.

— Спасибо, Борис Леонтьевич. Можно еще один вопрос? Какая самая строгая по режиму тюрьма в Иркутской области?

— Самые строгие — седьмая в Ангарске и двадцать пятая в Вихоревке.

— А вы сами верите в перевоспитание за колючей проволокой?

— Я могу вспомнить свой тридцатилетний опыт работы в исправительной системе. Сто двадцать с лишним человек до сих пор пишут мне письма. Ни один из них больше ни разу не попал в колонию. Но многие исправившиеся не пишут, стесняются… Может быть, этому процессу перевоспитания сегодня мешает наша бедность: в первую очередь надо накормить, одеть осужденных. Раньше нам и коллективы помогали. Особенно заводы — имени Куйбышева и «Радиан». Человек освобождался и сразу попадал на работу. А это очень важно. Представьте — человек отсидел десять-пятнадцать лет и выходит на свободу. Конечно, ему нужна адаптация. А сейчас куда он пойдет? В кооператив его не возьмут, там свои есть. Бригад коммунистического труда тоже нет… Так что сейчас тяжело, очень тяжело перевоспитывать. Но я верю в перевоспитание.

— Большое спасибо. До свидания.

Возникает недолгая пауза. Новый звонок.

— Здравствуйте, я служащий, Маркелов Андрей Геннадьевич. Вопрос можно задать?

— Пожалуйста.

— В иркутской прессе регулярно встречается фамилия журналиста, пишущего об уголовно-исполнительной системе — это Александр Наумов. В то же время я знаю, что в ряде ведомств, в том числе силовых структурах, создаются свои пресс-службы. Меня интересует, как у вас построена система информирования населения?

— Когда мы были в системе МВД, у нас не было своей пресс-службы, а пресс-служба УВД отражала в основном свои, милицейские проблемы. С этого года — когда нас передали в Минюст — пресс-служба у нас появилась. И возглавляет ее человек, которого вы только что назвали — Александр Наумов. Он, кстати, сейчас сидит вместе со мной в редакции, куда вы позвонили. Еще раньше наше управление выпускало газету «Голос», которая распространялась только внутри подразделений УИН. Сейчас, если у нас будут деньги, мы планируем открыть журнал, который бы свободно продавался в розницу…

А вот теперь, читатель этих строк — стоп! Поскольку я дошел в своих «мемуарах» до главного. Тюремный журнал, во-первых, решили назвать «Вестником УИС Приангарья». А во-вторых, делать его поручили, конечно, пресс-службе. Так я стал совмещать сразу две должности: начальника пресс-службы и главреда «Вестника». Но не зря считается, что нет худа без добра. Из приказа следовало, что журнал будет посвящен вопросам истории. А в перспективе мог встать и вопрос о книге. Ведь я уже собрал про иркутскую тюрьму намного больше фактов, чем смог их впоследствии втиснуть в упомянутую статью.

…Из окна моего кабинета в здании Главного управления исполнения наказаний видны крыши корпусов следственного изолятора. Разглядывая их, я подумал, что не нужно откладывать на завтра то, что можно начать делать сегодня. Выудив из нагрудного кармана форменной куртки шариковую ручку, я вписываю большими печатными буквами на середину чистого листа бумаги:

Итак, сначала цитата.

«Высочайше утвержденным 27‑го февраля сего 1879 года мнением Государственнаго Совета, главное заведывание тюремною частью гражданскаго ведомства положено сосредоточить в Министерстве Внутренних Дел, в составе котораго для этой цели и учреждено Главное Тюремное Управление».

С этой даты, как считается, началась официальная история уголовно-исполнительной системы России. В ведение Тюремного Управления переходили все места заключения гражданского ведомства, арестантская пересыльная часть и исправительные приюты для малолетних преступников. «Учрежденное, на основании приведеннаго узаконения, Главное Тюремное Управление открыло свои действия 16-го июня». И уже одним из первых документов, родившихся в недрах новой государственной структуры, стали «Временные правила для первоначального руководства тюремным инспекторам во время командировок с целью осмотра и ревизии учреждений, входящих в состав карательной системы».

По всей стране, в разные концы империи, разъехались, выполняя распоряжение столичного начальства, тюремные ревизоры. Их задача была предельно ясной: посмотреть на местах, что же представляют в своем «физическом выражении» те самые учреждения, объединившиеся под титулом нового ведомства. Для зданий и сооружений мест заключения на тот момент не существовало каких-либо типовых проектов их воздвижения. В провинции строили «тюремные замки», полагаясь большей частью на «волю божью».

В далеком Иркутске «из казенных каменных зданий самое красивое, по странной игре случая, была тюрьма, или, как называли в Иркутске, острог. На главный фас его выходила церковь во имя Св. Бориса и Глеба, куда заключенные каждое воскресенье приходили слушать божественную службу. Острог стоял за городом, в местоположении весьма живописном».

В дореволюционной России иркутская тюрьма была одной из 12 крупнейших тюрем в стране. Чтобы представить, что это означало, достаточно привести такую статистику. В конце XIX века система мест заключения России включала: тюремные замки в губернских и уездных городах, а также тождественные с ними учреждения, носящие другие названия (уголовные тюрьмы) — 597; временные дополнительные помещения при этих тюрьмах — 6; смирительные дома — 5; Санкт-Петербургская и Московская исправительные тюрьмы — 2; дом предварительно заключения в Санкт-Петербурге и Варшавская следственная тюрьма — 2; пересыльные тюрьмы — 11; исправительные арестантские отделения, роты и полуроты — 32; подследственные аресты в Привисленских губерниях — 75; полицейские дома в Петербурге — 10, в Москве — 16. Таким образом, всего насчитывалось 767 учреждений, из которых выделялось 12 крупнейших, включая Иркутский тюремный замок. И при этом он всегда был переполнен. При наличии 700 общих мест и 11 одиночных камер усредненный однодневный состав заключенных обычно превышал 900 человек (большее количество арестантов было только в московской губернской тюрьме — в среднем до 1033 человек), а наивысший однодневный состав иной раз доходил до 1130 человек.

Иркутский «затворный замок», по стечению весьма благоприятных для местного тюремного начальства обстоятельств, соответствовал практически всем требованиям, которые поздним числом выдвинуло для означенных построек новоиспеченное Главное Тюремное Управление. До наших дней сохранился уникальный документ, определявший «общие начала для составления проектов на постройку, переустройство и расширение тюремных учреждений».

«Здания каждого тюремного учреждения должны быть, по возможности, обнесены оградой таким образом, чтобы внешняя охрана их могла быть исполняема двумя часовыми, наблюдающими каждый за двумя сторонами ограды.

В тюрьму должен быть один вход…

Внешний вид зданий должен быть сообразован с необходимостью облегчения надзора. В виду сего всякие выступы в зданиях, нарушающие прямолинейность их стен, представляются нежелательными.

Все тюремное помещение должно состоять: а) из жилых квартир чинов управления и надзора; б) из помещений, предназначенных для потребностей администрации тюрьмы; и в) из собственно арестантских камер, с принадлежащими к ним хозяйственными помещениями и больницею.

Помещения для жилья служащих (смотрителя, надзирателей, надзирательниц, фельдшера) должны быть устраиваемы, по возможности, вне всякой связи с прочими тюремными помещениями…

Административныя помещения (помещение для привратника и караула, контора, комната свиданий) должны быть устраиваемы также по возможности отдельно от собственно арестантскаго корпуса и располагаемы таким образом, чтобы ближе всего к главному входу в тюрьму были размещены привратник и военный караул…

В собственно арестантских помещениях должны быть строго разграничиваемы между собою мужчины от женщин. Если последния не могут быть выделены в особое здание, то во всяком случае между мужским и женским отделениями не должно быть никакого внутренняго сообщения, и каждому из них должен быть предоставлен особый двор, на который и должны выходить окна подлежащаго отделения…

Арестантов одного и того же пола должно, по возможности, разграничивать по поводам их содержания, т. е. различая в этом отношении следственных и подсудимых от срочных, и тех и других от пересыльных. Этих последних желательно помещать таким образом, чтобы они не входили в соприкосновение с местными арестантами, для чего и размещать их, напр., в подвальных этажах, вблизи от входа в арестантския камеры, рядом с военным караулом, где оный находится внутри тюремной ограды и т. п.

Больница должна быть устраиваема в особом здании, преимущественно по барачной системе…

Мастерские должны быть устраиваемы лишь для тех ремесл, которыя требуют особых каких-либо приспособлений или по другим каким-нибудь причинам не могут быть исполняемы в камерах, например, кузнечная или слесарная мастерския, которыя желательно помещать в подвальном этаже. Вообще же необходимо пользоваться для мастерских самыми арестантскими камерами, приспособляя в общих камерах нары с таким разсчетом, чтобы оне на день могли быть поднимаемы и прикрепляемы к стене.

Точно также не должно быть устраиваемо и особых столовых, так как для этой цели могут быть обращаемы корридоры, нередко очень широкие, или же арестанты могут принимать пищу по камерам.

Особые церкви могут быть устраиваемы… лишь в тех случаях, когда на этот предмет имеются достаточныя частныя пожертвования. В противном же случае необходимо ограничиваться устройством молитвенных комнат…

Кухни, пекарни, квасоварни и кладовыя должны быть помещаемы в нижнем и, преимущественно, подвальном этаже тюремнаго здания и с возможностью доставлять в оныя припасы непосредственно с тюремнаго двора.

Прачешныя… должны быть устраиваемы в одном помещении с банею… причем желательно ставить прачешное и банное здание с таким разсчетом, чтобы от женскаго отделения тюрьмы мог быть доступ в оное не чрез посредство мужского двора.

Ретирадныя места должны быть устраиваемы внутри тюремнаго здания, в концах корридоров, по вывозной или бочечной системе».

Есть все основания полагать, что история возникновения в Иркутске тюрьмы берет начало от самых первых лет существования острога. Когда в 1670 году государев человек Андрей Барнышев задумал расширить поселение, основанное 9 лет назад, острог Иркутский представлял собой весьма небольшую обжитую территорию, огороженную укрепительным валом. Фактически в тот год было отстроено совершенно новое, более обширное, с несколькими угловыми, проезжими и жилыми башнями поселение. Появились воеводский двор, хлебные амбары, деревянная церковь в «срединном месте» острога. Для защиты «государева дела» отстроили и таможенную избу, учинив в составе таможни служилых работников для «управы на сильных людей». А за Ангарою, на «сторонней речке Кае», отсыпали запруду и поставили мельницу.

Среди прочих строений появилось в остроге и затворное помещение. Сюда помещали заложников, которых потом обменивали на ясак — «аманаты». Можно представить, какой смертельный ужас наводило на ясачных людей одно только упоминание о таком застенке. По свидетельствам очевидцев, дошедшим до наших дней в летописях, «кормили заложников солью, а пить не давали, оставляли зимою без платья».

В те же годы появилась острожная подземная темница. Ее использовали в борьбе с тем, что можно было бы назвать инакомыслием. Именно в таком контексте упоминает о ней иркутская летопись начала ХVIII века. Вице-губернатор Жолобов, в ответ на обвинение его в лихоимстве и взяточничестве со стороны дворянина Литвинцева «приказал вести его в застенок, где бил его тростью своими руками и пытал немилостиво».

Скорее всего, затворные помещения редко пустовали. Тем самым порождая еще большее всевластие «имущих людей», наводняя поселение страшными слухами, которые уже не могли удерживаться в границах одних городских стен. Проблемы казнокрадства и притеснения ясачных людей в Сибири по — своему аукнулись в специальном царском указе 1695 года. Он запрещал «посольским людям и воеводам, и всяким чиновникам носить богатое платье, поскольку, как стало известно на Москве, служилые люди в Сибири одеваются в бархатные, парчевые, золотом и серебром перетканное платье, в каких при дворах ходят только первые люди, да и то только по праздникам».

С освоением края и становлением Иркутска как торгово-административного центра в Восточную Сибирь хлынули потоки ссыльных. Необходимость регулировать их передвижение потребовала строительства в городе вполне «самодостаточного тюремного острога». Такое здание появилось в Иркутске в середине XVIII века на окраине города недалеко от Ангары. Первая иркутская тюрьма, имея «многое число комнат», являла собой самое большое деревянное здание в городе.

Для прокормления колодников из казны не выделялось никаких средств. Обязанность содержать их государство возложило «на людей, приведших их и на их хозяев». Отбывалась же такая обязанность из рук вон плохо. Правительство вынуждено было даже «дозволять арестантам снискивать себе пропитание милостынею». По свидетельствам современников, в Москве колодники отпускались на связке для прошения милостыни в одних верхних рубахах, у многих от ветхости рубах и «раны битые знать». Еще и сенат в 1749 году усмотрел, что многие колодники «необычайно с криком поючи, милостыни просят, також ходят по рядам и по всей Москве по улицам». Такие необычные процессии, нарушая общественное спокойствие, порождали в среде обывателей самые разноречивые чувства. Но больше напуганные непотребным видом попрошаек, горожане чаще всего обходили их стороной. Сами же арестанты однажды послали царю прошение скорее решать их дела, «чтобы нам, твоим сиротам, голодною смертию не умреть».

Скудность средств, поступавших на содержание тюремных дворов, порождала еще одну проблему. В 1767 году князь Вяземский доносил, что в некоторых тюрьмах, приближенных к Москве, «теснота превеликая, крыши ветхи и грозят обрушиться». Но даже через сто лет положение оставалось критическим. Так, в 1876 году один из высших чиновников, считавшийся специалистом по тюремному делу, подал Александру II записку о положении тюремных преобразований в России. В этом документе он называл тюрьмы не пенитенциарными учреждениями, а вертепами разврата. И предлагал призвать известного бельгийского тюрьмоведа Стевенса и не менее известного шведа Барга и их помощью устроить образцовую тюрьму «где-нибудь на Ладожском озере».

Следует заметить, что для столь нелестной оценки положения дел в тюремном ведомстве были все основания. В своей книге «Каторга и поселение на острове Сахалине», изданной в 1903 году, Н.С. Лобас писал, что местная тюрьма «построена из сырого леса, не имеет фундамента, плохо прокопчена и в большинстве не оштукатурена». Всю меблировку камер составляли «сплошные нары, под которыми скапливалась масса грязи, полы со щелями, в которые при мытье камер стекала вся грязь, образуя в подпольном пространстве целые клоаки, состоящие из жидкой вонючей грязи». В том же году досталось и представителям тюремной администрации, которым В.М. Дорошевич дал такую характеристику: «Смотрители тюрем — это по большей части люди, выслужившиеся из надзирателей или фельдшеров. Полное ничтожество, которое получает вдруг огромную власть и ею «объедается». По уставу он каждую минуту своей властью может дать арестанту до 30 розг или до 10 плетей».

Не лучше обстояли дела в других провинциях большой империи. В том же Иркутске особенно остро стоял вопрос о том, как прокормить ссыльных. Обнародованные архивные документы открывают завесу на проблему давно минувших лет. Городской голова Михаил Сибиряков, пользуясь именем Думы, еще в 1793 году обратился к губернатору с такой резолюцией: «Умножившийся в городе сорт ссыльных, следующих или к поселению, или к отсылке в казенные работы… эти люди требуют, как и настоящие жители, подвозимого из селений в рынок пропитания». И далее: от ссыльных «кроме опасности жителям в рассуждении побегов и воровства, часто бываемого, не видно пользы».

Впрочем, изложенные на бумаге серьезные выводы городского головы упали на весьма благодатную почву. И уже через 6 лет в Иркутске открылся Рабочий дом для знавших ремесла арестантов. Отбывшим свои сроки позволялось селиться поблизости в том месте, что получило название Ремесленной слободы (ныне Рабочее предместье).

В 1803 году практически рядом с Рабочим домом была построена первая каменная тюрьма (ныне район улицы Баррикад). Она простояла до середины века, когда было принято решение построить на ее месте новое здание. Ставшую тесной старую тюрьму разрушили и окончательно снесли.

Архивные материалы, собранные иркутским историком Н. Бубис, дают представление о ходе этого строительства. В 1845 году на утверждение в МВД были представлены проект и смета на новое здание с прилегающими службами. Сметная стоимость проекта оказалась весьма значительной — 208825 руб. Попытка генерал-губернатора Н.Н. Муравьева найти подрядчиков на это строительство окончилась неудачей, на объявленные торги никто не явился. В этой ситуации было поручено инженеру Путей Сообщения капитану И.И. Шацу, состоявшему при Главном Управлении Восточной Сибири, выполнить проект и смету на устройство острога, не придерживаясь утвержденного проекта, а исходя из местных имеющихся средств. Его проект генерал-губернатор нашел «…достаточным, цели своей соответствующим, сметное исчисление умеренным и потому к скорейшему выполнению годным».

В 1857 году был учрежден особый комитет, ведавший вопросами строительства. В него вошли полицмейстер, городской голова и капитан Шац, который должен был производить работы. Возглавил комитет военный губернатор К.Б.-К. Венцель.

В утвержденный проект Шац внес поправки, вызванные потребностью одновременного с замком строительства служб: бани, кухни, дома для смотрителя. Кроме того, первоначальным планом главный корпус предполагался одноэтажным, вместо этого Шац предложил над передним фасадом возвести второй этаж. В этом случае не нужно было строить отдельное здание для помощника смотрителя, служителей и конторы. Необходимость в максимальной концентрации тюремных построек диктовалась рельефом местности. Задний двор, очень тесный и ограниченный протекающей сзади речкой Сарафановкой, не был рассчитан на строительство многочисленных сооружений.

Все перечисленные изменения в проекте Комитетом по постройке острога были признаны необходимыми и удобными в исполнении: не требовали значительных капитальных вложений и были относительно просты в техническом решении.

Производить работы было решено хозяйственным способом, с привлечением для черных работ арестантов с положенной по закону (весьма незначительной) оплатой их труда. Они же были задействованы на рудниках и кирпичных заводах, поставлявших строительные материалы.

18 апреля 1858 года Шац сообщил генерал — губернатору, что приступает к каменным работам на главном корпусе.

Следует отметить, что на строительство были собраны каменщики со всей Сибири. Имена некоторых из них сохранились, благодаря архивным документам.

Из иркутских мещан острог возводили: Николай и Иван Кремневы, Петр Жданов, Михаил Попов, Петр и Алексей Накволины, Дмитрий Караулов, Бернард Линовский, Алексей Ружников, отставной канцелярист Иван Рубцов, рядовой Василий Рожин. Из поселенцев Иркутской губернии на строительстве работали: Трифон Максимов и Александр Иванов из Яндинской волости, Федор Сибирев — из Братской, Иван Соколов и Викентий Леготский — из Кудинской, Василий Исаев, Платон Екимов и Афанасий Комлев — из Бадайской, Николай Бакинтев и Иван Котлер — из Оекской, Никифор Жуйков — из Черемховской, Смирнов — из Верхнеилимской, Байбек Измайлов — из Манзурской волостей, крестьянин Дровосеков с Тельминской фабрики, из Киренского уезда — Егор Непомнящий.

Строительству тюрьмы придавалось чрезвычайное значение, оно находилось под личным контролем генерал-губернатора. Старый острог был разрушен, арестанты содержались в малоприспособленных для этой цели зданиях бывшей иркутской суконной фабрики и ремесленного дома, поэтому прилагались все усилия для скорейшего его завершения. В одном из своих рапортов Шац просит «о назначении для черных работ арестантов из выдворяемых поселенцев, без особого конвоя» и предлагает «по крайней надобности для кирпичного завода в чернорабочих из поселенцев, сверх назначенного по контракту с Луксом 50‑ти человек для выделки кирпича… отобрать с институтских зданий до 35 человек для казенных кирпичных заводов».

Под «институтскими зданиями» имелся в виду Институт благородных девиц, для которого в это же время на набережной Ангары возводились новые помещения.

Потребность в строительном материале была настолько высока, что местная промышленность не могла справиться с заказами тюремного ведомства. Кирпич на строительство острога поставлялся всеми городскими владельцами кирпичных заведений. В архивных документах сохранились сведения о поставщиках: «Куплено у иркутского мещанина Лукина 4000 кирпича», или: «Заплачено иркутскому 1-й гильдии купцу Василию Останину за купленный у него кирпич… 172 руб.».

Строительный материал приобретался также у мещанина Парфенова, казака Оглоблина, мещанина Александра Давыдова. Самым крупным поставщиком кирпича в это время был гражданин города Виндавы Карл Лукс. На его заводе выделывались также изразцы, на отделку печей он продал их «1213 по 10 коп. за штуку».

Именитые иркутские купцы тоже поставляли материалы на строительство острога: Андрей Белоголовый — цокольные камни и плиты для выстилки полов, И.С. Хаминов — листовое железо, которое он выписывал с Екатеринбургских заводов. Основная масса необходимых для строительства железных изделий изготавливалась на близлежащих, Петровском и Николаевском, железоделательных заводах. В рапорте на имя Венцеля 29 марта 1859 г. И.И. Шац писал: «не оставить сделать распоряжение о высылке при первой возможности, по окрытии навигации по Байкалу, из Петровского железоделательного завода железа».

Тальцинский «компанейский» завод изготавливал и поставлял оконные стекла.

К осени 1859 года строительство острога близилось к концу. Оставалось провести внутреннюю и наружную отделку помещений. Покрытием кровли руководил поселенец Фридрих Миллер, печи выкладывал казак Иркутского казачьего полка Иванов. Оконные решетки выковал иркутский мещанин Зимин. В течение лета 1860 года были завершены плотничные и столярные работы, которые проводились крестьянином Иваном Багриновским с артелью. Наружной отделкой занимались каменщик Петр Горев и его брат, крестьяне Нижегородской губернии. В расчетных документах значится: «Заплачено каменщику Петру Гореву за вытеску сандриков над 30 окнами переднего фасада из песчанника по три рубля с каждого окна и за прибавку 2 окон в стенах коридора по заднему фасаду с закладыванием решеток… всего 108 рублей».

Работы по строительству в Иркутске тюремного острога позволили выявить и собрать вместе многих хороших мастеров: каменщиков, плотников, кузнецов. Этому способствовало и распоряжение губернатора, касавшееся тех переселенцев, которые проработали на строительстве более 2 месяцев. В «облегчение участи» их было велено причислять в ближайшие волости губернии. 15 июня 1861 года были освидетельствованы и признаны законченными работы на строительстве помещения для конторы, квартиры для Смотрителя острога и каменной ограды. Еще раньше, в апреле 1858 года, была построена и передана в ведение Полицмейстера баня с прачечной. Однако, как доносили губернатору в ноябре 1861 года, «перевод арестантов во вновь выстроенный острог из временно занятых помещений останавливается за не освидетельствованием оного».

Иркутская тюрьма была введена в действие в декабре 1861 года, когда сюда были переведены арестанты. Но несмотря на все усердие строителей, не удалось избежать недостатков. Спустя несколько лет после начала эксплуатации новой тюрьмы, обозреватель газеты «Сибирь» писал следующее: «…самое здание замка, построенное на болотистом месте, и, как полагают, само по себе непрочное, нередко подвергалось повреждениям: то отваливалась штукатурка, то портились балки потолков, так что их приходилось поддерживать подпорками; даже каменная ограда замка два раза обрушивалась».

Во всех недочетах строительства обвинили самих арестантов, которых задействовали на сооружении замка («непрочность постройки острога объясняют тем, что строился он наскоро, арестантами»). Можно только гадать, каким образом в 1861 году было осуществлено «освидетельствование оного острога». После ввода в эксплуатацию в остроге еще долгое время проводили различные ремонтные работы.

Возникла и другая проблема: новый острог строился на 450 человек («соответственно этому рассчитаны в нем больница, баня и кухня»), а фактическое количество заключенных «постоянно и в значительных размерах превышало цифру 450 и порою достигало до 2000 человек». «При таком скоплении заключенных, приходилось, для удовлетворения насущных их потребностей, почти беспрерывно топить печи в кухне и бане, от чего и печи и здания подвергались порче, а это вело к неизбежным и экстренным расходам».

За период с 1867 по 1873 годы на ремонт тюрьмы были потрачены 9534 рубля 89 ¾ копеек. В числе общих расходов значились «употребленные в 1868 г. на вставку стекол, исправление форточек и женского отделения, 371 руб. 65 ½ коп., в 1869 г. на исправление полов в секретном отделении, крыши над ретирадой, бани, печей и на постройку двора для дров 1135 руб. 3 ¾ коп., в 1870 г. на настилку полов в коридорах замка и кухне, еще на исправление женского отделения и проч. 1467 руб. 67 ½ коп., в 1872 г. на исправление больницы, флигелей, банной печи и проч. 617 руб. 74 коп.»

На тюремном дворе тоже не прекращались работы. Уже в октябре 1862 года было начато строительство особого амбара (на два отделения) для хранения арестантской одежды, которое было завершено к маю 1863 года.

В 1878 году иркутский губернский прокурор сообщал в Попечительный комитет о тюрьмах о плачевном состоянии помещения, в котором находились пересыльные арестанты и женское отделение: «…здание, выстроенное более 60 лет назад, пришло в исключительную ветхость и при гнилости стен, полов и потолков может простоять самое большое 2 года». Несмотря на этот прогноз, вопрос о начале строительства был рассмотрен только в 1888 году. К этому времени главный корпус уже не мог принять арестантов всех категорий, и поэтому было признано необходимым построить для женской тюрьмы новое деревянное здание с баней, прачечной, цейхгаузом и ледником. Новое отделение рассчитывалось на 9 подсудимых, 12 срочных и 60 пересыльных арестанток с детьми.

Одновременно с женским отделением строился и тюремный больничный корпус, состоявший из трех бараков: мужского, на 30 кроватей, женского, на 10, и такого же — для заразных больных.

Одной из основных проблем стала недостаточность территории, пригодной для размещения строений. Тем более, что застройка велась одноэтажными зданиями, требовавшими много места.

Этим обусловлена особенность формирования комплекса того периода. Он не представлял единого целого, а был разбит на несколько удаленных друг от друга отдельных дворов, окруженных единой оградой.

К середине 80‑х годов в тюремном ведомстве наметился ряд перемен, сказавшихся на структурном делении тюрем, в том числе и иркутской. В это время вновь значительно увеличивается поток ссыльнопоселенцев и каторжан, направляемых в Восточную Сибирь, Якутию, Забайкалье. Кроме того, предполагалось заменить пешеэтапное передвижение арестантских партий от Томска до Иркутска перевозкою на подводах, а от Иркутска — по Ленскому (Качугскому) тракту и далее в Якутию — пересылать сплавом по реке Лене. Это носило сезонный характер и должно было вызвать скопление ссыльных в Иркутске. Было предложено несколько вариантов по их размещению. Одним из них, одобренным тогдашним министром внутренних дел графом Д.А. Толстым, предусматривалось приспособление существующей каменной тюрьмы под пересыльную, а для срочно содержащихся и подсудимых арестантов построить новую, деревянную. Причем возвести ее предполагалось отдельно, по тракту к селу Лиственичному. Но поскольку этот проект требовал значительных затрат, он не был реализован.

В 1892 году на территории тюремного комплекса было начато строительство здания для приемки и сдачи арестантских партий.

В торгах на его постройку принимали участие известные иркутские подрядчики: мещанин Иван Самсонов, доверенный купца Файнберга — его сын Моисей, купец Мордух Меерович, цеховой Иван Шишелов. Последний из них и выиграл подряд. Из договорного обязательства подрядчика следовало, что «весь местный материал должен быть доставлен к месту работ к 1 апреля 1893 г., а все работы должны быть окончены и сданы в казну к 1 сентября 1893 г.».

Несмотря на интенсивное строительство, помещений для тюремных служб не хватало, поэтому было принято решение о покупке каменного дома Вейса, находившегося вне тюремной ограды, на набережной Сарафановки.

Он предназначался под квартиры Смотрителя замка, его помощников, помещение для отделения приюта пересыльных арестантских детей и надзирателя.

Вопрос об устройстве детского приюта впервые возник еще в 1876 году, когда после очередного осмотра тюрьмы было отмечено бедственное положение малолетних детей, находившихся вместе с родителями — арестантами, в основном пересыльными. Для размещения их были выделены четыре просторные комнаты, в которых могли разместиться до 60 человек. Ремонт и устройство были проведены за счет пожертвований иркутской 1 гильдии купчихи О.Я. Копп. А в начале 80-х годов Городская Дума утвердила прошение Женского отделения Благотворительного комитета о постройке нового здания для приюта арестантских детей, «назади Жандармских казарм» (ныне район ул. Энгельса).

Последнее десятилетие XIX века, насколько можно судить по архивным документам, не было отмечено сколько-нибудь крупными строительными работами в тюремном замке. Они начались в начале XX века и были связаны с изменением режима содержания заключенных в тюрьмах. Для содержания особо опасных преступников, преимущественно политических, в целях ужесточения наказания, стали применять одиночное заключение. Поэтому нужно было или приспособить имеющиеся помещения, или построить новые.

21 апреля 1903 года в Строительное отделение Иркутского Губернского Управления поступил запрос о возможности «скорейшего составления плана и сметы на устройство упомянутых камер». Под одиночные камеры решено было отвести правое крыло тюремного замка, где уже было их несколько.

До перестройки в правом крыле размещались камеры с 12 по 15, на их месте можно было разместить 20 одиночек, расположенных вдоль существующего коридора, темный карцер, помещение для надзирателей и кладовую. Чтобы выполнить этот проект, пришлось снять над всем крылом железную крышу, разобрать полы и печи.

На время работ часть арестантов из переоборудуемого корпуса перевели в Александровский централ, а оставшихся разместили в фасадном корпусе иркутской тюрьмы и помещениях, занятых складами вещей.

В августе 1903 года работы закончились, и 22 числа осуществлен их осмотр. Было «признано, что все постройки внутри и снаружи произведены быстро, вполне хорошо и щеголевато, из доброкачественного материала… 20 одиночных камер устроены в правом от ворот фасе тюрьмы, окнами по одному в камере, выходящими на северо-запад, в подсудимый двор внутри тюрьмы…».

Одним из основных факторов, оказывавших отрицательное воздействие на сохранность построек и вызывавших необходимость частых ремонтов, был высокий уровень почвенных вод. Уже через год от Смотрителя тюрьмы поступила жалоба на крайнюю сырость во вновь выстроенных помещениях. Для просушки здания с обеих сторон пришлось снять штукатурку.

В 1910 году начался новый этап строительных работ. Переустройства, намеченные к проведению, носили настолько широкий характер, что можно говорить о полной реконструкции комплекса.

К этому времени иркутская тюрьма состояла из разных отделений, размещенных в 26 зданиях, частью деревянных, частью каменных и расположенных в виде трех отдельных усадеб, отстоящих на 40–50 саженей одна от другой. Несмотря на то, что все они были огорожены единой наружной оградой, осуществлять караульный надзор, при незначительном составе караульной стражи, было весьма сложно.

В начале 1912 года иркутский губернский тюремный инспектор предоставил на рассмотрение губернатора свой проект переустройства тюрьмы. Основным принципом при постройке новых и переустройстве существующих зданий он определил «стремление к возможно большей концентрации всех отделений собственно тюрьмы, занятой арестантами, что облегчало бы административное управление, надзор и окарауливание тюремных зданий, а с другой стороны — стремление к некоторой изолированности зданий, приспособленных для квартир чинов тюремной администрации и надзора, и зданий для хозяйственно-административных потребностей».

Как оказалось, через полвека своего существования Иркутский замок, первоначально рассчитанный на 450 заключенных, вновь оказался неспособным пропустить поток следовавших через него арестантов, даже со всеми построенными позднее помещениями. К этому времени главное здание тюрьмы представляло собой «каменный корпус в виде четырехугольника, окружавшего прогулочный двор. Передняя часть здания, выходящая непосредственно на Знаменскую улицу, — двухэтажная, остальные три крыла — одноэтажные. Благодаря незначительному размеру окон… все камеры плохо освещены, а некоторые полутемны, но и то количество света уменьшается крайне не рационально и непрактично системой железных решеток в окнах и установкой в некоторых из них в нижнем также, кроме решеток, еще особых железных сеток. Расположение камер непосредственно на улицу является причиной побегов арестантов из окон, обращенных на Знаменскую улицу, через распиленные решетки, и масса заплат в решетках, буквально на всех окнах переднего фасада, свидетельствует о прежних побегах… Отдельные части четырехугольника не имели внутри между собой сообщения, и для того, чтобы обойти весь каменный корпус, приходилось выходить и входить на тюремный двор 16 раз». Кроме прочих неудобств, в церковь, расположенную в главном здании, арестантам приходилось ходить через контору тюрьмы. Намеченная строительная программа касалась изменения всех тюремных отделений и служб и была рассчитана на несколько лет. Но уже в 1912 году следовало закончить капитальный ремонт и переустройство главного корпуса. С этого времени он отводился исключительно под мужское отделение. Располагая 35 одиночными и 58 камерами общего заключения (32 на 10 мест, 14 на 12 мест, 10 камер на 5 мест и 2 — на 3), оно способно было вместить 575 заключенных. Все здание обслуживалось 4 лестницами, пятая использовалась для входа в церковь.

Для женщин в отдельном дворе был построен каменный двухэтажный корпус, расположенный между зданием новой бани и мастерскими. Вместимость этого отделения рассчитывалась на 85—100 мест, с 12 одиночными камерами, 7 общими, на 10 коек каждая, и двумя — по 5 коек, 3 карцерами и небольшой мастерской, а в будущем, при увеличении числа заключенных, была предусмотрена возможность надстройки 3 этажа.

Неотъемлемый атрибут любой тюрьмы — тюремная ограда, являвшаяся, как правило, объектом постоянного попечения ведомственного начальства. В Иркутске она еще в 20‑е годы была неоднородной: кирпич чередовался с палями деревянной ограды, построенной из высоких кольев, поставленных вплотную.

Все работы по переустройству тюремного корпуса велись хозяйственным способом, с использованием труда арестантов всех категорий. Исключение составила лишь надстройка главного корпуса, которая производилась путем раздробительного подряда, т. е. производство некоторых (наиболее сложных) работ и поставка главных материалов передавалась подрядчикам. В данном случае — Ивану Кирилловичу Наумову.

Масштабы реконструкции, проведенной в течение 1912–1914 годов, видны из перечня объектов, входивших в тюремный комплекс, работы на которых были закончены:

1. Трехэтажное каменное здание одиночного корпуса.

2. Здание мастерских под женское отделение тюрьмы, с пристройкою 2‑этажного здания.

3. 2‑этажное каменное здание бани-прачечной.

4. Два деревянных барака на 100 и 70 мест для содержания пересыльных арестантов.

5. Новый частокол (166 погонных сажен) у больницы.

6. Водонапорная башня над зданием бани-прачечной.

7. Деревянное здание для военного караула.

8. Каменное 1‑этажное здание для кухни и пекарни.

9. Перенесены служебные здания с хозяйственного на другой двор.

10. Произведено капитальное переустройство каменного здания главного корпуса с надстройкой 2‑го этажа.

Вторым этапом, в 1913–1915 годах, были возведены еще две значительные постройки: 4‑этажное и 2‑этажное каменные здания для администрации тюрьмы и квартир надзирателей. Все эти работы производились под наблюдением инженера Н.И. Бойкова.

Следует отметить, что в проектировании и строительстве многих тюремных построек принимали участие, в разные периоды, самые известные иркутские инженеры и архитекторы: первого каменного острога — архитектор А.И. Лосев; второго — инженеры И.И. Шац и Н.И. Дудицкий, архитекторы Петюцкий, А.Е. Разшильдеев, Э.Я. Гофман и другие.

Летом 1915 года работы по реконструкции Иркутского тюремного замка были закончены. Они обошлись казне более чем в 60 тыс. рублей и стали последними в дореволюционной истории. Революционные события и гражданская война мало отразились на внешнем облике комплекса, каких-либо разрушений и утрат здесь не происходило, за исключением небольшого пожара летом 1919 года, когда были повреждены потолочные перекрытия и крыша главного корпуса.

В советское время переустройство тюремного комплекса было продолжено с 1924 года.

Приближается очередное 8 марта. В Главке решили объединить его с другим праздником — Днем уголовно-исполнительной системы России. Профессиональный праздник отмечается, правда, 12 марта. Но решили собраться по двум поводам в один день — 7 марта. Торжественное заседание пройдет в конференц-зале ГУИН в 15.00. За день до мероприятия обзваниваю городские телестудии — приглашаю в гости. На вопросы своих коллег-журналистов о том, что будет интересного, отвечаю честно:

— Соберутся в зале, посидят, выступят с трибуны, поздравят друг друга и разойдутся.

Представители СМИ, особенно ТВ-каналов, обычно неохотно приезжают на такие мероприятия. Несмотря на явную событийность — празднование по конкретному поводу — такие заседания имеют серьезный, с точки зрения телевизионщиков, минус: отсутствие динамизма действия. На сленге профессиональных тележурналистов подобные сюжеты называются «говорящими головами». Так именуют тех, кто сидит в президиуме и выступает с трибуны. Одного покажут, другого, третьего… Слушать, возможно, интересно, но смотреть — скучно. И если новостная программа заполнит эфир такими сюжетами, то ее рейтинг у зрителей резко упадет.

Звоню редактору программы «Курьер» областного телевидения Ольге Куклиной.

— Седьмого марта? Интересно, конечно, однако это всего лишь обычное заседание… тем более накануне женского праздника. А у нас уже столько приглашений — из учреждений и организаций — и все хотят, чтобы показали по телевидению именно их женщин. Впрочем, можно сделать и так: все празднуют восьмое марта, а женщины исправительных органов — на службе. Тут же упомянуть и про ваш профессиональный праздник — День уголовно-исполнительной системы. И показать этот сюжет в программе седьмого марта.

Остановились на таком компромиссе. Теперь нужно решить организационный момент: куда, в какое подразделение, повезти журналистов. Больше всего женщин работает в следственном изоляторе. Штат контролеров — почти весь женский.

Я вспомнил, как однажды заместитель начальника иркутского СИЗО Александр Григорьевич Самойлов обмолвился:

— Вот бы о ком следовало писать в прессе — о наших женщинах-сотрудниках. Мужчины не идут к нам работать, а вот женщины — пожалуйста. По двенадцать часов в сутки стоят на ногах!

Связываюсь с ним по телефону.

— Александр Григорьевич, в продолжение нашего давнего разговора: собираюсь приехать к вам с журналистами «Курьера».

Объясняю суть предстоящего посещения. Самойлов охотно соглашается.

— Хорошо, приезжайте. Поговорю с нашими женщинами, узнаю, кто из них захочет дать интервью. Да вот, кстати, я уже знаю, кто может согласиться. И вы тоже ее хорошо знаете, это…

Назвав фамилию, он продолжил:

— Она — начальник корпусного отделения. Очень грамотная, инициативная, разговорчивая. Да что я агитирую — вы ее, конечно, должны помнить.

Тогда я готовил для одной из областных газет очерк о сотруднице следственного изолятора. Она попросила называть ее в статье просто Валентиной.

— Понимаете, у нас, работающих здесь сотрудников, есть ранимое место — это наши дети. Я когда иду домой, моя дочь, случалось, выбегала мне навстречу. Так я потом дома говорила ей: «Никогда не встречай меня!» Ну как вам сказать: я ведь работаю в СИЗО, как говорят в народе, в тюрьме работаю. А здесь ведь за день столько понаслушаешься — в том числе и в свой адрес. Угрожают! Конечно, это эмоции, люди не понимают, что ведь это не я их посадила, а следователь, а я только охраняю их. Но они думают, что раз я здесь нахожусь, и поскольку я запираю их, то это я их первый враг на свете. А ведь потом не всех из них садят, кого-то выпускают. И мне, конечно, страшно бывает, но не за себя, конечно, а в первую очередь за детей.

Валентина прикрывает лицо руками, машинально проводя-разглаживая ладонями бледную кожу. Копна волос спадает на худые плечи. В гражданской одежде она совсем не похожа на грозную начальницу корпусного отделения.

— Вы знаете, наверное, человек ко всему может привыкнуть. Вот и я привыкла работать здесь. Ведь кому-то здесь все равно надо работать, и если так сложились обстоятельства, то я буду честно трудиться и на этом месте. Хотя, знаете, от своей женской природы я, наверное, не смогла уйти. Ну, вы понимаете, что у каждого человека большая часть жизни проходит именно на работе. А я работаю в СИЗО. И мне просто как женщине хочется обращать на себя внимание, кому-то нравиться. А кругом — зэки! Представляете!? Вот на каких мыслях я себя иногда ловлю. Они все бритые, похожие друг на друга, ну словно на одно лицо. И вдруг — среди этой общей массы — та-а-акой пристальный взгляд! Даже не пристальный, а пронзительный какой-то. Ну так он посмотрит на тебя, словно обожжет глазами. Таких взглядов я никогда в жизни на воле не встречала. Это к слову говорю. Посмотрит, как пригвоздит к стене. А я думаю: господи, да ведь я даже волосы не накрутила! Вот так бывает в нашей работе. Потом вспомню, улыбнусь: какая все-таки дура! Работать надо, а не ловить взгляды. Но вообще отношение к заключенным у меня такое: это сидят люди. Я даже сотрудниц своих учу, говорю им: «Когда открываешь камеру, говори всем «Здравствуйте!» Однако здесь важно всегда знать и чувствовать грань-черту: что ты можешь себе позволить, а чего нельзя делать ни при каких обстоятельствах. Ведь подследственному только того и надо, чтобы обратили на него внимание. А начинаешь с ним вежливо разговаривать, так он будет думать, что это ты только с ним так вежливо обращаешься. Конечно, тут уже появляются вопросы типа: «А как вас звать, гражданин надзиратель?» И я всегда отшучиваюсь: «Нас не нужно звать, мы сами приходим». И еще я всегда наставляю своих сотрудников-подчиненных: «Никогда не лезьте в связи с заключенными. Они же вас потом и сдадут кому следует». Психология заключенного такая: он всегда ищет возможность обратить на себя внимание, а это уже повод к более тесным контактам — о чем-то попросить. Если заключенный обращается к сотруднику изолятора, то он всегда ищет для себя какую-то выгоду.

— Какую?

— Передать записку, достать водку, привести женщину в камеру.

— А так бывает?

— Бывает. За деньги передают записки, проносят водку…

— А женщин — в мужскую камеру?

— У меня был такой случай. На этаже уборщица-осужденная подметала полы. Подошла к какой-то камере, а там, видать, специалисты по замкам сидели. Они попросили ее запор открыть, а замок сами вскрыли. И она зашла к ним. Получилось так, что никто из контролеров — сотрудников изолятора, этого не видел. Я иду по этажу, гляжу, что возле двери в камеру — совок и веник, прислоненные к стене. И тут я сразу все поняла. У меня даже сердце в пятки пошло — ведь это ЧП! Захожу в камеру, глазами ищу женщину. И не нахожу ее! Они в камере загородили ее своими телами, вот и не вижу ее. И только в дальнем углу, когда я протиснулась туда, увидела: сидит на корточках, прижавшись спиной к стене. Говорю ей: «Ну, дорогая, что делать будем?» Молча встает и направляется к выходу.

— А еще что запомнилось?

— Да много чего было. У нас есть этаж, где сидят психически ненормальные. Они дураки — в прямом смысле. И что у них на уме — никто не знает. Один из таких дураков на воле убил девять человек. Сдавал свою квартиру в наем, получал деньги вперед, а потом убивал арендующих… ножом, молотком, топором — всем, что попадало под руку. И вот мне нужно перевести несколько таких придурков с этажа на этаж. Повела их — и в этот момент свет погас. В коридорах нет окон, поэтому ничего не видно. Кромешная тьма. Вот, думаю, сейчас кинутся на меня. Страху натерпелась. Но ничего, свет дали, они как стояли, так и стоят.

— Неужели бывает, что кидаются на сотрудников?

— Конечно, бывает. Один раз из камеры стали выводить всех, кто в ней находился. И кто-то из сотрудников изолятора ударил подследственного дубинкой по рукам. Зачем ударил — не знаю. Только после этого все и началось… Сначала тот, побитый, кинулся на этого сотрудника, потом — другой подследственный, за ним — третий. И так вся камера замахала кулаками. А я протискиваюсь в эту гущу, кричу что есть сил: «Только не надо крови! Я вас умоляю!»

— Послушались?

— Послушались. Драка прекратилась. И зэки сказали этому сотруднику — а у него там большие звезды на погонах были, больше моих в несколько раз — так вот: они сказали ему: «Тебе повезло, что за тебя вступилась женщина». И все сразу затихли.

— А что еще запомнилось?

— Пожар, который произошел в изоляторе в ноябре 1999 года. Это как раз моя смена была. Я находилась в дежурной комнате, когда услышала, как кричала дежурная Оля: «Валя, пожар!» Было начало шестого часа. Я схватила ключи и побежала открывать горевшую камеру. Это какой-то ужас был: они все лезут на тебя, кто-то падает под ноги, кто-то обожжен, шум, крик, стоны, визг… В соседних камерах все стучат: откройте! И в этот момент в изоляторе гаснет свет. Я с керосиновой лампой в руке выводила всех из камер… На полу в коридоре стояли бачки с пищей — собирались кормить. А тут — пожар. Все бегут, об эти бачки запинаются. Вдруг чувствую, кто-то хватает меня за руку. А полутьма — видно плохо. И голос над моим ухом: «Ты кто?!» Откликаюсь: «Да контролер я!» — «Ой, спаси, дочка меня!» И руку мою не выпускает из своей. А на его руке, как сейчас помню, наколка была: «без тебя знаю».

— В СИЗО много женщин работает?

— Очень много. Я даже иногда думаю: что это за такая женская доля — неволя… Мы добровольно за решеткой проводим полжизни. Эта работа не женская, тяжелая работа. Я раньше даже дома, во сне, несла службу: все снилось, как вывожу-завожу зэков в камеры да из камер. Просыпалась уставшая как после смены. А после смены однажды уснула в трамвае — я раньше не знала, что можно уснуть стоя. Оказывается, можно. После такой работы.

Конечно, я вспомнил тот давний разговор с Валентиной. И вот теперь она согласилась выступить перед видеокамерой. С журналистами программы «Курьер» проходим по гулкому коридору следственного изолятора. Упираемся в изгиб коридора. В углу — дверь, за которой дежурная комната. Из нее выходит Валентина. Оператор успевает снимать рабочие моменты: вот она идет по коридору, кому-то что-то говорит, отдает распоряжения.

Где-то в недрах длинного коридора появляется привычная для изолятора процессия. Неровный строй подследственных сопровождают контролеры.

— А можно их снять? — спрашивает оператор.

— Только со спины! — откликается Валентина.

И командует строю:

— В камеру не смотреть!

Время от времени начальница корпусного отделения с интересом поглядывает на журналистов. Опыт общения с представителями средств массовой информации у нее уже был. Однажды в СИЗО пришла корреспондентка областной газеты Людмила Б. Пояснила, что хочет подготовить материал о жизни в изоляторе, для чего решила обратиться в СИЗО с необычной просьбой — разрешить ей поработать какое-то время в должности контролера.

О том случае Валя вспоминает с улыбкой.

— Самое занятное было в том, что раньше эта корреспондентка в своих статьях всегда обливала СИЗО грязью. Пользовалась сплетнями, слухами, писала примерно так, что все контролеры — изверги в униформе. И вдруг — почти метаморфоза: хочет прочувствовать все тяготы нашего труда. Впрочем, никакой метаморфозы, конечно, не было. Просто она хотела, мы это потом поняли, своими глазами увидеть, какие зверства здесь якобы творятся… Ну ладно, хочет так хочет поработать: покажем все, как есть. Приходит она, даем ей форму, она переодевается, идет на корпус. А там на этаже — двадцать шесть камер. Кого-то нужно завести-вывести, отправить на допрос. Корреспондентка пытается открыть дверь — не получается. Дверь тяжелая, металлическая. И вот она, бедная, висит на этой двери как безжизненное тело и не знает, что ей делать. Потом спрашивает: «Скоро обед?» Устала, руки опустила. Из-за двери, из-за решетки, зэки ее матом кроют… Они не знают, что она журналистка, видят, что стоит в униформе, чего-то мнется, мямлит, не может справиться с дверью. Мне так смешно стало: вот сейчас, думаю, она возьмет свой журналистский блокнот, и начнет записывать, как ее матерят — ей ведь впечатлений надо было, правду жизни хотела узнать. А где еще она могла бы узнать о себе столько, как ни в следственном изоляторе.

Немного помолчав, Валентина добавила:

— Вообще мне жалко тех девчонок, которые здесь работают. Тяжелая работа. Я сама однажды от такой работы сон потеряла. Прихожу домой — не могу уснуть. Иду на смену уставшая, прихожу обратно — еще более вымотанная. И опять не могу уснуть. Пошла к психиатру, он говорит: «Тебе надо расслабиться». Посоветовал выпить стакан пива!

Подследственные строем удаляются. Оператор снимает сутулые спины.

Наступает очередь короткого интервью. В преддверии женского праздника.

— Работают в СИЗО в основном женщины, — Валя смотрит в телеоко, подбирая слова. — Мужчины ведь слабые, они сюда не идут — не справятся. А мы справляемся.

Еще вопрос и ответ.

— Да ну вас, хватит. Больше не буду отвечать, — вдруг произносит она. — Легче отстоять двенадцать часов, чем что-нибудь говорить в камеру.

Возвращаемся в кабинет воспитательной работы. Тележурналист обращается к полковнику Самойлову:

— Вы могли бы сказать пару слов для сюжета?

— О чем?

— Про женщин. Которые работают в СИЗО.

— Про женщин говорить не буду, а скажу про мужчин.

Пригладив усы, полковник пристально смотрит на видеокамеру.

— Уважаемые мужчины, приглашаю вас приходить работать в следственный изолятор, чтобы заменить здесь работающих женщин. Ну как? Снято? Вот и хорошо. А про женщин что сказать… про женщин я скажу сегодня на торжественном собрании, даже речь заготовил: «Сегодня мы отмечаем праздник, который больше нигде в мире не отмечают…»

Но вернемся в XVIII век. Следует заметить, что в российских тюрьмах в то время практически не было никаких попыток ввести какие-либо работы для арестантов. В значительной мере использование арестантского труда на местах происходило лишь по случаю вплоть до последней четверти XIX века. Только когда при МВД было организовано Главное Тюремное Управление, появились первые циркуляры, в которых предпринимались попытки как-то упорядочить весьма разрозненное применение арестантских умений в городах и весях большой империи. Один из таких циркуляров вышел 21 августа 1879 года. В нем обобщался опыт некоторых тюремных замков, где было «обращено внимание на разведение собственных огородов». Такие работы «в значительной мере служат к увеличению средств тюремных замков», решая проблему не только «получать собственные овощи на удовлетворение необходимых потребностей по продовольствию арестантов», но даже иметь избытки для продажи. Здесь же отмечалась не менее существенная польза от введения хлебопечения в тюремных замках, и не только с целью «получаемого припека» для пропитания обитателей тюрьмы, но и с умыслом «занять производительною, обоюдною для них и для тюремного хозяйства, работою». Однако особенно «видное место занимает занятие арестантов разного рода мастеровыми и ремесленными работами», служащими к развитию производительного арестантского труда в замках. Поскольку в некоторых тюрьмах одежда, белье, обувь производятся обыкновенно через арестантов. И не только для губернских, но и уездных тюрем. В связи с изложенным в циркуляре, предлагалось собрать по всем российским тюрьмам сведения, касающиеся работ, на которых задействуются их обитатели: с целью изучения опыта и его дальнейшей пропаганды во всех местах лишения свободы.

Когда соответствующее распоряжение поступило в Иркутск, местному тюремному начальству было явно чем похвалиться. Арестантский Рабочий дом существовал в городе еще с 1799 года. Тем самым иркутское тюремное начальство могло смело доложить о своей неусыпной заботе об арестантах. Получалось, что в этом смысле Иркутск опередил всю Россию, еще век назад озаботившись потребностью занимать колодников какой-либо работой. Причем, не только на «себе пропитание, но и во благо знатных мест города». В начале XIX века стремительно разраставшийся Иркутск испытывал потребность в хороших мастеровых. Их-то и стал готовить Рабочий дом. За счет умельцев из числа арестантов деревянный Иркутск приобрел ту самую изысканность, которую отмечали современники.

Однако обитатели тюрьмы не только строили Иркутск. В историю города им волей тогдашнего губернского начальства пришлось войти как первым… пожарным командам города. В начале XIX века распоряжением генерал-губернатора Н.И. Трескина предписывалось провести срочную перепланировку города с учетом пожарной безопасности. Специальные команды, состоявшие из арестантов местной тюрьмы, ломали дома, которые не вписывались в свод пожарных правил. А кроме того, отпиливали по линиям улиц те дома, что стояли в нарушение противопожарных разрывов между строениями. И хотя впоследствии избежать больших пожаров в городе не удалось, тем не менее польза от деятельности необычных пожарных команд была очевидной. Многие улицы в городе после того как бы «выпрямились», придав Иркутску более ухоженный вид.

С этой целью заключенных использовали и в последующие годы. Начиная с 1810 года высшее управление тюремным делом в России поручалось исполнительной полиции, состоявшей в министерстве полиции, а с 1819 года — в составе министерства внутренних дел. Одной из основных обязанностей полиции была организация борьбы с пожарами. Профессиональных пожарных команд не было, и квартальным надзирателям вменялось собирать на борьбу с огнем простых обывателей. Но это не всегда выполнялось — горожане нередко уклонялись. С организацией первых пожарных команд в рабочих пожарной артели состояли исключительно ссыльные поселенцы, отбывавшие в Иркутске наказание.

Труд заключенных иркутской тюрьмы использовался для самых разных нужд города. В 1900‑х годах, когда в Иркутске решили поставить памятник Александру III, арестантов привлекли к сооружению специальной защитной дамбы на пологом берегу Ангары, вершившем улицу Большую. Во время паводков берег заливался водой. Исправляя ландшафт, весь склон сходившей в реку улицы засыпали землей, значительно расширив общую площадь и подняв ее над водой на несколько метров.

На содержание заключенных государство отпускало весьма скромные средства. Из вещевого довольствия каждому арестанту иркутской тюрьмы полагались на полгода одна рубаха и на год один халат. В такой одежде заключенные находились целые сутки, не имея сменного белья.

В отчете медицинского департамента министерства внутренних дел за 1884 год иркутская тюрьма попала в число тех тюрем, помещения в которых «наименее отвечают гигиеническим требованиям… очень малы и не могут вместить наличного числа арестантов, лишены вентиляции и отхожих мест».

Назначенный в 1885 году в должность генерал-губернатора граф Игнатьев, посетив местный тюремный замок, нашел его «грязным и переполненным, воздух невыносимым, вообще все в самом непривлекательном виде». После этого посещения он первым делом распорядился предоставить городу 100 арестантов для ремонта иркутских мостовых. Часть доходов от арестантских работ должна была пойти в пользу тюрьмы, другая часть — в казну. Заключенным тоже должны были выдать часть средств — 4/10 от суммы доходов.

Еще в более худшем состоянии находилась в городе другая тюрьма — пересыльная. Один из современников писал: «С первого же взгляда было видно, что тюрьма содержится крайне скверно. Палисад, окружавший тюремный двор, стал разваливаться, в некоторых местах колья совсем сгнили; во многих окнах не доставало стекол, а отверстия были заткнуты тряпками и старыми рогожами». В камерах «голые нары, отсутствие постельного белья, одеял и подушек», иногда замечались «грязные ситцевые одеяла, сшитые из лоскутов».

Одним словом, хвалиться в иркутских тюрьмах было нечем. Однако на критику в свой адрес тюремное начальство держалось стойко, оставаясь при мнении, что здания содержатся в «хорошем состоянии». «Санитарные условия, в которых находятся иркутские тюрьмы, благоприятнее, чем во многих частных домах в Иркутске».

Тюремному начальству было отчего сохранять спокойствие. Иркутские тюрьмы были не хуже и не лучше других тюрем в стране. Это показала ревизия, проведенная шестью годами раньше инспекторами новоиспеченного Главного Тюремного Управления. Впрочем, масштабная проверка всех мест заключения в стране показала, что положение дел в Иркутске было все же лучше, чем в других городах. Что же вскрыла прошедшая ревизия?

Большинство мест заключения, как писали в последующих отчетах, представляли собой самую безотрадную картину. Один из документов свидетельствует: «В течение десятков лет, в ожидании тюремной реформы, правительство отпускало самые ничтожные средства на поддержание тюремных зданий и не производило почти никаких новых тюремных построек. Переполнение тюрем арестантами достигало ужасающих размеров, следствием чего была усиленная болезненность и смертность и во многих случаях совершенная невозможность разместить арестантов по категориям, сообразно требованиям закона. В одних и тех же камерах содержались: арестанты подследственные, отбывающие краткосрочное тюремное заключение, приговоренные к каторге и к ссылке и вместе с ними пересыльные разных видов, не исключая препровождаемых к месту приписки за просрочку паспорта и добровольно следовавших за ссыльными жен и детей их».

Открылись и другие факты, шокировавшие благонамеренную публику. По городам и весям пересказывался случай, приключившийся во время проверки в одной из уездных тюрем. Инспектор Главного Тюремного Управления, войдя в камеру и не найдя надзирателя, спросил арестантов, куда тот подевался. На что кто-то из последних громко крикнул: «Надзиратель!» С одной из лавок поднялся человек с небритой физиономией, всклокоченными волосами, одетый в арестантский халат с бубновым тузом на спине и вооруженный шашкою. На вопрос удивленного инспектора, сколько он получает содержания, надзиратель ответил: 8 рублей в месяц на своих харчах и одежде.

Реальным хозяином в местах заключения был союз «воровских людей». Такая арестантская община, по свидетельствам современников, вступала «то в молчаливый, то в открытый договор с тюремным начальством». Она ручалась за то, что «никто не бежит, что не будет крупных скандалов внутри тюрьмы, требующих вмешательства посторонней силы, что не будет жалоб при посещениях высшего начальства». В ответ администрация тюрьмы «гарантировала невмешательство в дела общины и обязывалась смотреть сквозь пальцы на такие явления, как пьянство, карточная игра, разного рода торговля, сношения с внешним миром». Все это было настолько распространено, что казалось нормальным явлением. И на вопросы ревизующих чиновников о том, почему все это допускается, тюремные смотрители отвечали: «Так желают арестанты».

Тюремная реформа 1879 года основательно встряхнула пенитенциарную систему. Должности тюремных смотрителей были упразднены. Вместо них учредили должности начальников тюрем. Отвечая за порядок в местах заключения, они облекались распорядительной и дисциплинарной властью. Им увеличили оклады и предоставляли казенные квартиры.

Тюремные надзиратели тоже были приняты на государственную службу как «нижние служители». При условии беспорочной службы, через каждые пять лет они получали право на добавочное жалованье. Им выдали казенную форму. Они получили «право на пенсию по сокращенным срокам службы».

Специальная инструкция предписывала тюремной страже обходиться с арестантами справедливо и в то же время строго требовала от них соблюдения установленного порядка. При этом насильственные действия и употребление бранных слов ни при каких условиях не допускались. Свое служебное достоинство они должны были поддерживать перед арестантами «серьезным и добросовестным отношением к своему делу, трезвым, добропорядочным поведением и образом жизни».

Произошли изменения и в организации тюремной жизни. Арестантов стали привлекать на казенные работы, установив размеры вознаграждения за труд. Стала решаться проблема с одеждой, которую арестанты теперь шили сами. Чтобы сэкономить средства на закупку сукна, Главное Тюремное Управление закупало его оптом у крупных фабрикантов. Холст для белья производили тюремные мастерские.

В те же годы обратили внимание на состояние здоровья арестантов. В тюрьмах росло число больных. На 115 тюремных больничных коек в Иркутске ежегодно приходилось более полутора тысяч пациентов — обитателей мест заключения. Особенно быстро росло число туберкулезных больных. Главное Тюремное Управление издало циркулярное отношение, установившее «правила для борьбы с болезнью».

Первым делом предписывалось изолировать заболевших от остальных арестантов. Для выявления больных определялась периодичность медосмотров — не менее четырех раз в год. Кроме того, обязательному обследованию подлежали все вновь прибывающие в тюрьмы. На каждого больного заводился санитарный листок.

Арестантов с запущенной формой туберкулеза помещали в тюремные больницы, а прочих больных — в отдельные камеры. Для чего предписывалось в таких камерах «устроить усиленную и усовершенствованную вентиляцию».

Определялись и более конкретизированные задачи: «Ввиду той опасности, которой грозит вдыхаемая пыль, содержащая туберкулезные бациллы, пол не следует мести сухим, дабы не поднимать пыли… В камерах обязательно должны быть плевательницы и нужно настаивать и следить, чтобы арестанты не плевали помимо плевательниц….В видах напоминания арестантам о возможности заражения чахоткой следует вывесить на видных местах в камерах или корридорах соответствующия разъяснения о вреде плевания на пол, о заразительности мокроты больных и о других мерах предостережения от заражения».

Предусматривались меры личной гигиены. Арестанты должны были мыться в бане и сменять белье через каждые 7—10 дней. Заболевшим давались некоторые послабления отбывания наказания. «В виду той тяжести и суровости, которую могут представлять для больных кандалы, необходимо неотлагательно испрашивать надлежащее разрешение на снятие их… на все время до выздоровления». Слабым здоровьем арестантам разрешалось более продолжительное время находиться на прогулках, им полагалось дополнительное питание. А кроме того, признавалось «весьма полезным занимать чахоточных, особенно трудно больных, беседами религиозно-нравственнаго содержания».

Однако уже спустя два года многие из начинаний тюремной реформы сошли на нет. Причина была весьма прозаической: нерасторопность, а то и нежелание на местах менять привычный уклад жизни. В 1881 году чиновники тюремного ведомства с тревогой сообщали в своих отчетах о росте числа побегов из мест заключения. По «черному» списку, после самой неблагополучной губернии — Иркутской, шли Волынская, Московская, Новгородская и Подольская.

«Ветхость и дурное устройство наших тюремных помещений, недостаточность, неумелость и неопытность надзора составляют лишь второстепенные причины такого ненормального положения вещей, — сообщал чиновник Главного Тюремного Управления о причинах побегов. — Корень зла заключается в неисполнении существующих узаконений и постановлений относительно порядка содержания…»

«Из арестантских рот и отделений бегут арестанты преимущественно с работ, на которые их посылают… предписывается отпускать арестантов на работы с указанным конвоем, но иногда даже без установленного конвоя, при одном наемном тюремном надзирателе, не имеющем возможности наблюсти за 10–15 арестантами, работающими часто в различных местах. Из тюремных замков бегут, большею частью, с помощью подкопов, выпилки железных решеток у окон, чрез тюремные ограды по веревкам, свитым из белья и других предметов, или, наконец, чрез трубы отхожих мест…

Собранные в Главном Тюремном Управлении сведения и личные мои посещения тюрем выяснили вполне, что закон о частых осмотрах арестантов и тюремных помещений не только не исполняется, но совершенно забыт; были даже случаи, что в таких тюремных учреждениях, где меня ожидали, я находил при арестантах всякого рода собственные их вещи, как-то: одежду, шубы, пуховики, чашки, чайники и даже запертые на ключ шкатулки и сундуки.

