Ксюша вошла в игровую и осмотрелась, невольно ожидая увидеть знакомые лица. Но нет. Больница та же, отделение то же, и игровая за полгода ничуть не изменилась, но товарищи по несчастью — сплошь новые.

В душе ее боролись два противоположных чувства — искренняя радость за друзей, вышедших в ремиссию, и сердитая обида, что её собственная ремиссия не продлилась и полугода. Выписывались все вместе, вернулась — одна она.

Спина нестерпимо болела, и каждую секунду девочка боролась с собой, чтобы не согнуться в три погибели, как старуха, не уползти обратно в палату и не скрутиться там калачиком под одеялом, предаваясь хандре и считая минуты до очередной дозы обезболивающего.

Поплакать и похандрить она себе позволила позавчера, когда мама проводила ее в палату, помогла разложить вещи, обняла и ушла. Вчера она весь день была на обследованиях, и кукситься было некогда. А сегодня пора брать себя в руки и снова бороться.

Никакая она не старуха. Ей всего 14 лет! Поэтому сразу после обхода докторов, Ксюша переоделась в любимый плюшевый костюм, подкрасила губы, прошлась мягкой щеткой по отросшим волосам, с которыми ей вскорости придется снова распрощаться, и пошла в родную игровую заводить новых друзей. Как бы то ни было, это ее жизнь, и надо постараться взять от нее все, что сумеет.

«И успеет», — промелькнула крамольная мыслишка, которую девочка, впрочем, тут же прогнала.

Ровесников почти не было. Всего две девочки кроме нее — Лиза и Катя. К ним в палату Ксюшу и подселили третьей.

Катя была совсем тяжелая. Над простыней виднелось одутловатое, с тяжелыми, сизыми подглазьями лицо, накрытое сверху кислородной маской. Горло украшал тонкий, лиловый рубец, вертикально пересекающий гортань.

Говорить Катя не могла, но была в сознании и неотрывно следила перепуганными и полными мольбы глазами за соседками. Смотреть на ее страдания было невыносимо. Наверное, поэтому Лизка удирала из палаты сразу по пробуждении и возвращалась только по крайней нужде — во время врачебного обхода, перед приемом лекарств и отбоем, а большую часть времени проводила или в игровой, или тусила в палате у своих приятелей — мальчишек среднего школьного возраста.

Ксюше и самой было невыносимо Катино соседство, хоть она и понимала, что будь у администрации такая возможность — они положили бы девочку отдельно. Но смотреть на страдания — это еще полбеды. Самое страшное — это против воли примерять на себя ее состояние и размышлять, когда ты сама станешь такой. Через год? Три месяца? Месяц?

Мама всегда говорила: «Что бы ни было, мысли позитивно!», и Ксюша честно старалась и даже верила, что ее позитивный настрой отчасти помог ей достичь ремиссии в прошлый раз, хотя изначально прогнозы были очень неблагоприятные.

Даже Анна Николаевна, ее лечащий врач, расплакалась от радости, не веря своим глазам, когда получила результаты анализов. Чисто! Ни следа ни первичной опухоли, ни метастазов. Молодой организм и несколько курсов удачно подобранной химиотерапии справились с саркомой!

Вспомнился душистый майский полдень. Только что прошел проливной дождь, и воздух в больничном дворе был напоен влагой и цветением. Родители приехали за ней в машине, полной воздушных шаров, которые они тут же и выпустили в небо, как на школьном выпускном, который после года лечения вдруг перестал казаться несбыточной мечтой.

Анна Николаевна вышла проводить Ксюшу. Всегда такая сдержанная и уравновешенная она сама теперь напоминала восторженную школьницу. Губы ее прыгали, глаза сверкали. Она крепко обняла пациентку и произнесла нарочито строгим голосом: «И чтобы я тебя больше здесь никогда не видела! Соскучишься — просто позвони».

Это был счастливый день. И сейчас, когда подходил к концу ноябрь с его стылыми порывистыми ветрами, гололедом и надвигающимися морозами, он казался еще счастливее. Несправедливо только, что счастье оказалось так мимолетно…

В этих обстоятельствах сохранять позитивный настрой было очень тяжело.

…

Лиза играла с мальчишками в Монополию. Ее и саму можно было принять за мальчика. Голая, как колено, голова, очки с толстыми линзами и мешковатые тряпки. Впрочем, девочка была настолько худой и долговязой, что на ней любая одежда выглядела бы мешковатой. А догадаться сходу о её половой принадлежности можно было разве что по яркому маникюру. Правда, у Лизки имелся шикарный платиновый парик, но она стеснялась в нем ходить по отделению, надевала его только в палате и украдкой делала селфи.

Ксюша взяла с полки пару молодежных журналов и опустилась с ними в кресло, давая отдых дергающейся пояснице и, попутно, прислушиваясь к разговорам и приглядываясь к лицам.

Да, сплошь малыши. Трое Лизкиных приятелей-десятилеток, кучка дошкольников с мамами и горсточка разновозрастных детдомовских ребятишек. Их Ксюша умела вычислять с первого взгляда — по затравленным и, одновременно, хитреньким, алчным глазкам.

Внезапно одна из детдомовских — девчушка лет восьми — подошла к «монопольщикам» и, не говоря худого слова, потащила на себя игру, разом смешав все фишки.

— Пусть, не трогайте, — торопливо произнесла Лиза, удерживая подскочивших пацанов. Двое понимающие пришипились, но один не послушался и полез выяснять отношения.

— Паха, оставь. Не надо…, - увещевали его товарищи.

— Да разве так делается?! — возмущался Паша. Воздуха ему явно не хватало, и он делал глубокие судорожные вдохи после каждого слова, — Почти ведь доиграли! Неужели нельзя было подождать своей очереди?!

— Лучше не трогай её…

— А то что?

— Ты знаешь…

— Пугайте своими страшилками дошколят!

Нахальная девчонка все это время молча и угрюмо смотрела на Пашу, прижимая к груди сложенную вдвое картонку. Из прорехи на пол валились пластмассовые фигурки.

Маленькая даже для своих лет, худенькая, в платье из жидкого трикотажа цвета крови с гноем, с куцыми серыми хвостиками и выделяющимися на смуглом, безжизненном лице узкими, черными глазами. Явная азиатка. Китаянка? Монголка? Бурятка?

Пунцовый от злости, Паша шагнул мимо девчонки, демонстративно задев ее плечом, и вышел в коридор.

Ксюша заинтересованно разглядывала девочку, которая, в свою очередь, провожала Пашу недобрым взглядом. В ней, действительно, было что-то криповое. Но криповость была не обаятельной, как, например, у Венсдэй Адамс, а стерильно отталкивающей, как у японских крипух, которые обожают, свернувшись головоногой страхолюдиной и хрустя суставами, по-паучьи гоняться за визжащими школьниками.

Надо же… больничные страшилки! Как будто и без них все недостаточно страшно…

…

Следующим утром Ксюша проснулась в ужасном настроении. Поспать ей удалось только под утро. Донимала спина, и всю ночь она пыталась найти какое-то положение, чтобы унять её. Результаты анализов еще не пришли, но девочка уже была ветераном и предвидела, что они покажут.

В позвоночнике метастазы.

Когда-то ее бросало в дрожь от одного этого слова. От него веяло безнадёгой и неминуемой, близкой смертью. А сейчас метастазы стали чем-то обыденным, рядовым, как насморк или прыщи. Надо всего лишь дотерпеть до очередной химии, и сразу полегчает.

Поздно вечером приходила сестра, поставила кетопрофен, но он снова не помог. Более того, вызвал что-то вроде галлюцинаций и сонного паралича, и Ксюша завязала мысленный узелок — рассказать о побочке Анне Николаевне.

В ее состоянии она вполне могла попросить принести ей завтрак в палату, но нет, остаться в постели и нянчить свои болячки — все равно, что сдаться. Кроме того, ей было невмоготу оставаться наедине с Катей, которая угасала на глазах, а Лизка уже давно умоталась к своим дружкам.

Поэтому, несмотря на общую слабость и боли, Ксюша сунула в уши Арианну Гранде, надела веселенький халатик с капюшоном-ушками и уселась за столик краситься. Но взгляд ее то и дело отрывался от собственного отражения, как магнитом притягиваемый Катиной кроватью.

У нее никогда не было побочек от кетопрофена. Разве что в прошлом году, когда в догонку к нему ей дали хлоропирамин, и она, чувствуя себя алкоголиком в стадии белой горячки, разговаривала с несуществующими людьми и порывалась куда-то пойти. Но это было не страшно, даже забавно…

В отличие от минувшей ночи.

Вспомнилось, как прокрутившись почти до утра на неудобном матрасе и, наконец, найдя положение, при котором спина не так полыхала, Ксюша закрыла глаза и, по старой больничной привычке начала считать баранов. Но вдруг замерла и прислушалась, уловив в палате неожиданный звук — щелчок дверного замка.

О приближении медперсонала она всегда знала загодя — по приглушенным попискивающим мягкой обувью шагам. А сейчас тишина, и вдруг щелчок!

Ксюша даже не подумала про сквозняк. Какие могут быть сквозняки в детской онкологии?! Да и никакой сквозняк не способен повернуть круглую ручку на прихлопнутой двери, чтобы ее отворить…

В палату пролилось немного света из коридора, а следом привиделось какое-то мельтешение, словно забежала большая собака…

Несколько секунд ничего не происходило, и Ксения уже хотела подняться и закрыть дверь, как вдруг за Катиной кроватью что-то заворочалось, утробно заворчало.

Девочка затаила дыхание, пытаясь сообразить, что происходит, но Катина кровать стояла в дальнем углу, куда не дотягивался свет ни с улицы, ни из коридора. Разглядеть ничего толком не получалось, но она все же улавливала, что там — в изножье — что-то копошится, бугрятся какие-то неясные, темные и грузные формы…

Внезапно простыня над Катиными ногами резко взметнулась парусом и опустилась обратно, оголив ноги девочки. Катя тут же захрипела, слабо завозилась, пытаясь подтянуть ноги, а рукой — дотянуться до тревожной кнопки. Движения ее были замедленными и вялыми, что неудивительно, если учесть, сколько в ней наркоты. Впрочем, Ксюша лишь мельком задержалась мыслью на девочке, целиком сосредоточившись на темном закутке между стеной и ножной спинкой Катиной кровати. Что-то там… было…

Тишину внезапно нарушило громкое и невероятно противное чмоканье, а следом звук, словно кто-то испортил воздух. Ксюша в суматошной попытке найти происходящему объяснение даже на миг вообразила, что это сама Катя… от натуги. Но звук длился и длился. Единственное, что приходило на ум — детские забавы, когда губы плотно прижимаются к тыльной стороне ладони и с силой выдувают воздух. Мясистый такой звук, с треском.

Он то нарастал, то стихал, то сменялся булькающими, визгливыми вдохами и причмокиваниями.

Ксюша приросла к кровати и, кажется, даже перестала дышать.

Бежать? Мимо этого? Это значило только отвлечь его на себя…

Кнопка!

Она потянулась было к собственной тревожной кнопке и тут же с ужасом осознала, что не может шевельнуть и пальцем, словно тело внезапно перестало отзываться на приказы мозга. Все, что ей было доступно — дышать и двигать глазами…

«Сейчас оно покончит с ней и примется за меня!»

Паника захлестнула от макушки до пят. Она заполошно оглядывала комнату в поисках пути спасения и вдруг случайно коснулась взглядом Лизки, про которую до сих пор даже и не вспомнила.

Та сладко сопела, замотавшись в одеяло и подложив кулак под щеку. Как она может спать, когда рядом творится такая жуть?!

И тут же на нее снизошло озарение!

Лиза спит, потому что, на самом деле, ничего не происходит! А если и происходит, то вовсе не страшное, не громкое, не противоестественное. Скорее всего, у Кати слетела трубка с кислородной маски, отсюда и звук, который ее, Ксюшин, одурманенный мозг усиливает и искажает! Побочка от идиотского кетапрофена! Галлюцинации, сонный паралич, паническая атака! Все, что требуется — это немедленно закрыть глаза, выровнять дыхание, расслабиться и попытаться уснуть.

Она сомкнула веки и снова начала мысленно считать баранов. Сначала получалось плохо, от каждого нового взвизга и причмокивания глаза сами собой распахивались, но постепенно оцепенение начало спадать, и ему на смену пришел вожделенный сон.

…

Завершив макияж, Ксюша собралась в столовую, но у двери помедлила и, повинуясь импульсу, боязливо приблизилась к Кате.

Та выглядела совсем плохо. Глаза были закрыты и провалились вглубь черепа, нижняя часть лица еще больше отекла, в ноздрях, судорожно втягивающих кислород, наросли кровавые козявки, губы побелели и запеклись в уголках.

Маска же была в полном порядке и приглушенно шумела. Значит, трубка не слетала… Или кто-то приходил и поправил…?

Ксюша поколебалась, чуть приподняла краешек простыни, открывая ноги и застыла, глядя на раздувшуюся до невероятных размеров, змеящуюся почерневшими венами слоновью ступню, покрытую какими-то соплями.

Сердце пропустило пару ударов, она взвизгнула и, прихрамывая, бросилась прочь, зовя на помощь.

Прибежавшая Анна Николаевна кинула взгляд на Катину ногу и тут же мягко, но решительно вытолкала Ксюшу в коридор, где она и стояла, вцепившись сведенными судорогой пальцами в ворот халатика, пока санитары не увезли девочку.

В реанимацию.

…

В одном углу уставшие мамочки кормили своих малышей и тихо переговаривались между собой. Ребята постарше заняли другой угол и уже допивали чай. Детдомовские сгрудились в третьем.

Ксюша со своим подносом пристроилась к столику, за которым сидели Лиза и мальчишки.

— Новенькая? — спросил один из них.

Ксюша покачала головой и, оторвав краешек салфетки, стерла ему молочные «усы». Тот возмущенно отдернул голову, но видно было, что возмущение напускное, и ему приятно внимание почти взрослой девочки.

Познакомились. Мальчиков звали Паша, Митя и Петя, правда сами они называли себя иначе — Павлин, Митхун и Петюн. Видимо, косплеили трех мушкетёров, хотя у Ксюши их погремухи вызвали ассоциации разве что с тремя поросятами из сказки. Все трое — пятиклассники, загремевшие сюда почти одновременно несколько месяцев назад и успевшие крепко сдружиться. Ксюша была уверена, что Павлин уже забыл давешнюю обиду, но, судя по тому, как он сверлил взглядом затылок нахальной девчонки, за ночь он только накрутил себя и набрался злости.

Есть совершенно не хотелось, но Ксюша знала, что, если после бессонной ночи она еще и не позавтракает, то очень быстро ослабеет. Поэтому стала через силу пропихивать в себя рисовую кашу и запивать чаем.

— Катю увезли…, - произнесла она, борясь с подступающей тошнотой.

— Слышала, — Лиза мрачно кивнула, — Шансов у неё теперь…

Она не договорила, потому что Павлин вдруг встал и решительно сжал губы.

— Паха, не смей! — тревожно выдохнул Митхун, хватая его за рукав, — Ты ведь хочешь Новый год дома встретить?!

Лиза тоже потянулась, чтобы его удержать, но пацан ловко вывернулся, подтянул штаны и, подойдя к девочке… перевернул ее поднос.

Какао расплескалось по столу, забрызгало смуглое, остренькое лицо, каша с чавканьем плюхнулась на коричневое платье.

— Прости-и-и! — плаксиво протянул Павлин, склонившись к застывшей от изумления девочке и украдкой дернув её за куцый хвостик, — Я случа-айно!

