В день свидания небо над Токио лучилось ярким светом. Нежное солнышко согревало землю, а ласковый ветер будто пел. От весеннего тепла кожа под кофтой с длинным рукавом потела.

Над южным выходом со станции Синдзюку царило редкое умиротворение. Харуто шагал туда-сюда перед турникетами и изо всех сил пытался унять трепещущее сердце.

Как же быть? О чем разговаривать? Ночью накануне он прокрутил в голове не одну сотню воображаемых диалогов. Заказал экспресс-доставкой с «Амазона» книгу о том, как крутые парни ведут непринужденные беседы. Но так и не понял, что делать. А ему к тому же предстояло признаться в собственной лжи. И при этом необходимо провести идеальное свидание – голова лопалась…

От напряжения он невольно застонал, и вдруг кто-то сзади беспокойно спросил:

– Вы в порядке?

«Это же не госпожа Ариакэ?»

Харуто с большой опаской оглянулся и в самом деле обнаружил за спиной Мисаки.

«О нет! Она увидела, как я стону! Что ж за неудачник стонет посреди Синдзюку?!»

Но одновременно… Харуто сглотнул – нет, ну до чего хороша!

Он впервые видел ее в повседневной одежде. На свидание девушка надела легкую кофточку мелкой вязки, джинсы в обтяжку и вязаную карминовую шапочку. Ей так шел наряд, как будто фасоны придумали специально для нее. И личико казалось еще милее, чем обычно. Видимо, из-за нежного макияжа.

Харуто от переизбытка чувств застыл, как каменный истукан.

– Что с вами? – спросила Мисаки, махая у него перед лицом ладошкой. Кажется, она немного волновалась. Ну еще бы: вот так прийти на свидание с клиентом. Да еще с тем самым, которому отрезала мочку.

– Э… Спасибо, что пришли! – поблагодарил он тоном голосового помощника, и девушка смущенно покачала головой.

Так они и пошли в Синдзюку-гёэн[11] по улице Косю.

– Чудесная погодка, правда?

– Действительно.

На этом диалог закончился.

«Что за стариковские речи?! А ну соберись! Ой, точно! Мужчина должен идти со стороны проезжей части, чтобы защищать даму! Так писали в книге!»

Восстав из пепла, Харуто попытался немедленно оказаться по правую сторону от Мисаки. Маневр не удался: они столкнулись плечами. Девушка пошатнулась, и Харуто рассыпался в извинениях.

– Что такое? – удивилась Мисаки.

Лицо у Харуто свело судорогой.

– Понимаете, я просто вспомнил, что мужчина должен идти ближе к проезжей части…

– Чего?

– Ну, а ну как машина выскочит на тротуар?

– Я думаю, тут мне все-таки ничего не грозит… – в смятении заметила Мисаки, указывая на пешеходное ограждение.

«А-а-а!!! Что ж я за идиот-то! Такое случается только в голливудских фильмах! Это уже просто клиника!»

– Надо же! И правда! Ну, тогда я спокоен! Ха-ха-ха!.. – посмеялся Харуто, а у самого наворачивались слезы. Ему хотелось исчезнуть. На этом самом месте провалиться под землю.

Мисаки словно разглядела, что творилось у спутника в душе, и предложила:

– Но если хотите, то, конечно, идите справа.

От ее деликатности захотелось плакать еще сильнее.

Но нельзя. Только не слезы. А шанс реабилитироваться еще обязательно представится.

Однако катастрофы посыпались градом.

На запертых воротах парка висела табличка с равнодушной надписью: «Сад закрыт». При виде надписи мыслительный процесс в голове Харуто остановился.

О нет… Это предел. От осознания собственной тупости Харуто поплохело. Интересно, удивится ли госпожа Ариакэ, если его прямо сейчас вывернет наизнанку? А может, он просто спит и видит очень реалистичный сон?

– Надо же, у них сегодня выходной! – вздохнула Мисаки. Харуто тут же пришел в себя.

«Проклятье! А сейчас она скажет, что ничего не поделаешь, придется разойтись по домам! Ни за что – свидание еще десяти минут не продлилось!»

