Над старинным греческим монастырем сгустилась тьма, и на безоблачном эгейском небе замерцали первые вечерние звезды. Море было спокойным; неподвижный воздух, как ему и положено, благоухал вином и розами. Желтая луна, почти полная, только что взошла над горизонтом и залила своим мягким ласковым светом холмистую местность, придавая магический ореол довольно резким и суровым очертаниям мрачного монастыря, который, судя по внешнему виду, мирно дремал, подчиняясь многовековому укладу.

Однако обстановка в самом монастыре в данный момент едва ли соответствовала сказочной нереальности окружающего мира. Магия куда-то улетучилась, никто не дремал, тишины явно не хватало, тьма расступилась перед коптящими масляными лампами, а о вине и розах никто и не вспоминал. Восемь солдат в форме СС волокли дубовые сундуки по мощенному каменными плитами коридору. Обитые медью сундуки были маленькими, но настолько тяжелыми, что каждый приходилось тащить вчетвером. Действиями солдат руководил сержант.

За ними наблюдали четверо мужчин. Двое из них были высокопоставленными офицерами СС: тридцатипятилетний генерал-майор Вольфганг фон Мантойфель, высокий худой человек с холодными голубыми глазами, и полковник Генрих Шпац, коренастый смуглый мужчина примерно того же возраста, с вечно хмурым выражением лица. Двое других, почтенные монахи в коричневых рясах, провожали каждый дубовый сундук взглядами, в которых смешались страх и гордость. Фон Мантойфель коснулся сержанта концом коричневой трости с золотой рукоятью, явно не входившей в обычную экипировку офицера СС:

- Давайте сделаем выборочную проверку.

Сержант отдал команду ближней группе солдат, и они не без труда опустили сундук на пол. Встав на колени, сержант выбил удерживающие штифты в железных накладках и поднял крышку, петли которой издали скрежет, свидетельствующий о том, что в последний раз эту крышку открывали много лет назад. Даже в неверном свете чадящих масляных светильников содержимое сундука сверкало живым блеском. Тысячи золотых монет сияли так, словно их только что отчеканили. Фон Мантойфель задумчиво пошевелил монеты концом трости, с удовлетворением наблюдая за переливами золота, и обернулся к Шпацу:

- Как ты думаешь, Генрих, они настоящие?

- Я потрясен, - ответил Шпац, вовсе не выглядевший потрясенным. - Потрясен до глубины души. Неужели же ты думаешь, что святые отцы станут торговать мусором?

Фон Мантойфель печально покачал головой:

- В наши дни никому нельзя доверять.

Один из монахов, очень худой, согбенный старец лет девяноста, почти с физическим усилием оторвал зачарованный взгляд от сверкающих монет и посмотрел на фон Мантойфеля. Лицо старика оставалось бесстрастным, но в глазах отражалось страдание, которое он был не в силах скрыть.

- Сокровища принадлежат Господу, мы хранили их в течение многих поколений. И теперь нарушили свои обязательства.

- Не приписывайте себе все заслуги, - сказал фон Мантойфель. - Мы вам помогали. Не тревожьтесь, мы позаботимся о сокровищах вместо вас.

- Ну конечно, - подхватил Шпац. - Приободритесь, святой отец. Мы докажем, что способны сберечь эти ценности.

Они стояли в молчании, пока не был вынесен последний сундук, после чего фон Мантойфель указал монахам на тяжелую дубовую дверь:

- Присоединитесь к вашим братьям. Вас освободят, как только наши самолеты поднимутся в воздух.

Павшие духом и ослабевшие телом старики подчинились. Фон Мантойфель закрыл за ними дубовую дверь и задвинул два тяжелых засова. Вошли солдаты с пятилитровой канистрой бензина и положили ее набок возле самой двери. Было ясно, что их заранее проинструктировали. Один из них отвинтил крышку канистры, а другой проложил дорожку из пороха к наружному выходу. Бензин хлынул на каменные плиты пола, какая-то часть его затекла под дубовую дверь. Кое-что осталось в канистре, но солдат это не смутило. Они покинули монастырь. Фон Мантойфель и Шпац вышли следом за ними и остановились у выхода. Фон Мантойфель чиркнул спичкой и уронил ее на пороховой "фитиль" с таким благостным выражением лица, словно присутствовал на церковной службе.

Летное поле находилось всего в двух минутах ходьбы, и к тому времени, когда туда прибыли офицеры СС, солдаты закончили погрузку сундуков в два "Юнкерса-88", стоявших бок о бок на бетонной полосе с уже работающими двигателями. По приказу фон Мантойфеля солдаты побежали вперед и взобрались на борт самолета, стоявшего дальше. Фон Мантойфель и Шпац, несомненно с целью подчеркнуть превосходство офицерского класса, неторопливо продефилировали к ближнему самолету. Через три минуты оба самолета поднялись в воздух. В грабеже, воровстве и разбое, как и во всем другом, тевтонская оперативность была выше всяческих похвал.

В глубине головного самолета, за рядами сундуков, прикрепленных к тщательно подготовленным подставкам, сидели фон Мантойфель и Шпац со стаканами в руках. У них был спокойный, умиротворенный вид людей, хорошо сделавших свое дело. Шпац мельком взглянул в окно. Ему не составило труда обнаружить то, что он и рассчитывал обнаружить. В трехстах-четырехстах метрах ниже слегка накренившегося крыла самолета яростно пылало огромное здание, освещая окружающую местность, берег и море почти на километр вокруг. Шпац дотронулся до руки своего спутника и показал ему на пожар. Фон Мантойфель бросил в окно безразличный взгляд и тут же отвернулся.

- Война - это ад, - заметил он, сделал глоток коньяка, украденного, разумеется, во Франции, и ткнул тростью в ближайший сундук. - Для нашего жирного друга только самое лучшее. В какую сумму ты оцениваешь наш последний вклад в его казну?

- Я не знаток, Вольфганг. - Шпац задумался. - Сто миллионов немецких марок?

- Скромный подсчет, мой дорогой Генрих, очень скромный. А ведь у него уже есть миллиард за океаном.

- Я слышал, что гораздо больше. Так или иначе, не стоит спорить о том, что у нашего фельдмаршала колоссальные аппетиты. Достаточно на него взглянуть. Думаешь, он станет когда-нибудь проверять все это?

Фон Мантойфель улыбнулся и сделал еще глоток коньяка. Шпац продолжил:

- Как ты считаешь, Вольфганг, сколько нужно времени, чтобы все устроить?

- А сколько еще протянет Третий рейх? Несколько недель?

- Даже меньше, если наш любимый фюрер останется главнокомандующим. - Шпац помрачнел. - И я, увы, собираюсь присоединиться к нему в Берлине, где и останусь до самого конца.

- До самого-самого конца, Генрих?

Шпац ухмыльнулся:

- Вношу поправку: почти до самого конца.

- А я буду в Вильгельмсхафене.

- Естественно. Как насчет кодового слова?

После недолгих раздумий фон Мантойфель ответил:

- "Мы будем стоять насмерть".

Шпац глотнул коньяка и грустно улыбнулся.

- Цинизм тебе не идет, Вольфганг.

В свои лучшие времена порт Вильгельмсхафена без труда пропускал большой поток грузов и пассажиров. Но настоящий момент явно не относился к лучшим временам. Шел дождь, было холодно и очень темно. Темнота была вполне объяснима: порт готовился к неизбежной атаке британских "ланкастеров" на базу подводных лодок в Северном море, а точнее, на то, что от этой базы осталось. Освещался лишь небольшой участок порта, где горело несколько маломощных ламп под металлическими колпаками. Каким бы слабым ни был этот свет, он все же резко контрастировал с окружающей кромешной тьмой и мог служить наводкой для вражеских бомбардиров, скрючившихся в носовых отсеках самолетов, которые уже приближались целыми эскадрильями. Никто в Вильгельмсхафене не испытывал счастья при виде такого нарушения светомаскировки, но в то же время никто не посмел усомниться в правомочности приказов генерала СС, тем более имевшего при себе печать фельдмаршала Геринга.

Генерал фон Мантойфель стоял на мостике подводной лодки, одной из последних в длинном ряду приобретений германского флота. Рядом с ним находился расстроенный капитан Рейнхардт, которому вовсе не улыбалась перспектива торчать у причала, когда появятся английские бомбардировщики, - а в их появлении он был уверен. От волнения капитан с трудом стоял на месте - он бы с радостью походил взад-вперед, но на боевой рубке подлодки нет места для подобных прогулок. Капитан громко прочистил горло с видом человека, который намерен сказать нечто серьезное.

- Господин генерал, я настаиваю на немедленном отплытии. Мы в смертельной опасности!

- Дорогой капитан Рейнхардт, смертельная опасность привлекает меня не больше, чем вас, - заявил генерал, хотя было непохоже, что его вообще способна встревожить какая бы то ни было опасность, - Однако рейхсмаршал очень крут с подчиненными, которые нарушают его приказы.

- Может быть, все-таки рискнем? - Капитан определенно был в отчаянии. - Уверен, что адмирал Дениц...

- Я меньше всего думаю о вас и адмирале Денице. Меня волнуют в первую очередь рейсхмаршал и я сам.

- Эти "ланкастеры" несут десятитонные бомбы, - с несчастным видом произнес капитан Рейнхардт. - Десять тонн! Двух таких бомб оказалось достаточно, чтобы прикончить "Тирпиц", самый мощный линейный корабль в мире. Вы хоть представляете себе...

- Я все прекрасно представляю. Как, впрочем, и гнев рейсхмаршала. Второй грузовик задерживается бог знает почему. Будем ждать.

Фон Мантойфель повернулся и посмотрел на причал, где несколько групп людей торопливо снимали с военного грузовика ящики, переносили их по причалу и поднимали по трапу к открытому люку возле мостика. Ящики маленькие, но несоразмерно тяжелые, - несомненно, те самые дубовые сундуки, что были вывезены из греческого монастыря. Людей никто не подгонял: они прекрасно знали о "ланкастерах" и работали на совесть, как обычно в минуты надвигающейся опасности, угрожающей их жизни.

На мостике зазвонил телефон. Капитан Рейнхардт поднял трубку, послушал и повернулся к фон Мантойфелю:

- Звонок первоочередной срочности из Берлина, генерал. Будете говорить отсюда или спуститесь вниз?

- Могу остаться здесь. - Фон Мантойфель взял у капитана трубку. - А, полковник Шпац!

- Мы будем стоять насмерть, - произнес Шпац. - Русские уже у ворот Берлина.

- Господи! Так быстро? - Казалось, генерал искренне обеспокоен новостями, что было вполне естественно в данных обстоятельствах. - Благословляю вас, полковник. Знаю, вы выполните свой долг перед отечеством.

- Как каждый истинный немец! - В голосе Шпаца, отчетливо доносившемся до капитана Рейнхардта, звучали решимость и смирение. - Мы умрем на боевом посту. Последний самолет отправляется через пять минут.

- Мои надежды и молитвы с вами, дорогой Генрих. Хайль Гитлер!

фон Мантойфель положил трубку, окинул взглядом причал, на мгновение замер, а потом стремительно повернулся к капитану:

- Смотрите! Только что прибыл второй грузовик. Направьте на погрузку всех, кого сможете найти!

- Все, кого я смог найти, уже работают, - со странной покорностью сказал капитан Рейнхардт. - Они хотят жить не меньше меня или вас.

Высоко в небе над Северным морем воздух грохотал и вибрировал от пульсирующего рева множества авиамоторов. В кабине головного "ланкастера" эскадрильи командир обернулся к штурману:

- Расчетное время прибытия в район цели?

- Двадцать две минуты. Да поможет сегодня бог этим бедолагам в Вильгельмсхафене!

- Что ты за них волнуешься! - досадливо поморщился командир. - Лучше подумай о нас - бедолагах, которые рядом с тобой. Мы вот-вот должны появиться на экранах немецких радаров.

В то же самое время другой самолет, "Юнкерс-88", приближался к Вильгельмсхафену с востока. На его борту находились лишь два человека - довольно скромный улов для последнего самолета из Берлина. Сидевший рядом с пилотом полковник Шпац очень нервничал, но вовсе не из-за того, что "юнекрс" подвергался обстрелу из зенитных орудий практически на всем протяжении полета над территорией, занятой союзниками. Полковника занимали совсем другие мысли. Он обеспокоенно взглянул на часы и нетерпеливо повернулся к пилоту:

- Быстрее, еще быстрее!

- Это невозможно, полковник.

Солдаты и моряки работали на пределе своих сил, переправляя на подводную лодку оставшиеся сундуки со второго грузовика. Неожиданно истошно завыли сирены, предупреждая о воздушном налете. Работавшие как по команде остановились и со страхом посмотрели в ночное небо. Затем, снова как по команде, возобновили свои неистовые усилия. Казалось невозможным работать еще с большей скоростью, чем прежде, но им это безусловно удалось. Ведь одно дело - пребывать в уверенности, что враг может появиться в любой момент, и совсем другое - потерять последнюю жалкую надежду и знать, что "ланкастеры" уже у тебя над головой.

Через пять минут упали первые бомбы.

Через пятнадцать минут военно-морская база Вильгельмсхафена была объята огнем. Несомненно, это был не обычный налет. К тому времени фон Мантойфель приказал включить самые мощные дуговые лампы и даже прожектора, если нужно, поскольку это теперь не имело никакого значения. Весь район доков превратился в преисподнюю, наполненную густым зловонным дымом, сквозь который пробивались огромные языки пламени. И в этом дыму, как в неком безымянном кошмаре, напоминавшем дантовский ад, двигались неясные фигуры, словно бы не обращая внимания ни на окружающую обстановку, ни на рев авиамоторов, оглушительные разрывы бомб, резкое щелканье зенитных орудий и непрестанный стрекот пулеметов (хотя от последних вряд ли была какая-нибудь польза). Вынужденные теперь двигаться с медлительностью зомби из-за возросшей тяжести сундуков, солдаты СС и моряки, покорившись судьбе, продолжали переносить груз на подлодку.

На боевой рубке фон Мантойфель и капитан Рейнхардт задыхались от кашля из-за окутавшего их плотного дыма с горящих нефтяных танкеров. По щекам обоих мужчин текли слезы. Капитан прохрипел:

- Господи, эта последняя была десятитонной! И прямо в верхушку укрытия для подводных лодок. Что ей бетон в три или даже в шесть метров толщиной! Там вряд ли кто-нибудь уцелел после такого удара. Ради бога, генерал, давайте уходить! До сих пор нам чертовски везло. Мы сможем вернуться, когда все закончится.

- Послушайте, капитан, налет в самом разгаре. Попробуйте выйти сейчас из гавани - а это, как вам известно, дело небыстрое, - и вы получите такую же прекрасную возможность наглотаться воды, как и здесь у причала.

- Может, и так, господин генерал. Но по крайней мере мы будем хоть что-то делать! - Рейнхардт помолчал и добавил: - Не хочу никого обидеть, генерал, однако позволю себе напомнить, что на корабле командует капитан.

- Хотя я не моряк, но знаю это. Знаю также и то, что вы не имеете права командовать, пока не отдадите швартовы и не двинетесь в путь. Так что мы закончим погрузку.

- Пусть меня отдадут под трибунал за эти слова, но вы бесчеловечны, генерал. Не иначе как сам дьявол вас подгоняет!

Фон Мантойфель кивнул:

- Так оно и есть.

На летном поле Вильгельмсхафена едва различимый во тьме самолет, позже опознанный как "Юнкерс-88", тяжело подпрыгнул при приземлении, чуть не сломав шасси. Этот толчок был вполне объясним: из-за стелющегося над землей густого дыма пилот имел очень слабое представление о своей высоте над взлетной полосой. При нормальных обстоятельствах он ни за что бы не решился на такую рискованную посадку, но сейчас обстоятельства были далеки от нормальных. Полковник Шпац умел быть очень убедительным. Самолет еще не остановился, а Шпац уже отворил дверь и озабоченно огляделся в поисках ожидавшей его машины. Наконец он увидел штабной "мерседес" и через двадцать секунд уже сидел рядом с водителем, приказывая тому ехать как можно быстрее.

Окутывавший подводную лодку дым стал еще более едким и густым, чем прежде, хотя внезапно налетевший ветер-следствие огненной бури - обещал вскорости улучшить обстановку. Но задыхающийся, полуослепший от дыма фон Мантойфель сумел-таки разглядеть то, что, вопреки его кажущемуся спокойствию, он так отчаянно хотел увидеть.

- Ну все, капитан, последний сундук погружен. Сажайте ваших людей, и пусть теперь дьявол подгоняет вас!

Капитану Рейнхардту не нужно было повторять дважды. Стараясь перекричать оглушительный грохот, он хриплым голосом приказал своей команде подняться на борт, отдать швартовы и малым ходом двигаться вперед. Последние моряки еще карабкались по ускользающему трапу, а субмарина уже начала медленно отваливать от стенки причала. Она отошла всего лишь на метр, когда шум автомобильного мотора и визг тормозов заставили фон Мантойфеля резко обернуться и посмотреть на причал.

Шпац на ходу выпрыгнул из "мерседеса". Он споткнулся, выпрямился и с отчаянным беспокойством уставился на подлодку, двигавшуюся все еще очень медленно.

- Вольфганг! - Это был уже не крик, а визг. - Вольфганг, ради бога, подожди!

И вдруг беспокойство на его лице сменилось выражением крайнего недоверия: фон Мантойфель целился в него из пистолета. На несколько секунд полковник застыл на месте, потрясенный и ничего не понимающий, но щелчок пистолета привел его в чувство, и, когда рядом с ним ударила пуля, Шпац бросился на землю. Он выхватил из кобуры свой "люгер" и опустошил обойму вслед удалявшейся подлодке, что, конечно, дало выход его гневу, но в остальном было бесполезным жестом; поскольку фон Мантойфель и капитан Рейнхардт благоразумно укрылись под защиту стальных стен, от которых пули Шпаца отскакивали, не причиняя никакого вреда. А потом субмарина исчезла в клубах дыма.

Шпац встал на четвереньки, затем поднялся на ноги и в бессильной ярости посмотрел ей вслед.

- Пусть ваша душа сгниет в аду, генерал-майор фон Мантойфель, - тихо произнес он. - Деньги партии, фонды СС, часть личных состояний Гитлера и Геринга да еще и сокровища из Греции... Мой верный и преданный друг! - Полковник усмехнулся. - Однако мир тесен, Вольфи, дружище, и я найду тебя. Третьего рейха уже нет, а у человека должно быть что-то такое, ради чего стоит жить.

Шпац не спеша перезарядил "люгер", отряхнул грязь с одежды и решительно зашагал к "мерседесу".

Пилот "Юнкерса-88" сидел в своем кресле, сосредоточенно рассматривая карту, когда полковник Шпац забрался в самолет и занял соседнее сиденье. Летчик поднял голову и взглянул на него с легким удивлением.

- Как у вас с горючим? - спросил Шпац.

- Полные баки. Я... я не ждал вас, полковник. Уже собирался лететь в Берлин.

- А полетите в Мадрид.

- В Мадрид? - Пилот удивился еще больше. - Но у меня приказ...

- Вот ваш новый приказ, - сказал Шпац, доставая "люгер".

В потрепанном салоне тридцатиместного самолета было грязно и довольно-таки дурно пахло, что вполне соответствовало облику большей части пассажиров, которых трудно было бы отнести к международной элите. Впрочем, двое пассажиров являли собой исключение или, по крайней мере, отличались от остальных, хотя ни того ни другого тоже нельзя было назвать сливками общества: им недоставало псевдоаристократического лоска, присущего богатым и ленивым бездельникам.

Один из них, который называл себя Эдвардом Хиллером - в этом отдаленном районе Южной Бразилии считалось дурным тоном пользоваться своим настоящим именем, - был лет тридцати пяти, коренастый, светловолосый, с резкими чертами лица, по-видимому европеец или американец. На нем был костюм из рыжевато-коричневого тика. Почти все время полета Хиллер уныло изучал пейзаж за окном, который, по правде говоря, едва ли был достоин изучения, поскольку повторялся на десятках тысяч квадратных километров этой поистине неизведанной части мира; единственное, на что стоило посмотреть, был приток Амазонки, прокладывающий свой извилистый путь через бесконечное зеленое пространство тропического леса на плоскогорье Мату-Гросу.

Второй человек, ставший "исключением" (опять-таки вследствие явного знакомства с правилами гигиены), претендовал на имя Серрано и был одет в довольно сносный, хотя и утративший былую белизну костюм. Он был примерно того же возраста, что и Хиллер, худощавый, смуглый, темноволосый и с черными усами, скорее всего мексиканец. Серрано не изучал пейзаж, он изучал Хиллера, и весьма пристально.

- Мы собираемся приземлиться в Ромоно. - Громкоговоритель скрежетал и хрипел, так что почти невозможно было разобрать слова. - Пожалуйста, пристегните ремни.

Самолет накренился, внезапно потерял высоту и сделал заход на посадку прямо вдоль русла реки. В ста - ста пятидесяти метрах ниже траектории полета медленно двигалась вверх по течению маленькая моторная лодка.

На этом суденышке, довольно ветхом при ближайшем рассмотрении, находились три человека. Самому старшему из них, Джону Гамильтону, высокому, широкоплечему человеку могучего телосложения, было около сорока лет. У него были проницательные карие глаза - пожалуй, единственная узнаваемая черта на его лице, так как он был поразительно грязен, лохмат и небрит, отчего создавалось впечатление, что он пережил нечто ужасное, и это впечатление подкреплялось тем, что его одежда превратилась в лохмотья, а на лице, шее и плечах виднелись кровавые пятна. Два его спутника, напротив, выглядели вполне презентабельно. Худощавые и жилистые, они были лет на десять моложе Гамильтона. Оливковый цвет их живых, веселых, умных лиц выдавал их латиноамериканское происхождение, и они походили друг на друга, как могут быть похожи только идентичные близнецы, каковыми они и являлись на самом деле. По причинам, известным только им самим, они предпочитали, чтобы их называли Рамон и Наварро. Оба критически рассматривали Гамильтона, чье настоящее имя было, как ни странно, Гамильтон.

Рамон сказал:

- Вы неважно выглядите.

Наварро кивнул, соглашаясь:

- Сразу видно, ему многое довелось испытать. Думаешь, он достаточно жутко выглядит?

Рамон еще раз оглядел Гамильтона.

- Пожалуй, нет. Не хватает какой-то мелочи. Штришок здесь, штришок там...

Он наклонился вперед и разорвал пошире несколько уже существующих прорех в одежде Гамильтона. Наварро нагнулся ко дну лодки, обмакнул руку в кровь лежавшего там какого-то мелкого животного и сделал несколько художественных мазков по лицу, шее и груди Гамильтона. Откинувшись назад, он критически оценил свою работу и остался более чем доволен результатом своей творческой деятельности.

- Бог ты мой! - Он сокрушенно покачал головой. - Да, мистер Гамильтон, вам пришлось туго!

Поблекшая и облупившаяся надпись на здании аэропорта, представлявшем из себя обыкновенный сарай, гласила: "Добро пожаловать в международный аэропорт Ромоно!", что свидетельствовало лишь о неистребимом оптимизме или смелости написавшего эти слова. Ни один "международный" самолет никогда не приземлялся и не приземлится в Ромоно, и не только потому, что ни один здравомыслящий человек не стал бы по доброй воле покидать борт самолета, чтобы посетить Ромоно, но главным образом потому, что единственная взлетная полоса, поросшая густой травой, была очень короткой и могла принимать только "дугласы" сорока лет от роду, не моложе.

Самолет зашел на посадку со стороны реки и приземлился, не без труда остановившись почти вплотную к полуразвалившемуся аэропорту. Пассажиры вышли и направились к поджидавшему неподалеку автобусу, который должен был доставить их в город.

Серрано благоразумно держался позади Хиллера, так чтобы между ними было человек десять, но при посадке в автобус ему повезло меньше. Ему пришлось занять место впереди Хиллера, и наблюдение стало невозможным. Теперь уже Хиллер задумчиво наблюдал за Серрано.

Лодка причалила к берегу, и Гамильтон произнес:

- Нет ничего лучше родного дома, пусть даже и такого скромного.

Употребив слово "скромный", Гамильтон сильно преувеличил. Ромоно был всего лишь затерянными в джунглях трущобами, причем, без сомнения, самыми вонючими из поселений подобного типа. Он располагался на левом берегу водного потока, очень удачно названного рекой Смерти. Одна часть города стояла на засыпанном зловонном болоте, а другая часть - на территории, с трудом отвоеванной у джунглей, которые грозно наступали со всех сторон, стремясь вернуть свои былые владения. Судя по внешнему виду, город мог насчитывать тысячи три жителей, но их наверняка было вдвое больше, потому что нормой проживания здесь считалось три-четыре человека на комнату. В общем, это был типичный грязный приграничный городок, убогий, пришедший в упадок и удивительно несуразный - лабиринт узких, беспорядочно пересекающихся улочек, на которых стояли постройки самого разного свойства: от ветхих деревянных лачуг до винных магазинов, игорных притонов и борделей и, наконец, довольно большого отеля с фальшивым фасадом, радовавшим глаз яркой неоновой вывеской "ТЕЛЬ ДЕ АРИ" - видимо, какое-то несчастье постигло пропавшие буквы О и П.

Прибрежная полоса вполне соответствовала городу. Трудно было понять, где кончается вода и начинается берег, поскольку по всей длине береговой линии выстроились плавучие дома (нужно же было как-то называть этих плавающих уродов!), построенные почти исключительно из толя. Между плавучими домами возвышались кучи принесенного рекой плавника, банок из-под масла, бутылок, мусора, нечистот и роились тучи мух. Вонь была жуткая. Гигиена, даже если она когда-то и приходила в Ромоно, благополучно покинула этот город много лет назад.

Трое мужчин причалили к берегу, высадились из лодки и привязали ее. Гамильтон сказал:

- Как только будете готовы, отправляйтесь в столицу. Встретимся в "Империале".

- Соскучились по мраморной ванне, милорд? - поинтересовался Наварро. - Не терпится надеть смокинг?

- Вроде того. Сними три лучших номера. В конце концов, платить будем не мы.

- А кто?

- Мистер Смит. Он, конечно, об этом пока не знает, но заплатит.

Рамон с любопытством спросил:

- Вы знаете мистера Смита? В смысле, встречались с ним?

- Нет.

- Тогда не лучше ли сначала дождаться приглашения?

- Не надо ничего ждать. Приглашение гарантировано. Наш друг сейчас, вероятно, сходит с ума.

- Вы слишком жестоки к этому бедному мистеру Хиллеру, - укоризненно заметил Наварро. - Он, должно быть, сходил с ума все три дня, пока мы оставались у ваших друзей индейцев-мускиа.

- Вряд ли. Хиллер уверен, что все знает. Когда прибудете в "Империал", держитесь поближе к телефону и подальше от ваших излюбленных притонов.

- В прекрасной столице Бразилии нет притонов, мистер Гамильтон, - обиделся Рамон.

- Ну, вы скоро поправите положение.

Покинув своих спутников, Гамильтон в сгущавшихся сумерках прошел через весь город по кривым, плохо освещенным улочкам и наконец достиг его западной окраины. Здесь, на самом стыке города и джунглей, стояла постройка, прежде считавшаяся бревенчатым домиком, но теперь ставшая полуразвалившейся хижиной, пригодной скорее для скотины, чем для человека: поросшие травой и мхом стены наклонились под самыми немыслимыми углами, дверь покоробилась, в единственном окне не осталось ни одного нетреснувшего стекла. Гамильтон рывком открыл дверь и вошел внутрь.

Он нашарил в темноте и зажег масляную лампу, которая испускала свет и дым примерно в одинаковых пропорциях. Из того немногого, что можно было разглядеть при этом тусклом желтом свете, следовало, что внутреннее убранство хижины полностью соответствует ее внешнему виду. Хижина была весьма экономно обставлена лишь самым необходимым для существования: там стояла ветхая кровать, пара таких же ветхих стульев из гнутого дерева, покоробленный стол с двумя ящиками, несколько полок и плита, почти полностью покрытая ржавчиной, сквозь которую кое-где проглядывали островки черной эмали. Судя по обстановке, хозяин дома не любил роскошь.

Гамильтон устало присел на кровать, которая, жалобно затрещав, просела под ним. Он достал из-под кровати бутылку с какой-то неопределенной жидкостью, сделал несколько больших глотков из горлышка и нарочито неверной рукой поставил бутылку на стол.

Его действия не остались незамеченными. Снаружи у окна появился какой-то человек и стал всматриваться внутрь хижины, держась на безопасном расстоянии, хотя подобная предосторожность была излишней: довольно сложно что-то увидеть, глядя из освещенного помещения во тьму, тем более через такие грязные стекла, которые и днем-то не позволяли что-либо разглядеть. Лицо наблюдавшего было видно неотчетливо, но установить его личность не представляло труда: Серрано был, наверное, единственным человеком во всем Ромоно, который носил костюм, пусть даже не совсем белый. Серрано улыбнулся, умудрившись выразить этим одновременно насмешку, удовлетворение и презрение.

Гамильтон извлек из застегнутых карманов своей изодранной одежды два кожаных мешочка, высыпал содержимое одного из них себе на ладонь и восхищенно уставился на горстку необработанных алмазов, позволив им тонкой струйкой стечь на стол. Нетвердой рукой он взял бутылку и слегка подкрепился, потом открыл второй мешочек и высыпал его содержимое на стол. Это оказались монеты, блестящие золотые монеты, не меньше пятидесяти штук.

Не зря говорят, что золото с незапамятных времен притягивает людей. Оно, конечно же, притянуло и Серрано. Совершенно забыв о том, что его могут обнаружить, он придвинулся поближе к стеклу, настолько близко, что зоркий и наблюдательный человек внутри хижины легко смог бы различить бледное пятно его лица. Но Джон Гамильтон, по-видимому, не был ни зорким, ни наблюдательным. Он завороженно смотрел на лежащие перед ним сокровища. Тем же был занят и Серрано. С его лица исчезли насмешка и презрение, немигающие глаза едва не вылезали из орбит, от волнения он то и дело облизывал губы.

Гамильтон достал из рюкзака фотоаппарат, вынул отснятую пленку и внимательно осмотрел ее. При этом он нечаянно задел два алмаза, которые упали на пол и закатились под стол, на что Гамильтон не обратил никакого внимания. Он положил кассету на полку, где уже лежало несколько таких же кассет и дешевое оборудование для фотографирования, и снова обратился к монетам. Взяв в руку одну из них, он стал тщательно рассматривать ее, словно видел впервые.

Монета, несомненно золотая, была явно не южноамериканского происхождения. Изображенная на ней голова имела очевидное сходство с греческими или римскими образцами. Гамильтон внимательно изучил обратную сторону. Безупречно четкие буквы на монете были греческими. Гамильтон вздохнул, еще больше понизил уровень стремительно уменьшавшегося содержимого бутылки, сложил монеты обратно в мешочек, но по некотором размышлении вытряс несколько монет на ладонь и убрал их в карман брюк, а мешочек положил в застегивающийся карман рубашки. Алмазы он ссыпал во второй мешочек, который спрятал в другой карман. Сделав последний глоток, Гамильтон погасил лампу и вышел. Он не стал запирать дверь, хотя бы по той причине, что даже в запертом состоянии между язычком замка и косяком оставалась щель шириной в пять сантиметров. Было уже совсем темно, но Гамильтон прекрасно знал, куда идти, и через минуту он уже исчез в мешанине лачужек из рифленого железа и толя, образующих оздоровительные пригороды Ромоно.

Благоразумно выждав пять минут, Серрано вошел в хижину Гамильтона с фонариком в руке. Он зажег масляную лампу и поставил ее на полку так, чтобы ее не было видно из окна. Светя себе фонариком, он отыскал на полу два упавших алмаза и положил их на стол. Потом забрал с полки кассету, только что помещенную туда Гамильтоном, заменил ее другой из лежавших там же и как раз собирался положить кассету рядом с алмазами, когда у него неожиданно появилось неприятное ощущение, что он уже не один. Мгновенно обернувшись, Серрано обнаружил, что смотрит в дуло пистолета, который находится в уверенной и опытной руке Хиллера.

- Так, так, - добродушно протянул Хиллер. - Как я понимаю, вы коллекционер. Ваше имя?

- Серрано, - выдавил из себя тот. - Зачем вы наставили на меня оружие?

- В Ромоно визитные карточки не в ходу, поэтому я использую вместо них пистолет. А у вас есть оружие?

- Нет.

- Если оно все же есть и я его найду, то убью вас, - по-прежнему любезно предупредил Хиллер. - Так у вас есть оружие, Серрано?

Серрано медленно сунул руку во внутренний карман, и Хиллер заметил:

- Ну конечно, классический способ. Возьмите свой пистолет двумя пальцами за ствол и аккуратно положите на стол.

Повинуясь приказу, Серрано осторожно достал тупоносый автоматический пистолет и выложил его на стол. Хиллер подошел и сунул оружие Серрано к себе в карман вместе с алмазами и кассетой.

- Вы следили за мной целый день, - задумчиво сказал он. - Начали за несколько часов до посадки в самолет. Кроме того, я видел вас вчера и позавчера. Последнее время вы вообще часто попадаетесь мне на глаза. Советую вам сменить костюм, Серрано. Невозможно вести слежку в белом костюме и остаться незамеченным. - Тон его голоса изменился, и Серрано почувствовал себя еще неуютнее. - Почему вы следите за мной?

- Я слежу вовсе не за вами. Просто нас обоих интересует один и тот же человек.

Хиллер поднял пистолет на несколько сантиметров выше. Но даже если бы он поднял свое оружие всего на миллиметр, это не укрылось бы от внимания Серрано, все чувства которого обострились до предела.

- Мне почему-то не нравится, когда за мной следят, - заявил Хиллер.

- Господи! - с тревогой воскликнул Серрано. - И вы убьете человека из-за такой малости?

- Какое мне дело до всяких подонков? - небрежно бросил Хиллер. - Но вы можете перестать дрожать. В мои намерения не входит вас убивать, по крайней мере сейчас. Я не стану убивать человека за то, что он следил за мной. Но вполне способен прострелить вам коленную чашечку, чтобы вы в ближайшие несколько месяцев не смогли таскаться за мной по пятам.

- Я ничего никому не скажу! - с жаром заявил Серрано. - Клянусь богом!

- Ага! Это уже интересно! А если бы решили сказать, то кому?

- Никому. Абсолютно никому. Да и с кем мне говорить? Это просто такое выражение.

- В самом деле? А если бы вы все же решили сказать, то что именно?

- Ну что я могу сказать? Все, что я знаю - ну, не знаю, но почти уверен, - так это то, что Гамильтон нашел нечто серьезное. Золото, алмазы и всякое прочее - словом, откопал где-то сокровища. Я знаю, что вы идете по его следу, мистер Хиллер. Поэтому старался не упускать вас из виду.

- Вам известно мое имя. Откуда?

- Вы очень важный человек в этих краях, мистер Хиллер. - Серрано пытался подольститься, но у него это плохо получалось. Неожиданно ему в голову пришла какая-то мысль, и его лицо прояснилось. - Поскольку нас обоих интересует один и тот же человек, мы могли бы стать партнерами.

- Партнерами?

- Я могу вам помочь, - с энтузиазмом заявил Серрано, хотя трудно было сказать, чем вызвано это воодушевление: перспективой партнерства или вполне понятным желанием не быть покалеченным. - Клянусь, я действительно могу вам пригодиться.

- Напуганная крыса поклянется в чем угодно.

- Могу доказать. - Судя по всему, Серрано вновь обрел былую самоуверенность, - Я отведу вас на расстояние восьми километров от Затерянного города.

Первой реакцией Хиллёра было удивление, смешанное с недоверием.

- Что вы об этом знаете? - Он замолчал и взял себя в руки. - Впрочем, полагаю, о Затерянном городе слышали все. Гамильтон только о нем и говорит.

- Может быть, может быть. - Почувствовав изменение в настроении Хиллера, Серрано заметно расслабился. - Но многим ли удалось четыре раза проследовать за Гамильтоном почти до самого города?

Если бы Серрано сидел сейчас за игровым столом, он бы удовлетворенно откинулся на спинку кресла, открыв свою козырную карту.

Хиллер настолько заинтересовался, что сначала опустил, а потом и вовсе убрал оружие.

- У вас есть хотя бы приблизительное представление, где это место?

- Приблизительное? - повторил Серрано с легким оттенком превосходства, почуяв, что непосредственная опасность миновала. - Правильнее будет сказать - точное. Очень точное.

- Но если вы точно знаете, где находится город, почему не хотите сами найти его?

- Самому его найти? - Серрано был потрясен, - Вы, наверное, сошли с ума, мистер Хиллер! Вы не понимаете, о чем говорите. Да известно ли вам, что собой представляют местные индейские племена?

- Согласно данным Службы защиты индейцев, это миролюбивые племена.

- Миролюбивые племена? - презрительно рассмеялся Серрано. - Да во всей стране не хватит денег, чтобы заставить лодырей-чиновников покинуть свои оборудованные кондиционерами кабинеты и пойти самим посмотреть, как обстоят дела! Они боятся, до смерти боятся. Даже их полевые агенты - а среди них есть по-настоящему крутые ребята - опасаются близко подходить к местам обитания этих индейцев. Ну да, четверо из них несколько лет назад отправились туда, но ни один не вернулся. А если они боятся, мистер Хиллер, то я и подавно боюсь.

- Да, тут имеется проблема. - Хиллер задумался. - Проблема в том, как туда добраться. Что же такого особенного в этих кровожадных племенах? В мире известно множество малых народов, которым нет дела до внешнего мира, того, что мы с вами называем цивилизованным человечеством.

По-видимому, Хиллер не видел ничего неуместного в причислении себя и Серрано к цивилизованным людям.

- Что в них особенного? Могу вам рассказать. Это самые дикие племена в Мату-Гросу. Поправочка: это самые дикие племена во всей Южной Америке. Все они недалеко ушли от каменного века. На самом деле они во много раз хуже людей каменного века. Если бы люди каменного века были такими, то уничтожили бы друг друга - ведь когда у этих индейцев нет лучшего занятия, они просто устраивают своим соседям резню, видимо для поддержания формы, - и сейчас на всем белом свете не осталось бы ни одного человека. В интересующем нас районе обитает несколько племен. Прежде всего, чапаты. Видит бог, они достаточно ужасны, но они всего лишь достают свои духовые ружья, выпускают в вас несколько дротиков, наконечники которых смазаны ядом кураре, и оставляют вас лежать там, где вы умерли. Достаточно цивилизованно, не так ли? Индейцы-хорена немного другие. От их дротиков вы лишь потеряете сознание, потом вас отнесут в деревню и запытают до смерти, на что уйдет день или два, а после этого вам отрежут голову и засушат ее. Но конечно, самые кровожадные из этой компании - индейцы-мускиа. Не думаю, чтобы их когда-нибудь видел хоть один белый человек. Но один или два индейца из соседних племен, которые встречали их и остались живы, рассказывали, что это настоящие каннибалы. Если они видят что-то, что кажется им особенно аппетитным мясом, они опускают жертву в кипяток живьем. Как будто омаров, понимаете? И вы советуете мне отправиться на поиски Затерянного города в одиночку? Почему бы вам самому не попробовать? Могу указать направление. Лично я предпочитаю наблюдать за кипящими горшками со стороны.

- Что ж, мне надо хорошенько все обдумать, - рассеянно сказал Хиллер, возвращая Серрано пистолет. Он был неплохим психологом, когда приходилось оценивать степень человеческой алчности. - Где вы остановились?

- В отеле "Де Пари".

- И если встретите меня в тамошнем баре?..

- То сделаю вид, что никогда в жизни вас не видел.

Беспристрастный путеводитель по барам Южной Америки с трудом нашел бы на своих страницах место для бара отеля "Де Пари" в городе Ромоно. Этот бар не был образцом красоты. Неопределенного цвета краска поблекла и облупилась, в потемневшем деревянном полу зияли трещины, а грубо обтесанная стойка несла на себе отпечаток времени. Тысячи пролитых напитков, тысячи загашенных окурков. Зрелище не для привередливых.

К счастью для заведения, его клиенты не были чересчур привередливыми. Исключительно представители мужского пола, одетые по большей части не лучше пугала, они были грубыми, неотесанными, некрасивыми и - сильно пьющими. Посетители проталкивались к стойке и в огромных количествах потребляли напиток, отдаленно напоминающий низкосортное виски. Рядом стояло несколько шатких столиков и стульев с гнутыми спинками, которые почти всегда пустовали. Жители Ромоно предпочитали пить в вертикальном положении. Сейчас среди клиентов бара находились Хиллер и Серрано, державшиеся на почтительном расстоянии друг от друга.

В данной обстановке появление Гамильтона не вызвало выкриков ужаса, которые непременно прозвучали бы в шикарных гостиницах Рио-де-Жанейро или столицы Бразилии. Но даже здесь при виде Гамильтона разговоры стали тише. Спутанные волосы, недельной давности щетина на щеках, вымазанных кровью, разодранная и окровавленная рубашка - все выглядело так, словно он убил по крайней мере троих. Выражение его лица, как и обычно, не располагало к общению. Он не обращал внимания на любопытные взгляды, и хотя люди перед баром столпились в четыре ряда, перед Гамильтоном словно по волшебству образовался проход. В Ромоно такой проход всегда открывался перед Джоном Гамильтоном, человеком очень влиятельным и, по разным причинам, очень уважаемым жителями города.

Высокий толстый бармен, руководивший четырьмя помощниками, без устали обслуживавшими посетителей, поспешил к Гамильтону. Его гладкая, как яйцо, лысина сверкала под лампами. Конечно же все звали его Кучерявым.

- Мистер Гамильтон!

- Виски.

- Ради бога, мистер Гамильтон, что случилось?

- Вы что, глухой?

- Сию минуту, мистер Гамильтон.

Кучерявый достал из-под стойки особую бутылку и налил изрядную порцию. Оказываемое Гамильтону внимание не вызывало зависти у присутствующих, и не потому, что они были дружелюбны по характеру, а потому, что в прошлом Гамильтон весьма убедительно дал понять, что не любит, когда вмешиваются в его дела. Он сделал это лишь раз, но этого оказалось достаточно.

Пухлое добродушное лицо Кучерявого выражало живейшее любопытство, как и лица всех окружающих. Однако они прекрасно сознавали, что Гамильтон не станет доверять всем подряд свои секреты. Он бросил на стойку бара две греческие монеты. Хиллер, который стоял поблизости, заметил это, и его лицо окаменело. Он был не единственным, у кого возникла такая реакция.

- Банк закрыт, - сказал Гамильтон. - Это годится?

Кучерявый взял блестящие монеты и с благоговением уставился на них.

- Годится ли это? Еще как годится, мистер Гамильтон! Золото! Чистое золото! На него можно купить очень много виски, мистер Гамильтон, чертовски много. Одну монету я приберегу для себя, да-да. А другую завтра отнесу в банк для оценки.

- Дело ваше, - безразлично произнес Гамильтон.

Бармен все еще рассматривал монеты.

- Кажется, греческие?

- Похоже на то, - с тем же безразличием ответил Гамильтон. Он глотнул виски и внимательно взглянул на Кучерявого. - Вы ведь не станете спрашивать меня, не ездил ли я за ними в Грецию?

- Конечно, нет, - поспешно ответил Кучерявый. - Не нужно ли послать за доктором, мистер Гамильтон?

- Спасибо. Но это не моя кровь.

- Сколько их было? И кто так поступил с вами... то есть кто заставил вас так поступить с ними?

- Только двое. Индейцы-хорена. Те же, что в прошлый раз.

Большинство посетителей бара все еще пялились на Гамильтона и на монеты, но постепенно заведение снова наполнилось гулом голосов. Держа в руке стакан, Хиллер протиснулся к Гамильтону, который без всякого интереса наблюдал за его приближением.

- Надеюсь, вы извините меня, Гамильтон, - начал Хиллер. - Я не хочу быть назойливым. Понятно, что после стычки с охотниками за головами человеку нужны тишина и покой. Но я хочу сообщить вам нечто важное, поверьте. Не могли бы мы с вами поговорить?

- О чем? - неприветливо спросил Гамильтон. - Кстати, я не люблю обсуждать деловые вопросы - речь ведь идет о деле? - когда каждое мое слово ловят множество любопытных ушей.

Хиллер огляделся. Их беседа неизбежно привлекла внимание. Гамильтон помолчал, словно раздумывая, потом взял бутылку и кивнул в сторону углового столика, самого дальнего от стойки. Как всегда, он выглядел агрессивным и неприступным, и его голос звучал так же:

- Пошли вон туда. И покороче.

Хиллер не обиделся.

- Отлично. Меня это вполне устраивает, я и сам так веду дела. Перейду к делу. Уверен, что вы нашли так называемый Затерянный город; Есть человек, который заплатит вам сумму, выражающуюся шестизначной цифрой, если отведете его туда. Я достаточно четко объяснил?

- Если вы выплеснете ту гадость, что вам налили, угощу вас приличным виски.

Хиллер сделал, как ему велели, и Гамильтон наполнил оба стакана. Было очевидно, что Гамильтон не пытается быть любезным, а просто тянет время, чтобы подумать. И, судя по некоторой невнятности его речи, сегодня ему требовалось больше, чем обычно, времени для размышлений.

- Ну что ж, вы не тратите время даром. Кто вам сказал, что я нашел Затерянный город?

- Никто. Да и кто бы мог это сделать? Ведь никому не известно, куда вы идете, когда покидаете Ромоно, - никому, за исключением разве что двух ваших молодых помощников. - Хиллер еле заметно улыбнулся. - Но они не похожи на болтунов.

- Моих помощников?

- Да ладно вам, Гамильтон. Я имею в виду близнецов. В Ромоно все их знают. Но по моему мнению, только вы один знаете точное место. Итак, все, что я имею, это мои догадки - и пара новехоньких золотых монет, которым может быть тысяча, а то и две тысячи лет. Давайте просто предположим.

- Предположим что?

- Предположим, что вы нашли город.

- Крузейро?

Хиллер не моргнул и глазом, но внутри у него все затрепетало от радости. Когда человек начинает говорить о деньгах, это означает, что он готов заключить сделку, а Гамильтону было чем торговаться. Из этого следовало только одно: Гамильтон нашел Затерянный город. Хиллер ликовал при мысли, что он поймал рыбку на крючок. Теперь нужно было лишь подцепить ее багром и вытащить. На это могло потребоваться время, но в успехе Хиллер не сомневался: он считал себя искусным рыбаком.

- Американские доллары, - сказал он.

После короткого размышления Гамильтон произнес:

- Заманчивое предложение. Очень заманчивое. Но я не принимаю предложений от незнакомых людей. Поймите, Хиллер, я не знаю, кто вы, чем вы занимаетесь и кто уполномочил вас сделать это предложение.

- То есть я могу оказаться жуликом?

- Вполне вероятно.

- Ну, это вы напрасно. Мы с вами не раз пили вместе в последнее время. Можно ли говорить, что мы незнакомы? Вряд ли. Все знают, почему вы вот уже четыре месяца обшариваете эти проклятые леса и целых четыре года занимались поисками на обширных пространствах бассейнов Амазонки и Параны. Все это из-за сказочного Затерянного города в Мату-Гросу, если, конечно, он действительно находится там, и из-за "золотого народа", который жил там, а может быть, и сейчас еще живет. Но главным образом из-за легендарного человека, обнаружившего этот город, - доктора Ганнибала Хьюстона, знаменитого ученого и путешественника, который исчез в лесах много лет назад. С тех пор его никто не видел.

- Вы говорите штампами, - заметил Гамильтон.

Хиллер улыбнулся:

- Все газетчики так говорят.

- Газетчики?

- Да.

- Странно. Мне казалось, у вас совсем другой род занятий.

Хиллер рассмеялся:

- Жулик? Беглый каторжник? Боюсь, все не так романтично. - Неожиданно посерьезнев, он наклонился вперед. - Послушайте, Гамильтон, не хочу вас обидеть, но здесь все знают, почему вы время от времени покидаете Ромоно, да вы и сами часто об этом говорили, хотя совершенно непонятно почему. На вашем месте я бы помалкивал:

- Есть несколько причин. Во-первых, я должен был как-то объяснить свое присутствие в этом городе. Во-вторых, кто угодно подтвердит, что я знаю Мату-Гросу лучше любого белого и вряд ли кто-нибудь осмелится за мною следить. В-третьих, чем больше людей знает, что я ищу, тем больше вероятность получить какую-нибудь подсказку или просто намек, который окажется неоценимым.

- У меня создалось впечатление, что вы больше не нуждаетесь в намеках и подсказках.

- Все может быть. Думайте что угодно.

- Ну хорошо, хорошо. Девяносто девять процентов людей смеялись над вашими дикими, по их словам, идеями, хотя, ей-богу, никто в Ромоно не посмел бы сказать вам об этом в лицо. Но я отношусь к оставшемуся одному проценту. Я вам верю. Более того, верю, что ваши поиски закончены и мечты воплотились в явь. Я хотел бы разделить эти мечты, хотел бы помочь моему работодателю осуществить его грезы.

- Как трогательно, - с сарказмом заметил Гамильтон. - Извините, но... нет, в самом деле... есть тут нечто такое, чего я не могу понять. К тому же, Хиллер, вы величина неизвестная.

- Это компания "Маккормик-Маккензи интернэшнл"?

- Вы о чем?

- Это она неизвестная величина?

- Конечно. Это одна из крупнейших многонациональных компаний в Америке. Вероятно, обычная шайка ловкачей, которым служит армия таких же проныр-юристов, умеющих склонить закон в свою пользу.

Хиллер сделал глубокий вдох, стараясь сдержаться.

- Я собираюсь просить вас об одолжении, поэтому не хочу препираться. Замечу только, что репутация "Маккормик-Маккензи интернэшнл" безупречна. Компания никогда не находилась под следствием, и ей ни разу не предъявляли обвинения в суде.

- Как я уже сказал, у нее толковые юристы.

- Ваше счастье, что здесь нет Джошуа Смита и он вас не слышит.

На Гамильтона это не произвело никакого впечатления.

- Он владелец?

- Да. И к тому же председатель правления и директор-распорядитель.

- Это тот промышленник-мультимиллионер? Если, конечно, мы говорим об одном и том же человеке.

- Вот именно.

- И одновременно владелец сети крупнейших газет и журналов. Так, так, так. - Он посмотрел на Хиллера. - Вот почему вы...

- Совершенно верно.

- Итак, этот газетный магнат - ваш босс: Вы - один из его журналистов и, как я догадываюсь, занимаете достаточно высокое положение. Мелкую сошку на такие дела не посылают. Очень хорошо. Теперь ясно, кто вы и откуда. Но я все еще не понимаю...

- Чего вы не понимаете?

- Этого человека, Джошуа Смита. Мультимиллионера. Мультипультимиллионера. Словом, богатого, как Крез. Чего ему не хватает? Что еще нужно такому человеку? - Гамильтон сделал большой глоток виски. - Короче, в чем его интерес?

- Вы подозрительный ублюдок, Гамильтон. Деньги? Ну конечно же, нет. Разве вы здесь ради денег? Разумеется, нет. Человек вроде вас может делать деньги где угодно. Нет и еще раз нет. У Джошуа, как и у вас, и отчасти у меня, есть мечта, - мечта, ставшая навязчивой идеей. Не знаю, что его больше захватывает, - дело Хьюстона или Затерянный город, хотя трудно отделить одно от другого. Я хочу сказать, что, найдя одно, найдешь и другое. - Хиллер замолчал и улыбнулся почти мечтательно. - А какая получится история для его издательской империи!

- И это, как я понимаю, ваша часть мечты?

- Что же еще?

Гамильтон задумался, используя виски как катализатор для размышлений.

- В таких делах нельзя спешить. Необходимо время, чтобы все обдумать.

- Разумеется. Сколько времени вам потребуется?

- Скажем, два часа?

- Хорошо. Встретимся в моем номере в "Негреско". - Киллер огляделся вокруг и притворно вздрогнул, а может, и не совсем притворно. - Там почти так же хорошо, как здесь.

Гамильтон осушил свой стакан, встал, прихватил с собой бутылку, кивнул собеседнику и вышел. Никто бы не посмел сказать, что он под мухой, просто его походка утратила обычную твердость. Хиллер отыскал глазами Серрано, который как раз смотрел на него, перевел взгляд на Гамильтона и едва заметно кивнул. Молодой человек кивнул в ответ и вышел следом за Гамильтоном.

Ромоно пока еще не обзавелся уличным освещением, да и вряд ли когда-нибудь обзаведется. Поэтому те улочки, на которых по какой-то случайности отсутствовали пивнушки и бордели, были освещены более чем слабо. Стоило Гамильтону отойти от отеля, как его походка обрела прежнюю устойчивость. Он быстро передвигался вперед, не обращая внимания на темноту. Свернув за угол, он сделал несколько шагов, внезапно затормозил и нырнул в узкий, совершенно темный переулок. Осторожно высунувшись из своего убежища, Гамильтон посмотрел в ту сторону, откуда пришел.

Он увидел то, что и ожидал увидеть. На улице только что показался Серрано. И вышел он явно не для легкой вечерней прогулки. Он шел очень быстро, почти бежал. Гамильтон нырнул обратно в темноту. Ему больше не нужно было напрягать слух. Серрано носил ботинки со стальными носами, которые, вероятно, служили ему подспорьем в рукопашной схватке. В ночной тиши шаги Серрано были слышны за добрую сотню метров.

Гамильтон, слившись с тенью своего укрытия, вслушивался в звук быстро приближающихся шагов. Теперь Серрано уже бежал, не глядя ни влево, ни вправо, а только вперед, встревоженный загадочным исчезновением объекта наблюдения. И продолжал упорно смотреть вперед, поравнявшись с переулком, в котором притаился Гамильтон. Тот, словно тень, отделившаяся от еще более глубокой тени, сделал стремительный рывок и, не издав ни звука, сцепленными в замок руками ударил Серрано по затылку. Он подхватил потерявшего сознание преследователя, не дав ему упасть, и оттащил в темноту переулка. Из нагрудного кармана Серрано он достал пухлый бумажник и извлек из него пачку крузейро, сунул деньги к себе в карман, бросил пустой бумажник на распростертое тело и, не оглядываясь, пошел прочь. Гамильтон не сомневался, что Серрано был один.

Вернувшись в свою покосившуюся хижину, он зажег коптящую лампу, присел на койку и стал размышлять о причине слежки. Не стоило и сомневаться, что Серрано действовал по приказу Хиллера и не собирался на него нападать. Хиллеру отчаянно требовались услуги Гамильтона, и вредить ему вовсе не входило в планы газетчика. Грабеж тоже не мог стать причиной преследования, хотя, конечно, все видели, что карманы рубашки Гамильтона раздулись от двух кожаных мешочков, и к тому же Гамильтон был уверен, что именно Серрано наблюдал за ним через окно хижины. Однако вряд ли Хиллера заинтересовала бы относительно мелкая кража. Значит, оставалось только одно: известно, что где-то у основания радуги зарыт горшочек с золотом, и только он, Гамильтон, знает, где заканчивается эта радуга.

Гамильтон ни минуты не сомневался в том, что у Хиллера и его босса Смита есть какая-то мечта. В чем он действительно сомневался, и очень сильно, так это в версии их мечты, изложенной Хиллером.

Скорее всего, Хиллер хотел выяснить, не попытается ли Гамильтон связаться со своими помощниками или с кем-нибудь еще. Возможно, он надеялся, что Гамильтон наведет его на большой тайник с золотом и алмазами. Возможно, он думал, что Гамильтон ушел, чтобы сделать некий таинственный телефонный звонок. Возможно все, что угодно. Подводя итог своим размышлениям, Гамильтон подумал, что вероятнее всего Хиллер, человек по натуре очень подозрительный, просто хотел узнать, каковы будут дальнейшие действия Гамильтона. Других объяснений быть не могло, и не стоило тратить время на бесполезное гадание.

Гамильтон налил себе немного выпить (неопределенного вида бутылка на самом деле содержала превосходное шотландское солодовое виски, специально для него раздобытое Кучерявым) и разбавил напиток минеральной водой из бутылки, так как водопроводная вода в Ромоно великолепно подходила лишь тем, кто страстно желал умереть от холеры, дизентерии или еще какой-нибудь тропической заразы.