Вследствие того же отсутствия простого механического надзора бывают в местах заключения случаи, что арестанты напиваются пьяны, наносят друг другу раны имеющимися при них ножами, иногда даже доходит и до убийств».

Частые побеги из-под стражи волновали не только тюремных чиновников, но и формировали соответствующее общественное мнение. В середине 1880‑х годов начальник Главного Тюремного Управления М. Галкин-Враский совершил поездку по Сибири и Сахалину, после которой он резюмировал: «Едва ли вообще найдутся местности в Европейской России, где бы благотворительность по отношению к арестантам ограничивалась таким незначительным размером, как в Сибири. Причина этому кроется в полном притуплении чувства сострадания к ссыльному ввиду тех неудобств, которые приходится Сибири переживать от них. Более щедрым подаянием пользуются еще беглые, но, конечно, не из сострадания, а лишь по чувству самосохранения».

В последней четверти столетия стали создаваться новые крупные тюрьмы — централы. Само понятие о централе было введено в судебную практику Положением «По вопросу о будущей организации каторжных работ и временном распределении каторжных», утвержденном Александром II в 1869 году. В исполнение этого документа, в 1873 году под Иркутском, в 80 верстах от города, была учреждена Александровская центральная каторжная тюрьма.

Одно из описаний тюремной жизни дошло до наших дней в записях американского путешественника Джорджа Кеннана, в конце XIX века посетившего Сибирь. Весьма примечательно, что иркутские власти хотели произвести впечатление на иностранца, «так как иркутский вице-губернатор описал этот тюремный замок как образцовое в своем роде учреждение», считающееся «лучшим… в России».

«Александровский тюремный замок представляет собой двухэтажное кирпичное здание, крытое железом, длиной в 300 ф., шириной в 100 ф. Тюрьма состоит из 75 камер для совместного, 10 камер для одиночного заключения и 5 «секретных камер» для особенно важных преступников. Во время нашего посещения в тюрьме содержались 992 преступника, и в «свободной команде» при Александровской тюрьме проживали 900 человек, уже отбывших срок «испытания». Нам прежде всего показали тюремную мукомольню… Директор тюрьмы заявил нам, что работа на мельнице единственный тяжелый труд, который лежит на преступниках; ни одному не приходится работать более четырех часов в сутки. С мельницы мы направились в камеры, которые занимали большую часть всего здания; цифра заключенных в каждой камере колебалась между 15–75 чел. По величине они были не одинаковы, но обширны и вполне удобны для находившихся в них узников; полы и нары содержались в замечательной опрятности; воздух не оставлял желать ничего лучшего; единственный замеченный мною недостаток состоял в отсутствии матрацев и подушек. Во всех помещениях была устроена прекрасная вентиляция… Коридоры, в которые выходили камеры, были высоки, просторны и светлы… После осмотра камер мы направились в кухню, где ежедневно готовилась пища более чем на 1000 чел….Арестантский паек состоит из трех фунтов ржаного хлеба, около 7 унций мяса и трех унций гречневой крупы, иногда выдается арестантам картофель или какие-нибудь другие овощи; чай и сахар казной не отпускаются, но арестанты имеют право покупать их на собственные деньги.

…Нам предложили подняться на второй этаж, где находилась школа. Это была чистая, светлая комната, которую сами ссыльные снабдили скамьями; тюремное начальство приобрело для школы классную доску, большой глобус, карты Сибири и Палестины и несколько дешевых литографий. В школе не было ни одного учащегося, но директор уверял, что ссыльные часто собираются здесь, чтобы читать, петь или выслушивать проповеди священника….Из школы мы отправились в тюремные мастерские, где работали 25–30 портных, сапожников и столяров… Директор заявил, что ссыльным позволяется заниматься той профессией, к которой они чувствуют склонность; из заработанных денег они получали две трети. Одна треть выдается ссыльным немедленно по продаже изготовленных ими вещей, другая по отбытии срока наказания, остальные деньги поступают в пользу казны».

Я готовлю очередной номер «Вестника», где будет репортаж о ремонте женского корпуса иркутского СИЗО. До начала ремонта здание выглядело весьма неприметно. Это было строение с грязновато-серыми стенами и облетевшей местами штукатуркой. Весь внешний облик свидетельствовал о почтенном возрасте здания, которое нынешним летом наконец-то решили отремонтировать. Первым делом взялись за фасад, где под толстым слоем штукатурки вдруг обнаружили неожиданную находку: два барельефа огромных лебедей. Изогнув тонкие шеи, они словно плывут навстречу друг другу. Каменных лебедей уже отреставрировали, а вместе с ними частично восстановили и две колонны, на которых находились лебеди.

Сотрудники СИЗО уверены, что старые постройки на территории изолятора хранят еще немало тайн. Одна из таких тайн уже раскрыта: теперь мы знаем, отчего в народе испокон веку повелось называть иркутскую тюрьму не иначе, как «Белым лебедем». Впрочем, в СИЗО это не первая находка из разряда сенсационных. Два года назад, также во время ремонта, в административном корпусе в толстых стенах была обнаружена старинная арка — более трех метров высотой и около двух метров шириной. Деревянные части арки скреплялись между собой коваными четырехугольными гвоздями, которые широко применялись при строительстве зданий в начале ХIХ века. Исходя из этого можно предположить, что возраст иркутской тюрьмы намного больше, чем считалось до сих пор.

Как известно, каменное здание тюрьмы было возведено на месте прежнего деревянного, которое снесли «за ветхостью». Летопись свидетельствует, что деревянная тюрьма существовала в Иркутске с 1803 года. Вполне возможно, что старое здание не было полностью снесено, а только реконструировано. Тогда получается, что истинный возраст иркутской тюрьмы — больше 200 лет!

Здание СИЗО постоянно преподносит сюрпризы. Однажды во время ремонта в коридоре одного из корпусов была обнаружена дверь… в никуда. Она была вмурована в стену, заложена кирпичом, оштукатурена и покрашена в тон всему коридору. Дверь обнаружили на уровне второго этажа здания. Но куда же она вела? По ту сторону коридора — только фасад здания. Продолжив ремонт, в том же корпусе нашли под штукатуркой стены целый ряд старинных аркообразных окон. Эти окна оказались между коридором и служебными кабинетами. Еще одна загадка? В СИЗО полагают, что раньше на этом месте не было кабинетов, их достроили позднее. Поэтому окна, ставшие ненужными, пришлось замуровать.

Ремонтные работы в СИЗО ведет специальная бригада осужденных. К своему поручению они относятся с большой ответственностью, проявляя творческий подход к делу. Закончив ремонт на фасаде здания женского отделения, они сделали весьма оригинальный вход в помещение. Сюда ведет лестница, обрамленная витыми перилами со свечами, тоже выкованными из металла. Над самим входом появился навес в виде купола, украшенного фонарями, стилизованными под старинные светильники. Фасад здания тоже существенно изменился. Помимо заново родившихся лебедей на фасаде реконструировали зубчатую кирпичную кладку, имитирующую крепостную стену средневекового замка.

Наряду с восстановлением «исторической справедливости» в СИЗО ведутся работы, продиктованные задачами сегодняшнего дня. Взятый курс на гуманизацию уголовного наказания повышает требования к бытовым условиям подследственных и осужденных. Уже сегодня в СИЗО воплощается в жизнь беспрецедентный проект по созданию двухкомнатных камер. С этой целью в одном из режимных корпусов объединяются каждые две соседние камеры. Здесь прорубаются двери, идет сантехническая отделка помещений. В одной из комнат такой камеры будет спальня, в другой — кухня. Запланировано обустройство в каждой камере хозяйственного уголка, где установят стиральные машины и гладильные доски. Повсеместно в камерах будут холодильники, телевизоры, шкафы под одежду, посуду, книги.

Наряду с глобальной реконструкцией режимных корпусов запланировано благоустройство территории изолятора. Уже в ближайшие два года здесь появятся фонтаны, аллеи, газоны. Но, чтобы воплотить это в жизнь, нужно будет в первую очередь избавиться от угольной пыли, которую производят котельные на территории изолятора. Поэтому запланирована большая модернизация котельных. Очистив воздух, в СИЗО построят тепличные комплексы, в которых создадут цветочные оранжереи. Но самое удивительное будет заключаться в том, что эти оранжереи будут созданы на крышах модернизированных котельных.

Но и это не все новшества. На одном из корпусов СИЗО, почти под самой крышей, появятся большие часы. В диаметре они будут около 3 метров. Как считает руководство СИЗО, такие часы смогут стать достопримечательностью Иркутска. Огромный циферблат будет хорошо виден всем жителям предместья Рабочего, где находится следственный изолятор.

В планах руководства СИЗО еще один большой проект. Здесь хотят восстановить церковь, которая существовала при иркутской тюрьме. Летопись указывает, что «церковь во имя св. Бориса и Глеба выходила на главный фас тюрьмы». Сохранились старые рисунки, по которым можно судить о великолепии этой постройки.

Как полагают в администрации изолятора, в будущем в СИЗО даже можно водить экскурсии. И тогда любой желающий сможет воочию убедиться в том, почему наши предки считали тюрьму самым красивым зданием Иркутска.

А еще в СИЗО появился импровизированный музей. Помните, как замначальника Валентин Иванович Шубин нашел кандалы и наручники? После чего они оказались на полках специального шкафа, выделенного под раритеты. Через стеклянные дверцы любой посетитель может посмотреть на эти и другие «экспонаты».

Особая история у чернильницы из позапрошлого века. В отличие от находок, извлеченных из земли (как те же кандалы и наручники), она дошла до наших дней вполне легальным способом. В одном из кабинетов ее использовали под пепельницу. Можно представить, как менялись времена и эпохи, а эту чернильницу только переставляли со стола на стол в течение ста с лишним лет.

Точно так же дожили до XXI века некоторые предметы медицинского назначения: колба из толстого стекла с надписью: «ACIDUM CITRICUM» и бутылочка под лекарства. Вот и думай после этого, что с течением времени хозинвентарь списывается. Ничего подобного! Два этих экспоната прожили свой век там, где они и должны были быть — в медкабинете.

Почетное место на полках мини-музея занимает печатная машинка «Ундервудъ». Целые век она в тюрьме. Сколько секретных циркуляров прошло через нее! К слову, о документах. Вместе с той самой книгой, которую когда-то нашли во время ремонта крыши, в том же месте попались обрывки старых документов, причем, вовсе не тюремного происхождения. На одной из бумаг сохранился четкий штамп: «Коноваловское волостное правленiе Балаганского уъезда Иркутской губернiи. Мая 8 дня 1904». Текст оборван. Остается только гадать, что сообщало волостное правление в своей бумаге, отправленной в тюрьму.

Среди этих же документов попались письма заключенных, датированные 1938 годом. Поистине тюрьма — свидетель разных эпох. Вот еще одна загадка: как могли оказаться вместе послания из 1904 и 1938 годов? В одном из таких писем, не дошедших до адресатов, сообщается: «Пишу письмо 27.VII.38 г. Здравствуй Тая. Мне разрешили получить продуктовую передачу. Хлеба, жиров, макарон. Если нет денег, то продай велосипед. Передай мне денег 15 рублей. Ну пока, до свидания. Целую тебя, и своих детей. Ваш папа Сергей». Письмо написано на клочке бумаги в половину тетрадного листка. На обороте — адрес.

Вот еще одно невероятное переплетение эпох. Вместе с кандалами из XIX века нашли в земле металлическую ложку. На ней выгравировано: «Москва. ЦТК. МПС 1947—48». Когда этап прибыл в Сибирь, на обороте ложки появилась новая надпись: «Иркутск».

Непростые времена давно канули в лету, и остается только надеяться, что они больше никогда не повторятся…

Итак, здание иркутской тюрьмы переживает второе рождение. А какие перемены за эти же годы произошли в Александровском централе? В 1890 году тюрьма сгорела. После этого на ее территории появился целый комплекс новых каменных строений. Сама территория тоже значительно расширилась. Теперь своим общим видом она походила на достаточно большое поселение. Кроме главного двухэтажного корпуса в состав тюремного поселка входили: большой каменный православный храм, часовня, тюремная больница, состоявшая первоначально из пяти, затем из семи бараков, два барака для содержания каторжан вне тюремного разряда (все каторжане в зависимости от срока делились на три разряда, во «внетюремные» переводили показавших твердое стремление к исправлению), два семейных барака для жен и детей, которые добровольно следовали в Сибирь за своими мужьями-каторжанами, школа-приют, дома администрации и внутренней стражи, а также казармы для солдат Александровской местной команды, бани, прачечная, колодцы и другие строения. По данным иркутского историка Н. Быковой, в распоряжении Александровского централа находились Тельминская богадельня, где содержались престарелые, не способные ни к каким работам осужденные, а также ферма Плишкино.

Жизнь в тюрьме регламентировалась внутренним распорядком. В 5 часов утра был подъем, до 6 часов — уборка помещений. В 6 часов проводилась перекличка, в 8 часов — чай с ржаным хлебом, в 12 — обед. Отбой объявлялся в 21 час.

Общий уклад жизни в централе во многом дублировал сложившуюся практику содержания арестантов в других тюрьмах страны. В 1890 году Главное Тюремное Управление подготовило «Устав о содержащихся под стражей», остававшийся для всех мест заключения основным документом вплоть до 1917 года. В то же время в течение всего этого периода издавались оперативные циркулярные отношения, не один раз корректировавшие эти правила.

В 1895 году Главное Тюремное Управление передали из МВД в Минюст. Министр юстиции не преминул лично посетить Иркутскую губернию — вотчину крупнейших тюрем России. Для местного тюремного начальства такой визит стал главным событием года. Вот что сообщалось по этому поводу в «Отчете иркутского Губернского Тюремного Инспектора» за 1897 год под заголовком «Выдающиеся события»: «К числу таковых следует отнести посещение Господином Министром Юстиции в отчетном году — 29 июня — Александровской центральной каторжной тюрьмы и других, принадлежащих к ней учреждений, и — 3 июля — Иркутского тюремного замка; при чем Его Высокопревосходительством в книгах для почетных посетителей сделаны следующие надписи:

В отношении Александровской центральной каторжной тюрьмы: «29 июня 1897 года, по обозрении тюрьмы она найдена мною в отличном, образцовом порядке, свидетельствующем об особых трудах и любви к делу должностных лиц, управляющих тюрьмою, и ревностном исполнении своих обязанностей всеми служащими при ней. Тюрьма производит чрезвычайное впечатление полною целесообразностью и умелостью всего устройства и всех делаемых распоряжений. Заботы о быте и работах арестантов заслуживают самой искренней похвалы. Считаю для себя весьма приятным долгом выразить мою глубокую признательность Иркутскому Губернскому Инспектору А.П. Сипягину и смотрителю Александровской тюрьмы Лятосковичу, ревностным попечениям которых я не могу не приписать, главным образом, столь превосходное состояние тюрьмы. Министр Юстиции, статс-секретарь Муравьев».

В отношении Иркутского тюремного замка: «3 июля 1897 года. Тюрьма найдена в отличном общем порядке. Желательно устройство хотя бы небольшой школы для желающих арестантов. Министр Юстиции, статс-секретарь Муравьев».

В Иркутской губернии содержалось 6 тюрем. Проведенная в 1897 году ревизия всех мест заключения показала следующее:

«а) Александровская центральная каторжная тюрьма. Находится в сел. Александровском, Иркутского округа, в 70 верстах от Иркутска, по заангарскому почтовому тракту.

Тюрьма эта, после уничтожения ее пожаром, возобновлена в 1890—92 г.г., а больница при ней построена вновь в 1890 г.; тюрьма построена по расчету на 1000 человек.

Согласно составленной в Строительном Отделении при Иркутском Губернском Совете сметы, на возобновление тюрьмы было отпущено Главным Тюремным Управлением 165/т. руб. Г. Иркутский Генерал-Губернатор, Генерал-от-Инфантерии А.Д. Горемыкин, отклонив передачу работ по возобновлению тюрьмы подрядчикам, поручил произвести их хозяйственным способом Комитету тюрьмы, под председательством бывшего смотрителя тюрьмы Сипягина, с возможно широким привлечением на работы арестантского труда.

Несмотря на новость дела и не всегда благоприятно слагавшиеся обстоятельства: временное вздорожание всех строительных материалов и рабочих рук, так как местные арестанты, за неимением помещений были выведены в другие тюрьмы генерал-губернаторства, — вся тюрьма была возобновлена в течение двух лет, и общая стоимость возобновления тюрьмы в 2249 куб. саж. помещений обошлась только в 102872 руб. Расход этого составил лишь 62,3 % сметной суммы. При этом нельзя оставить без внимания и того обстоятельства, что при возобновлении первой половины тюремного здания были привлечены, как пояснено выше, преимущественно вольные мастеровые и рабочие.

Получившийся остаток от сметного назначения, за исключением 4011 р. отчисленных в технический капитал, в сумме 53117 р., был употреблен по распоряжению Иркутского Генерал-Губернатора на сооружение исключительно арестантским трудом нового каменного тюремного храма…

При неоднократных осмотрах инспекцией тюрьмы, таковая найдена, во всех отношениях, в полном порядке. Пища очень хороша, хлеб также, припеку получается 18 фунтов. Надзиратели хорошо обмундированы и службу несут с полным знанием и усердием. Арестанты пользуются баней еженедельно, с обязательной сменой белья, и ими никаких претензий не заявлено.

Третье отделение тюрьмы исключительно занято мастерскими: в верхних 4‑х камерах и коридоре работают, а в нижних 4‑х камерах ночуют мастеровые арестанты. Мастерские устроены применительно существующим потребностям, главным образом, для заготовления арестантского белья, одежды и обуви в тюрьмы и пересыльным арестантам Иркутской губернии и Якутской области, снабжены всеми нужными инструментами…

На устройство мастерских и заведение инструментов денег от казны отпущено не было.

Арестантская больница в с. Александровском находится в заведывании комитета Александровской центральной каторжной тюрьмы. Расходы на все надобности производятся по действительной стоимости их. Медицинской частью заведует тюремный врач… С 1896 года, с разрешения Главного Тюремного Управления, приглашен помощник врача и акушерка-фельдшерица, оба содержатся на счет экономических сумм центральной каторжной тюрьмы, с квартирой при больнице. За отчетный год было больных, в среднем выводе, 76 человек, в том числе 6 нижних чинов…

Все здания больницы находятся в большом порядке и чистоте; но, как упомянуто выше, требуют необходимого ремонта.

Инвентарь, одежда, белье и обувь ветхи и в недостаточном размере. Приведению их в полную исправность и наличность препятствует неразрешение до сего времени Главным Тюремным Управлением возбужденных ходатайств об единовременном отпуске необходимой суммы на эти предметы.

Больные помещены и содержатся хорошо, пользуются отличною пищею и вполне достаточным присмотром и уходом.

В двух отдельных бараках, из всех пяти, помещены: в одном — нижние чины двух Александровских воинских команд, а в другом — душевнобольные арестанты. Предметы довольствия всех родов для тех и других производятся из общих запасов и заготовлений, а деньги за лечение и содержание воинских нижних чинов, по получении из Интендантства, сдаются в Казначейство на восстановление кредита.

Прислуга при больных состоит из особо избранных арестантов Александровской центральной каторжной тюрьмы…

б) Александровская центральная пересыльная тюрьма. Находится также в сел. Александровском.

Тюрьма эта построена в 1888 году, по расчету на 684 человека.

Здания тюрьмы находятся вообще в порядке; но в них требуется произвести капитального ремонта…

При первых осмотрах названной тюрьмы таковая оказалась в следующем состоянии:

Внутри пяти мужских бараков невсегда соблюдалась полная чистота.

Баня и смена белья назначались через две недели, а потому и белье на арестантах не имело достаточной чистоты.

Хлеб хотя и выпекался хороший, но припека показывалось менее 18 фунтов на пуд. Мука при одном из осмотров была найдена неудовлетворительного качества и до 100 пудов ее было забраковано.

Новая и старая одежда хранилась не в должном порядке. Приход и расход ее за некоторые месяцы не был закончен и, вообще, велся недостаточно аккуратно, и, как видно со стороны комитета тюрьмы не было обнаружено в полной мере должного участия и контроля в этом деле; почему явилось необходимым тогда же произвести точное удостоверение о той и другой одежде, с участием особо командированного чиновника от Тюремного Отделения. Кроме небрежности, никаких злоупотреблений не обнаружено. Губернский Тюремный Инспектор лично прекратил замеченные непорядки и при вновь назначенном начальнике тюрьмы, коллежском асессоре Попрядухине, дело пошло лучше и количество припека достигло общепринятого в тюрьмах Иркутской губернии размера — 18 ф.

Тюремные здания вообще, службы и дворы при них содержатся в большом порядке… Внутри женского отделения чисто и лучше, чем в мужских бараках; но это следует отнести более к личным заботам содержащихся там пересыльных женщин, чем к надзору. Надзирательницы на дежурстве находились только днем и не ночевали в указанном месте.

Все перечисленные недостатки, по мере возможности, были устранены и в этом отношении установился должный порядок.

По ходатайству священника Александровской каторжной тюрьмы и с разрешения г. Иркутского Губернатора, в конце минувшего года часть одной из незанятых камер пересыльной тюрьмы приспособлена для совершения в ней Богослужений…

в) Иркутский тюремный замок. Здания этого замка построены: а) главный корпус — в 1861 г.; б) больничные — в 1889 и 1894 гг.; в) прачечная — в 1889 г.; г) два пересыльных барака — в 1892 г.; д) баня — в 1892 году и е) здание для приема арестантских партий — в 1893 году.

Тюрьма построена по расчету на 700 человек.

После произведенного в 1896 и 1897 гг. ремонта некоторых частей здания этого замка они находятся в общем порядке, что было засвидетельствовано и г. Министром во время посещения Его Высокопревосходительством этой тюрьмы в лето отчетного года…

Больница находится в очень удовлетворительном состоянии.

Женское отделение содержалось очень чисто и в благоустроенном виде.

Надзиратели службу знают и обмундированы хорошо.

В наружном и внутреннем устройстве этого места заключения в истекшем году наступили значительные улучшения, благодаря особому служебному усердию и знанию дела вновь назначенного смотрителем замка губернского секретаря Комарова.

г) Балаганский тюремный замок. Построен в 1890–1893 гг. на 80 человек и находится в 247,1/4 верстах от Иркутска, с которым соединяется частично почтовою, частично проселочною дорогою, по двум трактам.

При осмотре замка, в феврале, в бытность смотрителем его надворного советника Кубасова, обнаружены значительные неисправности и непорядки. Белье выдавалось редко и перемывалось во время бани, через две недели, носившими его арестантами. Среди арестантов обнаружено самоуправство и своеволье, срочные были обижаемы и эксплуатируемы подсудимыми. Смотритель Кубасов мало касался управления замком и его во всем почти заменял старший надзиратель, дозволявший себе даже некоторые злоупотребления. Прочие надзиратели служебного навыка не имели, к своим обязанностям относились безучастно…

Тюремная больница находилась в заведовании окружного врача. Содержалась грязновато; белье неопрятно, менялось нерегулярно и редко; ванна почти постоянно чинилась и давалась поэтому редко; пища плоха; ухода за больными мало — служитель один. По причине постоянных раздоров, врач посещал больницу редко; фельдшер бывал каждый день, больные им очень довольны.

О найденных беспорядках было доложено г. Губернатору и к устранению их были приняты необходимые меры. Вместо г. Кубасова, смотрителем назначен состоящий в запасе армии подполковник Цитович, который в течение короткого времени постарался привести тюремный замок в более лучший и исправный вид, в котором и найден был замок, при осмотре его г. Губернатором в сопровождении Тюремного Инспектора, в конце сентября. Но затем, как о том было донесено Балаганским Окружным Исправником, в тюрьме этой, в главном корпусе ее, в ретираде больничного помещения, 3 декабря 1897 г., в 12 часов дня, показался дым и затем, несмотря на все усилия тюремной администрации, полиции и некоторых частных лиц, здание этого корпуса сгорело до основания. Удалось отстоять здания: бани с продуктовым амбаром и кухни, находящиеся в одном дворе с главным корпусом, а также окружающая этот двор пали, при чем в последних незначительно повреждена часть по заднему фасу; затем остался совершенно нетронутым находящийся на другом дворе административный корпус с помещением для военного конвоя. По предположению смотрителя тюрьмы, пожар произошел от трещины, образовавшейся в печной трубе, проходящей из помещения выносных сосудов через оба этажа между полом и потолком 1‑го и 2‑го этажей, что впоследствии и подтвердилось.

В виду опасности и неудобства содержать арестантов в уцелевших постройках тюрьмы и по соглашению с подлежащими властями, все подсудимые арестанты переведены в Иркутский тюремный замок, а срочные: часть в Александровскую центральную каторжную тюрьму, а часть в Нижнеудинский тюремный замок.

д) Нижнеудинский тюремный замок. Тюрьма эта построена в 1890–1892 гг., предназначена для помещения в ней 225 арестантов и находится в 483,3/4 верстах от Иркутска по московскому тракту.

После уничтожения пожаром здания пересыльной тюрьмы в 1892 г., арестанты этой категории помещаются вместе с остальными в другом корпусе, предназначавшемся для срочных арестантов; но, в виду кратковременного пребывания пересыльных в гор. Нижнеудинске и малочисленности срочных арестантов, от такого размещения, за редкими случаями, при усиленном движении арестантских партий, не встречается ни особой тесноты, ни других неудобств.

Для женщин имеется особая тюрьма.

Хотя общий вид тюремных камер немного мрачен и в камерах мало света, но это следует отнести к неудачному расположению зданий и устройству несоответственного размера окон.

Здания тюрьмы, в общем, находятся в порядке…

Все арестантские помещения, при осмотре их, оказались содержимыми в большом порядке и чистоте, особенно женская тюрьма.

Белье на всех сравнительно чистое, хотя баня и перемена белья даются через две недели.

Кухня, хлебопекарня и проч. здания найдены в порядке и хорошем состоянии. Ретирадные места, насколько возможно, улучшены, не запускаются и содержатся хорошо.

Состав надзирателей довольно хорош, обмундированы они удовлетворительно и службу знают.

Арестанты имеют здоровый вид и достаточно дисциплинированы.

Пища очень удовлетворительна, а хлеб хорош, выпекается с припеком в 18 фунтов.

Устроена камера для работ и видны уже начинания в этом отношении…

При тюремном замке имеется огород, возделываемый трудом арестантов. Урожай капусты и картофеля получен хотя средний, но, в общем, достаточный для обеспечения этими овощами тюремного населения на всю зиму.

Трудом арестантов заготовлялись дрова до 750 саж., для тюремных зданий и городской больницы.

Занимаемое ныне тюремною больницею помещение пришло в совершенную ветхость, неподдающуюся какому бы то ни было ремонту, и дальнейшее пребывание в нем больных является не безопасным; нанять же для больницы временно какое-либо частное помещение не представляется положительно никакой возможности, за отсутствием в Нижнеудинске подходящих для этого домов.

Пища, хлеб, квас и содержание больных вообще удовлетворительны.

Белье, одежда и обувь стары, но в порядке и не загрязнены.

Претензий больными не заявлено.

Как врач, так и смотритель, очевидно, заинтересованы своими обязанностями и относят их усердно и внимательно.

е) Киренский тюремный замок. Тюрьма эта после пожара, бывшего в г. Киренске 31 июля 1891 г., уничтожившего здание подсудимых арестантов на 60 человек, вместе с церковью, помещается теперь в уцелевшем от пожара новом пересыльном доме, приспособленном на 50 человек (построен в 1884–1886 г.г.) и в арендованном у Городского Управления общественном доме, где содержатся срочные и пересыльные арестанты; а в старом пересыльном доме расположены: хлебопекарня, кухня, женская камера, тюремная контора, надзирательская и кладовая для припасов. Особой больницы при тюремном замке не существует; арестантов посещает три раза в неделю городской врач. Заболевающим арестантам отпускаются лекарства из аптеки Киренской гражданской больницы, а трудно-больные отправляются на излечение в эту больницу, с платою за их лечение по табели, ежегодно утверждаемой Министерством Внутренних Дел.

В виду ветхости и маловместительности уцелевших от пожара зданий, признано необходимым построить новую тюрьму…

Тюрьма находится в 1028 верстах от Иркутска, по якутскому почтовому тракту. Сообщение: летом от Иркутска до Жигалова на лошадях, а от Жигалова до Киренска на почтовых лодках по р. Лене; зимой на лошадях: от Иркутска до Качуга — грунтовой дорогой, а от Качуга до Киренска — по р. Лене.

В изложенном обозрении тюрем особенно обращают на себя внимание упомянутые три случая пожаров тюрем в недавнем времени. Все они произошли в тюрьмах деревянных, что и указывает прежде всего на опасность постройки этих зданий из дерева, а затем два пожара — в гг. Нижнеудинске и Киренске — совпадают с наибольшим скоплением там арестантов, впоследствии чего до крайней степени затруднялся надзор за тюрьмами и содержащимися в них арестантами для весьма недостаточного числа состоящих при тюрьмах надзирателей. Последнее явление составляет один из преобладающих недостатков во всех тюрьмах губернии и должен быть устранен в возможно ближайшем будущем.

Число этих надзирателей, будучи крайне малым само по себе, и в отношении к числу содержащихся в тюрьмах арестантов в особенности, еще более обращает внимание не в свою пользу от сравнения с некоторыми тюрьмами не только Европейских губерний, но и в Восточной и Западной Сибири».

О характере преступлений, за которые попадали в тюрьмы Восточной Сибири, говорят следующие цифры. В 1897 году в местах заключения Иркутской губернии было вновь прибывших ссыльных, осужденных:

за убийство и покушение на убийство — 172

разбой — 63

грабеж — 183

поджог — 47

конокрадство — 53

подделку денег — 21

святотатство — 31

кражи — 325

кражи шайкою и организацию шаек — 60

дурное поведение — 25

побеги из Сибири — 26

мошенничество — 2

вымогательство — 2

двоеженство — 3

растление и изнасилование — 127

покушение на увоз девицы — 6

подлог — 12

оскорбление власти — 9

побеги из военной службы — 23

побеги из-под стражи — 15

побои, истязания — 44

скрытые убийства — 4

лжесвидетельство — 2

лжедонос — 2

мужеложество — 1

беспорядки во время холеры — 7

распространение вредных слухов — 1

распространение ереси — 1

работорговлю — 1

бродяжничество — 99

Администрацией тюрем в течение уже нескольких лет принимались самые энергичные меры к возможному расширению арестантских работ. Заключенные Александровской центральной каторжной тюрьмы шили арестантскую одежду и обувь для всех мест заключения Иркутской губернии и Якутии. В мастерских Иркутского тюремного замка арестанты занимались портняжными, картонажными, столярными, кузнечными, переплетными и сапожными работами. Обитателей Балаганского и Нижнеудинского тюремных замков привлекали «возделывать огороды, и получаемые с них продукты вполне удовлетворяют собственные потребности поименованных замков».

Кроме того, арестантов использовали как наемную рабочую силу.

«В заводы: Иркутский и Устькутский солеваренные, находящиеся в ведении казны, и Николаевский железоделательный, перешедший во владение сперва потомственного почетного гражданина С. Мамонтова, а затем акционерной Ко, для воспособления вольнорабочему труду, отпускаются арестанты разных категорий из Александровской центральной каторжной тюрьмы.

Управление и снабжение арестантов, находящихся на означенных работах, установленными видами довольствия производится: в солеваренных заводах — согласно тюремному положению, а в Николаевском — на основании особой инструкции, утвержденной г. Иркутским Генерал-Губернатором, применительно правилам, указанным Его Высокопревосходительством, для работавших на постройке железной дороги арестантов.

Заработную плату на Николаевском заводе арестанты получают наравне с вольнонаемными рабочими, а на солеваренных — по усмотрению горного ведомства, при чем каких-либо отчислений из этой платы ни в пользу казны, ни в пользу тюрьмы нигде не делается, с целью повысить получаемую рабочими плату и увеличить таким путем с их стороны стремление к труду и посильному исправлению.

Все это вместе взятое, в отношении к Николаевскому заводу, дает надежду, что отправленные туда ссыльно-каторжные, по всем вероятиям, принесут заводу требуемую пользу; в то же время они, получив для себя верный и постоянный заработок в лучших условиях быта и жизни на заводе, а также в уповании на смягчение своей участи, будут иметь полную возможность и стремление исправиться и в будущем времени примкнут к числу мирных и трудящихся людей».

Среди осужденных Иркутской области проводится конкурс «Искусство за колючей проволокой имеет право на жизнь». Инициатор мероприятия — главк, спустивший на места бумагу — положение о конкурсе.

В мой кабинет заглядывает заместитель начальника отдела по воспитательной работе среди осужденных Юрий Михно.

— Александр Викторович, если есть желание посмотреть на работы, которые мы представим на выставку, то милости просим в наш кабинет — из колоний прислали первые картины и поделки. Очень интересные работы. Советую посмотреть, — и сделав паузу, добавил. — Кстати, как насчет журналистов?

— Каких журналистов?

— Ну… мы будем приглашать прессу? Освещать мероприятие…

Поднимаюсь на этаж выше, в отдел воспитательной работы. Начальник отдела Александр Плахотин задумчиво разглядывает окно, открывающее вид на крышу конференц-зала ГУИН. Вокруг, на столах, стульях и даже на полу громоздятся картины в массивных рамках. Увидев меня, хозяин кабинета оживляется.

— Вот смотри, Александр Викторович, какая большая работа предстоит жюри: из всех этих картин нужно выбрать три лучшие, которые отправятся на всероссийский конкурс в Рязань. Лично мне нравится вот этот пейзаж. Зимний лес, сугробы, поляна, на которой стоит одинокое дерево. И вдалеке — сам лес. Посмотри, какую тень отбрасывает это одинокое дерево — слишком большую, широкую тень, какой в природе не бывает. А ведь это, я думаю, аллегория: в этой картине осужденный показал свою собственную жизнь, свою судьбу, и то, что ожидает его впереди. Это дерево — он сам. Стоит-растет один на поляне — попал в колонию, где каждый сам за себя. Жирная тень — черная полоса его жизни. А что его ждет? Синее небо — смотри, сколько места оно занимает в картине: почти половину полотна.

— Синее небо? В каком смысле.

— В самом прямом. Ну ладно, не буду интриговать. Все гораздо проще, — еще раз глянув на картину, он обронил, — проще и сложнее одновременно. Я знаю, что дни человека, который написал эту картину, сочтены. Это осужденный из колонии-больницы для туберкулезников. Как мне позвонили и сказали, у него уже разлагаются легкие… он в палате смертников. Ему осталось жить всего несколько дней. Может быть, мы вот стоим, рассматриваем его картину, а он уже…

Я внимательно посмотрел на Плахотина, который никогда не отличался сентиментальностью.

— Смотри, сколько здесь картин, — продолжил он, — и по каждой из них можно узнать, за что сидит ее автор. Даже сколько осталось ему отсидеть — тоже можно узнать. Ну вот, например, болото с редким лесом, вдали — горы. Горы — это большой срок. Небо в тучах — значит, ничего хорошего этот осужденный от жизни уже не ждет. По крайней мере, в ближайшие годы.

— А что ты скажешь про эту картину?

— Про натюрморт? Виноград, бананы на фоне вазы. И длинные шторы, скрывающие окно. Гм… занятно. Занятно то, что эту картинку прислали из тулунской тюрьмы. А я на сто процентов уверен, что человек, отбывающий срок в тюрьме, будет думать о чем угодно, но только не о винограде. Возможно, он думает о еде. Хорошо, согласен. Но виноград — а здесь нарисована крупная, на полкартины гроздь — виноград-то — это не еда. Виноградом не наешься. Наешься другой, более приземленной пищей. Так что я полагаю, автор картины скорее срисовал ее откуда-то. А думает он на самом деле о чем-то другом.

Дверь, скрипнув в петлях, впустила в недра кабинета воспитательной работы очередного посетителя.

— Проходи, Генрих Иванович. Что у тебя там? Картина? Ты не первый сегодня, вон смотри, сколько нам за день принесли уже.

Посмотрев в мою сторону, Плахотин пояснил:

— Вот с третьей колонии человек приехал — тоже представляют на конкурс полотно, — и уже обращаясь к представителю колонии, он спросил. — Кто у вас там рисовал?

— У нас в колонии один художник…

— Этот, что ли… ну, я понял. Так он как у вас рисует — срисовывает откуда?

— У него слайды есть. С пейзажами.

— Понятно. Слушай, Генрих Иванович, очень хорошо, что ты к нам зашел. А я хотел тебя увидеть вот по какому поводу. Ты случайно не подскажешь: ваша колония недавно не посылала некоего осужденного Барабанова заготавливать в Красноярский край сельхозпродукты для колонии?

— Осужденного? На заготовку? Да нет, никого мы никуда не посылали.

— Я так и думал. Значит, не посылали?

— Конечно, нет. Мы еще не рехнулись, чтобы зэков на заготовки отправлять.

— А этот Барабанов… он, случайно, не бывший мэр. Какого-то города в Красноярском крае?

— Есть такой. Был мэром. Сидит за заказное убийство. А в чем вопрос-то?

— В том и вопрос, что вот передо мной на столе письмо из Красноярского края. Написал его… впрочем, послушай, вот что он пишет: «В ГУИН по Иркутской области. Хочу довести до вашего сведения, что на днях в наш город приезжал бывший мэр Барабанов, который отбывает наказание в одной из колоний Иркутской области. Встретив его на улице, я удивился и поинтересовался, как он здесь оказался и что делает в городе. На что Барабанов ответил, что он был делегирован сюда колонией и приехал решать вопросы обеспечения исправительного учреждения сельхозпродукцией, выращиваемой в нашем районе. Поэтому хочу спросить: как могло такое случиться, что заготовкой сельхозпродукции занимаются осужденные, такие как Барабанов. С каких это пор их так свободно выпускают за колючую проволоку, где они должны отбывать наказание до окончания срока? И еще хочу сообщить о том, что на самом деле Барабанов никакую заготовку сельхозпродуктов в нашем городе не проводил. А вместо этого он собрал здесь свою братву и стал решать вопрос: как быстрее ему выйти из колонии. Для этого они решили фальсифицировать справку о якобы тяжелом заболевании Барабанова, которую он увез в колонию. Прошу проверить все сообщенные мною факты. Полковник КГБ на пенсии Фоменко».

Закончив цитировать, майор Плахотин с улыбкой посмотрел на собеседника. В ответ последний развел руками.

— В свой город Барабанов ездил на законных основаниях. За примерное поведение заслужил отпуск. Но никак не на заготовку сельхозпродуктов он ездил.

— Ну, понятно… Приехал на родину, встретил на улице отставного полковника КГБ. Тот, видимо, еще старой закалки: почему да отчего, и дескать — тебе сидеть еще и сидеть. Сразу за ручку и бумагу, которые у него, наверное, всегда при себе. А тот возьми и ляпни: приехал, мол, на заготовки. Кхе-кхе… А вот другой вопрос, действительно, серьезный: какую такую справку он привез с собой?

— Ни о какой справке не слышал.

— Надо узнать, Генрих Иванович.

— Узнаю.

Еще раз окинув взглядом картины, я вышел из кабинета. Спускаясь на свой этаж, я вдруг вспомнил, где еще раньше слышал про этого Барабанова. С бывшим мэром встречался московский корреспондент журнала «Шпигель» Уве Клуссманн. Немецкий журналист прибыл в Иркутск на два дня — специально для посещения колонии № 3. В ней отбывают наказание только бывшие сотрудники госаппарата и силовых структур. До недавнего времени иркутская колония № 3 являлась в стране единственным исправительным учреждением, где отбывали свои сроки такие осужденные. В конце 1990‑х годов где-то на западе России создали еще три колонии для госслужащих, но все три — общего режима, куда отправляют за менее тяжкие преступления. Колония в Иркутске — строго режима. Сюда попадают на длительные срока.

Поэтому интерес представителей доморощенной и зарубежной прессы к иркутской колонии вполне объясним. В тот день Уве Клуссманн, пройдя кордон из стальных дверей, оказавшись наконец на территории исправительного учреждения, задал мне вопрос о Сухомлинском.

— Кто это такой?

На фасаде одного из корпусов крепился огромный плакат, поучавший осужденных, как надо жить, и подпись под текстом: «Сухомлинский».

— Дзержинского знаю, а вот Сухомлинского — нет, — развел руками немец.

— Это педагог, воспитатель.

Немецкий журналист вполне понятно говорит по-русски, поэтому общается без переводчика. Оглядевшись, он нашел новый плакат, заинтересовавший его.

— «Как стать настоящим человеком», — прочитал Уве, разглядывая с десяток пунктов-рекомендаций.

Достав блокнот, он пробормотал:

— Это очень интересно. Надо записать. Кстати, а кто автор уже этого плаката?

— Дейл Карнеги, — подхватил вопрос заместитель начальника колонии Александр Иванович Ильин.

— Кто-кто? — переспросил корреспондент.

— Карнеги. Дейл, — уже с паузой, опять ответил Ильин. — Знаете такого?

Поднявшись по крутой лестнице, мы зашли в библиотеку. За стойкой на выдаче книг стоял среднерослый осужденный в черной робе с нашитой на груди биркой.

— А что читают? — поинтересовался иностранец.

— Да что читают… про самих себя читают! «Записки из мертвого дома» — вот что читают, — опять отозвался Ильин.

Выйдя из библиотеки, зашли в молельную комнату, потом в один из отрядов, затем — в столовую.

Когда «экскурсия» по недрам исправительного заведения подошла к концу, начальник колонии Валентин Иванович Степанченко распорядился привести кого-нибудь из осужденных.

— Разговаривать с ними будете? Как живут здесь, нет ли жалоб у них?

Журналист кивнул головой.

— Ну, хорошо, тогда ты, — и полковник обратился к стоявшему рядом сотруднику, — приведи… гм, знаешь кого приведи… там у нас два бывших мэра сидят — их веди, и еще одного приведи…

Полковник назвал фамилию.

Спустя пять минут в тесное помещение зашли трое осужденных. Сели на скамью, напротив — журналист.

— Можно я вас расспрошу, — начинает Уве, — вот вы, например, как сюда попали?

Сидящий по левую руку от журналиста осужденный нехотя отвечает:

— За утечку информации.

— А где вы работали?

— В ФАПСИ.

— Это федеральное агентство правительственной связи? Правильно я понял? Вы там работали?

— Да, именно там.

— А куда утекала информация?

— В БНД.

— В БНД? В разведслужбу эФ-эР-Гэ?

— Совершенно верно.

Ошалев от того, что перед ним сидит немецкий шпион, корреспондент «Шпигеля» решается произнести то, о чем он думает в этот момент, вслух:

— Значит, вы — немецкий шпион!

— По приговору суда — да.

Уве Клуссманн переводит дух, собираясь с мыслями. Для немецкого журналиста встретить в русской колонии немецкого шпиона — настоящая удача.

— А вы по национальности… кто? — продолжает интервью корреспондент.

— Русский.

— А в Германии бывали?

— Я родился там.

— О, неужели?

— Да, я жил в Германии. До девяти лет. Вместе с родителями.

— А с какого вы года рождения?

— Сорок девятого.

— Ваш отец был военный?

— Да.

— И проходил службу в Германии?

— Совершенно верно.

— А потом…

— Потом мы уехали в Россию — тогда еще Советский Союз.

Записывая ответы собеседника в блокнот, журналист не удерживается от комментария:

— Девять лет — это много. И у вас, конечно, остались хорошие воспоминания о Германии? Да? У вас там были друзья?

— Ну, как вам сказать. Я уже ничего не помню о том периоде. Давно это было.

— А немецкий язык вы знаете?

— Знал раньше. Но тоже уже не помню.

— А сейчас, когда вы находитесь в колонии, и осуждены за передачу данных германским спецслужбам, Германия вам как-то и чем-то помогает?

— Нет, не помогает. Ну, если бы я действительно работал на германскую разведку, то полагаю, что ваша страна сейчас бы обо мне не забыла.

Второй из троих осужденных, вызванных на интервью, оказался более разговорчивым.

— Записывайте, — сказал он, — мне скрывать нечего. Я занимал должность мэра в одном из городов Сибири. И вместе со своими помощниками вскрыл большие нарушения, которые происходили в нашем городе. Несколько фирм незаконным путем приватизировали почти все промышленные предприятия в городе. Нажили на этом огромные состояния. Я обратился в прокуратуру города, но прокурор спустил мою инициативу на тормозах. Попросту он отказался заниматься этим делом. Я написал в Генеральную прокуратуру, которая взяла под защиту прокурора города и тоже отказалась давать ход делу. А потом меня обвинили…

— В чем обвинили?

— Мне скрывать нечего, я этой взятки не получал…

— Это интересно, — пробормотал Уве, и посмотрел на третьего осужденного. — А вы за что сидите?

— За обвинение в заказном убийстве.

— Кого убили? Если можно узнать, — добавил журналист.

— Я не хочу об этом говорить.

— А где работали?

— Я был мэром в Красноярском крае.

— И на сколько лет вас осудили?

— На двенадцать.

— А чем вы занимаетесь в колонии? Вы где-нибудь здесь работаете?

— Работаю. В тарном цехе.

— В какой должности?

— По рабочей специальности. А вообще я больше не хотел бы ни о чем разговаривать. Все здесь нормально. Кормят хорошо, работу предоставляют. Что еще нужно? Поскорее отбыть срок и вернуться домой.

— А как это можно — поскорее?

— Ну, хорошо вести себя, не нарушать дисциплину, и тогда тебя смогут перевести на условно-досрочное освобождение.

…Выходим из зоны. Гремят тяжелые двери, оббивающие металлические косяки. Где-то лают собаки.

Начальник колонии Валентин Иванович Степанченко приглашает в свой кабинет. Снимает с телефонного аппарата трубку и командует невидимому абоненту:

— Отправляй его в мой кабинет.

Через несколько минут в дверях появляется человек в робе.

— Вызывали, гражданин полковник?

— Вызывал. Вот из Москвы приехал корреспондент журнала «Шпигель», если хочешь, можешь с ним пообщаться. Можешь на что-нибудь пожаловаться… если желаешь.

— Ни на что не буду жаловаться, все устраивает.

Валентин Иванович с удивлением смотрит на осужденного.

— Я Уве Клуссманн, журнал «Шпигель», московское бюро, — говорит корреспондент, — вас можно расспросить? Можно вас сфотографировать? Я буду писать статью об этой колонии.

— Фотографировать? Ни в коем случае!

— Почему?

— Меня в Москве многие знают…

— А можно спросить вашу фамилию?

— Да не скажу! Ни за что на свете.

— Статья выйдет в журнале «Шпигель». Это немецкий журнал… его в Москве не читают.

— «Шпигель»? Да очень хорошо читают… мои бывшие коллеги.

— Ваши коллеги? А где вы работали?

— В КГБ, сейчас это ФСБ.

— И в КГБ читают «Шпигель»?

— О, еще как читают! Там все читают!

— А можно вас еще спросить: вы кем там работали?

— Послушайте, что вы мне все вопросы задаете? У вас там, наверное, где-то микрофон спрятан. Да?

— Нет, нет. Никакого микрофона. Я спрашиваю вас просто так.

— Как — нет микрофона? Уж меня-то вы не обманывайте. Я двадцать лет в КГБ проработал, знаю, как это делается.

— А сейчас прочему вы здесь?

— Как — почему? По приговору. Осужден на четыре года. Сейчас перевелся на условно-досрочное освобождение — в колонию-поселение. Интервью не хочу давать принципиально: у меня в Москве много знакомых, прочитают, увидят, пойдут слухи, сплетни. А зачем мне это? Потому что после освобождения я рассчитываю вернуться на свою работу.

Журналист оглянулся на полковника Степанченко.

— Поселение находится при нашей колонии, — пояснил Валентин Иванович.

Когда осужденный вышел из кабинета, полковник добавил:

— Сидит за взятку. Занимал в ФСБ крупную должность.

— Он говорит, что хочет вернуться на свою должность? А сможет он это сделать?

— Не знаю. Но раз так говорит, значит, на что-то рассчитывает.

Уже на улице, когда мы вышли за пределы двора, примыкающего к штабному зданию, Уве поделился первыми впечатлениями:

— Я уже знаю, как начну свою статью. Начну с рассказа о том парне, который работал на немецкую разведку. Интересный случай! Так и напишу: «Он родился в Германии, а теперь сидит в русской тюрьме!» Думаю, он действительно сотрудничал… что-то у него такое было с ними. Они ведь тоже психологи: ищут тех, кто бывал в Германии, оставил о ней приятные воспоминания…

На какой-то момент смолкнув, он вдруг всплеснул руками:

— А скажите, это вы специально подстроили: немецкий журналист берет интервью у немецкого шпиона. Ха-ха, это очень забавно!

Прощаясь, Уве обещал выслать номер журнала, в котором будет напечатана статья о колонии.

Спустя месяц в моем кабинете раздался телефонный звонок, напомнивший о той «экскурсии» по зоне.

— Алло? Это Александр Викторович? Вас беспокоит корреспондент швейцарской газеты «Вельтвохе» Штефан Хилле. Я и мой фотограф Александра Штарк хотели бы посетить исправительную колонию номер три.

— Для этого нужно разрешение нашего главка.

— Такое разрешение есть. Я обращался в Москве в ГУИН, и мне подтвердили, что я могу посетить вашу колонию.

Обычно представитель главка заранее звонит мне, сообщая о грядущих визитах иностранных журналистов. Свои слова он подтверждает бумагой, которую отправляет факсом. Там четко и ясно указывается, кто и зачем обращался в главк, тут же резолюция начальства на обращение, и если вопрос решен положительно, то оговаривается срок предстоящего посещения.

Однако в последнее время никакой бумаги из Москвы не поступало. Хотя могло оказаться и так, что она затерялась где-нибудь в недрах служебных кабинетов. На всякий случай я поинтересовался у телефонного собеседника:

— Вы когда хотите прилететь в Иркутск?

— Мы уже прилетели.

Возникла пауза — с моей, конечно, стороны. Сразу двое иностранных журналистов, свалившихся как снег на голову, желающих побывать в колонии строгого режима для бывших госслужащих, отбывающих наказание за крупные взятки, шпионаж, заказные убийства — это для Главного управления исполнения наказаний в далеком Иркутске является чрезвычайным происшествием. Надо было что-то предпринимать, и я взял инициативу в свои руки.

— Хорошо, приезжайте к нам, в Управление, — назвав адрес, я поинтересовался. — А почему у вас интерес именно к третьей колонии?

— Я сейчас объясню. Недавно в Москве я разговаривал с коллегой-журналистом из журнала «Шпигель» Уве Клуссманном — вы его тоже знаете — так он очень интересно рассказывал про вашу колонию. На Западе таких колоний — для бывших госслужащих — нет. Поэтому я хочу написать об этом для своей газеты.

— Хорошо, приезжайте.

Тем временем начинаю выяснять судьбу пропавшей бумаги. Звоню в Москву, в центр общественных связей ГУИН. Выясняется, что действительно, еще в прошлый четверг они направили в Иркутск факсом бумагу-разрешение.

— А на чье имя? — интересуюсь.

— На имя начальника вашего Управления, генерала Гроника.

Немного поразмыслив, предлагаю:

— А вы могли бы ее продублировать? На мое имя.

Через десять минут с узла связи мне приносят листок бумаги с коротким текстом: «Начальнику пресс-службы Наумову Александру Викторовичу. Руководство главка не возражает против оказания содействия в установленном законом порядке корреспонденту швейцарской газеты… Москва. Б. Бронная, 23. Заместитель начальника ГУИН Минюста России…»

…По колонии нас сопровождает Александр Иванович Ильин. Маршрут прежний: молельная комната, помещение отряда, школа, клуб. После «экскурсии» — интервью с осужденными.

Крепкого телосложения интервьюируемый отвечает на вопросы односложными фразами.

— Я работал прокурором, отдал надзорной службе двадцать три года своей жизни.

— А за что попали в зону?

— За взятку.

— Сколько взяли?

— Взял десять лет строгого режима.

Перестав делать записи в своем блокноте, Штефан растерянно смотрит на собеседника:

— Я не понял, э-э… простите, сколько вы взяли?

— Деньги мне подсунули — сделали так, будто я хотел их взять. Потом пригласили «свидетелей», которые указали на меня, дескать, я взял. А потом меня осудили по нашим несовершенным законам. Поверили свидетельским показаниям, хотя сама система доказательств не выдерживала никакой критики. Ну представьте себе, что не было ни видео, ни фотоматериалов.

— А кто вам подсунул деньги?

— Как — кто? ФСБ! Я стал жертвой их интриг.

— Зачем они это сделали?

— Рассказывать подробности долго. Скажу только, что до своей провокации они пытались оказывать на меня давление.

— Это правда?

— Конечно, правда. И за полгода до предъявления мне обвинения я уже знал, на сколько лет меня посадят. Так меня запугивали.

— Понятно, — обронил интервьюирующий. — Спасибо за ответы.

— Можно идти?

Штефан посмотрел на Ильина.

— Можно, можно, — махнул рукой Александр Иванович. — И скажи там, чтобы следующий сюда заходил.

Следующим оказался бывший заместитель прокурора войсковой части.

— Приговорили меня к восьми годам лишения свободы. Но вину за собой не чувствую, потому что мою вину доказали с точки зрения формальной, но не истинной. Суть моего действа, повлекшего такое наказание, следующая. У меня был друг… друг детства, он — директор строительной фирмы. Попросил меня оказать посредничество в поиске подрядчиков на строительство. Я нашел заказчиков, за что мне, как посреднику, полагалось десять процентов от суммы, на которую составлялся договор. Но меня вдруг обвинили в вымогательстве.

— А вы куда-нибудь жаловались? В высшие судебные инстанции.

— Нет, не жаловался никуда, и не собираюсь жаловаться. Просто я знаю, что это бесполезно. Я очень хорошо знаю, как работает эта система. Сам работал в ней. И если тот или иной человек уже попал под… наверное, правильнее будет сказать — под жернова правосудия, то у него нет никаких шансов реабилитироваться. Представляете, в какой ситуации я сейчас оказался? Двадцать лет я сам садил людей. А теперь оказался в шкуре тех, кого своей рукой отправлял за решетку. И вот что хочу сказать по этому поводу… У нас, в нашей стране, не отработан судебный механизм. Ведь что такое лишение свободы? Это лишение свободы тех, кто опасен для общества, кто закоренелый преступник. А если человек уже прочувствовал свою вину? Если он раскаялся еще тогда, когда велось следствие, и он находился в СИЗО. Вот по моему делу следствие шло четыре года. Это не месяц, не два, а целых четыре года! А вы знаете, что происходит в российских СИЗО!? Какая там обстановка, атмосфера, какие там, гм… ну, что ли, неуставные отношения между задержанными. Это самый настоящий адов круг — русские СИЗО! И многие из тех, кто проходит этот круг, уже впоследствии не встанут на путь преступления, зарекаются спорить с законом. А их — в зону! Зачем, почему? Они уже не представляют такой угрозы для общества… Или взять такой пример: как проходят у нас суды. Меня сначала оправдали — на первом суде, где мой друг подтвердил, что я — посредник. Его слова были записаны на видеопленку. А потом он вдруг резко изменил показания. Началось новое расследование, состоялся новый суд. Меня обвинили в вымогательстве. Я говорю судье: дескать, есть видеопленка, покажите ее. А судья отвечает: «Не хочу». Как? Почему? Потому! Не хочет, и все тут. Куда тут жаловаться? Я вам так скажу: вся практика работы правоохранительных органов в нашей стране требует критической оценки. Скажем, деятельность следователя оценивают по тому, чем больше уголовных дел он отправит в суд. Если меньше — значит, он не получит премию. А уж если по его делу будет вынесен оправдательный приговор — это уже настоящее ЧП. Представьте такого судью… он уже должен писать объяснительную, почему выпустил на свободу человека. Его имя склоняют в инстанциях, указывают и показывают, что он должен делать и чего нельзя допускать, словом, воспитывают его на свой лад… Обо всем этом я знаю по собственной практике работы в системе правоохранительных органов. После подобной массированной атаки на следователя, вынесшего оправдательный приговор, он в следующий раз сделает все, чтобы очередного обвиняемого обязательно осудить. Поставим вопрос шире: для чего, вы думаете, повсеместно создаются следственные отделы — при самых разных структурах: ФСБ, УВД, таможенном управлении, налоговой полиции… Да чтобы оказывать давление на людей! Захотели — открыли уголовное дело, вскрыли какое-то нарушение, а захотели — наоборот, закрыли дело, а вместе с ним и глаза на вскрытое нарушение. А делается это так: дают указание следователю — что скажут, то и сделает. Так же происходит в прокуратуре. Никакой независимости прокуроров нет. Это я вам точно говорю… Заводят уголовные дела, чтобы заставить обвиняемого откупиться.

Фотограф Александра Штарк со скучающим видом разглядывает осужденного. По-русски она понимает хуже, чем ее спутник Штефан. Посмотрев на Ильина, она произносит фразу, растягивая ее на отдельные слова:

— Может быть… я… пройтись… по территория… эта колония… А? Мне надо… фотографировать… эта колония.

Александр Иванович охотно поднимается с места, собираясь сопровождать иностранку. Мы со Штефаном остаемся. Выходя из кабинета, Ильин напутствует бывшего прокурорского работника:

— Закончишь рассказывать — зови других осужденных: они в коридоре.

Журналист едва успевает делать пометки в блокноте.

— Это любопытно, — говорит он, когда второй осужденный вышел.

В помещение заходит рослый мужчина в робе. Присев на стул, охотно дает интервью. Осужден на четыре года за взятку и вымогательство. Занимал должность начальника кафедры филиала института МВД в одном из областных центров.

— Справедливости у нас ноль целых и три десятых процента, — возмущается он. — Я помог поступить абитуриенту. И хотя они поступают к нам, но учатся потом в Москве. Конкурс на учебу — бешеный. Ну и вот, обращается ко мне одна мамаша, дескать, помогите поступить сыну. Я звоню в Москву, кому надо объясняю ситуацию, он говорит: такса такая-то. Я потом называю сумму мамаше, беру деньги, часть оставляю себе, а все остальное пересылаю в Москву. Сына ее принимают, а меня вдруг обвиняют в вымогательстве. Но послушайте, зачем мне было вымогать? У меня каждый год — очередь желающих поступить. Они сами предлагают деньги. Словом, я признал только факт получения взятки в размере одной тысячи семисот долларов США. Но я же не вымогал. Я так и сказал: у меня в очереди стоят, чтобы дать взятку! А с той женщиной у нас был уговор на две тысячи долларов. Она еще должна была донести мне триста долларов. Но вместо этого написала заявление в ФСБ. Кстати, тоже вопрос: почему именно в ФСБ, а не в милицию. Наверное, у нее там, в ФСБ, были знакомые. Надоумили, посоветовали. И главное, что ее сын теперь учится — с моей помощью, а сам я теперь — в тюрьме. Где справедливость? Пожалела она, что ли, еще триста долларов.

— Спасибо, — говорит Штефан, намекая на то, что больше спрашивать не о чем.

Бывший педагог, шурша робой, выходит в коридор.

— Я думаю, хватит с ними беседовать, — резюмирует представитель газеты «Вельтвохе». — Слишком много информации. Для статьи достаточно.

— Ну достаточно так достаточно, — соглашаюсь я. — Сейчас пойдем.

В тот же момент в дверь кто-то стучит, потом в проеме показывается пожилой человек в спортивном костюме. Очередной осужденный похож на отдыхающего из пансионата для престарелых. Беспричинно улыбаясь, старик спрашивает, здесь ли находится корреспондент. Штефан растерянно кивает головой.

— А мне сказали, что я должен к вам зайти, — поясняет старик. — Что вы хотели бы от меня услышать?

Журналист тяжело вздыхает. Слушать истории, похожие одна на другую, — тяжелое занятие.

— Вы за что попали в колонию?

— За убийство.

— А кого убили?

— Человека.

Старик все так же беспричинно улыбается — какой-то блаженной улыбкой.

— Убил приятеля моей дочери. Он ходил к ней — какой-то такой неприятный, грязный тип. Однажды он побил меня. А со мной еще жили внуки — это дети моей старшей дочери. Им он тоже не нравился. Один раз он пришел опять, и меня внуки спрашивают: «Деда, что делать?» Ну что делать, я взял ружье, пошел в коридор и сказал ему: «Уходи». А он не уходит. Идет на меня, ухмыляется. Стреляю в пол, потом — в потолок. Одна пуля рикошетом попала ему прямо в лоб. Все — убил. Вот так я в свои семьдесят лет попал в колонию. А до этого верой и правдой много лет служил в правоохранительных органах. Дослужился до должности заместителя начальника УВД. В звании полковника ушел на пенсию.

Сплетя пальцы узловатых рук, не переставая улыбаться, он спросил журналиста:

— Что вас еще интересует?

— О, конечно. Чем вы занимаетесь в колонии?

— Отдыхаю. На три года.

Колонию журналист покидал под впечатлением от услышанных историй.

Спустя неделю — новый повод посетить колонию № 3. В ГУИН обратилась телекомпания «АС Байкал ТВ». Корреспондент программы «Утренний коктейль» Галина Идрисова хочет сделать репортаж о творчестве осужденного, чья картина заняла первое место на втором этапе смотра-конкурса «Искусство за колючей проволокой имеет право на жизнь». Осужденный отбывает наказание в колонии № 3.

В левом верхнем углу фирменного бланка телестудии — резолюция руководства ГУИН: «т. Наумов. Организуйте в соответствии с законодательством».

Сажусь за телефон. Звоню сначала в колонию, затем — на телестудию. День и время выезда согласованы.

В колонии нас встречает Александр Иванович Ильин. Галя приехала с оператором Виктором Белевичем. Вчетвером идем в «студию» — помещение, где работает художник. Самодельный подрамник, недописанные полотна, эскизы. Маяк на берегу. Волны, заливающие сушу. Зимний пейзаж: снежная пустыня, и красное солнце, проглядывающее сквозь тучи. Черновой набросок лесного пейзажа: водопад, зелень, вдалеке — горы.

Галя почти полчаса пытается разговорить художника. Последний отвечает нехотя. Возможно, ему просто не о чем говорить.

Ильин замечает это. Назвав художника по фамилии, он роняет:

— Ну, ты не говори односложно, ты пофилософствуй.

Я отзываю Александра Ивановича в сторону и спрашиваю про художника — кто он такой.

— Алкаш. Сидит за убийство. А вообще бывший милиционер.

— И что рисует?

— Да все подряд. Ведь психология у зэков какая: его спросишь — «Можешь нарисовать картину?», он всегда ответит: «Да в любое время». Все готовы рисовать, но не все умеют, — он кивнул на художника. — У этого еще что-то получается. Но тоже нужен глаз да глаз за этими… художниками. У нас, правда, таких случаев не было, но мне рассказывали, как бывает в других колониях. В одной колонии начальник попросил осужденного нарисовать какую-нибудь картину, которую он мог бы повесить у себя в кабинете. Понятное дело, нужно было что-нибудь на классическую тему. И вот зэк нарисовал копию картины о запорожцах, которые пишут письмо турецкому султану. Начальник потом повесил ее на видное место. Неделю она висела в его кабинете, пока кто-то из посетителей не углядел: лицо одного из запорожцев было точь-в-точь лицо начальника колонии. Ха-ха, остроумно… Как представлю эту картину, так улыбнусь: начальник колонии пишет письмо турецкому султану.