– А м-может, тогда в Ёцую? Там тоже сакура растет!

Они сели на линию Маруноути и продолжили путь до новой цели.

«Вот тут уж наверняка полюбуемся», – решил Харуто… и жестоко ошибся!

В саду «Сотобори», который раскинулся между Ёцуей и Иидабаси, действительно полностью распустилась сакура – и на нее сбежалось посмотреть пол-Токио. Гости расстилали между деревьями голубые клеенки, выпивали и шумели. И несмотря на то что был еще только понедельник, и даже не вечер, прямо на земле развалился пьяный в стельку мужик, а какие-то здоровенные лбы – предположительно студенты – вовсю горланили, распивая из банок тюхай[12]. Атмосфера в парке была настолько неромантичная, что у Харуто чуть не подкосились колени.

«Ах… ах вы засранцы! Да вам не сакура нужна, а нажраться на свежем воздухе! Как вообще японцы допустили, чтобы именно так сложилась традиция любования цветами? Всё, пропало мое долгожданное свидание».

Вдруг еще и тот самый пьяный мужик застонал, и его стошнило. Мисаки брезгливо отвела взгляд.

«Мужи-и-и-ик! Ты зачем блюешь?!»

Еще бы чуть-чуть – и Харуто накинулся бы на него с кулаками. Однако он справился с собой и сказал:

– Ну, не будем стоять на месте!

Они с Мисаки почти сбежали в сторону Итигаи.

– Простите. Если честно, я никогда раньше не ходил смотреть сакуру, поэтому не знал, чего ждать. Не представлял, что будет так людно.

– Никогда? – изумилась Мисаки. – Вы ни разу не ходили на сакуру?

– Нет… Ну, то есть в детстве, может, разочек.

– Не любите цветы?

– Нет-нет, к цветам я нормально отношусь. Конкретно сакуру не очень жалую.

– Это за что же? – Мисаки непонимающе склонила голову набок.

– Как вам сказать… Красивая она, конечно, но опадает сразу, как зацветет, так? И мне всегда ужасно грустно. Хотя да: молодец я, конечно, что сам вас сюда позвал, а теперь говорю подобное.

– Вам никогда не говорили, что вы странный? – спросила девушка, пряча лицо в ладошках и хихикая. – Все японцы любят сакуру.

– Да, было дело, друзья в старшей школе считали, будто я чудак.

– Вот-вот! Впервые вижу человека, который так холодно отзывается о сакуре.

В ответ на неожиданную улыбку Харуто и сам расцвел.

Ради того, чтобы Мисаки улыбнулась, он был готов на что угодно – даже прослыть большим оригиналом.

Девушка, кажется, немного расслабилась и стала разговорчивее. В том числе рассказала больше о себе.

На выходных она часто выбирается в кино, особенно на боевики, а под влиянием старшего брата влюбилась в бейсбол. Их семья держит скромную идзакаю, и Мисаки с какой-то даже гордостью поделилась, что брат готовит очень вкусный тяхан[13]. А еще она сладкоежка, притом понимает, что рано или поздно растолстеет, но по дороге с работы никак не может отказать себе в пудинге или желе.

– Почему вы решили стать парикмахером? – спросил Харуто.

Девушка, идя от него по левую руку, стала смущенно накручивать на палец прядь.

– Если честно, у меня от природы вьются волосы. Мальчишки в младшей школе дразнили «Кудряшкой». Я страшно комплексовала и постоянно жаловалась маме с папой, как мне не нравятся волосы. А они никак не помогали – только повторяли, чтобы я не принимала близко к сердцу. Я отчаялась. Думала, мне всю жизнь так мучиться. И тут брат заметил, как я рыдаю, и отвел меня в ближайшую парикмахерскую. Я так волновалась! А парикмахер сказал: «Не боись, сейчас все починим» – и распрямил волосы… Я поверить не могла, что столько страдала из-за такой ерунды! Раз – и волосы прямые, настоящая магия! И тогда мне впервые понравилось собственное отражение.

Мисаки сощурилась, как будто смотрела на старые фотографии и предавалась воспоминаниям. Тут она остановилась перед особо раскидистой сакурой и, улыбаясь, поглядела в небо.