Гамильтон улыбнулся. Когда Серрано очнется и доложит хозяину о своем несчастье, вряд ли они усомнятся в личности нападавшего, ответственного за болезненное онемение шеи, которое обеспечит Серрано длительные страдания. По крайней мере, это научит их быть более осторожными и проявлять больше уважения в дальнейшем общении с ним. Гамильтон был совершенно уверен, что в самом недалеком будущем ему еще предстоит встретиться с Серрано, на этот раз официально, и даже провести немало времени вместе.

Сделав глоток виски, Гамильтон опустился на колени, пошарил под столом и, ничего не найдя, удовлетворенно улыбнулся. Подойдя к полке, он посмотрел на оставленную ранее кассету и улыбнулся еще шире. Потом допил виски, погасил лампу и снова отправился в город.

Сидя в своем номере в отеле "Негреско" - владелец знаменитого отеля в Ницце содрогнулся бы при мысли, что такая жуткая лачуга носит то же название, - Хиллер пытался поговорить по телефону. На его лице появилось выражение бесконечного терпения и обреченности, как и у каждого безрассудного храбреца, когда-либо пытавшегося дозвониться из Ромоно. Но в конце концов его терпение было вознаграждено.

- Ага! - торжествующе воскликнул Хиллер. - Наконец-то! Дайте, пожалуйста, мистера Смита.

Гостиная комната на вилле Джошуа Смита - вилле "Гайдн" в городе Бразилия - со всей откровенностью демонстрировала, какая бездонная пропасть лежит между мультимиллионерами и просто богатыми людьми. Мебель в стиле Людовика XIV (причем не какой-то там "новодел"), бельгийские и мальтийские занавеси, древние персидские ковры и бесценные картины, представлявшие широкую палитру живописи от "малых голландцев" до импрессионистов - все говорило не только о несметном богатстве, но и о гедонистической решимости использовать его с максимальной эффективностью. Однако несмотря на это изобилие, во всем чувствовался безупречный вкус: все предметы почти идеально подходили друг к другу. Разумеется, современных декораторов сюда и на километр не подпустили бы.

Владелец виллы великолепно соответствовал ее великолепию. Это был крупный, хорошо сложенный и прекрасно одетый мужчина зрелого возраста, уютно, как у себя дома, устроившийся в огромном кресле возле пылающего камина.

Джошуа Смит, носивший зачесанные назад волосы и аккуратно подстриженные усы, все еще сохранявшие темный цвет, был приятным и утонченным человеком, но не чрезмерно приятным и утонченным, а скорее расположенным улыбаться и неизменно добрым и внимательным к тем, кто ниже его по положению, то есть почти ко всем окружающим. С течением времени старательно и усердно культивируемые добросердечие и любезность стали его второй натурой (хотя какую-то часть изначальной безжалостности пришлось оставить, чтобы присматривать за его бессчетными миллионами). Только специалист мог определить, что этот человек перенес обширную пластическую операцию, сильно изменившую его лицо.

Кроме хозяина в гостиной находились еще один мужчина и молодая женщина. Джек Трейси, блондин средних лет с рябым лицом, производил впечатление человека, которому палец в рот не клади. И ему действительно были присущи жесткость и компетентность - качества, необходимые для любого, кому выпало занимать должность главного менеджера в принадлежавшей Смиту необъятной газетно-журнальной сети.

Смуглая кареглазая Мария Шнайдер с черными, как вороново крыло, волосами могла быть уроженкой Южной Америки, Южного Средиземноморья или Среднего Востока. Независимо от ее национальности она была бесспорно красива, с этим ее непроницаемым выражением лица и внимательным острым взглядом. Она умело прятала свою доброту и чувствительность, однако не старалась скрыть свой ум. Ходили слухи, будто Мария - любовница Смита, но официально она была его личным и доверенным секретарем и блестяще справлялась со своей работой.

Зазвонил телефон. Мария сняла трубку, попросила звонившего подождать и поднесла телефонный аппарат с длинным проводом к креслу Смита. Он взял трубку и приложил ее к уху.

- А, Хиллер! - Смит наклонился вперёд, что было для него необычно. В этой позе и в голосе чувствовалось нетерпеливое ожидание. - Надеюсь, у вас есть для меня приятные новости. Да? Очень хорошо. Продолжайте.

Он молча слушал Хиллера, и выражение его лица постепенно менялось от удовольствия до чего-то похожего на блаженство. Но его самоконтроль был настолько велик, что, несмотря на явное возбуждение, он воздержался от вопросов и восклицаний и ни разу не позволил себе перебить Хиллера, пока тот не кончил говорить.

- Превосходно! - ликующе воскликнул наконец Смит. - Поистине превосходно! Фредерик, вы только что сделали меня счастливейшим человеком в Бразилии.

В Ромоно Хиллер представлялся Эдвардом, но, как оказалось, его настоящее имя было другим.

- Уверен, вы тоже не пожалеете о сегодняшнем дне. Моя машина будет ждать вас и ваших друзей в аэропорту в одиннадцать утра. - Смит положил трубку. - Я говорил, что могу ждать целую вечность, но сегодня ожидание кончилось.

Он невидящим взглядом уставился на огонь. Трейси и Мария безмолвно переглянулись. Через какое-то время Смит вздохнул, зашевелился, откинулся на спинку кресла, достал из кармана золотую монету и принялся внимательно ее рассматривать.

- Мой талисман, - произнес Смит, все еще находясь мыслями где-то далеко. - Тридцать лет я хранил его, смотрел на него каждый день. Хиллер видел точно такую же монету. Он утверждает, что у этого человека, Гамильтона, есть несколько идентичных монет. Хиллер обычно не делает ошибок, а это значит только одно: Гамильтон нашел то, что называют основанием радуги.

- И под этой радугой зарыт горшок с золотом? - усмехнулся Трейси.

Смит посмотрел сквозь него:

- Да кого волнует это золото?

Наступило долгое и неловкое для Марии и Трейси молчание. Смит снова вздохнул и убрал монету в карман.

- Дело совсем в другом, - заговорил он. - Гамильтон случайно наткнулся на нечто вроде Эльдорадо.

- С трудом верится, что Гамильтон из тех людей, которые случайно на что-то натыкаются, - возразила Мария. - Он охотник и исследователь. У него есть источники информации, недоступные так называемым цивилизованным людям, в частности среди индейских племен, до сих пор не признанных усмиренными. Для этого человека достаточно намека, чтобы начать поиск в нужном направлении. Потом он постепенно сужает район поиска до тех пор, пока не найдет то, что искал. В расчетах Гамильтона нет элемента случайности.

- Быть может, ты и права, моя дорогая, - согласился Смит, - почти наверняка права. Как бы то ни было, важно то, что, по словам Хиллера, Гамильтон нашел еще и алмазные запасы.

- Возможно, это часть военной добычи? - предположила Мария.

- Заграничных вкладов, дорогая, заграничных вкладов. Никакой военной добычи. По крайней мере, в данном случае. Это необработанные или, точнее, полуобработанные бразильские алмазы. Хиллер понимает толк в камнях, бог знает сколько их он украл за свою жизнь. В общем, похоже, что Гамильтон поверил в его рассказ - заглотил крючок, леску и грузило, как прозаически выразился Хиллер. И это тот Гамильтон, который убил сразу двух зайцев - нашел европейское золото и бразильские алмазы. Похоже, все будет проще, чем мы думали.

Трейси слегка встревожился:

- Его считают человеком, с которым нелегко иметь дело.

- Вероятно, таково мнение индейцев Мату-Гросу, - ответил Смит. Он усмехнулся, словно предвкушая будущее удовольствие. - Гамильтон скоро поймет, что у нас здесь совсем другие джунгли.

- Мне кажется, вы упустили из виду одну вещь, - спокойно заметила Мария. - Вам придется отправиться в эти джунгли вместе с ним.

В номере отеля "Негреско" Хиллер внимательно изучал золотую монету. От этого занятия его оторвал лихорадочный стук в дверь. Он потянулся за пистолетом и, держа оружие за спиной, подошел к двери и открыл ее.

Предосторожность оказалась излишней. В комнату ввалился шатающийся Серрано, держась обеими руками за затылок.

- Бренди! - прохрипел он, задыхаясь.

- Господи, да что с вами случилось?

- Бренди!

- Бренди так бренди, - покорно согласился Хиллер. Серрано одним глотком выпил двойную порцию. Он как раз приканчивал третью порцию бренди, жалуясь на свои несчастья, когда в дверь опять постучали, на этот раз энергично и уверенно. Хиллер снова предпринял те же меры предосторожности, и снова напрасно. В дверях стоял Гамильтон. Он разительно отличался от того человека, каким был всего два часа назад. Эти два часа, проведенные в номере отеля "Де Пари", высокопарно именуемом президентским (где никогда не останавливался и не захочет остановиться ни один президент, но зато имелась единственная в этом заведении ванна, не изъеденная ржавчиной), совершенно преобразили его. Вымытый и чисто выбритый, Гамильтон был одет в чистый костюм защитного цвета, такого же цвета свежую рубашку без единой дырки и блестящие новые башмаки.

Хиллер посмотрел на часы:

- Ровно два часа. Вы очень пунктуальны.

- Точность - вежливость королей.

Гамильтон вошел в комнату и тут же увидел Серрано, который был занят тем, что наливал себе новую порцию бренди. К этому моменту было трудно судить, от чего он пострадал больше - от удара или от бренди. Неуверенно держа стакан в одной руке, а другой рукой массируя затылок, он продолжал процесс восстановления здоровья, по-видимому не замечая Гамильтона.

- А это что за тип? - спросил Гамильтон.

- Серрано, мой давнишний друг. - По небрежному тону владельца номера трудно было догадаться, что он впервые встретил своего "давнишнего друга" этим вечером. - Не волнуйтесь, ему можно доверять.

- Приятно слышать, - отозвался Гамильтон. Сам он не мог припомнить месяца или даже года, когда в последний раз доверял кому-нибудь. - В наше время такое редко встречается. - Он взглянул на Серрано с видом доброго и внимательного доктора. - Кажется, ваш друг неудачно упал.

- Ему помогли упасть. На него напали сзади, - сказал Хиллер и пристально посмотрел на Гамильтона, но без особых результатов.

- Напали сзади? - слегка удивился Гамильтон. - Он что же, шел по улицам в такое время?

- Да.

- И один?

- Да, - подтвердил Хиллер и добавил значительным тоном: - Но ведь вы же ходите один по ночам.

- Я знаю Ромоно, - ответил Гамильтон. - И, что гораздо важнее, Ромоно знает меня. - Он сочувственно взглянул на Серрано. - Могу поспорить, вы шли не посередине улицы. И, конечно, ваш кошелек сильно полегчал.

Серрано хмуро кивнул, ничего не сказав, и продолжил самолечение.

- Жизнь - великий учитель, - рассеянно заметил Гамильтон. - Но меня поражает, как могут жители Ромоно быть такими чертовски глупыми. Итак, Хиллер, когда мы отправляемся?

Хиллер повернулся к застекленному стенному шкафчику.

- Виски? - предложил он. - Гарантирую, это не "огненная вода".

Бутылка шотландского виски знаменитой марки была даже не распечатана.

- Благодарю.

Широкий жест Хиллера объяснялся отнюдь не приступом гостеприимства. Он отвернулся от гостя только затем, чтобы скрыть выражение триумфа на своем лице. Поистине это был славный момент. В баре отеля "Де Пари" Хиллеру показалось, что рыбка заглотила наживку. Сейчас он ее выудил.

- Ваше здоровье! Отправляемся завтра на рассвете.

- Как будем добираться?

- Маленьким самолетом до Куябы. - Он помолчал и добавил извиняющимся тоном: - Это всего лишь старый разболтанный самолетишко из фанеры и проволоки, но он еще ни разу не падал. Потом пересядем на личный самолет Смита. Это совсем другое дело. Самолет будет ждать нас в Куябе.

- Откуда знаете?

Хиллер кивнул на телефон:

- От этого почтового голубя.

- Вы очень уверены в себе, а?

- Вовсе нет. Мы предпочитаем заранее обо всем договариваться. Я просто проявил предусмотрительность. - Хиллер пожал плечами. - Всегда можно позвонить и договориться, а если нужно - отменить договоренность. Из Куябы полетим на частный аэродром Смита в городе Бразилия. - Он кивнул в сторону Серрано. - Мой друг поедет с нами.

- Зачем?

- А почему бы и нет? - Хиллер изобразил удивление. - Он мой друг и работает на Смита. К тому же он знаток джунглей.

- Всегда хотел встретить одного из них. - Гамильтон задумчиво посмотрел на Серрано. - Остается только надеяться, что в глубинах Мату-Гросу ваш друг будет чуточку осторожнее, чем на улицах Ромоно.

Серрано ничего не сказал, но кое-что подумал, однако проявил достаточно благоразумия и не стал озвучивать свои мысли.

Похоже, Смит был очень внимательным человеком и продумывал все до мелочей. Он не только снабдил свой самолет великолепным ассортиментом крепких напитков, ликеров, вина и пива, но и предусмотрел наличие чрезвычайно привлекательной стюардессы для обслуживания пассажиров. Все трое - Гамильтон, Хиллер и Серрано - держали в руках большие бокалы с охлажденными напитками. Гамильтон беспечно поглядывал в окно на проплывавшие внизу зеленые просторы амазонских джунглей.

- Летать гораздо приятнее, чем пробивать себе путь через эту гущу, - заметил он, оглядывая роскошный салон. - Но этот самолет предназначен для деловых поездок. А какой транспорт Смит предполагает использовать для путешествия в Мату-Гросу?

- Не имею понятия, - ответил Хиллер. - По таким вопросам босс со мной не консультируется. Для этого у него есть другие советчики. Через пару часов вы его увидите, и тогда он сам все расскажет.

- Вы, кажется, не вполне понимаете, - мягко сказал Гамильтон. - Я спрашивал только о том, какой транспорт он предполагает использовать. А его решения, так же как и решения его экспертов, к делу совершенно не относятся.

Хиллер недоверчиво посмотрел на него:

- Так вы собираетесь указывать ему, на чем мы поедем?

Гамильтон кивнул стюардессе, улыбнулся и протянул ей пустой бокал, знаком попросив вновь наполнить его.

- Нужно наслаждаться хорошей жизнью, пока возможно. - Он повернулся к Хиллеру. - Да, именно это я имел в виду.

- Ясно, - тяжело вздохнул Хиллер. - Думаю, вы со Смитом прекрасно поладите.

- Очень надеюсь, что да. Вы сказали, мы увидим его через два часа. Нельзя ли отложить встречу еще на час? - Он бросил пренебрежительный взгляд на свои мятые брюки, - Эти штаны годятся для Ромоно, но для свидания с мультимиллионером я хотел бы повидаться с портным. Вы говорили, что по прибытии нас будет ждать машина. Не подбросите ли меня до "Гранд-отеля"?

- Господи! - Хиллер был ошеломлен. - "Гранд-отель" и портной! Это ведь страшно дорого! Как же так? Вчера вечером в баре вы сказали, что у вас нет денег.

- Позже я кое-что получил.

Хиллер и Серрано понимающе переглянулись. Гамильтон продолжал невозмутимо смотреть в окно.

В аэропорту, как и было обещано, их ждала машина. Нет, "машина" - слишком приземленное слово для описания громадного темно-бордового "роллс-ройса", способного вместить целую футбольную команду. В задней его части находились телевизор, бар и даже холодильник. Впереди - очень далеко впереди - сидели двое мужчин в темно-зеленых ливреях. Один вел машину; в обязанности второго входило открывать двери пассажирам при входе и при выходе. Как и следовало ожидать, мотор работал почти беззвучно. Если Смит таким образом хотел внушить благоговение к своей особе, то в случае с Серрано ему это вполне удалось. Но Гамильтон сохранил хладнокровие, возможно потому, что был слишком занят изучением бара: по явному недосмотру Смита официантки в "роллс-ройсе" не было.

Они промчались по широким улицам этого ультрасовременного города и остановились перед дверями "Гранд-отеля". Гамильтон вышел из машины - дверца перед ним, разумеется, распахнулась сама собой - и быстро прошел через вращающиеся двери отеля. Оказавшись внутри, он выглянул на улицу через окно. "Роллс-ройс" уже отъехал на добрую сотню метров и вскоре свернул за угол. Гамильтон подождал, пока машина скроется из виду, покинул отель через те же двери и торопливо зашагал в том направлении, откуда только что приехал. Он производил впечатление человека, хорошо знающего город Бразилия, и это действительно было так.

Через пять минут после высадки Гамильтона "роллс-ройс" остановился возле фотоателье. Хиллер вошел внутрь, подошел к любезно улыбающемуся служащему и протянул кассету с пленкой, изъятую в хижине.

- Проявите пленку и пришлите мистеру Джошуа Смиту, на виллу "Гайдн". - Добавлять слово "немедленно" не было нужды: имя Смита гарантировало немедленное выполнение заказа. - С этой пленки нельзя снимать копии, и сотрудник, который будет ее обрабатывать, ни с кем не должен обсуждать увиденное. Надеюсь, это хорошо понятно.

- Да, сэр. Конечно, сэр. - Любезность на лице молодого человека сменилась подобострастием. - Скорость и конфиденциальность гарантируются.

- И качество печати?

- Если негатив хороший, отпечатки тоже будут хорошими.

Хиллер не мог придумать, как еще надавить на совершенно запуганного служащего, поэтому он кивнул и вышел из ателье.

Еще через десять минут Хиллер и Серрано уже находились в гостиной виллы "Гайдн". Серрано, Трейси, Мария и четвертый человек, пока не представленный, сидели в креслах. Несколько поодаль - а в этом громадном помещении "несколько поодаль" означало изрядное расстояние - Смит беседовал с Хиллером, время от времени поглядывая на Серрано. Хиллер говорил:

- Конечно, я не могу за него поручиться, но парень знает много такого, что нам неизвестно, и мне кажется, проблем с ним не будет. Кстати, и с Гамильтоном тоже, хотя он очень крут с людьми, которые переступают черту, - и Хиллер рассказал печальную историю нападения на Серрано.

- Что ж, если вы так считаете... - В голосе Смита прозвучало сомнение, а чего он больше всего не любил, так это сомневаться в чем-либо. - До сих пор вы меня не подводили. - Он помолчал. - Однако мы ничего не знаем о прошлом вашего приятеля.

- Как и большинства людей в Мату-Гросу - по той простой причине, что прошлое у них слишком богатое. Но Серрано знает джунгли и знает больше разных индейских диалектов, чем любой другой человек, кроме, быть может, Гамильтона. И наверняка гораздо больше, чем любой сотрудник Службы охраны индейцев.

- Хорошо. - Смит принял решение и сразу перестал волноваться. - К тому же он бывал вблизи от Затерянного города, а значит, может пригодиться для страховки.

Хиллер кивнул в сторону незнакомца - высокого, крепко сбитого темноволосого красавца лет тридцати пяти.

- А это кто такой?

- Хеффнер, мой старший фотограф.

- Какой еще фотограф? - удивился Хиллер.

- Гамильтону может показаться очень странным, если я не возьму фотографа в историческое путешествие, - объяснил Смит. Его губы еле заметно дрогнули в усмешке. - Однако должен признаться, Хеффнер умеет обращаться не только с фотоаппаратом, но и с кое-какими другими инструментами.

- Не сомневаюсь. - Хиллер взглянул на Хеффнера с новым интересом. - Еще один человек с прошлым или без оного?

Смит снова улыбнулся, но ничего не ответил. Зазвонил телефон. Трейси, находившийся ближе других к аппарату, ответил на звонок, послушал и положил трубку на рычаг.

- Ну и ну! Вот так сюрприз! В "Гранд-отеле" не зарегистрировано постояльца под именем Гамильтон. Более того, никто из служащих не видел человека, который соответствовал бы данному нами описанию.

В этот момент Гамильтон находился в богато обставленном номере отеля "Империал".

Рамон и Наварро сидели на диване и любовались Гамильтоном, который любовался собой, стоя перед зеркалом в полный рост.

- Всегда мечтал о светло-коричневом костюме в полоску, - промурлыкал Гамильтон. - Ну, что скажете? Смит будет просто повержен.

- Не знаю, как насчет Смита, - заметил Рамон, - но в этом прикиде вы устрашите даже мускиа. Так значит, получить приглашение было нетрудно?

- Совсем нетрудно. Когда Хиллер увидел, как я швыряюсь на публике золотыми монетами, он запаниковал, опасаясь, что кто-нибудь может его опередить. Сейчас он абсолютно убежден, что я у него на крючке.

- Вы все еще думаете, что золотой клад существует? - спросил Наварро.

- Я верю, что он существовал когда-то. Но не уверен, существует ли он до сих пор.

- Тогда зачем вам понадобились эти монеты?

- Когда дело закончится, монеты будут возвращены, а деньги возмещены, за исключением тех двух монет, что я отдал Кучерявому, старшему бармену в отеле "Де Пари". Но монеты были очень нужны: как мы теперь знаем, акула заглотила наживку.

- Значит, никакого клада нет? - спросил Рамон. - Вот так разочарование!

- Клад есть, причем огромный. Но не в таких монетах. Возможно, он переплавлен, хотя это маловероятно. Скорее клад мог по частям попасть в руки коллекционеров. Если кто-то хочет избавиться от художественной ценности, будь то краденый Тинторетто или марка "Черный пенни", Бразилия - самое подходящее место в мире. Здесь немало миллионеров, которые часами сидят в своих подземных бункерах, оснащенных кондиционерами и приборами, контролирующими влажность, и любуются крадеными шедеврами, пугаясь каждой тени. Рамон, позади тебя бар. Пока я тут просвещал зеленых юнцов насчет тонкостей криминальной жизни, у меня в горле пересохло.

Рамон ухмыльнулся, встал и принес Гамильтону большую порцию виски с содовой, а себе и брату только содовую - близнецы никогда не пили ничего крепче.

- Что у вас есть на Смита? - поинтересовался Гамильтон, промочив горло.

- Только то, что вы и предполагали, - ответил Рамон. - Он контролирует бессчетное множество компаний. Это настоящий финансовый гений, обаятельный, любезный и совершенно безжалостный в делах. Многие считают его самым богатым человеком Южного полушария. Своего рода Говард Хьюз[1], только наоборот. Первая половина жизни Хьюза известна во всех подробностях, зато вторая ее половина была окутана тайной, и многие люди, которые узнали, что он умер в том полете из Мексики в Штаты, с трудом поверили в это, ведь все были твердо уверены, что Хьюз скончался много лет назад. У Смита все наоборот. Его прошлое - закрытая книга, он никогда о нем не говорит. Не обсуждают эту тему и его коллеги, друзья и предполагаемые родственники - на самом деле никому не известно, есть ли они у него, - по той простой причине, что никто из них в прошлом не знал Смита. Но сейчас жизнь этого человека совершенно открыта. Он ничего не скрывает. Любой держатель акций его сорока с лишним компаний может в любое время ознакомиться с любой документацией фирмы. Создается впечатление, что ему абсолютно нечего скрывать, и я думаю, что такому блестящему человеку, каковым он несомненно является, нет смысла быть нечестным. Да и какой смысл в тайных делишках, если можно заработать миллионы законным путем? Сегодня Смит знает все о коммерческой деятельности других и позволяет другим знать все о его коммерческой деятельности.

- Однако он что-то скрывает, - сказал Гамильтон. - Я в этом уверен.

- Но что? - спросил Наварро.

- Вот это нам и предстоит узнать.

- Хотелось бы, чтобы вы были с нами откровеннее, - заметил Наварро.

- Насчет чего?

- Мы надеемся увидеть, как вы работаете, мистер Гамильтон, - поддержал брата Рамон. - Думаю, на это стоит посмотреть. По всеобщему мнению, этот человек вне всяких подозрений. Он везде бывает, со всеми встречается, всех знает. И ни для кого не секрет, что они с президентом названые братья.

В своей великолепной гостиной названый брат президента подался вперед в кресле и, совершенно забыв об окружающих, не отрывал глаз от серебристого экрана. На окнах задернули тяжелые занавеси, и в комнате стало так темно, что присутствующие едва различали друг друга. Но будь даже там светло, как днем, Смит все равно бы никого не замечал. Он был полностью поглощен увиденным.

Слайды, сделанные с помощью прекрасного фотоаппарата опытным фотографом, который отлично знал, что делает, получились превосходными: точная передача цвета, безупречная резкость изображения. А проектор - лучший, какой только можно было купить на деньги Смита.

Первая группа слайдов демонстрировала руины древнего города, невероятным образом забравшегося на вершину узкого плато, на дальнем конце которого виднелся великолепно сохранившийся зиккурат, столь же внушительный, как и подобные сооружения ацтеков и майя.

Вторая группа слайдов показывала одну сторону города, расположенную на краю утеса, который круто обрывался к реке, протекающей в джунглях. На снимках третьей группы была запечатлена другая сторона города, выходившая к такому же ущелью, на дне которого быстро бежала река. Четвертая группа снимков, очевидно, была сделана с вершины гор и показывала общий вид древнего города, поодаль - поросший кустарником участок, который когда-то, вероятно, обрабатывался под посевы, и две обрывистые скальные стены, встречающиеся в середине подъема. На слайдах пятой группы, снятых с того же места, но в противоположном направлении, было изображено плоское, поросшее травой плато, стороны которого сходились, словно нос лодки.

Какими бы невероятными ни казались все эти снимки, но следующие несколько серий произвели поистине ошеломляющее впечатление. Съемка производилась с воздуха, и по мере того, как слайды сменяли друг друга, становилось ясно, что они, как и некоторые из предыдущих, могли быть сделаны только с вертолета.

Первая серия снимков представляла собой взгляд на город сверху. На снимках второй серии, сделанных, когда вертолет поднялся еще на сто пятьдесят метров, было видно, что город лежит на вершине скального массива с вертикальными стенами, сходящимися в виде носа лодки и разделяющими реку надвое. Образовавшиеся рукава реки были несудоходными из-за множества торчащих из воды камней, вокруг которых бурлила белая пена. Слайды третьей и четвертой серии, отснятые с еще большей высоты, буквально потрясали: сделанные в горизонтальном ракурсе, они являли картину плотно смыкающегося зеленого ковра джунглей, уходящих от самой фотокамеры к отдаленному горизонту. Пятая серия, снятая вертикально вниз, ясно показывала, что громадные внешние стены тех двух ущелий на несколько сотен метров возвышаются над вершиной скального массива, образующего остров, на котором и был построен Затерянный город. На снимках шестой серии, сделанных с еще более значительной высоты, могучий, плотный девственный лес слегка расступался, образуя узкую щель, в мрачной глубине которой был едва различим Затерянный город. Седьмая, и последняя, серия слайдов была сделана с вертолета, поднявшегося еще по меньшей мере на двести метров, и оттуда нельзя было различить ничего, кроме величественных, бесконечных джунглей, ненарушимых на всем необозримом пространстве.

Неудивительно, что самолетам бразильского геодезического управления, пилоты которых заявляли (и, по-видимому, правдиво), что избороздили вдоль и поперек каждый квадратный километр Мату-Гросу, так и не удалось обнаружить местонахождение Затерянного города. Просто с той высоты, на которой они летали, город невозможно было увидеть. Древние люди, видимо, случайно нашли это место, эту самую невидимую, самую недоступную, самую неуязвимую крепость, когда-либо созданную природой и придуманную человеком.

Просмотр закончился, но зрители в гостиной виллы "Гайдн" продолжали сидеть в молчании. Они понимали, что увидели нечто такое, чего не видел прежде ни один белый человек, кроме Гамильтона и пилота вертолета, и чего, вполне возможно, не видел вообще никто в течение многих веков. Все они были люди жесткие, сильные, циничные, измерявшие все деньгами и привыкшие не доверять собственным глазам. Но, видно, не родились еще такой мужчина или женщина, в атавистических глубинах души которых не сохранилась примитивная, унаследованная от предков способность испытывать благоговение при виде того, как срываются покровы с некой тайны.

Целую минуту никто не осмеливался нарушить молчание. Наконец Смит почти неслышно перевел дыхание.

- Сукин сын! - прошептал он. - Сукин сын! Он нашел его!

- Если вы хотели поразить нас, - сказала Мария, - то вам это удалось. Но что мы видели? И где это находится?

- Это Затерянный город, - рассеянно ответил Смит. - В Бразилии. В Мату-Гросу.

- Неужели бразильцы строили пирамиды?

- Насколько я знаю, нет. Возможно, их соорудили представители какой-нибудь другой расы. Кстати, это не пирамиды. Это... Трейси, это больше по вашей части.

- Ну, не совсем по моей. Один из наших журналов некоторое время назад поместил статью об этих так называемых пирамидах, и я провел с автором статьи и с фотографом пару дней в то время, когда они ее готовили, причем исключительно из любопытства. Не могу сказать, что я многое узнал. Они, конечно, похожи на пирамиды, но эти плоские сверху сооружения со ступенчатыми стенами называются зиккуратами. Никто не знает, откуда они произошли, хотя известно, что такие строили в Ассирии и Вавилоне. Как ни странно, этот стиль совершенно не коснулся их ближайшего соседа Египта, где строились гладкостенные островерхие пирамиды, но вновь появился в Древней Мексике - некоторые образцы его можно видеть там и сейчас. Археологи используют их как мощный аргумент в пользу доисторических контактов между Востоком и Западом, однако точно они знают только одно: тайна происхождения этих сооружений скрыта во мраке этих самых доисторических времен. Господи, мистер Смит, да при виде Затерянного города бедняги археологи на стенку полезут! Подумать только, зиккурат в Мату-Гросу!

- Это Рикардо? Я намерен покинуть дом нашего друга через два часа. Я поеду на... Минутку. - Гамильтон прервал разговор и обратился к Рамону, разлегшемуся на диване в номере отеля "Империал": - Рамон, на чем я поеду?

- На черном "кадиллаке".

- На черном "кадиллаке", - сказал в трубку Гамильтон. - Не хочу, чтобы за мной кто-нибудь увязался.

В этот солнечный день в гостиной Смита собрались шесть человек: сам Смит, Трейси, Мария, Хиллер, Серрано и Гамильтон - все с бокалами в руках.

- Еще? - предложил Смит и протянул руку к кнопке вызова дворецкого.

- Я бы предпочел продолжить разговор, - отказался Гамильтон.

Смит слегка поднял брови в искреннем удивлении: во-первых, он слышал от Хиллера, что Гамильтон сильно пьет, а во-вторых, обычно даже самое незначительное его предложение воспринималось как королевский приказ. Он убрал руку с кнопки.

- Как вам угодно. Итак, мы договорились о цели предстоящей поездки. Знаете, Гамильтон, в прошлом я занимался разными вещами, которые доставляли мне большое удовольствие, но никогда прежде я не был так взволнован...

Гамильтон прервал его, чего никто еще не позволял себе по отношению к Смиту:

- Давайте перейдем к деталям.

- Господи, да вы действительно торопитесь! Мне казалось, что после четырех лет...

- На самом деле это заняло гораздо больше времени. Но даже после четырех лет человек начинает испытывать легкое нетерпение. - Гамильтон указал на Марию и Трейси. Гости Смита никогда не позволяли себе подобных жестов. - Кто эти люди?

- Мы все знаем вашу репутацию неограненного алмаза, Гамильтон, однако нет никакой необходимости быть грубым.

Когда Смит решал прибегнуть к ледяному тону, это у него отлично получалось. Гамильтон отрицательно покачал головой:

- Я вовсе не груб. Просто, как вы уже заметили, я спешу. И предпочитаю проверять, в какой компании я оказался. Так же, как и вы.

- Как и я? - Хозяин снова поднял брови. - Мой дорогой друг, не будете ли вы так любезны объяснить...

- И еще одно, - снова прервал его Гамильтон. Он сделал это уже дважды всего за тридцать секунд, поставив своеобразный рекорд. - Не люблю, когда до меня снисходят. Я не ваш дорогой друг. Как вам уже, должно быть, известно, я вообще ничей не дорогой друг. Я сказал: "как и вы", имея в виду проверку. Или вы не знаете человека, который звонил в "Гранд-отель" и справлялся, действительно ли я там остановился?

Последнее было только догадкой, но очень удачной, и быстрый взгляд, которым обменялись Смит и Трейси, послужил ее подтверждением. Гамильтон кивнул в сторону Трейси:

- Я имею в виду этого проныру. Кто он?

От голоса Смита повеяло прямо-таки арктическим холодом:

- Вы хотите обидеть моих гостей?

- Мне совершенно безразлично, кого я там обижаю. Он все равно проныра. И вот еще что: когда я о ком-нибудь спрашиваю, то делаю это честно и открыто, а не за спиной у человека. Так кто он?

- Это Трейси, - сквозь зубы процедил Смит, - директор-распорядитель международной издательской группы " Маккормик-Маккензи".

Гамильтон даже глазом не моргнул.

- Мария - мой доверенный секретарь и, смею добавить, близкий друг.

Гамильтон скользнул взглядом по Марии и Трейси и отвернулся от них с таким видом, словно тут же выкинул их из головы, как что-то несущественное.

- Меня не интересуют ваши взаимоотношения. Каково мое вознаграждение?

Смит явно опешил. Джентльмены не обсуждают деловые вопросы в столь грубой и бесцеремонной манере. Судя по его лицу, в нем боролись удивление и гнев: прошло очень много лет с тех пор, как кто-то осмеливался говорить с ним подобным образом. Наконец он усилием воли подавил свой гнев.

- Кажется, Хиллер говорил о шестизначной сумме. Сто тысяч долларов, американских долларов, мой друг.

- Я вам не друг. Четверть миллиона.

- Это просто смешно!

- Пожалуй, стоит сказать спасибо за выпивку и уйти. Я тут не в игрушки играю. Да и вы, надеюсь, тоже.

Смит не стал бы таким человеком, каким стал, если бы не умел быстро соображать. Он немедленно капитулировал, не показав ни словом, ни жестом, что сдается:

- За подобные деньги я вправе рассчитывать на получение огромного количества услуг.

- Давайте разберемся с терминами. Речь идет о сотрудничестве, а не о службе. Позже я еще вернусь к этому пункту. Я не считаю мое вознаграждение чрезмерным, потому что чертовски уверен: вы ввязались в это предприятие не ради нескольких хороших фотографий и занимательного очерка для газеты. Никто не слышал, чтобы Джошуа Смит занимался делом, в котором деньги не являются основополагающим фактором.

- Что касается прошлого, я готов с вами согласиться, - тихо сказал Смит. - Но в этом конкретном случае деньги для меня - не главное.

Гамильтон кивнул:

- Вполне вероятно. В этом конкретном случае я могу вам поверить.

Смит воспринял заявление Гамильтона с удивлением, затем выражение его лица стало задумчивым. Гамильтон улыбнулся:

- Пытаетесь представить, что я думаю о ваших побудительных мотивах? Не стоит ломать голову, потому что меня они совершенно не волнуют. Теперь о транспорте.

- Что? Что вы сказали? - пробормотал Смит, сбитый с толку внезапным переходом к другой теме, хотя сам он нередко применял этот прием, - А, транспорт!

- Да. Какими транспортными средствами - я имею в виду воздушный и водный транспорт, о наземном можно забыть - располагают ваши компании?

- Самыми разными. То, чего у нас нет, мы всегда сможем нанять, хотя не думаю, что подобная необходимость возникнет. Трейси знает все подробности. Кстати сказать, он опытный пилот, умеет управлять самолетом и вертолетом.

- Это нам пригодится. А что насчет подробностей?

- Трейси знает все, - повторил Смит, давая понять, что мелочи его не волнуют.

Скорее всего, он говорил правду: Смит славился тем, что умел подбирать людей, на которых мог переложить часть работы. Трейси, который внимательно следил за разговором, тотчас же встал, подошел к Гамильтону и протянул ему папку. Выражение его лица нельзя было назвать слишком любезным, что было вполне объяснимо: директора-распорядители не любят, когда их называют пронырами. Гамильтон сделал вид, что ничего не заметил.

Он взял папку, быстро просмотрел лежащие в ней бумаги, время от времени ненадолго задерживаясь, когда что-то привлекало его особое внимание, затем закрыл папку. Создавалось впечатление, что Гамильтон успел усвоить содержимое папки, и так оно в действительности и было. На этот раз он остался удовлетворен:

- Да у вас тут целый воздушный и морской флот! Все - от "Боинга-727" до двухместного самолетика. Двухвинтовой грузовой вертолет - это "скайкрейн" Сикорского?

- Верно.

- И судно на воздушной подушке. Вертолет может поднять это судно?

- Естественно. Поэтому я его и купил.

- Где оно сейчас? В Корриентесе?

- Черт возьми, откуда вы знаете? - изумился Смит.

- Логика. Какой от него прок здесь или в Рио? Я возьму папку. Верну сегодня вечером.

- Сегодня вечером? - недовольно сказал Смит. - Но послушайте, нужно ведь составить план и...

- Я сам составлю план. И изложу его вечером, когда вернусь сюда со своими помощниками.

- Черт побери, Гамильтон, но ведь это я вкладываю деньги, а не вы! Кто платит, тот и музыку заказывает.

- На сей раз вы играете вторую скрипку.

Гамильтон вышел, и в комнате на короткое время установилась мертвая тишина. Ее нарушил Трейси:

- Да-а. Из всех заносчивых, упертых, приземленных...

- Согласен, согласен, - прервал его Смит. - Но у этого человека на руках все карты, все до одной. - Вид у него был задумчивый. - Этот Гамильтон для меня загадка. Грубый, жесткий, но хорошо одевается, хорошо говорит, везде чувствует себя как дома. В общем, есть некоторые детали... Свободно держался в моей гостиной. Немногим чужакам это удавалось. Если уж на то пошло, таких вообще не было.

Трейси заметил:

- Он, видимо, пришел к выводу, что этот Затерянный город настолько недоступен, что нечего и пытаться идти к нему тем же самым путем. Отсюда - вертолет и судно на воздушной подушке.

- Вполне возможно, - все так же задумчиво произнес Смит. - Зачем же еще такому человеку связываться с нами?

- Затем, что он считает, будто может есть нас с потрохами, - сказала Мария и, помолчав, добавила: - А вдруг он так и сделает?

Смит невыразительно взглянул на нее, встал и подошел к окну. Гамильтон только что отъехал в своем черном "кадиллаке". Водитель неприметного "форда" перестал полировать капот, посмотрел на окно, в котором виднелся хозяин, кивнул, сел в машину и поехал за "кадиллаком".

Проезжая по одному из широких столичных бульваров, Гамильтон посмотрел в зеркало заднего вида. "Форд" следовал позади примерно в двух сотнях метров. Гамильтон увеличил скорость. "Форд" сделал то же самое. Теперь обе машины двигались со значительным превышением скорости. Неожиданно к "форду" пристроилась сзади полицейская машина с включенной сиреной и подала водителю сигнал остановиться.

Министерство юстиции располагалось в роскошном особняке, и большой светлый кабинет, в котором сидели за глянцевым кожаным столом Гамильтон и полковник Рикардо Диас, был столь же великолепен. Диас, крупный, загорелый мужчина в безукоризненно сшитой форме, производил впечатление человека, прекрасно знающего свое дело, что вполне соответствовало действительности. Диас сделал глоток какой-то неопределенной жидкости и вздохнул.

- Относительно Смита, мистер Гамильтон, вы знаете столько же, сколько и мы, то есть все - и ничего. Его прошлое - тайна, его настоящее - открытая книга, с которой может познакомиться любой желающий. Разделительную черту между прошлым и будущим точно провести невозможно, но известно, что он объявился, а скорее, возник или всплыл на поверхность в конце сороковых годов в Санта-Катарине, провинции с традиционно многочисленным немецким поселением. Но немец ли он по происхождению, неизвестно: его английский так же безупречен, как и португальский, но никто и никогда не слышал, чтобы он говорил по-немецки. Его первым деловым предприятием стал выпуск газеты, предназначавшейся для немецкоговорящих жителей, но выходившей на португальском языке; газета была довольно консервативной и очень добропорядочной и положила начало тесной дружбе Смита с правительством того периода, дружбе, которую он поддерживает и сейчас, хотя с тех пор правительство не раз поменялось. Потом он распространил свою деятельность на область пластмассовых изделий и шариковых ручек. Этот человек никогда не был новатором, он был и остается непревзойденным специалистом по захвату предприятий. Издательская и промышленная части его бизнеса развивались с удивительной скоростью, и через десять лет Смит по любым стандартам был уже очень богатым человеком.

- Однако нельзя начать свое дело без лишних крузейро, - заметил Гамильтон.

- Согласен. Расширение деятельности в таких масштабах, как у Смита, должно потребовать громадного капитала.

- И источник этого капитала неизвестен?

- Совершенно верно. Но за это никого нельзя привлечь к ответственности. В нашей стране, как и в некоторых других, не обращают внимания на подобные вещи. Теперь мы подошли к Хиллеру. Он действительно руководит одним из издательств Смита. Способный человек с твердым характером. В криминальном плане о нем ничего неизвестно, из чего следует, что он либо честен, либо очень умен. Лучше всего сказать о нем так: он наемник, солдат удачи. Полиция уверена, что значительная часть его деятельности нелегальная - бриллианты имеют странную привычку исчезать, когда Хиллер появляется поблизости, - однако его никогда не арестовывали и тем более не судили. Что же касается Серрано, это просто второсортный мошенник, не слишком умный и очень трусливый.

- Ну, не такой уж трусливый, если отважился в одиночку пойти в джунгли Мату-Гросу. Немногие белые способны на это.

- Признаюсь, эта мысль и у меня мелькала. Я всего лишь передал вам сообщенные мне сведения, точность не гарантируется. Далее - Хеффнер. Темная личность. Еще тот фотограф: не узнал бы фотоаппарат, даже если бы споткнулся об него. Хорошо известен полиции Нью-Йорка. Подозревался в жестоких преступлениях, связанных с гангстерскими разборками, но ему всегда удавалось выкрутиться. Ничего удивительного: полиция любой страны не будет слишком усердствовать, когда преступники расправляются друг с другом. Ловкий парень. Обычно правильно изъясняется и производит впечатление воспитанного человека - вы только взгляните на этих столпов общества, главарей мафии, - но от внешнего лоска не остается и следа, стоит ему оказаться рядом с бутылкой бурбона. У него слабость к бурбону.

- И несмотря на все это, Смит остается чист?

- Как я уже сказал, против него ничего нет, но нельзя общаться с такими типами, как Хиллер и Хеффнер, и не запачкаться. Конечно, что-то должно быть.

В дверь постучали, и он повысил голос:

- Входите, входите!

Вошли Рамон и Наварро. Близнецы, одетые в костюмы защитного цвета, широко улыбались. Полковник Диас посмотрел на них и поморщился:

- Знаменитые сыщики Херера! Или печально знаменитые. Далеко же вы забрались от дома, господа!

- Это вина сеньора Гамильтона, сэр, - развел руками Рамон. - Он всегда сбивает нас с пути.

- Бедные невинные овечки! А, вот и майор.

Вошел молодой офицер и развернул на столе карту Южной Бразилии, испещренную пометками различного рода. По-разному окрашенными флажками в кружочках и квадратиках были отмечены различные племена, народы и языки. Другие значки показывали степень их воинственности. Майор сказал:

- Это самые последние сведения, которые дала мне Служба защиты индейцев. Как вы понимаете, есть такие места, которые даже Служба не смогла подробно исследовать. Большинство племен вполне дружелюбны - усмирены, если вам угодно. Другие настроены враждебно, но в этом почти всегда виноваты белые. И несколько каннибальских племен. Они известны.

- И конечно, их следует избегать, - добавил Диас. - Это чапаты, хорена и особенно мускиа.

Гамильтон указал город на карте и посмотрел на Диаса:

- Это Корриентес. Здесь Смит держит судно на воздушной подушке. Причины очевидны: именно тут сливаются реки Парана и Парагвай, а он почти уверен, что Затерянный город лежит в верховьях одной из этих рек. Я собираюсь поднять судно вверх по Парагваю. Я не очень хорошо знаю эту реку, слышал только, что на ней есть опасные пороги, но в этом случае поможет вертолет.

- У вашего друга есть вертолет? - спросил Диас.

- У моего друга, как вы его называете, есть все. Вертолет у него огромный - "скайкрейн"[2] Сикорского. Весьма удачное название: он может поднять любую махину. Вертолет будет базироваться в Асунсьоне. Судно на воздушной подушке может подняться по реке в три этапа: сначала до Пуэрто-Касадо или до Пуэрто-Састре в Парагвае, потом по бразильской территории до Корумбы, а уже оттуда до Куябы. Далее вертолет доставит его к реке Смерти.

- И вы хотите, чтобы несколько подразделений федеральной армии проводили учения в районе Куябы?

- Да, если возможно.

- Это уже делается.

- Я ваш должник, полковник Диас.

- Правильнее было бы сказать, что мы все в долгу у вас. Если, как бы это выразиться...

- Если я вернусь?

- Вот именно.

Гамильтон махнул рукой в сторону близнецов:

- Когда эта божественная парочка защищает мою спину, что может со мной случиться?

Диас с сомнением посмотрел на Гамильтона и нажал на кнопку вызова. Вошедший адъютант принес коричневый кожаный футляр, извлек из него что-то похожее на большую кинокамеру и протянул Гамильтону, который включил ее. Послышалось слабое жужжание, типичное для камеры, работающей от батареек.

- Вы не поверите, - сказал Диас, - но она даже может выдавать картинку.

Гамильтон невесело улыбнулся:

- Не думаю, что позволю себе удовольствие заниматься там фотографией. Какова дальность передачи?

- Пятьсот километров.

- Достаточно. Водонепроницаемая?

- Естественно. Вы отправляетесь завтра?

- Нет. Нужно запастись провизией и снаряжением для джунглей и перебросить все в Куябу. Предстоит также проверить судно в движении. Но что гораздо важнее, я должен наведаться к нашему другу мистеру Джонсу.

- Снова в Колонию?

- Снова в Колонию.

Диас медленно произнес:

- Вы чрезвычайно настойчивый человек, мистер Гамильтон. Видит бог, у вас есть на это право. - Он покачал головой. - Я сильно опасаюсь за здоровье ваших товарищей по предстоящему путешествию.

Гамильтон вновь встретился на вилле "Гайдн" со своими будущими товарищами по путешествию. За окнами гостиной виднелось совсем уже темное небо. Сама комната была залита ярким, но приятным светом трех хрустальных люстр. Здесь находилось девять человек, большинство из них стояли, и почти все держали в руках рюмки с аперитивом. Присутствовали Гамильтон, братья Херера, Смит и его свита. Хеффнер, которому только что представили Гамильтона, был чересчур румяным, говорил чересчур громко и к тому же сидел на подлокотнике кресла, которое занимала Мария. Трейси поглядывал на него с неодобрением.

Смит обратился к Гамильтону:

- Должен сказать, ваши замечательные близнецы производят впечатление знающих людей.

- Им не слишком уютно в гостиной. Зато в джунглях они чувствуют себя превосходно. Они оба хороши. Зоркие, как охотники на белок.

- Что вы имеете в виду?

- Любой из них за сотню метров попадет из винтовки в игральную карту. Многие на таком расстоянии даже не видят этой карты.

- Вы пытаетесь запугать меня?

- Ни в коем случае. Скорее успокоить. Подобные умения очень пригодятся там, где полно диких кабанов, аллигаторов, охотников за головами и каннибалов. Наша экспедиция - не пикник в воскресной школе.

- Я это прекрасно осознаю, - сказал Смит, сдерживая раздражение. - Что ж, ваш план вполне приемлем. Мы выезжаем через пару дней?

- Более вероятно, что через неделю. Повторяю, это не пикник. Нельзя бросаться в джунгли Амазонки очертя голову, особенно если придется пересекать территорию враждебных племен, - и, поверьте мне, нам придется это делать. Нашему судну нужно дать несколько дней, чтобы добраться до Куябы, ведь мы не знаем, с какими трудностями оно столкнется. Затем, нам нужно подготовить провиант и снаряжение и переправить по воздуху в Куябу. Вот этим вы и займетесь. А у меня есть одно безотлагательное дело.

Смит поднял одну бровь. Он блестяще владел этим искусством.

- Какое дело?

- Извините, но не могу вам сказать, - ответил Гамильтон вовсе не извинительным тоном. - Где в этом городе можно нанять вертолет?

Смит сделал глубокий вдох и приказал себе проигнорировать очередную грубость Гамильтона.

- Как вы знаете, у меня есть грузовой "скайкрейн"...

- Эта громоздкая штуковина? Нет уж, спасибо.

- Имеется и маленький. И пилот к нему.

- Опять-таки спасибо, не надо. Трейси - не единственный, кто умеет управлять вертолетом.

Смит молча смотрел на своего "партнера". Его лицо оставалось бесстрастным, однако нетрудно было догадаться, о чем он думает. А думал Смит о том, что это вполне в духе Гамильтона с его скрытной натурой и его принципом не давать левой руке узнать, что делает правая, - летать в одиночку на вертолете к Затерянному городу, чтобы никто другой не знал туда дороги. Наконец Смит сказал:

- Вы так любезны. Вам не кажется, что у нас могут возникнуть трения, когда мы отправимся на поиски?

Гамильтон безразлично пожал плечами:

- Какие там поиски? Я знаю дорогу. А если вы думаете, что могут возникнуть трения, то почему бы не оставить дома тех, кто может их вызвать? Лично мне все равно, с кем ехать.

- Это буду решать я.

- В самом деле? - Снова то же равнодушное, способное довести до бешенства пожатие плечами, - Сомневаюсь, что вы верно оцениваете ситуацию.

Это настолько взбесило Смита, что он даже встал, подошел к бару и налил себе изрядную порцию. В обычной обстановке он бы вызвал дворецкого для выполнения этой черной работы. Обернувшись к Гамильтону, он сказал:

- Еще одна вещь. Вы настояли на том, чтобы вам позволили самому составить план. Но мы пока не решили, кто будет нести ответственность за нашу маленькую экспедицию, не так ли?

- Я уже решил. Это буду я.

Невозмутимость окончательно покинула Смита. Теперь он до кончиков пальцев выглядел как типичный мультимиллионер.

- Повторяю, Гамильтон, я плачу за все.

- Владелец судна платит капитану. Но кто несет ответственность в море? И что же тогда сказать о джунглях? Без меня вы там не протянете и дня.

Внезапно в комнате наступила тишина. Напряженность, возникшая между Смитом и Гамильтоном, была слишком очевидна. Хеффнер встал с подлокотника кресла, слегка пошатнулся и решительно направился к ним. В его свирепых, налитых кровью глазах сверкал огонь битвы.

- Послушайте, босс, вы, кажется, еще не поняли, - с издевкой произнес он. - Ведь это сам неустрашимый исследователь! Единственный и неповторимый Гамильтон! Разве вы не слышали? Гамильтон всегда отвечает за все!

Гамильтон коротко глянул на Хеффнера и перевел взгляд на Смита.

- Вот как раз один, из тех раздражителей, о которых я говорил. Они просто рождены, чтобы доставлять неприятности и вызывать трения. Какую функцию он выполняет?

- Он - мой старший фотограф.

- Артистическая натура, значит. Он тоже едет?

- Разумеется, - ледяным тоном ответил Смит. - Иначе зачем бы мы с Трейси взяли его сюда?

- Я подумал, может, у него возникла срочная необходимость покинуть то место, откуда он явился.

Хеффнер шагнул ближе.

- Что вы мелете, Гамильтон?

- Право, ничего. Я просто подумал, что, наверное, ваши друзья из департамента полиции Нью-Йорка начали слишком сильно интересоваться вами.

У Хеффнера просто челюсть отвисла от изумления. Потом он сделал еще один угрожающий шаг вперед.

- Черт побери, что это значит? Уж не собираетесь ли вы помешать мне, а, Гамильтон?

- Помешать вам ехать? Упаси боже, нет!

Рамон посмотрел на Наварро. Оба поморщились.

- Поразительно, - пробормотал Хеффнер. - Всего-то и требуется заплатить человеку лишние двадцать фунтов, чтобы заставить его смотреть на вещи твоими глазами.

- При условии, конечно, что к тому времени вы хотя бы наполовину протрезвеете.

Пьяный Хеффнер недоверчиво уставился на Гамильтона, размахнулся и попытался ударить его справа по голове. Гамильтон уклонился в сторону и нанес противнику сокрушительный удар тоже правой, в то время как кулак Хеффнера попусту пробил воздух. Фотограф с посеревшим лицом сложился вдвое и упал на колени, схватившись руками за диафрагму.

Рамон задумчиво заметил:

- Кажется, синьор Гамильтон, этот господин уже наполовину протрезвел.

- Быстрый способ укрощения смутьянов, да? - Смит остался равнодушен к страданиям своего доверенного фотографа. Его раздражение сменилось любопытством. - Кажется, вам что-то известно о Хеффнере?

- Иногда я читаю нью-йоркские газеты, - ответил Гамильтон. - Правда, с некоторым опозданием, но это не так уж и важно, ведь деятельность вашего сотрудника распространяется на значительный период времени. То, что американцы называют издевательством над правосудием. Хеффнер подозревается в соучастии в различных преступлениях с применением силы, даже в гангстерских разборках. Либо он гораздо умнее, чем выглядит, хотя я в этом сомневаюсь, либо у него очень ловкий адвокат. Так или иначе, он всегда выходит сухим из воды. Трудно поверить, мистер Смит, что вы даже ничего не подозревали.

- Признаюсь, до меня доходили кое-какие слухи, но я не обращал на них внимания. Тому есть две причины: во-первых, парень знает свое дело, а во-вторых, человек считается невиновным, пока его вина не доказана. - После короткой паузы Смит спросил: - Вы и обо мне знаете что-нибудь предосудительное?

- Нет. Всем известно, что ваша жизнь - открытая книга. В вашем положении человек не может вести себя иначе.

- А обо мне? - полюбопытствовал Трейси.

- Не хочу задеть ваши чувства, но до сегодняшнего дня я вообще о вас не слышал.

Смит мельком взглянул на распростертого Хеффнера, словно впервые его увидел, и позвонил в колокольчик. Вошел дворецкий. Его лицо осталось бесстрастным при виде лежащего на полу мужчины. Как нетрудно было сообразить, он наверняка уже не раз видел Хеффнера в подобном состоянии.

- Мистеру Хеффнеру нехорошо, - объяснил Смит. - Отнесите его в комнату. Ужин готов?

- Да, сэр.

Когда все выходили из гостиной, Мария взяла Гамильтона за руку и тихо сказала:

- Лучше бы вы этого не делали.

- Неужели я нечаянно избил вашего жениха?

- Моего жениха! Да я его терпеть не могу! Но он злопамятен, и у него дурная репутация.

Гамильтон похлопал ее по руке.

- Хорошо, в следующий раз я подставлю другую щеку.

Мария отдернула руку и быстро прошла вперед.

После ужина Гамильтон с близнецами уехал в черном "кадиллаке". По пути Наварро восхищенно сказал:

- Ну, теперь все считают Хеффнера паршивой овцой, а Смит, Трейси, Хиллер и, насколько я понимаю, Серрано думают, будто они чисты, как только что выпавший снег. Вы ужасный лжец, синьор Наварро!

- Подобные таланты приходится скрывать. Как и во всем другом, совершенство достигается практикой.

Когда сгустились сумерки, вертолет, снаряженный сразу и поплавками, и лыжами, сел на песчаную полосу на левом берегу Параны. В обе стороны, насколько можно было различить в полумраке, тянулись густые и в полном смысле слова непроходимые джунгли. Противоположный, западный, берег реки уже скрыла тьма. Здесь, неподалеку от места впадения реки Икуэлми, Парана была шириной около восьми километров.

Салон вертолета был слабо освещен, хотя из предосторожности на окнах были задернуты плотные черные занавески. Гамильтон, Наварро и Рамон ужинали, поглощая холодное мясо, хлеб, пиво и содовую: Гамильтон - пиво, а близнецы - содовую.

Рамон преувеличенно вздрогнул:

- Не нравится мне здесь!

- Никому здесь не нравится, - отозвался Гамильтон. - Но это вполне устраивает Брауна, известного как мистер Джонс, и его друзей. Нужно отдать им должное: это, пожалуй, самое недоступное место во всей Южной Америке. Много лет назад я выследил Брауна и его приятелей-беженцев в городке Сан-Карлос-де-Барилоче возле озера Ранко на аргентино-чилийской границе. Видит бог, там была настоящая крепость, но и в ней Браун не чувствовал себя в безопасности, поэтому он двинулся искать убежища в чилийских Андах, а уже потом перебрался сюда.

- Браун знал, что вы за ним охотитесь? - спросил Наварро.

- Да, знал. Многое годы. Наш богатенький друг из города Бразилия выслеживал его гораздо дольше. Думаю, были и другие.