Детдомовцы притихли, алчно наблюдая за сценой, мамочки в углу неодобрительно заквохтали, а тётя Зоя — пожилая раздатчица — уже торопилась с тряпкой.

— Вот же маленький недотёпа! — досадливо причитала она, стряхивая с колен девочки кашу и, попутно, ловя тряпкой растекающуюся лужу на столе, — Не обварилась?.. Ох, горемыки вы мои горемычные…

Паша потоптался рядом, для приличия поднял с пола упавшую ложку и с торжествующим видом вышел в коридор.

Ксюше очень хотелось помочь доброй тёте Зое с уборкой, но, представив, как придется сгибаться и разгибаться, будоража спину, она малодушно осталась на месте. Как только ей станет полегче, она обязательно придет и поможет по хозяйству — перемоет посуду или подметёт пол, но не сейчас…

Как только раздатчица отошла, детдомовские обступили девчонку, наперебой что-то нашептывая ей в оба уха. Все, что удалось уловить Ксюше, это — «У меня…», «…у меня…», «Мою возьми…».

«О каше они что ли?», — рассеянно подумала она и через силу занялась собственной.

Мама пришла одна, и Ксюша сразу поняла, что это дурной знак. Так было и в первую госпитализацию, когда ей только поставили страшный диагноз. Папа просто не смог посмотреть дочери в глаза и сказать, что, вероятнее всего до своего тринадцатилетия она не доживет. Это легло на мамины плечи.

И теперь снова.

— Все плохо, да? — спросила Ксения, силясь улыбнуться.

— Плохо, — мама кивнула и принялась доставать из сумки свертки с вкусняшками, новенький айпад и сменное белье, — Но мы это уже проходили и прошли, так?

— Так…

— Поэтому мыслим позитивно и не сдаемся. Твой биоматериал уже отправили в Израиль. Как найдут мутацию, подберут таргет. А пока похимичишься по старой схеме. Помогла один раз, глядишь, поможет и второй. Как спина?

— Терпимо, — Ксюша не стала говорить, что в последние дни добавились боли в бедренных суставах и коленях, и ходить стало совсем тяжело.

Да, она сознавала, что сама виновата, что так запустила болезнь. Если бы она сообщила о болях хотя бы в августе, когда почувствовала первые симптомы… Но ей так хотелось еще хоть немного пожить простой, «здоровой» жизнью — гулять с подружками, заниматься в театральной студии, есть все, что захочется, расчесывать по утрам не парик, а свои, родные волосы… Кроме того, она смутно надеялась, что если будет игнорировать болезнь, то у Господа Бога появится шанс осознать свою ошибку и быстренько и незаметно исправить её. Но больше всего хотелось видеть своих родителей спокойными и счастливыми. Мама сильная, она справится, а вот папа…

— Как папа? — спросила она.

Женщина досадливо отмахнулась.

— Дай ему немного времени.

…

Вернувшись в отделение, Ксюша застала невероятную картину. Лизка, словно лысая фурия, таскала азиатскую девчонку за волосы по коридору и вопила: «Только подойди к нему еще раз, чертова дрянь, я из тебя вышибу все дерьмо!»

Девчонка надрывно выла и пыталась удрать, но Лиза крепко накрутила на кулак куцый хвостик и от души одаривала ту пинками и оплеухами. Маленькие пациенты боязливо выстроились вдоль стен, мамаши высовывались из палат, но вмешиваться не решались и только грозились вызвать охрану. Растоптанные Лизины очки валялись на тут же полу, а весь медперсонал куда-то подевался.

Ксюша уронила пакеты и кинулась спасать девчонку, движимая смутным чувством несправедливости — Лизка была почти вдвое старше и сильнее, а потому просто не имела права…

— Прекрати! — закричала она, — Ты в своем уме? Она же ребенок!

— Она — тварь, а не ребенок! — орала в ответ Лиза, продолжая валять девчонку, — Поймала ее у Пашкиной кровати!

Ксюша по наитию, ткнула пальцами Лизке между ребер, и та, взвизгнув, тут же выпустила девчонку и схватилась за бока. Девочка, подвывая, отползла под защиту одной из мамаш. Лизка же, войдя в раж, не смогла сразу остановиться, и навалилась уже на Ксюшу, мутузя ее кулаками по голове. Боли от ударов Ксюша почти не чувствовала, ибо сил в Лизе не осталось. Она, как могла, скрутила подружку и оттащила в палату.

— Хочешь, чтобы тебя попёрли отсюда за драку? — задыхаясь, спросила она, захлопнув дверь.

Лизка обмякла, сползла спиной по стене и разревелась.

— У Пашкиной кровати… паскудина…, - Она подняла на Ксюшу налитые слезами близорукие глаза и неожиданно подытожила, — Мне киздец, подружка…

— Ерунды не говори, — Ксюша с трудом добралась до своей кровати, оперлась о высокую спинку предплечьями и положила на них голову. Она явно надорвала свою несчастную спину, пока разнимала девчонок. Та горела огнем и мучительно дергалась, словно через позвоночник пропускали ток. А до следующего укола целая вечность! — Скажешь, что… ничего не помнишь. Спишут на побочки и сменят обезбол. Мне так и сделали после того, как… Решат, что подосланная партия пришла…

— Мне не дают обезбол…

Ксюша разогнулась и с трудом забралась на свою койку.

— Чего ты вообще на нее полезла?

— У Пашки тромбоциты завалились, — буркнула Лиза, не поднимая на Ксюшу глаза, — Сначала решила, что просто совпадение, а сегодня ее у его кровати застукала.

— Ничего не понимаю, — Ксюша поймала, наконец, Лизкин бегающий взгляд, — Думаешь, она решила воспользоваться случаем и стащить у него что-нибудь?

— Да нет! Это она ему кровь уронила! Она — ведьма!

Ксюша озадаченно уставилась на подругу и, несмотря на боли, чуть не расхохоталась, но что-то в Лизкиных интонациях ее вовремя остановило. Она знала, как легко потерять дружбу и доверие из-за неосторожно сказанного словца или вырвавшегося ненароком смеха. Особенно здесь, в больнице, где нервы и так у всех в постоянном напряжении.

— Ты угараешь? Какая из нее ведьма? Она же едва ли в первый класс пошла…, - осторожно произнесла она.

Так вот какие тут — в отделении — байки…

— Точно тебе говорю. Мы за ней уже давно наблюдаем и держались подальше. Если бы не Павлин… А теперь она за него взялась!

У Павлина, действительно, в последние дни произошла отрицательная динамика, но Ксюша не придала этому большого значения. Лечение — всегда качели. Сегодня готовишься на выписку, а завтра — с постели не можешь встать. То вирус подцепил, то кровь упала, то температура поднялась, то сахар. То понос, то золотуха. Особенно, если химичишься. Там вообще любая залётная бацилла благополучно приживается в отравленном организме. Но проходит время, и ты снова становишься в строй.

— Знаешь, что мне всегда запрещала моя психолог? — спросила Ксюша.

— Нет, — выдержав некоторую паузу, бесстрастно отозвалась Лизка, — Что?

— Мистифицировать болезнь. Давать волю фантазиям. Искать псевдо логичные причинно-следственные связи. Дескать, я заболела, потому что нагрубила старушке из соседнего подъезда или стащила у папы деньги из кошелька, или не забрала домой помойного котёнка…

— Куда ты клонишь?

— Если ты думаешь, что Павлина настигла кара за то, что он дернул ее за волосы и пролил какао…

Лиза насупилась, хотела поправить очки, но вспомнила, что очки остались на полу в коридоре, и еще больше помрачнела.

— Ты здесь чуть больше недели, а мы — почти четыре месяца. И два последних за этой Чусюккей наблюдаем…

— Ее так зовут или это тоже прозвище?

— Это имя. Фамилия еще хуже. Что-то вроде Сыгыгар. Только Павлин прибыл позже, а потому и не верит. Теперь не видать ему выписки, как своих ушей. Да и мне… заодно.

Ксюша молчала. Звучало все интригующе, но ей совершенно не хотелось вступать в игру. Своей основной задачей в этих стенах она считала сохранение эмоционального баланса. Не истерить, не накручивать себя, поменьше фантазировать, всецело довериться докторам и строго следовать их предписаниям. Верить в лучшее, каждый день фокусироваться на позитивных моментах и философски относиться к негативным. Как в эту картину включить больничные страшилки?

— Не смотри на меня, как на психопатку! — Лиза рывком поднялась и направилась к Ксюшиной кровати, — Я тебе расскажу. Эта девка здесь уже два месяца. И с ее прибытием связана первая странность! Их сразу толпой привезли из детдома. Четверо маленьких ребят и три взрослых девочки. Катя — одна из них и самая стойкая. Была. Две других «сгорели» за полторы недели! И это при том, что все трое были здоровые кобылы, пока эту Чучундру-сюккей не доставили в детдом! Катька мне все и рассказала, пока… ну, пока еще могла говорить.

Ксюша напряглась. Вспомнилась та жуткая ночь. Свет из приоткрытой двери, копошение и звуки у Катиной кровати. Наутро её забрали в реанимацию, где девочка продержалась еще сутки, а потом…

— Расскажи, — сдавшись, попросила она, двигаясь к стенке и приглашая Лизу лечь рядом. Та забралась под одеяло.

— Ее привезли глубокой ночью, когда младшие уже давно спали. А старшаки, конечно, повысовывались из своих «казарм» (они так спальни называют). Катя говорила, что Чусюккей еще тощее была, чем сейчас. Кожа да кости, всклокоченные волосы и глазёнки эти узкие, черные. Привидение привидением! Она была в какой-то казенной больничной одежде, а к груди прижимала узелок со своими пожитками.

Няньки устраивали ее спать, а сами сплетничали. Девчонку вроде как обнаружили русские туристы у какой-то горы на границе с Монголией. В вымершем поселке. Живыми нашли только её и её отца. А отец — шаман! Ну, и вроде как сначала ее отправили в больницу в тамошний райцентр, но через некоторое время там произошла какая-то заразная вспышка, и больницу на карантин закрыли, а детей распихали — кого по домам, кого в другие больницы, а кого и в другие области отправили. Так она в местный детдом и попала.

Лиза многозначительно умолкла, наблюдая за Ксюшиной реакцией.

— Стой. А почему в детдом, если у нее отец есть?

— Понятия не имею. Может, тоже успел кони двинуть. Ты не о том спрашиваешь! Тебе не кажется странным, что больницу на карантин закрыли, как только там появилась наша бурятская подруга?

Ксюша задумалась и отрицательно покачала головой. Лиза недовольно отмахнулась и продолжила рассказ:

— А когда няньки ушли спать, Катька с девчонками полезла копаться в ее вещах. У них правила там свои. Старшаки у новеньких забирают все, что понравится. Игрушки там, сладости, если есть, деньги… Сунулись в её узелок, а там только какие-то лоскуты из кожи, круглые железки, вроде медальончиков с дырочкой, колокольчики и ожерелье из зубов. Как потом выяснилось, бараньих. Ну, визг, конечно, поднялся… Девчонкам здо́рово попало от заведующей. И они с досады стрёмной девчонке стали мстить.

По мелочи, конечно. Кто ножку подставит, кто колготки узлом завяжет, кто толкнет или там чилим влепит. А спустя несколько дней все обидчицы заболели. Одна за другой! Им там сначала устроили медосмотр, а потом всем табором повезли на обследование. И ахнули! Поголовно — онкология! Как будто эпидемия! И только у тех, которые ей пакостили. Проверили до кучи эту Чусюккей — и у нее тоже! Глиобластома размерами с теннисный мяч! Приколись!»

Ксюша мрачно кивнула. Она на многое насмотрелась за время своей болезни и больше всего боялась метастазирования в мозг, что, может, и не убило бы её сразу, но точно ограничило жизненное и ментальное пространство. Доживать свои дни ущербным овощем — лучше уж сразу сдохнуть.

— Погоди, — прищурилась она, — Как же она с такой опухолью еще умудряется с пацанами воевать?

— Во-от! А я о чем говорю! У девахи полбашки, считай, нет, а она и в ус не дует. Заметила, у нее и волосы на месте. А все потому, что врачи тупо не знают, как ее правильно лечить, чтобы ненароком не навредить, поэтому и не делают ни фига, только наблюдают. Боятся, что назначат ей химию, а она только спровоцирует симптомы, которых пока нет. Зато девочки, которые ей насолили в детдоме… уже «того», — Лиза скривила рот и вывалила на бок язык.

Если Лиза не врет, то логика, конечно, прослеживается, но…

— А с маленькими что? Как они-то ей насолили?

— Не знаю. Я с ними не общаюсь, — Лизка брезгливо дернула худыми плечами, — Видала, как они вокруг нее хороводятся? Может, подсывали старшим, пока они ее кошмарили… Старшие по полной выхватили, а мелким так — по касательной досталось… Двое пацанов, кстати, уже выписались. Не подтвердились диагнозы. Зато теперь я влипла…

Лиза задрожала, ткнулась Ксюше в шею холодным носом и вдруг жалобно попросила:

— Помоги мне, подружка, а?

Повисла пауза. Ксюша рада была, что Лиза не видит ее лица. Она облизнула губы, поколебалась и, наконец, спросила:

— Как?

— Подари ей что-нибудь красивенькое. Я же знаю, у тебя есть. Она это любит. И попроси за меня… А я, как мама приедет, тебе верну, сколько скажешь.

— Может, ты сама?

— Нет, она же меня грохнет сразу! Я даже сказать ничего не успею…

Ксюша кивнула, несколько минут собиралась с силами, потом вылезла из кровати и поплелась в коридор. Нет, она не верила в Лизкины домыслы, но ей понравилась мысль помирить и успокоить девчонок. У обеих один враг — рак, и ни к чему заводить новых. Она мысленно кивнула, гордая собой. И Настя — психолог — ее бы похвалила.

…

Пакеты валялись там же, где она их бросила. Порывшись, достала пару пузырьков с лаком для ногтей, коробку малинового зефира и, припадая на одну ногу, зашла к детдомовцам.

Нерадостное зрелище даже по меркам детской онкологии. Целых пять кроватей воткнуты в маленькое, душное помещение, действительно, напоминающее казарму. Правда, заняты были только три, а остальные щетинились панцирными сетками. Голые стены, пустые тумбочки, запах лекарств и мочи от притаившихся под койками ночных горшков.

«Мою… мою… у меня… возьми»

Умоляющий шёпот оборвался, когда Ксюша вошла. Малыши собрались вокруг ревущей навзрыд Чусюккей, как волхвы у колыбели Христа, протягивая свои дары — кто надкусанную булку с изюмом, кто куклу со стоящими дыбом волосами, кто застиранные пестрые носочки. Издали могло показаться, что они успокаивающе поглаживают плачущую девочку по плечам и голове, но вблизи было ясно, что ладошки их гуляют в нескольких сантиметрах от ее тела, гладя лишь воздух.

«Не мистифицировать…», — напомнила себе Ксюша и, подойдя к странной девочке, протянула собственные дары.

Среди «волхвов», при виде их, пронесся разочарованный вздох. Ребятишки стали расходиться по своим койкам.

— Это тебе от Лизы, — немного нервно произнесла Ксюша, кладя Чусюккей на колени зефир и пузырьки, — Она просто… расстроена была. Павлик — ее друг, понимаешь? Ей показалось, что… ты его обидеть хочешь, пока он… слаб. Не держи на нее зла… ладно?

Чусюккей тут же перестала всхлипывать, вскинула на Ксюшу глаза, словно запоминая, и кивнула. Потом проворно раздербанила коробочку, достала зефирину и сунула в рот.