– Вот тогда все и решилось. Что я хочу делать прически. Такие прически, чтобы клиент смотрел на себя в зеркало и любовался.

Ее улыбка походила на юные лепестки сакуры. Харуто, глядя на нежное лицо в обрамлении розовых кружев, подивился такой прелести. Неужели и в детстве, когда смотрела в зеркало в салоне, она так же изумительно улыбалась? На сердце стало тепло.

Тут Мисаки, кажется, смутилась, что так разоткровенничалась, и поспешила сменить тему:

– Ну да что мы все обо мне да обо мне. Давайте о вас! Почему вы решили стать фотографом?

Молодой человек стиснул зубы: пора сказать правду.

Между ними пролетел порыв ветра, унося вдаль ворох розовых лепестков.

Харуто медленно, чтобы голос не дрожал, проговорил:

– Госпожа Ариакэ. Понимаете…

– Ой! Да это же Харуто! – воскликнул кто-то из-за спины. Обернувшись, молодой человек увидел бывшего коллегу из фотостудии. На плече у того болтался чехол с фотоаппаратом. Мужчина, махая рукой, спешил к давнему приятелю. – Сто лет не виделись!

Харуто приготовился к худшему. Перебинтованное ухо запульсировало болью. Он молил только, чтобы коллега не сболтнул ничего лишнего. Но, как известно, чем истовее ты жаждешь чего-то избежать, тем точнее сбываются твои страхи.

– Ты как, окончательно съемки забросил? Чем занимаешься?

Харуто похолодел, разве только инеем не покрылся. Он робко стрельнул глазами в сторону Мисаки и увидел, как та подозрительно нахмурилась. От этого взгляда температура Харуто упала еще на пару градусов.

– Ты знаешь, как нам тяжко пришлось, когда ты уволился из студии? Эх ты, безответственный!

Не в силах больше выносить присутствие бестактного коллеги, Харуто выдохнул: «Идем!» – и унесся прочь.

Они присели на лавочку уже возле самой станции Итигая. Молодой человек не смел посмотреть на свою спутницу, поэтому вперился взглядом в горизонт. Зловеще проскрежетал поезд, спешивший по линии Тюо в сторону Синдзюку, а следом грянул веселый смех других посетителей парка.

Она ничего не говорила. Безучастно молчала. И тишина пугала Харуто больше всего.

– Я вам солгал. – От страха он не мог совладать с дрожью в голосе. – Если честно, я не фотограф. Не выиграл ни одного конкурса и не зарабатываю фотоаппаратом себе на жизнь. Все неправда. Но какое-то время действительно фотографировал. Только я был ассистентом. И быстро уволился. – С рук, сцепленных на коленях, капал пот. – Поначалу я в самом деле хотел освоить профессию. И считал, что у меня талант. Но на работе на меня каждый день только кричали, я не справлялся, и с конкурсами тоже не везло. Поэтому я перестал верить в свои силы и в конце концов совсем бросил фотографировать. Я подрабатываю в видеосалоне.

Мисаки не смотрела в его сторону, а буравила взглядом многоэтажки на другом берегу канала.

– Простите, что солгал, – извинился Харуто, низко кланяясь.

Усталый вздох Мисаки пронзил ему сердце:

– Зачем хотя бы?

Он не придумал, что ответить. Даже не нашел в себе силы поднять голову под ее острым, точно иглы, взглядом. В конце концов Мисаки произнесла:

– Давайте пойдем по домам. – Поднялась и направилась в сторону станции. Харуто впился в уходящую спину глазами. Он знал, что видит ее в последний раз. Тут невыразимая паника подтолкнула его, и Харуто что было мочи крикнул Мисаки вслед:

– Я не хотел, чтобы вы во мне разочаровались!

Девушка остановилась.

– Когда я сказал, что работаю фотографом, у вас так загорелись глаза, и вы с таким вниманием меня выслушали! Я был на седьмом небе от счастья. Мне так захотелось хоть чуточку вам понравиться, что я наплел с три короба! Я сгорал от стыда! Хотел объясниться и попросить прощения. Но никак не мог набраться духу. Если бы я признался, что у меня нет постоянной работы, вы бы тут же перестали со мной общаться… И я не смог остановиться!