- И теперь Браун не чувствует себя в безопасности даже здесь?

- Почти наверняка. Я знаю, что в этом году он был в Затерянном городе, бывал там и прежде несколько раз. Однако Браун любит комфорт, а среди руин комфорта не найдешь. Он мог сделать вылазку и вернуться сюда. Маловероятно, но все же нужно проверить. Если он здесь, нет смысла отправляться в Затерянный город.

- Придется вам устроить очную ставку Брауну и его другу.

- Да. У меня нет улик против него. Эта, э-э, встреча даст мне все требуемые доказательства.

- Напомните мне, чтобы я был поосторожнее. Хочу дожить до этого момента и увидеть все своими глазами. - Наварро повернулся и выглянул из-за занавески на окне, выходившем на реку. - Кажется, будет нелегко туда добраться?

- Действительно, нелегко. Поместье Брауна - его обычно называют Колонией Вальднера-555 - охраняется лучше, чем президентский дворец. Все тамошние охранники - профессиональные убийцы, и когда я это говорю, то имею в виду, что они обучены убивать и уже доказали свое умение. К северу и к югу от поместья простираются непроходимые джунгли - на юге лежит Парагвай, с президентом которого Браун связан тесной дружбой; на востоке протекает река, а вдоль дорог на Асунсьон и Белла-Висту расположены многочисленные немецкие поселения, где живут почти исключительно бывшие члены СС. В этих местах не найдешь ни одного речного лоцмана - бразильца по происхождению, здесь все лоцманы - немцы с Эльбы.

В разговор вступил Рамон:

- В свете того, что вы нам сейчас рассказали, меня интересует, как же мы туда попадем?

- Должен признаться, я долго размышлял об этом. Возможностей не слишком много. Есть дорога, по которой ходят грузовики с продовольствием, но она слишком длинная и опасная и проходит через пропускной пункт с вооруженной охраной, по обе стороны от которого тянется ограда, находящаяся под током. Кроме того, в пятнадцати километрах отсюда вниз по реке есть пристань, примерно в двадцати пяти километрах от границы с Парагваем. От пристани идет полуторакилометровая дорога к огороженной территории, усиленно патрулируемая. Но это наш единственный вариант. По крайней мере, вдоль правого берега Параны нет забора под током, то есть не было, когда я был там в последний раз. Подождем два часа и двинемся.

- Как вы считаете, - спросил Наварро, - не стоит ли нам на всякий случай взглянуть на оружие?

- Безусловно, - согласился Гамильтон. Он открыл рюкзак, достал оттуда три "люгера" с глушителями, три запасных магазина к ним и три охотничьих ножа в ножнах и раздал их. - А пока поспите, если можете. Я посторожу.

Вертолет с выключенным двигателем дрейфовал по течению вдоль правого берега Параны, держась в тени растущих у воды деревьев, чтобы спрятаться от яркого света сверкающего полумесяца, плывущего высоко в безоблачном небе. Отворилась боковая дверца, и из нее появилась фигура человека, который встал на поплавок и тихо опустил якорь на дно реки. Потом в дверном проеме возникла вторая фигура с объемистым пакетом под мышкой. Послышался приглушенный свист, и через тридцать секунд на воду была спущена резиновая лодка. Из вертолета показался третий человек, несущий подвесной мотор и небольшие аккумуляторы. Двое спустились в лодку и приняли у третьего его ношу. Мотор тут же установили на корме, а аккумуляторы осторожно опустили на небольшой дощатый настил на дне лодки и соединили их с мотором.

Мотор заработал почти бесшумно, и юго-восточный ветер, преобладающий в этих краях, отнес звук вверх по течению. От вертолета отвязали носовой фалинь, и лодка двинулась вниз по течению. Трое пассажиров пригнулись, внимательно прислушиваясь и с некоторым опасением всматриваясь в темноту под нависшими над водой ветвями прибрежных деревьев.

Через сотню метров река сворачивала вправо. Гамильтон выключил мотор, близнецы спустили на воду весла, и очень скоро лодка миновала поворот.

Менее чем в двухстах метрах впереди показалась пристань, выдававшаяся в реку метров на шесть-семь. Рядом на берегу стоял домик охраны, света из окна которого было достаточно, чтобы разглядеть потрескавшиеся доски настила и двух мужчин с винтовками, удобно устроившихся на стульях с гнутыми спинками. Оба курили и по очереди прикладывались к бутылке. Из домика вышли два человека, при виде которых охранники встали. После короткого разговора двое новых часовых заняли стулья и завладели бутылкой, а сменившиеся с дежурства охранники вошли в домик.

Лодка бесшумно ткнулась носом в грязный берег, фалинь был привязан к низко свисающим ветвям. Три человека сошли на берег и исчезли в подлеске.

Они прошли уже около десяти метров, когда Гамильтон еле слышно прошептал, обращаясь к Наварро:

- Ну, что я говорил? Никаких заборов под током.

- Лучше проверьте, нет ли медвежьих капканов.

В домике охраны отдыхали четыре человека, одетые в серую полевую форму вермахта периода Второй мировой войны. Все они лежали на походных койках. Трое спали или дремали, четвертый читал журнал. Не звук, а скорее какой-то инстинкт заставил читавшего взглянуть на дверь.

Рамон и Наварро добродушно улыбнулись ему. Однако "люгеры" с глушителями, которые они держали в руках, выглядели далеко не так добродушно.

Двое новых часовых на пристани любовались течением Параны, и вдруг позади них кто-то деликатно прочистил горло. Они мгновенно обернулись. Но Гамильтон даже не позаботился улыбнуться.

Все шестеро охранников были надежнейшим образом связаны, и каждому воткнули кляп. Рамон посмотрел на два телефонных аппарата, потом вопросительно - на Гамильтона, который кивнул и добавил:

- Никакого риска.

Рамон перерезал провода, а Наварро начал собирать винтовки пленников. Он спросил у Гамильтона:

- Значит, никакого риска?

Тот снова кивнул. Все трое вышли из домика, побросали винтовки в реку и направились по дороге, связывающей пристань с Колонией-555. Рамон и Наварро держались ближе к лесу по левой стороне дороги, Гамильтон - по правой. Шли медленно, ступая легко и бесшумно, как индейцы, - при желании все они могли сколь угодно долго передвигаться среди враждебно настроенных племен Мату-Гросу.

Когда до ограды осталось всего несколько метров, Гамильтон знаком велел своим товарищам остановиться. Территория Колонии, представлявшая собой квадрат со стороной пятьдесят метров, была хорошо освещена луной. Восемь бараков окружали центральную площадь. Почти все здания изрядно обветшали, и только одно из них, расположенное в дальнем левом углу, оказалось прочным бунгало. К нему примыкал металлический ангар с полукруглой крышей, за которым тянулась короткая взлетная полоса. У входа на территорию Колонии, по диагонали от коттеджа, стояла крытая соломой хижина, по-видимому служившая караульным помещением, что подтверждалось одинокой фигурой, прислонившейся к стене. Подобно своим товарищам у причала, охранник был одет в военную форму и носил на плече винтовку.

Гамильтон подал знак Рамону, тот махнул ему в ответ. Все трое исчезли в подлеске.

Запрокинув голову, часовой пил из бутылки. Неожиданно раздался звук приглушенного удара, глаза у часового закатились, и неизвестно откуда появились три отдельные руки. Одна забрала из бессильной руки часового бутылку, а две другие подхватили его под мышки, когда он начал оседать на землю.

В хижине, действительно оказавшейся караульным помещением, лежали на полу шестеро связанных мужчин с кляпами во рту. Гамильтон, стоя посредине комнаты, методично выводил из строя винтовки и пистолеты. С фонарями в руках в комнату вошли близнецы и на его вопросительный взгляд отрицательно покрутили головами. Затем все трое вышли и начали обходить остальные хижины. Когда они подходили к очередной из них, Гамильтон и Рамон оставались снаружи, а Наварро заходил внутрь. Всякий раз, выходя, он отрицательно качал головой. Наконец они дошли до последней постройки - прочно сколоченного бунгало. Все трое зашли внутрь. Гамильтон, шедший первым, нащупал выключатель и заполнил помещение светом.

Первая комната представляла собой сочетание кабинета и гостиной и была довольно уютно обставлена. Молодые люди обыскали все ящики столов и шкафов, но не нашли ничего, что могло бы заинтересовать Гамильтона. Тогда они перешли в соседнюю комнату, которая оказалась спальней, тоже очень уютной. Здесь на стенах висели три фотографии с дарственными надписями, вставленные в рамки, - предмет гордости хозяина дома. Это были портреты Гитлера, Геббельса и Стресснера, бывшего президента Парагвая. Содержимое шкафов оказалось очень скудным - видимо, хозяин забрал большую часть с собой. В одном из шкафов стояла пара коричневых сапог для верховой езды. Нацисты всегда настаивали, чтобы подобная обувь была черной, они презирали коричневый цвет как декадентский; в то же время Стресснер питал пристрастие к коричневому.

Из спальни все трое перешли в коммуникационный центр Брауна, где стояли два больших многоканальных приемопередатчика последней модели. Рядом стоял ящик с инструментами, и пока Гамильтон и Рамон работали стамесками и отвертками, вскрывая корпуса и разрушая внутренности передатчиков, Наварро собрал все запчасти и превратил их в груду лома и битого стекла.

- У него тут еще есть очень миленькое радио и передающее устройство, - сказал Наварро.

- Ну, ты ведь знаешь, что с этим делать?

Наварро, конечно, знал.

Оттуда они отправились в металлический ангар. Это было весьма примечательное место, поскольку здесь размещалось то, что являлось, видимо, гордостью и радостью Колонии, - настоящий американский кегельбан. Однако трое друзей даже не посмотрели на него. Их внимание привлек маленький самолет, стоявший рядом с дорожкой кегельбана. Этим умельцам потребовалось менее десяти минут, чтобы навсегда лишить этот летательный аппарат возможности отправиться в полет.

На обратном пути к Паране шли не таясь, посредине дороги.

- Итак, ваш друг уехал, - заметил Рамон.

- Выражаясь попросту, птичка выпорхнула из гнезда, прихватив с собой багаж - нацистов, выродков из поляков и украинцев. Трудно представить лучшую коллекцию военных преступников. Вся эта свора входила в состав второй дивизии.

- Куда, по-вашему, они делись?

- Может, спросим у оставшихся?

Все трое спустились к домику у пристани. Не говоря ни слова, они перерезали веревки на лодыжках одного из охранников, вытащили кляп, подняли его на ноги и вывели на пристань. Гамильтон повел допрос:

- У Брауна было три самолета. Где остальные два?

Мужчина презрительно сплюнул. По знаку Гамильтона Наварро сделал надрез на тыльной стороне руки пленника. Потекла кровь. Охранника подтолкнули вперед, и он забалансировал на самом краю пристани.

- Пираньи, - сказал Гамильтон, - чувствуют кровь на расстоянии в четыреста метров. Через полторы минуты от тебя останутся одни белые кости. Если, конечно, крокодил не доберется до тебя первым. В любом случае, не очень приятно, когда тебя едят живьем.

Мужчина в ужасе смотрел на свою кровоточащую руку. Его била дрожь.

- На север, - выдавил он. - Они полетели на север, к Кампу-Гранди.

- А оттуда куда?

- Клянусь богом...

- Бросьте его в воду!

- На плоскогорье Мату-Гросу. Это все, что я знаю. Клянусь...

- Прекрати свои дурацкие клятвы! - устало сказал Гамильтон. - Я тебе верю. Браун ни за что не доверил бы свою тайну такому паразиту.

- Что будем делать с пленными? - спросил Рамон.

- Ничего.

- Но...

- Все равно ничего. Полагаю, рано или поздно сюда кто-нибудь забредет и освободит их. Отведите этого типа в дом, свяжите и не забудьте вставить кляп.

Наварро нерешительно сказал:

- Порез довольно глубокий. Он может истечь кровью и умереть.

- Ах он бедняжка!

Гамильтон, Рамон и Наварро ехали в такси по одному из широких бульваров столицы Бразилии. Рамон спросил:

- А эта девушка, Мария, тоже поедет?

Гамильтон посмотрел на него и улыбнулся:

- Поедет.

- Там будет опасно.

- Чем опаснее, тем лучше. Легче будет держать этих клоунов под контролем.

Наварро, некоторое время хранивший молчание, наконец заговорил:

- Мы с братом ненавидим все, что символизируют собой подобные люди, но вы, сеньор Гамильтон, ненавидите их гораздо сильнее.

- У меня есть для этого причины. Но я их не ненавижу.

Рамон и Наварро недоуменно переглянулись, а потом кивнули друг другу, словно что-то поняли.

Из шестиместного гаража пришлось выкатить "роллс-ройс" и "кадиллак", чтобы освободить место для снаряжения, которое Смит, хотя бы на время, посчитал более важным, чем его автомобили. Гамильтон в компании восьми человек, которые намеревались стать его спутниками, осматривал, но не слишком критически, складированное в гараже разнообразное снаряжение, самое современное и дорогое, необходимое для выживания в джунглях Амазонки. Он потратил на осмотр столько времени, что некоторые из наблюдателей начали поглядывать на него если не настороженно, то неодобрительно. Смит к их числу не относился. О его растущем нетерпении можно было догадаться лишь по слегка поджатым губам. Это почти закон природы, что магнатов нельзя заставлять ждать. Наконец Смит дал понять, что его терпение на пределе:

- Ну, Гамильтон?

- Вот, значит, как мультимиллионеры путешествуют по джунглям. Отличное снаряжение, действительно превосходное.

Смит заметно расслабился.

- Правда, есть одно исключение, - добавил Гамильтон.

- В самом деле? - Нужно быть по-настоящему богатым человеком, чтобы научиться поднимать брови таким способом. - И что же это?

- Не то, чтобы чего-то не хватало, с этим полный порядок. Но есть кое-что лишнее. Для кого предназначены эти винтовки и пистолеты?

- Для нас.

- Так не пойдет. Оружие будет у меня, Рамона и Наварро. И больше ни у кого.

- И у нас.

- В таком случае сделка отменяется.

- Почему?

- В джунглях вы все - малые дети. А детям не нужны пугачи.

- Но Хиллер и Серрано...

- Согласен, они знают о джунглях больше, чем вы. Это не значит "очень много". В Мату-Гросу они оба - не более чем подростки. Забудьте о том, что они вам нарассказывали.

Смит пожал плечами и посмотрел на собранный им великолепный арсенал, потом перевел взгляд на Гамильтона.

- Но самозащита...

- Мы вас защитим. Мне не улыбается перспектива видеть, как вы разгуливаете по джунглям, стреляя в безобидных животных и невинных индейцев. Еще меньше меня вдохновляет перспектива получить выстрел в спину после того, как я покажу вам Затерянный город.

Хеффнер шагнул вперед. Он явно не сомневался, что это камушек в его огород. Его лицо потемнело от гнева, кулаки сжимались и разжимались.

- Послушайте-ка, Гамильтон...

- Я бы предпочел не слушать.

- Прекратите! - резко оборвал их Смит. Когда он снова заговорил, в его словах, обращенных к Гамильтону, прозвучала горечь: - Да будет мне позволено сказать, вы просто мастер заводить себе друзей!

- Как ни странно, это так. У меня их предостаточно даже в этом городе. Но прежде чем сделать человека своим другом, я хочу убедиться, что он мне не враг и врагом не станет. Да, я очень чувствителен к таким вещам. Все дело в моей спине - она чувствительна к удару ножа. Со мной это уже дважды случалось. Возможно, вас всех следовало бы обыскать на предмет пружинных ножей и тому подобных игрушек, но вряд ли в данном случае у меня есть причины для беспокойства. Безобидные животные и невинные индейцы защищены от дурных намерений, которые могут у вас появиться, потому что, откровенно говоря, никто из ваших спутников не смог бы справиться с ягуаром или вооруженным индейцем с помощью того, что, в конечном счете, немногим лучше, чем перочинный нож.

Гамильтон сделал слабое пренебрежительное движение рукой, словно начисто отметал такую возможность. Увидев, как внезапно сжались и побелели губы Смита, он уже не в первый раз подумал о том, что этот человек вполне может оказаться самым опасным из всех участников экспедиции. Гамильтон снова поднял руку, на этот раз указав на внушительные кипы снаряжения, лежащие на полу гаража:

- Как эти вещи были доставлены сюда? Я имею в виду, в какой упаковке?

- В ящиках. Нужно положить все обратно?

- Нет. Это чертовски неудобно для погрузки в вертолет и на судно. Я думаю, потребуются...

- Водонепроницаемые мешки. - Смит улыбнулся, заметив на лице Гамильтона легкое удивление. - Нам подумалось, что вы захотите использовать что-нибудь в этом роде. - Он указал на две большие картонные коробки. - Мешки куплены одновременно со всем снаряжением. Вот видите, мы вовсе не умственно отсталые.

- Замечательно. А ваш самолет, "Дуглас-6", кажется, - какова степень его готовности?

- Это излишний вопрос.

- Ну разумеется. Где сейчас вертолет и судно на воздушной подушке?

- Почти в Куябе.

- Почему бы нам не присоединиться к ним?

"Дуглас-6", стоявший в конце взлетной полосы на частном аэродроме Смита, был далеко не первой свежести, но, если судить по сверкающему фюзеляжу, находился в безупречном состоянии. Гамильтон, Рамон и Наварро с помощью Серрано, неожиданно оказавшегося полезным, наблюдали за погрузкой. Это было тщательное, дотошное, усердное наблюдение. Каждый мешок был открыт, его содержимое извлечено, проверено и положено обратно, после чего мешок запечатывали, чтобы сделать его водонепроницаемым; Весь этот нудный процесс потребовал довольно много времени, и терпение у Смита скоро иссякло.

- Вы не очень-то любите рисковать, - кисло заметил он.

Гамильтон бросил на него быстрый взгляд.

- А вы? Как вы сделали свои миллионы?

Смит молча повернулся и вскарабкался в самолет.

Через полчаса после вылета из города Бразилия все пассажиры, кроме Гамильтона, спали или пытались заснуть. Чтение по разным причинам никого не привлекало, а разговаривать было практически невозможно из-за оглушительного рева старых двигателей. Подчиняясь неясному побуждению, Гамильтон осмотрел салон, и его взгляд застыл на фотографе.

Хеффнер развалился в кресле и, судя по приоткрытому рту и мерному дыханию, спал. В это можно было поверить, потому что его белая тиковая куртка, небрежно застегнутая, распахнулась таким образом, что с левой стороны под мышкой стал виден белый войлочный футляр, очевидно предназначенный для алюминиевой фляжки. Это не слишком озаботило Гамильтона, так как отлично согласовалось с повадками Хеффнера. Гораздо больше его обеспокоило то, что на другой стороне под курткой виднелась отделанная перламутром рукоятка небольшого пистолета в белой войлочной кобуре.

Гамильтон встал и прошел в хвостовую часть самолета, в то отделение, где были сложены снаряжение, провизия и личный багаж. Всего этого добра набралось очень много, но Гамильтону не пришлось долго рыться, чтобы найти то, что нужно: при погрузке он запомнил, где лежит каждый предмет. Он нашел свой рюкзак, открыл его, незаметно огляделся, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, достал пистолет и спрятал его во внутренний карман куртки. Затем убрал рюкзак обратно и вернулся на свое место.

Полет до аэропорта Куябы был не богат событиями, и посадка прошла без происшествий. Пассажиры вышли из самолета и огляделись по сторонам с вполне понятным любопытством: контраст между городами Куяба и Бразилия был значительным.

Мария смотрела вокруг, не веря своим глазам.

- Так это и есть джунгли? Потрясающе!

- Здесь цивилизация, - возразил Гамильтон и показал на восток. - Джунгли лежат там. Там, где мы окажемся очень скоро, и еще до конца нашего пути вы будете готовы продать душу дьяволу, только бы вернуться сюда. - Он обернулся и резко спросил Хеффнера: - Куда вы собрались?

Хеффнер шел по направлению к зданию аэропорта. Он остановился, повернулся и взглянул на Гамильтона с нагловатой скукой.

- Это вы меня спрашиваете?

- Кажется, я не косой и смотрю на вас. Куда вы идете?

- Послушайте, я не понимаю, какое вам до этого дело, но я иду в бар. Я страдаю от жажды. Есть возражения?

- Сколько угодно. Мы все хотим пить, но дело - прежде всего. Я хочу, чтобы все снаряжение, провиант и личный багаж были перегружены на вон тот "Дуглас-3", причем немедленно. Через два часа будет слишком жарко для подобной работы.

Хеффнер зло уставился на Гамильтона, потом перевел взгляд на Смита, который покачал головой. Помрачнев, Хеффнер возвратился обратно и подошел к Гамильтону с перекошенным от ярости лицом.

- В следующий раз я буду готов, так что не обманывайтесь своей победой.

Гамильтон повернулся к Смиту и утомленным тоном произнес:

- Это ваш работник. Еще одна неприятность или хотя бы намек на неприятность, и он возвращается в Бразилию на "Дугласе-6". Или возвращаюсь я. Выбор за вами.

Гамильтон с презрительным видом прошел мимо Хеффнера, который смотрел ему вслед, сжимая и разжимая кулаки. Смит взял фотографа за руку, отвел в сторону и вполголоса сказал ему, с трудом сдерживая гнев:

- Черт побери, я согласен с Гамильтоном. Вы что, хотите все испортить? Сейчас не время и не место для подобного поведения. Имейте в виду, мы полностью зависим от Гамильтона. Вы поняли?

- Простите, босс. Этот ублюдок чертовски заносчив! А как известно, гордыня до добра не доводит. Настанет мой черед, и это поражение обернется победой.

Смит был почти любезен:

- Боюсь, вы не совсем меня поняли. Гамильтон считает вас потенциальным нарушителем спокойствия, кем вы, собственно, и являетесь, а он относится к тем людям, которые стремятся исключить любой потенциальный источник неприятностей. Господи, разве вы не понимаете? Гамильтон пытается спровоцировать вас, чтобы иметь основание или, по крайней мере, предлог избавиться от вас.

- И как же он это сделает?

- Отправит вас назад в столицу.

- А если у него не получится?

- Давайте не будем даже обсуждать подобные вещи.

- Я в состоянии о себе позаботиться, мистер Смит.

- Позаботиться о себе - это одно, а позаботиться о Гамильтоне - совсем другое.

Все наблюдали (причем некоторые с явным опасением), как огромный двухвинтовой вертолет, к четырем подъемным скобам которого были прикреплены тросы, прокладывал себе путь вверх, увлекая за собой небольшое судно на воздушной подушке. Скорость подъема была почти неощутима. Поднявшись на высоту около ста пятидесяти метров, вертолет медленно двинулся на восток.

Смит с беспокойством сказал:

- Эти горы кажутся мне просто громадными. Вы уверены, что вертолет сможет их преодолеть?

- Вам бы лучше надеяться, что сможет. В конце концов, это ваше имущество. - Гамильтон покачал головой. - Неужели вы думаете, что пилот стал бы взлетать, не изучив предварительно карту? Там высота всего девятьсот метров. Не волнуйтесь.

- Далеко это?

- Истоки реки Смерти в ста шестидесяти километрах отсюда. А до взлетно-посадочной площадки - около ста тридцати. Мы отправляемся на "Дугласе-3" через полчаса и прибудем на место раньше вертолета.

Гамильтон отошел в сторону, сел на берегу реки и стал лениво швырять камни в темную воду. Через несколько минут к нему подошла Мария и нерешительно остановилась рядом. Гамильтон поднял на нее глаза, слабо улыбнулся и равнодушно отвел взгляд.

- Здесь не опасно сидеть? - спросила Мария.

- Ваш дружок отпустил вас погулять без поводка?

- Он не мой дружок!

Она произнесла это с такой горячностью, что Гамильтон озадаченно посмотрел на нее:

- Вы могли бы одурачить меня. Ведь так легко сделать неверные выводы! Вы, должно быть, пришли, а точнее, присланы задать мне парочку вопросов на засыпку?

Мария тихо спросила:

- Почему вам хочется оскорблять всех и каждого? Зачем вы постоянно задираетесь? В Бразилии вы как-то сказали, что у вас есть друзья. Непонятно, как вы вообще сумели ими обзавестись.

Гамильтон сначала оторопел от неожиданности, потом улыбнулся:

- Ну и кто кого сейчас обижает?

- Между беспричинным оскорблением и чистой правдой есть огромная разница. Извините, что побеспокоила.

Мария отвернулась и собралась уходить.

- Постойте! Посидите со мной. Ну прямо как ребенок! Может быть, это я попробую задать вам несколько вопросов на засыпку, пока вы будете поздравлять себя с тем, что нашли прореху в моей броне. Хотя эти мои слова тоже могут быть неверно восприняты как оскорбление. Присядьте же.

Мария с сомнением посмотрела на Гамильтона.

- Я спросила вас, не опасно ли здесь сидеть.

- Гораздо безопаснее, чем пытаться перейти улицу в городе Бразилия.

Девушка осторожно села, благоразумно оставив между собой и Гамильтоном расстояние в полметра.

- Кто-нибудь может к нам подкрасться.

- Вы начитались глупых книжек или говорили не с теми людьми. Ну кому тут нужно к нам подкрадываться? Индейцам? Враждебных индейцев здесь нет на триста километров вокруг. Что касается аллигаторов, ягуаров или змей, то, поверьте, они гораздо больше нас озабочены тем, как бы избежать нашей встречи. В этом лесу водятся только два действительно опасных вида: квиексада - дикие кабаны - и карангагейрос. Они нападают без предупреждения.

- Каран... кто?

- Гигантские пауки. Громадные мохнатые твари размером с суповую тарелку. Они бросаются на вас с расстояния в один метр. Просто прыгают. Один метр - и готово!

- Какой ужас!

- Не бойтесь. В этой части леса их нет. Но лучше бы вы сюда вообще не приезжали.

- Опять начинаете! - Мария покачала головой. - Мы вам и в самом деле не слишком нравимся, да?

- Человеку нужно иногда побыть одному.

- Сплошные увертки. Вы и так всегда один. Женаты?

- Нет.

- Но были женаты.

Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

Гамильтон посмотрел в ее удивительные карие глаза, которые мучительно напоминали ему другую пару глаз, единственную похожую на эти из всех когда-либо виденных им.

- Можете говорить что угодно.

- Я и говорю.

- Ну хорошо. Да, я был женат.

- Развелись?

- Нет.

- Нет? Вы хотите сказать...

- Да.

- О, простите меня! Как... как она умерла?

- Пойдемте, нам пора в самолет.

- Ну пожалуйста, скажите, что случилось?

- Ее убили.

Гамильтон смотрел на реку и спрашивал себя, что заставило его сделать подобное признание совершенно чужому человеку. Рамон и Наварро знали о его горе, но они были единственными людьми в мире, которым он это рассказал. Прошла, наверное, целая минута, когда Гамильтон ощутил прикосновение тонких пальцев к своей руке. Он повернулся к Марии и сразу понял, что она не видит его: огромные карие глаза были наполнены слезами. Его первой реакцией было недоумение: эти слезы совершенно не соответствовали тому образу умудренной опытом, прожженной деловой женщины, который она создала явно не без умелой помощи Смита.

Гамильтон ласково дотронулся до руки Марии, но поначалу она не обратила на это внимания. Только через полминуты она отняла руку, вытерла слезы другой рукой и смущенно улыбнулась:

- Простите меня. Бог знает что вы теперь обо мне думаете!

- Думаю, что неверно судил о вас. И еще думаю, что когда-то вы тоже очень страдали.

Мария ничего не ответила. Она еще раз вытерла глаза, встала и пошла прочь.

"Потрепанный" - вот то прилагательное, которое неизменно и неизбежно употребляют при описании старых, безнадежно устаревших "Дугласов-3", и этот конкретный самолет не был исключением. Пожалуй даже, он мог бы послужить хрестоматийным образцом. Время не пощадило некогда сверкающий фюзеляж, металл был покрыт множеством царапин и вмятин, и казалось, что отдельные части обшивки держатся вместе только благодаря толстому налету грязи. Мотор, едва заработав, тут же доказал, что прекрасно дополняет все остальное: он так кашлял, чихал и вибрировал, что оставалось загадкой, почему он до сих пор не рассыпался. И все же этот самолет не зря славился надежностью своей конструкций. С усилием, достойным Геракла, но не вполне оправданным, поскольку был недостаточно нагружен, он оторвался от земли, поднялся в вечернее небо и взял курс на восток.

В самолете находилось одиннадцать человек: Гамильтон и его компания, пилот и второй пилот. Хеффнер, как всегда, общался главным образом с бутылкой виски - алюминиевая фляжка, видимо, являлась неприкосновенным запасом. Сидя через проход от Гамильтона, фотограф повернулся к нему и спросил, стараясь перекричать жуткий шум древних двигателей:

- От вас ведь не убудет, Гамильтон, если вы поделитесь с нами вашими планами?

- Не убудет. Но зачем? Как вам это сможет пригодиться?

- Просто любопытно.

- Что ж, тут нет секрета. Мы приземлимся в Ромоно примерно в то же время, что и вертолет с судном на воздушной подушке. Затем вертолет заправится - даже эти огромные птички имеют ограничение по дальности, - отнесет судно вниз по течению реки, оставит там и вернется, чтобы завтра утром доставить нас к судну.

Сидевший рядом с Гамильтоном Смит прислушивался к разговору. Он приложил руку рупором к уху Гамильтона и прокричал:

- Как далеко вниз по течению и почему?

- Примерно на сто километров. В восьмидесяти километрах от Ромоно есть водопады. Даже ваше судно не смогло бы их преодолеть, поэтому и приходится переправляться вертолетом.

- У вас есть карта? - спросил Хеффнер.

- Вообще-то есть, но мне она, в сущности, не нужна. А почему вы спрашиваете?

- Если с вами что-нибудь случится, понадобится установить, где мы находимся.

- Лучше молитесь о том, чтобы со мной ничего не случилось. Без меня вы пропадете.

Смит сказал на ухо Гамильтону:

- Вам что, обязательно нужно постоянно стыкаться с ним, задирать и провоцировать его?

Гамильтон холодно посмотрел на Смита:

- Вовсе нет, но это доставляет мне удовольствие.

Взлетная полоса в Ромоно, как и сам город, была похожа на жуткий кошмар. "Дуглас-3" и вертолет с судном на воздушной подушке приземлились на ней с интервалом в одну минуту. Как только перестали вращаться лопасти винта, к нему подъехал небольшой заправщик.

Пассажиры вышли из самолета и огляделись. Недоверие на их лицах быстро сменилось отвращением. Смит ограничился коротким восклицанием:

- Бог ты мой!

- Не могу поверить, - процедил Хеффнер. - Какая-то вонючая помойка! Господи, Гамильтон, неужели у вас не нашлось для нас ничего получше?

- Что вас не устраивает? - Гамильтон указал на жестяной ангар, совместивший в себе залы прибытия и отправления. - Посмотрите на вывеску: "Международный аэропорт Ромоно". Разве не убедительно выглядит? Возможно, в это же время завтра, господа, вы будете вспоминать об этом месте как о родном доме. Наслаждайтесь им. Думайте о нем как о последнем оплоте цивилизации. Как писал поэт: "В последний раз, глаза, глядите, на то, что мило сердцу вашему"[3]. Советую каждому взять с собой все, что потребуется на ночь. У нас тут есть великолепный отель "Де Пари". Тем из вас, кто не представляет, как туда попасть, поможет мистер Хиллер. - Гамильтон немного помолчал. - Хотя, если подумать, я мог бы найти для Хиллера лучшее применение.

- Какое еще применение? - спросил Смит.

- С вашего позволения, разумеется. Вы знаете, что без судна на воздушной подушке наша экспедиция не состоится?

- Я не так уж глуп.

- Сегодня оно станет на якорь в очень опасных водах. Я имею в виду, что среди племен, обитающих по обоим берегам реки Смерти, есть и ненадежные, и откровенно враждебные. Поэтому судно нужно охранять. Я полагаю, что один человек, в данном случае капитан Келлнер, с этой задачей не справится. Собственно, я не полагаю, а утверждаю. Одному человеку, даже если он в состоянии бодрствовать всю ночь, чрезвычайно сложно за всем углядеть. Следовательно, нужен второй человек. - Гамильтон повернулся к Хиллеру. - Вы умеете обращаться с автоматическим оружием?

- Думаю, что справлюсь.

- Прекрасно. - Гамильтон вновь обратился к Смиту. - У здания аэропорта вас ждет автобус.

Он поднялся в самолет и через две минуты появился снова, держа в руках два автомата и несколько запасных магазинов. К этому времени у самолета остался один Хиллер, и Гамильтон предложил ему:

- Давайте пойдем к нашему кораблику.

Капитан Келлнер, крепкий загорелый мужчина лет тридцати, ждал их возле своего судна.

- Когда будете вечером бросать якорь, не забудьте, что сделать это нужно посредине реки, - напомнил Гамильтон.

- Для этого есть какая-то причина? - поинтересовался Келлнер, который, очевидно, был ирландцем.

- Если вы причалите к любому берегу, то утром можете проснуться с перерезанным горлом. То есть, конечно, проснуться вы не сможете.

- Мне такая перспектива не нравится, - невозмутимо заявил Келлнер. - Лучше мы последуем вашему совету.

- Но и там вы не будете в полной безопасности. Именно поэтому с вами останется Хиллер - нужно два человека, чтобы охранять судно от нападения с обоих бортов. И кстати, вам очень пригодятся эти два маленьких израильских автомата.

- Понимаю. - Келлнер помолчал. - Но мне вовсе не хочется убивать беспомощных индейцев.

- Как только эти "беспомощные" индейцы начнут обстреливать вас стрелами, наконечники которых смазаны смертельным ядом, вы измените точку зрения.

- Я ее уже изменил.

- Вы умеете обращаться с оружием?

- Служил в Специальной воздушно-десантной службе, если это вам о чем-то говорит.

- О многом. По крайней мере, мне не придется объяснять вам, как обращаться с этими игрушками.

- Я уже держал их в руках.

- Ну, сегодня мне везет, - обрадовался Гамильтон. - Что ж, завтра увидимся.

В баре отеля "Де Пари" после закрытия осталось шесть человек. Хеффнер, держа в руке стакан, обмяк в кресле, но глаза у него были открыты. Неподалеку от него на скамьях и даже на полу спали (или делали вид, что спят) Гамильтон, Рамон, Наварро, Серрано и Трейси. В ту ночь в отеле не хватало свободных номеров, а поскольку они все равно были ужасно грязны и кишели насекомыми, то, как объяснил Гамильтон, сожалеть особенно было не о чем.

Хеффнер зашевелился, наклонился и осторожно снял ботинки. Стараясь не шуметь, он подошел к стойке и поставил на нее рюмку, потом тихо подобрался к ближайшему рюкзаку. Нетрудно догадаться, что это был рюкзак Гамильтона. Хеффнер открыл его, после недолгих поисков достал карту и несколько минут внимательно ее рассматривал, затем сунул на место. Он снова вернулся к стойке и налил себе изрядную порцию скотча из запасов отеля "Де Пари". Каково бы ни было происхождение Данной марки этого напитка, горы и острова Шотландии явно не имели к этому отношения. Вернувшись на место, Хеффнер надел ботинки, откинулся в кресле, собираясь порадоваться стаканчику на ночь, но тут же сплюнул и выплеснул содержимое стакана на пол.

Гамильтон, Рамон и Наварро, положив руки под голову, задумчиво наблюдали за Хеффнером.

- Ну и как, вы нашли, что искали? - спросил Гамильтон.

Хеффнер ничего не ответил.

- Теперь нам троим придется до конца ночи по очереди следить за вами. Попробуйте шевельнуться, и я с превеликим удовольствием поколочу вас. Не люблю людей, которые роются в моих вещах.

Гамильтон и близнецы преспокойно проспали до утра. Хеффнер ни разу не покидал кресла.

Как только рассвело, пилот вертолета Джон Сильвер, более известный как Длинный Джон, занял свое место за штурвалом. Следом за ним на борт поднялись восемь участников экспедиции. Гамильтон занял место второго пилота. Изнутри "скайкрейн" смахивал на огромную пещеру и оттого казался почти пустым. Вертолет без малейших усилий поднялся в воздух и взял курс на восток, параллельно руслу реки Смерти. Все пассажиры вытянули шеи, вглядываясь в немногочисленные окна: они впервые увидели настоящие джунгли Амазонки.

Гамильтон обернулся и показал вперед:

- Вот интересное зрелище!

Ему пришлось кричать, чтобы его услышали.

На широком илистом мелководье примерно в полтора километра длиной и на левом берегу лежали без движения десятки и сотни крокодилов.

- О господи! - воскликнул Смит. - Боже мой! Неужели на свете живет столько аллигаторов? - Он прокричал Сильверу: - Спуститесь пониже, приятель, пониже! - и повернулся к Хеффнеру: - Дайте вашу камеру! Да побыстрее! - Внезапно ему на ум пришла какая-то мысль, и он повернулся к Гамильтону: - Или мне следовало сначала спросить разрешения у начальника экспедиции?

Гамильтон пожал плечами:

- Пять минут погоды не делают.

Вертолет снизился и сделал над рекой несколько широких, мастерски выполненных кругов. Длинный Джон оказался первоклассным пилотом.

Крокодилы занимали узкую полосу между лесом и рекой, тянувшуюся так далеко, насколько хватал глаз. В зависимости от точки зрения этот вид можно было назвать захватывающим, пугающим или ужасным.

Трейси с благоговением произнес:

- Не дай бог дотерпеть крушение среди этого сборища!

Гамильтон снисходительно взглянул на него:

- Поверьте, это наименьшая из опасностей, которые могут ожидать внизу.

- Наименьшая?

- Мы сейчас в самом центре территории чапатов.

- Это должно мне о чем-то говорить?

- У вас короткая память. Я уже рассказывал о них. И вы сразу все вспомните, как только окажетесь у них в котле.

Смит с сомнением посмотрел на Гамильтона, явно не зная, верить ему или нет, и обратился к пилоту:

- Это уже достаточно низко, Сильвер. - Обернувшись к Хеффнеру, он прокричал: - Поспешите же, ради бога!

- Сейчас, сейчас! - прокричал в ответ фотограф. - Тут все снаряжение сбилось в одну чертову кучу!

Но дело было вовсе не в "чертовой куче". Хеффнер уже нашел свою камеру - она лежала у его ног. В рюкзаке Гамильтона обнаружилось кое-что, чего он не заметил вчера вечером, по той простой причине, что искал не это. И теперь он держал в руках кожаный футляр, который дал Гамильтону полковник Диас. Вынув из футляра кинокамеру, Хеффнер озадаченно посмотрел на нее, а затем нажал на боковую кнопку. Небольшая крышка бесшумно откинулась на хорошо смазанных петлях. Изумление на лице Хеффнера сменилось пониманием. Внутри камеры находился миниатюрный транзисторный приемопередатчик. Но гораздо важнее оказались несколько слов на португальском, выбитые на внутренней стороне крышки. Хеффнер умел читать по-португальски. Он прочел надпись, и ему все стало окончательно ясно: данное оборудование являлось собственностью бразильского министерства обороны, из чего следовало, что Гамильтон - правительственный агент. Хеффнер защелкнул крышку камеры.

- Эй! - снова окликнул его Смит. - Долго вы там будете... Хеффнер!!!

Хеффнер уже шел по проходу, держа в одной руке камеру с передатчиком, а в другой - свой пистолет с перламутровой рукояткой. На его лице застыла торжествующая улыбка.

- Гамильтон! - выкрикнул он.

Гамильтон обернулся, увидел перекошенное злобой лицо, поднятую вверх кинокамеру и пистолет и сразу бросился на пол в проходе между креслами, выхватив свое оружие из куртки. Несмотря на стремительность его движения, Хеффнер мог без труда попасть в Гамильтона, так как держал его на прицеле и к тому же его мишень, на тот момент беззащитная, была всего в нескольких метрах. Но после долгой мучительной ночи, проведенной в отеле, руки Хеффнера потеряли твердость, реакция стала несколько замедленной, а координация нарушилась.

Хеффнер выстрелил дважды. После первого выстрела пилот вскрикнул от боли. После второго вертолет неожиданно накренился. Тогда выстрелил Гамильтон, он сделал всего один выстрел, и на лбу у Хеффнера расцвела красная роза.

Гамильтон сделал три быстрых шага по проходу и добрался до рухнувшего на пол фотографа прежде, чем кто-либо другой успел двинуться с места. Он наклонился над мертвецом, забрал у него футляр с камерой-передатчиком, убедился, что крышка закрыта, и выпрямился. Рядом с ним появился дрожащий Смит и в ужасе уставился на Хеффнера.

- Прямо между глаз! - Смит ошеломленно потряс головой. - Прямо между глаз! Господи, зачем было его убивать?

- Послушайте меня, - сказал Гамильтон. Если он и был расстроен, то держал свои эмоции под контролем. - Во-первых, я собирался только ранить его, а я хороший стрелок, особенно с четырех шагов, но вертолет накренился. Во-вторых, он дважды пытался убить меня, прежде чем я нажал на спусковой крючок. В-третьих, я запретил брать с собой оружие. Насколько я могу судить, этот человек сам виноват в собственной смерти. Бога ради, зачем он поднял на меня оружие? Он что, сумасшедший?

К счастью, у Смита не было ни времени, ни особого желания искать ответы на эти вопросы. Вертолет накренился снова, на сей раз еще сильнее, и, хотя движение вперед по инерции продолжалось, он трепетал и падал с неба, как подстреленная птица. Ощущение было на редкость неприятное.

Гамильтон бросился вперед, хватаясь за что попало, чтобы удержаться на ногах. Сильвер, по щеке которого текла кровь, предпринимал отчаянные попытки сохранить контроль над неуправляемым вертолетом.

- Я могу чем-то помочь? - спросил Гамильтон.

- Помочь? Ничем. Я и сам ничего не могу сделать.

- Что случилось?

- Первым выстрелом мне обожгло щеку. Чепуха, простая царапина. Второй выстрел, похоже, пробил гидропровод. Точно трудно сказать, но вряд ли это что-то другое. А что произошло в салоне?

- Это Хеффнер. Пришлось его застрелить. Он пытался убить меня, но попал в вас и в вашу технику.

- Невелика потеря. - Учитывая обстоятельства, Сильвер был на удивление спокоен. - Я имею в виду Хеффнера. Другое дело - вертолет.

Гамильтон бросил быстрый взгляд в салон. Пассажиры были растеряны и напуганы, но признаков паники он не заметил. Мария, Серрано и Трейси, все трое с озадаченными лицами, сидели на полу в проходе. Остальные отчаянно цеплялись за кресла, потому что вертолет вращался по спирали в небе. По всему салону летали снаряжение, провизия и личные вещи.

Гамильтон отвернулся и прижался лицом к ветровому стеклу. К этому времени вертолет начал раскачиваться из стороны в сторону, как маятник, и земля внизу тоже заходила ходуном, словно пьяная. Река по-прежнему была прямо под ними. Единственным положительным фактором было то, что мелководье с лежбищем крокодилов осталось позади. Внезапно Гамильтон заметил, что прямо по курсу, примерно в восьмистах метрах, посредине реки лежит поросший лесом островок метров двести в длину и сто в ширину. Гамильтон повернулся к пилоту:

- Ваша машина плавает?

- Как топор.

- Видите впереди остров?

Теперь они летели не более чем в шестидесяти метрах от широкой коричневой глади реки. До острова оставалось еще около четырехсот метров.

- Вижу, - ответил Сильвер. - А еще я вижу, что там полно деревьев. Послушайте, Гамильтон, вертолет уже практически неуправляем. Мне ни за что не опустить его туда.

Гамильтон холодно глянул на него:

- Плевать на этот чертов вертолет! Вы можете опустить туда нас?

Пилот бросил на него короткий взгляд, пожал плечами и ничего не ответил.

Теперь до острова оставалось двести метров. В качестве посадочной площадки он выглядел крайне обескураживающе. Помимо растущих там и сям деревьев его покрывал густой кустарник, и свободной оставалась лишь совсем крошечная полянка. Даже для полностью исправного вертолета приземление на подобном участке было бы почти невозможным.

В этот критический момент у Гамильтона сработал инстинкт, и он посмотрел влево. На берегу, в пятидесяти метрах от острова, находилась большая индейская деревня. По лицу Гамильтона, а точнее, по отсутствию выражения на его лице было ясно, что ему не нравятся большие деревни вообще и эта конкретная деревня в частности.

Лицо Сильвера, исчерченное струйками пота и крови, выражало смесь решимости и отчаяния, причем преобладало последнее. Застывшие в напряжении пассажиры судорожно ухватились за что попало и молча смотрели вперед. Они, конечно, видели, что происходит.

Вертолет, раскачиваясь и виляя из стороны в сторону, продолжал свой непредсказуемый путь к острову. Сильвер уже не мог остановить болтанку. Когда они приблизились к этой маленькой, слишком маленькой полянке, вертолет все еще двигался чересчур быстро. Зазор между землей и машиной оставался не более трех метров. Деревья и кустарники стремительно неслись навстречу.

- Мы не горим? - спросил Сильвер.

- Нет.

- Выключаю зажигание.

Секундой позже вертолет врезался в подлесок и еще метров шесть двигался по инерции, пока не остановился, наткнувшись на ствол большого дерева.

Несколько мгновений стояла полная тишина. Перестал реветь двигатель. Люди молчали, отчасти из-за потрясения, вызванного жестким приземлением, отчасти из-за радости, что все остались живы. Как ни странно, никто не получил никаких травм.

Гамильтон похлопал пилота по плечу:

- Могу поспорить, вам этого в жизни не повторить!

Сильвер дотронулся до своей окровавленной щеки.

- Не стану и пытаться, - ответил он, ничем не показывая, что гордится своим мастерством пилота.

- Наружу! Все наружу! - раздался громоподобный голос Смита, который, видимо, не сознавал, что теперь снова можно говорить нормальным тоном. - Мы сейчас взлетим на воздух!

- Не говорите глупости, - устало ответил Гамильтон. - Зажигание выключено. Оставайтесь на месте.

- Но если я хочу выйти...

- Что ж, это ваше дело. Никто не собирается вас останавливать. Потом похороним ваши ботинки.

- И что, черт возьми, это должно означать?

- Цивилизованное погребение останков. Хотя не исключено, что и ботинок не останется.

- Если в вы изъяснялись...

- Посмотрите в окно.

Смит посмотрел на Гамильтона, потом повернулся к окну и привстал, чтобы увидеть землю рядом с вертолетом. Он побледнел, глаза его расширились, челюсть отвисла. У самой машины два огромных крокодила, раскрыв свои жуткие пасти, зловеще били громадными хвостами. Смит молча опустился на место.

- Еще до начала экспедиции, - заговорил Гамильтон, - я предупреждал вас, что в Мату-Гросу нечего делать неразумным детям. Эти двое друзей как раз и поджидают таких детишек. И не только эти двое. Аллигаторов тут превеликое множество. А также змей, тарантулов и тому подобных тварей. Не говоря уже о... - Он оборвал себя и показал на левое ветровое стекло. - Не хотел вас пугать, но посмотрите-ка вон туда.

Все посмотрели. На левом берегу реки среди деревьев расположились кругом около двадцати индейских хижин. Одна, побольше, стояла в центре. Кое-где в утреннем воздухе колебались столбы дыма. Перед деревней видны были несколько каноэ и нечто вроде небольшого баркаса. У кромки воды стояли и разговаривали почти нагие индейцы. Они оживленно жестикулировали, показывая на остров.

- Кажется, нам везет, - обрадовался Смит.

- Лучше бы вы остались в столице, - с непривычной мрачностью заметил Гамильтон. - Конечно, нам везет, везет как утопленнику. Я смотрю, вожди уже подготовились к встрече.

Наступило продолжительное молчание. Наконец Мария спросила вполголоса:

- Чапаты?

- Вот именно. Как вы и сами теперь видите, с оливковыми ветвями и визитными карточками.

Индейцы на берегу спешно вооружались пиками, луками, духовыми ружьями и мачете. Свирепое выражение их лиц вполне соответствовало угрожающим жестам в сторону острова.

- Они скоро пожалуют, - сказал Гамильтон, - и вовсе не для того, чтобы выпить чашечку чаю. Мария, вы не могли бы обработать рану мистера Сильвера?

- Но ведь мы здесь в безопасности, верно? - забеспокоился Трейси. - У нас полно оружия. Эти дикари не смогут пробить наши стекла, не говоря уже о фюзеляже.

- Все верно. Рамон, Наварро, возьмите винтовки и пойдемте со мной.

- Что вы собираетесь делать? - спросил Смит.

- Отпугнуть индейцев. Помешать им пересечь реку. Стыдно, конечно, ведь они наверняка даже не знают о таком оружии.

- Трейси прав, когда говорит, что мы здесь в безопасности. Вам что, очень хочется погеройствовать?

Гамильтон пристально посмотрел на Смита, которому под этим взглядом явно стало не по себе, и ответил:

- Речь идет не о героизме, а о выживании. Интересно, надолго ли у вас хватит смелости бороться за свою жизнь? Лучше предоставьте это тем, кто знает, как чапаты ведут войну. Или вы хотите быть полностью готовыми к употреблению, когда до вас доберутся?

- Что вы имеете в виду? - Вопреки желанию Смита в его голосе прозвучала неуверенность.

- А вот что: стоит индейцам высадиться на остров, первым делом они подожгут кустарник и зажарят вас живьем в этом металлическом гробу.

Опять наступило молчание, которое длилось до тех пор, пока Гамильтон, Рамон и Наварро не вышли из вертолета.

Первым спрыгнул на землю Рамон и сразу же прицелился в ближайшего аллигатора, но предосторожность оказалась излишней: оба крокодила тут же развернулись и исчезли в подлеске.

- Прикрой нас сзади, Рамон, - попросил Гамильтон.

Молодой человек кивнул. Гамильтон и Наварро прошли к хвосту вертолета и осторожно выглянули.

Приземистый, крепко сбитый индеец, всю одежду которого составляли головной убор из розовых перьев, ожерелье из зубов на шее и несколько браслетов на руках, - определенно вождь, - командовал воинами, сидящими в полудюжине каноэ. Сам он оставался на берегу.

Наварро нерешительно посмотрел на Гамильтона:

- У нас нет выбора?

Гамильтон с сожалением кивнул. Наварро одним быстрым движением вскинул винтовку, прицелился и выстрелил. Звук выстрела мгновенно парализовал движение на берегу. Только вождь, вскрикнув от боли, схватился за верхнюю часть правой руки. В следующую секунду, пока индейцы продолжали оставаться в оцепенении, раздался еще один выстрел и еще один воин схватился за то же самое место. Наварро был исключительно метким стрелком.

- Нехорошо, сеньор Гамильтон.

- Ты прав. Верно говорят, что именно благодаря людям вроде нас с тобой индейцы стали такими, какие они есть. Но сейчас не время и не место объясняться с ними.

На берегу воины выскочили из каноэ, подхватили раненых и бросились под укрытие своих лесных хижин. Оказавшись в безопасности, индейцы тут же натянули луки и поднесли к губам духовые ружья. Гамильтон и Наварро едва успели спрятаться за вертолет. Стрелы застучали по обшивке, не нанося ей ни малейшего вреда. Наварро сокрушенно покачал головой:

- Могу поспорить, они понятия не имеют, что такое винтовка. Это несправедливо, сеньор Гамильтон!

Гамильтон кивнул, но ничего не ответил. Слова тут были излишни.

- Ну что ж, пока все, - сказал он. - Не думаю, что они рискнут предпринять что-либо еще до темноты. Но нужно быть настороже. Будем наблюдать по очереди. Тем временем вы с Наварро попробуйте избавиться от наших четвероногих друзей и всяких ползучих гадов. Постарайтесь их отпугнуть. Если все же придется стрелять, ради бога, не делайте этого у кромки воды или в воде. Сегодня вечером мне предстоит искупаться, и я не хочу привлекать пираний со всей округи.

Гамильтон поднялся в вертолет. Трейси встретил его вопросом:

- Нам показалось, что пошел сильный дождь или град. Это что, стрелы и дротики?

- Разве вы не видели?

- Я не такой храбрый, чтобы выглядывать. И хотя утверждают, что эти окна сделаны из стекла повышенной прочности, я не собираюсь искушать судьбу. Стрелы отравлены?

- Конечно. Яд почти наверняка не смертельный, не кураре. Эти индейцы стремятся лишь обездвижить жертву, а не убить. Кураре портит вкус мяса.

- Вы быстро разобрались с противником, - мрачно заметил Смит.

- Я что, должен был вступить с ними в переговоры? Или подарить им разноцветные бусы? Почему бы вам самому не попытаться?

Смит ничего не ответил.

- Если у вас есть толковые предложения, сами и претворяйте их в жизнь, а если нет, то лучше помолчите. У меня не хватает терпения постоянно выслушивать дурацкие замечания.

В разговор вмешался Сильвер, который спросил примирительным тоном:

- А что теперь?

- Долгий сладкий сон до наступления сумерек. Это что касается меня. А вас я вынужден попросить дежурить по очереди. Наблюдать не только за деревней, но также смотреть вверх и вниз по течению: чапаты могут попытаться высадиться на другом конце острова, хотя это и маловероятно. Заметите что-нибудь необычное - дайте мне знать. Рамон и Наварро вернутся минут через двадцать. Об этом мне можно не сообщать.

- Вы, кажется, очень верите в своих помощников, - заметил Трейси.

- Я им полностью доверяю.

- Значит, мы должны бодрствовать, пока вы будете спать. Почему? - спросил Смит.

- Мне нужно подзарядить мои батареи для предстоящей ночи.

- А потом что?

Гамильтон вздохнул:

- Этот вертолет, очевидно, уже никогда не поднимется в воздух, поэтому придется поискать другое средство передвижения, чтобы добраться до нашего судна - оно, по моим расчетам, ждет нас километрах в сорока пяти вниз по течению. Мы не можем отправиться туда по суше: потребуется не один день, чтобы прорубить путь через джунгли. Впрочем, чапаты все равно не дали бы нам далеко уйти. Нам нужна лодка. Придется одолжить ее у индейцев. Здесь у деревни к берегу привязана большая и очень старая моторная лодка. Вряд ли она принадлежит племени. Ее настоящих владельцев, вероятно, съели уже довольно давно. Мотор, конечно, полностью проржавел и совершенно бесполезен, но по течению мы можем плыть и без него.

- И как же вы предлагаете нам, э-э, обзавестись этой лодкой, мистер Гамильтон? - спросил Трейси.

- Я приведу ее. После захода солнца. - Гамильтон слабо улыбнулся. - Вот для чего мне и нужно подзарядить "батареи".

- Вы просто вынуждены быть героем, не так ли? - сыронизировал Смит.

- А вы просто не в состоянии ничего понять, не так ли? Нет, я не рвусь в герои. Можете отправиться вместо меня. И станете героем. Ну, давайте же! Вызовитесь добровольцем! Произведите впечатление на свою подругу!

Смит медленно разжал кулаки и отвернулся. Гамильтон сел в кресло и стал устраиваться поудобнее, не обращая внимания на мертвого Хеффнера, лежавшего неподалеку. Остальные лишь молча переглянулись.

Несколько часов спустя, уже в сумерках, Гамильтон спросил:

- Все ли упаковано? Оружие, патроны, спальные мешки, провиант, вода, медикаменты... Кстати, Сильвер, нам могут пригодиться оба компаса из вертолета.

Пилот указал на коробку возле его ног:

- Они уже тут.

- Отлично! - Гамильтон огляделся вокруг. - Ну, кажется, все.

- Как это "кажется, все"? - возмутился Смит. Он кивком указал на мертвого Хеффнера. - А что насчет него?

- Ну, и что же насчет него?

- Вы собираетесь оставить его здесь?

- Это вам решать, - с полнейшим равнодушием произнес Гамильтон, даже не пытаясь объяснить, что конкретно имеет в виду.

Смит резко повернулся и спустился по ступенькам на землю.

Все, кроме Наварро, собрались на том конце острова, который располагался ниже по течению. В сгущающейся темноте Гамильтон еще раз проверил все упакованное и остался удовлетворен.

- Скоро взойдет луна, - сказал он, - но это произойдет слишком поздно и нас не спасет. Восход луны примерно через два с половиной часа. Индейцы нападут - заметьте, я не говорю "если" - именно в течение этих двух с половиной часов, то есть в любую минуту, хотя я склонен считать, что они дождутся, пока не станет совсем темно. Рамон, отправляйся к Наварро. Если индейцы нападут прежде, чем ты получишь мой сигнал, отбивайся как сможешь и постарайся продержаться подольше. Если мой сигнал поступит до атаки, оба возвращайтесь сюда. Что вы хотите, Трейси?

