Настроение читать

Booth Tarkington

THE MAGNIFICENT AMBERSONS

Перевод с английского Евгении Янко

© Евгения Янко, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Майор Эмберсон сделал состояние в 1873 году, когда люди состояния теряли. Тогда и началось великолепие Эмберсонов. Великолепие, как и размер состояния, всегда относительно, это понял бы даже Лоренцо Великолепный[1], доведись ему испытывать судьбу в Нью-Йорке 1916 года, но Эмберсоны были воистину великолепны для своего времени и места. Слава этого семейства не померкла и в те годы, когда их городишко на Среднем Западе рос и развивался, превращаясь в город, и достигла своего пика во времена, когда каждой процветающей семье с детьми полагалось держать ньюфаундленда.

В те дни все женщины в городке, одетые в шелка и бархат, знали всех прочих женщин, одетых в шелка и бархат, а если кто-то вдруг покупал котиковое манто, то даже лежачие больные стягивались к окнам, чтобы полюбоваться на это. Зимой люди разъезжали по Нэшнл-авеню и Теннеcси-стрит на легких санях, и все узнавали рысаков и их хозяев, как узнавали и летними вечерами, когда изящные экипажи проносились мимо в соперничестве не менее остром. Поэтому все помнили, кто в каком экипаже ездит, могли узнать его за полмили по одним лишь очертаниям и безошибочно сказать, направляется ли хозяин на рынок, в гости или просто возвращается с работы домой к обеду или ужину.

В те далекие годы элегантность оценивалась по добротности и фактуре одежды, а не по ее фасону. Прошлогоднее шелковое платье не требовалось перешивать, оно оставалось нарядным просто потому, что было шелковым. Старики и чиновники ходили в черных шерстяных костюмах, по торжественным случаям меняя суконные штаны на велюровые, и повсеместно можно было наблюдать мужчин всех возрастов, полагающих, что шляпа – это такая жесткая, высокая, обтянутая шелком штука на голове, именуемая некоторыми наглецами «печной трубой». Они не признавали иных головных уборов ни в городе, ни в деревне и по простоте душевной катались в таких шляпах на лодках.

Но благородство фактур сменилось модой на фасоны: портные, сапожники и шляпники, поднабравшись сил и хитрости, изыскали способ делать новую одежду старой. Все долго болели котелками: один сезон их тулья напоминала ведро, в следующем бывала похожа на ложку. В каждом доме по-прежнему стояло приспособление для снятия сапог, но сапоги уже почти не носили, предпочитая туфли и ботинки; и даже тут мода плела свои интриги: в том году носы были квадратные, а в этом острые, как у каноэ.

Брюки со стрелками стали считаться плебейскими – стрелка свидетельствовала, что брюки лежали на полке в магазине готового платья. Эти предательские штаны в народе прозвали «конфекционными»[2], что указывало на их покупку в лавке. В начале 1880-х, когда женщины носили челки и турнюры, среди денди появились первые «хлыщи»: в брюках, обтягивающих почище чулок, в остроносых туфлях, в котелках ложечкой, в однобортных честерфилдах[3] с короткими расширяющимися полами и жутко неудобных воротничках, отглаженных до блеска и не ниже трех дюймов, перетянутых либо тяжелым, пышным шейным платком, либо крошечной бабочкой, годной разве что кукле на косички. На выход они рядились в такие куцые коричневые пальтишки, что из-под них высовывались фалды черных фраков дюймов на пять; однако через пару сезонов пальто уже волочилось по земле, а узкие штаны сменялись мешковатыми брюками. Потом хлыщи канули в Лету, но слово, созданное специально для таких типов, навеки осталось в речи грубиянов.

Народ был тогда волосатее. Размер и форма бороды зависели от фантазии ее носителя, и даже такие своеобычные штуки, как смахивающие на кабаньи бивни усы а-ля Вильгельм Второй[4], ни у кого не вызывали удивления. Бачки обрамляли по-детски свежие лица; огромные, пушистые бакенбарды подметали юные плечи; ламбрекены усов скрывали губы, вид которых был давно позабыт; и даже сенатор мог позволить себе белесый пушок на шее, не опасаясь, что сие украшение послужит поводом для газетного пасквиля. Конечно, тут и не надо иных доказательств, что совсем недавно мы жили в другом веке!

В самом начале процветания Эмберсонов большая часть домов городка являла собой премилые образчики архитектуры Среднего Запада. Им не хватало стиля, но не было в них и претенциозности, а то, что ни на что не претендует, стильно само по себе. Они стояли в просторных дворах под сенью не вырубленных в дельте реки лесных деревьев: вязов, грецкого ореха, буков и высоких платанов. Дом «видного горожанина», выходящий окнами на Милитари-сквер, Нэшнл-авеню или Теннесси-стрит, обычно был из кирпича с каменным цоколем или дерева с кирпичным фундаментом. В доме имелся парадный вход, заднее крыльцо, а иногда и боковая веранда. Двери вели в «переднюю переднюю», в «заднюю переднюю», а иногда и в «боковую переднюю». Из «передней передней» можно было попасть в три комнаты: гостиную, залу и библиотеку; и последней пользовались по прямому назначению – по какой-то причине люди в те времена покупали книги. Как правило, семья проводила больше времени в библиотеке, чем в зале, а вот гостей, пришедших по приглашению, принимали исключительно в гостиной – очень неудобном помещении, отвратительно пахнущем мастикой. Обивка мебели в библиотеке была несколько потертой, но в гостиной, на враждебных человеку стульях и диване, всегда блистала новизной. При всей изношенности ее хватило бы еще на тысячу лет.

На втором этаже находились спальни: самая большая принадлежала маме и папе, в маленьких селили по паре сыновей или дочерей; в каждой стояла двуспальная кровать, умывальник, бюро, платяной шкаф, столик, кресло-качалка, а также один или два чуть покалеченных стула, принесенных с первого этажа, – слишком дешевых для починки и слишком дорогих для решительной отправки на чердак. На том же этаже располагалась «свободная комната» для гостей (куда частенько помещали швейную машинку). В семидесятых все поняли, что без ванной им не обойтись. С тех пор в каждом новом доме она проектировалась специально, а в домах постарше просто сносили пару кладовок, прятали бойлер за кухонную плиту и «алкали чистоты» каждый в собственной ванной. Все неувядающие шутки про водопроводчиков появились именно в тот период.

В глубине дома, ближе к чердаку, имелась холодная и мрачная комнатенка «для девушки», а в конюшнях к сеновалу примыкала так называемая «спальня для работника». Чтобы построить дом и конюшню, требовалось примерно семь или восемь тысяч долларов, и люди, у которых такие деньжищи водились, немедленно причислялись к богачам. Обитательнице спальни «для девушки» платили в то время два доллара в неделю, потом два с половиной, а под конец целых три. Обычно она была ирландкой, или немкой, или скандинавкой, но никогда уроженкой здешних краев, за исключением цветных, конечно. Мужчина или парень, живший при конюшне, получал почти столько же и тоже, особенно в более поздние времена, был из путешествующих третьим классом, но гораздо чаще оказывался цветным.

С рассветом, в погожие деньки, во дворах за конюшнями становилось оживленно; по их пыльным просторам разносились смех и крики, сопровождаемые веселым аккомпанементом скребков, отражавшимся от заборов и стен сараев, потому что черные любили чистить лошадей на свежем воздухе. При этом они громко сплетничали, даже не пытаясь понизить голос, потому что считали: брань без крика теряет свою силу. Жуткие словечки тут же подхватывали рано встававшие дети и передавали их взрослым в самые неподходящие минуты; дети поглупее в пылу возбуждения часто повторяли услышанные выражения, и последствия таких промахов запоминались ими на всю жизнь.

Их больше нет, тех темнокожих работников из городка, как нет и тех коней, которых чистили скребками и щетками, пошлепывали и дружески поругивали, – больше тем лошадкам не отмахиваться хвостом от мух. Каким бы вечным ни казалось их существование, их постигла участь американских бизонов – или фартуков для экипажей, сделанных из шкур тех бизонов, вытертых до блеска и постоянно слетающих с коленей беспечных возниц, чтобы болтаться над дорогой в нескольких дюймах от земли. Конюшни стали обычными сараями, как и дровяники, из-за похода в которые возникало столько ссор между «девушками» и «работниками». Больше нет ни лошадей, ни конюшен, ни дровяных сараев, как нет и целого племени «работников». Они исчезли так быстро и так тихо, что мы, те, кому они служили, даже не заметили их ухода.

Как не заметили многого другого. Исчезли маленькие тряские конки на длинных рельсах, прорезающих булыжник мостовой. К задней двери вагончика вела лишь приступка, на которой в дождь мокрыми гроздьями висели пассажиры, если экипаж был забит до отказа. Люди, если не забывали, опускали плату в прорезь ящика; в шатком вагончике отсутствовал кондуктор, но кучер, не вставая с ко`зел, предостерегающе стучал локтем по стеклу, если количество монеток и пассажиров не совпадало. Конку тащил одинокий мул и иногда утягивал ее с путей, тогда все выходили и помогали поставить экипаж обратно на рельсы. Подобные церемонии казались вполне заслуженными, ведь кучер всегда был так любезен: стоило какой-нибудь даме свистнуть из окошка своего дома, как конка сразу останавливалась и ждала, пока леди закроет окно, наденет шляпку и пальто, спустится со второго этажа, отыщет зонтик, оставит «девушке» распоряжения по поводу обеда, и выйдет на улицу.

Пассажиры в те дни почти не возражали против подобной галантности возниц: всем хотелось, чтобы и их дожидались, случись такая нужда. В хорошую погоду мул тянул конку со скоростью чуть меньше мили за двадцать минут, если, конечно, не было слишком долгих остановок; но с появлением трамвая, проходящего то же расстояние минут за пять, а то и меньше, ждать кого-либо перестали. Да и пассажиры стали менее терпеливыми, ведь чем скорее они доедут, тем меньше времени пропадет даром! В ту пору, не знавшую адских изобретений, заставляющих людей лететь по жизни, когда ни у кого не было телефонов (в старину их отсутствие дарило множество часов досуга), все находили время на все: время подумать, время поговорить, время почитать, время подождать даму.

У них даже находилось время станцевать контрданс-кадриль или лансье, а еще танцевали мазурку и экосез, и польку, и даже такой хитрый танец, как портлендская джига. Готовясь к танцевальным вечерам, в доме распахивали раздвижные двери между гостиной и залой, закрепляли края ковров, приносили пальмы в зеленых кадках, под лестницей в «передней передней» рассаживали троих или четверых музыкантов-итальянцев – и веселились ночь напролет!

Но самым шумным было празднование Нового года. Вот тогда закатывались гулянья – так справлять уже никто не умеет. Женщины приходили помогать хозяйкам «открытых приемов»; беспечные мужчины, расфранченные и благоухающие одеколоном, разъезжали по городку на санях, в экипажах или на неповоротливых извозчиках, кочуя с приема на прием; там они оставляли причудливые открытки и визитки в предназначенных для этого нарядных корзинках у входа и вываливались из дверей на улицу, ощущая себя гораздо беспечнее, если пунш пришелся по вкусу. А пунш всегда был замечательным, и ближе к вечеру прохожие могли наблюдать, как из экипажей, раскатывающих по улицам, доносятся обрывки песен, сопровождаемые бурными взмахами рук в ярких обтягивающих перчатках.

«Открытые приемы» были веселым обычаем, который исчез, как и продолжительные пикники в лесу, и самая милая причуда ушедшего прошлого – серенада. Когда в городок приезжала красотка, под ее окнами почти сразу начинали петь серенады, хотя на деле само наличие гостьи служило лишь предлогом. Летними вечерами молодые люди стояли с оркестрами под окнами симпатичной девушки – или ее отца, или хворой незамужней тетушки – и к нежным звездам, наигрываемые флейтой, арфой, скрипкой, виолончелью, корнетом и контрабасом, летели мелодии песен «Ты запомнишь меня», «Сон цыганки», «Серебром по золоту», «Кэтлин Маворнин» или «Прощание с солдатом».

Была и другая музыка, ибо в те дни балом правили французская оперетта и комические оперы: то было триумфальное шествие «Свадьбы Оливетты», «Клятвы любви», «Корневильских колоколов», «Жировле-Жирофля» и «Фра-Дьяволо». Более того, то была пора «Пинафора», и «Пиратов Пензаса», и «Терпения». Последняя оказалась особенно актуальна[5] в американском городишке, ведь, пусть далеко от Лондона, он так пропитался модным эстетством, что со старой доброй мебелью стали происходить жуткие вещи. Девы распиливали этажерки пополам и покрывали их останки позолотой. С кресел-качалок снимались полозья, а то, что после этого называлось ножками, золотилось; девицы даже раззолачивали рамы пастельных портретов безвременно почивших дядюшек. Вдохновившись свежим пониманием прекрасного, они выдавали старинные часы за новые и выбрасывали искусственные цветы, восковые фрукты и защитные стеклянные колпаки в мусорные кучи. В вазы они ставили павлиньи перья, или камыш, или сумах, или подсолнухи, а сами вазы водружали на каминные полки и инкрустированные мрамором столы. Вышивали ромашки (называя их маргаритками), и подсолнухи, и сумах, и камыш, и сов, и павлиньи перья на бархатных ширмах и тяжелых диванных подушках, а потом разбрасывали эти подушки по полу, чтобы отцы в темноте непременно спотыкались о них. Угодив в зубы порочной риторики, дочери упорно продолжали вышивать ромашки и подсолнухи, сумах и камыш, сов и павлинов на покрывалах, которыми у них хватало дерзости застилать диваны, набитые конским волосом; они расписывали совами, ромашками, подсолнухами, сумахом, камышом и перьями тамбурины. К люстрам они привязывали китайские бумажные зонтики; к стенам прибивали бумажные веера. Эти девы старательно «учились» расписывать фарфор; они распевали новые романсы Тости[6], время от времени изображали старые добрые дамские обмороки, но очаровательнее всего были их совместные, по три или четыре девицы разом, прогулки в открытой коляске весенним утром.

Крокет и стрельба из лука с невероятно близкого расстояния считались спортом тех, кто еще молод и достаточно подвижен для столь интенсивных упражнений; люди среднего возраста играли в юкер[7]. Рядом с отелем «Эмберсон» располагался театр. Когда с единственным спектаклем в город приехал Эдвин Бут[8], все, у кого хватило денег на билет, были там, а у всех извозчиков оказалась работа. Варьете тоже привлекло публику, состоявшую по большей части из мужчин, уходивших домой смущенными после того, как занавес наконец скрывал возмутительного вида актрис в костюмах фей. Но не всегда дела театра шли так хорошо: народ в городке был слишком прижимист.

Прижимистость являлась характерной чертой сыновей и внуков первопоселенцев, прибывших в дикую местность с востока и юга на фургонах – с ружьями и топорами, но совершенно без денег. Пионерам приходилось скопидомничать, иначе можно было сгинуть: жизнь принуждала делать запасы продовольствия на зиму или запасы товаров, которые можно было поменять на продовольствие, и они беспрерывно боялись, что запасли недостаточно, – этот постоянный страх не мог не отразиться на их детях. У большинства их потомков экономность оказалась возведена чуть ли не в ранг религии: копи, даже если нет особой нужды, – этот урок они усваивали с колыбели. Не важно, насколько хорошо шли дела, без угрызений совести они не спускали денег ни на «искусство», ни на роскошь, ни на развлечения.

На таком простецком фоне великолепие Эмберсонов бросалось в глаза, подобно духовому оркестру на похоронах. Майор Эмберсон купил участок в двести акров в конце Нэшнл-авеню и устроился на широкую ногу: расчертил широкие пересекающиеся улицы, замостил дороги кедром, сделал каменный бордюр. Там и здесь на перекрестках построил фонтаны, и на равном расстоянии друг от друга поставил чугунные, покрашенные в белый цвет статуи, снабдив их пьедесталы поясняющими табличками: Минерва, Меркурий, Геракл, Венера, Гладиатор, Император Август, Мальчик С Удочкой, Оленья Борзая, Мастиф, Английская Борзая, Олененок, Антилопа, Раненая Лань и Раненый Лев. Большая часть лесных деревьев осталась нетронутой, и издали или в лунном свете район казался действительно красивым; но пылкому горожанину, мечтающему, чтобы город рос, было не до любования. Он никогда не посещал Версаля, но, стоя под ярким солнцем перед фонтаном Нептуна во владениях Эмберсона, не уставал повторять слова, излюбленные местной прессой: «Здесь лучше, чем в Версале». Все это искусство почти мгновенно принесло дивиденды, потому что участки раскупались как горячие пирожки, и все спешили строиться в новом районе. Главной улицей, непрямым продолжением Нэшнл-авеню, стал Эмберсон-бульвар, и здесь, на пересечении авеню и бульвара, Майор Эмберсон сохранил четыре акра для себя и построил новый дом – разумеется, Эмберсон-Хаус.

Этот особняк стал гордостью городка. Облицованный камнем до самых окон столовой, он весь состоял из арок, башенок, подъездов и крылец: первый порт-кошер[9] в городе можно было видеть именно там. От парадного входа вела огромная лестница из древесины черного ореха, а холл высотой до четвертого этажа венчал купол из зеленого стекла. Почти весь третий этаж был отдан под бальную залу с резным деревянным балконом для музыкантов. Местные любили рассказывать приезжим, что весь этот черный орех с резьбой стоил шестьдесят тысяч долларов. «Шестьдесят тысяч за резьбу по дереву! Да, сэр, паркет в каждой комнате! Только турецкие ковры – паласов там вообще не держат, разве что в главной гостиной, – слыхал, они зовут ее „залой для приемов“, – лежит бархатный брюссельский палас. Горячая и холодная вода, что внизу, что наверху, и фарфоровые раковины даже в распоследних спальнях! Сервант встроен прямо в стену, и длиной он во всю столовую. И не из какого-нибудь ореха, а из настоящего красного дерева! Никакой фанеры! Ну, сэр, полагаю, что даже президент Соединенных Штатов был бы не прочь махнуть свой Белый дом на Эмберсон-Хаус, если б Майор дозволил, но, во имя Доллара Всемогущего, он бы не допустил такого ни в жизнь!»

Гостю бы все разложили по полочкам, потому что здесь никогда не уставали просвещать новичков: приезжих обязательно тащили на «небольшую прогулку по городу», даже если для этого хозяину приходилось нанимать извозчика, и коронным номером всегда был Эмберсон-Хаус. «Только посмотрите на оранжерею на заднем дворе, – не унимался горожанин. – И на кирпичную конюшню! Да в ней, говорят, жить можно, такая она большая; там есть водопровод, а на втором этаже четыре комнаты для работников, кое-кто даже перевез туда семью. Один работник присматривает за домом, другой смотрит за лошадьми, а его баба стирает белье. В стойлах четыре коня, у хозяев своя карета, а уж таких прогулочных колясок, клянусь, вы никогда не видали! Сами-то они зовут их „повозками“ – нос так задирают, уж где нам до них! Как только появляется какая-нибудь новинка, они сразу ее покупают. А упряжь – даже в темноте сразу слышно, что едут Эмберсоны, по колокольчикам. В нашем городе такого шика отродясь не было; и думаю, городку это обойдется недешево, потому что многие за ними потянулись. Майорова жена с дочкой в Европу съездили, и моя жена говорит, что с тех пор они каждый день заваривают и пьют чай ровно в пять часов. Прямо перед ужином – для желудка, поди, как вредно, да и в любом случае чаем сыт не будешь – ежели ты не больной. Жена говорит, что у Эмберсонов и салат не как у людей, они его сахаром да уксусом не заправляют. Поливают сначала оливковым маслом и потом только уксусом и едят отдельно – не кладут в тарелку к другому блюду. А еще они едят оливки: такие зеленые штуки, на жесткие сливы похожи. Приятель рассказывал, что на вкус они как гнилой иллинойский орех. Жена моя тоже хочет прикупить, говорит, с десяток съешь – привыкнешь. Сам я от оливок воздержусь – гнилые орехи не по мне. Бабская еда, наверно, но в городе-то будут есть да морщиться, раз уж их сами Эмберсоны на стол подают. Да, сэр, некоторые их даже с больными животами жевать будут! Сдается мне, они с удовольствием бы спятили, если б это помогло им походить на Эмберсонов. Возьмем хотя бы старикашку Алека Минафера: на днях пришел ко мне в контору, да пока рассказывал о своей дочке Фанни, его чуть удар не хватил. Говорит, мисс Изабель Эмберсон завела пса – сенбернар называется – и Фанни тут же приспичило заиметь такого же. Ну старик уж сколько твердил, что, кроме терьеров-крысоловов, которые мышей уничтожают, собак на дух не переносит, Фанни не отстает ни в какую, и он в конце концов согласился. А потом она – боже ж ты мой! – заявляет, что Эмберсоны-то собаку купили и без денег ей никто такую собаку не даст, а стоят они от пятидесяти до сотни долларов! И старик меня спрашивает, слыхал ли я, чтоб кто-нибудь собак покупал? Ведь, конечно, коль даже захочешь водолаза или сеттера, то щенка тебе задаром отдадут. Одно дело, говорит, сунуть негру десять центов или даже четвертак, чтоб он собаку утопил, но платить за пса полсотни долларов, а то и больше… да он лучше сам повесится, прям в моей конторе! Конечно, всем ясно, что Майор Эмберсон деловой человек, но выбрасывать деньги на собак и всякую чепуху… Поговаривают, что этот шик разорит его, ежели семья вовремя не остановится!»

Вывалив это на приезжего, один горожанин, после многозначительной паузы, добавил:

– Все это очень смахивает на мотовство, но, когда мисс Изабель выходит на прогулку с этой собакой, понимаешь, что псина денег своих стоит!

– А девушка красивая?

– Ну, сэр, лет ей восемнадцать-девятнадцать, и даже не знаю, как получше выразиться… Чертовски привлекательная юная леди!

Как-то одна горожанка весьма красноречиво отозвалась о внешности мисс Изабель Эмберсон. Это была миссис Генри Франклин Фостер, настоящий авторитет в области литературы и властительница дум общины, – именно так писали о ней обе ежедневные газеты в статьях об основании Женского поэтического клуба; и ее слова об искусстве, беллетристике и театре имели силу закона, а не мнения. К примеру, когда до городка после аншлагов в больших городах добралась наконец «Хэйзел Кирк»[10], многие сначала дождались оценки миссис Генри Франклин Фостер, а потом уже смело высказались сами. Дошло до того, что после спектакля в вестибюле театра образовалась целая толпа жаждущих ее мнения.

– Я пьесу не смотрела, – сообщила им миссис Генри Франклин Фостер.

– Как?! Мы все знаем, что вы сидели в четвертом ряду прямо по центру!

– Да, – улыбнулась она, – но я сидела за Изабель Эмберсон. И не могла отвести взгляда от ее волнистых каштановых волос и чудесной шеи.

Незавидные женихи из городка (а они все считались таковыми) не хотели довольствоваться картиной, столь заворожившей миссис Генри Франклин Фостер: они из кожи вон лезли, лишь бы мисс Эмберсон повернулась к ним лицом. Она особенно часто, как заметили некоторые, поворачивала его к двоим: один преуспел в борьбе за внимание благодаря своей блистательности, а второму помогло беспроигрышное, хотя и не самое выигрышное качество – настойчивость. Блистательный джентльмен «вел наступление», осыпая девушку сонетами и букетами, – и в сонетах не было недостатка рифм и остроумия. Он был великодушен, беден, щегольски одет, а его поразительная убедительность все глубже затаскивала юношу в долговую яму. Никто не сомневался, что ему удастся покорить Изабель, но, к сожалению, однажды он перебрал на вечеринке и во время серенады, исполняемой при луне на лужайке перед особняком Эмберсонов, врезался в контрабас и был под руки уведен в ожидающий экипаж. Одного из братьев мисс Эмберсон, помогавшего с исполнением серенады и тоже переполненного неизбывным весельем, друзья прислонили к входной двери; Майор, в халате и тапочках спустившийся за сыном, отчитал отпрыска, откровенно давясь от смеха. На следующий день мисс Эмберсон сама посмеивалась над братом, но с женихом повела себя иначе: просто отказалась его видеть, когда тот пришел с извинениями. «Кажется, вас очень волнует судьба контрабасов! – писал он ей. – Обещаю их больше не ломать». Она не ответила на записку, но две недели спустя прислала письмо, в котором говорилось о ее помолвке. Она выбрала настойчивого Уилбура Минафера, который никогда не разбивал контрабасы и сердца и вообще серенад не пел.

Несколько человек, из тех, что все всегда знают наперед, заявили, что ни капли не удивлены, потому что Уилбур Минафер «хоть и не Аполлон, но очень трудолюбивый и многообещающий молодой предприниматель и хороший прихожанин», а Изабель Эмберсон «довольно разумна – для такой красотки». Но помолвка ввергла в ступор молодых людей городка и большинство их отцов и матерей и даже потеснила литературу, став темой обсуждения на очередном собрании Женского поэтического клуба.

– Уилбур Минафер! – воскликнула любительница поэзии, интонацией показав, что весь ужас ситуации объясняется одной лишь фамилией жениха. – Уилбур Минафер! Я такой чуши в жизни не слыхала! Подумать только, выбрала Уилбура Минафера просто потому, что мужчина, в тысячу раз лучше его, был несколько разгорячен при исполнении серенады!

– Нет, – сказала миссис Генри Франклин Фостер. – Дело не в этом. И даже не в том, что она боится выйти замуж за легкомысленного человека. И не в том, что она набожна или ненавидит беспутство, и не в том, что он сам оттолкнул ее своим поведением.

– Но она же поэтому его бросила!

– Нет, не поэтому, – сказала мудрая миссис Генри Франклин Фостер. – Если б мужчины только знали – и хорошо, что они не знают, – насколько женщине безразлично, любят они гульнуть или нет, если их поведение не затрагивает ее лично. А Изабель Эмберсон это определенно безразлично.

– Миссис Фостер!

– Да, безразлично. Дело все в том, что он выставил себя на посмешище прямо перед ее домом! Теперь она думает, что ему на нее плевать. Вероятно, она ошибается, но мысль уже засела в голове, и отступать поздно, ведь она успела согласиться выйти замуж за другого – на следующей неделе разошлют приглашения. Свадьба пройдет с эмберсоновским размахом, с устрицами, плавающими в ледяных чашах, с оркестром из другого города, с шампанским и шикарными подарками – самый дорогой будет от Майора. Потом Уилбур увезет ее в дешевое свадебное путешествие, и она станет его доброй женушкой, но дети у них будут такими избалованными, что весь город содрогнется.

– Но, ради всего святого, откуда вы знаете, миссис Фостер?

– Разве Изабель Эмберсон может влюбиться в такого, как Уилбур? – спросила миссис Фостер, но ответить никто не посмел. – Значит, вся ее любовь уйдет на детей, и это погубит их!

Пророчица ошиблась только в одном. Свадьба действительно прошла с эмберсоновским великолепием, были даже устрицы во льду; Майор преподнес молодым проект нового особняка, не менее изысканного и внушительного, чем Эмберсон-Хаус, и обещал построить его на свои деньги в районе Эмберсон. Оркестр, конечно, пригласили из другого города, оставив в покое местный, пострадавший от потери контрабаса; и, как утверждало пророчество и утренняя пресса, музыканты приехали издалека. В полночь все по-прежнему пили шампанское за здоровье невесты, хотя сама она два часа как отбыла в свадебное путешествие. Четыре дня спустя чета вернулась в город, и эта поспешность ясно показала, что Уилбур и впрямь экономил как мог. Все говорили, что жена из Изабель вышла хорошая, но последний пункт предсказания оказался неточен. У Уилбура и Изабель родился лишь один ребенок.

– Только один, – сказала миссис Генри Франклин Фостер. – Но хотелось бы знать, не хватит ли его избалованности на целый выводок!

И ей опять никто не возразил.

Когда Джорджу Эмберсону Минаферу, единственному внуку Майора, стукнуло девять, перед ним трепетали все – и не только в районе Эмберсон, но и во многих других кварталах, по которым отпрыск проносился галопом на своем белом пони.

– Богом клянусь, вы ведете себя так, будто весь город ваш, – однажды посетовал раздраженный работяга, после того как Джорджи въехал на пони прямо в кучу песка, который тот как раз просеивал.

– Будет, когда вырасту, – невозмутимо ответил ребенок. – А сейчас это город моего деда, так что заткнись!

Сбитый с толку взрослый мужчина не смог ничего возразить и только пробормотал:

– Застегните свою жилетку…

– И не подумаю! Доктор говорит, так здоровее! – тут же отрезал мальчик. – Но вот что я сделаю: я застегну жилетку, если ты утрешь свой нос!

Все было разыграно как по нотам – именно так выглядели уличные перепалки, в которых Джорджи здорово поднаторел. На нем вообще не было жилета; как бы нелепо это ни звучало, но у пояса, между бархатной визиткой и короткими штанишками, виднелся кушак с бахромой, ибо в те времена в моду вошел юный лорд Фаунтлерой[11], и мать Джорджи, с ее не слишком развитым чувством меры, когда дело доходило до сына, одевала его именно в этом стиле. Он щеголял не только в шелковом кушаке, шелковых чулках, тонкой рубашке с широким кружевным воротом и в черном бархатном костюмчике, но также носил длинные русые локоны, в которых частенько застревал репейник.

За исключением внешнего вида (о котором заботилась мать, а не он сам) Джорджи мало походил на знаменитого Седрика Фаунтлероя. Было сложно представить, чтобы Джорджи, подобно герою из книжки, сказал: «Положись на меня, дедушка». Через месяц после своего девятого дня рождения, на который Майор подарил ему пони, мальчик свел знакомство с самыми отъявленными хулиганами из разных кварталов городка и сумел убедить их, что безрассудство богатенького мальчика с завитыми локонами может дать фору дерзости любого из них. Он дрался со всяким до исступления, разражаясь злыми слезами, и, хватаясь за камни, с завыванием выкрикивал угрозы. Драки часто переходили в перебранки, в которых он научился бросать слова похлеще, чем «И не подумаю!» и «Доктор говорит, так здоровее!». Однажды летом приехавший в гости мальчик, изнывая от скуки, висел на воротах преподобного Мэллоха Смита и заметил несущегося на белом пони Джорджа Эмберсона Минафера. Подстегиваемый досадой и скукой, мальчишка закричал:

– Черт подери! Гляньте, у него волосы как у девчонки! Скажи, малыш, ты зачем у мамки кушак забрал?

– Это твоя сестренка для меня украла! – ответил Джорджи, осаживая лошадку. – Сперла с вашей веревки, пока белье сушилось, и отдала мне.

– Иди постригись! – разъярился приезжий. – И у меня нет сестры!

– Знаю, что дома нет. Я про ту, что в тюряге.

– А ну-ка слезай с пони!

Джорджи соскочил на землю, а его противник спустился с ворот преподобного мистера Смита – но сделал это со стороны двора.

– А ну выходи, – сказал Джорджи.

– Щас! Сам сюда топай! Если осмелишься…

Не стоило ему этого говорить, потому что Джорджи тут же перепрыгнул забор. Четыре минуты спустя миссис Мэллох Смит, услышав возню во дворе, выглянула в окно, взвизгнула и бросилась в кабинет пастора. Мистер Мэллох Смит, мрачный, бородатый методист, вышел на улицу и увидел, как юный Минафер энергично готовит гостящего в доме племянника к роли центральной фигуры в живых картинах, представляющих кровавое побоище. Приложив немалые физические усилия, мистер Смит все же сумел дать племяннику возможность убежать в дом – Джорджи был вынослив и быстр и, как всегда в таких делах, невероятно упорен, но священнику, после весьма гротескной потасовки, наконец удалось оторвать его от врага и потрясти за плечи.

– Отстань от меня, ну же! – ожесточенно орал Джорджи, вырываясь. – Кажись, ты не понял, кто я!

– Все я понял! – ответил разозленный мистер Смит. – Я знаю, кто ты, и знаю, что ты позоришь свою матушку! Ей должно быть стыдно, что она позволяет…

– Заткнись и не говори, что моей маме должно быть стыдно!

Вскипевший мистер Смит был не в силах закончить разговор с достоинством.

– Ей должно быть стыдно, – повторил он. – Женщина, которая разрешает такому паршивцу, как ты…

Но Джорджи уже добежал до своего пони и уселся верхом. Прежде чем пуститься в свой обычный галоп, он опять прервал преподобного Мэллоха Смита, закричав:

– Жилетку застегни, ты, старый козел, понял? Застегни жилетку, утри нос – и катись ко всем чертям!

Такая преждевременная зрелость не так уж необычна, даже среди отпрысков богачей, как представляется многим взрослым. Однако преподобный Мэллох Смит столкнулся с подобным впервые и поэтому рвал и метал. Он тут же настрочил письмо матери Джорджи, в котором, взяв в свидетели племянника, описал преступление, и миссис Минафер получила послание раньше, чем сын вернулся с прогулки. Когда мальчик пришел домой, она с горестным выражением лица прочитала письмо вслух:

Дорогая мадам,

Ваш сын послужил причиной прискорбного происшествия в нашем доме. Он совершил неоправданное нападение на моего малолетнего племянника, приехавшего в гости, и оскорбил его грязной руганью и недопустимыми измышлениями о том, что некоторые дамы из его семьи пребывают в заключении. Затем он пытался заставить своего пони лягнуть ребенка, которому недавно исполнилось одиннадцать, тогда как Ваш сын много старше и сильнее, а когда мальчик предпринял попытку скрыться от унижений, он преследовал его, перейдя границы моей собственности, и нанес ему жестокие побои. Когда я приблизился к ним, Ваш сын начал намеренно оскорблять и меня, закончив богохульным пожеланием «катиться ко всем чертям», которое слышали как моя жена, так и наша соседка. Я искренне верю, что подобную невоспитанность следует излечить – как ради деловой репутации, так и ради доброго имени семейства, к коему принадлежит столь непокорное дитя.

Пока она читала, Джорджи беспрерывно бурчал что-то, а когда закончила, произнес:

– Старый врун!

– Джорджи, нельзя говорить «врун». Разве в этом письме неправда?

– Сколько мне лет? – спросил Джорджи.

– Десять.

– Видишь, а он пишет, что я старше мальчика, которому одиннадцать.

– Действительно, – сказала Изабель. – А все остальное разве неправда, Джорджи?

Джорджи почувствовал, что его прижали к стене, и решил промолчать.

– Джорджи, ты действительно так сказал?

– Ты о чем?

– Ты сказал ему… «катиться ко всем чертям»?

Джорджи на миг нахмурился, но вдруг просиял:

– Слушай, мам, а ведь дед даже ноги не стал бы вытирать об этого старого вруна, разве нет?

– Джорджи, нельзя…

– Я имею в виду, никто из Эмберсонов с ним и связываться не будет. Он же с тобой даже незнаком, так ведь, мам?

– Это не имеет отношения к делу.

– Еще как имеет! Никто из Эмберсонов к нему домой не пойдет, а его к нам не пустят, а если так, к чему тогда волноваться?

– Это тоже к делу не относится.

– Клянусь, – горячо продолжил Джорджи, – если б он хотел к нам заявиться, то заходил бы с черного хода!

– Но, милый…

– Это так, мама! Поэтому какая разница, говорил я ему те слова или не говорил? Не понимаю, почему я должен сдерживать себя с такими людьми.

– Ты так и не ответил, Джорджи, сказал ты ему те нехорошие слова или нет?

– Ну, – начал Джорджи, – он первый мне ляпнул такое, что я из себя вышел.

Подробных объяснений не последовало, так как он не хотел рассказывать маме, что рассвирепел из-за опрометчивых слов мистера Смита о ней самой: «Ей должно быть стыдно» и «Женщина, которая разрешает такому паршивцу, как ты…». Он не желал повторять эти гадости даже с целью оправдать себя.

Изабель погладила сына по голове.

– Ты сказал ужасную вещь, милый. По письму видно, что он не самый тактичный человек, но…

– Да он просто рвань, – сказал Джорджи.

– Так тоже нельзя говорить, – мягко отозвалась мать. – Где ты нахватался всех этих дурных слов, о которых он пишет? Где ты мог их услышать?

– Мало ли где. Кажется, дядя Джордж Эмберсон говорил так. Он так папе сказал. Папе это не понравилось, а дядя Джордж над ним посмеялся, а когда смеялся, еще раз повторил.

– Он поступил неправильно, – сказала Изабель, но Джорджи понял, что произнесла она это не совсем уверенно.

Изабель пребывала в печальном заблуждении, что все, что делают Эмберсоны, особенно ее брат Джордж или сын Джордж, – это правильно. Она знала, что сейчас надо проявить характер, но быть строгой к сыну было выше ее сил, и преподобный Мэллох Смит только настроил ее против себя. Лицо Джорджи с правильными чертами – лицо настоящего Эмберсона – никогда не казалось ей красивее, чем в эту минуту. Он всегда казался необыкновенно красив, когда ей надо было вести себя с ним построже.

– Обещай мне, – тихо сказала Изабель, – что никогда в жизни не повторишь этих плохих слов.

– Обещаю такого не говорить, – тут же согласился он. И немедленно добавил вполголоса: – Если кто-нибудь не выведет меня из себя.

Это вполне соответствовало его кодексу чести и искренней убежденности, что он всегда говорит правду.

– Вот и умница, – сказал мать, и сын, поняв, что наказание закончено, побежал на улицу. Там уже собралась его восторженная свита, успевшая прослышать про приключение и письмо и жаждавшая увидеть, влетит ли ему. Они хотели получить его отчет о происшедшем, а также разрешение прокатиться по аллее на пони.

Эти ребята действительно казались его пажами, а Джорджи был их господином. Но и среди взрослых находились такие, что считали его важной персоной и частенько льстили ему; негры при конюшне холили и лелеяли мальчишку, по-рабски лебезили, посмеиваясь над ним про себя. Он не раз слышал, как хорошо одетые люди говорили о нем с придыханием: однажды на тротуаре вокруг него, пускающего волчок, собралась группа дам. «Я знаю, это Джорджи! – воскликнула одна и с внушительностью шпрехшталмейстера[12] повернулась к подругам: – Единственный внук Майора Эмберсона!» Другие сказали: «Правда?» – и начали причмокивать, а две громко прошептали: «Какой красавчик!» Джорджи, рассерженный из-за того, что они заступили за меловой круг, который он начертил для игры, холодно взглянул на них и произнес: «А не пошли бы вы в театр?»

Будучи Эмберсоном, он был фигурой публичной, и весь город обсуждал его выходку у дома преподобного Мэллоха Смита. Многие, сталкиваясь с мальчиком впоследствии, бросали на него осуждающие взгляды, но Джорджи не обращал внимания, так как сохранял наивное убеждение, что на то они и взрослые, чтобы смотреть косо, – для взрослых это нормальное состояние; он так и не понял, что причиной тех взглядов стало его поведение. А если бы понял, то, наверное, лишь буркнул себе под нос: «Рвань!» Вероятно, он даже громко крикнул бы это, и, конечно, большинство горожан сразу поверили бы в расхожие слухи о том, что случилось после похорон миссис Эмберсон, когда Джорджи исполнилось одиннадцать. Говорили, что он разошелся с устроителем похорон во мнениях, как рассадить семью; слышали, как он возмущенно кричал: «Кто, по-вашему, самый важный человек на похоронах моей собственной бабушки?!» Чуть позже, когда проезжали мимо устроителя, Джорджи высунул голову из окна первой кареты траурного кортежа и крикнул: «Рвань!»

Были люди – взрослые люди, – которые однозначно выражали свое страстное желание дожить до дня, когда мальчишку настигнет воздаяние. (Это слово, звучащее гораздо лучше «расплаты», много лет спустя превратилось в неуклюжее «что же с ним станет».) С ним обязательно должно было что-нибудь случиться, рано или поздно, и они не хотели этого пропустить! Но Джорджи и ухом не вел, а жаждущие отмщения места себе не находили, ведь долгожданный день воцарения справедливости все откладывался и откладывался. История с Мэллохом Смитом ничуть не поколебала величия Джорджи, оно только засияло еще ярче, а в глазах других детей (особенно девочек) он приобрел особый блеск, этакое дьявольское очарование, которое неизбежно сопровождает любого мальчика, пожелавшего священнику катиться ко всем чертям.

До двенадцати лет Джорджи получал домашнее образование, учителя приходили к нему, и жаждущие его низвержения горожане поговаривали: «Вот погодите, пойдет в государственную школу, узнает, что почем!» Но как только Джорджи исполнилось двенадцать, его отправили в частную школу, и из этого маленького и подневольного заведения не было ни слуху ни духу о том, что Джорджи наконец настигла расплата; однако недоброжелатели упорно ждали ее со все возрастающим нетерпением. Несмотря на с трудом переносимые барские замашки и наглость, учителя подпадали под обаяние личности Джорджи. Они не любили его – слишком уж заносчив, – но он постоянно держал их в таком эмоциональном напряжении, что думать о нем приходилось гораздо больше, чем о любом другом из остальных десяти учеников. Напряжение обычно исходило из уязвленного самолюбия, но иногда это было зачарованное восхищение. Если говорить по совести, Джорджи почти не учился; но временами на уроке он отвечал блестяще, выказывая понимание предмета, какое редко встретишь у других учеников, и экзамены сдавал с легкостью. В конце концов без видимых усилий он получил зачатки либерального образования, но о своем характере так ничего и не понял.

Жаждущие отмщения не растратили пыла, когда Джорджи исполнилось шестнадцать и его отослали в знаменитую среднюю школу. «Ну вот, – обрадовались они, – тут он свое и получит! Попадет к таким же мальчишкам, которые у себя в городках верховодили, они-то из него спесь повыбьют, попробует только нос задрать! Да уж, на это стоило бы посмотреть!» Как оказалось, они ошиблись, потому что, когда несколько месяцев спустя Джорджи приехал обратно, спеси в нем меньше не стало. Его отправило домой школьное начальство с формулировкой, которая описывала его поведение как «дерзость и невежество», – на самом деле он просто послал директора школы примерно по тому же маршруту, против которого когда-то выдвинул свои возражения преподобный Мэллох Смит.

Но воздаяние так и не настигло Джорджи, и те, кто рассчитывал на расплату, с горечью наблюдали, как он сломя голову носится по центру города на двуколке, заставляя пятиться прохожих на перекрестках, и ведет себя так, словно он хозяин мира. Возмущенный продавец скобяных изделий, который, как и многие, спал и видел крах Джорджи, чуть не попал под колеса и, отпрыгнув на тротуар, потерял самообладание и выкрикнул модное в том году уличное оскорбление: «Совсем мозгов нет! Эй, сопляк, а твоя мама знает, где ты гуляешь?»

Джорджи, даже не соизволив взглянуть на обидчика, так ловко взмахнул длинным бичом, что от штанов торговца, чуть пониже талии, взлетело облачко пыли. Тот, хоть и продавал скобяные изделия, сам из железа сделан не был, поэтому взревел, озираясь в поисках камня, не нашел ни одного и, вроде бы взяв себя в руки, заорал вслед удаляющейся повозке: «Брючины опусти, хлыщ недоделанный! Здесь те не дождливый Лондын! Шоб тебе сквозь землю провалиться!»

Джорджи не стал поощрять его и сделал вид, что не слышит. Двуколка свернула за угол, откуда тоже раздались негодующие крики, и, проехав чуть дальше, остановилась перед «Эмберсон-Центром» – старомодным кирпичным зданием с бакалеей внизу, все четыре этажа которого были забиты юристами, страховщиками и торговцами недвижимостью. Джорджи привязал взмыленного рысака к телеграфному столбу и помешкал, критично оглядывая строение: оно показалось ему ветхим, и Джорджи подумал, что неплохо бы деду возвести на этом месте четырнадцатиэтажный небоскреб или даже повыше, такой, как он недавно видел в Нью-Йорке, когда на несколько дней останавливался там передохнуть и развеяться по пути домой из осиротевшей без него школы. Около главного входа висели разные жестяные таблички с именами и профессиями тех, кто занимал верхние этажи, и Джорджи решил прихватить с собой парочку, а то вдруг он все же отправится в университет. Правда, он не стал срывать их прямо сейчас, а поднялся по истертой лестнице – лифта в доме не было – на четвертый этаж, прошагал по темному коридору и три раза стукнул в дверь. Это была таинственная дверь, на матовой табличке которой не значилось ни имени, ни профессии обитателя, но вверху, на деревянной притолоке, были нацарапаны две буквы, начатые фиолетовыми чернилами и законченные свинцовым карандашом – «К. Д.», а на стене над дверью изобразили столь дорогие юным сердцам череп и скрещенные кости.

Изнутри ему ответили стуком – тоже трижды. Потом Джорджи стукнул четыре раза, в ответ – два, и в заключение он постучал семь раз. С предосторожностями было покончено, хорошо одетый шестнадцатилетний юноша открыл дверь, Джорджи проскользнул внутрь, и дверь закрылась. В комнате на расставленных полукругом колченогих стульях сидели семь мальчиков примерно одного возраста, обратившись лицом к помосту со столом, за которым стоял очень серьезный рыжеволосый персонаж. В углу возвышался видавший виды буфет, где пылились пустые пивные бутылки, на две трети полная жестянка с табаком, подернутым плесенью, грязная рамка с фотографией (неподписанной) мисс Лилиан Рассел[13], несколько высохших соленых огурцов, финский нож и почти окаменевший кусок торта на запачканной сажей тарелке. Другой конец комнаты украшали два покосившихся ломберных стола и книжный шкаф, в котором под толстым слоем пыли лежали четыре или пять сборничков Ги де Мопассана, «Робинзон Крузо», стихи Сафо, «Мистер Барнс из Нью-Йорка» А. К. Гюнтера, книга Джованни Боккаччо, Библия, «Арабские сказки в кратком изложении», «Храм тела человеческого», «Маленький священник» Барри и кипа ежемесячных журналов и иллюстрированных воскресных приложений, страницы которых своей потрепанностью напоминали газеты в комнатенке перед кабинетом врача. На стене над буфетом висела в рамке старая литография мисс Деллы Фокс в костюме из «Вана», над полками была еще одна картинка, на сей раз с изображением мистера Джона Салливана в боксерском костюме, а чуть дальше полутоновая репродукция «Чтений Гомера»[14]. Последним украшением служил изуродованный бутафорский щит с двумя боевыми топорами и парой мечей, висящий над помостом, на котором стоял рыжий председатель. Он очень серьезно обратился к Джорджи:

– Приветствую тебя, козырный друг.

– Приветствую, козырный друг, – отозвался Джорджи, а остальные мальчики хором повторили: «Приветствую, козырный друг».

– Займи свое место в тайном полукружье, – сказал председатель. – Мы же продолжим…

Но Джорджи был настроен на неформальное общение. Он перебил говорящего, повернувшись к подростку, что открыл ему дверь:

– Слушай, Чарли Джонсон, а что это Фред Кинни на председательское место залез? Разве оно не мое? Чем это вы, парни, тут занимались? Разве мы не договорились, что председателем все равно буду я, даже если уеду в школу?

– Ну… – замялся Чарли Джонсон. – Послушай! Я тут ни при чем. Некоторые из членов клуба подумали, что раз уж тебя нет в городе, а Фред отдал нам буфет, то почему бы…

Председательствующий мистер Кинни вместо деревянного молотка поднял более внушительную реликвию – пистолет времен Гражданской войны. И громко постучал им, призывая к порядку.

– Все козырные друзья займут свои места! – резко сказал он. – Сейчас председателем КД являюсь я, и не надо забывать об этом, Джордж Минафер! Утихомирьтесь там с Чарли Джонсоном, я был избран честно. Начнем наше собрание.

– Значит, ты председатель, так? – скептично произнес Джордж.

Чарли Джонсон предпринял попытку успокоить его:

– Мы же собрались сегодня, потому что ты сказал, мол, нужно отпраздновать твое возвращение в город, Джордж. Вот мы и пришли, без лишних вопросов. Разве тебе так важно быть председателем? Все равно председатель только зачитывает список и…

Избранный председатель постучал по столу:

– Мы начинаем собрание…

– Не начинаем, – сказал Джордж и с презрительным смешком приблизился к помосту. – Слезай отсюда.

– Призываю собравшихся к порядку! – свирепо приказал мистер Кинни.

– Стучалку положи, – сказал Джордж. – Забыл, чья она? Моего дедушки, и перестань так долбить, а то сломаешь и придется мне тебе башку оторвать.

– Призываю собравшихся к порядку! Я избран на законных основаниях, и меня не запугать!

– Ладно, – согласился Джордж. – Ты председатель. А сейчас мы проведем новые выборы.

– Не проведем! – заорал Фред Кинни. – У нас будет обычное собрание, потом мы сыграем в юкер по пять центов за кон, как и хотели. Сейчас собравшиеся успоко…

Джорджи обратился к присутствующим:

– Хотел бы я знать, кто с самого начала все это затеял? Соизволите вспомнить, кто основал КД? Кто бесплатно предоставил комнату? Кто договорился с привратником и раздобыл почти всю мебель? Думаете, все это вам оставят, как только я скажу деду, что мне больше не нужен литературный кружок? А что будет, если я шепну, чем вы тут на самом деле занимались? Уезжая, я разрешил вам выбрать заместителя, пока меня нет, а вы ставите Фреда Кинни председателем! Ладно, пускай, если вы этого хотите. А я-то собирался закатить пирушку, принести вина, какое пивал с друзьями в школе, собирался попросить деда выделить еще комнату напротив, а потом уговорить дядю Джорджа отдать нам старый бильярдный стол, раз уж он купил себе новый, чтобы там поставить. Но теперь у вас свой председатель! – Тут Джорджи направился к выходу, а в его голосе зазвучала грусть, без сомнения смешанная с презрением: – Кажется, мне лучше уйти в… отставку!

Он открыл дверь, явно собираясь покинуть помещение.

– Тот, кто хочет новые выборы, – поспешно крикнул Чарли Джонсон, – скажите «да»!

– Да, – отозвались все, кроме мистера Кинни, начавшего было горячо возражать, но его голос потонул в общем гуле.

– Все, кто хочет, чтобы председателем стал я, а не Кинни, – закричал Джорджи, – скажите «да». Все за!

– Да я сам уйду в отставку, – сказал рыжеволосый мальчик, спускаясь с помоста, тяжело дыша. – Я вообще выхожу из клуба!

Сверкая глазами, он схватил шляпу и выскочил в коридор, сопровождаемый улюлюканьем. Джорджи поднялся к столу и взял символ власти.

– Рыжеголовый старина Фред заявится сюда на следующей неделе, – сказал новый председатель. – Будет нам ботинки лизать, лишь бы его обратно приняли, но думаю, нам он не нужен: вечно воду мутит. А теперь открываем заседание. Полагаю, парни, что вы хотите услышать от меня пару слов. Не знаю, что тут особо говорить, потому что с большинством из вас я уже неоднократно виделся после своего приезда. Я неплохо проводил время в школе, там, на востоке, но немного повздорил с начальством и вернулся домой. Моя семья с распростертыми объятиями приняла меня обратно, и я намерен оставаться в городе, пока не решу поступить в университет. С заседанием вроде покончено. Можно и в картишки перекинуться. Всех, кто готов сыграть в покер по четвертаку или на сколько угодно, прошу за председательский стол.

Завершив дневные развлечения «Козырных друзей», Джорджи пригласил своего главного поборника, мистера Чарли Джонсона, домой на ужин, и пока они под перезвон бубенцов неслись в двуколке по Нэшнл-авеню, Чарли спросил:

– Что за парни тебе попались в школе, Джордж?

– Самые отборные, лучше я в жизни не встречал.

– Как ты с ними поладил?

Джорджи расхохотался.

– Это они со мной поладили, Чарли, – снисходительно пояснил он. – Странно, если б было иначе. Я не говорил, какое мне там прозвище дали? Король. Вот так они меня в школе и звали – Король Минафер.

– Как же так вышло? – невинно поинтересовался друг.

– Да так, – весело ответил Джордж. – Конечно, те, кто родился в наших краях, знали, из какой я семьи, поэтому думаю, что все дело в ней… Да и сам я вроде не оплошал.

Когда мистер Джордж Эмберсон Минафер во второй раз приехал из университета домой на рождественские каникулы, он, наверное, не слишком изменился внутренне, но внешне поменялся кардинально. Ничто в нем не говорило о настигшем его возмездии; напротив, все, кто жаждал мщения, начали грезить о расплате и во сне: манеры «золотого мальчика» наконец приобрели вежливость, но такую, что выводила демократов из себя. Иными словами, сеньор, с размахом поживший в столице, вернулся на недельку в старый замок осчастливить своим присутствием преданных крестьян, а заодно слегка позабавиться, глядя на их чудаковатые привычки и костюмы.

В его честь был устроен бал – пышный прием арендаторов в танцевальной зале Эмберсон-Хауса на следующий вечер после его приезда. Все было устроено с «эмберсоновским размахом», как когда-то сказала миссис Генри Франклин Фостер о свадьбе Изабель, хотя эта мудрая женщина давно ушла по пути всех мудрецов, отправившись из городка на Среднем Западе прямиком в рай: дорога длинная, но ей по силам. У нее остались наследники, но не преемники: город слишком разросся, чтобы признавать интеллектуальный авторитет и диктатуру вкуса одного человека; на бал пригласили даже не всех ее родственников, ибо город стал настолько большим, что некоторые интеллектуальные лидеры и властители дум прозябали на периферии, неизвестной Эмберсонам. Однако все общепризнанные «отцы города» получили приглашения, как и их танцующие отпрыски.

Оркестр и еда, как принято у Эмберсонов, прибыли издалека, но теперь это походило на широкий жест – скорее привычный, чем показной, – так как все необходимое для празднества в изобилии имелось в самом городе. Издалека привезли также цветы, плющ и кадки с растениями, но это уже потому, что местные цветоводы не справились с украшением огромных просторов особняка с шиком, присущим семейству. То был последний из великих, запоминающихся на всю жизнь балов, о которых «говорят все»: население города росло с такой скоростью, что уже на следующий год было слишком многочисленным, чтобы даже о таком событии, как бал у Эмберсонов, услышал каждый.

Джордж, в белых перчатках и с гарденией в петлице, стоял с матерью и Майором в большой ало-золотой гостиной внизу, принимая приглашенных. Это трио являло собой живописный пример того, как красота передается из поколения в поколение. Майор, его дочь и внук принадлежали к эмберсоновскому типу: высокие, прямые, хорошо сложенные, с темными глазами, небольшими носами и правильными подбородками; на лице деда, как и на лице внука, было написано выражение веселой снисходительности. Однако присутствовали и различия. Несформировавшиеся юные черты внука, кроме снисходительности, ничего не отражали, тогда как черты деда говорили о многом. Красивое, умудренное годами лицо принадлежало человеку, сознающему свою важность, но более волевому, нежели высокомерному, не без тени страдания в глазах. Короткие белоснежные волосы Майора были разделены на прямой пробор, как и у внука, а его костюм был не менее моден, чем у франтоватого юного Джорджа.

Изабель, стоящая между своим отцом и сыном, несколько смущала последнего. Ее возраст, а ей не было и сорока, казался Джорджу не менее далеким, чем луны Юпитера: он даже вообразить себе не мог, что и ему когда-нибудь стукнет столько же, и ограничивал свои мысли о будущем пятью годами. Пять лет назад он был тринадцатилетним мальчишкой, и этот временной промежуток представлялся пропастью. Через пять лет ему будет почти двадцать четыре, и он помнил, что для девушек двадцатичетырехлетний – это «мужчина в возрасте». Он мог представить, что ему именно столько, но заглянуть дальше было не в его силах. Он почти не видел особой разницы между тридцатью восьмью и восьмьюдесятью восьмью годами, и мама была для него не женщиной, а только матерью. Он не воспринимал ее иначе как собственный придаток, родительницу; он и подумать не мог, что она делает что-то – рассуждает, влюбляется, прогуливается или читает книгу – как женщина, а не как его мать. Изабель в роли женщины была чужда собственному сыну, являлась незнакомкой, которую он никогда не видел и голоса которой никогда не слышал. И сегодня, стоя рядом с ней и принимая гостей, он с беспокойством ощутил присутствие этой посторонней, с которой столкнулся впервые.

Юности кажется, что любовь существует лишь в юности. Поэтому роли героев и героинь в театре отдаются самым молодым актерам, способным с ними справиться. Юные влюбленные нравятся всем – и юным, и зрелым; но только зрелые выдержат пьесу о любви в среднем возрасте, молодые на нее просто не пойдут, потому что для них подобные отношения всего лишь шутка, притом несмешная. По этой причине, если импресарио хочет заманить на представление людей разного возраста, он делает влюбленных как можно моложе. Юным зрителям такое по нраву, их инстинктивная неприязнь, выливающаяся не только в презрительное недоумение, но и в глухую злобу на зрелую любовь, не просыпается. Поэтому, стоя рядом с Изабель, Джордж почувствовал неожиданное беспокойство, всего лишь заметив, что глаза матери сияют, что вся она – воплощенная молодость и грация. Иными словами, что в нее можно влюбиться.

Это было любопытное ощущение, не имеющее видимой причины или связи с происходящим. Пока оно длилось, Джорджа грызли нехорошие мысли, хотя ни о чем конкретном он не думал, – это было похоже на сон, в котором таится невидимое и неслышимое волшебство. Он не заметил в матери ничего странного или нового, если не считать черного платья, отделанного серебристой вышивкой: она стояла здесь, рядом с ним, чуть склоняя голову в приветствиях, с неизменной улыбкой, застывшей на лице с самого начала приема. Ее щеки раскраснелись, но ведь и в комнате было жарковато, да и обязанность приветствовать такое количество гостей тоже могла послужить причиной румянца. Уже много лет ей не давали больше двадцати пяти или двадцати шести – разве что кто-нибудь повзрослее мог догадаться, что ей под тридцать. Ничто в ее внешности или поведении не объясняло беспокойства Джорджа, но оно постепенно нарастало, переходя в смутное негодование, словно Изабель совершила что-то, неподобающее статусу матери.

Необычное ощущение прошло, но даже пока оно владело им, он не забывал исполнять свои обязанности и поприветствовал двух миленьких девушек, с которыми, как говорится, вырос, тепло заверив, что очень хорошо их помнит, чего они, наверное, ожидали «от кого угодно, только не от Джорджи Минафера!». Но это казалось излишним, потому что не далее как в прошлом августе он провел с ними немало времени. Они прибыли вместе с родителями и приезжим дядюшкой, и Джордж небрежно сказал им то же самое, что и дочкам, хотя дяде, которого видел впервые, пробормотал что-то другое. Он подумал о нем как о чудаковатом голубчике. Слово «тип» пока не было в ходу у студентов. То был период, как раз предшествующий времени, когда второкурсник сразу бы припечатал дядюшку Шэронов словами «что за тип» или даже «ну и морда у этого типа». Во времена Джорджа предпочитали говорить «голубчик», но без всякой нежности, поскольку в устах дам оно означало то же, что и «дорогуша», а мужчины, напротив, вкладывали в это слово все свое презрение и насмешливое превосходство. Джордж испытал равнодушное недоумение, когда Изабель, с мягкой настойчивостью, прервала обмен любезностями с племянницами, представив его их дяде. Именно эта настойчивость, пусть и мягкая, подсказала Джорджу, что голубчик почему-то важен маме, но пока не понял причины. Тот носил густую черную шевелюру на косой пробор, галстук был небрежно повязан, а сюртук, пригнанный по неплохой для среднего возраста фигуре, вышел из моды даже не в прошлом году. Одна бровь дядюшки была заметно выше другой, а причудливые морщинки на переносице придавали лицу взволнованное выражение, хотя это беспокойство больше смахивало на любопытство, чем на нервозность, и выглядел он как настоящий делец, которого мало что могло бы напугать. Однако богоподобный Джордж, скользнув взглядом по немодной прическе, бровям, плохонькому галстучку и старому сюртуку, определил их обладателя как чудаковатого голубчика, счел это определение достаточным и окончательно потерял интерес к гостю.

Шэроны ушли, и Джордж порозовел от досады, когда мать привлекла его внимание к ожидающему рукопожатия белобородому мужчине. Это был двоюродный дед Джорджа, старый Джон Минафер, – тот самый, что любил хвастать, что он, несмотря на свою родственную связь с Эмберсонами, никогда не носил «хвостатую» визитку и носить не собирается. Все усилия родни пропали втуне, восьмидесятидевятилетние консерваторы редко меняют привычки, и на балу у Эмберсонов старик был в черном шерстяном воскресном костюме. Полы его широкого сюртука доходили до колен; сам старый Джон называл этот костюм «принцем Альбертом» и был полностью им доволен, но Джордж счел его вид почти оскорбительным. Поначалу юноша хотел игнорировать старика, но все же пришлось пожать тому руку; во время рукопожатия старый Джон начал говорить Джорджу, что вырос тот здоровеньким, хотя в четыре месяца все твердили, что младенчик такой слабенький, что не выживет. Внучатый племянник пошел пятнами, с силой оттолкнул руку родственника и тут же принялся горячо приветствовать следующего гостя:

– Отлично вас помню, чесслово!

Гости заполнили огромный салон, и широкий коридор, и комнаты напротив, где были расставлены ломберные столы. Приезжий оркестр ожидал в бальной зале на третьем этаже, а внизу всех встречали местные арфа, виолончель, скрипка и флейта с мелодиями из «Учителя фехтования» де Ковена, и всем приходилось перекрикивать музыку. Громче и пронзительнее других звучал голос старого Джона Минафера: он уже двадцать пять лет как оглох, но себя еще чуть-чуть слышал, и это было ему очень по душе.