Теперь он выложил ей все как на духу. Теперь она поймет…

– Чего?! – на полпарка крикнула она, разворачиваясь обратно к Харуто. Брови девушки уползли на лоб. – Вы, значит, хотите сказать, что я из тех, кто судит человека по профессии?! И слушала вас только потому, что вы назвались фотографом?!

Харуто ни разу не видел, чтобы ее прелестное личико искажалось таким гневом. Он пролепетал, отступая:

– Н-нет, что вы!

А Мисаки, испепеляя его взглядом, топала прямо на него.

– А вот и да! Хорошо, не спорю, я правда подумала: надо же, фотограф, классно! Да, подумала! Да, из-за профессии! Но, знаете, не потерплю, чтобы меня в этом обвиняли!

– П-простите!

– Нет уж, это вы простите! А все-таки нельзя бросать мечту, пока не испробовали все средства! Сами сказали, что верили в свой талант! Зачем бросили фотографию? Дурак, что ли?!

– Простите…

– Хватит извиняться! Лучше б взяли себя в руки! Вдруг получилось бы?!

– А?

– А вы просто бросили! Как так-то? Хватит мяться! Если бредили фотографией, то и продолжали бы! Не надо сразу отступаться!

– Т-то есть, вы считаете, у меня правда талант?

– Чего?

– И желаете, чтобы у меня все получилось?

– Я вроде ничего не желала?

– Спасибо огромное! – воскликнул Харуто, хватая ее за руки, и Мисаки по-кошачьи подпрыгнула. – Ой, п-простите!

Молодой человек, устыдившись, тут же ее отпустил.

– Честное слово, все сделаю! Я вам верю и попробую еще раз!

– Нет, стойте, я же не в этом смысле…

– Спасибо тебе, Мисаки!

Девушка застыла: она никак не ожидала, что он вдруг перейдет на «ты».

– Вот увидишь: я стану тебя достоин!

Ему захотелось измениться. Чтобы больше никогда не прятаться за трусливой ложью. Харуто решил, что научится собой гордиться. Он захотел измениться, и потому:

– Я обязательно изменюсь!

Харуто сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– И меня будет не стыдно полюбить!

Щеки у Мисаки порозовели, как сакура. Южный ветер взметнул в воздух ворох лепестков, и они опали между ними, точно нежные снежинки. При виде кружащейся розовой пены сердце Харуто преисполнилось решимости.

Он сделает новый шаг. И время, которое для него застыло, возобновит свой ход.

Однажды он заработает право идти рядом с ней.

Давненько Такаси не слышал шума автоматов патинко.

Когда только начал встречаться с Аяно, он периодически залезал в долги, а деньги спускал на игры. Мисаки и Аяно обе очень на него за это злились, поэтому он завязал. Прежде, когда он слышал этот стук и звон, сердце заходилось в груди. Теперь все изменилось: и серебристые шарики, которые катались в автоматах, и дурацкие лампочки, и музыка в зале – все его раздражало. Но домой возвращаться не хотелось. Потому что Мисаки наверняка еще не ушла.

Надо скорее сказать, что ей звонили из больницы. Такаси себе все время об этом напоминал. С другой стороны, его не оставляло ощущение, что у Мисаки что-то страшное. Конечно, быть такого не может. Мало ли, почему звонил генетик? Такаси не слышал, чтобы в их семье кто-то страдал наследственными болезнями. Значит, все нормально. Но вдруг?..

Такаси крепко схватил ручку автомата и изо всех сил постарался успокоить скачущее, точно на детской качалке, сердце.

Она так радовалась, что вечером пойдет с парнем смотреть салюты.

Улыбалась, как дурочка, смеялась, будто ребенок…

Ну как у такой веселой Мисаки может быть что-то серьезное?

Автомат зазвенел, объявляя о выигрыше.

Мужичок средних лет, который сидел за соседним, похлопал Такаси по плечу:

– Вот везет!

Но, увидев лицо собеседника, тут же нахмурился:

– Парень, ты чего? Не рад?