- Позвольте сказать, - начал Трейси, - что в последние часы мне здесь как-то неуютно. Да, крокодилов нет. Их нигде не видно. Нет даже ряби на воде. Но все равно, идти без пистолета?

- Пистолет производит много шуму. И может отсыреть.

Мария вздрогнула и указала на большой нож в чехле:

- А это - бесшумное и непромокаемое?

- Если не удается убить с первого удара, тогда бывает много шума. Но давайте не будем о грустном. Надеюсь, мне вообще не придется пускать оружие в ход. В противном случае можно считать, что я плохо делаю свое дело.

Гамильтон посмотрел на берег. Стало так темно, что он еле различал береговую линию. Убедившись, что веревка, водонепроницаемый фонарик и нож надежно закреплены на поясе, он беззвучно вошел в воду и медленно, стараясь не шуметь, поплыл.

Вода была теплой, течение - не очень сильным. Вокруг он видел только спокойную темную воду. Неожиданно Гамильтон замер и стал внимательно всматриваться. Впереди он заметил легкую рябь на черной поверхности воды. Нужно было выяснить ее происхождение. Его правая рука нащупала нож и обхватила рукоять. Рябь все еще оставалась на том же месте, но, когда Гамильтон всмотрелся пристальнее, она исчезла. Он сунул нож в ножны - не он первый спутал плывущее бревно с крокодилом - и поплыл дальше.

Через минуту Гамильтон достиг берега и ухватился за подходящий древесный корень. Выпрямившись, он немного подождал, осторожно огляделся и прислушался, затем бесшумно вышел из воды и исчез в лесу.

Через сотню метров Гамильтон оказался у внешней границы деревни. Здесь стояло около двух десятков беспорядочно разбросанных хижин, но нигде не было заметно каких-либо признаков жизни. В предполагаемом центре селения находилась более крупная по размерам круглая хижина. Сквозь многочисленные щели в ее стенах пробивался свет. Невидимый и неслышимый, Гамильтон двинулся вправо и обошел деревню по периметру, пока не оказался прямо позади интересующего его сооружения. Выбрав щелочку побольше, он стал смотреть внутрь.

В общинной хижине горело множество сальных свечей. Мебель здесь вообще отсутствовала. Несколько десятков индейцев стояли вокруг свободного пространства в центре, где пожилой индеец чертил палкой на песчаном полу какую-то схему, одновременно что-то поясняя собравшимся на непонятном языке. Схема воспроизводила очертания острова и левый берег реки, на котором стояла деревня. Старик провел несколько линий от деревни и ее окрестностей к острову. Массированная атака была направлена на вертолет и его пассажиров. Время от времени старый воин тыкал палкой то в одного, то в другого соплеменника - видимо, объяснял, какую позицию они должны занять.

Гамильтон двинулся по направлению к берегу выше по течению, все так же обходя деревню по периметру. Миновав последнюю хижину, он остановился. К берегу были привязаны пеньковой веревкой по меньшей мере двадцать каноэ, некоторые из них довольно большие. Почти в самом конце этого ряда была обшарпанная и грязная моторная лодка примерно шести метров в длину. Она сидела глубоко в воде, но все же держалась на плаву, а значит, годилась для использования.

У ближайшего каноэ, тихо разговаривая, стояли на страже два воина-индейца. Вскоре один из них махнул рукой в сторону деревни и пошел по направлению к Гамильтону, который тотчас зашел за хижину и пригнулся. Воин прошел с другой стороны.

Тут возникла новая проблема, как будто Гамильтону их и без того не хватало. Еще пятнадцать минут назад оставшийся на посту индеец не смог бы увидеть притаившегося в нескольких метрах от него противника. Теперь все изменилось. Хотя последний луч солнца погас, а луна еще не взошла, но, к несчастью, вечерние облака, совсем недавно плотно затягивавшие небо, вдруг рассеялись и на небе засияли звезды, которые в этих широтах кажутся гораздо крупнее и ярче, чем в северных. Видимость существенно улучшилась.

Однако Гамильтон не мог ждать, пока снова набегут облака. Он выпрямился и бесшумно подкрался к индейцу, готовый метнуть нож. Воин стоял к нему спиной и смотрел на остров, который теперь хорошо просматривался. Неожиданно позади него мелькнула тень, и послышался короткий звук сильного удара - брошенный нож попал тяжелой рукояткой в основание шеи индейца. Гамильтон не дал человеку упасть в воду, быстро подхватил его и не слишком заботливо опустил на песок.

Он бросился к моторной лодке, достал фонарик, прикрыл его рукой и посветил внутрь.

Лодка и в самом деле оказалась грязной, а на дне стояла вода слоем в десять сантиметров. Луч фонарика упал на установленный в центре мотор, который, как и предполагал Гамильтон, давно проржавел и ни на что не годился. Рядом с ним плавали три кастрюли, которые, вероятно, использовались в качестве ковшей. Когда-то они принадлежали оптимистам-миссионерам, которых уже давно не было в живых. Луч света быстро обежал внутреннее пространство лодки. Там не было никаких средств для продвижения вперед: ни мачты, ни паруса, ни даже весел.

Пришлось поискать в ближайших каноэ. Гамильтон быстро раздобыл целую дюжину весел и отнес их в старую моторку. После этого он снова вернулся к каноэ, выбрал два самых больших и, смотав с пояса веревку, привязал их одно за другим позади лодки. Перерезав пеньковую веревку, Гамильтон столкнул суденышко в воду, вскочил в него и принялся бесшумно грести по направлению к острову.

Он намеревался двигаться по диагонали, под углом к течению, но ему это плохо удавалось. Моторка оказалась довольно неуклюжей и низко сидела в воде, а Гамильтон был в состоянии работать только одним веслом, которым греб по очереди то с одной, то с другой стороны, чтобы держать курс. Вскоре он перестал грести, определил по еле различимым очертаниям, что находится напротив верхнего по течению конца острова, достал фонарик и трижды нажал на кнопку. Затем повернул фонарик по диагонали вниз по течению и просигналил еще трижды. Убрав фонарик, Гамильтон снова взялся за весла.

Из общинной хижины вышел индеец и не спеша направился к берегу. Неожиданно он заторопился вперед и наклонился к лежащему лицом вниз воину. На затылке пострадавшего образовался большой кровоподтек, из которого сочилась тоненькая струйка крови. Его соплеменник выпрямился и начал кричать, призывая на помощь.

Гамильтон мгновенно перестал грести и невольно оглянулся, затем с удвоенной энергией заработал веслом.

Рамон и Наварро, в соответствии с предварительной договоренностью, уже начали двигаться к другому концу острова. Они сразу же остановились, услышав, как на берегу раздался крик, а затем зазвучали гневные голоса, которых становилось все больше.

- Мне кажется, у сеньора Гамильтона проблемы, - сказал Рамон. - Думаю, нам лучше немного подождать здесь.

Держа наготове винтовки, молодые люди осторожно пробрались поближе к берегу и стали осматривать реку и противоположный берег. Скоро они различили очертания моторной лодки, за которой на буксире шли два каноэ. Гамильтон был примерно в тридцати метрах от них. С противоположного берега отчалили несколько каноэ, пустившиеся в погоню за Гамильтоном.

- Держитесь поближе к острову! - прокричал Рамон. - Мы вас прикроем!

Гамильтон оглянулся через плечо. Его преследовали шесть каноэ, часть которых была от него уже не далее чем в тридцати метрах. В первом каноэ два индейца поднялись во весь рост. Один из них приложил к губам духовое ружье, другой натягивал тетиву лука.

Гамильтон пригнулся пониже, почти с отчаянием вглядываясь вправо. Он видел, как близнецы прицелились. Два выстрела грянули одновременно. Индеец с духовым ружьем рухнул спиной в свою лодку, а тот, что был с луком, упал в реку. Стрела просвистела над водой, никого не задев.

- Скорее бегите к остальным! - прокричал Гамильтон.

Рамон и Наварро сделали еще несколько выстрелов, главным образом для того, чтобы отпугнуть преследователей Гамильтона, и бегом направились в нижний конец острова. Через тридцать секунд они присоединились к другим членам экспедиции, и все вместе стали с тревогой смотреть вверх по течению. Гамильтон безуспешно пытался направить неуклюжее трио лодок к берегу. Ему грозило проскочить в нескольких метрах от нижней оконечности острова.

Оставив винтовки на берегу, близнецы бросились в воду и вплавь добрались до моторки, ухватили ее за нос и развернули к острову. Никто не отдавал никаких приказов, никто никого не подгонял - в этом не было нужды. Уже через несколько минут все снаряжение и пассажиры оказались в лодке, и весла тут же были разобраны. Некоторое время они еще тревожно оглядывались, ожидая погони, но волноваться было не о чем. Каноэ остались далеко позади, и никто не собирался преследовать лодку.

- Неплохо проделано, Гамильтон! - похвалил Смит. - А что теперь?

- Прежде всего нужно вычерпать воду. Здесь где-то должны быть три кастрюли. Потом выберемся на середину реки - просто на случай, если из деревни пошлют на левый берег нескольких метких стрелков. Ночь сегодня безоблачная, скоро взойдет луна, так что постараемся уплыть как можно дальше. Думаю, Келлнера и Хиллера давно уже беспокоит наше отсутствие.

- А зачем нам два пустых каноэ? - спросил Трейси.

- Как я уже говорил вчера вечером, водопады находятся примерно в восьмидесяти километрах вниз по течению от Ромоно. Именно поэтому нам пришлось отправить наше судно еще дальше. Думаю, сейчас до водопадов примерно тридцать пять километров. Там придется переправлять лодки волоком, а с таким слоном нам не справиться. Каноэ мы перетащим, а разгруженную моторку столкнем в водопад. Может быть, она и уцелеет, ведь высота водопада всего пять метров.

Скоро вода была вычерпана, и утлая посудина неторопливо заскользила по реке. Лодку несло течением, и шестеро гребцов не слишком напрягались. Взошла луна, ласковым сиянием осветившая водную гладь. Вокруг царили тишина и покой.

Пять часов спустя, когда Гамильтон подвел лодку к левому берегу, впереди отчетливо послышался шум водопада - конечно, не рев Ниагары, но все-таки впечатляюще. Лодку привязали к деревьям. Предстояло перетащить все имущество примерно на сотню метров. Сначала отнесли продовольствие и снаряжение, потом оба каноэ и три кастрюли для вычерпывания, в надежде, что моторка уцелеет при падении.

Гамильтон и Наварро забрались в каноэ и направились к тому месту, где в сотне метров ниже водопада вода переставала пениться. Они потихоньку гребли, стараясь удерживать каноэ на одном месте, и вглядывались в сторону водопада. Рамон должен был позаботиться о лодке.

Примерно полминуты они видели только коричнево-белую гладь реки Смерти, обрывающуюся вертикально вниз. Потом показался нос лодки, нерешительно задержался на месте, и неожиданно лодка рухнула вниз, с шумом ударилась о воду, подняв фонтан белых брызг, и скрылись из виду. Несколько секунд спустя она вынырнула на поверхность, даже не перевернувшись.

Почти до краев полная воды, старая калоша неторопливо поплыла вниз по реке. Гамильтон и Наварро без труда отбуксировали ее к левому берегу. Теперь оставалось только вычерпать воду.

Ярко освещенное судно на воздушной подушке стояло на якоре посреди реки. Горели навигационные и палубные огни и свет в каюте. Келлнер и Хиллер были близки к отчаянию. Ожидаемое прибытие вертолета задерживалось уже на пятнадцать часов, и начинало казаться, что если он не появится прямо сейчас, то вряд ли вообще когда-нибудь появится. Собственное положение их не волновало: спустившись вниз по течению реки до ее слияния с Арагуаей, они вновь оказались бы в цивилизованном мире. Они были готовы ждать до бесконечности, и для этого имелись веские основания: оба верили, что с Гамильтоном экспедиция не может просто так исчезнуть. Именно поэтому судно было освещено, как рождественская елка. При такой иллюминации вертолет просто не мог не заметить его в темноте.

Келлнер и Хиллер, оба с автоматами наизготовку, стояли на кормовой палубе и напряженно прислушивались в надежде расслышать отдаленный шум вертолета. Но не уши, а глаза дали Келлнеру ответ, ради чего он так долго ждал. Он бросил взгляд вверх по реке, вгляделся пристальнее, затем включил и повернул мощный поисковый прожектор.

Лишенная былой силы, но уверенно направляемая старая моторная лодка и два каноэ только что вывернули из-за поворота реки Смерти.

Каюта судна была роскошно меблирована, несмотря на неизбежные в данном случае скромные размеры. Бар поражал великолепным выбором напитков и пользовался огромной популярностью. При взгляде на пассажиров разбившегося вертолета создавалось впечатление, что они чудом выскользнули из когтей смерти. Настроение у всех было приподнятое, почти праздничное, и дух покойного Хеффнера не мог омрачить всеобщей радости.

- Какие-нибудь проблемы ночью были? - спросил Гамильтон у Келлнера.

- Да в общем, никаких. Около полуночи подъехали два каноэ с индейцами, но мы направили на них прожектор, и они тут же вернулись на берег.

- Не стреляли?

- Нет.

- Хорошо. Наша главная задача на завтра - преодолеть пороги. Индейцы называют это место Хоэна.

- Пороги? - удивился Келлнер. - Но на карте не отмечено никаких порогов.

- Верно. И тем не менее они существуют. Сам я их не проходил, но видел с вертолета. Вроде бы ничего особенного, но кто знает? У вас есть опыт прохождения порогов?

- Очень небольшой, - признался Келлнер. - Ничего такого, что не могла бы преодолеть обычная лодка.

- Насколько я слышал, лодки там проходят.

- Тогда чего волноваться? Судно на воздушной подушке способно преодолеть пороги, о которые разобьются надежды любой другой лодки, построенной человеком.

В разговор вмешался Серрано:

- Зная вас, сеньор Гамильтон, я подумал, что вы прикажете немедленно отправляться в путь. Ночь сегодня ясная, луна яркая. Прекрасное время для плавания. Или к таким судам, как наше, более подходит слово "полет"?

- Прежде всего нам нужно хорошенько отдохнуть. Завтра будет тяжелый день. До порогов Хоэна около ста пятидесяти километров. За какое время мы преодолеем это расстояние, Келлнер?

- Часа за три. При желании - даже быстрее.

- Пороги не следует проходить ночью. И вообще, только сумасшедший отправится туда в такой темноте. Не забывайте, там живут хорена.

- Хорена? - спросил Трейси. - Еще одно индейское племя?

- Да.

- Такое же, как чапаты?

- Совсем не такое, как чапаты. Образно говоря, хорена - это римские львы, а чапаты - христиане. Хорена для чапатов - хуже смерти.

- Но вы говорили, что мускиа...

- А Мускиа для хорена то же самое, что хорена для чапатов. Во всяком случае, так утверждают. Спокойной ночи!

- Пороги! Впереди пороги! - закричал Рамон.

В течение двух с половиной часов судно двигалось со скоростью около пятнадцати узлов по совершенно спокойной реке, и хотя видимость была неважной из-за сильного дождя, причин для беспокойства не возникало. Но теперь обстановка разительным образом изменилась. Сначала едва различимые сквозь пелену дождя, они с пугающей внезапностью стали видны даже слишком отчетливо, эти зазубренные, изъеденные водой, выпирающие из ложа реки камни. Если верить глазам, здесь были сотни камней, и они перекрывали реку по всей ее ширине, а между ними бурлила и пенилась вода. Судно, замедлившее ход в точке, где еще можно было удерживать контроль за направлением движения, почти сразу ринулось в этот огромный кипящий котел.

Келлнер был несправедлив к себе, когда утверждал, что имеет небольшой опыт преодоления порогов. С точки зрения наблюдателя-непрофессионала, он действовал мастерски. Рычаги управления будто танцевали джигу под его руками. Он больше не отводил дроссель до упора, а все время варьировал его положение между средними оборотами и полным вперед, что при данной скорости могло показаться безрассудным, но только показаться. Поступая так, не обращая внимания на воздухопроводы и поддерживая давление воздушной подушки на максимальном уровне, он мог с большей легкостью избегать резких изменений курса, при которых грозила опасность пробить борта. Келлнер намеренно направлял судно через наименее опасные скалы. Но и здесь ему приходилось выбирать, ища более гладкие камни и избегая зазубренных, которые при такой скорости разорвали бы даже сверхпрочный опоясывающий фартук, что привело бы к исчезновению воздушной подушки и превращению судна в обычную лодку, которая бы вскоре затонула. Келлнер резко тянул на себя регулятор килевой качки, подавая мощность в левый вентилятор, а если этого было недостаточно, поворачивая правый руль. А через секунду повторял все действия в обратном порядке. Его задача затруднялась тем, что высокоскоростные стеклоочистители не успевали очистить ветровое стекло от пены и брызг.

Наклонившись к Гамильтону, который сидел рядом с ним, Келлнер попросил:

- Расскажите-ка мне еще раз о тех лодках, которые предположительно сумели пройти эти пороги.

- Боюсь, меня неверно информировали, - ответил тот.

Остальным участникам экспедиции было не до разговоров: всю свою энергию они отдавали на то, чтобы удержаться в креслах. По основному воздействию на пассажиров движение судна напоминало "американские горки", но, в отличие от ярмарочного аттракциона, эти "американские горки" еще и жутко раскачивались из стороны в сторону.

Взглянув вперед, Келлнер пробормотал:

- Вы видите то же, что и я?

Примерно через пятьдесят метров река неожиданно обрывалась. Это могло означать только одно - водопад.

- К сожалению, да, - ответил Гамильтон. - Что вы собираетесь делать?

- Вам все шуточки!

Течением беспомощное судно сносило к обрыву. Перепад уровней реки составлял не менее трех метров. Единственное, что мог сделать капитан, - это попытаться удержаться на прежнем курсе.

Судно промчалось через водопад, резко наклонилось и нырнуло вниз под углом примерно сорок пять градусов. С оглушительным звуком и всплеском оно на мгновение исчезло в воде - все, кроме кормы. Не только нос, но и передняя часть каюты скрылись под водой, и в таком положении и под таким углом судно оставалось несколько секунд, но затем оно медленно вышло на поверхность, обрушив с палубы каскады воды. Теперь оно глубже сидело в воде, что объяснялось частичной потерей воздушной подушки в тот момент, когда корма оказалась над водой.

В каюте царила ужасная неразбериха. Из-за сильного крена и резкого удара о воду всех выбросило из кресел на пол. Снаряжение, хранившееся в носовой части и незакрепленное, рассыпалось по всей каюте. Вдобавок одно из окон разбилось, и внутрь хлынули сотни галлонов воды. Пассажиры, один за другим, с трудом поднимались на ноги. Они получили ушибы, были ошеломлены и слегка контужены, но, кажется, обошлось без переломов костей.

По мере того как воздушная подушка восстанавливалась и вода вытекала через специальные отверстия, судно медленно, но ощутимо поднималось в свое нормальное положение.

Еще трижды в течение последующих нескольких минут судно подвергалось подобному испытанию, хотя ни один из водопадов не был таким высоким, как первый. Наконец они вышли на спокойную, свободную от камней воду, но здесь заявила о себе новая опасность. Лесистые берега перешли в невысокие поначалу скалы, которые быстро становились все выше и выше, пока судно не оказалось в настоящем каньоне. В то же самое время река сузилась примерно до одной трети своей прежней ширины, а скорость течения и, следовательно, скорость судна мгновенно возросла более чем вдвое.

Гамильтон и Келлнер посмотрели через ветровое стекло, переглянулись и снова уставились перед собой. Крутые каменные стены впереди резко снижались, но это не означало конца испытаний. Примерно в полукилометре отсюда река была от берега до берега перегорожена огромными черными скалами.

- Проклятые карты! - воскликнул Келлнер.

- Да уж!

- Очень жаль. Это судно стоит довольно дорого.

- Держите ближе к левому берегу.

- Почему именно к левому?

- Индейцы хорена живут на правом.

- К левому так к левому.

До скал оставалось меньше трехсот метров. Они образовывали непреодолимую преграду: расстояние между любыми двумя из них было явно недостаточным для прохода судна.

Гамильтон и Келлнер посмотрели друг на друга и одновременно пожали плечами. Гамильтон повернулся назад:

- Держитесь крепче. Нам предстоит неприятная остановка.

Еще не успев произнести эти слова, он обнаружил, что его предупреждение излишне. Пассажиры увидели, что их ждет, и держались изо всех сил.

До скал оставалось не более ста метров. Келлнер направил судно к самому большому просвету, обнаруженному между двумя скалами, а именно первой и второй от левого берега.

На какой-то короткий момент показалось, что им удастся благополучно миновать узкое место, ведь капитан следовал строго по центру просвета. Нос судна вошел между скал, но на этом все кончилось: ширина судна почти на полметра превышала ширину прохода. Раздался скрежет, звук разрываемого металла, и судно резко остановилось, зажатое намертво.

Келлнер попытался дать задний ход, включил двигатель на полную мощность, но безрезультатно. Тогда он уменьшил обороты, оставив ровно столько, сколько требовалось, чтобы поддерживать воздушную подушку, и выпрямился, пробормотав себе под нос:

- Теперь нас сдвинет только океанский буксир...

Через десять минут палуба была завалена рюкзаками, холщовыми мешками и другими импровизированными емкостями со снаряжением. Гамильтон закрепил на поясе веревку и сказал:

- До берега всего шесть метров, но течение очень сильное, и я убедительно прошу вас не упустить конец этой веревки.

Однако эта опасность была не единственной. Едва Гамильтон закончил говорить, как Келлнер коротко всхрапнул и рухнул на палубу. Из затылка у него торчала стрела. Гамильтон мгновенно обернулся.

На правом берегу, примерно в пятидесяти метрах от судна, стояла группа индейцев, человек десять или двенадцать. Каждый из них держал у рта духовое ружье.

- Хорена! - закричал Гамильтон. - Все вниз! Прячьтесь в каюте! Рамон! Наварро!

Рамон и Наварро, забывшие о своих гуманных принципах при виде упавшего капитана, мгновенно оказались на крыше каюты с винтовками в руках и заняли позицию лежа, опираясь на локти. По металлической обшивке судна застучали новые стрелы, но ни одна из них не достигла цели. В течение трех секунд близнецы сделали по три выстрела. Каждый из них мог метко выстрелить с пятисот метров, а уж с пятидесяти они били наповал. Один за другим три индейца упали в реку, еще трое рухнули там, где стояли, остальные растворились в лесу.

Гамильтон с горьким сожалением посмотрел на безжизненное тело капитана. Не в обычае хорена было использовать тимбо, ядовитую кору лесной лианы, которая лишь парализует на время. Нет, стрела, поразившая капитана, была смазана ядом кураре.

- Если бы не Келлнер, - с трудом произнес Гамильтон, - мы все погибли бы. И вот теперь он мертв.

Не говоря больше ни слова, он спрыгнул в реку. Кроме быстрого течения, других опасностей здесь не существовало. Ни крокодилы, ни пираньи не обитают на стремнине.

Сначала течение сбило Гамильтона с ног, и ему пришлось отступить. Но со второй попытки ему все же удалось добраться до берега. Он немного постоял, восстанавливая дыхание, - бороться с течением было трудно. Затем размотал веревку с талии и обвязал ее вокруг ствола дерева. С судна ему бросили еще одну веревку, которую он перекинул через ветку дерева и бросил обратно на судно, где ее пропустили через кронштейн вентилятора и вернули Гамильтону. Получилось примитивное устройство для переправки груза на берег.

Первый предмет экипировки - собственный рюкзак Гамильтона - был благополучно переправлен на берег на приличном расстоянии от воды. За ним последовало и все остальное снаряжение. Ну а членам экспедиции пришлось помокнуть.

Тяжело нагруженные, взмокшие от пота и спотыкающиеся от усталости участники экспедиции с трудом продвигались вперед в сумраке джунглей. Даже в самый полдень в глубине тропического леса царила полутьма. Кроны увитых лианами деревьев смыкались и переплетались в ста метрах над их головами, не пропуская солнечный свет.

Продвижение было медленным, но не потому, что приходилось с помощью мачете прорубать себе дорогу в густом подлеске, - никакого подлеска вообще не было. Низкорастущим растениям для жизни нужен солнечный свет, а он сюда не доходил. Джунглей в африканском смысле этого слова здесь не существовало. Продвижение было медленным прежде всего потому, что твердая почва перемежалась с болотистой и постоянно присутствовала опасность наткнуться на трясину. Человек мог доверчиво поставить ногу на приветливую зеленую травку - и оказаться по уши в болоте. Прежде чем сделать шаг, приходилось предварительно прощупывать почву палкой. За то время, которое экспедиция тратила на один километр, по твердой почве можно было пройти пять. Подобный способ передвижения вызывал раздражение, потому что требовал массу времени и терпения и к тому же очень утомлял.

Особенно тяжело пришлось Смиту. Его одежда насквозь промокла от пота, как будто его только что вытащили из реки. Ноги у него подгибались, и он тяжело дышал.

- Что, черт побери, вы пытаетесь нам доказать, Гамильтон? Что вы такой выносливый, а мы, городские жители, никуда не годимся? Ради бога, давайте сделаем привал. Ведь один час передышки не сможет нас убить?

- Нет. Но хорена могут.

- Как? Вы же сказали, что их территория на правом берегу!

- Верно. Но не забывайте, мы убили шестерых их соплеменников. Эти люди очень мстительны. Я почти не сомневаюсь, что они переправятся через реку и пойдут по нашим следам. Быть может, уже сотни их подобрались к нам совсем близко и только и ждут, когда можно будет пустить в ход духовые ружья. А мы даже знать ничего не будем, пока не станет уже поздно.

По-видимому, Смит обладал запасами силы и выносливости, о которых и не подозревал. Он торопливо двинулся дальше.

К вечеру они вышли на небольшую, сильно заболоченную поляну. Большинство участников экспедиции не шли, а еле волочили ноги.

- Ну, достаточно, - сказал Гамильтон. - Сделаем привал.

С наступлением сумерек лес словно ожил. Он наполнился разнообразными звуками. В основном это были птицы: обычные попугаи, попугаи ара, длиннохвостые попугаи. Но здесь присутствовали и животные. Визжали обезьяны, мычали лягушки-быки, а время от времени из глубины леса доносился приглушенный рев ягуара.

Везде росли ползучие растения - лианы, орхидеи-паразиты, а поляна была покрыта экзотическими цветами самых невероятных оттенков. Влажный тяжелый воздух был пропитан миазмами. Жара изматывала, давила и лишала воли. Под ногами хлюпала вязкая, липкая зловонная грязь.

Все, даже Гамильтон, с облегчением рухнули на те немногие участки твердой земли, которые удалось отыскать. Над рекой, чуть выше верхушек деревьев, неподвижно зависли в воздухе несколько птиц с огромным размахом крыльев.

- Что это за жуткие создания? - спросила Мария.

- Урубы, - ответил Гамильтон. - Амазонские грифы. Похоже, они что-то высматривают.

Мария поежилась. Все с опасением посмотрели на грифов.

- Да, выбор бедноват, - продолжал Гамильтон. - Котлы для варки, охотники за головами или грифы. Кстати, о котле: немного свежего мяса нам бы не помешало. Из местной фауны особенно вкусны курасо - это что-то вроде дикой индейки, - броненосцы и дикие кабаны. Наварро!

- Я тоже пойду, - вызвался Рамон.

- Ты останешься, Рамон. Пожалуйста, прояви благоразумие. Кто-то ведь должен позаботиться об этих беднягах.

- Вы имеете в виду, последить за нами, - с вызовом сказал Трейси.

- Не представляю, какую глупость вы могли бы здесь совершить.

- А ваш рюкзак?

- Не понимаю.

- Кажется, Хеффнер в нем что-то нашел, прежде чем вы его убили.

Рамон перебил его:

- Прежде чем мистер Хеффнер встретил свой несчастливый конец, хотели вы сказать.

Гамильтон внимательно посмотрел на Трейси, повернулся и пошел в лес в сопровождении Наварро. Менее чем через двести метров от лагеря Гамильтон остановил своего спутника, дотронувшись до него рукой, и указал вперед. В сорока метрах от них стоял квиексада, самый свирепый дикий кабан в мире. Эти животные были настолько лишены чувства страха, что иногда вторгались целыми стадами в небольшие города, заставляя жителей прятаться по домам.

- Вот и наш ужин! - сказал Гамильтон.

Наварро кивнул и поднял ружье. Как всегда, ему было достаточно одного выстрела. Они направились к мертвому животному, но резко остановились. Неожиданно перед ними появилось стадо из трех-четырех десятков квиексада, вышедших из леса. Кабаны остановились, скребя копытами землю, потом снова двинулись вперед. Их намерения было нетрудно угадать.

В амазонских джунглях только у деревьев, растущих по берегам рек, есть ветви, поскольку только сюда проникает солнце. Гамильтон и Наварро поспешно забрались на нижние ветви ближайшего дерева, ненамного опередив кабанов, которые окружили дерево и, словно по какому-то невидимому сигналу, начали подрывать его корни своими жуткими клыками. Корни у амазонских деревьев, как и у калифорнийской гигантской секвойи, чрезвычайно длинные, но растут очень неглубоко.

- Такое впечатление, что они уже проделывали это прежде, - заметил Наварро. - Как вы думаете, сколько им понадобится времени?

- Совсем немного.

Гамильтон прицелился из пистолета и выстрелил в кабана, трудившегося особенно прилежно. Мертвое животное скатилось в реку. Несколько секунд спустя гладкая поверхность реки покрылась густой мелкой рябью и донесся пронзительный, холодящий душу визг: острые как иголки зубы прожорливых пираний принялись разделывать кабана.

Наварро прочистил горло и сказал:

- Пожалуй, не стоило убивать его так близко к реке.

Гамильтон оценил обстановку:

- Квиексада - с одной стороны, пираньи - с другой. Ты случаем не видишь удава, спрятавшегося в верхних ветвях?

Наварро невольно посмотрел наверх, потом вниз, на стадо, удвоившее свои усилия. Оба мужчины начали стрелять, и через несколько секунд на земле лежала дюжина мертвых квиексада. Наварро сказал:

- В следующий раз, отправляясь на охоту за кабанами, - если, конечно, будет следующий раз, - я возьму автомат. У меня кончились патроны.

- У меня тоже.

Вид мертвых сородичей лишь усилил жажду крови у остальных. Они яростно разрывали корни - и уцелевших корней оставалось все меньше.

- Сеньор Гамильтон, - сказал Наварро, - как вы думаете, это я так дрожу или же дерево становится все более... как же это слово?

- Неустойчивым?

- Да, неустойчивым.

- Я не думаю. Я знаю.

Раздался выстрел, и один из кабанов упал мертвым. Гамильтон и Наварро оглянулись в ту сторону, откуда пришли. Рамон, у которого на спине виднелась какая-то поклажа, благоразумно остановился метрах в сорока от них возле дерева с низкорастущими ветвями. Он продолжал стрелять с убийственной точностью. Внезапно раздался щелчок, возвещавший о том, что магазин опустел. Наварро и Гамильтон переглянулись, но Рамон остался невозмутим. Он достал из кармана новый магазин, вставил его и возобновил стрельбу. Еще три выстрела, и до кабанов наконец дошло, какая их ждет судьба. Все уцелевшие животные повернулись и побежали в лес.

Трое друзей направились к лагерю, прихватив с собой кабана. Рамон сказал:

- Я услышал стрельбу, вот и пришел. На всякий случай прихватил с собой побольше патронов. - Он невозмутимо похлопал себя по оттопырившемуся карману и добавил извиняющимся тоном: - Это моя вина. Я не должен был отпускать вас одних. Нужно хорошо знать лес...

- Ладно, хватит, - оборвал его Гамильтон. - С твоей стороны было очень предусмотрительно прихватить мой рюкзак.

- Нельзя подвергать искушению слабых духом, - смиренно ответил Рамон.

- Да успокойся ты! - велел брату Наварро и повернулся к Гамильтону, - Видит бог, он и раньше был невыносим, но теперь, после всего...

Ярко полыхающий огонь костра вгрызался в надвигающуюся тьму, а на слое раскаленных углей шипели куски кабанины.

- Я понимаю необходимость этих выстрелов, - начал разговор Смит. - Но если кругом хорена... Ведь вы привлекли внимание всех и каждого на много километров вокруг.

- Не беспокойтесь, - откликнулся Гамильтон. - Хорена никогда не нападают ночью. Если индеец-хорена умрет ночью, его душа будет вечно бродить в потустороннем мире. Его боги должны видеть, как он умирает. - Гамильтон потыкал кабанину ножом. - По-моему, мясо уже почти готово.

Готовое или нет, мясо было роздано, и все набросились на него со вздохами удовольствия. Когда закончили есть, Гамильтон сказал:

- Ему бы повялиться с недельку, но все равно вкусно. А теперь - спать! На рассвете двинемся дальше. Я подежурю первым.

Участники экспедиции приготовились ко сну: одни улеглись на кусках брезента, другие - в гамаках, развешанных между деревьями по краю поляны. Гамильтон подбросил в костер дров и продолжал заниматься этим, пока огонь не разгорелся так ярко, что языки пламени взметнулись вверх на три метра. Взяв мачете, он отправился в лес, чтобы раздобыть еще топлива, и вернулся с целой охапкой веток, большую часть которых тут же бросил в костер.

- Послушайте, - не выдержал Смит, - я готов признать, вы умеете разжигать костер. Но зачем все это нужно?

- Меры безопасности. Для отпугивания разных пресмыкающихся. Дикие животные боятся огня.

Ответ Гамильтона оказался верным лишь наполовину.

Возвращаясь из третьей вылазки за топливом, Гамильтон услышал пронзительный вопль. Он бросил дрова и помчался к ярко освещенной поляне. Такие высокие звуки могла издавать только Мария, и когда Гамильтон подбежал к ее гамаку, причина ее ужаса стала очевидна: гигантская, почти девятиметровая анаконда сделала свой страшный виток вокруг одной из крепежных веревок гамака, продолжая цепляться хвостом за дерево. Мария не была придавлена, просто парализована страхом и не способна двинуться с места. Анаконда разинула свою огромную пасть.

Гамильтону уже приходилось встречаться с анакондами, и он относился к ним с должным почтением, но не более. Он знал, что взрослая особь в состоянии целиком проглотить жертву весом до семидесяти килограммов. Но хотя эти твари могут проявлять бесконечное терпение и даже хитрость, выслеживая свою очередную жертву, они чрезвычайно медлительны в действиях. Пока Мария продолжала кричать в безумном страхе, Гамильтон приблизился к жуткой голове на расстояние полуметра. Как и любому другому существу на земле, анаконде хватило трех пуль в голову из "люгера". Она умерла немедленно, но даже после ее смерти соскользнувший ниже тугой виток продолжал обвивать лодыжки Марии. Гамильтон попытался разжать скользкое кольцо, но Рамон отстранил его и аккуратно всадил две пули в верхнюю часть витка, перебив спинной мозг. Мышцы змеи мгновенно расслабились.

Гамильтон отнес Марию на свое ложе у костра. Девушка была в состоянии слабого шока. Гамильтон часто слышал, что в таких случаях человека нужно держать в тепле, и не успела эта мысль пронестись у него в голове, как Рамон уже появился со спальным мешком в руках. Вдвоем они быстро уложили в него Марию, застегнули молнию и сели рядом. Наварро подошел к ним и ткнул большим пальцем в направлении заснувшего Смита:

- Вы только посмотрите на нашего галантного кавалера! Он спит? Ничего подобного. И не спал все это время. Я за ним наблюдал.

- Лучше бы ты пришел и понаблюдал за нами, - недовольно заметил Рамон.

- Если вы с сеньором Гамильтоном не в состоянии разобраться с глупой рептилией, то нам всем пора на пенсию. Я видел лицо Смита: он был напуган и не мог даже двинуться с места. Хотя вряд ли у него было такое намерение. Девушка пострадала?

- Физически - нет, - ответил Гамильтон. - Боюсь, все произошло по моей вине. Я разжег большой костер, чтобы отпугнуть диких животных. Анаконды тоже дикие животные и не меньше других боятся огня. Змея всего лишь хотела уйти. Но к несчастью, она устроилась на ночлег на дереве, к которому мы привязали гамак Марии. Я совершенно уверен, что она не собиралась причинять вред, просто старалась сползти вниз. Не говоря уже о том, что живот у змеи полон и, следовательно, пища ей понадобилась бы только недели через две, у нее на уме были вещи поважнее - как бы смотаться отсюда поживее. Впрочем, несмотря на неудачное стечение обстоятельств, все обошлось.

- Возможно, - сказал Рамон. - Я надеюсь.

- Ты надеешься? - сказал Гамильтон многозначительно.

- Я насчет травмы, - продолжал Рамон. - Как глубоко ее воздействие? Это было болезненное переживание, но, я думаю, это лишь часть проблемы. Мне почему-то кажется, что вся ее жизнь - сплошное болезненное переживание.

- Я вижу, ты крупный специалист в области психологии, психиатрии и так далее, - заметил Гамильтон без тени улыбки.

- А я согласен с Рамоном, - сказал Наварро. - Мы ведь близнецы, - добавил он, словно извиняясь. - Что-то во всем этом неправильно. Ее действия, ее поведение, то, как она говорит и улыбается, - трудно поверить, что она плохой человек, обыкновенная шлюха. Вот насчет Смита мы точно знаем, что он плохой человек. Мария к нему равнодушна, это понятно любому дураку. Тогда почему она с ним?

- Ну, - осторожно начал Гамильтон, - Смиту есть что предложить...

- Не обращай внимания на сеньора Гамильтона, - посоветовал Рамон. - Он пытается нас спровоцировать.

Наварро кивнул в знак согласия и сказал:

- Мне кажется, Мария в некотором роде узница.

- Возможно, - согласился Гамильтон. - А вам не приходило в голову, что и Смит в каком-то смысле ее узник, хотя и не знает этого?

Наварро посмотрел на брата, потом, укоризненно, на Гамильтона:

- Ну вот, опять вы за свое, сеньор Гамильтон. Вам известно что-то такое, чего мы не знаем, и вы нам не рассказываете.

- Я знаю то же, что и вы, и не претендую на то, что более внимателен или более глубоко мыслю. Просто вы еще молоды.

- Молоды? - возмутился Наварро. - Ни одному из нас никогда уже не исполнится тридцать лет.

- Я про это и говорю.

Гамильтон приложил палец к губам, потому что Мария пошевелилась. Она открыла глаза, все еще полные ужаса. Гамильтон ласково дотронулся до ее плеча.

- Все хорошо, - тихо произнес он. - Неприятности уже позади.

- Эта страшная, кошмарная голова... - хрипло прошептала Мария и задрожала.

Рамон встал и куда-то отошел.

- Эта жуткая змея...

- Змея мертва. А вы живы и здоровы. Обещаем, ничего плохого с вами больше не случится.

Мария прилегла, стараясь успокоить дыхание, и закрыла глаза. Она открыла их снова, когда Рамон вернулся и опустился возле нее на колени. В одной руке он держал алюминиевую кружку, в другой - бутылку.

- Что у тебя там? - спросил Гамильтон.

- Превосходный коньяк, - ответил Рамон. - О таком можно только мечтать. Из личных запасов Смита.

- Я не люблю коньяк, - отказалась девушка.

- Рамон прав. Вам нужно немного выпить. Даже необходимо.

Рамон налил ей изрядную порцию коньяка. Мария попробовала, закашлялась, потом зажмурилась и в два глотка опустошила кружку.

- Вот и молодец, - сказал Гамильтон.

- Ужасно! - откликнулась Мария и посмотрела на Рамона. - Но все равно спасибо. Мне уже лучше. - Она окинула взглядом поляну, и в ее глазах снова появился страх. - Этот гамак...

- Вы туда не вернетесь, - успокоил ее Гамильтон. - Теперь там, конечно, вполне безопасно. Это чистая случайность, что анаконда оказалась на дереве, к которому был привязан гамак. Но мы понимаем, что вам туда возвращаться не хочется. Вы останетесь здесь, в спальном мешке Рамона, а мы будем всю ночь поддерживать огонь и по очереди дежурить до утра. Обещаю, что к вам даже комар не приблизится.

Мария медленно обвела взглядом всех троих и хрипло сказала:

- Вы так добры ко мне. - Она сделала неудачную попытку улыбнуться. - У девицы истерика. Да?

- Наверное, не совсем так, - ответил Гамильтон. - Но сейчас не время говорить об этом. Лучше постарайтесь заснуть. Думаю, Рамон нальет вам еще чуть-чуть, чтобы лучше спалось. О, черт!

Смит, который, видимо, почувствовал, что достаточно долго сохранял дистанцию, решил наконец приблизиться, всем своим видом выражая недовольство по поводу слишком тесной близости Марии к трем мужчинам. Когда он бухнулся на колени рядом с ней, Гамильтон встал и ушел от костра, а близнецы последовали за ним.

- Да, сеньор Гамильтон, - протянул Рамон. - Дикие кабаны, пираньи, анаконда, больная девушка и злодей... Выискать такое дивное место для отдыха, да еще в такой избранной компании, - это редкий дар!

Гамильтон только взглянул на него и молча отправился в лес за очередной порцией дров.

Ранним утром Гамильтон повел остальных участников экспедиции, выстроившихся в цепочку, через джунгли. Шли по твердой земле - местность постепенно поднималась над уровнем воды. Через два часа после начала движения Гамильтон остановился и подождал, пока подойдут другие.

- С этого момента - никаких разговоров. Ни единого слова. Смотрите под ноги, чтобы даже сучок не хрустнул. Понятно? - Он посмотрел на Марию, которая выглядела бледной и измученной, не столько от ходьбы, сколько оттого, что всю ночь не могла заснуть из-за пережитого потрясения. - Идти недолго, самое большее полчаса, затем отдохнем и продолжим путь во второй половине дня.

- Со мной все в порядке, - сказала Мария. - Просто я начинаю ненавидеть эти джунгли. Наверное, сейчас вы снова скажете, что меня никто не заставлял сюда соваться.

- Что, змеи на каждом дереве?

Мария кивнула.

- Пусть вас это больше не тревожит. Вам больше не придется ночевать в лесу. Это я тоже обещаю.

Трейси медленно произнес:

- Я так понимаю, что это может означать только одно: сегодня вечером мы будем в Затерянном городе.

- Если все пройдет, как я рассчитываю, то да.

- Вы знаете, где мы находимся?

- Знаю.

- Знали еще с тех пор, как мы покинули судно.

- Верно. Но почему вы так решили?

- Потому что с тех пор вы ни разу не взглянули на компас.

Через полчаса, как и обещал, Гамильтон остановился, прижал палец к губам и подождал, пока подойдут остальные. Говорил он шепотом:

- Ради вашей жизни. Ни звука. Оставайтесь в укрытии, пока я не скажу. Сейчас на четвереньках, потом ляжете на землю и будете ждать моего сигнала.

В полном молчании все двинулись вперед на четвереньках. Гамильтон упал на живот и медленно продвигался, отталкиваясь локтями и пальцами ног. Он снова остановился и подождал, пока к нему не подтянутся остальные. Потом указал вперед, между деревьями. Внизу перед ними, в покрытой буйной зеленью долине, расположилась индейская деревня. Там было несколько десятков больших хижин, а в центре - очень большая общинная хижина, которая, судя по виду, могла вместить не менее двухсот человек. Селение казалось опустевшим, и вдруг появился меднокожий мальчуган с кремневым топориком в одной руке и орехом - в другой. Он положил орех на плоский камень и принялся колотить по нему топориком. Это было похоже на сценку из каменного века, из доисторических времен. Из той же хижины вышла статная женщина с такой же медно-красной кожей и с улыбкой взяла ребенка на руки.

Трейси удивленно сказал:

- Что за цвет кожи? Что за наружность? Они не индейцы!

- Тише! - приказал Гамильтон. - Они, конечно, индейцы, но не из бассейна Амазонки. Они пришли с Тихоокеанского побережья.

Трейси с изумлением посмотрел на него и потряс головой.

Неожиданно из общинной хижины появилось множество людей. Они определенно не были амазонскими индейцами, хотя бы потому, что среди них оказалось много женщин (индейцы, живущие в бассейне Амазонки, обычно запрещают женщинам присутствовать на собраниях вместе с воинами и старейшинами). Всех их отличал необычный для этих мест медно-красный цвет кожи, и все обладали величественной, можно сказать, царственной осанкой. Жители деревни начали расходиться по хижинам.

Смит дотронулся до руки Гамильтона и вполголоса спросил:

- Кто эти люди?

- Индейцы-мускиа.

Смит побледнел.

- Проклятые мускиа! - шепотом воскликнул он. - В какую игру вы играете? Сами же говорили, что это охотники за головами! Коллекционеры голов! Каннибалы! Я выхожу из игры!

- Выходите? И куда же? Бежать некуда. Оставайтесь здесь. И не высовывайтесь!

Совет был явно излишним. Никто не имел ни малейшего намерения обнаруживать себя.

Гамильтон встал и уверенно направился к деревне. Он сделал десяток шагов, когда его заметили. Внезапно наступила тишина, шум голосов смолк, затем все заговорили громче прежнего. Удивительно высокий старый индеец, руки которого до локтей были покрыты браслетами, вне всякого сомнения золотыми, несколько секунд смотрел на Гамильтона, потом бросился ему навстречу. Они обнялись.

Старик, очевидно вождь племени, и Гамильтон вступили в оживленный, хотя и непонятный разговор. Вождь несколько раз недоверчиво покачал головой. Гамильтон так же решительно закивал. Неожиданно он вытянул вперед правую руку и описал ею полукруг, резко остановив движение. Вождь посмотрел на него долгим взглядом, взял его за руки, улыбнулся и тоже закивал. Обернувшись, он что-то быстро сказал своим соплеменникам.

Трейси заявил:

- Мне кажется, эти двое уже встречались прежде.

Вождь закончил говорить с индейцами, собравшимися на поляне, и опять обратился к Гамильтону. Тот кивнул и повернулся к своим товарищам, ждавшим в укрытии.

- Теперь вы можете подойти, - крикнул он. - Но держите руки подальше от оружия.

Не совсем понимая, что происходит, остальные восемь участников экспедиции вышли на поляну. Гамильтон сказал:

- Это вождь Корумба, - и представил их всех по очереди.

Старый вождь серьезно выслушал его, пожимая каждому руку.

- Но индейцы не пожимают руки, - заметил Хиллер.

- Эти индейцы пожимают.

Мария коснулась плеча Гамильтона.

- Но эти свирепые охотники за головами...

- Самый добрый, самый дружелюбный народ на земле. В их языке нет слова "война", потому что они не знают, что такое война. Они - потерянное племя исчезнувших времен, строители Затерянного города.

- А я-то думал, что знаю об индейских племенах Мату-Гросу больше всех живущих на свете! - воскликнул Серрано.

- Так и есть, Серрано, так и есть. Во всяком случае, если верить полковнику Диасу.

- Полковнику Диасу? - спросил совершенно запутавшийся Смит. - Кто такой полковник Диас?

- Мой друг.

- Но их репутация кровожадных... - начал было Трейси.

- Выдумка доктора Ганнибала Хьюстона, человека, который первым обнаружил этих людей. Он полагал, что подобная репутация сможет обеспечить им, как бы это выразиться, некоторое уединение.

- Хьюстона? - подал голос Хиллер. - Вы... вы встречались с Хьюстоном?

- Много лет назад.

- Но вы провели в Мату-Гросу только четыре месяца.

- Это произошло довольно давно. Помните, в Ромоно, в отеле "Де Пари" вы говорили о моих поисках "золотого народа"? Я забыл тогда упомянуть, что когда-то уже встречался с этим племенем. Вот они перед вами, дети Солнца.

- А доктор Хьюстон все еще в Затерянном городе? - спросила Мария.

- Да, он все еще там. Пойдемте, эти добрые люди хотят оказать вам гостеприимство. Но прежде я должен дать вам кое-какие объяснения.

- Самое время! - заметил Смит. - Зачем понадобилась вся эта комедия, зачем нужно было красться к ним?

- Подойди мы сюда всей группой, индейцы просто убежали бы от нас. У них есть серьезные основания бояться людей из внешнего мира. Мы, по какой-то иронии называющие себя цивилизованными людьми, хотя во многих отношениях индейцы гораздо цивилизованнее нас, - мы несем им так называемый прогресс, так называемые перемены, так называемую цивилизацию, которые губительны для них, а также болезни, которые убивают их. У них нет естественного иммунитета к кори или гриппу. Для них эти болезни - все равно что бубонная чума для средневековой Европы и Азии. За две недели может погибнуть половина племени. Именно так и случилось с индейцами из Тьерра-дель-Фуэго. Добрые миссионеры дали им одежду, главным образом для того, чтобы женщины смогли прикрыть свою наготу. Одеяла были взяты из больницы, где только что прошла эпидемия кори. В результате почти все племя вымерло.

- Выходит, наше присутствие здесь представляет для них угрозу? - спросил Трейси.

- Нет. Почти половина племени мускиа погибла от гриппа и кори. Здесь живут те, кто сумел выжить, приобретя естественный иммунитет таким вот тяжким способом. Как я уже говорил, их нашел доктор Хьюстон. Хотя он известен главным образом как исследователь, делом его жизни было совсем иное. Хьюстон был основателем Национального фонда для индейцев и первым из так называемых сертанистов - людей, знающих жизнь джунглей и посвятивших свою жизнь защите индейцев от цивилизации и от так называемых цивилизованных людей. Конечно, некоторые из племен действительно настроены враждебно - их совсем немного, ведь коренных индейцев в Бразилии вообще осталось не более двухсот тысяч, - но их враждебность продиктована страхом и вполне понятна. Даже в наше время эти цивилизованные господа из внешнего мира - и, кстати, не только бразильцы - расстреливают индейцев из автоматов, взрывают их динамитом с воздуха и дают им отравленную еду.

- Это для меня полнейшая новость, - сказал Смит, - а ведь я живу в этой стране уже очень давно. Откровенно говоря, мне трудно поверить в услышанное.

- Серрано может подтвердить.

- Я подтверждаю, - откликнулся Серрано. - Насколько я понимаю, вы тоже состоите в обществе сертанистов.

- Да. Эта работа не всегда приятная. У нас бывают неудачи. Как вы видели, чапаты и хорена не слишком поддерживают идею сотрудничества с внешним миром. К тому же мы невольно несем с собой различные болезни. Пойдемте, вождь Корумба приглашает всех на обед. Вкус еды может показаться немного странным, но, уверяю вас, никто не отравится.

Час спустя гости все еще сидели вокруг грубо сколоченных столов, расставленных возле общинной хижины. На столах лежали остатки прекрасного, хотя и несколько экзотического угощения: дичь, рыба, фрукты и всякие незнакомые деликатесы, о происхождении которых лучше было не спрашивать. Все это запивалось довольно крепким напитком. По окончании обеда Гамильтон от общего имени поблагодарил вождя Корумбу, а затем повернулся к остальным участникам экспедиции:

- Нам пора двигаться дальше.

- Меня тут кое-что заинтриговало, - сказал Трейси. - Никогда в жизни не видел столько золотых украшений.

- Я так и думал, что это вас заинтригует.

- Откуда пришли эти люди?

- Они и сами не знают. Потерянные люди, которые потеряли все, в том числе и свою историю. Доктор Хьюстон выдвинул теорию, что они - потомки древнего племени квимбайя, пришедшего сюда из долин рек Каука или Магдалена, что находятся в западной части колумбийских Анд.

Смит уставился на Гамильтона:

- Как же они здесь оказались, скажите ради бога?

- Никто не знает. Хьюстон считает, что люди покинули родину много веков назад, что они бежали на восток, к истокам Амазонки, двигались все время вниз по ее течению, пока не достигли реки Токантинс, потом направились к Арагуайе, а уже затем к реке Смерти. Но кто знает? Иногда происходят очень странные миграции. За время переходов могло смениться несколько поколений: их путь был отягощен всем тем имуществом, которое они принесли с собой. Принесли все, чем обладали, я в этом уверен. Подождите, вот придем в Затерянный город, и вы поймете, на чем основывается моя уверенность.

- Далеко еще до этого проклятого города? - спросил Смит.

- Часов пять или шесть пути.

- Всего пять часов!

- И к тому же идти будет легко. Никаких болот, никаких трясин.

Джон обернулся к вождю, который улыбнулся и снова тепло обнял его.

- Он желает нам счастливого пути? - спросил Смит.

- В том числе. Завтра я побеседую с ним подольше.

- Завтра?

- А почему бы и нет?

Смит, Трейси и Хиллер обменялись быстрыми взглядами. Ни один из троих ничего не сказал.

Перед выходом Гамильтон вполголоса посоветовал Марии:

- Оставайтесь здесь. Индейцы позаботятся о вас, я обещаю. Там, куда мы идем, не место для женщины.

- Я пойду.

- Дело ваше. Получите великолепную возможность погибнуть еще до полуночи.

- Я вам не слишком нравлюсь, да?

- Вполне достаточно, чтобы попросить вас остаться.

День близился к вечеру, а Гамильтон и его спутники все еще продолжали идти к Затерянному городу. Почва под ногами, сухая, покрытая листьями и пружинистая, как нельзя лучше подходила для пешего перехода.

К несчастью для людей наподобие Смита, подъем оказался ощутимым, а невыносимая жара еще больше осложняла дело.

- Думаю, мы можем сделать получасовой привал, - сказал Гамильтон. - Мы опережаем наш график - нам все равно не войти в город, пока не стемнеет. Кроме того, некоторые из вас, наверное, считают, что заслужили отдых.

- Вот именно что заслужили! - воскликнул Смит. - Сколько еще вы намерены истязать нас?

Он устало опустился на землю и вытер вспотевшее лицо головным платком. Остальные, за исключением Гамильтона и близнецов, тоже учащенно дышали и растирали ноющие ноги: Гамильтон действительно установил очень резвый темп ходьбы.

- Вы все держитесь просто прекрасно, - отметил Джон. - Однако все чувствовали бы себя гораздо лучше, если бы не ели и не пили с такой жадностью в деревне. Со времени ухода оттуда мы поднялись примерно на шестьсот метров.

- Сколько... еще... осталось? - хрипло выдавил Смит.

- Отсюда до вершины? Примерно полчаса, не более. Но боюсь, после подъема еще придется немного потрудиться, спускаясь вниз, - там довольно крутой склон.

- Полчаса - пустяки! - заявил Смит.

- Подождите, пока не начнете спускаться.

- Последнее усилие, - сказал Гамильтон. - Мы в десяти метрах от края ущелья. Если у кого-нибудь кружится голова от высоты, лучше скажите сейчас.

Никто не признался в подобной слабости, и Гамильтон медленно пополз вперед. Остальные последовали за ним. Скоро он остановился и махнул рукой, предлагая всем приблизиться к нему.

- Вы видите то же, что и я? - спросил он.

- Господи! - прошептал Смит.

- Затерянный город! - воскликнула Мария.

- Шангри-Ла! - выдохнул Трейси.

- Эльдорадо, - подхватил Гамильтон.

- Что? Что вы сказали? - переспросил Смит.

- Да ничего, на самом деле. Здесь никогда не было Эльдорадо. Кстати, это означает "золотой человек". По преданию, новые правители инков покрывали себя золотой пылью, а потом ныряли в озеро - на время, конечно. Видите вон там, вдали, необычную ступенчатую пирамиду с плоской вершиной?

Вопрос был излишним. Трудно было не заметить главное сооружение Затерянного города.

- Вот одна из причин - а всего их три, - почему Хьюстон считал, что дети Солнца пришли из Колумбии. Такие сооружения называются зиккуратами. Изначально они служили храмами в Древнем Вавилоне и в Ассирии. В Старом Свете от них не сохранилось ничего - египетские пирамиды совсем другой формы.

- Она единственная в своем роде? - спросил Трейси, словно ничего не зная.

- Отнюдь нет. Вы найдете превосходно сохранившиеся экземпляры в Мексике, Гватемале, Боливии и Перу. То есть в Центральной Америке и на северо-западе Южной Америки. И больше нигде в мире - кроме этого места.

Серрано сказал:

- Значит, они пришли с Анд. Вам не найти лучшего тому доказательства.

- Вам не найти. Но у меня они есть.

- Еще более веские доказательства? Неоспоримые?

- Я покажу вам их позже. - Гамильтон протянул вперед руку. - Видите вон те ступеньки?