– Когда так пахнет цветами, я завсегда думаю о похоронах, – надрывался он в ухо сопровождающей его племяннице, Фанни Минафер, и это сравнение тоже необычайно ему нравилось. Его дребезжащий, но сильный голос заглушал даже оркестр, и все вокруг слышали: – Завсегда о похоронах вспоминаю, когда цветов так много!

А когда толпа оттеснила их с Фанни к белому мраморному камину, он продолжил рассуждения на эту веселую тему, закричав:

– Вот тут как раз гроб стоял, когда Майорову жену хоронили. Свет на нее из того большого окна так хорошо падал. – Он помолчал, печально пощелкав языком. – Кажись, сюда же и Майора положат, как только придет его время.

Джордж был особенно раздосадован, когда из самой гущи толпы раздался похожий на оглушительный скрип лесопилки возглас:

– Фанни, танцы-то, поди, уже начались? Опля! Ну-ка давай наверх, пойдем посмотрим, как девицы каблуками щелкают! Вот будет цирк-то! Э-ге-ге!

Мисс Фанни Минафер, опекающая разудалого ветерана, была огорчена не меньше Джорджа, но, исполняя свой долг, вывела старого Джона из толкотни, пробившись к широкой лестнице, по которой уже поднималась молодежь. И снова всех заглушил трескучий голос:

– Каждый дюйм – цельный черный орех, перила и те из него. В доме резного дерева на шессят тыщ! Как вода! Деньги тут льются, как вода! Всегда лились! Теперь тоже! Как вода! Бог знает, откуда у них такие деньжищи!

Он продолжил подъем средь сияющих юных лиц, белых плеч, драгоценностей и шифона, хрипло лая и кашляя, точно старый пес, плывущий по течению сверкающей реки, тогда как внизу, в гостиной, Джордж начал оправляться от раздражения, в которое его вверг этот пережиток прошлого. Он окончательно пришел в себя при виде темноокой девятнадцатилетней красавицы, наряженной в голубой и черный атлас. Как только эта ослепительная особа выступила из шеренги гостей перед ним, Джордж вновь ощутил себя Эмберсоном.

– Очень хорошо вас помню, даже не сомневайтесь! – обратился он к ней так обходительно, как ни к кому до этого.

Изабель засмеялась, услышав сына:

– Пока не помнишь, Джордж, но запомнишь обязательно! Мисс Морган не из нашего города, поэтому, боюсь, вы встречаетесь впервые. Можешь подняться с ней в бальную залу, думаю, что здесь ты больше не нужен.

– Буду счастлив, – вежливо ответил Джордж и предложил руку – конечно, без особого изящества, но со всем достоинством, будучи вдохновлен отчасти дамой, к которой обращался, отчасти – осознанием, что чествуют сегодня именно его, отчасти – собственной молодостью. Ведь пока нет привычки, делаешь все с особым тщанием.

Юная красотка положила обтянутые перчаткой пальчики на рукав его фрака, и пара удалилась.

Их уход был нарочито медленным и, как полагал Джордж, весьма торжественным. Разве могло быть иначе? Музыканты, нанятые специально для него, сидели в холле в зарослях пальм и нежно наигрывали для удовольствия Джорджа «Пообещай мне» все того же де Ковена; десятки, сотни цветов, взлелеянных в оранжереях исключительно для этого празднества, умирали, насыщая воздух сладким ароматом; эфемерная власть музыки и запаха цветов над юными душами задевала незнакомые, благородные струны в груди молодого человека: он казался себе таинственным ангелом, спустившимся вниз, чтобы завоевать красивую незнакомку, идущую с ним рядом.

Пожилые люди и люди среднего возраста расступались, давая дорогу ему и его избраннице. Достойные дети среднего класса, они вели скучную жизнь, но могли заметить и оценить, когда рядом происходило нечто прекрасное, и в сердце Джорджа пробуждалось искреннее благорасположение к ним. С первобытных времен, когда принадлежность к роду или богатство впервые возвысили человека – по его же ощущениям – над собратьями, вряд ли кто-либо чувствовал себя столь важным или благодушно величественным, как Джордж Эмберсон Минафер в тот вечер.

Пока он вел мисс Морган по холлу к лестнице, они миновали распахнутые двустворчатые двери игорного салона, где мужчины постарше готовились заняться делом; там же, с небрежным изяществом прислонясь к камину, стоял высокий красавец, затмевающий остальных безупречной внешностью и изысканными манерами. Он как раз перешучивался с чудаковатым голубчиком, дядей девиц Шэрон. Высокий джентльмен грациозным взмахом руки поприветствовал Джорджа, чем возбудил любопытство мисс Морган.

– Кто это?

– Я не расслышал имени, когда мама представляла его мне, – ответил Джордж. – Вы же о том чудаковатом голубчике?

– Я об аристократичном голубчике.

– Это мой дядя Джордж, достопочтенный Джордж Эмберсон. Я думал, все его знают.

– Он и держится так, будто все его знают, – сказала она. – Кажется, это принято в вашей семье.

Даже если она сказала это с намерением уколоть, Джорджи не заметил подначки.

– Я и правда полагаю, что нас знают почти все. – Впрочем, он тут же оговорился: – Особенно в этой части страны. К тому же дядя Джордж – член конгресса. Семье хотелось, чтобы кто-нибудь попал туда.

– Зачем?

– Ну, это никогда не помешает. Взять хотя бы моего дядю Сидни Эмберсона и его жену, тетю Амелию. Им особо заняться нечем – и, конечно, им тут скучно до смерти. Дядя Джордж сможет добиться для дяди Сидни дипломатического назначения, послом или каким-нибудь советником в России, Италии или еще где-нибудь, а это очень удобно, когда семья отправляется путешествовать. Я и сам намерен проехаться по миру, когда закончу университет.

На лестнице он показал на потенциальную «дипломатическую чету» – Сидни и Амелию. Те спускались, двигаясь против потока и притягивая взгляды, словно король с королевой в какой-нибудь пьесе. Более того, ясноглазая мисс Морган не преминула заметить, что «дипломатическая» – это слабо сказано. Сидни был Эмберсоном в квадрате, скорее напыщенным, чем элегантным: дородный, излучающий здоровье и разодетый в пух и прах, он даже бороду носил, как у Эдуарда Седьмого[15]. Не менее пышная Амелия поражала воображение светлыми блестящими волосами, уложенными в очень сложную прическу; над невозмутимым розовым кругом лица ослепительно сверкала тиара, а на крепкой ледяной груди блистало ожерелье; огромные холодные руки прятались в перчатках, а тело тонуло в красивой драпировке. Амелия и сама была из Эмберсонов, приходясь мужу троюродной сестрой. У них не было детей, а у Сидни – ни дела, ни профессии, поэтому они оба посвящали много времени думам о том, а не податься ли им в высшие чины. И Джордж, поднимаясь по широкой лестнице, с огромным удовольствием указал приезжей девушке на дядю с тетей как на достойных представителей его семьи. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы великолепие Эмберсонов засияло во всем своем непреходящем блеске; все сомнения в том, что Эмберсоны навек овеяны благородством и богатством, исчезали навсегда, ведь барьеры, оберегающие безупречную будущность семьи, были блистательны и прочны, как алмазы.

Виновник торжества под руку с темноглазой красавицей поднялись на два этажа, и здесь, на просторной площадке, их встретили величественные темнокожие лакеи с хрустальной чашей пунша, а чуть поодаль четыре арочных проема с увитыми цветущим плющом решетками обрамляли скользящие силуэты пар, вальсирующих под гремящую кастаньетами «Ла Палому». Старый Джон Минафер, успевший пресытиться развлечением, как раз уходил оттуда.

– С меня хватит! – лаял он. – Кружатся и кружатся! И это тут зовут танцами? Да я лучше на джигу пялиться буду! А нескромные-то какие, особливо некоторые! Хотя это ладно. Но такое не для меня!

Мисс Фанни Минафер уже не присматривала за ним: из залы его выводил средних лет человек неприметного вида. На сухом, морщинистом лице сопровождающего росли – именно росли, а не украшали – усы щеточкой, обычные в деловых кругах; на тонкой шее выступал – именно выступал, а не бросался в глаза, ведь в этом человеке ничего в глаза не бросалось – кадык. Лысоватый, блеклый и тихий, он стирался на фоне празднования, и, хотя в доме был не один десяток мужчин среднего возраста, в общем-то во многом с ним схожих, вряд ли кто-нибудь пришлый остановил бы на нем взгляд дважды. Джорджу даже в голову не пришло сообщить мисс Морган, что это его отец, да и просто что-нибудь сказать о нем.

Мистер Минафер несмело потянул сына за рукав.

– Я отведу дядю Джона домой, – тихо произнес он. – А потом, наверно, тоже пойду – сам знаешь, я на вечерах не в своей тарелке. Спокойной ночи, Джордж.

Джордж походя пробормотал в ответ более или менее дружелюбное прощание. Как правило, он не стыдился Минаферов, он в принципе редко вспоминал о них, принадлежа, как и многие американские дети, к семье матери, но ему не терпелось как можно скорее увести мисс Морган от старого Джона, которого считал настоящим позором.

Он быстро прошел мимо жмущихся к аркам, выжидающих юнцов, желающих танцевать только с теми девушками, которых можно скоро сбыть с рук, и вывел свою приезжую даму в середину залы. Они тут же подхватили мотив и закружились в вальсе.

Джордж был хорошим танцором, а мисс Морган, казалось, порхала под музыку, как та самая голубка из «Ла Паломы». Они танцевали молча. Она не поднимала глаз – это всегда очень мило в танцующих девушках, – и вселенная словно исчезла. Для них не существовало ничего, кроме самого вальса, и даже лица проплывающих мимо пар казались цветными пятнами. Душу Джорджа переполнили незнакомые доселе чувства: грудь теснило от ощущения полета и неизъяснимой нежности.

Музыка смолкла, и Джордж очнулся, будто от звонка будильника, а из-под арок к мисс Морган метнулись сразу шесть или семь кавалеров. Кажется, Джордж имел дело с общепризнанной красавицей.

– Обещайте мне два следующих танца, – поспешил сказать он, сообразив, что сейчас подбежит первый конкурент. – А потом я хочу каждый третий танец на этом балу.

– Это вы так просите? – засмеялась она.

– Прошу?

– Ваши слова прозвучали так, словно вы довели до моего сведения, когда мне с вами следует танцевать.

– Ну, я этого хочу! – настаивал Джордж.

– А как же остальные девушки?

– Обойдутся, – бессердечно отрезал он, а затем добавил с удивительной горячностью: – Слушайте, я хочу знать, вы будете танцевать или…

– Боже правый! – Она вновь засмеялась. – Да!

Ее окружили молодые люди, расхватывая все танцы, которые остались, при этом стараясь не оттеснить Джорджа, который всем своим видом показывал, как они ему докучают. Наконец ему удалось вывести девушку из осады – она сама ему немало помогла – и усадить рядом с собой на лестнице, ведущей к балкону для оркестра, где их было почти не видно, хотя сами они могли обозревать всю залу.

– Как все эти голубчики так быстро познакомились с вами? – нехотя спросил Джордж.

– Я здесь уже неделю.

– Кажется, заскучать вы не успели! – продолжил он. – Все эти голубчики… Сам не знаю, зачем мать столько наприглашала. Конечно, с некоторыми я довольно часто виделся. Был председателем местного клуба… Но теперь я такими глупостями не интересуюсь. Никак не пойму, зачем мама их пригласила.

– Возможно, приглашены их родители, – тихо предположила мисс Морган. – Или она просто не хотела никого обидеть.

– Вряд ли! Не думаю, что маму волнует, что она обидит кого-то в этом городишке.

– Наверное, чудесно, – произнесла мисс Морган, – мистер Эмберсон… то есть мистер Минафер…

– Что чудесно?

– Быть настолько важным!

– Дело не в важности, – уверил ее Джордж. – Любой уважающий себя человек не должен терпеть неудобства в собственном городе.

Она осуждающе посмотрела на него из-под опущенных ресниц – но глаза тут же потеплели. Действительно, она смотрела скорее сочувственно, чем осуждающе. Величественная красота Джорджа была красотой настоящего мужчины, если, конечно, такое можно сказать о внешности юноши, ведь музыка, танцы и цветы влияют на настроение девятнадцатилетних девочек не меньше, чем на настроение восемнадцатилетних мальчиков. Мисс Морган медленно отвела взгляд от Джорджа и уткнулась в свой букетик ландышей и фиалок. С балкона наверху раздались радостные звуки польки. Музыканты постарались сделать мелодию рождественской, добавив перезвон колокольчиков, и возле прохода к балкону закружились разгоряченные и повеселевшие танцоры, но ни Джордж, ни мисс Морган даже не попытались присоединиться к ним.

На лестнице сквозило, ступени были узкими и неудобными, никто из гостей постарше даже не вздумал бы усесться там. Более того, это была пара совершенно чужих друг другу людей, ни один из них не сказал ничего такого, что могло бы искренне заинтересовать собеседника, они не чувствовали родства душ и не испытывали особой приязни – но лестницы возле бальных зал не менее романтичны, чем озаренные луной озера и горные закаты. Когда-нибудь откроют законы человеческого притяжения – они настолько важны, что мир стал бы мудрее, если бы сэра Исаака Ньютона стукнуло по голове не яблоко, а юная леди.

Зрелость, наученная горьким опытом собственных глупостей, не устает повторять: «Ну что она в нем нашла?» – словно юную влюбленность можно объяснить логически или исходя из чьего-то поведения. Зрелость вопрошает: «О чем, черт возьми, они могут говорить?» – словно разговоры имеют какое-то отношение к апрельским ливням! В семьдесят человек встает утром, вдыхает чистый воздух, смотрит на солнце, радуется, подумав: «Чувствую себя отлично», и собирается на прогулку. В восемнадцать человек отправляется на бал, усаживается с кем-нибудь на лестнице, не может объяснить своих чувств и мыслей и теряет всякую способность к рассуждениям. Мисс Морган и Джордж оставались на месте.

Они молча решили остаться на месте, даже не подумав об этом, даже не обменявшись понимающими взглядами, – они вообще не смотрели друг на друга. Оба рассеянно наблюдали за танцующими и какое-то время не произносили ни слова. Музыка над их головами гремела во всю мощь: барабаны, тарелки, треугольники, колокольчики, грохот, лязг, звон. Тут и там танцующие пары целиком отдавались мелодии, переходя от размеренного и пристойного скольжения к скачкам и кружению, от стены к стене, через толпу, полностью раскрепостившись. Джордж немало удивился, увидев, что в одной из таких пар бешено галопирует его тетя, Фанни Минафер.

Раскрасневшаяся Фанни Минафер была из тех дам, что увядают, едва успев расцвети. Чертами лица она походила на ребенка и обладала такой же детской фигурой, поэтому иногда незнакомцы, увидев ее через дорогу, принимали Фанни за двадцатилетнюю, но временами с того же расстояния она выглядела не меньше чем на шестьдесят вместо ее настоящих сорока лет. У нее бывали старые дни и молодые дни, старые часы и молодые часы, старые минуты и молодые минуты, а изменения происходили так быстро, что и не заметишь. Что-то в выражении лица или наклоне головы вело к удивленному осознанию, что вот она, Фанни, – пожилая дама! Но никогда она не выглядела такой юной, как этим вечером, когда летела по залу, ведомая искусной рукой чудаковатого голубчика – ведь именно он оказался ее партнером.

В свое время голубчик знал толк в танцах, и это время явно не закончилось. Несмотря на головокружительно быструю польку, под звуки которой он летел с мисс Фанни по зале, в его движениях чувствовалась солидность, он ни разу не столкнулся с другими парами и сохранял изящество даже в самом сумасшедшем ритме, не забывая развлекать даму разговорами. Но больше всего Джорджа поразило – и даже разозлило – то, что этот новый для дома Эмберсонов человек не выказывал ни малейшего почтения, свойственного людям, для которых такой особняк в новинку: он будто чувствовал себя как дома. Он показался Джорджу особенно наглым, когда пролетал с мисс Фанни мимо лестницы и, на миг оторвав руку от партнерши и не замедлив хода, весело, даже сердечно, помахал юной паре и тут же скрылся из вида.

Джордж холодно воспринял эту выходку, не ответив ни словом, ни жестом.

– Ну и как вам такая дерзость? – пробормотал он.

– Какая? – спросила мисс Морган.

– Этот чудной голубчик вот так запросто помахал мне. Я же, кроме того, что он дядя Шэронов, ничегошеньки о нем не знаю.

– И не надо, – сказала она. – Он махал не вам, он махал мне.

– Даже так? – Объяснение не смягчило чувств Джорджа. – Кажется, все обращают внимание только на вас! Определенно, эту неделю вы в городе не скучали!

Она опять зарылась лицом в букетик и не без удовольствия посмеялась. Она не стала объясняться дальше, и некоторое время они не разговаривали. Музыка смолкла, громкие аплодисменты в зале настояли на повторении, опять станцевали польку, послышался гул голосов, и началась смена партнеров.

– Ну, – наконец произнес Джорджи, – должен признать, что болтать вы не любите. Говорят, что, помалкивая, проще всего заслужить репутацию мудреца. Вы когда-нибудь разговариваете?

– Только с теми, кто меня понимает, – ответила она.

Он прервал мрачное разглядывание бала и быстро повернулся к ней, но над букетом заметил искрящиеся и довольные глаза девушки и тоже снизошел до улыбки.

– Девушки такие дерзкие! – сказал он. – Надо бы им с годок походить в мужской университет: их бы там настоящей дерзости поучили! Что вы делаете завтра после двух?

– Много разного. Все расписано по минутам.

– Ладно, – сказал Джордж. – Снега выпало как раз для катания на санях: я заеду за вами в десять минут третьего.

– Я не смогу.

– Если не поедете, я буду весь день и вечер сидеть в санях прямо у ваших ворот у всех на виду, а если вы пойдете гулять с кем-то еще, ему придется иметь дело со мной.

Немного зарумянившись, она рассмеялась, а он серьезно продолжил:

– Если думаете, что я так шучу, то в вашей воле рискнуть!

Она вновь залилась смехом.

– Я редко получаю столь щедрые комплименты, – сказала она, – особенно при столь кратком знакомстве. Однако я едва ли поеду с вами.

– Ждите меня в десять минут третьего.

– Не буду.

– Будете!

– Да, буду! – сдалась она.

В это мгновение, запыхавшись от поисков, появился тот, кому она обещала следующий танец.

– Не забывайте, третий танец – мой! – напомнил Джордж.

– Не забуду.

– Каждый третий танец – мой!

– Я помню, – удивленно, но покорно крикнула она через плечо кавалера.

Когда пришло время «третьего танца», Джордж предстал перед ней без малейших церемоний, как брат или закадычный друг. Она сразу последовала за ним, на ходу заканчивая обмен остротами с предыдущим партнером: как оказалось, с ним она болтала без умолку. Выходило, что за вечер и Джордж, и мисс Морган беседовали со всеми подряд, но не друг с другом, а во время этого танца вообще не обменялись ни словом. Они танцевали с задумчивыми лицами, и серьезность не покидала их до самого конца. Когда настала пора следующего «третьего танца», они не пошли в центр залы, а сразу направились на лестницу под балконом; казалось, им удалось достичь понимания безо всякой словесной шелухи и эта лесенка на отшибе самое для них место.

– Ну, – холодно начал Джордж, пока они присаживались, – как, говорите, вас зовут?

– Морган.

– Забавно!

– Имена других людей всегда забавны.

– Я не хотел вас задеть, – объяснил Джордж. – Это у нас с приятелями в университете такая поговорка. Мы всегда так говорим, что бы ни услышали. Наверное, иногда это звучит немного дерзко, но я знал, что ваша фамилия Морган, потому что так вас представила мама там, внизу. Я спрашиваю, как ваше имя.

– Люси.

Он промолчал.

– Люси тоже звучит забавно? – поинтересовалась она.

– Нет. Люси – это красиво! – сказал он и подарил ей улыбку. Даже тетя Фанни не могла поспорить, что, когда Джордж улыбается «своей улыбкой», он неотразим.

– Благодарю, что оценили мое имя, – сказала девушка.

– Сколько вам лет? – спросил Джордж.

– Да я и сама не знаю.

– Как это понимать?

– Так и понимать. Мне сказали сколько, я этому поверила, но верить – не знать. Вы тоже верите, что родились в определенный день, – по крайней мере, я так полагаю, – но не знаете этого точно, потому что не помните.

– Слушайте! – прервал Джордж. – Вы всегда так разговариваете?

Мисс Люси рассмеялась, прощая ему грубость, склонила юную головку к плечу, как птичка, и весело ответила:

– Очень хочется научиться быть мудрой. Что вы изучаете в школе?

– В университете!

– В университете, да! Так что вы там изучаете?

– Много всякой бесполезной чуши, – рассмеялся Джордж.

– А почему не изучаете чушь полезную?

– Какую еще полезную?

– Которая потом пригодится, в коммерции или в профессии?

Джордж нетерпеливо махнул рукой:

– Вряд ли я когда-нибудь займусь «коммерцией или профессией».

– Не займетесь?

– Конечно нет! – Джордж почти вышел из себя, искренне обидевшись на предположение, которое так явно показывало ее непонимание того, с каким человеком она имеет дело.

– Почему нет? – мягко спросила она.

– Посмотрите на них! – почти с горечью сказал он и обвел рукой видимые с лестницы танцующие пары, намекая, что там кружатся предприниматели и обладатели определенных профессий. – Славная карьера для мужчины! Юристы, банкиры, политики! Хотел бы я знать, что им дает эта жизнь! Что им известно о настоящей жизни? Откуда им про нее знать?

Он был так искренен, что произвел впечатление на мисс Морган. Он явно желает иной судьбы, раз с таким презрением отзывается о занятиях, которые весьма незначительны по сравнению с его собственными планами на будущее. Ей вспомнился Питт, ставший премьер-министром Англии в двадцать один год[16], и она невольно заговорила уважительным шепотом:

– Кем же вы хотите быть?

Ответ последовал незамедлительно:

– Яхтсменом.

Выразив в одном лишь слове все, что он ставит выше судов, рынков и кабинок для голосования, Джордж сделал глубокий вдох и, отвернувшись от милой собеседницы, узнавшей от него самое сокровенное, уставился на танцоров со всей суровостью и презрением к убогому существованию этих безъяхтенных обывателей. Однако в толпе он заметил маму, и мрачная одухотворенность лица тут же смягчилась, озарив взгляд теплым светом.

Изабель танцевала с чудаковатым голубчиком; оживленная поступь джентльмена сменилась более размеренной, чем с мисс Фанни Минафер, но не менее проворной и уверенной. Он так же весело беседовал с Изабель, как с мисс Фанни, хотя смеялись они меньше, но Изабель охотно слушала его и столь же охотно отвечала: на щеках играл румянец, глаза лучились восторгом. Она увидела Джорджа и прекрасную Люси на лестнице и кивнула им. Джордж едва заметно махнул ей рукой, и его вновь охватила необъяснимая тревога и негодование, как тогда, внизу.

– Какая у вас красивая мама! – сказала Люси.

– Я тоже так думаю, – вежливо согласился он.

– Она самая грациозная женщина на балу. Двигается, как шестнадцатилетняя девушка.

– Большинство девочек в шестнадцать неуклюжи. Я бы с ними добровольно танцевать не пошел.

– Так потанцуйте с мамой! Не видела никого красивее. Как чудесно они смотрятся вместе!

– Кто?

– Ваша мать – и чудаковатый голубчик, – сказала Люси. – Я сама с ним скоро потанцую.

– Мне все равно – если, конечно, он не займет мой танец.

– Постараюсь этого не допустить, – ответила Люси и задумчиво поднесла к лицу фиалки и ландыши, но Джорджу не понравился этот жест.

– Послушайте! Кто вам прислал эти цветы, раз вы с ними так носитесь?

– Он.

– Кто он?

– Чудаковатый голубчик.

Джордж не боялся такой конкуренции, поэтому расхохотался.

– Думаю, это какой-нибудь старый вдовец! – сказал он. Этого недостойного определения восемнадцатилетнему кавалеру было вполне достаточно. – Старый вдовец!

Люси стала серьезной.

– Да, вдовец, – произнесла она. – Мне нужно было сразу сказать вам – это мой отец.

Джордж мгновенно перестал смеяться:

– Ой, черт меня дери! Если б я знал, что он ваш отец, я бы не стал потешаться над ним. Простите.

– Над ним невозможно потешаться, – спокойно сказала она.

– Почему же?

– От этого он смешнее не становится, а вот те, кто потешается, выглядят глупо.

– Я не собираюсь выглядеть глупо и дальше, не хочу испытывать судьбу, когда дело касается вас. Но я думал, что это дядюшка сестер Шэрон. Он пришел с ними…

– Да, я всегда опаздываю и решила не заставлять их ждать. Мы гостим у Шэронов.

– Если б я с самого начала знал это! Вы же забудете, что я так дерзко говорил про вашего отца? Конечно, он в своем роде представительный мужчина.

Люси была по-прежнему серьезна.

– В своем роде? – повторила она. – То есть он вам не по душе, верно?

– Почему не по душе? – озадаченно спросил Джордж.

– Люди очень часто говорят «в своем роде», или «довольно необычно», или просто «довольно» в разных сочетаниях, чтобы показать свое превосходство, разве нет? В прошлом месяце в Нью-Йорке одна честолюбивая особа назвала меня «маленькой мисс Морган». Она не имела в виду мой рост, просто хотела подчеркнуть, что важнее меня. А ее муж постоянно звал одного моего знакомого «маленьким мистером Пембруком», а ведь «маленький мистер Пембрук» ростом под два метра. С этой супружеской парой настолько никто не считается, что их единственный способ доказать свою важность – это вставлять слово «маленький» перед именем. Думаю, таков жаргон снобов. Конечно, не всем приходится говорить «довольно» или «в своем роде», чтобы чувствовать свое превосходство.

– Вот уж не соглашусь! Я и сам частенько так говорю, – сказал Джордж. – Хотя что проку быть высоким как каланча? Такой верзила никогда не подаст себя столь изящно, как мужчина нормального роста. Эти длинные как жердь парни слишком нескладны, чтобы преуспеть в спорте, к тому же до того неуклюжи, что спотыкаются о мебель или…

– Мистер Пембрук военный, – строго сказала Люси. – И он необыкновенно изящен.

– Военный? Наверно, он старый друг вашего отца.

– Они очень хорошо поладили, после того как я познакомила их.

Прямота была одним из немногих достоинств Джорджа.

– Слушайте! – сказал он. – Вы с кем-нибудь помолвлены?

– Нет.

Ответ не принес ему полного удовлетворения, и он пожал плечами:

– Вижу, знакомых у вас пруд пруди! Вы из Нью-Йорка?

– Нет, мы нигде не живем.

– Как это, нигде не живете?

– Мы живем то там, то здесь, – ответила она. – Когда-то папа жил в этом городе, но это было до моего рождения.

– Почему вы всегда переезжаете? У него разъездной бизнес?

– Нет. Он изобретатель.

– Что он изобрел?

– В последнее время он работает над новым безлошадным экипажем.

– Жаль мне его, – без злого умысла сказал Джордж. – Это штука безнадежная. Людям быстро надоест валяться посреди дороги под днищем и чувствовать, как на них капает масло. У безлошадных экипажей нет будущего, лучше б ваш отец на них времени не терял.

– Папа с благодарностью выслушал бы ваш совет, – парировала она.

Вдруг Джордж вспылил:

– Я не понимаю, чем заслужил все эти оскорбления! Не понимаю, что я такого сказал!

– Вы ничего такого не сказали.

– Тогда почему…

Она весело рассмеялась:

– Да нипочему. Меня совсем не задевает ваша надменность. Я даже нахожу ее любопытной, но мой папа – великий человек!

– Правда? – Джордж решил проявить великодушие. – Будем надеяться на это. Я буду надеяться, конечно.

Пристально вглядываясь в его лицо, она осознала, что этот великолепный юнец до неправдоподобия искренен в своем благородном порыве. Он походил на снисходительного пожилого политика, отзывающегося о многообещающем молодом коллеге. Люси, не отводя взгляда от Джорджа, немного удивленно покачала головой.

– Вот сейчас я начинаю понимать, – сказала она.

– Что понимать?

– Что в этом городе значит «быть настоящим Эмберсоном». До нашего приезда сюда папа упоминал об этом, но он не сказал и половины правды!

Джордж со свойственной ему самоуверенностью воспринял это как комплимент:

– Ваш отец говорил, что он был знаком с семьей до отъезда из города?

– Да. Кажется, он дружил с вашим дядей Джорджем, и хотя он не говорил об этом, но, по-моему, очень хорошо знал вашу маму. Тогда он был не изобретателем, а начинающим юристом. Городок был поменьше, и, как я догадываюсь, все его тут знали.

– Вероятно. Не сомневаюсь, что вся семья рада его возвращению, особенно если он действительно был вхож в наш дом, как вам поведал.

– Не думаю, что он хвастал этим. Его рассказ был достаточно сдержан.

Джордж в замешательстве уставился на нее, но затем сообразил, что над ним насмехаются.

– Да, девушкам и впрямь надо поучиться в мужском университете, – проговорил он, – хотя бы пару месяцев. Это бы посбивало с них спесь!

– Вряд ли, – отрезала она, но тут ее пригласили на очередной танец. – Разве что они стали бы чуть вежливее при первом знакомстве, а внутри остались бы не менее дерзкими, и вы бы это увидели после нескольких минут разговора.

– То есть я увидел бы…

Но она уже направлялась в залу.

– Джейни и Мэри Шэрон рассказали мне о том, каким мальчишкой вы были, – бросила она через плечо. – Подумайте об этом!

Она закружилась, отдавшись музыке, а Джордж, проводив ее угрюмым взглядом и решив пропустить этот танец, проследовал через вальсирующие с краю пары под увитую цветами арку у входа, туда, где с улыбкой стоял его дядя, Джордж Эмберсон.

– Привет, юный тезка, – сказал дядя. – Что, не спешишь стучать каблуками под музыку? Нет партнерши?

– Она где-то там, сидит и ждет меня, – ответил Джордж. – Послушай, что это за Морган, с которым недавно танцевала тетя Фанни Минафер?

Эмберсон рассмеялся:

– Мужчина с премиленькой дочкой, Джорджи. Разве мне померещилось, что сегодня вечером ты кое-что и сам подметил?

– Я не об этом. Что он за человек?

– Надо отдать ему должное. Он старый друг семьи, когда-то был здесь адвокатом – правда, долгов имел больше, чем практики, но до отъезда из города со всеми расплатился. Но ты ведь не просто так спрашиваешь, а хочешь сначала узнать, чего он стоит, прежде чем связываться с его дочерью? Ничего конкретного сказать не могу, хотя, судя по ее премилому наряду, с деньгами у них все в порядке. Однако тут судить сложно, сейчас принято потакать молодым, и как твоя матушка исхитрилась купить тебе эти жемчужные запонки на те деньги, что ей выдает отец, для меня загадка.

– А, перестань! – прервал племянник. – Как я понял, этот Морган…

– Мистер Юджин Морган, – поправил дядя. – Правила хорошего тона требуют, чтобы юноши…

– По-моему, в твое время юноши мало что знали о правилах хорошего тона, – опять перебил Джордж. – Как я понял, этот мистер Юджин Морган был добрым другом нашей семьи.

– Семьи Минаферов? – невинно спросил дядя. – Нет, мне помнится, он с твоим отцом не…

– Семьи Эмберсонов, – нетерпеливо сказал Джордж. – Как я понял, он проводил много времени в доме.

– Что тебя коробит, Джордж?

– В смысле «коробит»?

– Ты явно раздражен.

– Ну, мне показалось, что он чувствует себя здесь совершенно как дома. А то, как он танцевал с тетей Фанни…

Эмберсон рассмеялся:

– Боюсь, в сердце тети Фанни всколыхнулись былые чувства, Джорджи.

– Она что, была в него влюблена?

– В этом она не была одинока, – пояснил дядя. – Он был… он пользовался популярностью. Могу я задать вопрос?

– Какой еще вопрос?

– Мне любопытно, ты проявляешь такой страстный интерес к родителям всех девушек, с которыми танцуешь? Может, это новая мода, и нам, старым холостякам, тоже пора ее перенять. В этом году модно спрашивать о…

– Да перестань же, – сказал Джордж и развернулся. – Я просто поинтересовался…

Он не договорил и пошагал через залу к девушке, ожидающей, когда его высочество соблаговолит наконец пригласить ее на обещанный танец.

– Извините, что заставил ждать, – пробормотал он, а она радостно вспорхнула ему навстречу. Казалось, она светится от счастья, потому что он вообще пришел, но Джордж привык видеть, что девушки искренне рады танцевать с ним, и не обратил внимания на ее чувства. Он танцевал механически, все время думая о мистере Юджине Моргане и его дочери. Удивительно, но именно отец, а не дочь не выходил у него из головы, и он не мог объяснить – даже самому себе – эти навязчивые мысли.

По совпадению, пусть и не совсем случайному, мистер Юджин Морган в то мгновение тоже думал и говорил о Джордже Эмберсоне Минафере, хотя и не по собственной инициативе. Мистер Морган как раз спустился в курительную комнату на втором этаже и обнаружил там восседающего в одиночестве пожилого джентльмена.

– Джин Морган! – воскликнул мужчина, радостно поднимаясь с места. – Слыхал, ты в городе, но боялся, что ты меня подзабыл!

– Как бы не так, Фред Кинни! – с таким же дружелюбием откликнулся мистер Морган. – Вижу наконец твое истинное лицо – прямо под тем, которым ты сегодня прикрываешься. Надо было постараться получше, если уж надумал спрятаться.

– Двадцать лет! – сказал мистер Кинни. – Лица меняются, а уж как меняется поведение!

– Да уж, да уж! – энергично согласился старый друг. – Мое-то поведение давно изменилось – и весьма неожиданно.

– Помню, – сочувственно сказал мистер Кинни. – Да, жизнь – странная штука, когда оглядываешься назад.

– А может стать еще чуднее, если заглянуть в будущее.

– Может.

Они сели и закурили.

– Однако танцую я, как молодой, – через некоторое время заметил мистер Морган. – А ты?

– Нет. Оставил это сыну Фреду. Теперь в семье за танцы отвечает он.

– Наверное, трудится сейчас наверху без передышки?

– Нет, его здесь нет. – Мистер Кинни бросил взгляд на дверь и понизил голос: – Не захотел прийти. Кажется, пару лет назад он повздорил с юным Джорджем Минафером. Фред был председателем их литературного кружка и сказал, что этот юный Джорджи заставил всех проголосовать против и занял его место – да еще так нагло. Фред рыжий, ты же помнишь его мать? Ты был на свадьбе…

– Свадьбу помню, – сказал мистер Морган, – и мальчишник тоже… большую его часть.

– Так вот, мой Фред рыжий и горячий, – продолжил мистер Кинни, – весь в мать, и ссора с Джорджи Минафером очень задела его. Говорит, что лучше умрет, но ноги его не будет в доме любого из Эмберсонов, как и везде, где может оказаться юный Джорджи. По правде говоря, мальчик настолько переживает, что и я сомневался, стоит ли мне сюда приходить, но жена сказала, что это глупости, что не надо поощрять Фреда в раздувании обиды из-за такого пустяка и что, хотя Джорджи Минафер ей тоже не нравится, может, даже больше, чем кому-либо еще, она ни за что не пропустит настоящий прием у Эмберсонов из-за детских конфликтов. И вот мы здесь.

– Юный Минафер ведь многим не нравится?

– Не знаю, как насчет многих. Кажется, вокруг него полно подхалимов, но, безусловно, есть немало людей, которые охотно выскажут все, что о нем думают.

– Что с ним не так?

– Во-первых, он весь из себя Эмберсон. Во-вторых, его мать сходит по нему с ума и балует с самого рождения. Вот это смущает меня больше всего! Юджин Морган, не мне тебе рассказывать, кто такая Изабель Эмберсон. Кое-что от высокомерия Эмберсонов в ней есть, но никто из знакомых не станет отрицать, что она одна из прекраснейших женщин на свете.

– Нет, – сказал Юджин Морган, – этого отрицать не станут.

– Вот я и не могу понять, почему она так слепа, когда речь идет о ее сыне. Он считает себя этаким божком – и, честно говоря, многих от него подташнивает! А эта благородная, умная женщина, Изабель Эмберсон, смотрит на него с настоящим обожанием! Это даже по голосу слышно, стоит ей заговорить с ним или о нем. Господи! Что же она видит, когда смотрит на него?

Лицо Моргана странным образом выражало искреннее понимание, хотя пониманием тут и не пахло, но, когда он улыбнулся, оно просияло – он всегда делался таким обаятельным и убедительным, когда улыбался. Вот и сейчас он с улыбкой ответил на вопрос старого друга:

– Она видит то, чего не видим мы.

– Что же?

– Ангела.

Кинни расхохотался:

– Ну, раз уж Изабель видит ангела в Джорджи Минафере, она еще необычнее, чем я думал!

– Возможно, – сказал Морган. – Но она видит именно это.

– Господи! Тебе проще, ты-то с ним знаком не больше часа. Сам-то ты в нем ангела увидел?

– Нет. Я увидел необычайно красивого и сатанински гордого молодого дурака, которого только-только обучили светским манерам и который старается держать себя в этих рамках, срываясь каждые полчаса.

– Тогда что…

– Матери всегда правы, – сказал Морган. – Неужели ты думаешь, что юный Джордж ведет себя одинаково, когда он с мамой и когда задирает твоего сына Фреда? Матери видят в нас ангелов, потому что мы с ними ведем себя как ангелы. Когда дело касается матерей, сын легко может изобразить из себя ангелочка. А когда сынок режет кому-то глотку, матери просто кажется, что ее ангела сбил с пути дьявол, – и даже в этом она права!

Кинни засмеялся и положил руку на плечо друга.

– Помню-помню, тебя не переспорить, – сказал он. – Ты хочешь сказать, что в Джорджи Минафере ангельского не меньше, чем в убийцах, и что мать Джорджи всегда права.

– Боюсь, Изабель и правда всегда была права, – беспечно сказал Морган.

Кинни по-прежнему держал его за плечо.

– Однажды она ошиблась, дружище. По крайней мере, мне так показалось.

– Нет, – немного неуверенно произнес Морган. – Нет…

Кинни удалось избавиться от возникшей неловкости: он опять рассмеялся.

– Погоди, вот узнаешь юного Джорджи поближе, – сказал он. – Сомневаюсь, что даже после краткого знакомства ты опять назовешь его ангелом!

– Говоришь, красота в глазах смотрящего и ангела можно увидеть, только если смотреть глазами Изабель? Был бы ты художником, Фред, так бы и рисовал: матерей с ангелами в глазах и чертятами на коленях. А вот я предпочитаю старых мастеров и херувимов.

Мистер Кинни задумчиво поглядел на него и сказал:

– Чьи-то глаза, должно быть, действительно ангельски прекрасны, если сумели убедить тебя, что Джорджи Минафер херувимчик!

– Прекрасны, – сердечно откликнулся Морган. – И даже красивее, чем когда-либо. – Тут сверху зазвучал новый раскат музыки, он отбросил сигарету и вскочил на ноги. – Прощай, она обещала мне этот танец.

– Кто?

– Изабель!

Потрепанный временем мистер Кинни потер глаза:

– Ты меня поражаешь, вот так вскакиваешь для того, чтобы бежать танцевать с Изабель Эмберсон! Разве не было всех этих двадцати лет? Скажи, а с бедняжкой Фанни ты тоже потанцевать успел?

– Дважды!

– Господи! – почти серьезно простонал Кинни. – Ты опять за старое! Господи!

– За старое? – Морган весело засмеялся, стоя в дверях. – Ну уж нет! Никакого старого. Все старое давно мертво! У нас впереди только новое!

И он исчез так резво, словно уже начал танцевать.

Мисс Люси Морган, на следующий день сидевшая в двухместных санях Джорджа, была так очаровательна, что ее сопровождающий заговорил почти ласково, не в силах сдержать романтического порыва. Ее роскошная шапочка была оторочена черным мехом, и волосы казались такими же темными; плечи обнимало черное меховое боа, руки прятались в черной муфте, а колени укутывала черная санная полсть.

– Вы похожи… – сказал Джордж. – Ваше лицо совсем как… как снежинка на куске угля. То есть не снежинка… розовый лепесток, вот!

– Вы бы лучше смотрели за дорогой, – ответила она. – Мы только что чуть не перевернулись.

Джордж не собирался следовать ее совету.

– Потому что щечки у вас слишком розовые для снежинки, – продолжил он. – Есть какая-то сказка про белоснежное и розовое…

– Мы движемся чересчур быстро, мистер Минафер!

– Видите ли, я здесь только на две недели.

– Я про сани! – пояснила она. – Мы не единственные на дороге.

– А, эти посторонятся.

– Вы управляете санями, как патриций колесницей, но, кажется, за этим жеребцом лучше последить. Его скорость чуть ли не двадцать миль в час.

– Это ничего, – сказал Джордж, бросив гордый взгляд вперед. – Такая скорость пустяки для моего рысака. – Он рассмеялся. – Не знаю, удастся ли вашему отцу сделать такой же быстрый безлошадный экипаж.

– Его экипажи тоже могут так разгоняться.

– Да, проезжая футов по сто. А потом они с шумом загораются.

Люси явно решила больше не отстаивать веру отца в безлошадные экипажи и рассмеялась, не добавив ни слова. Холодный воздух был в крапинку от снегопада и дрожал, откликаясь на пронзительный и неумолчный перезвон бубенцов на санях. Мальчики и девочки, раскрасневшиеся и выдыхающие облачка пара, бросались к проезжающим повозкам, пытаясь прокатиться на полозьях или успеть привязать к ним свои саночки, но даже самым проворным удалось лишь прикоснуться к несущимся саням Джорджа, хотя почти сотня мокрых варежек потянулись к ним, а потом слетели и шлепнулись на дорогу вместе со своими дерзкими обладателями. Ведь то была пора каникул, и вся ребятня города высыпала на улицу, направившись по большей части на Нэшнл-авеню.

А потом на широкой дороге появилась пыхтящая и кряхтящая штуковина, коей вскоре будет суждено испортить все это санное веселье, особенно тем, кто не слишком проворен и шаловлив. Она напоминала открытый шарабан, но обремененный нездоровыми наростами спереди и сзади, тогда как под днищем вертелись кожаные ремни и что-то рычащее, завывающее и дергающееся. Любители покататься даже не попытались привязать саночки к такому безумному и пугающему устройству. Вместо этого они позабыли о своем развлечении и, набрав воздуха в легкие, дружно и оглушительно закричали:

– Купи коня! Купи коня! Купи коня! Мистер, чего коня не купишь?

Но погонщик, одиноко сидящий на передке, не обижался – он добродушно хохотал, иногда пригибаясь при виде летящего в него снежка. Между передним козырьком охотничьей шляпы и мохнатым серым воротом просторного пальто все видели веселое лицо Юджина Моргана.

– Купи коня! – надрывались дети, и к их хору начали присоединяться голоса погрубее. – Купи коня! Купи коня! Купи коня!

Джордж Минафер не ошибся: двенадцать миль в час, выдаваемые этим механизмом, не шли ни в какое сравнение с ходом рысака. Сани уже неслись между каменными колоннами въезда в район Эмберсон.

– Там живет мой дед, – сказал Джордж, кивнув в сторону Эмберсон-Хауса.

– Я уже догадалась! – воскликнула Люси. – Мы вчера задержались допоздна, ушли с папой почти последними. Они с вашей мамой и мисс Фанни Минафер заставили оркестр сыграть еще один вальс, когда музыканты уже готовились спускаться и прятали скрипки в футляры. Сначала папа танцевал с мисс Минафер, а вторую половину вальса с вашей мамой. Мисс Минафер ваша тетя?

– Да, и живет с нами. Я частенько ее поддразниваю.

– Как?

– Повод может быть любой – дразню всем, что не нравится старым девам.

– И как она к этому относится?

– Обычно ворчит, – засмеялся Джордж. – Но недолго. Сразу за домом деда наш дом. – Он указал рукой в котиковой перчатке на особняк, который Майор Эмберсон построил в качестве свадебного подарка для Изабель. – Он почти такой же, как у деда, но чуть поменьше и без бальной залы. Мы вчера давали прием у деда из-за этой залы, ну еще и потому, что я единственный внук. Конечно, однажды дом станет моим, хотя я думаю, что мама останется жить там, где живет сейчас, с папой и тетей Фанни. Думаю построить еще и загородный дом – где-нибудь на востоке.

Он замолчал и нахмурился, так как они проехали мимо закрытого экипажа, запряженного парой лошадей. Это была удобная, но чуть скособоченная карета, лак на которой потрескался и сотни крохотных трещинок растеклись по поверхности, как речушки по черной карте; кучер, толстый пожилой негр, дремал на облучке, а в открытом окне Джордж и Люси заметили красивого усталого старика в цилиндре, жемчужного цвета галстуке и каракулевом воротнике, явно отправившегося на променад.

– Это ведь ваш дедушка? – спросила Люси.

Джордж продолжил хмуриться.

– Да, он. Ему давно пора избавиться от этой развалины и продать своих старых кляч. Это ж позор, такие лохматые – даже гривы не подстрижены. Мне кажется, он этого не замечает: люди, когда стареют, становятся жуткими чудаками, будто всякое самоуважение теряют.

– Мне он показался настоящим Браммелом[17], – сказала она.

– Да, за одеждой он еще следит, и достаточно сносно, но вы только посмотрите на это!

Он показал на статую Минервы, одну из тех чугунных скульптур, которыми когда-то Майор Эмберсон украсил въезд в особняк. Минерва была цела и невредима, но от ее лба до кончика прямого носа тянулась некрасивая темная полоса, такие же полосы обезобразили складки ее одеяния.

– Наверное, след от сажи, – сказала Люси. – Вокруг так много домов.

– В любом случае надо нанять кого-то следить за чистотой всех этих статуй. Мой дед владеет многими из домов, он их сдает. Конечно, ему удалось продать большинство участков – свободных тут нет, хотя, когда я был мальчиком, полным-полно участков пустовало. К тому же не надо ему было продавать такие большие участки в одни руки: люди купили, домов понастроили, а как только цены на землю подскочили, продали часть дворов, и покупатели понастроили еще домов и живут в них, и теперь ни перед одним домом нет большого двора, слишком много всего понастроено. Тут все было задумано как загородное поместье джентльмена, и так деду следовало содержать его. Он же дает всем этим людям слишком много свободы, и они творят что хотят.

– Но как им помешать? – не без резона спросила Люси. – Раз он продал им землю, они могут делать с ней что хотят, ведь так?

Даже перед лицом такого сложного вопроса Джордж остался невозмутим:

– Надо было заставить всех торговцев бойкотировать семьи, посмевшие продать свои дворы. А всего-то делов – сообщить тем торговцам, что, если не подчинятся, заказов от семьи больше не получат.

– От семьи? От какой семьи?

– Нашей семьи. – Ничто не могло выбить Джорджа из колеи. – От Эмберсонов.

– Теперь я поняла, – пробормотала Люси, хотя явно видела то, чего Джордж и не рассмотрел бы, поэтому, когда она уткнулась в муфту, он спросил:

– Над чем вы смеетесь?

– Что за вопрос?

– Кажется, у вас всегда есть тайный повод поулыбаться.

– «Всегда»! – воскликнула она. – Как громко сказано, ведь мы познакомились только вчера!

– Ну вот, опять, – совершенно искренне сказал он. – Одна из причин, по которой вы мне не нравитесь – и сильно! – это ваша манера исподтишка смотреть на всех свысока.

– Моя манера? – воскликнула она. – Это я так смотрю?

– О, вам кажется, что это незаметно, но оно так и бросается в глаза! Мне это не по нраву.

– Не по нраву?

– Нет, – подчеркнул Джордж. – Зря вы так со мной! По-моему, мир таков: некоторые люди по рождению, положению и всему прочему выше остальных, и они должны относиться друг к другу на равных. – Тут его голос дрогнул. – Я не со всеми так говорю.

– То есть вы доверяете свои тайные убеждения, или кодекс, не каждому, а только мне?

– Продолжайте, потешайтесь дальше! – произнес Джордж с горечью. – Вы думаете, что жутко умная! А меня это утомляет!

– Ладно, вам не нравится моя «манера исподтишка смотреть свысока», значит буду делать это открыто, – весело сказала она. – Мы рады доставить вам удовольствие!

– Похоже, сегодняшняя прогулка обернется ссорой.

– Нет, чтобы поссориться, нужны двое! – Она засмеялась и показала муфтой на новый дом справа, еще не достроенный. Они уже проехали Эмберсон-Хаус и покидали северное предместье. – Разве не чудный дом?! Мы с папой зовем его наш Прекрасный Дом.

Джорджу это не понравилось.

– Он ваш?

– Конечно нет. На днях папа брал меня на прогулку на машине, и мы оба просто влюбились в него. Такой просторный, солидный и простой.

– Да, простенький! – фыркнул Джордж.

– Но все равно красивый, серо-зеленая крыша и ставни делают его достаточно ярким, а вдоль белых стен растут деревья. Кажется, в этой части страны я не видела дома милее.

Джордж пришел в ярость от такого невежественного восторга – и это после того, как десять минут назад они проехали Эмберсон-Хаус!

– Это у вас такой вкус? – спросил он.

– Да. А что?

– Вам бы куда-нибудь поехать и немного поучиться!

Люси выглядела озадаченной.

– Почему вы приняли это так близко к сердцу? Я обидела вас?

– Тут не обида, – отрезал Джордж. – Девушки мнят, что все знают, как только научатся танцевать, одеваться и немножко флиртовать. Но они ничего не знают, например, об архитектуре. Дом как дом, та же дрянь, что и остальные!

– Что с ним не так?

– Что с ним не так? – повторил Джордж. – Вы спрашиваете, что с ним не так?

– Да.

– Ну, во-первых… – он задумался, – во-первых, просто поглядите на него! Думаю, тут и одного взгляда хватит, чтобы понять, что с ним не так, если, конечно, человек что-то смыслит в архитектуре.

– Что не так с его архитектурой, мистер Минафер?

– Ну, он вот такой. Такой вот. Ну, например, его строили… как городской дом. – Он говорил о доме в прошедшем времени, потому что они давным-давно отъехали от него – любопытная привычка, свойственная людям. – Он был похож на дом, который должен стоять на городской улице. Разве так люди со вкусом строят загородные дома?

– Папа говорит, что так это было задумано. Город активно растет в этом направлении и, по словам папы, скоро доберется и до этого дома – через пару лет он станет городским.

– Все равно дрянной дом, – огрызнулся Джордж. – Я даже не знаю, кто такое сейчас строит. Теперь в город постоянно приезжает всякая рвань, к тому же местный сброд тоже стал побогаче и ведет себя, будто они тут хозяева. Дядя Сидни вчера как раз говорил об этом: они с друзьями хотят организовать загородный клуб, а эта рвань тоже туда пролезть пытается – а он об этих людях впервые слышит! Все равно я вижу, что вы ни капли не смыслите в архитектуре.

Люси продемонстрировала свое дружелюбие, рассмеявшись:

– Кажется, я скоро кое-что узнаю о Северном полюсе, если мы и дальше поедем в эту сторону!

Тут Джорджа начала мучить совесть.

– Ладно, повернем и поедем на юг, пока вы не согреетесь. Думаю, мы слишком долго ехали против ветра. Мне действительно жаль!

Она подумала, что он так мило произнес: «Мне действительно жаль!» – и был при этом таким красивым. Наверное, и впрямь на небесах больше рады одному раскаявшемуся грешнику, чем всем святым, вместе взятым, а неожиданная любезность высокомерных людей действует сильнее, чем постоянная вежливость людей милых. Высокомерие, обернувшееся добротой, заставляет сердце таять, и Люси приветливо кивнула спутнику в знак благодарности. Неожиданный блеск ее глаз заворожил Джорджа, и он растерялся.

Развернувшись, он пустил коня шагом, и перезвон колокольчиков стал менее ровным. Блекло мерцая сквозь беловатый пар, исходящий от крупа и боков рысака, бубенцы были похожи на настоящие крошечные колокола, и только их позвякивание нарушало всепоглощающую тишь зимней равнины. Белая дорога бежала между одинокими штакетниками, за которыми простирались заиндевевшие крестьянские дворы с оставленными валяться и ржаветь боронами, почти утонувшими в снегу, или полуразвалившимися телегами, чьи колеса, казалось, навсегда вмерзли в толстый слой льда в глубоких колеях. Куры с недовольным видом скребли железную от мороза землю; выпущенный без присмотра мохнатый жеребенок вздрогнул от испуга, заслышав тихий звон бубенцов, а потом посмотрел в сторону саней, свирепо выпуская из ноздрей клубы пара. Снег прекратился, и далеко впереди в сером облаке, распростертом по земле, возник город.

Люси посмотрела на сгущающиеся тени вдали.

– Отсюда видно, что над городом почти нет дыма, – сказала она. – Это потому, что он только начал расти. Когда городов станет больше, он, словно стесняясь себя, полностью закутается в облако и спрячется от глаз. Папа говорит, что, когда он жил здесь, город был красивее. Когда папа рассказывает о здешних местах, у него даже голос меняется и взгляд теплеет, появляются особые интонации. Должно быть, ему очень здесь нравилось. Все тут было милее, народ приветливее. По его рассказам можно подумать, что жизнь здесь напоминала длинную летнюю серенаду. Он клянется, что всегда светило солнце, что воздух тут был совсем иной, не как в других местах, и даже помнит, что все вокруг было подернуто золотистой пыльцой. Но это вряд ли! По-моему, ему и сейчас дышится здесь не хуже, пусть даже вместо пыльцы в воздухе сажа, просто тогда он был на двадцать лет моложе. И та золотистая пыльца из его воспоминаний – это его молодость. Просто молодость. Ведь быть молодым так здорово, разве нет? – Она рассеянно засмеялась и вновь погрустнела. – Интересно, правда ли все было так хорошо, как нам кажется, когда мы о чем-то вспоминаем? Я так не считаю. Мне все время чего-то не хватает, поскольку я мало думаю о том, что происходит в данный момент; я всегда жду будущего – все мои мысли о том, что случится, когда я стану старше.

– А вы забавная, – нежно сказал Джордж. – У вас такой красивый голос, когда вы говорите об этом!

Тут лошадь встряхнулась, нервным перезвоном колокольцев заставив обратить на себя внимание. Джордж подобрал поводья и пустил ее побыстрее. Вскоре они проехали мимо Прекрасного Дома Люси, и Джорджу стукнуло в голову отпустить еще одно замечание:

– Вы смешная. И много знаете, но в архитектуре не разбираетесь вовсе!

Навстречу им по белой дороге двигался странный черный силуэт. Двигался он медленно, почти незаметно, по крайней мере издали; но как только сани сократили расстояние, стало ясно, что это безлошадный экипаж мистера Моргана с четырьмя пассажирами: впереди сидели сам мистер Морган и мама Джорджа, сзади расположились мисс Фанни Минафер и достопочтенный Джордж Эмберсон. Все четверо были в преотличном настроении, как смельчаки на пороге нового приключения; Изабель лихо помахала платком промчавшимся рядом саням.

– Святый боже! – выдохнул Джордж.

– Ваша мама – душка, – сказала Люси. – Всегда одета с таким вкусом! Похожа на русскую княгиню, хотя вряд ли они так же красивы.

Джордж промолчал, глядя на дорогу и проехав по району Эмберсон до каменной колоннады, ведущей на Нэшнл-авеню. Тут он развернулся.

– Поехали обратно. Глянем еще раз на эту швейную машинку, – сказал он. – Такой дурацкой, безумной…

Он не стал договаривать, и вскоре они вновь догнали «швейную машинку».

Трое пассажиров стояли на дороге, а ноги водителя, лежащего на спине в снегу, торчали из-под безлошадного экипажа, которому так сейчас не хватало коня.

Джордж разразился громовым хохотом и, пустив рысака во весь опор, так что снег полетел из-под полозьев и копыт, подъехал почти вплотную к сломавшейся машине, завопив:

– Купи коня! Купи коня! Купи коня!

Через триста ярдов он вновь развернулся и рысью помчал обратно, свесившись с саней, размахивая руками:

– Купи коня! Купи коня! Ку…

Рысак скакал галопом, и Люси предостерегающе закричала:

– Смотрите, куда едете! Там канава!

Но было слишком поздно. Правый полоз попал в яму и с треском отломился, сани перевернулись, конь протащил их еще ярдов пятнадцать и оставил лежать в сугробе. Потом сильный молодой рысак, окончательно освободившийся от досадной ноши, веселым галопом умчался прочь.

Немного придя в себя, Джордж почувствовал, что его нос уперся в колючую от снежинок и холодную как лед щеку мисс Люси Морган, правая рука лежит на ее горле, а во рту застрял огромный комок меха из ее боа вперемешку с невероятным количеством снега. Он был смущен, но возражать против такой близости не хотелось. Девушка явно не поранилась, потому что села – без шапки, с рассыпавшейся прической – и тихо произнесла:

– Боже мой!

Несмотря на то что, когда они проносились мимо, ее отец возлежал под машиной, именно он примчался первым. Он бросился на колени рядом с дочерью, но, увидев, что она смеется, расслабился.

– Они в порядке! – крикнул он Изабель, спешащей к ним и обогнавшей брата и Фанни Минафер. – Сугроб мягкий, как пуховая перина, с ними все нормально. Не стоит так бледнеть!

– Джорджи! – задыхаясь, звала она. – Джорджи!

Джорджи, весь облепленный снегом, уже был на ногах.

– Мам, не суетись! Все нормально. Эта дурацкая лошадь, черт ее побери…

Вдруг глаза Изабель наполнились слезами.

– Я видела, как вы перевернулись… Вас протащило по снегу… – Трясущимися руками она принялась отряхивать сына.

– Перестань, – сопротивлялся он. – Перчатки испортишь. Весь снег на тебя летит…

– Нет-нет! – воскликнула она. – Ты простудишься, тебе нельзя простужаться! – И продолжила его чистить.

Дядя Эмберсон разыскал шапочку Люси, мисс Фанни, как заправская горничная, помогла ей привести себя в порядок, и обе жертвы аварии вскоре приобрели свой обычный вид. Подбадриваемые шутками джентльменов постарше, все, за исключением матери и сына, решили, что происшествие скорее забавное, и начали хохотать. Джордж был мрачнее быстро надвигающихся декабрьских сумерек.

– Проклятый жеребец! – не унимался он.

– Я бы не беспокоился о Пенденнисе, Джорджи, – сказал дядя. – Завтра мы пошлем конюха за остатками саней, а Пенденнис сам прискачет на конюшню и сделает это раньше нас, потому что теперь наш путь домой зависит исключительно от сломавшейся тарахтелки Джина Моргана.

Они как раз подходили к машине, и Юджин, уже лежащий под днищем, услышал слова друга.

– Она вытянет, – сказал он, с улыбкой поднимаясь.

– Да?

– Все на борт! – И предложил руку Изабель. Все еще бледная, она пыталась улыбаться, но в глазах – она по-прежнему не могла оторвать их от сына – застыло тревожное беспокойство. Мисс Фанни уже забралась на заднее сиденье; Джордж, усадив Люси Морган рядом с тетей, тоже туда залез. Изабель заметила, что на нем легкие лакированные туфли, на которые налип снег. Когда он поставил ногу на железную подножку машины, Изабель бросилась к нему и начала счищать с его обуви снег своим невесомым кружевным платочком.

– Тебе нельзя простужаться! – причитала она.

– Перестань! – заорал Джордж и зло отдернул ногу.

– Тогда потопай, стряхни снег сам, – просила Изабель. – Нельзя ехать с мокрыми ногами.

– Они сухие! – проревел выведенный из себя Джордж. – Садись же ты, бога ради! Сама в снегу стоишь. Залезай!

Изабель повиновалась, посмотрев на Моргана, чье всегда внимательное лицо стало особенно чутким. Он сел рядом с ней, а Джордж Эмберсон залез с другой стороны.

– Ты все та же Изабель, которую я знал когда-то! – прошептал Юджин Морган. – Божественно нелепая женщина.

– Вот как, Юджин? – произнесла она, не выказывая неудовольствия. – «Божественно нелепая» – эти слова уравновешивают друг друга. Плюс один минус один приводит к нулю. Намекаешь, что я ничего не стою?

– Отнюдь, – ответил он, дергая за рычаг. – Я намекаю совсем на другое. Спокойно! – скомандовал он механизму под ногами, издающему устрашающие звуки, и машина, подпрыгнув, с шумом покатила вперед.

– Гляньте-ка! – воскликнул Джордж Эмберсон. – Она и впрямь едет! Наверно, еще одна случайность.

– Случайность? – Морган перекрикивал грохот мотора. – Ну нет! Она дышит, она движется, в ней играет сама жизнь! – И он запел «Знамя, усыпанное звездами»[18].

К нему охотно присоединился дядя Эмберсон, не прервав песни, даже когда Морган замолк. Сумрачное небо просветлело, открыв взору поднявшуюся полную луну, и музыкальный конгрессмен восславил ее появление, целиком исполнив «Голубой Дунай».

Племянник, сидящий сзади, оставался мрачен. Он подслушал мамин разговор с изобретателем: его удивило, что этот Морган, о котором он до вчерашнего вечера и не слышал, запросто зовет маму Изабель, да и маме не пристало называть его Юджином, и на Джорджа нахлынуло вчерашнее негодование. Тем временем мама продолжала разговаривать с Морганом, и теперь ему не удавалось расслышать, о чем они говорят, – рык машины соревновался в громкости с певучим настроением дяди. Он заметил, что Изабель оживлена; он привык видеть маму веселой, но было странно, что причиной этого веселья выступал человек не из семьи. Джордж сидел и хмурился.

Фанни Минафер беседовала с Люси.