Галя по-прежнему пытается разговорить художника, а Виктор Белевич — снять удачный кадр. Для сюжета нужно, чтобы художник разговорился, сидя за красками, с кистью в руке, перед эскизом будущей картины.

— Да не могу я так сидеть, — говорит тот. — Если рисовать, то нужно по-настоящему. А что просто так держать кисть.

— Так вы рисуйте что-нибудь, — убеждает журналистка.

— Ну как… что-нибудь. Мне нужно четко представлять, что я хочу нарисовать.

— Вот и представьте.

— Ладно, давайте я вас нарисую.

— Меня?

— Да.

Александр Иванович с бесстрастным лицом наблюдает за происходящим. Спустя какое-то время он оборачивается ко мне и произносит:

— Им нельзя ни в чем доверять. Я про осужденных. Делают одно, думают — другое. Тут я как-то раз заходил в ваш ГУИН. В одном из кабинетов увидел картину, нарисованную по заказу. Висит на стене. Лето на ней, синее небо, поляна. Зелень вокруг, и в центре — коза. Картину нарисовал осужденный. Спрашиваю у хозяина кабинета: «Ну и что на этой картине изображено?» — «Как что? Пейзаж. На лугу пасется козленок». Тогда отвечаю ему: «Это не козленок, а козел. И этот козел — ты». Потому что если зэк пишет картину по заказу, он обязательно нарисует и того, кто заказал картину. А уж в каком образе — это третье дело.

Начиная с 1904 года арестантов иркутских тюрем стали задействовать на Бодайбинских золотых приисках. Еще 26 сентября 1903 года управляющий промыслами сообщал письмом в правление Лензото: «В рабочих здесь ощущается большой недостаток; если не пойдут сами, придется часть их нанять в Иркутске…» 15 января 1904 года правление Лензото отправило на имя управляющего шифрованную телеграмму: «Ввиду хронически повторяющегося недостатка рабочих возможности случае войны призыва запасных ходатайствуем тюремном ведомстве об уделении нам до 600 каторжных… Если 600 недостаточно, сколько сочтете нужным просить». Через три дня в правление поступила ответная телеграмма: «Присылку каторжных можно увеличить до 800. Просите, чтобы слабых не присылали».

К началу июня переговоры между правлением Лензото и тюремными чинами были завершены. Стороны договорились, что уже в сентябре на прииски прибудут «до ста пятидесяти отборных каторжных», правда, с одним условием: к тому времени на промыслах должны будут построить карцерные помещения установленного образца.

8 июня 1904 года управляющий промыслами получил очередную телеграмму: «Предлагает тюремное ведомство 660 каторжных следующих главных основаниях: все расходы содержанию надзора ведомство принимает себя, также провоз до Жигаловой и продовольствие всем пути, только самый провоз Жигаловой до приисков счет Лензото. Лензото обязывается производить каторжным заработную плату размере девяти десятых общей таксы, подъемное золото общем основании, продавать ведомству провизию по таксе для рабочих».

Заинтересованность тюремного ведомства к отправке на прииски заключенных объяснялась существовавшей в течение многих лет переполненностью мест заключения Иркутской губернии. Фактически на приисках открывалась новая тюрьма с минимальными затратами для пенитенциарного ведомства. Лензото обязывалось за свой счет «приспособить имеющиеся казармы, приставляя решетки окнам, приделывая номерам более прочные двери».

Однако вернемся в конец ХIХ века. Переполненность тюрем, сыгравшая роковую роль при случившихся сразу в трех тюрьмах пожарах, была для Иркутской губернии настоящей проблемой. Перелимит арестантов порождал эпидемические болезни, нередко неся угрозу и свободному населению. Исследователь тюремного прошлого С.В. Колосок приводит следующие данные. В отчете Главного Тюремного Управления за период с 16 июня 1880 года по 1 января 1882 года указывается, что переполнение тюрем в этот период по отношению к действительному количеству тюремных мест составляло 24 %. И позднее, в отчете Иркутского генерал-губернатора за 1906–1907 годы подчеркивалось, что при наличии 2961 штатного места, в 1907 году в тюрьмах содержалось 5282 арестанта, т. е. более на 78 %. Причем, за 10 лет с 1897 до 1906 годы число штатных мест практически не увеличилось. Так, по ведомости о числе арестантов, содержащихся в тюрьмах Иркутской губернии, с подразделением их на категории указано: общее количество мест — 2764, в том числе Иркутский тюремный замок — 700, Киренский — 75, Балаганский — 80, Нижнеудинский — 225, Александровская центральная каторжная тюрьма — 1000, Александровская пересыльная тюрьма — 684. По материалам отделения Иркутского губернского управления на 28 августа 1910 года тюрьмы переполнены в 3 раза («в тюрьмах, построенных на 80 человек содержится 250 арестованных»).

В Государственном архиве Иркутской области имеется целый корпус документов, книг и журналов Иркутского губернского тюремного комитета, в которых помещены ежемесячные типовые отчеты смотрителей всех тюремных замков, где мы находим сведения по продовольственному снабжению, здоровью, содержанию, лечению больных, и погребении умерших арестантов. Документы свидетельствуют, что среди болезней арестантов были распространены туберкулез, цинга, тиф и сифилис. Так, только по Бодайбинской тюрьме число заболевших цингой с апреля по июнь 1910 увеличилось с 7 до 35 арестантов, что является красноречивым свидетельством низкого качества питания заключенных. В этом же году, на заседании отделения Иркутского губернского управления, рассматривались мероприятия в тюрьмах губернии, направленные против туберкулеза. По результатам заседания было принято решение признать невозможным восстановить в должной степени санитарное состояние тюремных помещений и размещение чахоточных.

Исключение составлял лишь Александровский централ, где в 1890 году на расстоянии версты от главного здания тюрьмы была выстроена больница, которая предназначалась для обслуживания больных Александровского централа, Александровской пересыльной тюрьмы, Александровской местной команды и конвойной команды. К 1909 году был создан своеобразный больничный поселок из 7 бараков на 130 коек. Бараки были одноэтажные и содержались в хорошем состоянии, отопление осуществлялось голландскими печами, а освещение — керосиновыми лампами. В больничный комплекс входила и аптека, располагавшаяся в отдельном флигеле. Вблизи аптеки находился родильный приют, устроенный в особом доме и существовавший на благотворительные средства. Услугами этого приюта пользовались бесплатно члены семей как служащих, так и арестантов.

В архиве имеются циркуляры Главного Тюремного Управления, касающиеся гигиены и санитарии в тюрьмах. Так, 2 мая 1880 года был подписан циркуляр, в котором обращалось внимание губернаторов на практику пересылки из тюрьмы в тюрьму тяжело больных арестантов, которые вследствие этого умирают, и на отделение заразных больных от здоровых в местах лишения свободы. В 1886 году на содержание и пользование больных арестантов в Иркутске было отпущено 34238 руб. 16 коп., Нижнеудинске — 16000 руб., Киренске — 2500 руб., Балаганске — 2100 руб. Однако выделенных средств было явно недостаточно. Санитарная часть в местах лишения свободы в Иркутской губернии, как и в империи в целом находилась в неудовлетворительном состоянии, что было связано с переполнением тюрем, плохим их устройством, низкокалорийным питанием и отсутствием правильной организации медицинской помощи. Поэтому не случайно, что Центральное управление местами лишения свободы сводило свои заботы о поддержании здоровья заключенных к распоряжениям и циркулярам, имевших форму советов и пожеланий.

Наряду с переполнением тюрем существовала еще более острая проблема, связанная с состоянием зданий и помещений, условиями содержания заключенных. В обзоре по Иркутской губернии за 1895 год генерал-губернатор указывает, что «тюремные замки: в Иркутске — каменный, в Нижнеудинске, Балаганске, Киренске — деревянные. Размеры их не соответствуют действительным потребностям, особенно в Иркутске, где осенью и весной, по причине разлива рек и ледохода, приходится задерживать несколько партий арестантов. От скученности же и тесноты в арестантских помещениях развиваются разные болезни, сопровождающиеся значительной смертностью». В информационных справках, по результатам инспектирования, отчетах губернского Попечительного о тюрьмах комитета специально выделяется эта проблема, как одна из наиболее злободневных, требующих незамедлительного решения. В отчете Иркутского генерал-губернатора за 1906–1907 годы указывалось, что «неудовлетворительное положение тюрем осложняется еще и тем, что большинство тюремных зданий пришло в совершенную ветхость и не пригодно для правильного содержания в них арестантов. Возбужденные Иркутским и Енисейским губернаторами ходатайства о постройках новых тюремных зданий, хотя и были одобрены Главным Тюремным Управлением, не получили окончательного разрешения, ввиду недостатка денежных средств».

Главное Тюремное Управление, признавая необходимость и настоятельную потребность в переустройстве, расширении и улучшении тюремных зданий во всех местностях России, обращало внимание правительства на отсутствие средств для проведения этой работы. Но выделяемые средства далеко не покрывали заявленных требований. Так, в инструкции за № 10977 от 1 апреля 1911 года Главное Тюремное Управление признало возможным отпустить по тюремной смете 1911 года 5000 рублей на удовлетворение расходов по ремонту тюремных зданий в Иркутской губернии. Однако по расчетам тюрем требовалось сумма в несколько раз превосходящая отпущенной сметы (всего на ремонт тюремных зданий Иркутской губернии требовалось 16648 руб. 66 коп.) В отчете Иркутского генерал-губернатора 1906–1907 годов указывается, что только «Александровская центральная и пересыльная тюрьмы поставлены удовлетворительно и, в общем, отвечают своему назначению». При этом обе тюрьмы расширяются на 1200 мест, развивается производительный труд, которым занято свыше 30 % общего числа заключенных.

Каторжные тюрьмы пользовались большим вниманием властей, что было обусловлено в первую очередь составом преступлений, требовавших более длительной изоляции от общества. В отчете иркутского генерал-губернатора Селиванова давался емкий анализ места и роли каторги в пенитенциарной системе, в результате чего он пришел к выводу о том, что «современное положение каторги, явившееся результатом ея почти четырехсотняго существования» не содержало «ни целесообразнаго наказания, ни исправления преступника». В этом он смог убедиться после личного ознакомления с Нерчинской каторгой. В связи с чем генерал-губернатор ходатайствовал и предлагал план «об устройстве каторжной колонии на острове Ольхон, самом значительном из островов на озере Байкал». Однако в отчете его преемника за 1910–1911 годы указывалось, что «расходы казны по содержанию и охране таких колоний, в частности Ольхонской, по естественным своим условиям невозможны для сколько-нибудь производительнаго применения сил таких подневольных колонистов».

Важным направлением деятельности тюремного отделения являлось наблюдение за этапными помещениями на главном пересыльном московском и прочих трактах Иркутской губернии. Из отчета иркутского губернского тюремного инспектора за 1897 год следует, что этапные помещения постоянно ремонтировались и снабжались «материалами отопления и освещения». Кроме того, отделение осуществляло распределение средств для ведения тюремного хозяйства. Весь кредит, находившийся в ведении тюремного отделения, составлял 350 рублей в год. Пристальное внимание к этапным помещениям обуславливалась тем, что «прием арестантских партий и формирование их к отправке, по одному разу в каждую неделю по трактам: московскому, якутскому, заангарскому и в две недели — по амурскому. Кроме того, формирование и отправление до 3‑х партий в летнее время, каждая до 300 человек, для отправления таковых из Александровской пересыльной тюрьмы сухопутно до с. Качугскаго, а оттуда сплавом по р. Лене в Киренский округ Иркутской губернии и Якутскую область; заготовление на следующих в партиях арестантов необходимых документов, снабжение их одеждой и обувью — также возложено на обязанность чинов Тюремного Отделения». Однако реальная картина была весьма далека от идеала.

В округах Иркутской губернии имелось еще 30 арестантских помещений для подследственных, которые находились при волостных и инородческих управах. Как правило, это были неприспособленные помещения — амбары, сараи и т. д. Об их состоянии мы не находим необходимых сведений, хотя, если исходить из финансового положения управ, можно предположить, что они мало соответствовали своему назначению.

Тюремный быт и состояние здоровья арестантов — одна из наиболее острых проблем, решение которой требовало принятия неотложных мер. При этом наиболее важным условием обеспечения сохранения здоровья заключенных являлась организация их питания. Этот вопрос в течение долгого времени решался исключительно местными тюремными властями, что обуславливалось общей политикой правительства, проводившего жесткую линию по экономии расходов на содержание заключенных. Достаточно отметить, что в 80‑х годах XIX века, после начала реализации тюремной реформы, бюджетные ассигнование на продовольствие по тюремному ведомству были уменьшены на 11 процентов, а сумма, запрошенная на изготовление одежды — на 12 процентов. Общий порядок снабжения продовольствием арестантов был установлен в 1886 году министром внутренних дел из расчета по 10 копеек на арестанта. В целом на продовольствие арестантов в 1886 году было отпущено: для находившихся в Иркутском тюремном замке 23905 рублей, в Нижнеудинском — 23000 рублей, в Киренском — 4000 рублей и Балаганском — 4500 рублей. Более поздними Уставами о содержащихся под стражей 1908 года, а в мае 1912 года циркуляром Главного Тюремного Управления были определены новые суточные нормы питания на человека. Расходы по пищевому довольствию арестантов относились на счет казенных ассигнований. Устанавливалась единообразная пищевая табель для арестантов с учетом содержания белков, жиров и углеводов. Местной администрации разрешалось разнообразить рацион арестантов, но в пределах сумм, предусмотренных «пищевою табелью». Питание арестантов, находившихся на работах, производилось усиленное. Причем, усиленный паек выдавался не только в рабочие, но и в воскресные и праздничные дни при условии, что таковых не более одного в неделю. Если их было более одного в неделю, то пища отпускалась в размере обыкновенного пайка, установленного для ссыльнокаторжных. При усиленном пайке горячая пища отпускалась два раза в день (обед и ужин), а при обыкновенном — один раз (обед). Кроме того, два раза в день арестанты получали чай.

Одеждой и бельем ссыльнокаторжные снабжались согласно установленной табели. Для находившихся на работах приобреталась специальная готовая одежда или же она производилась в тюремных мастерских с отнесением на счет заработной платы арестантов. При этом никак не учитывались условия работы. И потому казенная одежда и особенно обувь не выдерживали установленных сроков.

Особенно сложные для пенитенциарных органов времена наступили с началом века, когда в местах заключения все чаще стали «проявляться побеги и обнаруживаться упадок режима и дисциплины». В своих докладных тюремные чиновники писали: такое положение дел «в значительной мере обуславливается переживаемою в отечестве смутою». Тюремные учреждения в стране оказались «недостаточно приспособленными к современным потребностям, оказываются переполненными до крайних пределов, причем среди содержащихся под стражей состоит большое число весьма серьезных преступников».

Весной 1902 года в Александровскую пересыльную тюрьму прибыла очередная партия политических ссыльных. В мае они подняли в тюрьме восстание и захватили на несколько дней власть. Подробности этого бунта достаточно подробно описаны в литературе. Так, Н. Быкова указывает, что прибывшие в сибирскую глушь политссыльные являлись представителями самых разных оппозиционных и революционных групп, и что в подавляющем большинстве это были студенты и даже гимназисты — более 40 человек. Однако главным звеном была небольшая группа, человек десять-двенадцать, старых революционеров-партийцев, интеллигентов и рабочих. В их числе Ф. Дзержинский (высланный уже второй раз), Б. Бреслав, А. Мечникова, М. Урицкий.

Этой же весной тюремная администрация лишила политических заключенных ряда льгот: были ограничены прогулки на воздухе во внутреннем дворе, запрещалось чтение книг, газет, курение табака, выход за тюремную ограду с надзирателями для покупки продуктов. В довершение ко всему камеру (барак) стали закрывать раньше положенного часа. Поэтому Ф. Дзержинский и еще пятеро политссыльных направили на имя прокурора Иркутской судебной палаты заявление с рядом требований, главным из которых — скорейшее объявление мест назначения политическим заключенным. Но эти требования выполнены не были.

6 мая состоялось общее собрание политических ссыльных, в том числе и женщин, которое проходило на так называемом «женском дворе». Председательствовал Ф. Дзержинский, собравшиеся обсуждали их положение в пересыльной тюрьме, в результате чего было принято радикальное решение — выразить протест против своего унизительного положения в форме восстания. Именно так и поступили: надзирателей выставили за ворота тюремного двора, а сами ворота забаррикадировали изнутри и водрузили над ними красный флаг с надписью «Свобода».

В результате такого бунта в Александровской пересыльной тюрьме была установлена «вольная республика», которую возглавил избранный Совет, состоявший из трех человек. Для поддержания порядка назначались дежурные. Продукты питания и особенно вода были взяты на строгий учет и сильно экономились специальными дежурными по кухне. Все объяснялось тем, что на территории «женского двора» не было ни колодца, ни продуктового склада. Вследствие чего воду и еду приходилось покупать через уголовных заключенных, которые находились в соседнем «мужском дворе».

Тюремная администрация была напугана восстанием политических ссыльных. Боялись массовых побегов и того, что «дух свободы» перекинется и на Александровскую центральную каторжную тюрьму, расположенную в полуверсте от пересылки, где заключенных находилось значительно большее количество. Поэтому о случившемся срочно сообщили в Иркутск, а вокруг пересыльной тюрьмы расставили плотным кольцом солдат из Александровской местной команды.

Уже на следующий день, 7 мая, в село Александровское прибыл вице-губернатор Иркутской губернии в сопровождении казаков с предписанием генерал-губернатора вступить в переговоры с восставшими.

Переговоры велись через забор: по одну сторону были «республиканские власти», по другую — вице-губернатор и начальник тюрьмы. В итоге большинство требований политических заключенных тюремная администрация согласилась удовлетворить, а, кроме того, обещала не применять никаких репрессий к восставшим. Добившись своего, 8 мая, политические ссыльные сняли красный флаг, разобрали баррикады и открыли ворота.

Восстание арестантов в Александровской пересыльной тюрьме стало первой «ласточкой» в последовавшей цепи волнений в тюремных учреждениях империи. Волнения продолжались в течение нескольких лет. 15 июля 1906 года Главное Тюремное Управление издало циркулярное отношение № 14, где признавалось, что «в настоящие дни общей смуты и беспорядков, при существующем почти повсюду переполнении тюремных учреждений и крайне повышенном настроении арестантов, служба чинов тюремного ведомства представляется особенно трудною».

Однако помимо констатации фактов, в тюремном ведомстве вынуждены были хоть как-то реагировать на создавшуюся ситуацию. И в течение ряда лет было издано несколько «Правил», определявших положение политических заключенных. По данным Р.С. Мулукаева, они отделялись от других заключенных, чины жандармерии могли заходить к ним в камеру в любое время дня и ночи. Обвинявшихся в государственных преступлениях содержали в одиночных камерах. Политические заключенные имели право читать книги «лишь серьезного и научного содержания», а приговоренные к каторжным работам — книги «духовно-нравственного содержания». Газеты и журналы таким арестантам выдавали только годичной давности.

Несмотря на официальные ограничения в выборе «духовной пищи», политическим арестантам Александровской центральной каторжной тюрьмы в течение нескольких лет удавалось обходить запреты. Как отмечает Н. Быкова, библиотека в тюрьме появилась в 1906 году по многочисленным просьбам политических заключенных. Заведовал библиотекой священник, в роли библиотекарей выступали сами заключенные. Первыми библиотекарями были В. Бушуев, П. Фабричный, А. Швецов, В. Жданов, Н. Снегульский, В. Ульянинский и вновь П. Фабричный. Первоначально при библиотеке планировалось организовать читальню, чтобы книги в камеры не выдавать, — это было бы гарантией их сохранности. Однако в дальнейшем от подобных планов отказались. Сам же книжный фонд был собран из литературы, оставленной госпиталем, который размещался в Александровском централе в течение всего 1905 года. Кроме того, часть книг была получена от смотрителя тюрьмы и священника. В 1906 году тюремное книжное собрание насчитывало немногим более 1,5 тысяч томов. Большая часть из них — религиозного характера, хотя в каталоге можно было найти небольшое количество журналов, беллетристики, трудов научного плана и иностранной литературы.

В дальнейшем фонды значительно увеличились и насчитывали около 9 тысяч книг. Источниками их пополнения являлись, во-первых, книги, привезенные каторжанами, во-вторых, издания, присылаемые родными и знакомыми политических заключенных, в-третьих, литература, направляемая в тюрьму самими писателями и издателями, в-четвертых, на содержание тюремной библиотеки и школы государством выделялось 300 рублей в год; хотя на выписку книг приходилось лишь несколько рублей, тем не менее это также был один из каналов поступления литературы.

В работе тюремной библиотеки весомую роль играли политические заключенные. Они и выбрали особую комиссию, которая занималась вопросами подбора кандидатур в библиотекари, изучением спроса читателей на книги разных отраслей знаний, формированием денежного фонда из коллективных сумм для приобретения необходимых изданий.

Воспоминания бывших политических каторжан, долгое время работавших в тюремной библиотеке, помогают составить представление об ее деятельности. Прибывая в тюрьму, заключенные данной категории приносили с собой книги, как правило, политического содержания. В первое время после создания библиотеки все издания, и казенные, и собственные, заносились в общий каталог с пометкой «кому что принадлежало». Позднее фонд поделили на две части — собственный и казенный. Среди собственных книг — произведения запрещенных авторов, в том числе В. Ленина, К. Маркса, Ф. Меринга, Г. Плеханова, В. Чернова. Не разрешенные для чтения в тюрьме, они записывались в каталог собственных книг под измененными названиями, а чаще всего в книгу вклеивался титульный лист любого разрешенного сочинения. Таким образом она становилась легальной, но выдавалась, конечно же, не всякому читателю. Ведь абонентами были не только политические каторжане. Иногда администрация тюрьмы такой подлог обнаруживала, и нелегальная литература уничтожалась. Так, 1 августа 1912 года руководство Александровской центральной каторжной тюрьмы, просмотрев каталог, постановило изъять и подвергнуть уничтожению 52 экземпляра книг, как нежелательных по своему содержанию для чтения заключенными. В их числе были: К. Маркс «Капитал», тома 1, 2; В. Зомбарт «Современный капитализм»; М. Туган-Барановский «Основы политической экономии»; К. Каутский «Экономическое учение К. Маркса»; К. Каутский «Из истории общественных течений»; Ф. Энгельс «Философские статьи» и ряд других изданий. Однако несмотря на такие «книжные облавы» нелегальная литература в тюрьме имелась и изучали ее многие политзаключенные.

Читателями библиотеки являлись не только они. Условно всех читателей можно было бы разделить на три категории: политические и уголовные арестанты, а также служащие тюрьмы. Их интересы были различны. Первых в большей степени интересовала литература политического характера, научная и иностранная. Уголовники в основном искали «занятную книжонку» с целью скоротать время, поэтому наибольшим спросом у них пользовались произведения легкого приключенческого жанра. Классика и научная книга занимали уголовных очень редко. Третья категория абонентов по своим интересам и потребностям уходила недалеко от второй, так как надзиратели разбирались в книгах еще меньше, чем средний читатель-уголовник.

Интересна статистика пользователей тюремной библиотеки. Так, в 1914 году среднее их число составляло 788 человек, или 66,5 процента от общего числа арестантов; в 1915 году соответственно — 783 человека и 73,74 процента; в 1916 году — 858 человек и 72,71 процента. Процент грамотных заключенных Александровской тюрьмы был высок за счет того, что каторжан в тюрьме учили грамоте. Именно это и давало значительный прирост числа арестантов, которые могли читать библиотечные книги. Интенсивность прочтения была так же значительна, как и численность самих абонентов. Среднее число изданий, подлежавших обмену, выпадавших на одну выдачу, равнялось 350–400.

Режим работы библиотеки менялся на протяжении ее существования. Первоначально книги выдавались ежедневно от поверки до поверки, а с 1915 года — уже два раза в неделю. Также происходили изменения и в организационной деятельности. В первое время книги записывались просто на имя читателя. А приблизительно с 1910–1911 годов была заведена карточная система и составлен номерной алфавит на читателей. Это позволяло контролировать процесс и знать, за кем именно числился тот или иной том.

Кроме того, библиотека в своем роде являлась центром организованной политической жизни Александровской тюрьмы. Особенно в первые годы была она в полном смысле трибуной, клубом, школой политических каторжан. В ее стенах собирались, делали доклады, читали лекции, готовили рефераты, выступали оппоненты. В отдельные часы дня шли школьные занятия. Конспиративные письма передавались заключенным вместе с книгами (в переплетах). В 1909–1910 годах (в то время в библиотеке работали В. Жданов и Н. Снегульский) здесь было сосредоточено все делопроизводство коллектива политических каторжан Александровского централа. Связи с вольной командой, больницей осуществлялась также через библиотеку. Вместе с тем и сношения с внешним миром — газеты, журналы, книги, письма в тюрьму и обратно — шли через нее же.

Начиная с 1906 года в учреждениях тюремного ведомства стали ужесточать режим содержания. Приговоренные к каторжным работам за государственные преступления содержались на общих основаниях и подлежали заковыванию в кандалы и бритью половины головы. В некоторых тюрьмах, в целях укрепления дисциплины, переходили на «казарменное положение», вводя во время прогулок арестантов строевой марш.

В циркуляре Главного Тюремного Управления от 15 декабря 1906 года регламентировалось… курение табака в местах заключения. Курить разрешалось «лишь тем арестантам, которые хорошим поведением и усердием к работе будут признаны заслуживающими этой льготы, с тем, чтобы:

а) данное разрешение отменялось в случаях неповиновения и других проступков заключенных и

б) курение табаку разрешалось арестантам только в таких местах, в которых пользование этой льготою не является опасным в пожарном отношении и не составляет стеснения для некурящих арестантов».

К концу первого десятилетия ХХ века в тюрьмах появились признаки некоторого послабления режима содержания. В июне 1909 года Государственный Совет и Государственная Дума одобрили закон об условном досрочном освобождении. Державной рукой на подлиннике было написано: «Быть по сему». Закон устанавливал:

«1. Приговоренные к заключению в тюрьме, в исправительном арестантском отделении или в исправительном доме могут быть условно освобождены из заключения по отбытии не менее трех четвертей определенного им судебным приговором срока наказания…

2. Условное досрочное освобождение может быть предоставлено заключенным в том случае, если их одобрительное поведение во время заключения дает достаточные основания предполагать, что, по освобождении из заключения, они будут вести добропорядочный образ жизни.

3. Условное досрочное освобождение не применяется: 1) к осужденным за конокрадство и 2) к тем из заключенных, кои, по отбытии наказания срочным лишением свободы, подлежат по закону водворению в Якутской области или ссылке на поселение».

В эти же годы Главным Тюремным Управлением принимались определенные меры по трудоиспользованию заключенных. С.В. Колосок отмечает, что основными формами решения такой задачи было использование труда заключенных на строительстве железных дорог, добыче угля. Кроме того, заключенных отправляли и к частным лицам на условиях подряда. Использование ссыльнокаторжных на строительстве Сибирской и Забайкальской железных дорог было выгодным для железнодорожного начальства. В одном из отчетов службы пути Забайкальской железной дороги сообщалось: «Так как коренные жители Забайкалья буряты, тунгусы и другие, привыкнув к привольной кочевой жизни, предпочитают заниматься скотоводством, мелкой торговлей, небольшими поставками лесных материалов на железную дорогу, чем исполнять на ней путевые работы, местные же казаки также не охотно принимаются за трудные работы, то состав рабочих… набирается почти исключительно из пришлого из Европейской России народа, или из ссыльного элемента». 22 января 1909 года министр юстиции телеграммой в адрес генерал-губернатора Восточной Сибири просил содействия в деле применения арестантского труда в крае вследствие чрезвычайного переполнения всех тюрем. Несколько позднее в канцелярию Иркутского генерал-губернатора поступило сообщение, что для использования труда арестантов имеются следующие работы: 1) железнодорожные работы по возведению 2‑й железнодорожной колеи на участке Иркутск — Белая на сумму 81500 рублей; 2) добыча 1 миллиона пудов угля для Сибирской железной дороги на сумму 35000 рублей; 3) добыча угля на арендованных тюремным ведомством у горного ведомства сроком на 10 лет с 1909 года Бархатовских копий с обязательством поставлять для Усольского солеваренного завода каменный уголь не менее 1 миллиона пудов в период зимней возки на сумму 50000 рублей.

В справке по арестантским работам в Иркутской губернии, подготовленной в начале 1912 года для публикации в «Тюремном вестнике», сообщалось, что общее число суток, проведенных арестантами на работах в 1909 году, было 519095, в 1910 году — 544223, в 1911 году — 556532. Далее в этой же справке отмечалось:

«В прямой связи с увеличением числа рабочих дней или, как говорят в Сибири — поденщин стоит и увеличение заработка от арестантских работ… В 1909 г. было заработано арестантами в круглых цифрах — 203 т. р., в 1910 г. — 236 т. р. и в 1911 г. — 253 т. руб.

При этом необходимо отметить, что в 1911 году работы наружные и внутренние преобладали над работами хозяйственными. Из общего числа поденщин приходится на работы наружные — 138903 ½, т. е. 25 % и на внутренние 149723, т. е. 27 %.

Из тюрем губернии наибольшее число арестантов было занято в Александровской каторжной тюрьме, затем, в Пересыльной и Иркутской губернской, а из уездных тюрем — в Нижнеудинской.

Из внешних платных работ наибольшее число суток было проведено на земляных железнодорожных работах и каменноугольных, а затем на строительных и ремонтных.

Внешние работы, производившиеся арестантами в 1911 году, необходимо разделить на две большие группы: первая группа — это те или иные специальные работы, которые производились арестантскими партиями, почти исключительно из сс. — каторжных внетюремного разряда. Эти «рабочие команды» имели вполне определенную организацию, свою администрацию, стражу, технический надзор. Работы велись вдали от тюрем, самостоятельно.

Вторая группа внешних работ — это работы, которые производились арестантами, выводимыми каждый раз для этих работ из тюрем.

Среди работ первой группы, главное место принадлежит работам сс. — каторжных Александровской Центральной каторжной тюрьмы, а затем Александровской Центральной Пересыльной тюрьмы и работам срочных арестантов Иркутской тюрьмы.

В 1911 году из сс. — каторжных внетюремного разряда Александровской каторжной тюрьмы было сформировано 5 отдельных рабочих команд, а именно: 1) команда сс. — каторжных на Суховском балластном карьере Сибирской железной дороги; 2) команда сс. — каторжных по постройке 2 пути Сибирской железной дороги на участке Иркутск — Белая; 3) команда сс. — каторжных на балластном карьере 6‑й версты Забайкальской железной дороги; 4) команда сс. — каторжных по проведению 2‑й колеи Забайкальской железной дороги на Кругобайкальском участке, и 5) команда сс. — каторжных на сельско-хозяйственной тюремной ферме «Плишкино».

Из состава сс. — каторжных внетюремного разряда Александровской Центральной Пересыльной тюрьмы было сформировано две команды, а именно: 1) команда сс. — каторжных на Бархатовских каменноугольных копях, 2) команда сс. — каторжных на каменноугольных разведках близ деревни Лужки.

Кроме того была сформирована партия из срочных арестантов, бывших нижних чинов, переданных для окончания срока наказания из дисциплинарных частей. Эта партия была занята разгрузкой строительных материалов военного ведомства на р. Ангаре близ ст. Иннокентьевской, а в Иркутской тюрьме была сформирована партия срочных арестантов для работ на кирпичном заводе.

Все работы сс. — каторжных первой группы в общем были организованы на одинаковых основаниях.

Каждая такая команда сс. — каторжных по существу представляли собой временное отделение каторжной тюрьмы с содержанием в ней каторжных внетюремного разряда.

В административном отношении во главе управления стояли командированные для этого помощники смотрителя каторжной тюрьмы, а на работах сс. — каторжных из Пересыльной тюрьмы помощники начальника этой тюрьмы.

Окарауливание бараков с арестантами и конвоирование арестантов на работах производилось через тюремных надзирателей по расчету одного надзирателя на 10–15 арестантов.

Заведование технической стороной работ было поручено на всех железнодорожных работах особым техникам и десятникам, а на Бархатовских каменноугольных копях общее руководство горными работами было поручено горному инженеру, в распоряжении коего имелся горных штейгер и два горных десятника.

Канцелярская отчетность, переписка и хозяйственно-денежная отчетность велась непосредственно самими заведывающими работами, в помощь которым нанимались вольнонаемные писцы, как, например, на Бархатовских копях.

В качестве табельщиков допускались, применительно к ст. 99 Уст. Ссыльн., грамотные, развитые и некоторые из получивших специальное образование сс. — каторжные, отличного поведения. На основании 99 ст. Уст. Ссыльн., бывшие техники и даже инженеры были использованы как десятники при работах.

Медицинское пособие в командах оказывалось или специально нанятым фельдшером, или путем периодических, в установленное время командировок тюремных фельдшеров, при чем в каждой команде имелся запас необходимых лекарств, перевязочных материалов и инструментов. Врачебно-санитарный надзор осуществлялся путем периодических посещений команд врачем каторжной тюрьмы, причем заболевшие арестанты, требовавшие больничного лечения, переводились в Иркутскую и Александровскую тюремные больницы.

Для удовлетворения духовно-нравственных и религиозных потребностей в отчетном году была приобретена походная церковь, с которой тюремный священник Иркутской тюрьмы выезжал периодически в команды для совершения богослужения и исполнения треб. В каждой команде имелись небольшие библиотеки, предназначенные для арестантов.

Сс. — каторжные размещались или во временных, легкого типа, бараках-землянках, как, например, на железнодорожных работах на уч. Иркутск — Белая или в обыкновенных деревянных прочных, принятого в губернии, типа, бревенчатых бараках с решетками в окнах, как на Бархатовских копях или на тюремной ферме «Плишкино». При всех командах имелись отдельные кухни, а при больших и свои пекарни и бани.

Окарауливание бараков производилось надзирательскими постами, при чем часовые были везде поставлены на вышки. Наружное освещение бараков на железнодорожных работах и на копях было керосино-калильное.

Продовольствие арестантам, находившимся на работах, производилось усиленное. Усиленный паек давался не только в рабочие дни, но и в воскресные и в праздничные дни, если таких было не более одного в неделю.

В будни, когда работа не производилась, и в праздничные дни, если их было более одного в неделю, пища отпускалась в размере обыкновенного пайка, установленного для сс. — каторжных. При усиленном пайке горячая пища отпускалась 2 раза в день: обед и ужин, а при обыкновенном пайке 1 раз — обед. Кроме того, 2 раза в день арестанты получали чай.

Количество продуктов, входящих в состав усиленного пайка и обыкновенного, следующее:

Обыкновенный паек: мяса — 40 зол., крупы гречневой — 6 зол., капусты кислой — 30 зол., пшеничной муки — 2 зол., картофеля — 48 зол., лаврового листу — 1/40 зол., перцу — 1/20 зол., луку зеленого — 1 зол.

В день: хлеба ржаного — 2 ½ ф., соли — 8 зол., чаю кирпичного — ½ зол.

Усиленный паек: мяса — 1 фунт, крупы гречневой — 15 золот., капусты кислой — 0,02 ведр., картофеля — 0,02 ведр., лаврового листу — 0,06 золот., перцу — 0,12 золот., луку зеленого — 10 золот.

Ужин: крупы — 30 золот., масла коровьего — 4 золот.

В день: хлебы ржаного — 4 фунт., соли — 10 зол., чаю кирпичного — 1 ½ зол.

Одеждой и бельем сс. — каторжные снабжались согласно установленной табели, но так как в зависимости от свойства работ были необходимы особые принадлежности одежды: как, например, сапоги (в мокрых забоях), теплые валенки или бродни (на Кругобайкальской железной дороге), рукавицы и теплые шапки, то они строились или в тюремных мастерских или приобретались в готовом виде, с отнесением расходов на заработныя суммы.

Благодаря условиям работ, казенная одежда и особенно обувь совершенно не могла выдержать установленных сроков. Котов хватало на одну, две недели, бродней на два, самое большее на 2 ½ месяца. Сильно рвалось белье, особенно рубахи. В виду того, что казенная одежда и обувь скоро изнашивались, приходилось и эти вещи строить дополнительно или приобретать в готовом виде за счет тех же заработанных сумм.

Рабочий день, в зависимости от свойства работ и времени года, был продолжительностью от 7 часов зимою, как, например, на Кругобайкальской железной дороге, и до 14 часов летом на железнодорожных работах, в том числе почти три часа уходили на обед, ужин и отдых.

Работы велись как урочные, так и сверхурочные, в связи с чем определялся и размер вознаграждения за работу назначением установленной 1/10 заработной платы за исполнение урочного количества работы и 2/10—3/10 (в отдельных случаях и более) в виде платы за работы сверхурочные.

Так, в отдельных случаях при норме платы за куб вынутой земли в 1 руб. и при уроке в ½ куба, арестант получал 1/10 в размере 5 коп. за первую половину куба и за вторую половину куба, как за работу сверхурочную, полностью по 50 коп., всего 55 коп., а в долю тюрьмы и казны шло по 47,5 коп.

Практика показала, что последствием такого ведения дела явилось поднятие общей интенсивности труда арестантов, а отсюда, конечно, и поднятие доходности работ, общая спокойная, довольная атмосфера в команде рабочих и отсутствие всяких нежелательных недоразумений и инцидентов.

Значительные накладные расходы в отдельных рабочих командах, как, например, на Суховском балластном карьере, карьере 6‑ой версты Забайкальской железной дороги и на Кругобайкальской железной дороге, зависели от того, что эти работы впервые были организованы в 1911 году, в связи с чем, конечно, пришлось сделать большие единовременные затраты.

Особенно велика сумма накладных расходов на Кругобайкальской железной дороге, где работы должны будут продолжиться около 2 ½ лет и где было необходимо построить более прочные жилые и хозяйственные здания и произвести много других крупных единовременных затрат…

В этом отношении приходится прежде всего отметить расположение работ в глухих местностях, в далеком расстоянии не только от города, но и вообще от крупно населенного места, так как ближайший пункт в несколько домов отстоит от арестантских бараков в расстоянии около 3 верст, затем — производство этих работ зимой и, наконец, — самое свойство работ, а именно производство их преимущественно с помощью взрывания пород динамитом.

Все это, по вполне понятным причинам, делало означенные работы предметом особых забот.

Весь октябрь прошел в подготовительных работах, в доставке строительных материалов, в постройке бараков и других зданий, расчистке мест для них, при чем постройки эти пришлось делать на скальном грунте, трудно поддающемся даже крепким киркам и кайлам.

Помимо того, что первое время работ рабочие недостаточно еще приспособились к этим работам, короткие ноябрьские и декабрьские дни давали весьма незначительное количество рабочих часов и сообразно с этим определялось, конечно, и количество произведенных арестантами работ, — это имело место особенно в ноябре месяце.

В декабре, когда часть скал была уже оголена от мягкого грунта и начались преимущественно скальные разрывные работы, производительность труда значительно поднялась.

Таким образом, в течение ноября и декабря 1911 г. было сделано земляных работ в количестве 829 куб. с. и кроме того укреплено откосов 2714 пог. саж.; затем сложено камня 71,25 куб. с. в ноябре и 84,77 в декабре, а всего 156 куб. с.

На этих работах было проведено арестантами 10351 день. Всего поступило в ноябре 4169 р. 48 к., в декабре — 5476 р. 8 к.

За январь с увеличением продолжительности рабочего дня и приобретением рабочими навыка при скальных работах выработано грунта всего 655 куб. с. и разобрано призм 176,97 к. с., а всего 831,97 к. с. К поступлению в январе подлежало 7122 р. 44 к., почему получившийся некоторый перерасход должен вполне покрыться в течение первых месяцев работы в 1912 году.

Большие расходы вызывает обувь, которая крайне быстро изнашиваемая.

В этом отношении были испробованы все типы местной обуви: коты, бродни, бахилы, валенки, подшитые войлоком и кожей, но оказалось, что все образцы обуви не удовлетворяют требованиям. Наиболее прочными оказались бахилы, но к сожалению они весьма дороги пара — 4 р. 50 к. и до 5 р.

…В виду того, что Александровская пересыльная тюрьма по существу является Александровской каторжной тюрьмой № 2, так как около 75 % ее населения составляют сс. — каторжные, то из последних была сформирована особая команда для работ на каменноугольных Бархатовских копях.

В хозяйственно-административном отношении эти работы организованы на общих основаниях.

Заведывает работами помощник начальника пересыльной тюрьмы. Высший технический надзор принадлежит горному инженеру, который хотя и считается состоящим на службе по горному ведомству, но получает жалованье из заработных сумм копей. В распоряжении инженера находятся штейгер и два десятника. Главным потребителем Бархатовского каменного угля до текущего года являлся Иркутский солеваренный завод горного ведомства, находящийся в с. Усолье. Согласно условию, заключенному с заводом, тюремное ведомство обязалось поставлять для завода уголь по 3,75 к. с пуда, так как Бархатовские каменноугольные копи, принадлежали горному ведомству и были переданы тюремному ведомству в аренду с обязательством поставки угля по такой дешевой цене.

Помимо поставки угля для солеваренного завода, копи ранее поставляли уголь и для города, но в количестве не более 300 тысяч пудов.

В заботах о возможно большем развитии производительности копей и расширении сбыта Бархатовского каменного угля тюремному ведомству пришлось принять в этом году целый ряд мер к расширению площади выработки угля, к улучшению технической стороны работ и некоторому изменению административно-полицейских условий этих работ. В виду намеченного расширения работ пришлось прежде всего озаботиться увеличением рабочих, что и было сделано доведением числа их до 250–300 человек, а затем были установлены работы в две смены днем и ночью.

Так как краткосрочных каторжан внетюремного разряда оказалось недостаточно, то пришлось на работы назначать арестантов этого разряда, но с большими сроками и даже некоторых разряда исправляющихся, не переведенных еще во внетюремный разряд.

В связи с этим пришлось усилить охрану и наблюдение, для чего бараки и другие помещения, занятые каторжными, были окружены оградой из крепежного леса, поверх которой было протянуто несколько рядов колючей проволоки, по углам для часовых устроены вышки, вход в штольни был сделан прямо с этого тюремного двора, чем, при добросовестном надзоре, предупреждалась всякая возможность побегов. С постройкой ограды на копях получилась тюрьма в полном смысле этого слова».

При всех рабочих арестантских командах существовали артельные лавки, где продавались «самые необходимые, дозволенные предметы»: хлеб, сахар, колбаса, почтовые марки, бумага. Этими лавками пользовались не только арестанты, но и чины администрации и надзора.

В начале марта собираюсь в поселок Бозой, за сто километров от Иркутска. Здесь находятся две женские колонии и колония-поселение. С весенними праздниками в колониях проходят самодеятельные концерты осужденных. В отделе воспитательной работы Главного управления придают таким мероприятиям большое значение.

Ко мне в кабинет заходит Плахотин и сообщает:

— Седьмого марта в одиннадцатой колонии будут проводы зимы, восьмого числа — конкурс «А ну-ка, девушки», а девятого — просто концерт, посвященный весне, маю, женскому дню. Подготовят концерт сами осужденные.

— Понимаю, — отвечаю я, — ты ведь зря сюда не заходишь, Александр Михайлович.

— Совершенно верно. Я только что созванивался с заместителем начальника колонии Лидией Петровной Морозюк. Связь, правда, была очень плохая, приходилось кричать в трубку, но я все-таки услышал главное: она будет очень рада, если в один из этих дней к ним приедет корреспондент.

Я записываю в свой блокнот небогатый «репертуар» праздничных мероприятий. Остается решить организационный вопрос — с транспортом.

Дата выезда откладывается на неопределенное время: машины не будет. Опять заходит майор Плахотин.

— Ну что, Саша, — спрашивает он, — когда ты поедешь? Если поедешь, то я позвоню Лидии Петровне, чтобы она ждала.

Откровенно говорю, что не знаю, поеду ли вообще. Впрочем, есть другой вариант. Звоню в редакцию областной газеты «СМ Номер один». И уже через час вопрос решен: поеду в колонию на редакционной машине, воплощая в жизнь «голубую мечту» руководства колонии — привезу им «живого» корреспондента. Разрешение на посещение журналистом исправительного учреждения подписал один из заместителей начальника управления.

9 марта мы в пути. Микроавтобус-иномарка покрывает большое расстояние за полтора часа. На мой взгляд, для троих человек — водителя и двух пассажиров — машина излишне вместительная. Однако на задних сиденьях громоздятся подарки — коробки конфет и букеты цветов. Редакция слишком ответственно отнеслась к предстоявшему посещению колонии: подарки — для женщин-осужденных. Как замечает в пути мой коллега, журналист Михаил Колотушкин, цветы и конфеты для победительниц конкурса красоты. Какого такого конкурса? Оказывается, про конкурс красавиц ему сообщил редактор… Ну ладно, какая разница, что там будет: концерт или конкурс. Один конкурс уже прошел вчера: «А ну-ка, девушки». Сегодня будет концерт — значит, найдет, кому вручить свои подарки.

Возле ворот колонии нас уже встречает Лидия Петровна Морозюк. Идем на территорию — в клуб, где должно состояться мероприятие.

— Вы только не удивляйтесь, у нас там — темно, — предупреждает Лидия Петровна. — Наши женщины любят полумрак.

Заходим в зал. Действительно, темно. Сразу же возле стены, вдоль нее, угадывается проход, ведущий к сцене. Идем по проходу к первому ряду. Справа, вдоль стены и спинками к ней, тоже кресла. Слева — крайние места каждого ряда. И там, и тут сидят обитатели колонии. Судя по всему, здесь полный аншлаг.

С нашим появлением по залу прокатывается коллективный возглас:

— О-ооо, мужчины! Настоящие.

Нам предлагают самые почетные места в первом ряду. В кресле справа от меня оказывается совсем молодая девушка. Коротко остриженные волосы придают ей сходство с подростком. Увидев в моих руках видеокамеру, она не сводит с нее глаз.

На сцену вышла полная и высокая брюнетка в длинном театральном платье и запела песни из репертуара Любы Успенской. Голос ее так сильно хрипел, отчего казалось, что ее колыхавшийся высокий бюст сотрясается именно от клокочущих звуков.

После всех номеров на сценические подмостки поднялась Лидия Петровна и зачитала «бумагу из Москвы» — о помиловании двух осужденных. Обе оказались участницами только что показанных самодеятельных номеров. Из группы «артистов» вышла вперед женщина неопределенно-средних лет. Стянутые на затылке и скрученные в комок волосы. Простое, невыразительное лицо. «Театральный» наряд — платье, похожее на домашний халат. Самая обычная, непримечательная внешность. Вторая помилованная, исполнявшая в одном из номеров концерта мужскую роль, была в брюках, цветастой рубахе и жилетке, с накладными усами и бородой.

За моей спиной кто-то из зала воскликнул: «Ну, теперь не обойтись без бенефиса». Когда мы с Лидией Петровной прошли в «гримерную» — тесный квадрат служебного помещения за залом, наш добровольный гид пояснила, что ее подопечные любят выступать — был бы повод.

— В колонии отбывают наказание полторы тысячи человек. Только треть из них имеет возможность работать на единственном в зоне производстве — в швейных цехах. Остальные проводят весь день в своих отрядах. Так родилась идея создать в зоне свой собственный кукольный театр. В прошлом году в дни юбилея Пушкина ставили на сцене «Каменного гостя». Костюмы для спектакля шили сами.

— А конкурсы красоты у вас бывают? — вспомнив про редакционное задание, Михаил выуживает из кармана блокнот и шариковую ручку.

— Ну, конечно, бывают. Да вот, в прошлом году проводили.

— А поговорить с кем-нибудь можно? Имею в виду, с красавицами.

Лидия Петровна улыбается. Ну, ладно, если хотите, можно и поговорить. Девушки будут только рады.

В «гримерную» заходит низкорослая особа средних лет, с половиной отсутствующих зубов, мальчишеской прической и диковато-отрешенным взглядом. Это и есть «первая девушка» колонии.

Вчера на конкурсе «А ну-ка, девушки» она заняла первое место. В одном из заданий предлагалось рассказать о своей первой любви. Пытаясь расспросить об этом, корреспондент задает вопрос в подчеркнуто деликатной форме:

— А вот расскажите, пожалуйста, когда вчера вам предложили вот такое задание, чтобы вы поведали всему залу о том самом сокровенном чувстве, которое испытывает каждый человек, сталкиваясь в своей жизни с переживаниями, которые вызывают в нем самую настоящую волну…

— Погодите, молодой человек, вы толком-то скажите: чего вам ответить-то? — прерывает корреспондента интервьюируемая.

Он начинает опять объяснять. Когда, наконец, до нее доходит суть вопроса, она отвечает на него одной фразой.

— Когда я влюбилась, я коротко подстриглась, прыгала со второго этажа и меня носили на руках.

— Зачем?

— На руках-то носили?

— Нет. Зачем прыгали?

— А, про это… Ну так хотела досадить.

«Отработав» интервью, идем знакомиться с колонией. В швейном цеху просторно, светло, чисто. Смена закончилась, все разошлись. Цех как цех — самый обычный цех.

Заходим в один из отрядов. В обустройстве своего быта женская колония разительно отличается от мужской. На тумбочках между кроватями — какие-то кружевные салфетки, разноцветные открытки, мягкие игрушки. Много цветов. Какая-то торжественность царит на тумбочках, имитация несуществующего праздника.

Прощаясь, я спросил Лидию Петровну, жалко ли ей тех, кто попадает сюда.

— Раньше было жалко, а теперь — нет.

В моем журналистском блокноте есть такая запись: «В женскую колонию осужденная попала за распространение наркотиков. Сидит несколько лет. Дома ее ждут 11 детей: семь родных и четверо детей ее старшего сына. Постоянно сетует, что у нее большая семья. Такая выйдет на волю — опять пойдет торговать. И ей все равно, тряпки это будут или наркотики». Это о той, с простым лицом и «шишкой» на затылке, помилованной в дни праздников.

И еще о женщинах — тех, что оказываются за колючей проволокой. Помню, однажды я вместе со съемочной группой областного телевидения появился в иркутском следственном изоляторе. Встречал нас, как всегда, Самойлов. Зашел разговор о том, что в СИЗО недавно родились два малыша. Одному из них уже три месяца, другой еще меньше.

— Теперь приходится их воспитывать: кормить, одевать, — пояснил Александр Григорьевич.

— А где же матери? — удивились журналисты.

— Как «где»? С ними, с новорожденными. В одной камере. Но это, знаете ли, еще те матери… Могут сами молоко выпить, пеленки на тряпки пустить. А нам жалко детей: сотрудники приносят из дома и молоко, и распашонки-пеленки. Да что тут говорить: мы вот запрещаем этим мамашам курить — ведь на руках малые дети. И что вы думаете? Возмущаются. Нарушаем, дескать, права человека. Что хочу, мол, то и буду делать.

Незадолго до этого я вернулся из командировки в Тайшет, где в местном следственном изоляторе столкнулся почти с аналогичной проблемой. Разница была в том, что здесь еще только ожидали появления новорожденных. Обе будущие матери ходили на четвертом месяце. Поступили в изолятор в конце прошлого года. Небольшие сроки позволяли прервать беременность. Однако обе в один голос заявили, что готовы родить. И даже не скрывали, на что надеются: что с малым дитем их, может быть, скорее выпустят на волю. Такая вот правда жизни, в которой еще неродившиеся дети уже становились чем-то вроде разменной монеты для своих матерей.

Сто лет назад арестантов регулярно использовали в сельском хозяйстве. 28 апреля 1911 года Управление государственным имуществом Иркутской губернии сообщало Иркутскому губернскому тюремному инспектору об отводе специальных участков по Витиму для занятия арестованных сельским хозяйством. Подобные участки были отведены в окрестностях Бодайбо, Киренска, Балаганска. Однако наибольшую известность получила сельскохозяйственная ферма в местечке Плишкино, обустроенная арестантами Александровской центральной каторжной тюрьмы. Ферма была в своем роде опытным хозяйством, в котором весь ход работ находился на контроле Главного Тюремного Управления.

«Плишкинская оброчная статья, согласно Высочайше утвержденного 7 ноября 1910 г. Положения Совета Министров, была предоставлена тюремному ведомству в аренду без торгов на 48 лет для устройства на ней трудом сс. — каторжных Александровской центральной каторжной тюрьмы сельско-хозяйственной фермы.

Эта оброчная статья занимает площадь в 599 дес. и 400 кв. саж. Ферма расположена в долине или, как принято здесь называть, «пади» и окружена хвойным лесом, но склоны уже разработаны под пашни и огороды.

По средине «пади» протекает небольшой ручей, который в этом году был запружен, благодаря чему получился довольно большой пруд, столь необходимый как для хозяйственных нужд фермы, так и для большого количества водяной птицы.

На берегу упомянутого ключа и расположена вся постройка фермы. Из этих построек наилучшей является небольшой деревянный дом, занятый квартирами заведующего фермой и старшего надзирателя. Другая часть этого дома занята комнатой для разливания молока и конторой. Прочие постройки, как-то: барак для каторжных, кухня-пекарня, конюшня и склады для сельских орудий размещены в бывших здесь ранее старых деревянных, летом отремонтированных постройках, которые могут быть терпимы лишь как временные помещения.

Общий вид тюремной фермы, окруженной со всех сторон пашнями, лугами и лесом, группы старательно работающих на полях и огородах сс. — каторжных производят самое благоприятное впечатление. Ничто издали не напоминает, что этот живописный уголок есть уголок Александровской каторги, так как Плишкинская сельско-хозяйственная ферма является филиальным отделением каторжной тюрьмы с содержанием на ней сс. — каторжных внетюремного разряда.

Порядок управления этим отделением тюрьмы и весь хозяйственно-административный строй тюремной фермы нормирован особой инструкцией, утвержденной Губернатором 17 мая 1911 года.

Заведующим тюремной фермой был назначен один из помощников смотрителя каторжной тюрьмы, прекрасно изучивший сельско-хозяйственное дело в бытность свою в течение 15 лет управляющим одного из крупных имений в западном крае. В распоряжении заведующего состоит небольшой комплект надзирателей, из 6 человек. С окончанием полевых работ с октября и до апреля число надзирателей уменьшилось до 4 человек. Для дойки коров в 1911 году были назначены коровницы — жены надзирателей. Все же остальные работы производились исключительно сс-каторжными. Часть сс. — карожных, которая была занята постоянными работами по хозяйству, получала определенное месячное вознаграждение из доли тюрьмы, как-то: повара, хлебопеки, коровники, свинопасы и т. п., занятые же полевыми работами и прочими временными сельско-хозяйственными работами получают сдельную плату, которая слагается из 1/10 платы за урочную работу и 2/10 — за работу сверхурочную.

К фактической эксплуатации Плишкинской оброчной статьи тюремное ведомство приступило с весны 1912 года, но за отсутствием достаточного оборотного капитала для обзаведения фермы необходимым живым и мертвым инвентарем, а также и вследствие отсутствия достаточного числа сс. — каторжных внетюремного разряда, годных для сельско-хозяйственных работ на ферме, весной и летом 1910 года были произведены полевые работы лишь в размере, допускавшемся ограниченными средствами фермы.

Для первоначального ведения дела Главным Тюремным Управлением было отпущено 2850 руб. и затем телеграммой было разрешено позаимствование 2000 руб. из экономических сумм Александровской каторжной тюрьмы, в дальнейшем же ферма должна была сама себя обслуживать.

Оборудование фермы живым и мертвым инвентарем вызвало необходимость производства единовременных значительных затрат, которые, конечно, могут окупиться только впоследствии в течение известного периода времени.

С другой стороны и удовлетворение текущих потребностей по содержанию личного состава и надзора на ферме и значительные хозяйственные расходы не могли окупаться доходами от только что начавшейся эксплуатации фермы.

В 1911 году ферма вступила с некоторым денежным дефицитом, хотя с другой стороны к этому времени она обзавелась живым и мертвым инвентарем в таком количестве, которое обеспечивало ее необходимыми средствами для расширения хозяйства.

Как учреждение, обязанное само себя содержать, тюремная ферма должна была озаботиться возможно выгодным сбытом продуктов своего хозяйства и тем обеспечить постоянный источник доходов. Годовым источником дохода явилось в первую очередь молоко, благодаря покупке в конце декабря 1910 года 20 коров. Другим источником доходов для фермы, помимо продажи молока, явилась продажа дров, сена, хвороста, овощей, как, например, капусты, картофеля, овса, а также и продажа приплода от скота и птицы. Кроме того, в отчетном году ферма обеспечила содержание находящихся на ней рабочих и всего скота собственным хлебом, овсом, сеном и прочими продуктами.

Что касается работ на ферме, то зимою нынешнего года на ферме находилось в среднем ежедневно 32,3 человека сс. — каторжных, которые были заняты исправлением и починкой сельско-хозяйтсвенных орудий и мелкого инвентаря, заготовлением новых телег и части деревянных сельско-хозяйственных орудий, рубкою дров и хвороста, а также разработкой карьера для ломки камня, в виду предстоящих построек на ферме.

С первой половины апреля приступлено было к полевым работам, при этом свободная и годная для посева площадь земли была разбита на 4 участка-поля, была посеяна рожь, овес, ячмень, клевер, посеяна капуста, картофель и другие овощи.

С мая месяца на ферме был оборудован кирпичный завод для заготовки кирпича для предстоящих новых построек на ферме, а также открыта каменоломня, где заготовлено 20 пуд. камня. Кроме того на ферме с весны 1911 года приступлено было к расчистке ключа, устроена плотина, сделано 2 новых моста, прочищена, расширена и укатана дорога, проходящая в город по земле, принадлежащей тюремной ферме, построен погреб-ледник, произведен ремонт старого сарая и барака для сс. — каторжных, построена баня и новый скотный сарай.

Ферма в настоящее время имеет значительный уже скотный двор. На ферме имеется 20 дойных коров, давших в течение года 2754 ½ ведра молока, за которое выручено 3561 р. 60 к. От коров получилось приплода 22 тел.

Свиней было 16 шт., давших приплода 36 шт. Часть коров и телят была продана. Овец 35 шт., приплод от них 29 шт. Лошадей 10 штук, приплод от них 4 шт. Из птицы имелись: гуси, утки, куры, индюки, всего 85 шт., давших 139 шт. приплода. Часть приплода была осенью продана.

Кроме живого инвентаря, ферма имеет также значительное количество и мертвого инвентаря.

Однако, не имея достаточного оборотного капитала, ферма вынуждена очень осторожно идти вперед и, не задаваясь сразу широкими задачами, стараться с экономией использовать результаты своих хозяйственных операций. Нужно отметить, что в 1911 году ферма закончила свой операционный год с доходом и обеспечила как содержание сс. — каторжных, так и всего скотного двора продуктами своего хозяйства».

Помимо сельскохозяйственного производства при Александровском централе было несколько мастерских. Здесь выполняли заказы интендантского ведомства на изготовление арестантского белья и обуви, надзирательского обмундирования для тюрем Иркутской губернии, Якутской области, партий ссыльнокаторжных на Амурской железной дороге. В 1911 году каторжная тюрьма получила большой заказ Управления Забайкальской железной дороги на пошив матрацев для вагонов. В том же году в тюремной столярной мастерской выполнили заказ Иркутского городского самоуправления на изготовление мебели для учебных заведений.

Большие объемы производства требовали и больших площадей под мастерские. С этой целью тюремная администрация пожертвовала двумя этажами правого крыла здания тюрьмы. Однако все мастерские разместить в камерах не удалось, поэтому часть оборудования оставили прямо в коридорах. В камерах были сапожная, слесарная, кузнечная, портняжная, переплетная мастерские. В коридоре первого этажа оборудовали столярную мастерскую и сушильню древесных материалов, на втором этаже в коридоре установили 170 швейных машин. Тем не менее проблема расширения производственных площадей оставалась в повестке дня, о чем сообщалось в отчетах: «Все отделение мастерских, как камеры, так и коридоры, сильно переполнены рабочими и совершенно заставлены машинами, станками и материалами для работ и изделиями».

Осенью 1910 года при Александровской центральной каторжной тюрьме было открыто особое отделение мастерских по изготовлению художественных изделий, представлявших собой «небольшие красивые шкатулки с рисунками, выполненными по дереву, художественные открытки, сделанные от руки, мелкие письменные принадлежности и приборы, шифоньерки, подставки». На закупку необходимого инвентаря и материалов были израсходованы оборотные капиталы тюремных мастерских. Кроме того, заключенным разрешалось иметь собственный инструмент.

С целью реализации таких изделий администрация тюрьмы в начале 1911 года заключила «особое условие с одним из магазинов, находящихся на главной улице города Иркутска, с представителем общества граммофонов Нурмбергом по продаже на комиссионных началах этих художественных изделий мастерских каторжной тюрьмы». В магазине для поделок арестантов было отведено «особое отделение», владельцы торгового места отвечали за целость и сохранность сданных вещей и получали за комиссию 10 процентов, заранее включенных в продажную цену.

Однако с расширением производства тюремных мастерских в централе столкнулись с проблемой доставки готовой продукции в торговые точки, располагавшиеся в Иркутске, а также непосредственно заказчикам изделий тюремных мастеровых. В отчетах начала ХХ века отмечалось, что из всех тюрем Иркутской губернии Александровская каторжная тюрьма находилась в самых неблагоприятных условиях для сбыта своих изделий. «Расположенная в 72 верстах от города по почтовому тракту, в 8 верстах от р. Ангары, на которой крайне слабо развито пароходство, и в 20 верстах от линии железной дороги, будучи в то же время отделена от железной дороги тремя притоками р. Ангары, Александровская каторжная тюрьма вынуждена пользоваться преимущественно гужевой доставкой товаров в город почтовым трактом». Для этих целей при тюрьме содержался специальный обоз. Однако при поступлении срочных заказов тюремный обоз уже не справлялся со своей задачей, и тогда приходилось нанимать частных извозчиков с достаточно высокой платой — от 18 до 25 копеек за пуд. Неудобства, связанные с гужевой доставкой товаров, послужили основанием для возбуждения в 1912 году ходатайства о приобретении для тюрьмы грузового автомобиля.

Арестантов задействовали на строительных и ремонтных платных работах при самих тюрьмах. В 1911 году при Иркутской губернской тюрьме силами спецконтингента были построены 2 новых деревянных пересыльных барака, а также отремонтирован старый. На хоздворе построили каменное двухэтажное здание паровой бани и прачечной. При Александровской каторжной тюрьме летом 1911 года «исключительно трудом ссыльнокаторжных» было построено новое деревянное здание «для тюремной пожарной команды на горе близ тюремной больницы и пересыльной тюрьмы». Для нужд конвойной команды построили каменное здание под кухню-пекарню и столовую, деревянный барак-казарму, деревянный двухэтажный цейхгауз. В 1912 году построили школу для арестантских детей.