От реки до вершины плато, на всю высоту скальной стены, поднимались каменные ступеньки, на которые было страшно смотреть даже с такого расстояния: угол подъема составлял примерно сорок пять градусов.

- Там двести сорок восемь ступенек, - сказал Гамильтон. - Каждая из них шириной семьдесят пять сантиметров. Они изрядно стерты, гладкие и скользкие - и никаких перил.

- Кто их считал? - спросил Трейси.

- Я.

- Вы хотите сказать...

- Да. Во второй раз я бы не стал этого делать. Когда-то здесь были перила, но мне пришлось принести с собой специальное снаряжение и натянуть перила из веревки. По вполне понятным причинам моя веревка осталась на судне.

- Мистер Гамильтон! Мистер Гамильтон! - настойчивым шепотом позвал Сильвер.

- Что случилось?

- Я вижу, как между руинами ходят люди. Клянусь вам!

- Орлиное око летчика, а? Можете не клясться. Людей там немало. Теперь понимаете, почему я не отправился сюда на вертолете?

- Значит, их нельзя назвать друзьями? - констатировал Серрано.

- Да, - ответил Гамильтон и повернулся к Смиту. - Кстати, о вертолетах. Думаю, нет нужды объяснять вам планировку города. Вы ее уже знаете.

- Не понимаю, о чем вы.

- О пленке, которую выкрал для вас Хиллер.

- Не знаю, что вы...

- Я отснял ее много лет назад. Хиллеру не оставалось иного выбора, кроме как украсть ее. Съемка велась с вертолета. Неплохо для любителя, правда?

Смит ничего не сказал о качестве снимков. У него на лице промелькнуло очень странное выражение, весьма похожее на сильное беспокойство. Хиллер и Трейси, кажется, чувствовали то же самое. А Гамильтон продолжал:

- Посмотрите налево, туда, где река разветвляется и омывает остров.

На расстоянии около восьмисот метров и на сто метров ниже их теперешнего местонахождения висела путаница провисших перекрученных веревок, которые протянулись над ущельем между вершиной плато и точкой примерно посередине подъема скалы, на которой лежали участники экспедиции. Прямо у основания скалы начинался небольшой водопад.

- Веревочный мост, - пояснил Гамильтон. - Точнее, мост из лиан. Или из соломы. Обычно такие мосты обновляют раз в год, но этот не обновлялся по крайней мере лет пять. Он, должно быть, совсем сгнил.

- И что? - спросил Смит, у которого возникли нехорошие предчувствия.

- А то, что другого пути у нас нет.

Наступило гробовое молчание. Наконец Серрано произнес:

- Еще одно доказательство того, что они пришли с Анд, верно? Насколько мне известно, веревочных мостов нет ни в Мату-Гросу - ну, если не считать вот этого, - ни вообще в Бразилии. Местные индейцы даже не знают, как их делать. Да и зачем, если они в них не нуждаются? Но инки и их потомки умели строить веревочные мосты - жителям Анд они просто необходимы.

- Я видел подобный мост в Перу, - сказал Гамильтон, - высоко в горах, на реке Апуримак, на высоте примерно трех с половиной тысяч метров. Тамошние индейцы используют в конструкции шесть туго сплетенных соломенных веревок: четыре - для пешеходной дорожки, две - для перил. По бокам протягивают небольшие веревки, а на дорожке делают настил из веток, так что только трехлетний ребенок способен провалиться сквозь щели. Новый мост может выдержать одновременно несколько десятков человек. Но этот, боюсь, не новый.

Со скалы сбегала вниз под углом примерно в шестьдесят градусов небольшая расщелина. По этой расщелине не протекал, а скорее падал, перепрыгивая с уступа на уступ, небольшой ручей, питавшийся из источника, расположенного где-то выше. С одной стороны расщелины были высечены, видимо много лет назад, ступеньки.

Гамильтон и его спутники начали спускаться. Спуск был довольно крутой, но нельзя сказать, чтобы трудный или опасный, поскольку Гамильтон принял меры предосторожности: связав вместе несколько крепких лиан, он привязал один конец полученной веревки к дереву, а второй опустил в расщелину.

У основания расщелины, как раз над тем местом, где водопад обрушивался в реку, в скале была выбита площадка размером примерно два с половиной на два с половиной метра. Гамильтон спустился на нее первым, остальные один за другим присоединились к нему.

Гамильтон осмотрел каменную тумбу и вбитый в площадку железный стояк. К обеим опорам были привязаны по три обтрепанные лианы. Гамильтон вынул нож и поскреб по стояку. Посыпались густые коричневые хлопья.

- Говорите тише, - велел он, - Видите эту ржавчину?

Он обернулся и окинул взглядом ущелье. Остальные сделали то же самое. Подвесной мост был очень хлипким и обветшалым. И перила и дорожка сильно износились. Многие боковые веревки сгнили и отвалились.

- Мост не в лучшем состоянии, вы не находите? - сказал Гамильтон.

Судя по расширившимся глазам, Смит был напуган.

- Боже всемилостивый! Это же самоубийство! Только сумасшедший пойдет по такому мосту. Неужели вы думаете, я буду рисковать своей жизнью?

- Конечно, нет. С какой стати? Вы здесь только ради нескольких снимков для газетной статьи. Было бы безумием рисковать из-за этого жизнью. Знаете что? Дайте мне ваш фотоаппарат, и я сделаю для вас снимки. Не забывайте: люди, которые сейчас там находятся, вряд ли обрадуются тем, кто вторгнется на их территорию.

Немного помолчав, Смит произнес:

- Я предпочитаю сам доводить все до конца.

- Возможно, конец ближе, чем вы думаете. Уже достаточно стемнело. Я пойду первым.

- Сеньор Гамильтон, я гораздо легче... - начал Наварро.

- Спасибо. Но в том-то все и дело: у меня приличный вес, к тому же я понесу тяжелый груз. Если мост выдержит меня, то остальным можно не волноваться.

Рамон пробормотал:

- У меня тут появилась одна мысль.

- У меня тоже, - и с этими словами Гамильтон ступил на мост.

- О чем это вы говорите? - спросила Мария.

- Он, наверное, подумал, что те люди могут быть готовы к неожиданным визитам.

- О, понимаю. Часовой.

Гамильтон непоколебимо шел по мосту. Точнее сказать, он непоколебимо продвигался вперед. Сам же мост был до ужаса колеблющимся и раскачивался из стороны в сторону. Гамильтон прошел уже больше половины пути. Середина моста провисла так сильно, что пришлось подниматься сильно наклонившись. Впрочем, особых трудностей Гамильтон не испытывал и вскоре благополучно сошел на площадку, подобную той, которая осталась на другой стороне ущелья. Он низко пригнулся, потому что площадка была лишь ненамного ниже уровня плато, и осторожно поднял голову.

Там действительно находился часовой, но он не слишком серьезно относился к своим обязанностям. Развалившись в шезлонге, он курил сигарету. Гамильтон поднял согнутую руку до уровня плеча, держа за лезвие свой тяжелый нож. Часовой затянулся, и огонек сигареты осветил его лицо. Когда рукоятка ножа ударила его точно между глаз, он, не издав ни звука, наклонился набок и упал с шезлонга.

Гамильтон обернулся и трижды посигналил фонариком. Через несколько минут к нему один за другим присоединились остальные восемь человек, пребывавшие в растрепанных чувствах после перехода по шаткому мостику.

- Давайте поищем главного, - предложил Гамильтон.

Он мог найти здесь дорогу с завязанными глазами и в полном молчании повел своих спутников через древние руины. Вскоре он остановился и указал вперед.

Там стоял большой и довольно новый деревянный дом, в окнах которого горел свет. Слышался гул голосов.

- Это казарма, - пояснил Гамильтон. - Столовая и жилые помещения. Тут живет охрана.

- Охрана? - нахмурился Трейси. - Зачем?

- Нечистая совесть требует защиты.

- Что это шумит? - спросил Смит.

- Генератор.

- Куда мы теперь пойдем?

- Вон туда, - показал Гамильтон.

У подножия огромного зиккурата находилось еще одно деревянное строение, меньших размеров. В его окнах тоже горел свет.

- Там живет нечистая совесть. - Гамильтон помолчал и добавил: - Человек, который давно уже не может спокойно спать по ночам.

- Мистер Гамильтон... - начал Сильвер.

- Ладно, ладно. Рамон, Наварро, вы видите то же, что и я?

- Да, - отозвался Рамон. - В тени у крыльца стоят двое.

После некоторого размышления Гамильтон сказал:

- Интересно, что они там делают?

- Сейчас пойдем спросим.

Близнецы растворились в темноте.

- Кто эти двое? - спросил Смит. - Я говорю о ваших помощниках. Они не бразильцы.

- Верно.

- Европейцы?

- Да.

Рамон и Наварро вернулись так же бесшумно и незаметно, как и исчезли.

- Ну, - поинтересовался Гамильтон, - что они сказали?

- Не слишком много, - ответил Наварро. - Завтра расскажут, когда проснутся.

Внутри меньшего деревянного дома была просторная комната, служившая одновременно и гостиной и столовой. Ее стены были сплошь увешаны флагами, вымпелами, портретами, мечами, рапирами, оружием и картинами - все немецкого происхождения. За столом сидел крупный краснолицый мужчина с тяжелой челюстью и обедал в одиночестве, запивая еду пивом из большой оловянной кружки. Он удивленно поднял голову, когда дверь неожиданно отворилась.

С пистолетом в руке в комнату вошел Гамильтон. За ним последовали Смит и другие участники экспедиции.

- Guten Abend[4], - произнес Гамильтон. - Я привел к вам вашего старого друга. - Он кивнул в сторону Смита. - Полагаю, старые друзья должны улыбнуться, пожать друг другу руки и сказать "привет", разве нет?

Пистолет Гамильтона выстрелил, выщербив ямку в столе перед сидящим.

- Экие беспокойные руки! - посетовал Гамильтон. - Рамон, проверь.

Его помощник обошел вокруг стола и достал из выдвинутого наполовину ящика пистолет.

- Проверь другой ящик, - приказал Гамильтон.

Рамон извлек из стола еще один пистолет.

- Трудно вас винить, - заметил Гамильтон. - В наши дни воры и грабители встречаются на каждом шагу. А что это за неловкое молчание? Позвольте мне представить вас друг другу. За столом сидит генерал-майор СС Вольфганг фон Мантойфель, которого все теперь знают как Брауна или Джонса. Рядом со мной стоит полковник СС Генрих Шпац, также известный как Смит. Главный инспектор концентрационных лагерей на территории Польши и его заместитель, воры грандиозных масштабов, убийцы стариков-священников, грабители монастырей. Вспомните место вашей последней встречи - тот греческий монастырь, в котором вы заживо сожгли монахов. Впрочем, вы оба - специалисты по кремации, не правда ли?

Ни генерал, ни полковник не ответили. В комнате стояла мертвая тишина. Глаза всех присутствующих были устремлены на Гамильтона. Всех, кроме Шпаца и фон Мантойфеля: эти двое смотрели только друг на друга.

- Печально, - сказал Гамильтон. - Очень печально. Шпац проделал весь этот длинный путь, чтобы увидеть вас, фон Мантойфель. Конечно, он пришел, чтобы убить вас, но ведь пришел же. Вероятно, хочет прояснить дело с той дождливой ночью в порту Вильгельмсхафена.

Раздался сухой треск малокалиберного автоматического пистолета. Трейси упал на пол, выронив оружие из безвольной руки, и по состоянию его головы было ясно, что он уже никогда не поднимется. Гамильтон обернулся: сильно побледневшая Мария держала в руках пистолет.

- Я держу вас под прицелом, - предупредил Гамильтон.

Мария убрала пистолет в карман своей куртки и сказала:

- Трейси хотел убить вас.

- Это правда, - подтвердил Рамон.

Гамильтон озадаченно смотрел на нее:

- Он хотел убить меня, и тогда вы убили его?

- Я ждала этого.

Наварро задумчиво произнес:

- Мне кажется, эта девушка совсем не такая, как мы о ней думали.

- Похоже на то, - так же задумчиво отозвался Гамильтон. - На чьей вы стороне? - спросил он Марию.

- На вашей.

Шпац наконец отвел глаза от фон Мантойфеля и с величайшим недоверием уставился на своего доверенного секретаря. Мария тихо продолжала:

- Иногда трудно отличить еврейку от женщин других национальностей.

- Вы израильтянка? - переспросил Гамильтон.

- Да.

- Из разведки?

- Верно.

- А! Не желаете ли заодно пристрелить и Шпаца?

- Его ждут в Тель-Авиве.

- Вот такая альтернатива?

- Ну да.

- Приношу вам свои безоговорочные извинения. Вы становитесь очень непопулярным, Шпац. Но до фон Мантойфеля вам далеко. Израильтяне хотят заполучить его по вполне очевидным причинам. Греки... - Он кивнул на Рамона и Наварро. - Эти два господина - офицеры греческой военной разведки. Грекам вы нужны по тем же причинам. - Гамильтон перевел взгляд на Хиллера. - Кстати, они и снабдили меня теми золотыми монетами. - Он снова повернулся к фон Мантойфелю. - Бразильское правительство хочет наказать вас за выселение племени мускиа и убийство многих его представителей, а лично я - за убийство доктора Ганнибала Хьюстона и его дочери Люси.

Фон Мантойфель улыбнулся и наконец заговорил:

- Боюсь, вы все хотите слишком многого. Но у вас ничего не выйдет!

Раздался звон разбитого стекла, и в трех окнах показались стволы трех автоматических винтовок. Фон Мантойфель удовлетворенно улыбнулся:

- Любой, у кого будет найдено оружие, будет застрелен на месте. Нужно ли объяснять, как вам следует поступить?

Объяснять не пришлось. Все оружие со стуком упало на пол, в том числе два пистолета, принадлежащие Смиту и Хиллеру, о которых Гамильтон и не подозревал.

- Вот так, - кивнул фон Мантойфель. - Это гораздо лучше кровавой бани, вам не кажется? Какие же вы простаки! Думаете, как мне удавалось выживать все это долгое время? Только благодаря постоянным предосторожностям. Таким, как эта маленькая кнопочка у меня под правой ногой.

Вошли четверо вооруженных мужчин и молча принялись обыскивать пленников. Как и следовало ожидать, ничего не нашли.

- Посмотрите в рюкзаках, - приказал фон Мантойфель.

И здесь обыск ничего не дал.

- Теперь я собираюсь перекинуться словечком со своим старым другом Генрихом, который, по-видимому, напрасно проделал столь долгий путь. Да, и еще с этим человеком. - Он указал на Хиллера. - Насколько я понимаю, он помощник моего бывшего товарища по оружию. Остальных вместе с их смертоносным имуществом отправьте в старый амбар. Возможно, я захочу подвергнуть их интенсивному и, боюсь, весьма болезненному допросу. А может быть, и нет. Я решу позже, после того как поболтаю с Генрихом.

Старый амбар был выстроен из прекрасно обтесанного и тщательно подогнанного камня без малейших признаков строительного раствора. На площади размером шесть на три с половиной метра размещались шесть бункеров для зерна, по три с каждой стороны, разделенных толстыми перегородками из струганного дерева. В центре амбара горела свисающая с потолка тусклая электрическая лампочка без абажура. Окон не было, как не было и двери - только дверной проем, совершенно бесполезный, потому что снаружи возле него стоял часовой с карабином наизготовку. Мебели никакой тоже не было. Гамильтону и его товарищам по несчастью ничего не оставалось, кроме как смотреть друг на друга или на часового, который стоял, направив на них старый, но, без сомнения, все еще смертоносный "шмайссер", и, казалось, только и ждал повода пустить свое оружие в дело.

Наконец Наварро прервал молчание:

- Я опасаюсь за здоровье нашего мистера Смита. Да и Хиллера тоже, если уж на то пошло.

- Нечего думать об их чертовом здоровье, - пробурчал Гамильтон. - Лучше начинай опасаться за свое собственное. Когда он разберется с теми двумя, кто, по-твоему, будет следующим в его списке, независимо от того, позволит ли он себе удовольствие немножко попытать нас вначале? - Гамильтон вздохнул. - Позволь уж старому надежному секретному агенту Гамильтону сказать все. Фон Мантойфель знает, кто такой я и кто такая Мария. Знает с моих слов, что вы двое - офицеры греческой разведки. Он просто не может оставить нас в живых и, боюсь, не пощадит и Сильвера с Серрано.

- Что касается Серрано, - сказал Рамон, - не могли бы мы с вами поговорить?

- Давай говори.

- Я хотел бы с глазу на глаз.

- Ну, если тебе так угодно.

Они отошли в угол, и Рамон заговорил приглушенным голосом. Гамильтон поднял брови, и на его лице отразилось изумление - эмоция, которую он практически никогда не проявлял. Потом он пожал плечами, дважды кивнул, в задумчивости повернулся и посмотрел на часового.

- Крупный мужчина, - заметил он. - Мой размер. С головы до ног в черном: берет, куртка, брюки, ботинки. Мне пригодилась бы его одежда и, что гораздо важнее, его оружие. А самое главное, и то и другое нужны мне немедленно.

- Ну, это нетрудно, - ответил Рамон. - Просто попросим у него.

Вместо ответа Гамильтон сделал нечто такое, отчего Мария издала судорожный вздох: он с какой-то свирепостью укусил себя за подушечку большого пальца левой руки. Из пальца сразу потекла кровь. Гамильтон сдавил поврежденное место, чтобы кровь полилась еще сильнее, и вымазал ею лицо недоумевающего Рамона.

- Это в интересах дела, - объяснил Гамильтон. - Дружище, ну и драку мы с тобой сейчас устроим!

"Драка" началась в углу амбара, вне поля зрения часового, который не был бы человеком, если бы не захотел найти источник доносящихся до него звуков борьбы, криков и ругательств. Он шагнул в дверной проем.

Гамильтон и Рамон колошматили друг друга с дикой яростью, пинались ногами и размахивали кулаками. Создавалось впечатление, что они собираются нанести друг другу тяжкие телесные повреждения. Часовой был удивлен происходящим, но ничего не заподозрил. У него было неподвижное звероподобное лицо без признаков мощного интеллекта.

- Прекратите! - рявкнул он. - Эй вы, психи! Прекратите, или...

Он внезапно замолчал, когда один из дерущихся, получив особенно сильный удар, зашатался и упал на спину, наполовину вывалившись в дверной проем. Глаза у него закатились, лицо было залито кровью. Часовой наклонился к нему, чтобы пресечь в зародыше дальнейшие беспорядки, и в тот же момент руки Рамона сомкнулись на его лодыжках.

Четверо мужчин приготовились вынести из комнаты фон Мантойфеля три уложенных на носилки тела, прикрытые одеялами. Хозяин комнаты глубокомысленно изрек:

- Было бы роковой ошибкой позволять врагу жить дольше, чем необходимо. - Он на мгновение задумался. - Бросьте их в реку. Нужно позаботиться о бедных пираньях, умирающих с голоду. Что касается остальных наших приятелей, сидящих в амбаре, вряд ли они выдадут мне еще какую-нибудь полезную информацию. Вы знаете, что делать.

- Да, господин генерал, - ответил один из них, - мы знаем, что делать, - и оскалился в предвкушении.

Фон Мантойфель посмотрел на часы.

- Жду вас обратно через пять минут - после того, как подадите пираньям второе блюдо.

Одетый во все черное человек стоял лицом к амбару, держа наготове "шмайссер". Услышав у себя за спиной шум шагов, он быстро оглянулся. Метрах в тридцати от него появились четверо мужчин, те самые, что избавились от Шпаца и Хиллера. У каждого с плеча свисал автомат. Человек в черном, не отрывая глаз от дверей амбара, подождал, пока уши не подсказали ему, что группа людей находится не далее чем в пяти метрах, и резко развернулся вместе со "шмайссером", изрыгающим огонь.

- Вы действовали наверняка, да? - прерывающимся голосом произнесла Мария. - Совсем не обязательно было их убивать!

- Конечно, конечно. Просто я не хотел, чтобы они убили меня. С загнанными в угол крысами не стоит заигрывать. Это отчаянные люди, и можно поклясться, что все они - хорошо обученные и опытные убийцы. Я вовсе не чувствую себя виноватым.

- И правильно, - подхватил Рамон, который, так же как и его брат, совершенно спокойно отнесся к происшедшему. - Хороший нацист - мертвый нацист. Итак, у нас пять автоматов. Что будем делать?

- Останемся в амбаре, поскольку здесь мы в безопасности. У фон Мантойфеля человек тридцать или сорок, а может, и больше. На открытой местности они нас уничтожат. - Гамильтон посмотрел на шевельнувшегося часового. - А, малыш приходит в себя! Давай-ка пошлем его прогуляться и заодно сообщить начальству, что положение слегка изменилось. Снимите с него форму, пусть фон Мантойфель немножко поволнуется.

Фон Мантойфель делал какие-то заметки, сидя за столом, когда раздался стук в дверь. Он посмотрел на часы и удовлетворенно улыбнулся. Прошло ровно пять минут после ухода его людей и две минуты с тех пор, как раздалась автоматная очередь, которая означала, что с шестью пленниками покончено. Он пригласил подчиненных войти, сделал последнюю запись, сказал:

- Вы очень пунктуальны, - и поднял голову.

От неожиданности у него чуть не выкатились глаза из орбит: стоявший перед ним человек был в одном нижнем белье и с трудом держался на ногах.

Амбар погрузился во тьму. Единственная лампочка была выключена, и лишь молодая луна лила на землю свой слабый свет.

- Прошло пятнадцать минут - и ничего, - заметил Рамон. - Это хорошо?

- Это вполне естественно, - ответил Гамильтон. - Мы в темноте, а люди фон Мантойфеля будут хорошо видны, если выйдут из укрытия. Вот они и не высовываются. Что еще они могут сделать? Попытаться выкурить нас отсюда, если ветер будет подходящим? Но ветра нет, а значит, нет и дыма.

- Будут морить нас голодом? - предположил Рамон.

- Ну, это может продлиться очень долго.

Время ползло еле-еле. Все улеглись на пол, кроме Наварро, стоявшего у дверного проема, и тщетно пытались заснуть. Некоторые даже закрыли глаза, но все равно бодрствовали.

- Прошло два часа, - сказал Наварро. - Два часа - и по-прежнему ничего.

- Чем ты недоволен, часовой? Можно попробовать поспать. - Гамильтон сел. - Хотя я вряд ли засну. Эти люди наверняка что-то замышляют. У меня кончились сигареты. У кого-нибудь закурить найдется?

Серрано предложил ему пачку.

- Думал, вы спите. Спасибо, Серрано. Знаете, я долго колебался, верить или нет тому, что вы мне рассказали. Но теперь я вам верю, хотя бы по той причине, что все так и есть, как вы говорили. По-видимому, я должен перед вами извиниться. - Гамильтон запнулся. - Похоже, извиняться входит у меня в привычку.

Рамон полюбопытствовал:

- Можно узнать, по какому поводу вы извиняетесь сейчас?

- Конечно, можно. Серрано работает на правительство. Полковник Диас, следуя принципу "знать только то, что нужно", забыл сказать мне об этом.

- На правительство?

- На министерство культуры. Он занимается изобразительным искусством.

- Помоги нам бог! - воскликнул Рамон. - Мне казалось, что в этих богом забытых краях вполне достаточно всяких природных хищников, чтобы добавлять сюда еще и хищников от культуры. Что, ради всего святого, вы здесь делаете, Серрано?

- Я тоже хотел бы это выяснить.

- Какая откровенность! Правда, сеньор Гамильтон?

- Я же вам говорю, что и сам узнал об этом пару часов назад, - откликнулся Гамильтон.

Рамон укоризненно посмотрел на него:

- Ну вот, вы опять!

- Что такое?

- Опять становитесь загадочным и уклончивым.

Гамильтон пожал плечами и ничего не ответил.

- Благородное сомнение не требует извинений, - сказал Серрано.

- Если бы только это, - вздохнул Гамильтон. - Я считал вас человеком Хиллера. Еще в Ромоно, когда мы впервые встретились. Должен признаться, это я стукнул вас по шее. Конечно, я верну вам деньги, которые взял из вашего бумажника. С шеей сложнее. Не знаю, что могу для нее сделать. Простите меня.

- Простите, простите, - передразнила его Мария. - Интересно, кто-нибудь намерен прощать меня?

Наступило короткое молчание, потом Гамильтон спокойно сказал:

- Я же извинился.

- Извинение и прощение не одно и то же, и вы явно считаете, что моя дружба со Смитом - а это самое обтекаемое из возможных определений - была непростительна. Тут все зависит от того, кто будет судить и кто будет бросать первый камень. Две мои бабушки и два деда умерли в Освенциме, и вероятность того, что именно фон Мантойфель и Шпац отправили их туда, очень велика. Знаю, мир уже устал слушать об этом, но в концентрационных лагерях погибло шесть миллионов евреев. Неужели я поступила неправильно? Я знала, что, если достаточно долго пробуду со Смитом, он приведет меня к фон Мантойфелю, который и был нам нужен на самом деле. У меня имелась единственная возможность оставаться со Смитом. И вот я, точнее, мы нашли Мантойфеля. Неужели я так уж плоха?

- Значит, Тель-Авив? - Гамильтон даже не пытался скрыть своего отвращения. - Еще один из этих варварских показательных процессов, как над Эйхманом[5]?

- Да.

- Фон Мантойфель никогда не покинет Затерянный город.

- Этот доктор Хьюстон, - осторожно спросил Серрано. - Он так много для вас значит? И его дочь?

- Да.

- Вы были здесь в то время, когда они... умерли?

- Когда их убили. Нет. Я был в Вене. Но мой друг Джим Клинтон был здесь. Он их похоронил. И даже сделал надгробие с надписью - выжег ее по дереву. Позднее фон Мантойфель убил и его.

- Вы были в Вене? - переспросила Мария. - В Визентале? В Институте?

- О чем вы, юная леди? - удивился Серрано.

- Выбирайте выражения, мистер Серрано. Я вам не юная леди. Институт - это центральная еврейская организация по розыску и поимке военных преступников. Он расположен именно в Австрии, а не в Израиле. Мистер Гамильтон, почему у руководства Института левая рука никогда не знает, что делает правая?

- Видимо, все тот же старый принцип "знать только то, что нужно". Все, что я действительно знаю, так это то, что у меня была двойная причина охотиться на Мантойфеля. Я дважды близко подбирался к нему в Аргентине, дважды - в Чили, один раз - в Боливии, дважды - в Колонии-555. Неуловимый тип, вечно в бегах, всегда окружен головорезами из нацистов. Но теперь мне удалось его поймать.

- Или наоборот, - заметил Серрано.

Гамильтон не ответил.

- Ваши друзья похоронены здесь?

- Да.

До рассвета оставалось полчаса.

- Я хочу есть и пить, - пожаловался Наварро.

- Глубоко тронут твоими страданиями, - ответил Гамильтон. - Однако ты жив, а это гораздо важнее. Я не хотел огорчать всех вас еще больше, высказывая то, что у меня на уме, но, честно говоря, не очень верил, что мы доживем до утра.

- И как бы им удалось справиться с нами? - спросил Рамон.

- Вообще-то это довольно просто. Есть множество способов. Например, с помощью небольшой пушки, ракетной установки или миномета. Они могли просто кинуть в дверной проем килограмм-другой взрывчатки. Возможно, шрапнель кое-кого из нас и не достала бы, зато взрывная волна в этом замкнутом пространстве уж точно прикончила бы всех. Они могли сзади подобраться по крыше к двери и швырнуть несколько гранат или шашек. Эффект был бы такой же. Может быть, у них не оказалось под рукой ничего из перечисленного, но в это я не поверю ни на минуту: фон Мантойфель всегда таскает с собой вооружения на целый батальон. Не верю я и в то, что такая идея вообще не приходила ему в голову. Скорее всего, он решил, и не без причины, что в темноте мы опасны, и ждет рассвета, чтобы покончить с нами.

Серрано уныло заметил:

- А ведь рассвет ухе совсем скоро.

- И в самом деле.

При первых слабых проблесках света Мария, Серрано и Сильвер с удивлением наблюдали за тем, как Гамильтон достал из рюкзака кинокамеру, вынул ее из футляра, откинул боковую крышку, за которой обнаружился приемопередатчик, выдвинул антенну и заговорил в микрофон:

- Ночной дозор! Ночной дозор!

В динамике раздалось потрескивание, и кто-то немедленно ответил:

- Ночной дозор, мы вас слышим.

- Приступайте немедленно.

- Вас поняли. Сколько стервятников?

- Предположительно от тридцати до сорока.

- Повторите за мной: "Оставаться в укрытии. Напалм".

- Оставаться в укрытии. Напалм. - Гамильтон выключил рацию. - Полезная штучка, правда? Полковник Диас очень предусмотрителен.

- Напалм! - воскликнул Рамон.

- Ты сам слышал.

- Но напалм!

- Ну да, в воздушном десанте очень крутые ребята. Однако они не используют напалм напрямую и не намерены сбрасывать его нам на голову. Они возьмут в кольцо этот участок. Прием не новый, но весьма устрашающий.

Гамильтон нажал на другую кнопку на камере, и послышался слабый прерывистый сигнал.

- Радиомаяк, - объяснил Рамон остальным. - Как же еще, по-вашему, десантники смогли бы найти это место?

- У вас все было заранее организовано, но вы даже и не подумали рассказать нам! - с горечью сказала Мария.

- Да с какой стати? - равнодушно ответил Гамильтон. - Мне ведь никто ничего не рассказывает.

- Сколько времени им потребуется, чтобы добраться сюда?

- Минут двадцать, не больше.

- И как раз в это время рассветет?

- Да, примерно так.

- Уже начало светать. Атака может начаться до того, как подоспеют ваши друзья.

- Очень сомневаюсь. Во-первых, фон Мантойфелю и его подчиненным потребуется некоторое время, чтобы подготовиться, и если мы не сможем сдерживать их в течение нескольких минут после этого, значит, мы вообще не имели права здесь появляться. Во-вторых, как только они заслышат звук вертолетов, им тут же станет не до нас.

Стало уже заметно светлее, но двор оставался пустым. Если фон Мантойфель и готовился начать атаку, то очень умело это скрывал.

Вскоре Рамон сказал:

- Звук моторов. Слышите? Они приближаются с юга.

- Я ничего не слышу, но если ты говоришь, что они приближаются, значит, так и есть. Ты видишь то же, что и я?

- Да. Я вижу человека с биноклем на крыше большого дома. Должно быть, у него тоже хороший слух. По ногам?

- Если можешь.

Характерным для него быстрым движением Рамон вскинул винтовку и нажал на спусковой крючок. Мужчина с биноклем свалился на крышу и через несколько секунд поспешно стал удирать ползком, опираясь на руки и на одно колено и волоча ногу. Гамильтон заметил:

- По-видимому, наш друг генерал фон Мантойфель утратил хладнокровие, раз он позволяет своим людям делать такие глупости. Думаю, наблюдателей мы больше не увидим. - Он ненадолго замолчал. - Теперь и я слышу.

Шум двигателей быстро усиливался по мере приближения вертолетов и превратился в почти нестерпимый грохот, когда три большие военные машины начали снижаться между отражающими звук стенами ущелья.

- Всем внутрь! - приказал Гамильтон.

Мария задержалась в дверном проеме:

- Можно посмотреть?

Гамильтон бесцеремонно втолкнул ее внутрь, за деревянную перегородку, и сам укрылся там же.

- Это напалм, дурочка! Может и сюда случайно залететь.

- Ракеты? Или бомбы?

- Боже упаси! Это уже достояние истории.

Через несколько мгновений Мария, вынужденная кричать, чтобы ее услышали, пожаловалась:

- Какой ужасный запах!

- От напалма.

- Может быть, может, нужно выйти и помочь им?

- Помочь? Мы им только помешаем! Поверьте, этим парням никакая помощь не требуется. И кстати, вам не приходит в голову, что они скосят нас раньше, чем мы успеем сделать три шага от амбара? Они ведь не знают, кто мы, а у десантников есть странная привычка сначала стрелять, а потом спрашивать. Так что - немного осторожности и терпения, пока мир и покой не воцарятся вновь.

Мир и покой наступили через две минуты. Шум вертолетных двигателей затих. Потом прозвучала сирена, вероятно означающая, что операция окончена. Не было сделано ни единого выстрела.

Наконец Гамильтон сказал:

- Думаю, бесстрашный капитан Гамильтон и его храбрая команда могут теперь без особого риска выглянуть наружу.

Один за другим все вышли из амбара.

Во дворе перед зиккуратом стояли три военных вертолета. Руины древнего города были окружены кольцом дыма от догорающего напалма. Около полусотни десантников, очень крепких, очень уверенных и, разумеется, вооруженных до зубов, держали под прицелом три дюжины сподвижников фон Мантойфеля, а четверо десантников, один из которых нес коробку с наручниками, обходили пленных и сковывали им запястья за спиной. Впереди стоял фон Мантойфель собственной персоной, уже в наручниках.

Когда Гамильтон и остальные приблизились к центру двора, к ним направился армейский офицер.

- Мистер Гамильтон? Майор Рамирес к вашим услугам.

- Вы уже оказали нам достаточно услуг. - Гамильтон обменялся с майором рукопожатием. - Мы вам весьма признательны. Все проделано очень профессионально.

- Мои люди разочарованы, - сказал Рамирес. - Мы надеялись на более серьезное, э-э, тренировочное занятие. Хотите сразу уехать отсюда?

- Через час, если можно. - Гамильтон показал на фон Мантойфеля. - Я хотел бы поговорить с этим человеком.

Двое солдат подвели генерала. Его лицо было серым и невыразительным.

- Майор, это генерал-майор СС Вольфганг фон Мантойфель.

- Вероятно, последний из этих отвратительных военных преступников? Я не обязан пожимать ему руку?

- Не обязаны. - Гамильтон изучающе посмотрел на Мантойфеля. - Вы наверняка уже убили полковника Шпаца. И Хиллера. А также доктора Хьюстона, его дочь, несколько десятков индейцев-мускиа и бог знает сколько еще других людей. Ну что ж, все когда-нибудь кончается. С вашего позволения, майор, тут есть несколько вещей, которые я хотел бы показать фон Мантойфелю.

Вместе с группой солдат, вооруженных лопатами, мощными электрическими фонарями и двумя прожекторами, питающимися от аккумуляторов, все направились к основанию зиккурата.

- Этот зиккурат уникален, - сказал Гамильтон. - Другие подобные сооружения целиком сплошные. А в этом есть коридоры и камеры, как в больших египетских пирамидах. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он повел всю группу по извилистым, разрушающимся проходам, и наконец они оказались в низкой сводчатой пещере с гладкими стенами, из которой хода дальше не было. Пол был усеян обломками камней и огромным количеством гравия, слой которого достигал полуметра. Гамильтон поговорил с Рамиресом и указал конкретное место. Восемь солдат с лопатами немедленно принялись копать. За короткое время был расчищен участок размером два на два метра, и в полу обнаружилась квадратная каменная плита с вделанными в нее железными кольцами. В кольца вставили ломы и, приложив некоторые усилия, подняли плиту.

В полу пещеры открылся проем, из которого вниз вела лестница. Все спустились по ней, прошли по коридору с грубо обтесанными стенами и остановились у тяжелой деревянной двери.

- Ну вот, Серрано, - сказал Гамильтон, - здесь вы найдете то, что хотели, А что до вас, фон Мантойфель, поразмышляйте напоследок над иронией судьбы. Вы бы отдали свою жизнь и душу, если бы она у вас имелась, за то, что лежит за этой дверью, но все эти годы вы сидели наверху, даже не догадываясь о том, что находится под вами.

Он замолчал, словно погрузившись в какие-то мысли, а затем продолжил:

- Там совершенно темно. Нет ни окон, ни светильников. Майор, будьте любезны, прикажите своим людям включить все фонари и прожекторы. Боюсь, воздух там немного затхлый, но это никому не повредит. Рамон, Наварро, помогите мне открыть дверь.

Тяжелая дверь долго не поддавалась, но в конце концов отворилась с мрачным скрежетом. Гамильтон взял один из прожекторов и вошел внутрь, остальные держались позади него.

Большая квадратная пещера была выдолблена прямо в скале. По всем четырем ее сторонам были устроены каменные полки, вырубленные в скале на глубину сорока сантиметров. Глазам вошедших предстало удивительное, невероятное зрелище: вся пещера сверкала и переливалась блеском тысяч и тысяч изделий из чистого золота.

Здесь были чаши, кувшины и разнообразная посуда - все из чистого золота. Здесь были шлемы, щиты, таблички, ожерелья, бюсты и статуэтки - все из чистого золота. Здесь были колокольчики, флейты, окарины, цепи, вазы, нагрудные пластины, ажурные головные уборы, филигранной работы маски и ножи - все из чистого золота. Здесь были обезьянки, аллигаторы, змеи, орлы, кондоры, пеликаны, грифы и бесчисленные ягуары - все из чистого золота. И в дополнение ко всему здесь стояло шесть открытых сундуков, сверкающих несметным количеством драгоценных камней, большей частью изумрудов. Эта сокровищница далеко превосходила все самые смелые мечты.

Благоговейное молчание длилось целую вечность. Первым заговорил Серрано:

- Утерянные сокровища индейцев! Эльдорадо, о котором мечтали миллионы! Испанцы всегда считали, что некое исчезнувшее племя унесло с собой несметные богатства. Человечество верило в красивый миф, и тысячи людей погибли, пытаясь отыскать Эльдорадо. Но это не миф!

Было очевидно, что он едва способен поверить собственным глазам.

- Это, конечно, миф, - сказал Гамильтон. - Но золотые сокровища действительно были, просто все искали совсем не в том месте - в Гвиане. И искали совсем не то - все думали, что ищут золото благородных инков. Но его не существовало. Все эти изделия, которые мы видим, создал народ квимбайя из долины реки Каука, величайшие мастера-златокузнецы в мире. Золото для них не имело коммерческой ценности - это был просто красивый материал.

- И испанцы наверняка переплавили бы все и отправили в Испанию в виде слитков. Мистер Гамильтон, вы оказали миру искусства неоценимую услугу. А ведь вы единственный не индеец, который знал о сокровищах. Вы могли бы стать самым богатым человеком на свете.

Гамильтон пожал плечами:

- Они всегда принадлежали народу квимбайя.

- И что теперь со всем этим делать? - спросил Рамирес.

- Здесь будет национальный музей. Настоящие владельцы сокровищ, индейцы-мускиа, вернутся сюда и станут их хранителями. Боюсь, в этот музей будут допущены немногие - лишь самые знаменитые ученые со всего мира, и только небольшими группами. Бразильское правительство, которое пока даже не знает о местонахождении города, решило, что мускиа должны быть защищены от цивилизации.

Гамильтон посмотрел на фон Мантойфеля. Тот в полном трансе созерцал огромные сокровища, так долго лежавшие у него под ногами. Он был ошеломлен, как, впрочем, и все остальные.

- Фон Мантойфель! - окликнул его Гамильтон.

Генерал медленно повернул голову и посмотрел на него невидящими глазами.

- Пойдемте. Я хочу вам показать еще кое-что.

Гамильтон прошел в другую пещеру, гораздо меньших размеров. В дальнем ее конце стояли рядом два каменных саркофага. На каждом лежала простая сосновая доска с выжженной надписью.

- Эти надписи, фон Мантойфель, сделал мой друг. Джим Клинтон. Помните Джима Клинтона? А должны бы помнить. В конце концов, вы убили его вскоре после этого. Читайте. Читайте вслух!

Все тем же невидящим взглядом фон Мантойфель обвел пещеру, посмотрел на Гамильтона и прочитал:

- "Доктор Ганнибал Хьюстон. Покойся с миром".

- А вторую?

- "Люси Хьюстон Гамильтон. Возлюбленная жена Джона Гамильтона".

Все посмотрели на Гамильтона. На лицах окружающих медленно начало проступать понимание.

- Я уже мертвец, - произнес генерал.

Гамильтон, Рамон, Наварро и идущие сразу следом за ними фон Мантойфель и все остальные направлялись к вертолету, стоявшему на краю двора, всего в нескольких метрах от края плато. Неожиданно фон Мантойфель, руки которого были все еще скованы наручниками за спиной, побежал к обрыву. Рамон бросился было ему вдогонку, но Гамильтон поймал его за руку:

- Оставь! Ты же слышал, что он сказал. Он уже мертвец.

Тихо, незаметно, без всякого предупреждения, будто какая-то внезапная и неожиданная сила приложила к этому руку, за час до рассвета погасли огни на «Сан-Андреасе». Такие светомаскировки, хотя и крайне редко, порою случались и не вызывали особой тревоги. На мостике остались освещенными только компас, маршрут движения и основная телефонная связь с машинным отделением, поскольку для них требовалось небольшое напряжение и, кроме того, для их освещения имелся свой отдельный электрогенератор. Верхние огни зависели от главного генератора, но это не имело значения, поскольку они были отключены. Мостик, как, впрочем, и любой другой мостик, по ночам погружался в темноту. Единственным исключением был так называемый кентский экран, круглая, стеклянная, вращающаяся на большой скорости пластина прямо перед рулевым, дающая точную информацию обо всех окружающих условиях. Третий помощник капитана Бейтсман, стоявший на вахте, был спокоен: насколько ему было известно, на сотни миль вокруг не было ни суши, ни кораблей, за исключением «Андовера», фрегата его королевского Величества. Бейтсман понятия не имел, где находится фрегат, но это не имело значения. На фрегате всегда было хорошо известно, где находится «Сан-Андреас», поскольку этот корабль был оснащен очень чувствительным радаром.

В операционной и послеоперационной палатах все текло как обычно. Хотя окружающее море и небо были покрыты тьмой, как в полночь, уже царило утро. На этих высоких широтах и в это время года утренний свет или, точнее, то, что им называлось, появлялся не ранее десяти часов утра. В этих двух основных помещениях, наиболее важных на госпитальном судне, каковым был «Сан-Андреас», свет автоматически подавался от электрических батарей, если главный электрогенератор выходил из строя. Во всех остальных помещениях судна аварийное освещение осуществлялось с помощью никель-кадмиевых ламп: спираль, идущая от основания этих ламп, давала необходимый минимум освещения.

Тревогу вызывало другое — полное отсутствие света на верхней палубе.

Корпус «Сан-Андреаса» был выкрашен в белый цвет, точнее, он был когда-то белым, но под воздействием времени, мокрого снега, града и льдинок, приносимых арктическими ветрами, стал мрачным, грязновато-серым. Вокруг всего корпуса шла широкая зелёная полоса. Огромные красные кресты были нарисованы по обеим сторонам судна, а также на носу и на корме. Ночью эти красные кресты освещались мощными прожекторами, а ночь в это время года царила двадцать часов в сутки. Мнение относительно необходимости этих огней было у всех разным. Согласно Женевской конвенции, такие красные кресты гарантировали безопасность от нападений противника.

Следовательно, «Сан-Андреас» теоретически был в полной безопасности.

Находившиеся на его борту никогда не подвергались никаким нападениям противника, поэтому были склонны верить в силу Женевской конвенции. Но члены команды, которые служили на флоте ещё до того, как «Сан-Андреас», бывший обычным грузовым судном, получил свой нынешний статус, относились к конвенции довольно скептически. Плавание по ночам освещёнными, как рождественская ёлка, было чуждо всем инстинктам людей, которые за годы службы привыкли весьма справедливо считать, что прикуривать сигарету на верхней палубе — это всё равно, что привлекать внимание блуждающей поблизости немецкой подводной лодки. Они не доверяли огням. Они не доверяли красным крестам. Но больше всего они не доверяли немецким подводным лодкам. Для такого цинизма имелись вполне достаточные основания: другим госпитальным судам, как им было известно, в отличие от них, менее повезло, но были ли нападения на них преднамеренными или случайными, никто точно не знал. В северных морях свидетелей, как правило, не оставалось. То ли из-за деликатности, то ли из-за понимания бессмысленности подобных вопросов члены команды никогда не обращались с ними к тем, кто, по их мнению, проживал просто в райских условиях: к докторам, медсёстрам, сиделкам и санитарам.

Стеклянная дверь по правому борту открылась, и в ходовую рубку вошёл человек с фонариком в руке.

— Капитан, это вы? — спросил Бейтсман.

— Кто же ещё? Дадут мне когда-нибудь спокойно позавтракать? Вот ещё несколько ламп. Пойдёт?

Капитан Боуэн был жизнерадостным человеком среднего роста, начинавшим полнеть, хотя ещё и довольно крепкого телосложения, с серебристо-белой бородой и глазами-буравчиками. Уже давно миновал тот возраст, когда он мог уйти в отставку, но он никогда не просил отставки и не собирался этого делать, ибо и суда и команды торгового флота страдали от серьёзных потерь, и если новый корабль построить можно было довольно быстро, то не так легко было создать нового капитана, а капитанов уровня Боуэна практически не осталось.

Три дополнительные лампы давали не больше света, чем обыкновенные свечи, но и этого было вполне достаточно, чтобы заметить, как быстро, всего за несколько секунд, которые понадобились капитану, чтобы пройти расстояние от кают-компании до рубки, его плащ покрылся снегом. Капитан снял свой плащ, в дверях стряхнул с него снег и немедленно закрыл дверь.

— У чертова генератора опять перебои, — произнёс Боуэн. Казалась, это его не особо волнует, никто и никогда не видел капитана расстроенным. — А тут ещё и кентский экран опять замигал. Ничего удивительного. Впрочем, от него всё равно толку мало. Густой снег. Ветер тридцать узлов, и видимость нулевая. — В его голосе чувствовалось какое-то удовлетворение, но ни Бейтсман, ни Хадеон, рулевой, не осмеливались спросить, чем это вызвано. Они все трое принадлежали к тем, кто мало доверял Женевской конвенции, а при таких погодных условиях можно было надеяться, что ни самолёт, ни корабль, ни подводная лодка не обнаружат их. — С машинным отделением связывались?

— Лично я — нет, — с чувством бросил Бейтсман, и Боуэн невольно улыбнулся. Старший механик Паттерсон, родом с северо-востока Британии, из района Ньюкасла, очень гордился своим высоким мастерством, отличался весьма взрывчатым характером и относился с нескрываемым отвращением к тем, кто, по его мнению, постоянно совал нос в его дела.

— Я сам ему позвоню, — сказал капитан. Боуэн дозвонился до старшего механика и в трубку произнёс:

— Джон, это вы? Опять нам повезло, да? Что там? Катушки полетели? Щетки? Или, может быть, предохранители? Всего хватает? Угля? Щеток? Пробок? Ага, значит, аварийное отключение вызвано... Ну, хорошо. Надеюсь, на сей раз топлива у нас хватит. — Капитан Боуэн говорил серьёзным тоном, и Бейтсман улыбнулся: каждому члену команды, вплоть до помощника буфетчика, было хорошо известно, что Паттерсон был абсолютно лишен чувства юмора.

Ссылка Боуэна на топливо относилась к тому случаю, когда во время отдыха Паттерсона после дежурства главный электрогенератор остановился из-за отсутствия топлива, а заменявший Паттерсона молодой инженер не сообразил переключиться на подачу топлива из вспомогательного резервуара. Можно себе представить, какова была реакция Паттерсона на эти слова. Боуэн едва сдерживался от смеха, держа трубку на расстоянии, пока треск и вопли в ней не прекратились, а затем быстро закончил разговор и, повесив трубку, дипломатично заметил:

— Мне кажется, Паттерсону сейчас гораздо труднее, чем обычно, отыскать причину перебоев с электричеством. Правда, заявляет, что ему на это понадобится всего лишь десять минут.

Минуты две спустя телефон вновь зазвонил.

— Готов поспорить на пять фунтов, новости плохие.

Боуэн поднял трубку, послушал, а затем произнёс:

— Вы хотите переговорить со мной, Джон? Так вы и так разговариваете со мной... Ага, теперь я понимаю. Очень хороню.

Он повесил трубку.

— Паттерсон хочет мне что-то показать.

Боуэн, однако, не пошёл в машинное отделение, как мог подумать Бейтсман. Вместо этого он отправился к себе в каюту, куда вскоре подошёл и старший механик, высокий тощий человек с невыразительным, постоянно помятым лицом. Он принадлежал к тому разряду людей, которые, совершенно не понимая юмора и не сознавая этого, постоянно улыбались, причём, как правило, в самый неподходящий момент. Однако, сейчас он не улыбался. Вытащив из кармана три камушка, по внешнему виду напоминающих черный графит, он разложил их на капитанском столе в виде продолговатой фигуры.

— Как вы думаете, что это такое?

— Вы же прекрасно знаете, Джон, что я простой моряк. Это, наверное, защитная щётка для динамо-машины или электрогенератора. Или что-то в этом роде.

— Вот именно.

На сей раз Паттерсон выдавил из себя некое подобие кривой улыбки.

— Этим и вызвано прекращение подачи электроэнергии?

— К отключению энергии это не имеет никакого отношения. Полетела изоляция обмотки. Где-то произошло короткое замыкание. Джемисон пытается найти его. Думаю, много времени это не займет.

В это Боуэн был готов верить, поскольку Джемисон, второй механик, был не только умным молодым человеком, но и имел довольно необычный статус: он был членом научного общества при институте электроинженеров.

— Ну, хорошо, — сказал Боуэн, — это щётка от вспомогательного генератора. Она сломалась, чем вы весьма недовольны. Из этого можно сделать вывод, что дело весьма необычное.

— Необычное? Да просто неслыханное! По крайней мере, я с подобным ещё никогда не сталкивался. Щётка находится под постоянным давлением со стороны обмотки якоря генератора, поэтому она не может разбиться на такие куски.

— Но это же произошло. Рано или поздно всё случается. — Боуэн коснулся кусочков щётки. — Наверное, на верфи работали на скорую руку. Или же, просто образовалась трещина.

Паттерсон ничего не ответил. Он сунул руку в карман плаща, вытащил оттуда маленькую коробочку, снял с неё крышку и положил её рядом со сломанной щеткой. Две щетки из коробочки были идентичными по форме и размеру с той, которую Паттерсон первоначально разложил на столе. Боуэн бросил на них взгляд, невольно засвистел, а затем посмотрел на Паттерсона.

— Запасные?

Паттерсон кивнул. Боуэн взял одну щетку, однако только половина её оказалась в его руке, другая осталась в коробке.

— Наши единственные запасные щетки, — сказал Паттерсон.

— А если посмотреть другой генератор?

— Бесполезно. Когда мы были в Галифаксе, были осмотрены оба генератора и признаны годными. С того времени мы уже дважды воспользовались вспомогательным генератором.

— Одна сломанная щётка может рассматриваться как необычная случайность. Но три сломанные щётки уже случайностью не назовешь. Даже не чеши в затылке, Джон. В наших рядах появился ненормальный с дурными наклонностями.

— Ненормальный? Вы хотите сказать, диверсант?

— Пожалуй, да. По крайней мере, человек, который враждебно относится к нам или же к «Сан-Андреасу». Но действительно ли это диверсант? Хотелось бы знать. Диверсанты прибегают к самым разнообразным формам диверсии с одной-единственной целью: вывести из строя всё судно. Вряд ли можно в качестве подобного намерения рассматривать три сломанные щётки от электрических генераторов. Но если человек, сделавший это, не сходит с ума, вряд ли он будет стремиться отправить на дно «Сан-Андреас», по крайней мере, пока он на нём находится. Но почему же это всё-таки произошло, Джон, почему?

Пока оба мужчины сидели и мрачно размышляли над тем, кто приложил ко всему этому делу руки, раздался стук в дверь, и в капитанскую каюту вошёл Джемисон, краснолицый молодой человек с легким, совершенно беспечным отношением к жизни, но в данный момент от его легкомыслия и беспечности не осталось и следа. Он был мрачен и встревожен, что никак не вязалось с его натурой.

— Мне сказали, что я найду вас здесь. Я решил, что мне необходимо немедленно видеть вас.

— И явиться с плохими известиями, — высказал предположение капитан Боуэн. — Вы обнаружили две вещи: место короткого замыкания и следы... как бы это выразиться, работы диверсанта?

— Чёрт побери.. Простите, сэр, но как вы...

— Объясните ему, Джон, — сказал Боуэн.

— В этом нет необходимости. Этих сломанных щёток вполне достаточно. Ну, что вам удалось обнаружить, Питер?

— Начну с плотницкой мастерской. Через переборку в свинцовой оболочке проходит кабель. Зажимы с каждой стороны, в тех местах, где он проходит через переборку, ослаблены.

— Обыкновенная вибрация судна, болтанка во время шторма — этого вполне достаточно, чтобы привести к износу мягкого свинца, — заметил Боуэн.

— Свинец гораздо твёрже, чем вам кажется, сэр. В данном случае кто-то приложил руку. Но не это важно. Важно то, что находящаяся внутри свинцовой оболочки резина, которая защищает электрический кабель, оказалась выжжённой.

— И нам следует ожидать очередного замыкания?

— Вот именно. Только мне хорошо знаком запах резины, подпаленной электрическим током, и он совсем не похож на другие запахи. Какой-то умник, чтобы проделать этот трюк, воспользовался спичками. Я оставил там Эллиса. Он всё починит. Это много времени не займет, и я думаю, что он вот-вот освободится.

— Ну ладно. Выходит, лишить судно электрического тока особого труда не составляет.

— В общем-то, да. Но этому типу ещё необходимо было проделать кое-какую работу. Сразу же за плотницкой мастерской расположен электрический щиток. Прежде чем приступить к работе, диверсанту нужно было удалить соответствующий предохранитель. Затем он возвращался к щитку и с помощью плоскогубцев, отвертки или чего-нибудь в этом роде, покрытых изоляционным материалом, устраивал замыкание на линии, а затем, ставил предохранитель на своё прежнее место. Если бы он с самого начала не удалил предохранитель, тот в результате замыкания взорвался бы, но вся электрическая система совершенно не пострадала бы. Но это в теории, практически же предохранители не всегда так надежны и порою не срабатывают. — Джемисон едва заметно улыбнулся. — И будь у меня насморк, я бы ничего не заметил.

Зазвонил телефон. Капитан Боуэн, подняв трубку, протянул её Паттерсону, который, выслушав сообщение, произнёс:

— Хорошо. Сейчас буду. — И отдал трубку капитану. — Звонили из машинного отделения. Свет сейчас будет.

Прошло несколько секунд, и капитан Боуэн едва слышно заметил:

— Похоже, света не будет.

Джемисон поднялся.

— Вы куда? — спросил его Боуэн.

— Сам не знаю, сэр. Ну, во-первых, в машинное отделение, за Эллисом и за приборами, а затем даже не знаю. Похоже, что наш Невидимка готовит нам ещё не один сюрприз.

Вновь зазвонил телефон, и Боуэн, ничего не говоря, протянул трубку Паттерсону, который, выслушав сообщение, быстро произнёс:

— Благодарю вас. Мистер Джемисон сейчас подойдет.

Передав трубку назад, он сказал:

— Опять то же самое. Я вот думаю, в каких ещё местах наш милый друг приложил руку и когда он собирается привести это в действие.

Джемисон остановился в дверях:

— Будем держать все случившееся в секрете?

— Ни в коем случае, — категорически заявил Боуэн. — Будем говорить об этом в открытую, направо и налево. Конечно, наш Невидимка, как вы его называете, таким образом будет предупреждён и будет иметь возможность предпринять определённые шаги для самозащиты, но, зная, что на судне находится диверсант, члены команды вынуждены будут пристально следить друг за другом, пытаясь его вычислить. Всё это заставит этого типа действовать более осмотрительно и, если нам повезет, в какой-то степени уменьшит его активность.

Джемисон кивнул и вышел из рубки.

— Джон, мне кажется, — произнёс Боуэн, — вам следует усилить наблюдение за машинным отделением. По крайней мере, выделить два-три человека... И совсем, как вы понимаете, не для вахты.

— Понимаю. Вы считаете, что...

— Если бы вам нужно было провести диверсию, сделать неуправляемым судно, куда бы вы направились?

Паттерсон встал, подошёл к дверям, остановился там, как это сделал ранее Джемисон, и, повернувшись к Боуэну, спросил:

— Но почему именно мы? Почему? Почему?

— Не знаю почему. Но у меня неприятные предчувствия. Вот-вот что-то произойдет, причём значительно быстрее, чем нам хотелось бы. Такое ощущение, — добавил Боуэн, — что кто-то только что прошёлся по моей могиле.

Паттерсон бросил на него долгий взгляд и вышел, тихо прикрыв за собою дверь.

Боуэн взял телефон и, набрав всего лишь одну цифру, сказал:

— Арчи, зайдите в мою каюту.