– Ваш папа хотел доказать, что безлошадный экипаж может ехать даже по снегу, – сказала она. – И ведь правда может!

– Конечно!

– Это так интересно! Он рассказывал нам о том, что собирается изменить. Говорит, что колеса будут из резины, наполненной воздухом. Не понимаю, как это; по-моему, они взорвутся, но Юджин в себе уверен. Хотя он всегда был таким. Когда он говорит, кажется, что время повернуло вспять!

Она задумалась, а Люси обратилась к Джорджу:

– Когда сани перевернулись, вы старались сделать так, чтобы я на вас упала. Я знаю, вы делали это специально, и это очень мило с вашей стороны.

– Ничего я не старался, – огрызнулся он. – Никакой опасности не было.

– Все равно, вы были таким добрым – и очень быстрым. Я… я этого не забуду!

Она говорила настолько искренне и благодарно, что Джордж почти забыл, что злится на ее отца. А он действительно злился, в том числе из-за того, что сиденья этой швейной машинки не были рассчитаны на троих, но сейчас, когда его соседка так трогательно благодарила его, ему уже не было тесно – даже больше, он начал мечтать, чтобы ход машины стал еще медленнее. Люси даже не упрекнула его за то, что это он позволил проклятому коню утащить сани в канаву. Джордж торопливо, почти горячо зашептал ей на ухо:

– Совсем забыл сказать: вы такая красивая! Я понял это, как только увидел вас вчера. Я зайду за вами вечером и провожу на прием в отель «Эмберсон». Вы ведь пойдете?

– Да, но с папой и Шэронами. Увидимся на месте.

– По-моему, вы придаете слишком большое значение условностям, – проворчал Джордж с плохо скрытым разочарованием, что она наверняка заметила. – Ладно, станцуем вместе котильон.

– Боюсь, что нет. Я обещала его мистеру Кинни.

– Как! – Джордж не верил своим ушам. – Ну, это обещание выполнять не обязательно, если, конечно, вы сами не хотите! Девушки всегда легко отказывают, если вдруг передумали. Вы же не хотите танцевать с ним?

– Я не могу отказать.

– Это еще почему?

– Я обещала ему этот танец. Несколько дней назад.

Джордж сглотнул и усмирил свою гордость:

– Послушайте, я вообще туда сегодня собрался только потому, что вы там будете, а раз вы не желаете танцевать со мной котильон, может, мне и вовсе не надо приходить? Я здесь всего на две недели, а остальные смогут видеть вас до самого отъезда. Неужели вы мне не уступите?

– Нет, нельзя.

– Послушайте же! – сказал раненный в самое сердце Джордж. – Раз вы отказываетесь танцевать со мной котильон просто из-за того, что обещали его этому… этому жалкому рыжему неудачнику Фреду Кинни, значит нам надо немедленно прекратить всякие отношения!

– Какие отношения?

– Вы прекрасно знаете, о чем я, – прохрипел он.

– Не знаю.

– Вообще-то, должны знать!

– А я не знаю!

Джордж, оскорбленный до глубины души и немало разозленный, выдавил из себя короткий смешок:

– Как это я сразу не понял!

– Не понял чего?

– Что вы можете оказаться девушкой, которой нравятся парни вроде рыжего Фреда Кинни. Надо было мне понять это с самого начала!

Люси с легкостью пережила этот позор:

– О, станцевать с кем-нибудь котильон вовсе не означает, что тебе этот человек нравится, но я все равно не понимаю, что не так с мистером Кинни. Может быть, объясните?

– Если вы не видите этого сами, – холодно ответил Джордж, – не думаю, что мое объяснение хоть как-то вам поможет. Не исключено, что вы его просто не поймете.

– Хотя бы попытайтесь, – предложила она. – Конечно, я не из этого города, и, если в прошлом кто-то что-то сделал не так или в чьем-то характере есть что-нибудь мерзкое, я могу этого не знать. Если бедный мистер Кинни…

– Я бы предпочел не обсуждать это, – отрезал Джордж. – Он мой враг.

– Почему?

– Я бы предпочел не обсуждать это.

– Но…

– Я бы предпочел не обсуждать это!

– Отлично. – Она тихонько подхватила мотивчик, который в тот момент распевал мистер Джордж Эмберсон: «Счастливая луна полна самой собой», и разговор на заднем сиденье подошел к концу.

Они добрались до района Эмберсон, и луна, столь любимая мистером Эмберсоном, покрылась ажурной готической вязью – они проезжали обсаженную деревьями аллею. В окнах многих домов мерцал красноватый огонь, освещающий серебряную мишуру, венки из омелы, блестящие красные и белые шарики: то был сочельник, и люди украшали елки. Ребятня уже разбежалась по домам, но все равно то тут, то там юные прохожие звонко кричали вслед пыхтящему и завывающему безлошадному экипажу:

– Мистер, ради бога, купи коня! Купи коня! Купи коня!

Машина резко вздрогнула и встала как вкопанная перед домом Изабель. Джентльмены выпрыгнули первыми и помогли Изабель и Фанни спуститься, последовало нежное прощание, но одно из расставаний не было столь дружелюбным.

– Au revoir[19] и до вечера, верно? – с улыбкой спросила Люси.

– Всего хорошего! – сказал Джордж и не стал ждать, в отличие от родственников, когда «швейная машинка», направившаяся к дому Шэронов, скроется из вида, увозя груз полегче – только мистера Моргана с дочерью. Джордж сразу пошагал в особняк.

Там он увидел отца, читающего газету в библиотеке.

– Где мама и тетя Фанни? – не отрываясь от чтения, поинтересовался мистер Минафер.

– Сейчас придут, – ответил сын и, тяжело опустившись в кресло, уставился в камин.

Его обещание оправдалось через пару минут, когда в комнату весело вошли две леди, на ходу расстегивая шубки.

– Все в порядке, Джорджи, – сказала Изабель. – Дядя Джордж говорит, что Пенденнис благополучно вернулся в конюшню. Поставь туфли поближе к огню, милый, или лучше сходи переобуйся. – Она приблизилась к мужу и легонько похлопала его по плечу, на что Джордж посмотрел в мрачном унынии. – Тебе давно пора переодеться. После ужина мы все идем на прием, забыл? Братец Джордж пойдет с нами.

– Слушай, – резко сказал Джордж. – А что этот Морган на своей «швейной машинке»? Неужели он думает, что дед в нее вложится? Он и дядю Джорджа собирается втянуть в это? Он за этим сюда явился?

На вопрос ответила мисс Фанни.

– Глупый мальчишка! – с удивительной жесткостью воскликнула она. – Что ты такое болтаешь? Юджин Морган сам в состоянии финансировать свои проекты.

– Уверен, он взял деньги у дяди Джорджа, – настаивал племянник.

Изабель недоуменно и серьезно посмотрела на сына.

– Джордж, почему ты так говоришь? – спросила она.

– Мне кажется, он такой человек, – упрямо ответил юноша. – Разве нет, отец?

Минафер на мгновение отложил газету.

– Лет двадцать назад он вел весьма беспутную жизнь, – сказал он, отсутствующим взглядом посмотрев на жену. – Но в одном он был похож на тебя, Джорджи: он сорил деньгами. Правда, у него не было мамочки, добывающей их для него у деда, поэтому он не вылезал из долгов. Но говорят, дела у него пошли в гору. Не могу сказать, что он мошенник, и вряд ли ему нужны чужие деньги на безлошадный экипаж.

– Тогда зачем он притащил сюда эту развалюху? Те, у кого есть слоны, не таскают их за собой, когда едут в гости. Зачем она ему тут?

– Чего не знаю, того не знаю, – сказал мистер Минафер, вновь принимаясь за чтение. – Спроси его сам.

Изабель засмеялась и вновь тронула мужа за плечо:

– Ты одеваться собираешься? Мы разве не пойдем танцевать?

Мистер Минафер издал тихий стон:

– А сопровождения брата и Джорджи для вас с Фанни недостаточно?

– Неужели тебе там будет совсем невесело?

– Сама знаешь, что нет.

Изабель задержала руку на плече мужа; она стояла за его спиной и смотрела на огонь, и Джордж, задумчиво наблюдавший за ней, подумал, что румянец на ее щеках – не просто блики от пламени.

– Ну и ладно, – снисходительно сказала она, – оставайся дома и радуйся. Мы не станем тебя заставлять, раз сам не хочешь.

– Я правда не хочу, – удовлетворенно откликнулся он.

Полчаса спустя, готовясь к вечернему веселью и проходя по коридору второго этажа в халате, Джордж наткнулся на тетю Фанни.

– Погоди! – задержал он ее.

– Да что с тобой, скажи на милость, происходит? – не слишком дружелюбно спросила она. – Ведешь себя, словно роль злодея для пьесы репетируешь. Сделай уже что-нибудь со своим лицом!

Джорджи и не попытался изменить выражение лица, даже напротив, стал еще угрюмее.

– Полагаю, ты не знаешь, почему отец не хочет идти, – мрачно заявил он. – Ты, единственная его сестра, не знаешь об этом!

– Уилбур всегда говорит, что не хочет никуда выходить, – ответила Фанни. – Что с тобой?

– Он не хочет идти, потому что ему не нравится этот Морган.

– О господи! – нетерпеливо воскликнула она. – Твой отец о Юджине Моргане и не вспоминает. С чего бы?

Джордж замешкался.

– Ну… мне кажется… Слушай, почему ты… да и все вокруг… в таком восторге от него?

– «В восторге»! – развеселилась она. – Неужели люди не имеют права порадоваться старому другу, не раздражая глупых детишек вроде тебя? Я только что говорила твоей маме, что неплохо бы пригласить их на ужин…

– Кого «их»?

– Как кого, Джорджи? Мистера Моргана с дочерью.

– Слушай! – быстро сказал Джордж. – Даже не вздумайте! Маме нельзя этого делать. Ее неправильно поймут.

– «Неправильно поймут»! – поддразнила Фанни, но тут подавляемое раздражение вылилось в удивительную резкость. – Послушай меня, Джорджи Минафер, отправляйся-ка лучше в свою комнату и переоденься наконец! Иногда твои слова выдают довольно подленький умишко!

Джорджа так поразила эта вспышка, что любопытство взяло верх над негодованием.

– Чего это ты взъелась? – поинтересовался он.

– Я поняла, что ты имел в виду, – чуть тише, но не менее жестко сказала она. – Ты вообразил, что это я заставляю твою мать пригласить к нам Юджина Моргана, потому что он вдовец и у меня на него виды.

– Это ты про меня? – выдохнул сбитый с толку Джордж. – Ты считаешь, что я вообразил, будто ты подбиваешь к нему клинья, а мама тебе помогает? Я правильно понял?

В том, что Фанни думает именно так, не было никаких сомнений. Она бросила на племянника разъяренный взгляд.

– Займись-ка своими делами! – горячо прошептала она и быстро ушла.

Ошарашенный Джордж отправился к себе в комнату. Требовалось обдумать ситуацию.

Он столько лет жил с тетей Фанни под одной крышей, и вдруг оказалось, что все эти годы он близко общался с совершенно незнакомым человеком. Он никогда не встречал ту страстную женщину, с которой только что разговаривал в коридоре. Итак, ей охота замуж! И она подбивает маму помочь ей сойтись со вдовцом с безлошадным экипажем!

– Пристрелите меня! – пробормотал он. – Тут остается… определенно, тут остается только застрелиться! – И он расхохотался. – Боже ж ты мой!

Но вдруг к нему вернулись мысли о дочери вдовца с безлошадным экипажем, и он вновь помрачнел, решив вести себя, как задумывал. Сначала он беспечно кивнет ей, а потом перестанет замечать вовсе: и танцевать с ней не станет, даже не пригласит на котильон – да он к ней и близко не подойдет!

Джордж спустился к ужину только после того, как темнокожий лакей позвал его в третий раз – проведя в своей комнате два часа, одеваясь и репетируя.

Достопочтенный Джордж Эмберсон был конгрессменом по части котильонов – самое подходящее занятие для конгрессмена по фамилии Эмберсон. Делал он это благодушно, но с безупречным изяществом, временами хитро поглядывая на зрителей, своих ровесников. Те уже расселись в тропической рощице в глубине залы, куда удалились в самом начале танца, освободив место тем, кому не исполнилось тридцати или даже двадцати. Там же, присоединившись к дородной чете Сидни и Амелии Эмберсон, сидели Изабель и Фанни, а Юджин Морган справедливо распределял свое дружелюбие между всеми тремя дамами. Фанни не отрывала от него взгляда, смеясь каждому слову; Амелия мило улыбалась, скорее из вежливости, чем из интереса; Изабель, посматривая на танцоров и помахивая в такт музыке огромным голубым веером из страусовых перьев, задумчиво прислушивалась к Юджину, в то же время стараясь не отводить сияющих глаз от Джорджи.

Джорджи точно следовал избранной и отрепетированной линии поведения, одарив мисс Морган кивком, который довел до совершенства во время длительного прихорашивания перед ужином. «О да, кажется, я помню сию чудаковатую маленькую неудачницу!» – говорил этот кивок. После кивка всякое узнавание испарилось, и чудаковатая маленькая неудачница должна была прекратить свое существование для Джорджа. Однако она слишком часто попадала в поле его зрения. Он видел, как она продуманно застенчива в танце, с этой ее порочной манерой флиртовать, не глядя в лицо партнеру и прикрыв свой взор ресницами; он остро чувствовал ее присутствие в перерывах между турами, хотя временами и терял девушку из вида, даже если откровенно начинал искать ее глазами: настолько она скрывалась за чащей окруживших ее кавалеров. Черные фрачные спины следовали за каждым ее шагом, и Джордж с ненавистью осознавал, что она еще там, даже если за общей суматохой не слышал ее смеха. Его раздражало, насколько неотвязчив был ее негромкий голос. Не важно, как оглушительно галдели вокруг, он все равно постоянно слышал, что именно она говорит. В ее голосе чувствовался какой-то трепет, вовсе не жалобный – скорее насмешливый, и эти звуки доводили его до безумия. Казалось, она «замечательно проводит время»!

В груди Джорджа невыносимо защемило от обиды: недовольство девушкой и ее поведением росло, и ему даже захотелось уйти с этого отвратительного бала и лечь спать. Вот такой поступок ее заденет! Но он тут же услышал ее смех и понял, что не заденет. Поэтому остался.

Когда пары в ожидании котильона расположились на стульях, поставленных у стен по трем сторонам залы, Джордж присоединился к дерзким личностям без партнерш, столпившимся у входа в готовности быть «вызванными и избранными». Он заметил, что дядя сделал мерзкого Кинни и мисс Морган ведущей парой, усадив на первые в ряду стулья справа от себя; эта неверность со стороны дяди Джорджа показалась непростительной, потому что в семейном кругу племянник не раз выражал свое мнение о Фреде Кинни. Из уст разобиженного Джорджа вырвалось односложное ругательство.

Зазвучала музыка, мистер Кинни, мисс Морган и шестеро с соседних стульев поднялись и со знанием дела закружились в вальсе. Мистер Эмберсон подул в свисток, и все четыре пары подошли к столу с сувенирами за игрушками и мелочами, которые они могли вручить кому-то еще, тем самым определив себе нового партнера. Сидящие вдоль стен гости сосредоточились на происходящем; некоторые болтали, стараясь скрыть желание быть избранными, другие пытались выглядеть мечтательно, третьи торжественно ждали результатов. Настал момент истины, и те, кому достанется честь быть избранным в первом же туре, могли считать себя счастливцами, а вечер удавшимся.

Зажав безделушки в руках, юноши и девушки приблизились к сидящим гостям, чьи лица уже пылали от возбуждения. Две девушки бродили вдоль рядов, не находя своего избранника среди сидящих: это были Джейни Шэрон и ее кузина Люси. Увидев это, Джордж Эмберсон Минафер, полагая, что от них ничего ожидать не стоит, гордо отвернулся к стене и завел разговор с приятелем, мистером Чарли Джонсоном.

В следующую секунду между ними втиснулась проворная фигурка. Это была Люси, весело держащая серебряный бубенчик с белой ленточкой.

– Думала, уже вас не найду! – воскликнула она.

Джордж изумленно посмотрел на девушку, взял ее за руку, молча вывел в зал и закружился в танце. Казалось, она была рада помолчать, но когда раздался свисток, возвещающий окончание тура, и Джордж повел Люси на место, она опять показала ему бубенчик:

– Вы не взяли свой сувенир. По правилам его надо приколоть к сюртуку.

– Только если так надо, – сухо ответил Джордж. Он поклонился, усадив ее на стул, развернулся и пошел прочь, нарочито небрежно сунув бубенец в карман брюк.

Завершился очередной тур, и Джорджу вручили еще несколько бубенчиков, которые он сразу приколол на лацкан, но к началу нового танца пошел не в залу, а со скучающим видом пошагал к тропической рощице, в которой сидели его старшие, и опустился в кресло рядом с дядей Сидни. Мама перегнулась через тетю Фанни и, стараясь перекричать музыку, заговорила с ним:

– Джорджи, тут тебя никто не увидит! Тебя не выберут. Тебе надо туда, где танцуют.

– Ну и ладно, – ответил он. – Там скука!

– Но ты должен… – Она замолчала и рассмеялась, показывая веером назад: – Смотри! За спиной!

Он обернулся и увидел мисс Люси Морган, протягивающую ему фиолетовый мячик.

– Я вас нашла! – засмеялась она.

Джордж был поражен.

– Ну… – начал он.

– Так и будете сидеть? – быстро спросила Люси, когда он не двинулся. – Можно и не танцевать, раз вы…

– Нет. – Он поднялся. – Лучше потанцуем. – Он произнес это очень серьезно и с не менее серьезным лицом отправился с ней в залу. Танцевал тоже очень серьезно.

Она четыре раза подносила ему сувениры, а он никак не выражал своего удовольствия – четыре раза подряд. Когда она подошла в последний раз, он просипел:

– Вы так и будете ходить за мной всю ночь? Что вам надо?

На мгновение Люси смутилась.

– Разве не для того придуманы котильоны? – тихо сказала она.

– Что значит «разве не для того»?

– Они придуманы, чтобы девушка могла потанцевать с тем, с кем захочет.

Голос Джорджа приобрел еще большую хрипотцу:

– То есть это значит, что вы хотите протанцевать все время – весь вечер – со мной?

– Разве это не очевидно? – Она засмеялась.

– Это все из-за того, что вам показалось, будто я пытался спасти вас от падения, когда мы сегодня перевернулись? – (Она помотала головой.) – Это потому, что вы хотите загладить свою вину за то, что злили меня, то есть обижали, пока мы ехали домой?

Она потупила глаза – девятнадцатилетние девочки иногда смущаются не меньше мальчиков – и ответила:

– Вы разозлились только потому, что я не могла танцевать с вами котильон. И мне… мне совсем не обидно, что вы из-за этого расстроились!

– Так в чем же дело? Это все из-за того, что я признался, что вы мне нравитесь?

Она нежно посмотрела на него, и от этого взгляда у Джорджа, почувствовавшего нечто неуловимо трогательное и неожиданно чудесное, перехватило дыхание. Люси почти сразу отвернулась и выбежала из пальмовых зарослей к танцующим.

– Пошли! – закричала она. – Давайте танцевать!

Он направился следом:

– Послушайте, я… – Он заикался. – Значит… А вы…

– Нет и еще раз нет! Давайте же танцевать!

Он дрожащей рукой взял девушку за талию и повел ее в вальсе. То был счастливый день для обоих.

Рождество – праздник детский, но рождественские каникулы – время танцев. Это пора тех, кому нет двадцати двух, тех, кто возвращается домой из школ и университетов. Она пронесется быстро, оставив за собой лишь приятные, немного грустные воспоминания об омеле, сияющих гирляндах, гремящей музыке и очаровательных личиках с румянцем на щеках. Это один из лучших периодов жизни, счастливейшее, беспечнейшее время. Матери не менее радостны в каникулы – нет никого счастливее матери, к которой из университета приехал сын, разве что другая мать, у которой сын тоже дома. Эти женщины действительно расцветают, что сразу бросается в глаза: они бегают, как девочки, вышагивают, как заправские спортсменки, и влюбленно смеются. А еще беспрекословно отдают своих сыновей дочерям других матерей и приходят в гордый восторг, если им разрешают посидеть рядышком и полюбоваться парой.

Вот так и Изабель любовалась танцами Джорджа и Люси все каникулы, очень быстро оставшиеся в прошлом.

– Кажется, эти детки ладят гораздо лучше, чем при первой встрече, – заметила Фанни Минафер, сидя с Изабель на балу у Шэронов через неделю после рождественского приема в отеле. – Поначалу они не переставали пререкаться по пустякам. По крайней мере, Джордж: он то и дело цеплялся к милой, нежной Люси и злился на пустом месте.

– Цеплялся? – Изабель засмеялась. – Странно слышать такое про Джорджи! По-моему, мой ангелочек никогда не был более мил!

Мисс Фанни засмеялась вслед за невесткой, но смех ее прозвучал грустно, а не радостно.

– Это он с тобой мил! – сказала она. – Другим ты его не видишь. Всякий стал бы милым, если перед ним падать на колени и чуть ли не молиться!

– Разве он этого не достоин? Посмотри на него! Он так очарователен в паре с Люси! Смотри, как он бросился поднимать ее платок.

– А, с тобой о Джорджи спорить бесполезно! – сказала мисс Фанни. – Я и сама неравнодушна к нему. Он умеет очаровывать и удивительно хорош собой, если, конечно…

– Давай без «если», дорогая, – примирительно сказала Изабель. – Так что ты там говорила об ужине?..

– Я? – перебила ее мисс Фанни. – Разве ты сама не хотела его устроить?

– Хотела, милая, – сердечно откликнулась Изабель. – Просто к слову пришлось, что, раз уж ты сама подала идею, возможно, мне не надо…

Но тут Юджин пригласил ее танцевать, и фраза осталась незавершенной. Рождественские балы одинаково хороши как для молодости начинающейся, так и для молодости вернувшейся, но мисс Фанни не без ревности смотрела на танец невестки с вдовцом. Она чуть нахмурилась, словно высчитывая свои шансы. Затем улыбнулась.

Через несколько дней после возвращения Джорджа в университет стало очевидно, что не все взирают с беспрекословным благоволением на зимние развлечения юных учеников. Воскресный выпуск главной утренней газеты выразил свое недовольство, опубликовав статью под названием «Золотая молодежь fin de siècle»[20] – в то время эту фразу знали все, особенно в редакциях воскресных приложений, – и, без сомнения, по некоторым отрывкам этого сетования горожане сделали вывод, что воздаяние все еще не настигло мистера Джорджа Эмберсона Минафера, и эта отсрочка по-прежнему раздражала их. Одной из тех, кто не преминул сделать такой вывод, оказалась Фанни Минафер, вырезавшая статью из газеты и вложившая ее в письмо племяннику с пометкой на полях: «Интересно, о ком это они?!»

Джордж частично прочитал статью.

Временами нам кажется, что будущее нации под вопросом, особенно когда мы осознаем, что через несколько лет государственное управление попадет в руки золотой молодежи fin de siècle, съезжающейся в город на рождественские каникулы. Такого фатовства, такой роскоши, такой дерзости не знали даже надушенные, чванливые патриции в период падения Римской империи. В безумной оргии расточительства и распутства, которой завершается девятнадцатый век, золотая молодежь, конечно, самый опасный симптом. Молодой человек – с манерами юного милорда, с быстрыми лошадьми, золотыми и серебряными портсигарами, костюмами от нью-йоркского портного, с беспечным отношением к деньгам, которыми его осыпают балующие и потакающие мать и дед, – не уважает никого и ничего. Он пресыщен. Посмотрите, как он ведет себя на публике: как снисходительно выбирает партнершу для вальса или контрданса, как беспечно отпихивает старших, преградивших ему путь, как непонимающе смотрит в ответ на приветствие старых знакомых, которых из царственного каприза решил вдруг забыть! Но самое неприятное то, что девушки, которых он с таким высокомерием пригласил на танец, с видимым восторгом соглашаются, хотя наверняка в глубине души уязвлены этой надменностью, а многие пожилые люди почти подобострастно улыбаются, если он соизволит сделать им пренебрежительное замечание!

Удивительно, что происходит с новым поколением. Не такими людьми создавалась Республика. Давайте помолимся о том, чтобы будущее нашей страны оказалось не в изнеженных ручках золотой молодежи, а в мозолистых руках неизвестных пока молодых людей, трудящихся на фермах нашего края. Когда мы сравниваем становление Авраама Линкольна с образом жизни сегодняшних юнцов, мы не можем не предчувствовать бед, ожидающих нас в двадцатом столетии…

Джордж зевнул и бросил вырезку в мусорную корзину, недоумевая, зачем тете понадобилось посылать ему такую унылую чушь. Что же касается замечания, сопровождающего статью, он подумал, что тетя так шутит, и это предположение совсем не удивило его и ни капли не изменило сложившегося за их совместную жизнь мнения о ее остроумии.

А вот само письмо от тети показалось ему интереснее.

Ужин в честь Морганов, устроенный твоей мамой, прошел на славу. Это было в прошлый понедельник, через десять дней после твоего отъезда. Изабель была просто обязана организовать этот прием, потому что ее брат Джордж, твой дядя, был закадычным другом мистера Моргана, когда тот жил здесь много лет назад, к тому же ужин стал великолепным предлогом для объявления новости, которую ты уже слышал от Люси Морган перед отъездом в университет. Во всяком случае, с ее слов тебе уже известно, что ее отец решил опять поселиться в нашем городе. Твоя мама, тоже будучи старинным другом мистера Моргана, не могла не собрать его лучших друзей в честь такого события. Мистер Морган пребывал в отличном настроении и веселил всех вокруг. Так как во время своего приезда ты посвящал все внимание младшему члену семейства Морган, ты даже не представляешь, какой мистер Морган интересный человек.

Скоро он начнет строить у нас завод, где будет делать автомобили – он предпочитает это слово «безлошадному экипажу». Твой дядя Джордж сказал, что тоже хочет вложиться, потому что верит в будущее автомобилей, хотя не для всеобщего использования, но в качестве технической новинки, которую наверняка будут покупать люди обеспеченные для развлечения и разнообразия. Однако мистер Морган со смехом отклонил его предложение, потому что ему самому хватает денег на такое предприятие, пусть и не с грандиозным размахом. Твой дядя сказал, что автомобили довольно успешно производятся в разных частях страны.

Твой отец приболел, ничего серьезного, но доктор запрещает ему проводить так много времени в конторе, потому что долгие годы в закрытом помещении и с малой физической нагрузкой начинают неблагоприятно сказываться на его здоровье. Но, по-моему, твой отец умрет быстрее, если ему не разрешат работать, ведь вся его жизнь именно в этом, не считая семьи конечно. Я никогда этого не понимала. Вчера вечером мистер Морган водил твою маму, меня и Люси смотреть на Моджешку[21]в «Двенадцатой ночи», и Люси показалось, что герцог очень похож на тебя, только манеры у него подемократичнее. Наверное, ты подумаешь, что я слишком много пишу о Морганах, но тебе все равно должно быть интересно, учитывая твои отношения с младшим членом их семьи. Надеюсь, тебе все еще нравится в университете.

С любовью,

тетя Фанни

Если уж говорить об охлаждении, то Джордж встретил Люси именно так, как она решила встретить его; даже больше – это он начал держать девушку на расстоянии, сведя общение к надменному соблюдению формальностей. Отчужденность длилась три недели, а потом неожиданно пропала, точно испарилась, и они забыли все обиды.

Впрочем, Джорджу всегда удавалось находить новые препятствия к дружбе. Он жаловался, что Люси ведет себя как «сельская красотка», а к соперникам относился саркастически, величая их «местными мужланами и деревенщиной». Когда Люси напомнила ему, что он такой же «местный», Джордж надулся на полдня. Девушка с присущей ей легкостью очаровывала и людей постарше; Изабель с Фанни постоянно брали ее на прогулки, приводили домой на обед или ужин и затевали сотни совместных дел; даже Майор не остался равнодушен к Люси, настаивая, чтобы Юджин с дочерью ужинали в Эмберсон-Хаусе каждое воскресенье. Как-то вечером, сидя с ней рядом за столом, он сказал, что она умеет общаться со стариками, и добавил, что ему всегда нравился ее отец, даже когда тот был юным сорвиголовой.

– О да, бедовая была голова! – засмеялся Майор, когда Люси запротестовала. – Как-то вечером они с приятелями распевали серенады, и Юджин с такой силой врезался в контрабас, что бедным музыкантам стало не до песен! Я и сам потом своего Джорджа полчаса на второй этаж затаскивал. Это я помню! С тех пор Юджин капли в рот не берет, но тогда он знатно закладывал за воротник, милая барышня, и пусть даже не отнекивается! Да уж, да уж, это тоже изменилось, сейчас так не пьют. Может, оно и лучше, но точно не веселее. Это случилось незадолго до свадьбы Изабель, и не в обиду вам будет сказано, мисс Люси, папенька ваш все помнит, как сейчас. – Пожилой джентльмен засмеялся и погрозил пальцем Моргану, сидящему на другом конце стола. – Я и впрямь думаю, – весело продолжил он, – если б Юджин не сломал тот контрабас и не показал всем, что пьян в стельку, Изабель за Уилбура не вышла бы! Не удивлюсь, если Уилбур только потому ее и заполучил! Сам-то как считаешь, Уилбур?

– Я бы тоже не удивился, – спокойно ответил Уилбур. – В таком случае я только рад, что он сломал тот контрабас. Юджин был очень сильным соперником.

За воскресным ужином Майор всегда выпивал три бокала шампанского, вот и теперь он заканчивал третий.

– Изабель, а ты сама-то что скажешь? Бог мой, – он шлепнул ладонью по столу, – да она покраснела!

Изабель зарделась, но все равно рассмеялась.

– А кто бы не покраснел! – воскликнула она, и тут ей на помощь пришла золовка.

– Самое главное, – радостно вставила Фанни, – что Уилбур ее все-таки получил – и сумел удержать!

Щеки смеющегося Юджина тоже горели, но только это и выдавало его смущение.

– Есть еще кое-что, не менее важное для меня лично, – сказал он. – Единственное, за что я могу простить тот контрабас, вставший у меня на пути.

– И что же это? – спросил Майор.

– Люси, – с нежностью ответил Морган.

Изабель бросила на него одобрительный взгляд, а все за столом дружелюбно загудели.

Однако Джордж не присоединился к общему восторгу. Он посчитал, что чушь, которую городит дед, бестактна даже для старческого бреда и что чем быстрее заговорят о чем-нибудь другом, тем лучше. Но это было лишь мимолетное напоминание о буре негодования, захватившей его зимой, когда он заметил интерес мамы к Моргану. А еще ему бывало стыдно за тетю Фанни, которая прилюдно вешалась на шею вдовцу. Джордж даже пару раз поругался с ней и был поражен ее гневной отповедью.

– Хватить предъявлять претензии, – с горячностью ответила она, – подумай лучше о собственном поведении! Ты все твердишь, что «пойдут слухи» о… о моей вежливости по отношению к старому другу! А мне-то что до этого? Если кому и придет в голову болтать о нашей семье, то темой скорее изберут маленького нахала, который смотрит на всех свысока, а в собственных делах разобраться не может!

– Нахала! – засмеялся Джордж. – Как изысканно ты выражаешься, тетушка Фанни! Да еще и «маленького», когда во мне росту метр восемьдесят!

– Выражаюсь как могу! – огрызнулась тетя Фанни, уходя. – Не понимаю, как Люси тебя терпит!

– Из тебя выйдет чудесная мачеха и теща! – откликнулся он. – Я десять раз подумаю, прежде чем жениться на Люси!

То были самые неприятные минуты лета, пролетевшего стремительно и гладко. Вечером, накануне отъезда Джорджа в университет, Изабель спросила его: разве это лето не было по-настоящему счастливым?

Он ответил, что не думал об этом, добавив:

– Пожалуй, да… А что?

– Просто захотелось услышать от тебя, что это так, – с улыбкой сказала она. – Людям моего возраста приятно знать, что люди твоего возраста сознают свое счастье.

– Людям твоего возраста! – повторил Джордж. – Мама, ты сама знаешь, что на старушку совсем не похожа.

– Не похожа. Пока что мне кажется, что я чувствую себя такой же молодой, как ты, но через несколько лет я стану старушкой. Это время не за горами. – Она вздохнула и улыбнулась. – Мне показалось, что этим летом ты был счастлив. Настоящее «лето роз и вина» – только, может, без вина. «Срывай цветы, пока возможно» – так, по-моему, поется? Время летит, оно больше похоже на небо… Или на дым…

Слова матери озадачили Джорджа.

– Как время может быть похоже на небо или дым?

– Нам кажется – то, что у нас есть, будет с нами всегда, но все это лишь дым, а время – это небо, в которое дым уплывает. Сам знаешь, когда из трубы идут клубы дыма, они кажутся густыми, черными, плотными, слово собираются совершить что-то очень важное и зависнуть там навсегда, но тут дым становится прозрачнее и прозрачнее, а через несколько мгновений исчезает вовсе, и ничего не остается, кроме неба, которое не меняется никогда.

– Сдается мне, ты сама запуталась, – весело сказал Джордж. – Не вижу ничего общего между временем и небом или жизнью и клубами дыма, но теперь я понимаю, почему тебе так нравится Люси Морган. Она тоже иногда говорит такую же печальную чепуху… То есть мне-то что, мне даже интересно послушать, а у тебя, мам, такой красивый голос. Даже когда ты говоришь о дыме, небе и всяком таком. Люси такая же, понимаю, почему вы с ней так поладили. Она и с отцом своим так же разговаривает, да и он частенько похожие бредни выдает. Ну, меня это не раздражает! – Он засмеялся и разрешил маме нежно взять себя за руку. – У меня есть о чем подумать, пока люди несут всякую чепуху.

Изабель прижала его ладонь к своей щеке, и по одному из пальцев потекла теплая слеза.

– Ради бога! – воскликнул он. – Что случилось? С тобой все в порядке?

– Ты уезжаешь.

– Ну разве ты забыла, что я вернусь? Тебя волнует только это?

Она улыбнулась, покачав головой:

– Я никогда не привыкну к проводам – вот и вся печаль. А еще меня немного беспокоит твой отец.

– Почему?

– Он плохо выглядит. Все вокруг это заметили.

– Что за вздор! – засмеялся Джордж. – Он все лето такой. По-моему, ничуть не хуже, чем выглядел всю жизнь. А что с ним?

– Он редко говорит со мной про дела, но мне кажется, его тревожат вложения, которые он сделал в прошлом году. И это беспокойство подорвало его здоровье.

– Какие вложения? – спросил Джордж. – Он же не вложился в автомобильный завод мистера Моргана?

– Нет, – улыбнулась Изабель. – Завод целиком принадлежит Юджину, к тому же предприятие такое маленькое, что вряд ли требует больших денег. Нет, твой отец всегда гордился, что делает совершенно безопасные вклады, но пару-тройку лет назад они с дядей Джорджем вложили большие деньги – почти все, что смогли найти, – в какое-то предприятие по металлообработке, но я боюсь, что сейчас дела там не очень.

– И что? Папе-то с чего волноваться. Мы с тобой сможем обеспечить его до самой смерти – на деньги деда…

– Это правда, – согласилась Изабель. – Но для твоего отца работа – главное в жизни, и он так гордился своей способностью разумно вкладывать деньги. Это что-то вроде страсти.

– Вот ведь! Пусть не волнуется! Скажи ему, что мы о нем позаботимся: если прогорит, построим ему на заднем дворе маленький банк, пусть туда хоть каждый день ходит и вкладывает свои пенни. Ведет привычный образ жизни! – Он поцеловал маму. – Спокойной ночи, пойду попрощаюсь с Люси. Не жди меня, ложись спать.

Изабель дошла с сыном до ворот, не выпуская его руки, и он повторил, что его ждать не надо.

– А я дождусь, – засмеялась она. – Не так уж поздно ты и вернешься.

– Это мой последний вечер…

– Но я знаю Люси, а она знает, что ты мне в этот последний вечер тоже нужен. Вот увидишь, она отправит тебя домой ровно в одиннадцать!

Но Изабель ошиблась. Люси отправила его домой ровно в десять.

Беспокойство Изабель о здоровье мужа – она не раз писала об этом Джорджу следующей зимой – никуда не исчезло, когда сдавший экзамены старшекурсник прибыл на летние каникулы. Почти сразу после его приезда мать зашла к нему в комнату и сказала, что доктор сообщил ей «нечто» и теперь она волнуется сильнее прежнего.

– Папа по-прежнему волнуется из-за вложений в металлообработку? – спросил Джордж, не придав особого значения услышанному.

– Боюсь, что дело зашло дальше. По словам доктора Рэйни, сейчас Уилбору вообще нельзя волноваться. Доктор говорит, надо его куда-нибудь увезти.

– Так в чем проблема?

– Он не поедет.

– Верно, его почти невозможно оторвать от дел, – сказал Джордж. – Но вряд ли с ним что-то серьезное, по-моему, он не изменился. Ты Люси давно видела? Как она?

– Разве она тебе не писала?

– Писала где-то месяц назад, – беспечно ответил он. – Никогда про себя ничего не рассказывает. Как она выглядит?

– Она… красавица! – сказала Изабель. – Ну а про переезд она написала?

– Да, у меня есть ее адрес. Слышал, что они строят дом.

– Уже закончили. И живут там около месяца. Люси такая умница, так замечательно ведет хозяйство. Домик маленький, но очень красивый!

– Ну и отлично, – сказал Джордж. – Я всегда говорил, что они ни капли не смыслят в архитектуре.

– Это они-то? – удивилась Изабель. – В любом случае дом очарователен. Он за выездом с Эмберсон-бульвара, недалеко от большого белого особняка с серо-зеленой крышей, который кто-то построил примерно год назад. Там вообще много строятся, оттуда до трамвая всего квартал, он ходит по соседней улице, а скоро там планируют проложить еще три мили путей. Ты, наверное, собираешься завтра навестить Люси?

– Я думал… – Джордж замешкался. – Думал заехать к ней вечером.

Мать засмеялась, ничуть не удивленная:

– Джорджи, я пошутила про завтра! Уверена, что ты ждешь не дождешься. Про завод тебе Люси написала?

– Нет. Что за завод?

– Автомобильные цеха. Поначалу дела были так себе, а некоторые опыты Юджина вышли боком, но весной они выпустили восемь автомобилей и все до одного продали, теперь доделывают еще двенадцать – и они тоже куплены! Юджин так радуется!

– И на что эти швейные машинки похожи? Такие же, как та, на которой мы катались?

– А вот и нет! У них резиновые шины, накачанные воздухом, – пневматика! И они не такие высокие – легче забираться, а двигатель спереди – Юджин считает это большим усовершенствованием. На них интересно смотреть, за водительским сиденьем что-то вроде коробки для пассажиров, со ступенькой и дверцей сзади, и…

– Да знаю я, – прервал Джордж. – Видел такие на востоке. Постоишь днем на Пятой авеню с полчасика, насмотришься. Однажды мимо меня проехали штук пять – друг за дружкой, а уж те, что ездят на электричестве, вообще не в новинку. Сам прокатился как-то на такой. И быстро эти машинки у мистера Моргана едут?

– Даже слишком быстро! Так весело – и немного страшно, – а уж как жутко рычат! Хотя он говорит, что есть способ сделать их потише.

– Меня шум не пугает, – сказал Джордж. – Надо будет сесть как-нибудь на лошадь. Хочу погоняться с этими штуками: Пенденнис наверняка раза в два быстрее. Как дед?

– Выглядит хорошо, но иногда жалуется на сердце; по-моему, в его возрасте это естественно, к тому же у Эмберсонов это в роду. – Изабель вдруг нахмурилась. – А у тебя там никогда не болит, Джорджи?

– Нет! – Он засмеялся.

– Ты уверен, милый?

– Уверен. – И опять засмеялся. – А у тебя?

– Вроде нет, по крайней мере, врач говорит, что с сердцем у меня все в порядке и я зря беспокоюсь.

– Правильно говорит! Женщины вообще слишком много думают о здоровье, наверно, потому, что подумать особо больше не о чем!

– Может быть, – весело ответила мать. – Мы такие бездельницы!

Джордж снял сюртук.

– Леди, мне не хочется намекать, – сказал он, – но пора переодеваться к ужину.

– Не задерживайся. Я все еще не могу на тебя наглядеться, милый! – Она поцеловала его и убежала, что-то напевая.

Тетя Фанни не была столь благодушна и за обедом с усмешкой посмотрела на Джорджа, который покровительственно поинтересовался новостями из «ее жизни личной».

– Ты о чем это, Джорджи? – спокойно спросила она.

– Ну, что там у тебя сейчас? Ничьих мужей не уводила?

– Нет, – ответила Фанни, но в глазах запрыгали чертенята. – Никого не уводила.

– А что в городе слышно? Ты обычно в курсе, о чем кумушки шушукаются. Есть свежие сплетни, тетушка?

Фанни опустила глаза, скрыв горящий в них огонек, но нижняя губа дернулась от сдерживаемого смеха.

– Никаких интересных слухов, ну разве что о помолвке Люси Морган и Фреда Кинни, но какая ж это новость? Это давно известно.

Шутка, несомненно, удалась, потому что Джордж стукнул приборами по тарелке.

– Что… что ты несешь? – выдохнул он.

Мисс Фанни подняла на него невинный взгляд:

– Говорю, Люси Морган и Фред Кинни помолвлены.

Онемевший Джордж уставился на мать, но та лишь успокаивающе покачала головой.

– Люди вечно всякое болтают, – сказала она. – Я на это и внимания не обращаю.

– То есть т-ты… ты т-тоже слышала? – Джордж начал заикаться.

– Мало ли что я слышала, милый. Понятия не имею, может, это все выдумки.

– Значит, все-таки слышала?!

– У меня бы из-за такого аппетит не испортился, – сухо сказал отец. – В мире полно девушек!

Джордж побледнел.

– Ты кушай, Джорджи, – ласково сказала тетя. – Покушаешь – и легче станет. Я же не говорила, что все это точно. Просто услышала от кого-то.

– Когда? Когда тебе это сказали?

– А, давным-давно! – И тут Фанни не выдержала и расхохоталась.

– Фанни, ты очень жестокая женщина, – мягко упрекнула Изабель. – Правда-правда. Джордж, не обращай на нее внимания. Фред Кинни пока всего лишь работает в лавке у дяди: он еще сто лет не женится – даже если кто-нибудь согласится!

Джордж шумно вдыхал воздух.

– Ну и что с того, что «сто лет не женится»! Какая разница? – произнес он, но было видно, что мысли у него путаются. – «Сто лет», пустяки какие! Мне просто надо знать… хочу знать… хочу… – Он замолчал.

– Чего еще ты хочешь? – рассерженно спросил отец. – Продолжай, раз уж завелся.

– Я ничего… совсем… – Джордж резко отодвинул стул от стола.

– Закончи ужинать, милый, – сказала мать.

– Я закончил. Съел все, что хотел. Больше не хочу. – Он встал, по-прежнему не в силах собраться с мыслями. – Я предпочитаю… Пожалуйста, извините меня!

Он вышел из комнаты, и через секунду загремела входная дверь.

– Фанни! Зачем ты так?

– Изабель, я тут ни при чем, он хорошо поел, а я лишь сказала правду…

– Никакая это не правда.

– Мы же не знаем точно, – настаивала мисс Фанни, хихикая. – Люси об этом мы никогда не спрашивали.

– Да мне бы в голову не пришло спросить такую глупость!

– А Джордж спросит, – заметил Уилбур. – За этим он к ней и побежал.

Мистер Минафер не ошибся, Джордж отправился к Морганам именно за этим.

Люси с отцом как раз закончили ужинать, когда к дверям их нового дома прибыл взволнованный юноша. Особняк больше напоминал загородный домик: Люси договорилась с архитектором, чтобы снаружи его выкрасили в белый и зеленый, а внутри в белый и голубой, отчего жилище производило впечатление такой юности и легкости, что отец жаловался на «сплошную весну». Все комнаты, по словам Моргана, включая его собственную, напоминали будуар барышни, и он не мог выкурить сигару без того, чтобы не почувствовать себя мужланом. Однако, когда пришел Джордж, мистер Морган курил и пригласил гостя присоединиться, но тот, будучи мрачнее тучи, решительно отклонил предложение.

– Я не курю… то есть редко… то есть не надо, спасибо, – сказал он. – То есть совсем не курю. Лучше не буду.

– Джордж, у тебя все в порядке? – спросил Юджин, удивленно глядя на него. – Не переутомился от занятий в университете? Бледный вид у тебя…

– Я не занимаюсь, – ответил Джордж. – То есть совсем не занимаюсь. Так мне кажется. Я занимаюсь только перед экзаменами. Все довольно просто.

Эти слова озадачили Юджина еще больше, но тут, на счастье, звякнул дверной колокольчик.

– Начальник цеха пришел. – Юджин бросил взгляд на часы. – Я поговорю с ним во дворе. Тут не место для рабочих дел.

Он вышел, оставив гостиную Люси и Джорджу. Комната была симпатичная, с белыми стенами и голубыми шторами, и, как справедливо заметил Юджин, для рабочих дел не годилась. Люси стояла спиной к роялю и не отрывала глаз от Джорджа, рассеянно касаясь пальцами клавиш. И одета она была как раз для этой комнаты – в белое и голубое; румянец на ее щеках только подчеркивал гармоничность картины. Джордж с горечью отметил, что она красива, как никогда раньше, и, конечно, занятый своими мыслями, не увидел, что Люси, в свою очередь, засмотрелась на него. Каким бы странным это ни казалось, но, несмотря на всю гордыню, у Джорджа не было привычки любоваться собой – он вообще не думал о том, как выглядит со стороны.

– Что не так, Джордж? – тихо спросила она.

– В каком смысле?

– Ты, похоже, чем-то жутко расстроен. Плохо сдал экзамены?

– Нормально сдал. Почему ты думаешь, что у меня что-то не так?

– Папа правильно заметил, что ты бледный, и мне показалось, ты говоришь, ну, как-то странно.

– Странно! Я просто сказал, что не хочу курить. Что, бога ради, тут странного?

– Ничего. Но…

– Слушай! – Он вплотную приблизился к ней. – Ты рада меня видеть?

– Ты из-за этого так разнервничался? – посмеялась Люси над его преувеличенной тревогой. – Конечно рада! Сколько мне пришлось ждать тебя…

– Понятия не имею, – отрезал он все так же свирепо. – Сколько ты меня ждала?

– Что за вопрос – с тех пор, как ты уехал!

– Это правда? Люси, правда?

– Джордж, не смеши меня! Конечно правда. Так скажешь, в чем дело, или нет?

– Скажу! – воскликнул он. – Когда мы виделись в последний раз, я был еще мальчиком. А вот теперь у меня открылись глаза на то, чего я не замечал прежде. Я больше не мальчишка. Я мужчина и, как мужчина, имею право на совершенно иное обращение.

– Это почему?

– Что?

– Кажется, я не совсем понимаю, о чем ты, Джордж. Почему с мальчиком и мужчиной следует обращаться по-разному?

Джордж не нашел ответа:

– Почему… Ну, потому, что мужчина имеет право на объяснения.

– Какие объяснения?

– Я хочу знать, не дурили ли мне голову! – почти закричал Джордж.

Люси обреченно покачала головой:

– Какой же ты странный! Утверждаешь, что стал мужчиной, а разговариваешь как самый настоящий мальчишка. Что тебя так взволновало?

– Взволновало! – взорвался он. – У тебя хватает наглости стоять здесь и спрашивать, что меня взволновало? Я тебе скажу, да я в жизни не был спокойнее! Не понимаю, почему речь заходит о волнениях, когда человек требует объяснений, которые ему просто обязаны дать!

– Что, ради всего святого, тебе объяснить?

– Твои отношения с Фредом Кинни! – заорал Джордж.

Люси звонко рассмеялась, явно довольная.

– Это было ужасно! – сказала она. – Худшего поведения я в жизни не видела! Мы с папой дважды поужинали с семьей Кинни, я раза три сходила с ним в церковь – и один раз в цирк! Даже не подозревала, что меня за это придут арестовывать!

– Прекрати! – сердито приказал Джордж. – Мне надо знать только одно, и я это узнаю!

– Спросишь, понравилось ли мне представление?

– Я хочу знать, помолвлена ли ты с ним!

– Нет! – воскликнула она и, на краткий миг приблизив к нему лицо, посмотрела в глаза – весело, с вызовом, с любовью. Это был прекрасный взгляд.

– Люси! – хрипло сказал он.

Но она уже отвернулась и отбежала в другой конец комнаты. Он неловко последовал за ней, заикаясь:

– Люси, я хочу… хочу спросить тебя. Станешь ли ты… захочешь стать… станешь ли ты моей невестой?

Она застыла у окна спиной к нему, притворяясь, что вглядывается в летние сумерки.

– Станешь, Люси?

– Нет, – чуть слышно произнесла она.

– Но почему?

– Я старше тебя.

– На восемь месяцев!

– Ты слишком юн.

– Это… – он сглотнул, – это единственная причина?

Люси промолчала.

Она стояла, упрямо глядя в окно, не поворачиваясь, и не видела, каким раздавленным казался Джордж, но вскоре поняла это по его тихому, дрожащему голосу.

– Люси, пожалуйста, прости меня за эту ссору, – говорил он уже робко. – Я был… я был жутко расстроен… жутко! Ты знаешь, что я чувствую к тебе, всегда чувствовал. Я всем своим поведением показывал это, с самой первой встречи, и я знаю, ты все поняла. Ты ведь поняла?

Она не шевелилась и не отвечала.

– Ты не хочешь стать моей невестой только потому, что думаешь, я слишком молод, Люси?

– Этого… этого достаточно, – слабо откликнулась она.

Тут он схватил девушку за руку, и она обернулась: в ее глазах стояли слезы. Слезы, причин которых он не понимал.

– Люси, милая! – продолжал он. – Я знаю, ты…

– Нет, нет! – Она оттолкнула его, вырывая руку. – Джордж, давай не будем говорить о таких вещах.

– О таких вещах! Каких – таких?

– О… помолвке.

Но Джордж уже почувствовал свою победу и торжествующе рассмеялся:

– Господи, что ж в ней такого?

– Все, – сказала она, вытирая глаза. – Это уже слишком.

– Нет, не слишком!

– Давай сядем и поговорим разумно, дорогой, – сказала она. – Садись вон туда…

– Сяду, если ты опять назовешь меня «дорогим».

– Нет, – сказала она. – Я назову тебя так еще один раз, когда ты будешь уезжать.

– Тогда это будет обязательно, – он засмеялся, – ведь ты станешь моей невестой.

– Не стану! – возразила она. – Никогда не стану, если не пообещаешь мне вернуться к этому разговору только после того, как я разрешу тебе!

– Такого я обещать не могу, – ответил счастливый Джордж. – Я лишь пообещаю, что не заговорю об этом, пока ты не назовешь меня «дорогим», а ты сама обещала сделать это в вечер моего отъезда в университет.

– Нет, не обещала, – серьезно сказала она, но потом засомневалась: – Пообещала, да?

– Разве нет?

– Я имела в виду другое, – пробормотала Люси, и мокрые ресницы сверкнули над грустными глазами.

– Я точно знаю, – весело сказал Джордж, чувствуя себя все увереннее, – ты никогда не идешь на попятный, поэтому и сейчас не пойдешь.

– Не надо все портить. – Она замялась, а потом нерешительно продолжила: – Джордж, нам было так хорошо вместе, между нами ничего не изменится, правда? – И тоже улыбнулась.

– Все будет зависеть от того, что ты собираешься сказать мне перед отъездом. Ты же согласна, что нам надо все уладить, Люси?

– Ничего не обещаю.

– Обещаешь. Обещаешь?

– Ну…

Этой ночью Джордж начал свой победоносный крестовый поход против тети Фанни, настаивавшей, чтобы он был дома к одиннадцати. Она уже ушла в свою спальню и, вероятно, легла, но Джордж, направляясь к себе, приостановился возле ее двери и пропел сочным баритоном:

В Булонском лесу с пенсне на носу Иду я на свой променад, И люди кругом говорят: «Парнишка-то, видно, богат!» Ах, как же вздыхают, ах, как же страдают, Лишь обо мне эти люди болтают. Ведь я сорвал банк в Монте-Карло!

Изабель вышла из комнаты Джорджа, где читала в ожидании его возвращения.

– Боюсь, ты разбудишь отца, милый. Пой почаще – но днем! Голос у тебя чудесный.

– Спокойной ночи, старушка!

– Я подумала, может… может, тебе захочется побыть со мной и немножко поговорить?

– Нет, не сегодня. Иди спать. Пока, старушка!

Он весело чмокнул ее, одним прыжком заскочил к себе в комнату и захлопнул дверь. Вскоре стало слышно, как он шумно раздевается, напевая все тот же мотивчик.

Мать с улыбкой опустилась на колени в коридоре и помолилась за него; сказав «аминь», она коснулась губами бронзовой дверной ручки и молча ушла в свою спальню.

Позавтракав в постели, Джордж провел утро с дедом и не видел тетю Фанни до обеда, за которым та встретила его во всеоружии.

– Спасибо за ночную серенаду, Джордж! – сказала она. – Твой бедный папенька как раз пожаловался, что уснул впервые за две ночи, но после твоих знаков внимания не смог сомкнуть глаз.

– Совершенно верно, – мрачно подтвердил мистер Минафер.

– Но я же не знал, сэр. – Джордж поспешил заверить отца. – Мне ужасно жаль. Просто тетя Фанни так дулась на меня, когда я уходил вчера вечером, что мне подумалось, было бы неплохо ее повеселить.

– Я дулась? – язвительно заметила Фанни. – Это из-за помолвки, что ли?

– Да. Неужели не так? Мне показалось, что чья-то там помолвка расстроила тебя. Не ты ли сама говорила, что мистер Юджин Морган собрался жениться на семнадцатилетней красотке?

Ему удалось задеть Фанни, хотя та старалась не подать виду.

– Ты спросил Люси? – сказала она с презрительным смешком, который ей не слишком удался. – Спросил, что там у них с Фредом Кинни?..

– Да. Все оказалось неправдой. Но вот другая сплетня… – Тут он в упор посмотрел на тетушку, заметив ее смятение. – Что это с твоим лицом, тетя Фанни? Ты не разволновалась?

– Разволновалась! – высокомерно повторила Фанни, но голосу недоставало твердости. – Разволновалась…

– Да ладно вам! – вмешался мистер Минафер. – Давайте поедим спокойно!

– С удовольствием, – сказал Джордж. – Не хочу, чтобы бедная тетя Фанни расстраивалась из-за слуха, который я только что выдумал. Она всегда так тревожится – по некоторым поводам, – что выходит из себя. – Он обратился к матери: – А что с дедом?

– Разве ты не виделся с ним утром? – спросила Изабель.

– Да. Он обрадовался мне и все такое, но, кажется, был не в своей тарелке. У него опять проблемы с сердцем?

– Вроде нет.

– Он сам не свой. Я попытался поговорить с ним о хозяйстве, ведь это позор, правда позор, как все запущено. А он и слушать не захотел, только расстроился. Из-за чего он так нервничает?

Изабель стала серьезной, однако ее муж мрачно предположил:

– Думаю, что Майор нервничает из-за Сидни и Амелии.

– А что с ними? – спросил Джордж.

– Мама тебе расскажет, если захочет, – сказал Минафер. – Это не моя семья, поэтому воздержусь.

– Мы все чувствуем себя неловко, – сказала Изабель. – Видишь ли, дядя Сидни хотел начать дипломатическую карьеру и подумал, что брат Джордж, со своими связями в конгрессе, ему поможет. Джордж выхлопотал для него место в Южной Америке, но Сидни хотел ехать послом в Европу и разозлился, сочтя, что бедняга Джордж не предложил ему место получше, потому что не захотел для него палец о палец ударить. Джордж, конечно, сделал все возможное, но он уже не конгрессмен и выдвигаться больше не сможет… И мечты Сидни о карьере великого дипломата разбиты. Ну, они с тетей Амелией страшно разочарованы, говорят, всегда считали, что в этом городишке нельзя жить… «джентльмену», это Сидни так выразился… И город становится все больше и грязнее. В результате они продали дом и решили навсегда уехать за границу, уже присмотрели себе виллу под Флоренцией. Они хотят, чтобы отец выделил им долю из имущества сейчас, не дожидаясь, пока они получат ее по завещанию.

– По-моему, это справедливо, – сказал Джордж. – Конечно, если он собирался включить их в завещание.

– Это понятно, Джорджи. Отец давно рассказал нам о своем завещании: треть им, треть брату Джорджу и треть нам.

Сын быстро просчитал все в уме. Дядя Джордж холостяк и жениться вроде не собирается, у Сидни с Амелией детей нет. Единственный внук Майора, похоже, унаследует все имущество, и не важно, достанется ли треть Сидни сейчас или нет. Джорджу даже удалось на мгновение представить, как он, в трауре, приезжает принимать права на старинную флорентийскую виллу: вот он бредет по обсаженной кипарисами аллее, видит вдали резные каменные колонны, а слуги в черных ливреях приветствуют нового синьора.

– Ну, это деду решать. Как он захочет, так и будет. Не понимаю, почему он так расстроился.

– Кажется, все это сильно смущает и печалит его, – сказала Изабель. – По-моему, не надо его торопить. Джордж говорит, если отдать треть, дела сильно пострадают и что Сидни с Амелией ведут себя по-свински. – Она засмеялась и продолжила: – Конечно, я не буду этого утверждать, потому что и сама понимаю в делах не больше, чем поросенок с фермы! Но я в любом случае на стороне брата, так было с детства, и Сидни с Амелией, боюсь, обижены на меня из-за этого. С Джорджем они вообще не разговаривают. Бедный папа! В его-то годы видеть такие ссоры.

Джордж задумался. Если Сидни и Амелия «ведут себя по-свински», значит все не так просто, как кажется на первый взгляд. Дядя Сидни и тетя Амелия могут прожить чертовски долго, подумалось ему, к тому же не все люди оставляют свое состояние родне. Наверно, сначала умрет Сидни, оставив имущество вдове, а там, во Флоренции, ее окрутит кудрявый итальянский авантюрист, а она по дурости выскочит за него замуж – или даже кого-нибудь усыновит!

Он все глубже и глубже погружался в размышления, позабыв о намерении дразнить тетю Фанни, а час спустя прогулялся до деда, желая получить объяснения, потому что считал себя лицом правомерно заинтересованным.

Однако его планам не суждено было воплотиться. Зайдя в большой особняк с бокового крыльца, он узнал, что Майор наверху со своими сыновьями, Джорджем и Сидни, и совещание в самом разгаре.

– Можно постоять тута, прям на лесенке, – сообщил ему старый Сэм, дряхлый негр. – Отсюда все хорошо слыхать. Мистер Сидни и мистер Джордж орут так, что и глухой услышит! Грызня там идет, вот што я скажу!

– Хорошо, – кратко ответил Джордж. – Иди к себе и помалкивай. Понял?

– Угу, угу, – промычал Сэм и поплелся прочь. – Тута и без Сэма много шума! Угу.

Джордж подошел к основанию огромной лестницы. Ему были слышны злые голоса, принадлежавшие дядьям, и печальный тихий голос деда, успокаивающего их. Стало ясно, что в кабинет лучше не заходить, и Джордж решил подождать до конца разговора. Сделал он это не из робости и не из чуткой деликатности. Просто почувствовал, что если ворвется к деду прямо сейчас, посреди ссоры, то кто-нибудь из джентльменов может, забывшись, сорваться и на нем, а Джорджу вовсе не хотелось терять достоинство, подвергаясь чьим-либо нападкам. Поэтому он не поднялся по лестнице, а тихо прошел в библиотеку, взял журнал – но так и не открыл его, потому что услышал голос тети Амелии в соседней комнате. Дверь была приоткрыта, и Джордж различал каждое слово.

– Ждать от Изабель? От Изабель! – громко и пронзительно воскликнула она. – Вот только не надо мне рассказывать про Изабель Минафер, милый мой старина Фрэнк Бронсон! Я знаю ее получше вас.

Джордж услышал голос мистера Бронсона – он тут же узнал его, потому что тот был лучшим другом и главным поверенным деда. Они с Майором были ровесниками, перешагнувшими порог семидесятилетия, а во время войны три года служили в одном полку. И вот Амелия язвительно обращается к этому человеку «милый мой старина Фрэнк Бронсон», хотя в семье Эмберсон (без малейшей усмешки) почти и не называли его иначе. Это был бодрый, сухощавый, очень высокий старик, который до сих пор ходил с прямой спиной.

– Вряд ли вы так близко знаете Изабель, – сухо ответил он. – А злитесь на нее потому, что она поддерживает Джорджа, а не вас с мужем.

– Фи! – в сердцах бросила тетя Амелия. – Вы прекрасно понимаете, что тут у нас творится, Фрэнк Бронсон!

– Даже не представляю, о чем вы.

– Вот как?! Вам ли не знать, что Изабель на стороне Джорджа только потому, что тот дружит с Юджином Морганом?

– По-моему, это чистые домыслы, – отрезал Бронсон. – Я надеюсь, что чистые, а не грязные.

Амелия заголосила:

– Я считала вас культурным человеком, и не говорите мне, что ослепли! Вот уже два года Изабель притворяется, что сводит Фанни Минафер с Юджином, а на самом деле дурочка Фанни – только предлог для ее собственных встреч с ним! Изабель понимает, что в этих обстоятельствах Фанни вполне себе достойное прикрытие, к тому же ей хочется подольститься к братцу Джорджу, ведь она считает, что люди станут болтать меньше, если увидят, что и брату это дело по душе. Сплетни! Сохранить лицо! Она только и думает о том, что скажут люди! Она…

Амелия замолкла и в ужасе уставилась на дверь, на пороге которой застыл племянник.