Ксюша отвела глаза, изо всех сил сдерживая брезгливую гримасу. Она раньше как-то не присматривалась к девчонке, а сейчас присмотрелась. Более некрасивого ребенка она в жизни не видела. Линия волос начиналась у самых бровей, словно у девочки вовсе не было лба. Припухшие узкие глаза на скуластом, худом лице пугали своей темнотой и пустотой. Как-то Ксюша смотрела научпоп про австралопитека Люси — прародителя человека. У нее там были такие же глаза — звериные. Рот же с неожиданно толстыми, припухшими губами напоминал мясистую воронку, беспорядочно утыканную мелкими, редкими и желтыми зубами, вызывая уже совершенно иные ассоциации — с какими-нибудь крупными морскими червями, вроде миксин.

Ксюше не терпелось уйти, но она не могла, не убедившись, что Лиза прощена.

— Ты… простишь ее? — спросила она, все так же избегая зрительного контакта.

— Она не говорит по-русски, — ехидно отозвалась одна из девчонок, — И не понимает.

— Как же…?

— Ке́м-га́? — вдруг просипела Чусюккей с вопросительной интонацией. Голос жуткий, низкий, совсем не подходящий маленькой девочке.

— Что? — Ксюша растерянно оглядела малышей в поисках «переводчика», но те отводили глаза, — Ты прости, я только русский знаю… Я пойду, ладно?

Она торопливо выскользнула в коридор. Отчаянно захотелось в душ и кусок ядреного хозяйственного мыла, чтобы смыть с себя эту Чусюккей, хотя она к ней даже не прикоснулась. Воздух в коридоре показался свежим и сладким, как в весеннем лесу. Из-за двери их палаты раздавались всхлипывание Лизки и приглушенные, строгие голоса старшей сестры и заведующей:

— Что на тебя нашло?

— Я не знаю! Ничего не помню… В игровой была, а потом Ксюха…

— Ты понимаешь, что это недопустимо? Если поступит жалоба от родителей…

— Понимаю! Я не хотела! Мне просто померещилось…

Женщины вышли из палаты, сухо улыбнулись Ксюше и пошли по коридору. Девочка уловила обрывки их фраз:

— Может, стоит Анне Николаевне…

— … нажалуется…

— … ведь детдомовская…

— … по-русски не говорит…

— А если…

— … ерунда

Пашка угасал. Митхун с Петюном не отходили от его кровати, изо всех сил стараясь взбодрить. Смотрели вместе стримы игр, натужно хохотали, таскали ему из столовки сладкие рогалики, которые врач Павлу есть запретила, и скармливали по кусочку, как коту.

Потом к нему подселили мать, переведя мальчиков в освободившуюся плату, и им оставалось только приходить в гости.

— Позовите ее! — хрипел Паша, стараясь унять клокочущую в легких жидкость, — Мне надо извиниться…

— Кого это? — с подозрением спрашивала мать.

— Мы звали, — виновато отвечали друзья, — Она не идёт…

— Силой тащите!

Мальчишки боязливо переглядывались. Тащить девочку силой никто не хотел. Включая Лизку, которая после недавней потасовки, вообще старалась не выходить из палаты и целыми днями занималась тем, что расчесывала свой парик или смотрела сериалы.

Ксюша же старалась вернуться «в колею» и, несмотря на ухудшающееся самочувствие, упорно ходила в игровую, помогала тете Зое в столовой и всячески пыталась ободрить отца, который теперь, когда самое страшное уже было сказано мамой, приходил каждый день и приносил дорогие подарки.

Эти встречи были самым тяжелым в её и так непростой жизни. С мамой было иначе. Для мамы она по-прежнему была полноценным, живым человеком. Для отца же она уже лежала в гробу под двумя метрами земли. Это ей на могилу он приносил айпенсилы, кукол, тонны конфет и мягкие игрушки. И единственное, чем она для него отличалась от других мертвецов — это противоестественной способностью двигаться и говорить.

Пока что…

— Ну, успокойся, — стыдливо упрашивала она его, — Посмотри… видишь, того малыша?

Отец, играя желваками, кивнул.

— Еще совсем недавно говорили, что у него нет шансов. Я сама слышала, что…

Ксюша вдруг запнулась и умолкла, всматриваясь в пацанёнка лет четырёх, которого возбужденные родители кутали в сто одёжек на выход.

Ведь именно в его палате после потасовки Чусюккей спряталась от Лизы. И именно его мама взяла потом девочку под свою опеку, в то время как остальные мамаши продолжали инстинктивно детдомовских сторониться. Она попыталась вспомнить, какой был у мальчика диагноз, но не смогла. А может, и не интересовалась никогда. Помнила только из пересудов, что его собирались переводить на паллиатив, как вдруг… Что-то во всем этом было, но Ксюша никак не могла собрать в единый узор и чудесное исцеление, и байки о распространяющей рак девчонке.

— Ты тоже выздоровеешь! — с фальшивой горячностью воскликнул отец. Ксюша отвлекалась от своих мыслей и взглянула на него. Сердце сжалось. Было в нем и сочувствие папе, но куда больше тоскливой злости. Как ей бороться и не терять веру, если даже он в нее не верит?

А через пару дней кошмар с сонным параличом повторился.

…

У Павлина днем случился отек легких, и его едва откачали. В реанимацию не забрали, но одного взгляда на него хватало, чтобы понять: реанимация — дело одного-двух дней.

Они пришли перед сном повидать его и, насколько возможно, поддержать перепуганную мать, которая, судя по плавающему взгляду и невнятной речи, находилась под мощным успокоительным.

Ксюша едва узнала мальчика, настолько его раздуло.

— Вот, ребятишки, — пытаясь улыбнуться, промямлила его мама, — Уснул, наконец…

По проглядывающим из-под неплотно прикрытых век белка́м было ясно, что Пашка не спит, а погружен в наркотическую отключку, но ребята закивали, что-то затараторили наперебой ободряющее, дескать, сейчас выспится, отдохнет и…

— А мы уже подарки на Новый год…, - невпопад пробормотала женщина и, затрясшись в рыданиях, отошла к окну.

Дети примолкли, смущенно переглядываясь, а Ксюша, повинуясь мгновенному импульсу, шагнула вперед и приподняла простыню над ступнями мальчика.

— Что ты делаешь? — шепотом одёрнула ее Лиза.

— Ничего…, - Ксюша отпустила простыню и почувствовала неясное разочарование. Ступни, как ступни. Ни гангренозной черноты, ни вен, ни соплей.

Они посидели еще немного, тихонько переговариваясь. Девочки принесли с маленькой кухни чай и печенье для мамы, потом удалились.

В своей кровати Ксения еще долго ворочалась, пытаясь прогнать тягостные мысли. Слишком много безнадёги. В прошлый раз все было не так. Их положили целой ватагой, и целой ватагой же и выписали. Было больно, тяжело, тошнотно, но и весело, дружно! Никто в отделении не ушел, а в этот раз…

Она изо всех сил старалась следовать советам Насти и концентрироваться только на положительных моментах — выписка того малыша, новые друзья, еще не распакованный айпад, назначенный на следующей неделе первый курс химии… Но сосредоточиться мешала боль в спине и ногах, крутило колено.

Болело всё!

Кетапрофен ей сначала заменили дексалгином, но разницы Ксюша не почувствовала. Тогда ей на ночь назначили минимальную дозу трамадола, и первое время он помогал идеально. Буквально спустя час боль полностью исчезала, и девочка отключалась до самого утра. Но уже пару дней действие его ослабело, и это пугало ее. Неужели ее состояние так стремительно ухудшается?! Что дальше? Оксикодон? Морфин? Таргин? Фентанил?…

Ей страшно было переходить на тяжелые опиаты, и поэтому она решила терпеть боль, пока та не станет совсем невыносимой. И только тогда попросить увеличить дозу.

В ожидании, когда обезболивающее хоть немного подействует, она крутилась и не всегда успевала сдержать стон, каждый раз слыша с соседней койки недовольное: «Уймись уже, а? Я спать хочу…».

На глазах невольно выступали злые слёзы. Паинькой Лизка пробыла разве что несколько дней. Когда ухудшения, которого она так боялась, не наступило, девочка расслабилась. Действительно, как знать, Ксюшин ли подарок «задобрил» ведьму или… все на самом деле лишь больничные байки? Сами придумали — сами испугались. Поэтому она каждую ночь неустанно брюзжала и сетовала на Ксюшину несдержанность.

Ксюша обижалась не на отсутствие благодарности. Она обижалась на то, что подружка была совершенно глуха к ее боли. Да, Лизке повезло. Вовремя обнаруженная опухоль, быстро назначенная операция и несколько химий вдогонку, чтобы наверняка зачистить организм. Толком и прочувствовать свою болезнь не успела и даже не представляет, чего ей посчастливилось избежать!

Впрочем, от болей здесь никто не застрахован. И, кто знает, быть может, ухудшение вскоре случится у самой Лизы. И как она сама будет тогда переносить боль?

Отгоняя злые мысли и изо всех сил стараясь вести себя тихо, она перевернулась на бок и ощупала полыхающую поясницу. Сердце пропустило пару ударов, когда под горячей кожей она обнаружила новое уплотнение. Да еще и температура явно поднялась… Если она подцепила вирус, то не видать ей химии, как своих ушей… А в ее случае каждый день промедления дает фору проклятой саркоме.

Она откинулась обратно на спину, невольно всхлипнула и тут же сжалась, ожидая раздраженного шипения с соседней койки.

Но Лиза уже беззаботно посапывала.

«Один баран… Два барана…», — начала Ксюша мысленную мантру, тоже пытаясь уснуть, — «Пять баранов… восемь…»

Дыхание сбилось, когда послышался щелчок дверного замка. Девочка с трудом приподняла голову с подушки и взглянула на дверь. В проеме явственно выделялся темный силуэт кого-то, кого она сначала приняла за… барана.

«Хорошо, что я не считала слонов!», — промелькнула у нее почти веселая мысль, но веселье тут же пропало: «Нет… я не сплю, я бы просто не успела…»

«Баран» сделал шаг и тут же перед плывущим взглядом девочки трансформировался в Чусюккей. Рога — лишь куцые хвостики на круглой голове, тело — стрёмное трикотажное платье, копытца — тоненькие ножки в теплых тапках…

Девочка закрыла глаза и досчитала до пяти, устало подумав, что если бы эти идиотские обезболы так же эффективно справлялись с болью, как генерировали глюки, то цены бы им не было.

Снова щелчок!

Глаза сами собой распахнулись. Дверь была закрыта.

За время бесконечных бессонных ночей Ксюша выучила точное расположение каждой тени в палате, и сейчас теней было явно больше. Что-то там бугрилось за ее кроватью в ногах, тяжко вздыхало, возилось, ворочалось.

Девочка снова зажмурилась, стараясь делать глубокие вдохи и медленные выдохи, как учила Настя, попутно продолжая «отсчет» баранов. Помогло в прошлый раз, поможет и…

Простыня взметнулась над ее стопами с поджатыми в испуге пальчиками, пяток коснулось дыхание, а следом по ним прошлось что-то влажное, горячее и гладкое, как собачий….

Язык! Боже!

Она не выдержала и уставилась на свои ноги.

На них лежали чьи-то лапы — сильные, мосластые, с длинными многосуставчатыми пальцами. Одна лапа крепко вцепилась в правое колено. Боль в нем полыхнула с новой, сокрушительной силой, и Ксюша тут же поняла, почему. Толстый коготь впился точнехонько в шишку метастаза.

Девочка задрыгала ногами, пытаясь высвободиться. Былого паралича не было, но двигалась она вяло, неуклюже. Сказывалось действие трамадола, после приема которого она не осмеливалась даже в туалет ходить и при необходимости пользовалась уткой.

Над спинкой показалась голова — нечто вытянутое, костистое, оканчивающееся неожиданно пухлым и мягким, влажно поблескивающим наростом, напоминающим огромный и уродливый розовый бутон.

Ксюша набрала в грудь воздуха, чтобы истошно завизжать, и тут же вторая лапа протянулась через всю длину кровати, задевая тело, цепляя пижаму, и легла на лицо. Визг так и застрял в горле. Горячая, воняющая давно нечищеным террариумом, лапа мягко надавила ей на щеку, отворачивая Ксюшино лицо на сторону и прижимая к подушке, а следом раздался густой, булькающий то ли рык, то ли голос… то ли рык, рядящийся под человеческий голос: «Чыдып ал, кыс… Амыр-менди мен…».

Давясь слезами, Ксюша вздрогнула, когда ног снова коснулось дыхание, а потом ее правую стопу целиком поглотило нечто, что не могло быть ничем иным, как тем самым бутоном. Раскрывшимся. Влажная, мягкая, жаркая дыра. Она даже чувствовала задевающие щиколотку зубы и жадно гуляющий по пятке язык.

Сознание заволокло всепоглощающим ужасом. Она натянулась, задрожала, приготовившись к тому, что в любую секунду почувствует, как зубы вопьются в лодыжку, перегрызая кости, но вместо этого невидимые губы плотно сомкнулись на ней, погружая стопу в вакуум, и начали вдруг… сосать…

Тело обдало жаром. Казалось, что очаги, которые прежде гнездились у нее в малом тазу, позвоночнике и ногах, вдруг в мгновение ока распространились на все тело.

«Меня сейчас не станет! Боже, прости! Мамочка!» — Ничего не соображая от навалившейся паники и предчувствия близкой смерти, девочка замерла, готовая принять свою участь.

И в следующую секунду ее не стало.

…

Задохнувшись, она резко села, заполошно оглядывая помещение, залитое розоватым декабрьским солнцем.

— Страшный сон приснился? — послышался Лизкин голос откуда-то сзади.

Ксюша торопливо откинула одеяло, уверенная, что вместо стопы увидит обглоданную кость на окровавленном матрасе, но… ноги были совершенно невредимы.

— Пора уже завязывать с такими снами, — пробормотала она срывающимся голосом, ощупывая ноги и внимательно разглядывая крошечное бурое пятнышко на пижамных штанах. Как раз там, куда (во сне?) впился жуткий коготь. Трясущимися руками она закатала штанину и выдохнула. Ни царапины! Да и само колено выглядело как-то непривычно. Она не сразу сообразила, что почти пропала болезненная шишка над ним, которая в последнее время все больше затрудняла ходьбу.

— Полночи мне опять спать не давала, — меж тем, недовольно гундела Лиза, — Неужели обязательно так громко стонать? Если не помогает обезбол, пусть твоя матушка попросит перевести тебя на что-нибудь более сильное.

Ксюша не отвечала и, чутко прислушиваясь к своему телу, аккуратно откинулась обратно на спину. Утренняя «инвентаризация» уже давно вошла в привычку. Где что болит? Где боли усилились, а где, быть может, и утихли… Вспомнив, как при пробуждении она резво села, девочка запоздало скривилась от боли в пояснице. Правда, боль была ненастоящая, фантомная. Даже не боль, а воспоминание о ней — обязательной при любом резком или необдуманном движении.

На самом деле, поясница впервые за четыре месяца молчала… Молчал и весь остальной организм. Все тело ощущалось мягким и теплым, как подтаявшее масло — непривычно расслабленным.

Понаблюдав некоторое время за пляской солнечных зайчиков на пластиковом потолке, она поднялась и осторожно подошла к окну. Лизка, примеряющая свой парик, проводила ее насмешливым взглядом и фыркнула.

— Напоминаешь мою бабку. Она тоже каждое утро «расхаживается».

— Я и чувствую себя бабкой, — покорно отозвалась Ксюша, любуясь розовым утром. Больничный двор был усыпан свежим снегом. Дворник только начал мести дальний угол, и Ксюше очень захотелось открыть окошко и попросить его остановиться. Зачем портить такую красоту?! Сейчас бы одеться потеплее, намотать на нос шарф и просто… погулять.