Менялся и внешний облик пенитенциарных учреждений, что обуславливалось в основном требованиями режимного характера. В Иркутске «в видах предупреждения побегов через тюремную ограду вся тюрьма в 1911 году была окружена особой изгородью из колючей проволоки, протянутой в 5 рядов». В селе Александровском в 1912 году «в целях изолирования каторжной тюрьмы решено было закрыть свободный проезд по улице, прилегающей к тюрьме, для чего на обоих концах ее поставлены особые шлагбаумы, а дорога отведена на другую улицу».

Именно в эти годы в Иркутске создается еще одно учреждение, имевшее самое непосредственное отношение к исправительной системе. Было организовано Иркутское общество воспитательно-исправительных заведений для несовершеннолетних, а при обществе учредили «состоящий под высочайшим его императорского величества покровительством Иркутский воспитательно-исправительный приют для несовершеннолетних имени П.П. Сукачева».

Ежегодно из стен приюта выходило до 30–40 воспитанников, на их место поступали другие. С 1898 по 1912 годы через иркутский приют прошли 340 подростков. На 1 января 1912 года на попечении приюта состояли 44 подростка, на 1 января 1913 года — 31. В течение года выбыло 37 человек, вновь поступили 24 подростка.

В члены комитета Иркутского общества воспитательно-исправительных заведений избирались уважаемые в городе чиновники. В 1910-х годах председателем комитета был прокурор Иркутской судебной палаты Е.П. Нидерман, его заместителем — председатель Совета присяжных поверенных М.С. Стравинский, попечителем приюта и казначеем общества — мировой судья Б.К. Мейссель.

Членами комитета являлись чиновники Иркутской судебной палаты, городской голова, губернский тюремный инспектор, помощник иркутского врачебного инспектора, заместитель прокурора окружного суда.

Комитет общества занимался самыми разными вопросами: от организации благотворительных лотерей по сбору средств в доход общества воспитательно-исправительных заведений до возбуждения ходатайств перед местными властями о выделении денег на ремонт зданий приюта.

Система воспитания и обучения в приюте осуществлялась следующим образом. Школьные занятия проводились ежедневно с 8.30 часов утра до 11.30 часов дня. Вечером выделялось полтора часа для выполнения школьных заданий. Все воспитанники были разделены на две группы, в которых изучали закон божий, чтение, письмо, арифметику по программе одноклассных народных училищ. На особом курсе «велись с воспитанниками духовно-нравственные беседы, во время которых им особо выяснялись: преступность воровства, неприличие употребления бранных слов, позор лжи и обмана». Посредством таких бесед воспитывалось чувство долга, стремление к порядочности и сознанию собственного человеческого достоинства.

Все хозяйственные работы в приюте выполняли сами воспитанники. В сапожной и столярной мастерских исполнялись заказы частных лиц. Вырученные средства шли в доход заведения. Часть средств поступала от проданной сельскохозяйственной продукции, выращивать которую учились на «занятиях по огородничеству».

В 1912 году в приюте ввели новый предмет: военную гимнастику и строевой марш. Занятия проводил специально нанятый унтер-офицер.

Средства в приют поступали от членских взносов членов общества, пожертвований частных лиц, процентов от капитала и поступлений от операций с процентными бумагами, из городской думы, земства, Тюремного комитета.

В 1909 году вновь принятое Положение о воспитательно-исправительных заведениях для несовершеннолетних расширило круг лиц, помещаемых в приют, включив в их число подследственных. Такая категория воспитанников менялась в течение года по нескольку раз. Каждый из них поступал на полное довольствие, повышавшее расходы заведения. Администрация вынуждена была ходатайствовать о выделении из казны на каждого подростка в приюте пособия, равного «удвоенной стоимости годовалого пищевого и одежного довольствия взрослого арестанта по установленной табели в местных тюрьмах».

За нарушения порядка, установленного в приюте, к воспитанникам применялись дисциплинарные взыскания. Это могли быть «выговор наедине, выговор публичный, лишение сахара или порции говядины, внеурочное назначение на работу и оставление без отпуска».

Было в приюте и помещение, предназначавшееся для временной изоляции — с решетками и запорами. Особо трудных подростков, чаще других нарушавших режим, запирали здесь на ночь, а днем выпускали.

В 1912 году в приюте произошло 78 чрезвычайных происшествий:

побегов — 8;

покушений на побег — 6;

проступков против нравственности — 3;

случаев грубости младшим служащим — 5;

краж и покушений на кражу — 4;

курения — 12;

употребления спиртных напитков — 2;

обманов и лжи — 3;

дурного отношения к товарищам — 2;

лености и небрежности — 9;

приобретения недозволенных вещей — 4;

драк — 2;

нарушений благоговения в церкви и на молитве — 2;

шалостей и беспорядков — 4;

умышленной порчи предметов — 5.

Кто же попадал в исправительный приют? В основном дети крестьян, реже — мещан. В старых документах сохранились характеристики на юных обитателей приюта. В одной из таких характеристик говорится о воспитаннике: «Умственно неразвит. Неграмотен. Учение не дается. Работать не любит и под различными предлогами старается уклониться от работы. Курит табак. Не прочь выпить. Трудовой, непривычной для него жизнью приюта тяготится. Убегает из приюта и занимается ниществом. В настоящее время содержится в приюте».

Попадали в приют обычно за кражу либо бродяжничество. Об одном из вновь поступивших написали в характеристике: «Родителей своих не знает, не имеет ни родственников, ни знакомых. В школе не учился. Занимался ниществом. Сидел в Томской колонии тоже за нищенство, но оттуда бежал и был задержан на ст. Иркутск за безписьменность. В приют помещен до выяснения личности. Ведет себя странно: прикидывается идиотом, но в сущности мальчик неглупый, но очень большой лентяй. Работа для него наказание. Он легко мирится с наказаниями и ограничением в пище. На работе перестает понимать приказание или исполняет его наоборот. Если этот обман ему не удается, тогда мальчик начинает жаловаться на какое-нибудь недомогание, плачет и всеми силами старается отбиться от работы. Из приюта бежал через пролом потолка отделения для трудно исправимых».

Вот еще несколько характеристик.

«Сын крестьянина Иркутской губернии. Имеет обоих родителей. Отец чернорабочий, мать ходит на поденные работы…. Учился в школе, но не прошел и одного отделения, как самовольно прекратил занятия. С этого времени он стал служить в батраках, переменил несколько хозяев и, наконец, у одного из последних похитил 300 руб. из кошелька, был уличен и мировым судьей 11-го уч. гор. Иркутска помещен в приют. Умственно не развит. Курит табак, пьет водку».

«Сын мещанина гор. Иркутска. В живых только мать. Есть два брата. Мать страдает алкоголизмом, имеет связи с преступным миром, инициаторша преступных деяний. Своих детей посылает сама на кражи. Красть питомец начал с очень раннего возраста. В приют однажды уже помещался, но судьей был выдан по просьбе матери под ее надзор. Не прошло года, как он был снова пойман на краже и Мировым Судьей 7-го уч. гор. Иркутска помещен обратно в приют. Глубокие корни пустила порочная жизнь в питомца. Его мечта — разгульная жизнь, карты, вино, женщины. На кражу смотрит, как на ремесло».

«Сын крестьянина Иркутской губернии. Имеет мать. В приют помещен Мировым Судьей 5-го уч. Иркутского уезда за кражу денег у матери. В приюте пробыл около двух недель и был возвращен Мировому Судье, т. к. у питомца была установлена венерическая болезнь».

«Сын крестьянина Томской губернии. Жил в деревне у бабушки. Учился в школе, но за леностью таковую не окончил. Отец служит стрелочником, и мальчик, соскучившись по отцу, поехал повидаться с ним. В Иркутске остановился у своего дяди, пожил несколько дней, рассорился с ним и ушел, похитив некоторые вещи. После этого он намеревался уехать к отцу, сел в вагон и там похитил у пассажирки сахарницу с сахаром, за что по постановлению жандармской полиции был доставлен в приют».

Содержали в приюте воспитанников до 18 лет, но и выпуская, прослеживали их жизненный путь. В отчете иркутского общества воспитательно-исправительных заведений для несовершеннолетних за 1912 год есть такая запись: «Патронат над выпущенными из Приюта воспитанниками осуществляется администрацией самой колонии, которая отправляет детей на родину, дает им обувь и провизию на дорогу, а также озабочивается приисканием для остающихся в городе мальчиков, не имеющих родителей, мест или работ». Характеристики на бывших обитателей приюта тоже дошли до наших дней.

Я опять собираю материалы для «Вестника» — на этот раз о жизнедеятельности современных пенитенциарных учреждений. В последние годы ангарская колония № 14 переживала трудное время. Старое производство оказалось без заказов. Когда экономические связи оборвались, впереди не было даже призрачных перспектив возврата к прежнему. Буквально с нуля стали создавать новое производство. Появились мебельные цеха, участок автосервиса, швейный цех. Всего за несколько лет колония вышла на товарный рынок с новой продукцией. Чем не экономическое чудо в масштабах отдельного учреждения? Впрочем, никакого чуда, конечно, не было. Почти все новое производство в колонии создавали в кооперации с коммерческими фирмами. Им сдавались в аренду площади, а все оборудование, сырье, комплектующие детали закупали коммерсанты.

Интересуюсь у начальника производственно-технического отдела Ивана Мацаренко о дальнейших перспективах развития производства в колонии.

— Перспектива одна: выкупить оборудование, — не раздумывая, отвечает он. — Производить свою продукцию. Собственную. Тогда ни с кем прибыль от ее реализации делить не придется.

Воплощению в жизнь таких вполне трезвых, практичных планов мешает общая экономическая нестабильность в стране. Скудность бюджетных поступлений на содержание спецконтингента предопределяет следующий шаг. В колонии вынуждены почти всю прибыль пускать именно на содержание контингента. А производство остается без оборотных средств. Имея реальную прибыль, здесь остаются в убытке. А сколько колоний с такой же проблемой по всей Иркутской области. Чтобы выжить, в учреждениях пенитенциарной системы активно осваивают производство самых разных видов изделий. Спектр создаваемых мощностей широк: от деревообработки до металлообработки.

Время от времени в такой борьбе за выживаемость одерживаются небольшие победы. В той же исправительной колонии № 14 в 1999 году выиграли на конкурсной основе 1,1 миллиона рублей, выделенных федеральной службой занятости населения целевым назначением для создания новых рабочих мест в колониях Иркутской области. Нужно было видеть, с каким воодушевлением рассказывал мне об этом Иван Мацаренко. На мой вопрос, куда же потратят деньги, он ответил, что решено закупить сразу 20 деревообрабатывающих станков. По бизнес-плану, разработанному в колонии, будет расширяться мебельное производство.

Зашли в один из мебельных цехов. Именно здесь на днях выпустили 1000‑й комплект мягкого уголка. Просторное, светлое помещение. Повсюду громоздятся полуфабрикаты будущей мебели: отдельные детали, заготовки, каркасы. На полу — обрезки поролона. Они тоже не пропадают. Их собирают, сортируют, а потом пускают под начинку для мини-подушек, прилагаемых к комплектам мягких уголков. Вот уж действительно в колонии ищут и находят резервы, успешно претворяя на практике лозунг: «Отходы — в доходы!» Бригаду, выпускающую мягкие уголки, за производственные успехи поощрили, подарив сигареты и большой — на 6 килограммов — торт.

Жизнь в колонии наполнена событиями. И не только производственными.

Из промзоны идем в штаб. Эстафету добровольного гида в моей экскурсии по колонии Иван Мацаренко передает начальнику отдела по воспитательной работе с осужденными Николаю Цыганову. Направляемся с ним в жилую часть зоны. Заходим в клуб — настоящую гордость колонии. В зале, на сцене, проводит репетицию вокальный ансамбль. Где-то в недрах клуба, за кинозалом, гремит своими инструментами духовой оркестр. Бравурный марш нелепо вплетается в грустную мелодию вокального ансамбля.

— Концерты у нас проходят часто, — поясняет Николай Николаевич. — И не только своих музыкантов, но и заезжих трупп. Да вот пару-тройку лет назад у нас выступала московская группа «Комбинация», ну, вы знаете вот этот их шлягер: «Бухгалтер, милый мой бухгалтер». Так в зале было не продохнуть. На «ура» прошло выступление. Да вот спросим самих осужденных.

Николай Николаевич подозвал сначала одного, потом другого, затем третьего осужденного. Было слегка забавно слышать, как он спрашивал то одного, то другого:

— Слушай, ты смотрел здесь, в нашем клубе, концерт группы «Комбинация»? Ну, когда это было-то — года два назад. Нет, не смотрел? Ну да, ведь ты у нас тогда еще не сидел… Жаль.

И было непонятно, о чем жалел замполит: то ли о том, что осужденный не видел памятного концерта, то ли о другом — что этот человек тогда еще не сидел в зоне. И от такой двусмысленности сама собой появлялась улыбка.

Мы вышли из клуба. С высокого крыльца открывался вид на плац, к которому тянулись фигуры людей, одетых в телогрейки. В продолжение разговора Николай Николаевич похвалился:

— Скоро будем смотреть в своем клубе спектакль. Настоящий спектакль с настоящими артистами. Правда, они еще студенты — учатся в театральном училище. Вот собираются показать какую-то свою дипломную работу. Я сам с ними договаривался, мол, приезжайте. И что вы думаете: их художественный руководитель попросила меня собрать для них жаргонные слова из уголовной лексики. Дескать, потом они в своем спектакле для осужденных используют эти слова. Кхе-кхе… тоже мне, нашли Ожегова. А я думаю: ну что за прихоть, как будто наши подопечные этих слов сами не знают. Да-а, одним словом, артисты…

Уезжая из колонии и прощаясь с Цыгановым, я вдруг вспомнил про его историю с артистами и спросил:

— Ну и что, Николай Николаевич, словарь-то собираете — жаргонных слов?

— А куда я денусь? Искусство требует жертв. Уже двадцать слов собрал. Думаю, для спектакля хватит, а может, только для первого акта, не знаю. Надо позвонить, узнать.

Работу замполита в любой колонии, пожалуй, трудно переоценить. Однажды я приехал в иркутскую колонию № 6. Здесь ожидался концерт семейного дуэта «Юдоль». Солистка иркутской филармонии Елена Шевченко согласилась исполнить для осужденных несколько песен на стихи и музыку своего мужа — поэта Николая Вяткина.

В дорогу я взял служебную видеокамеру. Рассчитав время, я решил, что если концерт окажется интересным, то еще успею сделать сюжет для вечернего выпуска новостей одной из городских телестудий.

Ожидавших начала своего выступления Лену и Николая провели в клуб на территории зоны — в кабинет заместителя начальника колонии по воспитательной работе Виктора Захаренкова. Из коридора послышался топот: в зал шли первые зрители — осужденные. Спустя какое-то время шум стих, и в кабинет к Захаренкову заглянул один из осужденных. Выражение его лица было озадаченным.

— Гражданин начальник, в зале мало зрителей. Не хотят идти на концерт.

— Как так — не хотят? — переспросил Захаренков, и уже обратился к артистам. — Такое, впрочем, бывает. Знаете ли, кто-то сейчас работает, кто-то болеет.

Потом Виктор Кузьмич, придвинув к себе телефон, куда-то позвонил и спросил:

— Слушай, у тебя кто остался в отряде? Одни инвалиды? Ну так посылай их на концерт.

Лена Шевченко, прислонившись затылком к стене, вдруг попросила холодной воды. Когда она и Николай вышли на сцену, зал был полон. Представление началось.

Николай сообщил залу, что они с Леной любят путешествовать. И в таких странствиях рождаются их песни. Одно время им пришлось целый год прожить в монастыре бок о бок с настоящими монахами. Впечатления о той жизни вдохновили Николая написать песню о Христе.

Елена запела под гитару.

Когда номер закончился, Николай опять взял слово. Несколько лет назад они с Еленой побывали на море под Новороссийском. После чего родилась песня о моряках.

Звонкий женский голос подхватил новую мелодию. Концерт продолжался 50 минут.

Когда артисты сказали всем «спасибо», и зал уже готов был подняться и пойти к выходу, с одного из крайних кресел встал Виктор Захаренков.

— Минуточку внимания, граждане осужденные, — сказал он. — Вот мы с интересом посмотрели выступление артистов. И вы, наверное, обратили внимание на тот факт, что когда они пожили среди монахов, сразу написали песню на религиозную тему. А когда съездили на море, сочинили песню о моряках. Какой из всего этого следует вывод? А вот какой: теперь они, побывав в нашей колонии, напишут песню о маленьком мальчике, который не слушал маму, а когда вырос, то стал воровать. Ну а потом его посадили в колонию строгого режима. И вот тогда-то он вспомнил про свою мать, написал ей письмо, где раскаялся в том, что в детстве не слушал ее. Правильно я говорю, товарищи артисты?

Лена и Николай, не зная, что и сказать в ответ, только улыбнулись. А Виктор Захаренков, расценив это как поддержку своих мыслей, закончил монолог ключевой фразой:

— Ну что, граждане осужденные, мораль ясна: совершать преступления плохо.

Зашумевший зал откликнулся голосами, оценившими находчивость замполита. В тот же вечер я смонтировал для телекомпании «АС Байкал-ТВ» сюжет в программу новостей. Видеоряд выхватывал из зала то солистку, то аккомпаниатора, то лица осужденных, казавшиеся во время концерта беззаботными. Но вот та самая пламенная речь замполита в сюжет не вошла, осталась за кадром…

После Октябрьской революции 1917 года для мест заключения Иркутской губернии в очередной раз наступили трудные времена. Положение сменявших друг друга властей было настолько шатким, что им было не до улучшения условий в тюрьмах.

В течение нескольких месяцев в Иркутске действовал Центральный исполнительный комитет Советов Сибири во главе с большевиками. В мае 1918 года на большой территории от Пензы до Владивостока против большевиков выступил Чехословацкий корпус, ранее сформированный в России. На местах его поддержали белые отряды. К середине июня белочехи захватили Мариинск, Новониколаевск, Тайгу, Ачинск, Красноярск, Нижнеудинск. 11 июля красные части оставили Иркутск.

После падения Советов в регионе утвердилась власть Временного сибирского правительства. Все декреты и постановления прежней власти были аннулированы. Начались аресты бывших сторонников Советской власти. В иркутскую тюрьму всего за три недели — с конца июля до середины августа — за связи с прежними властями попали более 700 человек. Администрация тюрьмы докладывала 18 августа: «Помещение Иркутской Губернской тюрьмы… в настоящее время содержится арестованных 881 чел.: из них 733 человека в связи с свержением Советской власти».

В ноябре 1918 года в Омске был опубликован манифест адмирала А.В. Колчака, возвестивший падение директории и установление военной диктатуры. Аресты пошли с удвоенной силой, в связи с чем из Иркутска на имя новоявленного диктатора была отправлена обширная докладная о состоянии местной тюрьмы. Как отмечает Ю. Кларов, в докладной сообщалось о крайне бедственном состоянии тюремного замка и содержалась просьба способствовать выделению ассигнований на приведение тюрьмы в «образцовое состояние, приличествующее великой цивилизованной державе, коей является Россия». Однако несмотря на резолюцию — «Разобраться» — положение дел в тюрьме не столько улучшалось, сколько, наоборот, приходило в окончательный разлад. Нередко в камеры, рассчитанные на двенадцать человек (двенадцать коек, одно отхожее место и один столик), набивали по сорок, и даже по шестьдесят заключенных…

Сам же Колчак, волей судьбы, все же вписал свою страницу в историю пенитенциарных учреждений Иркутской губернии — как узник одиночной камеры № 5 иркутской тюрьмы, в которой он провел последние дни своей жизни — с 15 января по 7 февраля 1920 года.

С установлением в Западной и Восточной Сибири Советской власти часть мест заключения была передана на госбюджетное содержание, и еще одна часть — на содержание за счет местных средств. В 1924 году в Иркутской губернии было 9 мест заключения, из них 2 содержались на госбюджете и 7 за счет местных средств. К первым двум относились Иркутский и Александровский изоляторы специального назначения (бывшие Иркутская губернская тюрьма и Александровская центральная каторжная тюрьма). Что же представляли собой эти учреждения?

Выступая на втором всероссийском съезде работников пенитенциарного дела, состоявшемся в конце 1924 года в Москве, делегат от Иркутской губернии Барсунов докладывал о состоянии дел в местах заключения: «…Иркутский и Александровский изоляторы специального назначения. По своей структуре эти дома как-будто бы одинаковы, но режим содержания в них заключенных не однородный, потому что Александровский исправдом имеет специальное назначение содержать наиболее закоренелых и опасных преступников, присылаемых со всех концов Республики. Это, так сказать, отборная головка. В нем содержатся преимущественно долгосрочные, осужденные не менее чем на 5—10 лет. Всего там содержится 799 человек, из коих только 32 человека следственных. В Александровском изоляторе специального назначения имеются следующие производства: хорошо оборудованный кожевенный завод, имеющий 9 чанов, пропускающих 20000 кож в месяц, где занято на работах 86 человек; паровая мельница и целый ряд цехов. В этих цехах за последний период было занято 360 человек. Кроме того, Александровский изолятор специального назначения имеет с.-х. колонии, правда, очень маленькие по размерам, что объясняется географическим положением изолятора, не благоприятствующим развитию сельского хозяйства. Тем не менее, благодаря усилиям заключенных и инициативе администрации, все-таки удалось развить сельское хозяйство. Всего пахотной земли имеется 140 дес., покосу и лесу — 80 дес.

До 1922 года, еще с периода царского времени, в Александровском изоляторе специального назначения никаких производств не было. Это был каменный мешок и больше ничего. Туда ссылали на каторгу на срок не меньше 15–20 лет. Лишь в 1922 г. в Александровском изоляторе специального назначения начинают работу разные производства. Для использования имевшейся динамо машины мы поставили мельницу. Потом оборудовали кожевенный завод и буквально без копейки денег начали свое производство. Сейчас основной капитал наших производств составляет 146000 рублей. Таковы результаты за 2 ½ года работы. Сейчас расширению кожевенного производства в Александровском изоляторе специального назначения мешает то обстоятельство, что изолятор находится в 75 верстах от города, и, кроме того, это производство развито в самом городе, что является препятствием для сбыта. Если мы найдем рынок сбыта, то кожевенное производство будет расширено.

Что касается производства в Иркутском изоляторе специального назначения, то там до 1922 года также ничего не было. Там были лишь каменоломни, оставшиеся еще от царских времен. Сейчас там имеется махорочная фабрика с выработкой 1200 пуд. в месяц. В октябре месяце выработка была доведена до 3000 пудов. Имеются также производства известки, с производительностью 3000 пудов в месяц, кирпичные сараи, выработавшие за лето 130000 шт. кирп., и сельско-хозяйственная колония с 15000 дес. земли. Эта колония слагается из трех частей, из которых каждая имеет специальный характер. В одной развито огородничество и пчеловодство — имеется 120 ульев, в другой ведутся сенокосные и травозаготовочные работы, третья занимается исключительно сельским хозяйством. Здесь в 1923 г. было засеяно 120 дес. хлебных злаков и 20 дес. картофеля. Эта колония в связи с неурожаем 24 г. дала нам 5000 рублей убытка. Травосеяние дало 1500 рублей прибыли, а огородничество и пчеловодство — 1700 рублей прибыли. Мы, таким образом, имеем около 2000 рублей дефицита. Отсутствие достаточных оборотных средств тормозит развитие работ колоний. Вследствие отсутствия средств, мы к концу урожая попадаем в такое положение, что урожай или не собирается, или пропадает. Это объясняется тем, что в то время, когда все окружающее крестьянство уже посеяло, мы все еще говорим где-то в исполкоме, чтобы нам дали семена и т. д. Все же в общей сложности производство в Иркутском и Александровском изоляторах специального назначения дало нам 18900 рублей чистой прибыли.

Учебно-воспитательная часть как в Александровском, так и в Иркутском изоляторах специального назначения поставлена у нас не совсем хорошо, опять-таки из-за недостатка средств и отсутствия необходимого кадра воспитателей. На Иркутский и Александровский изоляторы специального назначения по штату полагается 8 воспитателей при двух с половиной тысячах заключенных. Этим кадром обслужить такую массу заключенных, понятно, невозможно. Все же за отчетный период мы констатирует большие достижения в этой области. У нас было поставлено 103 спектакля, с общим числом посетителей в 41320 чел. в Иркутском изоляторе специального назначения и с 37700 чел. посетителей в Александровском.

Школьной работе у нас уделяется самое серьезное внимание. К 1‑му октября 24 г. в Иркутске мы имеем увеличение ее более, чем на 100 %. Точно также и в Александровском изоляторе специального назначения эта работа улучшилась на 200 %. Это улучшение надо отнести за счет того, что под стражей содержалось большинство политически грамотных коммунистов, которых мы привлекли в этой деятельности. Имеется еще у нас специальное бюро, состоящее из 3 человек, которое работает под непосредственным руководством заведывающего учебно-воспитательной частью. Его работа заключается в наблюдении над заключенными и представлении характеристик в комиссию по переводу из одного разряда в другой. Читаются у нас также лекции. В Иркутском изоляторе специального назначения было 49 лекций и 19 докладов, а в Александровском изоляторе специального назначения — 51 лекция и 30 докладов. Есть и библиотеки; в Александровском изоляторе 17960 томов, но большинство этих книг — старая беллетристика. Как в Иркутском, так и в Александровском изоляторах специального назначения имелись церкви. В них теперь устроены клубы: в Иркутске вместимостью на 300 человек, а в Александровске на 350 человек.

Распредкомиссия рассмотрела за отчетный период 2176 дел по Иркутску, из коих удовлетворено 1736 и отказано 440. В Александровске рассмотрено 1307 дел, из коих удовлетворено 780 и отказано 527. Большой процент отказа в досрочном освобождении в Александровске объясняется тем, что там находится вся головка рецидива и контрреволюции. Почти такое же положение в Иркутске.

Штат служащих в Иркутске состоит из 158 человек, а в Александровске — 141 человек. Из этого числа 6 % партийцев и 17 % комсомола. Малый процент партийных работников объясняется тем, что в обоих домах заключения ставки были малы, и партийцы не шли на 15 рублей жалованья. Сейчас положение улучшилось, и мы думаем, что нам удастся подобрать партийный аппарат для этих домов.

В отношении снабжения Иркутского и Александровского изоляторов специального назначения дело обстоит очень плохо. Вы хорошо знаете, товарищи, в каком обмундировании посылаете вы к нам заключенных. В этом положении там и находятся, т. е. на 50 % они почти совершенно раздеты. Только благодаря тому, что летом там был прокурор из Центра и член Верховного Суда, которые нажали немного, губисполком дал 2000 рублей, на каковые деньги было приобретено кое-какое обмундирование.

Теперь я перейду к уездным домзакам. Если таково положение мест заключения государственного значения, то об уездных уже и не приходится говорить. Из 7‑ми уездных домзаков 3 находится на расстоянии от 270 до 2000 верст пешим трактом, лишь 4 домзака расположены по линии железной дороги. Все-таки в этом году нам удалось произвести ревизию всех указанных домзаков. Согласовав вопрос весной с прокуратурой, мы устроили так, что прокуратура поехала в места заключения, расположенные не по железной дороге (кстати сказать, она поехала в апреле, а вернулась в сентябре), а я поехал в места заключения, расположенные по железной дороге. Что же я констатировал? Уездные места заключения находились в ведении начальников уездной милиции. Все поступления от этих домов шли на нужды милиции. Дело доходило до того, что когда я открыл в Тулуне дела и увидел, что проработано 14000 дней принудительных работ за год, и задал вопрос, что сделали, то мне ответили, что бывали такие случаи, когда принудительные работы заменялись имущественными взысканиями. Говорили: «привези 80 пуд. пшеничной муки, тогда мы тебя освободим от работы». На эти средства содержалась и милиция и домзаки. Что такие случаи практиковались, это документально зафиксировано. Тулун имеет хорошую с.-х. колонию. Кирпичный сарай, сапожную мастерскую, кузницу, слесарную и бандажную мастерские. Он дал за 1924 год 24000 рублей оборота. Когда я приехал, кончалась уборка урожая. Получилось 5000 пуд. ржи, 6000 пуд. пшеницы, 8000 ячменя. Все это забрала милиция, а домзаку ничего не дали. Начальник домзака является, таким образом, старшим рассыльным у начальника милиции. Начальник милиции давал распоряжение прислать 5 чел. рабочих, а начальник это исполнял. Что касается отчетности, то в милиции также никакой отчетности не нашел.

Что касается других уездных мест заключения, как напр. Зиминский домзак, то там, в виду большой безработицы, запретили выпуск заключенных на работы. Там дом заключения жил на 100 рублей, которые ему отпускались. В общем можно сказать, что в таком приблизительно положении находились и другие домзаки. По приезде я отдал приказ все хозяйство передать начальникам домзаков и организовать столы принудработ. Думая, что в дальнейшем работа наладится.

Что касается канцелярского штата исправдомов, то он состоит из бухгалтера, счетовода и двух делопроизводителей. Таково положение в Александровском и Иркутском изоляторах специального назначения. В связи с необходимостью представлять отчетность, занимающую много времени, работать с таким штатом совершенно невозможно. Так, Иркутский изолятор должен давать отчет Главному Управлению м.з., прокуратуре, губадмотделу и Бурятской Автономной Республике, 50 % заключенных которой содержатся у нас. В силу этого получилось такое положение, что представитель Верховного Суда, посетив наши изоляторы, констатировал, что контр-революционеры находятся у нас в привилегированном положении, так как работают в большинстве в канцелярии. Я в то время был новый человек и не обращал на это внимания, но это, конечно, недопустимо, и за это, кому следует, досталось. После сделанных указаний я стал это изживать. Но когда я предложил снять этих работников, то мне поставили условие освободить места заключения от отчетности, и нам, волей-неволей, пришлось почти на 100 % оставить счетный аппарат из заключенных. Очень часто нам приходится брать для счетной группы бухгалтеров, попавших в место заключения за преступления по должности. В Александровском изоляторе специального назначения положение было таково, что самые отъявленные контр-революционеры фирмы Пепеляева взяли в руки всю канцелярию. По предложению Верховного Суда, они были сняты оттуда и посажены в камеры. Штат канцелярии сейчас подбирается за счет рабочих сумм.

В связи с увеличением окладов мы сумеем перейти на вольнонаемный труд в этих канцеляриях. При рабочей части в Иркутском изоляторе специального назначения имеется небольшой аппарат, состоящий из заведывающего и двух счетных работников, который называется Отделом снабжения и сбыта. Задача его — сбывать всю продукцию Александровского и Иркутского изоляторов специального назначения, заготовлять сырье и снабжать необходимым эти два изолятора специального назначения. За последние два месяца Отдел этот сделал по магазину оборот в 32000 рублей. Магазин этот, кстати сказать, пришлось закрыть не в силу его убыточности, а по причине больших налогов. Вместо этого магазина мы сейчас открыли оптовый склад.

Также я считаю необходимым указать на ненормальности, получающиеся в отношении отправки заключенных. Иркутск в этом отношении находится в особом положении. Туда направляются заключенные со всей Республики, так что после их освобождения их нужно отправлять, например, в Киев. В большинстве — это уголовный элемент. Иркутск может дать билет только до Челябинска, а на остальной путь может дать деньги на дорогу. Заключенные на эти деньги покупают одежду и продовольствие и просят дать им деньги для дальнейшей дороги. Бывают также такие случаи, когда освобожденный приезжает на первую станцию после Иркутска, бросает билет и снова идет совершать преступления. Все это я считаю следствием неправильной постановки отправки заключенных. Нужно выработать определенные литера для отправки заключенных, где была бы фотографическая карточка заключенного, чтобы этот билет он не мог продавать. Во всяком случае, Главное Управление м.з. должно найти здесь какой-нибудь выход и изменить то положение, которое сейчас практикуется».

В 20‑х годах прошлого века Иркутская тюрьма была образцово-показательным учреждением молодого советского государства. Заключенные здесь сами ставили театральные постановки, готовили доклады о положении дел в мире, издавали собственный журнал. Иркутский опыт перевоспитания преступников даже перенимали в других тюрьмах страны.

Весной 1921 года в Иркутской тюрьме стал выходить первый в России легальный журнал для заключенных «Мысль за решеткой». Статьи в него писали сами арестанты. В журнале печатались передовые статьи о «богатстве России сырьем и рабочими руками», проведении электрификации в стране, о необходимости внедрения механизации труда. Однако у заключенных наибольшей популярностью пользовались странички поэзии и юмора.

Зачастую авторы публикаций адресовали статьи не современникам, а будущим поколениям, облекая свое творчество в фантастические повествования. Так, в одном из номеров журнала появился рассказ «Сон электрификатора, или Через 50 лет». В другом номере автор-заключенный в рассказе «Грядущему поколению» описывал будущее без преступности.

Был в журнале и специальный раздел, где заключенные могли выступать с критическими заметками в адрес тюремной администрации. Одно из таких обращений было написано в стихах, где заключенные жаловались на сырой хлеб. В то же время обитатели тюрьмы не были лишены самокритики. В разделе «Сатира» они критиковали «неряшливое обращение с тюремными книжками» и высмеивали пристрастие говорить на жаргоне.

Официально журнал являлся «органом Культпросветкома заключенных Иркутского дома лишения свободы». В задачу редколлегии входило «развитие среди заключенных культурно-просветительной работы». Журнал тиражировался на пишущей машинке и выдавался по экземпляру на один этаж каждого отдельного корпуса тюрьмы. Ежемесячно выпускалось по два номера журнала.

Другим направлением воспитательного процесса стало «самое серьезное внимание к учебной работе», говоря проще, чтение заключенным лекций. Из числа штатных сотрудников в тюрьме было создано специальное бюро из 3 человек, которые регулярно готовили лекции «по текущим моментам в стране и за рубежами». В тюремном отчете за 1924 год отмечалось, что за год для заключенных было прочитано 49 лекций.

Кроме того, из числа грамотных заключенных был сформирован актив, который готовил тематические доклады. Обычно такие доклады посвящались истории революционного движения в мире, изучению степени экономического развития стран Европы и Америки, происходившим переменам в индустриальном развитии России. Докладчики пользовались тюремной библиотекой, содержавшей более 15 тысяч книг. Администрация тюрьмы уделяла обновлению книжного фонда самое пристальное внимание. В одном из отчетов отмечался как недостаток тот факт, что «большинство книг в библиотеке — старая беллетристика».

При тюрьме была школа, которой заведовал штатный сотрудник, а занятия вели заключенные из числа актива. В начале 1922 года в тюрьме появился собственный театр, где заключенные ставили сценки на бытовую тематику. Представления происходили в здании бывшей тюремной церкви, переделанной под клуб. Сюда вмещалось до 300 зрителей. В 1922–1924 годах в клубе прошли 103 спектакля. В отчетах тех лет с гордостью писали, что на спектаклях «присутствовало в общей сложности 41320 заключенных».

Нестандартные методы перевоспитания «уголовных элементов» в Иркутске привлекли внимание Главного управления мест заключения. На втором всероссийском съезде работников пенитенциарного дела, состоявшемся в конце 1924 года в Москве, иркутский опыт был специально вынесен в повестку дня. А после обсуждения было рекомендовано распространять опыт сибиряков в тюрьмах других городов.

В исправительно-трудовом кодексе РСФСР 1924 года впервые на законодательном уровне была предпринята попытка дать определение понятию режима в местах заключения. Согласно ст. 48, режим основывался на «правильном сочетании принципов обязательного труда заключенных и культурно-просветительской работы». В то же время наряду с местами заключения, находившимися в ведении Наркомата юстиции, Декретом ВЦИК в апреле 1919 года был введен особый вид исполнения наказания — лагеря принудительных работ, организация которых возлагалась на Губернские Чрезвычайные комиссии с последующей передачей в ведомство НКВД. Исследуя эту тему, А.И. Аношин констатирует, что «тем самым был заложен фундамент приснопамятной системы, именуемой ГУЛАГом». Поскольку уже на заре Советской власти «в Российской Федерации образовались две независимые друг от друга службы исполнения наказаний в виде лишения свободы: одна в ведении Наркомюста, другая — НКВД». Более того, лагерям принудительных работ предшествовали концентрационные лагеря, которые начали создаваться в 1918 году по постановлению ВЦИК в ответ на серию террористических актов контрреволюции. Выступая в феврале 1919 года на заседании ВЦИК, Ф.Э. Дзержинский заявил: «Я предлагаю оставить эти концентрационные лагеря для использования труда арестованных, для господ…». И предложил рассматривать эти лагеря как своеобразную «школу труда».

В начале 1930‑х годов тюрьмам вернули прежние названия и присвоили номера. В Приангарье было 4 тюремных учреждения: тюрьма № 1 в Иркутске (бывший изолятор специального назначения), тюрьма № 2 в Тулуне (бывший уездный дом заключения), тюрьма № 3 в Киренске (бывший уездный дом заключения) и Александровская тюрьма № 5 (бывший изолятор специального назначения). В эти годы роль тюрем стала снижаться, на первый план выходили исправительно-трудовые лагеря. Достаточно сказать, что в каждом из таких лагерей в 30‑е годы содержалось до 40 тысяч человек. В то время как, например, в тулунской тюрьме отбывали срок около 200 заключенных. 1/3 площадей тюрьмы задействовалась в режиме следственного изолятора. Таким образом, в 30‑е годы в тулунской тюрьме содержалось до 300 человек.

Главное отличие тюремных учреждений от лагерей заключалось в том, что последние были одновременно и крупными производственными комплексами, решавшими задачи народнохозяйственного значения. Заключенные исправительно-трудовых лагерей строили железную дорогу, заводы, фабрики. Перед тюремными учреждениями такая задача никогда не ставилась. Самое большее, на чем могли задействовать заключенных таких учреждений — на подсобных хозяйствах и в мастерских при тюрьмах. Причем, изготовленное в тюремных мастерских и выращенное на подсобных хозяйствах впоследствии потреблялось самими заключенными. Так что можно утверждать, что принципы трудоиспользования заключенных советских тюрем были заложены еще в царское время, когда арестантов, как известно, привлекали работать в мастерских и на огородах при тюрьмах с целью «занять производительною, обоюдною для них и для тюремного хозяйства работою», «увеличения средств тюремных замков», «удовлетворения необходимых потребностей по продовольствию арестантов».

Вплоть до середины 50‑х годов в тюрьмах Иркутской области главным транспортным средством оставался гужевой транспорт. Однако нередко своих лошадей не хватало, и тогда приходилось арендовать их. В приказе № 29 от 29 июня 1950 года начальник киренской тюрьмы лейтенант Базенков распорядился: «Сего числа с 12 часов дня поставить на довольствие одну лошадь, взятую в лесоконторе для перевозки пиломатериала и леса. Финчасти выписывать фураж. С 17.00 с довольствия снять».

В тулунской тюрьме гараж построили только в 40‑х годах. Одновременно с ним существовала конюшня (построенная в 1925 году). В 50‑х годах весь транспортный парк тюрьмы состоял из 2 автомобилей (кузовной ЗИС-50 и автозак ГАЗ-51) и 7 лошадей с 3 телегами, 3 фургонами, 8 рабочими санями.

В годы Отечественной войны многие сотрудники тюремных учреждений уходили добровольцами на фронт. Количество заявлений было таким большим, что в повестке дня оказался вопрос о сохранении кадров: надзорсостав в тюремных учреждениях из месяца в месяц буквально таял… В тюремном отделе УНКВД Иркутской области в октябре 1941 года подготовили и разослали на места специальное циркулярное распоряжение № 20/1144, запрещавшее подавать заявления о зачислении в действующую армию. Когда это распоряжение поступило в тюрьму № 3, ее начальник подписал приказ по тюрьме за № 55: «…Категорически запрещаю личному составу подавать заявления на имя военкоматов помимо командования тюрьмы, о зачислении добровольцами в действующую армию. Подача таких заявлений возможна только чрез командование тюрьмы».

Но время уже было упущено, сотрудников-мужчин не хватало, поэтому службу в тюрьмах пришлось нести женщинам. По архивным документам, на подотчете ХОЗО при складе тюрьмы № 2 среди наименований форменной одежды были «чулки женские, трико (рейтузы), женские береты». Каждая сотрудница обязана была, выходя на смену, иметь при себе свисток — на случай нештатной ситуации.

В тюрьме имелась библиотека для личного состава. Книжный фонд насчитывал почти 600 изданий, куда входили:

сочинения Ленина — 50 томов

сочинения Сталина — 8 книг

сочинения Мао Цзэ Дуна — 3 книги

История ВКП(б) — 13 книг

Большая Советская энциклопедия — 5 книг

художественная литература — 380 книг

медицинская литература — 72 книги

военная литература — 53 книги

На всю тюрьму был один сейф, 2 пишущие машинки (в административном корпусе) и 5 чернильниц (4 в административном корпусе и одна в санчасти). Приказы по тюрьме были рукописными, а документы для отправки в вышестоящие инстанции оформлялись в печатном виде. Так было по всем тюремным учреждениям.

Время от времени в тюрьмах вскрывали недостатки и боролись с ними. 29 июля 1944 года по тюрьме № 3 был издан приказ № 25 «Об изжитии ненормальностей по выдаче питания заключенным», в котором говорилось:

«За последнее время участились случаи жалоб заключенных на неполное удовлетворение положенной продовольственной нормой, а именно: не полная закладка в чай положенного по норме сахара, недовес хлеба, мотивированный тем, что к хлебным пайкам не бывает никогда привесов, неравное распределение супа и иногда жидкость последнего. Во избежание подобных жалоб, а также могущих быть злоупотреблений со стороны обслуживающего состава кухни, приказываю:

1. Дежурным по тюрьме лично присутствовать при закладке продуктов в котлы, которые перед закладкой в котел должны быть взвешены и сверены с требованием отпущенных на кухню продуктов на данное число по количеству заключенных и о каждой ненормальности немедленно докладывать мне.

2. Повару тов. Горностаевой лично присутствовать при раздаче заключенным хлеба и супа, наблюдая за правильной выдачей таковых.

Начальник тюрьмы № 3 УНКВД ИО

мл. лейтенант госбезопасности Кабаков»

В 1946 году в тюрьме Тулуна было 275 заключенных, в 1950 году — 310, в 1955 году — 250, при лимите в 300 мест. Заключенные работали в сапожной, столярной, швейной, слесарно-кузнечной мастерских при тюрьме. За городом, на удалении 11 километров, у тюрьмы были собственные посевные площади размером в 4 гектара, а в 15 километрах — лесоразработки. В 1949 году 98 заключенных работали на подсобном хозяйстве и 31 — в мастерских.

В урожайные годы в тюрьме сталкивались с проблемой: что делать с излишками овощей, полученных с подсобного хозяйства. В таких случаях создавались специальные комиссии, решавшие участь непредвиденных планом излишков. Одна из комиссий, созданных в конце 40‑х годов, в своей резолюции решительно распорядилась: «Организовать сушку излишествующего количества моркови, использовав для этого имеющиеся сушилки и чердачные помещения с железными крышами».

Поступая на службу в пенитенциарную систему, каждый кандидат на должность принимал специальное обязательство: «Я, нижеподписавшийся, состоя на службе в системе Министерства внутренних дел СССР, обязуюсь хранить в строжайшем секрете, не разглашать ни в какой степени и ни при каких обстоятельствах все известные мне сведения, составляющие государственную тайну, и сведения, не подлежащие оглашению о работе МВД СССР, органов МВД и милиции, о войсках, лагерях, тюрьмах, строительствах, предприятиях, учебных заведениях и других учреждениях МВД, а также все иные сведения, составляющие государственную тайну, и сведения, не подлежащие оглашению, ставшие мне известными в связи с моей работой в системе МВД.

Я также обязуюсь и после увольнения из системы МВД СССР ни в коем случае не разглашать прямым или косвенным путем, устно или письменно указанных выше сведений.

Я предупрежден, что за нарушение настоящего обязательства несу уголовную ответственность в установленном законом порядке».

В 1954 году штат сотрудников киренской тюрьмы № 3 составлял 59 человек. На 20 мая в учреждении содержалось 129 заключенных. В работе со спецконтингентом сотрудники тюрьмы руководствовались приказами Управления МВД по Иркутской области и документами вышестоящих органов — НКВД-МВД СССР. В канцелярии тюрьмы на 20 мая 1954 года хранились 407 приказов, директив, циркулярных распоряжений НКВД-МВД СССР, а также 514 приказов УМВД по Иркутской области.

В начале 40‑х годов на территории тюрьмы было 2 режимных корпуса, отдельные здания больницы, кухни и бани. На хоздворе была конюшня с сеновалом. К середине 50‑х годов на территории хозяйственного двора появились новые строения: 3 склада, овощехранилище, водохранилище, бензохранилище, пожарное депо (гараж), ларек, собачник (на 3 собак).

К тюрьме были приписаны 5 рабочих лошадей. Обозное имущество составляли: 4‑колесная телега, 2 водовозки, бричка-ходок, 5 рабочих саней.

Для ведения делопроизводства в тюрьме была одна пишущая машинка и 5 чернильниц. Обязательным атрибутом рабочей обстановки являлось наличие в кабинетах портретов руководителей партии и правительства. Так, на 15 мая 1954 года на подотчете начальника хозчасти находилось 9 портретов.

В 1960 году тюрьма № 3 сменила место «прописки»: учреждение передислоцировали из Киренска в Тайшет. На новом месте тюрьма представляла собой 4 режимных одноэтажных корпуса, административный корпус, больничный барак (на 16 коек), 2 барака-мастерские — столярную и сапожную, а также 10 прогулочных дворов закрытого типа.

Режимные корпуса были не типовыми. В докладной от 1 апреля 1961 года руководство тюрьмы информировало вышестоящее начальство о том, что принятые на баланс здания «строились не для тюрьмы, а строились Озерным ИТЛ для содержания заключенных». Из четырех режимных корпусов два здания были деревянными (построенными в 1957 году), третье — кирпичное (1959 года), четвертое — шлакоблочное (1960 года).

Всего в тюрьме была 71 камера (1130 кв.м.), в том числе 7 общих (279 кв.м.), 64 одиночных (851 кв.м.), а также имелось 6 карцеров (25 кв.м.). Целый ряд одиночных камер использовался под самые разные нужды учреждения — под ларек, амбулаторию, кабинет старшего по корпусам, следственную комнату, каптерку. В апреле 1961 года 3 камеры оборудовали для содержания осужденных к смертной казни. В том же году в тюрьме построили баню.

В 1964 году тюрьма № 3 поменяла статус — ее реорганизовали в следственный изолятор. Позднее перепрофилировали в СИЗО иркутскую тюрьму. Александровскую тюрьму ликвидировали, в ее здание переселилась областная психиатрическая больница. Тулунская тюрьма просуществовала до 2002 года, когда было принято решение закрыть и ее. Учреждение реорганизовали в СИЗО.

Как уже упоминалось, история тайшетского следственного изолятора необычна. Деревянное административное здание — контора изолятора, было вывезено в 1960 году из Киренска, где с 1930‑х годов это здание эксплуатировалось в режиме тюрьмы. У нее был свой порядковый номер три. Когда пришел приказ о передислокации, здание разобрали на бревна и погрузили на подводы. Так и прибыл в Тайшет необычный «эшелон» на конной тяге. У местных жителей такой «караван» породил самые сложные чувства. Все-таки тюрьма есть тюрьма, пусть даже в разобранном виде. А когда ее собрали, тюрьма сменила статус — на следственный изолятор. От прежней вывески остался только номер — цифра три.

Такие подробности переезда с места на место сотрудники изолятора рассказывают с необычным вдохновением. История обрастает новыми «подробностями», которые охотно домысливаются.

Кабинет замполита выходит окном на хозяйственный двор изолятора. Передо мной на столе — два тома архивных материалов. Это толстые «амбарные» тетради, исписанные приказами по тюрьме № 3. Заместитель начальника изолятора Андрей Юрьевич Дмитриев смотрит на часы.

— Пора идти на рапорт. Если у начальника хорошее настроение, то рапорт продлится недолго, а если плохое — засидимся.

Заметив мою улыбку, он с поучительной интонацией произносит:

— В нашем деле что главное? Относиться ко всему с юмором. Иначе в один прекрасный день можно ускакать на белом коне.

— А что же, разве бывали такие случаи?

— Ну, конечно, бывали: можно с утра ходить и говорить, мол, где же мой белый конь. И почему, дескать, я еще не на нем?

Когда рапорт закончился и Андрей Юрьевич вернулся в свой кабинет, я листал второй том архивных документов.

— А первый том уже посмотрели? — спросил он. — Здесь много весьма занятных, даже поучительных документов. Сейчас найду, послушайте. Ну вот, к примеру: «Приказ по тюрьме № 3 УНКВД Иркутской области. За халатное отношение к лошади, выразившееся в том, что 26 января 1943 года в четыре часа дня привязал на выстойку лошадь и забыл про таковую, которая простояла на привязи восемь часов, то есть до двенадцати часов, пожарнику тюрьмы Вахову объявляю выговор. Начальник тюрьмы № 3 УНКВД младший лейтенант гозбезопасности Парчагин». Вот как — за лошадь, значит. И не надо было никаких гринписов. Ну что же, полистаем дальше. Вот еще один документ. «В октябре месяце 1944 года бухгалтером тюрьмы № 3 УНКВД Малышевым, при перевозке картофеля с подсобного хозяйства тюрьмы, самовольно увезено к себе на квартиру восемь кулей картофеля весом четыреста килограмм. Завскладом тюрьмы товарищем Быковым 22 декабря 1944 года был подан рапорт о дополнительном отпуске ему дров в количестве шести кубометров, на что мною и было дано разрешение. Полученные дрова товарищ Быков увез не к себе на квартиру, а продал соседке Лыхиной по спекулятивным ценам. Считая действия товарищей Малышева и Быкова незаконными, приказываю: за самовольный увоз товарищем Малышевым с подсобного хозяйства тюрьмы четырехсот килограмм картофеля взыскать с Малышева по государственной продажной цене в пятикратном размере всего одну тысячу шестьсот рублей; за обман руководства тюрьмы и продажу по спекулятивным ценам шести кубометров дров, выданных для отопления своей квартиры, взыскать с товарища Быкова по отпускной стоимости сотрудникам дров в пятикратном размере всего шестьсот рублей. Удержанные деньги сдать в доход государства. Начальник тюрьмы № 3 УНКВД Иркутской области младший лейтенант госбезопасности Кобяков».

Закончив цитировать, подполковник выждал паузу, и только после нее философски закончил:

— Ну вот, это уже посерьезнее. Посмотрим же на всю эту ситуацию с высоты нашего времени. Какой вывод следует из прочитанного? Только один: времена меняются, а человек — нет.

Собирая материалы для «Вестника», я однажды натолкнулся на статью с незатейливым названием «Лагерники», речь в которой шла о системе исправительных учреждений в первые годы Советской власти. Статья была опубликована в журнале «Молодая гвардия» в 1993 году в нескольких номерах с продолжением. Некоторые рассуждения показались мне весьма интересными, хотя и не бесспорными. Хочу привести их и в этой книге.

Главное управление мест заключения в дореволюционной России (ГУМЗ), после революции — Карательный отдел, Центральный карательный отдел, Центральный исправительно-трудовой отдел (ЦИТО). В дальнейшем ГУМЗ, ГУЛАГ, снова ГУМЗ, затем ГУИТУ, ГУИД — все это вывески, при смене которых из карманов налогоплательщиков вытряхивали немало миллионов рублей в надежде угодить новому политическому лидеру или министру внутренних дел.

Но как бы ни изменялись вывески, все равно они будут обозначать системы мест лишения свободы. Сегодня нам с удивительной настойчивостью вдалбливают, что самое зловещее учреждение — ГУЛАГ. Однако, если присмотреться попристальнее, то можно обнаружить в этом понятии всего лишь систему управления местами лишения свободы. Ее первичной ячейкой является исправительно-трудовая колония (ИТК). ГУЛАГ включал в себя отдельные управления, структурно подразделявшиеся на отделения, руководившие лагерными пунктами. Так было на заре зарождения ГУЛАГа, и такой эта система сохранялась до последнего времени, когда и она подверглась перестроечно-разрушительным тенденциям.

ГУЛАГ был, есть и будет независимо от того, кто станет управлять страной. ГУЛАГ будет существовать хотя бы потому, что любой общественный строй не обходится без мест лишения свободы, и от этого атрибута человечество вряд ли когда избавится. Преступность как социальное явление присутствует при всех общественных формациях.

Свергшие Временное правительство революционеры наивно полагали, что при новом общественном строе, исключавшем эксплуатацию человека человеком, преступность канет в вечность. Этого не случилось и случиться не могло. Более того, революция обострила такую разновидность преступности, как политическая. Если раньше в России она отражала интересы отдельных политических течений, то после революции ее питательной средой служили социальные слои, лишившиеся материальных и иных благ, то есть политическая преступность стала опираться на значительно большую социальную базу.

Объективно понять причины репрессий в обществе в конце 20‑х и в 30‑х годах невозможно в отрыве от происходивших в стране процессов. Обратимся к ним.

Никто не в состоянии опровергнуть тот факт, что в стране имелись группы лиц, непосредственно связанных с Л.Д. Троцким и поддерживавших с ним контакты как лично, так и по переписке. С их помощью за счет государственных средств осуществлялось финансирование троцкистских организаций за рубежом. Никто не в состоянии опровергнуть и того, что Троцкий и троцкисты вели борьбу, нацеленную на свержение существовавшего в СССР строя.

Новоявленная интеллигенция в национальных республиках, слабо подготовленная профессионально и общекультурно ограниченная, вдруг начала сознавать себя элитарной, и это уже перерастало в национальное чванство. Сразу же после революции сначала осторожно, исподволь, а потом все сильнее стала проявляться тенденция к родоплеменному разделению народа. Таким образом появилась питательная среда для проявления протекционизма, круговой поруки, местничества, стремления вести образ жизни баев, ханов феодальных времен. Началась дискредитация русских кадров и их изгнание из республик.

Необдуманные «эксперименты» в области уголовной политики (назначение за совершенное преступление сроков наказания в один месяц, неделю, а то и в один день) способствовали невиданному размаху преступности. Уголовная преступность стала тесно смыкаться с политической, а вместе они сращивались с отдельными представителями правоохранительных органов (в том числе ОГПУ) и партийно-советскими руководителями. По существу, преступность приобретала новый качественный характер, выливалась в терроризм по отношению к тем должностным лицам и гражданам, которые занимали активную жизненную позицию.

«Разгул» нэпа и ослабление государственного политического и финансового контроля за положением в стране привели к появлению и разрастанию преступных группировок, активно действовавших и в отраслях, и на всех уровнях государственного управления. Коррумпированное чиновничество подрывало экономические устоя страны, занимаясь приписками и подлогами, срывая выполнение государственных заданий, воруя и спекулируя практически всем, что производилось промышленностью и сельским хозяйством.

Получили распространение и всевозможные внешнеторговые махинации, наносившие огромный ущерб нашей стране. Но эти и им подобные факты и тенденции — лишь экономические последствия ослабления контрольных функций государства в первой половине 20‑х годов. Более опасными были последствия политические.

По различным каналам утекала информация, представляющая государственную и партийную тайну, в том числе — о контрреволюционной деятельности на территории государства, заказах по линии внешней торговли, сущности важнейших постановлений ЦК по оборонному строительству и т. д.

Националистами велась пропаганда, нацеленная на предоставление республикам права свободного выхода из Союза, что неизбежно приводило, как мы теперь убедились, к распаду государства. Создавались условия для беспрепятственного проникновения зарубежных бандформирований в страну. В СССР перебрасывались оружие, диверсанты, эмиссары иностранных разведок и т. д. Распространялись инструкции по организации вредительства, диверсий, террористических актов. Отмечались случаи перехода на нелегальное положение граждан зарубежных государств, работавших по контрактам в Советском Союзе.

Но особую, долговременную опасность представляло то, что на руководящую работу в органы ОГПУ внедрялись активные участники контрреволюционных организаций и групп, а также лица с уголовным прошлым. Более того, шпионы иностранных государств и контрреволюционеры внедрялись в правоохранительные органы, оборонную промышленность, армию, в обслуживающий персонал лиц, занимавших высокое должностное положение.

Индустриализация, бурное строительство промышленных объектов открыли широкую дорогу для притока иностранных рабочих и специалистов. У разведок капиталистических стран появилась уникальная возможность для сбора стратегической информации и вербовки агентуры из числа советских граждан.

Все вышеизложенное подтверждает наличие деструктивных процессов в стране, дальнейшее развитие которых в преддверии второй мировой войны представляло реальную угрозу существованию нашего государства. Без преодоления этих разрушительных процессов было невозможно добиться стабилизации в стране, сплочения народов для достижения поставленной цели — построения справедливого общества. Поэтому требовалось создание системы, не только изолирующей всевозможных врагов нового строя (хотя именно это являлось ее главным предназначением), но и позволяющей использовать труд изолированных на различных участках экономического строительства, в том числе в труднодоступных, осваиваемых районах.

Система ГУЛАГа развивалась и совершенствовалась по мере усложнения задач социально-экономического созидания и политических обстоятельств. Но, пожалуй, главным фактором, «стимулятором» функционирования ГУЛАГа было то, что наша страна находилась во враждебном окружении: «санитарный кордон» как бы «опоясывал» СССР от Северного Ледовитого океана до отрогов Гиндукуша и сопок Маньчжурии. Враждебность наших соседей усиливалась в связи с успешной ликвидацией троцкистского подполья, басмачества, с постепенным отстранением большевистской гвардии от высших постов в партии и государстве. Независимая, опирающаяся на собственные силы и ресурсы экономическая стратегия советского, «сталинского» государства тоже не могла импонировать Западу и его союзникам, граничащим с СССР «по всем азимутам». В таких условиях существование ГУЛАГа было логично и необходимо. Ибо оно обуславливалось многочисленными обстоятельствами внутри— и внешнеполитического порядка.

Создание первых исправительных лагерей на территории Иркутской области приходится на 1930‑е годы. Такие учреждения появились сразу в нескольких районах области: Тайшетском, Братском, Нижне-Илимском, Усть-Кутском, Усольском. В эти же годы создаются исправительные учреждения в Иркутске и его пригороде. В 1934 году под Иркутском (падь Плишкино) была организована женская сельскохозяйственная исправительно-трудовая колония с лимитом 1000 заключенных. В 1953 году ей присвоили условное наименование почтовый ящик УК-272/11. В 1954 году ИТК-11 сменила название на Иркутское лагерное отделение № 4 (почтовый ящик УК-272/4). В 1939 году в Иркутске появились еще две колонии. Одну создали при заводе № 125 в Иркутске-2 — исправительно-трудовую колонию № 2 ОИТК ТП УНКВД Иркутской области (отдел исправительно-трудовых колоний труд поселений Управления НКВД области). В 40‑х годах ИТК-2 переименовали в лагерное отделение № 2 с лимитом 1000 заключенных (почтовый ящик УК-272/2). Лаготделение было контрагентским подразделением, предоставлявшим рабочую силу — заключенных — заводу № 39 (Министерства авиационной промышленности). Часть спецконтингента использовалась на собственном производстве лагеря: на щипке слюды, в столярном и швейном цехах, подсобных работах. В эти же годы в предместье Рабочем была организована Иркутская строительно-трудовая колония с лимитом 700 заключенных. В декабре 1939 года ее переименовали в Иркутскую промышленную ИТК. Заключенные строили мебельную фабрику, а также работали на лесоповале вдоль реки Ушаковки. На территории самой колонии было организовано производство стройматериалов. В 1953 году колонию переименовали в лагерное отделение № 3 (почтовый ящик УК-272/3).

В 1948 году в Иркутске при заводе имени Куйбышева (Министерства тяжелого машиностроения) был создан отдельный лагерный пункт № 1 с лимитом 1000 заключенных. Спецконтингент жил на территории завода. Заключенных использовали на строительно-монтажных работах. Лагпункт № 1 в своем составе имел филиал ИТК-2, который был организован для строительства здания горсовета на площади имени Кирова и предоставлял рабочую силу — заключенных — тресту «Иркутскстрой». Кроме того, лагпункт имел сапожную и швейную мастерские, а также мастерскую по изготовлению ширпотреба (где работали заключенные-инвалиды). В апреле 1953 года отдельный лагерный пункт № 1 был ликвидирован.

В ноябре 1948 года на окраине Иркутска — в поселке Мельниково — на территории автосборочного завода (ныне ПО «Восток») было создано лагерное отделение № 4 УИТЛиК УМВД Иркутской области (Управление исправительно-трудовых лагерей и колоний Управления МВД области) с лимитом 1000 заключенных. В 1950 году лаготделение № 4 ликвидировали, и на той же территории создали лагерное отделение № 6 с таким же лимитом 1000 заключенных.

Через иркутскую тюрьму № 1 проходили потоки заключенных, этапами направлявшихся в лагеря. В конце 30‑х годов однодневный состав заключенных иркутской тюрьмы доходил до 9000 человек. В 1939 году при тюрьме № 1 создали пересыльный пункт ОИТК УНКВД по Иркутской области. Это подразделение тюремной системы являлось обменным пунктом для всех транзитных пересыльных заключенных. Пересыльный пункт принимал в первую очередь заключенных от тюрьмы № 1, а также лагерей и колоний Иркутской области и транзит проходящих эшелонов из других областей. В 1946 году пересыльный пункт переименовали в Иркутскую пересыльную тюрьму. В 1953 году пересыльной тюрьме присвоили условное наименование: почтовый ящик УК-272/13.

Целый ряд лагерей создавался с одной целью — впоследствии задействовать заключенных на различных строительных работах. Такие лагеря существовали обычно непродолжительное время.

В ноябре 1942 года в городе Усолье была организована Усольская исправительно-трудовая колония УИТЛиК УНКВД Иркутской области с лимитом 1000 заключенных. Заключенные работали на добыче и обработке соли по договору колонии и сользавода. В августе 1945 года Усольскую ИТК ликвидировали. Однако в октябре 1946 года был организован Усольский ИТЛ на тех же основаниях: с целью использования заключенных на сользаводе. В 1947 году лагерь был передан из УИТЛиК УМВД Иркутской области в систему Главспеццветмета МВД СССР — заводу горного оборудования. В 1953 году Усольский ИТЛ вновь приняли в систему УИТЛиК УМВД Иркутской области и в том же году лагерь ликвидировали.

В 1947 году был создан Бодайбинский исправительно-трудовой лагерь с рядом лагерных отделений и пунктов с целью обслуживания заказов треста «Лензолото» (Главспеццветмета МВД СССР) с лимитом свыше 5000 заключенных. Спецконтингент работал в шахтах по добыче золота, на заготовке лесоматериалов для внутреннего оборудования шахт, на строительстве жилых домов для треста. В 1955 году Бодайбинский ИТЛ был ликвидирован.

В 1949 году в поселке Храмцовка Черемховского района было организовано лагерное отделение № 7 УИТЛиК УМВД по Иркутской области с лимитом 1000 заключенных. Лаготделение создали для обслуживания заказов «Черемховшахтстроя» (Министерства угольной промышленности). Заключенные строили обогатительную фабрику. В 1953 году лаготделение № 7 ликвидировали.