Замерев, она несколько секунд смотрела на его побледневшее лицо, но очнулась, отвела взгляд и пожала плечами.

– Не думала, что ты услышишь это, Джордж, – тихо сказала женщина. – Но раз уж…

– Да, раз уж я услышал…

– Ладно! – Она опять пожала плечами. – Теперь, пожалуй, все равно.

Он подошел к ней.

– Ты… ты… – просипел он. – По-моему… по-моему, ты… просто сплетница!

Амелия попыталась сделать вид, что его слова ее не задели, и равнодушно рассмеялась, но смех получился отрывистым и натужным. Она обмахивалась веером и смотрела в распахнутое окно.

– Конечно, если желаешь подлить масла в огонь, хотя у нас, Джордж, и без этого проблем достаточно, то можешь идти и доложить, что ты тут подслушал…

Старик Бронсон в сердцах поднялся с кресла.

– Джордж, твоя тетя говорила глупости, потому что расстроилась из-за своих дел, – сказал он. – Не понимает, что говорит, и сама, как и все вокруг, не верит в эту ерунду. Никто в это не верит!

Джордж сглотнул, и вдруг его глаза увлажнились.

– Никто… никто и не должен верить! – сказал он, вышел из комнаты и покинул дом. Он тяжело ступал по каменной лестнице парадного входа, но, спустившись, вдруг остановился, моргая от ослепляющего солнечного света.

Перед воротами его дома, за широким газоном дедова особняка, Изабель садилась в коляску, в которой уже сидели тетя Фанни и Люси Морган. Картинка была словно из журнала мод: три нарядные леди под кружевными зонтиками; изящный экипаж, очертаниями похожий на скрипку; пара гнедых в блистающей серебром сбруе; серьезный черный кучер, которого Изабель, будучи одной из Эмберсонов, не постеснялась даже в этом городке обрядить в черную ливрею, высокие сапоги, белые бриджи и треуголку с кокардой. Коляска с перезвоном тронулась, и, заметив Джорджа на лужайке Майора, Люси помахала ему рукой, а Изабель послала воздушный поцелуй.

Но Джордж вздрогнул и притворился, что не заметил их, делая вид, будто ищет что-то в траве, и не поднимал головы, пока не перестал слышать коляску. Через десять минут из особняка выскочил рассерженный Джордж Эмберсон и отмахнулся от бледного племянника, кинувшегося к нему:

– Некогда болтать, Джорджи.

– Погоди. Лучше поговорить сейчас!

– Ну, в чем дело?

Юный тезка утянул его подальше от дома.

– Хочу рассказать, что только что услышал от тети Амелии.

– Даже не начинай, – сказал Эмберсон. – Я и так в последнее время достаточно выслушал от Амелии.

– Она говорит, что мама поддерживает тебя, потому что ты лучший друг Юджина Моргана.

– Черт побери, какое отношение это имеет к нашим отношениям с Изабель?

– Она говорит… – Тут Джордж сглотнул. – Она говорит… – И замялся.

– Ты не заболел? – спросил дядя со смешком. – Впрочем, если это случилось из-за слов Амелии, то неудивительно! Что еще она сказала?

Джордж, почувствовав подступающую тошноту, вновь сглотнул, но при поддержке дяди все же сумел продолжить:

– Она говорит, что мама встала на твою сторону для того, чтобы ты поддерживал ее в отношениях с Юджином Морганом. Говорит, что тетя Фанни всего лишь прикрытие для этого.

Старший Джордж Эмберсон презрительно усмехнулся:

– Просто чудо, до какой дряни может додуматься разозленная женщина! Надеюсь, ты и сам понял, что это ее собственные глупые выдумки?

– Понял.

– Тогда в чем дело?

– Она говорит… – Джордж опять умолк. – Говорит… намекает, что люди уже… уже сплетничают про это.

– Что за чушь! – воскликнул дядя.

Джордж измученно посмотрел на него:

– Точно не сплетничают?

– Ерунда! Твоя мама на моей стороне, потому что знает, что Сидни – свинья и всегда был свиньей, как и его злобная женушка. Я пытаюсь защитить имущество твоей мамы и собственное, понимаешь? Видишь ли, они негодуют, потому что Сидни всегда из отца веревки вил, но тут вмешалась твоя мать, и они знают, что по моей просьбе. Они продолжают упорствовать и злятся… А Амелия никогда не умела следить за языком! В этом-то и беда.

– Но она говорит, – продолжал настаивать Джордж, – говорит, что ходят сплетни. Говорит…

– Послушайте, молодой человек! – Эмберсон добродушно рассмеялся. – Да, возможно, ходят какие-то безобидные слухи, что Фанни Минафер вешается на беднягу Юджина, и в этих слухах есть доля моей вины. Людей забавляют такие вещи. Фанни всегда неровно дышала к Юджину, еще двадцать с лишним лет назад, до его отъезда. Нельзя корить бедняжку за то, что она взялась за старое, и я даже подозреваю, зачем она втянула в это твою маму.

– То есть?

Эмберсон положил руку на плечо Джорджа.

– Ты любишь подразнить тетю, – сказал он, – но на твоем месте я бы этой темы не касался. Фанни мало что видела в этой жизни. Знаешь, Джорджи, быть чьей-то тетушкой – отнюдь не предел мечтаний, что бы ты по этому поводу ни думал! Я и сам не знаю, что хорошего есть в жизни Фанни, кроме ее чувств к Юджину. Она всегда любила его, и то, что кажется нам смешным, для нее вопрос жизни и смерти. Я не отрицаю, что Юджин Морган неравнодушен к твоей маме. Это тоже «всегда так было», но я не сомневаюсь, Джордж, что он настоящий рыцарь, возможно, сумасшедший – ты же читал «Дон Кихота». И твоей матери он тоже нравится – больше, чем любой другой мужчина не из нашей семьи, и она сильно интересуется им – и это тоже «было всегда». Ну вот, пожалуй, и все, кроме…

– Кроме чего? – быстро спросил Джордж, когда дядя сделал паузу.

– Кроме… – Эмберсон усмехнулся. – Вот что я тебе по секрету скажу. По-моему, Фанни слишком большая хитрюга для невинной старой девы! Гадостей она делать не будет, но она великий дипломат, в ее кружевных рукавах прячется куча козырей! Кстати, ты не замечал, как она гордится своими руками? Всегда машет ими перед носом бедного Юджина! – Он расхохотался.

– Не вижу здесь никакого секрета, – произнес Джордж. – Я думал…

– Не торопись! А вот теперь секрет: нисколько не сомневаюсь, юный Джорджи, что Фанни использует твою маму как приманку. Она делает все возможное, чтобы твоя мама встречалась с Юджином, потому что думает, что он здесь из-за Изабель. Фанни ни на шаг не отходит от твоей мамы, и когда Юджин встречается с Изабель, он встречается и с Фанни. Та считает, что он настолько привыкнет к ее присутствию, что однажды и на ее улице будет праздник! Наверное, твоя тетя боится – и не зря, бедняжка! – что, если Юджин поссорится с Изабель, ей его больше не видать. Вот так! Понял?

– Ну вроде да. – Джордж, однако, нисколечко не повеселел. – Если ты уверен, что сплетничают именно о тете Фанни. Если это так…

– Не глупи, – посоветовал дядя и повернулся, чтобы уйти. – Я на неделю еду на рыбалку, чтоб отдохнуть от вздорной бабы и ее свинтуса-мужа. – Он махнул рукой в сторону особняка, давая понять, что речь про мистера и миссис Сидни Эмберсон. – Тебе тоже рекомендую, раз уж ты начал прислушиваться к этим бредням! До встречи!

Джордж немного успокоился, но слов тети Амелии забыть не мог: они преследовали его, как воспоминания о ночном кошмаре. «Сплетни!»

Он стоял и смотрел на дома напротив особняка, и, хотя ярко светило солнце, над ними словно нависли таинственные грозные тени. Эти дома никогда не нравились ему, ну, кроме самого большого, принадлежащего семье его преданного оруженосца, Чарли Джонсона. Когда-то Джонсоны владели участком шириной в три сотни футов, но продали его, оставив себе лишь жалкую лужайку при входе, и теперь там, где раньше вольготно стоял один дом, теснились целых пять. Та же картина наблюдалась повсюду: старые кирпичные домища возвышались в окружении двух или трех домиков, притулившихся к ним, и многие из этих убогих соседей требовали чистки и покраски, но даже столь дешево выглядевшие здания уже при постройке стоили не меньше, чем большие дома, чьи дворы они заполонили. И только Джордж стоял на обширном газоне, точно вынырнувшем из прошлого, на просторном, аккуратно подстриженном зеленом лугу, принадлежащем одновременно двум особнякам – Майора и его дочери. Эта безмятежная поляна, не тронутая ничем, кроме двух гравийных выездов, оставалась такой же, как во времена былого величия Эмберсонов.

Джордж пристально вглядывался в уродливые дома напротив и ненавидел их даже больше, чем обычно. Тут по его телу пробежала дрожь. Не исключено, что сброд, проживающий там, сидит у окон, смотрит на особняки и при этом осмеливается трепать языком…

Джордж невнятно выругался и быстро зашагал к воротам своего дома. С прогулки вернулась коляска, но в ней сидела только мисс Фанни; она соскочила на землю, оставив кучера ждать.

– Где мама? – резко спросил Джордж тетю.

– У Люси. Я вернулась забрать рукоделие, потому что для прогулки слишком жарко. Я спешу.

Но когда они вошли в дом, он опять задержал ее, не дав взбежать по лестнице наверх.

– Мне некогда, Джорджи, надо срочно ехать назад. Я обещала твоей маме…

– Послушай! – сказал Джордж.

– Ну что еще?

Он повторил ей слова Амелии. Однако в этот раз, в отличие от эмоционального обращения к дяде, остался спокоен: теперь нервничала Фанни, она мгновенно покраснела, а в глазах зажегся огонь.

– С какой стати ты передаешь мне всю эту дрянь? – взволнованно спросила она.

– Просто хочу узнать, кто из нас должен рассказать обо всем этом отцу…

Фанни топнула ногой:

– Дурак малолетний! Совсем ничего не соображаешь!

– Я попросил бы…

– Он попросил бы, только посмотрите на него! Твой отец болен, а ты…

– Мне так не кажется.

– А мне кажется! И ты хочешь растревожить его ссорой семейства Эмберсон! Вечно ты суешь нос не в свои дела!

– Но я…

– Если хочешь, давай, рассказывай отцу! Пусть еще сильнее заболеет оттого, что его глупый сын прислушивается к бредням сумасшедшей!

– То есть ты уверена, что никто про вас не сплетничает?

У возмущенной Фанни не нашлось слов для ответа. Она лишь презрительно зашипела и щелкнула пальцами. Потом высокомерно спросила:

– Что еще ты хочешь знать?

Джордж побледнел сильнее и сказал:

– Неужели в данных обстоятельствах не было бы лучше, если бы наше семейство перестало так близко общаться с Морганами, хотя бы на время. Было бы лучше…

Фанни недоверчиво посмотрела на него:

– Ты хочешь перестать видеться с Люси?

– Об этом я как-то не подумал, но если так необходимо, чтобы прекратить сплетни о моей маме, я… я… – Он замешкался, и вид у него был несчастный. – Я предлагаю, чтобы все мы… На время… Думаю, на время… Было бы лучше…

– Слушай, – перебила его Фанни. – Давай уладим возникшее недоразумение прямо сейчас. Если Юджин Морган придет в этот дом, чтобы, например, увидеться со мной, не будет же твоя мама вскакивать и мчаться прочь, едва его завидя? Что ты от нее ждешь – чтобы она оскорбила гостя? Или ты предпочтешь, чтобы она обидела Люси? Тут никакой разницы. Так чего тебе нужно? Ты в самом деле так сильно любишь тетю Амелию, чтобы угождать ей подобным образом? Или ты настолько ненавидишь тетю Фанни, что хочешь… хочешь… – Она задохнулась, поискала носовой платок – и вдруг расплакалась.

– Я не ненавижу тебя, тетя Фанни, – сказал Джордж. – Все это так глупо…

– Ненавидишь! Ненавидишь! Ты хочешь… разрушить единственное… что у меня… что когда-либо… – Не в силах продолжать, она беззвучно уткнулась в платок.

Джорджа мучила совесть, а его собственные проблемы вдруг показались пустяками: ему сразу стало ясно, что волноваться не о чем. Он понял, что тетка и впрямь несчастная старушка и нелепо придавать значение ее скандальным выходкам. Будучи, по сути, добросердечным человеком, Джордж даже пожалел Фанни, когда она вот так выразительно обнажила свои чувства, и ему пришло в голову, что мама жалеет Фанни даже больше, чем он. Это все объясняло.

Он неловко похлопал несчастную даму по плечу.

– Ну-ну! – произнес он. – Я не имел в виду ничего плохого. Конечно, не стоит обращать внимания на тетю Амелию. Все хорошо, тетя Фанни. Не плачь. Мне и самому полегчало. Давай успокаивайся, я тоже поеду с тобой. Все нормально, ничего не случилось. Да приободрись ты!

Фанни приободрилась, и вскоре обычно враждующие тетя с племянником в полном согласии катили в коляске по раскаленному солнцем Эмберсон-бульвару.

Последним словом Люси перед отъездом Джорджа в университет стало «почти» – в тот судьбоносный вечер она почти согласилась «все прояснить»: почти согласилась стать его невестой. Джорджу не понравилось это «почти», но понравилось, с какой радостью она надела на шею сапфировый медальон с крохотной фотографией Джорджа Эмберсона Минафера внутри: в свой последний вечер дома он вступил в новый чудесный мир. Ведь даже отказавшись поцеловаться с ним на прощание, будто это его желание было наинелепейшим капризом, она вдруг приблизила к нему свое лицо и оставила на его щеке невесомое перышко из крыла феи.

Месяц спустя она написала ему:

Нет. Пусть останется «почти».

Разве у нас не все почти прекрасно? Сам знаешь, как ты мне дорог. Я думаю о тебе с первой минуты нашего знакомства и уверена, что ты тоже сразу это понял… Боюсь, что понял. Боюсь, что ты всегда это знал. Но в вопросе помолвки я не осторожничаю, как тебе показалось, дорогой. (Я всегда перечитываю несколько раз слово «дорогая» в твоих письмах, так же как и ты в моих. Только я еще перечитываю все твои письма целиком!). Но помолвка – настолько серьезная вещь, что пугает меня. Она затрагивает очень многих, не только нас с тобой. Ты пишешь, что я слишком легкомысленно отношусь к твоим чувствам, да и на наши отношения смотрю слишком легкомысленно. Ну не странно ли? Потому что я воспринимаю все гораздо серьезнее, чем ты. Я не удивлюсь, если на старости лет стану по-прежнему думать о тебе, даже если мы будем далеко друг от друга, возможно, с кем-то другим и даже если ты давным-давно меня позабудешь! «Люси Морган, – скажешь ты, увидев мой некролог. – Люси Морган? Дайте подумать, кажется, это имя мне знакомо. Кажется, я когда-то знал эту Люси Морган…» А потом ты покачаешь седой головой и погладишь побелевшую бороду – у тебя будет такая замечательная длинная белая борода! – и скажешь: «Нет. Никакой Люси Морган я не знаю, и с чего я взял, что мы были знакомы?» Бедная я, бедная! Глубоко под землей я буду думать: узнал ли ты о моей смерти и что сказал по этому поводу? На сегодня все. Не работай чересчур много… дорогой!

Джордж сразу схватился за перо и бумагу, жалобно, но настоятельно упрашивая Люси не представлять его с бородой, пусть замечательной и отрощенной в преклонном возрасте. Выдвинув протест по поводу воображаемой бороды, он закончил послание словами мягкими и даже нежными, а потом прочитал письмо от мамы, пришедшее с той же почтой. Изабель писала из Эшвилла, куда только что приехала с мужем.

По-моему, папа выглядит лучше, милый, хотя мы здесь всего несколько часов. Может, нам повезло найти место, где он поправится. Доктора тоже надеются на это, и, вероятно, наша поездка будет стоить всех усилий, которые мы потратили, вытаскивая папу отдохнуть. Бедняга, он так переживал! Не о собственном здоровье, а о том, что придется оставить все деловые заботы в конторе и на время забыть о них, – если у него вообще это получится! Но давление семьи и друзей было невероятным, ведь отец, и брат Джордж, и Фанни, и Юджин Морган не переставали уговаривать его поехать – и он был вынужден сдаться. Боюсь, я так беспокоилась о том, чтобы он выполнял предписания докторов, что не могла должным образом поддерживать брата Джорджа в его затруднении с Сидни и Амелией. Мне так жаль! Я никогда не видела Джорджа настолько расстроенным – они получили все, что хотели, и скоро уплывут, как я слышала, жить во Флоренцию. Отец сказал, что устал от постоянных споров, правда он выразился иначе – от «нытья». Не понимаю людей, ведущих себя таким образом. Джордж говорит, хоть они и считаются Эмберсонами, они плебеи! Боюсь, что почти согласна с ним. По крайней мере, полагаю, что вели они себя неподобающе. Сама не пойму, зачем вываливаю это на тебя, бедненький мой! Все это забудется задолго до твоего возвращения домой на каникулы, и тебя никак или почти никак не коснется. Не думай об этих глупостях!

Папа ждет, что я отправлюсь с ним на прогулку, – это хороший знак, потому что дома в последнее время он совсем не хотел гулять. Не буду заставлять его ждать. Не забывай надевать плащ и калоши в дождь, а когда станет холодать, носи пальто. Видел бы ты своего папу! Выглядит гораздо лучше! Если ему тут понравится, мы останемся недель на шесть. Но ему, кажется, уже нравится! Он только что крикнул мне, что пора. Не кури слишком много, мой милый мальчик.

С любовью,

твоя мама Изабель

Но Изабель не просто помогла Фанни не вешать нос. Все, что Фанни унаследовала от отца, старого Алека Минафера, было вложено в предприятие Уилбура, которое умерло прежде самого бизнесмена. Дядя Джордж Эмберсон и тетя Фанни оказались «разорены с небывалой точностью», как выразился сам Эмберсон. У них «не осталось ни гроша, ни долгов», продолжил он. «Это как барахтаться, прежде чем утонуть: ты вроде и вынырнул, а из воды не выбрался. Просто чувствуешь, что еще жив».

Дядя Джордж философствовал, потому что ощущал поддержку отца, а вот Фанни, лишившейся всякой поддержки, было не до философии. Однако, когда стали разбираться в финансах Уилбура, выяснилось, что он застраховал свою жизнь, и Изабель, с охотного согласия сына, немедленно перевела эти деньги на счет золовки. Вложение давало примерно девять сотен дохода в год и избавило Фанни от участи попрошайки и приживалки, и, как опять же сказал старший Джордж Эмберсон, желая ободрить Фанни, теперь «она наследница, всем заводам и чертям назло». Она не нашла в себе сил улыбнуться, что не охладило человеколюбивого желания Эмберсона ее повеселить.

– Сама подумай, Фанни, девять сотен – это чудесный доход: теперь холостяку, имеющему на тебя виды, придется зарабатывать ровно сорок девять тысяч и сто долларов в год. А тебе, чтобы получить пятьдесят тысяч годовых, всего-то и надо снизойти до него, когда заметишь, что он всеми своими шляпами-галстуками показывает, как к тебе неравнодушен!

Она вяло взглянула на него, жалко пробормотала что-то об ожидающем ее рукоделии и вышла из комнаты, а Эмберсон, глядя на Изабель, печально покачал головой.

– Всегда знал, что чувство юмора не моя сильная сторона, – вздохнул он. – Боже мой, ее так сложно развеселить!

Студент не приехал домой на рождественские каникулы. Вместо этого они с Изабель отправились на две недели на юг. Она гордилась своим здоровым и красивым сыном и всей душою наслаждалась, когда в вестибюле и на просторных верандах отеля, где они поселились, люди задерживали взгляд на Джордже. Она настолько упивалась его присутствием, что не замечала, что на нее саму смотрят с гораздо большим интересом и симпатией. Она радовалась, что удалось заполучить его на целых две недели; обожала гулять, опираясь на его руку, читать с ним и вместе любоваться морем, но больше всего любила заходить с ним в ресторан отеля.

Однако оба чувствовали, что это Рождество совсем не похоже на другие, проведенные вместе, – это был грустный праздник. А в июне Изабель отправилась на восток на выпускной сына и прихватила с собой Люси. И все стало казаться другим, особенно когда на вручение диплома приехали Джордж Эмберсон с отцом девушки. Юджин как раз был в Нью-Йорке по делам, Эмберсон с легкостью убедил его посетить торжество, и все прекрасно провели время, сделав новоиспеченного выпускника героем и центром события.

Его дядя заканчивал тот же колледж.

– Моя комната была вон в том корпусе, – сказал он, показывая Юджину на одно из зданий. – Даже не знаю, разрешит ли Джордж моим почитателям повесить там памятную табличку. Сам знаешь, теперь он тут всем распоряжается.

– Ты сам-то вел себя по-другому? Племянники от дядьев недалеко падают.

– Только Джорджу не говори, что он такой же, как я. Нам следует щадить чувства молодого джентльмена.

– Да, – согласился Юджин. – Иначе спокойной жизни нам не видать.

– Я уверен, что в его возрасте у меня было не все так плохо, – задумчиво сказал Эмберсон, пока они пробирались через праздничную толпу. – Хотя бы потому, что у меня имелись братья и сестры и маме было некогда кудахтать надо мной одним, да и внук я был не единственный. Отец всегда баловал Джорджи так, как никого из родных детей.

– Чтобы прояснить распределение добра и зла в душе Джорджи, надо знать всего лишь три вещи, – засмеялся Юджин.

– Три?

– Он единственный ребенок Изабель. Он Эмберсон. Он мальчик.

– Ну, господин пророк, и что здесь хорошо, а что плохо?

– Все это хорошо и плохо одновременно, – ответил Юджин.

Они заметили предмет своего обсуждения. Джордж прогуливался под вязами с Люси и, помахивая тросточкой, показывал на различные объекты и места, приобретшие для него за прошедшие четыре года историческую ценность. Джентльмены не могли не отметить беспечность и грациозность его жестов, а также манеру преподносить себя – подсознательно властную: он владел и землей под ногами, и ветвями над головой, и старыми постройками окрест, и Люси.

– Не знаю, – сказал Юджин, озорно улыбнувшись. – Не знаю. Вот говорил я о нем как о человеке, а теперь не знаю. Может, он божество?

– Неужели и я был таким? – простонал Эмберсон. – Ты же не думаешь, что это обязательная стадия развития любого Эмберсона?

– Не волнуйся! По меньшей мере половина его натуры – это сочетание юности, красоты и университета, но даже самые великолепные Эмберсоны преодолевают свое великолепие и со временем становятся людьми. Хотя подчас для этого требуется нечто большее, чем время.

– Да, мне потребовалось больше, – согласился друг и печально покачал головой.

И они поспешили к прекрасному юному Эмберсону, внешне нетронутому временем и бедами. Изабель задумчиво стояла в тени огромных деревьев и издали приглядывала за Джорджем и Люси, но, увидев, что к ней идут, сделала шаг навстречу.

– Очаровательно, правда? – сказала она и взмахнула рукой в черной перчатке, указывая на ярко разодетую толпу, гуляющую по университету и сбивающуюся в группки вокруг виновников торжества. – Они с такой отвагой рвутся жить, все эти мальчики, – это так трогательно. Но, конечно, сами они того не сознают.

Эмберсон кашлянул.

– Да, они себя умилительными не считают, это точно! Мы с Юджином как раз об этом беседовали. Знаешь, о чем я думаю, когда вижу все эти гладкие, торжествующие юные лица? «Ну-ну! Жизнь-то вам покажет!»

– Джордж!

– О да, – сказал он. – Жизнь очень изобретательна, и у нее есть отдельная плетка для всякого маминого сына!

– Может быть, – огорченно ответила Изабель. – А может быть, некоторым матерям удастся отвлечь удар на себя.

– Ни за что и никогда, – горячо уверил ее брат. – Никогда на лицах матерей не появятся морщины, предназначенные сыновьям. Полагаю, ты понимаешь, что этим юным лицам никуда от них не деться?

– Кто знает, – произнесла она с грустной улыбкой. – Может, времена изменятся и морщин не будет ни у кого.

– Время пощадило только одного человека среди всех моих знакомых, – сказал Юджин. И засмеялся, увидев удивленные глаза Изабель, после чего она поняла, что речь идет о ней. К тому же Юджин не соврал, и она знала об этом. Поэтому залилась очаровательным румянцем.

– А что конкретно покрывает лицо морщинами? – спросил Эмберсон. – Время или беды? Конечно, мы не станем предполагать, что это делает мудрость, – чтобы не обидеть Изабель.

– Я знаю, откуда берутся морщины, – сказал Юджин. – Некоторые от возраста, некоторые от бед, некоторые от работы, но самые глубокие – от утраты веры. Самые чистые лбы у тех, кому есть во что верить.

– Во что, например? – тихо спросила Изабель.

– Во что угодно!

Она снова бросила на него удивленный взгляд, и он снова расхохотался.

– О да, ты определенно веришь! – сказал он.

Она пару секунд не отводила от него взгляд – необычайно серьезный, доверчивый и вопрошающий одновременно, будто была уверена в правильности всего, что бы он ни говорил. Потом отрешенно посмотрела вниз, словно спрашивала о том же себя.

– Почему бы и нет? Я верю, – сказала она, подняв глаза, – я верю, что верю!

Оба мужчины засмеялись.

– Изабель! – воскликнул брат. – Какая же ты дурочка! Иногда кажется, что тебе все еще четырнадцать!

Но это напомнило ей о том, зачем она здесь.

– Боже мой! А дети-то куда подевались? Надо скорее найти Люси, а Джорджу пора идти садиться с другими выпускниками.

Она взяла брата под руку, и все трое двинулись на поиски, озираясь в толпе.

– Любопытно, – произнес Эмберсон, нигде не наблюдая нужную им парочку. – Я думал, что даже в такой толпе нельзя не заметить владыку.

– Тут сегодня несколько сотен владык, – сказал Юджин.

– То всего-навсего владыки университета, – парировал дядя Джордж. – Мы же ищем хозяина вселенной.

– А вот и он! – радостно закричала Изабель, не обращая внимания на шутки. – И вовсе он не такой!

Но спутники все еще посмеивались над ней, даже когда присоединились к повелителю вселенной и его красотке-подружке; Эмберсон с Юджином наотрез отказались объяснять причину своего веселья даже Люси, которая потребовала этого, но настроение у героев дня было столь добродушное, что из всех пятерых вышла преотличная компания: то есть четверо стали благодарной аудиторией для пятого, который просто искрился радостью и благодатью.

Джордж не отличался особыми академическими достижениями или успехами в общественной работе; он относился к этим сферам со снисходительной терпимостью, ведь «его братия в такие дела особо не ввязывается», – именно так он растолковал свое кредо Люси. Чем предпочитает заниматься «его братия», осталось непонятным; Джордж, как и его приятели, небрежно уклонялся от прямых ответов, и можно было быть уверенным лишь в том, что все они увлекались опереттой. На расспросы Люси один из юношей ответил вопросом, немного пролившим свет на их предпочтения: «А вам не кажется, – сказал он, – что наслаждаться чем-то будет получше, чем что-то делать?»

«Будет получше» он произнес как «будит паалучше», намеренно коверкая слова. Вечером Люси передразнила его в разговоре с Джорджем, но Джордж даже не улыбнулся: он и сам был иногда склонен играть с произношением. Эта склонность стала одним из навыков, приобретенных Джорджем за четыре года.

Он затруднился бы сказать, что еще приобрел в университете, если бы кто-нибудь вдруг спросил, не дав времени на размышления. Он научился сдавать экзамены при помощи быстрой зубрежки, то есть трех или четырех суток накануне ему было достаточно, чтобы нахвататься верхов по любому предмету, будь то наука, философия, литература или лингвистика, и он мог вполне сносно ответить на шесть вопросов из десяти. Знания, необходимые для такого подвига, держались в голове до успешной сдачи экзамена, а потом бесследно оттуда испарялись. Джордж, как и его «братия», не только предпочитал больше наслаждаться, нежели делать, но вообще ограничил свою учебу наслаждением, явно готовясь продолжить заниматься тем же самым и после получения диплома. А когда Люси робко, но настойчиво заставила объяснить, что его приятель подразумевал под этим «чем-то» – столь красивым и возвышенным, – Джордж лишь приподнял бровь, показывая, что это должно быть понятно и без комментариев, но все-таки снизошел: «Семья и все такое… Жизнь джентльмена, полагаю».

После этого Люси несколько секунд смотрела вдаль, не говоря ни слова.

– Непохоже, что тете Фанни лучше, – сказал Джордж матери спустя несколько минут после возвращения домой.

Он стоял на пороге ее спальни с полотенцем, вытираясь после поспешного умывания перед ужином, который Фанни суетливо накрывала в столовой на первом этаже. Изабель не послала телеграмму, и они застали тетушку врасплох, приехав на извозчике в одиннадцать, и Джордж тут же потребовал «приличной еды» (за четыре часа до этого он публично отчитал официанта в вагоне-ресторане, выведя того из себя).

– Она принимает все так близко к сердцу, – произнес он в полотенце приглушенным голосом. – Она когда-нибудь оправится? Я-то думал, тетя обрадуется, когда мы отдадим ей страховку… целиком отдадим, безо всяких условий. А она выглядит как тысячелетняя старуха!

– Иногда она все-таки больше похожа на девочку, – сказала мама.

– Но случалось ли такое после смерти отца?

– Изредка, – задумчиво сказала Изабель. – Ей станет лучше, просто нужно время.

– По-моему, времени следует поторопиться, – выдал Джордж и вернулся к себе в комнату.

Когда они спустились в столовую, он объявил, что салат из семги, холодная говядина, сыр и пирог, выставленные на стол Фанни, не пожелавшей беспокоить прислугу, вполне приемлемы. Путешествие утомило Изабель, она не съела ни крошки, но с тихим удовольствием наблюдала за хорошим аппетитом сына и рассказывала золовке о церемонии вручения диплома. Наконец она поцеловала обоих на прощание – при этом Джорджа она поцеловала в затылок, чтобы не отвлекать от еды, – и оставила тетю наедине с племянником.

– Бледность никогда не была ей к лицу, – рассеянно сказала Фанни после ухода Изабель.

– Что ты говоришь, тетя Фанни?

– Ничего. Кажется, маме было весело с тобой? Она много гуляла?

– Скажешь тоже, – усмехнулся Джордж. – Траур ведь. Она ничего особо не делала, просто сидела и смотрела. И Люси, кстати, тоже.

– Понимаю, – согласилась тетя. – Как Люси добралась до дома?

Джордж удивленно посмотрел на нее:

– Тем же поездом, что и мы, конечно.

– Я не о том, – объяснила Фанни. – С вокзала. Вы ведь сначала завезли ее, а потом поехали к себе?

– Нет. Она, разумеется, поехала домой с отцом.

– Значит, Юджин приезжал на вокзал вас встречать?

– Встречать? – повторил Джордж, возобновляя атаку на рыбный салат. – Зачем?

– Я не встречалась с ним с самого отъезда Изабель, – устало ответила Фанни печальным тоном, который уже вошел у нее в привычку.

– Естественно, – сказал Джордж. – Он был на востоке.

Тут глаза Фанни широко распахнулись.

– Ты его видел?

– Конечно, мы ведь вместе домой возвращались!

– Вот как! – резко отозвалась она. – Он был с вами все эти дни?

– Нет, только последние три дня до отъезда и еще в поезде. Дядя Джордж его притащил.

Фанни вновь прикрыла глаза и сидела молча, пока Джордж не отодвинулся от стола и не зажег сигарету, показывая, как доволен ужином.

– Хозяйка ты хорошая, – благодушно сказал он. – Знаешь, как подать красиво и чтоб на вкус было хорошо. Вряд ли ты долго останешься одинокой, если городские холостяки и вдовцы прознают…

Фанни не слушала его.

– Это немного странно, – сказала она.

– Что странно?

– Твоя мама не упомянула, что мистер Морган был с вами.

– Наверно, просто не посчитала важным, – беззаботно заметил Джордж, а так как настроение у него было замечательное, он решил, что безобидное поддразнивание может немного развеселить расстроенную тетушку. – Скажу я тебе кое-что по секрету, – серьезно произнес он.

Она изумленно уставилась на него:

– Что?

– Ну, мне показалось, что мистер Морган большую часть времени выглядел рассеянным, а одевался гораздо элегантнее, чем обычно. Дядя Джордж сказал, что дела на автозаводе идут как нельзя лучше, а еще эта победа в гонках! Не удивлюсь, если паренек всего-то и ждал, пока накопит деньжат, чтоб сделать предложение.

– Какой еще паренек?

– Паренек Морган, – засмеялся Джордж. – Честное слово, тетя Фанни, я ничуть не удивлюсь, если на днях он пожелает переговорить со мной, чтоб сообщить о своих благородных намерениях и попросить разрешения ухаживать за тобой. И что мне ему ответить?

Фанни разрыдалась.

– Господи! – воскликнул Джордж. – Это ж только шутка. Я не хотел…

– Отстань, – безжизненно сказала она и, задыхаясь от рыданий, встала и начала убирать со стола.

– Ну тетя Фанни…

– Просто отстань.

– Я не хотел сказать ничего плохого! – Джордж растерялся. – Я же не знал, что тебя это так ранит.

– Шел бы ты спать, – уныло произнесла она, не переставая плакать и прибираться.

– Да будет тебе, – настаивал он. – А со стола завтра уберет прислуга.

– Нет.

– Почему нет?

– Отстань.

– О господи! – простонал Джордж, направляясь к двери. Там он обернулся. – Слушай, тетя Фанни, зря ты всю эту уборку затеяла. Зачем нам дворецкий и три горничные, если…

– Просто уйди.

Он послушался, но даже на лестнице до него доносились жалобные завывания из столовой.

– Вот ведь! – проворчал он, заходя к себе и думая, как сложно жить с человеком, настолько остро реагирующим на невинные шутки. Тихонько насвистывая себе под нос, он подошел к окну и посмотрел на темную громадину дедова особняка. Наверху горел свет; наверно, только что прибывший дядя разговаривал там с Майором.

Джордж перевел взгляд на газон и заметил что-то непонятное, не виденное им прежде. Кажется, это были бесформенные кучи земли, но, не придав этому значения, он подумал, что что-то не так с канализацией или водопроводными трубами, поэтому тут все раскопали. Он надеялся, что ремонт долго не продлится, потому что терпеть не мог, когда ямы и грязь обезображивали лужайку даже временно. Особо не тревожась, он задернул шторы, зевнул и начал раздеваться, оставив все вопросы до утра.

Но утром он совершенно забыл об этом и отдернул занавески, чтобы впустить в комнату свет, ни разу не взглянув вниз. Одевшись, он случайно подошел к окну и скользнул взглядом по двору. Его словно ударило током, и от негодования он пробурчал что-то невнятное. Выбежав из комнаты и прыжками преодолев лестницу, Джордж выскочил на крыльцо и вблизи рассмотрел раскуроченный газон, посылая ругательства в безоблачное – и безразличное – летнее небо. Между особняками мамы и деда были выкопаны котлованы под фундаменты пяти новых домов, теснившихся в нескольких футах друг от друга. Кое-где уже начали выводить цоколи, и весь газон был заставлен поддонами с кирпичом, штабелями бревен, корытами с раствором и кучами песка.

Было воскресенье, но рабочих, виновных в безобразии, это не останавливало, а появление Джорджа их даже позабавило. Разъяренный оратор все не прекращал монолог, и наконец от одной из площадок к нему подошел джентльмен в комбинезоне и одарил внимательным взглядом.

– Легче стало, племянничек? – поинтересовался он. – Гляжу, понахватался ты в детстве словечек, – давненько я их не слышал, думал, они уж устареть успели.

– А кто бы не ругался? – спросил разгневанный Джордж. – Черт побери, о чем дед думает, допуская такое?

– По моему личному мнению, – спокойно ответил Эмберсон, – он думает о том, как увеличить доходность участка, сдавая дома в аренду.

– Господи, а других способов увеличить доходность нет, что ли?

– А сам разве не видишь, что нет?

– Это отвратительно! Это же чертова деградация! Это преступление!

– Не знаю, что в этом преступного, – сказал дядя, перешагивая через раскиданные доски и подходя поближе. – Хотя такое решение может оказаться ошибочным. Твоя мама попросила не говорить тебе до приезда, боясь испортить праздник в университете. Не хотела тебя расстраивать.

– Расстраивать! О господи, надо думать, я расстроен. Старик впадает в детство. Как ты-то допустил такое, клянусь дья…

– Поклянись на этот раз Богом, Джордж, все-таки воскресенье. Лично я думаю, что решение ошибочно.

– А я про что?!

– Да, – сказал он. – Лично я хотел, чтобы вместо нескольких домов здесь стоял один большой многоквартирный дом.

– Многоквартирный дом?! Здесь?

– Да, я так хотел.

Джордж в отчаянии сомкнул руки в замок:

– Многоквартирный дом! О господи!

– Не переживай! Твой дедушка меня не послушал, но однажды он пожалеет об этом. Ему кажется, что люди не захотят ютиться в жалких квартирках, если смогут получить целый дом с газоном и задним двором. Говорит, многоквартирные дома в этом городе не приживутся, клянется, что это просто мода и они опустеют, как только перестанут быть в диковинку. Поэтому наотрез отказался такой строить.

– Дед становится жадным?

– Это едва ли! Сам знаешь, сколько он отдал Сидни и Амелии!

– Я, конечно, не говорю, что он скряга, – сказал Джордж. – Бог свидетель, сколько он дает маме и мне, но почему было просто не продать что-нибудь или придумать что-то еще?

– Кстати, – холодно ответил Эмберсон, – по-моему, он время от времени кое-что распродает.

– Господи, зачем? – воскликнул Джордж.

– Чтобы иметь наличность, – тихо сказал дядя. – Как я понимаю.

– Ты ведь шутишь… или пытаешься пошутить!

– Думай так, если хочешь, – примирительным тоном сказал Эмберсон. – Воспринимай все как шутку… А пока, если ты не позавтракал…

– Нет.

– Тогда иди домой и поешь. – Он замолчал и серьезно добавил: – И на твоем месте я бы при дедушке ни о чем таком не заикался.

– Я и не собирался с ним об этом говорить, – ответил Джордж. – Он мой дед, и я хочу оставаться с ним вежливым, но сомневаюсь, что смогу, если речь зайдет об этом безобразии!

И, горестно взмахнув рукой, демонстрируя, что слишком быстро после счастливых лет в университете ему пришлось ощутить всю трагедию жизни, Джордж повернулся и печально побрел в дом завтракать.

Дядя, склонив голову набок, проводил его взглядом, не лишенным сочувствия, и вновь вернулся на строительную площадку. Будучи философом, он не удивился, когда во второй половине дня, во время поездки в старой карете с Майором, они встретили Джорджа, который во весь опор гнал Пенденниса, запряженного в двуколку. Рядом с Джорджем в коляске сидела Люси.

– Кажется, он оправился, – заметил Эмберсон. – Настроение у него отличнейшее.

– Что ты сказал?

– Ваш внук, – объяснил Эмберсон. – Сегодня утром ему вздумалось хандрить, но сейчас он весело промчался мимо.

– И почему он хандрил? Неужели замучили угрызения совести из-за того, сколько денег он пустил на ветер в университете? – Майор усмехнулся, оставшись таким же мрачным. – Интересно, что он обо мне думает, – проворчал он напоследок.

– Думает, что вы сделаны из золота, – предположил сын и мягко добавил: – И частично он прав, отец.

– То есть?

– Сердце у вас золотое.

Майор печально засмеялся:

– Наверное, поэтому у меня иногда так ноет в груди. Этот город давит на мое старое сердце, Джордж, давит, катится по нему и стремится похоронить под собой! А когда вижу этих чертовых рабочих, роющихся на моей лужайке и орущих во всю глотку…

– Забудьте, отец. Не думайте об этом. Когда что-то раздражает, лучше обо всем забыть.

– Стараюсь не забывать, – тихо произнес старик. – Я пока помню, что недолго мне осталось что-то помнить. – И, решив, что вышла веселая шутка, он расхохотался, хлопая себя по коленям. – Недолго мне осталось, мальчик мой! – продолжил он с тем же весельем. – Недолго. Ох как недолго!

Юный Джордж явился с визитом к деду на следующее утро, так как все воскресенье был до ночи занят разнообразными делами и встречами. Они ни разу не коснулись темы строительства и котлованов и довольно весело болтали, пока Джордж вскользь не упомянул о своих планах. Он, как Майору хорошо известно, умелый наездник, и неплохо бы ему совершенствоваться в этом искусстве: хочется потешить самолюбие, научившись управлять четверкой лошадей. А когда удивленный Майор ничего не ответил, Джордж добавил, что он не собирается «ездить на четверке прям так сразу», даже, наверно, лучше будет начать с пары. Он уверен, что Пенденнис сможет стать коренником, и сейчас только остается докупить «новую двуколку, упряжь и пристяжную кобылу в пару Пенденнису – а это относительно недорого». Даже специально обученного конюха нанимать не надо, сойдет и обычный.

Вот тогда Майор решил заговорить.

– Значит, обычный подойдет? – спросил он, не отводя широко раскрытых глаз от лица внука. – Это замечательно, потому что у нас как раз такой, один-единственный, и есть, Джордж. Лишь толстый старый Том и остался. Разве ты не заметил, когда вчера забирал Пенденниса?

– Это не проблема, сэр. Мама одолжит мне своего.

– А у нее есть конюх? – Старик слабо улыбнулся. – Хотел бы я знать… – Он замолчал.

– Что, сэр?

– Не желаешь ли ты отправиться на обучение куда-нибудь в юридическую школу? Я бы с удовольствием выделил тебе определенную сумму.

Легкость, с которой впадающий в детство старик сменил тему, неприятно поразила Джорджа.

– Законы меня совсем не интересуют, – сказал внук. – Никогда не хотел начинать профессиональную карьеру. Насколько я знаю, никто из семьи этим тоже не занимался, с чего бы мне становиться первым? Так вот, я говорил о двуколке с парой…

– Я помню, о чем ты говорил, – спокойно сказал Майор.

– Извините, – обиженно сказал Джордж. – Конечно, раз вам идея не по душе…

И собрался уходить.

Майор провел дрожащей рукой по волосам и глубоко вздохнул:

– Я… я не люблю отказывать тебе, Джорджи. Даже не знаю, отказывал ли я тебе когда-нибудь… по причине…

– Вы всегда были более чем щедры, сэр, – поспешил уверить его Джордж. – Но раз уж покупка двуколки и лошади вам не нравится, то, конечно… – Он махнул рукой, показывая, что героически отказался от этой мысли.

Было очевидно, что Майор расстроен.

– Джорджи, я бы купил, но… по-моему, такая езда опасна, мама станет волноваться.

– Нет, сэр, вряд ли станет. Она считает, что будет хорошо, если я начну… проводить много времени на свежем воздухе. Но если, допустим, вы не можете позволить себе купить…

– Это не такие большие деньги, – торопливо сказал старик. – Я даже об этом и не подумал. – Он натужно рассмеялся. – Вероятно, мы еще можем позволить себе пару лошадей…

– Но вы же сказали…

Майор беззаботно взмахнул рукой:

– Мы просто сократили расходы. Зачем нам орава черных бездельников на конюшне? И почему бы не заставить лишние земельные участки приносить доход? Раз уж тебе так хочется эту штуку…

– Да ладно, не так уж это и важно.

– Тогда подождем до осени, – с облегчением сказал Майор. – Если к тому времени не передумаешь, купим. Так гораздо лучше. Напомни мне в сентябре… или октябре. Поглядим, что можно сделать. – Он радостно потер ладони. – Поглядим, что можно сделать, Джорджи. Поглядим.

Джордж рассказывал матери об этом разговоре с печальной иронией.

– Да уж, старичок повеселел, словно у него гора с плеч свалилась. Он вообразил, что сумел так запудрить мне мозги, что я остался доволен, словно уже катаюсь на двуколке по его библиотеке! Я знаю, что он не скряга, но все равно мне кажется, что он деньги в бочках солит. Ну да, цены выросли, но и он теперь тысячами, как раньше, не сорит, а мы сколько тратили, столько и тратим. Куда уплывают деньги? Дядя Джордж сказал, что дед продал кое-какую недвижимость, что само по себе подозрительно. Если уж дела плохи, давай и мы начнем экономить, чтоб ему помочь. Я даже от новой двуколки с парой лошадей откажусь, если теперь это для нас так дорого. Я готов жить поскромнее, пока он снова не будет доволен своим банковским счетом. Но у меня есть смутное подозрение… Не то что он становится прижимист, вовсе нет… Как будто на старости лет старик начал бояться тратить деньги. Сомнений нет, он немножко чудит, мысли у него скачут. Прям посреди разговора может заговорить о чем-то другом. Хотя я не удивлюсь, если окажется, что он еще очень хорошо соображает. Вполне возможно, что он продал недвижимость, чтоб накупить облигаций, или сейф где-нибудь завел. У одного моего дружка в колледже был такой же старенький дядя: убедил семью, что у него ни гроша, а потом оставил в наследство семь миллионов. Люди, когда стареют, иногда становятся чудными, и дедушка тоже не тот, что прежде. Сейчас он кажется абсолютно другим человеком. Например, заявил, что разъезжать на паре лошадей опасно…

– Так и сказал? – быстро спросила Изабель. – Тогда я рада, что он тебя не послушал. Я и не знала…

– Это совсем не опасно. Нет ни малейшей…

Изабель пришла блестящая мысль:

– Джорджи, а что, если вместо двуколки мы купим автомобиль Юджина?

– Ну уж нет. Эти штуки, конечно, быстрые. Езда на них стала напоминать спорт, и люди по всей стране на них катаются. Но они такие грязные и постоянно ломаются, так что приходится лежать в пыли под днищем, и…

– А вот и нет, – радостно вставила она. – Ты не заметил? За последние два-три года все изменилось, а если где и увидишь сломанный автомобиль и человека под ним, то это наверняка устаревшая модель – так Юджин говорит. Сейчас их делают так, что до механизма можно добраться сверху. Милый, неужели тебя это не интересует?

Джордж остался равнодушным:

– Возможно, но вряд ли. Я знаю, их сейчас много покупают, но…

– Что «но»? – спросила она, когда он замолчал.

– Наверно, я старомоден и привередлив, но думаю, мне не понравится водить железный механизм, мам. Это занятно, даже в чем-то привлекательно, но лично мне кажется, что джентльмену это не к лицу. Слишком много ручного труда, механических штучек и смазки!

– Юджин говорит, что для таких дел люди нанимают механиков. Это кто-то вроде кучеров и конюхов. Он говорит, теперь это становится профессией.

– Конечно, мам, я это знаю, но видал я этих механиков, мне они не понравились. Во-первых, многие только делают вид, что разбираются в технике, а когда машина ломается в сотне милях от жилья, все, на что они способны, так это пригнать лошадь с ближайшей фермы и оттащить автомобиль. А мои дружки по колледжу рассказывали, что если такой механик и впрямь разбирается в моторах, то слуга из него никакой. Они ужасны! Могут ляпнуть, что им в голову взбредет, а хозяину могут сказать «эй!». Нет, лучше я дождусь сентября и новой коляски.

Однако в ожидании осени Джордж иногда все же соглашался сесть в автомобиль и частенько выезжал на прогулки с Люси и ее отцом. Он даже позволил маме с тетей вытащить себя на экскурсию по растущему заводу, который, как сообщил им начальник покрасочного цеха, сейчас «выдает по машине с четвертью в день». Джорджу было как никогда скучно, а вот Изабель искренне всем интересовалась и просила, чтобы ей подробнейшим образом все объясняли. Этим занималась в основном Люси, а отец лишь поглядывал на дочь и посмеивался над допущенными ошибками. Фанни держалась в стороне, ее уныние бросалось в глаза даже сильнее скуки Джорджа.

После экскурсии Юджин пригласил всех отобедать в новом ресторане, только что открывшемся в городе, и Изабель была поражена столичной атмосферой, царившей в заведении. Хотя Джордж тихонько подшучивал над ней, она не переставала восхищенно охать; ее веселость позволила Юджину превратить обычную трапезу в праздник.

Дурной настрой Джорджа сам по себе испарился, и он смеялся, наслаждаясь хорошим настроением мамы.

– Вот уж не думал, что и минералка может стукнуть в голову, – сказал он. – Или это все из-за места. Вот бы каждый раз, когда тебе взгрустнется, в городе открывался новый ресторан.

Фанни с вялой улыбкой поправила племянника:

– Она и не думала грустить, Джордж! – Но сразу же, словно испугавшись, что фраза прозвучала язвительно, добавила: – Не знаю никого с более ровным настроением. Вот бы мне тоже стать такой! – И хотя последние слова получились не такими задорными, как задумывались, Фанни удалось произвести на всех приятное впечатление.

– Нет, – ответила Изабель Джорджу, пропустив слова золовки мимо ушей. – Я такая веселая после прогулки по заводу Юджина. Разве не здорово, что кому-то удалось сотворить такое буквально из воздуха, – а ведь над ним смеялись! Разве можно не радоваться, что старому другу удалось воплотить свою идею, построив такой великолепный работающий завод? Сталь сверкает, все стучит и гремит, а рабочие – такие мускулистые парни и такие умные.

– Внимание! Внимание! – Джордж зааплодировал. – Кажется, среди нас леди-оратор. Надеюсь, официанты не возражают.

Изабель рассмеялась, ничуть не смутившись.

– Чудесно видеть такое, – сказала она. – Мы все счастливы за тебя, дорогой старина Юджин!

И она смело протянула ему руку через столик. Он быстро схватил ее, а смех в глазах сменился благодарностью: он почти растрогался, хотя не отличался особой чувствительностью. Вдруг Изабель обратилась к Фанни.

– Дай ему свою руку, Фанни, – задорно приказала она, и Фанни механически повиновалась. – Вот! – воскликнула Изабель. – Если бы с нами был брат Джордж, Юджина поздравили бы сразу три его лучших старых друга. Но мы и так знаем, что думает Джордж. Это просто великолепно, Юджин!

Возможно, окажись за столиком ее брат Джордж, он бы высказался и о том, что думает о ней самой, потому что непременно заметил бы, что именно сейчас она ведет себя «как четырнадцатилетняя девчонка». Но в этой ситуации заменой Эмберсону выступила Люси, прошептавшая на ухо Джорджу:

– Ну разве это не мило?

– Что? – спросил Джордж, но не потому, что не расслышал, – ему просто захотелось продлить приятные ощущения.

– Поздравление твоей мамы! Как она радуется! Она такая милая! А папа… – Люси с трудом подавила смешок. – Папа сейчас лопнет или громко разрыдается!

Но Юджин справился с эмоциями, вернув лицу привычное благодушие.

– Я когда-то писал стихи, – сказал он, – если вы помните…

– Да, – тихо вставила Изабель. – Я помню.

– Я уже не могу сказать, написал ли что за последние двадцать лет, – продолжил он. – Но кажется, рука вот-вот потянется к перу, чтобы отблагодарить вас за то, что вы превратили поход на завод в такой добрый праздник.

– Он благодарит! – хихикая, прошептала Люси. – Какие они сентиментальные!

– В этом возрасте все такие, – ответил Джордж. – Умиляются по любому поводу. Не важно, рестораны это или заводы!

И оба, пытаясь справиться с приступами смеха, поднялись из-за стола вслед за Изабель, собравшейся уходить.

На переполненной людьми улице Джордж помог Люси забраться в коляску, и они, торжествующе махая на прощание, отъехали, оставив Юджина крутить пусковую рукоятку автомобиля, в который уселись Изабель и Фанни.

– Как шарманку крутит – денежку просит, – сказал Джордж, свернув за угол на Нэшнл-авеню. – А я предпочитаю лошадей.

Но он подрастерял свою уверенность через полчаса, когда по дороге, бешено гудя, пронесся автомобиль Юджина, неожиданно появившийся позади. Он одним махом обогнал коляску и тут же скрылся за горизонтом: юная пара успела только заметить, как в легкой насмешке затрепетал кружевной платочек, зажатый в черной перчатке, пока тот не обратился в крошечное белое пятнышко, а затем и вовсе не исчез из виду.

Джорджа ошеломил такой поворот.

– А водить твой отец умеет, – сказал он, все еще находясь под впечатлением от дерзкой выходки. – Конечно, Пенденнис уже немолод, и я его особо не погонял. Я бы сам покатался на такой машинке, будь поменьше с ней возни: рукоятку крути да копайся в моторе… Ну, Люси, частично обед удался.

– Ты о салате?

– Нет. О твоем шепоте на ушко.

– Подхалим!

Джордж не ответил и придержал Пенденниса, переведя на шаг. Люси тут же запротестовала:

– Не смей!

– Почему? Ты хочешь его загнать?

– Нет, но…

– В чем дело?

Она заговорила очень серьезно:

– Я знаю, если мы едем так медленно, значит ты будешь отвлекаться на… на то, чтобы делать мне предложение! – И она повернула к нему зардевшееся лицо.

– Боже мой, ну ты и чертовка! – сказал Джордж.

– Джордж, пусти Пенденниса рысью!

– И не подумаю!

Она попыталась сделать это сама:

– Давай, Пенденнис! Но! Давай-давай!

Пенденнис не обращал внимания – не она была его хозяйкой. Джордж мягко рассмеялся:

– Люси, лучше тебя никого нет! Зимой, когда ты укутана в меха, такая румяная, я думаю, что красивее ты быть не можешь, но летом, в соломенной шляпке, легкой блузке, юбке с оборками, белых перчатках и туфельках с серебряными пряжками, да еще под розовым зонтиком, когда на щечках не румянец, а только намек на него, я думаю: как я ошибался зимой! Когда же ты забудешь про «почти» и согласишься стать моей невестой?

– Скоро! Вот тебе и ответ, а теперь пускай рысака!

Но Джордж упорствовал и уже пару минут был совершенно серьезен.

– Мне надо знать точно, – сказал он.

– Оставь это, Джордж, – взмолилась Люси. – Поговорим о чем-нибудь приятном.

Он немного обиделся:

– Разве тебе неприятно, что я хочу на тебе жениться?

Вот тут и Люси стала очень серьезной, как он и хотел; она опустила глаза, верхняя губа задрожала, как у ребенка, который вот-вот расплачется. Внезапно она положила ладонь на руку Джорджа, но тут же отдернула.

– Люси! – хрипло произнес он. – Милая, что случилось? Ты же сейчас разрыдаешься. Вот так всегда, – пожаловался он, – как только я заикнусь о женитьбе…

– Я знаю, – прошептала она.

– Ну и в чем дело?

Она подняла взгляд и печально посмотрела ему в лицо сквозь застывшие в глазах слезы:

– Я просто чувствую, что этому не сбыться.

– Почему?

– Это просто предчувствие.

– И у тебя нет причин…

– Это просто предчувствие.

– Ну, если это все, – уже уверенно сказал Джордж и рассмеялся, – значит мне беспокоиться не о чем!

Однако улыбка быстро исчезла с его лица, и он заговорил, словно пытался убедить ее в чем-то:

– Люси, как вообще что-то может произойти, если ты упорно твердишь «почти»? Тебе не кажется это безумным – говорить о предчувствии и что мы никогда не поженимся, – когда главное препятствие в том, что ты упрямо откладываешь помолвку? Это же совершеннейшая глупость! Я недостаточно дорог тебе, чтобы стать твоим мужем?

Она в отчаянии вновь опустила глаза:

– Дорог.

– И всегда буду?

– Да… боюсь, что так, Джордж. Я не меняю своих чувств и решений.

– Тогда почему же ты не отбросишь это «почти»?

Люси нервничала все больше и больше.

– Все это так…

– Что?

– Все так… неопределенно.

Тут Джордж застонал от нетерпения:

– Какая же ты чудачка! Что неопределенно?

– Есть одна вещь, – сказала она и нашла в себе силы улыбнуться. – Ты кое-чего не сделал. По крайней мере, ничего мне об этом не сказал.

Говоря это, она украдкой бросила на него взгляд, полный надежды, затем грустно отвернулась. На лице Джорджа явственно читались недовольство и удивление. Прежде чем заговорить, он специально выдержал многозначительную паузу.

– Люси, – с холодным достоинством наконец произнес он, – мне надо задать тебе несколько вопросов.

– Слушаю.

– Первый вопрос. Отдаешь ли ты себе отчет, что я не намерен открывать собственное дело или начинать профессиональную карьеру?

– Я как-то об этом не задумывалась, – тихо ответила она. – Даже не знаю…

– Значит, пришло время открыть тебе глаза. Я никогда не понимал тех, кто начинает бизнес, или становится юристом, или что там еще, если положение и семья позволяют им не делать этого. Ты сама знакома со многими жителями востока – да что уж говорить, и юга, – убежденными, что здесь, у нас, нет ни аристократии, ни достойного общества, ни культуры. Лично я сталкивался с толпой таких провинциальных снобов, и они возмущают меня. Среди моей братии в колледже была парочка выходцев из таких семей, где уже три поколения живут исключительно на доходы от состояния. И как они задирали нос! Мне с самого начала пришлось поставить их на место – они такого не забудут! Так вот, я убежден: им пора понять, что и в наших местах три поколения значат не меньше, чем где-то еще. Вот что я обо всем этом думаю, и поверь, это для меня действительно важно!

– Так что ты собираешься делать, Джордж? – почти выкрикнула она.

Он казался даже серьезнее ее, его лицо раскраснелось, а дыхание участилось. Джордж действительно говорил от всей души. Он почти дрожал от собственной искренности.

– Я хочу жить благородной жизнью, – ответил он. – Я надеюсь, что отдам долг обществу и приму участие в… в движениях.

– Каких?

– Какие придутся мне по нраву.

Люси была неприятно поражена.

– То есть ты всерьез не собираешься ни открывать дела, ни заниматься карьерой?

– Безусловно! – горячо и резко сказал он.

– Я опасалась этого, – тихо сказала девушка.

Последовала минута тишины, нарушаемой лишь тяжелым дыханием Джорджа. Потом он продолжил:

– Я бы хотел вернуться к своим вопросам, если не возражаешь.

– Не надо, Джордж. Давай лучше…

– Твой отец – предприниматель…

– Он гениальный механик, – перебила Люси. – Впрочем, конечно, и то и другое. А когда-то был юристом… Он много чем занимался в жизни.

– Отлично. Я просто хотел спросить, не он ли внушил тебе мнение, что я должен чем-то заниматься?

Люси слегка нахмурилась:

– Знаешь, почти все, что я говорю и думаю, несет в себе следы его влияния. Мы так долго жили вдвоем, думали одинаково, поэтому, конечно…

– Ясно! – Его лицо исказило презрение. – Все дело в этом, я прав? Это твой отец внушил тебе, что я должен зарабатывать сам и тебе не следует думать о свадьбе, пока я не начну получать доход.

Люси вздрогнула и начала быстро оправдываться:

– Нет! Мы ни о чем таком не говорили. Никогда!

Джордж пристально посмотрел на нее и пришел к заключению, недалекому от истины.

– Но ты и без разговоров знаешь, что он думает об этом? Понимаю.

– Да, – она кивнула, серьезно глядя на него.

Джордж все больше и больше мрачнел.

– Думаешь, если кто-то начнет диктовать мне, как стоит жить, я стану лучше? – медленно проговорил он.

– Джордж, никто тебе не диктует…

– Кажется, все идет к этому! – прервал он.

– Нет же! Я просто знаю, что думает отец. Он никогда, никогда не говорил о тебе ничего плохого и ничего не диктовал.

Она подняла руку в знак протеста, и ее лицо стало таким несчастным, что на мгновение Джордж позабыл о собственной злости. Он взял ее маленькую трепещущую ладошку.

– Люси, – хрипло сказал он. – Разве ты не знаешь, что я люблю тебя?

– Да… знаю.

– Ты меня не любишь?

– Люблю.

– Тогда какая разница, что твой отец думает о моих занятиях или их отсутствии? У него своя жизнь, у меня своя. Я не считаю, что весь мир должен скрести посуду, торговать картошкой или судиться. Вот посмотри на лучшего друга твоего отца, моего дядю Джорджа Эмберсона, да он в жизни ни дня не работал и…

– Он работал, – перебила она. – Он был политиком.

– Тогда я рад, что он с этим покончил. Политика – грязное дело, не для джентльмена, это и дядя Джордж подтвердит. Люси, хватит разговоров. Давай я сегодня скажу маме, что мы помолвлены. Ладно, милая?

Она отрицательно помотала головой.

– Это потому что…

Люси на мгновение поднесла его руку к своей щеке.

– Нет, – ответила она, и вдруг ее глаза заискрились. – Пусть пока остается «почти».

– Из-за твоего отца?

– Из-за того, что так лучше!

– Точно не из-за отца? – Голос Джорджа дрожал.

– Разве что из-за его идеалов… Да.

Джордж отбросил ее руку и зло сузил глаза.

– Я тебя понял, – сказал он. – Плевать мне на его идеалы не меньше, чем ему на мои!

Он хлопнул вожжами, и Пенденнис охотно перешел на рысь. Ехали молча, и когда Джордж выпрыгнул из коляски, помогая Люси выйти у ворот ее дома, они по-прежнему не сказали ни слова.

Вечером после ужина Джордж расположился на крыльце с мамой и тетей Фанни. Прежде они предпочитали сидеть на боковой террасе и любоваться лужайкой перед особняком Майора, но теперь это некогда уютное пристанище упиралось прямо в стену строящегося на газоне нового дома, поэтому, не обменявшись ни единым словом, они дружно направились на каменное парадное крыльцо, подавляющее своей романской архитектурой.