Только он положил трубку, как сразу же раздался телефонный звонок.

Это был мостик. По голосу Бейтсмана чувствовалось, что ему не до веселья.

— Шторм затихает, сэр. На «Андовере» нас уже могут видеть. Они хотят знать, почему у нас потушены огни. Я сообщил им, что у нас прекратилась подача электричества. После этого сразу же последовал запрос, почему мы так долго не можем устранить неполадки.

— Сообщите: диверсия.

— Не понял, сэр.

— Диверсия. Д — Долли, И — Ирвинг, В — Виктория, Е...

— О боже! А что же... Я хотел сказать, почему...

— Кто его знает почему, — ответил капитан Боуэн достаточно сдержанно.

— Сообщите им это. Я расскажу вам всё, что мне известно, а это практически ничего, когда поднимусь на мостик. Минут через пять. Может быть, десять.

Вошёл Арчи Маккиннон, боцман. Капитан Боуэн считал своего боцмана, как, впрочем, считают и многие другие капитаны, самым важным членом команды. Родом он был с Шетлендских островов. Ростом в шесть футов, соответствующего телосложения, примерно сорока лет, краснолицый, с серо-голубыми глазами и волосами соломенного цвета, что он, по всей видимости, унаследовал от своих предков, викингов, которые прошли через его родные земли чуть ли не тысячу лет тому назад.

— Присаживайтесь, — произнёс Боуэн со вздохом. — Арчи, у нас на борту диверсант.

— Вот как? — Боцман поднял брови, но особенного удивления не проявил. — И что же он успел сделать, капитан?

Боуэн рассказал ему о том, что произошло, и спросил:

— Я практически ничего не мог поделать. Может, вы могли бы что-нибудь ещё придумать?

— Если вы не смогли, капитан, то я тоже не смог бы. — На откровенность капитана боцман всегда отвечал откровенностью. — Он не ставит своей целью потопить судно, по крайней мере, пока он находится на его борту, а температура в море ниже точки замерзания. И останавливать движение он тоже не думает. Существует множество способов поведения умного человека в подобной ситуации. Лично я думаю, он добивался только одного, по крайней мере, в ночное время: чтобы на судне погасли огни, которые позволяют опознать нас как госпитальное судно.

— Но зачем ему это нужно, Арчи?

Согласно их молчаливому соглашению, капитан только с глазу на глаз обращался к Маккиннону по имени, во всех остальных случаях называя его боцманом.

— Ну... — задумчиво протянул боцман, — я не какой-нибудь шотландец или ирландец и категорически утверждать ничего не могу... — В голосе боцмана прозвучала какая-то странная смесь неодобрения и самодовольства, но капитан удержался от улыбки. Ему прекрасно было известно, что жители Шетлендских островов никогда не считали себя шотландцами и всегда это всячески подчеркивали. — Но, подобно вам, капитан, я всегда чую опасность, и мне очень не нравится то, что происходит. Всего через полчаса, в худшем случае — через сорок минут, станет видно, что мы — госпитальное судно. — Он замолчал и с некоторым удивлением, наиболее близкой ему эмоцией, посмотрел на капитана. — Представить себе не могу, зачем всё это было сделано, но у меня такое ощущение, что перед самым рассветом на нас собираются напасть. Или в тот самый момент, когда начнет светать.

— Я тоже ничего иного представить себе не могу, Арчи, и ощущения у меня такие же, как у вас. Может, стоит поднять по тревоге команду? Приготовить пункты первой помощи. Распустить слух, что среди нас находится вражеский диверсант.

Боцман улыбнулся.

— Чтобы все не спускали глаз друг с друга? Не думаю, капитан, что нам таким образом удастся выявить этого человека среди членов экипажа. Он уже давно среди нас.

— Думаю, что не удастся, и надеюсь на это. Точнее сказать, мне очень хотелось бы этого, хотя, конечно, это человек, которому прекрасно всё известно. И, хотя таким типам платят не ахти как щедро, вы просто поразитесь, как даже небольшой мешочек с золотом может повлиять на преданность человека.

— После двадцати пяти лет пребывания в море меня уже ничем не удивишь. А те, уцелевшие, которых мы сняли с танкера вчера вечером... лично я не осмелился бы никого из них назвать братом по крови.

— Ладно, ладно, боцман. Проявите, пожалуйста, хотя бы чуточку христианского милосердия. Это был греческий танкер, а Греция, если вы помните, считается нашим союзником. Да и команда была вся греческая. Точнее, среди них не только греки, но и киприоты, ливанцы, готтентоты, если хотите. Не могут же все быть похожи на шотландцев. И, насколько я заметил, к богачам их не отнесешь.

— Это точно. Но у некоторых, я имею в виду тех, кто совсем не пострадал, были чемоданы.

— На некоторых плащи, а у троих, по крайней мере, даже галстуки. А почему бы и нет? «Аргос», после того как подорвался на минах, часов шесть держался на плаву. Этого времени было вполне достаточно, чтобы люди могли упаковать свои ценности или то немногое, что может быть у греческих моряков. Я думаю, Арчи, было бы несколько преувеличенным считать, что на борту несчастного, греческого танкера в центре Баренцева моря среди команды мог оказаться мешок с золотом или, точнее, опытный диверсант.

— Но и такое случается не каждый день. Госпиталь будете ставить в известность?

— Безусловно. Кто там на дежурстве сейчас?

Боцман всегда был в курсе того, что происходит на борту «Сан-Андреаса», вне зависимости от того, имеет это к нему отношение или нет.

— Доктор Сингх и доктор Синклер только что закончили операцию.

Прооперировали одного человека с переломанным тазом, а другого — с обширными ожогами тела. Они сейчас находятся в послеоперационной палате, так что всё будет нормально. За ними присматривает сиделка Магнуссон.

— Чёрт побери, Арчи, похоже, вы всегда единственный в курсе того, что происходит.

— Сиделка Магнуссон — с Шетлендских островов, — ответил боцман, как будто это всё объясняло. — В палате А — семь раненых, которым двигаться нельзя, но хуже всего обстоит дело со старшим помощником «Аргоса», правда, как утверждает Джанет, он вне опасности.

— Джанет?

— Я имею в виду сиделку Магнуссон. — Боцмана сбить было просто невозможно. — Десять человек — в палате В для выздоравливающих. Те, кто уцелел с «Аргоса», расположены в каютах по левому борту.

— Я немедленно туда спущусь. Сходите и предупредите команду. Когда закончите, зайдите в корабельный лазарет. И возьмите с собой пару матросов.

— В корабельный лазарет? — Боцман посмотрел в сторону палубы. — Только постарайтесь, чтобы сестра Моррисон не слышала, как вы их называете.

Боуэн улыбнулся.

— А-а, грозная сестра Моррисон. Ну хорошо, госпиталь. Там двадцать человек раненых. Не говоря уже о сёстрах, сиделках и санитарах, которые...

— И врачей...

— И врачей, которые ни разу в жизни не слышали, как стреляют. Внимательно за всем наблюдайте, Арчи.

— Вы ждёте худшего, капитан?

— Я не жду, — с мрачным видом ответил Боуэн, — ничего лучшего.

Если бы американцы придерживались первоначальной британской концепции расположения жилых помещений на судах «Свободы», трагедия, даже оставаясь таковой, не была бы столь сильной. По первоначальным сандерлендским планам каюты должны были размещаться на носу и на корме.

Проектировщики Генри Кайзера, решившие блеснуть умом, а, как выяснилось впоследствии, проявившие тупость, разместили все каюты, как для офицеров, так и для матросов, а также штурманский мостик в одной-единственной огромной надстройке вокруг дымовой трубы.

Боцман и доктор Синклер бросились на верхнюю палубу и успели добежать до неё раньше, чем «кондор» долетел до «Сан-Андреаса». К ним чуть ли не сразу же присоединился Паттерсон, который с трудом воспринимал артиллерийскую стрельбу «Андовера», напоминавшую ему удары тяжёлым металлическим прутом по стенам его машинного отделения.

— Ложись! — крикнул боцман, обхватил доктора Синклера и Паттерсона за плечи и вместе с ними упал на палубу. «Фокке-вульф» долетел до «Сан-Андреаса» раньше своих тяжёлых бомб, и боцман был абсолютно уверен в том, что бомбардировщик не колеблясь воспользуется своими пулемётами, если представится такая возможность. Однако пулемёты сохраняли молчание, видимо, потому, что пулемётчики были уже мертвы, так как, судя по густому черному дыму, тянувшемуся за «кондором», тот был подбит — то ли в фюзеляж, то ли в двигатель, определить это было невозможно, — и, резко сделав вираж к правому борту «Сан-Андреаса», он готов был и сам погибнуть.

Две контактные бомбы, к счастью, не бронебойные, ударили по обе стороны от дымовой трубы и сразу же взорвались, как только прошили палубу над жилыми помещениями, и разорвали на части внутренние перегородки. Воздух наполнился свистом летящих металлических и стеклянных осколков, которые, однако, не долетели до трёх мужчин, лежавших ничком. Боцман осторожно приподнял голову и в остолбенении уставился на трубу. Внешне она выглядела целой, но оказалась оторванной от своего основания. Она стала медленно крениться на левый борт и упала в море. Шум всплеска утонул в рёве мощных авиационных двигателей.

— Не вставать! Лежать!

Распростёршись на палубе, боцман повернул голову вправо. На расстоянии полумили, на высоте всего лишь двадцати футов над водой, выстроившись в цепь, показались четыре «хейнкеля», торпедоносца, которые устремились прямо к правому борту «Сан-Андреаса». Десять секунд, от силы двенадцать, подумал боцман, и к мертвецам в разорванной на части надстройке добавятся новые, и в избытке. Почему замолчали пушки «Андовера»? Он повернул голову влево, в сторону фрегата, и сразу же понял, что произошло. Зенитчики «Андовера» не только не слышали приближающихся «хейнкелей», но и не видели их, потому что те летели ниже верхней палубы «Сан-Андреаса», который оказался прямо между фрегатом и самолётами.

Боцман вновь повернул голову вправо и к своему удивлению увидел, что «хейнкели» взмыли вверх, явно намереваясь облететь «Сан-Андреас», что они и сделали несколько секунд спустя, пролетев всего лишь в десяти футах над палубой по обе стороны от искорежённой надстройки.

«Сан-Андреас» был не целью, а прикрытием «хейнкелей», которые устремились к «Андоверу». Бомбардировщики были уже на полпути между ним и «Сан-Андреасом», когда ошеломлённые защитники фрегата поняли, что происходит.

Они почувствовали гнев и полное отчаяние. От основного вооружения, по существу, не было никакого толку. Необходимо время для наведения и установки орудий на цель, а когда цель находится поблизости и стремительно движется, времени просто нет. Все зенитные орудия и установки «Андовера» действительно могли воздвигнуть мощный заградительный огонь, но торпедоносцы, по общепринятому мнению, представляли сложную цель. Положение в не меньшей степени усугублялось и тем, что артиллеристы и наводчики, понимая, что всего лишь несколько секунд отделяют их от смерти, были просто неспособны вести точную, прицельную стрельбу.

Бомбардировщики были всего лишь в трёх сотнях ярдов от фрегата, когда крайний слева самолёт оторвался от цепи и, сделав вираж, пролетел над кормой «Андовера». Ни самолёт, ни лётчик не пострадали. Торпеда, однако, выпущена не была. Видимо, пусковой механизм оледенел, и торпеда примёрзла. Примерно в то же самое время самолёт справа нырнул вниз, затем коснулся воды, и стало ясно, что лётчик, скорее всего, убит.

Победа. К сожалению, пиррова. Два других «хейнкеля» выпустили свои торпеды и взмыли над «Андовером».

Три торпеды почти одновременно поразили «Андовер»: две, которые выпустили бомбардировщики, и одна, которая всё ещё оставалась прикрёпленной к самолёту, упавшему в воду. Все три торпеды продетонировали, но взрыва почти не было слышно, поскольку вода заглушает шум. Зато поднялась огромная волна — почти на две сотни футов, которая медленно-медленно начала падать. Когда она наконец спала, «Андовер» лежал на борту, почти погрузившись в воду. Прошло секунд двадцать, и «Андовер», испуская слабые свистящие звуки, производимые воздухом, вытесняемым водой из машинного отделения, и, как ни странно, мало пузырьков, исчез под поверхностью моря.

— Боже! Боже! Боже! — простонал доктор Синклер, вскочивший на ноги и раскачивавшийся из стороны в сторону. Как врач он сталкивался со смертью, но не в такой ужасной форме. Он все ещё был ошеломлён, не совсем ещё понимая до конца, что происходит вокруг него. — О боже! Этот огромный самолёт возвращается!

Огромный самолёт, «кондор», действительно возвращался, но угрозы для них он не представлял. Густой дым тянулся шлейфом из всех его четырех двигателей. Самолёт сделал полукруг и стал приближаться к «Сан-Андреасу». Меньше чем в полумиле от него он коснулся поверхности моря, нырнул в него и вновь на секунду показался. Дыма больше не было.

— Да упокоит их Господь! — сказал Паттерсон. Он почти пришёл в норму и был спокоен, как прежде. — Надо сформировать команду по устранению повреждений. Выяснить, нет ли течи, хотя я думаю, что нет.

— Да, сэр, — ответил боцман и бросил взгляд на то, что осталось от надстройки. — А также группу по борьбе с огнем. Там повсюду одеяла, матрасы, одежда, бумага... Одному богу известно, может быть, уже что-нибудь тлеет.

— Как вы думаете, удалось кому-нибудь на фрегате спастись?

— Я даже думать не буду, сэр. Если такие есть, то слава богу. Мы всё-таки госпитальное судно.

Паттерсон повернулся к доктору Синклеру и осторожно его встряхнул.

— Доктор, нам нужна ваша помощь. — Он кивнул в сторону надстройки. — Ваша, а также доктора Сингха и санитаров. Я пошлю несколько человек с кувалдами и носилками.

— И с ацетиленовыми сварочными аппаратами? — подсказал боцман.

— Конечно.

— У нас на борту вполне достаточно медицинского оборудования и запасов, чтобы оснастить госпиталь небольшого города, — сказал Синклер.

— Если имеются оставшиеся в живых, единственное, что нам нужно, — шприцы. — Похоже, он вновь вернулся в прежнее состояние. — Сиделок не будем брать?

— Господи, конечно, нет. — Паттерсон энергично закачал головой, — Поверьте, мне самому не хочется идти туда. Даже если кто-то уцелел, им позднее придется пережить новый ужас.

— Разрешите взять спасательную шлюпку, сэр? — спросил Маккиннон.

— А зачем?

— Могут быть уцелевшие с «Андовера».

— Уцелевшие? Да он же погрузился за тридцать секунд!

— «Худ» разорвало на части за одну секунду. Тем не менее, три человека осталось в живых.

— Тогда конечно. Я — не моряк, боцман. И вам не надо спрашивать у меня разрешения.

— Нет, надо, сэр. — Боцман показал в сторону надстройки. — Все офицеры были там. Так что командование теперь в ваших руках.

— О боже! — Такая мысль Паттерсону даже в голову не приходила. — ещё и командование принимать!

— Кстати, о командовании, сэр. «Сан-Андреас» совершенно неуправляем. Его быстро разворачивает в левую сторону. По всей видимости, повреждено рулевое управление.

— Это может подождать. Я остановлю двигатели.

Три минуты спустя, спустив на воду спасательную шлюпку, боцман направлялся к надувному спасательному плоту, который тяжело покачивался на том месте, где только что исчез «кондор». На плоту было только два человека — остальные члены экипажа самолёта, решил боцман, вместе с «фокке-вульфом» отправились на дно морское. Один из оставшихся в живых, совсем ещё мальчик, сидел выпрямившись и цеплялся за спасательный леер.

Он явно страдал от морской болезни и со страхом оглядывался по сторонам.

«Что ж, — подумал боцман, — у него есть все основания бояться». Другой с закрытыми глазами лежал на спине. Его летный комбинезон в области левой части груди, левой руки и правого бедра был насквозь пропитан кровью.

— Господи Иисусе! — воскликнул с сильным ливерпульским акцентом матрос Фергюсон, чьё испещрённое шрамами лицо красноречиво говорило о поражениях и победах, одержанных главным образом в барах. Он с недоумением и яростью посмотрел на боцмана. — чёрт побери, боцман, неужели вы собираетесь спасать этих негодяев? Они же пытались послать нас на дно. Нас! Госпитальное судно!

— А разве вам не хотелось бы знать, почему они бомбили госпитальное судно?

— Это-то так, так. — Фергюсон с помощью багра подцепил плот.

— Кто-нибудь из вас говорит по-английски? Раненый открыл глаза, которые, похоже, тоже налились кровью.

— Да. Я говорю.

— Похоже, вы сильно ранены. Прежде чем мы возьмем вас на борт, я должен знать куда.

— В левую руку, левое плечо и, кажется, в правое бедро. Потом, если не ошибаюсь, пострадала и моя правая нога. — Он достаточно бегло говорил по-английски, с едва заметным акцентом, но не немецким, а южно-английским.

— Вы капитан «кондора»?

— Да. Все ещё хотите взять меня на борт?

Боцман кивнул Фергюсону и двум другим матросам, которых прихватил с собою. Трое матросов изо всех сил старались как можно осторожнее поднять раненого пилота на борт, но, поскольку и спасательная шлюпка и плот с трудом продвигались против движения волн, сделать это было почти невозможно. Они уложили его поперёк шлюпки рядом с боцманом, который сидел на носу. Другой пострадавший жалкой кучей был положен прямо посередине шлюпки. Боцман увеличил скорость и направился к тому месту, где, по его расчетам, «Андовер» пошёл на дно.

Фергюсон посмотрел на раненого, который, раскинув руки, неподвижно лежал на спине. Красные пятна становились все больше. Видимо, кровь всё ещё сильно текла, но на это могла оказать влияние и соленая морская вода.

— Боцман, как вы считаете, он умирает?

Маккиннон дотронулся до шеи лётчика и через 10 секунд нащупал пульс.

Быстрый, слабый и неустойчивый, но всё-таки пульс.

— Потерял сознание. Обморок. Для него это явилось отнюдь не простым испытанием.

Фергюсон с невольным уважением посмотрел на пилота.

— Он, может быть, и кровавый убийца, но он чертовски крепкий убийца. Должно быть, испытывал сильные боли, но не издал ни звука. Может быть, мы их сперва доставим на корабль? Дадим им шанс выжить?

— Я уже думал об этом. Нет. На «Андовере» тоже могут оказаться оставшиеся в живых. Если таковые есть, они долго не протянут. Температура воды в море ниже нуля. Человек замерзает обычно за минуту. Для тех, кому удалось спастись, минута задержки равносильна смерти. Им тоже следует предоставить шанс. Потом, это много времени не займет, и мы сразу же вернемся на судно.

«Сан-Андреас», кренящийся влево, совершил полукруг и под ударом направленных в противоположную сторону волн постепенно остановился.

Паттерсону удалось сделать маневр и направить временно неуправляемое судно на то место, где был торпедирован «Андовер».

Только жалкие обломки, деревянные балки, всякий бытовой мусор, спасательные пояса и жилеты свидетельствовали о местоположении ушедшего под воду фрегата. И повсюду — ни души, если не считать четырёх человек, трое из которых держались вместе. Один из них, в серой вязаной шапочке с помпоном, махал рукой приближающейся спасательной шлюпке и держал над водой голову другого человека, который был то ли без сознания, то ли мёртв. Вся эта троица была в спасательных жилетах и, что наиболее важно, в непромокаемых костюмах, благодаря которым они смогли остаться в живых после пятнадцати минут пребывания в ледяных водах Арктики.

Все трое были втащены в лодку. Юноша с непокрытой головой, которого поддерживал человек в серой шапочке, был без сознания, но не мёртв.

Неудивительно, что он без сознания, подумал боцман. Причиной этого был огромный кровоподтек, чуть повыше правого виска. Третий человек — совершенно неуместный при сложившихся обстоятельствах — был в украшенной тесьмой форменной фуражке командующего военно-морских сил. Фуражка совершенно промокла. Боцман хотел её снять, но затем передумал, увидев кровь: фуражка, по всей видимости, прилипла к голове. Командующий был пока в сознании и от всего сердца поблагодарил боцмана за своё спасение, но взгляд его ничего не выражал. Маккиннон помахал рукой у него перед глазами, но реакции не последовало. Командующий, по крайней мере, на какое-то время, совершенно ослеп.

Понимая, что он попросту теряет своё время, боцман, тем не менее, направился к четвёртому человеку, плавающему в воде, но, не доплыв всего лишь пяти ярдов, повернул обратно. Человек был мёртв, но смерть его, хотя он и лежал, лицом погрузившись в воду, наступила не от утопления, а от холода, поскольку он был без костюма. На обратном пути к «Сан-Андреасу» боцман осторожно коснулся плеча командующего.

— Как вы себя чувствуете, командующий Уоррингтон?

— Что? Как я себя чувствую? А как вы узнали, что я — командующий Уоррингтон?

— По вашей фуражке, сэр. — Командующий потянулся рукой к своей фуражке, но боцман остановил его:

— Не надо этого делать, сэр. Вас ранило в голову, а фуражка прилипла к вашей голове. Мы доставим Вас в госпиталь в течение пятнадцати минут. Там полно врачей и сиделок, которые поставят Вас на ноги, сэр.

— Госпиталь. — Уоррингтон покачал головой, как бы желая, чтобы мысли прояснились. — А-а, ну да, конечно. «Сан-Андреас». Вы, должно быть, оттуда.

— Да, сэр. Я — боцман.

— Что случилось, боцман? С «Андовером», я имею в виду. — Уоррингтон дотронулся до своей головы. — У меня голова вся гудит.

— Ничего удивительного. Три торпеды, сэр. Почти одновременно. Вас, наверное, взрывом сбросило с мостика, а затем смыло, когда ваш корабль пошёл ко дну. Это заняло всего лишь двадцать секунд.

— Сколько нас... точнее, сколько осталось в живых?

— Простите, сэр. Всего лишь трое.

— О боже! Только три человека! Вы в этом уверены, боцман?

— Почти уверен, сэр.

— А где мой связист?

— Я здесь, сэр.

— А, это вы, Хеджес. Слава богу. А кто третий?

— Штурман, сэр. Он получил довольно сильный удар по голове.

— А мой помощник?

Хеджес ничего не ответил. Обхватив голову руками, он качался из стороны в сторону.

— Боюсь, командир, Хеджес не в состоянии ответить. Ваш помощник был в красной куртке? — Уоррингтон кивнул. — Значит, именно его мы нашли, сэр. Он просто замёрз.

— Он не мог не замёрзнуть. — Уоррингтон едва заметно улыбнулся. — Всегда любил смеяться над нами и нашими непромокаемыми костюмами. Имел при себе только заячью лапку и говорил, что это единственное, что ему нужно.

Первым человеком, встретившим боцмана, когда тот поднимался на борт «Сан-Андреаса», был доктор Сингх. Вместе с ним были Паттерсон, двое санитаров и двое кочегаров. Боцман посмотрел на кочегаров и сперва не мог понять, что они делают на палубе, но вскоре до него дошло: они выполняли обязанности матросов, так как последних явно не хватало.

Фергюсон со своими напарниками-матросами входил в команду по борьбе с пожарами. По всей видимости, эти трое были единственными уцелевшими матросами. Все остальные моряки во время атаки находились в надстройке.

— Пятеро, — произнёс доктор Сингх. — Всего лишь пятеро. С фрегата и с самолёта только пять человек!

— Да, доктор. И даже им чертовски повезло. Трое из них довольно слабы. Командующий выглядит неплохо, но, по-моему, он — в самом тяжёлом положении. Похоже, он ослеп в результате сильного удара по затылку. Или контузии. Кажется, это так называется, доктор?

— Что? Ах да. Да, конечно, контузия. Мы сделаем всё, что в наших силах.

— Минутку, боцман, если позволите, — прервал разговор Паттерсон. Он отошёл в сторону. Маккиннон последовал за ним. На полпути к покорёженной надстройке Паттерсон остановился.

— Неужели все так плохо, сэр? — спросил боцман. — Нас никто не подслушивает. Но доверять кому-то надо?

— Думаю, что надо, — согласился Паттерсон. По голосу его чувствовалось, что он смертельно устал. — Но, чёрт побери, только единицам. В особенности после того, что я увидел. Но сперва о главном.

Корпус судна, похоже, не пострадал. Течи нет. Сперва мы попытаемся установить временное рулевое управление в машинном отделении. Возможно, нам удастся восстановить связь с мостиком, который в надстройке пострадал меньше всего. В матросской столовой возник пожар, но мы с этим справились. — Он кивнул в сторону покорёженной надстройки. — Будем надеяться, что погода будет спокойной. Джемисон утверждает, что опоры у надстройки так ослабели, что она может свалиться за борт, если нас застигнет шторм. Внутрь пройти не желаете?

— Желаю? Конечно, не желаю, но сделать это надо. — Боцман замолчал в нерешительности, не желая услышать ответ на вопрос, который хотел задать. — Каковы потери, сэр?

— Пока что мы обнаружили тринадцать трупов. — Паттерсон скорчил гримасу. — Все разорваны на куски. Я решил пока их не трогать. Оставшихся в живых может оказаться больше.

— Больше? Вам кого-нибудь удалось найти?

— Пятерых. Правда, они в довольно плохом состоянии, по крайней мере, некоторые из них. Они в госпитале. — Он вошёл в искорёженную надстройку.

— Здесь работают две сварочные команды. Работа идет медленно. Видимых разрушений, как будто бы, нет. Одни лишь покорёженные или погнутые двери. Некоторые из них — я имею в виду двери — просто разорвало на части. Как, например, эту.

— Холодильная камера, — пробормотал боцман. — По крайней мере, здесь никого не было. Правда, здесь находился трехнедельный запас мяса, рыбы и других портящихся продуктов. Через пару дней нам придётся выкидывать их за борт.

Они медленно двинулись по проходу вперёд.

— Сама камера не пострадала, сэр, хотя, я думаю, от постоянной фруктово-овощной диеты особого толку не будет. О боже!

Боцман уставился на столовую, лежавшую на пути от холодильной камеры.

Поверхность плиты для приготовления пищи была под довольно странным углом, хотя ни шкафы ни рабочие столы не пострадали. Но внимание боцмана привлекла не мебель, а две мужские фигуры, распростертые на полу.

Казалось, они были целы и невредимы, если не считать тоненьких ручейков крови из их ушей и ноздрей.

— Нетли и Спайсер, — шёпотом произнёс боцман. — Они, похоже... они мертвы?

— Да. Контузия. Смерть наступила мгновенно, — ответил Паттерсон.

Боцман покачал головой и пошёл вперёд.

— Запасы консервов, — сказал он, — не пострадали. Это следовало ожидать. А вот запасы спирта. Ни одна бутылка не разбилась, ни одна фляга не покорёжена. — Он перевел дух. — С вашего разрешения, сэр, я думаю, сейчас самое подходящее время нарушить неприкосновенность запаса спиртного. По хорошему глотку рома никому не помешает, по крайней мере тем, кто вкалывает здесь. Работа здесь не сахар. И если она вызывает отвращение, то пьют ром. Это в традициях королевского флота.

Паттерсон едва улыбнулся, но глаза у него не улыбались.

— А я не знал, что вы служили в королевском флоте, боцман.

— Служил. Двадцать лет. Замаливал свои грехи.

— Все ясно. Кстати, вы высказали просто прекрасную мысль. Я первый её поддерживаю.

Они поднялись по покоробившемуся, но ещё вполне пригодному трапу на другую палубу. Боцман в одной руке держал бутылку рома, а в другой — несколько кружек. На этой палубе располагались каюты экипажа. Представившийся вид радости не вызывал. Трап S-образно изогнулся, а палубу искривило так, что она стала волнообразной. В дальнем конце коридора работали две сварочные команды, которые пытались открыть покоробившуюся дверь. На коротком пространстве между основанием трапа и тем местом, где работали спасательные команды, было восемь дверей, четыре из которых болтались на петлях, а три были вскрыты с помощью сварочных аппаратов. Все помещения когда-то были жилыми. В первых семи каютах были обнаружены двенадцать трупов, а в восьмой они увидели доктора Синклера, который, склонившись над распростёртой фигурой, делал инъекцию морфина. Человек был в полном сознании. Ни к кому не обращаясь конкретно, он матерился на весь свет.

— Как вы себя чувствуете, Чипс? — спросил боцман. Чипсом на судне звали Рафферти, корабельного плотника.

— Я умираю, — простонал он, но, как только он увидел бутылку рома в руке у боцмана, его настроение сразу же изменилось:

— Но я могу и быстро поправиться...

— Этот человек не умирает, — сказал доктор Синклер. — Ему слегка раздробило большую берцовую кость. Вот и всё. Никакого рома. Морфин и алкоголь только для тяжелобольных. Выпьет позднее. — Он выпрямился и попытался выдавить из себя улыбку. — Впрочем, боцман, если вы не возражаете, я бы выпил. Чувствую, что мне это просто необходимо.

По его напряжённому и побледневшему лицу было ясно, что выпить ему действительно необходимо. Никогда ещё доктору Синклеру за всю его короткую врачебную карьеру даже отдалённо не приходилось сталкиваться с тем, что он увидел ныне своими собственными глазами. Боцман налил довольно внушительную порцию доктору Синклеру, Паттерсону, себе, а затем передал бутылку с ромом и кружки сварщикам, а также двум санитарам, которые с несчастным видом стояли рядом, держа наготове носилки. При виде рома их настроение заметно улучшилось.

Палубой выше располагались офицерские каюты. Разрушения здесь тоже были серьёзными, но не столь ужасающими, как внизу. Паттерсон остановился у первой же каюты, к которой они подошли. Взрывом дверь снесло, а каюта выглядела, как будто по ней с кувалдой в руке прошёлся самый настоящий маньяк. Это была каюта старшего механика Паттерсона.

— Меня не очень-то волнует, что происходит в машинном отделении, сэр, — сказал боцман, — но порою, похоже, это имеет и свои преимущества. — Он бросил взгляд на пустую, но столь же разрушенную каюту третьего механика, расположённую напротив. — По крайней мере, Ральсона здесь нет. Кстати, где он, сэр?

— Он мёртв.

— Мёртв, — медленно повторил боцман.

— Когда разорвались бомбы, он всё ещё был в матросском гальюне, исправляя замыкание.

— Мне чертовски жаль, сэр, — сказал боцман, которому было известно, что Ральсон был единственным близким другом Паттерсона на корабле.

— Да, — с отсутствующим взглядом произнёс Паттерсон. — У него остались молодая жена и двое деток. Совсем крошек.

Боцман покачал головой и заглянул в следующую каюту, которая принадлежала второму помощнику капитана.

— Мистера Ролингса тоже здесь нет.

— Да, нет и не может быть. Он — на мостике.

Боцман бросил взгляд на Паттерсона, затем отвернулся и направился в каюту капитана, располагавшуюся напротив. Как ни странно, казалось, с нею ничего не произошло. Боцман сразу же подошёл к небольшому деревянному шкафчику, стоявшему у переборки, вытащил складной ножик и открыл его замок.

— Не успели войти и сразу же начинаете взламывать чужие вещи, — произнёс старший механик озадаченным, но отнюдь не обвиняющим тоном, ибо ему было хорошо известно, что боцман никогда ничего не делает без веской причины.

— Взламывают тогда, когда двери и окна закрыты, сэр. А это лучше назвать вандализмом. — Дверца шкафчика открылась, и боцман выудил оттуда два пистолета. — Кольт-45. Вы знакомы с этим оружием, сэр?

— Никогда в жизни не держал пистолета. А вы, наверное, знакомы с оружием так же хорошо, как с ромом?

— Да, имею представление. Сперва обращаете внимание на этот рычажок. Слегка его нажимаете и переключаете. Таким образом, снимаете с предохранителя. Вот, пожалуй, и всё, что необходимо знать об оружии. — Он посмотрел на взломанный шкафчик, на пистолеты и вновь покачал головой. — Не думаю, что капитан Боуэн стал бы возражать.

— Не станет. Не стал бы. Точнее, не станет.

Боцман осторожно положил пистолеты на стол.

— Вы хотите сказать мне, что капитан жив?

— Да, жив. И старший помощник тоже.

Боцман улыбнулся, впервые за всё утро, а затем укоризненно посмотрел на старшего механика.

— Могли бы и сказать мне, сэр.

— Наверное. Я мог бы многое вам рассказать. Но согласитесь, боцман, у нас с вами и так голова идет кругом от множества проблем. А они оба в лазарете. У них довольно сильно обгорели лица, но сами они вне опасности, по крайней мере, по словам доктора Сингха. Их спасло то, что они находились по левому борту мостика, и они не испытали на себе прямого воздействия взрыва.

— Почему же они так сильно обгорели, сэр?

— Не знаю. Они едва могут говорить. Их лица все в бинтах, и они похожи на самые настоящие египетские мумии. Я попытался расспросить капитана, а он только что-то невнятно бормочет. Что-то вроде Эссекса или Уэссекса или что-то в этом роде.

Боцман понимающе кивнул.

— Уэссекс, сэр. Ракеты. Сигнальные. На мостике было целых два ящика этих ракет. В результате взрыва, по всей видимости, сработали детонаторы, и ракеты стали взрываться. Простая случайность. Просто не повезло.

— Чертовски повезло, боцман, по сравнению с теми, кто находился в надстройке.

— Он знает о том, что произошло?

— Пока что не время говорить ему об этом. Кстати, он всё время повторяет ещё кое-что, как будто это имеет громадное значение. «Домашний сигнал, домашний сигнал» — что-то вроде этого. Повторяет снова и снова. Может, у него мысли стали путаться, может, я просто не правильно его понял. Они оба говорят с трудом. И у одного, и у другого сильно обгорели губы. Потом, не стоит забывать, что им постоянно вкалывают морфий. «Домашний сигнал»? Это вам о чём-нибудь говорит?

— В данный момент нет.

В дверях показался Маккриммон — весьма непривлекательный, молодой, довольно тщедушный кочегар, примерно двадцати с небольшим лет, который постоянно жевал резинку, вёл себя вызывающе, вечно злился и говорил гадости.

— Чёрт побери, какой кошмар! Самое настоящее кровавое кладбище.

— Не кладбище, Маккриммон, а морг. Морг, — сказал Паттерсон. — Что вам надо?

— Мне? Ничего, сэр. Меня послал Джемисон. Он сказал что-то вроде того, что телефоны не работают и вам, возможно, понадобится связной.

— Значит, Маккриммон, вас послал второй механик. — Паттерсон бросил взгляд на боцмана. — Очень разумно с его стороны. В настоящее время в машинном отделении делать нечего. Только надо установить аварийный штурвал. А на палубе, боцман?

— Поставить двух вперёдсмотрящих, хотя одному богу известно, что они там будут высматривать. Сколько же у нас народу? Два человека у вас, сэр, два санитара внизу, Фергюсон и Керран, специалист по изготовлению парусов, точнее — он им был. Ну и я буду помогать. Керран прекрасно знает, что для этого нужно. Я предлагаю, сэр, заняться уборкой матросской столовой.

— То есть нашей покойницкой?

— Да, сэр.

— Вы слышали, Маккриммон? Сколько вас там человек?

— Восемь.

— Восемь. Двое — на вахту. Два человека принесут брезент и всё, что необходимо. ещё четыре человека займутся уборкой столовой. Только не вздумайте сами им об этом говорить, а то они могут выбросить вас за борт. Скажите об этом второму механику, а он сообразит, как поставить их в известность. Когда они закончат работу, пускай сообщат мне об этом, сюда или на мостик. Вы, кстати, тоже. Можете идти.

Маккриммон удалился.

Боцман показал на два кольта, лежавшие на столе.

— Интересно, что Маккриммон подумал об этом?

— Наверное, вспомнил какой-нибудь анекдот с бородой. Джемисон выбрал человека что надо. Маккриммон — человек тяжёлый, не склонный к сентиментальности. Из ирландских шотландцев. Родился в трущобах Глазго. Побывал в тюрьме. И если б не война, там бы он находился и сейчас.

Боцман кивнул и открыл маленький стенной шкафчик. На сей раз с помощью ключа. Это был небольшой бар, из которого Маккиннон вытащил бутылку рома и положил её на капитанскую койку.

— Я не думаю, что капитан стал бы и в этом случае возражать, — сказал Паттерсон. — Для ребят с носилками?

— Да, сэр. — Боцман стал просматривать содержимое ящиков капитанского стола и в третьем ящике обнаружил то, что искал, — две книги в кожаном переплете, которые протянул Паттерсону. — Молитвенник и книга для проведения заупокойной службы, сэр. Но, думаю, последней будет вполне достаточно. Надо только решить, кто будет читать.

— О боже. Я же не священник, боцман.

— Это так, сэр. Но вы — командир.

— О боже, — повторил Паттерсон. — Он почтительно положил книги на капитанский стол. — Я взгляну на них позже.

— «Домашний сигнал», — медленно произнёс боцман. — Эти слова всё время повторяет капитан, да? «Домашний сигнал»[8].

— Да.

— Самонаводящий сигнал — вот, что он пытается сказать. Самонаводящий сигнал. Мне об этом следовало догадаться раньше, но именно поэтому Боуэн — капитан, а я — нет. Как вы думаете, почему «кондору» удалось обнаружить нас в темноте? Ну, пускай даже уже наполовину рассвело, когда он нас атаковал, но он наверняка уже был в пути, когда ещё царила ночь. Так каким образом он узнал о нашем расположении?

— Может, получил информацию от немецкой подводной лодки?

— Нет, лодка тут ни при чём. Иначе эхолокатор «Андовера» её бы обнаружил.

Боцман вновь повторил слова капитана Боуэна.

— Да. — Паттерсон кивнул головой. — Самонаводящий сигнал. Наш друг диверсант.

— Или «Невидимка», как окрестил его Джемисон. Он не только приложил руку к нашей электрической сети, но и постоянно передавал сигнал.

Направленный сигнал. «Кондору» точно было известно наше местоположение, вплоть до дюйма. Не знаю, оснащены ли «кондоры» необходимым оборудованием для принятия подобных сигналов, мне ничего неизвестно об оснащении самолётов, но его совершенно спокойно могли принять в каком-нибудь месте, например в Альта-фьорде, и передать наши координаты «кондору».

— Скорее всего, боцман, вы правы. — Паттерсон посмотрел на пистолеты.

— Один — для меня, а другой — для вас?

— Если вы так решите, сэр.

— Не сходите с ума, кому же ещё доверить оружие? — Паттерсон взял пистолет. — Я никогда не держал в руках оружия, тем более, никогда не стрелял. Но, откровенно говоря, боцман, я совершенно не против этого. Не прочь сделать хотя бы один выстрел. Всего лишь один.

— То же самое я могу сказать и о себе, сэр.

Шёл сильный снег, а с востока дул пронзительный ветер, когда они хоронили своих мертвых в почти стигийском мраке раннего утра. Кое-какое освещение уже было. По-видимому, диверсант, более чем удовлетворённый результатами своей утренней активности, почивал на лаврах. Палубы освещались прожекторами, но свет из-за густого снега был нечётким, рассеянным, только подчёркивая мрачность погребального обряда. С фонариком в руке старший механик Паттерсон провёл заупокойную службу. С таким же успехом он мог объявлять последние цены на фондовой бирже, ибо ни одного его слова не было слышно. Мёртвые — один за другим, в белых саванах, накрытые британским флагом, — соскальзывали с поднятой доски и исчезали, погружаясь в глубины Баренцева моря. Никаких гудков, никаких горнистов, ничего. Единственным реквиемом им служили завывания ветра, рвавшего на части надстройку.

Дрожа от холода, посиневшие и побледневшие участники погребального обряда возвратились в единственное сравнительно тёплое место, оставшееся на «Сан Андреасе», — в госпиталь, точнее, в столовую и комнату отдыха, которые располагались между палатами и каютами.

— Мы вам крайне обязаны, мистер Маккиннон, — произнёс доктор Сингх, участвовавший в траурной церемонии. Он всё ещё стучал зубами. — Очень быстро и по делу. Наверное, эта задача для вас была не из приятных?

— Мне помогали шесть добровольцев, — отозвался боцман. — Это больше сказалось на них, нежели на мне. — Боцман не стал объяснять, что он имел в виду. Всем прекрасно было известно, что невозмутимые жители Шетландских островов переносят жизненные невзгоды гораздо легче других.

Он посмотрел на Паттерсона:

— У меня есть предложение, сэр.

— Как матроса, служившего в королевском флоте?

— Нет, сэр. Как рыбака. Мы, как никак, находимся поблизости от тех районов, где работают арктические трайлеры. Кстати, надо выпить за отошедших в мир иной.

— Присоединяюсь. Правда, не из желания соблюсти традиции или по сентиментальным причинам, — произнёс доктор Сингх, продолжая стучать зубами, — а из чисто медицинских соображений. Не знаю, как вы, но мои кровяные шарики нуждаются в помощи.

Боцман бросил взгляд на Паттерсона, который одобрительно кивнул.

Маккиннон повернулся и посмотрел на низкорослого с веснушчатым лицом юношу, который стоял на почтительном расстоянии.

Вейланд быстро подошёл.

— Да, мистер Маккиннон, сэр.

— Возьмите Мари и сходите в столовую. Принесите что-нибудь закусить.

— Да, мистер Маккиннон, сэр. Я мигом, мистер Маккиннон, сэр.

Боцман давно уже махнул рукой, пытаясь заставить Вейланда обращаться к нему как-то по другому.

— В этом нет необходимости, мистер Маккиннон, — произнёс доктор Сингх. — У нас здесь всё есть.

— В медицинском плане, конечно?

— Конечно. — Доктор Сингх посмотрел вслед Вейланду, исчезнувшему на камбузе. — Сколько лет этому мальчику?

— Уверяет, что семнадцать или восемнадцать, хотя сам толком не знает. Но, как бы то ни было, он всё равно врёт. Думаю, он ещё даже ни разу не брился.

— Кажется, он был приставлен к вам, да? В качестве помощника буфетчика, насколько я понимаю. Он почти весь день проводит здесь.

— А я ничего не имею против, доктор, если вы не возражаете.

— Нет, нет, совсем не возражаю. Очень старательный парнишка, всегда готов помочь.

— Он в вашем полном распоряжении. Кроме того, буфета у нас больше нет. Он, наверное, заигрывает с одной из ваших сиделок?

— Вы недооцениваете мальчика. А тем более сестру Моррисон. Она его держит на значительном расстоянии.

— Г-господи! — произнёс боцман.

Вошёл Марио. В поднятой руке он нёс довольно изящный серебряный поднос с бутылками и стаканами, что при сложившихся обстоятельствах можно было бы считать чуть ли не подвигом, потому что «Сан-Андреас» сильно болтало. Профессиональным движением Марио опустил поднос на стол.

Не раздалось даже звяканья. Откуда появился поднос — непонятно. Видимо, только Марио это знал. Официант вполне соответствовал общепринятому представлению об итальянцах. Он был тёмноволосым, с пышными усами, а вот блестели у него глаза или нет, никто сказать не мог, так как он всё время носил темные очки. Кто-то мимоходом заметил, что очки свидетельствуют о его связи с сицилийской мафией, но все восприняли это замечание как шутку, потому что Марио производил хорошее впечатление.

Марио был тяжеловат, неопределённого возраста и утверждал, что работал в «Савой-Гриль», что, возможно, соответствовало истине. Что не вызывало сомнений, так это то, что было за плечами итальянца в прошлом, — лагерь для военнопленных или интернированных лиц, как считал капитан Боуэн, а не привычная карьера.

Выпив всего лишь пару глотков виски, но явно почувствовав, что его красные шарики восстановили свою работу, доктор Сингх спросил:

— Так что мы будем сейчас делать, мистер Паттерсон?

— Кушать, доктор. Правда, время ленча давным-давно прошло, но лучше от голода никому не будет. Боюсь, готовить ленч придется на вашем камбузе, и завтракать мы будем здесь.

— Уже готовится, а потом?

— Ну а затем займемся прокладкой маршрута. — Он посмотрел на боцмана. — Мы на время перенесли в машинное отделение компас со спасательной шлюпки. Кстати, там уже установлено временное рулевое управление.

— Он не будет там работать, сэр. В вашем машинном отделении столько металла, что компас будет показывать неправильно. — Он отодвинул в сторону свой стул и встал. — Пожалуй, есть я не буду. Я думаю, вы согласитесь со мной, Паттерсон: восстановление телефонной связи мостика с машинным отделением и его электрического обеспечения, чтобы мы имели возможность видеть, что мы делаем, — сейчас самое главное.

— Эти уже занимаются, боцман, — сказал Джемисон.

— Благодарю вас, сэр, но ленч может подождать. Надо подать свет на мостик, — продолжил он, обращаясь к Паттерсону. — После этого мы можем попытаться, сэр, навести порядок в некоторых каютах в надстройке, определить, какие из них более или менее пригодны для житья, попытаться восстановить их освещение и отопление. Небольшое отопление на мостике тоже не помешало бы.

— Этим займется персонал машинного отделения. После того, как мы немного перекусим. Лично вам требуется какая-то помощь?

— Фергюсона и Керрана вполне хватит.

— Осталось только одно. Паттерсон кивнул в сторону палубы. — Листовое стекло для окон на мостике.

— Действительно, сэр. А я полагал, что вы...

— Пустяки, — Паттерсон помахал рукой, как бы демонстрируя, что это на самом деле пустяки. — Вам стоит только сказать, боцман.

— Что, какие-то затруднения? — спросил доктор Сингх.

— Мне необходимо толстое стекло, которое используется в медицинских тележках и из которого изготовлены подносы. Возможно, доктор Сингх, вы могли бы...

— Нет, нет, ни в коем случае, — быстро и решительно ответил доктор Сингх. — На нас с доктором Синклером возложено ведение операций и наблюдение за прооперированными больными. Что же касается оборудования больничных палат, к нам это не имеет никакого отношения. Вы со мной согласны, доктор?

— Да, это действительно так, сэр.

Доктор Синклер тоже умел разыгрывать из себя человека, полного решимости.

Боцман окинул врачей и Паттерсона бесстрастным взглядом, который говорил гораздо больше, чем иное выражение лица, и направился в палату В, где было десять пациентов и которую обслуживали две сиделки: одна из них была яркой брюнеткой, другая — столь же яркой блондинкой. Брюнетка, сиделка Айрин, который едва исполнилось двадцать лет, родом из Северной Ирландии, была хорошенькой, темноглазой и с таким приятным и весёлым нравом, что никому даже в голову не приходило называть её по фамилии, которую, похоже, никто толком и не знал. Она подняла взгляд, когда в палату вошёл боцман, и впервые за всё время, что служила на флоте, она не улыбнулась ему приветственной улыбкой. Он осторожно похлопал её по плечу и прошёл в дальний конец палаты, где сиделка Магнуссон перевязывала руку матросу.

Джанет Магнуссон была всего лишь на несколько лет старше Айрин и выше, но не намного. Она была, вне всякого сомнения, хорошенькой, очень походила на боцмана — и своими соломенного цвета волосами, и серо-голубыми глазами, и в лице у неё что-то было от викингов, но, к счастью, в отличие от боцмана, она не была краснолицей. Как и другая сиделка, она почти всегда улыбалась, но, как и той, ей было сегодня не до улыбок. Она выпрямилась, когда подошёл боцман, и коснулась его руки.

— Это было ужасно, да, Арчи?

— Ни за что я не хотел бы пройти через это снова. Я рад, что тебя там не было, Джанет.

— Я имею в виду не это... не похороны.... Это ты зашивал их... Говорят, от связиста остались одни куски и клочки.

— Преувеличение. Кто тебе сказал об этом?

— Джонни Холбрук. Ну, ты знаешь, молодой санитар. Тот самый, который тебя боится.

— Нечего меня бояться, — рассеянно бросил боцман, оглядываясь по сторонам. — А здесь, похоже перемены.

— Нам пришлось выкинуть из палаты нескольких так называемых выздоравливающих пациентов Ты бы видел эту сцену. Можно было подумать, их отправляют на верную смерть. Или, по крайней мере, в Сибирь. А так с ними всё в порядке. Конечно они не симулянты, но чересчур привыкли к мягкой постели и испортились.

— А кто в этом виноват, как не ты с Айрин? Они просто не могли вынести разлуки с вами. А где наша львица?

Джанет бросила на него неодобрительный взгляд.

— Это ты так относишься к сестре Моррисон?

— Ну, конечно. Именно её я называю львицей. И я сунул нос в её логово.

— Ты просто её не знаешь, Арчи. Она действительно чудесный человек. Мэгги — моя подруга. Нет, на самом деле.

— Мэгги?

— Так мы обращаемся к ней, когда не на работе. Она сейчас в соседней палате.

— Мэгги! Кто бы мог подумать! А я-то считал, что она плохо к тебе относится, потому что она терпеть меня не может, и ей не нравится, когда я с тобой болтаю.

— Пустяки. Да, кстати, Арчи.

— Да?

— У львицы логова нет.

Боцман даже не соблаговолил ответить. Он прошёл в соседнюю палату.

Сестры Моррисон там не оказалось. Из восьми больных, похоже, только двое — Макгиган и Джонс — были в сознании. Боцман подошёл к их постелям — они были расположены напротив друг друга — и спросил:

— Ну, как дела, ребята?

— Прекрасно, боцман, — ответил Макгиган. — Нам совсем здесь делать нечего.

— Вы будете оставаться здесь до тех пор, пока вам не разрешат уйти.

Всего восемнадцать лет! Интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем они забудут обезглавленного Ролингса, лежащего у штурвала? Только он подумал об этом, как в палату вошла сестра Моррисон.

— Добрый день, сестра Моррисон.

— Добрый день, мистер Маккиннон. Делаете обход, как я вижу?

Боцман почувствовал, как закипает, но сдержался, продолжая выглядеть задумчивым. Он, по всей видимости, не сознавал, что его задумчивость, при определённых обстоятельствах, вызывала у людей состояние тревоги.

— Я просто зашёл перекинуться с вами парой слов, сестра. — Он оглядел палату. — Н-да, не очень-то веселая у вас здесь компания.

— Я думаю, что сейчас не время и не место шуток, мистер Маккиннон.

Губы её не были сжаты, как это могло бы быть, слова были произнесены сквозь зубы.

Боцман несколько секунд смотрел на неё, достаточно долго, чтобы она стала проявлять признаки нетерпения. Подобно большинству людей, за исключением болтливого Джонни Холбрука, она считала боцмана весёлым, лёгким в общении человеком, на котором можно ездить верхом. Но одного взгляда на это холодное, жёсткое, суровое лицо было ей достаточно, чтобы понять, насколько сильно она ошиблась. Неприятное ощущение.

— Мне не до шуток, сестра, — медленно произнёс боцман. — Я только что похоронил пятнадцать человек. До этого мне пришлось всех их зашивать. A ещё до этого я вынужден был собирать их по кускам, затем хоронить. Что-то, сестра, я вас не видел среди тех, кто был на похоронах.

Боцман прекрасно понимал, что ему не стоило разговаривать с ней таким образом, но то, что он пережил и испытал на себе, не могло не оказать него влияния. При нормальных обстоятельствах его было не так-то просто спровоцировать, но ситуацию в которой он оказался, нормальной назвать было нельзя, а провоцирование было чересчур сильным.

— Я пришёл за толстым стеклом, которое используется в ваших тележках и из которого изготовлены ваши подносы. Оно мне крайне необходимо и отнюдь не для веселья. Или вам нужны какие-то объяснения?

Она ничего не ответила, не стала с трагическим выражением лица опускаться в кресло, хвататься за грудь или в ужасе закрывать рукою рот.

Нет, ничего этого делать она не стала. Она просто побелела.

Боцман снял стеклянную поверхность со стола у постели Джонса, огляделся по сторонам в поисках подносов, ни одного не увидел, кивнул сестре Моррисон и вернулся в палату В. Джанет Магнуссон посмотрела на него в удивлении.

— Так ты ради этого приходил? — Боцман кивнул. — А Мэгги — сестра Моррисон — не возражала?

— Даже не пикнула. У тебя есть стеклянные подносы?

Старший механик Паттерсон и другие только приступили к ленчу, когда вернулся боцман, неся в руке пять листов толстого стекла. Паттерсон не скрывал своего удивления.

— Всё прошло гладко, боцман?

— Без сучка и задоринки. Стоило только попросить. Теперь мне нужны инструменты для мостика.

— Сделано, — произнёс Джемисон. — Я уже побывал в машинном отделении, и оттуда отнесли на мостик целый ящик самых разнообразных инструментов, которые могут вам понадобиться, а также гвозди, болты, шурупы, изоляционную ленту, электрическую дрель и пилу.

— Прекрасно. Благодарю вас. Теперь необходимо электропитание.

— Тоже сделано. Только учтите — кабель временный, но ток есть. Ну и, конечно, свет. На установку телефонной связи потребуется некоторое время.

— Прекрасно. Спасибо вам, мистер Джемисон.

Он повернулся в сторону Паттерсона.

— Вот ещё что, сэр. У нас в команде достаточно людей других национальностей. У капитана греческого танкера — Андрополуса, если не ошибаюсь, тоже может быть смешанная команда. Думаю, сэр, вполне возможно, что кто-нибудь из нашей команды и кто-нибудь из греческой могут найти общий язык. Может, вы поинтересуетесь этим, сэр.

— Какой от этого прок, боцман?

— Капитан Андрополус может вести судно.

— Конечно, конечно. Всё время встает вопрос об управлении судном. Да, боцман?

— Ничего не поделаешь, сэр. Кстати, вы не могли бы разыскать Нейсбая и Трента, которые находились со мной во время нападения? Погода портится, сэр, а палуба уже покрылась льдом. Пусть они восстановят спасательные леера здесь и в районе надстройки.

— Портится? — повторил доктор Сингх. — А как быстро, мистер Маккиннон?

— Боюсь, что довольно быстро. Барометр на мостике разбит, но, кажется, в капитанской каюте он остался цел. Я проверю. — Он вытащил ручной компас, который взял на спасательной шлюпке. — Толку от него практически никакого, — заявил он, — но он, по крайней мере, показывает изменения направления. Нас постоянно разворачивает влево. Следовательно, ветер и волны идут на нас с левого траверза. Направление ветра быстро меняется. За то время, что мы здесь, нас развернуло обратно градусов на пять. Ветер дует с северо-востока. По опыту известно, что это предвещает снегопад, шторм и постоянное падение температуры.

— Неужели никакого просвета, мистер Маккиннон? — спросил доктор Сингх. — Ведь говорят, бог предполагает, а человек располагает. Или же наоборот?

— Маленький лучик надежды есть, доктор. Если температура будет падать, как сейчас, холод в холодильной камере будет сохраняться, и мясо с рыбой не испортятся. Вы, наверное, беспокоитесь за своих больных, да, доктор? В особенности за тех, кто в палате А?

— Ну, вы просто телепат, мистер Маккиннон. Если условия начнут сильно портиться, они просто станут падать с постелей. Не привязывать же мне раненых?

— И последнее, что необходимо, — сбросить эту надстройку за борт.

Джемисон с грохотом вскочил со стула.

— Я имею право отдать свои распоряжения или нет, боцман?

— Конечно, конечно, мистер Джемисон. Огромное вам спасибо.

— Ну, что теперь нам скажет телепатия? — со слабой улыбкой спросил доктор Сингх.

Боцман на улыбку ответил улыбкой. Доктор Сингх, казалось, был самым нужным человеком в нужное время.

— Думаю, он побежал дать указания своим людям, которые восстанавливают телефонную связь между мостиком и машинным отделением.

— И затем я запущу машины, — сказал Паттерсон.

— Да, сэр. И повернем на юго-запад. Думаю, мне не нужно объяснять вам зачем.

— Ну, мне-то вы могли бы сказать почему, — заметил доктор Сингх.

— Конечно, конечно. По двум причинам. Движение на юго-запад означает, что ветер и волны будут бить прямо в корму. Это уменьшит качку, так что вам не придется одевать на своих пациентов смирительные рубашки или что-то в этом роде. Конечно, судно будет рыскать, но немного, а потом мистер Паттерсон может уравновесить движение судна, если доведет его скорость до скорости волн. Другое преимущество заключается в том, что, двигаясь на юго-запад, налететь на мель нам не грозит, так как в радиусе сотен миль нет никакой земли. Ну, а теперь простите меня, господа.

Боцман вышел, унося стекло и компас:

— Кажется, он ничего не упустил, — заметил доктор Сингх. — Он компетентный человек? Как вы считаете, мистер Паттерсон?