Она осторожно выгнулась в пояснице, и ей показалось…

— Куда ты? — раздалось ей в спину, но Ксюша не ответила, торопливо захромав из палаты.

В последнее время она старалась почти не опираться на правую ногу. Но сейчас хромота была вызвана не горестной необходимостью, а скорее, привычкой, ведь колено тоже подозрительно молчало!

Она шмыгнула в туалет, защелкнулась и поспешно сдернула рубашку, стараясь разглядеть в небольшом зеркале свою спину. Гибкая и гладкая с глубокой ложбинкой вдоль позвоночника!

Отёк спал!

Нет, улучшения у нее за полтора года болезни были! И не единожды. Но только после убойных доз химии. Метастазы сначала останавливали свой рост, а потом начинали распадаться. Но ведь химия только через четыре, а эти чертовы шишки до последней ночи только росли!

Она мысленно запнулась и, с зачарованным видом уставилась на себя в зеркало.

До последней ночи…

Ей отчетливо вспомнилась огромная, бугрящаяся жилистыми формами тень, таящаяся в ногах ее кровати, корявая длинная лапа, прижимающая её голову к подушке, толстые губы, сосущие ее стопу с омерзительной интимностью. Как какая-нибудь шлюха сосет…

Лицо ее вытянулось, опустело, приобретя почти имбецильные черты. Она заметила это и поспешно отвернулась, соображая, что делать дальше.

Сжав челюсти, она резко наклонилась и коснулась кончиками пальцев пола. Поясница не отозвалась. Она выпрямилась и сделала несколько приседаний. Колени приглушенно, но совершенно безболезненно, хрустнули. Чисто с непривычки.

Неужели все-таки…?

Душа требовала немедленно бежать на поиски Анны Николаевны, требовать КТ вне очереди, громко заявить если не о полном исцелении, то о значительном улучшении, но Ксюша медлила, кусая губы. Отчаянно хотелось верить в чудо, но за время своего лечения она усвоила, что чудес не бывает. Она боялась, что это всего лишь запоздалое действие придурковатого трамадола. Боялась, что улучшение временное и незначительное и вскоре сменится еще большими страданиями. Более того, повинуясь суеверному страху, она была убеждена, что страдания усилятся прямо пропорционально тому, какой триумф она сейчас позволит себе испытать.

Вспомнилась любимая папина присказка: «Деньги любят тишину». Дескать, никому не рассказывай, сколько у тебя денег, если не хочешь, чтобы их стало меньше. Ксюша всегда думала, что папа имеет в виду воров, и только сейчас ей пришло в голову, что он говорил о чем-то более эфемерном, мистическом. Может, о сглазе?

Так и с болезнью. Когда ей становилось лучше, она никогда не хвасталась этим перед другими ребятами. Ей казалось, она делает это из соображений деликатности, ведь рассказывать о своих успехах в больнице, где почти каждый стоит одной ногой в могиле — неприлично и жестоко. Но сейчас ей показалось, что она лукавила и просто опасалась негатива и зависти, которые, как знать, быть может, способны подействовать на нее на каком-то потустороннем, тонком плане и аннулировать любые улучшения.

Если же речь все-таки идет о чуде… Быть может, есть какие-то правила, которые она по незнанию, нарушит и упустит свой шанс. Это чудовище что-то говорило… Что-то… Она не запомнила ни слова из клокочущей рычащей речи монстра, а ведь возможно, он и предупреждал о молчании…!

Она застегнула рубашку и в растерянности вышла в коридор. Открытая дверь к детдомовцам пугала, но и манила. На всякий случай, не забывая прихрамывать, она подошла к ней и заглянула внутрь.

Там, несмотря на распахнутую дверь, было душно, воняло мочой и лекарствами. Теневая сторона здания не пускала в помещение солнце, от чего утро за окном выглядело пасмурным и стылым, совсем не похожим на утро в ее собственной палате.

На одной кровати две девочки уныло играли в куклы, на другой мальчик, подключенный к рыжему пакету с тромбоцитарной массой, листал журнал.

— Где? — спросила Ксюша, кивнув на третью кровать. Некоторое время малыши молча смотрели на нее, потом мальчишка нехотя ответил:

— Увели. Ей хуже стало.

— Когда?

— Ночью.

Перед глазами всплыл силуэт на фоне слабо освещенной двери, который она сперва приняла за барана. Почувствовав неожиданный укол вины, она спросила дрогнувшим голосом:

— Она… выходила из палаты?

Дети молчали, сверля её глазёнками. Ксюша почти физически ощущала исходящую от них ауру враждебности и… зависти?

Так и не дождавшись ответа, она еще немного потопталась на пороге, потом вернулась к себе.

— В столовку ходила? — спросила Лиза. Парик она уже сняла. Ее голая голова походила на белое куриное яйцо, нацепившее очки.

— Нет еще… После обхода перекушу…

— А я сейчас сбегаю. По четвергам у теть Зои на завтрак шикарные блинчики!

В смятении Ксюша дождалась врачей и сдержанно сообщила, что чувствует себя лучше.

— А что с той детдомовской девочкой? Буряткой? — спросила она, когда Анна Николаевна собралась вслед за коллегами на выход.

— Она — тувинка, а не бурятка, — ответила врач, помялась, потом добавила, — С ней все будет в порядке. Небольшое кровотечение. Думаю, к обеду уже вернется в палату.

— А… ее отец? Где он?

Анна Николаевна присмотрелась к пациентке.

— Почему ты интересуешься?

Ксюша пожала плечами.

— Странно просто. Она ведь не сирота, а лежит вместе с детдомовскими…

— Это временно, пока ее папа не сможет к ней присоединиться. Он ведь тоже в больнице.

— О, боже…, - Ксюша подалась вперед, — Тоже онкология?

Анна Николаевна замялась, потом отрицательно покачала головой и вышла, оставив Ксюшу в состоянии тягостной неопределенности. Ей был просто необходим совет умного, спокойного человека…

Мама! Надо все рассказать маме!

— … А утром я обнаружила, что шишки ушли! Ноги и спина не болят! Я даже хромать перестала!

Свой рассказ она начала осторожно и сдержанно, тщательно выверяя каждое слово, но под конец ее понесло, и она почти кричала, задыхаясь и активно жестикулируя.

Некоторое время мама молчала, ожидая продолжения. Потом принялась вытаскивать из рюкзака свертки.

— Это очень хорошо, — только и произнесла она.

— Что именно? — не поняла Ксюша.

— Что ты чувствуешь себя лучше, конечно! — улыбнулась та, — Запомни это ощущение и старайся как можно чаще его в себе культивировать. Помни про позитивное мышление. Оно горы свернет.

— Мам…, — Ксюша запнулась и осторожно произнесла, — Мне стало лучше не из-за позитивного мышления, а потому что…

Женщина замедлила движения и посмотрела Ксюше в глаза.

— Потому что тебе в ночи облизывало ногу чудовище, в которое превратилась соседская девочка?

— Да… Только оно не облизывало, а…

— Ты помнишь, что говорила Настя? Не мисти…

— И еще ни разу от позитивного мышления не рассасывались метас…

— … фицировать свою болезнь! — мама ее даже не слушала. Говорила, как всегда, цепко и уверенно, держа зрительный контакт. Удивительно. Эти мамины сила и уверенность всегда поддерживали Ксюшу, вселяли веру в себя, в семью, в будущее. Порой казалось, что она выздоровеет на одной только маминой воле. Но сейчас ей было бы куда теплее и спокойней, если бы та напугалась, распсиховалась, накричала на нее, может, даже заплакала…

— Не отвлекайся на нелепые фантазии, — продолжала та с внушительным спокойствием, — Ты прекрасно знаешь, что твоя болезнь — поломка. Все результаты — и положительные, и отрицательные — лишь борьба организма и его реакция на лечение. Сохранять концентрацию, держать эмоциональное равновесие, строго следовать предписаниям Анны Николаевны и Насти — вот залог успеха. А подростковым забавам ты будешь предаваться, когда выйдешь в ремиссию.

— Ты со мной давно так не говорила…

— Как?

— Как с ребёночком.

Мама изменилась в лице. Ноздри раздулись, глаза помертвели.

— А как прикажешь с тобой говорить? Ты еще летом ясно дала понять, что взрослого в тебе лишь месячные и необходимость носить лифчик.

— Мама!

— Ты, зная о своем диагнозе, почувствовала ухудшение в конце июля. Но не сказала об этом, предпочтя немедленному лечению гульки с подружками и запись идиотских видосиков для Тик-Тока, чем и занималась до ноября, пока уже не прижало, как следует, — процедила она деревянным, полным тихой ярости тоном, — По-твоему, это поведение зрелой личности или… неразумного ребёночка?

Ксюша отвела глаза. Вот оно. Она так долго ждала, когда мама ей выскажет все, что думает. Удивительно, что она столько продержалась и ни разу еще не попрекнула за глупость и инфантильность.

— Мам… Но ведь эту байку не я придумала, — пробормотала она, — Если не веришь, можешь спросить ребят…

— Зачем? Больничные страшилки — это мило, но совершенно неконструктивно, — мама уже снова взяла себя в руки и вернула спокойную уверенность, — Хорошо, что ты не стала делиться этими глупостями с врачами, потому что…

— Откуда ты знаешь? — Ксюша сначала задала вопрос, и только потом подумала. Ну, конечно, она ведь на круглосуточной связи с Анной Николаевной и в курсе каждого дочкиного чиха.

Женщина строго кивнула, явно читая ее мысли, потом лицо ее расслабилось, обмякло, и Ксюша увидела, как, на самом деле, за эти полтора года ее молодая, красивая и спортивная мама постарела.

— Тебя лечат квалифицированные врачи. Позволь им делать свою работу. Помни, что через четыре дня у тебя химия. Помни, что в эту самую минуту тебе подбирают таргетный препарат. Множество людей трудится над твоим выздоровлением. Ты хочешь своими фантазиями сбить их с толку? Окончательно упустить время и шансы?

— Но если я, действительно, выздоровела, какой смысл химичиться?

— Если у тебя, действительно, улучшение, они увидят это, ведь ежедневно мониторят твое состояние. Просто так никто тебя пичкать химией не будет.

— Ты мне не веришь.

Мама замялась, почесала переносицу.

— Я верю, что ты веришь, что тебе лучше. Но без тщательного обследования я не позволю ни тебе, ни себе, ни папе вскрывать шампанское. Я поговорю с Анной Николаевной. Не уверена, что она сможет пропихнуть тебя в ближайшее время на ПЭТ КТ, но…, - она с подозрением посмотрела на дочь, — Мы попробуем хотя бы решить вопрос с твоими кошмарами.

…

Павлина провожали в реанимацию всем отделением. Его мать с видом лунатика следовала за каталкой и затравленно озиралась, словно стараясь сохранить в памяти эти светло-зелёные стены, которые теперь — в преддверье зыбкого будущего — казались оазисом благополучия и стабильности.

Другие мамочки прижимали к себе своих малышей и моргали полными слез глазами. Митхун с Петюном, увешанные пакетами и сумками, следовали по бокам каталки, подобно почетному караулу. Лизка стояла позади Ксюши, положив острый подбородок ей на плечо. Правда, давление на плечо пропало в ту же секунду, когда в коридоре появилась Чусюккей. Лиза по-прежнему сторонилась тувинской девчонки.

Та выглядела хуже некуда. Губы запеклись, щеки провалились, противное коричневое платье болталось, как на вешалке, неизменные хвостики совсем истончились. Казалось, волосы на её голове можно запросто пересчитать по пальцам. Удивительно, что при таком истощении она еще была способна самостоятельно ходить.

Почувствовав на себе Ксюшин взгляд, девочка обернулась и приветливо осклабилась. Ксюшу передернуло, но она переборола себя и кивнула, шепнув одними губами: «Спасибо…».

…

Она проснулась среди ночи и тут же испуганно скосилась в ноги, но там было тихо и пусто. Прикрыла глаза и уже более спокойно провела внутреннюю «ревизию». По-прежнему ничего не болит и не беспокоит. Так что же ее разбудило?

Мама разговаривала с доктором о побочках и «мнимом» улучшении, и Анна Николаевна предложила временно вернуться к кетопрофену, чтобы отследить болевой синдром. Ксюше, с одной стороны, хотелось вообще попросить об отмене обезбола, но, с другой, она страшно боялась возвращения болей. Поэтому засыпала, как всегда, пьяненькая и дурная, но, слава богу, ничего пока не болело и не мерещилось.

Со стороны Лизкиной кровати послышался сонный вскрик, и Ксюша совсем расслабилась. Теперь понятно, что ее разбудило. Настал ее, Ксюшин, черёд утром брюзжать и сетовать, что соседка не дала ей спать.

Она собралась отвернуться к стенке и поняла, что не может пошевелиться. В точности, как в первый раз, когда чудовище приходило к Кате! В сонный паралич уже не верилось, только было не понятно, почему в первый раз паралич был, во второй — нет, а в третий…

Она внимательно всмотрелась в темное изножье своей кровати, пытаясь уловить малейшие движения или лишние тени, а потом затаила дыхание и рывком перевела взгляд на Лизку.

Оно было там! Огромная, корявая тень скорчилась за спинкой. Длинная лапа, протянувшись поверх Лизиного тела, целиком накрывала лысую голову и вдавливала её в подушку — совсем как недавно давила ее саму! Меж узловатых, темных пальцев выглядывал неподвижный Лизкин глаз. Было не понятно, в сознании она или все-таки спит с отрытыми глазами. Когда вторая лапа скинула простыню с ее ног, девочка снова глухо, как во сне, вскрикнула.

Огромная, по-звериному вытянутая и кочковатая голова замаячила над изножьем, недовольно зафыркала, обнаружив на Лизкиных ногах носки, и, по-лошадиному задрав пышную верхнюю губу, стянула их зубами.

Ксюше очень хотелось успокоить подругу, убедить довериться жуткому Нечто. Вопреки всем сплетням, Оно вовсе не желает им зла! Оно вылечило и того мальчугана, и её саму. И, вероятно, еще многих в отделении. Сейчас очередь Лизки, а там, глядишь, им удастся достучаться до Чусюккей и упросить её помочь Павлину, пока не поздно. Говорить она не могла, но постаралась взглядом донести эти мысли до подружки, поддержать её, успокоить. Ей даже удалось немного растянуть губы в ободряющей улыбке, которая, впрочем, увяла, как только послышался… треск.

Что-то было не так! Должны быть другие — сосущие — звуки, а треск… Треск — это плохо. Так было…

у… Кати…

Монстр же, крепко обхватив толстыми губами Лизину ногу, шумно забирал ноздрями воздух, а потом с силой выдувал его через рот, словно советский пионер, дующий в горн.

Пустой Лизкин глаз, выглядывающий меж растопыренных пальцев чудовища, закатился и стал медленно закрываться.

Шумный, булькающий вдох через ноздри, словно забитые соплями, потом трещащий, напоминающий громкий пердёж, выдох. Снова вдох, снова выдох.

Неправильно! Не так!

Она собрала всю свою волю в кулак, пытаясь сбросить паралич. От напряжения перед глазами замельтешили серебристые мухи, а в ушах запищало, но все, чего ей удалось добиться — это выпростать одну ногу из-под одеяла и свесить ее над краем кровати.

…

— Ты… хромаешь…, - с трудом ворочая языком, произнесла Ксюша, разлепив глаза. Она только проснулась, и первое, что увидела — заходящую в палату Лизу.

Подруга молча смотрела на нее через толстые линзы очков. Лицо ее было белее обычного.