Но его мрачность как нельзя более соответствовала настроению Джорджа, который уселся на широкие перила спиной к колонне. Ему было неудобно и не по себе, да и молчал он не оттого, что было нечего сказать, а потому, что не хотел говорить. Однако ни маме, ни тетушке, расположившимся в плетеных креслах-качалках чуть поодаль, его почти не было видно, только накрахмаленная манишка белела в полумраке.

– Какая у тебя замечательная привычка наряжаться по вечерам, Джорджи, – сказала Изабель, остановив взгляд на этом светлом пятне. – Дядя Джордж всегда так делал, и папа тоже, но потом перестали. Теперь для этого требуется повод, и мы почти не видим франтов, разве что на сцене или в журналах.

Джордж не ответил, и Изабель, подождав чуть-чуть и вроде бы догадавшись, что он не в настроении болтать, задумчиво посмотрела на улицу.

На дороге кипела вечерняя жизнь города. Над верхушками деревьев, там, где ветви сплетались над аллеей, поднималась яркая луна, но свет ее едва просачивался вниз, лишь слабыми бликами отражаясь от мостовой; сквозь мрак летели светлячки бесшумных велосипедов, скользящих по двое и по трое, хотя порой все же слышалось не такое уж и тихое позвякивание то одного, то сразу дюжины звонков, при этом люди перекрикивались и смеялись; в этих компаниях туда-сюда ездила пара виртуозов, играющих на мандолине и гитаре, словно руля для них не существовало: музыка появлялась так же быстро, как и исчезала. С размеренным цоканьем старые добрые клячи неспешно катили повозки; блистая серебром спиц и оглашая округу дробным топотом, пролетали рысаки, запряженные в двуколки и легкие фаэтоны. Потом со звуками, похожими на обстрел мирного лагеря бандитами, возникал бешеный лихач на ревущем и беспрерывно испускающем клубы дыма автомобиле, и тогда повозки и экипажи прижимались к обочине, велосипедисты с руганью искали укрытия, а дети спешно тянули своих собак с проезжей части на тротуар. Машина с рыком исчезала, оставляя за собой волнение и суматоху. Несколько минут негодующая улица успокаивалась – до следующего шофера.

– Их стало гораздо больше, чем раньше, – безжизненно проговорила тетя Фанни во время очередного промежутка между пролетами автомобилей. – Юджин прав, сейчас их раза в три или четыре больше, чем в прошлом году, и горлопаны уже не кричат им вслед «Купи коня!». Но, по-моему, он ошибается, что их количество так и будет расти. Думаю, уже следующим летом их станет меньше, чем теперь.

– Почему? – спросила Изабель.

– Потому что я начинаю соглашаться с Джорджем: это просто мода такая и сейчас ее пик. Так и с роликовыми коньками было – все как с ума посходили, – а теперь только немногие детишки катаются на них до школы. К тому же вряд ли автомобили разрешат к повсеместному использованию. Нет, правда, того и гляди примут запрещающий их закон. Сама видишь, как они мешают движению экипажей и велосипедов, люди их ненавидят! Народ не станет их терпеть – ни за что на свете! Конечно, мне жаль, что от этого пострадает Юджин, но я не удивлюсь, если издадут постановление, запрещающее продажу машин всем желающим, как это было с продажей оружия.

– Фанни! – воскликнула невестка. – Ты же не всерьез?

– Всерьез!

В сумерках послышался мягкий смех Изабель.

– Тогда зачем сегодня ты говорила Юджину, как тебе нравится кататься на автомобиле?

– Разве в моем голосе прозвучал восторг?

– Может, и нет, но он остался при мысли, что смог тебя осчастливить.

– Кажется, я не давала ему на это право, – медленно произнесла Фанни.

– Что не так? В чем дело, Фанни?

Фанни ответила не сразу, а когда заговорила, ее голос был почти не слышен, но преисполнен не жалостью к себе, а упреком:

– Не думаю, что хочу, чтобы кто-нибудь считал, что осчастливил меня. Время еще не пришло, по крайней мере для меня.

Тут умолкла Изабель, и некоторое время тишину темной террасы прерывало только поскрипывание плетеного кресла-качалки Фанни, что, казалось, должно было подчеркнуть спокойствие и удовлетворение женщины, сидящей в нем, хотя ее эмоциональному настрою лучше подошел бы истошный вопль. Однако у поскрипывания имелось неоспоримое преимущество: его было легче игнорировать.

– Джордж, ты бросил курить? – вдруг спросила Изабель.

– Нет.

– Я надеялась, что бросил, потому что ты не курил с самого ужина. Мы не станем возражать, если ты закуришь.

– Нет, спасибо.

Вновь повисла тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием кресла, а потом кто-то начал уверенно, хоть и тихо насвистывать старый мотивчик из «Фра-Дьяволо». Скрип прекратился.

– Джордж, это ты? – резко спросила Фанни.

– Что я?

– Насвистывал «Но что ж терять напрасно время»?

– Это я, – отозвалась Изабель.

– Вот как, – сухо сказала Фанни.

– Я тебе помешала?

– Ничуть. Просто я заметила, что Джордж расстроен, и удивилась, что он насвистывает такую веселую мелодию. – И Фанни продолжила скрипеть.

– Джордж, она права? – быстро спросила мать, наклонившись в кресле и вглядываясь в темноту. – И ел ты без аппетита, я подумала, что из-за жары. Тебя что-то гнетет?

– Нет! – зло отрезал он.

– Вот и хорошо. Разве не чудный день получился?

– Кажется, да, – пробормотал сын, и довольная Изабель вновь откинулась на спинку. Правда, «Фра-Дьяволо» больше не зазвучал.

Затем она встала, прошла к лестнице и несколько минут смотрела куда-то через дорогу. И тихо засмеялась.

– Над чем смеешься? – поинтересовалась Фанни.

– Что? – Изабель даже не повернулась, продолжая наблюдать за противоположной стороной улицы.

– Я спросила, над чем смеешься.

– Ах да! – Она вновь рассмеялась. – Это все старая толстушка миссис Джонсон. У нее привычка сидеть у окна в спальне с театральным биноклем.

– Правда?

– Точно. Ее окно видно через прогалину, оставшуюся после того, как мы срубили погибшее дерево. Она оглядывает всю улицу, но в основном смотрит на папин дом. Иногда она забывает выключать свет, и тогда всему миру видно, как она подсматривает!

Но Фанни не захотела полюбоваться этим зрелищем и продолжила скрипеть.

– Я всегда считала ее очень хорошей женщиной, – строго сказала она.

– Так и есть, – согласилась Изабель. – Милая старушка, немного навязчивая, и если старый бинокль дарит ей счастливую возможность узнать, с кем сегодня воркует наша кухарка, то не мне ее судить! Джордж, не хочешь взглянуть?

– Что? Прости. Я не расслышал, о чем ты.

– Не важно. – Изабель рассмеялась. – Просто о забавной старушке… Впрочем, она уже ушла. Я тоже пойду… пойду в дом, почитаю. Внутри прохладнее, хотя с наступлением сумерек везде не так жарко. Лету скоро конец. Вроде только началось, а уже умирает.

Когда она скрылась в доме, Фанни, перестав раскачиваться, наклонилась за черной кисейной шалью, накинула ее на плечи и задрожала.

– Ну не странно ли, что твоя мать разбрасывается такими словами? – мрачно заметила она.

– Какими еще словами? – спросил Джордж.

– «Конец», «умирает». Не понимаю, как у нее язык поворачивается говорить такое, когда твой бедный отец… – Ее вновь затрясло.

– Почти год прошел, – рассеянно сказал Джордж и добавил: – Ты и сама частенько эти слова используешь.

– Я? Никогда.

– Еще как.

– Когда же?

– Только что.

– А! – сказала Фанни. – То есть когда повторила, что сказала она? Это вряд ли считается, Джордж.

Он был недостаточно заинтересован разговором, поэтому равнодушно бросил:

– Не думаю, что ты сможешь убедить хоть кого-нибудь, что у меня бесчувственная мать.

– Я никого и не убеждаю. Просто сказала, что думаю, хотя, наверное, мне лучше держать свое мнение при себе.

Она выжидающе замолчала, но надежда, что Джордж все же спросит, что она на самом деле думает, так и не сбылась. Он сидел к ней спиной, полностью погруженный в собственные мысли. Вероятно, Фанни почувствовала разочарование, потому что встала, собираясь уходить.

Однако в последнюю секунду, уже открывая входную дверь, она задержалась.

– Единственное, на что я надеюсь, – произнесла она, – Изабель все же наденет траур в годовщину смерти Уилбура.

Дверь со стуком закрылась за ней, и грохот заставил племянника очнуться. Он понятия не имел, почему тетя, покидая террасу, так трагично хлопнула ни в чем не повинной дверью, и пришел к выводу, что наличие траурной шляпки на маминой голове отчего-то ее тревожит. Во время всей этой унылой беседы он думал о своем безрадостном положении, полностью погрузившись во внутренний диалог с мисс Люси Морган. В его мечтах она бросилась ему в ноги. «Джордж, ты должен простить меня! – рыдала она. – Папа совершенно не прав! Я ему так и сказала, и теперь он мне не менее ненавистен, чем тебе, он всегда в глубине души тебе не нравился. Джордж, и я понимаю тебя: народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом[23]. Джордж, пожелаешь ли ты вернуться ко мне?» – «Люси, ты уверена, что поняла меня?» И в темноте настоящие губы Джорджа двигались в унисон с воображаемыми губами, произносящими эти слова. Если бы кто-нибудь подслушивал его из-за колонны, то наверняка услышал бы «точно», произнесенное с чувством, не оставляющим сомнений в мучительной яркости видения. «Ты говоришь, что понимаешь меня, но так ли это?» Опуская мокрое от горьких слез лицо почти до пояса, призрачная Люси ответила: «О да, это так! Я больше ни за что не послушаюсь отца. Мне все равно, увижу ли я его вновь!» – «Тогда я прощаю тебя», – нежно произнес он.

Джордж несколько секунд пребывал в благодушном настроении, пока не понял, что это всего лишь бесплотные мечты. Он резко соскочил с перил на пол. «Я ничего не прощаю». У его ног не было кающейся и покорной Люси, и он представил, чем она на самом деле занята сейчас: сидит при луне на своем беленьком крылечке с рыжим Фредом Кинни, дурачком Чарли Джонсоном и с четырьмя или пятью такими же болванами, и все, наверно, смеются, а какой-нибудь идиот бренчит на гитаре!

– Рвань! – громко сказал Джордж.

И в этом обозленном, хотя и вполне понятном состоянии он нарисовал себе Люси гораздо отчетливее, чем в сладких грезах. Она стояла перед ним как живая, со всеми ее черточками, почти осязаемая. Он видел, как лунный цвет серебрит воздушные оборки ее юбки и носик туфельки; видел синий изгиб ее тени на белых перилах крыльца, на которые она облокотилась; видел, как прозрачные блестки кружевной шали на ее плечах мерцают в такт дыханию девушки, отражаясь в черных волосах, а прекрасного, но приводящего в отчаяние лица почти не видно, потому что оно повернуто к чертову Кинни и смеется над его шутками…

– Рвань! – Джордж в гневе затопал по каменному полу. – Рвань! – Этим обидным словом, полюбившимся ему с буйных дней детства, он клеймил не Люси, а молодых людей, окружавших ее в его воображении. – Рвань! – выкрикнул он. И опять: – Рвань!

В эту минуту Люси играла в шахматы с отцом, и на душе у нее, пусть и не погруженной в раскаяние, скребли кошки, как того и желал Джордж. Девушка не подавала вида, что расстроена, и Юджин искренне радовался, что выиграл в трех партиях подряд. Обычно побеждала она.

На следующий день Джордж выехал на одинокую прогулку и повстречал на дороге Люси с отцом, которые ехали в одной из моргановских машин. Джордж поднял шляпу, но на лице его была лишь формальная вежливость. Юджин дружелюбно помахал ему, но тут же вернулся к управлению автомобилем, а вот Люси просто кивнула, соревнуясь в холодной любезности с Джорджем. В воскресенье на ужин к Майору мистер Морган пришел один, хотя был приглашен вместе с дочерью, и вечер прошел довольно скучно, тем более что Джорджа Эмберсона тоже не было. Юджин объяснил хозяину, что Люси уехала погостить к школьной подруге.

Это объяснение, случившееся в библиотеке еще до того, как старый Сэм позвал всех к столу, заставило мисс Минафер всполошиться.

– Как, Джордж? Почему ты нам не сказал об этом? – обратилась она к племяннику и, широко разведя ладони в доказательство отсутствия злого умысла, сказала остальным: – Он ни словом не обмолвился, что Люси уезжает!

– Может, побоялся, – предположил Майор. – Подумал, что не сдержится и разрыдается, если заговорит об этом! – Он похлопал внука по плечу и шутливо добавил: – Так ведь, Джорджи?

Джорджи промолчал, но сильно покраснел, и Майор расхохотался, однако мисс Фанни не сводила с племянника глаз и поняла, что в этом пылком румянце больше гнева, чем смущения. Глаза его загорелись скорее от негодования, чем от стыда, а затрепетавшие ноздри говорили о сдерживаемой колкости, а не о трепете сердца. Фанни была от природы любопытна, а после смерти брата вовсе перестала скрывать это качество. Она не преминула отметить, что последнюю неделю по вечерам Джордж сидит дома; а наведя осторожные справки, узнала, что после посещения завода он выезжает на прогулки в одиночестве.

Фанни весь вечер искоса наблюдала за ним и ничуть не удивилась, что ужин закончился небольшим скандалом. После того как подали кофе, Майор стал подшучивать над Юджином по поводу завода-конкурента, недавно построенного в пригороде, который уже начал приносить доход.

– Или они выдавят тебя из бизнеса, или вы объединитесь и выдавите всех пешеходов с улиц, – сказал пожилой джентльмен.

– Если такое произойдет, утешайтесь тем, что улицы станут раз в пять, если не в десять длиннее, – парировал Юджин.

– Это еще почему?

– Не важно, на каком удалении находится центр города, важно, сколько времени займет дорога туда. Этот город и так растет – велосипеды и экипажи делают свое дело, но автомобиль расширит эти границы, и город захватит предместья.

Майор был настроен скептически.

– Размечтался ты, сынок! Но хорошо, что это только мечты, потому что, если город станет таким большим, цены на недвижимость в старых районах могут просесть.

– Боюсь, так и будет, – согласился Юджин. – Если, конечно, вы не предпримете ничего, чтобы сделать жизнь в этих старых районах привлекательнее, чем в новых.

– Это вряд ли! Как можно сделать что-то привлекательным, если все вокруг в угольной пыли, а городские власти и палец о палец не ударят?

– Это беда, – быстро ответил Юджин. – Ничего с этим не поделаешь, на Нэшнл-авеню уже растут многоквартирные дома. Два в соседнем квартале, штук десять в полумиле отсюда. Моя родня, Шэроны, продали свой дом и теперь строятся в предместье, пока оно еще считается таковым. Через пару-тройку лет они окажутся в городской черте.

– Боже правый! – горестно воскликнул Майор. – Значит, твой заводик разорит всех твоих старых друзей, Юджин!

– Если, конечно, мои старые друзья не избавятся вовремя от дыма и неповоротливого городского правления. Мое дело – предупредить, а вам лучше внять предупреждению.

– Вот ведь! – Майор засмеялся. – А ты, Юджин, оказывается, веришь в чудеса – если считать чудесами экипажи, велосипеды и автомобили. Ты всерьез думаешь, что они способны изменить ландшафт?

– Они уже меняют его, Майор, и процесс необратим. Автомобили…

Тут его прервали. Это сделал Джордж. Он молчал с самого начала ужина, но внезапно заговорил – громко и дерзко, голосом хозяина, не желающего слышать пустой болтовни и не терпящего возражений.

– Автомобили всем только вредят, – сказал он.

На миг воцарилась тишина.

Изабель недоуменно посмотрела на Джорджа, а на ее щеках и висках начал медленно проступать румянец, тогда как Фанни с загоревшимися глазами ждала продолжения сцены. Юджин казался чуть удивленным, словно грубили вовсе не ему. А Майору выходка внука сильно не понравилась.

– Что ты сказал, Джордж? – спросил он, хотя все прекрасно расслышал.

– Я сказал, что автомобили всем только вредят, – ответил Джордж, повторив не только слова, но и интонацию. Потом добавил: – И всегда будут вредить. Зря их вообще изобрели.

– Наверное, ты забываешь, что мистер Морган делает машины и внес большой вклад в их разработку, – сердито сказал Майор. – Если б ты не был таким невнимательным, я бы подумал, что ты хочешь его оскорбить.

– Вот ведь несчастье, – холодно ответил Джордж. – Я бы такого не пережил.

Вновь повисла пауза, Майор в ужасе уставился на внука. А Юджин залился смехом.

– Я не уверен, что он ошибается насчет автомобилей, – сказал он. – Со всеми их скоростями, это может быть шаг назад для нашей цивилизации – если брать в расчет духовность. Возможно, они не сделают прекраснее ни мир, ни человеческие души. Тут я не знаю. Но они уже здесь и поменяли нашу жизнь больше, чем многие думают. Они существуют, и почти все вокруг изменится благодаря им. Воевать будут по-другому, будут по-другому жить. Вряд ли машины способны кардинально перекроить человеческий разум, но здесь остается только гадать. Ведь если внешний мир претерпевает огромные сдвиги, то и внутри что-то обязательно поменяется, и Джордж, возможно, прав, хорошего тут не жди. Может, лет через десять или двадцать, увидев перемены в душах человеческих, я откажусь защищать бензиновый двигатель и соглашусь с мнением Джорджа об автомобилях, подтвердив, что «зря их изобрели».

Он добродушно засмеялся и, взглянув на часы, извинился. У него назначена встреча и следует поспешить, хотя он сам хотел бы остаться. Юджин пожал руку Майору, пожелал Изабель, Джорджу и Фанни доброй ночи, сердечно улыбнулся всем троим и ушел.

Изабель подняла непонимающий, обиженный взгляд на сына.

– Джордж, милый, что ты хотел этим сказать? – спросила она.

– То, что сказал, – ответил он, зажигая одну из сигар Майора, и лицо его было таким непробиваемым, что наводило на мысль (скорее справедливую) об упрямстве.

Бледная и тонкая рука Изабель, лежащая на скатерти, бездумно поглаживала изящный серебряный подсвечник, пальцы при этом дрожали.

– Он же обиделся! – пробормотала она.

– Не понимаю, с чего бы, – ответил Джордж. – О нем я ничего не говорил. Да и обиженным он мне не показался – настроение у него было превосходное. С чего ты взяла, что он обижен?

– Я его знаю! – вот и все, что она прошептала в ответ.

Майор исподлобья неодобрительно смотрел на внука.

– Значит, о нем ты ничего не сказал, Джордж? – Взгляд его стал тяжелым. – Полагаю, что, если бы с нами ужинал священник, он бы тоже не обиделся и понял, что нет ничего личного и оскорбительного в заявлении, что церковь всем только во вред и зря ее придумали. Боже милостивый, что у тебя в голове?

– В каком смысле, сэр?

– Кажется, молодежь нынче пошла другая, – продолжил старик, качая головой. – Теперь, конечно, принято ухаживать за красоткой и при этом намеренно выходить за рамки и настраивать против себя ее отца, насмехаясь над его занятием! Боже милостивый! Это какой-то новый способ завоевывать женщину!

Джордж вспыхнул от негодования и хотел нагрубить, но сдержался и взял себя в руки. Майору ответила Изабель:

– Нет! Юджина невозможно настроить против – это не в его характере! – он никогда не станет врагом Джорджи. Боюсь, он обиделся, но уверена, что все понял. Джордж говорил, не подумав, что его слова значат… То есть не осознавал, что они могут оскорбить Юджина.

Джордж опять хотел встрять, но подавил порыв. Сунув руки в карманы и развалившись в кресле, он курил и не отрывал глаз от потолка.

– Ладно, – сказал дед и встал. – Посиделки не задались.

Он предложил руку дочери, и она охотно присоединилась к нему. Когда они выходили, Изабель уверяла отца, что все его ужины чудесны и этот не был исключением.

Джордж не двинулся с места, и Фанни, прежде чем последовать за Майором и Изабель, обогнула стол и задержалась у кресла, в котором с тем же непробиваемым выражением лица и сигарой в зубах сидел племянник, глядя в потолок и не обращая ни малейшего внимания на тетку. Фанни дождалась, пока голоса Майора и Изабель смолкнут в коридоре, потом быстро произнесла срывающимся от волнения шепотом:

– Джордж, ты избрал верную линию поведения, ты все делаешь правильно!

Она поспешила прочь, шурша черными юбками, а Джордж остался в комнате лениво недоумевать. Он не понял, с чего вдруг тетка решила поддержать его, но ее одобрение нисколько его не волновало, поэтому он тут же обо всем забыл.

На самом деле он не был таким спокойным и непробиваемым, каким казался. Он получил некоторое удовлетворение, с легкостью поставив на место человека, чье влияние на дочь заключалось в презрительной критике Джорджа Эмберсона Минафера и его «философии жизни». Люси, уехав без предупреждения, пыталась, наверно, наказать Джорджа. Ну, не тот он человек, чтобы позволять себя наказывать: он им еще покажет… Они первыми начали!

Джордж решил, что это неслыханная дерзость – вот так исчезнуть, даже не позвонив по телефону! Наверно, она представляла себе, как он это воспримет, даже посчитала, что он чем-то выдаст свою досаду, когда узнает.

Ему и в голову не пришло, что именно досаду он и выдал, поэтому остался доволен вечерней выходкой. Но покой все никак не приходил, и Джордж сам не понимал причину своей тревоги, поскольку и без всякого одобрения тети Фанни знал, что «все делает правильно».

В тот вечер Изабель, поцеловав сына на ночь, задержалась на пороге, положив руку ему на плечо и опустив глаза: ей явно хотелось сказать больше, чем просто пожелать добрых снов. Нерешительность так отчетливо читалась на ее лице, что Джордж, догадавшись о ее намерениях, любезно помог ей.

– Что тебя беспокоит, старушка? – снисходительно промолвил он. – Больше Моргану грубить не буду. Просто стану обходить его стороной.

Изабель подняла взгляд, всматриваясь в Джорджа с обожающим недоумением, уже привычным, если дело касалось сына, потом бросила взгляд в сторону комнаты Фанни и, немного поколебавшись, быстро вошла и закрыла за собой дверь.

– Милый, мне надо знать, почему тебе не нравится Юджин.

– Да нравится он мне. – Джордж коротко хохотнул, сел на стул и начал развязывать шнурки. – Он так, ничего в своем роде.

– Нет, милый, – торопливо сказала мать. – Мне с самой первой встречи показалось, что он тебе не нравится… Ты его сразу невзлюбил. Иногда ты был вроде дружелюбен, смеялся и шутил с ним, я даже думала, что ошиблась и он тебе по душе, но сегодня убедилась, что интуиция меня не обманула: ты его не любишь. Я не понимаю этого, милый, не вижу, в чем причина.

– Да все нормально.

Это легковесное заявление не подействовало на Изабель, и она с тревогой продолжила:

– Все так странно, ведь я знаю, что ты чувствуешь к его дочери.

Тут Джордж отвлекся от обуви и сел прямо.

– Что я чувствую к его дочери? – осведомился он.

– Ну, кажется, что ты… ты вроде… – неуверенно проговорила Изабель. – Мне казалось… По крайней мере, ты на других и не смотрел, как только с ней познакомился… Конечно, сразу видно, что между вами что-то есть. Вы же очень дружили?

– И что?

– Просто я, как и твой дедушка, не понимаю, как можно интересоваться дочерью и невзлюбить отца.

– Вот что я тебе скажу, – медленно произнес Джордж, а лоб прорезала складка, словно он старательно взвешивал слова. – Я никогда это особо не обдумывал, но вижу, что в каком-то смысле ты права. По правде говоря, я никогда не размышлял о Люси и ее отце как о едином целом… до недавнего времени. Всегда считал, что Люси – это просто Люси, а Морган – просто Морган. Думал, она сама по себе, а не чья-то дочь. Не вижу в этом ничего необычного. У тебя, например, полно друзей, которые совершенно не берут в расчет твоего сына…

– Это не так! – немедленно возразила Изабель. – Если бы хоть кто-то относился к тебе подобным образом, я бы…

– Продолжим, – перебил он. – Я попробую объяснить. Если я с кем-то дружу, это не значит, что я обязан любить семью этого человека. Если бы мне эта семья не нравилась, то было бы лицемерно притворяться. Если кому-то нужна моя дружба и он хочет ее сохранить, ему придется мириться с моим отношением к его родне – или скатертью дорога. Я отказываюсь притворяться, вот и все. Теперь представь, что у меня есть принципы и идеалы, которыми я руководствуюсь по жизни. Представь, что у кого-то из моих друзей имеется родственник с идеалами, полностью противоречащими моим, и этот друг верит в правильность философии своего родственника больше, чем в правильность моей. Неужели ты думаешь, что я откажусь от своих ценностей, лишь бы понравиться человеку, ход мыслей которого я презираю?

– Нет, милый, конечно, нельзя отказываться от идеалов, но я не понимаю, какое отношение все это имеет к нашей дорогой Люси?

– А я не говорил, что это про нее, – прервал он. – Просто приводил пример, как можно стать другом одному члену семьи и не питать теплых чувств к прочим. Хотя я не утверждаю, что плохо отношусь к мистеру Моргану. Я не отношусь к нему хорошо, но и не отношусь плохо, но раз уж ты считаешь, что сегодня я ему нагрубил…

– Просто не подумал, милый. Сам не понял, что сказал…

– Ладно, больше при нем я такого не скажу. Вот так, этого достаточно?

Вопрос, заданный свысока, остался без ответа, так как Изабель, по-прежнему вглядывающаяся в лицо сына с тревогой и удивлением, казалось, не услышала его. Поэтому Джордж повторил свои слова и, встав со стула, подошел к матери и дружелюбно похлопал ее по плечу.

– Так что, старушка, не тревожься, больше я не покажусь тебе бестактным. Не обещаю полюбить людей, на которых мне плевать, но будь уверена, я постараюсь, чтобы они этого не заметили. Все в порядке, можешь идти спать, потому что я собираюсь раздеваться.

– Но, Джордж, ты бы смог полюбить его, если бы попытался, – серьезно сказала Изабель. – Ты говоришь, что ты его не невзлюбил. Почему он тебе не нравится? Не понимаю. Что в нем такого, что ты не…

– Ладно тебе! Все в порядке, иди к себе.

– Но, Джордж, милый…

– Давай, давай! У меня глаза закрываются. Приятных снов, старушка.

– Спокойной ночи, милый. Но…

– Хватит болтовни. Все хорошо, беспокоиться не о чем. Пора спать. Я буду с ним вежлив, не переживай… если мы вообще когда-нибудь с ним столкнемся. Спокойной ночи!

– Но, Джордж, милый…

– Я уже почти сплю, старушка, спокойной ночи.

Изабель пришлось заканчивать. Она еще раз поцеловала сына и побрела к себе, погруженная в задумчивость, и больше они не возвращались к этой теме ни на следующий день, ни позже. Даже Фанни ни разу не упомянула о своей тайной поддержке, оказанной племяннику после «неудачных посиделок» у Майора, однако вскоре начала раздражать Джорджа частыми и долгими взглядами, которые он не намеревался терпеть от тетки. Когда бы он ни поворачивался в ее сторону, всегда натыкался на полные надежды и ожидания покрасневшие глаза Фанни и однажды не выдержал, заявив, что, будь он невротиком, у него начались бы припадки.

– Еще чуть-чуть, – с яростью повторил он, – еще совсем немного, и меня затрясет! Что тебе от меня надо? У меня что, галстук съехал? Тебе смотреть больше не на кого? Господи! Давай кота купим, будешь на него смотреть! Он, наверно, выдержит. Ради бога, что ты во мне хочешь найти?

Фанни лишь весело рассмеялась и не обиделась.

– Да уж побольше, чем видно тебе самому, – спокойно сказала она, все еще улыбаясь.

– Ну вот! И что ты этим хочешь сказать?

– Забудь!

– Ладно. Но не могла бы ты пялиться теперь на кого-нибудь другого. Вон, на горничную, например!

– Успокойся, – снисходительно произнесла Фанни и, как будто решив напустить еще больше тумана, добавила тоном, полным сочувствия: – Это естественно, что ты так нервничаешь, бедняжка!

И ушла.

Джордж с негодованием предположил, что она намекает на его страдания, вызванные отсутствием Люси. Все это время он благополучно избегал встреч с отцом девушки, хотя Юджин был частым гостем в их доме и провел несколько вечеров с Изабель и Фанни, время от времени выезжая с ними и Майором на автомобильные прогулки. Однако на воскресные ужины в особняк он больше не приходил, даже после возвращения Джорджа Эмберсона. Юджин объяснял это тем, что вечером в воскресенье проводит еженедельное совещание на заводе.

Люси вернулась, когда осень вступила в свои права и в воздухе запахло палой листвой, а в газетах замелькали ежегодные статьи о пурпурной дымке, золоте на ветвях деревьев, спелых фруктах и чудесных прогулках в багряному лесу. Джордж не знал о ее приезде и столкнулся с девушкой на следующий день у Шэронов, к которым пришел в тайной надежде услышать какие-нибудь новости о ней. Джейни Шэрон сообщила ему, что Люси скоро возвращается и что поездка была «совершенно великолепна» – последнее не вызвало в душе Джорджа никакого радостного отклика, – и тут к ним спокойно подошла сама мисс Морган, нежное видение в осенних зелено-коричневых тонах.

На щеках ее играл румянец, и глаза сверкали, что, по мнению Джорджа, подтвердило совершенное великолепие поездки, но Джейни и Мэри Шэрон решили, что глаза Люси засияли при виде коляски Джорджа у ворот. Тот и сам слегка покраснел, хотя пытался приветствовать ее как можно равнодушнее, и вскоре от нахлынувшей горячей волны у него запылали шея и уши. Как он себя ругал за то, что вместо холодности внутренней и внешней он показывал совсем иное!

Люси расцеловала двоюродных сестер, подала руку молодому человеку, сказав «здравствуйте», и села рядом с Джейни с непринужденным спокойствием, выбившим Джорджа из колеи.

– Прекрасный вечер, – проговорил он. – Кажется, что… кажется… мне правда кажется…

Он замолчал, сообразив, что его слова звучат глупо. Затем, чтоб хоть как-то сохранить достоинство, покашлял, но в сочетании с его розовыми ушами покашливание прозвучало нарочито притворно. Однако, пытаясь выглядеть естественно, он покашлял опять и тут же возненавидел себя: звуки он издавал отвратительные. Люси молчала, а девицы Шэрон подались вперед и напряженно глазели на него, поджав губки и стараясь не выдавать распиравшего их любопытства. Джордж предпринял новую попытку завести разговор:

– Я… э-э-э… надеюсь, вы хорошо провели… время. Я… э-э-э… надеюсь, у вас все в порядке. Надеюсь, вы чрезвычайно… чрезвычайно…

Он опять замялся, не зная, как избавиться от «чрезвычайно», и не понимая, каким образом это чертово слово вообще попало к нему на язык.

– Что вы сказали? – переспросила Люси.

Джордж просто сгорал изнутри, чувствуя, что выставляет себя на посмешище, ведь никто в мире не питал такого отвращения к насмешкам над собой, как Джордж Эмберсон Минафер. Но вот он оказался в глупом положении, а Джейни с Мэри того и гляди прыснут со смеху, не в силах более сдерживаться. Люси сидела и смотрела на него, приподняв брови в вежливом ожидании. Ее самообладание бесило больше всего.

– Да ладно, ничего важного! – выдавил он. – Я уже собирался уходить. До свидания!

Он решительно зашагал к выходу и почти бегом преодолел коридор, но не успел выйти на крыльцо, как услышал дикий, нестерпимый взрыв хохота девиц Шэрон.

Домой он ехал в расстроенных чувствах и на перекрестке чуть не сбил двух дам, погруженных в захватывающую беседу. Это были тетя Фанни и дородная миссис Джонсон. Джордж резко натянул вожжи, осадив коня в нескольких дюймах от женщин, но разговор так увлек их, что они даже не заметили грозящей опасности, как не видели коляску и ее резкое торможение. Джордж так разозлился из-за того, что выставил себя болваном в глазах внезапно появившейся Люси, что небольшая стычка с двумя зазевавшимися дамами могла бы его немного отвлечь. Во всяком случае, он пожалел, что вовремя остановился, когда мог бы на пару минут позабыть о своих печалях! Стать посмешищем – и знать об этом – было невыносимо. Джордж пребывал в ярости.

Он слишком резво влетел в конюшню Майора, и если бы умудренный опытом Пенденнис в нужный момент не повернул, то впечатался бы в стену, а так рысак всего лишь поцарапал коляску, чуть не опрокинув возницу. Джордж выругался, потом обрушился с бранью на хихикающего старика Тома, толстого темнокожего конюха.

– Вот те на! – сказал Том. – Кажись, какая-то белая леди фыркнула на мистера Джорджа! Белая леди говорит: «Не-а, не поеду больше кататься с мистером Джорджем!» Мистер Джордж быстрей домой: «Так-растак этого коня! Так-растак этого нигера!» Вот те на!

– Хватит! – оборвал его Джордж.

– Угу, сэр.

Джордж решительно покинул конюшню, пересек задний двор Майора и прошел мимо новых домов. Стройка близилась к завершению, но беспорядок вокруг по-прежнему угнетал Джорджа, хотя со стороны улицы все было не так уж и безобразно. Но за домами в сухой и изрытой серой грязи на месте ухоженной лужайки, что подобно зеленому озеру окружала особняки Эмберсонов, валялись доски, кирпичи, остатки штукатурки и дранки, черепица, пустые бочки, куски жести и колотая плитка. Настроение у Джорджа не улучшилось при виде этой жуткой картины и пришло в полную негодность, когда он пнул торчащий кусок черепицы, под которым оказался здоровенный кирпич. Все вокруг словно вступило в тайный сговор против него.

И с таким настроем он вышел из-за угла дома и, глянув в сторону улицы, увидел, что на дорожке, ведущей к парадному входу в их дом, стоят мама и Юджин Морган. Женщина была без головного убора, Юджин держал шляпу и трость в руках: он явно навещал Изабель, а потом она вышла проводить гостя, они продолжили разговор и задержались на дорожке.

Они стояли между особняком и воротами близко друг к другу, их плечи почти соприкасались, словно ни он, ни она не осознавали, что ноги больше не несут их вперед. Они даже смотрели не друг на друга, а куда-то вдаль, как смотрят люди, пребывающие в гармонии и согласии. Вероятно, они говорили о чем-то серьезном: он склонил голову, Изабель держала руку у лица, касаясь левой щеки, но все эти мелочи кричали о том, что эти двое что-то замышляют и понимают друг друга с полуслова. И все же если бы их увидел незнакомый прохожий, то ни за что не принял бы за супружескую пару – было в Юджине что-то от романтического героя, а высокая и изящная Изабель, разрумянившаяся, с таинственным блеском в глазах, ничуть не походила на жену, идущую рядом со своим мужем.

Джордж уставился на них. Один вид Юджина был ненавистен ему, а когда он переводил взгляд на мать, его начинало грызть смутное отвращение, подобное странному и неприятному привкусу во рту: она так и льнула к собеседнику, выказывая ему полное доверие. Джордж был не в силах отвести от них глаз, с особой злостью сосредоточившись на белой манжете черного платья Изабель и на крошечных ямочках на щеке, там, где она касалась лица кончиками пальцев. Джордж знал, что у женщины в трауре не должно быть белых манжет и воротничка, но все же в первую очередь злился на эти ямочки, выразительно изменившие ее внешность, мимолетные и незаметные, но возникшие именно из-за мистера Юджина Моргана. На мгновение Джорджу показалось, что раз это лицо поменялось для Моргана, то у Моргана есть какие-то права… Показалось, что Изабель принадлежит ему.

Двое дошли до ворот и вновь остановились, повернувшись друг к другу, но тут, за плечом Юджина, Изабель заметила Джорджа. Она заулыбалась и помахала ему рукой, Юджин повернулся и кивнул, но Джордж, будто в ступоре, так и продолжал смотреть на них, не подавая знака, что заметил приветствие. Тогда Изабель позвала его и еще раз махнула рукой.

– Джорджи! Проснись, милый! – рассмеялась она. – Привет, Джорджи!

Джордж отвернулся, точно не видел и не слышал их, и вошел в дом через боковую дверь.

Он ворвался к себе в комнату, сбросил сюртук, жилет, воротничок и галстук, оставив их там, куда они упали, одним рывком завернулся в черный бархатный халат и продолжил неистовствовать, уже лежа на кровати, отчего пружины матраса возмущенно заскрипели. На мгновение затихнув, он сквозь зубы простонал: «Рвань!» Потом вскочил и начал метаться по просторной спальне.

Впервые в жизни Джордж осознанно нагрубил маме, ведь срываясь на всю эту рвань и чернь, он ни разу намеренно или в гневе не позволил себе неуважительно отнестись к Изабель. Если она и обижалась, то это получалось случайно, а его раскаяние всегда было достаточным наказанием для него – и тем более для нее. Однако теперь он поступил жестоко и не жалел об этом, а только еще сильнее злился на нее. Но когда услышал легкие шаги Изабель в коридоре за дверью и какой-то веселый мотивчик, который мурлыкала мама, то понял, что она его нарочитой грубости или не заметила, или не поняла. Наверное, решила, что он не заговорил с ней и Морганом по рассеянности, посчитала, что он задумался о чем-то и не услышал ее. Значит, и каяться не в чем, даже если мучает совесть. Да и Юджин тоже мог не понять, что его только что оскорбили. Джордж презрительно фыркнул. Они что же, принимают его за мечтательного простачка?

В дверь тихо, но настойчиво постучали – не костяшками, а кончиком ногтя, и Джордж сразу мысленно нарисовал себе картинку: длинный, розовый, с белым полумесяцем, блестящий ноготок на указательном пальце правой руки тети Фанни. Джордж был не в настроении (даже когда все шло хорошо, он обычно не горел желанием оказаться в обществе тети). Поэтому неудивительно, что, услышав стук, он не пригласил тетю войти, а, наоборот, двинулся к двери, чтобы запереться на ключ.

Но Фанни настолько не терпелось повидаться с племянником, что она быстро нырнула в комнату, не дожидаясь, пока он подойдет, и прикрыла за собой дверь. Она была в уличном платье, черной шляпке, а в затянутой в черную перчатку руке держала черный зонтик: несмотря на то что годовщина смерти Уилбура миновала, она по-прежнему носила траур, не пытаясь смягчить его белым цветом. На бледном лбу блестели крохотные капельки пота, дыхание сбилось, будто она бежала по лестнице, а в широко раскрытых глазах горело возбуждение. Выглядела она как человек, увидевший или услышавший что-то невероятное.

– Ну что тебе? – холодно спросил племянник.

– Джордж, – заторопилась она, – я видела, что ты с ними не захотел разговаривать. Я как раз сидела у окна миссис Джонсон через дорогу и все-все видела.

– Ну и что?

– Ты поступил правильно! – горячо воскликнула она, хотя и шепотом. – Ты поступил совершенно верно! Ты так хорошо справляешься с ситуацией, что я уверена, будь твой отец жив, он бы поблагодарил тебя.

– О господи! – прервал Джордж ее излияния. – Даже голова от тебя разболелась! Ради бога, перестань играть в сыщицу – хотя бы меня не трогай! Иди пошпионь за кем-нибудь еще, если не можешь без этого, но я даже слышать ничего не желаю!

Она задрожала, не отрывая глаз от его лица.

– Значит, ты не хочешь слышать, что я на твоей стороне?

– Вот-вот! Понятия не имею, что ты там себе вообразила, и, естественно, мне плевать, одобряешь ты это или нет. Все, что мне надо, это побыть одному, так что будь добра выйти. Может, ты заметила – у меня тут чай для кумушек не накрыт!

Глаза Фанни помутнели, она заморгала и рухнула на стул, залившись беззвучным, но горьким, отчаянным плачем.

– Бога ради! – простонал Джордж. – Ну что с тобой такое?

– Ты всегда меня обижаешь… – Ее трясло, а слова звучали неразборчиво из-за слез и забитого носа. – Ты всегда… всегда дерзишь мне! Всегда так делал… с самого детства! Если что-то вдруг не по-твоему, ты сразу на мне срывал злость! Да-да! Всегда.

Джордж воздел руки в жесте отчаяния. Появление Фанни именно в этот момент и ее истерика из-за каких-то обид казались последней каплей!

– О господи, – прошептал он снова, а потом, собравшись с силами, попытался ее успокоить. – Слушай, тетя Фанни, я не понимаю, что ты вдруг расклеилась. Конечно, иногда я тебя поддразниваю, но…

– Поддразниваешь?! – взвыла она. – Он поддразнивает! А мне от этого так тяжело, что вся моя разбитая жизнь становится просто невыносима! Я больше так не могу! Честное слово! Я пришла к тебе показать, что сочувствую, просто сказать что-нибудь приятное, а ты обращаешься со мной, как… Ну уж нет, ты даже со слугами такого себе не позволяешь! Ты больше ни с кем на свете не обращаешься так, как со старушкой Фанни! «Старушка Фанни» – так ты меня зовешь! «Это всего лишь старушка Фанни, дай-ка я ее пну, никто же не возражает. Буду пинать, когда захочу!» Вот как ты это делаешь! Вот что ты обо мне думаешь, я знаю! И ты прав: с тех пор как умер мой брат, у меня ничего не осталось на этом свете, никого и ничего!

– О господи! – простонал Джордж.

Фанни расправила мокрый платочек и потрясла им, пытаясь высушить, но при этом не перестала горько и надрывно плакать, и это странное зрелище повергло Джорджа в недоумение: разве ему других забот мало?

– Не надо мне было приходить, – продолжила она. – Можно было догадаться, что я лишь даю тебе еще один повод меня пнуть! Мне жаль, что я пришла, очень жаль! Я и говорить-то с тобой не хотела – и не стала бы, – но увидела, как ты отвернулся от них, и, наверное, разволновалась и поддалась порыву… В другой раз не сорвусь, будь уверен! Стану держать рот на замке, как собиралась, и держала бы, если б не разволновалась, не стала переживать из-за тебя. Но какая тебе разница, переживаю я за тебя или нет? Я же просто старушка Фанни!

– Боже ж ты мой! Вот именно. Какая мне разница, что ты за меня переживаешь, если я не вижу для этого причин?

– Ты такой гордый, – ее опять затрясло, – и такой жестокий! Я же говорю, я б и не упомянула об этом, ни за что, ни за что на свете не сказала бы тебе этого опять, виду бы даже не подала, если б не заметила, что тебе уже сообщили или ты как-то сам разузнал.

Утомленный ее глупостью и начавший сомневаться в собственной догадливости, Джордж умоляюще сложил ладони:

– Что мне уже сообщили? Что я мог разузнать?

– То, что люди говорят о твоей маме.

Голос ее все еще подрагивал от слез, но последнюю фразу она произнесла весьма обыденно, словно это уже не раз и не два обсуждалось, ведь Фанни полагала, что Джордж просто делает вид, что ничего не понимает, ибо в своей гордыне никогда не признается вслух, что ему все известно.

– Что ты сказала? – Джордж не поверил своим ушам.

– Конечно, я понимаю, почему ты так себя повел, – продолжила Фанни, вновь пытаясь высушить платок. – Это другие удивились, когда ты нагрубил Юджину, ведь они не видели, как ты с ним общался, когда ухаживал за Люси. Но я-то помню, как ты тогда ко мне пришел, в тот раз, когда все сплетничали про Изабель, и я была уверена, что, как только речь зайдет о репутации твоей мамы, ты тут же откажешься от Люси, потому что ты еще тогда сказал…

– Слушай, – срывающимся голосом перебил Джордж, – я бы хотел… – Он замолчал, не в силах продолжить из-за волнения. Его дыхание стало тяжелым, будто он только бежал, а бледное лицо пошло пятнами, запылавшими на висках и щеках. – Почему ты сказала, что люди… люди говорят о… – Он сглотнул и начал вновь: – Почему ты упомянула о репутации? Почему речь зашла о репутации моей… моей мамы?

Фанни горестно смотрела на него, прижав платок к покрасневшему носу.

– Бог видит, мне жаль тебя, Джордж, – бормотала она. – Я хотела сказать тебе именно это, но я ж просто старушка Фанни, а что старушка Фанни говорит… даже если переживает… выходит ей боком! Давай бей ее! – Она всхлипнула. – Бей! Это же просто одинокая старушка Фанни!

– Послушай! Когда я говорил с дядей Джорджем о мерзких вещах, которые слышал от тети Амелии, он сказал, что сплетничают не о маме, а о тебе! Он сказал, что люди посмеиваются над тем, как ты бегаешь за Морганом, вот и все.

Фанни воздела руки, сцепила их в замок и тяжело уронила на колени.

– Да, всегда виновата Фанни! – запричитала она. – Смешная старушка Фанни – всегда, всегда!

– Да прекрати же! После разговора с дядей Джорджем я встретил тебя, а ты сказала, что у меня подленький умишко, раз я думаю, что тетя Амелия не соврала про сплетни. Ты все отрицала. И это не в первый раз – ты сама набросилась на меня, когда я доверился тебе, сказав, что Морган к нам зачастил. Сама убедила меня, что мама разрешает ему приходить к нам только из-за тебя, а теперь утверждаешь…

– Я так и думала, – уныло перебила его Фанни. – Я думала, он приходит, чтобы повидаться со мной: поначалу это выглядело именно так. Ему же так нравилось со мной танцевать. Он танцевал со мной не меньше, чем с ней, да и внимания уделял нам поровну. Он всегда так делал, пока был жив Уилбур.

– Ты убедила меня, что никто не сплетничает.

– Тогда почти никто и не сплетничал, – возразила тетя. – Я и не знала ничего об этих слухах.

– Вот как!

– Сам понимаешь, собеседник не станет сплетничать о твоей же семье. Или ты думаешь, кто-нибудь осмелился бы заявить Джорджу Эмберсону, что о его сестре ходят всякие слухи? А мне бы такое кто-нибудь сказал?

– Но ты же повторяла, – упорно твердил Джордж, – что мама встречается с ним, только когда присматривает за тобой.

– Они никогда не проводили много времени наедине. Особенно когда Уилбур был жив. Но разве это может сдержать сплетни? Твой отец никуда не выходил, и все видели, что Изабель везде сопровождает Юджин, и, хотя рядом всегда была я, люди думали… – у нее перехватило дыхание, – думали, что я не в счет! «Просто старушка Фанни Минафер» – вот что, наверное, все говорили! К тому же всем известно об их первой помолвке…

– Что? – вырвалось у Джорджа.

– Все это знают. Неужели не помнишь, что и дед твой как-то за ужином упоминал об этом?

– Он не говорил о помолвке…

– Была помолвка! И все это знают, но Изабель разорвала ее после того вечера, когда Юджин на ногах не устоял во время серенады. По молодости он много пил, а она терпеть этого не могла, но всем в городе было известно, что никто, кроме него, ее не интересует! Бедный Уилбур! Одна-единственная душа, не догадывавшаяся об этом!

Несчастному Джорджу казалось, что он спит и видит кошмарный сон. Он прислонился к спинке кровати и дикими глазами посмотрел на тетю.

– По-моему, я схожу с ума, – проговорил он. – То есть, когда ты говорила мне, что нет никаких слухов, ты говорила неправду?

– Нет! – выдохнула Фанни.

– Да!

– Я только сказала, что не знаю ни о каких слухах, их почти и не было до смерти Уилбура. – Фанни закончила речь весьма неожиданно: – Я не хотела, чтобы ты вмешивался.

Джордж пропустил это мимо ушей, потому что ему было не до анализа ситуации.

– То есть ты хочешь сказать, что, будь папа жив, никаких слухов бы не было?

– Может, что-то и случилось бы… но все было бы по-другому.

– То есть Морган мог бы на тебе жениться?

Фанни сглотнула.

– Нет. Я бы ему, наверное, отказала. – Она перестала рыдать и сидела очень прямо. – Я не настолько потеряла голову, чтобы мечтать выйти за него замуж. Я бы не позволила себе о нем думать, до тех пор пока он сам не показал бы, что хочет на мне жениться. Я не такая! – Бедняжка пыталась сохранить остатки достоинства. – Я имею в виду, что, если бы Уилбур не скончался, у людей не было бы повода судачить!

– Ты говоришь… людям кажется… – Джордж задрожал, но продолжил срывающимся голосом: – Им кажется, что моя мама влюблена в этого мужчину?

– Конечно!

– Он приходит сюда, они выезжают на прогулки и все такое, и люди думают, что у них был… роман еще до смерти отца?

Она серьезно посмотрела на него покрасневшими от слез, но уже сухими глазами.

– Неужели, Джордж, ты ничего не слышал? – тихо произнесла она. – Ты же должен был знать, что все в городе твердят об их скорой женитьбе.

Джордж издал неразборчивое восклицание, и его словно перекосило. Желудок сжался в узел.

– Ты знаешь! – закричала Фанни, вставая. – Ведь не думаешь ты, что я бы с тобой о таком заговорила, если б сомневалась, что тебе все известно? – В ее голосе звучала все та же искренность, что и во время их несчастного разговора: Фанни ни на секунду не кривила душой. – Джордж, если б ты этого не знал, я бы молчала. Иначе почему ты так вел себя с Юджином, почему отвернулся от них там, во дворе? Тебе ведь кто-то рассказал?

– А ты откуда узнала? – спросил он.

– Что?

– Кто рассказал тебе про сплетни? Откуда эти слухи? Кто здесь болтает?

– Да почти все вокруг, – ответила она. – По-моему, почти все.

– Кто это сказал?

– Что?

Джордж подошел к ней вплотную:

– Ты утверждала, что собеседник не станет передавать сплетни члену семьи того, о ком болтают. Тогда откуда ты узнала? Как могла такое услышать? Отвечай!

– Ну, иногда о таком говорят с самыми близкими друзьями, когда хотят предупредить и поддержать, – задумчиво оправдывалась она.

– Так с кем ты говорила? – требовательно повторил Джордж.

– Ну… – Фанни колебалась.

– Отвечай!

– Вряд ли стоит называть имена.

– Слушай, – сказал Джордж. – Например, ты очень дружна с мамашей Чарли Джонсона. Она когда-нибудь при тебе упоминала об этих слухах? Ты же говоришь, что все болтают. Это она тебе сказала?

– Она могла шепнуть…

– Я спрашиваю, это она тебе сказала?

– Миссис Джонсон очень добрая и порядочная женщина, Джордж, но она могла по секрету…

Тут Джордж неожиданно вспомнил двух поглощенных беседой дам на перекрестке, которые даже не заметили, что их чуть не растоптал рысак.

– Так вот о чем вы говорили с ней сегодня! – заорал он. – Пару часов назад вы об этом и сплетничали. Станешь отрицать?

– Я…

– Отрицаешь?

– Нет!

– Ладно. С меня хватит!

Он отвернулся, но она поймала его за руку:

– Что ты собираешься делать, Джордж?

– Говорить об этом я не хочу, – отрубил он. – Думаю, на сегодня достаточно, тетя Фанни!

Фанни, заметившая сильное волнение племянника, забеспокоилась. Она вцепилась в его черный бархатный рукав и не хотела отпускать, а Джордж воспользовался этой хваткой и потащил ее к двери.

– Джордж, я переживаю за тебя, и не важно, ценишь ты это или нет, – заныла она. – Я бы ни за что на свете не призналась, если б не думала, что тебе все известно.

Но он уже открыл дверь свободной рукой.

– Забудь! – сказал он, выталкивая Фанни в коридор, и быстро захлопнул дверь за ее спиной.

Джордж снял халат, надел воротничок и галстук, но пальцы дрожали, и узел получился не таким удачным, как обычно; потом поднял сюртук и жилет, вышел из комнаты, на ходу натягивая их на себя, и быстро спустился по лестнице, застегиваясь. Дойдя до середины улицы, он понял, что забыл шляпу, и нерешительно застыл на месте. Его блуждающий взгляд неожиданно остановился на фонтане, украшенном статуей Нептуна. Чугунная копия слишком сложной для этого металла скульптуры по-прежнему стояла там, где Майор установил ее при основании района Эмберсон много лет назад. Она возвышалась посреди восьмиугольного перекрестка и не мешала езде на экипажах, зато стала серьезным препятствием для скоростного автомобильного движения. Вот и теперь одна из машин, несущаяся мимо, была вынуждена резко притормозить и сделать крутой вираж, огибая фонтан. Джорджу понравилось суетливое торможение, хотя он и предпочел бы, чтобы машина врезалась в скульптуру, ибо жаждал обрушить беды и погибели на все автомобили мира.

Он задержал взгляд на Нептуне, не радующем глаз даже под защитой туманных осенних сумерек. Фонтан не работал уже больше года: трубы сгнили, а Майор как только мог избегал разговоров о ремонте, даже когда внук намекал, что сухой фонтан подобен выброшенной на берег рыбе. Потеки сажи и облупившаяся краска делали морского бога похожим на прокаженного, который заразил также окружающих его наяд, а зубцы заржавевшего трезубца того и гляди грозили отвалиться. В целом это тяжеловесное произведение тяжеловесного искусства, прокопченное, потрескавшееся, перепачканное и проржавевшее, произвело такое угнетающее впечатление на Джорджа Эмберсона Минафера, что ему показалось, будто мир сходит с ума вместе с ним. Хотя чего-чего, а собственного безумия ему было достаточно. Он стоял и смотрел на дома Джонсонов и их соседей, на все эти жилища, заполненные проклятой рванью, совсем как в тот день, когда стоял на лужайке перед домом деда после рассказа тети Амелии о сплетнях вокруг мамы.

Он решил, что для посещения тех, к кому он идет, шляпа не обязательна, и поспешил вперед. Как сказала горничная-ирландка, открывшая дверь, миссис Джонсон была дома, и его оставили ожидать хозяйку в гостиной, или «приемной Джонсонов», похожей на изящный колодец: самый обычный пол, голубые крашеные стены, очень высокий потолок, жалюзи и серые кружевные шторы, пять позолоченных стульев, грязноватый парчовый диван, инкрустированный ореховый стол с двумя алебастровыми вазами и умирающая в углу лысая пальма.

С заметной одышкой вошла миссис Джонсон. Ее круглая голова с негустой, но аккуратной прической честной женщины, казалось, не поспевает за альпийской грудью, далеко опережающей остальное тело, но, когда она наконец полностью прошла в комнату, стало понятно, что одышка – следствие спешки, обусловленной желанием поприветствовать визитера, а ладонь хозяйки далеко не такая сухая, как Нептунов фонтан, говорила о том, что задержка была вызвана быстрым омовением рук.

Джордж механически пожал холодную, влажную пятерню.

– Мистер Эмберсон… то есть мистер Минафер! – воскликнула она. – Я вся трепещу от восторга. Как я понимаю, вы хотели видеть именно меня. Мистер Джонсон уехал в другой город, а Чарли где-то гуляет, я жду его с минуты на минуту, он так обрадуется, увидев вас.

– Я пришел не к Чарли. Я хочу…

– Садитесь же, – пригласила радушная хозяйка, устраиваясь на диване. – Садитесь.

– Нет, благодарю. Я желаю…

– Но вы же не спешите, правда? Садитесь, мистер Минафер. Надеюсь, у вас дома все хорошо, и у нашего дорогого Майора тоже. Он выглядит…

– Миссис Джонсон, – холодно и громко прервал ее Джордж, и ему удалось привлечь внимание хозяйки, потому что она резко замолчала, так и замерев с открытым ртом. Ей с трудом удавалось скрывать удивление по поводу внезапного визита, а состояние волос обычно аккуратно причесанного Джорджа (он ухитрился забыть не только шляпу) никак не сглаживало ее недоумения. – Миссис Джонсон, – повторил он, – я пришел сюда, чтобы задать кое-какие вопросы, на которые надеюсь получить ответ.

Она сразу стала серьезной:

– Конечно, мистер Минафер. Все, что я…

Он опять строго перебил ее, хотя голос выдавал волнение:

– Сегодня днем вы разговаривали с тетей Фанни о моей матери.

Услышав это, миссис Джонсон непроизвольно ойкнула, но тут же пришла в себя.

– Если мы говорили о вашей маме, значит наш разговор был очень приятным, потому что…

Он вновь перебил ее:

– Моя тетя сообщила, что` это был за разговор, так что не будем тратить на это время, миссис Джонсон. Вы говорили о… – Вдруг плечи Джорджа задрожали, но он решительно продолжил: – Вы обсуждали скандал, затрагивающий имя моей мамы.

– Мистер Минафер!

– Это не так?

– Мне не хочется отвечать, мистер Минафер, – разволновавшись, сказала миссис Джонсон. – По-моему, у вас нет права…

– Тетя говорила, что вы повторили ей все сплетни.

– Вряд ли она могла такое сказать, – фыркнула миссис Джонсон. – Никаких сплетен я вашей тете не передавала, и вы ошибаетесь. Возможно, мы обсуждали кое-что, о чем говорит весь город…

– Да! – закричал Джордж. – Возможно! Из-за этого я пришел и хотел бы…

– Прекратите, пожалуйста, – сухо прервала миссис Джонсон. – И я бы предпочла, чтобы вы не повышали голос в моем собственном доме. Может, ваша тетка что-то и сказала, – хотя если это так, то это глупо и не слишком порядочно по отношению ко мне, – возможно, она сказала, что мы обсуждали кое-какие из упомянутых тем. Возможно, так и было. Если я с ней об этом говорила, то делала это из благих побуждений и не разделяла мнения людей, дурно все это толкующих, обращая внимание на пустяки и несчастные совпадения…

– Боже мой! – сказал Джордж. – Я этого не вынесу!

– Вы можете сменить тему, – ядовито предложила дама и добавила: – Или пойти домой.

– Я скоро уйду, но сначала хотел бы знать…

– Я с радостью сообщу вам, что пожелаете, если вы меня об этом спокойно попросите. А также посмею напомнить вам о том, что вправе беседовать с вашей тетушкой, о чем угодно. Остальные, возможно, менее щепетильны в обсуждении происходящего, я же пыталась из благих побуждений прояснить ситуацию члену семьи. Другие…

– Другие! – сердито повторил подавленный Джордж. – Об этом я и хочу спросить – о других!

– То есть?

– Вы говорите, что кто-то еще обсуждает все это.

– Полагаю, да.

– Сколько их?

– Что?

– Я хочу знать, сколько народу судачит о моей матери.

– Мне-то откуда знать? – запротестовала миссис Джонсон.

– Вы разве не слышали, как об этом говорят?

– Пожалуй, слышала.

– И сколько человек вам об этом говорили?

Миссис Джонсон казалась скорее раздраженной, чем встревоженной, и не стеснялась своего раздражения.

– Мы не в суде, и я не защитник по делу о клевете!

Несчастный юноша растерял остатки самообладания.

– Однако можете им стать! – заорал он. – Я хочу знать, у кого повернулся язык говорить такое, и даже если мне придется наведаться в каждый дом в округе, я заставлю взять эти слова обратно! Мне нужно имя каждого клеветника и каждой сплетницы, которой вы сами передали эти слухи. Я хочу знать…

– И очень скоро узнаете! – сказала она, с трудом поднимаясь, а в голосе звучала тяжелая обида. – Узнаете, как только выйдете на улицу. Пожалуйста, покиньте мой дом!

Джордж застыл. Потом поклонился и пошагал к двери.

Через три минуты, растрепанный и вспотевший, но заледеневший внутри, он без стука ворвался в комнату дяди Джорджа в особняке Майора. Эмберсон как раз одевался.

– Боже милосердный, Джорджи! – воскликнул он. – Что стряслось?

– Я только что от миссис Джонсон, – выдохнул Джордж.

– Ну и вкус у тебя! – пошутил Эмберсон. – У всех свои странности, но ты должен причесываться и застегивать жилет на правильные пуговицы даже ради визита к миссис Джонсон! Так зачем ты к ней заходил?

– Она выгнала меня, – печально проговорил племянник. – Я к ней пошел, потому что тетя Фанни сказала, что весь город болтает про маму и этого Моргана, говорят, что они собираются пожениться, и это доказывает, что у нее был с ним роман при жизни отца… Тетя Фанни сказала, что узнала все от миссис Джонсон, и я пошел туда выяснить, кто еще сплетничает.

У Эмберсона вытянулось лицо.

– Ты и правда это сделал? – прошептал он, не сомневаясь, впрочем, что так оно и было. – Что же ты натворил!

– Натворил?! – закричал Джордж. – Это я-то натворил? Да и что такого я сделал?

Эмберсон рухнул в кресло возле комода, белый шелковый галстук, который он собирался повязать, болтался в руке, бессильно опустившейся на подлокотник. Галстук соскользнул на пол, прежде чем дядя ответил, – освободившейся рукой он машинально схватился за седеющие волосы.

– Боже мой! – пробормотал он. – Это очень плохо!

Встревоженный Джордж скрестил руки на груди:

– Ты не мог бы ответить на мой вопрос? Что я сделал неподобающе или неправильно? Думаешь, всякой рвани позволено трепать имя моей мамы?

– Сейчас позволено, – ответил Эмберсон. – Не знаю, молчали они до этого или нет, но теперь ты им это позволил.

– Как тебя понимать?

Эмберсон глубоко вздохнул, поднял галстук и, погрузившись в безрадостные мысли, так скрутил белую ткань, что она утратила всякую пригодность.