Такаси ничего не сказал, поднялся со своего места и поплелся прочь.

– Эй! А как же выигрыш?

– Забери себе…

Когда добрался до «Ариакэ-я», силой заставил себя улыбнуться. Ничем не выдавая своей тревоги, распахнул дверь и нарочито жизнерадостно гаркнул:

– А вот и я!

Мисаки оказалась в гостиной: боролась с юкатой[22].

– Ты где пропадал?

– Ну так… А ты чего не ушла еще? Скоро запускать начнут.

– Да не могу нормально надеть! – Мисаки скуксилась, как маленькая девочка.

– Тоже мне, стилист.

– А ты помалкивай! Мы клиентов не одеваем. Помоги, а?

– Ну давай попробую.

Ухмыляясь, Такаси перехватил концы оби[23], обернул его вокруг сестры и помог завязать.

Желтая, как подсолнухи, юката очень шла сестре. Это он сам ей подарил несколько лет назад. Но Мисаки все время работала, так что на фестивали последние годы не выбиралась, и подарок несколько лет пылился на полке.

«Наверное, давно хотела надеть… – подумал Такаси, глядя радостной сестре в спину. – И пойти на фестиваль с парнем…»

Нет, сегодня он ей про врача не скажет. Пусть ничто не омрачает ее улыбку.

Вскоре Мисаки закончила собираться, улыбнулась и попрощалась.

– Сильно не задерживайся, ладно?

– Ага! – отозвалась девушка, и на белых щеках появились ямочки.

Глядя, как сестра уходит, Такаси думал: «Ничего у нее такого быть не может. Наверняка все в порядке…»

Прежде чем скрыться за углом, Мисаки обернулась. Просияла и помахала рукой на прощание.

Такаси рассмеялся и помахал в ответ. Но по щеке скатилась слеза.

«Чего это я расплакался?»

Когда сестра скрылась за поворотом, он вытер глаза.

До чего теплые слезы – сердце сжимается.

Мужчина вскинул голову, чтобы они больше не текли. На закатном небе протянулся след от самолета. Зыбкая белая линия расплывалась, готовая вот-вот исчезнуть. На душе стало еще тоскливее.

К следующей неделе температура спала, и они с братом поехали на кладбище.

Такаси напрочь забыл про годовщину и рассмеялся, когда Мисаки ему напомнила: «А ведь и правда!»

Однако девушка быстро сообразила, что он только притворяется.

«Просто переживал, как я поеду на могилу. Потому что волей-неволей вспомнишь о смерти…»

Они купили у станции ритуальных цветов и отправились на кладбище. Давно вместе туда не выбирались. Пока Мисаки работала в парикмахерской, не могли подгадать время, чтобы оба были свободны. Наверняка родители, наблюдая за ними с небес, обрадовались, что дети наконец пришли вдвоем.

В ясном и высоком осеннем небе над ними степенно кружились черные коршуны. Тянул ветер, немного зябкий для одного только кардигана горчичного цвета. Мисаки потерла друг о друга ладони, чтобы согреть их, и Такаси, чистивший надгробие, обратил на это внимание и укрыл плечи сестры спортивкой.

Гости зажгли благовония и сложили руки в молитве.

«Папа, мама, я заболела. Говорят, лечения нет. Я очень быстро состарюсь. В последнее время у меня вся кожа в морщинах, сил ни на что не хватает. Мне кажется, я постепенно теряю контроль над телом. Знаю, что мои слова вас расстроят… Но один раз все-таки скажу. Папа, мама, почему же вы не дали мне здоровое тело? Я так не хотела болеть. Хотела прожить долгую здоровую жизнь… Простите. Знаю, что жестоко вас упрекать. Я неблагодарная дочь. Но ничего не могу с собой поделать: я так думаю. Я хотела бы родиться здоровой. Наверное, нельзя придумать более ужасных слов. Может быть, за жестокость и расплачиваюсь».

– Мисаки? – окликнул ее брат, и девушка открыла глаза. – Пошли домой.

Однако Мисаки не сдвинулась с места.

– Что с тобой?

– Через год я уже сама буду в могиле.