— Хромаю, — ответила она странным бодрым тоном, который спросонья Ксюша никак не могла разобрать, — А еще у меня вот, что есть…

Она начала стягивать через голову короткую ночнушку, и Ксюша внутренне сжалась от ужаса и вины, приготовившись увидеть собственную болезненную припухлость, перекочевавшую на Лизкину поясницу.

Но та с пугающей гордостью демонстрировала кое-то другое. Оставшись в одних лишь трусиках, она закинула за голову правую руку и повернулась полубоком.

— Что ты…? — растерянно начала было Ксюша и умолкла.

Девочка была очень худая. Бедренные кости растягивали простые хлопковые трусики, подобно плечикам, грудь была совершенно плоской, а каждое ребро отчетливо бугрилось под бледной, сухой кожей. Талия была такой тонкой, что, казалось, даже Ксюша с ее миниатюрными ладонями, сможет легко её обхватить. Но это все с одного боку. Другой пересекал страшный послеоперационный рубец, тянущийся от центра впалого живота до середины спины, заканчиваясь у позвоночника. Несколько ребер отсутствовали, и изгиб талии с того бока должен был быть еще более крутым, чем слева. По идее. Но вместо этого плоть вовсе не выглядела пустой. Наоборот, что-то туго заполняло образовавшееся пространство, проступая под тонкой кожей густой сетью капилляров.

— Спасибо, подружка! — произнесла Лиза со страшной, радостной улыбкой. Лицо ее подергивалось, как от невралгии.

Ксюша молча хлопала глазами. Не было смысла задавать уточняющие вопросы. Она не первый год в теме и прекрасно понимала, что Лиза демонстрирует ей опухоль. Такую огромную, что ее можно видеть невооруженным глазом.

— Боже, Лиза… давай я…

— Натравила?! — прорычала Лизка, отшвыривая ночнушку, — Когда только успела, овца?!

— Я вовсе не…

— Я видела, как ты ночью лыбилась, вместо того, чтобы бежать за подмогой!

— Я не могла… Я пыталась…

Лизка кинулась на Ксюшу, целясь пестрым маникюром в глаза. Девочка успела перехватить ее руки, подтянуть к груди колени, отгораживаясь, и завопила: «Помогите!».

— Я думала, она чистит тебя! Я улыбнулась, только, чтобы подбодрить! А потом поняла, но не могла двинуться! — тараторила перепуганная Ксюша, — У меня и мысли не было натравливать!

В палату ворвались медсестры, начали оттаскивать Лизку. Одна неудачно обхватила девочку поперек тела, и та сразу разжала хватку, завизжала, хватаясь за отекший бок.

— Что ж ты на всех кидаешься-то, Савина?! — сердито зашипела сестра, но обратила внимание на бок, и ее гнев тут же испарился, сменившись растерянностью, — Как это? Это за одну ночь?!

Вторая бросилась прочь из палаты.

— Врешь, сучка! — выла Лиза, захлебываясь слезами и не обращая внимания на сестер. Из носа на голую грудь вдруг хлынула кровь.

Прибежала Анна Николаевна с крепким медбратом, вколола что-то Лизке, и та обмякла.

— Срочно КТ с контрастом…, - растерянно бормотала врач, встав рядом с девочкой на колени и заполошно ощупывая её бок, — Невозможно же…!

— Я не виновата! Я не науськивала! — бормотала перепуганная насмерть Ксюша, но ее никто не слушал.

…

Наплакавшись вволю, Ксюша оглядела палату. Видеть пустые кровати было невмоготу. Она вытерла опухшие глаза, высморкалась и, взяв свой новенький айпад, вышла в коридор.

Чусюккей она нашла в игровой. Та сидела в компании двух оставшихся девочек и безучастно следила за похождениями на экране Маши и Медведя. Мальчика на днях выписали. Молодой организм отлично отреагировал на лечение.

— Эй! — позвала она, не решаясь привлечь внимание девочки прикосновением. Прикасаться к костлявому плечу в неизменном «гнойном» платье казалось не просто неприятным, но и опасным.

Та повернула к ней голову.

Какое же неприятное лицо… Впрочем, выглядела сегодня Чусюккей гораздо свежее, чем обычно. На желтых скулах гулял слабый румянец, а пухлые губы налились краской, словно она их подкрасила.

«Это потому, что она избавилась от болезни», — с отвращением и виной подумала Ксюша, — «Моей или кого-то еще…?»

— Вот! Это за Лизу и Пашу! — произнесла она, протягивая айпад и отчетливо проговаривая каждый слог, словно готовила с глухой. Потом не справилась с эмоциями и с плаксивой мольбой добавила, — Пожалуйста!

Та в ответ покачала головой, не сделав ни малейшего движения, чтобы принять подарок, и снова отвернулась к телевизору.

— Но… почему?! — Не желая сдаваться, Ксюша положила планшет рядом с ней и зашептала, — Это потому что их нет в отделении, да?

— Куру́г, — не оборачиваясь, прохрипела Чусюккей и стряхнула на пол коробку.

— Я тебя не понимаю! — в отчаянье Ксюша заломила руки.

— Так не получится, — не выдержала одна из детдомовских, — Нельзя…

— Тебе больше всех надо?! — резко одернула ее подружка, и девочка умолкла.

— Что нельзя?!

Детдомовцы молчали.

Ксюша подняла с пола отвергнутый подарок и вышла. Приоткрытая дверь собственной палаты, казалось, глядела на нее с укором. Она потопталась на месте и пошла к мальчишкам. Оба дремали, отходя от химии.

— Фига у тебя фофан! — оживился Митхун при виде Ксюши.

Та смущенно прикрыла рукой половину лица — под глазом уже налился здоровенный фингал.

— Это Лизка, — беззлобно ответила она и присела к нему на кровать.

— Да уж, слышали вашу потасовку, — хихикнул Петюн, но тут же посерьезнел, — К ней эта ведьма ходила, да?

— Да. Я ничего не могла сделать, — принялась оправдываться девочка, — Паралич или…

— Я тоже Павлину не мог помочь, — вздохнул Митхун, — Это она паралич насылает. Чтобы не мешали…

— А я ни разу ничего не слышал и не видел, — смущенно произнес Петюн, — Почему так?

— Я ходила к ней, просила за них…, - Ксюша едва ли их слышала, занятая собственными терзаниями, — Она отказалась…

— А как она поможет? — пожал плечами Митхун, — Где сейчас Лизка, я не знаю, а к Павлину в реанимацию ей точно не пробраться.

— Лизку в хирургию увезли. Там тоже мышь не проскочит.

— Может, поэтому и отказалась?.. — задумчиво предположила Ксюша.

— А с чего бы ей вообще соглашаться? — фыркнул Петюн, — Они оба крепко ее достали.

Ксюша решительно сжала челюсти.

— Мы должны как-то до нее достучаться, упросить. Может, даже заставить! Когда Лиза с Пашей вернутся…

Она умолкла, заметив, как на нее уставились оба мальчика.

— Ты что, угараешь? Мы к ней не полезем. Лучше уж свой родной рак лечить, чем получить еще порцию чужого!

— О чем это ты?

— А ты еще не поняла? Она забирает болезнь у одного и передает ее другому. Вот ты ей вовремя подарочек подарила, и теперь здорова. А твою болячку она Лизке отдала. Но вполне вероятно, что завтра ей покажется, что ты на нее не так посмотрела, и уже тебе прилетит чья-то «посылка». Так что, совет: сиди тихо, пока заключение из «Рогачева» не придет. И если чисто, вали домой и забудь все это.

Снова были шары, и Анна Николаевна, вышедшая попрощаться. Правда, был морозный декабрь, а не май, шары не желали взлетать, а доктор явно торопилась вернуться в больницу. Да и настроение у Ксюши было совсем не праздничное, несмотря на неожиданную ремиссию.

— С Лизой все будет в порядке, — несколько неуверенно произнесла Анна Николаевна, — Ты лучше о себе подумай. И запомни: если вдруг что-то почувствуешь не то, сразу маме говори! Не вздумай скрывать! Мы еще до сих пор не разобрались, как так получилось. Но если и верить в чудеса, то именно под Новый Год… Нынче чудес было много. Впрочем…

Анна Николаевна запнулась, видимо, вспомнив, что кроме чудесных стремительных исцелений были и не менее стремительные и необъяснимые ухудшения, и смерти.

— А тебе я снова желаю никогда сюда не возвращаться… Если же соскучишься…

— Я помню, — Ксюша криво улыбнулась и забралась в машину, где ее ждал папа, — Просто отправить сообщение…

Выруливая со стоянки, отец произнес:

— Надо поговорить.

— О чем?

— Об этой вашей больничной ведьме, конечно!

— Тебе мама рассказала? — уныло спросила девочка, провожая взглядом здание больницы. Сейчас еще папа начнет…

— Она. И знаешь, я тебе верю.

— С чего бы?

— Я же не слепой. Еще две недели назад ты едва ноги таскала, а теперь — ремиссия. Да такая, словно и не было ни опухоли, ни метастазов. Дома при матери никакого разговора не получится, так что давай-ка тут посидим…

Он остановился у небольшого суши-бара, и через несколько минут Ксюша с удовольствием уплетала роллы.

— Я так заинтересовался историей этой девочки, что перерыл весь интернет в поисках какой-нибудь информации. И ничего! Ни единой заметки или статейки, а потом полез на Тувинские новостные сайты и — бинго!

Он сунул руку за пазуху и вытащил распечатку. Ксюша озадаченно посмотрела на коротенькую заметку под фотографией — двое бородатых мужчин с рюкзаками за плечами стоят позади девочки в отрепьях, которая глядит в камеру с безучастной угрюмостью.

— Это она! — подтвердила Ксюша, с возбуждением разглядывая фотографию.

Поселок-призрак на Монголо-Тувинской границе.

«30 августа 2024 года туристы Валерий Усольцев и Алексей Коновалов у подножия Монгун-Тайги наткнулись на пустой аал, в котором они обнаружили маленькую девочку, бесцельно слоняющуюся среди покинутых юрт, и её тяжело больного отца. Оба были крайне истощены. Туристы вызвали МЧС и передали пострадавших в руки медиков. Куда пропали остальные жители поселка, будут выяснять СЭС и полиция.

— Я почти неделю искал этих мужиков, и, наконец, нашел профиль одного «Вконтакте». Мы списались и вот, что он рассказал.

Отец положил еще одну распечатку поверх статьи.

От кого: AlexKon1990@ya.ru

Кому: Bogdan_Vasil@inbox.com

Приветствую, Василий!

Сперва я хотел проигнорировать твое сообщение, сочтя его любопытством праздного зеваки, но, узнав подробности, не смог не пойти навстречу, хотя и не люблю вспоминать эту историю. Прискорбно было узнать, что жизнь девочки по-прежнему под угрозой. Впрочем, я не удивлен, и, прочтя это письмо, ты поймешь, почему.

Мы давно исследуем Республику, и на территории Монгун-Тайгинского кожууна далеко не впервые. Местность суровая, но именно тут мы с другом, как несостоявшиеся антропологи, порой натыкаемся на интереснейшие находки. Иногда это древние курганы, иногда заброшенные святилища, но главное богатство — конечно, коренной люд. Почти все коренные очень приветливы и гостеприимны. И накормят, и выделят юрту под ночлег, и расскажут массу невероятных преданий, за которыми мы и охотимся.

Еще издали мы заметили Оршээлдиг чер — горное кладбище. Тувинцы, по большей части, хоронят своих на обычных кладбищах, но некоторые общины по-прежнему блюдут древние традиции. Тела не зарывают в землю, а кладут головой вверх на склон горы и обкладывают камнями. Как правило, это говорит о том, что рядом проживает кочевой аал (небольшое сообщество). Эти погосты, как правило, маленькие — максимум две-три могилки, потому что и общины немногочисленны и постоянно перемещаются. Но тут наша радость от предстоящей скорой встречи померкла. Кладбище было большим и совсем свежим — около пятидесяти могил. Для кочевого племени это очень много. Сразу возникли подозрения, что целый аал скосила какая-то заразная болезнь, а удаленность от цивилизации и отсутствие связи сделали невозможным своевременный вызов подмоги.

Мы поспорили. Валера рвался на поиски поселка, чтобы узнать, не требуется ли там какая-то помощь, я же, признаться, настаивал на том, чтобы развернуться и уйти. Очень уж не хотелось путаться под ногами у скорбящих родственников.

Наш спор прервало появление из-за восточного склона стада баранов. По тому, как они беспорядочно бродили по степи, стало ясно, что никто за животными не присматривает.

Обогнув склон, мы вышли к поселку.

Это было… страшное зрелище. Совершенно безлюдная стоянка, продуваемые всеми ветрами, завалившиеся юрты. К каждой был привязан баран с перерезанным горлом. То ли аал так кормил своих мертвых, то ли пытался откупиться от свалившейся на него напасти.

В некоторых юртах мы обнаружили разлагающиеся останки людей. Было ясно, что хоронить этих — последних — было уже некому.

Тогда-то мы и увидели девочку, бесцельно слоняющуюся между юртами. Худая, как щепка, в каком-то рубище, босоногая, грязная и явно нездоровая. Как говорится, еле-еле душа в теле. Мы пытались ее расспросить, но она то ли не говорила по-русски, то ли сказывались шок и истощение. Валера вызвал по рации МЧС.

Мы укутали ребенка, дали ей воды и, в ожидании помощи, продолжили исследовать поселок в поисках других выживших.

Шамана мы заметили совершенно случайно — на небольшом скальном выступе — и по его стылой неподвижности сначала заключили, что он тоже мертв. Умер за камланием.

Казалось, он не ел и не пил многие недели, потому что высох, как египетская мумия. Стоял на коленях у погасшего костра. Глаза его были зарыты. Рядом валялся изорванный бубен. Когда мы его подняли, ноги его захрустели, как сухие ветки. Он тут же очнулся, слабо закричал и заскрежетал зубами с такой силой, что на губах появилась зубная крошка.

Кое-как мы перетащили его в ближайшую юрту, развели огонь. Туда же отвели и девочку. При виде ребенка он пришел в необычайное волнение, утверждал, что это его дочь, Чусюккей, и что… ей ни в коем случае нельзя покидать аал. Девочка же не выказала ни малейших эмоций при встрече с «родителем», закопалась, как зверек в шкуры и зыркала на нас своими черными глазёнками.

Валера остался с ними, а я обошел оставшиеся юрты, но больше живых не нашел. Зато нашел юрту шамана и документы его семьи. Паспорта старших, свидетельства о рождении младших и понял, что девочка, действительно, его дочь. Среди прочего я нашел и фотографии. На одной из них была в сборе вся семья.

Сам, жена и около десятка разновозрастных детей. Все — пацаны, и только одна, самая маленькая — дочка. Та самая. Удивительно, насколько девочка на фото отличалась от найденного нами «оригинала». Страшно представить, чему пришлось быть свидетелем этому несчастному ребенку прежде, чем она дождалась помощи. Да и после, если верить твоему невеселому письму, ее испытания не закончились…

Когда прибыли спасатели, мы рассказали им все, что узнали в ходе нашего небольшого расследования, и помогли погрузить шамана и девочку в вертолет. Тогда же нам сообщили, что у него свежие переломы колен и лодыжек. Свежие! Ты представляешь, Василий?! Пытаясь ему помочь, мы только навредили. Нельзя было его трогать, но кто бы знал! Это сколько же он вот так просидел без движения у потухшего костра, что его кости превратились в труху?!

На этом, в общем-то, все. Нам не хватило места в вертолете, но мы не слишком и расстроились и пошагали своим ходом до Мугур-Аксы. Это большое село неподалеку от горы.