— Компетентный? Даже более того. Это, наверное, самый лучший боцман, с которым мне когда-либо приходилось сталкиваться, а надо сказать, что плохих боцманов я пока что не видел. Если мы доберемся до Абердина, а с Маккинноном, я считаю, наши шансы весьма значительны, мне будет неприятно, если именно меня будут благодарить за это.

Боцман вернулся на мостик, который уже освещался двумя яркими дуговыми лампами, нашёл там Фергюсона и Керрана, которые были снабжены вполне достаточным количеством фанеры самой разнообразной конфигурации для сооружения скромной хижины. Чрезмерно тепло одевшиеся парни с трудом передвигались и напоминали собой больших неуклюжих медведей.

Боцман осторожно поставил толстое стекло в угол, причём сделал так, чтобы оно случайно не соскользнуло на палубу. Качка его не беспокоила, а вот скрежет и стон надстройки и периодические содрогания мостика волновали его больше.

— Керран, быстрее! К старшему механику Паттерсону. найдёте его в госпитале. Скажете ему: пусть запускает машины и разворачивает корабль либо по ветру, либо против него. Против лучше. Это значит, разворачивать нас будет прямо на правый борт. Передайте также, что надстройка может свалиться за борт в любую минуту.

Для человека, который обычно был тяжёл на подъём и медленно исполнял приказания, Керран проявил непостижимую прыть. Вполне возможно, что при экстремальных ситуациях он надёжный человек, но, скорее всего, он просто не желал ждать на мостике, когда тот исчезнет в водах Баренцева моря.

Фергюсон выплюнул изо рта оба конца шарфа.

— Ужасные условия работы, боцман. Просто невозможные. Любой это скажет. Вы не смотрели, какая температура?

Боцман бросил взгляд на настенный термометр, который был, пожалуй, единственным рабочим инструментом на мостике.

— Два градуса выше нуля, — ответил он.

— Ага. Два градуса. А по какой шкале? Если по Фаренгейту, то это означает тридцать градусов мороза. — Он многозначительно посмотрел на боцмана. — Вы когда-нибудь слышали о коэффициенте резкости погоды, а?

— Да, Фергюсон, слышал, — едва сдерживаясь, ответил боцман.

— Если скорость ветра увеличивается на один узел, температура поверхности кожи падает на один градус. — У Фергюсона явно было что-то на уме, а что касается боцмана, то он никогда не слышал о коэффициенте резкости погоды. — Скорость ветра примерно тридцать узлов. Это означает, что на этом мостике температура ниже шестидесяти градусов. Шестидесяти!

В этот самый момент корабль сильно качнуло, гигантская надстройка сильно заскрипела. Это даже был не скрип, а скрежет. Нетрудно себе представить, как под ударами бокового ветра металл отрывало от основания.

— Если вы хотите покинуть мостик, — сказал боцман, — я не могу приказать вам остаться.

— Только не надо меня стыдить, ладно? И, взывать к лучшим сторонам моей души. Я много чего могу вам сказать. Сентиментальностью я не страдаю, старина.

— Никто ещё на борту этого судна не называл меня «старина», — мягко произнёс боцман.

— Ну, хорошо, боцман. — Фергюсон не стал пытаться осуществить свою скрытую угрозу и даже проявлять признаков недовольства. — А мне заплатят за опасность? Или за сверхурочную работу?

— Пару глотков шотландского виски из запасов капитана Боуэна. Давайте, Фергюсон, используем наши последние минуты с толком. Надо сделать кое-какие измерения.

— Уже сделано. — Фергюсон показал рулетку в своей руке и не смог сдержать самодовольной улыбки. — Мы с Керраном уже измерили передний и боковые экраны. Написано карандашом вон на тех фанерках.

— Чудесно. — Боцман убедился в том, что электродрель и электропила работают. — Никаких проблем. Когда будем резать фанеру, ваши размеры увеличим на три дюйма, как в длину, так и в ширину, чтобы у нас был необходимый запас. Затем сделаем дырки наверху, внизу, по бокам, каждую в три четверти дюйма, повесим фанеру на экраноносители, сделаем пометки на металле и просверлим дырки в стали.

— Эта сталь толщиной в три восьмых дюйма. Мы будем дрелью делать эти дырки вплоть до следующей недели.

Боцман просмотрел содержимое ящика с инструментами и вернулся, неся различные свёрла. Первое он забраковал. Свёрла же второго типа, с голубыми наконечниками, он показал Фергюсону.

— Вольфрамовые. Проходят через сталь, как сквозь масло. Мистер Джемисон обойдется и без них.

Он замолчал и прислушался, хотя это была чисто автоматическая реакция. Любые звуки со стороны юта заглушал ветер. Единственное, что не вызывало сомнения, — колебания надстройки. Он посмотрел на Фергюсона, который выдавил из себя улыбку.

Боцман подошёл к двери, выходящей на правый борт, на подветренную сторону, и уставился в дырку, где раньше стояло стекло. Снег шёл настолько густой, что моря почти не было видно. «Сан-Андреас» продолжало болтать. Судну любого размера, остановившемуся на воде, понадобилось бы значительное время, в зависимости, конечно, от обстоятельств, чтобы, стать управляемым. И тут боцман вдруг почувствовал, что «Сан-Андреас», медленно разворачивается. Он этого не видел, но чувствовал — в качке стала ощущаться вибрация, к которой они давно привыкли.

Маккиннон вернулся в центр мостика.

— Мы поворачиваем на правый борт. Мистер Паттерсон решил идти по ветру. Скоро волны и снег будут позади нас. Чудесно, просто чудесно.

— Да, чудесно, — произнёс чуть позднее Фергюсон, хотя, судя по его голосу, он имел в виду всё, что угодно, только не это. Он чувствовал себя просто отвратительно, и не без основания. Судно повернуло прямо на юг. Массивные волны били в левый борт, и «Сан-Андреас» крутило, как в штопоре. А скрежет и стон надстройки ещё больше действовал на нервы. — Господи, ну почему мы не остались на месте?

— Через минуту поймёте почему.

И вскоре он действительно понял почему. Кручение и качка постепенно уменьшились, а затем совсем затихли, так же как и скрежет надстройки.

«Сан-Андреас», взяв курс на юго-запад, прочно держался на воде. Немного, правда, кренило, но по сравнению с тем, что они только что испытали, это была такая мелочь, о которой можно было бы и не упоминать. Фергюсон, чувствуя, что прочно стоит на палубе, что страх тут же утонуть миновал, а снег перестал кружиться вокруг, с облегчением вздохнул.

Вскоре после того, как боцман и Фергюсон стали выпиливать прямоугольники из фанеры, на мостик поднялись четыре человека: Джемисон, Керран, Маккриммон и ещё один кочегар по имени Стефан. По национальности он был поляком, и все обращались к нему только по имени. Никто даже не пытался произнести его фамилию — Пржинижевский. Джемисон принёс телефонный аппарат, Керран — два черных обогревателя, Маккриммон — пару калориферов, а Стефан — две катушки кабеля — тонкого и толстого, которые разматывал по дороге.

— Вот это гораздо лучше, боцман, — сказал Джемисон. — Можно сказать, спокойно, как в пруду. Это сразу же подняло настроение внизу. У некоторых даже аппетит появился. Кстати, раз уж я упомянул об аппетите, как он у вас? Вы, похоже, единственный на всем судне, кто ещё не дотронулся до ленча.

— Это может подождать, — ответил боцман, обратив свой взор на Маккриммона и Стефана, которые соединили тяжёлый кабель с обогревателями. — А вот за это спасибо. Они как раз будут к месту через час — через два, когда нам удастся удалить отсюда весь этот свежий воздух.

— Я лично думаю, что не просто к месту, — произнёс Джемисон, дрожа от холода. — По-моему, здесь чересчур уж свежо. Интересно, а сколько здесь градусов?

Боцман посмотрел на термометр.

— Ровно ноль. Всего за несколько минут температура упала на пару градусов. Боюсь, мистер Джемисон, ночью будет чертовски холодно.

— Только не в машинном отделении, — ответил Джемисон. Он снял заднюю стенку телефонного аппарата и стал подсоединять тонкий провод. — Мистер Паттерсон считает, что это ненужная роскошь и что он вам нужен только для того, чтобы с кем-нибудь поболтать, когда вам станет скучно. Он утверждает, что держать курс по ветру для него — плёвое дело, и он сможет это делать часами, отклоняясь от курса не более, чем на один-два градуса.

— Я в этом не сомневаюсь. Но в таком случае мы никогда не увидим Абердина. Можете передать мистеру Паттерсону, что, если ветер стихнет, и стихнет в достаточной степени, а он будет продолжать движение по ветру, мы в конечном итоге проделаем маленькую дырку в северной Норвегии, а большую — в нашем судне.

— Я постараюсь это объяснить старшему механику, — с улыбкой ответил Джемисон. — Я не думаю, что такая возможность приходила ему в голову. Лично я до этого не додумался.

— И потом, сэр, когда вы спуститесь вниз, пришлите мне Нейсбая. Он опытный рулевой.

— Хорошо, я это сделаю. Вам нужна ещё от нас какая-нибудь помощь?

— Нет, сэр. Нас трое. Этого вполне достаточно.

— Ну, как хотите. — Джемисон поставил на место заднюю стенку телефонного аппарата, привинтил её, нажал кнопку вызова, быстро переговорил и повесил трубку. — Будете довольны. Гарантирую. Вы уже закончили, Маккриммон? А вы, Стефан? — Оба матроса кивнули, Джемисон вновь связался с машинным отделением и попросил дать ток, а Маккриммону и Стефану приказал включить по отдельности все обогревательные приборы.

— Боцман, Маккриммон в качестве связного вам ещё нужен?

— Благодаря вам, — боцман кивнул в сторону телефона, — связной у меня уже есть.

Когда один из калориферов Маккриммона раскалился докрасна, Стефан коснулся одного из черных радиаторов и удовлетворенно кивнул головой.

— Прекрасно, — сказал Джемисон. — Если хотите, можете выключить. Похоже, боцман, наш Невидимка на сегодня успокоился. Мы спустимся вниз посмотрим, какие из кают можно использовать для жилья. Боюсь, таковых окажется немного. Придется заняться уборкой. Думаю, много времени это не займет. Я уже послал туда двоих своих парней, чтобы они заменили вышедшую из строя отопительную систему. Это единственное, что имеет значение. К сожалению, большинство дверей или слетели со своих петель, или были вырезаны сварочными аппаратами. Мы не сможем восстановить отопление, пока не заменим двери. Мы постараемся сделать все, что в наших силах. — Он крутанул бесполезный штурвал. Когда мы закончим внизу, а вы здесь, и когда температура будет устраивать меня и другие тепличные растения из машинного отделения, мы придем сюда и займемся этим штурвалом.

— Это потребует много усилий, сэр?

— Всё зависит от того, насколько серьёзны разрушения внизу, в трюме. Только не давите на меня, боцман. Вполне возможно, что работать он будет. Наверное, уже вечером, но когда точно — я не знаю. Мне нужно время.

Температура на мостике продолжала стабильно падать. Маккиннону и его двум помощникам понадобилось целых два часа, чтобы закончить работу.

Если бы температура была нормальной, они бы справились с этой работой вдвое быстрее. Почти всё время они работали, включив все свои четыре обогревателя. Температура стала подниматься, но крайне медленно.

Маккиннон был вполне удовлетворен тем, что они сделали. Пять древесных плит прочно заняли своё место. В каждой из них было сделано окно с толстым стеклом: одно большое окно в центре, перед штурвалом, где обычно стоит штурман, и четыре в боковых стенах, одинаковые по размерам, примерно наполовину меньше главного. Неизбежные щели между стеклом, фанерой и металлом были заделаны специальной замазкой Хартлиса, желтым пластичным материалом, который обычно используется для заделывания щелей в водонепроницаемой внешней электрической проводке. Мостик стал непродуваемым, точнее, настолько не продуваемым, насколько это было возможно сделать.

Фергюсон убрал инструменты и, кашлянув, сказал:

— Кто-то нам обещал пару глотков из специальных запасов капитана Боуэна?

Маккиннон бросил взгляд на него и Керрана. Их лица от холода посинели и побледнели, а дрожали они так, что у вечных нытиков даже сил не хватало поплакаться.

— Вы это действительно заслужили. — Боцман повернулся к Нейсбаю. — Как у нас дела с курсом?

Нейсбай с недовольным видом посмотрел на ручной компас.

— Если эта штука не врет, двадцать два градуса. В ту или иную сторону. Таким образом, за последние пару часов ветер изменил направление на пять градусов. Поставим в известность машинное отделение?

Джордж Нейсбай — солидный, молчаливый, темноволосый смуглый йоркширец, родом из Уитби, родины капитана Кука, был вторым "я" Маккиннона, его ближайшим другом. Боцман до «Сан-Андреаса» дважды отправлялся в море только потому, что служил на судне вместе с Нейсбаем.

Несмотря на то, что Нейсбай не имел какого-то официального ранга, на корабле, вплоть до капитана, считали его вторым человеком среди младшего состава.

— Из-за пяти градусов их беспокоить не стоит, Вот если изменение курса будет ещё на пять-десять градусов, тогда придется их побеспокоить. Давайте спустимся вниз. Ничего не произойдет, если мы уйдём на несколько минут. А потом Трент сменит тебя.

Уровень виски в бутылке из капитанских запасов довольно сильно упал — у Фергюсона и Керрана были свои собственные представления о том, что считать вполне разумным глотком. Маккиннон, потихоньку прикладываясь к виски, тщательно осмотрел капитанские секстант, термометр и барометр.

Секстант, судя по всему, не пострадал. Термометр, похоже, тоже работал и показывал 17 градусов по Фаренгейту, что вполне соответствовало температуре в каюте. Капитанская каюта — одна из немногих, у которых двери не пострадали. Кроме того, Джемисон уже успел установить в ней обогреватель.

Он передал термометр Нейсбаю, сказал, что его можно использовать на мостике, а затем занялся осмотром барометра. Он функционировал нормально, ибо, когда он постучал по стеклу, черная стрелка резко отклонилась влево.

— Двадцать девять с половиной, — сказал боцман. — 999 миллибар, а давление все продолжает падать.

— Значит, ничего хорошего, да? — спросил Фергюсон.

— Конечно. Впрочем, это понять можно и без барометра.

Маккиннон вышел и отправился в офицерские каюты. В самом конце коридора он столкнулся с Джемисоном.

— Как дела, сэр?

— Мы уже почти закончили. Конечно, подойдут ли пять кают, найденных нами, для нормального жилья, трудно сказать. Все зависит от того, что подразумевать под словом «нормальный».

Боцман постучал по переборке.

— Их можно считать надежными, сэр?

— Едва ли. При данной ситуации они вполне надежны, но, насколько я понимаю, ситуация может вот-вот измениться.

— Если ветер не стихнет и мы будем придерживаться этого курса, то волны окажутся по правому борту, и нас начнет крутить, как в штопоре. Я вот думаю, может быть...

— Я догадываюсь, что вам пришло на ум. В конце концов, боцман, я — судовой инженер, а не строительный. Я взгляну. Может, нам удастся закрыть наиболее слабые места стальными пластинами. Правда, я ничего не гарантирую. Но прежде всего нам необходимо заняться рулевым управлением на мостике. Как дела наверху?

— Ветер гуляет вовсю. Четыре обогревателя. Идеальные условия для работы.

— А температура?

— Пятнадцать градусов.

— Выше нуля или ниже?

— Ниже.

— Да, действительно идеальные. Ну, благодарю вас. Прямо-таки обрадовали.

Когда Маккиннон вошёл в столовую для персонала, там было четверо: старший механик Паттерсон, доктор Сингх и сиделки Джанет Магнуссон и Айрин. Они сменились с дежурства. На «Сан Андреасе», как на любом другом госпитальном судне, имелся сменный персонал. Боцман прошёл на камбуз, попросил кофе и сэндвичей, сел за стол и рассказал о проделанной работе старшему механику. Закончив рассказ, он спросил:

— А как у вас дела, сэр? Я имею в виду переводчика.

Паттерсон аж зарычал.

— При нашей-то удаче?! — воскликнул он.

— Впрочем, я на это особых надежд не возлагал, сэр. Тем более, при нашей, как вы говорите, удаче. — Он посмотрел на Джанет Магнуссон. — А где сестра Моррисон?

— В комнате отдыха. Ни в её голосе, ни в глазах даже чуточки тепла нет. Она ужасно расстроена. А виноваты вы. Вы же её расстроили.

— А она расстроила меня. Все это ерунда. — Боцман сделал нетерпеливый жест рукой. — Сейчас для этого не время и не место. Если вообще для подобного может быть время и место.

— Да ладно, успокойтесь, — произнёс с улыбкой доктор Сингх. — Думаю, что вы оба не правы. Сестра Моррисон отнюдь на вас не дуется, как это вам наверняка кажется, мистер Маккиннон. И вы, Джанет, не правы. Если она и недовольна, то не по вине боцмана. Просто она видеть не может мистера Ульбрихта.

— Ульбрихта? — переспросил боцман.

— Да, лейтенанта Карла Ульбрихта, если я не ошибаюсь. Капитана «кондора».

— Он пришёл в сознание?

— Не только пришёл, но и жаждёт встать с постели. Просто удивительно быстро восстановил свои силы. Три пулевые ранения, но все в мякоть, неглубокие. Потерял много крови. И, должен сказать, ему делалось переливание. Надеюсь, что лучшая британская кровь подойдет к его собственной арийской. Как бы то ни было, сестра Моррисон была со мной, когда он заявился. Она назвала его мерзким нацистским убийцей. Как-то не вяжется с идеальной сестрой.

— Да уж, это точно, — произнёс Паттерсон. — Раненый человек, едва пришедший в сознание, мог бы рассчитывать и на лучшее отношение. Ну и как он отреагировал?

— Очень спокойно. Даже чересчур, я бы сказал. Заявил, что он не нацист и никогда в жизни никого не убивал. Она просто встала и уставилась на него... Ну, вы, наверное, представляете, как она это делает, и...

— Могу себе представить, что это была за сцена, — с чувством сказал боцман. — Она на меня часто пялится.

— Видимо, — едко заметила сиделка Магнуссон, — у вас с лейтенантом Ульбрихтом много общего.

— Ну, пожалуйста, не надо. — Доктор Сингх жестом попытался всех остановить. — Лейтенант Ульбрихт выразил глубокое сожаление, сказал что-то о превратностях войны, правда, не стал взывать к состраданию и посыпать голову пеплом, и на этом месте я их разговор прервал. Ясно было, что толку от него никакого. Так что будьте к сестре помягче, боцман. Она всё-таки не бой-баба, а уж тем более не мегера. Она слишком всё пропускает через себя и по-своему выражает свои чувства.

Маккиннон думал было ответить, но заметил, что Джанет всё ещё сердится, и передумал.

— А как остальные наши раненые, доктор?

— Другой член экипажа «кондора» — пулемётчик, если не ошибаюсь, по имени Гельмут Винтерман, в порядке, но этот парень боится, что его на рассвете просто расстреляют. Командующий Уоррингтон, как вы понимаете, мистер Маккиннон, в тяжёлом состоянии. Насколько тяжёлом — не знаю. У него повреждена затылочная часть черепа, но только хирург может сказать нам, насколько это серьёзно. Я хирург, но не нейрохирург. Придется подождать, пока не доберёмся до суши. Только в большом госпитале удастся выяснить, можно ли облегчить давление на его зрительный центр и сможет ли он когда-нибудь снова видеть.

— Ну, а штурман с «Андовера»?

— Лейтенант Куннингэм? — Доктор Сингх покачал головой. — К сожалению, этот молодой человек скорее всего не скоро встанет к штурвалу. Он сейчас в состоянии комы. Рентген показал наличие трещины в черепе, правда, пульс, дыхание и температура свидетельствуют об отсутствии каких-либо органических повреждений. Он выживет.

— Как вы считаете, доктор, когда он придет в себя?

Доктор Сингх вздохнул, — Если бы я был в интернатуре первый год, я бы с полной уверенностью заявил, когда это произойдет. К сожалению, с того времени прошло двадцать пять лет. Когда это произойдет — через пару дней, пару недель или пару месяцев — я просто не знаю. Что касается остальных, капитан и его старший помощник всё ещё находятся под действием седативных препаратов, и, когда они проснутся, я собираюсь вновь дать им эти лекарства. Состояние Хадсона, у которого пробито легкое, стабилизировалось. По крайней мере, прекратилось внутреннее кровотечение. Что касается раздробленной большой берцовой кости Рафферти, то здесь проблем нет. Два члена команды с «Аргоса» — один с переломанным тазом, а другой — с многочисленными ожогами — всё ещё находятся в палате для выздоравливающих, но не потому, что их состояние не вызывает тревогу, а потому, что палата А, куда их следовало бы поместить, была переполнена. Я распорядился выписать двух матросов, не помню их имен.

— Джонс и Макгиган.

— Точно. Они пережили только шоковое состояние и больше ничего. Думаю, им повезло, что они остались живы.

— Нам всем повезло остаться в живых.

Маккиннон кивком головы поблагодарил Марио, когда тот поставил перед ним кофе и сэндвичи, затем посмотрел на Паттерсона.

— Как вы считаете, сэр, может, нам стоит поговорить с лейтенантом Ульбрихтом?

— Ну, если вы так считаете, боцман, может быть, и стоит. По крайней мере, вреда от этого не будет.

— Боюсь, вам придется подождать, — сказал доктор Сингх. — Лейтенант был чересчур активен или стал себя чувствовать таковым, поэтому ради него же пришлось... В общем, он придет в себя через час, возможно, через два. Вопрос не терпит отлагательства, да, мистер Маккиннон?

— Пожалуй. По крайней мере, имеет определённое значение. Возможно, он сможет нам объяснить, почему нам так повезло и мы до сих пор живы. Если мы это будем знать, тогда мы поймём или, по крайней мере, сможем догадываться, что нас ожидает.

— Вы считаете, что противник нас ещё в покое не оставил?

— Я буду крайне удивлен, доктор, если это произошло.

Маккиннон, оставшись в одиночестве, приканчивал третью чашку кофе, когда в столовую вошёл Джемисон в сопровождении троих своих работников.

Все это сопровождалось похлопыванием по бокам, потиранием рук и стуком зубов. Джемисон прошёл на камбуз, заказал себе и своим людям еду и сел рядом с Маккинноном.

— Идеальные условия для работы, как вы точно выразились, боцман. Можно сказать, чертовски уютно. Температура повышается. Почти десять градусов. В минусе.

— Сожалею, сэр. Как с рулевым управлением?

— Всё сделано. По крайней мере, сейчас. Работа оказалась не такой уж сложной. Пришлось немного повозиться со штурвалом, но Трент утверждает, что он вполне управляем.

— Прекрасно. Благодарю вас. Ну, а управление с мостика восстановлено?

— Да. Я сообщил об этом в машинное отделение и попросил воздержаться от каких-либо действий. Похоже, старшему механику Паттерсону это не очень понравилось. Похоже, он считает, что ему лучше видно, чем с мостика. Что нам ещё осталось сделать?

— Пока что ничего. По крайней мере, что касается меня.

— Ага! Я вас понял. Намекаете на то, что мы бездельничаем, да? Ну, мы посмотрим, что можно сделать с надстройкой на данный момент. Может быть, каким-то образом её укрепить... но все зависит от того, сколько времени нам понадобится на разморозку.

— Конечно, конечно, сэр. — Боцман бросил взгляд через плечо. — Я, кстати, заметил, что доктор Сингх совершенно не беспокоится о том, чтобы держать закрытым шкафчик со спиртом.

— Это уж точно. Может, немного добавим в наш кофе?

— Я бы это сделал, сэр. Это может ускорить процесс разморозки.

Джемисон посмотрел на него осуждающе, встал и направился к шкафчику.

Джемисон осушил вторую чашку двойного кофе и посмотрел на Маккиннона.

— Вас что-то беспокоит, боцман?

— Да. — Маккиннон положил обе ладони на стол, как бы собираясь встать. — Движение изменилось. Несколько минут назад судно чуть-чуть пошло в бакштаг, как будто Трент сделал небольшие изменения курса, но сейчас мы чересчур сильно поворачиваем в бакштаг. Вполне возможно, что рулевое управление вновь вышло из строя.

С этими словами Маккиннон выскочил из столовой, Джемисон побежал следом за ним. Достигнув палубы, покрытой тонким слоем льда, Маккиннон ухватился за леер и остановился.

— Опять нас крутит в штопоре, — закричал он. Он вынужден быть кричать, потому что из-за штормового ветра его просто не было слышно. — Отклонение от курса на двадцать, а может быть, и на тридцать градусов. Что-то там не так.

И это действительно было так. Когда они поднялись на мостик, оба мужчины моментально замерли, а Маккиннон сказал:

— Примите мои извинения, мистер Джемисон. Дело, как мы видим, не в рулевом управлении.

Рядом со штурвалом, лицом вниз, лежал Трент. Из-за качки его швыряло из стороны в сторону. Трент дышал. В этом сомнений не было. Его грудь подымалась и медленно, ритмически опускалась. Маккиннон наклонился к нему, внимательно всмотрелся в его лицо, принюхался и выпрямился.

— Хлороформ.

Он подошёл к штурвалу и попытался вернуть «Сан-Андреас» на прежний курс.

— И это. — Джемисон наклонился, поднял упавший на пол компас и показал его Маккиннону. Стекло компаса было разбито, а стрелка согнута.

— Невидимка вновь нанес удар.

— Похоже на то, сэр.

— Вот как. Вы, кажется, даже не удивлены, боцман?

— Я видел, что компас лежит на полу. Смотреть на него не было необходимости. На борту есть и другие рулевые. А компас у нас был один.

— Кто бы ни был виноват в том, что произошло, он в любом случае имеет доступ к лекарствам, — произнёс Паттерсон. Он сидел вместе с Джемисоном и Маккинноном в комнате отдыха.

— Это не поможет, сэр, — сказал Маккиннон. — С десяти часов утра каждый на этом корабле, за исключением, конечно, раненых, имел доступ к лекарствам. И все побывали на территории госпиталя: кто приходил поесть, кто спал, кто отдыхал.

— Может, мы ищем не в том направлении, — выдвинул предположение Джемисон. — Зачем кому-то понадобилось разбивать компас? Ну, наверное, не для того, чтобы сбить нас с нашего курса? Скорее всего, наш Невидимка по-прежнему продолжает передавать свои позывные, и немцы точно знают, где мы находимся.

— Возможно, он пытается вызвать среди нас панику, — сказал Маккиннон.

— Возможно, надеется, что мы сбавим ход. Это вполне вероятно, если погода ухудшится, начнет штормить, а у нас не будет компаса. Наверняка поблизости находится немецкая подводная лодка, и он не хочет, чтобы мы далеко ушли. Существует и худшая возможность. Мы всё время считали, что у Невидимки есть передатчик, но вполне возможно, у него есть и приёмник. А что, если он имеет радиосвязь с Альта-фьордом или с какой-нибудь немецкой подводной лодкой или же разведывательным самолётом? Вполне возможно, что где-то поблизости находится и британский военный корабль. Конечно, немцы не заинтересованы, чтобы мы вступили с ним в контакт. Впрочем, сами мы сделать этого не в состоянии, но его радар может обнаружить нас за десять-пятнадцать миль.

— Слишком много всяких «если», «возможно», «вероятно» и тому подобное, — решительно заявил Паттерсон с видом человека, принявшего решение. — Сколько человек имеется на этом судне, боцман, на которых вы можете положиться?

— Сколько... — Маккиннон замолчал и задумался. — Ну, нас трое и Нейсбай. И медицинский персонал. Это не значит, что у меня есть какие-то особые причины им доверять, — нет у меня и причин им не доверять, но нам известно, что они все были здесь, все до единого, когда Трент подвергся нападению. Так что их следует исключить.

— Двое врачей, шесть сестер, три санитара и нас четверо. Всего пятнадцать человек, — сказал Джемисон и улыбнулся. — Значит, всех остальных можно подозревать?

Боцман позволил себе улыбнуться в ответ.

— Трудно как-то представить себе таких мальчишек, как Джонс, Макгиган и Вейланд Дей опытными шпионами. Если их не считать, то в отношении прочих я поручиться не могу. По крайней мере, я бы им свою жизнь не доверил.

— А как в отношении команды «Аргоса»? — спросил Паттерсон. — Тех, кому удалось уцелеть? Или в отношении тех, кто стал нашими гостями волею обстоятельств?

— Я понимаю, что это странно, сэр, но кто может доказать, что здесь ничего подозрительного нет? Я просто никому не доверяю. — Боцман перевёл дух. — Или, может быть, я ошибаюсь, если думаю, что вы собираетесь обыскать все каюты и вещи всех, кто находится на судне.

— Нет, не ошибаетесь, боцман.

— При всем моем уважении к вам, сэр, мы в этом случае попросту потеряем время. Любой тип, если он так опытен как наш Невидимка, не станет разбрасывать всё вокруг или, по крайней мере, оставлять свои вещи там, где они могут ассоциироваться только с ним. На судне сотни мест, где можно устроить тайники, а нас с вами опытными ищейками не назовешь. С другой стороны, лучше делать это, чем не делать ничего. Только боюсь, мистер Паттерсон, мы с вами ничего не найдем. Абсолютно ничего.

Обыск ничего не дал. Были обысканы все жилые помещения, просмотрены каждый гардероб и каждый шкаф, каждая сумка и каждый вещевой мешок, каждый укромный уголок и каждая щель, а в итоге ничего. Довольно неловкая ситуация возникла, когда капитан Андрополус — кудрявый, темнобородый и явно несдержанный человек, которому выделили одну из пустующих кают, обычно предназначенных для выздоравливающих, — стал энергично возражать и даже физически мешать обыску в своей каюте.

Маккиннону, который не знал ни слова по-гречески и в результате оказался в безвыходном положении, ничего не оставалось, как приставить свой кольт к виску капитана, после чего тот, видимо, понял, что Маккиннон действует отнюдь не ради собственного удовольствия. Капитан стал оказывать содействие и даже сопровождал боцмана, приказав всей своей команде предъявить все свои вещи для досмотра.

Два сингальских повара на госпитальном камбузе оказались более чем профессионалами, а доктор Сингх, который, похоже, был знатоком в области вин, выкатил бутылку «Бордо», которую, по всей видимости, купил в каком-нибудь шикарном ресторане, но ни яствам, ни, что странно, вину в этот вечер за обедом не воздали должное. Атмосфера была безрадостной.

Чувствовалась какая-то скованность, даже страх. Одно дело, когда вам говорят, что на борту диверсант, другое, когда обыскивают и профессионально осматривают ваши вещи, как будто вы и есть тот самый диверсант. В особенности неуютно — скорее всего, это было проделано преднамеренно — чувствовали себя члены медицинского персонала. Принадлежащее им не обыскивали, хотя официально подозрения с них сняты не были. Вполне естественно, что при таких обстоятельствах возникло раздражение.

Паттерсон не доел, отодвинул в сторону тарелку и спросил, обращаясь к доктору Сингху:

— Лейтенант Ульбрихт уже проснулся?

— Не просто проснулся, — едва скрывая раздражение, бросил доктор Сингх. — Потрясающее восстановление сил. Хотел присоединиться к нам за обедом. Я, конечно, запретил. А зачем он нужен?

— Мы с боцманом хотели бы с ним переговорить.

— Я не вижу оснований, почему бы этого не сделать, — быстро ответил доктор Сингх. — Есть только две небольшие помехи. Там сейчас сестра Моррисон, Она только что отпустила обедать сестру Марию.

Он кивнул в дальний конец стола, где обедала светловолосая широкоскулая девушка. Кроме Стефана Пржинижевского она была единственной полькой на борту. Когда узнали, что её фамилия, Щаржинская, произносится так же трудно, как и фамилия Стефана, её стали называть просто сестрой Марией.

— Ну, это мы как-нибудь переживём, — сказал Паттерсон. — А вторая помеха?

— Капитан Боуэн. Так же как и лейтенант Ульбрихт, он с трудом переносит седативные препараты. Всё чаще и чаще приходит в сознание. В такие моменты он очень мрачно шутит. Кто-нибудь когда-либо видел, чтобы капитан Боуэн мрачно шутил?

Паттерсон встал.

— Если бы я был капитаном, мне было бы не до веселья. Пойдемте, боцман.

Когда они пришли, они увидели, что капитан не спит. Точнее, он не только не спал, но и находился в довольно раздражённом состоянии. Сестра Моррисон сидела на скамеечке рядом с его койкой. Она хотела была встать, но Паттерсон движением руки приказал ей оставаться на месте. На соседней койке сидел лейтенант Ульбрихт, закинувший правую руку за шею.

— Как вы себя чувствуете, капитан?

— Как я себя чувствую? — Очень быстро, в крепких выражениях Боуэн рассказал о своём состоянии. Он, наверное, воспользовался бы ещё более крепкими выражениями при описании своего состояния, если бы рядом с ним не сидела сестра Моррисон. Он закашлялся, прикрыв рот забинтованной рукой. — Все пошло к чёрту, прямо псу под хвост. Правда, старший механик?

— Пожалуй, да. Всё могло быть лучше.

— Хуже не бывает. — Язык у капитана стал заплетаться. Понять его можно было с трудом. Видимо, движение обожжённых губ причиняло большую боль, — Сестра мне всё рассказала. Даже компас разбил. Невидимка. Он всё ещё где-то здесь.

— Арчи! — Можно представить себе, в каком состоянии находился капитан, если впервые за всё время он, находясь в обществе других людей, обратился к боцману по имени. — Вы здесь?

— Да, сэр.

— Кто на вахте, боцман?

— Нейсбай, сэр.

— Хорошо. А как с Невидимкой?

— Он, видимо, не один, сэр. Я в этом уверен. Почему? Не знаю почему, но абсолютно в этом уверен.

— Вы никогда не говорили мне об этом, — заметил Паттерсон.

— Не говорил. Потому что до сего момента это не приходило мне в голову. И ещё об одном я как-то не задумывался. О капитане Андрополусе.

— Греческий капитан, — сказал Боуэн. — Так что с ним?

— Дело в том, сэр, что у нас, и вам это, наверное, известно, небольшие проблемы с управлением судном.

— Небольшие? Сестра Моррисон говорила мне совершенно иначе.

— Ладно, пускай, большие. Мы полагали, что капитан Андрополус сможет нам помочь, если мы сумеем установить с ним контакт. Но нам это не удалось. Возможно, нам не следует этого делать. Возможно, капитан, если мы покажем ему ваш секстант и дадим ему карту, этого будет вполне достаточно. Вся трудность заключается в том, что карта пострадала. Она вся пропитана кровью.

— Ну, это не проблема, — сказал Боуэн. — У нас всегда есть дубликаты. Копию найдёте в одном из ящиков стола в штурманской рубке.

— Вернусь через пятнадцать минут, — сказал боцман.

Времени это заняло значительно больше. Когда он наконец вернулся, по его каменному лицу и по тому факту, что он нес в руке коробку с секстантом и карту, было ясно, что он потерпел поражение.

— Установить контакт не удалось? — спросил Паттерсон. — Или опять вмешался Невидимка?

— Невидимка. Капитан Андрополус лежал на своей койке и храпел как бревно. Я пытался его разбудить, но с таким же успехом можно было трясти мешок картофеля. Я сперва подумал, что капитана навестил тот же самый человек, что позаботился и о Тренте, но запаха хлороформа не было. Я вызвал доктора Сингха, который сказал, что капитана сильно накачали наркотиками.

— Наркотики? — Боуэн попытался выразить удивление. — О господи! Неужели этому не будет конца? Наркотики! Как, чёрт побери, его могли накачать наркотиками?

— Довольно просто, сэр. Доктор Сингх не знает, что это за наркотики, но подмешали их, по всей видимости, ему в еду. Мы поинтересовались у Ахмеда, старшего кока, что ел капитан. Может быть, что-нибудь отличное от других? Кок сказал, что капитан ел то же самое, что и все, но после обеда пил ещё кофе. Капитан Андрополус всегда любил, чтобы ему делали особый кофе — наполовину кофе, наполовину бренди. Доктор Сингх сказал, что бренди убивает привкус любого наркотика. На столике, рядом с койкой капитана, стояла пустая чашка с блюдцем.

— Вот как, — задумчиво произнёс Паттерсон. — В чашке наверняка остался осадок. Я, правда, ничего в этом не смыслю, но мне кажется, что доктор Сингх мог провести анализ этих остатков.

— В чашке ничего не было. Вполне возможно, капитан сам её вымыл. Но, скорее всего, это сделал Невидимка, заметая свои следы. Возможности вести расспросы и выяснять, видели ли кого-нибудь входящим или выходящим из каюты капитана, не было.

— Опять, выходит, контакта установить не удалось, — сказал Паттерсон.

— В том-то и дело. И поблизости в это время никого не было, кроме членов его команды.

— Допустим, — выдвинул предположение Паттерсон, — что наш диверсант вновь принялся за дело... я полагаю, иного мы допустить не можем... Возникает вопрос, где, чёрт побери, он смог раздобыть столь сильные наркотики?

— А откуда он мог взять хлороформ? Я начинаю думать, что наш Невидимка оснащен всем, что считает существенным. Вполне возможно, он неплохо разбирается в химии. Может быть, он даже знает, что искать в госпитальной аптеке.

— Нет, — возразил Боуэн. — Я спрашивал доктора Сингха. Аптека госпиталя под замком.

— Это так, сэр, — согласился Маккиннон. — Но если этот человек профессионал, опытный диверсант, тогда у него наверняка имеется целая связка ключей, которые подходят ко многим замкам.

— В голове просто не укладывается, — пробормотал Боуэн. — Как я уже сказал, всё пошло псу под хвост. Если погода серьёзно испортится, а, похоже, к этому и идёт, мы можем оказаться в любом месте. Скорее всего, на побережье Норвегии.

— Можно мне сказать, капитан? — раздался голос лейтенанта Ульбрихта.

Боуэн повернул в сторону голову. Это опрометчивое движение заставило его застонать от боли.

— Это лейтенант Ульбрихт?

— Да, сэр. Я могу прокладывать путь.

— Вы очень любезны, лейтенант. — Боуэн постарался произнести эти слова холодным тоном, что было нелегко, учитывая его запекшиеся губы. — Вы — последний человек в мире, к которому я обратился бы за помощью. Вы совершили преступление против человечества. — Он помолчал несколько секунд, собираясь с силами, чтобы преодолеть боль. — Если мы доберемся до Британии, вы будете расстреляны. Вы! О господи!

— Я понимаю, как вы себя чувствуете, сэр, — сказал Маккиннон. — Из-за бомб, из-за погибших людей. Именно он виноват в том, что вы находитесь в таком состоянии. И старший помощник, и Хадсон, и Рафферти. И всё же я думаю, вам стоит его выслушать.

Капитан молчал, как показалось, чуть ли не целую вечность. Можно представить себе, с каким сильным уважением он относился к боцману, на месте которого любой другой человек давно бы уже не вытерпел. Когда он заговорил, голос его был исполнен горечи.

— Конечно, нищие выбирать не могут. Так ведь, кажется, говорят? — Маккиннон ничего не ответил. — Правда, управление самолётом — это не то же самое, что управление судном.

— Я могу управлять судном, — заявил Ульбрихт. — Ещё до войны я учился в морской школе. У меня даже есть удостоверение морского штурмана. — Он улыбнулся во весь рот. — Конечно, оно не при мне, но оно у меня действительно есть. Кроме того, мне много раз приходилось в воздухе ориентироваться по звёздам, а это гораздо сложнее, нежели с судна. Повторяю, я могу управлять судном.

— Он? Это чудовище! — воскликнула сестра Моррисон с ещё большей горечью, нежели капитан. — Я абсолютно уверена, что он может управлять судном, капитан Боуэн. Я также уверена, что он нас доставит прямо или в Альта-фьорд, или в Тронхейм, или в Берген, или в какое-нибудь другое место в Норвегии.

— А вот это вы говорите глупость, сестра, — возразил Ульбрихт. — Мистер Маккиннон, может быть, и не умеет управлять судном, но он наверняка очень опытный моряк, и ему достаточно одного взгляда на солнце или на Полярную звезду, чтобы определить, сбились ли мы с курса или нет.

— И все равно я не доверяю ему ни на йоту, — заявила сестра Моррисон.

— Если то, что он говорит, правда, я тогда доверяю ему ещё меньше. — Её глаза метали молнии, губы упрямо сжались. Она явно выбрала не ту профессию. Она вполне могла быть повелительницей Родена, богиней, которая низводит на роль трепещущих, пресмыкающихся червей таких типов, как Ульбрихт. — Вы только посмотрите, что произошло с Трентом. А что произошло с греческим капитаном? Где гарантия того, что то же самое не произойдет с мистером Маккинноном?

— При всем моем уважении к вам, сестра, — произнёс боцман голосом, в котором заметно не хватало уважения, — я должен повторить то, что сказал лейтенант Ульбрихт, — это действительно глупость, причём по двум причинам. Во-первых, Нейсбай — тоже боцман и очень, кстати, хороший.

Думаю, что вы прекрасно это знаете. — Боцман намеренно сделал ударение на «вы». — Трент, Фергюсон и Керран могут также определить, где север, а где юг. То же самое могут сделать, я в этом абсолютно уверен, и старший механик Паттерсон и мистер Джемисон. Таких людей в команде наберется с полдюжины. Или вы хотите сказать, что по какой-то таинственной, неясной для меня причине лейтенант Ульбрихт сумеет всех нас парализовать?

— Ну, а вторая причина? — разжав сильно сжатые, побледневшие от гнева губы, произнесла сестра Моррисон.

— Если же вы считаете, что лейтенант Ульбрихт находится в сговоре с людьми, сбившими его самолёт, в результате чего он чуть было не погиб, — если вы верите в это, то вы поверите во что угодно.

— Знаете, капитан, — откашлявшись, произнёс Паттерсон, — присутствующий здесь лейтенант, может быть, и не такой уж негодяй, как считаете вы вместе с сестрой Моррисон.

— Не негодяй?! Эта мерзкая... — Боуэн замолчал, а когда он вновь заговорил, голос его был спокойным и задумчивым. — Вы вряд ли сказали бы подобное без причины, старший механик. Что заставляет вас так думать?

— Первым такое предположение высказал боцман. И я с ним согласен. Боцман, расскажите капитану все, что сказали мне.

— У меня было время подумать над этим, — извиняющимся тоном произнёс Маккиннон. — А у вас нет. Из того, что мне рассказал доктор Сингх о болях, которые вы испытываете, вам, наверное, вообще очень трудно думать. Мне кажется, сэр, что Люфтваффе просто обмануло лейтенанта.

— Обмануло? Что вы, чёрт побери, хотите этим сказать?

— Мне кажется, он понятия не имел о том, что атакует госпитальное судно. Естественно, сейчас ему это известно. Но вряд ли он знал об этом, когда сбрасывал бомбы.

— Хотите сказать, что он не знал? Должен напомнить вам, боцман, что у всех лётчиков прекрасное зрение. А все эти красные кресты...

— Думаю, что он их не видел, сэр. Света на корабле не было. День только-только начинался. ещё было довольно темно. А он подлетал к судну прямо со стороны кормы, и, следовательно, он не мог видеть крестов на бортах. Потом он летел так низко, что надстройка закрывала крест на передней палубе. Потом труба в это время так дымила, что судно было как в тумане. Я не думаю, что лейтенант Ульбрихт пошёл бы на такой смертельный риск и стал бы нападать на «Сан-Андреас», если б точно знал, что всего в паре миль отсюда находится британский фрегат. В противном случае я бы за его жизнь не дал бы ни гроша.

— Я тоже, — с чувством заметил лейтенант Ульбрихт.

— И, наконец, самый основной довод, сэр. Четыре «хейнкеля», четыре торпедоносца. Мне известно, что вы не видели их, сэр, даже не слышали, потому что в это время уже были без сознания. Но старший механик Паттерсон и я видели их. Они намеренно пролетели над нами и направились к «Андоверу». Что же получается, сэр? «Кондор» атакует нас, вооружённый только малыми бомбами, а «хейнкели», которые могли отправить нас на дно, пролетают мимо. Значит, им было известно, что там находится «Андовер», а вот лейтенанту Ульбрихту — нет. У Люфтваффе, капитан, похоже, две руки, каждая из которых не знает, что делает другая. Я более чем уверен, что лейтенанта намеренно подставили, что он был продан не только своим высшим командованием, но и диверсантом, потушившим освещение наших красных крестов.

— Кроме того, он не похож на человека, который стал бы бомбить госпитальное судно.

— Как, чёрт побери, можно утверждать, на кого он похож? — бросил с некоторым раздражением Боуэн. — Любая крошка со скрипочкой в руке может оказаться хуже любого убийцы, как бы кротко она ни выглядела.

— Я с вами согласен, боцман, это невольно вызывает некоторые вопросы, на которые напрашиваются довольно странные ответы. Вы согласны со мной, сестра?

— Пожалуй, — ворча, но явно с сомнением в голосе произнесла она. — Вполне возможно, что мистер Маккиннон действительно прав.

— Он прав, — решительно заявил Кеннет.

— Мистер Кеннет, — произнёс Боуэн и повернул голову в сторону. Он тут же, едва слышно, выругался, потому что резкая боль сразу же напомнила ему о том, что такие движения не рекомендуются. — А я думал, вы спите.

— Уже давно не сплю, сэр. Просто я не очень настроен говорить. Конечно, боцман прав. Должен быть прав.

— Ну, ладно. — На сей раз Боуэн осторожно повернул голову в сторону Ульбрихта, — Конечно, за то, что вы сделали, прощения вам быть не может, но вполне возможно, что вы действительно не такой уж отпетый негодяй, как мы считали ранее. Боцман, старший механик сказал мне, что вы в моей каюте разнесли всю мою мебель на кусочки.

— Даже более того, сэр. Я никак не мог найти ключи.

— Ключи находятся в глубине левого ящика моего стола. Загляните также в правый рундук под моей койкой. Там лежит хронометр. Кажется, он работает.

— Ещё один хронометр, сэр?

— Многие капитаны берут запасной. Лично я всегда так делаю. Если секстант не пострадал от взрыва, возможно, что и хронометр уцелел. Секстант ведь работает, да?

— Насколько я могу судить, да.

— Можно мне взглянуть на него? — Лейтенант быстро осмотрел прибор и сказал:

— Да, работает.

Маккиннон вышел, прихватив с собою секстант и карту.

Вернулся он с улыбкой на лице.

— С хронометром всё в порядке, сэр. Я поставил Трента к штурвалу, а Нейсбая — в вашу каюту. Оттуда он сможет увидеть любого, кто попытается подняться на мостик и, что более важно, задержать тех, кто попытается проникнуть в вашу каюту. Я сказал, что он имеет право впускать туда только мистера Паттерсона, мистера Джемисона и меня.

— Прекрасно, — одобрил Боуэн. — Лейтенант Ульбрихт, нам всё-таки могут понадобиться ваши услуги. — Он помолчал. — Вы наверняка понимаете, что тем самым направитесь прямо в плен.

— Но не под расстрел же?

— Однако к профессиональной деятельности вы вернётесь нескоро. Ой, нескоро.

— Лучше быть военнопленным, чем болтаться в море и замёрзнуть, а так бы и произошло, если бы не мистер Маккиннон, присутствующий здесь. — Ульбрихт поднялся с постели. — Не будем терять времени.

— Извините, лейтенант, но это пока подождёт.

Маккиннон остановил лейтенанта, взяв его за плечо.

— Вы хотите сказать, пока... доктор Сингх?

— Вряд ли ему это понравится, если не сказать иначе. А потом сейчас шторм. Видимость нулевая. звёзд нет, да и ночью не будет.

— Ах да. — Ульбрихт откинулся на подушку. — Впрочем, сегодня я себя что-то не очень хорошо чувствую.

Именно в этот момент, в третий раз за день, погас свет. Маккиннон включил свой фонарик, отыскал и зажёг четыре никель-кадмиевые запасные лампы и задумчиво посмотрел на Паттерсона.

— Что-нибудь случилось? — спросил Боуэн.

— Простите, сэр, — произнёс Паттерсон, который совершенно забыл о том, что капитан не может видеть. — Опять свет погас.

— Опять. О господи! — Голос капитана звучал скорее с отвращением, нежели с тревогой и злостью. — Не успели мы подумать, что разделались с одной проблемой, как возникла другая. Опять наверняка наш Невидимка.

— Может быть, сэр, — ответил Маккиннон, — а может быть, и нет. Я не могу себе представить, что свет погас только из-за того, что кого-то там накачали наркотиками или усыпили хлороформом. Или из-за того, что кому-то просто захотелось подурачиться, потому что видимость — ноль. Если же это диверсия, то причина здесь совершенно в ином.

— Пойду-ка я спущусь в машинное отделение, — сказал Паттерсон. — Что они мне там скажут? Похоже, для мистера Джемисона появилась новая работка.

— Он занимается надстройкой, — сказал Маккиннон. — Я схожу туда, тем более, что я туда собирался. Пошлю его к вам. Встречаемся здесь. Да, сэр?

Паттерсон кивнул и выбежал из палаты.

На верхней палубе бортовые леера были незаменимы как своеобразные ориентиры при отсутствии света. Поскольку шёл снег, Маккиннон в буквальном смысле этого слова не видел дальше своего носа. Он резко остановился, когда на кого-то налетел.

— Кто это? — резко спросил он.

— Маккиннон? Это я, Джемисон. Невидимка опять приложил руку.

— Похоже на то, сэр. Мистер Паттерсон хотел видеть вас в машинном отделении.

На палубе, у входа в надстройку, боцман столкнулся с тремя матросами из машинного отделения, которые заделывали пробоины на двух бимсах. Двумя палубами выше он увидел Нейсбая, погружённого в задумчивость у входа в капитанскую каюту.

— Никто тут не появлялся, Джордж?

— Ни одного человека, Арчи, но, похоже, кто-то бродит поблизости.

Боцман кивнул, поднялся на мостик, убедился, что Трент на месте, и спустился вниз. Он остановился у капитанской каюты и посмотрел на Нейсбая.

— Что-нибудь заметили?

— Да. Я обратил внимание на то, как уменьшились обороты двигателя и мы замедлили ход. На сей раз бомба, как я понимаю, в машинном отделении?

— Нет. Если бы это было так, мы бы в госпитале услышали её взрыв.

— Вполне хватило бы и ручной гранаты.

— Вы всегда ждёте самого худшего, так же как и я, — сказал Маккиннон.

Он обнаружил Паттерсона и Джемисона в госпитале, в районе столовой.

Их сопровождал, к удивлению Маккиннона, Фергюсон, правда, это удивление длилось недолго.

— Как в машинном отделении? Все в порядке? — спросил Маккиннон.

— Да, — ответил Паттерсон. — На всякий случай сбавили скорость. А откуда вы узнали?

— Присутствующий здесь Фергюсон вместе с Керраном был в мастерской плотника, расположённой в самом дальнем конце судна. Так что место происшествия скорее всего где-то на носу, потому что ничто — ну, если, конечно, не считать землетрясения — не заставит Фергюсона поднять свою задницу с койки или что он там использует вместо неё.

— Я уже собирался лечь спать, как вдруг раздался взрыв. Керран его тоже слышал. Мы его не только слышали, но и почувствовали. Прямо под нами. Даже, скорее не взрыв, а внезапный шум, грохот. Какой-то металлический. Керран крикнул, что мы либо подорвались на мине, либо в нас попала торпеда. Я ему посоветовал не говорить чепухи, потому что, если б мы подорвались или если б в нас попала торпеда, от нас бы ничего не осталось и мы бы не смогли разговаривать. Поэтому я со всех ног помчался на корму, хотя быстро туда не добежишь: палуба превратилась в настоящий каток.

— Значит, вы думаете, — сказал Маккиннон, обращаясь к Паттерсону, — что корпус корабля повреждён?

— Я даже не знаю, что и думать, но если это действительно так, то чём тише мы идем, тем лучше. Повреждение в корпусе не будет увеличиваться. Конечно, слишком сбавлять скорость тоже нельзя, потому что мы тогда потеряем управление и нас начнет крутить и мотать, что только увеличит повреждение в корпусе. Надеюсь, у капитана Боуэна где-нибудь в каюте лежит план судна?

— Вот этого я не знаю. Думаю, что есть, но это сейчас не важно, тем более что, конструкция судна мне известна. Думаю, что и мистеру Джемисону тоже.

— О боже! Выходит, только я не знаю?

— Я этого не сказал, сэр. Дайте мне лучше объяснить это следующим образом. Я не могу допустить, чтобы старший механик ползал по днищу. Кроме того, вы должны оставаться наверху, сэр. Вдруг понадобится принять важное решение, а днище отнюдь не место для командующего офицера.

Паттерсон вздохнул.

— Я часто задаю себе вопрос, боцман, где проходит граница между здравым смыслом и дипломатией.

Маккиннон, хотя спал очень крепко, мгновенно проснулся, как только Нейсбай к нему прикоснулся, и спустил ноги с койки капитана Боуэна.

— Который час, Джордж?

— Шесть часов утра. Керран только что спустился с мостика. Говорит, что буран стих.

— А звёзды?

— Об этом он ничего не сказал.

Боцман одел ещё один джемпер, куртку с капюшоном и сапоги, поднялся на мостик, быстро переговорил с Керраном и вышел на палубу правого борта. В пару мгновений от сильного порыва ветра его согнуло надвое, он закашлялся и охнул, когда в лёгкие проник леденящий воздух. «Господи, — подумал он. — Лучше бы я оказался где угодно, только не здесь». Он включил фонарик и осветил термометр, который показывал восемь градусов ниже нуля, что соответствовало сорока градусам по Фаренгейту. Учитывая яростные порывы ветра, а также фактор влияния холода на поверхность кожи живого организма, следовало считать, что сейчас примерно восемьдесят градусов ниже нуля по Фаренгейту.

Он медленно выпрямился и посмотрел в сторону носа. Отчётливо виднелся красный крест, освещаемый дуговыми лампами. Бархатное небо, яркие, сияющие звёзды. Да, Керран прав, буран стих. Прикрывая рот и нос варежкой, Маккиннон повернулся в сторону ветра и посмотрел на корму.

Поначалу он ничего не увидел, так как от жгучего ветра на глаза у него навернулись слезы. Он нырнул под защиту парусинового ветролома, вытащил защитные очки из кармана куртки, надел их прямо на капюшон, выпрямился и наконец смог увидеть, что происходит на корме.

Волны — погода пока что не настолько испортилась, и море не штормило, — поднимались на высоту двенадцати-пятнадцати футов. Звёзды так же ярко сияли на небе, как и в противоположном направлении. Вскоре Маккиннон отыскал Полярную звезду. Она была по правому борту. Ветер больше не дул на север, и «Сан-Андреас», насколько он мог судить, придерживался курса между юго-запад и юго-юго-запад.

Маккиннон вернулся на мостик и, облегчённо вздохнув, закрыл дверь.

Курс судна, судя по всему, не представлял опасности. С другой стороны, они не имеют права, да и не должны придерживаться этого курса. Погода в облачном районе между Баренцевым и Норвежским морями была довольно покладистой. Он, например, не ожидал — и никто не говорил ему об этом, — что ночью небо здесь может быть таким ясным. В то же время кто мог гарантировать, что так и будет продолжаться, а ветер не сменит своего направления на северное. Он спустился на нижнюю палубу, выбрал из запасов для команды кучу теплой одежды и направился в сторону госпиталя.

Преодолевая необычайно скользкую верхнюю палубу и держась за леер, он вдруг с болью осознал, что погода начинает меняться. Остроконечные колючие льдинки попали на его незащищенную одеждой кожу.

В госпитальной столовой он натолкнулся на Джонса и Макгигана, которые дружно заверили его, что никогда никто из них не бывал за границей.

Маккиннон прошёл в дальнюю палату, палату В, где Джанет Магнуссон сидела за своим столом, подперев подбородок руками. Глаза у неё были закрыты.

— Ага! — воскликнул Маккиннон. — Спите на посту, сиделка Магнуссон.

Она в удивлении подняла взгляд и заморгала глазами.

— Сплю? Конечно же, нет, — оскорблённым тоном произнесла она, уставившись на одежду, которую он держал в руке. — Что это, чёрт побери? Превратились в старьевщика, Арчи? Нет, нет, ничего не говорите. Это для того бедняги. Мэгги там тоже находится. Она будет недовольна.