Такаси вымученно улыбнулся и пробормотал:

– Хватит глупости говорить.

– Какие еще глупости?

– Не думай об этом. Будешь болтать всякий бред – я на тебя рассержусь!

– Как тут не думать… – Голос у Мисаки еле заметно задрожал, и она сжала кулаки. – Понятное дело, буду думать! – зло крикнула девушка. Но тут же извинилась: – Прости.

«Я правда ужасная. Я заболела, потому что постоянно бешусь и срываюсь на людей».

Но тут Такаси ее обнял.

– Не умрешь, – ласково успокоил ее он. От тепла в его голосе девушке захотелось плакать. – Ты не умрешь. Ни за что не умрешь.

Мисаки невесело рассмеялась:

– Ты слушал, что врач говорил? Болезнь неизлечима! И я…

– Отвянь… – Голос брата дрожал от грусти. – Я что-нибудь придумаю.

– Такаси…

– Обязательно придумаю…

Его слова просочились ей в душу, а в глазах защипало.

– Не в первый раз же. Помнишь, когда над тобой в детстве мальчишки издевались… И когда бати с мамой не стало… И когда ты сказала, что хочешь стать парикмахером… Я ж всегда что-нибудь придумывал…

Руки у нее на плечах были большие и теплые. Руки брата, который всегда поддерживал Мисаки в трудную минуту.

Тот хлюпнул носом и рассмеялся:

– Я с тобой, так что ни о чем не думай. И больше никогда такого не говори.

– Прости… – извинилась Мисаки. Она повторяла это слово снова и снова, прося прощения у родителей, которые дали ей жизнь, и у брата, который ее воспитал.

– Поехали домой, чего-нибудь вкусного поедим, – предложил Такаси и потрепал ей волосы. – Чего хочешь?

– Приготовь свой фирменный тяхан…

– Приготовлю. Так, что пальчики оближешь, – пообещал он и так широко улыбнулся, что сестра не смогла сдержать ответной улыбки.

– Ага.

Ей стало немного легче.

Вскоре от него пришло письмо с темой выставки: «Время и пространство XXI века».

Харуто сразу придумал, что хочет снять. Даже нет: он все решил еще до того, как увидел тему.

Дождался ясной погоды и, пока не надо было работать, вооружился фотоаппаратом. После обеда выехал на съемки. Долго бродил, успокаивая чувства. Ни за что не мог позволить себе бездумный снимок.

Наконец Харуто заглянул в видоискатель и вспомнил слова Саваи.

«Какое желание стоит за твоей фотографией?»

Желание? Только одно.

С этой мыслью Харуто нажал на кнопку.

Глядя на небо, Харуто подумал, до чего хорошая выдалась погода.

Прозрачное голубое небо. Нежные лучи и ласковый поющий ветер. В такую погоду жарко ходить с длинным рукавом.

По мягкому склону улицы Косю Харуто поднялся к парку «Синдзюку-гёэн». Той же дорогой они когда-то прошли с Мисаки.

У входа в парк толпились люди. Все они, видимо, пришли любоваться на пик цветения.

Харуто сел на линию Маруноути и поехал в Ёцую.

Сошел с поезда, поднялся по лестнице, которая плавно переходила в аллею, и перед ним раскинулась пышным цветом сакура. Лепестки, трепещущие на ветру, напоминали плывущее по небу розовое облако. Дух захватывало от их живости и красоты.

Под деревьями пировали толпы гуляк. От этой непременной составляющей пейзажа Харуто тихонько вздохнул.

Он шел, минуя людей, воспевающих весну.

Все встречные прохожие счастливо улыбались цветущей сакуре.

Харуто скосился влево. Год назад на этом месте рядом с ним шла Мисаки. Молодой человек грустно улыбнулся пустоте.

Он остановился перед раскидистым деревом. Этой сакурой они любовались в прошлом году. Распустившиеся до своего предела ветви, качаясь на ветру, точно смеялись своими цветами. А опадающие лепестки напоминали снег.

Харуто, не отводя глаз от пышной кроны, коснулся мочки левого уха. Оставленного ею шрама, который больше не болел. И вспомнил, как Мисаки улыбалась здесь, под деревом.