Мы несколько раз справлялись в МЧС о судьбе мужчины и ребенка, но все, что нам удалось выяснить — это что девочка некоторое время провела в Кызыльской детской больнице, но там произошла какая-то эпидемия, и заведение закрыли на карантин, распределив детей по смежным областям.

Отец же ее, к сожалению, после длительного восстановления был помещен в Республиканскую психиатрическую больницу, где, наверное, находится и по сей день.

От тебя я с прискорбием узнал, что девочка в онкологии. Если вдруг доведется повидать её, напомни о нас — двух бородатых дядьках из Тувинской степи — и скажи, что мы молимся о ее выздоровлении, как умеем.

Так же желаю скорейшего выздоровления и твоей дочке.

С приветом,

Коновалов Алексей.

…

К письму была приложена черно-белая копия фотографии семейства Сарыглар. Видимо, Алексей щелкнул ее на свой смартфон, когда нашел. Сидящий в позе лотоса немолодой мужчина, одетый в ритуальное облачение, которое Ксюше напомнило что-то индейское. Пестрый головной убор из птичьих перьев, расшитый халат. В одной руке большущее перо, в другой — бубен, увешанный по кругу металлическими пластинами, лентами и колокольчиками. За его спиной собралась семья — семеро мальчиков от младшего школьного до старшего юношеского возраста, неприметная жена с покрытой головой и…

Ксюша с трудом признала в задорной толстощекой девчушке верхом на стриженом баране свою знакомую. Из-под конусообразной шапочки на грудь спускались две толстые, черные косы — так непохожие на куцые серые хвостики; глаза, которые она запомнила, как угрюмые и безучастные, светились веселым озорством; рот растянулся в открытой, белозубой улыбке — ничего общего с мясистой «воронкой». Крепкие икры, выглядывающие из-под кожаного кафтанчика и обнимающие бока барана, никак не вязались с теми спичками, что торчали теперь из-под подола неизменного коричневого платья.

— Как? — Ксюша откашлялась, — Что… могло там у них произойти?

— Понятия не имею, — отец собрал распечатки в стопку и постучал ей о стол, выравнивая края, — Но, думаю, ответы есть у этого Сарыглара. Отца.

— А ему… может, можно позвонить?

Отец усмехнулся.

— Сомневаюсь, Ксюха, но… в честь твоего очередного выздоровления я взял небольшой отпуск и…

Ксюша вскочила, перегнулась через стол, чудом не расплескав чай и, обняв папу за шею, звонко чмокнула его в щеку.

…

Республиканская психиатрическая больница с явной неохотой прихорашивалась к Новому Году, и ей это страшно не шло. Над высокими сугробами чуть возвышалось приземистое, выкрашенное в неуместный небесно-голубой цвет здание с решетками на окнах. Между прутьями решеток выглядывали приклеенные к стеклам бумажные снежинки, снеговики и зайчики, вызывая ассоциации с детским садом строгого режима.

Василия и Ксюшу приняла заведующая с непроизносимым именем, которое они тут же забыли, и была страшно удивлена, ведь с момента прибытия Кары Сарыглара, они были первыми гражданскими, кто пришел его навестить.

— Родственники? — спросила она, с сомнением оглядывая их.

— А сами как думаете? — ответил Василий вопросом на вопрос. Вышло несколько грубовато, и он тут же поспешил объясниться, — Моя дочка Ксения лежала в больнице с Чусыкай Са…

— Чусюккей! — поправила его Ксюша.

— Да… Так вот, она лежала в больнице с его дочкой и пообещала, если выпишется первой, то обязательно поедет и передаст привет отцу. Надеюсь, его можно повидать?

Василий достал из-за пазухи коробку шоколадных конфет и положил на стол.

— В общем-то, это не запрещено…, - женщина профессиональным жестом смахнула коробку в ящик и поправила мишуру на маленькой, искусственной елке, стоящей рядом с монитором, — Я вообще не уверена, что ему тут место, но…

— Почему же его сюда поместили?

— Ой, — заведующая отмахнулась, — он еще в ЦРБ лежал, когда к нему нагрянули из полиции — выяснять, что все-таки случилось в поселке, и он им таких небылиц выдал, что его быстренько подлатали и отправили к нам. От греха. Только они не приняли во внимание, что он все-таки шаман, и у него может быть своя — шаманская — интерпретация вполне реальных событий. Я за ним наблюдаю уже несколько месяцев, и все больше склоняюсь к тому, что ему бы в специнтернат или на поруки родне. Но бюджетные места в интернате заняты, а родня… Сколько, вы говорите, его дочке лет?

— Восемь, — ответила Ксюша, почувствовав отцовскую заминку, — Или семь.

Женщина поскучнела, явно прикидывая, что в ближайшем будущем вряд ли удастся сбыть пациента, потом со вздохом поднялась и позвала посетителей за собой.

В коридорах было прохладно и почти темно. Большинство палат не было заперто, и больные свободно перемещались по больнице. Несколько человек сидели в общей комнате у телевизора. За ними присматривала немолодая медсестра.

— Кара-оол, к вам гости, — негромко произнесла заведующая неприметному, худому человечку, скорчившемуся в инвалидной коляске. Тот оторвал взгляд от теленовостей и с удивлением взглянул на мужчину и девочку.

— Давайте ваши куртки. Потом у меня заберете, а то гардероб уже закрыт, — заведующая, нагруженная верхней одеждой, деликатно удалилась.

— Меня зовут Василий Богданов, — представился отец, — а это моя дочка Ксения.

— Кара-оол Сарыглар, — сдержанно ответил мужчина, подавая худую, плохо работающую пятерню, — Чем могу…

— Я с вашей дочкой в больнице лежала, — произнесла Ксюша и умолкла, видя, как начало вытягиваться сухое, обветренное лицо шамана.

— Пойдемте в палату, — возбужденно ответил он, с трудом ворочая массивные колеса старой коляски, — пока они ящик смотрят…

Палата была огромной, человек на десять, но в настоящий момент койка была занята только одна — на ней из-под застиранного, полосатого пододеяльника торчала прядь седых волос и раздавался громкий храп.

— Где она сейчас?! — нервно спросил шаман.

— В онкологии, в…

— Онкология?! — Кара-оол задохнулся и умолк, во все глаза разглядывая отца с дочкой, — Боже!

— Она в порядке, — поспешила его успокоить Ксюша, — худенькая, конечно, но…

— Сколько уже умерло?! Ну!

— Что с ней такое? — девочка присела на корточки возле коляски, — Что… она такое?

— Ты не ответила! Сколько детей умерло?!

— С момента ее поступления — трое, насколько я знаю… Но были и чудесно выздоровевшие! Я, например!

— Это что-то новенькое…, - шаман недоверчиво хмыкнул, — Она скосила весь аал меньше, чем за полгода. Никого не выпустила живым. Кроме меня, само собой.

— Само собой? — Василий приподнял одну бровь.

— Это месть Азалара, — губы Кары затряслись, но он справился с собой и похлопал ладонью по матрасу на своей койке, — садитесь. Я постараюсь объяснить так, чтобы вы поняли.

Богдановы покосились на грязно-белую простынь и остались на ногах.

…

— Я шаман вот уже в седьмом колене, — начал свой рассказ Кара-оол, — И каждый шаман, когда его путь переваливает за вершину и начинается спуск под гору, сталкивается со страшным выбором. Память о таких испытаниях передается из поколения в поколение, чтобы каждый Улуг хам был готов и заранее крепил дух. Я уже не молод и опытен, но, как оказалось, все равно оказался не готов. И то, что сейчас происходит — расплата.

Шаманская работа — заключать соглашения с духами и демонами — азаларами — в обмен на… дары. Хочешь найти пропавшего человека или вылечить хворобу, или подтасовать правильные события — найди и договорись с нужным духом, а потом щедро заплати ему за услугу. Не скупись, не хитри, не малодушничай, и никому никогда не рассказывай об уговоре. Молодые шаманы так и поступают, а плата за разовые услуги — частая, но пустяковая. Петух или баран или несколько недель собственной жизни, но Улуг Хам — Большой Шаман — заключает пожизненный договор с конкретным азаларом и пользуется его силой всю жизнь. Но и цена… Цену шаман знает заранее, и сам вправе выбрать ребенка.

— Ребенка?! — хором воскликнули Василий и Ксюша.

— Да, свою плоть и кровь. Чаще всего, расплачиваться шаману приходится уже на смертном одре, когда близится его срок уйти в Серые степи. Нет, ему не приходится лично убивать свое дитя. Это происходит само собой… болезнь или несчастный случай. Как правило, это смерть уже взрослого и состоявшегося человека, успевшего посеять семена и взрастить плоды. Это честный обмен. Но случается, что шаман пытается мухлевать и отдает в оплату нерадивое или нелюбимое, или ущербное дитя… и это чревато…

— То есть… вы…, - Ксюша, устав сидеть на корточках придирчиво осмотрела казенный матрас и присела на самый краешек, — Вы пожертвовали нелюби…

— Речь о моем деде. У него было больше пятнадцати детей. Когда родился последний, он уже совсем стар был, да и старшие его сыновья уже в старики подтягивались. Но он решил схитрить и отдал этого — позднего — сынишку, который так и этак был не жилец. И водянка у него была, и полиомиелит. Мальчишке максимум два-три года жизни давали, но дед решил не мучить ни ребенка, ни семью, и на своих руках унес его на вершину Монгун-Тайги. Его азалар принял жертву, — Кара замялся и поглядел в зарешеченное окошко, за которым высились синеватые в ранних сумерках сугробы, — Аал, конечно, сомневался. Шептались между собой, что, дескать, больно дешево взял азалар за почти вековой труд. А доподлинно узнать нельзя, ведь шаман не имеет права разглашать условия договора. Нарушение этого грозит бедой всем вокруг.

Долго ждали падёж скота или собственные хвори. Или войну. Или что Монгун-Тайга уйдет под землю. Что-то, что им указало бы, что дело нечисто. Но ничего такого не произошло ни тогда, ни потом. Жизнь текла своим чередом, пока уже мне — его внуку — не пришел черед платить по счетам.

У меня было семь сыновей и одна дочка. И каждый раз, когда я брал новорожденного на руки, помимо отцовской радости и гордости я испытывал величайшую скорбь. Ведь один из моих мальцов должен был пойти в уплату за то, чтобы весь аал жил и процветал.

Кто-то из шаманов сразу выбирает жертву, кто-то кидает жребий, кто-то созывает семейный совет в надежде, что объявится доброволец. Все это — мерзость и грязь, недостойные Улуг Хама. Я понятия не имел, на кого из парней падет мой выбор, когда придет срок. Может, на самого старшего, может, на самого плодовитого, может, на того, кто прельстится сверкающими огнями больших городов и покинет родную степь. Но никогда, слышите, Василий и Ксения, никогда я даже не помышлял о «заклании» единственной дочери. А мой азалар только этого и ждал и впервые на памяти нашего рода сам указал жертву…

— Чусюккей, да?

Кара замолчал. На суровых темных глазах выступили скупые слезы.

— Если бы вы ее видели… я имею в виду, до…

— Мы видели фотографию, — Ксюша склонилась, положила ладонь ему на запястье и мягко пожала, — Она — милаха.

— Она бы выросла красавицей, настоящей степной княжной, но… ей не суждено было даже…

Шаман выдернул руку и, закрыв ей лицо, затрясся в сухих рыданиях.

— Что было дальше? — поторопил его Василий, — Вы… отказались, ведь так?

Тот кивнул.

— Я умолял азалара забрать мою собственную жизнь вкупе с жизнью любого из сыновей. Я проводил в камланиях дни и ночи, ища выход из западни. Азалар молчал, но вскоре умер старший сын, и я решил, что демон отступился. Но не успели мы отгоревать положенный срок, как умер другой сын, а за ним и жена. Все, что мне пришло в голову — это что он решил выкосить весь мой род, и я готов был смиренно это принять, лишь бы Чусюккей могла жить!

Сородичи смотрели на меня косо. Слишком уж высокой им казалась плата, а когда стали умирать и другие, не связанные со мной кровным родством, поселок взбурлил и призвал меня к ответу.

— Они… у них у всех был рак? — спросила Ксюша.

— Что? Нет… Это были и пневмонии, и тромбозы и вирусы, и гнойные ангины. Кого-то мы успевали доставить в райцентр, кто-то умирал в дороге, а кто-то не успевал и вещи собрать. А я, который всю свою сознательную жизнь занимался врачеванием, просто не успевал приступить к лечению. Слишком уж быстро все происходило.

В поселке началась паника. Многие собрали пожитки и ушли, но большая часть уйти уже не могла. Все болели. У каждой юрты гнили жертвенные бараны, призванные отогнать и задобрить четлеркеров, а кладбище разрасталось…

— Кто это? Четлер…

— Злые духи, в которые порой превращаются души покойных и изводят живых, насылая болезни. На них и грешили, пока не обратили внимание на мою Чусюккей…

Кара продолжал свой невеселый, монотонный рассказ, и Ксюша, постепенно впав в легкий транс, словно воочию увидела изолированный поселок у подножия могучей горы, покрытой снегом. Слоняющееся без присмотра стадо, крики и скорбный плач, плывущий над курящимися крышами юрт, запах свежей крови от перерезанных бараньих горл. Видела шамана, потерянно и виновато загораживающего своим телом девочку от разгневанных и перепуганных селян. И Чусюккей с мрачной угрюмостью разглядывающую толпу из-под отцовского локтя.

— Она изменилась… Не знаю, как лучше передать, но…

— Я понимаю, о чем вы! — Ксюша снова сжала его запястье, — Я ведь… видела её…

— Ничего в ней не осталось от степной княжны. И единственное, что её — и меня заодно — спасло от кровавой расправы — это то, что никто так и не поймал ее с поличным, хотя каждую ночь у каждой юрты был выставлен соглядатай с берданкой.

— Я правильно понял? — спросил Василий, — За то, что вы отказались отдать дочь в жертву, демоны выкосили весь ваш поселок, а девочку все равно забрали? Как-то…

Он почесал переносицу, подыскивая правильное слово.

— Несправедливо? — хмыкнул шаман, — Да, так и есть. Я расплатился за малодушие деда. Мы все расплатились.

— Этот ваш демон потребовал ее жизнь, но, сохранив ей жизнь, вы… все равно ее потеряли, — задумчиво произнесла Ксюша, невольно отметив мрачный романтизм истории.

— Почему же вы не попытались ее остановить?! Ведь вы первым должны были увидеть, что она… ну, не в порядке! — воскликнул отец.

— Я видел, но до последнего надеялся прогнать из нее азалара. Я караулил его появление, но… каждую ночь он насылал на поселок крепкий сон, сродни смерти, и вершил свои черные дела. В конце концов, я признал поражение и решился. Развязал чалама на своем дунгуре и на рассвете собрался удавить ими собственную дочь. Но она… меня опередила.

Очнулся я у давно потухшего костра. Меня тормошили какие-то незнакомые парни. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, а когда они меня подняли, я почувствовал, как ломаются мои кости. Сколько я так просидел у костра? Судя по тому, как налились и вызрели травы в степи, не меньше месяца. Но не это было самым страшным. Самым страшным была совершенная тишина в вымершем поселке и мой распотрошенный дунгур, валяющийся рядом. Она приходила и сорвала всю защиту — и чалама, и камгалакчар, и…

— Что это?

— Я поняла, это ленточки и железяки на бубне, да? — торопливо перебила отца Ксюша.

Шаман кивнул.

— Сгоревшая орба — колотушка — едва различалась среди потухших углей костра, а дунгур был изорван… У меня ничего больше не осталось, чтобы противостоять злым силам. Ничего!