– Сплетни никого не пачкают, Джорджи, пока их не начинают отрицать. Болтают обо всех – о живых и мертвых, пока помнят, но слухи никого не задевают, если не найдется защитник, решивший их оспорить. Сплетни – штука дурная, но не всесильная, и если добропорядочные люди не придают им особого значения, то в девяноста девяти случаях из ста болтовня прекращается.

– Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать философские обобщения! – сказал Джордж. – Я спрашиваю…

– Ты спросил, что такого натворил, и я ответил. – Эмберсон скорбно улыбнулся и продолжил: – Потерпи немного, я объясню. Фанни сказала, что о твоей маме ходят слухи – не без помощи миссис Джонсон. Сам я не в курсе, потому что ко мне, естественно, сплетничать никто не придет и ни о чем таком не упомянет, но, возможно, это правда, я не исключаю такого. Я часто видел Фанни с миссис Джонсон, а уж эта дамочка – знатная сплетница, поэтому-то она тебя и выставила из дома, когда ты ей в глаза заявил, что она разносит слухи. Подозреваю, что долгие беседы с миссис Джонсон нравились Фанни, но теперь, когда Фанни проболталась тебе, их встречи прекратятся. Вероятно, об Изабель говорит «весь город», то есть сплетников очень много. Любой слух об Эмберсонах всегда расходился по окрестностям, как круги от брошенного в пруд камня, не важно, есть в этих слухах правда или нет. Я сам был свидетелем, как на круизном пароходе на второй день путешествия прошел слух, что у самой красивой девушки на борту нет ушей. А теперь запомни правило: если женщине исполнилось тридцать пять и у нее великолепные волосы, то обязательно найдется тот, кто станет утверждать, будто она носит парик. Не сомневайся, что долгие годы об Эмберсонах тут сплетничали больше, чем о ком-то еще. Нынче слухов сильно поубавилось – город слишком разросся, – но суть такова: чем ты ярче, тем больше о тебе болтают, тем чаще призывают беду на твою голову. Но от этого не холодно и не жарко, пока ты сам не начнешь прислушиваться к сплетникам. Как только ты их замечаешь, ты попался! Я не о той клевете, которая заканчивается судебными разбирательствами, но всего лишь о гнусных кривотолках, распространяемых всякими кумушками вроде миссис Джонсон. Похоже, ты жутко боишься, что люди скажут что-то нехорошее про твою маму. Но если оставить их в покое, они сами устыдятся, что повторяли клевету, и постараются обо всем поскорее забыть. Однако стоит бросить им вызов, и они, просто из желания защититься, поверят всему: удобнее считать тебя грешником, чем себя лжецами. Позволяя сплетничать, ты убиваешь слухи; сопротивляясь – подогреваешь. Люди готовы забыть любые пересуды, кроме тех, которые кто-то пытался опровергнуть.

– Ты закончил? – спросил Джордж.

– Кажется, да, – грустно согласился дядя.

– Ладно, ну а что бы ты сделал на моем месте?

– Не знаю, Джорджи. В твоем возрасте я во многом был похож на тебя, особенно порывистостью, поэтому ничего не скажу. Юность хороша лишь для самоутверждения, драк и любви.

– Вот как! – фыркнул Джордж. – Могу ли поинтересоваться, что, по-твоему, я должен был делать?

– Ничего.

– Ничего? – повторил племянник и усмехнулся. – То есть ты считаешь, что я должен был позволить трепать доброе имя моей мамы…

– Доброе имя твоей мамы! – нетерпеливо прервал Эмберсон. – Злые языки не знают добрых имен. Глупые кумушки тоже. Ладно, ты услышал, как чей-то глупый язык порочит мамино имя, и все, что сделал, – отправился к первой городской сплетнице и превратил ее, которая до этого была просто болтушкой, во врага. Разве не понимаешь, о чем завтра будут говорить по всему городу? Завтра! Хотя что это я, у нее же дома телефон, и подружки еще спать не ложились! Даже те, кто этих сплетен не слышал, теперь услышат, причем сильно приукрашенными. И всех, кому миссис Джонсон что-то разболтала о бедняжке Изабель, она предупредит, что ты вышел на тропу войны. Они теперь станут настороженными и злыми. Сплетня поползет, обрастет деталями и…

Джордж расцепил руки и ударил правым кулаком по левой ладони.

– Ты думаешь, я такое потерплю? – Он сорвался на крик. – Ты знаешь, что я сделаю?

– Ничего полезного.

– А, так вот что ты думаешь!

– Тут ничего нельзя поделать, – сказал Эмберсон. – Ничего не поможет. Чем больше ты дергаешься, тем печальнее исход.

– Вот увидишь! Я положу этому конец, даже если мне придется ворваться в каждый дом на Нэшнл-авеню и Эмберсон-бульваре!

Дядя грустно засмеялся, но промолчал.

– Ну а ты что предлагаешь? – настаивал Джордж. – Будем так и сидеть здесь?..

– Да.

– …И позволим этому сброду трепать доброе имя мамы? Ты это предлагаешь?

– Это единственное, что все мы можем сделать, – ответил Эмберсон. – Просто сидеть и надеяться, что со временем буря утихнет, несмотря на то что ты взбеленил эту жуткую старуху.

Джордж перевел дыхание и шагнул вперед, встав вплотную к дяде:

– Разве ты не понял, что я сказал? Люди болтают, будто мама собирается замуж за этого человека!

– Я тебя понял.

– Вот ты говоришь, что я все только испортил, – продолжил Джордж. – А что, если… им и впрямь взбредет в голову пожениться? Думаешь, люди поверят, что ошибались, сплетничая о… Понимаешь, о чем я?

– Нет, – рассудительно сказал Эмберсон. – Вряд ли люди поменяют свое мнение. Злые языки станут еще злее, а глупые трещотки затрещат еще глупее, можешь не сомневаться. Однако эти сплетни никак не ранят Изабель и Юджина, если они про них не узнают, да даже если узнают… Всегда есть выбор: отрицать клевету или продолжить жить тихо и счастливо. Если они решили пожениться…

Джордж ошалел от такого предположения:

– Господи! И ты говоришь об этом так спокойно!

Эмберсон с удивлением воззрился на него.

– Почему бы им не пожениться, если есть такое желание? – спросил он. – Это их личное дело.

– Почему бы? – отозвался Джордж. – Почему бы не пожениться?!

– Да. Почему нет? Не вижу ничего ужасного в том, что два свободных взрослых человека, которые нравятся друг другу, соединят свои жизни. Что не так с этим браком?

– Это будет чудовищно! – закричал Джордж. – Чудовищно просто предполагать такую жуть, а уж если это правда… Как ты можешь просто сидеть тут и спокойно говорить об этом! О собственной сестре! О господи! – Он разразился чередой неразборчивых звуков, резко отвернулся от Эмберсона и направился к двери, бешено жестикулируя.

– Бога ради, вот только не надо театра! – сказал дядя, когда заметил намерение Джорджа уйти. – Сдай назад! Ты ни в коем случае не говори об этом с мамой!

– Я и не собирался, – буркнул Джордж, выскакивая в огромный темный коридор.

Он прошел мимо комнаты деда к лестнице, скользнув взглядом по согбенной фигуре белобородого Майора, в свете лампы склонившегося над гроссбухом на конторке. Дед не обернулся, услышав шаги внука. Он лихорадочно работал над длинными столбцами вычислений, не ведущих ни к чему хорошему (не то что раньше). Джордж влетел в свой особняк, схватил пальто и шляпу, не заглянув ни к маме, ни к тете Фанни. Предупредил прислугу, что ужинать не будет, и поспешил прочь из дома.

Около часа он слонялся по темным улицам района Эмберсон, затем направился в центр города и зашел в ресторан выпить кофе. После этого до десяти вечера пробродил по ярко освещенным проспектам и бульварам и наконец повернул на север, к родному району. Надвинув шляпу на глаза и подняв воротник пальто, он снова шагал по улицам, знакомым вдоль и поперек. Джордж вышагивал столь энергично, что у него заболели ноги и пришлось поворачивать к дому, но прошел он не к себе, а уселся на огромной каменной веранде особняка Майора: смутная фигура в одиноком, постылом месте. Огни в окнах погасли, а после полуночи даже мама, которая всегда старалась дождаться его возвращения, потушила свет.

Джордж просидел еще полчаса, а затем пересек дворы новостроек и беззвучно открыл переднюю дверь своего дома. В прихожей и коридоре горел свет, как, впрочем, и в его спальне. Он быстро и тихо закрыл за собой дверь, но не успел вынуть ключа из скважины, когда в коридоре раздались легкие шаги.

– Джорджи, милый?

Прежде чем ответить, он отошел к окну:

– Да?

– Хотелось бы знать, где ты провел столько времени, милый.

– Зачем тебе?

Последовало молчание, потом Изабель робко произнесла:

– Что бы ты ни делал, надеюсь, тебе было хорошо.

– Спасибо, – чуть помедлив, бесцветно ответил он.

Прошла еще минута, прежде чем Изабель заговорила:

– Кажется, ты не в настроении поцеловать меня на сон грядущий? – Она усмехнулась и добавила: – Это естественно в твоем возрасте.

– Я уже ложусь, – сказал он. – Доброй ночи!

Повисла еще более долгая пауза, и наконец прозвучал такой же спокойный ответ:

– Доброй ночи!

Тревожные мысли не покидали Джорджа и в постели: перед глазами проносились бессвязные обрывки событий этого ужасного дня, и самым ярким было воспоминание о том, как дядя рухнул в большое кресло со смятым в кулаке галстуком. Эта картина убедила Джорджа, что его дядя Джордж Эмберсон – безнадежный мечтатель и от него не стоит ожидать поддержки. Этакий милый дурачок, лишенный естественных порывов, и в борьбе решительного мужчины за честь семьи он станет только путаться под ногами.

Затем Джордж отчетливо увидел искаженное яростью круглое лицо миссис Джонсон, как солнце над горным плато, маячащее над огромной грудью, услышал надтреснутый астматический голос: «Делала это из благих побуждений и не разделяла мнения людей, дурно все это толкующих, обращая внимание на пустяки и несчастные совпадения…» – «Узнаете, как только выйдете на улицу. Пожалуйста, покиньте мой дом!» Джордж вновь и вновь вскакивал с кровати и босиком шлепал по комнате.

За этим занятием измученного юношу застал рассвет, мрачно заглянувший в окно. Джордж мерил шагами спальню и, вцепившись себе в волосы, бормотал:

– Этого не может быть, только не со мной!

Как всегда, завтрак ему подали прямо в спальню, но Джордж не обратил на изящный поднос обычного своего здорового внимания: еда осталась нетронутой, он выпил лишь кофе – четыре чашки, полностью опустошив сияющий небольшой перколятор. Пока пил, слышал, как маму позвали к телефону, стоящему в коридоре недалеко от его двери.

– Да? – ответила она. – Ах, это ты! Конечно стоит!.. Конечно… Жду тебя около трех… Да. Увидимся.

Через несколько минут ее голос уже звучал под окнами. Выглянув, Джордж обнаружил, что она командует садовником, показывая, какие цветы с клумбы следует перенести на зиму в теплицу Майора. Изабель выглядела оживленной, а когда засобиралась в дом, весело засмеялась какой-то шутке, отпущенной садовником, и эта беспечная веселость больно ранила Джорджа.

Он подошел к письменному столу и, покопавшись в кавардаке, царившем в ящике, вытащил большую фотографию отца, на которую долго и задумчиво смотрел, пока вдруг в глазах не блеснули горячие слезы. Было странно, как во время этого запоздалого беззвучного разговора отца и сына невзрачное лицо Уилбура преобразилось для Джорджа в нечто значительное, с каким благородным упреком взирал теперь покойный на живущих, и в этих обстоятельствах уже не казалось удивительным, что молодой человек, никогда не обращавший на живого отца особого внимания, вдруг сотворил себе кумира из мертвого. «Бедный, бедный отец! – подумал он. – Как хорошо, что ты всего этого не видишь!»

Джордж обернул фотографию газетой, сунул под мышку и, тайком выскользнув из дома, отправился в ювелирный магазин в центре города, где отдал шестьдесят долларов за богато украшенную серебряную рамку. Перехватив еще кофе, он вернулся домой к двум и поставил фотографию в рамке на столик в библиотеке, так как именно в этой комнате предпочитала собираться семья. Потом прошел к большому окну гостиной и уселся там, глядя на улицу сквозь кружевные занавески.

В доме было тихо, хотя пару раз он слышал, как мама или тетя Фанни ходят на втором этаже и Изабель что-то напевает… Да, напевает романтическую балладу о странствиях рыцаря:

Лорд Бэйтман благородный, Владетельный и гордый, Звездою путеводной Был с юности влеком…

Слова стали неразборчивы, превратившись в мотивчик, который она рассеянно мурлыкала себе под нос, а потом стала насвистывать, затем умолкла, и особняк опять погрузился в безмолвие.

Джордж то и дело поглядывал на циферблат, но просидел в гостиной не так уж и долго – меньше часа. Без десяти три, всматриваясь сквозь штору, он увидел, как перед домом остановился автомобиль и из него легко выскочил Юджин Морган. Это была машина нового образца, низкая и длинная, с просторным пассажирским сиденьем. За рулем остался сидеть шофер в кожаной куртке и огромных очках, скрывающих лицо, отчего тот казался частью механизма.

Сам Юджин, шагающий по дорожке к дому, выглядел как глашатай новой эпохи, чуждой цилиндрам и удлиненным сюртукам, и совсем не напоминал того «чудаковатого голубчика» в старомодном наряде на балу у Эмберсонов или водителя жуткой «швейной машинки», пыхтящей по заснеженной Нэшнл-авеню. Сегодня Юджин Морган был при полном параде, одет по последнему слову моды: в мягком сером полушубке автомобилиста, серых замшевых перчатках и кепи – и хотя в этом изысканном выборе чувствовалась рука Люси, он носил свой костюм легко, естественно и даже с некоторым щегольством. Лицо его тоже поменялось, ведь успешного человека видно издалека, особенно если он в прекрасном настроении. Юджин стал похож на настоящего миллионера.

Пока он шел к крыльцу, было очевидно, что он движется к своему счастью и не сомневается в успехе: глаза сияли так, что даже незнакомец это бы понял. Он смотрел на дверь дома, словно знал, что сейчас та распахнется и на пороге его встретит явление невероятно прекрасное и невыразимо милое.

Зазвонил звонок, и когда горничная вышла открывать, Джордж уже стоял у входа в гостиную.

– Мэри, не стоит беспокоиться, – сказал он ей. – Я сам открою и спрошу, что надо. Наверно, это коммивояжер.

– Благодарю, сэр, – сказала Мэри и вернулась к своим делам.

Джордж медленно проследовал к двери и застыл, рассматривая мутный силуэт за дымчатым стеклом. Спустя минуту силуэт изменил очертания, вновь потянувшись к звонку, будто засомневался, что уже позвонил, и захотел повторить попытку. Но не успел он дотронуться до колокольчика, как Джордж толчком распахнул дверь и встал посреди проема.

Лицо Юджина слегка потемнело, выражение счастливого ожидания уступило вежливой и прохладной улыбке.

– Добрый день, Джордж, – сказал он. – Мы с миссис Минафер собирались прогуляться сегодня. Будь добр, передай, что я уже здесь.

Джордж не шелохнулся.

– Нет, – сказал он.

Юджин не поверил услышанному даже после того, как заметил огонек в глазах усталого юноши.

– Прошу прощения, но я сказал…

– Я слышал, – прервал Джордж. – Вы сказали, что у вас свидание с моей мамой, и я ответил «нет»!

Юджин пристально посмотрел на него и тихо произнес:

– В чем… проблема?

Джордж сумел сдержаться и не повысить тон, но было видно, что он кипит от злости.

– Моей маме… безразлично, здесь вы или нет, – сказал он. – Сегодня… или в любой другой день!

Юджин продолжал рассматривать Джорджа с вниманием, сквозь которое стал просвечивать настоящий гнев, тихий, но оттого не менее сильный.

– Кажется, я не понимаю.

– Сомневаюсь, что могу выразить свои намерения еще яснее, – сказал Джордж, немного повышая голос, – но я попытаюсь. Вы нежеланный гость в этом доме, мистер Морган, сейчас и в любое другое время. Наверно, вы поймете вот это! – И он захлопнул дверь прямо перед носом Юджина.

Стоя на прежнем месте, Джордж заметил, что туманный силуэт за стеклом тоже не шевелится, словно отвергнутый джентльмен обдумывает, каким образом лучше поступить. «Позвони-ка еще, – мрачно подумал Джордж. – Или попробуй пройти через боковое крыльцо – или кухню!»

Но Юджин ничего не предпринял, силуэт растаял, шаги на веранде смолкли, и Джордж, возвращаясь к окну в гостиной, с удовлетворением увидел, как заводчик, разряженный в жениховские меха и финтифлюшки, отступает с поджатым хвостом. Не оглядываясь на дом, в котором ему преподали урок, Юджин медленно сел в машину, и из окна, даже с расстояния в семьдесят футов, было видно, что это уже не тот ухажер, что несколько минут назад изящно выпорхнул из автомобиля. Наблюдая, как тяжело он забирается в салон, Джордж неприятно хмыкнул, стараясь изобразить радость.

Машина оказалась быстрее владельца. Как только он опустился на сиденье, она стрелой ринулась прочь, и Джордж, проследив за ее стремительным отъездом, оторвался от окна. Он прошел в библиотеку и, усевшись у столика с фотографией отца, взял книгу, притворившись, что углубился в чтение.

На лестнице послышалась радостная поступь Изабель и тихое насвистывание мотивчика про рыцаря. Она вошла в библиотеку, не прекращая насвистывать, – с шубкой под мышкой, в черной шляпке с двумя слоями вуали, пытаясь застегнуть правой рукой перчатку на левой. Так как большая комната была заставлена громоздкой мебелью, а ставни на окнах почти не пропускали света, Изабель не сразу заметила Джорджа. Она направилась к окну, выходящему на улицу, и нетерпеливо выглянула в него, но перчатка вновь поглотила ее внимание; застегнув ее, она опять посмотрела в окно, перестала свистеть и повернулась внутрь комнаты.

– Ой, Джорджи! – Она приблизилась, склонилась за его спиной и чмокнула в щеку, обдав нежным ароматом яблоневого цвета. – Милый, я прождала тебя за обедом целый час, а ты не пришел! Поел где-то в городе?

– Да. – Он не поднял головы от книги.

– Хорошо покушал?

– Да.

– Точно? Может, попросить Мэгги покормить тебя в столовой? Или принести чего-нибудь сюда, если тебе здесь уютнее? Я…

В дверь позвонили, и она пошла к выходу.

– Я еду на прогулку, милый. – Она прервалась, увидев направляющуюся в прихожую горничную. – Мэри, это, наверное, мистер Морган. Скажи ему, что я сейчас.

– Да, мэм. – Скоро она вернулась. – Это коммивояжер, мэм.

– Еще один? – удивилась Изабель. – По-моему, ты сказала, что коммивояжер приходил чуть раньше.

– Мне так сказал мистер Джордж, мэм, он открывал, – сообщила Мэри, исчезая.

– Как их сегодня много, – задумчиво произнесла Изабель. – Что предлагал твой торговец, Джордж?

– Он не сообщил.

– Значит, ты его сразу выпроводил! – засмеялась она, но тут же замерла, заметив на столике фотографию в большой серебряной рамке. – Боже мой, Джорджи! Это ведь ты поставил? – Изабель направилась к портрету. – Это Люси? – с хитрецой спросила она, но тут же увидела, чье лицо печально смотрит на нее, и замолчала. Джордж по-прежнему не отрывался от книги. – Как это мило с твоей стороны, – прошептала Изабель. – Мне самой следовало поместить фотографию в рамку, прежде чем отдать ее тебе.

Он молчал, и Изабель нежно положила руку ему на плечо, по-прежнему стоя сзади, потом мягко опустила ее и вышла из библиотеки. Но она не поднялась к себе, и Джордж слышал легкий шорох ее платья в коридоре и шаги в гостиной. Через несколько минут смолкли и эти свидетельства ее присутствия, тогда Джордж встал, покинул комнату, стараясь двигаться как можно тише, и сквозь раскрытые двери гостиной посмотрел на мать. Она сидела в том же кресле, что и он, когда караулил Моргана, и с беспокойством и надеждой смотрела в окно.

Джордж вернулся в библиотеку, пробыл там бесконечные полчаса и вновь беззвучно прошел на свой наблюдательный пункт в коридоре. Мама терпеливо ждала у окна.

Она ждет этого человека? Долго же ей придется ждать! Мрачный Джордж поднялся по лестнице в свою спальню и начал мерить шагами многострадальный паркет.

Однако он оставил дверь открытой, и когда внизу позвонили, спустился и встал на лестнице, желая знать, кто пришел. Джордж сомневался, что Морган осмелится вернуться, но хотел убедиться в своей правоте.

Ко входу поспешила Мэри, но, заглянув в переднюю, развернулась и ушла на кухню. Ее, очевидно, опередила Изабель. Снизу послышались неразборчивые фразы, а потом голос Джорджа Эмберсона быстро и серьезно произнес: «Мне надо поговорить с тобой, Изабель» – и вновь приглушенные звуки. Затем Изабель с братом проследовали к подножию широкой темной лестницы, не взглянув наверх, не догадываясь, что за ними настороженно наблюдают. Изабель все еще держала в руках шубку, и Эмберсон забрал ее и оставил в холле, потом молча провел сестру в библиотеку. Что-то необычное сквозило в движениях Изабель – удивленная и покорная, она шла за братом, склонив голову. Держа друг друга за руки, они почти сразу исчезли из вида, и дядя не забыл тут же закрыть за собой массивные двери.

Какое-то время до Джорджа долетали только невнятные отзвуки разговора: дядя Джордж с братской тревогой и заботой что-то доказывал маме, но можно было только предполагать, что конкретно он говорит. Казалось, он что-то подробно объясняет. Иногда его голос смолкал, и Джордж понимал, что сейчас говорит мама, но ее голос звучал так тихо, что его совсем не было слышно.

Внезапно ее голос зазвучал очень громко. Даже толстые двери библиотеки не смогли заглушить ее крик: «О нет!» Она явно не хотела верить словам брата: и все равно – будь это ложь или правда – она не желала знать. Изабель закричала, словно от нестерпимой боли.

Вдруг совсем близко к Джорджу раздался чей-то стон – кто-то отчаянно сопел прямо над его головой, и он посмотрел на лестничную площадку, где, опираясь на перила и прижимая к лицу платок, стояла Фанни Минафер.

– Я знаю, почему она вскрикнула, – хрипло прошептала тетка. – Он только что рассказал ей, как ты поступил с Юджином!

Джордж бросил на нее мрачный взгляд через плечо.

– Иди к себе в комнату! – приказал он и начал спускаться, но Фанни, догадавшись о его намерениях, поспешила за ним и схватила за руку.

– Ты же не пойдешь туда? – просипела она.

– Отстань!

Но она уже крепко вцепилась в него:

– Нет, Джорджи Минафер, никуда ты не пойдешь! Будешь держаться подальше! Будешь!

– Отпусти!

– Ни за что! Вернись! Сейчас ты поднимешься к себе и оставишь их в покое, вот что ты сделаешь! – Она еще решительнее схватила его, рванула на себя и не отпускала, несмотря на то что он пытался вывернуться, впрочем стараясь не причинять ей боли. Она накинулась на него с таким самозабвением, отбросив все условности, что ей удалось затащить его на площадку между первым и вторым этажом.

– Это просто смешно… – гневно начал Джордж, но Фанни отпустила его рукав и освободившейся рукой зажала племяннику рот.

– Цыц! – Ни на секунду в пылу этой нелепой борьбы она не повысила голос. – Тихо! Это неприлично, как скандалить перед операционной! Пошли на второй этаж, давай!

Джордж неохотно подчинился, но, дойдя до конца лестницы, Фанни встала на последней ступеньке, преграждая путь.

– Послушай! – сказала она. – Как тебе в голову стукнуло идти туда сейчас! Это невероятно! – Тут нервное воодушевление покинуло ее, и она заплакала. – Какая же я дура! Я думала, ты все знаешь, иначе бы ни за что, ни за что так не поступила! Я даже вообразить не могла, что ты наломаешь столько дров. Понимаешь?

– Плевать я хотел, что ты там воображала, – буркнул Джордж.

Но Фанни не умолкала и, несмотря на всю свою нервозность и подавленность, следила за тем, чтобы говорить не слишком громко.

– Думаешь, я могла представить, что ты выставишь себя таким болваном у миссис Джонсон? О да, я видела ее сегодня утром! Она не захотела разговаривать со мной, но на обратном пути я столкнулась с Джорджем Эмберсоном – вот он и поведал мне, что ты натворил! Думаешь, я могла представить, что ты способен так поступить с Юджином? Да, я и это знаю! Я все видела из окна своей спальни: видела, как он подъехал и тут же уехал обратно, а у дверей-то был ты! Конечно, он рассказал все Джорджу Эмберсону, и поэтому Джордж сейчас здесь. Он беседует с Изабель, а ты, бог знает зачем, захотел вмешаться! Оставайся тут, и пусть брат ей все сообщит, она ему не чужая!

– Как будто я чужой! – сказал Джордж с вызовом, но Фанни лишь устало рассмеялась.

– Ты! Ты-то умеешь о близких позаботиться!

– Я забочусь о ее добром имени! – горячился он. – Когда думаешь о родном человеке, в первую очередь заботишься об этом! Знаешь, по-моему, ты сделала неправильные выводы из того, что случилось вчера!

Фанни заломила руки.

– Я совершила непоправимое! – запричитала она. – Но ничего не вернуть, я слишком поздно поняла, что натворила! Мне не хватило ума позволить событиям идти своим чередом. Я не имела права влезать, да я и не хотела, мне надо было всего лишь поговорить, поделиться хоть с кем-то! Я-то думала, ты все и так знаешь. Правда, я так думала! Да я бы руку себе отрубила, лишь бы не дать тебе совершить то, что ты сделал! Я так страдала, мне надо было с кем-то поделиться, но я не желала зла. То, что из этого вышло… Какая же я была дура! Нельзя было вмешиваться. Юджин все равно на меня бы не посмотрел, почему я раньше этого не понимала! Он бы ко мне и не подошел, если б не она, ни разу! Надо было мне оставить их в покое, потому что он на меня и не взглянул бы, если б не Изабель. Они никому зла не причинили: Уилбур был с ней счастлив, а она всегда была верна ему. А то, что Юджин был в ее мыслях, так это не преступление, она ему в этом не признавалась и давала мне полную свободу действий! Когда только могла, оставляла нас наедине… даже после смерти Уилбура, но что толку? И вот я продолжаю, хотя делаю только хуже… – Фанни опять заломила руки. – Я их погубила!

– Полагаю, ты намекаешь, что в этом есть моя вина? – горько вставил Джордж.

– Да! – Она всхлипнула и обессиленно оперлась о перила.

– А вот и нет, я спасаю свою мать от катастрофы!

Фанни бросила на него взгляд, полный усталого отчаяния, затем обошла его и побрела к своей двери. Там задержалась и кивком позвала племянника.

– Что еще?

– Подойди сюда на минуточку.

– Зачем? – нетерпеливо спросил он.

– Надо кое-что тебе сказать.

– Да ради бога, говори! Никто не подслушивает. – Однако она кивнула еще раз, и он, изрядно обеспокоенный, подошел. – Ну что?

– Джордж, – прошептала она, – прошу, послушай меня. На твоем месте я бы оставила маму в покое.

– О господи! – простонал он. – Я же делаю это для нее, я на ее стороне!

Фанни почти успокоилась и уже не плакала. Лишь еле заметно покачала головой:

– На твоем месте я бы не вмешивалась. По-моему, она не очень здорова, Джордж.

– Она?! Да я в жизни не видел никого здоровее!

– Нет. Она просто молчит об этом, но регулярно посещает врача.

– Женщины любят таскаться по докторам.

– Нет. Она ходит к нему, потому что так надо.

Джордж не придал этому значения:

– Пустяки, она давным-давно со мной об этом говорила: что-то насчет семейных заболеваний. Сказала, что и у деда нечто в этом роде, но ты только посмотри на него! Явно ничего серьезного! Но ты ведешь себя так, словно я поступил чудовищно, отправив этого человека восвояси, и как будто я не защищаю свою маму, а намеренно причиняю ей вред. Это же глупости! Ты сама мне рассказала, что всякая рвань перемывает ей косточки, а как только я встал на защиту, набросилась на меня!

– Тсс! – остановила его Фанни, накрыв его руку своей. – Твой дядя идет.

Было слышно, как открылись двери библиотеки, а через пару секунд хлопнула входная дверь.

Джордж поднялся повыше и застыл, прислушиваясь, но больше не раздалось ни звука.

Фанни очень тихо окликнула его, а когда он посмотрел на нее, отрицательно покачала головой.

– Не ходи к ней, – прошептала она. – Она внизу одна. Не спускайся. Дай ей время подумать.

Бледная и напуганная, она подошла к нему и встала рядом, и они оба начали прислушиваться к происходящему на первом этаже. Было тихо, и эта зловещая тишина тянулась и тянулась. Как околдованные, двое на лестнице стояли, не в силах пошевелиться. Молчание женщины внизу, в большой, темной библиотеке, там, где мертвый Уилбур смотрел из новенькой сияющей в сумраке серебряной рамки, удерживало Джорджа сильнее всяких слов.

Наверху, над замершими на странном посту тетей и племянником, был витраж, и пробивающийся сквозь него свет падал на площадку и первые ступени лестницы. Изображенные на нем каким-то ремесленником в восьмидесятые годы фигурки в синих и янтарных одеждах олицетворяли Любовь, Непорочность и Красоту, и эти Любовь, Непорочность и Красота в тот час выглядели более живыми, чем неподвижные люди, на которых сквозь витраж лились пестрые лучи заходящего солнца. С наступлением сумерек цвета потускнели.

Наконец сдерживаемое покашливание Фанни Минафер нарушило тишину, и тетка, с верным платочком в руке, бесшумно скрылась в своей одинокой спальне. Джордж слепо оглянулся вокруг, на цыпочках пересек коридор и вошел к себе в полутемную комнату. Он сам не понимал, почему старается двигаться как можно тише. Он прошел к окну и тяжело опустился на стул. Ему почти не было видно улицу – только сгущающиеся сумерки да стену ближайшего нового дома. Ночью Джордж не сомкнул глаз и ничего не ел со вчерашнего обеда, но не чувствовал ни сонливости, ни голода. Внутри росла решимость, не дающая заснуть, и он широко распахнутыми глазами с горечью смотрел во тьму за окном.

Уже совершенно стемнело, когда за спиной послышались шаги. Кто-то встал на колени позади него, две руки с любовью обвили талию, а к плечу прижалась нежная головка. Он вдохнул аромат яблоневого цвета.

– Милый, не переживай, – прошептала мама.

У Джорджа в горле застрял комок. Он был готов разрыдаться, но совладал с эмоциями, решительно растоптав жалость к себе, вызванную материнским сочувствием.

– Как же мне не переживать? – произнес он.

– Да вот так, – успокоила она. – Просто не переживай, что бы ни случилось.

– Легко сказать! – возразил он и хотел было подняться.

– Солнышко, давай еще немножко так посидим. Пару минуточек. Мне надо кое-что тебе сказать. Приходил брат и поведал, как ты несчастен и как благородно поступил, сходив к той женщине с биноклем. – Изабель грустно усмехнулась. – Вот же противная особа! Как сильно может насолить людям какая-то сплетница!

– Мама, я… – Джордж опять попытался вскочить.

– Не надо. Мы так хорошо разговариваем… Ладно, – все-таки сдалась она.

Он встал, помог ей подняться и включил свет.

Когда комната ожила от огня, заплясавшего в лампах, Изабель махнула рукой в отчаянном и неуверенном протесте и всхлипнула, быстро отвернувшись от сына. Что означало: «Не стоит на меня смотреть, пока я такая». Но тут же повернулась к нему опять, с опущенными, но совершенно сухими глазами, и даже попыталась неловко улыбнуться. На ней все еще была шляпка, а дрожащие пальцы сжимали измятый белый конверт.

– Мама…

– Не торопись, родной, – сказала она, хотя он стоял как каменное изваяние, подняла руки, чтобы обнять его, и легонько прижалась виском к его щеке. – Ты так переживаешь, бедняжка! Но в одном ты можешь не сомневаться, дорогой мой мальчик: я никого и никогда не буду любить так, как тебя! Никогда, никогда!

– Мама…

Она разомкнула объятия и отступила на шаг.

– Еще секундочку, солнышко. Сначала прочитай это. Все еще можно исправить. – Она вложила ему в ладонь письмо и, пока он читал длинное послание, медленно отошла в дальний угол комнаты, где встала спиной к сыну и не поднимала головы, пока он не закончил.

Листки были исписаны почерком Юджина.

Милая Изабель, это письмо принесет тебе Джордж Эмберсон. Он ждет, пока я допишу. Мы с ним успели все обговорить, и он, прежде чем отдать послание, расскажет, что случилось. Конечно, я в глубоком замешательстве и еще не собрался с мыслями, чтобы дать всему верную оценку, однако уверен: то, что произошло сегодня, не должно было застать меня врасплох, я должен был почувствовать, что оно случится, поскольку давно заметил, что юный Джордж относится ко мне все хуже и хуже. У меня никак не получалось завоевать его дружбу, он всегда был настороже, что-то его вечно беспокоило, – возможно, поэтому я вел себя при нем неловко и скованно.

Думаю, он с самого начала понял, что я к тебе неравнодушен, и это, естественно, ему не понравилось. Должно быть, он чувствовал мой интерес к тебе даже тогда, когда я тщательно – по крайней мере, мне так казалось – скрывал его от тебя. И наверное, он боялся, что и ты слишком много думаешь обо мне, даже когда никаких чувств не было и ты считала меня просто старым другом. Я отдаю себе отчет в том, как сильно в его возрасте раздражают всякие сплетни. Милая Изабель, я, пусть и не слишком внятно, пытаюсь сказать, что нас с тобой эти нелепые слухи совершенно не трогают. Вчера мне показалось, что пришло время просить твоей руки, ты же сама как-то согласилась, что «однажды оно придет». Ну, мы-то с тобой знаем, кем мы были и кто мы есть, и относимся к сплетням, как к мяуканью драных кошек! И не стоит позволять подобным глупостям вставать на пути к тому, что нам осталось после всех несчастий и ошибок. Но сейчас перед нами не клевета и не наши страхи, которые мы уже преодолели, но страх другого человека – твоего сына. И, милая моя, самая прекрасная женщина в мире, я знаю, что он значит для тебя, и это меня пугает! Попытаюсь объяснить. Вряд ли он изменится. В двадцать один или в двадцать два года слишком многое кажется вечным, неизменным и ужасным. Это в сорок воспринимаешь кривотолки как мимолетные зловонные испарения. Но сорокалетний ни за что не сможет объяснить это двадцатилетнему, в том-то и беда! Понимание придет только с годами.

И вот мы и добрались до главного: хочешь ли ты жить своей жизнью или жизнью Джорджа? Я осмелюсь зайти дальше, потому что в этой ситуации опасно не быть искренним. Джордж будет действовать, только если твое бесконечное обожание, твои бесчисленные жертвы, ежедневные мелкие и невидимые на первый взгляд уступки с самого дня его рождения будут побуждать его к действию. Дорогая, мое сердце обливается кровью, но сейчас главный твой враг – это твое собственное бескорыстное и самозабвенное сердце матери. Я однажды сказал, что ты видишь и любишь в сыне ангела, хотя, наверное, это справедливо по отношению ко всем матерям. Но ослепленная любовью мать часто не замечает, что вокруг сына витает не только ангельская благодать, но и мятежный дух. Мне действительно страшно за тебя, страшно за нас обоих, когда я думаю, насколько этот дух ожесточился против нас, несмотря на всю твою любовь, и как твоя нежная душа склоняется перед его волей. Хватит ли тебе сил, Изабель? Сможешь ли ты бороться? Я не сомневаюсь, если силы найдутся, ты быстро поймешь, что все преодолимо. Ты должна быть счастлива и скоро будешь. Тебе всего-то и надо написать мне пару слов – раз я не могу прийти в ваш дом – и сообщить, где ты со мной встретишься. Мы вернемся через месяц, и ангел в твоем сыне поможет ему понять тебя, я обещаю. Все хорошее в нем проснется, когда ты победишь непокорного духа – а он должен быть побежден!

Твой брат, мой хороший друг, терпеливо ждет, – не буду его задерживать, я и так боюсь, что перестарался. Но, милая, разве ты не станешь сильнее? Для этого требуется только немного мужества! Не ломай мою жизнь во второй раз, сейчас я не заслужил этого.

Юджин

Закончив читать, Джордж отшвырнул письмо: один листок опустился на кровать, другие упали на пол, – но Изабель подошла и, встав на колени, принялась собирать их.

– Ты прочел, милый?

Бледное лицо Джорджа вспыхнуло от ярости.

– Прочел.

– Все целиком? – тихо спросила она, выпрямляясь.

– Конечно!

Она не поднимала на него глаз, смотрела лишь на письмо, судорожно складывая листы в правильном порядке. На губах дрожала улыбка, Изабель нервничала и смущалась.

– Я… я хотела сказать, Джордж, – промолвила она, – я думала, если… если однажды это произойдет… То есть, если ты поменяешь свое отношение, мы с Юджином… Если нам покажется разумным… Боюсь, тебе все видится несколько странным… из-за Люси, то есть… Она же станет твоей сводной сестрой. Конечно, это всего лишь формальность, и если вдруг вы захотите…

Она запиналась, а взгляд Джорджа становился все тяжелее и жарче, наконец он перебил ее:

– Я уже оставил всякие мысли насчет Люси. Естественно, я бы не стал поступать с ее отцом так, как поступил, если б думал, что его дочь когда-нибудь снова со мной заговорит. – Изабель сочувствующе вскрикнула, но он не дал ей и слова сказать. – Не думай, что я иду на какие-то жертвы, – отрезал он, – хотя если бы дело касалось чести семьи, то я, ни на секунду не задумываясь, пошел бы и на это. Она мне нравилась, даже очень нравилась, но она сумела показать, что ни во что меня не ставит! Она уехала прямо в разгар наших… недомолвок, даже не предупредила, что уезжает, не написала ни строчки, а когда вернулась, заявила всем, что великолепно провела время! С меня хватит. Я не позволю так поступать с собой, даже если это один-единственный случай! По правде говоря, мы слишком разные, и мы поняли это перед самым ее отъездом. Мы никогда не были бы счастливы, с этим ее высокомерием и придирками ко мне – приятного мало! Надо сказать, я в ней разочаровался. Не думаю, что у нее очень глубокая натура и…

Изабель мягко положила ладонь ему на рукав.

– Джорджи, это всего лишь ссора: все молодые ссорятся, пока не притрутся. Не позволяй…

– Оставь это! – с горечью произнес он и отодвинулся. – Все не так. Люси для меня больше не существует, и я не собираюсь ничего обсуждать. Решение окончательное. Поняла?

– Но, милый…

– Хватит. Давай лучше поговорим о письме ее отца.

– Да, милый, поэтому я и…

– Я в жизни не держал в руках настолько оскорбительной писанины!

Изабель вздрогнула и отступила:

– Но, милый, я думала…

– Вообще не понимаю, зачем ты мне это дала! – заорал он. – Как тебе в голову пришло явиться ко мне с этим?

– Твой дядя решил, что это неплохая мысль. Что так будет проще. Он сам предложил это Юджину, и Юджин согласился. Они подумали…

– О да! – едко воскликнул Джордж. – Теперь я вынужден выслушивать, что они там подумали!

– Они подумали, что так честнее.

Джордж перевел дыхание.

– Сама-то как считаешь, мама?

– Мне тоже показалось, что так проще и честнее и они правы.

– Отлично! Давай сойдемся на том, что это было просто и честно. Но что ты думаешь о письме?

Она посмотрела вдаль и нерешительно произнесла:

– Я… конечно, я не могу согласиться с тем, что он говорит о тебе, милый… Ну кроме того, что ты ангел! Кое с чем другим я тоже не согласна. Ты никогда не был эгоистом, никто не знает этого лучше матери. Когда Фанни осталась с пустыми карманами, ты немедленно проявил щедрость, отказавшись от того, что тебе причиталось, и…

– Ты сама видишь, какого он мнения обо мне, – перебил Джордж. – Неужели тебе не кажется, что этот человек предложил показать твоему сыну по-настоящему оскорбительное письмо?

– Нет же! – воскликнула она. – Сам видишь, он старается быть честным, к тому же это не он попросил меня отдать тебе письмо. Это брат Джордж предложил…

– Мы сейчас не об этом! Вот ты говоришь, он старается быть честным, но понимает ли он, что я лишь исполняю свой сыновний долг? Что я поступаю так, как поступил бы папа, будь он жив? Что я делаю то, что он наверняка попросил бы меня сделать, если б его голос мог звучать из-под земли? Неужели ты полагаешь, что этот человек действительно берет в расчет то, что я защищаю свою мать? – Джордж говорил все громче, яростно наступая на растерявшуюся женщину, а она только ниже склоняла голову. – Он пишет о моем духе и как его следует сломить, да, он просит мою мать совершить для него этот приятный пустячок! Зачем? Зачем ему потребовалось, чтобы меня «победила» моя мать? Все из-за того, что я пытаюсь сохранить ее доброе имя! Из-за него имя моей мамы треплют на всех перекрестках этого городишки, я и шагу не могу ступить, не узнав, что́ каждый встречный думает обо мне и моей семье, и вот теперь он хочет жениться, чтобы все сплетники сказали: «Вот оно! Что я говорил? Тут-то все и всплывает!» Это неизбежно, именно так они и заявят, а этот человек делает вид, что ты ему дорога, и все равно просит твоей руки, давая им повод считать, будто они правы. Вот он пишет, что вам плевать на слухи, но мне-то виднее! Может, ему и плевать – такой он человек, – но как раз тебе не все равно. Не родился на свет тот Эмберсон, который позволит извалять в грязи свое имя! Это самая благородная фамилия в городе, и она останется таковой. Я скажу тебе, что у меня на душе – Моргану такого не понять, – я всеми фибрами души стремлюсь защитить наше имя, я буду бороться за него до последнего вздоха, если ему будет что-то угрожать, а ему угрожают – через мою мать! – Он отвернулся от Изабель и начал метаться по комнате, размахивая руками в буре эмоций. – Ни за что не поверю, что ты способна стерпеть такое кощунство! Да-да, это именно кощунство! Когда он говорит о твоей беззаветной любви ко мне, он прав: ты всегда была замечательной матерью. Но он-то каков! Разве это не эгоистично – просить тебя бросить твое доброе имя на потеху сплетникам? А он просит об этом, просит перестать быть моей мамой! Думаешь, я правда поверю, что он тебе настолько дорог? Да ни за что! Ты моя мать – и ты Эмберсон, значит у тебя есть гордость! Ты выше человека, способного написать такое письмо! – Он замолчал, заглянул ей в глаза и заговорил спокойнее: – И что же ты будешь делать со всем этим, мама?

Джордж не ошибся насчет гордости Изабель. Она могла шутить с негром-садовником и несколько раз плакала на людях, но всегда сохраняла гордость – свою независимость, изящество и силу. Но теперь от гордости не осталось и следа: Изабель прислонилась к стене за комодом и выглядела как никогда униженной и слабой. Она не поднимала головы.

– Что ты ответишь на это письмо? – со всей строгостью судьи спросил Джордж.

– Даже не представляю, милый, – пробормотала она. – Не торопи меня. Я так… запуталась.

– Мне надо знать, что ты ему напишешь. Неужели ты не понимаешь, что, если согласишься подчиниться ему, я тут же уеду из города? Мама, разве я смогу смотреть на тебя, если ты выйдешь за него замуж? Я бы хотел смириться, но сама знаешь, что я просто не смогу!

Изабель слабо взмахнула рукой. Казалось, ей трудно дышать.

– Я… я не была… уверена, – пробормотала она, – в том… в том, стоит ли нам жениться… Даже когда не знала о твоих чувствах. Я сомневалась, честно ли это по отношению к… к Юджину. У меня… кажется, у меня семейное недомогание… как у отца… Я тебе уже говорила об этом. – Она выдавила из себя сухой смешок, словно извинялась. – Ничего серьезного, но я сомневалась, честно ли это по отношению к нему. Свадьба мало что значит – в моем-то возрасте. Достаточно знать, что… что все еще нужна кому-то… и видеть его. По-моему, мы все были… да, довольны, как все складывается, и мы не откажемся от многого, если просто оставим все как есть. Я… я ведь и так вижусь с ним почти ежедневно и…

– Мама! – В голосе Джорджа звенел металл. – Ты что, станешь с ним видеться после такого?!

Изабель и так уже могла только беспомощно мямлить, но при этих словах окончательно сломалась:

– Я даже… не смогу… его видеть?

– Да как можно?! – закричал Джордж. – Мама, по-моему, если он опять переступит порог этого дома… Черт! Даже помыслить об этом не могу!.. Можно ли с ним встречаться, зная, что болтают люди, едва он появляется поблизости, и прекрасно представляя, каково приходится мне? Нет, я не понимаю, не понимаю! Если б ты год назад сказала, что такое возможно, я бы подумал, что ты сошла с ума… А теперь, кажется, сошел с ума я!

В отчаянии погрозив кулаком пустоте – выглядело это так, будто он злится на потолок, – Джордж тяжело запрыгнул на кровать и уткнулся лицом в подушку. Его неистовая мука не выглядела наигранной, и потрясенная женщина сразу подошла к нему и склонилась, приобняв сына. Она молчала, но, когда на затылок ему упали слезы, Изабель испугалась.

– Нет, так не пойдет! – сказала она. – Я никогда при тебе не плакала, разве что когда умер папа. И сейчас не буду! – И выбежала из комнаты.

Спустя некоторое время Джордж поднялся и начал торжественно и мрачно одеваться к ужину. В процессе этой тщательной процедуры он ненадолго накинул свой длинный черный халат и, случайно бросив взгляд в трюмо, был поражен средневековой живописностью отражения. Он полюбовался собой, и вся присущая ему театральность вышла на поверхность.

Его губы зашевелились, и он громко зашептал знаменитые строки:

Не кажется, сударыня, а есть. Мне «кажется» неведомы. Ни мрачность Плаща на мне, ни платья чернота…[24]

Ему на самом деле показалось, что царственный образ, возникший в зеркале, с растрепанными волосами над бледным челом, с трагической волной черного бархата, струящегося с плеч, имеет много общего (пусть только в его воображении) с другим благородным принцем и наследником, чья вдовица-мать решилась на повторный брак.

Моя же скорбь чуждается прикрас И их не выставляет напоказ[25].

Он чувствовал себя Гамлетом и держался соответственно, сурово восседая за столом рядом с Фанни. За этим ужином все молчали. Изабель попросила передать, чтобы ее не ждали, они подчинились приказанию, и она так и не пришла. Но по мере того, как пища попадала в организм Джорджа, его внутреннее напряжение шло на спад. Не успел он отужинать, как ему внезапно и непреодолимо захотелось спать. Горящие глаза не могли больше сопротивляться отяжелевшим векам, он так и клевал носом, поэтому поднялся и, зевая от изнурения, шаткой походкой отправился наверх. Механически затворив дверь спальни, он с закрытыми глазами добрел до кровати, мешком свалился на нее и заснул, лежа на спине и не погасив света.

Джордж очнулся после полуночи и обнаружил, что в комнате темно. Он спал без сновидений, но проснулся с таким чувством, что все это время рядом незримо присутствовало нечто – кто-то или что-то, – полное сочувствия, стремящееся его защитить, не желающее подпускать к нему горе и печаль.

Он встал и включил свет. На комоде лежал квадратный конверт, подписанный карандашом: «Тебе, мой милый». Но листок внутри был исписан чернилами, местами расплывшимися в кляксы.

Я только что выходила к почтовому ящику и бросила туда письмо для Юджина, которое дойдет до него завтра. Было бы нечестно заставлять его ждать, к тому же мой ответ останется неизменным. Я все решила раз и навсегда. Мне показалось, что лучше написать тебе, чем сказать все лично, когда ты проснешься, ведь я могу не сдержаться и расплакаться, хотя когда-то поклялась себе, что ты не должен видеть моих слез. А когда мы будем обсуждать это завтра, я уже успокоюсь. Не бойся, я буду, как ты любишь говорить, «в порядке». Я и сейчас плачу в основном из-за того, что мне больно видеть ужасные страдания на твоем лице, с горечью осознавая при этом, что я тому виной, твоя мать. Но впредь такое не повторится! Я люблю тебя больше всего и всех на свете. Мне подарил тебя Господь, и как же я благодарна за этот священный дар! Ничто не может встать между этим Божьим даром и мной. Я не причиню тебе зла и не допущу, чтобы ты продолжил страдать из-за того, что уже свершилось, ни секундочки после твоего пробуждения, мой милый сыночек! Это выше моих сил. Юджин был прав, твое отношение ко всему этому не поменялось бы. Твои страдания показали, как глубоко ты чувствуешь. Поэтому я написала ему все, что ты хотел, только добавила, что любовь моя к нему неизменна и я навсегда останусь его лучшим другом, надеюсь, самым сердечным другом. Он поймет, почему нам не стоит видеться. Поймет, хотя я написала об этом только пару слов. Не бери в голову, он все поймет. Спокойной ночи, мой милый, мой любимый, любимый! Не тревожься. Мне все по плечу, пока ты рядом, после всех долгих лет в университете. Мы поговорим, как нам быть, утром, ведь так? Прости свою любящую и преданную мать за всю причиненную тебе боль.

Изабель

На следующий день, завершив дела в центре города, Джордж Эмберсон Минафер шествовал по Нэшнл-авеню в направлении своего дома и впереди, на той же стороне улицы, заметил идущую навстречу ему юную леди – среднего роста, неизъяснимо милую, которую даже издали ни с кем не мог спутать. Он с неудовольствием отметил, что в груди тут же бешено заколотилось сердце, а лицу стало так жарко, что он не сомневался, что покраснел, а потом резко побледнел. На какую-то секунду он запаниковал и хотел сбежать, ведь Люси наверняка сделает вид, что не знает его, а такого позора он не вынесет. А если она не заговорит с ним, не будет ли правильным поступком приподнять шляпу и встретить свою участь с обнаженной головой? Или же настоящему джентльмену следует подчиниться нежеланию дамы продолжать знакомство и пройти мимо с непроницаемым лицом и взглядом, устремленным вперед? Джордж не на шутку забеспокоился.

Но идущая навстречу девушка не заметила его волнения, так как была поглощена собственным. Она только отметила его бледность и круги под глазами. Но это казалось скорее плюсом, чем минусом, потому что бледность и синева вокруг очей как нельзя более подчеркивали его красоту, добавляя флер меланхоличности. Джордж носил траур, продуманный до мелочей: даже перчатки были черными, как и отполированная до блеска эбеновая палка, которую он сам называл исключительно тростью, – его подтянутая фигура и склоненное лицо отличались мрачной изысканностью, не без оттенка печального благородства.

Каждая его черточка заставляла девичьи щеки вспыхивать, сердце биться, а взгляд теплеть, хотелось ей того или нет. Если бы душа его была столь же благородна, как внешность, девушка охотно позволила бы своему восхищению прорваться наружу. Размышляя о характере Джорджа и о том, каким тот должен быть, она неоднократно говорила себе: «Он именно таков!», но потом приняла решение больше себя не обманывать. Впрочем, увидев его у Шэронов, она чувствовала себя гораздо менее спокойной, чем показалась внешне.

Говоря о Люси, люди обычно отзывались о ней как о «маленькой красотке», что не слишком верно ее описывало. Да, она была «маленькой красоткой», но также независимой, своенравной, уверенной в себе американкой, рано повзрослевшей из-за постоянных переездов отца и собственной врожденной стойкости. Однако, несмотря на то что Люси была сама себе хозяйка и не подчинялась никому, кроме собственной совести, у нее имелась слабость: она с первого взгляда влюбилась в Джорджа Эмберсона Минафера и, как ни пыталась, не могла вырвать его из сердца. Так оно случилось, и ничего с этим нельзя было поделать. Джордж полностью соответствовал ее эталону мужской красоты, а это самая коварная ловушка, в которую Купидон заманивает легковерные юные сердца. Люси не в силах была что-либо сделать. Все то, что позже открылось ей в характере Джорджа, не могло уничтожить первого впечатления, и, хотя ее мнение давным-давно поменялось, чувства остались прежними – чары уже не развеять. Когда ей удавалось не вспоминать о нем, все шло нормально, но стоило ей вновь его увидеть, любовь вспыхивала даже сквозь презрение. Она была ангелом, влюбившимся в надменного Люцифера, и вряд ли теперь удовлетворится кем-то более смирным, ведь, как ни крути, перед Джорджем, кажется, пасуют и люди получше его. Что ж, пусть она и жертва – какая угодно, только не беспомощная!

Приближаясь к Люси, Джордж старался собраться с силами и не растерять остатки уверенности в себе. Он решил, что будет смотреть исключительно вперед и поднесет руку к шляпе в самый последний момент, когда они почти разминутся: тогда она, может, и не поймет, поприветствовал он ее или просто почесал лоб. У такого жеста есть еще одно преимущество: те, кто смотрит на них из окон или из проезжающих экипажей, не заметят, что ему дали от ворот поворот, потому что шляпу-то он так и не приподнимет, а вот лоб потрет. Все эти планы проносились в его голове до тех пор, пока он не приблизился к Люси метров на пятнадцать, и тогда все мысли улетучились, а он, старавшийся не смотреть в ее сторону, увидел девушку близко-близко, и невыразимая печаль сковала его. Джордж впервые осознал, что потерял нечто невероятно важное.

Люси не держалась правой стороны, а шла прямо на него, улыбаясь и протягивая руку.

– Как… вы… – Он замялся, но ответил на рукопожатие. – Разве ты… – Ему хотелось спросить: «Разве ты не знаешь?»

– Что – я? – спросила она, и Джордж понял, что Юджин не сказал дочери о случившемся.

– Ничего! – выдохнул он. – Можно мне… с тобой можно немного пройтись?

– Да, конечно! – охотно согласилась Люси.

Он не стал бы менять того, что уже свершилось. Он ни в чем не раскаивался и был уверен: все было правильно и его линия поведения верна. Но Джордж начал понимать, что был излишне опрометчив в разговоре с мамой. Теперь, когда он собственными руками повернул дело так, что не сможет получить Люси, даже если откажется от своей «философии жизни», он осознал свою потерю. А если еще и Юджин расскажет о его вчерашней выходке, то Люси больше никогда не посмотрит на Джорджа и не заговорит с ним. И вот сейчас, когда пришло время отказаться от Люси навсегда, Джорджа как громом поразили произнесенные им вчера вечером слова, что он «не идет ни на какие жертвы». И собственная уверенность в них! Красота Люси никогда прежде не казалась такой волшебной, как сегодня, и пока они вместе шли по проспекту, Джордж не сомневался, что шагает рядом с самой красивой девушкой в мире.

– Люси, мне надо кое-что тебе сказать, – хрипло начал он. – Кое-что важное.

– Надеюсь, это что-то приятное, – сказала она и засмеялась. – А то папа с утра такой мрачный, что почти со мной не разговаривал. Час назад к нему пришел твой дядя, Джордж Эмберсон, не менее мрачный, и они заперлись в библиотеке. Вот бы хоть ты рассказал что-нибудь забавное.

– Ну, может, оно тебе и покажется смешным, – грустно сказал Джордж. – Начнем с того, что ты уехала, не предупредив меня: ни словечка, ни строчки…

Люси все еще старалась держаться непринужденно.

– Ты же знаешь, – сказала она, – я просто отправилась навестить подруг.

– Но ты могла хотя бы…

– Ну уж нет, – отрезала она. – Ты что, Джордж, забыл? Мы разругались вдрызг и, пока ехали домой, словом не перемолвились! А раз уж мы не могли дружно играть, как хорошие детки, то ясное дело – нам вообще играть не стоило!

– Играть?! – воскликнул он.

– Да. Мы дошли до черты, когда стоило прекратить то, во что мы играли.

– То есть в любовь, я правильно понял?

– Что-то в этом роде, – легкомысленно ответила она. – Для нас игра в любовь была похожа на игру в испорченный телефон. Я что-то тебе говорила, ты понимал неправильно, и у нас ничего не складывалось. Превращалось в чепуху!

– Вот как ты это видишь, – сказал он. – А все могло бы быть иначе.

– Мы с тобой такие разные, по-другому не вышло бы, – весело прощебетала девушка. – Так что проку продолжать?

– Не знаю. – Он очень глубоко вздохнул. – Но вот что я хотел тебе сказать: когда ты не сообщила о своем отъезде, тебе было все равно, откуда я об этом узнаю. Но я отношусь к тебе по-другому. В этот раз уезжаю я. Вот и все, что я собирался сообщить. Уезжаю завтра вечером…

Она беззаботно кивнула:

– Это же здорово! Надеюсь, Джордж, ты чудесно проведешь время.

– Не думаю, что сильно повеселюсь.

– В таком случае на твоем месте я бы осталась здесь, – рассмеялась она.

Казалось, невозможно было произвести впечатление на это бессердечное создание, хотя бы на миг заставить ее воспринимать ситуацию всерьез.

– Люси, – в отчаянии произнес он, – это наша последняя прогулка.

– Конечно, раз уж ты завтра уезжаешь!

– Люси, не исключено, что ты видишь меня последний раз в… в жизни.

Она бросила на него быстрый взгляд через плечо, а потом улыбнулась не печальнее прежнего и ответила с той же счастливой легкостью:

– Об этом я как-то не подумала! Конечно, мне очень жаль. Ты переезжаешь?

– Нет.

– Даже если б и переехал, то время от времени наведывался бы сюда в гости к родне.

– Я не знаю, когда вернусь. Мы с мамой завтра вечером отправляемся в кругосветное путешествие.

Тут она задумалась и переспросила:

– С мамой?

– Боже мой! – простонал он. – Люси, неужели тебе безразлично, что я уезжаю?

Она опять широко улыбнулась.

– Нет, конечно, я буду по тебе скучать, – последовал ответ. – Вы едете надолго?

Он устало посмотрел на нее и сказал:

– Я же говорил, что не знаю. Мы пока не планировали возвращение.

– Значит, надолго! – с восторгом воскликнула она. – Будете все время путешествовать или где-нибудь задержитесь? По-моему, это здорово…

– Люси!

Он остановился, и она вместе с ним. Они как раз дошли до деловой части города; вокруг двигались люди, иногда задевая их.

– Я этого не вынесу, – тихо сказал Джордж. – Так и хочется завернуть в аптеку и попросить что-нибудь от разрыва сердца! Люси, я поражен!

– Чем же?

– Тем, что наконец понял, как много для тебя значу! Увидел, как глубоко ты переживаешь! Господи, да ты с ума по мне сходишь!

Ее улыбка наконец стала совершенно искренней.

– Джордж! – Она беспечно рассмеялась. – Неужели мы здесь, на перекрестке, начнем разыгрывать трагедию!

– Да уж, ты-то нигде трагедий не разыгрываешь!

– Сам не понимаешь, как это глупо выглядит?

– Все, с меня хватит, – сказал он. – Хватит! Прощай, Люси! – Он пожал ей руку. – Прощай… Думаю, так будет лучше.

– До свидания! Надеюсь, вы прекрасно проведете время. – Она сердечно сжала ему ладонь и тут же отпустила. – Передавай привет маме. До свидания!

Он медленно повернулся и зашагал прочь, а затем оглянулся. Люси не уходила, а стояла и смотрела вслед с той же привычной радостной улыбкой и, увидев, что и он смотрит, помахала – весело, дружелюбно и несколько рассеянно, словно уже задумалась о том, какие дела привели ее в деловой квартал.

Оскорбленный Джордж мысленно все для себя решил: здесь замешан какой-нибудь блондинчик, которого она, наверно, встретила во время своей «великолепной поездки»! Он взбешенно пошагал к дому, больше не оглядываясь.

Люси не двигалась, пока он не скрылся из вида. Затем не спеша направилась в аптеку, куда Джордж мечтал заскочить за лекарством от разрыва сердца.

– Будьте добры, стакан воды с несколькими каплями нашатыря, – не выдавая волнения, произнесла она.

– Да, мэм! – ответил впечатлительный аптекарь, наблюдавший через витринное стекло то, что произошло на перекрестке.

Несколько секунд спустя он вернулся от шкафа, наполненного стеклянными сосудами, со стаканом в руке:

– Вот оно, мисс!

Вечером, описывая это приключение соседям по пансиону, аптекарь сказал:

– Поникла вся, прям у прилавка. Не будь я такой умница и красавчик, прям там бы и разревелась! Я-то все в окно видал: болтала на улице с каким-то хлыщом, держалась будь здоров. И в аптеку тоже нормально зашла. Да уж, таких милашек к нам еще не захаживало. А на меня как посмотрела! Не зря ж в городе о моем лице слава идет!

В тот час героиня романтической истории чувствительного аптекаря раздувала красноватые угольки в белоснежном камине своего премилого бело-голубого будуара. Четыре фотографии в изящных серебряных рамках служили пищей для антрацитового губителя в компании трех пачек писем и записок из расписной деревянной шкатулки, созданной руками флорентийских мастеров. Эта шкатулка, не говоря уже о рамках, не помешала огню сделать свое дело. Брошенная в сердцах прямо в угли, красивая деревяшка рассыпала искрящиеся звезды, а потом опасно запылала, закоптив белую каминную полку, но Люси стояла и просто смотрела.