Заключенных ликвидированных лагерей переводили в другие лагеря. В конце 40‑х годов был организован Китойский ИТЛ. В распоряжении о порядке укомплектования лагеря спецконтингентом указывалось: «Приказом про УМВД Иркутской области № 58/сс от 1/VIII-1947 г. и в соответствии с приказом МВД СССР № 00782 от 25/VII-1947 г. Бирюсинскую ИТК ЛИКВИДИРОВАТЬ и весь контингент заключенных передать для укомплектования вновь организованному Китойскому лагерю». В эти же годы была создана Слюдянская ИТК, за счет которой впоследствии также укомплектовали спецконтингентом Китойский ИТЛ. Что же касается упомянутой Бирюсинской ИТК, то до ликвидации она входила в структуру Тайшетлага. В июне 1948 года колонию возродили под другим названием — Бирюсинский ОЛП (отдельный лагерный пункт) с лимитом до 1000 заключенных. Лагпункт располагался на территории бирюсинского лесозавода. Заключенных использовали на лесоповале. В августе 1950 года лагпункт ликвидировали, заключенных перевели в Черемховский ОЛП, который существовал с октября 1940 года на железнодорожной станции Малый Артем. Спецконтингент работал на шахтах треста «Черемховуголь». В феврале 1942 года Черемховский ОЛП реорганизовали с передислокацией части спецконтингента в поселок Свирск, где был создан новый лагпункт. Этот лагерный пункт просуществовал до октября 1945 года.

В ноябре 1942 года в городе Зима была организована Зиминская исправительно-трудовая колония с лимитом до 400 заключенных. Колонию создали для обеспечения рабочей силой — заключенными — зиминского лесозавода «Востсибдрев». В июле 1943 года колонию ликвидировали. В июне 1947 года на территории зиминского лесозавода вновь организовали ИТК. В сентябре 1947 года Зиминскую ИТК реорганизовали в ОЛП с лимитом до 1000 заключенных. Последних использовали на лесоповале и деревообработке — лагпункт выполнял поставленную задачу: обеспечивать пиломатериалами Китойский ИТЛ. В ноябре 1948 года Зиминский ОЛП ликвидировали.

В октябре 1947 года в поселке Голодный мыс Жигаловского района было организовано Жигаловское лагерное отделение № 9 с лимитом 800 заключенных. Руководство производственной деятельностью лагеря осуществляло Управление Ленского речного пароходства «Лензолотофлот» (Главспеццветмета МВД СССР). Заключенных использовали на строительстве судоверфи и речного пароходства.

В декабре 1951 года было создано лагерное отделение № 10 УИТЛиК УМВД Иркутской области с дислокацией в поселке Кузьмиха Иркутского района с лимитом 2000 заключенных. Спецконтингент использовали на строительстве Ангарской (ныне Иркутской) ГЭС. В ноябре 1952 года лаготделение передислоцировали на железнодорожную станцию Китой, где было организовано женское лагерное отделение с лимитом 500 заключенных с использованием их на работе по щипке слюды. В 1955 году лаготделение ликвидировали.

Кроме того, в Приангарье существовали Балаганская и Усть-Ординская сельскохозяйственные исправительно-трудовые колонии.

Балаганская колония была организована в 1943 году на базе принятой от балаганского госконьзавода № 132 животноводческой фермы № 3 в поселке Бирит. Колония имела 20265 га посевных площадей, животноводческий участок, птицеферму. В октябре 1947 года приказом УМВД по Иркутской области ИТК передали в распоряжение Главспеццветмета МВД СССР. В июне 1949 года Балаганская ИТК была передана в Бодайбинский ИТЛ в ведение иркутского филиала Золотопродснаба. В апреле 1953 года колонию ликвидировали.

Усть-Ординскую колонию организовали в конце 30‑х годов в поселке Бозой на базе бывшего скотосовхоза ХОЗО УНКВД (существовавшего с середины 30‑х годов). В 40‑х годах колонию реорганизовали в Усть-Ординский сельскохозяйственный отдельный лагерный пункт. В 1952 году лагпункт переименовали в лагерное отделение № 4. В 1953 году лаготделению присвоили условное обозначение: почтовый ящик УК-272/4. В 1955 году лаготделение реорганизовали в ИТК № 11 (почтовый ящик УК-272/11).

Однако особенную известность суждено было получить лагерям на территории Тайшетского района. И на то были свои причины. Но об этом — чуть позже. А сейчас, опережая время, перенесемся в июль 1989 года. На тихой улочке районного центра, в старой, деревянной части города, сохранилось много домов, когда-то принадлежавших самому знаменитому в Иркутской области лагерю — Озерному. В одном из дворов, удачно затеняя небольшой участок земли, раскинулась ветвистая красавица. Нещадно палит солнце. Мы сидим в тени дерева, на скамейке возле дома. Мой собеседник — среднего роста, подвижный, с набухшими на руках венами, живыми глазами и высоким лбом — рассказывает про свою долгую и полную впечатлений жизнь. Андрей Николаевич Демин работал в системе исправительных лагерей в период ее становления в Иркутской области. Вот что рассказал мне Андрей Николаевич тем далеким июльским днем. Приведу его рассказ полностью, не вычеркивая и тех деталей повествования, которые вроде бы и не касаются напрямую темы возникновения и развития уголовно-исполнительной системы Иркутской области.

— В 1937 году в Тайшете был организован Южлаг. После вывеска сменилась, стал он называться не Южлаг, а Тайшетлаг. Это было в 1942 году. После Тайшетлага стал «Тайшетстрой» с октября 1946 года. И лагерь военнопленных номер семь при этом же лагерном управлении. Вот этот лагерь «Тайшетстрой» занимался строительством железной дороги от… Ну, уже до станции Невельской, до войны была построена железная дорога — 57 километров. А с 57-го километра в октябре 1945 года начали от Невельской строить железную дорогу до Усть-Кута. Все силами осужденных.

В 1947 году организовали здесь западное строительство БАМа. С апреля 1947 года стало называться западным управлением строительства БАМа. В 1948 году закрывают это западное управление и делается слияние лагерей, и людей передают в Ангарский исправительно-трудовой лагерь с дислокацией в районном селе Братск, и до августа 1949 года управление было в этом же Братске, а позже переехали в Заярск. Там были построены помещения, и это назывался Ангарский исправительно-трудовой лагерь. На его базе формировался особый лагерь номер семь. И 1 января 1950 года, согласно приказу был выделен особый лагерь в самостоятельное управление с названием особый лагерь номер семь Озерстрой, он же Озерлаг. Почему так назвали? Ведь никакого озера здесь нет и не было. Приблизили все это к Байкалу. И вот Озерный лагерь просуществовал с 1 января 1950 года по 1 июня 1964 года. Чем занимался лагерь? Заготовкой леса, приведением к полной сдаче железнодорожного полотна от Тайшета до Усть-Кута, хотя строил-то эту дорогу Ангарский лагерь, но Озерлаг поставлял сюда людей. И велось строительство домов, других зданий, в частности в Тайшете.

В лагере находилось около 40 тысяч осужденных. Тут был не только особый контингент, то есть осужденные по 58 статье, но и осужденные за разные бытовые преступления. До 1950 года их держали вместе — особый и не особый контингент, а с 1950 года стали держать раздельно. Особый контингент состоял в основном из тех людей, которые в период войны служили фашистам.

Работали осужденные по десять часов. Вечером — отбой, бараки закрывались на замки, чего не было на бытовых лагпунктах.

Конечно, сейчас спрашивают: а виноваты ли были те люди, которые были осуждены до… Ну, когда начались эти сталинские репрессии, еще до войны. Конечно, многие были не виноваты. Большинство. В особенности люди, которых ссылали как кулаков, или ведущих вроде агитацию против Советской власти, хотя у такого «агитатора» могло быть образование всего один-два класса, он даже расписываться не мог. Ну как такой человек, судя по приговору, мог вести какую-то агитацию? Когда я работал в архиве, где хранятся все дела, сюда писали родственники осужденных. Скажем, сын или дочка запрашивают, вот, мой папа сидел и последнее письмо получили из Тайшета в таком-то году, просим сообщить, что с ним стало. Поднимаешь его дело. И дело-то такое: две-три бумажки в нем, и больше ничего. Малограмотный. Осужден. Статья АСА. Антисоветская агитация. Десять лет. И таких дел очень много. Помню, уже незадолго перед передачей архива, его же перевезли из Тайшета, запрашивал сын одного осужденного, писал: его отец умер в лагере в 1941 году. Семья получила документ о том, что он реабилитирован. А семьи реабилитированных могли обеспечиваться квартирами. И вот просит выслать справку, что его отец действительно умер в местах лишения свободы. Я поднял дело, посмотрел: да, жил такой, умер, похоронен в Гоголевке. Малограмотный. Колхозник. Осудили его на десять лет за агитацию против Советской власти. Писалась уже выработанная формулировка, таких дел было очень много, по шаблону. И так думаешь: за что людей судили? Может быть, он только где-то, что-то сказал, а его за слово уже сажали. Ведь говорят, что брались в те годы вплоть до обязательств, сколько человек посадить. Я сам знаю, что такое «воронок», видел, как говорится, своими глазами, как забирали людей. До войны я жил и работал в Харькове. Тогда Харьков был столицей Украины. Работал я на заводе «Свет шахтера».

И вот мы верили, что кругом враги народа. Когда я служил в армии, у нас весь командный состав забрали. Потом нам разъясняли, что они враги народа. А был конец тридцатых годов, обстановка в мире тревожная, война, как говорится, чуть ли не на носу, а у нас, думаем, кругом враги народа. И не задавались вопросом, что так много людей сажают. А наоборот, считали, что все правильно делается. Настолько в населении было убеждение, что зря никого садить не будут, что от репрессированных и членов их семей сразу все отворачивались. Так работала пропаганда и по радио, и в газетах. Целые полосы выходили: осужден тот-то, осужден тот-то. А народ только думал: и как это мы раньше просмотрели столько врагов народа, да еще вовремя их сейчас обнаружили. Может, правда, кто-нибудь и думал, что кого-то незаконно осудили, но вслух этого не высказывал. Потому что повсюду были стукачи. Доносили. Сказал что-то прилюдно, и его забирали. Даже в период войны, на фронте, а в сорок первом году при отступлении мало ли что человек в горячке мог сказать, тоже арестовывали. В нашем подразделения оказались, мы уже потом разобрались, два таких стукача. В сорок первом году, в сентябре, осудили у нас одного рядового, он был шофером, ехал с кем-то машине и говорит, что немецкий самолет не дает голову поднять, летит над самой машиной, уж бы сразу ударил по ней, чтоб нам отмучиться. Все. Приезжает он там куда-то, его вызывают, листок на него заполнили, очную ставку сделали, а тому, кто на него донес, сто грамм наливают — пей. Так же осудили у нас одного младшего лейтенанта. За что? За разговор. Я увидел его в Волоколамске, он заросший, их человек двадцать гнали на вокзал. Кричит: «Андрей Николаевич!» и показывает мне восемь пальцев, значит, восемь лет схватил за то, что поговорил с одним военным, там покурили, посидели, он спрашивает: «Как там Ржев-то, штурмуют его наши?» — «Да ну, уже давно взяли». «А я слышал только вчера, один подходит, говорит, что никаких боев там нет, затишье. А вы говорите, что взяли Ржев». Вот так они побеседовали: за это восемь лет — и в штрафной дивизион. Не говори, дескать, чего не знаешь. А если разобраться, то что он такого недозволенного сказал. Ничего. Выходит, вообще людям нельзя было разговаривать?

В армию я был призван в 1936 году. 25 октября я был уже отправлен в часть, служил в Молдавии. Два года. И вот, помню, всех уже демобилизовали, а нас, человек семь, оставили, и начиная с августа 1938 года стали нас прорабатывать, мол, поступайте в школу офицеров, они нужны армии. Нам уже не до шуток. Всех наших погодков домой отправили, а к нам какую-то принудиловку применяют. Мы уже ни есть, ни спать не хотим, обиваем пороги. Так нас держали-держали, но видят, что ничего не выходит, говорят: ладно, езжайте, а нужно будет, вас все равно возьмут. И в самом деле, в мае 1939 года снова вызывают. На полтора месяца. Потом в сентябре опять призывают: нужно было присоединять западную Украину. В ноябре вернулся домой, а в декабре снова вызывают — на Финскую поедешь. Погрузились в эшелон, поехали. Доехали до Бологое — война закончилась. Что ж, перекрестились, да обратно домой.

5 мая 1941 года меня вызвал военком, доводит до меня: есть указание направить вас или в Выборг, или во Львов. Кем, сейчас неизвестно. По прибытии назначают в должность. Или, последний вариант, — это обучать допризывников при ОСОАВИАХИМЕ. Здесь, в Харькове. Куда согласен? Только здесь, говорит, без отрыва от производства, с пяти часов вечера до десяти вечера. Я говорю: конечно, дома лучше останусь. И вот я так обучал допризывников. Война началась, а я все еще их обучал, и получилось, что не попал в свою часть, в ту, к которой был приписан. Что получилось? В военном билете ясно написано: с объявлением мобилизации явиться немедленно в военкомат. Где-то в обед, в час дня, по радио объявили о начале войны. Я уже в третьем часу был в военкомате. К военкому зашел, а он мне говорит: ты давай иди, а когда потребуешься, тебя позовем. И вот так несколько дней. Потом приду домой, смотрю повестка лежит: «Немедленно явиться». Прибегаю с этой повесткой, на меня посмотрят: ладно, иди обратно. Дня три так бегал.

В конце июня меня призвали. Начал я войну от Великих Лук. Шли. Ржев оставили. Волоколамск оставили. Истру оставили, дошли до Москвы. Конечно, переживали отступление. Паники много было. Первое время не удержать солдат было: бежит без винтовки, шинель нараспашку, а куда бежит, чего бежит… Его и не остановишь. И было всякое: да мы уже окружены, кричит кто-то, там впереди танки немецкие. А это не окружение, а самая настоящая паника начиналась, потому что никаких танков впереди не было. Водители бросают машины, дескать, черт с ней, а сами — в лес. Вот так происходило. А потом как приказ издали, что государство — не бездонная бочка, от машины не отходи, даже если она горит, за потерю оружия сразу отправляли в штрафные батальоны, которые бросали на самые опасные места. Это все и было. А потом, уже когда наступил перелом в войне, нас перебросили под Руссу. Я еще не видел, чтобы у нас в центре России люди не знали и не видели, что такое трактор или машина. Старики с бородами выходили смотреть на узкоколейку для паровозиков, которую проложили для подвозки боеприпасов. И старики смотрели на этот паровозик, как он бежит-пыхтит. А было так: нигде не пролезешь — болото, окопаться никак нельзя, снегу много, докопаешься до травы, так воды вот столько поднимается, елки этой набросаешь, а тут снова вода выходит. Дороги были бревенчатые — только по ним можно было проходить. Здесь мы были до апреля 1943 года, потом нас перебросили под Орел. Освободили Орел и пошли на Карачев и Брянск. В районе Брянска долго находились, а я там был еще в оперативной группе недели две. Как взяли Брянск, пошли на Гомель. До Гомеля мы немножко не дошли. Это было осенью 1943 года. Наше подразделение отправили в Латвию… Но это была война. Когда она кончилась, нас отправили сюда, на восток. Помню, в Тайшете я дежурным по эшелону был. К вечеру должен сменяться. Дежурили сутки. В Тайшете все поезда останавливались. Пошел к коменданту: «Сколько будем стоять? — «Часа два — три». Здесь еще один эшелон стоял. Тут команду дали: на завтрак. Покормили людей. А здесь паровозы заправлять водой, братва давай душ делать. А в одиннадцать часов мы выехали. Вот все, что я помню про Тайшет, свое первое знакомство. В Сибирь я тогда вообще первый раз ехал. И не мог тогда подумать, что буду после жить в Тайшете.

Hу вот, поехали мы дальше. Прибыли на место — в Дарасун. Выгрузились. Часть вагонов с продовольствием и боеприпасами пошли в Чойболсан. А мы три дня отдыхали в санатории, а потом своим ходом отправилась в Чойболсан, и уже через два дня пошли в наступление. В районе Малого Хингана японский гарнизон в 25 тысяч человек капитулировал, а мы вернулись обратно в Чойболсан. Оттуда я и был направлен сюда для работы в НКВД. Было постановление Государственного комитета обороны о направлениях офицерского состава для работы с военнопленными. И меня направили в Тайшет для работы в лагере военнопленных, который существовал около двух лет до 1947 года. Работал я начальником лагерного отделения — так они назывались. В 1947 году лагерь был расформирован, я не собирался оставаться здесь, рассчитывал уехать, но меня не пустили. Сюда приехало управление Ангарского лагеря, ему передавались дела, а со мной даже не стали разговаривать: приказом назначили начальником учетного стола по обмену военных билетов. Потом меня назначили старшим инспектором в отделе кадров. Позже работал начальником отделения комплектования кадрами всего управления. Так и работал до закрытия лагеря в 1964 году.

В пятидесятых годах проводились освобождения, сокращения сроков и так далее. Самое большое освобождение прошло после Указа от 24 марта 1956 года. В Ангарский лагерь приехали три комиссии по пересмотру личных дел на правильность осуждения. И вот эти комиссии работали все лето, пока не пересмотрели все дела. На бланках писались фамилия, имя, отчество, установочные данные, за что судили, кто судил, какая статья, срок, а дальше идет такая графа — решение. «Ограничиться отбытым сроков, из лагеря освободить». Другим писали: «Считать незаконно осужденным, из лагеря освободить» — это реабилитировали. Третьим писали: «Осужден правильно, срок снизить с двадцати пяти лет до десяти». Он уже десять лет отбыл, значит, освободить. Но были и такие, кому писали: «Осужден правильно, снижению срока не подлежит».

Находились в лагере осужденные не только по приговорам судов, но и судимые тройками и особыми совещаниями. На бланке в половину тетрадного листа писалась фамилия осужденного, такого-то года рождения, уроженца такого-то населенного пункта, а далее, грамотный-неграмотный. Потом: за что осужден. Осужден по статье такой-то, пункт такой-то. И роспись единственного лица. И вот эти чистые бланки рассылались по всей стране, а тройки вписывали фамилию и выходные данные человека. Поэтому такой осужденный не мог сказать, что его судили, как принято в таких случаях, вызывали в суд, потому что этого не было.

И в лагере были такие случаи: человек сидит уже с год, а в личном деле нет приговора. А когда приходит приговор, и работник лагеря, ведущий учет, вызывает того осужденного и говорит: «Вот вас на какой срок осудили». — «Да я ведь уже год сижу». — «Правильно, вам тут и написали, что вы год сидели». — «Так это только пришло?!» — «Ага, распишитесь здесь». Он расписался, подшили в дело. Вот так судили раньше, без всякого разбирательства, без защиты, когда бумажка определяла судьбу человека. И таких осужденных тройками было очень много в 1937–1938 годах. Но к пятидесятым годам многие из них освободились, отбыв десять лет, а многие и поумирали в лагерях, ведь каких-то условий им не создавали, а наоборот, тяжело приходилось людям, на них вместо лошадей лес трелевали, они же зимой по пояс в снегу лазали и бревно по трое-четверо носили.

Это уже позже и койка, и простыня, и одеяло появились у осужденных, а в тридцатые — сороковые годы фуфайка на нем и постелью его была.

После войны, я уже говорил, здесь сидели в основном ОУНовцы, литовские националисты и прочая публика, сотрудничавшая во время войны с немцами, кто был старостами, полицаями. Такая категория содержалась в лагере. Их силами строился Тайшет. Если вспомнить, что представлял из себя Тайшет в пятидесятые годы, так многое изменилось. Это сейчас город почище стал. А ведь тогда кругом грязища была. По тротуару идешь, на один конец доски наступишь, другой конец поднимается, чуть ли не в лоб тебе попадает. Грязь разбрызгивается, все хлюпает. Только и делали, что беспрерывно сапоги мыли и чистили. Лишь зимой и избавлялись от грязи.

Освещения улиц раньше тоже не было. Я говорю, если все вспоминать и сравнивать, то перемены сейчас произошли большие. Времена теперь другие стали, а люди тоже другими стали. Но я имею в виду те слова, которые нередко можно услышать от людей старшего поколения: вот, мол, современная молодежь такая-сякая-плохая, а мы, дескать, лучше были. Некоторые пожимают плечами. А я так и говорю: у нас у всех внуки есть, мы сами видим, как они растут, какими, а ведь все зависит прежде всего от воспитания, от нас самих зависит, какими вы воспитали своих детей, такими воспитают внуков наши дети, но и мы, конечно, в стороне не остаемся. Так что я бы огульно не поносил всех и вся. А вы думаете в наше время не было недостатков или каких-то беспорядков? Были. Но разве что законы были жестче. Может быть, поэтому было и поспокойнее. Дисциплина была. Если на 15–20 минут опоздал на работу, то тебя уже судили и отправляли на шесть месяцев на самые тяжелые работы, в шахты, из Харькова в Донбасс. После такой науки сразу отпадало желание впредь опаздывать.

А сейчас посмотришь: его три дня на работе может не быть, а никто не хватится. Да какой же это порядок? Нет его. И вот думаешь: неужели так и должно быть. Теперь про это много пишут, много говорят. И правильно. А что касается современной молодежи… Я бы так сказал: молодежь сейчас развивается в духе времени. А в наше время молодежь, можно сказать, была забитая. И конечно, теперь кто-нибудь из стариков начинает бурчать, дескать, молодежь сейчас выламывается и выкручивается. Так это сама жизнь уже такая стала. А нам все это кажется дико.

Вспомнив о прожитом и пережитом, Андрей Николаевич вдруг разволновался. Былое всколыхнуло душу, промелькнув в памяти обжигающими искорками тяжелых воспоминаний. Так невольно вышло, что во время нашей беседы ветеран как бы держал отчет перед временем и самим собой. Меняются времена и даже эпохи. Словно под ретушью все приобретает новые оттенки. Меняется качество жизни: уклад, уровень, привычки и даже традиции. И только воспоминания остаются без какой-либо ретуши, грима, декораций.

Вот еще один рассказ — озвученный документ истории. Повествует Клавдия Ивановна Морозова.

— Сейчас много пишут о тех годах. На мой взгляд, в таких рассказах преобладают эмоции. Поэтому к подобным статьям, выступлениям, воспоминаниям я всегда отношусь по-разному. Многое, что в них рассказано, было, а что-то и преувеличено. Иногда можно прочитать, что в те годы все в лагерях было направлено на истребление заключенных. Но я, например, каких-либо специальных установок на это не знаю. А если говорить о нашей работе, а я работала в медотделе особого Тайшетского лагеря номер семь, то мы стремились оказывать помощь каждому нуждающемуся в ней, писали рекомендации, помню, даже назначали диетпитание. Особым лагерь назывался потому, что сидели здесь в основном по 58 статье. Но было несколько и бытовых лагпунктов. Находилось в лагере до 40 тысяч человек.

Когда я приехала сюда по распределению после окончания Иркутского мединститута, а я помню, так не хотела ехать в Тайшет, но домой нам прислали предупреждение: в случае неявки на место работы принимаем меры, тогда с этим было просто. Шел 1950‑й год.

Уже здесь меня проинструктировали: с заключенными нельзя разговаривать. А я в первый раз вообще боялась заходить в зону. Все-таки страшно. Думала: кругом преступники, враги народа. Вы знаете, в то время мы верили, что зря никого садить не будут, что у каждого осужденного что-то было. Как рассуждали: нет дыма без огня.

А какого люду и каких специальностей только не было среди осужденных. Но мне, раз я работала в медотделе, чaщe приходилось встречаться с работниками лагерных больниц или медпунктов, конечно, осужденными. Кто только не работал здесь: и бывшие профессора, заведующие кафедрами институтов, и кандидаты наук, словом, специалисты своего дела.

Вот был такой Есипов Владимир Сергеевич, бывший главный врач больницы одного из западных городов. За что он сидел? Как рассказывали, в годы войны он был оставлен партизанами в городе для подпольной работы. Но партизанский отряд весь погиб, и Есипову позже вменили в вину, то, что он, мол, сотрудничал с немцами и назначили ему 16 каторжанских лет. Отбывал он срок в Новочунке, работал хирургом в больнице для заключенных. В 1953 году его помиловали, но не реабилитировали, и это он страшно переживал, потому что из стажа у него выпадал большой период.

В больнице в местечке Топорок работал профессор Заевлошин, бывший заведующий кафедрой патологоанатомии Одесского мединститута. Ему было определено отбыть в лагере 25 лет. Я могла ходить в спецотдел и знакомиться с личными делами осужденных. Сидел Заевлошин за то, что когда немцы пришли в Одессу, он стал выдавать коммунистов и евреев. Так было записано в его деле. Ну, а в разговоре, и не только он, а большинство осужденных говорили, что сидят не за что. Так вот этот самый Заевлошин создал в больнице, где работал и отбывал наказание, думаете что? Музей. Патологоанатомический. Это была всего лишь комната, но здесь он выставлял свои экспонаты, какой-нибудь особый аппендикс. Я вообще удивляюсь, где посуду-то для этого брал. А ходить в музей могли все, но, конечно, интересно это было больше медикам.

Был в лагере такой дерматовенеролог Беленький. Москвич. У него оказался баснословно маленький срок — семь лет. Это считалось ничто в сравнении с другими сроками. Ну, а все заключенные одеты были в серое. Номера на спине. Бритые: велась борьба со вшивостью. И казался мне этот Беленький даже блондином. Тонкие черты лица. Но в душе я к нему относилась плохо. Я слышала, что ведет он себя заносчиво. Ходили слухи, что перехвачено его письмо домой, где он писал, что скоро сюда приедут американцы, всех освободят, а сам он построит виллу. Но это, конечно, были слухи. Однажды я уехала в командировку за пределы района, а приехав обратно, узнала, что Беленького освободили. Ну освободили так освободили. А вскоре, может быть, через год или больше, мне пришлось поехать в Москву на курсы усовершенствования врачей. Я ехала по специализации дерматовенерологии. И вот, прихожу в институт усовершенствования врачей, мне говорят: пойдете в группу Беленького. Я думаю: интересно, не тот ли? А сама не хочу встретить того Беленького, которого знала, помня свое отношение к нему. Ну что, прихожу я в группу, вижу — сидит такой красавец-мужчина, брюнет. Я сразу успокоилась, думаю: тот-то блондином был. Хотя почему я себе вбила в голову, что он был блондином, не знаю. И вот идут занятия, проходит неделя, и вдруг он просит меня остаться после занятий. Остаюсь. Он меня спрашивает: «Клавдия Ивановна, вам не кажется, что мы с вами где-то встречались?» Мне даже стало жарко от такого вопроса. Он снова меня спрашивает: «Вы откуда?» — «Из Сибири». — «А конкретно?» В общем, оказался тот самый Беленький. Но о том, что было, не говорили. Так, рассказал о своей работе, подарил мне две свои монографии. Я потом спрашивала, не у него, конечно, а у работников института, за что его посадили. Они рассказали, что несколько человек в институте должны были делать доклад на какую-то тему, но всех ночью забрали.

Я курировала два дома младенца. Один в особом лагере, где сидели по 58 статье, и второй — в так называемом бытовом лагере. И вот в особом лагере сами женщины поддерживали в доме ребенка порядок. И скажу, порядок там был отменный. Представьте, полы были устланы одеялами. Все дети, а их тут держали до двух лет, ухожены. Кормили их хорошо. Никто из этого дома ребенка ничего не тащил, не крал, а все, как говорится, отдавалось детям.

Но совсем по-другому происходило в доме ребенка в бытовом лагере. Кто в этом лагере сидел? Воровки, спекулянтки, словом, преступницы. Даже к своим детям они ужасно относились, бывало, не хотели их кормить, поэтому младенцев до времени еды и после еды взвешивали, так проверяли, кормила его мать или нет. Были случаи когда мастери душили своих детей. Страшно об этом рассказывать. В бытовых лагерях не было порядка, ни в женских лагерях, ни в мужских. Существовали тут свои группы. В бытовых лагпунктах был распространен сифилис. Чисто мужской. Однажды я поехала на 195 километр, где сидели «суки» — так эта группировка называлась в преступном мире. И от самых ворот по территории зоны до медпункта мне пришлось идти через строй заключенных: вот так стали с двух сторон, образовав проход, и как только не кривлялись: и ржали как лошади, и хрюкали, и визжали, и гримасничали. Гвалт, шум. После этого я поехала уже в «воровской» лагпункт. Приехала, во дворе — ни души. Спокойно прошла в медпункт, там мне помогли снять пальто, убирают его. Я снимаю ботики, а были такие: если на улице грязно, ставишь в них туфли, и так идешь. Так вот, снимаю ботики, их тоже убирают. А я знаю, что это воры. Ну, думаю, что будет дальше. Спрашиваю: а где люди-то, во дворе я никого не видела, куда все подевались, и кого же я буду смотреть. Мне и говорят: а мы сами знаем, кого нужно смотреть. Приводят несколько человек, я их смотрю. Потом мне помогают — одеть пальто, одеваю ботики и ухожу. И ни разу не услышала никаких ни выкриков, ни матов. Вот так, бытовой лагерь бытовому тоже рознь был. Но все равно везде были свои законы, какие-то правила. Помню, один лагпункт забастовал. Осужденные требовали убрать номера с одежды, снять замки с бараков, а каждую ночь бараки запирались, и еще что-то требовали, не помню. Они объявили голодовку. И несколько дней не прикасались к еде, а на какой-то день, рассказывали, уже половина лагеря не могли встать с нар.

И нас, медиков, администрация лагеря вызвала посмотреть состояние этих людей, и, может быть, принять какие-то меры. Мы приехали и увидели совершенно обессилевших людей, которые еще сопротивлялись, когда их насильно кормили. Тогда им надевали наручники, и через зонд кормили. А лидеры среди заключенных, те самые, что были инициаторами голодовки, как позже выяснилось, отнюдь не голодали и не собирались голодать. У них был запас продуктов, и уже потом остальные заключенные рассказывали: «Мы смотрим, все лежат, а несколько человек, те, кто все это затеял, все бегают и бегают в туалет». А с чего бы они стали бегать, если б голодали. Так все обнаружилось. И когда этих лидеров в зоне изолировали, голодовка прекратилась.

С 1953 года число осужденных стало резко сокращаться. Многих освобождали по реабилитации, по недугам — было такое положение, по помилованию, когда лишь сокращался срок, но не снималась судимость. Как мы воспринимали массовые освобождения? Конечно, сопереживали людям, за кого-то откровенно радовались, но были и такие, о ком думали, что его зря освободили.

Так как же все-таки получилось, что именно в Тайшетском районе в первую очередь стала активно развиваться инфраструктура системы исправительных учреждений Иркутской области? Некоторые обстоятельства и подробности возникновения и развития на территории района исправительных лагерей приводятся в брошюре «Тайшет — город, рожденный Транссибом: лагерное прошлое Тайшета», изданной небольшим тиражом в 2000 году. «…Шел 1932 год… Вокруг Тайшета, небольшого одноэтажного деревянного поселка, лес был вырублен. Настоящую тайгу я увидел лишь прибыв в лагерь изыскательской партии, раскинутый на берегу реки Байроновка, чуть выше села Н.Гоголевка. Начальником партии был Георгий Николаевич Мышкин. Я начал работать вторым нивелировщиком. Наша партия занималась изысканиями в районе Тайшета и до р. Чуны. У р. Чуны работала партия Яснопольского. В 1911 году эти места обследовал Эдуард Михайловский, брат писателя и изыскателя Гарина-Михайловского…»

С описанных в отрывке событий начинался очень важный для Тайшета период истории, связанный со строительством Байкало-Амурской железнодорожной магистрали. Вслед за изыскателями маршрута будущей железной дороги пришли в Тайшет строители-заключенные лагерей ГУЛАГа. И с 1937 года до 1964 года город превратился в один из многочисленных островов «архипелага ГУЛАГ». Строительство БАМа, начавшееся в 1932 году с дальневосточного участка, сразу же оказалось под угрозой срыва по причине множества материальных, финансовых проблем, нехватки рабочих рук, крайне тяжелых условий труда и быта рабочих-строителей. В октябре 1932 года Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило постановление СТО «О строительстве БАМа». В изданной в 1937 году самой первой книге о БАМе («отпечатано пятьдесят нумерованных экземпляров») подчеркивалось: «Практическое осуществление этого грандиозного по величине, труднейшего по выполнению строительства возложено на Наркомвнудел во главе с любимым всем народом сталинским наркомом товарищем Ежовым». Это была попытка выполнить планы по строительству БАМа хотя бы на дальневосточном участке. Строительство передавалось из ведения Наркомата путей сообщения ОГПУ — ставка делалась на привлечение труда заключенных ИТЛ ОГПУ. С ноября 1932 года ведет отчет своей печальной истории БАМ ИТЛ ОГПУ (Бамлаг). Начальником строительства и этого лагеря был назначен Н.А. Френкель.

«…Тайшетский лагерь тоже относился к Бамлагу, его Западному управлению…». В конце 30-х гг., на начало строительства БАМа, в Тайшете существовало два лагеря — Тайшетский ИТЛ УНКВД по Иркутской области и Южлаг ГУЛЖДС НКВД. В 1938 г. изыскания трассы на всем маршруте будущей железной дороги еще продолжались. Эти работы производила организация Бамтранспроект, с февраля 1939 года — Бампроект ГУЛЖДС под руководством Ф.А. Гвоздевского. Он же руководил всеми делами на западном участке БАМа, на котором строительство началось в соответствии с решением СНК и ЦК ВКПб от 1938 года. На участке Тайшет — Падун (350 км) рабочее движение поездов предполагалось открыть в 1940 году, а сдать дорогу в постоянную эксплуатацию в 1941 году.

Начавшееся строительство западного участка БАМа и предопределило появление в Тайшете двух лагерей ГУЛАГа — Тайшетлаг и Южлаг, а в 1949 году на базе этих лагерей возникает особый лагерь № 7 Озерлаг. Относительно названий лагерей существуют различные версии, догадки, предположения: Южлаг — потому что лагерь был переведен с юга — из Бурятии, хотя Забайкалье трудно назвать югом; Озерлаг — потому что по маршруту будущей трассы находилось множество озер, образуемых разливами р. Бирюсы; что все эти названия весьма условны и не связаны с какими-нибудь конкретными географическими топонимами.

«…В связи с правительственным постановлением о строительстве железной дороги Тайшет — Братск, Южлагу, ведущему эту стройку, поручено организовать в Тайшетском районе овоще-молочное хозяйство для нужд прибывающего в ближайшее время значительного лагерного населения…» В постановлениях Тайшетского РИКа можно найти и подтверждение одновременного существовании в Тайшете двух лагерей: «…О выделении земель под подсобные хозяйства. Выделить Южлагу НКВД участок Караул — 4.680.0 га, Тайшетлагу — бывший переселенческий участок Денисовка —250.00 га…». Это постановление датировано ноябрем 1940 г.

В документах встречаются и иные названия лагерей. Например, «…Западный участок БАМа начал строиться в 1938 году силами Западного лагеря (Заплаг) с базой в Тайшете…». Встречаются в постановлении Тайшетского РИКа и фамилии начальников тайшетских лагерей: 1940 г. — начальник Тайшетлага — Комраков; начальник Южлага — Дукельский, 1942 — Шемель, 1943 — Цивьян. Дислокацию колонн Южлага можно определить по следующему документу — «О военизированной пожарной охране Южлага НКВД», датированный июнем 1943 г.:

Тайшет — Управление лагеря и его отделения.

Ст. Тайшет-2 и подвижный состав.

Центральный изолятор.

Лазарет № 1, колонна № 1 (штабная), колонна № 40, ОПП лазарета № 1, сельхозколонна № 11;

Колонна № 1–7 км.

Колонна № 6—15 км.

Колонна № 5—19 км.

Колонна № 22–26 км.

Учеб. комбинат — 26 км.

Колонна № 39–30 км.

Колонна № 21–31 км.

Сельхозколонна № 13–39 км.

Подкомандировка № 41–39 км.

Колонна № 41–41 км.

Лесозавод — 43 км.

Стройплощадка — 43 км.

Колонна № 4—46 км.

Лесосклады 45–50 км.

Колонна № 21–50 км.

Лазарет № 3—51 км.

Колонна № 7—53 км.

Колонна № 17 — ст. Невельская

Сельхозколонна № 14–64 км.

Колонна № 3—66 км.

Колонна № 30 ЭМО — 68 км.

Подкомандировка № 14–69 км.

Колонна № 8—69 км.

Колонна № 9—69 км.

Лазарет № 4 и колонна № 4—76 км.

Колонна № 15–81 км.

Колонна № 16–87 км.

Лазарет № 2—92 км.

Колонна № 18–98 км.

Колонна № 3—105 км.

Лесосклад — 105 км.

Колонна № 9—110 км.

Кирпичный завод — 110 км.

Лесосклад — 110 км.

Колонна № 46—110 км.

Колонна № 18—117 км.

Колонна № 23—117 км.

Сельхозколонна № 12—117 км.

Колонна № 16—118 км.

Колонна № 7—120 км.

Подкомандировка с/х 12—120 км.

Подкомандировка с/х 12—124 км.

Лесостройгородок — 124 км.

Лесосклад — 124 км.

Колонна № 20—129 км.

Лесосклад — 129 км.

Колонна № 5—146 км.

Колонна № 36—186 км.

5 пустующих колонн — ст. Братск

Схематическая карта, откуда взяты эти данные, составлена согласно изысканиям трассы 1936–1938 гг.

Расположение колонн и производственных объектов Южлага указывает на то, что именно Южлаг вел строительство БАМа на Западном его участке. О дислокации Тайшетского ИТЛ нет документальных данных… По воспоминаниям тайшетцев, Управление Тайшетлага находилось в двухэтажных зданиях на перекрестке улиц им. Ленина и им. Чапаева. Жилые дома, клуб и другие помещения этого лагеря вытянулись на юг по всей улице им. Чапаева. Некоторые из них сохранились и используются и по сей день.

К началу Великой Отечественной войны в лагерях ГУЛАГа находилось более двух миллионов заключенных. Но есть и иные данные, о которых пойдет речь далее. Установить численность Тайшетлага невозможно по причине отсутствия архивных данных. О косвенных данных можно сказать следующее: в системе управления лагерями лесной промышленности ГУЛАГа в 1939 г. находилось 17 лагерей, в т. ч. и Тайшетлаг. Общая численность заключенных этих лагерей — 370365 человек, т. е. в среднем по 20 тысяч в каждом лагере. Такой подсчет весьма условный и численность заключенных кажется завышенной, если сравнить ее с численностью заключенных Южлага на 1943 год: 8345 человек, в т. ч. мужчин — 7916, женщин — 429, несовершеннолетних — 204. В системе Южлага имелся так называемый Дом младенца, иначе «мамская колонна», где находилось 40 женщин заключенных с детьми в возрасте до одного года. По исполнению ребенку года, женщин отправляли в общие колонны. О несовершеннолетних заключенных Южлага есть сведения в воспоминаниях… «…Шло время, наступил 1944 год. 2 сентября меня освободили без права выезда за пределы Тайшетского района. Послали работать в детскую воспитательную колонну, которая находилась на горе Золотой, недалеко от пос. Квиток по дороге на Тайшет. В колонне были разные дети, много было детей подобранных на фронте и детей-жуликов. Я с ними нашел общий язык. Назначили меня мастером производственного обучения. Это было недолго: с 1944 по 1945 год, потом нас всех перебросили в Нижнеудинск, здесь тоже были осужденные дети…»

Что касается состава заключенных Тайшетлага, то в архиве имеется документ — выписка из статсводки о составе заключенных в лагерях НКВД на 1 января 1941 года:

«…Южлаг: участие в право-троцкистских организациях — 22 чел.

— Бывшие офицеры белогвардейской армии, агенты к/разведок — 224 чел.

— Бывшие помещики и заводчики — 86 чел.

— Бывшие офицеры царской армии — 33 чел.

— Бывшие члены антисоветских политпартий — 55 чел.

— в т. ч. меньшевики — 12

— эсеры —15

— анархисты — 2

— грузменьшевики — 3

— дашнаки — 9

— мусаватисты — 1

— султан-гирейцы — 0

Зам. начальника ОУРЗ ГУЛАГ НКВД ст. л-т госбезопасности Алешинский.»

Все они были осуждены по ст. 58 УК СССР…

Заключенные Южлага (он был переведен в Тайшет со ст. Заудинская, Бурятия) являлись основной рабочей силой на строительстве БАМа. «…В юго — восточной части поселка ШПЗ на полянке, где еще торчали пни недавно вырубленных сосняков… заключенные спешно ставили зеленые насыпные палатки, обносили лагерь колючей проволокой. Другие укладывали узкоколейки для вагонеток, деревянные дорожки — насыпи для тачек. Ползали бортовые грузовики-полуторки. Ни одного самосвала, ни одного экскаватора. Вдоль всей дороги Транссиба, которая огибала с востока склады ШПЗ, копошились тысячи и тысячи работяг. Они вручную, лопатами, кирками и тачками отсыпали от восточного переезда до речки Акульшетки полотно новой дороги…».

Помимо строительства самой железной дороги, заключенные строили бараки, жилые дома для лагерного начальства, административные и производственные помещения. Постепенно складывался административно-лагерный район Тайшета — перекресток улиц им. Пушкина и им. Кирова и прилегающие к перекрестку улицы юго-восточной части города. До недавнего времени в городе насчитывалось более 60 зданий различного назначения, построенных заключенными в различные годы. Некоторые из них и сейчас находятся в эксплуатации.

Часть заключенных была занята сельскохозяйственным трудом на так называемых сельхозколоннах — овощеводские и мясо-молочные хозяйства, продукция которых шла на нужды лагеря. Тайшетские лагеря имели свои мастерские — швейные, сапожные, столярные мастерские, где производилась продукция не только для нужд лагеря, но для продажи местному населению, а в годы войны для фронта — лыжи, лодки, разборные здания и мосты. Отдельные участки р. Бирюсы отводились для лова рыбы, часть которой шла на питание заключенных, а часть сдавалась на местные рыбоприемные пункты для отправки на рыбзаводы…

Некоторые сведения о содержании в Тайшетлаге имеются в письмах заключенных: «…на зиму имею только телогрейку. Если буду работать на машине, многого не потребуется. А вот шапка не помешала бы…», «Работаю на лесоскладе. Получаю в месяц 3 рубля 50 копеек, это плоховато, не хватает даже на кг сахара…», «…У нас отобрали пропуски. Раньше иногда имели возможность побывать в городке. Иногда можно выписать разовый пропуск. Если можешь, то повтори посылку. Особенно плохо с жирами и с сахаром. Денег нет…», «Сейчас стоят сильные морозы. Достал старые катанки. До этого ходил в ботинках. Пиджака нет, ношу телогрейку». «…Работать приходится страшно много. 12 часов смена, плюс три часа ходьбы от зоны до работы и обратно. Очень плохо с питанием: баланда с соевой мукой, гнилая капуста и овсянка… умываемся без мыла». «…Вчера наконец-то, выдали пиджак и ватные брюки. На ногах ботинки».

Письма датированы 1939 и 1940 годами. А письма, фрагменты которых приводятся ниже, относятся к 1942–1944 годам. Они дают вполне конкретные представления о питании заключенных в годы войны: «…Как я себя чувствую? Как бы не сойти с ума. Болею пеллагрой, что значит нехватка витаминов, а в переводе — нехватка пищи, живешь за счет организма. Да еще цинга, а сил все меньше и меньше… Больных много: живут как мухи — сегодня еще ползают, а завтра уже нет. Все время думаю о еде. Стараюсь ее всякими способами получить с кухни — обманом, чуть ли не кражей, а то и она. Хлеб мне снится, то как будто бы во сне варю галушки, не то затирку…»; «…продукты, которые ты мне, любимая, присылаешь — самое лучшее — мука и хлеб, картошка, бураки, а если и этого нет, то все что можно есть…»

С началом Великой Отечественной войны строительство железной дороги Тайшет — Братск было прекращено. Заключенные были переведены на лесозаготовки, завершение строительства вспомогательных сооружений, изготовление продукции для фронта, на сельхозработы. Часть заключенных Южлага вместе с авторемонтными мастерскими № 5 ГУЛЖДС (они находились на ст. Костомарово) были переброшены в г. Камышин. Здесь, в мало оборудованных помещениях, под бомбежкой врага, заключенные производили ремонт автотехники для фронта. В 1942 г. мастерские перевели в г. Вольск Саратовской области для ремонта техники, занятой на строительстве железной дороги Саратов — Сталинград…»

«За три года работ на западном участке БАМа было подготовлено 124 км трассы (от Тайшета до Чуны), земляное полотно и искусственные сооружения построены на расстоянии 76 км., а рельсы уложены на расстоянии 58 км…» В декабре 1945 г. наркомат путей сообщения представил в СНК СССР проект плана завершения строительства БАМа. Предстояло возобновить строительство западного участка — от Тайшета до Усть-Кута. В 1946–1947 годах Управление строительством западного участка возглавил Ф.А. Гвоздевский, который еще в довоенное время руководил всеми проектировочными и строительными работами. Постановлением ГКО СНК СССР от 30 августа и 21 сентября 1945 г. было создано Управление Ангарского строительства для руководства работами на участке Братск — Усть — Кут. Возглавили это Управление опытные инженеры М.В. Филимонов и М.А. Мирзоев. Строительство велось одновременно на двух участках: Тайшет — Братск и Братск — Усть-Кут силами заключенных двух лагерей — Тайшетлага и Ангарлага. В октябре 1948 года Тайшетский ИТЛ ликвидируется и в 1949 г. на его базе создается особый лагерь № 7 Озерлаг, или иначе — спецлаг.

Следует отметить, что вся документация и информация, связанная с деятельностью особых лагерей, носила гриф «Совершенно секретно». Порядок и условия деятельности таких лагерей определялись специальной инструкцией, согласно которой главным назначением особого лагеря являлось «обеспечение содержания в строгой изоляции осужденных к лишению свободы шпионов, диверсантов, террористов, троцкистов, участников других антисоветских организаций и групп, а также лиц, представляющих опасность по своим антисоветским связям и вражеской деятельности». Инструкцией категорически запрещалось «использовать заключенных на работах в лагерном секторе, в почтово-посылочных экспедициях, на объектах телеграфной, телефонной и радиостанций, а также в должностях начальников участков, помощников комендантов и домработницами (работниками) у сотрудников лагеря и конвойных войск». Устанавливался запрет на свидания с родственниками, ограничивалась переписка с семьями. Заключенных особых лагерей предписывалось «использовать преимущественно на тяжелой физической работе».

Перед строителями БАМа стояла труднейшая задача — к 1951 г. завершить укладку железнодорожного пути до Усть-Кута. Общая протяженность западного участка БАМа от Тайшета до Усть-Кута — 708 км. Этот участок БАМа сооружался в однопутном, технически облегченном варианте. Тем не менее на строительство было направлено дополнительное количество техники и рабочей силы. С февраля по май 1949 г. Ангарлаг принял 18 этапов заключенных и их общая численность составила 59981 человек. В Озерлаге находилось около 35 тысяч заключенных.

Озерлаг — это лагерный комплекс, состоявший из десятков лагпунктов, лаготделений, возглавляемых Управлением лагеря. Каждый такой лагерный комплекс относился к определенному специализированному главному управлению: ГУЖДС, Гидрострой, лесной промышленности и так далее, а в целом — ГУЛАГу. Накануне войны, например, Тайшетлаг относился к управлению лагерями лесной промышленности, а Южлаг — ГУЖДС (главное управление железнодорожного строительства). Лагерный комплекс мог насчитывать до нескольких десятков лагпунктов, объединенных в лаготделение. Так, Ангарлаг состоял из 33 лагпунктов и колонн. Краевед из Чуны С. Плющенков уточняет, что колонны — основные структурно-производственные единицы Ангарлага — располагались в глухой малообжитой местности. Они представляли собой «раскорчеванные от леса площадки, огороженные частоколом — забором. Никаких бараков, палаток, тем более кухонь, пекарен, амбулаторий, бань и прочих помещений, кроме необходимых людям, не было». Все это предстояло построить самим заключенным.

Кроме инженерно-технического персонала, с Восточного строительства были переправлены техника, инвентарь и необходимое оборудование, что позволило обойтись без неизбежных в любом большом деле организационных издержек и потерь времени. В феврале 1947 года, когда Агарстрой непосредственно приступил к производственной деятельности, в его ведении находилось 479 автомашин, 34 паровоза, 612 вагонов и платформ, 50 тракторов, 2111 лошадей и волов. Уже с весны 1947 года началось строительство железнодорожной магистрали Тайшет — Лена на территории Заярского района. К 25 ноября 1950 года была завершена укладка главного пути на участке Братск — Усть-Кут. Высокие темпы работ объясняются, прежде всего, использованием богатого опыта стройки № 500 и удовлетворительной обеспеченностью материально-технической базы Управления Ангарского строительства. Ведь низкий уровень технического оснащения новостроек был нормой для Советского Союза в 1930‑х — 1950‑х годах, о чем не следует забывать.

За время своего существования Ангарлаг носил различные названия. Например, с февраля 1947 по июнь 1948 года — Управление Ангарского ИТЛ Западного Управления Байкало-Амурской железнодорожной магистрали, а с марта 1963 по 1964 год — Управление Ангарского строительства ГУЖДС Урала и Сибири государственного производственного Комитета по транспортному строительству СССР. Также он был известен как «Почтовый ящик ВП 120».

В конце 1947 — начале 1948 годов в Ангарлаг из тюрем поступили 15 тысяч человек. Стоимость содержания одного заключенного составляла 15 рублей 21 копейку в день (при плане 14 рублей 7 копеек). Фактические расходы на содержание лагеря достигли 195 миллионов рублей (при плане 181 миллион). В том числе затраты на военнопленных составляли 101,1 миллиона рублей. Охрану «пронумерованных» строителей осуществлял 428—1 конвойный полк.

За 1948 год было построено 30 колонных городков для размещения «контингента». Среди заключенных были и женщины. В женской колонне занимались ремонтом вещевого довольствия, шили рукавицы, телогрейки, бушлаты, крытые шубы из обрезков монгольского сырья, душегрейки, работали на заготовке дров.

На 1 января 1949 года на участке Тайшет — Усть-Кут действовали три строительных, одно мостовое, два лесозаготовительных отделения. Кроме того, при ликвидации Управления Тайшетского ИТЛ, в ведение Ангарского ИТЛ были переданы Центральный авторемонтно-механический завод (Тайшет), Топорковский комбинат ширпотреба, Центральные ремонтные мастерские на 68‑м километре, комбинат домостроения на 142‑м километре, ЦРМ (Братск), Управление железнодорожной линии Тайшет — Братск со строительно-эксплуатационными районами. Всего управление имело 29 крупных хозяйственных единиц. С февраля по май 1949 года пригнали еще 18 этапов по 1000 человек в каждом, общая численность заключенных Ангарлага возросла до 59981 человека в каждом. За год их силами было изготовлено 10658 тысяч штук кирпича, 50000 кубометров гравия, 13000 кубометров щебня, 89000 кубометров бутового камня, 13000 кубометров бетона, 149000 кубометров пиломатериалов, заготовлено 644000 кубометров древесины.

Укладка главного пути на участке Братск — Усть-Кут была закончена досрочно — 25 ноября 1950 года, с этого же времени открылось временное рабочее движение поездов на всем протяжении от Братска до Лены. Расчетная пропускная способность магистрали — шесть пар поездов в сутки. Примечательно, что проводниками пассажирских вагонов железной дороги Тайшет — Усть-Кут являлись сотрудники управления ИТЛ «ВП» Ангарского лагеря Главного управления лагерей железнодорожного строительства (ГУЛЖДС) МВД СССР.

В 1958 году приказом по МПС СССР железнодорожная линия протяженностью в 720 километров была передана в постоянную эксплуатацию общей сети дорог МПС и включена в состав Восточно-Сибирской железной дороги. Ангарлаговцами за 1947–1958 гг. выполнено 24 миллиона кубометров земляных работ, уложено 840 километров главных и станционных путей, построено 55 станций и разъездов, 5 паровозных депо, 9 электростанций, 19 пунктов водоснабжения, построено 90 тысяч квадратных метров жилой площади.

В связи со строительством Братской ГЭС в 1955–1961 годах заключенными выполнялись работы по выносу полотна железной дороги на участке в 176 километров между Могргудоном и Видимом. При этом перемещено около 8 миллионов кубометров земли, уложено 249 тысяч кубометров бетона, подсыпано 150 тысяч кубометров балласта.

Основной единицей лагерного комплекса являлось лагерное отделение. Это был комплекс бараков, в которых могло находится от 800 до 1200 заключенных. В каждом отделении имелось свое управление, состоявшее из различных отделов — КВЧ (культурно-воспитательная часть), спецчасть, оперчасть и другие. Лагпункт — это филиал лаготделения, создаваемый ближе к месту общих работ заключенных. Лагколонна — это тот же лагпункт, но только на строительных работах. Лагерный режим в спецлагерях, к которым относился и Озерлаг, был более строг, чем в обычных ИТЛ.

«На куртке — на груди и на спине, а также на подоле платья или на брюках, чуть выше колена — номера. Номер рисовался черной краской на кусочке белого материала». Нумерация была с цифры «1» до «999», перед которыми писались литеры «А», «Б», «В» и т. д. Номер записывался следующим образом: А-1, А-2… А-999. Заключенные размещались в бараках с двухъярусными нарами. Для отопления барака стояла железная печь, у дверей — параша и бочка с водой. Окна на бараках были в решетках, то есть никогда не открывались. На ночь бараки закрывались на замок.

Рабочий день заключенных составлял 9—10 часов со следующим распорядком дня: подъем 6.00, туалет 20 минут, затем до 7.00 завтрак, утренняя поверка 15 минут, развод, начало работ в 8.00, обеденный перерыв с 12.30, конец рабочего дня в 18.00, культработа, санобработка до 22.30, вечерняя поверка и отбой в 23.00 час. Такой распорядок существовал с февраля 1950 года. На всех видах работ существовали нормы выработки: на лесоповале — 2,7 куб., трелевка леса вручную —1,5 куб., разделка дров — 3,5 куб. От выполнения норм выработки зависели нормы питания. При их выполнении заключенный получал 1000–1200 гр. хлеба и премиальное блюдо в виде дополнительной порции каши. По архивным данным, в 1950 г. средний рацион питания заключенных в Озерлаге состоял из 800 гр. хлеба, 20 гр. жира, 120 гр. крупы или мучных изделий, 30 гр. мяса или 75 гр. рыбы, 27 гр. сахара. Хлеб выдавался на руки, а из продуктов готовили горячую пищу — суп и кашу.

Самостоятельным источником, позволяющим судить о положении дел в лагере, являются делопроизводственные документы. По мнению О.В. Афанасова и А.С. Маджарова, такие документы ГУЛАГа были элементами действующей идеологической системы. В Озерном лагере обширную группу материалов официального делопроизводства составляла документация политотдела.

Политический отдел Озерлага задавал структуру и функции деятельности подведомственной ему организации, руководил партийно-политической работой и контролировал все сферы ее жизнедеятельности. В этом контексте и зарождались документы Озерлага. В докладной записке «О работе политотдела Озерного лагеря МВД СССР за 1951 год» подчеркивалось, что «партийное влияние на все стороны производственно-хозяйственной и оперативно-служебной деятельности» обеспечивается через низовые парторганизации и посредством партийных собраний и конференций, на которых обсуждаются «основные, решающие вопросы партийно-политической работы, службы и производства». В процессе прохождения собраний и конференций формировались протоколы, повестка дня которых определялась установками и степенью компетентности политотдела и первичных парторганизаций Озерлага. Типичная усредненная повестка дня собрания или конференции за 1951 год показывает, какие вопросы считались «основными», «решающими»: «Утверждение плана партийной работы на февраль месяц 1951 года»; «О состоянии служебной и воинской дисциплины оперативного состава»; «О состоянии надзирательской службы и режима содержания заключенных в особом лагере № 7 МВД СССР»; «Об итогах работы за 1‑й квартал 1951 года по борьбе с растратами и хищениями социалистической собственности»; «О состоянии работы и очередных задачах партийной организации Озерного лагеря МВД СССР». Одним словом, планы, отчеты, очередные задачи… Но для чего?

Протоколы доносят атмосферу партийных собраний тех лет и мест, показывают цель, на реализацию которой были направлены все усилия советской исправительно-трудовой системы. «Заключенные каторжане не видят нашу политику и наша задача — выжать из них все, что можно получить на производстве», — сообщалось в протоколе собрания партийного актива Озерлага от 25–26 февраля 1950 года. Необходимо «изолировать этих предателей….нужно создать им такой режим, чтобы они физическим трудом, прочувствовали всю вину перед советским народом», — подчеркивалось в протоколе закрытого партийного собрания 2‑го лагерного отделения от 19 июня 1950 года.

Определенное место в документах собраний и конференций лагеря отводилось освещению «недостатков» в работе, «критике и самокритике», как основного условия их устранения и «совершенствования методов партийного и хозяйственного руководства». Эти «недостатки» на первый взгляд носили частный, с точки зрения существовавшей лагерной и политической системы, характер, не отрицали ее, но на деле проливали свет на некоторые ее существенные особенности. Каковы же были типичные «недостатки» и методы их устранения? Одним из основных «недостатков» в Озерлаге была «низкая производительность труда». В протоколе собрания партийного актива от 25–26 февраля 1950 года в качестве первоочередных мер по повышению производительности труда в лагере предлагалось активнее использовать на производстве «неполноценную рабочую силу», т. е. инвалидов. На практике это означало привлечение ослабленных узников к общим работам. В протоколе открытого собрания партийной организации 5‑го лагерного отделения от 18 апреля 1950 года сообщалось об использовании невольников 2‑й категории (облегченный труд) на тяжелых работах. За невыполнение норм их, наряду с «трудоспособными» заключенными, помещали в штрафной изолятор. Так достигалось устранение «отдельных недостатков». Об этом достоверно свидетельствуют сухие строчки протоколов.

Даже дозволенная критика редко выносилась за пределы лагеря. Протоколы в большинстве своем оставались на местах, а в отчетных документах, отправляемых в вышестоящие инстанции, критические замечания нивелировались, негативные оценки деятельности учреждения, должностных лиц снимались.

А как ощущали себя и жили люди по ту сторону колючей проволоки, те, на «исправление» которых была нацелена работа карательной машины и мнение которых об этой жизни не отразилось в официальных документах, воспоминаниях и сплошь и рядом утеряно для истории? Как претворялись в жизнь указания сверху? По свидетельству бывшего узника Озерлага писателя А.В. Жигулина, касающемуся «трудовых будней», нормы выработки грунта для тех, кто работал «на земле», были заведомо невыполнимые, рассчитанные на истощение и гибель человека. Чтобы сохранить людей и выполнить производственный план, бригадиры нередко сознательно шли на «туфту». К примеру, в железнодорожную насыпь клали не землю, а снег, валили деревья. «Туфта» обнаруживалась летом, когда бригада находилась уже на другом участке, в другом месте.

В последние годы на эту тему появилось немало публикаций в периодике. Вышли книги, написаны киносценарии, сняты фильмы. Кажется, расставлены все точки над «i». Черное названо черным, а белое — белым. Однако было ли все окрашено только в эти два цвета? Да и можно ли с помощью такого противопоставления вообще осмыслить судьбу целого поколения? Одним из первых художественных произведений об Озерлаге стала книга Бориса Дьякова «Повесть о пережитом». Сам автор был арестован в 1949 г. и Особым совещанием при МГБ СССР был осужден на 10 лет, освободился в 1954 году. Есть в его книге следующие строки:

«…Тут, в одиннадцатом корпусе, Тодорский Александр Иванович. Коммунист с 18‑го года.… В гражданскую командовал дивизией…

— Позвольте… Тодорский? Не автор ли известной книжки «Год с винтовкой и плугом»?

— Он самый… Ленин писал об этой книжке, говорил на XI съезде, привет посылал Тодорскому в Весьегонск…

Забыв, что больные спят, Конокотин почти выкрикнул:

— Начальник Военно-Воздушной академии! Кавалер четырех орденов Красного Знамени! А теперь… теперь занумерованный! Понимаете? У него на спине тавро!»

Сам А.И. Тодорский так писал о причине своего ареста: «В годы гражданской войны я служил в войсках, которыми командовал М.Н. Тухачевский. Он был моим старшим начальником в мирное время, товарищем — в последние годы жизни. По так называемому «делу Тухачевского» я был репрессирован и около семнадцати лет пробыл в заключении». В архиве Т.А. Селезневой и Е.С. Селезнева есть краткое изложение основных вех жизни А.И. Тодорского: «…родился в 1894 году в с. Делидино Весьегонского уезда бывшей Тверской губернии. В 1914 г., с самого начала первой мировой войны, он стал солдатом, а затем прапорщиком. Он сражался в одном из Сибирских полков и заслужил уважение и доверие солдат своего полка, которые после февральской революции избрали его председателем полкового комитета. Весной 1918 г. А.И. Тодорский по возвращению на родину вступает в ряды партии большевиков. Здесь, в Весьегонске, на основании своего личного опыта и работы местного Совета и партийной организации, Александр Иванович написал книгу «Год с винтовкой и плугом», обратившую на себя внимание и получившую оценку В.И. Ленина. Интервенция и гражданская война оторвали А.И. Тодорского от мирного труда, и в 1919 году он добровольно занимает место в первых рядах защитников родной Советской власти. Как боевой офицер с большим опытом он был назначен командиром стрелковой бригады, потом дивизии и корпуса, храбро сражался на Южном и Туркестанском фронтах, а затем на Кавказе. После окончания гражданской войны партия направляет Тодорского в Ср. Азию, где в 1923 г. он руководит частями Красной армии в боях против басмачества. За это Родина наградила его четвертым орденом Красного Знамени. Вернувшись с туркестанского фронта, А.И Тодорский идет учиться в воздушную Академию РККА, где наряду с учебой принимает участие в работе партийной организации академии. После окончания Академии Тодорский занимал ряд руководящих должностей. Особенно много труда и любви отдал он своей работе будучи начальником и комиссаром Военно-Воздушной академии им. Жуковского. В 1936 г. он был назначен начальником управления военно-учебных заведений РККА».

В преддверии очередного Дня работника уголовно-исполнительной системы меня командируют в Братск. Там проживает бывший начальник Озерного лагеря Сергей Кузьмич Евстигнеев. Мне поручили взять у него интервью. Сергею Кузьмичу на тот момент шел девяностый год, и в Управлении мне пояснили: «Нужно съездить, расспросить, пока он что-то помнит». Так у меня появилась возможность узнать об Озерлаге, как говорится, из первых рук. Вот что он рассказал.