Повисла пауза, тишину которой разбивал назойливый, заливистый храп с дальней койки.

— И… какие варианты? Как её утихомирить? — Василий криво ухмыльнулся, — Удушение чалымой, пожалуйста, не предлагать.

— Папа! — Ксюша, изо всех сил вслушивающаяся в слова шамана, с мимолетной укоризной взглянула на отца и опять вгляделась в Кару, — Эти цацки у неё… я имею в виду, штуки от вашего бубна. Лиза, девочка из больницы, рассказывала… Если их добыть, это что-то изменит?

Кара некоторое время молчал, потом с сомнением пожал плечами.

— Если только скормить ему верховный камгалакчар, как облатку… Но я понятия не имею, как тут справиться без сильного шамана. Такого сильного, который не только сможет выманить азалара из дочери, но и противостоять его чарам — остаться в сознании и не уснуть. Сам я… как видите, совершенно беспомощен, пуст и…, - он кивнул на свои ноги, — недееспособен.

— А как выглядит этот верховный…?

— Он самый большой и светлый, с гравировкой неоседланного коня. Если вы найдете его и сможете привезти сюда Чусюккей…

— Пап?…

— Это исключено! Я не собираюсь похищать ребенка из отделения детской онкологии, будь он хоть самим Вельзевулом, — Василий даже задохнулся от обилия ожидающих его мрачных перспектив и поднялся, — Нам надо ехать…

— Но, пап, какой был смысл приезжать, если мы даже не попытаемся помочь?! Я уверена, что есть возможность спасти и наших ребят, и саму Чусюккей! Она ведь по-прежнему существует, хоть и оттеснена этим демоном на задний план!

— Значит, великий тувинский шаман не справился, а Ксюша Богданова справится? — губы его дрогнули.

— Она, действительно, еще внутри, — согласился Кара-оол, — Самой ей было бы лучше, если бы азалар выбросил ее в Серые степи, но без нее он не сможет поддерживать жизнь тела, поэтому… Если ты ее еще увидишь, передай, что…

— Это исключено! Ксения больше туда ни ногой!

— Но папа! Ты и сам не хочешь помочь и мне не позволяешь? — девочка смотрела снизу вверх на отца, лицо ее подергивалось от возмущения, — Хоть раз поверь в меня!

— Я верю. Верю, что в этой истории задействованы странные силы. И верю, что ты готова снова наделать глупостей. Но, дочка, ты не Гарри Поттер, а я — не шаман, готовый пожертвовать своим ребенком на благо общества.

— Но ведь, возможно, не придется жертвовать…

— Нет, — коротко перебил отец, взял ее за руку и потянул к выходу. Потом замешкался и обернулся, — Кстати, почему она не знает русский? Вы ведь прекрасно говорите!

— Моя дочь знает язык, — шаман слегка обиделся, — Она должна была на будущий год пойти в школу. Ее устами сейчас говорит азалар на старом монгольском наречии, на котором все духи говорят с шаманами. Если будет возможность, просто скажите ей, что… если бы был шанс вернуться назад и все переиграть… я бы поступил ровно так же.

Пышная, пестро украшенная настоящими свечами елка, распространяла по гостиной сладкий лесной дух. Родители расстарались, ведь это был первый настоящий праздник за три года.

— Мы спалим квартиру, а заодно и весь дом! — беззлобно сетовала мама, наслаждаясь потрескиванием огоньков и ароматами хвои и смолы.

— Это специальные свечи. Они не плывут, — успокаивал ее Василий, упаковывая в пеструю бумагу подарки и прихлебывая белое, — Но, в любом случае, в следующий раз зажжем их только в Ново… дочка?

Ксюша стояла в дверях, напряженно комкая в ладошках подол своей ночнушки. В глазах ее плескался страх.

— Что с тобой?

— У нас есть что-нибудь… от боли? Я пару часов назад приняла нурофен, но…

Под носом у нее набухла большая капля темной крови и тут же пролилась, испачкав губы.

Родители на мгновенье застыли, а потом мать схватилась за телефон, а отец кинулся на кухню за льдом.

— Как давно у тебя боли?! — с сердитой усталостью вопрошала мама, дожидаясь ответа доктора.

— Почти неделю…

— И снова молчала?!

— Не хотела опять портить Новый Год…

— Портить?!.. Боже… Анна Николаевна!… Да, к сожалению… Нам срочно нужно ПЭТ КТ… Только после праздников?! Но… У нее снова боли, и я боюсь… Хорошо! Если есть места…

Она попрощалась, отложила телефон и, стиснув зубы, подняла на Ксюшу глаза, пытаясь спрятать за решимостью и силой охватившие ее ярость и отчаянье.

— Боюсь, Новый год ты снова встретишь в отделении, курочка.

Подоспел отец, приложил к Ксюшиному затылку платок со льдом, сунул под нос салфетку и повел в детскую.

— Ты что-то задумала? — спросил он, уложив ее в постель и придерживая платок со льдом. Было видно, что он отчаянно надеется на положительный ответ. Все, что угодно, только не новый рецидив, — Сознайся, что решила поиграть в супергероя!

— Нет, конечно…, - Ксюша вяло улыбнулась. В носу жутко саднило. Видимо, она переборщила, когда ковыряла в нем ногтем, вызывая кровотечение, — Хреновый из меня супергерой…

Мама осталась в гостиной задувать на елке свечи. На журнальном столике так и остались лежать незапакованные подарочные коробки. Что-то ей подсказывало, что они такими и останутся.

…

В отделении было пусто и гулко. Большинство пациентов, как и персонал, распустили по домам на Новогодние праздники. Остались самые нестабильные — пара детдомовцев, включая Чусюккей, несколько паллиативных малышей с мамами, Митхун и… Ксюша. Она страшно напугалась, не обнаружив Лизу, но Митхун, теперь не расстающийся с канюлей, подающей кислород, успокоил: она пока жива, этажом выше — в хирургии. Ей уже несколько операций провели, удалили еще ребра, но опухоль все равно постоянно растет. Он слышал от врачей, что скоро им уже будет нечем ей помочь. Павлин по-прежнему в реанимации. Анна Николаевна говорит, что его состояние удалось стабилизировать, но он до истерики боится возвращаться в отделение. Ему разрешили остаться в реанимации, пока не появились срочные пациенты. Зато Петюн выписался. После праздников должен приехать на контрольную КТ, но скорее всего ремиссия…

— Он ведь ходил к ней, к ведьме! — заговорщицки шептал Митхун, — Ему батя отправил Нинтендо, так он ей ее и задарил. Я бы тоже задарил, если бы у меня что-то было, но, сама знаешь, мама… у нее просто денег нет на всякие ништяки. Только благотворительными фондами и спасаемся. Так что в Новый год я иду с плюшевым козлом и набором пластмассовых солдатиков, а они вряд ли эту тварь заинтересуют…

— Она… не приходила к тебе?

Митхун пожал плечами.

— Вроде нет. Или я все проспал. Но, мне кажется, если бы приходила, я бы умирал пошустрее…

Ксюша невесело ухмыльнулась:

— Мы ее позовем сегодня же! Уверена, твой козёл ничем не хуже коробки зефира и копеечного лака для ногтей, которыми я купила свою ремиссию. Ты ведь с ней не ругался?

— Ты шутишь?! Я к ней и на пушечный выстрел не приближался! С кем я поругался, так только с Петькой. И то по глупости. Мне казалось, что он, вылечившись, нас с Павлином предал…

— Это были всего лишь эмоции, Мить…, - Ксюша помолчала, потом поймала его взгляд и внушительно заговорила, — Ладно, слушай… Я была в Тыве и виделась с ее отцом. Я знаю, как ее остановить, но мне потребуется твоя помощь. Доверься мне и ничего не бойся. Сегодня ночью тебе предстоит испытание, но, уверяю тебя, завра ты проснешься огурцом, и тогда…

…

Сгорбившись и обхватив руками живот, Ксюша вышла в полутемный коридор, поблескивающий развешенной у потолка мишурой.

— Нин Пална, — позвала она и, не получив ответа, крикнула громче, — Нин Пална!

Дверь ординаторской в конце коридора приоткрылась, из нее высунулась растрепанная голова дежурного доктора.

— Что ты орешь? — громким шепотом отозвалась она. Из-за ее спины пробивались приглушенные звуки музыки и голоса. Дежурные тихонько провожали Старый год.

— Не помогает, — ответила Ксюша и, вспомнив папино изречение, громко добавила, — Ни в одном глазу!

— Тише! — Нина Павловна приложила палец к губам, прикрыла дверь и с плохо скрываемым раздражением зашагала к Ксюше, — Что у тебя? По-прежнему, боли?

Ксюша кивнула. Руки так и норовили отпустить живот и вцепиться, для устойчивости, в дверной косяк, но она не могла себе этого позволить.

— Да! Прошло уже три часа, а мне ничуть не легче! Словно водички влили! — слезливо бормотала она, изо всех сил делая «трезвое лицо», — Можно еще хоть капельку?! Просто, чтобы уснуть…

Нина Павловна покусала губы, глянула на часы и, сдаваясь, кивнула.

— Хорошо! — прошептала она, — Но только «капельку». И, бога ради, если почувствуешь себя хуже, не вздумай вставать, а жми кнопку, поняла? Не хватало еще, чтобы ты расшиблась. Ну, дуй в постель, а я сейчас Владика к тебе пришлю.

Ксюша кивнула и, дождавшись, когда та развернется спиной, пошатываясь вернулась в палату. Спустя пять минут пришел Владик и поставил еще укол. От медбрата отчетливо несло какой-то сладкой выпивкой, хоть он и старательно задерживал дыхание.

— С Новым Годом, Ксюха, — пробормотал он, выходя, — Спокойной ночи…

— И вам, — с трудом отозвалась девочка, чувствуя, как эта новая доза вдогонку к предыдущей, стремительно раскатывает ее по кровати. Во рту пересохло, веки налились свинцом, конечности превратились в бесчувственные культяпки.

Она перепугалась, что её героическая затея закончится, так и не начавшись, и, по-паучьи размахивая руками-ногами торопливо вывалилась из кровати и добрела до палаты детдомовцев.

Чусюккей сидела в постели, подтянув колени к груди и прижимая к себе плюшевого козла. Глаза ее слабо поблескивали.

— Пошли, — прошептала Ксюша и махнула рукой.

Девочка помедлила, потом вылезла из кровати и уставилась на Ксюшу. Странный это был взгляд — пустой, отчужденный, но, одновременно, себе на уме.

Ксюша снова махнула рукой и пошла по плывущему перед глазами коридору. Ноги заплетались, она то и дело хваталась за стену, чтобы остановить головокружение, а когда впереди закачался лестничный пролет, она испытала настоящее отчаянье. Ни за что ей не забраться по этим ступенькам! Но и лифтом не воспользоваться. Он слишком громкий и, более того, придется идти мимо ординаторской…

Она всем телом навалилась на перила и начала подниматься, подтягивая себя на онемевших руках. Чусюккей сопела ей в спину, и Ксюша кожей чувствовала ее хмурый взгляд, полный чуждого, нечеловеческого любопытства.

«Что, если у меня не получится?!», — проскочила трусливая мысль, — «Шаманы не могли с ней совладать, а я… в сущности, всего лишь ребенок…».

Преодолев второй пролет, она подняла глаза и расслабилась. Дверь на магнитном замке, как и всегда, была открыта настежь, подпертая низенькой скамеечкой. Ксюша мысленно поблагодарила пациентов за бесконечные жалобы — слишком громко эта дверь хлопала, будя и тревожа два этажа. Поставить доводчик администрация так и не удосужилась, но проблему худо-бедно решила — дешево и сердито.

Девочка сунула нос в коридор. Такой же полутемный и пустой, как внизу. Разве что мишурой тут никто не озаботился. У сестринского поста собралось несколько белых халатов, но все они стояли к ней спиной, склонившись над столом и разбирая карты.

Чувствуя себя алкашом в последней стадии опьянения, она на заплетающихся ногах сделала несколько торопливых, неуверенных шагов, опустила дверную ручку вниз и скользнула в палату. Чюсюккей просеменила следом.

Во тьме ее совершенно развезло. Далекого света уличных фонарей хватало лишь на то, чтобы различить силуэты стоящих в ряд кроватей и столбики стоек с развешенными на них капельницами. Смартфон она с собой не взяла, опасаясь, что родители сообразят позвонить с поздравлениями в самый неподходящий момент, но тут же вспомнила и, не рассчитав силу, больно стукнула себя ладонью по лбу.

Она вытащила из-за пазухи пресловутый айпад и, оживив экран, посветила по очереди на койки. Лизка лежала на средней и, кажется, крепко спала, как и остальные. Что, если…?

Она тронула ее за плечо и промямлила:

— Лизк, проснись.

Та не отреагировала.

Боже! Что, если они ее погрузили в медикаментозный сон?! Ее тогда и из пушки не разбудишь!

Она затрясла подругу сильнее. Та заворочалась и сонно отмахнулась.

— Лизк… это я!

Девочка приоткрыла глаза.

— Ты! — прохрипела она и закашлялась, — Какого хуя ты…?

Она запнулась, заметив выглядывающую из-за Ксюшиной спины Чуссюккей и внезапно ухмыльнулась. Зубы при этом блеснули меловой матовостью.

— Притащила? Неймется? Медленно подыхаю, да?

Она потянулась к кнопке вызова сестры, и Ксюша поспешно перехватила ее руку.

— Подожди! Я помочь….

— Сестра! — прохрипела Лизка, и Ксюша навалилась на нее, зажав ей ладонью рот.

— Да, послушай ты! — зашептала она ей в ухо, — В тот раз не получилось, потому что надо лично подарок сделать, понимаешь? Я просила за тебя, но она… оно же просто не понимает…

Девочка под ней перестала вырываться, в глазах проснулись понимание и робкая надежда. Ксюша отпустила ее и сунула ей в руку гаджет.

— Вот! Сама ей отдай… Пожалуйста!

Лиза нехотя и с опаской, протянула его Чусюккей.

— Возьми, — пробормотала она, — С Новым Годом… Я не хотела тебя обидеть. Это были… просто эмоции. Я… сожалею.

Чусюккей тут же завладела подарком, крутя его перед лицом и напомнив девочкам басню про мартышку и очки.

— Что ты тут делаешь? Ты… тебе стало хуже? — спросила Лиза враждебно, не в силах сразу перестроиться.

Ксюша покачала головой. Хотелось сказать, что вернулась она только, чтобы вытащить их с Митхуном, но это было слишком пафосно, трудно и долго. Она и так порядком выдохлась, а ей еще предстояла адская работёнка.

— Тогда…, - Лиза не договорила и вдруг испуганно захныкала, завозилась, подтягивая ноги, — Нет, нет, нет…!

Ксюша обернулась и с трудом удержала рвущийся из горла визг.

Оно вылезало через рот, разрывая ткани и ломая косточки. Снимало Чусюккей с себя, как стриптизерша снимает тесный латексный комбинезон. Коричневое платье, кожа, мышцы — все, сморщенное и мятое, опустилось на пол. Пустые, бескостные пальцы все еще сжимали айпад, а с бесформенного, изуродованного лица глядели полные боли и страха глаза.

Ксюша отшатнулась, привалилась спиной к двери. С такого ракурса она еще ни разу не видела чудовище. Обычно оно маячило неясной тенью за спинкой кровати, теперь же предстало во всей своей омерзительности. Широкая, утыканная шипами спина вызывала ассоциации с гребнистым крокодилом; длинные, жилистые лапы имели слишком много лишних суставов и пальцев, затылок топорщился тремя острыми макушками.