О том, что случилось возле дома Изабель, Люси узнала не от Юджина. Придя домой, она обнаружила, что ее поджидает Фанни Минафер, тайно улизнувшая к Морганам, вероятно, чтобы «излить душу», потому что именно это она и сделала. Она рассказала Люси все (кроме своей плачевной роли в недавних несчастиях) и в финале отдала должное Джорджу.

– Самое ужасное, он думает, что вел себя как герой. Изабель с ним соглашается, а его от этого еще сильнее распирает. Так всю жизнь было: что бы он ни делал, все считалось благородным и безупречным. Властность у него в характере, а мать потворствовала ему и набаловала сыночка до того, что он сел ей на шею. Я еще ни разу не видела, чтобы кому-то приходилось так дорого расплачиваться за свои промахи! Она там кружит по дому, смотрит, как пакуют вещи, нахваливает Джорджа и делает вид, что счастлива поступать так, как он скажет, и ни капли не огорчена тем кошмаром, который он ей устроил. Притворяется, что он поступил хорошо, как настоящий мужчина и защитник, заявившись к миссис Джонсон. Вот ведь герой, живет по собственным «принципам», хотя прекрасно знает, что из-за этого теряет тебя! Но в то же время это убивает Изабель – то, что он сказал твоему отцу! Она всегда, признаюсь честно, посматривала на всех свысока и не сомневалась, что никого лучше Эмберсонов на свете не бывает, но к грубости, всяческим сценам и нарушениям приличий она питала отвращение! Она никогда не замечала, какие у Джорджа манеры… Ох уж мне это преклонение! А теперь мне придется жить одной в большом доме – какая это мука! Обязательно приходи навестить меня, конечно, после их отъезда. Я с ума сойду, если перестану встречаться с людьми. Уверена, ты будешь приходить ко мне часто-часто. Я тебя слишком хорошо знаю: тебя вся эта история не остановит, а дом о Джордже напоминать не будет. Хвала небесам, ты для этого слишком разумна! – с пылом завершила свою речь мисс Фанни. – Слишком разумна, чтобы придавать большое значение этому… этой обезьяне!

После разговора с Фанни в камине сгорели четыре фотографии и флорентийская шкатулка, а когда чуть позже мимо комнаты прошел отец, Люси позвала его и показала темное пятно на каминной полке и груду пепла, в которой валялись металлические планки. Она с горячим сочувствием обвила руками шею Юджина и сказала, что ей все известно, и тогда уже он принялся утешать дочь и даже неловко рассмеялся.

– Ну будет тебе, – сказал Морган. – Я все равно чересчур стар для таких глупостей.

– Неправда. – Люси хлюпала носом. – Знал бы ты, как я презираю себя за то… за то, что думала об этом… Правильно его мисс Фанни назвала: обезьяна! Он именно такой!

– Вот тут я с тобой соглашусь, – мрачно произнес Юджин, а в глазах вспыхнула злость. – Да, с этим я точно соглашусь!

– С такими людьми надо поступать только одним способом, – с чувством сказала она. – Выкинуть из головы навсегда – навсегда!

И все же на следующий день, как только часы пробили шесть, то есть в то самое время, когда, по словам Фанни, должен был состояться отъезд, Люси дотронулась до закопченного пятна на белом камине. Совершив этот странный, бессознательный жест, она отошла к окну и встала между шторами, вглядываясь в промозглые ноябрьские сумерки, а душа ее, несмотря на все доводы рассудка, разрывалась от боли одиночества. Серая улица за окном, темные дома через дорогу, мутный вечерний воздух – все выглядело пустым и холодным и, главное, безынтересным. Нечто более мрачное, чем поздняя осень, похитило краски, окутав город мглой запустения.

Отблески огня за ее спиной вдруг выхватили из тьмы летящие с неба на оконное стекло снежинки, и Люси снова вспомнила свои чувства, когда, выпав в сугроб из перевернувшихся саней, испытала прикосновение рук мальчика – заносчивого и красивого мальчика-победителя, рисковавшего собственным здоровьем и сделавшего все возможное, чтобы она осталась цела.

Девушка с негодованием отогнала от себя эти мысли, вернулась к огню, села в кресло и долго, очень долго вглядывалась в черное пятно на полке. Она не стала закрашивать повреждение, ведь пока оно остается там, с ней остаются и фотографии. Проще забыть откуда шрам на коже, чем на стене.

Люси не играла на рояле «Похоронный марш», хотя ноты романтичной мелодии Шопена были на первом месте по продажам в музыкальных магазинах Америки: юные души по всей стране вдруг осознали изысканное созвучие своего настроения с бессмертным гимном человеческой смертности. Она даже не играла баллад, предпочитая песни повеселее и не гнушаясь новыми кекуоками[26], ведь для отца она была хранительницей очага и обладала здравым взглядом на свои обязанности, включающие сохранение его сердечного спокойствия: дом, как и сердце, следует наполнять радостью, а не печалью. Люси старалась как можно чаще выводить Юджина в свет, принуждала принимать участие во всех зимних развлечениях и отказывалась отправляться туда в одиночестве. И хотя Морган больше не танцевал и даже цитировал Шекспира, утверждая, что не подобает человеку в его летах подскакивать козлом, она подавила его сопротивление на ежегодном праздничном балу, где, совмещая словесное убеждение с активным вытягиванием за руку, заставила встретить Новый год в танце.

Той зимой на балах появились новые лица, – впрочем, они появлялись везде, а старые знакомые терялись, смешиваясь с растущей толпой, или исчезали навсегда, и по ним мало кто скучал, ведь город рос и менялся, как никогда прежде.

Его центр вздымался вверх, окраины расплывались, и весь он набухал и ширился, покрывая пятнами землю и заслоняя небо. Его границы размывались, здесь и там вдоль проселочных дорог и между ними как грибы после дождя вырастали особняки, дороги превращались в заасфальтированные улицы с кирпичными аптеками и бакалеями на углу, на зеленых лужайках строились одноэтажные домики с верандой и типовые шестикомнатные коттеджи, а фермы преображались, становясь городскими окраинами – отгоняя пригороды все дальше в сельскую местность либо преобразуя их в самый настоящий город. Там, где весной вы гуляли по зеленым полям и рощам, осенью уже шарахались от трамвайных звонков, опасаясь наступить на только что залитую цементом дорожку перед домом, в который как раз заселяются новые хозяева. Бензин и электричество творили чудеса, когда-то предсказанные Юджином.

Население тоже сильно изменилось. К останкам старого патриотичного поколения, прошедшего Гражданскую войну и впоследствии влиявшего на политику, относились с почтением, но перестали к нему прислушиваться. Потомки пионеров и первопоселенцев слились с толпой, став ее неразличимой частью. То, что случилось с Бостоном или Бродвеем, произошло и со Средним Западом: стариков становилось все меньше, а взрослое население по большей части было приезжим. Появился Немецкий квартал; появился Еврейский квартал; Негритянский квартал протянулся на многие мили; окраины заселили ирландцы; возникли крупные итальянские, венгерские, румынские, сербские и другие балканские районы. Но даже не эмигранты захватили город. Его покорили дети эмигрантов, процветающие потомки тех, кто приехал сюда в семидесятые, восьмидесятые и девяностые, тех, кто в своих скитаниях искал не столько свободы и демократии, сколько достойной оплаты труда. Так рождался новый житель Среднего Запада, по сути, новый американец.

Стало возможно говорить о новом гражданском духе – все еще идеалистичном, но его идеалы ковались молодежью в деловой части города. Они были воинственными оптимистами, а их девизом стало «Врывайся без стука!». Они были дельцами, верящими в предприимчивость и честность, потому что и то и другое оплачивалось. Они любили свой город и работали на него с плутонической энергичностью, яростной и решительной. Им не нравилось правительство, и иногда они даже сражались за преобразования в этой сфере, считая, что при хорошем управлении и цены на недвижимость подскочат, и жить станет лучше. Да и политики знали, что таких запросто вокруг пальца не обведешь. Идеалисты планировали, и мечтали, и провозглашали, что их город должен становиться все лучше, лучше и лучше, а под словом «лучше» подразумевали «богаче», и суть их идеализма была такова: «Чем богаче мой любимый город, тем богаче мой любимый я!» У них была одна превосходная теория: безупречная красота города и человеческой жизни достигается ростом числа фабрик и заводов, они были помешаны на производстве, шли на все, лишь бы привлечь промышленность из других городов, и действительно страдали, если кто-то переманивал ее у них.

Их процветание поддерживал банковский кредит, но в обмен они получали грязь, в чем любой разумный человек не увидел бы никакой пользы; ведь все, что отмывается от грязи, снова запачкается еще до того, как его наполовину отмоют. Но город рос, и городская грязь неумолимо множилась. Идеалисты возводили гигантские деловые центры и хвастались ими, но сажа покрывала здания задолго до окончания строительства. Они похвалялись библиотеками, памятниками и статуями – и сами же их пачкали. Они гордились своими школами, но школы были грязны, как и сидящие в них ученики. И в том не было вины детей и матерей. То была вина идеалистов, твердящих: «Больше грязи – больше денег». Они патриотично и оптимистично дышали грязным городским воздухом, наполняя каждый уголок легких вонючим, тяжелым дымом. «Врывайся без стука!» – говорили они. И ежегодно устраивали Неделю великой уборки, когда все должны были вычищать мусор со своих дворов.

Лучше всего они чувствовали себя, когда разрушение и стройка кипели в полную мощь, когда рождались новые заводские районы. И город стал напоминать тело огромного чумазого человека, снявшего лишнее, чтобы проще было работать, но оставившего на себе несколько примитивных украшений. И такой идол, раскрашенный, но лишенный цвета и установленный на рыночной площади, легко мог бы сойти за бога этих новых людей. Впрочем, они себе бога примерно так и представляли, подобно тому как любой народ сам творит своих богов, хотя некоторые идеалисты посещали по воскресеньям церковь и преклоняли колени перед Тем, Другим, который ничего не смыслил в бизнесе. Но пока продолжался Рост, их истинным богом оставался тот, с рыночной площади, к которому по-настоящему тянулась их душа. Они не понимали, что стали его беспомощными рабами, и вряд ли когда-нибудь осознали бы, что оказались в неволе (хотя это первый шаг к свободе). Как же нелегко сделать это странное открытие, что материя должна служить духу, а не наоборот.

Процветание было для них счетом в банке, черными легкими и чистилищем для домохозяек. Женщины только и делали, что боролись с грязью, но как только они раскрывали окна, дом вновь наполнялся ею. Грязь сокращала их жизни и убивала надежду сохранить белизну. И вот пришло время, когда Люси, после долгого сопротивления, все-таки отказалась от бело-голубых занавесок и белых стен. Внутри она предпочла тускло-серый и коричневый, а снаружи выкрасила домик в темно-зеленый, почти черный, цвет. Конечно, она знала, что грязь никуда не делась, но меньше расстраивалась, потому что теперь дом хотя бы выглядит почище.

Эмберсон переживал плохие времена. Этот теперь уже старый район располагался в миле от центра, но промышленность переехала в другие, процветающие части города, оставив после себя дым, грязь и опустевшие банковские счета. Владельцы больших особняков продали их или сдали под пансионы, а обитатели маленьких домов переехали «подальше» (туда, где воздух почище) или в многоквартирные дома, которые возводились десятками. На их место въехали люди победнее, арендная плата неуклонно снижалась, здания ветшали, и это обветшание вкупе с угольным отоплением становилось последним гвоздем в крышку гроба. Район так покрылся сажей, а воздух настолько провонял, что все, у кого водились деньги, съехали туда, где небо было не слишком серым и дули ветра посвежее. А с появлением новых скоростей всякое «подальше» стало не менее близко к месту работы, чем район Эмберсон когда-то. Расстояние перестало пугать.

Пять новых домов, выстроенных на просторной зеленой лужайке особняка Эмберсонов, не выглядели новыми. Спустя лишь год они приобрели вид престарелых построек. Два дома все еще пустовали, так и не найдя желающих заселиться: неверие Майора в будущее многоквартирного жилья обернулось катастрофой.

– Он просчитался, – сказал Джордж Эмберсон. – Просчитался в самое неподходящее время! Следить за домом сложнее, чем за квартирой, а если еще этот дом в таком грязном и дымном районе, как наш, ни одна женщина не выдержит. Люди квартиры из рук рвали, жаль, отец не увидел это вовремя. Бедняга! Каждую ночь зажигает старую газовую лампу и копается в гроссбухах, еще и электричество в дом проводить не хочет. У него этой весной одна больная радость – налоги снизили!

Эмберсон грустно рассмеялся, а Фанни Минафер спросила, что послужило причиной для такой экономии. Прошло три года с отъезда Изабель с сыном. Дядя и тетя сидели на веранде его особняка и говорили о денежных делах Эмберсонов.

– Говорю же, Фанни, «больная радость», – объяснил Джордж. – Была переоценка собственности, и дом оценили ниже, чем пятнадцать лет назад.

– Но в районах подальше…

– О да, «подальше»! Цены там действительно другие, стоит чуть отъехать! Мы просто оказались не в том месте, вот и все. Не скажу, будто не хотел бы кое-что изменить, если бы отец передал мне управление… Но он этого не сделает. Не заставит себя, лучше скажу так. Отец «всегда сам занимался бумагами», как он любит выражаться, привык держать все в своих руках: сам ведет бухгалтерию, даже деньги нам сам выдает. Видит бог, он славно потрудился!

Джордж вздохнул, и они помолчали, глядя на свет фар бесконечной череды автомобилей, выхватывающий широкие яркие полосы из темноты. Временами по дороге нервно вихляли велосипеды, стараясь не попасть под колеса достижений современности, и изредка проезжали одинокие телеги и экипажи.

– Кажется, сегодня есть уйма способов заработать, – задумчиво произнесла Фанни. – Я каждый день слышу, как кто-то внезапно разбогател, правда почти всегда это кто-то незнакомый. И далеко не все связаны с производством автомобилей, хотя теперь изготавливается масса всяких штук для машин, постоянно изобретается что-то новое. На днях встретила старину Фрэнка Бронсона, и он сказал мне…

– Да, даже старину Фрэнка лихорадит, – засмеялся Эмберсон. – Рвется в бой вместе со всеми. Рассказал, что загорелся какой-то новинкой. Твердит, что «она принесет миллионы!». Какие-то особенные электрические лампы, которые «поголовно все в Америке будут ставить на автомобили», и всякое такое. Вкладывает туда половину всех своих сбережений и, сказать по чести, почти уговорил меня убедить отца профинансировать это дело. Бедный отец! Он в меня уже вкладывался! И по-моему, даст денег опять, если у меня хватит наглости попросить. К тому же идея вроде действительно неплохая, старик Фрэнк слишком уж полон энтузиазма. Но подумать не помешает.

– Я тоже думаю над этим, – сказала Фанни. – Он уверен, что в первый же год производство принесет двадцать пять процентов, потом прибыль еще вырастет, а мне в банке начисляют всего четыре. Люди целые состояния на всякой автомобильной ерунде делают… – Она замолчала. – Ну, я сказала ему, что хорошенько подумаю.

– Может, и нам стать партнерами и миллионерами? – Эмберсон опять рассмеялся. – Полагаю, надо посоветоваться с Юджином.

– Правильно, – сказала Фанни. – Он наверняка знает, сколько денег это может принести.

Но Юджин посоветовал «притормозить»: по его словам, электрические лампы для автомобилей «обязательно завоюют рынок, но не сейчас, сегодня в этой сфере слишком много трудностей». В целом он скорее не одобрил затею, но его друзей уже лихорадило не меньше, чем старика Фрэнка Бронсона, потому что тот успел сводить их в мастерскую, чтобы полюбоваться новой лампой. Предприниматели пылали энтузиазмом и, спросив мнение Юджина, ринулись спорить с ним, утверждая, как собственными глазами видели, что упомянутые трудности преодолены.

– Совершенно! – кричала Фанни. – Если она работала в мастерской, с чего бы ей погаснуть где-то еще?

Юджин не спешил соглашаться, но под натиском отступил, сказав, что, «может, и не погаснет», и добровольно вышел из набирающего обороты состязания в красноречии, однако повторил, что в такое дело не стоит вкладывать много.

Джордж Эмберсон не пропустил его предупреждения мимо ушей, хотя Майор опять его «профинансировал» и Джордж внес свою долю.

– Фанни, ты сильно не рискуй, – сказал он. – Я не сомневаюсь, что это вполне надежное вложение и у нас есть все шансы разбогатеть, но все-таки оставь себе достаточно средств на жизнь, если вдруг что-то пойдет не так.

Фанни его обманула. Если бизнес с лампами «пойдет не так», что само по себе невероятно, ей хватит денег на житье, объявила она и возбужденно засмеялась, так как впервые после смерти Уилбура наслаждалась жизнью. Подобно многим обеспеченным женщинам, не вполне понимающим, откуда берутся деньги, она была готова нырнуть с головой в безрассудные траты.

Эмберсон пусть и не так горячо, но разделял ее воодушевление. Зимой, когда была зарегистрирована их компания, он принес домой именные акции и вернулся к разговору о возможностях, начатому в тот первый раз, когда они обсуждали инвестиции в новые лампы.

– Ну, кажется, мы партнеры. – Он засмеялся. – Продолжим в том же духе и станем миллионерами до того, как вернутся Изабель с юным Джорджем.

– Когда они вернутся! – печальным эхом откликнулась Фанни, вторя лейтмотиву писем Изабель, которая не переставала предвкушать, как повеселятся Фанни, Майор, Джордж и брат Джордж, когда она с сыном вернется домой. – Боюсь, приедут и ничего вокруг не узнают. Если вообще приедут!

На следующее лето Эмберсон навестил сестру и племянника в Париже, где они временно обосновались.

– Изабель давно рвется домой, – серьезным тоном сообщил он Фанни, вернувшись в октябре. – И ей действительно нужно приехать, пока она еще в состоянии перенести путешествие.

Он рассказал несколько мрачных подробностей и оставил испуганную и подавленную Фанни одну, уехав ужинать в только что отстроенном Юджином особняке с Люси, прибывшей на машине.

Большое кирпичное здание в георгианском стиле, поставленное в пяти милях к северу от района Эмберсон на расстоянии четырех акров от ближайшего соседа, ничуть не напоминало бело-голубой домик, и Эмберсон печально рассмеялся, когда они проехали каменную колоннаду, ведущую во двор, и покатили по гравийной дороге к особняку.

– Только подумать, Люси, как история не устает повторять себя, – промолвил он. – Город выстраивает что-то и сам же это топчет… Когда-то мой отец заметил, что все это давит на его бедное старое сердце. Здесь у тебя тот же Эмберсон-Хаус, только в георгианском, а не романском стиле, но все равно – старый, добрый Эмберсон-Хаус, построенный моим отцом задолго до твоего рождения. С той лишь разницей, что теперь его выстроил твой отец. Но в целом все то же самое.

Люси не вполне поняла, что он хотел сказать, но по-дружески рассмеялась и, взяв его под руку, повела по просторным комнатам со стенами цвета слоновой кости, мерцающими в полумраке портьерами, голыми полами и изысканной мебелью, свидетельствующей, что Люси не жалеет денег для своей «коллекции».

– Боже мой! – воскликнул Эмберсон. – Ты не сидишь сложа руки! Фанни рассказывала, какой замечательный бал вы устроили на новоселье. И что ты была его настоящей королевой, но уступчивее не стала. Отец Фреда Кинни жаловался, что ты столько раз отказывала его сыну, что Фред объявил о своей помолвке с Джейни Шэрон, лишь бы доказать, что его кто-то может любить, несмотря на шевелюру. Да, материальный мир не стоит на месте, а ваш дом показывает, куда этот мир катится. Новые ценности! Даже дорогущие огромные стекла, великолепием которых мы так гордились в Эмберсон-Хаусе, и те ушли в прошлое вместе с тяжеловесными золотыми и бордовыми вещами. Любопытно! У нас сквозь них теперь виден только дым да старый дом Джонсонов, где сейчас живет и сдает комнаты приказчик, а у вас здесь замечательный вид сквозь небольшие стеклышки в резном переплете. Да и дыма тут гораздо меньше.

– Пока да, – улыбнулась Люси. – Когда он до нас доберется, переедем подальше.

– Нет, вы останетесь, – заверил ее Джордж. – Подальше поедет кто-то другой.

Они еще беседовали о доме, когда вернулся Юджин, но Эмберсон не рассказывал о своей поездке до конца ужина, пока все не перебрались из столовой в библиотеку, серую мрачноватую комнату, куда был подан кофе. Вооружившись сигарой, которая, казалось, поглощает все его внимание, Эмберсон как бы между прочим завел речь о сестре и ее сыне.

– Изабель совсем не изменилась, – сказал он, – меня беспокоит только ее здоровье. Сидни с Амелией заезжали в Париж весной, но с ней не встречались. Кажется, Изабель от кого-то просто услышала об этом. Они переехали из Флоренции в Рим, Амелия стала католичкой, жертвует огромные суммы на благотворительность и общается с местными аристократами, а вот Сидни приболел и большую часть времени проводит в кресле-каталке. И у меня такое впечатление, что Изабель это тоже не помешало бы.

Он замолчал, сосредоточенно снимая сигарную ленту, и Юджин понял, что друг закончил рассказ.

– Что ты имеешь в виду? – тихо спросил он из темного угла, куда не доставал свет лампы с плотным абажуром.

– О, она не унывает, – продолжил Эмберсон, по-прежнему не поднимая глаз на юную хозяйку и ее отца. – Во всяком случае, так это выглядит. Боюсь, ей уже давно нехорошо. Сами знаете, проблемы с сердцем… На внешности они не слишком сказались… Но она уж очень сильно задыхается, несмотря на всю свою стройность. Правда, отец с этим живет десятки лет, но у него не так все серьезно, как у Изабель. Сама-то она считает это пустяками, но я так не думаю. Она дважды останавливалась передохнуть, поднимаясь по лестнице на второй этаж своей квартиры. Я ей намекнул, что стоит попросить Джорджа, чтобы он разрешил ей вернуться домой.

– Разрешил? – вполголоса повторил Юджин. – Она хочет приехать?

– Она не настаивает. Джорджу нравится Париж, нравится жить с этаким мрачным размахом, и она, конечно, продолжает гордиться им и его… светскостью. Но по тому, о чем она предпочитает не говорить, а молчать, я понял, что ей очень хочется домой. Безусловно, она мечтает встретиться с отцом. Как-то шепнула мне по секрету, что боится больше с ним не увидеться. В тот момент я счел, что она имеет в виду отца, его возраст и слабость, но, когда уже возвращался на корабле, вспомнил задумчивое, смиренное выражение в глазах Изабель, когда она это сказала, и понял, что глубоко ошибался: на самом деле она говорила о себе.

– Ясно, – еще тише произнес Юджин. – И ты говоришь, что он «не разрешает» ей вернуться?

Эмберсон улыбнулся, по-прежнему делая вид, что сосредоточен на сигаре.

– Вряд ли он удерживает ее силой! Он очень нежен с ней. Даже сомневаюсь, что они это обсуждают, и все же… Ты сам знаешь моего интересного племянника, наверняка догадываешься, как обстоят дела.

– Да, я его знаю, – медленно сказал Юджин. – Пожалуй, именно так это и стоит называть.

Из полутьмы прозвучал нежный вздох – тихий, музыкальный, женственный, но весьма выразительный. Люси явно придерживалась того же мнения.

Про «разрешение» было подмечено верно, но пришло время – весной следующего года, – когда вопрос о возвращении домой отпал сам собой. Джордж был вынужден привезти маму, и сделать это как можно быстрее, иначе она не повидалась бы с отцом. Эмберсон не ошибся: ее опасения не увидеть отца основывались не на слабости старческого сердца, а на ее собственном состоянии здоровья. В результате Джордж телеграфировал дяде, чтобы тот приехал на вокзал с инвалидной коляской, ибо путешествие обернулось бедой, и к этому инвалидному креслу на перроне Джордж вынес Изабель на руках. Она не могла говорить, лишь слабо пожала руки брату и Фанни. Золовка, в отчаянии пытаясь ее утешить, назвала Изабель «очень милой». Из кресла ее перенесли в экипаж, и по пути домой она даже нашла в себе силы освободить руку из руки Джорджа и слабо указать пальцем в окно.

– По-другому, – прошептала она. – Все по-другому.

– Ты про город? – спросил Эмберсон. – Город изменился, да, дорогая?

Она улыбнулась и одними губами сказала:

– Да.

– Он станет лучше, особенно теперь, когда ты вернулась и скоро поправишься.

Но она лишь грустно и немного испуганно посмотрела на брата.

Экипаж остановился, сын внес Изабель в дом и поднял на второй этаж в спальню, где ожидала сиделка. Он вышел, когда к Изабель направился врач. В конце коридора уже застыла потрясенная группа: Эмберсон, Фанни и Майор. Смертельно бледный Джордж, не произнося ни слова, взял деда за руку, но старик не заметил этого.

– Когда мне позволят увидеться с дочерью? – проворчал он. – Мне даже встретить ее не разрешили, дескать, это ее расстроит. Дайте мне поговорить с ней. Уверен, она мне обрадуется.

Он не ошибся. Вскоре показался доктор и поманил его. Майор прошаркал по коридору, опираясь на дрожащую трость. Его спина после долгих лет все же изменила гордой военной выправке и согнулась, а нестриженые седые волосы подметали воротник. Старый и иссушенный жизнью человек с трудом шел к комнате дочери. Голос Изабель окреп, и когда старик добрался до порога, в коридоре услышали ее тихое приветствие. Потом дверь закрылась.

Фанни дотронулась до руки племянника:

– Джордж, ты бы перекусил: я знаю, она бы этого хотела. Я уже накрыла… Иди в столовую, там уйма всякой всячины… Она хотела бы, чтоб ты поел.

Он повернул к тете смертельно бледное лицо, искаженное паникой.

– Не хочу я есть! – прорычал он.

И начал расхаживать туда-сюда, стараясь не приближаться к двери Изабель и следить за тем, чтобы звук шагов поглощался толстой ковровой дорожкой. Чуть позже он подошел к Эмберсону, который с опущенной головой и скрещенными на груди руками притулился у окна.

– Дядя Джордж, – хрипло начал он, – я не думал…

– Что?

– Господи, я не думал, что с ней все настолько серьезно! – Он выдохнул. – Когда врач, к которому я обратился… – Он не смог продолжать.

Эмберсон только кивнул.

Изабель пережила вечер. В одиннадцать Фанни робко вошла в комнату Джорджа.

– Здесь Юджин, – прошептала она. – Он внизу. Хочет… – Она сглотнула. – Спрашивает, можно ли к ней. Я не знаю, что ответить. Сказала, что спрошу. Доктор сказал…

– Доктор просил ее не беспокоить! – рявкнул Джордж. – Думаешь, визит этого человека ее не обеспокоит? Господи! Если б не он, все было бы хорошо, мы бы тихо-мирно жили… Нечего пускать к ней в комнату чужого! Пока мы путешествовали, она о нем только разок-другой заговорила. Он что, не знает, что мама больна? Передай ему: врач запретил ее тревожить.

Расстроенная Фанни сразу отступила:

– Передам. Скажу ему, что доктор не разрешил ее беспокоить. Я и не знала… – Она побрела прочь.

Через час в дверях спальни Джорджа появилась сиделка. Она вошла бесшумно, когда тот стоял спиной, но, заметив ее, он подскочил, как от выстрела, и разинул рот – настолько боялся того, что она скажет.

– Она зовет вас.

Джордж только кивнул и пошел за женщиной, но сиделка оставила его у дверей комнаты Изабель и ушла.

Глаза больной были закрыты; не открывая их и не поворачивая головы, она улыбнулась и протянула ему руку, когда он опустился на табурет рядом с кроватью. Джордж взял ее худенькую, холодную ладонь и прижал к своей щеке.

– Милый, ты поел? – Изабель могла лишь шептать, медленно и трудно выговаривая слова. Казалось, сама она далеко и может только подавать знаки о том, что хочет сказать.

– Да, мам.

– Хорошо… поел?

– Да, мам.

Она помолчала, затем произнесла:

– Ты точно не… не простыл в поезде?

– Я в порядке, мам.

– Хорошо. Так приятно…

– Что, мамочка?

– Касаться… твоей щеки. Я… чувствую ее.

Она радовалась прикосновению, как ребенок чуду. Это очень сильно напугало Джорджа, а следом и мысль, что мама почувствует, как он дрожит. Она помолчала, потом заговорила вновь:

– Интересно… Юджин и Люси знают, что мы… вернулись.

– Конечно знают.

– Он… спрашивал про меня?

– Да, он приходил.

– Он… ушел?

– Да, мам.

Она слабо вздохнула:

– Мне бы…

– Что, мам?

– Мне бы хотелось с ним… увидеться. – Она сказала это чуть слышно и очень печально. Прошло несколько минут. – Еще… еще один раз, – прошептала она и затихла.

Она вроде бы заснула, и Джордж начал вставать, чтобы уйти, но слабое движение пальцев остановило его, и он сел обратно, все еще прижимая к щеке ее руку. Наконец он убедился, что мать спит, и пошевелился опять, желая позвать сиделку; теперь ее пальцы не двинулись, чтобы задержать его. На самом деле Изабель не спала, но подумала, что мальчику нужен отдых, ему надо подготовиться к тому, что неминуемо должно наступить. Поэтому Изабель сдержала свое желание прикасаться к нему – и отпустила.

Джордж застал сиделку в коридоре, где та беседовала с врачом, и сказал им, что мама задремала, потом прошел к себе и с удивлением обнаружил, что на его кровати лежит дед, а к стене прислонился дядя. Два часа назад они ушли в свой особняк, и он не слышал, как они вернулись.

– Доктор говорит, нам лучше быть вместе, – сказал Эмберсон и замолчал.

Джордж присел на краешек кровати. Дрожь не переставала бить его, ему приходилось отирать жаркий пот со лба.

Тянулись часы, старик на постели всхрапывал, но вдруг просыпался и хотел встать. Джордж Эмберсон клал руку ему на плечо и бормотал пару успокаивающих слов. Временами то дядя, то племянник на цыпочках выходили в коридор, смотрели в сторону двери Изабель и так же тихо возвращались, встречая бессильный взгляд Майора.

Один раз Джордж сказал:

– Доктор в Нью-Йорке говорил, что она может поправиться! Я тебе не рассказывал? Она поправится.

Эмберсон не ответил.

Через грязноватые окна пробился рассвет, а через полчаса стало совсем светло, и тогда двое мужчин бросились в коридор, откуда раздался какой-то звук, а Майор, не сообразив, что происходит, сел на кровати. Послышался голос сиделки, появилась Фанни Минафер, пытаясь что-то сказать.

Эмберсон тихо спросил:

– Она хочет нас видеть?

Тут Фанни пришла в себя и громко-громко разрыдалась. Она обняла Джорджа и, всхлипывая от утраты и сочувствия, сказала:

– Она тебя любила! Любила тебя! Любила! Ох, как же она любила тебя!

Изабель только что оставила их навсегда.

После похорон Изабель Майор Эмберсон не проронил ни слезинки: он знал, что разлука с дочерью не будет долгой, предыдущее расставание было длиннее. Он больше не занимался бухгалтерией в свете газовой лампы, а просиживал вечера у себя в спальне, возле камина, подавая голос, только если кто-то обращался к нему. Казалось, он перестал замечать окружающий мир, и ближние чувствовали, что смерть Изабель потрясла его так, что старик затерялся в воспоминаниях и смутных грезах.

– Вероятно, он вновь переживает свою юность, а может быть, дни Гражданской войны. Или времена, когда они с мамой только поженились, а мы, их дети, были еще малышами; когда этот город был маленьким городком с одной мощеной улицей и грунтовыми дорогами с досками вместо тротуаров.

Эту догадку высказал Джордж Эмберсон, и остальные с ним согласились – но они ошибались. Майор погрузился в размышления о жизни. Ни одна деловая задумка не захватывала его так, как поглотили эти новые планы, ибо он готовился сделать шаг в неизвестную страну, где его, наверное, даже никто не знает, разве что Изабель. Его сосредоточенность создавала впечатление, будто он погрузился в прошлое, но это было не так. Впервые после ранения в Геттисбергской кампании[27], когда он вернулся домой и открыл собственное дело, Майор занялся чем-то действительно важным. К нему пришло понимание: все, что тревожило или радовало его в промежуток между этими двумя поворотными точками, – покупки, стройки, торговля, капитал – было пустяком и тратой времени по сравнению с тем, что предстояло совершить.

Майор почти не выходил из комнаты и редко притрагивался к еде, что заставляло домашних печально качать головой, ошибочно принимая его глубокую сосредоточенность за оцепенение. Тем временем жизнь семьи, осиротевшей без Изабель, стала налаживаться, как и положено жизни, пробуждаясь для новых устремлений. На самом деле в оцепенение погрузился не отец Изабель, а ее сын.

Однажды вечером, спустя месяц после смерти матери, он ворвался в комнату Фанни, когда она, склонившись над конторкой, усердно складывала колонки цифр, уже покрывшие несколько страниц. Это математическое упражнение было напрямую связано с ее будущими доходами от электрических фар, только что поступивших в продажу. Но Фанни, устыдившись, что увлечена чем-то, когда ей положено скорбеть, поспешно убрала вычисления и оглянулась, чтобы поприветствовать своего изнуренного гостя.

– Джордж! Ты меня перепугал.

– Прости, что без стука, – сказал он. – Не думал, что ты занята.

Она повернулась на стуле и внимательно посмотрела на него:

– Присядь, Джордж.

– Нет. Я заскочил, чтобы…

– Я слышала, как ты расхаживал по своей комнате, – сказала Фанни. – С самого ужина. И по-моему, ты мечешься там каждый вечер. Не думаю, что это хорошо, твоя мама за голову схватилась бы… – Фанни осеклась.

– Слушай, – поспешно произнес Джордж, – я хочу еще раз убедиться, что все сделал правильно. Разве я мог поступить иначе?

– Ты о чем?

– Обо всем! – воскликнул он. – Говорю тебе, я все делал верно! Господи, хотел бы я знать, что еще мог поделать человек в моем положении! Было б ужасно, если бы я пустил все на самотек и не вмешался, это обернулось бы кошмаром! Что еще, черт побери, я мог сделать? Надо было пресечь эти сплетни! Разве хороший сын поступил бы по-другому? Разве я сам от этого не пострадал? Мы с Люси были в ссоре, но со временем наверняка бы помирились, а прогнав ее отца, я положил конец всему. Я знал, что так будет, но все равно сделал это, потому что так правильно, это должно было остановить сплетников. Поэтому я и увез маму. Я знал, что после этого сплетники заткнутся. Ей нравилось быть со мной, она была совершенно счастлива. Говорю тебе, по-моему, она жила великолепно, и это служит мне единственным утешением. Она не дожила до старости, осталась молодой и красивой, и я чувствую, что она так и хотела уйти, не превратившись в старуху. У нее был хороший муж, она жила в роскоши и комфорте, какие многим и не снились, – разве это не счастливая жизнь? Она была всегда весела, и когда я вспоминаю ее, я вспоминаю чудесный смех, он стоит у меня в ушах. Когда у меня получается забыть наше возвращение домой и последнюю ночь, я всегда думаю о том, как она веселилась и смеялась. Неужели можно назвать ее жизнь несчастной? Несчастные люди так много не смеются, разве нет? Они должны выглядеть как несчастные люди! Слушай, – он с вызовом посмотрел на Фанни, – ты будешь отрицать, что я все сделал правильно?

– Я тебе не судья, – ответила Фанни мягким голосом, потому что в жестах Джорджа чувствовалось волнение. – Я знаю, что ты считаешь свой поступок верным.

– Я считаю! – с яростью повторил он. – Господи боже! – И он начал мерить шагами комнату. – Что еще я мог сделать? Какой у меня был выбор? Что могло унять сплетни? – Он подошел к тете вплотную, остановился и, размахивая руками, громко и сипло продолжил: – Ты меня слышишь? Я спрашиваю, что еще, черт возьми, могло заткнуть сплетников?

Фанни отвернулась:

– Они давным-давно замолчали.

– Иными словами, я был прав? Если б я тогда к ней не сходил, эта клеветница Джонсон так и продолжала бы наговаривать… Все еще трепала бы…

– Нет, – перебила Фанни. – Она умерла. Ее хватил удар примерно через полтора месяца после вашего отъезда. Я не стала писать об этом, потому что не хотела…

– Но остальные не перестали бы болтать.

– Не знаю, – сказала Фанни, отводя встревоженный взгляд. – Тут все очень переменилось, Джордж. Те остальные, о которых ты говоришь, – кто знает, где они теперь? Кто-то уже умер, другие живы, но ты их вряд ли встретишь, а кто-то просто растворился среди приезжих, которые и слыхом про нас не слыхивали, как и мы про них. К тому же людям свойственно забывать. Порой кажется, что они могут забыть все. Ты даже не представляешь, как тут все поменялось!

Джордж мучительно сглотнул, прежде чем заговорить.

– То есть ты вот так здесь сидишь и рассказываешь мне, что надо было все оставить как есть… Да уж! – Он опять заметался по комнате. – Говорю тебе, я поступил единственно правильным образом! Если ты не согласна, то почему ж ты, ради всего святого, не скажешь, какие у меня были варианты? Критиковать легко, но раз уж критикуешь, изволь объяснить, что еще я мог сделать? По-твоему, я ошибся!

– Я этого не говорила.

– Нет, говорила! Тогда ты мне все высказала! И что ты теперь скажешь, раз так уверена, что я напортачил?

– Ничего не скажу, Джордж.

– Просто потому, что боишься! – произнес он и вдруг высказал горькую, но точную догадку: – Ты винишь себя за то, как повела себя в той ситуации, и стараешься оправдаться, делая то, что хотела бы мама. Ты считаешь, я не вынесу, если пойму, что надо было поступить иначе. О, я знаю! В голове у тебя одно: ты уверена, что я был не прав. И дядя Джордж думает так же. На днях я напрямую спросил его об этом, и он отвечал, как ты: пытался увернуться и быть повежливее. А мне ни к чему ваша вежливость! Я знаю, что поступил правильно, и мне не нужно сюсюканье от людей, считающих, что это не так! По-моему, ты считаешь, что я зря не пустил Моргана в ту ночь, когда она… умирала. Но если это так, зачем ты сама прибежала спрашивать у меня разрешения? Взяла бы да пустила! Она и правда хотела с ним увидеться.

– Ты думаешь… – начала потрясенная Фанни.

– Она мне так и сказала! – Он задыхался от неизъяснимой муки. – Сказала «еще разочек». Она хотела попрощаться с ним! Только и всего! Ты винишь меня и в этом тоже, перекладываешь на меня ответственность! Но уверяю тебя, я это и дяде Джорджу сказал, что виноват не я один! Раз ты знала, что я не прав, увозя ее или прогоняя Моргана, раз ты была в этом уверена, почему допустила? Вы с дядей взрослые люди, разве нет? Вы старше и убеждены, что мудрее меня, так почему опустили руки и позволили мне делать все, что заблагорассудится? Могли бы и остановить, раз уж я был не прав, разве нет?

Фанни покачала головой.

– Нет, Джордж, – медленно выговорила она. – Никто не мог остановить тебя. Ты такой сильный, к тому же…

– Что? – громко спросил он.

– К тому же она так любила тебя.

Джордж уставился на тетю Фанни, его нижняя губа задергалась, он прижал ее зубами и выскочил из комнаты.

Фанни осталась неподвижно сидеть, прислушиваясь. Кажется, Джордж бросился в комнату матери, но после того, как за ним хлопнула дверь, до тети не долетало ни звука. Наконец она встала и вышла в коридор, но и там стояла тишина. Фанни смотрела на тяжелую черную дверь, которая казалась все темнее и темнее, – дверь спальни Изабель. Полированный орех смутно отражал свет люстры, висящей в дальнем конце коридора, что придавало двери таинственности, а единственное яркое пятно на бронзовой ручке было подобно несмолкающему воплю в ночи. Что же скрывалось во тьме по ту сторону двери, во мраке, укутавшем любимые кресла Изабель, ее бережно собранную библиотеку и два огромных ореховых платяных шкафа с ее платьями и шалями? Какие вопросы напрасно звучали в комнате ушедшей навсегда любимой матери? «Господи, что еще я мог сделать?» Непроницаемая тишина была выразительнее всех слов, которыми при жизни отвечала Изабель, и сын начал понимать, сколь красноречивы могут быть мертвые. Как бы ни любили они живущих, мертвые не в силах перестать напоминать об их ошибках – у них просто нет выбора. Джордж мог вопрошать: «Что еще я мог сделать?» – до потери рассудка – ответом ему был лишь грустный шепот Изабель, обреченной вечно повторять одно и то же: «Мне бы хотелось с ним… увидеться. Еще… еще один раз».

Под окнами прошел веселый темнокожий парень, который громко насвистывал песенку о женщинах, рагу и джине, редко попадая в ноты. Потом появилась шумная компания юнцов, возвращающихся домой после каких-то важных событий. Они грохотали палками по планкам забора, хрипло хохотали и даже пытались петь жуткими ломающимися голосами подростков. Безо всякой причины они встали перед домом и почти полчаса галдели, словно стадо встревоженных гусей.

Женщине, застывшей на втором этаже, это казалось непереносимым, ей так и хотелось выйти и разогнать их, но она не решилась и просто вернулась к себе в комнату, за конторку. Фанни оставила дверь открытой и частенько поглядывала в коридор, но постепенно ее внимание поглотили суммы будущего дохода от великой инвестиции в автомобильные электролампы. Она не слышала, когда Джордж вернулся к себе.

Предубежденный человек мог бы сказать, что не стоит вкладываться в компанию, где партнером (как и в несчастном металлопрокатном предприятии Уилбура) станет очаровательный, но слишком беспечный светский лев Джордж Эмберсон. Он слыл одним из оптимистов, искренне верящих, что, если вкладываться во все подряд, что-нибудь обязательно сработает, следовательно, не надо упускать шанса вложиться в достаточное количество бизнесов. Безрассудно отважный и не боящийся смотреть в глаза бедам, он хватался за любой проект, а завидная регулярность, с которой эти предприятия прогорали, убеждала его в собственной уникальности, раз уж не находилось иного утешения. Он был настолько невезуч в делах, что это постоянство позволяло ему громогласно заявлять, впрочем не без искренности, что причина невезучести заключается в том, что до его рождения Эмберсонам слишком везло, а он теперь восстанавливает равновесие.

– Надо было тебе поинтересоваться моим послужным списком и держаться в стороне, – заявил он Фанни весной следующего года, когда дела электроламповой компании пошли наперекосяк. – Сам-то я привык к краху своих претензий на финансовую гениальность. Наверное, примерно то же чувствует воздухоплаватель, чей шар взорвался, пролетая над родной фермой… Иными словами, я пытаюсь описать эмоции человека, который вот-вот шлепнется в грязь своего старого скотного двора. Дела и впрямь идут не очень, хорошо хоть ты не вложилась так, как я.

Фанни порозовела.

– Все наладится! – возразила она. – Мы же своими глазами видели, как лампы работают в мастерской. Светят так ярко, что ослепнуть можно, и нет причин, по которым они не будут работать!

– О да, ты права, – подтвердил Эмберсон. – Лампы отлично работают – в мастерской! Только вот мы не знали, при какой скорости они способны работать в машине. А это оказалось главным.

– И при какой?

– Первопроходцы, осмелившиеся купить наш продукт (вскоре все они потребовали деньги назад), должны были ехать медленнее, чем двадцать пять миль в час, иначе фары не загорались, – с чувством и расстановкой проинформировал ее Эмберсон. – Чтобы сделать свет заметным для встречных автомобилей, надо было держать скорость тридцать миль в час. При скорости тридцать пять можно было рассмотреть крупные предметы на дороге, при сорока становилось видно почти все, а вот если ехать пятьдесят миль в час и быстрее, фары светят как настоящие фонари. К сожалению, люди не любят сломя голову носиться в сумерках, особенно если не одни на дороге, а полицейские настроены против больших скоростей.

– Однако вспомни ту пробную поездку, когда мы…

– На испытаниях все прошло чудесно, – согласился он. – Изобретатель осчастливил нас убедительной речью, а потом ты, я и Фрэнк Бронсон промчались сквозь ночь на невероятной скорости. Впечатления пьянящие: голова так и кружилась от света, огней и музыки. Такого не забудешь: прохладный бриз целует щеки, дорога на милю вперед светла как днем. Однако цена этому…

– Но ведь можно что-то сделать.

– Конечно! Но мои денежки успели растаять. К счастью, ты…

Румянец на щеках Фанни запылал.

– Но разве этот изобретатель не собирается ничего исправлять? Неужели нельзя попробовать…

– Он пробует, – сказал Эмберсон. – Я провел в его мастерской несколько прекрасных деньков, когда сама природа за окнами благоухала весной и дымом. Он напевает себе под нос, и, по-моему, мысли его блуждают где-то далеко от этой нудятины. Полагаю, он уже обдумывает новое, более интересное изобретение.

– Нельзя ему этого позволять! – закричала Фанни. – Заставь его продолжать работать над лампами!

– О да. Он понимает, зачем я к нему прихожу. И я так просто не оставлю его в покое!

Однако, несмотря на то что Эмберсон почти все время просиживал в мастерской, действуя на нервы изобретателю капризной лампы, нашелся еще один повод волноваться из-за финансовых вопросов. Это оказалось связано с состоянием дел Изабель.

– Интересно, где документы на ее дом? – сказал Эмберсон племяннику. – Ты точно помнишь, что в бумагах их не было?

– Да у мамы и бумаг-то не было, – ответил Джордж. – Никаких. Она лишь переводила деньги по чекам деда на свои счета, а потом пользовалась ими.

– Значит, дом так и не был оформлен, – задумчиво произнес Эмберсон. – Я ездил в архив за подтверждением. И отца спрашивал, отдавал ли он ей документы, но он меня сначала даже не понял. Потом сказал, что, наверное, отдавал, когда-то давно, но и в этом не был уверен. По-моему, ничего он не отдавал. Надо поскорее заставить его оформить дом на твое имя. Я поговорю с ним.

Джордж вздохнул:

– Вряд ли стоит его беспокоить по этому поводу: дом мой, и все мы понимаем, что это так. Мне этого достаточно, вряд ли мы с тобой из-за него поссоримся, когда будем вступать в наследство. Я только что от деда, и мне кажется, что ты этими разговорами его только рассердишь. Ему не нравится, когда его отвлекают: мыслями он где-то далеко и хочет там оставаться. Думаю… думаю, маме тоже не захотелось бы беспокоить его, она точно попросила бы нас отстать от старика. Он такой бледный и странный.

Эмберсон покачал головой:

– Не бледнее и не страннее тебя, мой мальчик! Ты бы глотнул свежего воздуха, размялся, перестал бы целыми днями слоняться по дому. Я отца сильно не обеспокою, документы подготовлю сам, а он всего лишь их подпишет.

– Я бы не делал и этого. Не понимаю…

– Потом поймешь, – проворчал дядя. – Состояние дел – хоть за голову хватайся, и я их точно не улучшил, взяв у отца денег на эти чертовы фары. Все равно что сжег. Я на мели, бедняга Фрэнк Бронсон потерял половину состояния, а Фанни… Слава богу, я ее отговорил вкладывать все деньги, иначе тоже осталась бы ни с чем. Но все же ударило по ней больно. Тебе необходимо все официально оформить.

– Нет. Не беспокой деда.

– Беспокойство небольшое. Надо только выгадать момент, когда в голове у него станет чуть яснее.

Но Эмберсон не успел. Размышления о важных вещах заняли у Майора одиннадцать месяцев со дня смерти дочери. Этого оказалось достаточно, и ничто больше не держало его в этом мире. Как-то вечером к нему подсел внук – Майору, кажется, нравилось его общество, по крайней мере так казалось со стороны. Вдруг старик хлопнул себя по колену, будто сделал неожиданное открытие или вспомнил что-то давно забытое.

Джордж вопросительно посмотрел на него, но промолчал. Он, как и дед, почти отвык разговаривать. Но тут Майор сам подал голос:

– Наверное, это солнце. Солнце появилось первым, из него вышла земля, а мы – из земли. Поэтому все мы окажемся на солнце. Сначала уйдем в землю, из которой вышли, а земля вернется на солнце, из которого появилась. Время не имеет значения, совсем никакого, вскоре мы все вернемся на солнце. Я хочу… – Он протянул руку, словно пытаясь дотронуться до чего-то.

Джордж подскочил:

– Дедушка, тебе что-то подать?

– Что?

– Может, стакан воды?

– Нет… нет, ничего не надо. – Рука упала на подлокотник кресла, и старик замолчал, но через пару минут закончил начатое предложение: – Я хочу, чтобы мне объяснили!

На следующий день он слег с небольшой простудой, но, когда сын решил послать за доктором, воспротивился, и Эмберсон подчинился. Утром, самостоятельно встав с кровати и одевшись, Майор отправился искать ответ, который ускользал от его понимания, ушел за объяснениями, которые ему обязаны были дать.

Старый Сэм, пришаркавший с завтраком, обнаружил хозяина в любимом кресле у камина, и даже он сразу понял, что Майор уже не здесь.

Когда в суде начали разбирать состояние дел в огромных владениях Эмберсонов, оказалось, как выразился Джордж Эмберсон, что «никаких владений нет». У семьи ничего не осталось.

– Я догадывался об этом, – продолжил Эмберсон. – Как специалист по наживанию богатства я гроша ломаного не стою, но мне нет равных, как только дело доходит до предсказания бед.

Он не переставал упрекать себя за то, что не проследил, чтобы отец своевременно оформил дом на Изабель.

– А Сидни с Амелией, вот уж свиньи-то! – добавил он – эта парочка стала его любимой мозолью. – Ничем помочь не хотят. Жаль, что я позволил им тогда вежливо откланяться. Письмо Амелии было наполовину на итальянском, будто она позабыла, как пишется «нет» по-английски. Надо пожить на свете, прежде чем поймешь, что за люди тебя окружают! Дела и так были плохи, еще до того, как они забрали свою треть, и эта треть оказалась единственным нормальным куском в сгнившем яблоке. Я не стал им писать о возмещении, и, юный Джордж, это по меньшей мере оградит тебя от волнений. Не трать на них времени – не пиши, на эту парочку не стоит полагаться.

– Я и не собирался, – спокойно сказал Джордж. – Я ни на что не рассчитывал.

– Думаю, мы даже не почувствуем, как все плохо. – Эмберсон засмеялся, но вышло у него не очень радостно. – Мы выживем, Джорджи, ты-то точно выживешь. Что касается меня, то я уже староват, к тому же слишком привык привлекать чужие ресурсы для войны с этой жизнью: мне будет достаточно просто не умереть с голоду. Поступлю на дипслужбу с окладом в тысячу восемьсот долларов в год. Меня, как бывшего конгрессмена, возьмут. Я уже слышал, что мое дело в Вашингтоне продвинулось. Вот ведь будет жизнь – под пальмами с охлажденными напитками да чернокожими официантами, почти как дома. А как устроюсь, буду и тебе по полсотни высылать. Чем богаты! Конечно, твоего образования для хорошей работы маловато, но ты еще молод, а в крови у тебя выносливость предков. Природа себя проявит, не пропадешь. Никогда не прощу себе потери особняка: он стал бы тебе хорошим подспорьем. Но кое-какие деньжата у тебя есть, скоро начнешь получать небольшое жалованье, да и тетя Фанни, конечно, тебя не оставит, сможешь одолжить у нее, если прижмет, а там и я кое-что стану тебе подбрасывать.

«Кое-какие деньжата» Джорджа были шестью сотнями долларов от продажи маминой мебели, а «небольшое жалованье» в восемь долларов в неделю он должен был получать от старого Фрэнка Бронсона, принявшего его в контору как секретаря и юриста-практиканта. Старина Фрэнк с радостью предложил бы внуку Майора что-то большее, но лучшие его клиенты поумирали, а после опытов с автомобильными электролампами он не был уверен, что сможет оплачивать услуги наемного работника вкупе с собственными небольшими счетами за жилье. Джордж высокомерно согласился на место, тем самым сняв груз с дядиных плеч.

У Эмберсона в карманах гулял ветер, хоть он и получил назначение за границу. Чтобы занять пост, ему пришлось одолжить две сотни из шестисот долларов племянника.

– Сам себя за это ненавижу, – сказал он. – Но лучше мне поехать и получать там хотя бы какие-то деньги. Конечно, Юджин мне не отказал бы – он порывался помочь, но я почувствовал, что в данных обстоятельствах…

– Ни за что! – воскликнул покрасневший Джордж. – Даже вообразить не могу, что кто-то из нашей семьи… – Он сделал паузу, но решил, что необязательно объяснять, что не стоит принимать милостей от человека, которого «кое-кто из семьи» не пустил на порог дома. – Лучше возьми у меня побольше.

Эмберсон отказался.

– Вот что я тебе скажу, юный Джордж: в тебе нет жадности, этим ты весь в Эмберсонов – и мне это по нраву!

Он еще раз похвалил племянника в день своего отъезда в Вашингтон. Эмберсон не собирался возвращаться, намереваясь отправиться в дальние края прямиком из столицы. Джордж проводил его на вокзал, и их прощание несколько затянулось, потому что поезд опаздывал.

– Возможно, мы больше не увидимся, Джорджи, – хрипловато сказал Эмберсон, дружески положив руку на плечо молодого человека. – Не исключено, что с этой минуты мы будем только переписываться, пока тебе, как ближайшему родственнику, не пришлют мой старый чемодан да какую-нибудь запыленную безделушку с каминной полки консульства. Странно прощаться с тобой вот так… Кто бы мог еще несколько лет назад представить подобное? Но вот мы здесь, два элегантных джентльмена, потерпевших крах. Мы даже не знаем, что ждет нас завтра, не так ли? Как-то раз я стоял здесь же и прощался с милой девушкой, правда то было до постройки нового вокзала, и мы называли это место станцией. Она приезжала к твоей маме, еще до замужества Изабель, и я сходил по ней с ума, а она позволяла мне это. Тогда мы решили, что не сможем жить друг без друга и обязательно поженимся. Но она уезжала за границу с отцом, и, прощаясь, мы знали, что не увидимся по меньшей мере год. Я думал, что не переживу разлуки, а она стояла здесь и плакала. А сейчас я даже не знаю, где она и жива ли вообще, и вспоминаю о ней лишь на вокзале, когда жду поезд. Если и она думает обо мне, то, вероятно, воображает, что я до сих пор танцую в бальной зале Эмберсон-Хауса и что наш особняк до сих пор лучший в городе. Жизнь и деньги подобны шарикам ртути, разбежавшимся по полу в трещинах. Они куда-то пропали, и мы сами не знаем куда – и какого черта мы с ними сделали! Сейчас я кое в чем признаюсь – благо времени смущаться у нас уже нет. Я всегда любил тебя, Джорджи, но порой ты мне не нравился. Иногда я тебя не переваривал. До недавнего времени любить тебя можно было только по сердечной склонности, – конечно, так говорить не очень тактично, но иных причин не было! Мы жутко избаловали тебя в детстве, вырастив этаким принцем, но не тебе на это пенять! Жизнь тебя порядком поистрепала, а так как я по молодости был на тебя похож, то прекрасно понимаю, каково самонадеянному юнцу видеть, каких дров он успел наломать. Бедняга! Тебя настигло сразу два удара – по сердцу и по карману, но ты перенес их довольно стойко. А раз уж мой поезд подходит к платформе, то уж прости, но я скажу, что мне частенько хотелось тебя придушить. Однако я всегда тебя любил, а сейчас ты мне даже нравишься! И напоследок: не исключено, что в городе остался человек, питающий к тебе похожее чувство. Любит тебя, невзирая на то, что хотел бы повесить. Попытайся… О, пора бежать. Вышлю деньги, как только мне заплатят жалованье. Прощай, да хранит тебя Бог, Джорджи!

Он миновал ворота, весело помахал шляпой из-за железного ограждения и скрылся в спешащей толпе. Когда он исчез из вида, на племянника неожиданно обрушилась невыносимая боль одиночества, и душевные силы покинули его. Казалось, с дядей ушли последние осколки знакомого мира, и теперь Джордж навек обречен.

Он шел по направлению к дому сквозь чужие улицы чужого города: все вокруг вдруг показалось незнакомым. За годы в университете он почти не видел города, а потом был долгий отъезд и трагическое возвращение. С тех пор он редко выходил гулять, да и выезжал исключительно в закрытом экипаже. Фанни часто сетовала, как это вредно для здоровья.

Но теперь улицы гремели и грохотали вокруг него, под слоем всепроникающей грязи чувствовалась невероятная энергия. Джордж шагал сквозь серую толпу бегущих куда-то прохожих и не встречал знакомых лиц. Большинство встречных даже не принадлежали к доселе виденным им в жизни типам – вроде и люди, к каким он привык с детства, но в то же время было в них что-то нездешнее, заграничное. Он видел немецкие глаза с американскими морщинками в уголках, видел ирландские глаза и неаполитанские, римские, тосканские, глаза из Ломбардии или Савойи, венгерские, балканские, скандинавские – и все они смотрели по-американски. Он видел евреев, приехавших из Германии, евреев, прибывших из России или Польши, но они уже перестали быть немецкими, русскими и польскими евреями. Всех их, спешащих куда-то под свинцовыми небесами и новыми небоскребами, припорошило копотью; всех, кажется, мучило нечто неизбежное, хотя то тут, то там смеялись обвешанные пакетами женщины, рассказывая подругам о приключениях в магазинах или о счастливом спасении из-под колес наводнившего улицы транспорта. То и дело какая-нибудь веселая девушка находила время бросить кокетливый взгляд на Джорджа.

Он не обращал на них внимания и, покинув многолюдный тротуар, повернул на север, на Нэшнл-авеню, в район более спокойный, но с такими же перемазанными сажей магазинчиками и старомодными домами. В этих домах когда-то жили приятели Джорджа по детским играм и старые друзья дедушки. На этой аллее он подрался сразу с двумя мальчишками и поколотил их, а вот здесь розовенькие девочки из воскресной школы сумели задразднить его до белого каления. На том полуразвалившемся крыльце его вместе со всей шайкой угощала пончиками и пряниками смеющаяся женщина, чуть дальше торчали ржавые обломки железной ограды, через которую он на спор прыгал на своем белом пони, а в обветшавшем доме за этим забором устраивались детские праздники, и когда он стал чуть постарше, то частенько танцевал там на званых вечерах, и влюбился в Мэри Шэрон, и поцеловал ее, силой зажав под лестницей в холле. Двустворчатая входная дверь, некогда блиставшая полированным орехом, была закрашена тусклой серой краской, но даже такой немаркий цвет не мог скрыть осевшую на ней отвратительную пыль. Прокопченная вывеска над входом гласила: «Гостиница для холостяков».

Другие дома тоже превратились в пансионы, слишком скромные для вывесок, но иногда хозяева честно снабжали их объявлениями: «Жилье на день или неделю, обеды» – или еще лаконичнее: «Комнаты». В одном из домов частично сломали старый каменный эркер и сделали вместо него витрину с двумя подвешенными на бечевках юбками и парой серовато-белых фланелевых брюк, а на черной с позолотой вывеске написали: «Французская стирка и покраска ткани». Фасад соседнего дома тоже подвергся переделке, и теперь его вид не оставлял сомнений в желании верно служить смерти: «Дж. М. Ролснер. Гробы. Похоронная контора». Рядом старый добрый квадратный домишко из покрашенного в серый кирпича был легкомысленно декорирован огромной золотистой надписью, прикрепленной к перилам вышедшей из моды веранды: «Филантропическое сообщество кавалеров и дам в борьбе за целомудренность». В этом доме когда-то жили Минаферы.

Джордж прошел мимо, не моргнув и глазом. Он не опустил головы, и, если бы не чрезвычайная серьезность и тюремная бледность, ставшая результатом добровольного домашнего ареста, мало кто из знакомых отметил бы какие-то изменения в Джордже Эмберсоне Минафере. Он был по-прежнему великолепен. До его ушей донесся комплимент из проезжающего мимо автомобиля. Это была жуткая красная машина, сверкающая латунью и везущая полдюжины молодых людей, разодетых по последней моде эпохи автомобилизма. Дам приятно поразил внешний вид прохожего на тротуаре, а так как машина медленно двигалась вдоль обочины, они успели открыто рассмотреть его до малейших деталей, чем немало досадили объекту внимания.

– Сегодня на улице можно встретить столько симпатичных незнакомцев, – сказала самая юная из девушек. – Наш старенький городок стал просто огромным. Даже интересно, кто это.

– Не знаю, – сказал юнец, сидящий рядом с ней, да так громко, что было слышно по всей округе. – Понятия не имею, кто это, но по его манере могу предположить, кем он себя воображает – великим герцогом Люксембургским!

Все захихикали, автомобиль набрал скорость и укатил прочь, а девушка обернулась и продолжала смотреть на Джорджа, пока возмущенные попутчики не натянули ей на глаза ее же шляпку. Выходка молодых людей так глубоко потрясла Джорджа, что он неосознанно пробормотал себе под нос: «Рвань!»

Это была его последняя «прогулка домой»: вверх по Нэшнл-авеню до района Эмберсон-Хауса к двум старым особнякам на Эмберсон-бульваре, ибо сегодня им с Фанни предстояла последняя ночь в доме, который Майор позабыл переписать на Изабель. Завтра они обязаны съехать, а он начнет свою карьеру в конторе Бронсона. Джордж упал в разверзшуюся пропасть без ожесточенного сопротивления: внутри него кипели страсти, но мир спокойно вращался, ему было наплевать. Ведь из всех «жизненных идеалов», которые мир давит в труху, один особенно уязвим: тот, что зависит от унаследованного состояния. Несмотря на все деловые неудачи, Джордж Эмберсон верно заметил, что в конце концов деньги, как и жизнь, похожи на «шарики ртути, разбежавшиеся по полу в трещинах». И его племянник вдруг отчетливо это осознал, наблюдая, как растекается по трещинам имущество Эмберсонов – вот-вот совсем пропадет.