— В конце 1949 года на базе Тайшетлага был создан так называемый Озерный лагерь. Сам Тайшетлаг был организован в 1936 году для строительства западного участка БАМа: трассы Тайшет-Лена. Во время войны возведение железной дороги было прекращено. А после войны решили форсировать строительство, поскольку планировалось активное освоение северных территорий. И такое строительство возложили на МВД. В 1947 году организовали Западное управление БАМа. Меня в марте 1947 года назначили на должность заместителя начальника этого Западного управления. А во второй половине 1949 года в верхах приняли решение отделить осужденных по 58 «политической» статье от тех осужденных, кого посадили за бытовые преступления. Создали Озерлаг, куда поместили так называемых «политических» осужденных, до того момента отбывавших свои сроки в различных лагерях Иркутской области и Красноярского края. В таком статусе этот лагерь просуществовал до 1956 года.

— Сейчас много пишут о том времени. Как вы относитесь к современным публикациям об Озерлаге?

— Очень многое извращается. Например, пишут, что якобы заставляли людей выполнять по две-три нормы на работе, что жили они на морозе, что кормили их только так называемой «баландой»… Ну что же, давайте попробуем разобраться, что к чему. Что такое ГУЛАГ? В первую очередь это было крупнейшее хозяйственное производство, покрупнее любого министерства. И что интересно: на должности начальников лагерей назначали как на должности хозяйственных руководителей. Приходил министерский приказ: «Назначить начальником строительства такого-то товарища, он же — начальник лагеря». То есть получалось, что как начальник строительства я должен был обеспечить людей фронтом работ, а как начальник лагеря — накормить их, одеть, обуть. Так неужели я враг себе, чтобы не накормить и не одеть людей, которыми руковожу как начальник строительства? Или взять такой пример извращения фактов. Недавно в одной из местных газет появилась статья, где написано, что в Озерном лагере от Тайшета до Братска содержалось 400 тысяч заключенных. Теперь судите сами: из Тайшета до Братска расстояние 300 километров. Добавьте к осужденным охрану, административный персонал лагпунктов, инженерно-технических работников, которые проживали со своими семьями. Получается полмиллиона человек. Но это же неверно. Не было такого количества людей в Озерном лагере. Но это я только знаю, а те, кто читает современные статьи, не знают этого. И могут поверить авторам статей.

— Интерес к этой теме появился на заре перестройки. Почти расхожей фразой в прессе стало утверждение о том, что в недалеком прошлом могли посадить за три колоска пшеницы…

— За колоски не сажали. Это я вам могу сказать со всей ответственностью. После уборки урожая — пожалуйста, собирай колоски. Но ведь что было-то: во время уборки шли на поля с мешками, которые набивали отнюдь не двумя-тремя колосками. Это уже квалифицировалось как кража социалистической собственности. И была в уголовном кодексе статья, по которой за хищение госсобственности строго наказывали. Скажем, за кражу личного имущества на сумму две тысячи рублей могли наказать более мягко, чем за хищение социалистической собственности на сумму всего сто рублей. Поэтому каждый знал, что расхищать государственную собственность нельзя. И если кого-то садили, то за конкретное преступление. А теперь представьте, что было бы, если бы за хищения не наказывали. В одночасье растащили бы половину полей, заводов, фабрик. Как, например, растаскивают сейчас. Можно украсть трактор или пушку, а потом продать, нажить таким нечестным путем первоначальный капитал… Даже заводы сейчас продают! Вот у нас в Братске недавно был завод, где работали почти три тысячи человек. И что вы думаете? Все растащили. Даже портальные краны украли. И никто за это ни с кого не спрашивает. Так что сейчас в стране тащат и тащат, кто и что может. А ведь тогда, в мои годы, этого не было. Мы не знали тогда о подобных преступлениях. Ну как так можно продавать с молотка заводы, построенные на общенародные деньги? Мне это непонятно. Промышленность разрушили, сельское хозяйство разрушили. Великую державу разрушили! Поэтому и к тем статьям, в которых пишут, что все при Советской власти было плохо, я отношусь так: эти статьи пишутся по заказу. За деньги, а не по зову души.

— Много пишут о культе личности…

— Культ личности? Я бы хотел ответить на этот вопрос фразой, которую приписывают Молотову. Когда его спросили, был ли культ личности Сталина, он ответил: «Культ личности был. Но и личность была».

— Давайте подробнее коснемся жизни в Озерлаге. Как, например, питались осужденные?

— Питание было трехразовым, близким к армейскому пайку. Паек не по весу, а по калориям. Каждая выдача питания проверялась врачом или фельдшером. В столовых висело меню. Тут же, на полках, были образцы блюд. Если кому-то могло показаться, что ему недовешали или выдали что-то другое, он всегда мог свериться с контрольной порцией.

— За работу могли осужденные получать зарплату?

— Конечно. Это называлось премвознаграждением. Часть такого вознаграждения шла на содержание осужденных, другая часть — на лицевые счета. Сколько получали? Зависело от вида работы. Были такие осужденные, кто регулярно высылал заработанные деньги своим семьям. Многие осужденные подписывались на облигации.

— Могли осужденные тратить деньги в самих лагпунктах?

— В лагпунктах были ларьки, где продавались хлеб, конфеты, папиросы. Заключенные могли все это покупать. После освобождения каждому выдавали деньги на проезд до его дома, а также одежду так называемого первого срока. Каждого инвалида, который освобождался из лагеря, до места его жительства сопровождал медработник.

— Бывали у осужденных на что-либо жалобы и как они могли их подавать?

— Жалоб было много. На каждом лагпункте вывешивались по три почтовых ящика. В первый опускались почтовые отправления для родственников. Во второй — письма, адресованные начальнику лагерного управления. Третий ящик предназначался для писем в высшие инстанции — в центральные органы страны. Такие письма не подлежали никакой цензуре. Мы их вынимали, упаковывали и фельдсвязью отправляли.

— Вам было известно, на что жаловались осужденные?

— Я ввел в свой рабочий распорядок такую практику: лично выезжал на лагпункты, где спрашивал осужденных, нет ли на что жалоб. Обычно возникали вопросы такого плана: почему, например, в месяц можно отправлять только одно письмо родственникам, а не два. Или же просили разрешить дополнительное свидание. Иногда спрашивали, не ожидается ли амнистия.

— В Озерлаге содержались известные люди…

— В повести Дьякова описана моя встреча с Тодорским. Но в книге все описано по-иному, чем было на самом деле. Однажды вместе с главным инженером строительства я был на лагерном пункте, где содержался Тодорский. Когда мы обошли объекты работ, мы зашли в зону — посмотреть кухню, бараки, в каком они содержатся состоянии. Ну, естественно, в это время все, кто оставался в зоне, пошли ко мне со своими вопросами… А надо сказать, что на этом лагерном пункте была излишняя рабочая сила, для этих людей не могли предоставить фронт работ, и поэтому вокруг меня собралась приличная толпа. Я веду беседу, отвечая на разные вопросы, и вдруг слышу:

— Гражданин начальник, можно к вам обратиться? — и называет себя. — Обращается заключенный Тодорский.

Эта фамилия мне ничего не говорила, а главный инженер вдруг спрашивает:

— Тодорский, а вы в Генеральном штабе не работали?

— Работал.

— Так вы тот самый Тодорский?

— Да, тот самый. Я был заместителем начальника Генерального штаба по учебным заведениям.

И вот главный инженер шутя говорит:

— Мать честная, а у меня ведь все документы вами подписаны. Надо их спрятать, а то еще и меня посадят.

Все вокруг засмеялись. И вот тогда я подумал, как могло случиться, что этот человек работал в Генеральном штабе, а теперь — в зоне, и спрашиваю, кто он по званию. Оказалось, генерал-майор. И я его попросил:

— Ну, расскажи, за что тебя посадили.

Мы отошли в сторону, сели на бревна. Он рассказывает: проходил по делу Корка, который в свое время командовал Московским военным округом. Сам Тодорский в то время еще не был заместителем начальника Генерального штаба, а был начальником военно-воздушной Академии имени Фрунзе. Корка и еще несколько человек, проходивших по делу, расстреляли. Я задаю вопрос:

— Почему их расстреляли, а вы остались живы?

— Гражданин начальник, я в их организации не состоял.

— Как не состоял?

— Ну, так, не состоял.

Тогда я задаю новый вопрос:

— Ну а что-нибудь ты замечал за ними?

— Бывали какие-то приказы, с которыми я не был согласен… Но чтобы яркая антисоветчина присутствовала — этого не было.

И вот дали ему 15 лет. Спрашиваю его:

— Чем вы здесь занимаетесь?

— Банщик я, заведую баней.

А на этом лагерном пункте содержалось порядка 800–900 человек. Продолжаю расспросы:

— Тяжело?

— Да нет, гражданин начальник, справляюсь. Бывает, тяжело, но мне помогают. По крайней мере, я все время в тепле. Живу в административном бараке.

Вот такой был с ним разговор, после которого я решил, что он больше не будет банщиком. Подозвал начальника лагерного пункта, говорю ему, чтобы отправили Тодорского в центральную больницу, что была от Тайшета на 54‑м километре.

На второй день Тодорский этапом ушел на больницу. И вот во второй раз я встретился с ним уже в больнице, где он был дневальным в бараке, в котором жили врачи. Помню, мы и в этот раз поговорили о том о сем. И в нашем разговоре даже промелькнуло, что здесь интереснее, дескать, кругом одна интеллигенция, есть с кем поговорить…

В Озерном лагере сидело много известных людей: генералы Крюков и Тодорский, певица Русланова, дочери атамана Семенова, жена и дочь Пастернака, жена Бухарина… Это те люди, которых можно было реабилитировать… даже не нужно было их сажать. Я многим помогал. Однажды помог двум ленинградским писателям, сейчас не помню их фамилий. Об этом впоследствии было написано, что я им разрешил писать в лагере, мол, до этого запрещались чернила, не давали… Это не правда. В лагере чернила разрешались, карандаши разрешались, письма могли писать, когда разрешалось. Нельзя было использовать только химические карандаши, потому что делали так называемую мастырку — вводили в кровь этот химический карандаш, и получался нарыв. А делали это для того, чтобы попасть в больницу. И чаще всего такие вещи делали воры в законе, как мы сейчас называем.

— Откуда в Озерном лагере для политических заключенный были воры в законе?

— Озерный лагерь создали на базе Ангарского, где политические и бытовики были вместе. И вот бандиты, воры, жулики, судимые по уголовным статьям, сами хотели, чтобы их осудили по политической статье. А у него все равно 25 лет сроку… И вот такие осужденные за бытовые преступления вдруг стали создавать в колонии антисоветские кружки. Оперативные отделы заводили дело, и их уже судили не за уголовные преступления, а за политические.

— То есть повторно судили?

— Да.

— Зачем же они хотели получить политическую статью?

— Ну как зачем? Чтобы представляться не бандитом, а политическим. И их в Озерном оставляли.

— Вы упомянули про двух писателей…

— Они начали роман, здесь, в лагере, якобы здесь в лагере им запретили писать, обратились ко мне и я им разрешил писать.

— Кому еще помогали?

— Я ходатайствовал о смягчении наказания Тодорскому. Он написал заявление о досрочном освобождении. А я ему сказал: «Передай заявление мне, а я уже пошлю ходатайство». Года на два ему сократили срок. Освободили, но оставили на ссылке в Красноярском крае, где он работал в леспромхозе.

— А в судьбе Руслановой приходилось участвовать?

— Ну, в каком плане я участвовал? Русланову сразу определили в ансамбль песни и пляски — был у нас такой ансамбль. Ни на каких работах — общих работах — она ни одного дня не была. Конечно, она личность известная, как только прибыла в лагерь, мне доложили: вот, мол, прибыла Русланова. А я еще когда жил в Москве, ходил на ее концерты, любил ее песни. Стоящая актриса была. И вот она оказалась в лагере. На эту тему я с ней разговаривал: как, за что она оказалась в лагере. Приехала она в своей одежде, в которой она выступала на сцене. Платье у нее было такое… бархатное, золотыми нитками прошитое. Она всегда выступала в этом платье и в лагере. Пела она много. Неправильно говорят, что когда она пела, не было аплодисментов, потому что аплодисменты были запрещены. Глупость! На каждом лагерном пункте были кружки самодеятельности. Она выступала перед заключенными. Говорят, что начальство сидело всегда на первых рядах. А на лагпункте кто был начальством? Пять человек. Вот и все. Остальные — заключенные. И там аплодисменты никогда не запрещались.

Я был в лагере только на двух концертах Руслановой. Однажды попросился посмотреть на этот ансамбль секретарь обкома, и я его сопровождал… В Тайшете это было. Полный зал, десятка два-три вольнонаемных, остальные — заключенные. А второй раз я был на концерте при следующих обстоятельствах. У нас проходило почти что всесоюзное совещание по сельскому хозяйству в лагерях. В каждом лагере, где это было можно организовать, существовали сельхозы. В Озерном лагере было шесть сельхозов. Причем, по урожайности и надоям молока это были самые лучшие хозяйства в Иркутской области. Вполне понятно, по каким причинам. Потому что мы вовремя сеяли, вовремя убирали. Урожаи были одинаковыми — как в совхозе, так и у нас. Но поскольку они затягивали до самого снега, убирали медленнее, то большие потери были… А у нас все убиралось вовремя, поэтому и показатели лучше. И вот после совещания мы организовали — нас попросили — на сельхозе концерт. Вот я второй раз присутствовал на этом концерте.

— Вы упомянули, что разговаривали с Лидией Андреевной. Каким человеком она оказалась? Что поведала о себе?

— Ну что поведала — она из простой семьи, сейчас не вспомню многих подробностей… Сама она показалась мне очень простой, вела себя свободно. В лагере носила гражданскую одежду. Она жила вообще отдельно от всех артистов — в отдельной комнате. Питалась она больше всего своей пищей. Лагерную пищу она почти не употребляла…

— А где она брала свою пищу?

— Да посылки она получала, а то и вольнонаемные ей давали продукты. У нас в лагере она была очень немного — год с небольшим. Потом ее вызвали под Москву, в какой-то колонии она была, оттуда ее освободили досрочно.

— Как известно, сразу после войны в лагерях резко увеличилось количество заключенных…

— Да, закончилась война, и пошли аресты — полицаев, националистов, старост, власовцев. Но тут надо различать… Есть такая молва, что всех, кто был в плену, всех сразу арестовывали и сажали в лагерь. Это неправда. В Озерном лагере несколько сот бывших военнопленных работали по вольному найму, главным образом офицерский состав. Как они оказались у нас? В годы войны они попали в плен. После войны каждому была проверка. Если он не сотрудничал с немцами, его освобождали. И кто желал, шел по вольному найму работать в промышленность. А им восстанавливали еще звания. И кто не хотел терять это звание — они просились — их направляли в МВД. И у нас в Озерном лагере начальники лагерных пунктов, их заместители почти все были офицеры — бывшие военнопленные. Даже в Управлении такие работали. Они носили форму, звездочки, получали зарплату, как все другие сотрудники.

— Озерный лагерь назывался особым. Значит ли это, что режим там был особым?

— Особым был контингент, а режим — обычным. Сейчас об Озерном лагере пишут столько нелепостей, столько лжи — больше чем можно соврать. Искажают нещадно. Ну что было особенным в Озерном лагере? На окнах — решетки, на одежде — спине или рукаве — были номера. В обычных, бытовых лагерях, такого не было. В семь часов был подъем. Работали по десять часов. Были нормы. По нормам выдавалось питание. Перевыполнил план — получал дополнительное блюдо. Если недовыполнил норму — давалось 800 грамм хлеба на день, выполнил план — выдавался килограмм, а перевыполнил — давалось кило двести. И вот говорят, что в лагере кормили плохо — баландой… Когда так говорят, я задаю простой вопрос: вот поставьте лошадь и кормите ее одной соломой — через три-четыре дня запрягите ее в груженую телегу — и она с места не тронется. Лошадь не потянет, хотя раньше могла спокойно тянуть. Также и человек — раз он должен работать, то и питаться он должен. Не просто питаться, а с какими-то определенными калориями, чтобы этих калорий хватало на день его труда. Если этого не будет, ты его хоть убей, но он не в силах выполнить план. Я вот сказал про лошадь. Она-то уж точно не понимает никаких там политических норм. И не может работать потому, что она некормленая, питалась одной соломой. А у нас было около четырех тысяч лошадей, мы их кормили овсов, кормили сеном, но не соломой. Только тогда они работали на вывозке. Ведь трелевку леса можно было осуществлять только лошадьми.

Нормы питания утверждались не в колонии, и даже не в Главном управлении, а это утверждалось в правительстве. Правительство определяло на каждого заключенного столько-то рублей. А потом уже соответствующие органы разрабатывали соответствующую инструкцию о порядке питания. Давались нормы: столько мяса, столько сахара, столько хлеба… В Озерном лагере было шесть совхозов, или сельхозов, как мы их называли. Вся продукция из этих сельхозов шла на питание заключенных.

— Были в Озерном лагере женские колонии?

— Одна или две колонии женщин… по политическим статьям. Они попадали в лагерь главным образом как члены семьи изменника Родины. Но такие колонии были еще и до Озерного лагеря…

— Женщины-осужденные могли в лагере забеременеть?

— Да, бывали такие случаи. Вот один пример: произошел пожар на женской колонии…

— Это было в Озерном лагере?

— Не помню, может, в Озерном, может, нет… Приехали туда пожарные с соседнего лагерного пункта. И вот одни заливали пожар, а другие… занимались женщинами. И после этого случая были беременные. Ну, и конечно, были беременные женщины бесконвойные. А когда она бесконвойная, там и солдат мог пристроиться, и любой заключенный бесконвойник мог пристроиться… Даже и женились! Сейчас это официально разрешено, а раньше не разрешалось жениться. Но тем не менее они здесь знакомились, а когда освобождались из лагеря, у них складывались семьи. И хорошие семьи!

Вернувшись в Иркутск, я перечитал «Лагерное прошлое Тайшета». На этот раз акцентируя внимание на судьбах известных людей. В частности, Ю.О. Домбровский свой срок по четвертому аресту (1949 г.) отбывал в лагерях крайнего Севера и в Тайшете. После ареста в 1951 г. в Озерлаге оказалась ленинградская поэтесса И.М. Наппельбаум, автор двух поэтических сборников — «Мой дом» (1927 г.) и «Отдаю долги» (1990 г.). Арестованный по ложному доносу в 1941 г. Анатолий Клещенко был приговорен к лагерному сроку в Тайшетских лагерях. В 1957–1958 годах вышли его поэтические сборники «Гуси летят на север», «Добрая зависть», «Тибетские народные песни» (перевод с китайского). Первые стихи А. Клещенко были опубликованы еще в 1937 году. После освобождения А. Клещенко жил в пос. Комарово, по соседству с А. Ахматовой, с которой был знаком с довоенных лет. Последний сборник стихов А. Клещенко редактировал Лев Николаевич Гумилев, сын А. Ахматовой, известный ныне историк, автор теории этногенеза. В 1968 г. А. Клещенко уехал на Камчатку, где в 1974 г. погиб при исполнении обязанностей охотинспектора. В различные годы отбывали лагерный срок в Озерлаге А. Жигулин, Б. Четвериков, Г. Ворожбитов, А. Баркова. «…Судьбе было угодно, чтобы тридцать лет назад, летом 1958 г., мы познакомились с Анной Александровной Барковой и провели в одном лагере вместе четыре года. Расстались же в конце 1962 г., когда я освободился, а она еще там оставалась. Встретились мы в зоне неподалеку от г. Мариинска Кемеровской области. Хорошо помню жаркий день, когда мимо небольшого палисадника, что тянулся вдоль барака, прошла Анна Александровна — женщина небольшого роста с острыми чертами лица, с действительно, как сказано в «огоньковской» статье (Л… Таганов, «Неизвестная поэтесса», № 35, 1988 г.), глазами-буравчиками, с огненно-рыжими кудрями, которые затем как-то внезапно поседели. Голос у нее был низкий, слегка надтреснутый, как бывает у многих курящих. В мои двадцать шесть лет она показалась мне глубокой старухой (а было ей пятьдесят семь). Уверенность, с которой она держалась, выдавала старого лагерника… В одну из первых же бесед она рассказала о том, что родом из Иванова, что ее ранние стихи заметил Фурманов, что в Москву ее пригласил Луначарский, что когда-то она была его секретарем, дружила с его семьей и одно время даже жила в его кремлевской квартире.

Уже с 1958 г. Баркова страдала астмой. Удивительно, как при тяжелом недуге она сумела прожить (точнее промучиться) такую долгую жизнь и при этом сделать ее столь наполненной… В одну из наших бесед (они случались чаще всего вечерами, когда я возвращалась с работы и была в силах пойти в инвалидный барак) Анна Александровна рассказала историю своего третьего ареста. Может быть, самое грустное и настораживающее — он относится к такому, казалось бы, замечательному времени, когда делались усилия восстановить законность в стране: к 1957 году Баркова, освобожденная после второго срока, даже досрочно, по «актировке» (то есть по состоянию здоровья), приехала в Москву и жила у своей подруги по лагерю. Она ждала собственного жилья и постоянной прописки. «В связи с подготовкой первого в нашей стране Московского международного фестиваля молодежи и студентов» ей предложили на время покинуть Москву. Она уехала к другой бывшей солагернице в Донбасс, когда же собралась в обратный путь, то все, кроме смены белья, отправила по почте. Среди отправленных вещей были и рукописи, в том числе и новые. Рукописи попали совсем не туда, куда она их послала, а она сама — вновь в исправительно-трудовой лагерь, да еще с приютившей ее женщиной… Особенно мучительным был для Анны Александровны этап накануне 1960 года, когда наш лагерь переводили из Кемеровской области в Иркутскую, на тайшетскую трассу. Нам надо было пройти несколько километров пешком. Стояла морозная ночь. Наши вещи погрузили на подводы, а мы шли пешком по нетоптанной дороге, подгоняемые конвоем. Шли, разумеется, медленно, но Анна Александровна, задыхаясь от астмы, вообще еле передвигала ноги. Вскоре она выбилась из сил, села на снег и сказала, что больше идти не может, пусть ее застрелят. Тогда мы связали два головных платка, положили ее, как на носилки, и понесли. Платки провисали, и мы практически волокли ее по колючему снежному настилу. Анна Александровна терпеливо молчала. Наконец, одна женщина взяла ее на руки, как ребенка, а вскоре удалось остановить подводу с багажом и усадить Баркову. Честно говоря, мы не чаяли, что она останется живой. В апреле 1961 г. нас опять перевели. На сей раз в Мордовию. Вскоре возникли новые трудности. Вышло правило: посылки и продуктовые бандероли можно получать только от родственников. У Барковой их не было. Жить приходилось на скудный тюремный паек (из расчета тридцать четыре копейки в день). Годами Анна Александровна голодала. Слабело тело, развивались болезни, но не слабела сила ее духа…». (Ирина Савельевна Вербловская родилась в Ленинграде. В 1954 г. окончила исторический факультет ЛГУ. В марте 1957 г. в Ленинграде была арестована группа молодежи — Пименов, Заславский, Вайль, в Курске — Данилов. С ними была осуждена на 5 лет лишения свободы и И. Вербловская — ст. 50–10, 11 УК РСФСР). «Баркова… кто такая Баркова?» — заинтересованно спросит читатель. И действительно, имя А.А. Барковой мало что говорит современной публике. Она была «открыта» в конце восьмидесятых годов, тогда же в нескольких журналах и альманахах были напечатаны некоторые ее стихи, а в 1990 году в Иванове вышла ее книжка «Возвращение».

Есть в архиве Т.А. Селезневой и Е.С. Селезнева описание и других трагических судеб. «Рассказывая о некоторых заключенных Озерлага, мы стараемся, чтобы их судьбы были как бы примером судеб отдельных групп заключенных Озерлага, связанных общностью профессий, убеждений или общностью причин осуждения», — подчеркивают они. В Озерлаге оказалась большая группа советских разведчиков до и после военного периода. Об одном из них — следующий рассказ. «…На рассвете выгрузили всех, весь вагон. Конвойный больно ударил меня валенком в зад при выходе из купе и прикладом в спину на лестнице, — после одиночки я был еще нервно-психически больным и плохо определял высоту и боялся ее. Кто-то из опытных урок, жмурясь от дневного света, оглянулся и узнал станцию: «— Тайшет! Пригнали строить дорогу, братцы!». Я даже не взглянул вокруг: какое мне дело? Очень холодно. Неглубокий снег. Ветер. Ходячих построили в колонну, больных посадили и побросали на три телеги и мы тронулись по будним приземистым улочкам жалкого городка…». Это отрывок из воспоминаний сотрудника советской разведки Дмитрия Александровича Быстролетова. В 1938 г. его, как и многих других сотрудников, вдруг отозвали из-за границы и арестовали. Обвиненный в шпионской и террористической деятельности против СССР, искалеченный на допросах Быстролетов был отправлен в ГУЛАГ, где провел 16 лет. После почти десяти лет заключения он отказался от амнистии, так как требовал полной реабилитации. За такую «строптивость» разведчика отправили в Озерлаг. Это был человек замечательного образования — в 1921 году он окончил колледж для европейцев-христиан в Константинополе и был направлен в Прагу для продолжения учебы в университете. За рубежом он получил ученые степени доктора медицины и доктора права, он свободно владел 22‑мя иностранными языками. Он был удивительно одаренным человеком — с блеском окончил Пражскую академию художеств, оставил огромное литературное наследие. В кругу общения и оперативных интересов разведчика Быстролетова были Франко, Геббельс, Муссолини, британские лорды. Играя со смертью — то под видом чикагского гангстера, то индийского йога, то венгерского графа Дмитрий Александрович добывал бесценную для страны информацию…

Свои мемуары Быстролетов начал писать еще в начале заключения, в Норильлаге. Писал о разведке, о боевых товарищах, о тех, кто вынес на своих плечах ужасы сталинских застенков. А закончил эпопею уже на свободе. Он успел закончить книгу о сталинских лагерях. Он успел написать книгу «В старой Африке», которая после его смерти (1975 г.) вышла в свет. Он успел написать несколько произведений о разведке, сценарий остросюжетного детективного фильма «Человек в штатском», принять участие в создании кинокартины в качестве консультанта и актера. В декабре 1990 г. благодаря усилиям сотрудников Центрального клуба КГБ СССР была организована выставка картин и рукописей разведчика-нелегала Дмитрия Быстролетова. Молдавский журнал «Кодры» в 1989 и в 1990 годах опубликовал два произведения Д. Быстролетова — «Как я умер» и «Молодость в клетке». Небольшой отрывок из последнего произведения опубликован в газете «Труд» в 1989 г. Вышла в свет его книга «Путешествие на край ночи».

Среди имен заключенных Озерлага, бывших советских военачальников, упоминается и имя Манфреда Штерна (А. Жигулин, «Черные камни», глава «Обыкновенная жизнь на 031‑ой колонне»). «Штерн Манфред… Австрийский интернационалист. Член КПСС с 1920 года. В первую мировую войну в австро-венгерской армии, с 1916 г. — в русском плену. Содержался в ряде лагерей для военнопленных в Восточной Сибири. Участник партизанской борьбы против режима колчаковщины, с начала 1920 г. комиссар партизанского отряда. По спискам большевиков избран (янв. 1921 г.) депутатом Учредительного Собрания ДВР… Как начальник сводного отряда боролся в Монголии против банд Р.Ф. Унгерна фон Штернберга. После окончания гражданской войны в кадрах Красной армии…» Как известно читателю еще из школьного курса истории, в декабре 1936 года в Испании произошла революция, в ходе которой была провозглашена демократическая республика. Но реакционные силы испанской армии подняли мятеж против республики с целью установления фашистской диктатуры. К августу 1936 года мятеж, благодаря испанскому народу, был в основном подавлен. Но на помощь мятежникам пришли фашистские Италия и Германия. С этого момента война для испанского народа превратилась в национально-революционную против фашизма. На помощь испанской революции пришли прогрессивные демократические силы из других стран. Из числа добровольцев начали формироваться интернациональные бригады, ставшие высшей формой проявления солидарности с испанским народом. Всего было создано семь бригад, в рядах которых сражались добровольцы из 54 стран. Первой была создана 11‑я интербригада, командиром был Эмиль Клебер, а его настоящим именем — Манфред Штерн. Эта бригада героически сражалась на защите Мадрида. После поражения испанской республики добровольцы из СССР вернулись на родину, где многие из них были объявлены «врагами народа» и подвергнуты репрессиям. В том числе и М. Штерн, на долгие годы ставший узником Озерлага. Вот как А. Жигулин написал о причине его ареста: «…после возвращения из Испании Штерн был посажен (1937 или 1938 г.) за то, что не отстоял Мадрид и плохо боролся с подчиненными ему отрядами троцкистов, анархистов и т. п. А Сталин требовал этой борьбы — борьбы с товарищами по окопам. После отбытия 10 лет (они прошли для него сравнительно легко — выходец из австро-еврейской семьи, он имел средне-медицинское образование) Штерн поступил на работу в больницу. Но вскоре (в 1948 г.) был снова взят, как все тогдашние повторники…».

В Озерлаге было немало заключенных, которых обвиняли в сотрудничестве с немцами. А по факту это были угнанные в Германию так называемые «ост-арбайтеры». Необходимо отметить, что судьба названных людей — это острейшая проблема недавнего прошлого, связанного с войной. Как теперь известно, в первые годы войны попало в немецкий плен 4 млн. 59 тыс. советских военнослужащих, насильственно угнано в Германию около 5 млн. человек. Сталинская формула «в Красной армии нет военнопленных, есть только предатели и изменники Родины» на многие годы, а зачастую на всю жизнь, искалечила судьбу многих людей. Такое отношение к военнопленным началось еще с финской войны, когда советских солдат, возвращавшихся из финского плена, приговаривали к срокам от 5 до 15 лет. Трагическое для СССР начало войны с Германией вновь привело к репрессиям, к признанию всех военнопленных изменниками и предателями. 27 декабря 1941 г вышло постановление ГКО СССР об организации специальных лагерей для проверки «бывших военнослужащих Красной Армии, побывавших в плену». Эти лагеря находились в ведении НКВД, Управления по делам военнопленных и интернированных, а затем были переданы ГУЛАГу. К лету 1945 г. в СССР действовало 43 специальных и 26 проверочных, фильтрационных лагерей. На территории Германии и других стран Европы было еще 96 лагерей. Считалось, что человек находится на проверке, что вполне объяснимо, но в СССР эта проверка была превращена в каторгу, лишавшую свободы на долгие годы.

«…Леночка Буневич, симпатичная стройная девчонка, дочка председателя колхоза, закончила семилетку, поступила в ж/д техникум., окончив его, поступила в агроинженерный институт. Закончила первый курс, вдруг узнала: девчат принимают в военное училище… Мысленно примерила погоны на свои плечи. Очень недурно получилось… За три месяца закончила училище, присвоили звание, начала работать в каком-то из учреждений военного округа. Вскоре началась война. На следующий день после начала войны начался призыв в райвоенкомате. Создавались подпольные организации для ведения подрывной работы в тылу врага. Л. Буневич попала в одну из таких организаций. Во время выполнения одного задания на оккупированной территории ее схватили. Допросы, а затем депортация в Германию, тюрьма в городе Карлсруе, вновь допросы и пытки, а затем концлагерь Равенсбрюк. В концлагере Елена Петровна находилась три года. В мае 1945 г. узников концлагеря освободили англичане. Сколько было радости! Думала — закончились муки. Возвращалась домой через Белоруссию, но была арестована по причине ей самой неизвестной. После проверочного лагеря была этапирована на Белое море, в г. Молотовск… Потом была пересылка, этап — на трассу Тайшет-Лена. Работала на 11‑ом сельхозе на полевых работах, наступила зима — на лесоповале, на строительстве трассы. Елена Петровна отбыла в Озерлаге полный свой срок — десять лет. И лишь в 1972 г. Брестский областной суд пересмотрел дело по обвинению ее в шпионаже, приговор военного трибунала войск НКВД г. Барановичи от 31 декабря 1945 г. был отменен за недоказанностью предъявленного обвинения. Е.П. Буневич по данному делу была реабилитирована…».

Собрав по различным лагпунктам профессионалов: музыкантов, певцов, танцоров, драматических артистов, культурно-воспитательная часть Управления Озерлага создала на базе 048 лагпункта (Тайшет, Центральные авторемонтные мастерские (ЦАРМ), будущий Тайшетский завод по ремонту дорожно-строительной техники) центральную культбригаду. Составлением концертных программ этой культбригады занималась заключенная Лидия Александровна Баклина, бывшая солистка Большого театра и блестящая пианистка. Программы были колоссальные, театрализованные, рассчитанные на два-три часа, Лина Лоренс и Марина Спендиярова (дочь известного армянского композитора, автора оперы «Алмаст») пели целиком всю сцену письма Татьяны из оперы «Евгений Онегин». В составе актерской группы этой культбригады было много драматических актеров из многих театров страны: Иван Иванович Флеров, актер Рязанского ТЮЗа; Тамила Мартынова, солистка балета Одесской оперы; украинец, балетмейстер Пустовойтенко; «великолепная, совершенно девчонка» эстонка Аста Лекстейн, прекрасная танцовщица; Юрий Львович Фидепьгольц, закончивший актерский факультет ГИТИСа; Петр Кузьмич Рябых-Рябовский, актер Харбинского театра; Всеволод Топилин, «великолепный пианист, ученик Нейгауза, до войны он аккомпанировал Давиду Ойстраху». Их усилиями и талантом осуществлялись постановки «Укрощение строптивой», «Веселая вдова», «Бедность не порок», «Платон Кречет», «Сильва», пьес А. Чехова и многих других произведений драматургии. Но самым интересным и внушительным в культбригаде был оркестр, который возглавлял Вячеслав Петрович Кантутис. Оркестр исполнял «Славянские танцы» Дворжека, концерты Мендельсона, «Цыганские напевы» Сарасата, мелодии Чайковского, Кабалевского и др. И под звуки этого оркестра танцевала свои импровизации молодая балерина из Будапешта Долли Тарквариани-Преч, через некоторое время умершая в одной из лагерных больниц. Играя на разводах, в столовой во время ужина заключенных, учился мастерству баяниста белорусский парнишка Юзек — впоследствии лауреат многих конкурсов и фестивалей, руководитель народного ансамбля песен и танцев Белоруссии «Спадчина» Сушко Иосиф Фомич. Как упоминается в некоторых воспоминаниях заключенных, он стал аккомпанировать Лидии Руслановой, оказавшейся в Озерлаге зимой 1949 года. О подробностях тайшетского периода знаменитой певицы известно по воспоминаниям очевидцев, собранных Л. Мухиным. В только что преобразованный из Тайшетлага в Озерлаг прибывает необычная заключенная. В самом большом лагере Тайшета располагалась культбригада и в отдельном домике под вывеской «санчасть» квартировались женщины-артистки.

Татьяна Николаевна Барышникова (г. Волгоград):

«Однажды к нам пришел начальник КВЧ (культурно-воспитательная часть) в женский барак и сказал, что приедет еще одна артистка, и попросил не приставать с расспросами. Мы были страшно заинтересованы, но меньше всего ожидали, что через некоторое время к нам в барак в обезьяньей шубе с черно-бурыми манжетами в сапогах из тончайшего шевро, в огромной пуховой белой шали войдет Лидия Андреевна Русланова. Она вошла, села за стол, оперлась головой о руку и сказала: «Боже мой, как стыдно, перед народом стыдно». Мы напоили ее чаем, потихоньку освободили ей место, выяснили, какая у нее статья. Бог простит, но раньше я не была поклонницей жанра русской песни, но то, что я увидела в лагере, сделало меня самой горячей, самой искренней ее поклонницей. Это была актриса с большой буквы, это был мастер в самом высоком значении этого слова. Она играла каждую песню, проживала каждый номер на сцене. Помимо этого она была удивительно добрым, по-русски широким и щедрым человеком. Она очень быстро сошлась с нами. Когда утром мы отвели ее в барак к нашим мужчинам, она тут же нашла какие-то смешные байки, с большим юмором рассказала об этапе. Она держалась с мужеством, которое в ней просто поражало. Порепетировав несколько дней или недель с баянистами Юзиком Сушко и Петром Моргуновым, она подготовила определенный репертуар, и очередной наш концерт должен был завершаться ее выступлением. Во время наших концертов аплодисменты были запрещены. В первых рядах сидело начальство. Когда в конце нашего концерта она вышла на сцену, зал замер. Огромная столовая была набита так, что яблоку было упасть негде. Пела она удивительно, с такой силой и проникновенностью. И когда кончилось ее выступление, потрясенный зал молчал, но не раздалось ни одного хлопка. Мой мозг пронзила мысль: «Боже мой, как она себя сейчас чувствует. Как ей, наверное, страшно, она, которая привыкла к шквалу аплодисментов». Затем она спела вторую песню, и проделала это с такой силой, страстью, с отчаяньем, что зал не выдержал. Первым поднял руки полковник Евстигнеев и захлопал. И за ним загремел, застонал от восторга весь зал. Аплодировали все. И заключенные, и вольные кричали «браво». Руководитель культбригады, меццо-сопрано Большого театра, а теперь зэчка Лидия Александровна Баклина, сделав руки рупором, басом кричала как бы из зала: «Валенки, валенки». Это была коронная вещь Руслановой, нам очень хотелось, чтобы она ее спела. И она-таки спела «Валенки» на сцене лагерной столовой. У Руслановой, помимо очень выразительного лица и прекрасного голоса, была удивительная жестикуляция. Особенно запомнился ее жест, когда она руку, согнутую в локте, поднимала к своему лбу и таким царственным движением опускала ее книзу».

Юлиана Алексеевна Ильзен (г. Москва):

«В лагерях люди не смеялись. Иногда только вдруг доносился какой-то звериный хохот блатных — значит, над кем-то издеваются. Но вот Л.А. Русланова и Л.А. Баклина, бывало, предавались веселым воспоминаниям и даже разыгрывали сценки. Ну, например, мы просто умирали от хохота, когда они изображали двух торговок. Помню я, как Русланова изобразила заключенную старуху, которую встретила в пересыльной тюрьме. Желая ободрить и как-то утешить отчаявшуюся Русланову, старуха приплясывала и приговаривала: «А я их обману, обману, они мне дали 25 лет, а я их не проживу, не проживу». Русланова часто прихварывала, и однажды ее положили в маленький стационар при санчасти. Случилось так, что я тоже заболела, и на несколько дней мы оказались в одной комнате. Этих дней я не забуду никогда. Не забуду, как однажды мы устроили «баню»: растопили печь, на углях подогрели воду и вымылись с головы до ног. Я занялась приготовлением чая. Чай вскипел, разлит, а Руслановой все нет и нет. И вдруг Лидия Андреевна входит, и в руках и нее моя постиранная кофточка. — «Ты знаешь, теплая мыльная вода осталась, вот я не хотела, чтобы она пропадала». И при том, что Лидия Андреевна очень плохо себя чувствовала. Тогда-то я узнала кое-что из ее жизни. Жили бедно. Мать умерла рано, оставив троих детей. Жили милостыней, нищета была непроглядная. Уже во время войны маленькую Лиду определили в приют, где она и начала петь в церковном хоре…»

Как отмечают В.И. Сверчков и В.Г. Миронова, первые культурно-воспитательные части (КВЧ) были организованы Управлением лагерей ОГПУ еще в конце 1920‑х годов. При каждой КВЧ был клуб и кружки самодеятельности, руководители которых назначались начальником КВЧ (как правило, это был лейтенант НКВД— МВД).

Продолжением и развитием КВЧ в Управлении лагеря в системе ГУЛАГа в1934—1953 годах стал культурно-воспитательный отдел (КВО). Деятельностью отдела руководило политуправление ГУЛАГа. Отдел издавал пропагандистские бюллетени и многотиражки для заключенных, содержал хор, оркестр, театр, где художественными руководителями и членами труппы были заключенные, освобожденные от других работ.

Участники коллективов КВО имели ряд небольших привилегий — лучшее питание, премвознаграждение. В отличие от артистов КВО, артисты КВЧ, занимавшиеся в самодеятельных коллективах, не освобождались от основной работы. После целого дня тяжелейшего физического труда они шли в свои «клубы» (чаще ими служили помещения столовых), чтобы готовить концерты, репетировать спектакли.

Самодеятельные театры существовали в многочисленных лагпунктах Озерлага. Все здесь, начиная от декораций и костюмов, создавалось руками заключенных. Женщины и мужчины находились в разных зонах, поэтому в одних пьесах все женские роли играли мужчины, в других все мужские — женщины. Но это, по воспоминаниям очевидцев, присутствовавших на тех спектаклях, нисколько не умаляло достоинств постановок, по яркости и выразительности встававших в один ряд с работами благополучных профессиональных коллективов.

В репертуаре каждого театра должны были обязательно присутствовать пьесы, прославлявшие советскую действительность, рассказывавшие о строительстве коммунизма. Но кроме этого ставили классические произведения. Заключенный Озерлага В.В. Чеусов вспоминает, как в лагпункте 013 близ Вихоревки заключенные по собственной инициативе построили сцену для театральных постановок, создали небольшой оркестр. Все мелодии музыканты аранжировали по памяти. В этом лагпункте были поставлены оперетты Кальмана и Штрауса.

Были случаи, когда в лагере создавались творческие кружки в обход начальства. Бывший заключенный П.И. Набоков вспоминает: «Дали десять лет по 58‑й, и попал я в Особый режимный лагерь № 7. Вот там фамилия помогла мне выжить. Среди зэков было много интеллигентнейших людей. Один из них — доктор-фтизиатр Товий Николаевич Пешковский. Он заведовал в лагере туберкулезным отделением госпиталя и забрал меня к себе, обучил фельдшерскому делу. Начальство боялось нашего отделения и носа не совало. Пользуясь этим, Пешковский собрал вокруг себя поэтов, музыкантов, философов и основал кружок, который мы назвали «Братское Болдино» (рядом был город Братск). Так я впервые услышал стихи Владимира Набокова, которые Товий Николаевич читал наизусть».

В мае 1957 года в Москве прошла теоретическая конференция по вопросам советского исправительно-трудового права. Собравшимся ученым и практикам предстояло решить непростую задачу: фактически реанимировать разработку теоретических и практических вопросов исправительно-трудового права, а в конечном итоге сблизить науку и практику, оказав реальную помощь работникам исправительных учреждений в деле «|исправления и перевоспитания заключенных». В том же, что спецконтингент как таковой подлежит скорому исправлению и перевоспитанию, никто из присутствовавших не сомневался, поскольку, как сказал один из выступавших, «в социалистическом строе заложены такие возможности, которые создают у нас уверенность в ликвидации преступности». Считалось, что при социализме не должно было быть противоречий между обществом и отдельной личностью. Еще на заре Советской власти в подписанном В.И. Лениным декрете «О лишении свободы и о порядке условно-досрочного освобождения заключенных» указывалось: «…Принимая во внимание, что, лишая свободы лиц, признанных для советского строя опасными, судебные и административные органы Советской республики должны преследовать цель: 1) поставить таковых лиц в физическую невозможность причинить вред и 2) предоставить им возможность исправления и приспособления к трудовой жизни.

Совет Народных Комиссаров постановляет: установить следующие общие начала изоляции лиц, признанных опасными для Советской республики, и перевода их от более строгих форм изоляции к менее строгим, вплоть до досрочного освобождения от наказания.

1. Установить высший предел наказания лишением свободы, а также принудительными работами без содержания под стражей в пять лет».

Весьма примечательно, что вплоть до начала 1930‑х годов в практике судебных инстанций еще сохранялись «несерьезные» приговоры за уголовные преступления: лишение свободы сроком в один месяц и даже… в один день! Осужденные на более длительный срок имели право на ежегодный отпуск, а по отбытии двух третей срока — на условно-досрочное освобождение…

Но вернемся к событиям середины века. В 1957 году на уровне Совета Министров и ЦК КПСС было принято решение о новом порядке содержания под стражей: теперь осужденные к лишению свободы должны были отбывать наказание в пределах области, края, республики по месту жительства или по месту осуждения. Большая роль в деле исправления осужденных отводилась общественности. При исполнительных комитетах местных Советов депутатов трудящихся создавались постоянно действующие наблюдательные комиссии из представителей профсоюзных и комсомольских организаций. Такие комиссии должны были осуществлять постоянный контроль за деятельностью исправительно-трудовых учреждений и оказывать помощь в перевоспитании спецконтингента на основе приобщения осужденных к общественно полезному труду. Члены комиссий могли «в любое время посещать исправительно-трудовые учреждения, проверять их работу, производить прием заключенных, знакомиться с их личными делами, получать от администрации документы, необходимые для работы комиссии, вносить на обсуждение исполкома вопросы, связанные с выполнением Положения об исправительно-трудовых учреждениях, ставить вопрос о досрочном освобождении заключенных», а главное, наблюдательные комиссии должны были «содействовать трудоустройству лиц, освобождаемых из мест заключения».

Рекомендовалось использовать и другие формы взаимодействия с общественностью: шефство различных организаций над исправительно-трудовыми учреждениями, связь заключенных с теми коллективами, в которых они работали до ареста, посещение исправительно-трудовых учреждений родственниками заключенных. Общей задачей всех мероприятий, осуществлявшихся в рамках взаимодействия заключенных с общественностью, являлось «обращение коллектива заключенных в «социальный организм» и приучение заключенных жить в таком социальном коллективе, не вступая с ним в конфликты». По этому поводу на всесоюзной теоретической конференции по вопросам советского исправительно-трудового права в мае 1957 года особо подчеркивалось: воспитание сознательного соблюдения заключенными требований режима обеспечит по освобождении из места заключения такое же сознательное выполнение этими лицами правил социалистического общежития.

Что же происходило на практике? Сотрудникам уголовно-исполнительной системы приходилось прилагать немалые усилия, чтобы контролировать положение дел в местах заключения. В 1957 году руководство Ангарского ИТЛ и политотдела приняло решение о разложении воровских группировок и развенчании так называемых воровских авторитетов перед всеми осужденными. Был составлен развернутый план мероприятий, которым предусматривалось вовлечение в эту работу сотрудников разных служб: оперативно-режимных работников, сотрудников политаппарата, службы военизированной охраны… В подразделениях, согласно этому плану, началась работа по подбору актива, поиску с их помощью компрометирующих материалов на воров. Полученные агентурным путем, а также от активистов сведения, рассказывавшие о нарушениях ворами их неписаного закона, публиковались в многотиражной газете политотдела, которая рассылалась в подразделения.

После такой подготовительной работы, руководством ИТЛ и политотдела были проведены общие собрания осужденных, они проводились в более крупных подразделениях, где воровские группировки были особенно большими. На этих собраниях каждому вору давалась исчерпывающая характеристика, развенчивавшая его так называемый воровской авторитет. А под конец собраний ворам объявлялось: либо они отрекаются от своих воровских званий, о чем заявляют публично (вор в законе, заявивший об отречении публично, переставал им быть), в результате чего продолжают отбывать срок в данном подразделении, не подвергаясь никакому наказанию, либо они, как прежде, остаются ворами, но тогда их водворят в бараки усиленного режима (буры) с соответствующими более строгими условиями отбывания наказания.

Отрекшихся оказалось много. Однако были и такие, кто предпочел остаться в прежнем «звании». Впоследствии и от этой части произошел отсев, а уже через два года в Ангарском ИТЛ, в среде осужденных, не было так называемых «авторитетов». Были созданы благополучные условия для более эффективной работы по исправлению и перевоспитанию осужденных, превращению лагерных пунктов и колоний в действительно воспитательные учреждения. В эти же годы обрело вторую жизнь учение А.С. Макаренко о воспитании правонарушителей как о процессе их общения в коллективе, через коллектив и для коллектива. Сначала экспериментально, в наиболее благополучных подразделениях, а затем и во всех ИТУ Иркутской области провели выборы советов коллективов и подобрали лучших осужденных в общественно-массовые секции при таких советах. Было объявлено, что активное участия осужденных в работе общественных самодеятельных организаций станет одним из важных критериев при решении вопроса о досрочном освобождении. За короткий срок эти общественные организации осужденных стали массовыми…

По инициативе администрации подразделений, стали появляться общеобразовательные школы. Первая средняя школа была открыта на 405 лагпункте в Усть-Кутском районе. Потом такие школы, по указанию министерства, появились во всех ИТУ. Обучение осужденных, не имевших семилетнего образования, стало обязательным. Параллельно ввели профессионально-техническое обучение: для тех, кто не имел профессии, такое образование стало тоже обязательным. В жизнь воплощалось актуальное требование: ни один освободившийся не должен уходить из ИТУ без производственной специальности.

Сегодня опять еду в Бозой, и снова с корреспондентом «СМ Номер один» — на этот раз с Ириной Ружниковой. Вместе с нами в редакционном микроавтобусе Елена Смирнова — редактор пятничного выпуска газеты.

В Бозое мы с Ирой выйдем, а у Лены — путь дальше, в другую деревню, еще за тридцать километров от Бозоя.

Лена поясняет, что в редакцию пришло письмо, которое и позвало в дорогу. Ситуация банальная для нашего времени. Упала деревянная опора электропередачи, и лежала бы еще долго, пока несколько коров, задевших за провод, не убило. В селе подняли тревогу, обратились куда следует. Электричество отключили. А через несколько дней со столбов кто-то срезал провода.

Сельчане опять написали куда следует. Пока ремонтная бригада собиралась, да пока ехала до деревни, кто-то спилил и столбы. И вот уже несколько месяцев населенный пункт живет без электричества. Приезжайте, помогите решить проблему, — так написали жильцы в письме в редакцию.

Сворачиваем с главной трассы на степную колею, ведущую к Бозою. Смотрю на часы. С двенадцати до часу в колонии обед. Сейчас одиннадцать часов.

Подъезжаем к зданию штаба. Условившись, чтобы редакционная машина на обратном пути заехала за нами в 15.00, отпускаем микроавтобус.

Для «экскурсии» по колонии вмести с нами сопровождающие — офицеры подразделения. Офицеры в женской колонии — тоже женщины.

Заходим на швейную фабрику — единственное производство в колонии. Закройный цех похож на спортзал: такие же высокие потолки и длинные стены. За крайним станком — совсем молоденькая девушка. Синий халатик облегает худые плечи.

— А можно с кем-нибудь поговорить? — обращается к сопровождающим журналистка.

— Да ради бога.

Ира подходит к той самой девушке, что за крайним станком. Минут через десять отходит от нее с каким-то странным видом: глаза влажные, журналистский блокнот — в безвольно опущенной руке.

— Оказывается, землячка… представляете? Жили в одном городе — Петровске-Забайкальском. Это в Читинской области. И даже на соседних улицах жили: я — на Спортивной, она — Партизанской. Да, тесен мир.

Ира идет дальше — брать новое интервью, а я думаю о парадоксе случайной встречи. В необычном месте при необычных обстоятельствах. И обе расчувствовались… Хотя столкнись они лицом к лицу в своем родном городе — прошли бы мимо. Обе. Не оглянувшись. В этом и заключался парадокс.

15.00. Мы стоим на площадке для парковки автомобилей перед зданием штаба Бозойского ОИК — объединения исправительных колоний. Несколько часов «экскурсии» по территории зоны позади. Скоро должна подъехать редакционная машина.

Заместитель начальника ОИКа Валентина Дмитриевна Давыдова приглашает нас к себе в кабинет.

— Ну сколько вы можете там стоять, машина неизвестно сколько задержится, а вы пока посидите у меня в кабинете.

Действительно, транспорт задерживается. Машины нет ни через час, ни через два часа. Находясь в кабинете подполковника Давыдовой, мы время от времени смотрим в окно.

Ирина по своей женской природе волнуется, не случилось ли что в пути, но тут же сама себе успокаивает:

— Да нет, думаю, все нормально. За рулем Сергей Бондаренко — это опытный водитель.

Валентина Дмитриевна по-своему тоже пытается успокоить корреспондентку:

— Если не приедут — пойдем ко мне в гости.

— А вы далеко живете?

— Совсем рядом, в пяти метрах отсюда — общежитие.

— Общежитие?

— Да. Там я и живу. Вы не удивляйтесь: в Бозое я — с пятнадцатого мая прошлого года. До этого жила и работала в Братске. Приехав сюда, оставила трехкомнатную городскую квартиру, своих детей — и вот, решила обеспечить себе в будущем безбедную старость. Зарабатываю максимальную пенсию. А что делать? С мужем развелась. Дети — растут. Их нужно будет учить где-то. Старшая дочь уже поступила в вуз — еще успела на бесплатное обучение. А вот младших детей придется устраивать: сейчас ведь везде платно учат! Вот и приходится мне крутиться. Я ведь до этого двадцать лет с гаком отработала в милиции — там, у нас в Братске. И вдруг мне предложили пойти на пенсию. Понятно, что срок уже выработала. Но детей-то надо кормить, учить. Что делать? Поехала в Иркутск, к знакомому в УВД. А он, оказывается, перевелся в ГУИН. Нахожу его, спрашиваю: нет ли где работы по моей специальности? Да вот, говорю, у вас есть какой-то Бозой — колония там есть, что ли, какая. Тем более женская колония — все легче с ними работать будет. И не знала ведь я, на что подбивала себя. Знакомый-то глаза вот такие на меня: «А что, поедешь?» — «В Бозой? А почему бы и нет». Вот так и приехала — туда, не зная куда. В пути мне все интересно было. У нас под Братском — тайга, а здесь кругом — степь, поля. Еду в «пазике» — автобус допотопный. Ну ладно, думаю, значит, в деревню везут. Хорошие автобусы в деревню не посылают. Когда приехала, мне выделяют комнату в общежитии. А это обычный барак! В коридорах — тюремный запах. В комнатушке, которую мне выделили, обвалилась штукатурка, в окне стекла нет… О, господи, думаю, да здесь жить — себя не уважать. Пошла в первый день на работу — здесь все нервные: кричат друг на друга, по столам кулаками бьют. Опять думаю: да куда же я попала? И я оказалась как бы белой вороной здесь. Со всеми разговариваю ровно, без крика. Мне даже потом говорили: «Да как ты можешь спокойно так вести себя? Здесь без крика даже нельзя работать». Оказывается, можно. И минимальные бытовые условия создать тоже можно. Я ведь что сделала? Сначала окно застеклила в комнате, потом штукатурила, белила, красила пол. И все опять удивляются: «Ты что, на всю оставшуюся жизнь сюда приехала?» А какая нищета в колониях… Меня это настолько шокировало! Осужденные необуты, стоят на ветру… это все женщины. А здесь, в поселке, как люди живут? Не живут, а выживают. Я удивляюсь, чем они печи топят. Во дворах нет полениц: в округе — степь, леса нет. Зимой было за пятьдесят градусов мороза. Как заместителю начальника ОИК по воспитательной работе, мне приходилось бывать в домах сослуживцев… Люди ложились спать в одежде: по несколько кофт, свитеров враз одевали. Пар изо рта шел — это внутри помещений-то.

На мгновенье смолкнув, Валентина Дмитриевна вдруг улыбнулась и подытожила:

— Так что один день здесь я считаю за один год. Я как-то ездила в Братск, и мне один знакомый сказал: «Я бы не выдержал в таких условиях. Я бы лучше бутылки пошел собирать здесь в Братске, чем ехать куда-то в Бозой». А я ответила ему: «Ну что же, время покажет».

Посмотрев в окно, она задумалась, разглядывая что-то вдали.

— Может, судьба у меня такая? И этот год, который кажется мне бесконечным, похож на вечный срок, — ее тихий голос стал еще тише. — Нам даже зарплату перестали платить… несколько месяцев без денег. Я уже сталкивалась в своей прошлой, милицейской, жизни с таким фактом: были задержки зарплаты, народ выкручивался как мог. Семья одного участкового питалась комбикормом… Это страшно! И вот о чем я думаю: нам не платят, а мы все равно работаем. Почему? Наверное, потому, что мы государственные служащие. Вот смотрите, оно, государство не платит нам, а мы работаем. Если и мы перестанем работать, то что же останется от государства? Поэтому и работаем, тянем лямку. Мне одна знакомая подарила листок вот с такими стихами, я вам прочитаю. Называется: «Гимн сотрудников».

В наше Управление вдруг обратился заслуженный строитель Иван Трофимович Смолянин. Через весь город (а здание ГУИН находится на окраине Иркутска, рядом с предместьем Рабочим) пожилой человек добирался с одной целью — попасть именно в пресс-службу, а если точнее — на личную встречу со мной. Хотя мне его имя на тот момент ничего не говорило. Это потом я узнал, что в советское время он занимал руководящие должности на крупнейших стройках Сибири, а позднее был председателем комитета по архитектуре, строительству и жилищно-коммунальному хозяйству администрации области. Но я всегда был далек от различных администраций, тем более областной. Словом, мало ли кто там работал.

Оказалось, Иван Трофимович был в какой-то эйфории, что ли, от моих статей, посвященных различным стройкам Приангарья. Особенно про БАМ, где я рассказывал, что его начинали сооружать заключенные.

— Вы первый, кто в иркутской прессе стал освещать на эту тему, — похвалил он меня, и воскликнул. — Действительно, какая же Сибирь без зэков! Вот вы начали писать, но этого — мало. Ведь заключенных задействовали почти на всех стройках Сибири, в частности, на больших стройках нашей области.

Вот так, слово за слово, мы разговорились. Грандиозные стройки в Приангарье стали осуществляться, в основном, уже после войны. Все началось с принятия политбюро ЦК ВКП(б) Постановления «О демонтаже, транспортировке заводов искусственного жидкого топлива (ИЖТ) из Восточной Германии в Советский Союз и строительстве комбината по производству ИЖТ в Восточной Сибири» за ущерб, причиненный фашистской Германией советской промышленности в счет репарации. На основании этого документа в 1945 году было принято решение о строительстве в пятидесяти километрах от Иркутска химического комбината по производству искусственного жидкого топлива, а также Ангарска — первого нового города Сибири, Иркутской ГЭС и расширения Черемховского угольного разреза. Это были самые первые грандиозные стройки в нашем регионе, на которых трудились тысячи заключенных.

— А сколько среди них было невинных людей, — всплеснул руками Иван Трофимович. — Будучи студентом, я встретился с одним из таких «зэков». На втором курсе я сильно простудился и попал в больницу. Рядом со мной оказался студент нашего же института, только что вернувшийся из Норильского лагеря, где он несколько лет работал электриком в шахте под землей. И где ему отрезало ногу электровозом. Вся его вина состояла в том, что как-то вечером он был неосторожен: перед сном студенты заспорили в своей комнате общежития — можно ли убить Сталина? «А почему — нет? — наивно и легкомысленно произнес мой студент. — К примеру, даже я, неопытный террорист, пойду на демонстрацию с пистолетом и — выстрелю!» На другой день он был арестован, быстро осужден и сослан в Норильск. В 1954 году он вернулся на третий курс, с которого его взяли. Только и всего, будто ничего не было.

Немного помолчав, ветеран продолжил:

— Они, эти зэки, и были тогда основной производительной силой — рабсилой! — на строительстве заводов, городов, каналов, дорог. Вот нас учили на политэкономии, что при капитализме прибавочная стоимость получалась от зверской эксплуатации рабочего класса. А у нас, выходит, эта прибавочная стоимость получалась от бесплатного труда в лагерях.

Как выяснилось, Смолянин собирался написать книгу о стройках, на которых работал. Но кое-что смущало ветерана.

— Однажды мне высказали пожелание: «Иван Трофимович, ты видел много заключенных — напиши о них. Дай наиболее яркий портрет хотя бы одного зэка-строителя. Найди самобытную фигуру, с опытом, самого-самого!.. Не поверят тебе в твоей книге, если не черпнешь вглубь лагерной жизни, не выйдет у тебя настоящей Сибири». Да и про ГУЛАГ в общем и в целом хочу рассказать. Тема-то не простая.

Сделав паузу, он вдруг спросил:

— Александр Викторович, можно воспользоваться материалами из вашей книги «Тюрьмы и лагеря Иркутской области»?

Вот те на! Откуда он-то узнал про нее? Книга вышла накануне в «самиздате», то есть ее отпечатали в одной из иркутских частных типографий. Печать половины тиража оплатило наше Управление, другую половину — спонсоры. И хотя в ней не было никакой служебной информации, разошлась она только по кабинетам Управления. А все потому, что тираж был крайне невелик. И вот теперь заслуженный строитель спрашивал, можно ли ее цитировать. Ну, конечно, я разрешил.

Забегая вперед, скажу, что через какое-то время у Ивана Трофимовича, действительно, вышла книга «Сибирь глазами сибиряка». Что стало поводом нашей новой встречи. Подарив книгу, он подписал: «Александру Наумову с благодарностью за помощь и пожеланиями успехов. С уважением, Смолянин». Скажу честно, было приятно, что мои «изыскания» по истории иркутских тюрем и лагерей аукнулись таким неожиданным образом. И кстати, книжка у Ивана Трофимовича получилась на удивление информативной. А посему не могу не привести из нее некоторые места, связанные с… Александровским централом. Вернее, с одним из его заключенных. Речь шла о Л.Д. Бронштейне, чья революционная юность началась на юге России. Будучи одним из руководителей «Южно-Русского Союза рабочих», он попал под арест. Через два с половиной года, проведенных в тюрьмах Николаева, Одессы, Херсона, и, наконец, Москвы, его приговорили к четырем годам ссылки. Летом 1900 года он прибыл сначала в Иркутск, а затем в Александровскую пересыльную тюрьму, где нужно было ждать отправки дальше на север. И уже в июле Бронштейна вместе с партией других ссыльных отправили на паузках вниз по Лене. Через три недели он был на месте ссылки, о чем местный исправник незамедлительно телеграфировал в Иркутск: «Лейба Бронштейн прибыл в село Усть-Кутское 2 августа, где и подчинен гласному надзору». Поселился он у Мокрыгина Ивана Павловича на Почтовой улице, где занял половину дома. «Мы его почему-то боялись. Небольшие еще были. Подбежим к мокрыгинскому дому, смотрим — он с книжкой ходит или на пенек сядет. Черный, лохматым казался…», — вспоминала очевидица А.И. Касаткина. Через несколько месяцев ему разрешили переселиться в Верхоленк, откуда он наведывался в Иркутск. Из одной такой поездки он вернулся с несколькими экземплярами «Искры», книжкой Ленина «Что делать?», паспортным бланком с печатями и идеей побега. Он вписывает в паспортный бланк фамилию старшего надзирателя Одесской тюрьмы Троцкого, а 22 августа 1902 года исправник доносит из Верхоленска: «Вчера отлучился Лейба Бронштейн 23 лет 2 аршина 6 половиной (вершков) волосы каштановые подбородок двойной разделен носит очки выехал в Иркутск». Через Самару, Харьков, Полтаву, Киев, Вену он осенью 1902 года объявляется в Лондоне на квартире Ленина. Так из сибирского сидельца «явился миру Лев Давыдович Троцкий, выходит — наш земляк!» — написал в своей книге Иван Трофимович. Как не подумать, что вот и получился у него портрет «самобытной фигуры, с опытом, самого-самого…».