Все вокруг замерло, стихли приглушенные голоса медиков в коридоре. Лизка распростерлась на постели в неестественной позе и натянулась. Ксюша попробовала пошевелить пальцами. Двигались они плохо и потеряли большую часть чувствительности, но, слава богу, никакого паралича! Значит, ее догадки о «чудодейственных свойствах» обезболивающего оказались верными! Анальгетики почти не играли роли, но опиаты…

Азалар опустился на колени, подставив свету уличных фонарей свой чудовищный хребет и, странно подтягивая себя на руках, подполз к кровати. Ксюша перевела взгляд на его ноги и поняла, что ног, как таковых, у него вовсе не было. Начиная с поясницы, тело теряло последние сходства с человеческим, переходя в скрученный, узловатый столб с единственным «коленом» посередине. Основание этого столба терялось в кучке кожи, мяса и тряпья, в которое превратилось теперь тело тувинской девочки. И оно составляло единое целое с монстром, вызвав у перепуганной Ксюши ассоциации с джином и лампой Алладина. Кучка волочилась вслед за чудовищем, и, невероятно, все еще цеплялась за дурацкий айпад…

Простыня поднялась парусом, послышалась возня и правильные — сосущие — звуки. Ксюша выдохнула. На этот раз все, как надо…

Оглядевшись, она заметила прислоненный к одной из коек костыль. Самое то!

Стараясь двигаться бесшумно, она дотянулась до него и подтянула к себе. Теперь только дождаться подходящего момента…

….

Азалар «сосал» долго. Так долго, что Ксюше казалось, что время остановилось, и эта ночь никогда не закончится. Так и будет она стоять на непослушных, дрожащих ногах, прижимать вялыми руками к груди чей-то костыль и слушать омерзительное чмоканье скорчившегося перед ней чудовища. Перед глазами плыло, сознание то и дело норовило отключиться, но она не смела шевельнуться, чтобы не привлечь к себе внимание монстра, пока он не закончит дело.

В какой-то момент она вздрогнула от новых звуков. Где-то там — в городе здоровых людей — загремели фейерверки, захлопали петарды, послышались крики и смех.

Новый Год наступил…

Или эти же звуки отвлекли Азалара, или он закончил свою «работу», но чмоканье сначала замедлилось, а потом прекратилось. Гребнистая спина заворочалась, начала расправляться, и Ксюша, собрав все оставшиеся силы, сделала шаг вперед и, как следует, замахнувшись тяжелым костылем, обрушила его на спину чудовища. Раздался хруст, и ей сначала показалось, что она сломала монстру хребет, но тут же поняла, что сломался только сам костыль.

Чудовище, вытянув шею, обернулось через плечо и, на мгновенье, застыло, уставившись черными провалами глазниц на Ксюшу. Перепуганной девочке показалось, что в этих глазницах мелькнуло изумление, а потом она нашарила за спиной дверную ручку и вывалилась в коридор.

Ей удалось сделать всего два или три шага, а потом ноги заплелись, и она упала. Перевернувшись на спину, она посмотрела на дверь. Несколько мучительных секунд ничего не происходило, а потом через порог перекинулись одна за другой многосуставчатые, огромные ладони, следом показалось венчающееся пухлым розовым бутоном рыло.

Инстинкт выживания молил тело подняться или хотя бы ползти, или звать на помощь, но она понимала, что это пустое. К добру ли, к худу ли, но пока все получалось так, как она и запланировала. Взгляд на мгновенье метнулся к сестринскому посту, и она ничуть не удивилась, увидев, что там, навалившись грудью на стол дружно спят и дежурный и медсестра.

Чудовище, подтягивая себя на руках, уже целиком выбралось в коридор. Бедняжка Чусюккей, которая теперь, по сути, была всего лишь его стопой, волочилась следом. Азалар что-то гневно заворчал, из пухлой присоски на скошенный подбородок выплеснулось немного студенистой с кровавыми нитями жижи.

«Он срыгнул Лизкину опухоль!», — пронеслось в мозгу перепуганной и, одновременно, зачарованной Ксюши. Тело, против воли, все еще норовило подобраться, отползти, спастись, но она, подавляя эти порывы, вытянула левую ногу навстречу пухлой, отвратительно чувственной пасти и зажмурилась.

Все, что ей оставалось — только надеяться, что скотч не отклеился.

Она вскрикнула, почувствовав, как на лицо легла горячая, воняющая террариумом, ладонь, придавливая голову к прохладной плитке пола, а с ноги слетел шлёпанец. По пятке дыхнуло горячей влагой, а потом она целиком погрузилась в жадный, пульсирующий вакуум.

Теперь или всё, или…

Демон замер, издал кашляющий звук и вдруг выплюнул Ксюшину ногу. Всхлипывая, она отползла к стене и расширившимися от ужаса глазами наблюдала, как тот, потеряв к девочке всякий интерес, ковыряется в пасти обеими лапами и, одновременно, то ли кашляет, то ли пытается срыгнуть. Казалось, он безуспешно пытается вытащить застрявшую между дальними зубами косточку.

Азалар заметался по коридору, заклокотал, в последней попытке спастись и, не переставая хрипеть, вдруг сбросил Чусюккей, как паук-волк порой в моменты опасности сбрасывает таскаемое на брюшке яйцо. И, подобно червяку с руками, пополз прочь, скрывшись за поворотом на лестнице.

Ксюша больше всего на свете не хотела идти за ним, смотреть, что с ним стало, проверять, не удрал ли… Но кто, если не она?

Уставшая, перепуганная и пьяная от наркотиков, она взглянула на кучку перекрученного тряпья, в которое превратилась Чусюккей и уверилась, что та мертва. Но девочка вдруг тоненько застонала, пошевелилась, захрустели, вставая на свои места, косточки, с приглушенным шелестом начали срастаться изорванные ткани.

Ксюша потрясла плывущей головой и, встав на четвереньки, двинулась следом за монстром.

На лестнице его не оказалось, и она испугалась, что придется ползать по всей больнице, но вдруг заметила, как на одной из ступеней что-то тускло блеснуло. Выпавшая у кого-то из кармана монетка или…

Она подползла и пригляделась. Присыпанный горсточкой серого пепла поблескивал тот самый камгалакчар — медальончик с бубна шамана, который Митхун накануне выкрал из палаты Чусюккей, пока та ходила обедать. Он был изрядно погнут и оплавлен, а выгравированный орнамент коня почернел. Значит ли это, что она, Ксюша, победила монстра? Или он, избавившись от «облатки» просто удрал? Шаман ничего не говорил на этот счет.

Заслышав какие-то звуки сверху, она испуганно съежилась и оглянулась. На площадке стояла, покачиваясь на тоненьких ножках, Чусюккей.

— Где я? — жалобно спросила она.

Ксюша расслабилась, а то ей на секунду померещилось, что азалар обвел ее вокруг пальца и снова вернулся в тело девочки. Говорить было тяжело и лениво. Она потеснилась на ступеньке, приглашая девочку сесть рядом. Та послушалась и прижалась к Ксюше, вздрагивая худеньким тельцем в изодранном, коричневом платье. Именно состояние платья почему-то убедило Ксюшу, что все получилось.

— Ты в больнице, солнышко, — пробормотала она, укачивая маленькую степную княжну, — Но теперь пошла на поправку.

— А мама где? Братья…? Где папа?!

Ухватившись за последнее слово, Ксюша покрепче прижала к себе девочку.

— Папа тебя очень любит и ждет. И совсем скоро ты его увидишь.

Сверху из коридора послышались шаги и голоса.

— Ничего себе, нас вырубило! Елена Сергеевна, гляньте-ка, и эти спят! Вот так справили Новый год!

— Вызовов, Люся, надеюсь, не было?

— Нет. Кажется, этой ночью все спят, как сурки…

Девочки, опасаясь, что проснувшиеся медики обнаружат их, поднялись и, поддерживая друг друга, стали потихоньку спускаться на свой этаж. Теперь и им можно поспать…

Эпилог

— Офигеть…, - только и смогла произнести Лиза, когда Ксюша закончила свой рассказ.

Ребята перед выпиской пришли ее навестить, и она по очереди оглядела каждого. Порозовевший, округлившийся Митхун, с нескрываемым нетерпением дожидающийся, когда за ним приедет мама. Ксюша с просветленным лицом, смело глядящая ей в глаза. И Чусюккей.

На ней Лиза надолго задержала взгляд. Девочка изменилась до неузнаваемости. И не столько внешне, сколько внутренне. Все те же тоненькие ручки-ножки, те же куцые хвостики, но лицо, прежде выражающее только уродливую, угрюмую пустоту, теперь лучилось живым умом и простой, понятной человечностью.

Разницу она заметила сразу, как только увидела тувинку в дверях палаты, и ей излишни были торопливые Ксюшины объяснения, чтобы понять, что угрозы в ребенке больше нет.

Самой Лизе выписка пока не грозила, но ее это мало волновало. Главное — отчаянный жар в разрастающейся опухоли утихли, а боли от свежих операционных шрамов — сущая ерунда. После праздников был запланирован телемед с «Рогачева», ибо местные врачи находились в растерянности. За истекший месяц было выполнено несколько операций, проведена мощнейшая химия, но опухоль продолжала стремительно разрастаться, что подтверждалось исследованиями на 30 декабря. На утро 1 января было назначено последнее из возможных вмешательств, после которых только паллиативный статус и смерть в течение одного-двух месяцев. И ее, действительно, успели разрезать. Но, как разрезали… так и зашили. Ни следа ни опухоли, ни метастазов. Онкомаркеры по нулям. Все куда-то делось за Новогоднюю ночь.

Чудо, не иначе! Очередное!

Встречи с ней и врачами добивались несколько крупных изданий. У прессы был лютый голод на хорошие новости и чудеса. А они вот — в лице пациентов детской онкологии. Ребят, которые были обречены, и вдруг…

Она посмотрела на свой парик, натянутый на трехлитровую банку. Она почти пять месяцев в больнице, но так и не решилась его надеть даже в столовку. На этот раз, когда придут репортеры, она не дрогнет…

— Как ты… до всего дотумкала? — спросила она, оторвавшись от парика и с некоторым смущением взглянула на Ксюшу, — Я имею в виду… Как поняла принцип её… то есть его — этого азалара — действия.

— Я не претендую на истину в последней инстанции, но… Мне кажется, у Аазалара вовсе нет никаких принципов. Он завладел телом девочки, но, в каком-то роде, оказался заложником её простейших эмоций — симпатий и антипатий. Ее папа, заключивший с ним договор, всю жизнь пользовался его способностью излечивать чужие болезни, а когда… отказался платить по счетам, то получил и обратную сторону. Азалар мог не только исцелять, но и заражать. Это необязательно должен был быть рак. Уверена, если бы он по воле случая оказался в инфекционке, а не в онкологии, то местные столкнулись бы с неконтролируемой вспышкой всех возможных инфекций.

— Но все же, почему онкология?

— Думаю, она принесла ее в себе из поселка. У кого-то, видать, была опухоль, и она оказалась последней, что та… высосала, прежде, чем их с отцом нашли те туристы.

— Но и сама заболела?

Ксюша неуверенно приподняла плечи, поморщилась.

— Мне кажется, это не была глиобластома, хоть ей и поставили такой диагноз. Посуди сама, если бы она заражалась всеми болезнями, которые пропускала через себя, то недолго бы продержалась. Это же подтверждается тем, что, несмотря на огромную опухоль, она не имела сопутствующих симптомов. Хуже ей становилось только в промежутки между получением и передачей болезни. Поэтому… кхм… отсосав опухоль у одного, она старалась как можно скорее от нее избавиться — передать другому.

— Так если это не опухоль, то…

— Ты тупая что ли? — беззлобно откликнулся молчавший до этого Митхун, — это же и был сам демон! Забрался к ней в мозг и оттуда рулил!

Лизка хищно улыбнулась и потянулась к нему слабой рукой. Митхун сначала задорно отшатнулся, но потом все же смиренно закивал и подставил лысую голову, готовый принять положенную епитимью.

Лиза без особого усердия покрутила ему ухо и снова сосредоточилась на Ксюшином рассказе.

— Я поняла… Ему было плевать, кого лечить, и кого калечить. Раньше ее папаня делал за него выбор, а тут ему пришлось подчиняться предпочтениям дошкольницы.

— Не совсем так, — Ксюша, заметив, что губы подруги пересохли, налила в кружку с носиком воды и дала ей попить, — Тут задействованы разные механизмы. Отец только лечил, и ему не требовалось «стравливать» болезни в другие тела, потому что взаимодействие с демоном проходило на… нематериальном, духовном уровне. Здесь же азалар оказался во плоти и должен был подчиняться законам земной физики.

— То есть, когда кто-то обижал Чусюккей, она отдавала команду азалару и…

Чусюккей, до этого тихонько сидевшая в уголке, завозилась и кинула перепуганный и виноватый взгляд на Ксюшу.

— Я ничего такого…

— Тише, солнышко, — отозвалась Ксюша и уже с легким раздражением стала объяснять Лизе, — Ты плохо слушаешь. Это не был дандем или симбиоз. Аазалар завладел и телом, и разумом, и действовал лишь в соответствии с собственными инстинктами. Вот только эмоции девочки не смог переварить, потому что это чуждое ему явление. Это не значит, что Чусюккей его натравливала или направляла. Её эмоции были простым ориентиром. И вряд ли осознанным. В любом случае, я еще задам эти вопросы Каре, когда мы повезем Чусюккей на свидание с папой, и потом все вам обязательно расскажу.

— Почему же он тогда никого не вылечил в поселке? Неужели она ни к кому симпатии не проявляла? Даже к собственной семье?

— Семья первая против нее ополчилась. Девочка это чувствовала и испытывала обиду, которой и пользовался Азалар, как навигатором. Отец до последнего был на ее стороне, поэтому и выжил, хоть он и считает, что Азалар не тронул его по… иным соображениям.

Ребята немного помолчали, переваривая услышанное, потом Ксюша негромко хлопнула в ладоши, привлекая внимание и торжественно объявила, притянув к себе тувинскую девочку:

— Я упросила родителей оформить над Чусюккей временную опеку, пока ее папа в больнице. Не хочу, чтобы она возвращалась в интернат. Она этого не заслужила.

Последовали сдержанные поздравления, а Чусюккей прижалась к старшей подруге и с обожанием подняла на нее глаза.

— Ты не боишься… ну… тащить ее домой? — заикаясь, спросила Лиза.

— Нет, — коротко ответила Ксюша, — я теперь ничего не боюсь.

— А что с нашими болячками? Мы реально выздоровели или…

— Я не знаю, — Ксюша пожала плечами, — Мы ведь заболели не из-за Чусюккей, а потому что в наших телах что-то… не в порядке. Может, болезнь вернется, но… будем надеяться на чудо.

Вдруг во дворе послышались звуки хлопушек и мельтешение огней. Митхун подошел к окну и заулыбался:

— Волонтеры опять пришли! Глядите, и Деда Мороза привели!

Ребята метнулись к окну, потом вспомнили про лежачую Лизу и совместными усилиями подкатили ее кровать к окну, помогли приподняться, чтобы она тоже увидела, и замахали, привлекая к себе внимание.

Внизу, под густым снегопадом, в окружении клоунов, фей и зайчиков, с искрящимися бенгальскими огнями в руках плясали и кружились Дед Мороз со Снегурочкой.

Лизка, пытаясь унять трясущиеся губы, отчаянно махала вместе со всеми и мысленно представляла, что видят снаружи волонтеры — множество ярко-освещенных больничных окон, к которым жмутся и машут смутно различимые силуэты.

Ждущие чудес.