Дядя предложил написать товарищам по университету в надежде, что они предложат нечто более привлекательное, чем работа в конторе Бронсона, но Джордж вспыхнул и покачал головой без каких-либо объяснений. Слишком часто он проповедовал среди своей небольшой и молчаливо снисходящей до него братии философию наслаждения жизнью вдали от дел. Он и представить не мог, что будет просить кого-то из них найти ему место. К тому же это была не самая сердечная компания на свете, и переписка с ними давно его разочаровала. И от друзей детства тут, в городе, он успел отдалиться, более того, потерял всякую связь с большинством из них. «Козырные друзья», когда-то поклявшиеся поддерживать друг друга в беде или бедности, давным-давно разбрелись кто куда: кто-то скончался, кто-то уехал, остальные растворились в дымной пучине бурного города. Джордж знал лишь о судьбе своего старого врага, рыжеволосого Кинни, ныне женатого на Джейни Шэрон, и Чарли Джонсона, который, в трауре по матери, как-то прошел мимо Эмберсон-Хауса, когда Джордж стоял на крыльце. То, что он узнал прежнего товарища, отразилось лишь в свирепом взгляде, брошенном на Джорджа, и не менее свирепом повороте головы.

В последний раз возвращаясь домой и проходя мимо въезда в район Эмберсон, точнее, мимо места, где когда-то был въезд, Джордж вздрогнул и остановился, чтобы осмотреться. Он впервые заметил, что колоннаду снесли, и понял, что уже видел изменения в этой части района, но не понял, что именно было не так. Здесь под тупым углом встречались Нэшнл-авеню с Эмберсон-бульваром, а снос колоннады привел к тому, что бульвар превратился в обычную боковую улицу, потеряв всю свою значимость: он просто перестал быть бульваром!

Однако фонтан с Нептуном остался там, где был, и все еще напоминал об изначальной планировке. Морской бог словно молил о последней милости, и если б у него нашелся сердобольный друг, то обязательно закопал бы несчастный фонтан ближайшей же ночью.

Джордж не задержал взгляд на этом пережитке прошлого, старался не смотреть даже на Эмберсон-Хаус. Эта громадина выглядела давно заброшенной: окна, как у всех домов, в которых не живут, стали похожи на пустые глазницы голого черепа. Конечно, здесь немало постарались соседские хулиганы: кое-где выбили стекла, взломали переднюю дверь, не потрудившись даже прикрыть ее, а колонны и каменный парапет веранд исписали глупыми непристойностями.

Джордж торопливо миновал особняк и в последний раз зашел в свой – и мамин – дом.

Здесь тоже царило запустение, и звук закрывающейся двери прокатился по голым комнатам, потому что из мебели на первом этаже остался только кухонный стол в столовой, который Фанни сохранила, как она выразилась, «для трапез». Эти «трапезы» она теперь готовила и подавала сама, что заставляло Джорджа сомневаться в уместности подобного наименования. Фанни не стала продавать свою мебель, а Джордж с некоторых пор обитал в маминой спальне, потому что вся обстановка его комнаты была пущена с молотка. Спальня Изабель осталась нетронутой, и мебель из нее, вместе с вещами Фанни, завтра утром переезжала на новую квартиру. Тетя взяла эти хлопоты на себя, найдя трехкомнатное жилье с «кухонькой» в многоэтажном доме, служившем пристанищем для отошедших от дел господ. Там уже поселились некоторые ее подруги, пожилые вдовы некогда видных горожан. Люди готовили завтраки и обеды у себя на кухнях, но ужинать спускались в общую столовую на первом этаже, а потом весь остаток вечера играли в бридж, что особенно привлекало Фанни. Она сообщила Джорджу, что «завершила все приготовления», и нервозно потребовала одобрения, навязчиво спрашивая, не находит ли он ее «весьма практичной». Джордж рассеянно согласился, не слушая и не совсем понимая, что происходит.

Бродя по опустевшему дому, он начал осознавать, что к чему, и сомневаться, а так ли ему хочется жить в трехкомнатной квартирке с тетей, завтракать и обедать тем, что она состряпает на «кухоньке», и получать комплексный ужин в «чудесной столовой в колониальном стиле» (что бы это ни значило в представлении Фанни) за маленьким круглым столиком, выделенным им из дюжины прочих круглых столиков, за которыми будут сидеть другие обломки разрушенных семейств. В первый раз, перед лицом уже свершившегося, Джордж мысленно нарисовал себе эти картинки, и они ужаснули его. Он решил, что такая жизнь будет просто кошмаром, а некоторые вещи он вообще не сможет вынести. Поэтому за «трапезой» он обязательно поговорит с Фанни и скажет, что лучше попросит у Бронсона раскладушку, сундук и резиновую ванну и поселится в темной комнатушке в глубине его конторы. Эта перспектива не так сильно пугала его. Есть он сможет в ресторанах, тем более что его аппетит сейчас ограничивается чашкой кофе.

Но за ужином он промолчал, отложив объяснения на потом: Фанни так нервничала и расстраивалась из-за неудавшихся котлет и макарон, к тому же ей не терпелось поговорить о том, как уютно они заживут уже «завтрашним вечером». Ее волнение росло, она вся трепетала, повторяя, как ему будет «хорошо», когда он станет возвращаться с работы и спускаться в столовую, к «хорошим людям, помнящим, кто мы такие», а затем они будут развлекаться, играя в бридж в компании «старых добрых друзей семьи».

Когда они наконец устали копаться в подгоревших остатках ужина, Джордж задержался в столовой, ожидая подходящей минуты начать разговор, но вдруг до него донеслись странные звуки с кухни. Раздался стук, потом громкий шум и грохот жестяной кастрюли, перекрывший звон бьющегося фарфора. Фанни громко запричитала над сокровищами, которые спасла от продажи с молотка, но так и не смогла сохранить для своей «кухоньки». Она по-настоящему нервничала, так нервничала, что больше не могла доверять своим рукам.

На мгновение Джордж испугался, что она поранилась, но не успел дойти до кухни, как услышал, что Фанни сметает осколки, и развернулся. Он отложил разговор до утра.

Пока он поднимался на второй этаж, медленно скользя ладонью по гладким ореховым перилам, его мысли были заняты чем-то более важным, чем смутные планы спать на раскладушке в конторе Бронсона. Посреди лестницы он остановился, повернулся и посмотрел на тяжелые двери, скрывающие черную пустоту бывшей библиотеки. Здесь же он стоял в худший день своей жизни, глядя, как мама проходит внутрь, держась за руку брата, чтобы узнать, что натворил ее сын.

Он продолжил подъем, теперь уже тяжелее, медленнее, все той же поступью вошел в комнату Изабель и запер дверь. В тот день он больше не появлялся и, не отмыкая замка, пожелал Фанни доброй ночи, когда та чуть позже постучалась к нему.

– Джордж, свет я везде погасила, – сказала она. – Все в порядке.

– Отлично, – ответил он. – Спокойной ночи.

Она не ушла и робко продолжила:

– Уверена, нам понравится в нашей новой квартирке, Джордж. Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо, а люди там и впрямь чудесные. Не нужно видеть все в черном свете, Джордж. Не сомневайся, все будет хорошо. Ты молод и силен, с головой на плечах, я знаю… – Она запнулась. – Я знаю, твоя мама присматривает за тобой, Джорджи. Спокойной ночи, милый.

– Спокойной ночи, тетя Фанни.

Несмотря на все усилия, его голос звучал сдавленно, но, кажется, она не заметила этого, и Джордж услышал, как тетя прошла в свою спальню и заперлась там на щеколду и на ключ, опасаясь грабителей. Не надо было ей это говорить. «Я знаю, твоя мама присматривает за тобой, Джорджи». Она пыталась его утешить, но после этих слов сна не было ни в одном глазу. Он знал, что это правда, и если такое вообще возможно, то дух его мамы плачет по ту сторону тишины, рыдает и пытается найти врата в мир, где мог бы «присматривать» за ним.

Джордж чувствовал, что, если эти врата существуют, они, конечно, заперты на семь запоров: они столь же неприступны, как жуткие двери библиотеки внизу, в тот день, когда начались страдания, к которым он ее приговорил.

Это все еще была комната Изабель. Она была нетронута: даже портреты Джорджа, Майора и брата Джорджа по-прежнему стояли на туалетном столике, а в ящике письменного стола хранилась старая фотография Юджина и Люси, которую Джордж однажды увидел, но тут же медленно задвинул ящик, с глаз долой, даже не прикоснувшись к ней.

Завтра все закончится, и, насколько было известно, особняку осталось недолго, скоро его снесут. Само пространство, еще сегодня вечером бывшее комнатой Изабель, обретет новые формы в виде свежевозведенных стен, полов и потолков. Но комната не погибнет – она будет вечно жить в памяти Джорджа. Она умрет только вместе с ним и всегда будет тихо шептать о грусти и боли.

Если призраки живут не только в памяти, но и в пространстве, тогда, как только комната Изабель превратится в спаленки и кухоньки, уже существующие в проекте, здесь наверняка поселится ее призрак и новые жильцы обязательно почувствуют беспричинную грусть и отголосок страстей, витавших здесь в последнюю ночь, проведенную Джорджем Минафером в родном доме.

И хотя в его душе не умерло прежнее своевольное высокомерие, в ту ночь он искупил свой самый страшный грех. Возможно, случится минута, когда какая-нибудь впечатлительная или измученная работой женщина выключит на кухоньке свет и в темноте увидит стоящего на коленях юношу, сотрясаемого рыданиями, который тянет руки сквозь стену, цепляясь за покрывало призрачной кровати. Может, она даже услышит тихий голос, повторяющий вновь и вновь: «Прости меня, мама! Боже, прости меня!»

Надо отдать должное Джорджу хотя бы за то, что последняя ночь в доме, где он родился, была заполнена не сетованиями на безрадостное будущее, а сожалением о том, что он потребовал жертв от других людей, пойдя на поводу юношеской гордости. Спустившись рано утром в кухню, он помог Фанни сварить кофе.

– Тетя Фанни, я вчера хотел тебе кое-что сказать, – начал он, когда она наконец убедилась, что янтарная жидкость, больше похожая на чай, нежели на кофе, почти готова и лучше уже не станет. – Скажу это сейчас.

Она со стуком поставила турку обратно на плиту и, посмотрев на племянника до отчаяния тревожным взглядом, принялась неосознанно теребить тонкий передник.

– Зачем… зачем… – заикалась она, зная, о чем он собирается заговорить, и именно это служило причиной ее нервозности. – Разве… не будет лучше… перевезти вещи в новую квартирку, Джордж?

Он спокойным голосом прервал ее, хотя от слов «новая квартирка» ему хотелось кричать и выбежать прочь.

– Я и намерен поговорить о новом жилье. Я все обдумал и принял решение. Я хочу, чтобы ты забрала все вещи из маминой комнаты, пользовалась ими и хранила их для меня. Уверен, эта маленькая квартира именно то, что тебе нужно, а раз уж у тебя будет свободная спальня, ты можешь найти компаньонку и поселиться с ней, деля расходы. Но для себя я все решил по-другому – я не еду с тобой. Вряд ли ты будешь сильно возражать, не вижу для этого причин, особенно теперь. Со мной сегодня не весело… Впрочем, со мной никогда не весело, не только сейчас. Даже не представляю, как ко мне можно привязаться, поэтому…

Он пораженно замолк: на кухне не осталось стульев, и Фанни, беспомощно озираясь, искала, куда бы присесть; в конце концов резко обмякла и опустилась на пол.

– Ты хочешь бросить меня в беде, – выдохнула она.

– Вставай, тетя Фанни! – Джордж подскочил к ней.

– Не могу. Ноги не слушаются. Оставь меня, Джордж! – И когда он отпустил ее запястье, которое схватил в попытке помочь, она повторила печальное пророчество, мучившее ее уже много дней: – Ты хочешь бросить меня в беде!

– Нет же, тетя Фанни! – возразил он. – Я же буду только обременять тебя. У меня жалованье восемь долларов в неделю, тридцать два в месяц. Квартплата тридцать шесть долларов в месяц, и больше двадцати двух долларов за комплексные ужины на каждого, поэтому после оплаты моей половины в восемнадцать долларов за жилье, у меня почти ничего не остается даже на покупку продуктов для завтраков и обедов. Понимаешь, тебе не только придется готовить и следить за домом, ты и платить станешь больше, чем смогу я.

Она уставила на него такой пустой и отрешенный взгляд, какого он не видел никогда прежде.

– Я буду платить… – залепетала она.

– Конечно будешь. Станешь тратить из своих денег больше, чем я…

– Из моих денег! – Подбородок Фанни опустился на худую грудь, и женщина грустно засмеялась. – У меня осталось двадцать восемь долларов. И все.

– Это пока ты не получила проценты с вклада?

– Нет, – сказала Фанни. – Все – значит все. Никаких процентов не будет, потому что вклада нет.

– Но ты же говорила…

Она покачала головой:

– Ничего я тебе не говорила.

– Значит, дядя Джордж говорил. Сказал, что у тебя есть запас. Так и сказал – «сможешь одолжить у нее». Сказал, ты потеряла больше, чем нужно, в том деле с фарами, но он тебя вовремя предостерег, ты мудро воспользовалась его советом и оставила достаточно на жизнь.

– Верно, – чуть слышно согласилась она. – Я ему так и сказала. Он не знал или забыл, сколько я получила после смерти Уилбура, и я… Мне показалось, я смогу сколотить состояние, вложив такую малость… Подумала, что и тебе смогу помочь, Джордж, если вдруг понадобится… Перспективы были такие чудесные… Я просто решила, что лучше вложить все. Каждый цент, кроме последней выплаты… И все пропало.

– Господи! – Джордж начал расхаживать по скрипучим доскам голого пола. – Какого черта ты тянула до последнего и не признавалась?

– Я не могла себя заставить, – жалобно ответила она. – Не могла открыться, пока Джордж Эмберсон был здесь. Он все равно ничем бы не помог, а говорить с ним об этом мне не хотелось: он настаивал, чтобы я не вкладывала больше, чем могу себе позволить потерять… Поверил в мое… обещание. Вот я и подумала: что проку? Зачем опять возвращаться к этому и выслушивать его упреки, ведь он будет ругать не только меня, но и себя тоже. Ничего в этом хорошего нет, совсем ничего. – Она вынула кружевной платочек и расплакалась. – Ничего в этой жизни хорошего нет. Как же я от нее устала! Я не знала, что мне делать. Просто попыталась не сидеть сиднем, стать попрактичнее, хоть как-то обустроить наше будущее. Да, я знаю, что не нужна тебе, Джордж! Ты всегда дразнил и унижал меня при малейшей возможности, с самого детства – так и норовил ударить! Потом чуточку подобрел, но все равно я тебе не нужна, я вижу! Ты же не думаешь, что мне хочется на тебя вешаться, не думаешь? Не очень-то и приятно жить с человеком, которому ты не нужен, но я знаю, что тебя одного на этом свете бросать нельзя, ничего хорошего из этого не получится. Твоя мама хотела, чтобы я за тобой присмотрела, создала хоть какое-то подобие дома… Она одобрила бы то, что я пыталась сделать! – Фанни горько рыдала, а в охрипшем от слез голосе слышалась трагическая искренность. – Я пыталась… пыталась быть практичной… Делать все в твоих интересах… Как можно лучше обустроить твою жизнь… Все ноги стерла в поисках квартиры… Все ходила и ходила по городу… Ни квартала на трамвае не проехала… Пяти центов не потратила, несмотря на усталость… И вот! – Она задыхалась от плача. – А ты… Я тебе не нужна… Ты хочешь… хочешь бросить меня в беде!

Джордж прервал свое хождение и сказал:

– Бога ради, тетя Фанни, перестань ты платком размахивать! То есть плакать перестань! Давай! И поднимись наконец. Хватит к бойлеру прислоняться…

– Он не горячий, – всхлипнула Фанни. – Холодный, водопроводчик уже отсоединил его. Хотя жаль. Пусть бы я обожглась, Джордж.

– О господи! – Он подошел и поднял ее. – Ради бога, вставай! Пойдем попьем кофе в другой комнате и подумаем, как нам быть.

Он поставил Фанни на ноги, а она, немного успокоившись, оперлась на него. Затем, обнявшись, они прошли в столовую, где Джордж усадил тетю на один из кухонных стульев, стоявших возле грубого стола.

– Хватит, возьми себя в руки! – сказал он и принес турку и кусочки сахара в жестянке. Обнаружив, что все кофейные чашки разбиты, Джордж сходил за стаканами и налил в них слабый кофе. К этому времени Фанни успела прийти в себя: она глядела на племянника с жалким ожиданием.

– Я уже выкупила всю свою осеннюю одежду, Джордж, – сказала она, – оплатила все-все счета. Я никому не должна ни цента, Джордж.

– Хорошо, – выдавил он и, почувствовав головокружение, решил присесть. На какое-то мгновение ему показалось, что он не племянник Фанни, а ее супруг. Джордж провел бледной рукой по еще более бледному лбу. – Давай оценим наше положение, – слабым голосом предложил он. – Прикинем, сможем ли мы позволить себе выбранную тобой квартиру.

Лицо Фанни продолжило светлеть.

– Уверена, это самый практичный план, который только можно выработать, Джордж, а жить среди милых людей так приятно. Думаю, нам обоим понравится там, потому что, честно говоря, мы слишком долго скрывались от мира. Это ни к чему хорошему не приводит.

– Вообще-то, я про деньги, тетя Фанни. Видишь ли…

– Уверена, мы справимся, – быстро прервала она. – Ведь это самое дешевое место в городе, где мы сможем жить и не чувствовать себя… – Она не стала заканчивать мысль. – О! Там есть еще одна огромная возможность сэкономить, особенно важная именно для тебя, ведь ты всегда так щедр: там строго-настрого запрещены чаевые. Там даже знаки такие висят.

– Это хорошо, – мрачно сказал он. – Арендная плата составляет тридцать шесть долларов в месяц, ужины по двадцать два с половиной с каждого, к тому же нам надо будет покупать что-то на завтраки и обеды. Одежды нам хватит еще примерно на год…

– О, даже больше чем на год! – уверила она. – Вот видишь…

– Я вижу, что сорок пять плюс тридцать шесть – это восемьдесят один, – продолжил он. – Таким образом, наш доход должен быть по меньшей мере сто долларов в месяц, а зарабатывать я буду тридцать два.

– Я уже думала об этом, Джордж, – уверенно сказала Фанни, – все будет в порядке. Скоро ты начнешь зарабатывать гораздо больше.

– А вот я таких перспектив не вижу, пока не стану настоящим юристом, а это случится не раньше чем через два года.

Но Фанни упорствовала:

– Ты сможешь продвинуться быстрее.

– Быстрее? – угрюмо откликнулся Джордж. – Для этого нужно гораздо больше средств, чем у нас есть.

– Ну, остались же у тебя шестьсот долларов после аукциона. Выручка составила шестьсот двенадцать долларов.

– Сейчас это не шестьсот двенадцать, а сто шестьдесят.

Фанни мгновенно помрачнела:

– Почему, как?..

– Двести долларов я одолжил дяде Джорджу, по пятьдесят раздал старому Сэму и двум другим черным слугам, всю жизнь проработавшим на дедушку, по десятке – всем остальным…

– И тридцать шесть мне для первой выплаты за квартиру, – задумчиво произнесла она.

– Даже так? Не помню. Ну, со ста шестьюдесятью долларами на счету и сотней ежемесячных расходов мы вряд ли сможем позволить себе то место…

– Но мы уже оплатили месяц проживания там, – перебила она. – Разве не будет наиболее практично…

Джордж встал.

– Слушай меня, тетя Фанни, – решительно начал он. – Ты остаешься здесь и присмотришь за перевозкой вещей. Старый Фрэнк не ждет моего первого выхода на работу раньше полудня, но я пойду к нему прямо сейчас.

Было рано, и старый Фрэнк, только что расположившийся за большим письменным столом, удивился, когда к нему в кабинет вошел его будущий помощник и ученик. Ему это понравилось, хотя он такого не ожидал, и Бронсон поднялся навстречу, по-дружески протягивая руку.

– Какой пыл! – сказал он. – Вижу истинное желание изучать юриспруденцию. Все правильно! Даже полудня не дождался, так не терпелось! Я счастлив, что…

– Я пришел сказать… – начал Джордж, но патрон перебил его:

– Минуточку, мальчик мой. Я приготовил небольшую приветственную речь, и, хотя ты пришел на пять часов раньше, я все же произнесу ее. Во-первых, твой дед был моим однополчанином и лучшим клиентом. Долгие годы я процветал именно потому, что вел его дела, и я счастлив видеть в конторе его внука и сделаю для него все, что будет в моих силах. Признаюсь, Джорджи, пока ты был мальчиком, у меня имелось некоторое… предубеждение, мое мнение складывалось не в твою пользу, но оно изменилось уже давно, в тот самый день, когда ты стоял перед Амелией Эмберсон и говорил с ней как настоящий мужчина и джентльмен. Я увидел, как чиста твоя душа… Я давно хотел сказать тебе об этом. Но даже если тогда у меня и оставались кое-какие сомнения, все они исчезли в прошедшем году, обрушившем на нас столько тягот. Я собственными глазами увидел, как ты любишь дедушку и всех своих ближних и как заботишься о них. Хочу лишь добавить, что, по-моему, ты сможешь найти честное удовольствие в труде и скромной жизни, какого ты никогда бы не получил, порхая бабочкой. Закон – ревнивый и строгий господин, но…

Джордж стоял перед ним, чувствуя, что готов провалиться сквозь землю, и дал старику закончить речь.

– Я не могу! – выпалил он. – Я не могу признать его своим господином.

– Что?

– Я пришел сказать вам, что мне необходимо найти более быстрый доход. Я не могу…

Старый Фрэнк порозовел.

– Давай присядем, – сказал он. – Что случилось?

Джордж рассказал.

Пожилой джентльмен сочувственно выслушал его, время от времени кивая и вставляя «ну-ну».

– Понимаете, она уже решила, что будет жить в этой квартире, – объяснил Джордж. – У нее там какие-то старушенции, и, как мне кажется, она ждет не дождется, когда начнет играть с ними в бридж и сплетничать о том о сем, как у них заведено. Тетушка правда мечтает о такой жизни, – по-моему, ей этого хочется даже больше, чем жить в нашем доме. На это невыносимо смотреть: она почти добилась своего и вряд ли согласится на меньшее.

– Знаешь, мне тоже тяжело все это слышать, – сказал старый Фрэнк. – Это я втянул ее в предприятие с фарами, она же скрыла свои истинные доходы, обвела вокруг пальца не только твоего дядю Джорджа, но и меня. Если ты помнишь, я никогда не вел дела твоего отца, и сумму страховки на счет Фанни Минафер переводил другой юрист, тот, с которым работал Уилбур. Но дело и меня касается: я чувствую определенную ответственность за случившееся.

– Не переживайте. Я все беру на себя. – Тут Джордж усмехнулся. – Сами понимаете, сэр, она не ваша тетушка.

– Ну, положим, я этого не понимаю: пусть она твоя тетя, но объясни, зачем молодому человеку, пусть и по зову совести, отказываться от юридической карьеры ради обеспечения своей родственницы возможностью сыграть в бридж?

– Все верно, – согласился Джордж. – Но я пока не начал никакой «юридической карьеры», поэтому нельзя сказать, что я чем-то жертвую. Давайте начистоту, сэр. – Он вспыхнул, отвернулся к запыленному и мутному окну, у которого сидел, и с трудом продолжил: – Я чувствую… что у меня осталась пара очень важных долгов. Но я не могу… не могу отдать их тем, кому действительно должен. И я вдруг понял, что, раз не могу расплатиться, мне следует быть добрее к кому-то другому… Если у меня получится! Я никогда не был особенно добр к бедной тетушке Фанни.

– О, даже не знаю… Вряд ли она сильно обижалась на твои мальчишеские подначки. Конечно, она очень тяжело восприняла смерть твоего отца, но что-то мне подсказывает, что жизнь ее – до этого момента – была довольно легкой, если она сама не придумывала себе проблем.

– Но то, что было «до этого момента», очень важно, – сказал Джордж. – Сейчас… Видите ли, я не могу ждать два года, пока стану настоящим юристом и открою собственную контору. Мне следует заняться чем-то, за что будут платить сразу, за этим я к вам и пришел. Я уже знаю, куда податься.

– Рад это слышать! – Старый Фрэнк улыбнулся. – Сам-то я представления не имею, за что можно получать деньги с первых же дней.

– Да я и сам знаю только один способ.

– Какой же?

Джордж вновь залился краской смущения, но заставил себя рассмеяться.

– Полагаю, я не слишком много знаю о бизнесе, – сказал он. – Но я слышал, что люди опасных профессий получают большие деньги, мне часто об этом говорили, поэтому я и думаю, что это так. Я о тех, кто работает с легковоспламеняющимися химикатами или со взрывчаткой: на заводах, производящих динамит, или на перевозке таких веществ в грузовиках, или на добыче нефти. Я подумал, возможно, вы расскажете мне об этом побольше или даже познакомите с кем-нибудь, а я попытаюсь как можно скорее получить такое место. У меня крепкие нервы и твердая рука, я сильный, мне кажется, что это единственная работа на свете, для которой я гожусь. Я бы хотел начать прямо сегодня.

Старый Фрэнк одарил его долгим взглядом. Сначала в глазах читалось недоумение, потом взгляд сделался серьезнее, и вдруг стало заметно, что он сейчас расхохочется: на лбу забилась венка, а глаза готовы были вылезти из орбит.

Но он справился с собой и, вставая, взял шляпу и пальто.

– Хорошо, – сказал он. – Если ты пообещаешь мне не взрываться, я посмотрю, можно ли найти такое место. – Затем, сам удивляясь своим словам, он высказал то, что было у него на уме: – Безусловно, ты самый практичный человек из всех моих знакомых!

Они нашли ему работу. Джорджу предстояло шесть недель проходить в учениках за пятнадцать долларов в неделю, после чего он станет получать двадцать восемь. Это решало вопрос с оплатой квартиры, и Фанни наконец стала выглядеть гораздо довольнее, чем долгие месяцы до этого. Рано утром она варила для Джорджа напиток, который называла «кофе», и ему хватало галантности не спорить с этим названием. Обедала она в одиночестве на своей «кухоньке», так как племянник работал в десяти милях от города, ездил туда на пригородном трамвае и редко возвращался домой раньше семи. Почти каждый день около двух Фанни садилась за бридж и играла приблизительно до шести. Потом доставала «вечерний костюм» Джорджа – он не менял привычек – и переодевалась сама. Приходя домой, молодой человек скрывал усталость, хотя порой это давалось ему с трудом, особенно в первые месяцы, и частенько говаривал тете, уже с некоторым раздражением из-за ее настойчивых расспросов, что работа «достаточно легкая и ему по душе». У Фанни были самые смутные представления о том, чем он занимается, хотя она и замечала, как погрубели и покрылись пятнами его руки. «Работает на новом химическом заводе», – сообщала она, если кто-то спрашивал. Впрочем, подробностей она и не знала.

Без сомнений, она все больше уважала Джорджа и все чаще повторяла ему, что прямо-таки чувствует, что он вот-вот «станет гениальным механиком или кем-то в этом роде». Джордж отмалчивался и кивал, зная, что это самый простой способ отделаться от разговора. Он никогда не садился после ужина за бридж: его желание осчастливить Фанни было не настолько горячим, да и за столом он оказывался не самым интересным собеседником. Два его ровесника, живущие в этом пристанище для престарелых, и три или четыре молодые дамы считали Джорджа «манерным» и «нелепо самодовольным», и он пользовался меньшей популярностью, чем когда-либо в жизни, хотя сейчас был просто прохладно-вежливым молодым человеком, замкнувшимся в себе. После ужина он помогал утомленной Фанни встать из-за стола (при этом парочка местных фигляров хитро перемигивалась) и провожал до дверей общего салона или игровых комнат, где церемонно раскланивался под многословные протесты тети, что делало происходящее еще более комичным. Фанни каждый вечер громко убеждала его остаться поиграть, хоть разочек, а не убегать от всех, чтобы запереться в своей комнате! Некоторые обитатели дома действительно находили сценку забавной и даже не скрывали своих смешков, когда он непоколебимо направлялся к лифту, несмотря на то что Фанни (ноги на пороге, а глаза уже за ломберным столом) продолжала его уговаривать. Но ему было плевать на их насмешки.

Однажды, когда Джордж проходил по вестибюлю мимо дивана, на котором расположились три или четыре девушки с парой развлекающих их молодых людей, он услышал разговор, предназначенный специально для его ушей:

– Что утомляет больше всего?

– Работа?

– Нет.

– Так что же?

Раздался взрыв смеха, и два голоса громко прошептали в унисон:

– Чванливые соседи!

Но Джорджу было все равно.

Утром по воскресеньям Фанни шла в церковь, а Джордж гулял. Он исходил все новые районы и нашел их чудовищными, особенно ранней весной, когда на деревьях еще не было листвы. За долгую зиму город выбился из сил и почернел от густого дыма, державшегося близко к земле. Все покрылось толстым слоем сажи: стены домов, как снаружи, так и внутри, окна, грязный цемент и замусоренный асфальт под ногами, небо над головой. Весь пасмурный март и хмурый апрель Джордж не прекращал своих изысканий, но так и не увидел ни одного знакомого лица: по воскресеньям те, кого он помнил, или те, кто мог помнить его, не показывались на улицах, а проводили выходной на природе, как повелось с самого его детства. Но их с Фанни словно похоронило в разросшемся городе.

Однажды в воскресенье той же весной Джордж с горечью прошелся по родным местам. Было туманное утро, на улицах хороводили снег с дождем, и Джордж, чувствуя себя совершенно несчастным, остановился перед огромным промокшим универмагом, занявшим место отеля «Эмберсон» и оперного театра «Эмберсон». Оттуда его занесло к старому «Эмберсон-Центру», который стоял среди трущоб и давно перестал привлекать деловых людей. Здание еще сохранилось, но вместо крыльца внутрь вели щербатые ворота для грузовиков, а высокие металлические буквы на крыше, составлявшие надпись «Эмберсон-Центр», были заменены на длинную вывеску «Склады Дугана».

Не желая щадить себя, Джордж свернул с Нэшнл-авеню и посмотрел на облепленные шугой сваи там, где стояли особняки дедушки и мамы и пять несчастных «новых» домов, построенных Майором. Все снесли, готовя площадку для большого многоквартирного дома, и даже успели заложить бесконечно длинный фундамент. С ними снесли и Нептуна – что не могло не порадовать Джорджа.

Он ушел с этого пустыря, со скорбью осознавая, что единственная память об Эмберсонах сохранилась только в названии улицы – Эмберсон-бульвар. Воспоминание пришло само по себе, независимо от обнаруженного тут нового порядка, но вдруг по несчастному совпадению взгляд его остановился на продолговатом металлическом знаке на фонарном столбе у перекрестка. Таких табличек, прикрепленных под тупым углом друг к другу, там было две: на первой прохожий читал, что идет по Нэшнл-авеню, вторая должна была указывать на Эмберсон-бульвар. Но вместо этого на ней красовались слова: «Десятая улица».

Джордж изумленно замер. Потом быстрым шагом проследовал на другой конец бульвара и прочитал, что написано на втором перекрестке. «Десятая улица».

Начался дождь, но Джордж не пытался укрыться от него и так и стоял перед табличкой.

– Проклятье! – наконец вымолвил он и, подняв воротник, пошлепал по мокрым улицам обратно «домой».

Практичная наглость городских властей заронила в его сердце зерно сомнения. Неделю назад, проходя по просторному вестибюлю своего многоквартирного дома, он случайно заметил, что на журнальном столике в общей гостиной лежит большая новая книга в красном с золотом переплете, на обложке которой было написано: «История города», а под заглавием буквами помельче выведено: «Биографии 500 наиболее выдающихся горожан и семейств». Тогда Джордж просто скользнул по ней взглядом и продолжил свой путь, думая о чем-то другом, и ни капли ею не заинтересовался. Но сейчас эта книга упорно не выходила из головы, и, оказавшись в вестибюле, он сразу пошагал к столу, на котором ее видел. В вестибюле никого не оказалось, впрочем, как обычно воскресным утром, и яркий том лежал на своем месте, исполняя роль «Готского альманаха»[28] или генеалогического справочника Джона Берка[29] в целях просвещения проживающих.

Джордж пролистал его, обнаружив несколько до боли неприятных портретов невозмутимых бородачей, чьи лица он смутно помнил, а также многочисленные и совершенно незнакомые изображения опрятно-агрессивных людей с коротко стриженными волосами и коротко подстриженными усами: тут он почти никого не узнавал. Он не стал тратить на них время и, открыв алфавитно-именной указатель пяти сотен наиболее выдающихся горожан и семейств в истории города, провел пальцем по колонке на букву Э.

Эббет

Эббот

Эбрамс

Эдам

Эдлер

Экерс

Элбертсмейер

Элекзандер

Эллен

Эмброз

Эмбуль

Эндерсон

Эппенбах

Эшкрафт

Глаза Джорджа некоторое время вглядывались в пробел между фамилиями «Эллен» и «Эмброз». Он тихо закрыл книгу и направился в свою комнату, по пути согласившись с лифтером, что за окном льет как из ведра, а ветер ужасный.

Лифтер не заметил в нем ничего необычного, как и Фанни, час спустя вернувшаяся из церкви в совершенно промокшей шляпке. Но что-то все же случилось, точнее, произошло то, о чем много лет назад мечтали многие, очень многие добропорядочные горожане. Они мечтали об этом, жаждали этого, спали и видели день, который наконец настал. Да, свершилось: Джорджа Минафера настигло воздаяние!

Настигло трижды и трижды по нему прокатилось. Город проехался по его сердцу, как когда-то по сердцу Майора, и раздавил его, похоронив под собой. Город прокатился по всем Эмберсонам и погреб под собой последние их останки, и уже не важно, что большинство из тех пяти сотен наиболее выдающихся горожан, как Джордж легко догадался, внесли в это свой существенный вклад. Эти пять сотен бросили последнюю пригоршню сажи на груду забвения, навеки скрывшую род Эмберсонов от глаз человека и истории. «Как ртуть по полу в трещинах!»

Джорджи Минафер получил по заслугам, но людям, жаждавшим узреть этот день, было не суждено ни увидеть его, ни узнать о нем. Те, кто еще был жив, успели позабыть как о воздаянии, так и о самом Джордже Минафере.

Только в одну часть города Джордж никогда не заходил во время своих воскресных экскурсий. Этот район лежал далеко на севере и считался новыми Елисейскими Полями для миллионеров, хотя однажды Джордж все-таки дошел в этом направлении до белого особняка, когда-то полюбившегося Люси, до ее Прекрасного Дома. Джордж бросил на него короткий взгляд и повернул назад, не сдержав горькой усмешки. Дом уже не был белым, поскольку там, куда добирался город, ничего белого не оставалось, а город успел перебраться далеко за местность, где стоял прекрасный особняк. Владельцы сдались и покрасили его в безысходный шоколадно-коричневый – самый подходящий цвет для разместившейся в нем товарной конторы.

Джордж не рискнул идти дальше, к поселку миллионеров, до которого было еще целых две мили. Его мысли о Люси и ее отце и мыслями-то не были – так, смутные ощущения, возможно похожие на те, что посещают осужденного кассира при упоминании об обворованном им банке: есть вещи, о которых люди предпочитают не думать. После того судьбоносного происшествия Джордж лишь однажды столкнулся с Юджином. Они шли по центру города по противоположным сторонам улицы. Оба знали, кто идет навстречу, и понимали, что тот тоже знает, но смотрели исключительно вперед, и на лице у них не дрогнул ни один мускул. Но Джорджу показалось, что от внешне непроницаемого лица старинного маминого друга так и веет горячим дыханием урагана – урагана ненависти, бушующего в его душе.

Юджин присутствовал на похоронах Изабель и на похоронах Майора – Джордж был уверен в этом, хотя его не видел и не мог сказать, откуда это знает. Фанни ничего не говорила, прекрасно понимая, что в присутствии Джорджа лучше не заикаться о Люси и Юджине. Сейчас Фанни почти не виделась с Морганами и редко вспоминала о них: время коварно обходится с жизнью. Средний возраст остался позади, и старые привычки и желания потускнели и исхудали, как потускнела и исхудала сама Фанни, полностью растворившаяся в делах своего многоквартирного убежища. Ей пришлась по душе ее новая «комплексная» жизнь: с бриджем, интригами и переменчивыми союзами, с перешептыванием пожилых дам в уголках коридоров, с любопытными секретами… Лифтер в том доме мог бы поклясться, что слышал слова «он сказал» не менее миллиона раз, а «она сказала» – не менее пяти. Многоквартирная жизнь покорила Фанни и поглотила ее.

Город сделался настолько большим, что люди исчезали в нем и никто не замечал их отсутствия. Исчезновение Фанни с племянником не стало исключением. Если раньше все всё знали о своих соседях, то теперь можно было годами жить бок о бок с совершенно незнакомыми людьми; более того, приятели могли потерять друг друга из вида на год и даже не заметить этого.

Однажды в мае Джорджу показалось, что он увидел Люси. Он не был уверен, она ли это, тем не менее встреча вселила в него беспокойство. Он как раз получил новую должность и теперь подолгу отсутствовал в городе, и это странное происшествие имело место как раз во время возвращения с одного из таких дежурств. Джордж шел со станции и, повернув за угол, увидел, как из парадного его дома выходит очаровательная девушка, садится в блестящее ландо и уезжает прочь. Даже с довольно большого расстояния было видно, что девушка красива, а ростом, быстротой движений и решительностью, с какой рука в белой перчатке отдала команду шоферу, она походила на Люси. Джордж по непонятной причине застыл на месте, и это было самое настоящее оцепенение: он сам не знал, что чувствует. Горячая волна накрыла его… Ни за что на свете он не хотел бы встретиться с Люси лицом к лицу, даже если бы это сулило возрождение рода Эмберсонов во всем их былом великолепии. На дрожащих ногах он побрел дальше.

Фанни не оказалось дома, она с утра была в отлучке, а в записях о посетителях ничего не стояло, поэтому Джордж сначала удивился, а потом засомневался, была ли это на самом деле Люси. Может, и она, сказал он себе, хотя понимал, что любая похожая на нее девушка могла ввергнуть его в такой ступор.

Люси не оставила визитки. Она не делала этого, когда навещала Фанни, и вряд ли могла бы объяснить почему. Она приходила редко – это был третий раз за тот год, – и, когда была в гостях, никто не заговаривал о Джордже. Таков был молчаливый уговор обеих дам, хотя они не понимали, насколько это странно. Конечно, пока Фанни была с Люси, у нее из головы не выходил племянник, а когда Люси видела Фанни, она не могла не думать о Джордже. Вследствие чего за разговорами обе выглядели рассеянными, частенько отвечали невпопад и сами этого не замечали.

Иногда Люси не могла отделаться от мыслей о Джордже, а иногда не вспоминала о нем неделями. Ее жизнь проходила в хлопотах: надо было заботиться о большом доме. Еще у нее был сад, тоже большой и красивый. Как представительница отца она заседала в различных благотворительных комитетах, руководила собственным благотворительным фондом и поддерживала несколько многодетных семей. А еще, по ее собственному выражению, «вытанцовывала» кавалеров, вернувшихся из университетов. Замуж за них не выходила, но продолжала танцевать – и отказывать.

Отец, втайне радуясь такому положению вещей, все-таки завел об этом речь во время прогулки по саду.

– Твоего жениха я бы тут же пристрелил, – сказал он с натужной шутливостью. – Но мне следует забыть про эгоизм. Я бы выстроил вам чудесный дом поблизости, например вон там.

– Ну уж нет! Это было бы совсем как… – вырвалось у Люси, но она сразу одумалась. Она помнила, как Джордж Эмберсон сравнивал их георгианский особняк с Эмберсон-Хаус, и новый дом, построенный рядом с домом отца, будет отражением того, что сделал Майор для Изабель.

– Как что?

– Ничего. – Она была очень серьезна, и, когда Юджин проворчал, что однажды все-таки придется отдать ее жениху, Люси тут же выдумала легенду. – Знаешь, как индейцы называли буковую рощу за нашим домом? – спросила она.

– Нет… И ты сама не знаешь! – Он засмеялся.

– Не угадал! Я сейчас читаю гораздо больше, чем раньше, – готовлюсь к вечерам, когда меня перестанут приглашать на танцы даже самые зеленые юнцы, которые считают особым шиком потанцевать с самой старой из «девушек постарше». Роща называлась Лома-Нашах, что значит «ничего не поделаешь».

– Звучит как-то непохоже.

– С индейскими названиями всегда так. Еще до прихода белых поселенцев там жил злой вождь. Это был самый плохой индеец на свете, и звали его… Вендонах! Что означало «всех повергающий».

– Как ты сказала?

– Вендонах – Всех Повергающий.

– Понятно, – глубокомысленно произнес Юджин. Он украдкой глянул на дочь и тут же вперил взгляд туда, где кончалась тропка. – Продолжай.

– Вендонах был настоящим чудовищем. Такой гордый, что носил железные башмаки и ходил в них по головам. Он всегда убивал людей таким способом, и наконец племя решило: хватит прощать его, потому что он юн и неопытен, надо его прогнать. Они схватили его, поволокли к реке, усадили в каноэ и пустили по течению, а потом бежали по берегу, не давая причалить, пока течение не вынесло лодку на середину потока, а затем в океан, откуда он так и не вернулся. Естественно, племя не желало возвращения Вендонаха, и если бы он ухитрился вернуться, они бы взяли другое каноэ и опять пустили бы его по реке. Так племя осталось без вождя. Это очень удивляло соседние племена, и тогда все решили, что буковая роща заколдована, а тамошний народ боится, что новый вождь тоже окажется чудовищем и наденет железные башмаки совсем как Вендонах. Но они ошибались. На самом деле племя так интересно и полнокровно жило при Вендонахе, что более спокойный вождь оказался бы им не по нраву. Вендонах был ужасен, но жизнь, пусть и ужасная, с ним кипела и бурлила. Они ненавидели его, но так и не нашли воина, способного его заменить. Вероятно, это как выпить стакан крепчайшего вина, а потом пытаться избавиться от его вкуса с помощью ячменного отвара. Они просто не могли ничего с этим поделать.

– Ясно, – сказал Юджин. – Поэтому они и назвали рощу «Ничего не поделаешь».

– Думаю, так оно и было.

– Вот почему ты предпочитаешь оставаться здесь, в саду, – задумчиво сказал он. – Считаешь, что лучше гулять по залитым солнцем гравийным дорожкам среди клумб и походить на печальную даму с викторианской гравюры.

– По-моему, я – как то племя, папа. Моя жизнь слишком кипела и бурлила. Это было неприятно, но захватывающе. Больше я такого не хочу, и мне никто не нужен, кроме тебя.

– Разве? – Любящими глазами Юджин посмотрел на дочь, а Люси засмеялась, качая головой. Моргана озадачило ее поведение. – Как называлась та роща? – спросил он. – По-индейски.

– Мола-Хаха.

– Нет, ты говорила по-другому.

– Уже забыла.

– Вижу, что забыла, – удивленно произнес он. – Но ты же помнишь, как звали вождя?

Она покачала головой:

– И этого не помню!

Тут и Юджин рассмеялся, но рассмеялся не от души, и медленно пошел к дому, оставив Люси у розового куста с тенями более мрачными, чем на любой самой мрачной викторианской гравюре.

На следующий день этот самый Вендонах, или Всех Повергающий, стал темой случайного разговора Юджина и его старого друга Кинни, отца огнеглавого Фреда. Оба джентльмена оказались в соседних кожаных креслах в клубе у большого окна, с послеобеденными сигарами во рту.

Мистер Кинни рассказывал, как на День независимости повезет семью на побережье, и, развивая мысль, внезапно замолчал, усмехнулся, а потом добавил:

– Надо же, подумал про праздничный салют и вспомнил. Ты слышал, чем сейчас занимается Джорджи Минафер?

– Нет, – ответил Юджин, и его друг не заметил, как решительно и сухо это было сказано.

– Ну, сэр, – Кинни хохотнул, – вот где чудеса-то! Мне Фред как раз вчера рассказал. Он дружит с молодым Генри Экерсом, сыном Экерса из «Химической компании Экерса». Так вот, юный Экерс спросил Фреда, не знаком ли он с парнем по фамилии Минафер, потому что Фред из этих краев, а сам Экерс от кого-то слышал, что Минаферы когда-то были здесь уважаемым семейством. Ну, сэр, юный Джорджи после смерти деда вроде бы исчез, и никто толком не знает, что с ним сталось, хотя я краем уха слышал, что он все еще где-то в городе. Так вот, сэр, оказывается, он работает в компании этого Экерса, на заводе, что на Томасвиль-роуд.

Кинни сделал паузу, будто ожидая вопроса, и Юджин задал его, но только после того, как холодно взглянул поверх очков, которые в последнее время был вынужден носить.

– Так чем он занимается?

Кинни засмеялся, похлопывая рукой по подлокотнику кресла:

– Работает со взрывчаткой!

Ему понравилось, что Юджин был удивлен, если не сказать, поражен новостью.

– С чем работает?

– Со взрывчаткой. Ну не чудеса ли? Да, сэр! Молодой Экерс сказал Фреду, что этот Джордж Минафер работает как черт с самого прихода на завод. У них особый цех по производству нитроглицерина, в стороне от основных корпусов, где-то в лесу, и Джордж Минафер там работал, а недавно его сделали начальником этого цеха. Еще он отвечает за взрывы при разработке нефтяных скважин, а иногда даже сам ездит на взрывные работы. Ты знаешь, что нитроглицерин нельзя возить по железной дороге, нужны грузовики. Так молодой Экерс говорит, что Джордж сам садится за руль с грузом в триста кварт нитроглицерина и едет по тряским проселочным дорогам! Господи! Вот это я называю романтическим крушением! Даже если в один прекрасный день он подорвется, взлетев до облаков, то падение оттуда на землю все равно не сравнится с тем, что он уже пережил! Ну не чудеса ли? Молодой Экерс утверждает, что у Минафера стальные нервы. Правда, это за ним всегда водилось, с самого детства, когда он скакал на белом пони да дрался с ирландскими сорванцами, не боясь, что те его оттаскают за длинные локоны. Экерс говорит, что жалованье у него хорошее. Надо думать – с такой работенкой! Я слыхал, что средний срок службы на подобном месте около четырех лет и агенты отказываются страховать таких работников. Правда ли это?

– Да, – ответил Юджин. – Полагаю, что правда.

Кинни собрался уходить.

– Да уж, вот дела-то, чудеса! Но если его разорвет, то по старушке Фанни это пребольно ударит. Фред сказал мне, что они живут вместе где-то в многоквартирном доме и Джорджи ее обеспечивает. Он собирался стать адвокатом, но тогда у него не хватало бы денег, чтобы заботиться о Фанни, и он отказался от юриспруденции. Это Фреду жена сказала. Говорит, Фанни ничего не делает, только в бридж играет. Влезла в долги, да в такие, что предпочла Джорджи не говорить, взяла взаймы у старого Фрэнка Бронсона. Хотя уже все отдала. Не знаю, откуда у Джейни такие сведения. Иногда женщины такое услышат!

– Да уж, – согласился Юджин.

– Я думал, тебе все известно, потому что Джейни наверняка рассказала что-нибудь твоей дочке, вы же родственники.

– Это вряд ли.

– Ну, мне пора в свой магазин, – коротко сказал мистер Кинни, однако еще чуть задержался. – По-моему, надо будет скинуться, если Джордж подорвется, чтобы старушка Фанни не попала в богадельню. Насколько я понимаю, это всего лишь вопрос времени. Поговаривают, что своих денег у нее нет.

– Кажется, это так.

– Ну, я еще подумал, – Кинни замешкался, – подумал, почему бы тебе не подыскать для него место на твоем заводе? Говорят, работник он замечательный и, несмотря на все его коленца, человек приличный. А ты дружил с его семьей, и я было подумал, что… Конечно, я знаю, он странноватый парень, но…

– Да, он странный, – сказал Юджин. – Нет. Я ничего не могу ему предложить.

– Понимаю, – задумчиво ответил Кинни. – Я и сам вряд ли поступил бы иначе. Ну, если он работу не поменяет, скоро прочитаем про него в газетах!

Однако имя Джорджа так и не мелькнуло в газетах в связи со взрывом, хотя он каждый день подвергал себя этому риску. Фортуна склонна к нелепым выходкам, и Джорджу было суждено без помех работать с тоннами ужасных взрывчатых веществ и пасть жертвой самого обыденного и до смешного незначительного происшествия. Судьба припасла для него последнее оскорбление: он попал под колеса одной из «швейных машинок», которым когда-то кричал вслед «Купи коня!». В этом была роковая ирония, а сбил его не большой, быстрый и роскошный автомобиль, подобный тем, что выходили из цехов Юджина, а шумная букашка, одна из тех, что заполонили всю страну, – самая дешевая, простая и грубая.

Авария случилась воскресным утром на городском перекрестке, когда улицы были почти пусты и ничто в мире не сулило подобного происшествия. Джордж вышел на свою обычную прогулку и в тот момент, когда угодил под колеса, как раз думал об автомобиле – блестящем ландо и красивой девушке, садящейся в него, о легком взмахе белой перчатки, повелевающей шоферу ехать прочь. Джордж услышал крик, но не поднял взгляда, ибо ему и в голову не пришло, что обращаются к нему, настолько он был поглощен вопросом – была ли это Люси? Ответа он не знал, и эта нерешенность, возможно, спровоцировала существенное промедление в принятии решения. Когда люди в автомобиле снова закричали, теперь уже громче, он поднял глаза и увидел приближающуюся опасность. Сомнения, была та девушка Люси или нет, превратились в мысли о том, отойти ему назад или продолжить двигаться вперед. Это стало настоящей дилеммой. Не зная, как быть, он заметался, и маленькая машинка сбила его с ног. Ход у нее был небыстрый, но прокатилась она по Джорджу всеми четырьмя колесами.

Он ощутил сильную боль, толчки и удары; услышал рев; задохнулся от удушливых клубов пыли; увидел вспышки перед глазами; различил громкие щелчки, похожие на выстрелы из пистолета; застонал от мучительных спазмов в ногах. Потом понял, что его вытащили из-под машины. Вокруг кудахтала толпа.

От боли лоб Джорджа покрылся испариной, он попытался вытереть ее, но не смог. Рука так высоко не поднималась.

– Спокойно, – сказал полицейский, и Джордж увидел полы его синего мундира в пыли и солнечном свете. – Сейчас будет «скорая». Не шевелитесь. Послать за вашим доктором?

– Нет, – беззвучно, одними губами, сказал Джордж.

– Отвезти вас в частную клинику?

– Пусть везут, – чуть слышно ответил Джордж, – в городскую больницу.

– Ясно.

В толпе метался человечек в пыльнике[30], что-то объясняя и яростно доказывая, а его спутница, девушка с пронзительным голосом, поддакивала ему, заявляя во всеуслышание, что готова пойти в суд и подтвердить, что он говорит чистейшую правду.

– Парень, что вас сбил, – пояснил полицейский, глядя сверху вниз на Джорджа. – Кажись, он прав, а вы, наверно, замечтались. Прям чудно, как могут помять такие крошечные машинки, сроду не подумаешь, но, по-моему, не резон винить того, кто был за рулем.

– Богом клянусь, я тут ни при чем! – горячился юноша в пыльнике. Он встал в ногах у Джорджа и пылко обратился к нему: – Мне ужасно жаль и все такое, я ж не говорю, что я не сбивал. Я против вас зла не держу, но я тут совершенно ни при чем! Вы сами наткнулись на меня, а я врезался в вас. Когда вы поправитесь, вам и цента из меня не вытянуть! Эта леди сидела рядом со мной, и мы оба вам кричали. Скорость-то была не больше восьми миль в час! Но я вас уверяю, что мне очень жаль, и этой леди тоже. Но вы нас поймите!

Веки Джорджа дрогнули, его затуманенный взгляд скользнул по протестующим автомобилистам, но старый властный дух воспрянул в нем, и только одно слово сорвалось с его уст. Лежа на спине посреди улицы и толпы, глазеющей на него, как на неприятную диковину, забитым пылью ртом он произнес одно лишь слово, и на губах выступила кровь.

Это слово очень заинтересовало полицейского. Когда карета «скорой помощи» умчалась прочь, он повернулся к только что подошедшему напарнику.

– Забавную вещь он сказал тому парню, что его сбил. Обозвал одним словом – и больше ничего, – а ведь тот ему обе ноги переломал и бог весть что еще наделал!

– Меня тут не было. Что он сказал?

– Рвань!

После разговора с Кинни в клубе отношение Юджина к Джорджу не переменилось, хотя слова старого друга растревожили его. Его волновали не намеки на то, что Фанни Минафер может потребоваться помощь, если работа ее племянника с нитроглицерином приведет к беде; просто Моргана очень удивило, как мягко, но настойчиво Кинни подводил к предположению, что Морган может устроить Джорджа на свой завод. Юджину не понравилось, что ему что-то говорят про Джорджи Минафера. Кинни показал Джорджи в другом свете, и новый Джорджи выглядел приличным человеком, ведь нельзя отрицать, что этот незнакомый молодой человек поступил благородно, устроившись на опасную работу ради своей тетушки – бедной, старой, глупой Фанни Минафер! Юджину было плевать, что Джорджи рискует жизнью и насколько приличным человеком он стал: ничего из того, что Джорджи сделает в этом или каком-то ином мире, не изменит мнения о нем Юджина Моргана.

Даже если бы Юджин переступил через себя и предложил Джорджи работу на автомобильном заводе, нет никаких сомнений, что этот гордый демон ни за что не согласился бы принять его предложение. Хотя следует отметить, что об истинных мотивах этого отказа Юджин даже не догадывался. Джордж никогда не пал бы так низко и не принял бы материальную помощь Юджина без потери уважения к себе, которое только-только начал обретать заново.

Но если бы Юджин захотел, он бы с легкостью вытащил Джорджа из нитроглицеринового цеха. Юджина всегда интересовали невозможные на первый взгляд изобретения, и он давал деньги на различные исследования, например на поиск замены бензину и резине, и, хотя не упомянул об этом в разговоре с Кинни, он не отказался от солидной закупки материалов у старого Экерса с условием, что химическая компания оборудует для него экспериментальную лабораторию. Он хотел купить больше, и Экерс лез из кожи вон, лишь бы ему угодить, и, если бы Юджин замолвил словечко за Джорджа, тот мог бы получить любое место на химзаводе. Джордж об этом даже не узнал бы, ведь все покупки Юджин совершал без огласки: они с Экерсом лично вели дела, не распространяясь о них.

Юджин неожиданно стал размышлять об этой возможности помочь и все больше убеждался, что это легко осуществить. И тут его передернуло от отвращения: как такое вообще могло прийти ему в голову, особенно теперь, в библиотеке, пока он наслаждается последней сигарой перед сном. Нет! Он бросил сигару в пустой камин и отправился в спальню.

Даже если он и позабыл оскорбление, нанесенное ему, он не мог без боли вспоминать Изабель. Но и в постели Юджин не перестал думать об этом. Все верно, что бы там Джордж ни делал, он не в силах повлиять на сложившееся о нем мнение. Изменить это могла только Изабель.

Когда Юджин засыпал с горькой мыслью о Джорджи, Джорджи в больнице думал о Юджине. Он только что «отошел от эфира» и почти не ощущал тошноты. Лежа в полудреме, он время от времени наблюдал, как вдруг из ниоткуда в его маленькую палату вплывает белый парусник и покачивается на волнах. Чуть позже он понял, что видит это, только если пытается открыть глаза и осмотреться, поэтому поплотнее смежил веки, после чего в голове прояснилось.

Джордж думал о Юджине Моргане и о Майоре; ему даже показалось, что это один и тот же человек, но он все-таки сумел разделить образы и даже сообразил, почему их путает. Давным-давно его дедушка был самым выдающимся и удачливым человеком в городе, и люди частенько говорили «богат, как Майор Эмберсон». Сейчас так говорили о Юджине. Джордж часто слышал, как рабочие на химзаводе мечтали: «Было бы у меня деньжищ, как у Юджина Моргана!» или «Владел бы заводом Юджин Морган, работа бы тут спорилась». А соседи по многоквартирному дому болтали в столовой об особняке Моргана, совсем как французы семнадцатого столетия сплетничали о Версале. Джордж, как и его дядя, видел в доме Моргана новый Эмберсон-Хаус. Воспоминания унесли его в детство, в дни, когда Эмберсон-Хаус был дворцом, а сам он скакал на белом пони по въездной дороге и командовал темнокожими конюшими; те радостно гикали и подчинялись, а дедушка, наблюдающий за ними из окна, смеялся и кричал: «Так их, Джорджи! Пусть попрыгают, ленивые негодники!» Он вспоминал своих молодых дядюшек и как весь город принадлежал им – и ему. Какой же это был чистый, милый городок! Воображение рисовало картины великолепия Эмберсонов, а также их упадка и смерти. Беды медленно засасывали их без надежды на спасение, а они даже не успели заметить, как это происходит. Большинство уже лежит на семейном участке в старой, запущенной части кладбища, их имена исчезли из нового города, не оставив следа. Но и эти новые великие люди – Морганы, Экерсы, Шериданы – тоже исчезнут. Джордж предвидел это. Уйдут, как ушли Эмберсоны, и, хотя некоторым из них повезет больше, чем Майору, и их имя не сотрут в названии больницы или улицы, это будет всего лишь слово, которое тоже рано или поздно канет в небытие. Ничего не остается, не держится, не хранится там, где идет рост, – Джордж пусть и смутно, но верно это понимал. «Истлевшим Цезарем от стужи заделывают дом снаружи»…[31] Обращенный в прах великий Цезарь стал лишь скучным рассказом на странице школьного учебника – мальчишки прочитают его и сразу забудут. Эмберсоны умерли, новые люди умрут, и те, что придут за ними, а потом другое поколение, и следующее, и следующее…

Он бормотал себе под нос, и ночной санитар, дежуривший в палате, подошел и склонился над ним:

– Вам чего-то хочется?

– Что проку начинать семейное дело, – доверительно прошептал ему Джордж. – Даже Джордж Вашингтон лишь буквы в книге.

Юджин прочитал об аварии в утренней газете. Он сидел в поезде по пути в Нью-Йорк, и будь у него меньше свободного времени, он наверняка пропустил бы маленькую заметку под заголовком «Сломанные ноги»:

 Лоренцо Великолепный (ди Пьеро де Медичи; 1449–1492) – флорентийский государственный деятель, покровитель наук и искусств, поэт.

 Конфекцион – магазин готового платья.

 Честерфилд – длинное однобортное пальто в талию с потайной застежкой, часто с бархатным воротником.

 Вильгельм Второй (1859–1941) – германский император и король Пруссии, носил пышные усы, зачесанные вверх.

 Комическая опера Артура Салливана «Терпение» высмеивает повальное увлечение эстетством, распространившееся среди английской молодежи в начале 1880-х.

 Франческо Паоло Тости (1846–1916) – итальянский композитор, придворный музыкант английских королей.

 Юкер – карточная игра.

 Эдвин Бут (1833–1893) – американский актер, представлявший шекспировский репертуар.

 Порт-кошер – парадный подъезд с навесом и колоннами.

 «Хэйзел Кирк» – пьеса драматурга Стила Маккея (1880).

 «Маленький лорд Фаунтлерой» – роман (1886) Фрэнсис Бернетт о жизни семилетнего Седрика Фаунтлероя, наследника аристократического титула.

 Шпрехшталмейстер – ведущий цирковой программы.

 Лилиан Рассел (1860–1922) – одна из самых знаменитых в конце девятнадцатого века американских актрис и певиц.

 Делла Фокс (1870–1913) – американская актриса и певица; «Ван» – ориентальная комическая опера Вулсона Морса; Джон Лоуренс Салливан (1858–1918) – боксер-профессионал, первый в мировой истории чемпион в супертяжелом весе; «Чтения Гомера» – картина Лоуренса Альма-Тадемы.

 Эдуард Седьмой (1841–1910) – король Великобритании.

 На самом деле Уильям Питт Младший (1759–1806) стал премьер-министром в двадцать четыре года.

 Джордж Браммел (1778–1840) – английский денди, законодатель моды в эпоху Регентства.

 «The Star-Sprangled Banner» (англ.) – государственный гимн США.

 До свидания (фр.).

 Конец века (фр.) – обозначение периода 1890–1910-х годов в истории европейской культуры.

 Моджешка (Хелена Моджеевская; 1840–1909) – театральная актриса польского происхождения.

У. Шекспир. Гамлет. Акт 1, сцена 2. Перевод Б. Пастернака.

 Книга Руфи, 1: 16.

 У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сцена 2. Перевод Б. Пастернака.

 Там же.

 Кекуок — негритянский ритмичный танец, возник во второй половине XIX века.

 Геттисбергская кампания – серия сражений 1863 года во время Гражданской войны в США.

 «Готский альманах» – самый авторитетный справочник по генеалогии европейской аристократии.

 Джон Берк (1786–1848) – ирландский специалист по генеалогии. Приобрел известность благодаря публикации генеалогических и биографических данных о британской аристократии.

 Пыльник – легкое длинное пальто.

 У. Шекспир. Гамлет. Акт V, сцена 1. Перевод Б. Пастернака.

 «Bell» (англ.) – звонок, колокольчик.

 В фамилии Эмберсон есть слово «янтарь» (по-английски «amber»).