Однако на мой взгляд, «самым-самым» из сибирских сидельцев был вовсе не Троцкий, а… М.Ю. Лермонтов. Да-да, Михаил Юрьевич. Однажды в отделе воспитательной работы решили провести среди осужденных конкурс на лучшее стихотворение. Свое творчество представили больше ста человек, из которых нужно было отобрать троих наиболее талантливых. А когда подвели итоги и объявили победителей, то неожиданно выяснилось, что второе место занял осужденный, приславший на конкурс стихотворение Лермонтова. Возможно, это была очень злая шутка, а возможно, и нет — одну строчку осужденный все же переделал. И факт остается фактом: разразился скандал. Со временем, конечно, все поутихло. Но главный вопрос так и остался без ответа: почему Лермонтов занял только второе место?!

В том же году я познакомился и с Леонидом Мухиным — автором-составителем сборника «Озерлаг: как это было». Леонид Станиславович тоже слышал про мои «Тюрьмы…», просил подарить экземпляр, в чем я, конечно, не отказал. А вот его книжку я не смог найти даже в библиотеках. Сборник вышел в «Восточно-Сибирском книжном издательстве» в 1992 года, сразу же став библиографической редкостью. Я спрашивал, где его можно достать, однако мой новый знакомый только пожимал плечами. Но однажды проговорился, что лично договорился с руководством одной из библиотек (где оказалось сразу пять экземпляров его книжки) забрать их в обмен на какую-то детективную литературу из дома. Потом я узнал, что полковник Евстигнеев подал на Мухина в суд, обвинив последнего в искажении фактов. Оказалось, с бывшим начальником Озерлага Леонид Мухин лично не был знаком, но с 1989 года вел с ним переписку, которую обнародовал в журнале «Русская мысль» (Париж) в 2001 году под общим заголовком «Письма лагерного полковника». Последнее письмо пришло 28 апреля 1993 года, в котором Евстигнеев упрекал Мухина:

«Несколько дней назад получил вашу книгу «Озерлаг: как это было», искренне благодарю вас за внимание. Прочитал почти все «воспоминания». Содержание меня не удивило. «Воспоминания» написаны по принципу: «Мели Емеля, твоя неделя», ныне это стало чуть ли не нормой нашей жизни. В собранных вами «воспоминаниях» даже здравый смысл отсутствует.

В тюрьме, лагере ничего хорошего не было, нет и не будет, это суровые учреждения, в них горькой правды с избытком. Совершенно непонятно, зачем выдумывают небылицы? Видимо, это кому-то нужно. Наверно, нужно оклеветать Зою Космодемьянскую, Александра Матросова, Г.К. Жукова и множество других святых имен нашей Родины. Не говоря уже о подвигах нашего народа в труде, войне и 70 лет нашей истории.

Все обгажено, оплевано. Грустно сие, но факт.

Теперь о другом. Никогда никаких воспоминаний не писал, напечатана фальшивка. Потребую от издательства извинения в печати и подам в суд. Вот так, уважаемый Леонид Станиславович!»

И еще одна встреча произошла у меня в тот год, ставший урожайным на новые знакомства. Однажды мне позвонил краевед Сергей Плющенков, у которого только что вышла книга «Откуда есть, пошла она, земля таежная Чуна». Поселок Чунский располагается в самом центре железнодорожной магистрали Тайшет — Лена. И в своей книге Сергей Кириллович приводил архивные данные за 1938–1958 годы, когда эту дорогу строили заключенные. Сообщив, что завтра его командируют в Иркутск, Сергей Кириллович предложил встретиться. И обменяться нашими книгами (разумеется, речь шла опять о моих «Тюрьмах…»). Так я в очередной раз убедился, что тема лагерей для сибиряков не пустой звук, не дань какой-нибудь сиюминутной моде, а что-то вроде саднящей раны, которая еще долго не заживет.

Да и сегодня большой регион наводнен колониями. Правда, времена другие — и преступления тоже. В основном, тяжкие. Что накладывает особую ответственность на сотрудников колоний, призванных направлять спецконтингент, что говорится, на путь истинный. Помню одно из посещений исправительной колонии № 32 в Зиминском районе. Вместе с начальником отдела по воспитательной работе с осужденными Владимиром Батухтиным проходим на территорию жилой части зоны. Она похожа на вычищенный до блеска военный городок. Длинный плац, двухэтажные бараки-общежития, столовая, клуб. Плакаты-агитки на фасадах зданий и заборах ассоциируются с предвыборной компанией. Только в отличие от последней, агитируют не за кандидатов, а за образ жизни без воровства и насилия.

Не без гордости майор Батухтин показывает на здание швейной фабрики. По словам офицера, в цехах используется бригадный метод, при начислении выручки применяется коэффициент трудового участия (КТУ). Такой принцип организации производства пережил целую эпоху, сохранившись в зоне еще со старых застойных времен.

Заходим в кабинет производственно-технического отдела. Бригадир в черной робе с нашивкой на груди поспешно проговаривает: «Сейчас позову лучших рабочих», и убегает в глубь цеха. Через пару минут в помещении появляются двое осужденных. Один из них, Анатолий, на воле никогда не работал, а в зоне стал передовиком производства. Как лучший рабочий, он имеет право на некоторые льготы в колонии.

— У нас в колонии есть ларек, где мы делаем отоварку, — говорит Анатолий. — Я покупаю там продуты без очереди.

— То есть с «черного хода»?

— Ну, в общем, да.

Второго осужденного зовут Александром. Он согласно кивает головой, дескать, все так и есть, и добавляет к сказанному:

— Так и напишите, что у нас, как раньше в ЦК КПСС, льготы…

Разумеется, отоварка вне очереди — это не все «льготы» передовикам за колючей проволокой. Но чтобы понять основные стимулы к производительному труду, необходимо заглянуть в недалекое прошлое колонии. История создания в мужской зоне швейной фабрики имеет свою предысторию. Когда-то колонию организовали совсем для другой цели — силами осужденных в Зиминском районе строились объекты химического завода. Прошли годы, завод ввели в строй, и колония оказалась как бы не у дел.

С наступившей перестройкой от услуг спецконтингента стали отказываться. Возникли трудности бюджетного финансирования, включая выделение средств на питание осужденных. Словом, куда ни кинь, везде был клин, обрекавший колонию на неизвестность.

Нужно было создавать новые рабочие места. Но за счет чего или кого? Выхода не было: за счет самой колонии. В повестке дня, как спасительный маяк, стоял вопрос организации собственного производства. Так и родилось предложение переоборудовать одно из зданий жилой зоны под швейную фабрику.

Правда, возникло непредвиденное «но»: работа швеи испокон веку считалась сугубо женским занятием. И взрослые мужики считали зазорным садиться за швейные машинки. Стали убеждать осужденных, зазывая на фабрику нехитрыми аргументами… Александра, например, подкупило то, что на фабрике в какой-то мере комфортно и уютно, особенно зимой, когда в цеху тепло, а за окном 40 градусов ниже нуля.

— Руки и мозги у меня весь день заняты, и срок вроде как быстрее идет, — делится он впечатлением от работы, и добавляет, — я ведь всю жизнь по зонам… Начинал с малолетки. Никогда не работал, был в числе злостных отрицальщиков.

Спрашиваю, что же заставило его пересмотреть свое отношение к труду.

— Да так как-то получилось, — отвечает он. — Когда попал в эту зону, мне показали станок, научили что делать. И вот не соврать, как есть скажу: я сам не знал, что понравится мне работа!

Осмыслив, что он может работать лучше и больше других, Александр понял, что стала близка к воплощению и его заветная мечта. В колонию он попал за нелегальный переход государственной границы. Арестовали его в японском морском порту Отара таможенники. На родную землю он вернулся уже под конвоем. О планах после освобождения не задумываясь отвечает:

— Поеду опять в Японию, на этот раз легально. Поумнел я, да и работать научился, похожу там, погляжу, может, где и устроюсь…

Вот так бывает — зона и научит уму-разуму, и обучит реальному делу. Вот еще одна поучительная история. Старший смены закройного цеха Владимир отбывает срок за кражу. О себе рассказывает охотно, словно торопится выговориться.

— Я был студентом четвертого курса иркутской экономической академии на самом престижном факультете. Из нас готовили специалистов высокого уровня: от директора до президента.

— «Президента» чего? Фирмы?

— Ну, что вы, до президента России! В перспективе, конечно. Не удивляйтесь, я сам порой недоумеваю, как попал в места не столь отдаленные. Теории управления меня научили в академии, а своеобразную практику я прохожу здесь, в колонии.

— Твои впечатления от такой «практики»?

— Впечатление одно: меня учили работать с менеджерами, а здесь — неквалифицированные кадры.

— Трудно их заставить работать?

— Подход можно найти к любому человеку. Среди всего прочего мы шьем здесь мягкие контейнеры для продукции Химпрома. Раньше, я слышал, такие контейнера закупали в Китае. И вот я всем говорю, что своей работой мы вносим лепту в развитие региона и вместе идем к общей цели — процветанию в стране. Пробуждаю патриотические чувства…

— Действует?

— А вы знаете, ведь в колонии сидят те, кто был воспитан при Советской власти, а тогда патриотизм ставился во главу угла. И лозунг «Россия, вперед!» для них не пустой звук, а связь с тем временем, когда они были на воле. Вообще здесь, в бригадах, очень сильно развито чувство локтя. И новых друзей я обрел тут, в колонии.

— А старые друзья?

— Давно не пишут…

Вспомнив о чем-то своем, осужденный обрывает себя на полуслове. Но разговор подхватывает инженер производственно-технического отдела Анна Богданова:

— Володя у нас просто молодец, внес несколько рационализаторских предложений. Производительность труда на отдельных операциях выросла вдвое. Сейчас мы ходатайствуем, чтобы он смог продолжить свою учебу в академии — заочно, конечно.

Еще одна достопримечательность колонии — цех деревообработки. Здесь работают в основном по индивидуальным заказам с воли. Самый большой заказ был около двух лет назад, когда делали мебель для одной из школ в районе. Сейчас самый ходовой товар — стулья и лавочки для закусочных и кафе-павильонов.

Бригадир цеха Руслан, попавший в зону за убийство, выйдет на волю через год. Вместе с ним и майором Батухтиным проходим по участкам цеха. В каждом помещении из мощных динамиков раздаются эстрадные песни. За музыку в цехе отвечает Руслан. В бригадирской комнате он показывает магнитофон и целую стопку кассет. Особенным спросом у осужденных пользуются старые советские сборники.

— Это ведь свое, родное, — говорит бригадир. — А современную музыку я не понимаю.

Многие осужденные отбывают в колонии № 32 длительные срока заключения. Совершив преступление десять-пятнадцать лет назад, они попали в зону, где жизнь как бы замедлила свой ход. И чем дольше сидит в зоне осужденный, тем больше он становится человеком из прошлого. Вот и получается, что каждый из них, еще отнюдь не старых людей, тем не менее может воскликнуть как древний старец: «В наше время все было по-другому». И не только другие песни были, но и… другие преступления.

Осужденный Дмитрий отбывает 15‑летний срок по тяжелой статье. Как и Руслан, он — убийца. Рассуждая о вольной жизни, он говорит, что резко отрицательно относится к современным киллерам.

— В наши годы такого беспредела не было. Случалось, убивали. Но мы по-деревенски били, палками и ножами. А сейчас у преступников автоматы, пистолеты. И стреляют, не разбираясь, в кого попало. Это же отморозки.

Спрашиваю Дмитрия, откуда он узнает про новости по ту сторону колючей проволоки.

— Телевизор смотрю, новости. Передачи разные тоже, вот переживали всем отрядом за «Последнего героя».

— И за кого болели?

— Ясно за кого, за этого, молодого… за Ваню Любименко. Еще Олимпиаду смотрели, но у них там деньги делают все. Наших лыжниц засудили. Разве это порядок? За Россию обидно.

Вот ведь парадокс: попав в общую массу таких же «коллег по несчастью», многие осужденные впервые в жизни начинают ощущать себя частицей того общества, которое осталось по ту сторону забора. Общества, в котором они воровали, грабили, убивали. И это высокопарное «За Россию обидно», произносимое в исправительном учреждении, вызывает неоднозначное впечатление.

Бывший коммерсант Сергей отбывает в колонии большой срок. О своей прошлой жизни вспоминает с досадой. Погорел в деле, в которое вложил крупные деньги. Чтобы вернуть банковский кредит, угнал автомобиль с целью последующей продажи. Сейчас Сергей осваивает традиционное для зэка дело — деревообработку.

— Лучше вообще не заниматься коммерцией, — говорит он. — На воле я хотел получить сразу много цветного и красивого, а вот теперь удовольствуюсь одной телогрейкой. Зона учит сдержанности.

Совершив преступление, Сергей сам выбрал свою судьбу — продуваемый ветрами плац, койко-место в бараке и нашивку-ярлык на робе. И таких, как он, в колонии общего режима № 32 больше тысячи человек.

По словам сотрудников учреждения, в последние годы спецконтингент стал заметно омолаживаться. То и дело в колонию попадают 18–20‑летние парни, о которых здесь говорят: «совсем пацаны». Однажды произошел такой случай. В зону прибыл очередной этап с первоходками. Широкий и длинный плац произвел такое большое впечатление на одного из них, что он воскликнул: «Вот бы тут погонять на мотоцикле…»

До 1995 года колония была строгого режима, сейчас — общего. С этим и связано омоложение спецконтингента. На строгий режим шли по тяжелым статьям, либо по второй, третьей судимости. На общем режиме отбывают наказание те, кто менее опасен для общества. Однако с наплывом в колонию молодежи сотрудники учреждения столкнулись с проблемами. Мой добровольный гид майор Владимир Батухтин поясняет:

— Осужденные говорят, что не наедаются в столовой. Странное дело: раньше рецидивисты сидели, они наедались, а эти — нет. Хотя нормы стандартные…

Вопросы питания в колонии на особом контроле. Возникшую проблему здесь решают собственными силами. Причем, весьма успешно. Рядом с ИК-32, буквально на расстоянии километра, находится другое исправительное учреждение — колония-поселение № 50. Обе колонии являются структурными подразделениями Зиминского ОИК (объединения исправительных колоний). Поселение создали всего несколько лет назад, оно имеет статус специализированного сельскохозяйственного учреждения.

Одна из задач колонии-поселения — обеспечивать сельхозпродукцией исправительную колонию № 32. Последняя, в свою очередь, регулярно направляет на поселение новые рабочую силу — тех осужденных, которые, говоря официальным языком, «твердо встали на путь исправления». Так что жизнь обоих учреждений тесно взаимосвязана, и даже взаимозависима.

В прошлом году Зиминское ОИК приобрело в свою собственность подсобное хозяйство «Дударево», оно в девяти километрах от колонии-поселения, в живописном месте. С одной стороны — сопки, с другой — Московский тракт, вдоль которого тянется небольшое озерцо.

— Ловим летом там карасей, — говорит бригадир-поселенец.

Вместе с ним и начальником колонии-поселения майором Михаилом Акашевым обходим территорию, которая представляет собой целый сельскохозяйственный комплекс. Молочно-товарная ферма, овчарня, свиноферма, конный парк. Арендуются пастбищные и сенокосные угодья, посевные площади. Выращивают не только свеклу-морковку, но даже… табак.

— Ну, ты скажи для журналиста, какой сорт табака выращиваем, — обращается к бригадиру майор Акашев.

— «Махорка».

— Что, так и называется? — удивляется офицер. — А как на пробу?

— Курить можно.

Свою доморощенную махорку реализуют в колонийском ларьке на территории жилой части зоны. А вот соленья-варенья, заготавливаемые с осени, идут добавкой к обычным обедам. Ежегодно специальные бригады поселенцев собирают черемшу, папоротник, грибы, ягоды, даже ловят рыбу на Братском море.

Бригадир-осужденный приглашает в дом. Русская печь, беленые стены, скрипучие полы. Самый обычный дом, если не считать убогой обстановки. Стол, пара стульев, кровать. На расспросы поселенец отвечает односложно, не пуская в свою душу.

Уже в машине, когда едем обратно в Зиму, Акишев говорит о поселенце:

— Бригадир сам по себе человек молчаливый. Попал в зону по тяжелой статье. Сначала сидел на общем режиме, теперь вот на поселении. Так что наша колония для него как отдушина. Работе все силы отдает…

И немного подумав, майор поставил точку над «i»:

— Вообще те, у кого тяжелая статья, всегда работают ответственнее, чем те, кто попал в зону по легкой статье.

Продолжая редактировать «Вестник», я вдруг узнал, что его признали лучшим ведомственным журналом России. Будучи региональным изданием, журнал каким-то образом попал в столицу, и оттуда по всем городам и весям пенитенциарной системы ушла бумага, в которой отмечался опыт нашей работы. В обзоре «О состоянии деятельности пресс-служб территориальных органов УИС за II квартал 2009 г.», подписанном директором ФСИН России, говорилось: «Помимо газет в регионах выпускаются и журналы, рассказывающие о сотрудниках пенитенциарной системы. Образцом такого журнала может служить издание ГУФСИН России по Иркутской области «Вестник УИС Приангарья» (руководитель пресс-службы Наумов А.В.)». В том же году презентацию «Вестника» самым широким слоям читателей организовала Объединенная редакция ФСИН России, рассказав об иркутском издании на страницах всероссийского пенитенциарного журнала «Преступление и наказание» (2009, № 8).

Впрочем, сам я нисколько не обольщался на этот счет, и даже считал всю эту шумиху излишней. С другой стороны, новый статус повышал планку ответственности за каждое слово, которое отныне появлялось в нашем журнале. Да и не только в нем. В те же дни я дал интервью известному правозащитнику Валерию Абрамкину (тому самому Абрамкину, чей вклад в развитие и гуманизацию отечественного законодательства отмечал В.В. Путин). Наша беседа с Валерием Федоровичем прозвучала на «Радио России» в программе «Облака», где Абрамкин почти четверть века был бессменным ведущим. А еще через какое-то время на «НТВ» задумали снять фильм про лагерные будни Лидии Руслановой, и конечно, предложили мне стать консультантом. И подобных предложений было немало.

Помню, как мне пришлось работать с Леонидом Каневским над очередной серией из цикла телепередачи «Следствие вели…» Съемки проходили в иркутском СИЗО, где в свое время дожидался суда маньяк Кулик. Снимали несколько дней подряд, и каждый раз, встречаясь с Каневским, я спрашивал: «Ну и как вам в СИЗО?» «Да все нормально, Александр», — и мэтр российского кинематографа дружески похлопывал меня по плечу. Чем я и решил воспользоваться под конец съемок, попросив Леонида Семеновича расписаться для нашего «Вестника». В итоге, обложку следующего номера украсил звездный автограф: «Читателям журнала «Вестник УИС Приангарья». Счастья в жизни и удач в делах! Чтобы все задуманное сбывалось! Л. Каневский».

И разумеется, в каждом номере приходилось искать новые формы подачи материалов. Однажды я задал читателям вопрос: «Знаете ли вы, что одними из первых пассажиров железных дорог — на тот момент довольно привилегированного вида транспорта — стали именно заключенные?» Историческое событие произошло 27 марта 1858 года, когда было утверждено положение о перевозке арестантов по Николаевской железной дороге. Известно, что арестанты размещались на скамьях и на всем пути следования содержались в кандалах, скованные попарно. Конвойные располагались тут же, среди заключенных. После чего мне позвонили из Управления по конвоированию и предложили… проехаться в спецвагоне. Чтобы впоследствии рассказать, как организована служба современного конвоя.

Одним из наших авторов был иркутский писатель Александр Лаптев. Как-то раз, предлагая очередную статью, Александр Константинович заметил, что у него было много предшественников, включая писателей первой величины. О местах лишения свободы писали Достоевский, Чехов, Горький, затем уже в ХХ веке Солженицын, Шаламов, Довлатов… И что интересно, у каждого был особый взгляд на тюрьму, зону или острог. Те же Шаламов и Солженицын настолько расходились в своих оценках ГУЛАГа, что даже порвали отношения друг с другом. Если коротко, у Шаламова зона — это ад, это страшный опыт, который ничего хорошего не дает человеку. А вот Солженицын благодарил судьбу за то, что дала ему опыт, благодаря которому, по его признанию, он и стал всемирно известным писателем. Хотя такой замечательный американский писатель, как О.Генри, не то что никогда не писал о своем тюремном опыте, но всячески скрывал от окружающих сам факт своего заключения, остро стыдился того, что пять лет провел в тюрьме по обвинению в растрате. Можно вспомнить и Джека Лондона, который провел в тюрьме всего месяц, но этого ему вполне хватило, чтобы ужаснуться царившими в ней порядками и дать себе зарок никогда не попадать в эти «милые» места.

Что же касалось Лаптева, то и он не был чужд уголовно-исполнительной системе. Поскольку являлся членом областного Общественного совета по проблемам деятельности пенитенциарной системы Приангарья. Однажды я предложил Александру Константиновичу выступить на эту тему. Через несколько дней он принес статью, в которой черным по белому написал: «За три года я побывал в трех колониях: в «тройке», в «четверке» и в «шестерке», и теперь, все взвесив и рассудив, могу сказать с сожалением (или радостью), что ничего такого особенного мне разглядеть не удалось, никаких недоразумений я не выявил и вообще, подумал однажды во время посещения колонии, что вот тут-то, пожалуй, я бы согласился посидеть годик-другой, если бы настала такая полоса». Вот такой получился пассаж…

Впрочем, уже в следующем абзаце Александр Константинович расставил все точки над «i»: «Ну а если говорить серьезно, то вот что я заметил и рассмотрел. Во-первых, я в очередной раз убедился в огромной пользе дисциплины и жесткого распорядка. Скопление в замкнутом пространстве большого количества людей, причем таких людей, которые не отличаются ни терпимостью, ни склонностью к подчинению и соблюдению норм поведения, неизбежно предполагает жесткую систему запретов и ограничений, комплекс вполне конкретных мер принуждения. Это все понятно и правильно, и вопрос заключается лишь в том, насколько далеко заходит система принуждения в своем рвении, или наоборот: достаточны ли принимаемые меры. И тут не обойтись без сравнительного анализа. Судя по воспоминаниям Достоевского, жизнь заключенных в Омском остроге в середине 19‑го века была для многих даже легче, чем на воле. В арестантском меню присутствовало мясо, никто не голодал. Работали, можно сказать, в охотку (Варлам Шаламов указывает в своих рассказах норму выработки для заключенных Нерчинских рудников, установленную для «декабристов» — три пуда за смену; уже через сотню лет, в сталинских лагерях, норма эта выросла в сотни раз). В 19‑м веке практически отсутствовало то жуткое разделение уголовного мира на т. н. блатных, и фраеров, на «людей» и на тех, кого можно безнаказанно унижать. Достоевский писал в своей книге о том, как один заключенный, из простонародья, совершенно бескорыстно оказывал ему помощь, и в бане, например, говорил ему: «Давайте, я вам ножки помою». И все окружающие находили это нормальным. Но вот наступил 20‑й век — сталинский террор, борьба с врагами народа, жуткая 58‑я статья и совершенно кошмарные условия содержания заключенных в лагерях, когда, по свидетельству того же Шаламова, человек за три недели превращался в животное и погибал от голода и непосильного труда. Шестнадцатичасовой рабочий день на сорокаградусном морозе, скудное питание, ежедневные побои и глумление уголовников (когда урки «со второго слова могли зарезать») — вот страшное лицо советского лагеря в период сталинских репрессий. И если сравнивать его и современный лагерь, то это небо и земля. Да и без всякого сравнения можно сказать: в сегодняшнем лагере можно не просто выживать, но жить полнокровной, насыщенной жизнью — такой жизнью, которой многие не видели на воле. Отсутствие самодисциплины и сдерживающих начал компенсируется в лагере системой разумного принуждения, когда человека удерживают от пьянства, наркомании, от преступления, наконец, от лени и деградации. Совсем не случаен тот факт, что в подавляющем большинстве заключенные жалуются теперь не на условия их содержания, а на необоснованность приговора».

Нельзя не коснуться и такой темы. В период перехода к рыночным отношениям появился пожизненный срок. Его стали применять ко всякого рода маньякам, которых раньше расстреливали. В прессе стали мелькать репортажи из колоний для пожизненно осужденных, интервью с ними. На вот обсуждение темы отмены смертной казни вдруг оказалась под негласным запретом. Из чего складывалось мнение, что в обществе одобряли сохранение жизни насильника, убийцам, садистам. Но ведь это было не так. С другой стороны, публично ратовать за возвращение смертных приговоров означало идти против «генеральной линии». Помню, Александр Константинович с горечью констатировал, что наступает время, когда свое мнение следует держать при себе. Да и кто готов был печатать статьи, которые могли идти вразрез с официальной политикой. В ответ я пообещал, что предоставлю журнальную площадь под любые его «крамольные» мысли, если они, конечно, будут обоснованными. Одним словом, уже в следующем номере «Вестника» появилась его статья «Смертная казнь: благо или зло?» Эта статья и сегодня является образцом гражданской позиции писателя. А наш журнал впервые за много лет и впервые в официальной прессе (тем более ведомственной) рассмотрел этот вопрос с иной точки зрения. Приведу несколько абзацев.

«Я глубоко убежден: уровень сознательности определенной части граждан Российской Федерации таков, что удержать ее от совершения какого-нибудь зверства может лишь страх смертной казни. Обычного наказания многие преступники не очень-то боятся. Да и чего бояться, если за убийство десяти и более человек по российским законам могут дать срок от 10 до 25 лет, при этом ты можешь выйти на свободу досрочно, а сама отсидка имеет все шансы превратиться в своего рода бенефис, когда тебя постоянно «греют» с воли, засматривают в рот, а сам ты что-то вроде местного божка? Разве можно закоренелого убийцу напугать подобным наказанием?

С другой стороны, не должно быть излишней жестокости. Если уж смерть — то быстрая и безболезненная. Мучение ради мучений ничем не оправдано, даже в отношении закоренелых убийц. Когда Цезаря спросили, какую смерть он находит наиболее легкой, он ответил: «Ту, которой меньше всего ждешь и которая наступает мгновенно». Монтень писал в своих «Опытах», что «…всякое дополнительное наказание сверх обыкновенной смерти даже по закону есть чистейшая жестокость». Нужно помнить и об этом!

Достоевский, которого выводили на расстрел вместе с «петрашевцами», сохранил об этом живейшие воспоминания, которые послужили ему материалом для яростного протеста против смертной казни. Но и у него мы вдруг находим потрясающие строки, смертную казнь фактически оправдывающие. Из чьих же уст они раздаются? Роковые слова произносит едва ли не самый светлый и чистый образ в творчестве великого писателя — Алеша Карамазов! На прямо поставленный вопрос своего брата Ивана: что, дескать, делать с генералом, затравившем борзыми собаками восьмилетнего мальчика на глазах его матери только за то, что он зашиб камнем ногу его собаке, он отвечает: расстрелять!

«Расстрелять! — тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какой-то улыбкой подняв взор на брата».

Я могу лишь присоединиться к этому мнению. Всех извергов, изуверов, садистов, маньяков и неисправимых убийц нужно лишать жизни, чтобы, во-первых, ликвидировать непосредственную угрозу, исходящую от них, а во-вторых, удержать от подобных преступлений других людей, могущих решить, что и им позволено глумиться, убивать и резать, только потому, что других не наказывают как должно.

Из всего сказанного следует очевидный вывод: смертная казнь должна быть сохранена, но только как исключительная мера наказания. Применяться она должна лишь к сознательным убийцам, на исправление которых нет никакой надежды. Это такие люди, как Чикатило, Кулик, тот же «битцевский маньяк» и им подобные. Среди подобных — современные российские бандиты, на совести которых десятки убитых людей и которые сегодня получают по 15–20 лет заключения и имеют все шансы снова выйти на свободу и укокошить еще столько же. Если мне возразят, что таких людей нужно приговаривать к пожизненному заключению — я не соглашусь. Пожизненного заключения многие не боятся. Ведь это все равно — жизнь. И это — надежда на перемену к лучшему когда-нибудь. Тот же Кулик, по слухам, в ожидании расстрела читал книжки по философии. Если бы его не расстреляли, он бы и теперь изучал какого-нибудь Сенеку или Конфуция. Что бы в таком случае чувствовали родители, чьих детей этот садист убил? И что чувствуют сегодняшние жертвы убийц, зная, что убийца их детей, братьев, матерей, жен — живет где-то на белом свете, питается три раза в день, ходит на прогулки, спокойно спит?»

…Что же касается инициативы Управления по конвоированию, то я воспользовался их предложением. Перед отправлением поезда начальник караула по конвоированию заключенных объявил:

— Граждане осужденные и подследственные, с нами — журналист. У кого-нибудь есть жалобы? Обращайтесь — он напишет.

Все заключенные — за решетками камер-купе тюрьмы на колесах. Сами арестованные называют такой вагон «столыпиным». В отличие от обычных купе, здесь нет окон. И двери — на тяжелых запорах.

— Значит, нет вопросов? — ставит точку под коллективным молчанием арестованных начальник караула.

Мы проходим в ту часть вагона, которую занимает караул. Здесь два отдельных купе: для личного состава и начальника караула. Еще одно купе — кухня. С одной стороны череда полок с гремящей на ходу посудой, с другой — металлическая печь. Топится углем, дровами. Повар, он же истопник, уже колдует над кастрюлями.

Поезд трогается. За окнами раздаются голоса провожающих.

— Вы не удивляйтесь, — поясняет начальник караула, — это провожают тех, кто едет в соседних вагонах.

Вагон-тюрьму прицепили к обычному гражданскому поезду. Если потребуется, спецвагон отсоединят и добавят к другому составу, и тогда «тюрьма» поедет по иному маршруту. В лабиринтах железнодорожных путей спецвагон похож на бильярдный шар, добирающийся к цели своим путем. Есть только одно правило: тюрьму на колесах нельзя прицеплять к фирменным поездам.

Условия несущих здесь службу ребят далеки от дорожной романтики. Часовые, сменяя друг друга, обязаны по несколько часов безотрывно смотреть за решетку, где сидят заключенные. В спецвагоне всего несколько окон, да и те в металлической «паутине».

Летом в таких вагонах стоит невероятная жара: если на улице под 30 градусов, то в тюремных купе под все 60. Открывать окна нельзя по режимным требованиям. Отчего воздух в спецвагоне имеет, как в тюрьме, стойкий специфический запах.

Конвойный караул состоит из нескольких человек, и здесь должна быть особая слаженность коллектива. Самый длинный маршрут — от Иркутска до Хабаровска — длится 9 суток. Попробуйте все это время провести в замкнутом пространстве без привычных благ цивилизации — телевизора, радио, газет. Плюс специфическая армейская пища. Минус общение, которое сводится только к отрывочным командам по службе. Что и говорить — тяжела служба. Вот мнение одного из сотрудников о специфике службы в спецвагоне.

— Мне в первое время все в таком вагоне было дико. Я начинал здесь свою службу с обычного часового. Бывает, ходишь по коридору, смотришь за порядком в «камерах» и слышишь: «Начальник, дай закурить». А разговаривать с заключенными категорически запрещается. Ну ладно, идешь дальше, и вдруг видишь, что из какой-нибудь «камеры» дым валит. Это кто-то из зэков все же нашел табак и спички, закурил. Хотя перед конвоированием их обыскивают, забирают все опасные предметы, в том числе спички. Курить в вагоне нельзя. Так они что делают: сунут голову в рукав фуфайки и курят. Тут уж до пожара недалеко.

С заключенными, нарушающими в пути следования режим, проводят воспитательную беседу. Если она не действует, его изолируют, помещая в отдельную «камеру». Самая крайняя мера — приковать наручниками к какому-нибудь выступу в стене.

Лет десять назад произошел случай, о котором до сих пор вспоминают ветераны конвойной службы. В вагоне было около ста заключенных, которые вдруг стали требовать: «Хотим курева и чифиру!» Их попытались угомонить, но в ответ кто-то из зэков истошно заорал: «Братва, давайте раскачаем вагон, пускай он перевернется!»

Поезд набирал ход. Без того покачивавшийся вагон действительно стал сильнее мотаться из стороны в сторону от топота десятков ног. Ситуация грозила стать критической. В камерах улюлюкали, колотили в решетки, свистели. И вот тут-то проявил находчивость начальник караула. Он спокойно подошел к «камере», в которой сидел зачинщик всего этого беспорядка, и так же спокойно сказал:

— Ну и качайте вагон, вам хуже будет. Мы выпрыгнем, а вы останетесь.

В тот же момент бунт прекратился. До Иркутска вагон дошел уже без происшествий.

Сотрудники конвоя признают, что перевозить женщин намного хлопотнее, чем мужчин. Они чаще нарушают режим: стучат по решеткам камер, что-нибудь выкрикивают, требуют курево.

— У меня был такой случай, — вспоминает мой собеседник. — Из Анзебы в Иркутск нужно было доставить одну женщину. Ее привезли к поезду, посадили в вагон, а она выкрикивает: «Не хочу ехать!» Ну как так не хочет? Мне нужно выполнять приказ — везти ее. Помещаю эту особу в камеру, откуда она вдруг начинает говорить, что порежет себя. А мы не имеем права обыскивать женщин, и я только ломаю голову, чем это она собралась себя порезать. Может, и вправду у нее есть нож? Ладно, думаю, посмотрю, что будет дальше. И вижу, как она достает откуда-то бритву и режет себя по запястью. Потом кричит мне: «Бинт есть?» Я молчу. Она опять: «Принеси бинт». Я в ответ: «Покажи руку». Показывает, а там чуть-чуть кожа срезана, для жизни неопасно. Видно, что хотела, как говорят, на понт взять. Ну ничего, потом успокоилась.

Время от времени конвойным караулам приходится перевозить женщин-заключенных с малолетними детьми либо беременных. И тогда в спецвагоне появляются распашонки-пеленки, развешанные по камерам, гремят погремушки, слышится детский плач. Таких мамаш всегда сопровождает медработник. А часовым приходится то и дело бегать за кипятком и разводить сухое молоко. Родившие в заключении больше думают не о детях, а о возможной амнистии в связи с появлением малолетнего ребенка. К своим ни в чем не виноватым детям они зачастую относятся так халатно, что конвою приходится даже напоминать непутевым мамашам, когда пора кормить ребенка.

Сотруднику конвойного караула разрешается спать в сутки не меньше четырех часов, но не больше шести. Со сном борются, принимая в больших количествах кофе. Сначала это помогает бодрствовать, но спустя какое-то время аукается головной болью.

— Я люблю в свободное время почитать книжку, — продолжает мой собеседник. — Поначалу службы брал в дорогу книги и кроссворды. Но ничего путного из этого не вышло. В отведенное для отдыха время начинаю читать — не оторвусь от книги. А когда подходит время заступать на пост, хочу спать. Так на собственном опыте убедился, что сотрудника караула ничто в пути следования вагона не должно отвлекать.

Василий родом из Баяндая. В поселке трудно было найти работу. Посоветовавшись с женой, поехал в Иркутск, устроился в Управление по конвоированию. Между командировками каждый раз уезжает домой, к семье. Вот и получается, что живет в Баяндае, а работает в Иркутске. И таких ребят, что несут свою нелегкую службу в иркутском конвойном карауле, а живут за тридевять земель от областного центра, немало. Один из начальников караулов между своими командировками ездит аж до… Тайшета, где живут его жена с ребенком. Несколько дней там, несколько дней на службе. В своем роде вахтовый метод. Жить-то на что-то надо, вот и приходится крутиться.

В Иркутске самый необычный избирательный участок — в следственном изоляторе. Оказавшийся за решеткой, такой избирательный участок вызывает повышенный интерес у представителей местной прессы. Телефон в моем кабинете постоянно звонит. Журналистов интересует все: и подготовка к выборам, и предстоящая процедура голосования, и количество подследственных избирателей.

Как ни парадоксально, но первые препятствия на пути проведения такой кампании в следственном изоляторе создал новый закон о выборах. Ведь как было раньше? На основании личных дел подследственных составляли их списки. Потом шли по камерам: кто желал, тот получал бюллетени. Однако иначе сложилось на этот раз. Согласно закону, находящиеся в местах временного пребывания люди включаются в списки избирателей на основании паспорта или заменяющего его документа. И при условии наличия открепительного удостоверения. В этом и был камень преткновения.

Большой процент подследственных автоматически выпадал из списков по весьма тривиальной причине: из-за отсутствия у них прописки. Ведь нельзя было получить открепительное удостоверение по месту жительства, которого нет. Предваряя итоги избирательной кампании, в Главном управлении исполнения наказаний буквально схватились за головы: в пенитенциарных учреждениях области вне списков оказались почти три тысячи избирателей.

За несколько дней до выборов я наведался в иркутский следственный изолятор. Председатель избирательной комиссии Александр Григорьевич Самойлов сидел в кабинете отдела воспитательной работы. На мой вопрос о прогнозах он неопределенно хмыкнул:

— Да какие тут прогнозы… Знаете, что было на прошлых выборах? На своих бюллетенях обитатели СИЗО рисовали, гм… половой член. И главное, ведь умудрялись втискивать такие картинки в клетки напротив фамилий кандидатов. Я потом ездил в областную избирательную комиссию. Показывал, спрашивал, что с ними делать. В ответ услышал, мол, все в порядке, рисунки-то не выходят за рамки клеточек. Дескать, согласно инструкциям, в них может стоять любой знак.

Растерянность подполковника Самойлова была понятной. В СИЗО — особый контингент. Как сказали бы в прежние годы, политически несознательная публика. Тогда же, в прошлые выборы, многие из таких избирателей вписывали напротив фамилий кандидатов известное емкое словцо. И тоже не выходя за границы клеток на бюллетенях. Одним словом, посылали кандидатов в… рамках закона. Сотрудникам изолятора хорошо знакома психология заключенного под стражу. О чем думает такой человек? В первую очередь о том, что его ожидает. До выборов ли ему в обстановке тесной, душной камеры?

Новый рабочий день. После обеда опять собираюсь в следственный изолятор. Сотрудники комитета по социальной защите городской администрации собрались оказать подследственным гуманитарную помощь: пока только двум обитателям этого мрачного заведения — матерям недавно родившихся в изоляторе малышей. Новорожденные — в камерах вместе с матерями, которые ждут решений судов.

О передаче таких «посылок» узнали журналисты телепрограммы «Курьер», которые теперь в прямом смысле рвутся в изолятор, желая осветить необычную тему. На моем рабочем столе документ с резолюцией заместителя начальника Главного управления: «Товарищу Наумову. Лично проконтролировать». Ниже на листке бумаги — заявление телестудии: просим разрешить посещение иркутского следственного изолятора журналисту и оператору программы «Курьер»…

В 16.00 часов с творческой группой «Курьера» мы понимаемся на третий этаж, в кабинет Александра Григорьевича Самойлова. Через несколько минут заводят подследственных — матерей новорожденных. Тут же в кабинете — спонсоры из комитета по социальной защите. На столах разложено детское белье, громоздятся баночки с протертыми фруктами. У подследственных женщин спрашивают, не возражают ли они, если их снимут на видеопленку и впоследствии покажут сюжет по телевидению. Одну из них, впрочем, уже снимал тот же «Курьер» на прошлой неделе: в камере вместе с ребенком. Вечером того же дня с экранов телевизоров было заявлено, что программа новостей «Курьер» начинает проводить акцию «От сумы и от тюрьмы не зарекайся». Последовавший сюжет увидела у себя дома одна из работниц городской администрации. Когда наутро она пришла на службу, поделилась впечатлениями с другими сотрудниками. Такова была предыстория оказания изолятору гуманитарной помощи.

Когда основная часть видеосъемок завершена, нужно взять интервью у спонсоров. Перед видеокамерой сотрудница городской администрации теряется и говорит самое первое, что вдруг приходит ей в голову:

— Вы представляете, ведь мы даже не знали, что у нас в городе детские вещи стоят так дорого. Хотелось бы привезти больше, но, как говорится, чем богаты… Вообще мы не оказываем помощи детям: наша клиентура — это престарелые и больные.

— А безработные?

— Для безработных есть центр занятости населения. Они нас тоже не интересуют.

— Сколько же вы потратили денег для оказания помощи следственному изолятору?

— Ну, вы знаете, а можно не открывать своих секретов… Ведь мы потратили деньги из другого фонда, предназначенные для других целей. Я ведь уже говорила, что детям мы обычно не помогаем. Этот случай — исключение.

Видеокамера, скользя своим стеклянным глазом, «наезжает» на стол замполита. Александр Григорьевич говорит с кем-то по телефону. Оператор торопится запечатлеть рабочий момент будничной жизни в СИЗО, который потом понадобится для видеомонтажа.

— Ну а теперь вы, Александр Григорьевич, скажите несколько слов для нашей программы, — обращаются к нему журналисты.

Полковник Самойлов с прищуром разглядывает немигающее телеоко.

— Ну, что вам сказать. В каком мы оказались положении, вы сами видите. И поэтому мы, конечно, рады, что сегодня нам оказали пусть небольшую, но все же помощь: для тех детей, которые здесь родились. Их матери, как любые матери на свете, хотят, чтобы дети не испытывали ни в чем недостатка. Наше учреждение, как может, оказывает посильную помощь: сотрудники изолятора, а это в том числе женщины, они сами — матери, приносят сюда и пеленки, и молоко, и игрушки. Однако проблема нормального содержания под стражей не ограничивается только матерями новорожденных детей. У нас в СИЗО содержатся, например, несовершеннолетние: от четырнадцати лет и старше. Они тоже не в полной мере обеспечиваются из-за недостатков финансирования той же одеждой, спальными принадлежностями, предметами гигиены, какими-то лекарствами, питанием. Они, например, ежедневно должны получать в том числе по пятнадцать грамм масла и тридцать грамм сахара. Но этого зачастую нет, потому что нет средств закупать, нет таких возможностей — кормить по той норме, которая предусмотрена законом. Да что тут говорить, приведу вам такие цифры. По законодательной норме мы должны кормить каждого подследственного на шестнадцать рублей, а лимит суммы, поступающей из федерального бюджета, составляет всего два рубля семьдесят копеек. И то мы смогли поднять эту планку своими силами до шести рублей шестидесяти копеек.

Возвращаюсь в Главное управление. Звонит телефон.

— Алло, Александр Викторович? Вас беспокоят из редакции газеты «СМ Номер один». Ответьте, пожалуйста, на такой вопрос: как вы относитесь к идее создания частных тюрем? Дело в том, что министр юстиции на днях заявил, что хочет создать в стране такие тюрьмы.

Как говорил известный юморист, такой вопрос, конечно, интересный. Высказываю свои соображения. Делаю паузу, давая телефонному собеседнику «переварить» чужое мнение. И только потом добавляю:

— Я так понял, что в завтрашнем номере вашей газеты появится мой комментарий.

— Ну, да, появится. Вы правильно поняли. Появится в рубрике «На пять часов впереди Кремля».

В газете эта рубрика имеет своего зеркального двойника — другую рубрику: «На пять часов позади Иркутска». Это уже о столице и москвичах, их насущных проблемах, перспективах, находках. Хотя от перестановки мест слагаемых, как говорится, сумма не меняется. Действительно, в каком-то смысле мы впереди белокаменной. И не только в своих проблемах, но и поисках, да и в решениях тоже. Не зря же сказал полковник Самойлов, что в следственном изоляторе смогли поднять своими силами планку суммы, выделяемой на питание подследственных, с двух рублей семидесяти копеек до шести рублей шестидесяти копеек. Впрочем, когда это было? В начале века, а сейчас уже другие суммы. И сегодня даже трудно представить, что для отдельно взятого учреждения из большой империи уголовно-исполнительной системы это было очень значительное достижение.

Снова обратимся к истории. В конце 1950‑х годов в практику исполнения наказаний были вновь введены институты досрочного, условно-досрочного и условного освобождения от наказания и замены наказания более мягким. В эти же годы снизили предельные санкции за совершаемые уголовные преступления. Все исправительно-трудовые лагеря были переименованы в исправительно-трудовые колонии, которые, в свою очередь, разделили на четыре вида режима: общий, усиленный, строгий и особый. В 1963 году был организован новый тип пенитенциарного учреждения — исправительно-трудовые колонии-поселения.

Права и обязанности осужденных определялись видом режима в колонии. Переписка в колониях общего и усиленного режима не ограничивалась, в колониях строгого режима отбывающий наказание мог отправлять не более двух писем в месяц, в колониях особого режима — одно письмо в месяц. Периодичность свиданий тоже была различной. В колониях общего режима осужденный имел право на одно общее свидание (продолжительностью до 4 часов) в 2 месяца и личное (до 3‑х суток) в 3 месяца, усиленного — соответственно 3 и 6 месяцев, строгого 4 месяца и 1 год. В колониях особого режима личные свидания предоставлялись только в порядке поощрения по отбытии не менее половины срока, а общие — одно в 6 месяцев. Существовала разница и в периодичности получения посылок. На общем режиме осужденные могли получать одну посылку или передачу в 2 месяца, на усиленном режиме — в 3 месяца. В колониях строгого и особого видов режима посылки и передачи разрешались только в порядке поощрения по отбытии половины срока наказания.

Все осужденные имели право покупать по безналичному расчету в пределах установленных сумм предметы первой необходимости в ларьках на территории мест заключения. В колониях общего режима такая сумма равнялась 10 рублям, усиленного — 7, строгого — 5, особого — 3 рублям. Причем, трудоспособные заключенные могли пользоваться только деньгами, заработанными в колонии личным трудом.

Были установлены и нормы питания. По норме № 1 (2413 калорий) питались осужденные всех видов колоний, по норме № 2 (2828 калорий) — осужденные всех видов ИТК, занятые на работах в горячих цехах, лесозаготовительной и торфяной промышленности. Свои нормы были установлены для больных, кормящих матерей, беременных женщин и других категорий осужденных.

Рабочая и обычная одежда, нательное белье, головные уборы осужденным отпускались за плату в рассрочку, с выплатой стоимости полученного ими вещевого имущества в течение установленного срока носки.

Отбывшие срок наказания имели право на бесплатный проезд к месту жительства.

В 1960‑х годах в Иркутской области находилось около четырех десятков исправительно-трудовых учреждений. В основном они дислоцировалась вокруг Иркутска и Ангарска, а также в Усольском, Тайшетском, Братском, Усть-Илимском районах. В 70–80‑х годах часть исправительно-трудовых учреждений была ликвидирована:

— УК 272/1 — Ангарск

— УК 272/10 — Ангарск

— УК 272/13 — Ангарск

— УК 272/17 — Усолье-Сибирское

— УК 272/18 — Байкальск

— УК 272/21 — Тайшет

— УК 272/23 — п. Октябрьский

— УК 272/26 — Усть-Илимск

— УК 272/28 — п. Буканка

— УК 272/33 — Братск

— УК 272/35 — Усть-Илимск

— УК 272/36 — Братск

— УК 272/38 — Усть-Илимск

К началу 2000‑х годов на территории Иркутской области функционировали 26 пенитенциарных учреждений, в которых исполнялись наказания в виде лишения свободы, и 44 уголовно-исполнительных инспекции, на учете в которых состояли лица, осужденные к мерам наказания без лишения свободы. В состав пенитенциарных учреждений входили 4 следственных изолятора, 6 исправительных колоний общего режима, 5 — строгого режима, 2 — особого режима, 7 колоний-поселений, одно лечебное исправительное учреждение для больных туберкулезом, воспитательная колония для малолетних правонарушителей. Сначала возникли колонии так называемого иркутского куста, позднее — ангарского. В 1960‑е годы созданы колонии в Усть-Кутском, Братском районах, в 1970‑е — в Зиминском.

Осужденные иркутских колоний задействовались на строительстве крупных объектов областного центра. Силами спецконтингента были построены Ново-Иркутская ТЭЦ, пожарно-техническое училище, областная больница, завод по розливу вин, автосборочный цех (ныне ПО «Восток»), детский интернат и баня в поселке Мельниково, очистные сооружения в поселке Боково. Трудовые ресурсы исправительных учреждений привлекались на сооружение обходной железной дороги к Байкалу, строительство Карлукской птицефабрики, возведение масложиркомбината, завода радиоприемников, жилых домов в Иркутске.

Осужденные колоний ангарского куста строили ТЭЦ-10, городское тепличное хозяйство, птицефабрику. В 1963 году часть спецконтингента этапировали в Байкальск на строительство целлюлозно-бумажного комбината. Осужденные колоний, дислоцировавшихся на северо-западе Иркутской области, строили речной порт «Осетрово», аэропорт в Усть-Куте. Исправительные колонии Зиминского района возводили объекты Зиминского химического завода. Позднее трудовые ресурсы привлекались на строительство хлебозавода и молокозавода в Саянске, здания городского управления связи, ремонтно-механического завода, свинокомплекса, дорожно-строительного участка, городской больницы, жилых домов.

В 1970‑е годы учреждения уголовно-исполнительной системы Иркутской области работали в кооперации с предприятиями «Иркутсктяжмаш», «Сибтепломаш», «Братскгэсстрой», иркутскими заводами «Радиан», релейным, кабельным, строительными организациями, трикотажной, чулочно-носочной и швейной фабриками.

На заказах по кооперации было занято трудом 4000 осужденных, на контрагентских работах — 2000 человек.

Производственный потенциал всей уголовно-исполнительной системы в 1970‑е — начале 1980‑х годов был таков, что она занимала пятое место в стране по объемам товарной продукции, уступая только оборонным отраслям.

С перестройкой в обществе, для пенитенциарных учреждений наступили непростые времена… Перемены затронули все отрасли. Приоритеты в развитии экономического потенциала страны теперь сводились к одному — взятому курсу на повсеместное внедрение хозрасчета и самофинансирования. Бюджетное финансирование таяло как лед, и в колониях столкнулись со старой как мир проблемой: как прокормить осужденных. Обеспечение жизнедеятельности колоний в основном легло на плечи производственного сектора уголовно-исполнительной системы (УИС). Потребовалось создавать новые экономические связи, что являлось в своем роде испытанием на выживаемость, поскольку в условиях, когда приоритеты диктовал рынок, рвались давно налаженные кооперативные связи с предприятиями, которые сами испытывали серьезные экономические трудности.

Адаптация к условиям рыночных отношений растянулась на несколько лет. Предприятия УИС брались за выполнение любых заказов, которые могли принести хоть какую-нибудь пользу пенитенциарным учреждениям. При отсутствии госзаказа производственные службы были вынуждены сами заниматься поиском и освоением новой продукции. В таких условиях стали развиваться контакты с коммерческими структурами. На местах, в колониях, им сдавались в аренду площади, а все оборудование, сырье, комплектующие детали закупали коммерсанты. В 1990‑е годы в колониях Иркутской области освоили выпуск более 1000 видов изделий. На продукцию под маркой «Сделано в УК…» появился спрос, она стала конкурентоспособной. В эти годы было укомплектовано мебелью и швейными изделиями, выпускаемыми на предприятиях УИС области, 15 пусковых общеобразовательных школ, 3 детских сада, 3 поликлиники, одна школа-сад, одно СПТУ.

В третьей и четырнадцатой колониях стали выпускать обувь, во второй и шестой — мебель, в пятнадцатой — ремонтировать троллейбусы, в четвертой, одиннадцатой и тридцать второй — шить спецодежду, военную форму, в девятнадцатой — выпускать кованую продукцию. К концу 1990‑х годов в колонии № 15 освоили выпуск торговых павильонов, в колонии № 14 — остановочных пунктов для общественного транспорта.

Свою производственно-хозяйственную деятельность пенитенциарные учреждения Иркутской области осуществляли в соответствии с Федеральной целевой программой содействия занятости осужденных в виде лишения свободы на период 1996–2000 годов, а также ежегодно разрабатываемыми и согласованными с администрацией области одноименными программами. В 2000 году были согласованы с администрацией области и внесены в Главк предложения для проекта Федеральной целевой программы реструктуризации и реформирования промышленного сектора учреждений ГУИН по Иркутской области на период до 2005 года.

На рубеже столетия учреждения уголовно-исполнительной системы области представляли собой вполне современный самодостаточный комплекс с развитой инфраструктурой. На предприятиях УИС была разработана и внедрена номенклатура воинского обмундирования для личного состава и вся номенклатура вещевого имущества для спецконтингента. Для своих нужд в колониях выпекали хлеб, делали макароны, выпускали мыло и даже выращивали табак. В то же время, исправительные учреждения — это разветвленная сеть средних школ и профессиональных училищ, клубов, библиотек. В 2000‑х годах в колониях Иркутской области функционировали 7 общеобразовательных школ и учебно-консультационных пунктов, 8 ПТУ и 2 филиала. Новым этапом в развитии пенитенциарных органов области стало внедрение компьютерной формы обучения. Первые такие классы были открыты в 2000 году на базе исправительной колонии № 19 и Ангарской воспитательной колонии.

В 2001 году ГУИН обратился в администрацию Иркутской области с конкретными предложениями по разработке и необходимому финансированию областных целевых программ, предусматривающих меры по социальной реабилитации лиц, отбывающих наказание в виде лишения свободы. Совместно с департаментами администрации стала проводиться работа по предоставлению экономических льгот, выделению кредитов на развитие производства, а также на размещение заказов по изготовлению продукции в учреждениях УИС.

В Иркутской области есть поселок Кутулик, где родился драматург Александр Вампилов. Автор «Утиной охоты» и «Старшего сына» трагически погиб в 1972 году, не дожив до своего 35‑летия двух дней. В том же году в Кутулике был создан школьный кружок по сбору материалов о жизни и творчестве знаменитого земляка. А еще через пятнадцать лет в райцентре открылся мемориальный музей Александра Вампилова, куда и были переданы его личные вещи, документы и фотографии, собранные школьниками. Но самое интересное, что этот музей открылся в здании… бывшей этапной тюрьмы! Да-да, и вот как это произошло.

По центру Кутулика проходит Московский тракт, по которому и гнали когда-то каторжан. Их партии останавливались на этапе, здание которого после революции переоборудовали под общежитие для учителей местной школы. Одну из комнат в учительском общежитии выделили семье Вампиловых, где Александр был младшим, четвертым, ребенком. Его отец Валентин Никитич преподавал словесность, а мама Анастасия Прокопьевна — математику…

Эту историю мне рассказала заведующая музеем Тамара Попова, когда я посетил Кутулик в августе 2022 года, в преддверии 85‑летия драматурга. И как ни крути, а получается, что его детство прошло в этапной тюрьме (пусть даже переоборудованной). Вот такой зигзаг истории. Ну как не подумать, что любая случайность — вещь относительная. И что у нас появился повод задержаться в этом месте.

— А вы знаете, почему над кроватью Саши висел портрет Пушкина? — вдруг спросила меня Тамара Васильевна. — Потому что отец решил назвать младшего сына в честь Пушкина, чье столетие со дня гибели отмечали в 1937 году. Более того, ему даже пророчили судьбу писателя. Валентин Никитич писал своей супруге в роддом: «Я уверен: все будет хорошо. И, вероятно, будет разбойник-сын, и боюсь, как бы он не был писателем, так как во сне я все вижу писателей…»

Экспозиция музея представляет собой четыре тематические выставки. Первая посвящена детским годам Александра Вампилова. Здесь его фотографии, учебники тех лет и старая школьная парта. Второй и третий разделы рассказывают о творчестве драматурга. Тут можно увидеть множество афиш ведущих театров России, в постоянном репертуаре которых есть спектакли по пьесам Вампилова. С одного из плакатов улыбается Константин Хабенский в роли «лишнего человека» Зилова из «Утиной охоты».

По словам Тамары Поповой, бывшую тюрьму часто посещают известные люди. В свое время большое впечатление экспозиция произвела на Иосифа Кобзона. Мэтр российской эстрады подолгу разглядывал детские фотографии Вампилова. Вот он в первом классе, остриженный наголо, глядит исподлобья, как будто чем-то напуган. На другом снимке — постарше, в кепке-«москвичке», сдвинутой на затылок. И все тот же настороженный взгляд. На третьем снимке он десятиклассник, уже со своими черными пушкинскими кудрями надо лбом, сосредоточенно сощуренными глазами и, должно быть, с первой, подчеркнуто независимой папиросой в зубах. Именно так описывал эту фотографию иркутский писатель Вячеслав Шугаев, посетивший Кутулик во время первых Вампиловских чтений в далеком 1977‑м. А еще сюда несколько раз приезжал драматург Владимир Гуркин, тот самый, чью пьесу «Любовь и голуби» прославил одноименный фильм. Он отмечал, что «поездка в Кутулик — это мощнейший энергетический заряд, который получаешь от встречи с землей, на которой вырос Вампилов, придумал свои пьесы, ставшие после его гибели современной классикой».

Перечислять всех знаменитостей, посетивших этапную тюрьму, можно долго: Ия Саввина, Станислав Любшин, Ирина Купченко, Александр Михайлов, Андрей Мерзликин… Кстати, у Андрея Мерзликина особое отношение к драматургу. Однажды ему предложили сыграть самого Вампилова в фильме «Облепиховое лето». По сюжету действие разворачивалось за несколько дней до гибели драматурга. Впоследствии актер признался: «С одной стороны, совесть мне говорила: Андрей, нехорошо, куда ты собрался после милицейских и бандитских ролей, а с другой стороны, очень хотелось попробовать. Такая роль — подарок для актера».

Съемки проходили в Иркутске и на Байкале. А потом была долгая поездка в Кутулик, где Мерзликин ходил по музею как во сне, подолгу разглядывал экспонаты, даже спрашивал, можно ли к ним прикоснуться. Вернувшись в Иркутск, актер обронил фразу, которую тут же подхватили местные СМИ: «Вы здесь о нем, о Вампилове, знаете, а там, в Москве — нет. В библиотеках, магазинах, в домах книги Вампилова вы не найдете. Возможно, фильмом мы привлечем внимание зрителей, будем постоянно говорить, что он не издается».

Справедливости ради стоит отметить, что в Москве Вампилова все-таки издавали. Но реже, чем в провинции. В экспозиции музея поистине уникальное собрание произведений Вампилова. Тут книжки разных форматов, тиражей и даже… жанров. Александр Вампилов писал не только пьесы, но и рассказы, очерки, фельетоны. А его «Записные книжки» и вовсе можно назвать классикой афоризмов, не потерявших актуальности и в наши дни. Чего только стоят такие фразы: «Теперь нравятся молодые люди с собственными машинами, а не с собственным мнением» или «Знаменитым стать сейчас легко, надо просто потерять совесть». К слову, в полном объеме афоризмы Вампилова были изданы только один раз — в Иркутске в 1997 году, и сегодня это уже библиографическая редкость.

В наши дни Вампилова сравнивают с Чеховым. Грустный юмор у двух классиков перекликается. Но если Чехова «канонизировали» при жизни, то Вампилова даже после смерти не торопились признавать. Упомянутая «Утиная охота» была написана в 1967 году, но впервые поставили ее только в 1976 году в Молдавии, причем на молдавском языке. А еще через четыре года — в Риге, но уже на русском. Ну а до спектаклей в Москве и вовсе было как до Луны. Одним словом, главного героя Зилова в столице боялись. Если очень коротко, то это был «несчастный, запутавшийся в отношениях с бабами, с социумом и с самим собой «плохой хороший человек», то есть по сущности своей он «хороший», а «плохой» — в силу обстоятельств, потому что «жизнь такая». Подобный герой на самом деле был совсем не герой, а скорее антигерой. Поэтому и боялись его по принципу «как бы чего не вышло».

Пьесу боялись не только ставить, но и просто публиковать. Сначала ее отклонил журнал «Новый мир» под предлогом «пьес не печатаем». А в 1970 году ее вдруг напечатал иркутский альманах «Ангара», но с цензурными сокращениями. После чего на Вампилова написали… донос в ЦК КПСС. Письмо подписали работники местного БТИ, которые обвинили писателя в клевете на свой коллектив (поскольку в пьесе Зилов работал в Центральном бюро технической информации). И, разумеется, после разгоревшегося скандала «Утиную охоту» отклонил художественный совет Иркутского драмтеатра, где пьесу уже начинали репетировать. Одним словом, даже здесь, в Иркутске, который он считал родным городом, Вампилову устроили настоящую травлю. Неудивительно, что в такой обстановке он был на грани нервного срыва. Косвенное подтверждение этого — фотографии зрелого Вампилова. В кутуликском музее их десятки. Но только на одном-единственном снимке Вампилов улыбается.

Остро переживая невостребованность своего творчества, он так описывал ситуацию в одном из писем: «Это вот на что похоже. Шайка головорезов (актеры) с матерым рецидивистом, с вором в законе (режиссером) во главе проигрывают в карты несчастного прохожего (автора). А дальше? Если автор случайно останется жив, за углом его ждет местный Закшевер из управления культуры… Скажите, ради бога, при чем здесь искусство?»

Вампилов часто сетовал, что «устал переделывать пьесы в угоду хамам и чиновникам». И эта усталость, кажется, была даже в его облике. Спустя годы об этом обмолвился Валентин Распутин, хорошо знавший Вампилова. По его словам, драматург почти всегда ходил в распахнутом пальто и с наклоненной вперед головой. Погруженный в свои мысли, он не замечал никого вокруг. И как бы искал выход из этого положения. Незадолго до рокового августа он написал: «Что именно хотят от автора? Да сущие пустяки: 1. Чтоб пьеса ни с чего не начиналась. 2. Чтоб пьеса ничем не заканчивалась. Другими словами, никакой пьесы от автора не требуется».

Уже после его гибели Олег Ефремов вспоминал: «Пьесы Вампилова в шестидесятые годы у многих не вызвали интереса. Играли Розова, Володина, мечтали о «Гамлете», а «завтрашнего» драматурга просмотрели. Очень распространено мнение, что пьесам Вампилова мешали только некоторые не в меру ретивые чиновники. К сожалению, мешали и стереотипно устроенные наши собственные мозги, наше, художников театра, сознание того, что все истины уже известны».

Кстати, когда «Утиную охоту» наконец-то разрешили и в Москве, то здесь появилось сразу два Зилова. В Театре Ермоловой его играл Владимир Андреев, а во МХАТе — «прозревший» Ефремов. А потом в творчество Вампилова ворвались еще два Олега — Даль и Янковский, блестяще сыгравшие в телевизионных версиях спектакля. Ну а в наши дни помимо Хабенского в роли Зилова побывали Евгений Цыганов, Владимир Епифанцев и внук Олега Янковского Иван.

Во дворе кутуликского музея есть памятник Александру Вампилову, установленный к 75‑летию драматурга. К нему тоже пришла своеобразная слава. Поскольку считается, что если загадать желание и потереть правую руку драматурга, то желание обязательно сбудется.

— Однажды к нам приехала актриса из города Черемхово, она призналась, что давно мечтает сыграть героиню Вампилова, — поделилась Тамара Попова. — Эта актриса потерла его руку и уехала. А через год снова приехала и рассказала, что наконец-то получила заветную роль.

Впрочем, прощаясь со мной, Тамара Васильевна заметила, что памятник тут ни при чем. Нужно просто верить в свои силы и стремиться к тому, о чем мечтаешь. Именно так и писал в уже упомянутых «Записных книжках» сам Вампилов: «Никогда не сдаваться и верить в себя, что бы ни происходило вокруг! Обстоятельства — вещь переменная!»

Мать драматурга Анастасия Прокопьевна пережила сына на 20 лет, скончавшись в 1992 году. А вот отец Валентин Никитич попал под жернова сталинских репрессий. 17 января 1938 года его арестовали по обвинению в участии в контрреволюционной организации. 27 февраля вынесли приговор, а 9 марта расстреляли. Осенью 1989 года под Иркутском, в районе поселка Пивовариха, был открыт Мемориальный комплекс памяти жертв политических репрессий. Из местных СМИ можно узнать, что в начале 1930‑х участок леса рядом с поселком общей площадью 168 га был огорожен и передан в ведение Иркутскому УНКВД для организации ведомственного совхоза, дач для сотрудников НКВД и пионерского лагеря для их детей. В 1937 году из этой территории была выделена спецзона для захоронения расстрелянных (точная площадь участка неизвестна). По данным УКГБ по Иркутской области, на территории спецзоны в Пивоварихе были захоронены 15–17 тысяч человек — жертв Большого террора. В 1950‑е здесь был устроен питомник для служебных собак. В те же годы при расширении взлетно-посадочной полосы Иркутского аэропорта часть лесного массива была вырублена (возможно, что под взлетно-посадочной полосой оказалась и часть захоронений). Несмотря на засекреченность места, о захоронениях было известно местным жителям. Поиски захоронений в лесном массиве производились в 1970‑е по частной инициативе. Официальные поисковые и исследовательские работы начались летом 1989 года. Первый ров с захоронениями обнаружили в конце сентября, и тогда же были извлечены и отправлены на экспертизу останки 304 человек. Вскоре удалось определить месторасположение еще двух рвов (эксгумация не проводилась). Прокуратура возбудила уголовное дело. Судебно-медицинская экспертиза показала, что захоронения относились к 1937–1938 годам. Вскоре был открыт Мемориальный комплекс, и на одной из плит, увековечивших вечную память погибшим, выгравировано имя Вампилова В.Н.

Я не раз бывал в этом месте. И однажды обратил внимание, что среди сотен перечислявшихся фамилий больше всего было Ивановых, потом Сидоровых, а затем… Наумовых. Причем моя фамилия упоминались не один-два раза, и даже не пять, а почти двадцать раз. И тогда же я обнаружил, что среди 17 тысяч репрессированных не было ни одного Дерипаски, Миллера или Грефа. Да и Ельцина с Путиным тоже не было. Вообще ни одного. И тут было над чем поразмыслить. У вершин власти, экономики и финансов нашей страны оказались люди, чьи предки и даже однофамильцы никогда и ни в чем себя не запятнали. Даже в период массовых репрессий! Хотя я всегда думал, что сталинский террор затронул почти каждую советскую семью. Но оказалось, что это не так. И с одной стороны, это было, конечно, замечательно, что в нашей стране все же встречались люди, которых никогда ни в чем не подозревали. А с другой стороны, это могло быть только в том случае, если эти люди сами работали в органах. Или сотрудничали с ними.

И опять немного истории. В середине 1960‑х годов лучшим подразделением в Иркутской области была ИТК № 6. Опыт по перевоспитанию осужденных был рекомендован к распространению во всех исправительных учреждениях Приангарья.

Исправительно — трудовая колония № 6 была основана 5 октября 1950 года — на площади 5 гектаров под Иркутском, возле поселков Мельниково и Медведева (Синюшина гора), на базе бывшего лагеря японских военнопленных.

Первым начальником колонии стал ветеран Гражданской и Великой Отечественной войн майор внутренней службы Иван Сергеевич Батуев. Руководил он учреждением с 1950 по 1957 годы. Этот период для колонии был временем большого строительства: вместо землянок появились деревянные общежития с печным отоплением.

Осужденные трудоиспользовались на возведении важных народнохозяйственных объектов. Их задействовали на строительстве обходного железнодорожного пути к Байкалу (в связи с возведением Иркутской ГЭС), автосборочного цеха (ныне производственное объединение «Восток»), на строительстве масложиркомбината в районе Синюшиной горы и Карлукской птицефабрики.

В июне 1955 года при колонии основали межобластную центральную больницу для осужденных, в 1956 году — общеобразовательную школу для спецконтингента, сначала восьмилетнюю, в последующем — среднюю.

В 1957 году в колонии внедряется отрядная система, которой суждено было стать главным звеном в системе исправления осужденных.

В 1957 году начальником колонии был назначен подполковник внутренней службы И.Г. Косенков. В 1960 году его сменил выпускник высшей школы МВД майор А.М. Трусков.

За немногим больше десяти лет — с 1950 по 1962 годы — силами спецконтингента исправительного учреждения № 6 был построен целый ряд объектов, имевших важное значение для города: завод по розливу вин, пожарно-техническое училище, детский интернат и баня в поселке Мельниково, пристрой к зданию УВД, 100‑квартирный жилой дом в микрорайоне Ново-Ленино, очистные сооружения в поселке Боково.

В 1956 году на территории ИТК-6 была открыта вечерняя школа. Ежегодно в ней обучались до 400 осужденных.

В конце каждого учебного года в колонии проводился учет осужденных, подлежавших обучению в восьмилетней и средней школах.

В 1963 году дирекция школы закрепила всех учителей за десятью отрядами колонии. За каждым отрядом были закреплены по два учителя, которых вводили в составы советов воспитателей в отрядах.

В соответствии с планами воспитательной работы в колонии проводились диспуты по книгам, тематические вечера, выпускались радиогазеты. Тематика диспутов и вечеров отражала приметы времени: «Человек в космосе», «Роль химии в развитии производительных сил страны», «Новый человек воспитывается сегодня», «Мораль религиозная и мораль коммунистическая», «Нравственные черты строителя коммунизма», «О моральном облике молодого советского человека», «В обществе, строящем коммунизм, не должно быть места правонарушению и преступности». Проводились диспуты по творчеству Лермонтова, Горького, Маяковского, Фадеева, обсуждались «Рожденные бурей» Н. Островского, «Тревожное» И. Шемякина, «Битва в пути» Г. Николаевой. Выпускались стенгазеты «Как ты готовишь себя к свободе» и «Голос родственника».

В эти же годы стали проводить так называемые Дни отрядов, на которые приглашались родственники осужденных. Гостей колонии пропускали за колючую проволоку, знакомили с бытом осужденных, условиями содержания, распорядком дня. На общем собрании осужденных с родственниками обсуждались вопросы перевоспитания отбывающих наказание. Проводились такие дни открытых дверей один раз в квартал.

Для отбывающих наказание в колонии были созданы несколько секций: внутреннего распорядка, культурно-массовой работы, санитарно-бытовая, общеобразовательная, профессионально-технического обучения, техники безопасности, пожарная секция… Члены такой пожарной секции являлись ответственными за противопожарное состояние в отрядах и на производственных участках. По такому же принципу контролировались состояние техники безопасности, санитарный режим, общий порядок в колонии.

В борьбе за дисциплину использовались резервы, заложенные в отрядной системе. По воспоминаниям ветерана уголовно-исполнительной системы И.М. Коровина, коллективная форма борьбы за порядок приносила ощутимый эффект. В середине 1960‑х годов И.М. Коровин занимал должность начальника одного из отрядов. Обобщая наработанный опыт, он делился с коллегами методами воздействия на нарушителей: «Советом коллектива был брошен такой клич: “В поход за дисциплину в отряде”. Вся общественность принялась за дело. Через некоторое время совет коллектива отряда начал вызывать нарушителей режима содержания. Разговор был начистоту: или бросайте все грязное, прошлое, или совет коллектива отряда будет ходатайствовать перед администрацией о строгом наказании или о переводе вас в помещение камерного типа. Это насторожило нарушителей. Некоторые из них попытались увиливать, хитрить: зачем, мол, нас вызвали сюда? даже притворно возмущались: “Нас ведь никто из начальства не видел за игрой или чифированием! ” Тогда я им ответил: “Я вас не видел и ловить не собираюсь, а вот вашу совесть проверю”. Дальше последовал ответ общественности: “Зато мы вас видели и, коли на то пошло — поймали”.

Припертые фактами и не встречая поддержки, нарушители перестали оправдываться, многие из них дали слово прекратить нарушения. Общественность, в особенности члены секции внутреннего порядка, зорко стали следить за их поведением».

Документы тех лет, освещающие комплекс мер воздействия на нарушителей режима, отражают дух своего времени. Воспитательный процесс был основан «на уважении к человеку, личном примере воспитателя и единстве требований к осужденным». Однажды произошел такой случай. Двое осужденных в шестом отряде попали в число злостных нарушителей режима содержания. На собрании совета коллектива отряда состоялся откровенный разговор. С нарушителей взяли слово выполнять требования, установленные в колонии. И уже через несколько дней один из них обратился к начальнику отряда: «Гражданин начальник, а хорошо будет, если я сдам экзамен на столяра?»

В борьбе с нарушителями использовали и стенную печать. Особо пристальное внимание к сомнительным “подвигам” действовало отрезвляюще на героев сатирических заметок. Был случай, когда после публикации в листке-молнии «Крокодил», назвавшей одного из осужденных тунеядцем, последний пришел разбираться в редколлегию: «Что это за нахальство? Обо мне написано как о тунеядце, а ведь я инвалид, да и вообще не умею работать».

Стенгазета провисела несколько дней, вызывая усмешки и насмешки… Все это в конце концов вынудила осужденного выйти на работу.

В бригадах боролись за право называться бригадой высокопроизводительного труда и примерного поведения. Проводились конкурсы лучших по профессии. Отличившимся вручали «Удостоверение передовика производства».

О результатах производственной деятельности говорят цифры. Специализируясь на выпуске радиофутляров «Рекорд 61 М-2» и другой продукции деревообработки, колония из года в год наращивала темпы работы. Производительность труда в 1963 году составила 110,1 %, в 1964 году — 123,7 %, в 1965 году — 122,9 %. В эти же годы было достигнуто снижение себестоимости по затратам на 1 рубль товарной продукции: в 1963 году на 1,9 копеек, в 1964 году — на 18,1 копеек, в 1965 году — на 10,3 копейки.

В течение 1965 года в колонии было внедрено в производство 36 рационализаторских предложений. За звание коллектива высокопроизводительного труда и примерного поведения боролись 8 отрядов и 18 бригад, за звание передовика производства соревновались 255 человек, за право стать лучшим по профессии — 123 человека.

В колонии была создана галерея передовиков. Такое звание в 1965 году заслужили 129 осужденных. Лучшими по профессии стали 57 человек. Звание коллектива высокопроизводительного труда и примерного поведения присвоили одному отряду и восьми бригадам.

Начиная с 1963 года за колонией был закреплен шефский коллектив иркутского радиозавода. За каждым отрядом закреплялся конкретный цех. Воспитательная работа проводилась по совместному плану администрации исправительного учреждения и парткома завода.

Усилия единомышленников уже в первые годы сотрудничества привели к конкретным результатам. В 1964–1965 годах заслужили помилование, условно-досрочное освобождение, направление в колонии-поселения и на стройки народного хозяйства 60 % осужденных.

С 1962 года колонию возглавлял выпускник высшей школы МВД майор внутренней службы Всеволод Иванович Беляев. Руководил он колонией до апреля 1971 года. Именно за этот период в ИТУ-6 на условиях кооперации создали цех по изготовлению футляров для радиол разных модификаций. Силами колонии были построены новый — автосборочный — цех завода радиоприемников и корпуса областной психиатрической больницы. В эти же годы была расчищена территория и начато строительство недалеко от Иркутска новой колонии — ИТУ-19.

В 1962 году в колонии создали производственно-техническое училище № 40 (впоследствии № 1). Много сил вложил в его становление первый директор Вениамин Игнатьевич Невидимов, бессменно руководивший училищем в течение 33 лет. Коллектив учебного заведения восемь раз был участником ВДНХ СССР, награжден 4 золотыми, 18 серебряными и 27 бронзовыми медалями.

С апреля 1971 года колонию возглавил выпускник высшей школы МВД майор внутренней службы Владимир Федорович Варенцов. Под его началом учреждение работало до 1983 года. За это время было многое сделано для решения главной задачи исправительного учреждения — перевоспитания осужденных. Основная роль в этом деле отводилась дальнейшему развитию производительного труда.

Были освоены пять новых модификаций радиофутляра «Рекорд». Выпуск продукции заметно вырос с вводом второй производственной линии. Одновременно было проведено переоснащение части производства под выпуск акустической колонки «Илга—301». Колония вошла в кооперацию с заводом «Радиан» и релейным заводом.

В эти же годы шло расширение производства за счет собственных резервов. Был построен тарный цех с капитальными складскими помещениями. Провели реконструкцию котельной, переоборудовав здание под производственное помещение. Впоследствии здесь организовали участок металлообработки.

Уделялось внимание и улучшению содержания жилищно-бытовых условий осужденных и сотрудников колонии. Темпы и объемы строительства росли из года в год.

В 1972 году были построены столовая и жилой дом для сотрудников колонии, через год вдвое увеличилось здание штаба, в 1975 году при колонии открылся свинокомплекс, рассчитанный на выращивание 150 голов животных. В 1976 году было введено в строй новое здание контрольно — пропускного пункта с единым въездом в жилую и производственную зоны. В 1979 году оборудовали клуб с библиотекой, открыли новую среднюю общеобразовательную школу, в 1980 году построили общежитие отряда № 11, в 1981 году — двухэтажное административное здание с медсанчастью и магазином, столовую в жилой зоне. В 1980–1981 годах все помещения на территории колонии были подключены к центральному отоплению от Ново — Иркутской ТЭЦ. В 1982–1983 годах завершили подключение к городской канализационной сети.

Росли и масштабы производства. С 1971 по 1982 годы объемы выпуска и реализации продукции увеличились с трех миллионов рублей до одиннадцати миллионов.

Приближалась перестройка, которой суждено было всколыхнуть страну. Однако в жизнь общества врывались и проблемы, отражавшие противоречия переходного периода. Наработанные прежде связи стали рваться. Казалось, в колонии отлаженный производственный механизм вот-вот забуксует. Вскоре так и произошло. Сотни осужденных оказались не у дел, остались без работы.

В колонии стали искать внутренние резервы. Изучая насыщенность товарного рынка, взвешивали свои возможности. Прикинули, что могли бы освоить производство мебели, сулившее реальные перспективы выхода на товарный рынок. Сначала открыли один цех, потом второй. За несколько лет освоили выпуск мягкой и корпусной мебели, доведя число наименований изделий до шестидесяти.

Одновременно с этим расширили услуги автосервисного цеха, организовали выпечку хлеба, изготовление макаронных изделий, открыли швейный цех. Рядом с колонией открыли магазин, реализующий мебель.

В истории становления и развития исправительной колонии № 6 нашла отражение целая эпоха в жизни общества. Успехи и достижения одной колонии повторялись во многих других исправительных учреждений Иркутской области.

Не менее интересную, насыщенную событиями историю своего развития имеет другая колония в Иркутске. Исправительное учреждение № 3 было организовано в 1935 году на окраине города — в предместье Рабочем. Осужденные занимались в основном деревообработкой. Сырье привозили с собственной деляны. Первоначально это был небольшой лесоучасток, где все работы велись вручную. Позднее на этой базе создали механизированное производство с собственным автомобильным парком. Только за десять лет — с 1957 по 1967 годы — заготовка леса увеличилась более чем в два раза: с 15500 до 32562 кубометров.

За эти годы выпуск валовой продукции в денежном эквиваленте увеличился с 778 тысяч рублей до 1702 тысяч. В период с 1960 по 1965 годы в колонии было внесено 155 рационализаторских предложений. Только за 9 месяцев 1967 года поступило 214 предложений по улучшению производственного цикла, из них 140 были приняты как рационализаторские.

В 1976 году ИТУ-3 вступило в кооперацию с релейным заводом. Объемы товарной продукции к 1980 году выросли до 8 миллионов рублей, в том числе по выпуску изделий по кооперации с релейным заводом 5,5 миллионов рублей. В это же время вывозка круглого леса составляла 31500 кубометров, в том числе деловой древесины 23600 кубометров. Объем выпускавшихся пиломатериалов достиг 18000 кубометров. Было освоено производство пожарных лестниц, многооборотной тарной продукции, кухонной мебели. В 1980 году прибыль от реализации изделий составила 1,3 миллиона рублей.

В разные годы колонией руководили М.Е. Кошко, В.А. Хитрихеев, В.И. Овдей, В.Д. Лятохов, В.И. Степаненко. Каждый из них оставил свой вклад. При полковнике М.Е. Кошко действовавшая на территории учреждения 7‑летняя школа была преобразована в среднюю вечернюю общеобразовательную школу. Для школы выделили двухэтажный корпус, оборудовали помещения, укомплектовали классы наглядными пособиями. По итогам работы за 1966–1967 учебный год и проведенного смотра профессионально-технического обучения колония заняла 1 место среди учебных заведений пенитенциарной системы Приангарья. При другом начальнике — полковнике В.А. Хитрихееве — при учреждении был создан участок колонии-поселения: осужденных задействовали на производственно-хозяйственном обеспечении колонии, а также на восстановлении Владимирского монастыря в предместье Рабочем областного центра.

С перестройкой в обществе колония смогла остаться в числе немногих иркутских предприятий, сумевших в сложный переходный период сохранить свой производственный потенциал и даже увеличить мощности собственного производства. Хотя первоначально складывалась драматическая ситуация. Как повсеместно, старые производственные связи тогда стали рваться, предрекая финансовый дефицит. А вливания из бюджета составляли такие крохи, что практически денег не хватало ни на что. Возникли закономерные, классические вопросы: что делать? как жить? Вот тут-то и сыграл свою роль случай.

История освоения новых производственных рубежей в исправительной колонии № 3 такова. С середины 90‑х годов известная иркутская обувная фирма «Ангара» стала переживать трудные времена. Часть оборудования с «Ангары» было передано в аренду колонии. Под три участка будущего цеха с полным, законченным циклом производства за колючей проволокой отвели здание, где раньше занимались деревообработкой. Потребовалось полгода, чтобы окончательно отладить новое производство. Для этого, конечно, нужны были в первую очередь грамотные специалисты. И такую, казалось, непосильную задачу взяла на себя Галина Васильевна Звонкова — сама бывшая работница фабрики. Уволившись с «Ангары», она ушла работать в колонию. Трудно поверить, но факт остается фактом: буквально каждому из десятков осужденных, вдруг ставших ее подопечными, она дотошно объясняла, что ему предстоит делать на рабочем месте, как управляться с оборудованием. Кого-то усадили за швейные машинки, другие осваивали работу на станках. Запустили раскройный участок, потом — пошивочный.

За несколько лет в колонии освоили выпуск 23 видов добротной кожаной обуви. И вскоре швейных цех из «тройки» стал обеспечивать такой обувью осужденных во всех колониях Иркутской области. Запустили производство сезонных ботинок, сапог, женской и детской обуви. Изделия заметили на товарном рынке Приангарья, посыпались заказы. Продукция из колонии стала с успехом конкурировать с фирменной обувью, завозимой в Иркутскую область из других регионов.

Швейный цех — это только часть производственных мощностей колонии. Кроме обуви, в «тройке» выпускают мебель. Отработан замкнутый цикл производства: начиная от вывозки леса с собственной деляны и кончая выпуском готовой продукции. В конце 1999 года запустили на поток комплекты корпусной мебели. В постоянном спросе — письменные столы, стулья, табуреты. Идя навстречу потребителям, в колонии выполняют и индивидуальные заказы на мебель нестандартных размеров.

Большой вклад в становление и развитие производственной базы исправительного учреждения внес Владимир Семенович Копылов. Кому, как не ему — заместителю начальника колонии по производству — лучше других специалистов знать, что у колонии есть и силы, и желание наращивать темпы производства. Но вся экономическая программа в учреждении в конце 90-х годов вдруг стала упираться в проблему сырья. Тот же швейный цех работал в 1999 году на 30 % от своих мощностей. Подводили смежники с воли. Общая экономическая нестабильность в стране проникала и за колючую проволоку.

— А ведь зону, помимо всего прочего, нужно не только развивать в производственном плане, но и содержать в надлежащем порядке то, что уже есть, — заметил однажды в беседе с автором этих строк Владимир Семенович. — Опять-таки из бюджета поступают мизерные суммы. Вот и приходится большую часть денег, выручаемых от реализации готовой продукции, пускать на первоочередные нужды — питание осужденных, благоустройство территории.

Получалось, что в современной зоне без собственного производства не выжить. Другой вопрос — что выпускать, чтобы впоследствии иметь реальные шансы получить доходы. В таких условиях жесткой конкуренции среди производителей в иркутской исправительной колонии № 3 стали использовать даже… отходы производства. В швейном цехе из обрезков кожи начали выпускать вполне эстетичные и прочные хозяйственные сумки, мужские ремни, домашнюю обувь. Другие отходы производства — остающийся от распиловки двевесины горбыль — нашли применение в тарном цехе.

Опилки тоже не пропадают: их забирают в котельную на территории колонии. Всю зиму колония сама себя отапливает.

Проявлять инициативу, искать резервы заставила сама жизнь. Приоритеты диктовал рынок. На рубеже XXI века в исправительных учреждениях Иркутской области занимались самыми разными видами производственной деятельности: от деревообработки до металлообработки. Только в одном 1999 году силами колоний было выпущено мебели на девять миллионов рублей, швейных изделий — на шесть миллионов, заготовлено и вывезено 164,5 тысячи кубометров леса. Для государственных нужд изготовили продукции на сумму более чем 25 миллионов рублей. Кроме того, выпустили различных товаров народного потребления на 14,8 миллиона рублей.

Для изучения потребительского спроса в Главном управлении исполнения наказаний по Иркутской области создали новую службу — маркетинга. Ее силами в 1999 году были организованы и проведены несколько ярмарок, показавших образцы продукции, выпускаемой в колониях. В том же году при целом ряде исправительных учреждений Приангарья открылись собственные торговые точки. В колониях было освоено и внедрено 82 вида новых изделий. Решая свои производственные задачи, в подразделениях уголовно — исполнительной системы автоматически решали и проблему сокращения безработицы за колючей проволокой. В 1999 году удалось дополнительно трудоустроить 1912 человек.

Проявляя творческий подход к делу, хозяйскую сметку, инициативу, на местах порой снимали с повестки дня ряд проблем, которые преподносило время. В конце 90‑х годов такой опыт накопили в исправительной колонии № 32. Здесь смогли почти полностью решить стоявшую особо остро проблему обеспечения спецконтингента питанием, взяв в аренду большие земельные наделы. В 1999 году колония сумела заготовить своими силами 301 тонну овощей и 233 тонны картофеля. Не ограничившись таким урожаем, здесь же организовали сбор папоротника, грибов, ягод. Собрали за сезон семь тонн черемши. Но и этим тоже не ограничились. Создали свое подсобное хозяйство: завели более 500 голов свиней, свыше сотни голов крупного рогатого скота.

История развития исправительного учреждения № 32 богата событиями. Колония была организована в 1972 году на территории Зиминского района Иркутской области. Первоначально планировалось обеспечивать рабочими руками контрагентские объекты треста «Зимахимстрой» (впоследствии преобразованного в Восточно-Сибирское управление строительства — для возведения объектов химического завода). С такой задачей коллектив учреждения успешно справился. Были построены первая очередь зиминского химического завода «ХЛОР-1» и ряд других объектов: Новозиминская ТЭЦ, ремонтно-механические мастерские, база строительной индустрии, база ОРСа, саянские молокозавод и хлебозавод, автотранспортное предприятие, птицефабрика, городское управление связи, ремонтно-механический завод, дорожно-строительный участок, больница и два жилых дома в Саянске. Помимо того, осужденные ИК-32 принимали участие в строительстве второй очереди «ХЛОР-2», а также саянского свинокомплекса, работали на базе строительной индустрии, ремонтно-механических мастерских, зиминском кирпичном заводе по обеспечению нужд стройки необходимыми стройматериалами и строительной техникой.

Первое время колонией руководил майор В.Н. Сапелкин, затем его сменил полковник И.А. Сергеев, а после его ухода на пенсию в 1986 году начальником колонии был назначен полковник В.Ф. Лелюх, который проработал в должности до 1992 года.

За годы перестройки в колонии появились два новых двухэтажных блока, где разместились парикмахерская, прачечная, дежурная часть с комнатой для приема пищи и комнатой отдыха, помещение для работы самодеятельных организаций осужденных. Реконструировали медико — санитарную часть, среднюю школу, комнаты длительных свиданий осужденных с родственниками и членами их семей, ввели в эксплуатацию три сауны в жилой зоне. В 1986 году сдали в эксплуатацию новый штаб жилой зоны, в 1987 году — штаб, караульное помещение и грузовой шлюз за зоной. Ввели в эксплуатацию баню-сауну с комнатой отдыха, завершили строительство плавательного бассейна с акваторией в 60 квадратных метров. В 1998 году введена в эксплуатацию столовая на 40 мест для личного состава учреждения и войскового подразделения.

В условиях, когда от услуг спецконтингента стали отказываться контрагентские предприятия, при возникших трудностях с поступлением бюджетных средств, возникла необходимость в организации новых рабочих мест. Потребовалось развивать собственное производство. И выход был найден — в 1991 году, буквально в кратчайшие сроки было переоборудовано одно из помещений жилой зоны под швейную фабрику. Стали выпускать спецодежду, матрацы, подушки.

В 1991 году в помещении бывшей средней школы при колонии был оформлен класс для проведения занятий на религиозные темы — воскресная православная школа и молитвенная комната. А вскоре на территории учреждения прошло освящение фундамента будущего храма.

В 1992 году на должность начальника колонии был назначен полковник Н.Н. Ситоносицкий. В этом учреждении он прошел путь от начальника отряда до начальника колонии, от младшего лейтенанта до полковника внутренней службы. Приняв руководство колонией, он столкнулся со множеством проблем в жизнедеятельности колонии: существовал полный отказ от услуг спецконтингента для работ на контрагентских объектах, крайне нерегулярно шло бюджетное финансирования на заработную плату сотрудникам, срывались централизованные поставки сырья на швейную фабрику, существовали отказы от поставки хлебобулочных изделий из-за долгов местными хлебозаводами, кончались запасы другого продовольствия.

Первой «ласточкой» в решении всех этих проблем стал приказ начальника УВД Иркутской области о создании при учреждении УК 272/32 участка колонии-поселения с лимитом наполнения в 100 человек, предназначенного для работы на подсобном хозяйстве и по обеспечению жизнедеятельности колонии.

В сентябре 1995 года учреждение было перепрофилировано со строгого на общий вид режима. Перепрофилирование прошло в недельный срок и без каких-либо происшествий, а в декабре 1995 года было организовано Саянское ОИК, в состав которого вошли колония общего режима (ИК-32) и колония-поселение (ИК-50).

При перепрофилировании в течение месяца восстановили технологический процесс по изготовлению швейных изделий.

Во 2 квартале 1996 года разработали технологическую документацию и освоили выпуск новых изделий для нужд МВД.

В течение 1996 года за счет фонда развития производства был построен и введен в эксплуатацию в феврале 1997 года двухрамный лесопильный цех.

С марта 1995 года в учреждении действует мини — пекарня. Введен в действие цех по изготовлению макаронных изделий. В том же году было закончено строительство линии по изготовлению алюминиевой посуды для нужд МВД совместно с Иркутским заводом металлоизделий.

Большое внимание уделяется развитию подсобного хозяйства учреждения. Сельскохозяйственный участок представляет собой самостоятельное предприятие. К концу 1999 года в подсобном хозяйстве насчитывалось 108 голов крупнорогатого скота, 518 свиней, 136 овец и баранов, 27 кроликов и 20 кур. Чтобы прокормить такое количество скота, учреждение арендует пастбищные угодья, посевные площади.

Но и это еще не все — с ранней весны до глубокой осени ведется лицензионный лов рыбы на Братском водохранилище бригадой осужденных-поселенцев. Потом рыбу солят, коптят. Летом бригадой осужденных-поселенцев ведется заготовка черемши, ягод, папоротника.

С 1 апреля 1995 года подразделение, одним из первых в уголовно-исполнительной системе Иркутской области, перешло на охрану жилой зоны силами контрактных служащих. С сентября 1995 года командиром отдельной роты охраны был назначен подполковник М.А. Алешин, который за непродолжительный промежуток времени вывел это подразделение в одно из лучших в области. Были проведены ремонт и реконструкция штаба роты охраны, оборудован класс боевой и специальной подготовки, комната психологической разгрузки, построен новый питомник для служебных собак, кинодром, проведен капитальный ремонт и оформление караульного помещения и мест несения службы, построено новое помещение для хранения оружия. При перепрофилировании учреждения со строгого на общий вид режима в недельный срок был произведен вывоз спецконтингента в количестве 1040 человек и прием новых в количестве 1600 человек.

Есть в Ангарске особое пенитенциарное учреждение — колония для несовершеннолетних правонарушителей. По данным В.А. Шергиной, колония была создана в июле 1966 года на территории колонии для взрослых, расформированной тем же летом. Рассчитывалась на прием контингента до 375 человек. Необходимость открытия колонии мотивировалась и закреплялась письмом министра охраны общественного порядка от 20 июня 1966 года. Лимитная наполняемость вначале была на 375 мест. Базой для размещения Ангарской трудовой колонии несовершеннолетних (ТКН) явилась исправительно-трудовая колония № 1. 29 июля 1966 года состоялось техническое совещание работников УООП (Управления охраны общественного порядка) под руководством начальника Управления местами заключения (УМЗ). 20 июля 1966 года был издан приказ начальника УООП Иркутского облисполкома комиссара милиции 3‑го ранга Дербенева, где указывалось: «Назначить майора внутренней службы Чернышова Н.И., зам. начальника ИТК-1 по политико-воспитательной работе временно исполняющим обязанности начальника Ангарской ТКН. Софийчук Л.Г. — главным бухгалтером Ангарской ТКН. Младшего лейтенанта внутренней службы Толстикова Г.И. — дежурным помощником начальника колонии».

За несколько лет прежняя взрослая зона изменилась почти до неузнаваемости. На территории жилой части колонии появились новый клуб, здание средней школы, медсанчасть, в рабочей зоне открылось профессиональное училище. Колония благоустраивалась, но… С конца 70‑х годов в колонии началась «эпоха Самойлова» — именно так сотрудники называли период, когда учреждением руководил Владимир Иннокентьевич Самойлов. Вот как об этом периоде писал И.И. Широбоков в своей документальной повести «Исцеление». Многие сочувствовали Владимиру Иннокентьевичу, когда он согласился принять колонию: считали, что еще один доброволец «сунулся в омут». Никакими мерами не могли здесь навести порядок. Внешне режим соблюдался, но внутри него бродили неистребимые дрожжи другой жизни, известной только самим подросткам. Под присмотром воспитанники послушно строились, укладывались спать, а поутру администрация обнаруживала разбитые стекла, покореженную мебель, живописные синяки на лицах ребят, не угодивших «лидерам». Нарушителей наказывали, сажали в дисциплинарный изолятор, но они там чувствовали себя «героями», и эти меры только поднимали их авторитет среди бузотеров. Что делать? Каждому воспитаннику контролера не приставишь. Вот так и жила колония — обветшалые строения с выбитыми стеклами, земля, вытоптанная, как асфальт, без единой травинки или кустика…

Самойлов не изобрел ничего нового, он всего лишь воспользовался приказами и нестареющими, но основательно забытыми методами Макаренко. «Сильная личность» должна быть не врагом, а союзником воспитателей. Выявили всех заводил, присмотрелись к ним, постарались понять, весь педагогический коллектив сосредоточил силы на этих неформальных лидерах, и к большинству «ключики» отыскались. Многие вожаки стали активом, опорой администрации…

Новые активисты педагогических вузов не кончали и на первых порах добивались послушания предельно простыми и доходчивыми «методами». Много пришлось потрудиться коллективу сотрудников, чтобы переломить психологию уличных традиций. Немало бессонных ночей затрачено было воспитателями, чтобы вытравить у ребят дух жестокости. Только тогда руководство и педагогический совет пошли на значительное расширение актива. Были созданы многочисленные комиссии, им дали права, и немалые. Постепенно в активе этих комиссий стала числиться едва ли не половина воспитанников. Самойлов и другие работники колонии, дневавшие и ночевавшие здесь, заражали и будоражили ребят своей неуемной энергией, горячо поддерживали самые фантастические проекты.

— Эх, искупаться бы! — мечтали вслух ребята, умаявшись после трудового дня и особенно — строевой подготовки.

— А кто мешает? — живо откликался начальник. — Кумекайте чертежик бассейна, завтра обсудим.

— А мне сон приснился, — делился в другой раз воспитанник, — будто иду я по нашей зоне, а вокруг деревья шумят и трава по пояс, а в траве будто бы жирафы и слоны бродят… Только я забыл, как трава пахнет…

— Ничего, пейзажик, — одобрял Самойлов, и глаза его загорались. — А ты вот сказку сделай былью. Что, трудно? А еще председатель отряда! Пожалуй, я эту идейку из твоего сна первому отряду подкину…

Помериться силами, посоревноваться — это заложено в мальчишках самой природой. Отряды начали азартно состязаться друг с другом в учебе, на производстве, в творчестве. Постепенно в это соревнование за создание условий быта, спорта, благоустройства втягивались все новые и новые отделения и отряды, даже самые упорные и нерадивые увлеклись общей идеей. Приходилось даже сдерживать особенно увлекающихся.

Возвращаясь с работы, каждый воспитанник нес в жилую зону кусок дерна, потом заботливо поливал его — сложенные и выхоженные, эти кусочки стали нынешними газонами и живописными лужайками. Зазеленели деревца. Руками умельцев торец здания школы стал объемной, в натуральную величину, копией шишкинского леса, где по настоящим лесинам лазят почти настоящие медвежата; среди высокой травы, как в прериях, разбрелись искусно сработанные жирафы, носороги, слоны…

Все это создавалось во внеурочное и внерабочее время, по собственным проектам бывших хулиганов и преступников и их собственными руками, а темпы задавались стахановские… На такие дела может поднять ребят только энтузиаст…

По условиям соревнования за оформление жилой зоны 2‑й отряд получил первый приз — цветной телевизор, но победителями оказались все: подростки и сами воспитатели убедились, что культура и красота могут прописаться даже здесь, в стенах колонии, что своими руками они способны творить чудеса, нести добро. Есть сейчас у воспитанников и прекрасно оформленный актовый зал, и хоккейный корт — все это создавали сами колонисты по собственным проектам, без какой-либо помощи, профессиональных строителей и оформителей.

Когда В.И. Самойлов уходил начальником в другую колонию, он передал эстафету своему замполиту Александру Викторовичу Чуксаеву. А добрые макаренковские традиции, которые он возродил на новом этапе, пришлись впору и Александру Викторовичу. В колонии отлажено было производство резисторов по кооперации с заводом «Радиан», стабильно работали школа и ПТУ. Ангарская воспитательная колония была учреждением, чей педагогический опыт был новаторским, изучался. Колонию часто посещали гости — из различных регионов страны. Приезжали ученые и из вузов города Иркутска, проводились семинары по психолого-педагогическим вопросам работы с несовершеннолетними правонарушителями.

В начале 80‑х годов родилась еще одна традиция: педагоги колонии с группами ребят выезжали в городские школы, ПТУ, на профилактические встречи с трудными подростками, а впоследствии уже в самой колонии стали принимать трудных на экскурсии. И вот уже штатные сотрудники колонии становились профессиональными гидами… Об эффективности такой работы говорило число визитов, которое из года в год росло: количество «экскурсантов» иногда доходило до 500. Приезжали из Иркутска, Ангарска, Шелехова, Усолья-Сибирского, Слюдянки, Черемхово. Именно в те годы складывались и формировались прочные связи с общественностью.

В 1985 году на должность начальника колонии был назначен В.С. Шумаков. Труднейший период в жизни учреждения выпал Валерию Семеновичу. Реформа экономики — отказ от государственных заказов, надежных и стабильных в кооперации с заводом «Радиан», и отторжение идеологических установок в работе с подчиненными, да и с и воспитуемыми несовершеннолетними осужденными, и при этом отсутствии каких-либо четких перспектив-ориентиров — тут было от чего заболеть голове руководителя. За первой проблемой — отказом использовать труд воспитанников по производству резисторов «СП-04», пошли другие — возникли серьезные перепады в потребностях ящичной тары, которую ранее стабильно брала у колонии Ангарская птицефабрика. Нужно было искать других потребителей рабочих рук осужденных и другие способы производственной деятельности. В колонии стали создавать собственное производство: поставили пилораму, организовали выпуск строительных материалов, шлакоблоков, дачных домиков. Завели подсобное хозяйство — построили животноводческий комплекс для свиней и коров, наработали опыт разведения кроликов и домашней птицы.

По-прежнему, вместе с заботами о хозяйственных и бытовых вопросах, в повестке дня оставалась актуальная задача совершенствования воспитательной работы. В 1990‑е годы была продолжена значимая для жизнеобеспечения колонии связь с общественными организациями и учреждениями Ангарска и области. В эти годы созданы Попечительский совет, родительские комитеты.

В последнее десятилетие ХХ века пенитенциарная система страны переживала по-настоящему эволюционные новации. С первого января 1997 года вступил в действие новый Уголовный кодекс Российской Федерации. Вступление в действие нового закона потребовало серьезной корректировки многих положений законодательных актов в сфере правоохранительной деятельности и в первую очередь уголовно-исполнительной. Естественным шагом в этом направлении стало принятие в декабре 1997 года Государственной Думой Федерального закона «О введении в действие Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации» (УИК), утвержденного президентом России 8 января 1998 года. Закон вступил в силу с 1 июля того же года. Принятию УИК предшествовала активная правотворческая работа по приведению норм ранее действовавшего Исправительно-трудового кодекса РСФСР в соответствие с международными стандартами в сфере обращения с заключенными.

В соответствии с законом Российской Федерации от 12 июня 1992 года «О внесении изменений и дополнений в Исправительно-трудовой кодекс РСФСР, Уголовный кодекс РСФСР, Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР» осужденным была гарантирована свобода совести и вероисповедания; введены нормы, обеспечивающие право осужденным на личную безопасность; предоставлена возможность осужденным пользоваться платными лечебно-профилактическими услугами, вести телефонные переговоры; введены ежегодные отпуска, в том числе и с правом выезда за пределы исправительного учреждения; исключены из перечня дисциплинарных наказаний такие меры как лишение очередного свидания и лишение права на получение очередной посылки или передачи; сняты ограничения на отправку осужденными писем и телеграмм.

Закон от 18 февраля 1993 года «О внесении изменений в Уголовный кодекс РСФСР, Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР, Исправительно-трудовой кодекс РСФСР и Закон РФ «О милиции» отменил такие виды уголовных наказаний как ссылка, высылка, условное осуждение (условное освобождение) с обязательным привлечением к труду.

На основании Закона Российской Федерации от 6 июля 1993 года «О внесении изменений в Уголовный кодекс РСФСР и Исправительно-трудовой кодекс РСФСР» из системы учреждений, исполняющих наказания, исключены исправительно-трудовые колонии усиленного режима.

Закон Российской Федерации от 21 июля 1993 года «Об учреждениях и органах, исполняющих наказания в виде лишения свободы» восполнил пробелы в определении правового положения учреждений, исполняющих уголовные наказания в виде лишения свободы, и закрепил понятие Уголовно-исполнительный системы. Создав правовую базу для реформирования, пенитенциарную систему в 1998 году вывели из состава МВД и переподчинили Министерству юстиции.

Последующие приказы по новому ведомству закрепили материальное положение осужденных. Были разработаны нормы вещевого довольствия, снабжения постельными принадлежностями, нормы питания, а также отпуска мыла и моющих средств для спецконтингента.

В соответствии с приказом Минюста № 113 от 4 апреля 2000 года каждому осужденному полагалось 1 байковое одеяло на 3 года, 1 полушерстяное одеяло на 4 года, 1 матрац на 4 года, 1 подушка на 4 года, 3 простыни на 2 года, 2 наволочки на 2 года, 2 полотенца на год. Из одежды осужденным мужских колоний — 1 зимняя шапка на 2 года, летняя шапка на 2 года, куртка на 1 год 6 месяцев, 2 комплекта хлопчатобумажных костюмов на 2 года, 2 рубашки на 2 года, 2 пары портянок на год, одни брюки на два года, одна пара сапог на год, осужденным женских колоний — 1 полушерстяной платок на 2 года, 2 косынки на 2 года, 1 утепленное полупальто на 3 года, 1 хлопчатобумажная куртка на 2 года, 1 хлопчатобумажный костюм на 2 года, одно платье на год, 2 блузки на 2 года, один халат на год, 2 пары носков на год, одна пара зимних портянок. Помимо этого, были утверждены нормы выдачи нижнего белья и обуви.

В соответствии с приказом Минюста № 136 от 4 мая 2001 года каждому осужденному к лишению свободы полагалось в сутки (в граммах):

хлеб из смеси муки ржаной обдирной и пшеничной 1‑го сорта — 500

хлеб пшеничный из муки 2‑го сорта — 150

мука пшеничная 2‑го сорта — 5

крупа разная — 120

макаронные изделия — 20

мясо — 80

рыба — 100

жиры животные топленые пищевые и кулинарные, маргарин — 30

масло растительное — 20

сахар — 30

чай натуральный — 1

соль — 20

картофель — 550

овощи — 250

лавровый лист — 0,1

томатная паста — 3

Для предупреждения витаминной недостаточности в рацион питания осужденных, подозреваемых и обвиняемых вводился поливитаминный препарат «Гексавит» по одному драже на одного человека в сутки. Предписывалось выдавать витамины в период с 15 апреля по 15 июня. Впоследствии стоимость поливитаминного препарата удерживалась с осужденных на общих основаниях.

Тем же приказом № 136 от 4 мая 2001 г. определялись нормы моющих средств. В месяц на одного содержащегося в исправительном учреждении полагалось: для мужчин — 200 гр. хозяйственного мыла, для женщин — 200 гр. хозяйственного мыла и 100 гр. туалетного мыла. Осужденным, не имевшим заработка в течение месяца и более, а также осужденным, размещенным в карантинных отделениях исправительных учреждений, дополнительно к данной норме предписывалось выдавать 100 гр. хозяйственного мыла на месяц, 30 гр. зубной пасты (порошка) на месяц, зубную щетку на 6 месяцев.

На 1 октября 2001 года в учреждениях уголовно-исполнительной системы содержалось 977,7 тысяч человек, в том числе в 739 исправительных колониях содержалось 738,5 тысяч осужденных, что составляло 94,7 % от лимита наполнения. В пенитенциарной системе действовали 184 следственных изолятора и 13 тюрем, а также 166 помещений, функционировавших в режиме следственных изоляторов и тюрем (ПФРСИ). В изоляторах и ПФРСИ содержались 220,3 тысячи человек, что более чем в 1,5 раза превышало лимит наполнения указанных учреждений. В России действовали 64 воспитательные колонии для несовершеннолетних, включая 3 колонии для осужденных девочек. На первое октября 2001 года в воспитательных колониях содержались 18,2 тысяч человек, или 73,4 % от лимита наполнения. В 37 исправительных колониях и учреждениях содержались 45,9 тысяч осужденных женщин. При женских колониях имелось 10 домов ребенка, в которых проживали 467 детей в возрасте до трех лет.

В пенитенциарных учреждениях Иркутской области в 2000‑е годы содержалось до 25 тысяч человек, в том числе в исправительных колониях — до 18,5 тысяч, колониях-поселениях — 1,6 тысяч, следственных изоляторах — 5,9 тысяч, воспитательной колонии — до 400 осужденных.

На 1 марта 2003 года среднесуточная стоимость питания на одного осужденного составляла 15 рублей 20 копеек при норме 19 рублей 83 копейки. Обеспеченность спецконтингента вещевым имуществом в 2002 году составляла: куртками ватными — 90 процентов, шапками-ушанками — 80, костюмами хлопчатобумажными — 90, обувью — 86, матрацами — 93, простынями — 95, наволочками — 100, подушками — 82, одеялами — 71, обувью — 80. В 2002 году на вещевое имущество из федерального бюджета было выделено 6007,6 тысяч рублей, при потребности 39715,2 тысяч рублей, что составило 15,1 %.

В связи с неполной обеспеченностью спецконтингента вещевым имуществом, в колониях стали разрешать осужденным получать из дома посылки с гражданской одеждой. Обязательным было одно условие — одежда должна была быть черного цвета.

По-своему решили проблему нехватки спецодежды в Ангарской воспитательной колонии: здесь осужденных переодели в… военную форму. Она поступила в ГУИН Иркутской области со складов Министерства обороны. Устаревший вид обмундирования решено было безвозмездно передать учреждениям уголовно-исполнительной системы. Однако прежде чем армейские неликвиды попали в воспитательную колонию, этой одежде придали «гражданский» вид. Все комплекты старой униформы отправили сначала в женскую колонию № 11, на «промку» этого учреждения — швейную фабрику, где слегка изменили фасон «оливковых» курток — пришили к ним накладные карманы и погоны из синей ткани. Впоследствии, вместе с новыми куртками, осужденные подростки получили и рубашки цвета хаки.

К началу 2000‑х годов в пенитенциарных учреждениях столкнулись еще с одной проблемой. На IХ Всероссийском съезде гигиенистов и санитарных врачей, прошедшем в Москве в октябре 2001 года, санитарно-эпидемиологическая обстановка в целом по стране была определена как сложная. Соответственно эпидемиологическая ситуация в УИС была еще напряженней. В течение ряда лет уголовно-исполнительная система обеспечивалась бюджетными средствами в размерах, не превышавших 60 процентов минимальных потребностей учреждений. Это влияло в том числе на санитарно-эпидемиологическое благополучие в учреждениях УИС, являясь одной из основных причин неудовлетворительного санитарно-технического состояния инженерных сетей и сооружений, изношенности и отсутствия достаточного количества дезинфекционных камер, необходимого оборудования банно-прачечных комплексов, пищеблоков и других объектов жизнеобеспечения учреждений. Ставшее на рубежах веков хроническим недофинансирование отражалось и на качестве медицинского обеспечения лиц, находившихся под стражей и осужденных.

Высокий уровень инфекционной заболеваемости среди поступавших в следственные изоляторы и далее в исправительные учреждения граждан только усугублял проблему. В пенитенциарных учреждениях происходила концентрация лиц, страдавших различными инфекционными заболеваниями, прежде всего, социально-значимыми, и часто в запущенной, тяжелой форме.

Высокой интенсивности эпидемиологического процесса в учреждениях УИС способствовали условия содержания подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений. В целом по стране в следственных изоляторах для соблюдения нормы жилой площади (4 квадратных метра на человека) в 2001 году не хватало около 100 тысяч мест.

В учреждениях уголовно-исполнительной системы России в 2001 году содержалось более 89 тысяч больных активным туберкулезом, по всем группам диспансерного учета 144 592 человека. Уровень заболеваемости туберкулезом среди контингентов, содержавшихся в учреждениях УИС, более чем в 35 раз был выше, чем в целом по России. Показатель смертности от данного заболевания в УИС в 12 раз превышал средний регистрировавшийся по стране. Около 16 тысяч человек составляли больные с резистентными формами заболевания, не поддававшимися лечению обычным комплексом противотуберкулезных препаратов.

Санитарно-эпидемиологическая обстановка по вирусным гепатитам в УИС, как и в целом по России, начиная с 1992 года, характеризовалась к началу ХХI века резким ухудшением. Показатели заболеваемости вирусным гепатитом «В» в УИС за 1995 год выросли вдвое по сравнению с 1990 годом (с 71,2 на 100 тыс. до 156,9) и в последующие 4 года сохранялись на таком же высоком уровне. В 2000 году заболеваемость гепатитом «В» снизилась на 36 процентов, однако проблема его профилактики в учреждениях УИС оставалась по-прежнему актуальной. Показатели заболеваемости вирусным гепатитом «В» в 2000‑х годах в УИС были выше в 3–4 раза, чем в целом по России.

Прогрессирующий рост наркомании в обществе привел к естественному увеличению количества наркоманов, поступавших в учреждения УИС. В 2001 году в пенитенциарных учреждениях наркоманы составляли более 95 процентов от числа всех ВИЧ-инфицированных. Число случаев ВИЧ-инфекции и темпы ее распространения в учреждениях УИС прогрессивно возрастали и зависели от развития эпидемии среди гражданского населения России. В 2001 году ВИЧ-инфицированные подозреваемые, обвиняемые и осужденные содержались в СИЗО, исправительных и воспитательных колониях на территории практически всех субъектов Российской Федерации общим числом более 29 тысяч человек.

Эпидемиологическая ситуация по ВИЧ-инфекции в пенитенциарных учреждениях Иркутской области в течение ряда лет оставалась напряженной. Из года в год увеличивалось количество ВИЧ-инфицированных.

1996 г. — 1 чел.

1997 г. — 1 чел.

1998 г. — 2 чел.

1999 г. — 633 чел.

2000 г. — 1397 чел.

2001 г. — 2042 чел.

В 2002 году в пенитенциарных учреждениях области, при поступлении в них спецконтингента, выявили еще 646 Вич-инфицированных (83,7 % мужчин, 16,3 % женщин). Наибольшее число случаев ВИЧ-инфекции пришлось на возрастную группу от 19 до 30 лет — 71,6 %. На конец 2002 года в учреждениях УИС Иркутской области состояло на учете 178 ВИЧ-инфицированных — больных туберкулезом. Всего же на 25 декабря 2002 года в учреждениях УИС Иркутской области состояло на учете 2300 ВИЧ-инфицированных.

В марте 2003 года в Центре госсанэпиднадзора при ГУИН Иркутской области с тревогой констатировали отсутствие финансирования на приобретение диагностических тест-систем для обследования спецконтингента. Из-за отсутствия финансовых средств и собственной лабораторной базы в пенитенциарных учреждениях области обследование больных ВИЧ-инфекцией проводилось не в полном объеме.

Одной из проблем, стоявших перед уголовно-исполнительной системой, являлось содержание ВИЧ-инфицированных. Федеральным законом от 9 марта 2001 года № 25‑ФЗ «О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс Российской Федерации, Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР, Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации и другие законодательные акты Российской Федерации» из статьи 101 ч. 2 УИК была исключена норма, предусматривавшая содержание ВИЧ-инфицированных осужденных в специализированных лечебных исправительных учреждениях. С учетом законодательного новшества, в ряде регионов страны — Иркутской, Калининградской, Нижегородской, Московской областях и Краснодарском крае — отказались от ранее рекомендовавшихся требований санитарно-эпидемиологических правил и гигиенических нормативов — размещать таких больных в отдельных камерах и отрядах (изолированных участках). В итоге в целом ряде исправительных учреждений появились так называемые смешанные отряды, где ВИЧ-инфицированные и здоровые осужденные стали содержаться в одних помещениях. Такой опыт показал, что совместное использование коммунально-бытовых объектов, а также проведение совместных хозяйственных работ не может угрожать здоровым людям — проживание в одних помещениях с больными само по себе не вело к заражению вирусом иммунодефицита человека.

Фтизиатрическая помощь в УИС Иркутской области осуществлялась в 2000‑е годы в следующих лечебных подразделениях:

— противотуберкулезной больнице — исправительной колонии № 27 с лимитом наполнения 1050 мест, имеющей в своём составе стационар на 500 коек (туберкулезное легочно-хирургическое отделение — на 60 коек, туберкулезное легочное отделение для больных, находящихся на камерном содержании — на 100 коек, туберкулезное легочное отделение для больных с обострением и рецидивом — на 80 коек, туберкулезное легочное отделение для впервые выявленных больных — на 120 коек, туберкулезное легочное дифференциально-диагностическое отделение — на 60 коек), амбулаторное отделение на 550 коек, приемное отделение, ренгенкабинет, физиокабинет, стомкабинет, лабораторию, кабинет функциональной диагностики, прозекторскую, аптеку, оргметодкабинет, эндоскопический кабинет;

— фтизиатрическом отделении на 150 коек в составе соматической больницы № 1 при исправительной колонии № 6;

— противотуберкулезной больнице на 140 коек при исправительной колонии № 7;

— противотуберкулезной больнице на 70 коек при исправительной колонии № 32;

— фтизиатрическом отделении на 80 коек при больнице исправительной колонии № 11;

— противотуберкулезном отделении на 130 коек в составе соматической больницы СИЗО № 1.

Общее количество больных туберкулезом на 1 января 2003 года составляло: в исправительных колониях 2964 человек, в следственных изоляторах — 307.

Выявление больных туберкулезом в колониях осуществлялось при проведении плановых флюорографических осмотров. Выявленные больные госпитализировались в изоляторы при медсанчастях, впоследствии в течение двух дней этапировались в противотуберкулезные больницы.

История исправительной колонии № 27 — противотуберкулезной больницы, заслуживает особого внимания. В письме на имя автора этих строк Г.М. Судоргина из города Вихоревки Братского района сообщила о некоторых подробностях создания специализированного лечебного учреждения.

«Александр Викторович, здравствуйте!

Высылаю Вам свой долг. Не знаю как получилось, но старалась. Корректировать не стала. Пришло вдохновение и вот — результат.

ИК-27 — межобластная противотуберкулезная больница для осужденных. Лимит наполнения — 948, план — 1900, факт — 1464 (на 1 апреля 2003 года).

На месте нашей колонии в 1952 году были построены 8 бараков для содержания 250 осужденных, в основном осужденных по ст. 58 УК РСФСР. 18 августа 1952 года впервые были выставлены часовые на вышках, с того времени стали поступать осужденные. Колония имела кодовый литер 052. В Вихоревке в ту пору находилось 10 лагпунктов Озерлага, управление — в Тайшете.

Первый начальников лагпункта 052 четвертого лаготделения Озерного ИТЛ МВД работал майор Этлин Евсей Борисович — 1906 года рождения (приказ начальника Озерлага № 268 от 19.08.52 г.).

Второй начальник — майор Кулинич Виктор Михайлович — 1913 года рождения, руководил с 15.04.53 г. по 01.09.53 г. (приказ начальника Озерлага МВД № 116).

Третий — подполковник Гербик Олег Иванович — 1921 года рождения, руководил с 01.08.53 г. по 01.09.54 г. (приказ № 292 от 27.08.53 г.).

Далее руководили: старший лейтенант мед. службы Петров Николай Николаевич 1920 года рождения — с 15.01.55 г. по 18.12.60 г.; полковник Соколов Николай Иванович 1928 года рождения — с 15.03.60 г. по 22.08.61 г.; майор Чужаков Николай Петрович 1923 года рождения — с 01.07.61 г. по 13.09.62 г. Далее работали Лустов Анатолий Васильевич, Левин Григорий Сергеевич, Бочков Федор Егорович, Тяжевкин Михаил Сергеевич (данных в архиве на хранении нет).

Нынешнее название учреждение 272/27 межобластная противотуберкулезная больница с дислокацией в г. Вихоревке получила в 1979 году как отдельное исправительное учреждение для лечения больных туберкулезом осужденных.

До этого больница располагалась в п. Шестаково Нижнеилимского района Иркутской области в 350 км севернее от Вихоревки.

Мои воспоминания таковы. Я родилась в этом поселке. В нем располагалось 2 лагеря (так мы называли): один — больница, или лазарет, второй — в лесу, там находился маленький поселок Буканка для осужденных особого вида режимы. Осужденных вывозили на машинах через паром по реке на работу на погрузку леса. Везут их, а мы шли в школу, так вот: увидим машины, всегда страшно было, и кто куда разбегаемся, а осужденные нам игрушки из хлеба кидали.

Я еще в детский сад ходила при лазарете, а рядом, через забор, воинская часть стояла, солдаты шефами были. В детсаду работала Шестакова Светлана Сергеевна, она потом уже здесь многие годы в спецотделе работала. Моя мама рассказывала, что много ученых людей отбывало срок в этих колониях, кое-кто оставался в поселке жить. Помню из рассказов матери, что после освобождения остались работать врачи Райх (муж с женой). Про них говорили, что интеллигентные, очень умные, но они потом уехали тоже в центральную Россию. Магазин при зоне (лазарете) был, и работала в нем Муза Ивановна продавцом. Я любила в магазин ходить, в нем всегда были шоколадные конфеты «Муза» и полки заставлены сгущенным молоком горкой, треугольной такой.

Запомнилось еще, что ограждение лазарета (больницы) всегда было свежепобеленным…

В конце 60‑х годов ссылали в поселок из Москвы и Ленинграда проституток. Они все как на подбор, были с длинными ногами, с окрашенными в разные цвета волосами и ярко накрашенными губами. Мы, ребятишки, глазели на них и пальцами тыкали, не понимая, откуда они взялись, и что их занесло к нам.

В общем, народ был разный, с разными судьбами, но жили мирно, дружно.

В баню ходили «зоновскую» при лазарете, заведующей баней была тоже бывшая осужденная Мария Ивановна, большая пышнотелая одинокая женщина, руки в наколках. У нее всегда в бане стоял чайник, и она всех угощала чаем после бани.

Места были очень красивые: кругом лес, где было много ягод, посредине (деля поселок на 2 части) река Илим. В начале 70‑х годов из поселка стали вывозить в Вихоревку персонал и осужденных, так как строили Усть-Илимскую ГЭС, в 1977 году поселок затопило, население в основном переехало в г. Железногорск-Илимский (в 20 км. от поселка).

Наверное, сейчас на месте поселка Буканка (он не попал под затопление) кое-какие постройки остались, так как он находился высоко и далеко в лесу, а вот место лазарета затопило…

Так вот: перевели сюда 2 зоны, и начальником 2‑х был назначен Фридман Михаил Лейбович (фигура в те годы знаменитая, яркая личность), наша колония входила в состав ИК-25, и только в 1979 году она стала иметь статус больницы. Фридман М.Л. возглавлял ИК-25, а наш первый начальник в ИК-27 — Асипенок Егор Степанович (1979–1985 г.г.), хотя он официально был еще в лазарете начальником (п. Шестаково). В те годы колония в основном была из жилых помещений барачного типа. Сразу началось активное строительство складов: вещевого, продуктового, технического, а также гаража на 5 машин, свинофермы на 80 голов, конюшни за зоной. В самой зоне — котельная, проведено отопление в бараки, банно-прачечный комбинат, штрафной изолятор, пристройка к 10 корпусу (осужденные ООР), хлораторная, канализационно-насосная станция, мастерская для ремонта машин. Сданы в эксплуатацию 2 четырехквартирных дома по улице Кедровая. Заасфальтирована территория вокруг дома. Построен штаб за зоной. Начались подготовительные работы второго 80‑квартирного дома для сотрудников (по ул. Пионерской, 30). В первом доме (ул. Пионерская, 24) проживали в основном те, кто переехал из п. Шестаково. Началось строительство главного лечебного корпуса амбулаторного отделения.

С 1985 по 1987 г.г. руководил колонией полковник медслужбы Шелковников В.Д., который продолжил строительство главного лечебного корпуса. В последствии он был приглашен в УВД г. Иркутска.

С 1987 года начальником ИК-27 назначен полковник внутренней службы Папин В.Ф. (до 1993 года). Начался экономический расцвет колонии. Папин В.Ф., несмотря на то, что приехал к нам из Иркутска, наладил связи, быстрыми темпами была завершена сдача 80‑квартирного дома. На территории колонии построен кирпичный штаб (сейчас в нем находятся участок трудотерапии), пересыльный корпус. Организованы первые участки трудотерапии.

С 1992 по 1995 годы колонией руководил подполковник внутренней службы Гримайлов В.Н., который продолжил начатые замыслы Папина В.Ф.

С 27.09.95 г. возглавляет наше учреждение полковник внутренней службы Таюрский В.Н. За эти годы принята охрана в состав колонии, увеличены площади помещений для сотрудников (пристройка к штабу в зоне — кабинет психолога, методический кабинет ОВРО). За зоной (новое помещение — кабинеты начальника, ОКиРЛС, ОБ, зам. по КиВР, зам. по БиОР) выделено и реконструировано помещение для отдела охраны, построен кинологический городок, класс обучения отдела безопасности, комната хранения оружия. Завершается строительство часовни на территории колонии. Летом будут сданы дополнительные комнаты для длительного свидания (5 комнат), со всеми коммунально-бытовыми условиями. Произведен монтаж воздушной электрической линии, полностью освещен периметр.

1. Сборник циркуляров: изданных по Главному Тюремному Управлению. — Санкт-Петербург, 1911.

2. Таможенное дело в Восточной Сибири и Забайкалье / Сост. Шахеров В.П., Козлов И.И. и др. — Иркутск, 1999.

3. Бубис Н. Иркутский тюремный замок. — «Земля иркутская», 1998, № 10.

4. Саломон А.П. Тюремное дело в России. — Санкт-Петербург, 1898.

5. Кеннан Д. Сибирь и ссылка. — Санкт-Петербург, 1906.

6. Быкова Н. Централ. — «Родина», 1997, № 12.

7. Отчет Иркутского Губернского Тюремного инспектора. За 1897 год. — Иркутск, 1898.

8. Колосок С.В. Условия отбывания наказания заключенными Иркутской губернии в конце ХIX — начале ХХ в.в. — «СибЮрВестник», 2000, № 3.

9. Быкова Н.Н. Трехдневная «Вольная республика» в Александровской пересыльной тюрьме. — «Приангарье: годы, события, люди», 2002, вып. 35.

10. Мулукаев Р.С. Полиция и тюремные учреждения дореволюционной России. — Москва, 1964.

11. Быкова Н.Н. Духовная пища необходима всем. — «Библиотека», 2002, № 2.

12. Колосок С.В. Трудоиспользование заключенных Иркутской губернии в начале ХХ в.//Иркутский историко-экономический ежегодник. — Иркутск, 2000.

13. Гольшух Г. Арестантские работы в Иркутской губернии в 1911 году // «Тюремный вестник», 1912, № 3.

14. Отчет по Обществу за 1912 г., отчет по Приюту за 1912 г. — Иркутск, 1914.

15. Кларов Ю. Допрос в Иркутске // Арестант пятой камеры. — Москва, 1990.

16. Второй всероссийский съезд работников пенитенциарного дела: Стенографический отчет. — Москва, 1925.

17. Кузьмин С. Лагерники: ГУЛАГ без ретуши. — «Молодая гвардия», 1993, № 3.

18. Селезнева Т.А., Селезнев Е.С. Тайшет — город, рожденный Транссибом: лагерное прошлое Тайшета. — Тайшет, 2000.

19. Афанасов О.В., Маджаров А.С. О происхождении и содержании делопроизводственных документов по истории Озерного лагеря в Иркутской области (1949–1963) // Сибирь: вехи истории. — Иркутск, 1999.

20. Мухин Л. Лидия Русланова: пять вычеркнутых лет. — «Восточно-Сибирская правда», 2000, 21 октября.

21. Сверчков В.И., Миронова В.Г. Культурно-массовая и воспитательная работа в лагерях ГУЛАГа // Сибирь: вехи истории. — Иркутск, 1999.

22. Дикуль Л. Набоков без «Лолиты». — «Московский комсомолец», 2003, 14 января.

23. Материалы теоретической конференции по вопросам советского исправительно-трудового права. — Москва, 1957.

24. Аношин А.И., Гетьман А.С., Кузнецова Н.Н. История системы исполнения наказания на Дальнем Востоке. — Хабаровск, 2002.

25. Тигунцева Г.Н., Третьякова Л.М. Подросток-правонарушитель: социальные и психолого-педагогические аспекты. — Иркутск, 2002.