— Что же касается вашей драгоценной Мэгги, я решил, что, если немного потревожить лейтенанта Ульбрихта, вреда не будет. По крайней мере, ни сестра Моррисон, ни лейтенант плакать не станут.

— Арчи! — Сиделка Магнуссон вскочила на ноги. — На вашем лице кровь!

— Когда дело касается меня и лейтенанта, то это должно доставить удовольствие вашей подруге. — Он стер кровь с лица. — Наверху не сладко.

— Арчи...

Она неуверенно посмотрела на него, с тревогой в уставших глазах.

— Всё нормально, Джанет.

Он коснулся её плеча и прошёл в палату А. Сестра Моррисон и лейтенант Ульбрихт бодрствовали. Оба пили чай. Сестра — за своим столом, а Ульбрихт — сидя в постели. Этот светлоглазый германский лётчик, по словам доктора Сингха, на удивление быстро выздоравливал. Джемисон, в одежде, растянулся на своей постели. Он приоткрыл глаз, когда Маккиннон проходил мимо.

— Доброе утро, боцман. Ведь уже утро, не так ли?

— Шесть тридцать, сэр.

— О боже! Это же самый настоящий эгоизм... Проспать целых семь часов. Как обстоят дела?

— Ночь наверху прошла спокойно. А здесь?

— Наверное. Никто меня не беспокоил. — Он посмотрел на узел с одеждой в руке Маккиннона, а затем на Ульбрихта. — А звёзды есть?

— Да, сейчас. По крайней мере, сейчас. Боюсь, что это долго не продлится.

— Мистер Маккиннон! — Голос у сестры Моррисон был холодным, даже резким, таким, каким она обычно разговаривала с боцманом. — Вы что же, собираетесь вытащить этого беднягу из постели в такую ночь? В него же несколько раз стреляли.

— Мне это известно, или, может быть, вы забыли, кто его вытащил из воды? — Боцман был врождённым кавалером, но это никогда не проявлялось в его взаимоотношениях с сестрой Моррисон. — Значит, он уже бедняга... Всё-таки это лучше, чем быть мерзким нацистским убийцей. А что вы подразумевали под словами «в такую ночь»?

— Конечно, погоду.

Она сжала руки в кулаки. Джемисон осматривался по сторонам, как будто ничего не замечая.

— А что вам известно о погоде? Вы же всю ночь не выходили отсюда? Если бы вы выходили, мне это сразу же стало бы известно.

Он перевёл взгляд на Ульбрихта.

— Как вы себя чувствуете, лейтенант?

— А разве у меня есть право выбора? — с улыбкой бросил Ульбрихт. — Чувствую себя довольно неплохо. Даже если б это было не так, я всё равно бы пошёл. А на нашу сестру, боцман, сердиться не надо. Она просто сквозь пальцы смотрит на эгоизм, заложённый во мне природой. Но я ведь тоже нахожусь на борту корабля.

Он с трудом поднялся с постели, с помощью Маккиннона и Джемисона стал натягивать одежду поверх пижамы. Сестра Моррисон наблюдала за всем происходящим с молчаливым неодобрением, которое в конечном итоге вылилось в постукивание кончиками пальцев по столу.

— Думаю, — наконец произнесла она, — что следовало бы сперва посоветоваться с доктором Сингхом.

Маккиннон медленно повернулся в её сторону, окинул взглядом, и, когда он заговорил, голос его был таким же бесстрастным, как и его лицо.

— То, что вы думаете, сестра, не имеет никакого значения. Я предлагаю вам побеспокоить капитана Боуэна и спросить у него, имеет ли ваше мнение какое-либо значение.

— Капитан находится под действием сильных седативных препаратов. Когда он придет в себя, я сообщу ему о вашей наглости.

— Наглости? — Маккиннон посмотрел на неё с полным безразличием. — Я думаю, от предпочтет наглость тупости — тупости человека, пытающего подвергнуть опасности не только «Сан-Андреас», но и всех, кто находится на его борту. Жаль, что на этом корабле нет наручников.

Она остолбенела, попыталась было ответить, а затем повернулась, когда в палату вошёл взъерошенный, полусонный доктор Синклер. Он с удивлением уставился на спектакль, который разворачивался перед ним.

— Доктор Синклер! Слава Богу что вы пришли! — Она быстро рассказала ему о том, что происходит. — Вот они... собираются то ли определять путь по звёздам, то ли заниматься навигацией или ещё чем-то, и, несмотря на все мои протесты, они насильственно вытаскивают из постели и тащат на мостик или куда-то там ещё тяжело больного человека...

— Я вижу, что происходит, — спокойно ответил Синклер. — Но если лейтенанта действительно насильственно тащат, то он что-то не очень сопротивляется, как вы считаете? И при самом богатом воображении вряд ли можно назвать его тяжело больным. Но вашу тревогу, сестра, я понимаю. Он должен быть под постоянным медицинским наблюдением.

— Вот и я так говорю. Спасибо вам, доктор. — Сестра Моррисон даже позволила себе выдавить из себя улыбку. — Ну что ж, больному придется опять лечь в постель.

— Ну, это не обязательно. Пожалуйста, мне пальто с капюшоном, пару теплых башмаков и сумку с инструментами. Я пойду с ними. Таким образом, лейтенант будет всё время под постоянным медицинским контролем.

Даже при помощи трёх человек лейтенанту Ульбрихту понадобилось вдвое больше времени, чем можно было бы ожидать, чтобы добраться до капитанской каюты. Едва он оказался в ней, как тяжело опустился на стул позади стола.

— Огромное вам спасибо, господа. — Он был очень бледен, быстро и прерывисто дышал. — Простите меня. Похоже, я ещё не настолько хорошо поправился, как полагал.

— Чепуха, — отрывисто бросил доктор Синклер. — Вы прекрасно поправились, просто на вас действует английская кровь, которую мы вынуждены были влить вам сегодня утром, вот и всё. — Он стал копаться в запасах капитана Боуэна. — Лучшая шотландская кровь. Эффект гарантирую.

Ульбрихт едва заметно улыбнулся.

— Там ничего такого не найдётся, чтобы поры открылись?

— Ну, не так уж долго были вы на открытом воздухе, чтобы поры ваши успели закрыться.

На мостике Маккиннон надел на Ульбрихта защитные очки, укутав его голову шарфом так, чтобы ни одного открытого места не осталось. Когда он закончил, лейтенант Ульбрихт уже не способен был чувствовать погоду: его голову защищали две вязаные шапочки, а также капюшон куртки, перевязанный тесёмкой.

Маккиннон вышел на палубу по правому борту, повесил лампу на брезентовый ветролом, затем вновь вернулся на мостик, взял в одну руку секстант, правой рукой схватил Ульбрихта и осторожно вывел его на палубу. Хотя боцман предупреждал его, и отчасти он сам успел почувствовать, лейтенант совершенно не ожидал такой силы и мощи от ветра, что ударил в него, как только он оказался на палубе. Его ослабевшие конечности явно были не готовы к этому. Он сделал всего два маленьких шага вперёд и вынужден был схватиться за верхушку ветролома.

Он наверняка бы упал, если бы Маккиннон не поддержал его. Если бы в руках лейтенанта был секстант, он, вне всякого сомнения, уронил бы его.

С помощью Маккиннона, поддерживающего его за руку, Ульбрихт определил местоположение судна по звёздам в южном, западном и северном секторах неба, с трудом нацарапав результаты. Первые координаты — в южном и западном направлениях — определились быстро и просто; в третьем же — северном — потребовали большей затраты времени и усилий, так как Ульбрихту постоянно приходилось очищать секстант и свои защитные очки от налипавшего снега. Когда он закончил, он вернул секстант Маккиннону, облокотился локтями на край борта и в оцепенении уставился в сторону кормовой части, временами механически протирая очки рукой. После примерно двадцати секунд такого оцепенения Маккиннон схватил его за здоровую руку и в буквальном смысле втащил на мостик, хлопнув за собою дверью. Протянув секстант Джемисону, он быстро снял с Ульбрихта капюшон, вязаные шапочки и очки.

— Вы уж извините меня, лейтенант, но всему своё время, в том числе и грёзам наяву или же высматриванию, что у нас там находится по борту.

— Труба. — Ульбрихт явно был несколько поражён. — Что случилось с ней?

— Она свалилась.

— Понимаю. Свалилась. Вы что же, хотите сказать, что... я...

— Прекрасная работа, — философски заметил Джемисон и протянул стакан Ульбрихту. — За то, чтобы ваши расчеты были точными.

— Благодарю вас, — качая головой, произнёс Ульбрихт. — Да, за мои расчеты.

Несмотря на то, что он был слаб и его трясло от холода, а температура на мостике была уже пятьдесят пять градусов по Фаренгейту, Ульбрихт, как штурман, прекрасно знал, что ему надо делать. Определив маршрут по звёздам, он уже мог не беспокоиться относительно капризов девиации и вариации. Имея морскую карту, измерительные циркули, параллельные линейки, карандаши и хронометр, он закончил свои расчеты за удивительно короткое время и, сверившись с навигационными таблицами, поставил на карте небольшой крестик.

— Мы находимся вот здесь. Или почти здесь. 68.05 градуса северной широты и 7.20 градуса восточной долготы. К западу от Лофотенских островов. Курс — 218. Могу ли я поинтересоваться, куда мы направляемся?

Джемисон улыбнулся.

— Откровенно говоря, лейтенант Ульбрихт, от вас будет мало толку, если вы не будете этого знать. Мы следуем в Абердин.

— Ах, вот как! Абердин! Там, кажется, находится знаменитая тюрьма, если я не ошибаюсь. По-моему, называется она «Петерхед». Интересно, какие там камеры.

— Это тюрьма для гражданских лиц, для лиц, не поддающихся перевоспитанию. Я очень сомневаюсь, что вас направят туда. Или в какую-нибудь другую тюрьму. — Джемисон посмотрел на него с любопытством. — А откуда вы узнали о «Петерхеде»?

— Я хорошо знаю Шотландию, а Англию даже лучше. — Большего Ульбрихт объяснять не стал. — Итак, Абердин. Нам следует идти этим курсом, пока мы не достигнем широты Тронхейма, затем повернуть на юг, пока не доберемся до широты Бергена или, если вам так нравится больше, мистер Маккиннон, широты ваших родных островов.

— Как вы узнали, что я с Шетлендских островов?

— Некоторые сиделки любят поболтать со мной. Кроме того, я обратил внимание на то, что мы постоянно придерживаемся направления на запад. Так что, как видите, всё очень просто. Никаких проблем.

— Да, действительно никаких проблем, — согласился Джемисон, — как будто вы пианист и исполняете Рахманинова.

— Вы чересчур преувеличиваете мои скромные способности, — с улыбкой ответил Ульбрихт. — Единственная проблема возникнет, когда нам необходимо будет подойти к берегу, что, безусловно, нужно делать только днём. В это время года туман в северных водах довольно обычное явление, а я не умею управлять судном в тумане без радио и компаса.

— Скорее всего, это особой проблемы не составит, — заметил Маккиннон.

— Невзирая на военные действия, вдоль восточного берега до сих пор довольно большое движение судов, так что у нас наверняка будет шанс подцепить какое-нибудь судно, которое станет нашим проводником и поможет добраться до гавани.

— Согласен, — произнёс Ульбрихт. — Корабль с красными крестами трудно не заметить, тем более, если у этого корабля нет трубы. — Он сделал большой глоток, задумался, а затем сказал:

— Вы собираетесь отправить меня обратно в госпиталь?

— Естественно, — сказал Синклер. — Там ваше место. А почему это вас так интересует?

Ульбрихт посмотрел на Джемисона.

— Я просто ожидал, что какое-то время буду управлять движением судна.

— Ожидали, лейтенант? «Рассчитывали» — так будет точнее.

— Ожидал, что буду управлять движением, когда будут позволять погодные условия. Дело в том, что мне не очень хочется тащиться вниз, назад в госпиталь, и подыматься каждый раз, когда необходимо сделать расчет по звёздам. Может быть, я лягу здесь, в капитанской каюте?

— Лично у меня никаких возражений нет, — сказал Джемисон. — А как вы на это смотрите, доктор Синклер?

— В этом есть какой-то смысл. Нельзя сказать, что лейтенант Ульбрихт в критическом состоянии. Это даже будет способствовать его быстрейшему выздоровлению. А я буду заглядывать каждые два-три часа и следить за его здоровьем.

— А вы что скажете, боцман?

— Просто прекрасное решение. И с точки зрения сестры Моррисон тоже. Могу себе представить её реакцию.

— Конечно, со мной кто-нибудь будет?

— С вами? — переспросил Синклер. — Вы имеете в виду сиделку, лейтенант?

— Нет, не сиделку. При всём моём уважении к вашим милым девушкам, доктор Синклер, я думаю, от них будет мало толку, если тип которого вы называете Невидимкой, вдруг задумает уничтожить секстант и хронометр, а я чувствую, что я не в том состоянии, когда можно отразить преднамеренный налёт. Кроме того, он, естественно, будет избавляться от свидетелей, а мне это совершенно не нравится.

— Никаких проблем, лейтенант, — сказал боцман. — Он будет стремиться избавиться либо от Нейсбая, либо от меня. И я не думаю, что ему это понравится. А вот нам, пожалуй, наоборот.

Синклер с печальным видом покачал головой.

— Сестре Моррисон всё это ужасно не понравится. Ещё раз ударили по её авторитету. В конце концов, лейтенант — её пациент, а не мой.

— Вновь никаких проблем. Скажите ей, что лейтенант упал за борт, — съязвил Маккиннон.

Было чуть позднее десяти часов утра, когда снег пошёл вновь.

Маккиннон провёл в капитанской каюте ещё пятнадцать минут и ушёл только тогда, когда заметил, что у лейтенанта слипаются глаза. Затем он переговорил по очереди с Нейсбаем, Паттерсоном и Джемисоном, который опять руководил работами по укреплению надстройки. Все трое согласились, что Ульбрихт почти прав в своих предположениях, только толку от этого никакого. Когда Маккиннон вернулся на мостик, шёл густой снег.

Он осторожно попытался открыть боковую дверь, но сила ветра была такова, что её вырвало у него из рук. Снег шёл под углом, чуть ли не параллельно палубе. Что-то разглядеть сквозь него было невозможно, но, повернувшись к нему спиной, в сторону носа, боцман смог разглядеть, как меняется характер волн. При первых проблесках рассвета уже было видно, что это не ровные ряды, а вспенивающиеся, вздымающиеся вверх стены, которые, достигнув определённой высоты, рушились, превращаясь в бесформенные пузырьки. Палуба под его ногами задрожала. Холод стал невыносимым. Маккиннон с трудом закрыл дверь, возвращаясь на мостик.

Он перекидывался отрывочными фразами с Трентом, стоявшим за штурвалом, когда раздался телефонный звонок. Звонила сестра Моррисон.

Она сказала, что готова идти к лейтенанту Ульбрихту.

— Я бы не советовал вам этого делать, сестра. Наверху штормит. Время сейчас не для прогулок.

— Должна напомнить вам, что вы мне обещали, — произнесла она голосом благовоспитанной девушки.

— Я это помню. Просто погодные условия несколько изменились.

— Ну, право, мистер Маккиннон...

— Иду, иду. Пеняйте на себя. Когда он проходил через палату В, Джанет Магнуссон посмотрела на него с неодобрением.

— Госпиталь — не место для ряженых.

— Да я просто мимо проходил. Выполняю миссию милосердия. Так, по крайней мере, считает ваша крепколобая подружка.

Выражение лица сиделки Магнуссон несколько смягчилось.

— Значит, идете к лейтенанту Ульбрихту?

— Ну к кому же ещё? Самое главное, что я его уже видел, и он показался мне вполне здоровым. Просто она чокнулась.

— Вся беда в том, Арчи Маккиннон, что вы не способны на тёплые, человеческие чувства. Во всех отношениях, а не только когда дело касается больных. Сестру же вы считаете чокнутой только потому, что она рассказывает о вас разные вещи.

— Обо мне? Да она же не знает меня!

— Это уж точно, Арчи. — Она одарила его нежной улыбкой. — Зато капитан Боуэн знает.

Маккиннон хотел было сказать, что негоже капитанам болтать с сиделками, но не нашёл подходящих слов и молча прошёл в палату А. Сестра Моррисон, тепло одетая, ожидала его прихода. Рядом с нею на столике стоял небольшой медицинский саквояж. Маккиннон кивнул ей.

— Не могли бы вы снять эти очки, сестра?

— А зачем?

— В нём наверняка проснется донжуан, — с несколько развязной интонацией бросил Кеннет, — а без очков вы понравитесь ему ещё больше.

— Полярный день ещё не наступил, медведи спят, мистер Кеннет, а уж донжуаны тем более.

— Кстати, боцман, — вмешался в разговор капитан Боуэн, — какова сила ветра?

— Одиннадцать метров, сэр. Буря. Восемь ниже нуля. Девятьсот девяносто девять миллибар.

— Волна поднялась?

Даже в госпитале чувствовались содрогания судна.

— Да, сэр. Немного.

— Проблемы есть?

— Кроме присутствующей здесь сестры, жаждущей совершить самоубийство, нет.

Нет, подумал он, пока надстройка находится на своём месте.

Сестра Моррисон в ужасе ахнула, когда они поднялись на верхнюю палубу. Как бы мысленно она ни готовилась к тому, что её ожидает, она даже представить себе не могла, что ветер может дуть с такой ураганной силой и сопровождаться снежной бурей. Маккиннон не терял времени. Одной рукой он с силой притянул сестру Моррисон к себе, другой ухватился за леер. Их в буквальном смысле пронесло над предательски скользкой палубой в сторону надстройки. Оказавшись в укрытии, сестра, сняв капюшон, долго не могла отдышаться.

— В следующий раз, мистер Маккиннон, если, конечно, он будет, я обязательно прислушаюсь к вашим словам. Даю слово! Я представить себе не могла... мне даже в голову не приходило, что подобное возможно. А мои ребра! — Она осторожно провела руками по бокам, как бы убеждаясь, что всё на месте. — Вы же переломали мне все кости!

— Весьма сожалею, — с мрачным видом произнёс Маккиннон, — но, думаю, вам бы не понравилось, если бы вы вдруг свалились за борт. И следующий раз, к сожалению, будет. Не забывайте, что нам ещё придется возвращаться. И идти против ветра, а это значительно тяжелее.

— В данный момент я не спешу возвращаться. Благодарю вас покорно.

Маккиннон поднялся с ней по трапу наверх, к каютам экипажа. Она остановилась и в шоке уставилась на изогнутый коридор, сломанные перегородки и искорёженные двери.

— Так вот, где они все погибли, — хриплым голосом произнесла она. — Когда подобное видишь, нетрудно представить, как это всё произошло. Но сперва надо это видеть, иначе не поймёшь. Ужас! Просто ужас — иного слова и не найдёшь. Слава богу, что я не видела, как это всё произошло. А вам пришлось всё это приводить в порядок.

— Я делал это не один.

— Знаю, но самое ужасное выпало на вашу долю. Мистер Спенсер, мистер Ролингс, мистер Бейтсман пострадали больше всех. Это ведь так? Мне известно, что вы запретили к ним прикасаться. Джонни Холбрук рассказал об этом Джанет, а она — мне. — Она вздрогнула. — Я не могу больше стоять здесь. Пойдемте к лейтенанту.

Маккиннон отвел её к капитанской каюте, где Нейсбай не спускал глаз с лежащего на койке лейтенанта.

— Ещё раз доброе утро, лейтенант. Я только что имела удовольствие испытать на себе погоду, которой вы подвергались благодаря любезности мистера Маккиннона. Это было ужасно. Как вы себя чувствуете?

— Плохо, сестра. Очень плохо. Думаю, мне необходимы уход и внимание.

Она сняла с себя штормовку и пальто с капюшоном.

— По-моему, на больного вы совсем не похожи.

— Это только внешне. Я чувствую себя очень слабым. Конечно, я не собираюсь назначать себе какое-нибудь лекарство, но мне кажется, что мне просто необходимо какое-нибудь тонизирующее средство, восстанавливающее силы. — Он протянул безжизненную руку. — Вы, случайно, не знаете, что находится в том стенном шкафчике?

— Нет, не знаю, — резко ответила сестра, — но догадываюсь.

— Вы знаете, я подумал, что, может быть... при сложившихся обстоятельствах...

— Это личные запасы капитана Боуэна.

— Капитан просил передать, — вмешался в разговор Маккиннон, — что лейтенант Ульбрихт, пока занимается навигацией, имеет право опустошать его запасы. Клянусь, он так и сказал.

— Но я не вижу, чтобы он сейчас занимался навигацией. Ну, ладно. Только немного.

Маккиннон налил и протянул лейтенанту стакан виски. По выражению лица Моррисон было видно, что она совершенно по-иному, в отличие от боцмана, понимает слово «немного».

— Пойдёмте, Джордж, — сказал Маккиннон. — Здесь для нас места нет.

Сестра Моррисон даже не стала скрывать своего удивления.

— Вы можете остаться.

— Мы не выносим вида крови. Или страданий, если уж на то пошло.

Ульбрихт опустил свой стакан.

— Вы хотите оставить нас на милость Невидимки?

— Джордж, если вы подождёте в коридоре, я схожу и на время заменю Трента у штурвала. А вы, сестра, когда будете готовы отправиться в путь, знаете, где меня найти.

Маккиннон думал, что обязанности сестры займут у Моррисон минут десять, от силы — пятнадцать. На самом деле прошло почти сорок минут, прежде чем она появилась на мостике. Маккиннон с сочувствием посмотрел на неё.

— Оказалось больше проблем, чем вы думали? Да, сестра? Похоже, он не шутил, когда сказал, что очень плохо себя чувствует.

— Я бы так не сказала. Просто язык у него хорошо подвешен. Боже, как он говорит!

— Не со стенкой же он разговаривал!

— Что вы хотите этим сказать?

— Думаю, — с глубокомысленным видом произнёс Маккиннон, — он не стал бы растекаться по древу, если бы у него не было такой слушательницы.

Сестра Моррисон, которая, похоже, никуда не спешила и уходить не собиралась, несколько секунд помолчала, а затем с едва уловимой улыбкой на лице произнесла:

— Меня это... как бы это сказать... не бесит, а раздражает. Многим наверняка было бы интересно знать, о чём мы говорили.

— Лично меня это интересует, хотя по натуре я — человек не любопытный. Хотите что-то рассказать мне — рассказывайте. Если же я у вас буду о чём-то допытываться, а вы не захотите говорить, значит, не говорите, хотя, по правде говоря, мне было бы любопытно услышать, о чём вы говорили.

— Даже не знаю, взбесило меня это или нет. — Она помолчала. — Зачем вы сказали лейтенанту Ульбрихту, что я наполовину немка?

— А разве это секрет?

— Нет.

— Вам нечего стыдиться. Вы сами мне это сказали. Так что же в этом такого? Почему я не упомянул вам о том, что сказал ему? По правде говоря, не знаю. Мне это даже в голову не приходило.

— Но вы могли бы, по крайней мере, сказать мне о том, что он наполовину англичанин.

— Мне и это в голову не приходило. Какая разница? Лично меня совершенно не волнует, к какой национальности принадлежит человек. Я рассказывал вам о своём зяте. Как и лейтенант Ульбрихт, он — лётчик. И тоже лейтенант. Если бы он считал, что он должен сбросить бомбу прямо на меня, он бы это сделал не задумываясь. И, тем не менее, лучше человека вы вряд ли найдёте.

— Вы — очень великодушный человек, мистер Маккиннон.

— Великодушный? — Он посмотрел на неё с удивлением. — Вряд ли. Просто я хочу сказать, что бомбу на меня он ещё не сбросил.

— Я не об этом говорила. Даже если бы он сбросил, это все равно ничего не изменило бы.

— Почему вы так считаете?

— Я просто знаю.

Маккиннон решил сменить тему.

— Ну, я думаю, это не очень интересная тема для разговора. Во всяком случае на сорок минут её не растянешь.

— Ему, кстати, доставило большое удовольствие подчеркивать, что он в большей степени англичанин, нежели я. С точки зрения крови, я имею в виду. Пятьдесят процентов британской крови изначально плюс более двух пинт английской крови вчера.

— Неужели? — уважительным тоном произнёс Маккиннон.

— Ну, хорошо, статистика тоже неинтересная тема. Он мне также сказал, что его отец знает моего.

— Вот как? А это действительно интересно. Он говорил мне о том, что его отец был атташе в германском посольстве в Лондоне, правда, при этом он не уточнил, каким атташе — по торговым или культурным делам или ещё по каким-то. Может быть, он вам говорил, что его отец был там военно-морским атташе?

— Да, говорил.

— Только не говорите мне, что его старик — капитан германского военно-морского флота.

— Так и есть.

— Значит, вы чуть ли не кровные братья. Точнее сказать, брат и сестра. Помяните моё слово, сестра, — с серьёзным видом произнёс Маккиннон, — это рука судьбы. Божественное предопределение — кажется, так говорят.

— Фи...

— И оба они ещё служат?

— Да, — печальным голосом произнесла она.

— А вам не кажется забавным, что ваши папаши таинственно рыскают по северным водам в надежде отыскать способ, как бы свести вас друг с другом?

— Ничего забавного в этом нет.

— Я не совсем правильно выразился. Я хотел сказать — странным. — Если бы кто-то когда-нибудь сказал бы Маккиннону, что Маргарет Моррисон в один прекрасный день поразит его своим безутешным горем, он сразу же задал бы себе вопрос, а в здравом ли он ещё уме. Он решил, что её неожиданная печаль не стоит того. — Не надо тревожиться, девочка моя. Этого никогда не произойдет. — Правда, он сам не был уверен, что он хотел этим сказать.

— Конечно, не произойдет. — По голосу её чувствовалось, что она совсем в этом не уверена. Она хотела было что-то сказать, застыла в нерешительности, посмотрела вдоль палубы, а затем медленно подняла голову. Хотя лицо её было в тени, ему показалось, что оно всё в слезах.

— Я сегодня много чего о вас слышала.

— Да? Уверен, что не в мою пользу, хотя в наши дни нельзя верить каждому слову. И что же вы слышали, сестра?

— Я бы хотела, чтобы вы меня так не называли.

Раздражение, которое слышалось в её словах, было таким же непривычным, как и её уныние. Маккиннон вежливо приподнял брови.

— Не говорить «сестра»? Но вы же сестра?

— Но не в том смысле, в каком это слово звучит в ваших устах. Простите меня, вы произносите его так же, как и любое другое слово, но звучит оно, как в дешёвом американском фильме, где охотник каждую девушку называет «сестрой».

Боцман улыбнулся.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы считали меня хулиганом. Сестра Моррисон?

— Вам же известно моё имя?

— Да, известно. Знаю я также и то, что вы собирались что-то сказать, затем передумали, а теперь пытаетесь уйти от этого разговора.

— Нет. Да. Точнее, не совсем. Всё это трудно, а я не умею говорить о подобных вещах. Сегодня утром я слышала, как рассказывали о вашей семье. Это как раз было перед тем, как мы поднялись сюда. Простите, мне очень жаль.

— Джанет вам рассказала?

— Да.

— Но я из этого секрета не делаю.

— Они погибли от взрыва бомбы, которую сбросил немецкий лётчик. — Она долго смотрела на него, а затем покачала головой. — И вдруг появляется другой немецкий лётчик, вновь бомбит невинных людей, и вы первым встаете на его защиту.

— Не надо делать из меня героя или превращать в ангела, хотя я не уверен, что это комплимент. Что вы ждёте от меня? Чтобы я в ярости набросился на невинного человека?

— Вы? Не надо говорить чепухи. Может, я сморозила глупость и этого не стоило говорить, но вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Я ведь слышала об унтер-офицере Маккинноне, награждённом медалью Британской империи, медалью «За выдающиеся заслуги» и бог знает ещё какими наградами, который лежал в госпитале на Мальте, когда узнал о том, что произошло с его семьёй. Итальянский бомбардировщик сбросил бомбу на вашу подводную лодку. Похоже, вражеские бомбардировщики так и липнут к вам.

— Джанет об этом неизвестно.

Сестра Моррисон улыбнулась.

— Мы с капитаном Боуэном почти друзья.

— Капитан Боуэн, — произнёс Маккиннон без всякой злобы, — старая сплетница.

— Капитан Боуэн — старая сплетница. Мистер Маккиннон — старая сплетница. И мистер Паттерсон. И мистер Джемисон. Все вы старые сплетницы.

— О боже! Это серьёзное обвинение, сестра. Простите. Маргарет.

— Старые сплетницы либо говорят чуть слышно, либо тихо шушукаются. Когда двое из них, трое, а то и все четверо шепчутся, сразу же чувствуется напряжение, какой-то страх... нет, это не совсем точное слово, лучше сказать — дурное предчувствие. Возникает вопрос: почему они шепчутся?

— Может быть, у них есть секреты?

— Я заслуживаю гораздо лучшего к себе отношения, чем это.

— У нас на борту диверсант.

— Я знаю это. И все это знают. И те, кто шепчутся, тоже это знают. — Она уставилась на него немигающим взглядом. — И всё же я заслуживаю лучшего к себе отношения. Вы не доверяете мне?

— Доверяю. За нами идет охота. У кого-то на борту «Сан-Андреаса» есть радиопередатчик, который постоянно посылает сигнал. Люфтваффе и немецкие подводные лодки точно знают, где мы находимся. Кто-то выслеживает нас. Кто-то хочет захватить «Сан-Андреас».

Она долго смотрела ему в глаза, как бы пытаясь найти ответ на вопрос, который сама была не в состоянии сформулировать.

Маккиннон покачал головой и сказал:

— К сожалению, это всё, что мне известно. Вы должны верить мне.

— Я вам верю. Кто мог бы посылать этот сигнал?

— Это может быть кто угодно. Я полагаю, что это кто-то из членов нашей команды. А может, и человек с «Аргоса». Может быть, кто-то из больных, которых мы взяли в Мурманске. Но кто точно, мне неизвестно.

— А зачем мы им нужны?

— Если б я это знал, я смог бы найти ответ на многие вопросы. К сожалению, понятия не имею.

— Как они могут, нас захватить?

— С помощью подводной лодки. Другого способа нет. Надводных кораблей у них здесь нет, а авиация отпадает. Остаётся только молиться. Молиться, чтобы снег не прекращался. За снежной завесой нас не видно. Это наша единственная надежда. Остается молиться, как говорили в старину, чтобы судьба не покинула нас.

— А если нас все таки...?

— Значит, такова судьба.

— Вы что же, не собираетесь ничего делать? — Она, казалось, не верила своим глазам. — Вы даже не попытаетесь что-то сделать?

Ещё несколько часов назад Маккиннон принял решение о том, что он будет делать, но время и место для раскрытия его планов ещё не настало.

— Что, чёрт побери, я должен, по вашему мнению, делать? Послать их на дно залпом из черствого хлеба и гнилой картошки? Вы, кажется, забыли о том, что это госпитальное судно, на котором только больные, раненые и гражданские лица.

— Наверняка что-то сделать вы в состоянии. — В её голосе послышались странные нотки, чуть ли не нотки отчаяния. Она с горечью продолжала:

— Неоднократно награждённый унтер-офицер Маккиннон.

— Неоднократно награждённый унтер-офицер Маккиннон, — тихо произнёс он, — постарается выжить, чтобы в один прекрасный день вступить с ними в борьбу.

— Боритесь с ними сейчас, — с надрывом в голосе, произнесла она. — Боритесь! Боритесь! Боритесь!

Она закрыла лицо руками.

Маккиннон обнял её за сотрясающиеся от рыданий плечи и с удивлением посмотрел на неё. Он чувствовал себя в полной растерянности, так как не знал, как реагировать на её странное поведение. Он тщетно пытался найти слова утешения. Повторяющиеся фразы, типа «ну ладно, ладно, будет», казалось, тоже не к месту, и, в конце концов, он удовольствовался тем, что произнёс:

— Я сперва отправлю Трента наверх, а затем спущусь с вами вниз.

Когда наконец они спустились вниз, после довольно мучительного путешествия между надстройкой и госпиталем — им пришлось идти против штормового ветра и усиливающейся бури, — он провёл её в небольшую комнату отдыха и отправился на поиски Джанет Магнуссон. Когда он разыскал её, он сказал:

— Лучше бы вы сходили к вашей подруге, Мэгги. Она ужасно расстроена.

Он поднял руку. — Нет, Джанет, клянусь — я не виновен. Это не я её расстроил.

— Но вы были с ней, когда она расстроилась? — обвиняющим тоном произнесла девушка.

— Она разочаровалась во мне, вот и всё.

— Разочаровалась?

— Она хотела, чтобы я совершил самоубийство. У меня же была другая точка зрения.

Джанет постучала себя по лбу.

— Один из вас точно тронулся. Лично я не сомневаюсь, кто именно.

Маккиннон уселся на скамейку у обеденного стола, а девушка отправилась в комнату отдыха. Она объявилась вновь минут пять спустя и уселась напротив него. Выглядела она встревожённой.

— Простите, Арчи. Вы действительно невиновны. И никто из вас не чокнулся. У неё просто амбивалентные чувства по отношению к немцам.

— Амби... какие?

— Короче, смешанные. То, что у неё мать немка, не помогает. У неё тяжёлый душевный кризис. Очень тяжёлый. У вас тоже, но вы совершенно другой.

— Конечно, другой. Я же не способен на тёплые, человеческие чувства.

— О боже, успокойтесь. Вы не знали... Вообще-то, я, наверное, одна это знаю. Примерно пять месяцев назад она потеряла своего единственного брата и своего жениха. Оба были сбиты над Гамбургом. Причём в разное время, в разных эскадрильях, с разрывом в несколько недель.

— Господи Иисусе! — Маккиннон медленно покачал головой и несколько минут молчал. — Бедняжка. Это многое объясняет. — Он встал, подошёл к шкафчику с личными запасами доктора Сингха и вернулся со стаканом. — Сила воли легендарного Маккиннона. И вы, Джанет, были с Мэгги, когда это случилось?

— Да.

— Вы знали её до этого?

— Конечно. Мы дружим многие годы.

— Значит, вы знали этих ребят? — Девушка ничего не сказала. — Я имею в виду, вы хорошо их знали? — И вновь она не ответила, только сидела, склонив свою соломенную головку и уставившись на стол, на свои стиснутые пальцы. Маккиннон взял её за руку и осторожно встряхнул. — Джанет.

Она подняла голову.

— Да, Арчи?

Её глаза блестели от слез.

— О боже! — Маккиннон вздохнул. — И ты туда же. — Он вновь покачал головой и некоторое время молчал. — Послушай, Джанет, эти парни знали, что делают. Они понимали, что рискуют жизнью, что их могут сбить германские противовоздушные батареи или ночные перехватчики. Тем не менее, они пошли в авиацию и имели на это полное право. И вам хорошо известно, что это были не налёты на единичные объекты, а бомбёжка больших площадей, и вы понимаете, чем это сопровождается. Оплакивая с Мэгги самих себя, вы могли бы также оплакивать и родственников всех тех тысяч невинных жертв, которые остались в Гамбурге после налетов королевских военно-воздушных сил. Вы могли бы оплакивать всё человечество.

Две слезы скатились по её щекам.

— Вы, Маккиннон, бессердечное чудовище.

— Такой уж я есть. — Он встал. — Если я кому-то понадоблюсь, я буду на мостике.

Наступил день. Снег валил не переставая. Ветер всё усиливался, пока по визгу и грозной мощи не стал напоминать ураганы и тайфуны тропиков. К двум часам дня, когда начало темнеть, с мостика уже ничего не было видно — только стены волн высотой с пригородный дом, вполне способных поглотить сельскую церковь вместе с её шпилем. «Сан-Андреас», грузоподъёмностью в 9300 тонн, что совсем не мало, оказался в беде. И хотя боцман сбавил обороты двигателей, корабль продолжал оставаться в беде. Причина заключалась не в размерах судна, не в морских просторах, которые «Сан-Андреас» при нормальных условиях мог даже в шторм преодолеть без особого труда. Причины заключались в другом.

Во-первых, обледенение. Судно в морском понимании может быть либо остойчивым, либо неостойчивым. Если оно остойчивое, оно выдерживает качку и удерживает нужное положение на волнах. Неостойчивость возникает, когда верх перевешивает низ, тем самым смещается центр тяжести. Главное, что вызывает это, — обледенение. Чем больше увеличивается толщина льда на верхних палубах, тем больше становится неостойчивость. Когда лёд становится чересчур толстым, судно не в состоянии при качке возвращаться в нормальное положение. Оно все больше кренится, переворачивается и идет ко дну. Даже великолепные океанские траулеры, специально построенные для работы в арктических широтах, становились жертвами обледенения. Авианосцы тоже не миновала эта судьба.

Маккиннон был серьёзно обеспокоен этой проблемой, но ещё большую тревогу вызывало у него состояние надстройки, которая тряслась, скрежетала, скрипела, стонала, как бы выражая протест против пыток. На самой верхней её точке, на мостике, на котором он сейчас стоял, колебания составляли от четырёх до шести дюймов. Чертовски неприятное ощущение, невольно наводящее на тревожные мысли: какой силы должен быть крен судна и под каким углом, чтобы пришёл в действие принцип сдвига и надстройка навсегда распрощалась бы с « Сан-Андреасом»? Обуреваемый такими мыслями, Маккиннон направился вниз, к лейтенанту Ульбрихту.

Ульбрихт, отведавший виски с сэндвичами и после этого два часа проспавший беспробудным сном, приподнялся на капитанской койке. Он явно был в философском настроении.

— «Сан-Андреас» — хорошее название. Кто бы ни придумал его, поступил правильно, правда, под названием «Сан-Андреас» фигурирует какое-то знаменитое, а может быть, малоизвестное землетрясение или что-то в этом роде. — Он схватился за край койки, ибо в этот момент судно сильно встряхнуло, и оно накренилось. — Похоже, сейчас тоже начинается землетрясение.

— Название предложил мистер Кеннет, у которого временами довольно странное чувство юмора. Ещё неделю назад наш корабль назывался «Океанская красавица». Когда же наша серая окраска сменилась цветами Красного креста — белым, зеленым и красным, мистер Кеннет решил, что мы просто обязаны сменить название. Этот корабль был построен в Ричмонде, штат Калифорния, а в этом городе расположен филиал фирмы «Сан-Андреас». Называется он «Хейуордс-фолт» — «вина охотника». Мистер Кеннет утверждал, что «Сан-Андреас» — более романтичное имя, нежели «Хейуордс-фолт». Кроме того, ему казалось забавным назвать судно именем района, где произошло землетрясение. — Маккиннон улыбнулся. — Интересно было бы знать, считает ли он свою идею забавной сейчас?

— Ну, я думаю, со вчерашнего утра, когда я сбросил бомбы, у него более чем достаточно времени для размышлений. Наверняка он успел пересмотреть своё решение задним числом. — Ульбрихт с силой ухватился за край койки, так как «Сан-Андреас» вновь сильно встряхнуло. — Похоже, погода не улучшилась. Да, мистер Маккиннон?

— Нет, не улучшилась. Именно об этом я пришёл переговорить с вами, лейтенант. Сила ветра двенадцать. Темнота. Буря сильнее, чем прежде. Видимость практически нулевая. Звёзды увидеть в течение нескольких часов шанса не будет. Я думаю, вам будет гораздо лучше в госпитале.

— Конечно, нет. Чтобы добраться до госпиталя, мне придется пробиваться сквозь ураган, а не через бурю. Человеку в таком ослабленном состоянии, как я? Даже думать нельзя об этом.

— Внизу теплее, лейтенант. Удобнее. И трясёт, естественно, меньше.

— Дорогой мой мистер Маккиннон, как вы могли упустить из виду самую важную приманку — очаровательных сиделок. Нет, благодарю вас. Я предпочитаю капитанскую каюту, не говоря уж о капитанском виски. Проблема же, безусловно, заключается в том, что вы боитесь, что надстройка может в любой момент свалиться в море, и вы хотите вытащить меня отсюда, пока этого не произошло. Разве не так?

— Ну-у, — протянул Маккиннон, коснувшись балки над головой. — Она действительно немного непрочная.

— Пока вы здесь, конечно.

— Я должен выполнять свои обязанности.

— Немыслимо. На кон поставлена честь Люфтваффе. Вы остаетёсь, и я остаюсь.

Маккиннон не стал спорить. Как бы то ни было, но втайне он был доволен решением Ульбрихта. Он постучал по барометру и поднял брови.

— Три миллибара?

— Выше?

— Выше.

— Значит, ещё есть надежда.

— Пройдет немало часов, пока улучшится погода, если это действительно произойдёт. Тем не менее, надстройка может свалиться в любой момент. Даже если этого не случится, наша единственная надежда — снегопад.

— Ну, а если снег перестанет идти?

— Тогда объявится ваша подводная лодка.

— Вы уверены в этом?

— Да. А вы?

— Боюсь, что да.

Три часа спустя, примерно в пять часов пополудни, когда Маккиннон этого и ожидал, погода начала меняться, сперва почти незаметно, затем с необыкновенной быстротой. Ветер стих, волны успокоились, перейдя на рябь, «Сан-Андреас» почти больше не кренило, лёд на палубах перестал представлять угрозу, а надстройка угомонилась, как будто не было никаких рычаний и стонов. Но лучше всего, с точки зрения боцмана, было то, что снег усилился, пошёл густыми хлопьями. Маккиннон вполне разумно полагал, что если будет нападение, то оно, скорее всего, произойдет в дневные часы, хотя любой решительный капитан немецкой подводной лодки не откажется от нападения даже при луне. По опыту он знал, что большинство немецких подводников отличаются решительностью. Луна ночью наверняка будет. От снега днём — никакой пользы, но ночью — это уже гарантия безопасности.

Он прошёл в капитанскую каюту, где лейтенант Ульбрихт, развалившись на койке, курил дорогую гаванскую сигару — капитан Боуэн, несмотря на то что курил трубку, позволял себе выкурить одну сигару в день — и маленькими глоточками поглощал столь же дорогое виски, что в немалой степени способствовало его сравнительно благодушному настроению.

— А, это вы, мистер Маккиннон. Погода, кажется, улучшается. Ветер, похоже, скоро стихнет. Снег ещё идет?

— Да, и очень сильный. Просто не знаю, что и лучше. Звёзд вообще не видно. Это, по крайней мере, удерживает ваших друзей от нападения на нас.

— Друзей? Ах да. Я уже давно размышляю над тем, кто же на самом деле мои друзья. — Он попытался сделать жест свободной рукой, что было не просто со стаканом виски в руке и сигарой во рту. — Сестра Моррисон приболела?

— Не думаю.

— Насколько я помню, я её пациент. Нельзя же пренебрегать больным до такой степени. Человек запросто может истечь кровью.

— Мы этого не допустим, — с улыбкой ответил Маккиннон. — Я вызову её к вам.

Он позвонил по телефону в госпиталь, и ко времени его прихода туда сестра Моррисон уже его ждала.

— Что-нибудь случилось? — спросила она. — Он себя плохо чувствует?

— Он обижается на то, что им жестоко пренебрегают, и заявляет, что может истечь кровью. Вообще-то, он в хорошем настроении, курит сигару, пьет виски и, по-моему, пышет здоровьем. Он просто скучает или чувствует себя одиноким, или то и другое вместе, и ему хочется кое с кем поболтать.

— Он всегда может поболтать с вами.

— Я сказал не с кем-нибудь, а кое с кем. Я — не Маргарет Моррисон. Всё-таки хитрецы эти лётчики Люфтваффе, Он всегда может обвинить вас в уклонении от своих обязанностей.

Он отвел её в капитанскую каюту, велел позвонить ему в госпиталь, как только она соберётся идти обратно, взял из капитанского стола списки и личные дела членов команды и отправился на поиски Джемисона. Вдвоем они затратили почти полчаса, просматривая личные документы каждого матроса и каждого механика, пытаясь вспомнить в деталях, что им известно об их прошлом и что члены экипажа говорили друг о друге. Когда они закончили, Джемисон отодвинул документы в сторону, откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

— Ну и что вы думаете обо всем этом, боцман?

— То же самое, что и вы, сэр. Абсолютно ничего подозрительного.

Подходящих кандидатов на роль диверсанта нет, даже мало-мальски подходящих. Можно спокойно идти в суд и свидетельствовать в пользу каждого из них. Но если мы принимаем версию лейтенанта Ульбрихта, а мы все — и вы, и мистер Паттерсон, и Нейсбай, и я — её принимаем, то в первоначальном составе команды обязательно должен быть человек, который бросил заряд в балластное отделение в тот момент, когда мы были борт о борт с корветом. И этот человек должен быть среди тех, чьи дела мы только что рассматривали. Если же не среди них, то среди медицинского персонала.

— Персонала госпиталя? — Джемисон покачал головой. — Персонал госпиталя, — повторил он. — Сестра Моррисон в роли Мата Хари? У меня богатое воображение, боцман, но такого я себе представить не могу.

— Я тоже. И в их пользу мы можем спокойно свидетельствовать в суде.

Но это обязательно должен быть человек, который находился на борту нашего корабля, когда мы вышли из Галифакса. Когда мы уйдем в отставку, мистер Джемисон, нам лучше не искать работу в уголовном отделе Скотланд-Ярда. Кроме того, существует возможность, что этот неизвестный находится в сговоре с кем-нибудь с «Аргоса» или с кем-нибудь из тех девяти больных, которых мы взяли в Мурманске.

— И о которых нам практически ничего не известно.

— В отношении команды с «Аргоса» это так. Что же касается больных из Мурманска, нам известны их имена, звания и солдатские номера. Один из больных туберкулёзом, по фамилии Хартли, — механик и наверняка разбирается в электричестве. Другой же, Симмонс, психически больной или прикидывающийся таковым, — старший оператор-торпедист и должен разбираться во взрывчатых веществах.

— Чересчур это очевидно, боцман.

— Даже более чем очевидно. Может быть, это специально для того, чтобы мы не обратили внимания на этих парней.

— А вы видели их? Разговаривали?

— Да. Думаю, и вы это уже сделали. Они оба рыжеволосые.

— Ах, вот это кто. Ясно. Грубовато-добродушные, честные моряки. Совершенно не похожи на преступников. Но, насколько мне известно, так в жизни и бывает. — Он вздохнул. — Я с вами согласен, боцман. Уголовному отделу от нас толку никакого.

— Это уж точно. — Маккиннон встал. — Пожалуй, я пойду и спасу сестру Моррисон из тисков лейтенанта.

Сестра Моррисон отнюдь не была в тисках лейтенанта и не проявляла никакого желания быть освобождённой.

— Время идти? — поинтересовалась она.

— Конечно, нет. Просто зашёл сказать, что я буду на мостике, если вдруг вам понадоблюсь. — Он посмотрел на Ульбрихта, а затем перевел взгляд на сестру Моррисон. — Выходит, вам удалось его спасти?

По сравнению с тем, что было всего за несколько часов до этого, по правому борту царила тишина. Ветер почти полностью стих, волны успокоились, лишь иногда как бы недовольно взбрыкиваясь и креня корабль всего на несколько градусов. Это был плюс. Минус же заключался в том, что снег практически перестал идти, и боцману не представляло особого труда разглядеть на носовой части красный крест, освещенный дуговыми лампами. Он вернулся опять на мостик и связался с Паттерсоном в машинном отделении.

— Это боцман, сэр. Пурга затихает. Похоже, снег скоро перестанет идти. Я прошу разрешения погасить наружные огни.

Волна ещё достаточно высокая, так что немецкие подводные лодки не могут увидеть нас в перископ, но если они на поверхности, если снег прекратится, а мы будем по-прежнему освещены, нас тогда будет хорошо видно из их боевых рубок.

— Нам этого, конечно, не надо. Погасить огни.

— Ещё одно. Вы не могли бы выделить людей и все, что необходимо для уборки снега в проходе между госпиталем и надстройкой. Сделать тропинку всего в два фута шириной. Этого вполне достаточно.

— Считайте, что это уже сделано.

Пятнадцать минут спустя, видя, что Маргарет Моррисон всё ещё не появляется, боцман вновь вышел на палубу. Снег уже полностью перестал идти. Появились куски чистого неба, показались звёзды, хотя Полярной звезды видно не было. Ещё было довольно темно. Маккиннон вновь отправился в капитанскую каюту.

— Снег прекратился, лейтенант. На небе появились звёзды, правда, Полярной пока нет. Я не знаю, сколь долго продлятся такие условия, поэтому я подумал, что вам лучше было бы взглянуть на небо. Как я понимаю, сестре Моррисон удалось остановить поток крови.

— Его и не было, — сказала сестра. — Как вам прекрасно известно, мистер Маккиннон.

— Да, сестра.

Она улыбнулась.

— Арчи Маккиннон.

— Ветер стих, — сказал Маккиннон. Он помог Ульбрихту одеться. — Но тёплая одежда нужна, как и прежде. Температура ещё ниже нуля.

— По Фаренгейту?

— Извините. Вы этим не пользуетесь. Примерно двадцать градусов ниже нуля, по Цельсию.

— А может ли больной просить, чтобы его сиделка пошла вместе с ним? В конце концов, доктор Синклер в прошлый раз сопровождал его.

— Конечно, может.

Маккиннон взял секстант, хронометр и сопроводил их на мостик. На этот раз помощь Ульбрихту не понадобилась. Он выходил на палубу с обеих сторон мостика и, в конце концов, остановился на правом борту, с которого и стал проводить свои наблюдения. Времени это заняло у него больше, чем в предшествующий раз, поскольку ему пришлось ориентироваться не по Полярной звезде, которая осталась скрытой облаками, а по целой группе звёзд. Он вернулся на мостик, некоторое время работал над навигационной картой и наконец поднял голову.

— Приемлемо. При данных обстоятельствах вполне приемлемо. Я говорю не о том, что я сделал, а о том курсе, которого мы придерживаемся. Некоторые отклонения не имеют значения. Мы сейчас находимся южнее Северного полярного круга, примерно на 66.20 градуса северной широты и 4.20 градуса восточной долготы. Курс 213. Значит, ветром нас за последние двенадцать часов снесло только на пять градусов. У нас прекрасное положение, мистер Маккиннон, лучше и быть не может. Если волна и ветер будут со стороны кормы, то мы спокойно продержимся всю ночь, и, даже если мы собьемся с курса, мы ни на что не налетим. А завтра утром, примерно в это время, мы возьмем значительно южнее.

— Огромное вам спасибо, лейтенант, — сказал Маккиннон. — Как гласит пословица, вы честно заработали свой ужин. Я распоряжусь, чтобы вам его принесли. Вы также заработали хороший сон. Обещаю, что ночью я вас беспокоить больше не буду.

— А разве я не заработал ещё чего-нибудь? Тут ведь довольно холодно, мистер Маккиннон.

— Я уверен, что капитан ничего против иметь не будет. Он же сказал: пока вы занимаетесь навигацией. — Боцман повернулся к девушке. — Вы идете?

— Конечно, она идет, — сказал Ульбрихт. — Это моя вина, моя. — Если его и мучили угрызения совести, внешне это было совсем незаметно. — Все ваши больные...

— Все мои больные в прекрасном состоянии. За ними приглядывает сестра Мария. Я уже закончила дежурство.

— Закончили дежурство. Тогда я ещё больше виноват. Вы должны отдыхать, моя дорогая девочка, или же спать.

— Я уже проснулась, благодарю вас. А вы вниз собираетесь? Тревога миновала, корабль твёрдо придерживается курса, а в ваших услугах, как уже упоминалось, нужды сегодня ночью не будет.

— Ну, ладно. — Ульбрихт благоразумно замолчал. — Для равновесия я, пожалуй, останусь здесь. На случай непредвиденных обстоятельств. Надеюсь, вы понимаете.

— Офицерам Люфтваффе не к лицу врать. Конечно, я понимаю. Я прекрасно понимаю, что все ваши непредвиденные обстоятельства сводятся к бутылке, а единственная причина, по которой вы отказываетесь, спуститься вниз, заключается в том, что вместе с обедом у нас не подается виски.

Лейтенант с печальным видом покачал головой:

— Вы мне нанесли глубокую рану.

— Нанесла ему рану! — воскликнула сестра Моррисон, когда они вернулись в столовую госпиталя. — Нанесла рану!

— Думаю, так и есть. — Маккиннон посмотрел на неё с улыбкой. — И он вам нанес рану.

— Мне? Ну вы скажете!

— Нет, действительно. Его слова задели вас, потому что вы считаете, что он предпочитает виски вашему обществу. Разве не так? — Она ничего не ответила. Если же вы уверены в этом, значит, вы очень низкого мнения не только о лейтенанте, но и о себе. Вы сегодня вечером провели с ним целый час. Что он пил в это время?

— Ничего, — спокойным голосом ответила она.

— Ничего. Он — не пьяница, а ранимый парнишка. Ему неприятно, что он — враг, что он — под арестом, военнопленный, а кроме того, он прекрасно чувствует, что теперь ему придется всю свою жизнь жить с сознанием того, что он убил пятнадцать невинных человек. Вы спросили его, собирается ли он спуститься вниз. Вы поставили перед ним условие, а он хочет, чтобы его уговаривали, даже приказывали. Условие означает безразличие. Неудивительно, что он к подобным предложениям относится отрицательно.

Итак, что же происходит? Палатная сестра говорит о своём женском сочувствии, о намерении дать себе отдых и делает несколько резких замечаний, которые Маргарет Моррисон никогда бы себе не позволила.

Ошибка, которую, правда, можно легко исправить.

— Как?

Этот вопрос явился молчаливым подтверждением того, что такая ошибка действительно была сделана.

— Дурочка. Да возьмите вы его просто за руку и извинитесь. Или вы слишком гордая?

— Слишком гордая? — она была явно смущена. — Не знаю.

— Слишком гордая, потому что он — немец? Послушайте, мне всё известно о вашем женихе и брате, и мне ужасно жаль, но это не...

— Джанет не следовало вам об этом рассказывать.

— Не сходите с ума. Вы же рассказали ей о моей семье?

— И это не всё. — Она почти не скрывала своего недовольства. — Вы сказали, что они убили тысячи невинных людей и что...

— Это не мои слова. И Джанет этого не говорила. Вы делаете то же самое, в чем обвиняли лейтенанта, — врёте. Кроме того, вы пытаетесь уйти от вопроса. Ну хорошо, мерзкие немцы убили двух человек, которых вы знали и любили. Интересно, сколько тысяч людей они убили прежде, чем их сбили? Но разве это имеет значение? Вы никогда не знали ни их, ни их имен. Как вы можете проливать слезы о людях, которых вы никогда не видели, о мужьях и женах, о влюбленных и детях без лиц и имен? Странно, не правда ли, а от статистики веет такой скукой. Скажите мне, ваш брат когда-нибудь рассказывал вам о том, что он чувствовал, когда на своём бомбардировщике убивал земляков своей матери? Конечно, он никогда их не видел, так какое это имеет значение, правда?

— Вы просто ужасный человек, — произнесла она шёпотом.

— Вы считаете меня ужасным человеком. Джанет думает, что я — бессердечное чудовище. А мне кажется, что вы чудная парочка лицемеров.

— Лицемеров?

— Ну знаете, как доктор Джекил и мистер Хайд. Палатная сестра и Маргарет Моррисон. Джанет точно такая же. По крайней мере, я не имею дело с двойными стандартами. — Маккиннон повернулся, чтобы уйти, но она схватила его за рукав и позволила себе, уже в который раз, уставиться ему прямо в глаза.

— Но вы же это не всерьёз, правда? Вы же не считаете на самом деле, что мы с Джанет лицемерки?

— Нет, не считаю.

— Ну вы хитрец! Ну ладно, ладно. Я помирюсь с ним.

— Я знал, что вы это сделаете. Маргарет Моррисон.

— Не сестра Моррисон?

— Вы не похожи на миссис Хайд. — Он помолчал. — Когда вы должны были выйти замуж?

— В минувшем сентябре.

— Джанет. Джанет и ваш брат. Они были очень дружны, не правда ли?

— Да. Она сказала вам об этом?

— Нет. В этом нужды не было.

— Да, они были очень дружны. — Она несколько мгновений помолчала. — Это должна была быть двойная свадьба.

— О чёрт, — произнёс Маккиннон и удалился.

Он быстро проверил иллюминаторы в госпитале, спустился в машинное отделение, быстро переговорил с Паттерсоном, возвратился в столовую, пообедал, а затем прошёл в палаты. Джанет Магнуссон из палаты В наблюдала за его приближением без особого интереса.

— Значит, вы опять приложили руку?

— Да.

— А вы знаете, о чём я говорю?

— Нет. Не знаю и не хочу знать, но догадываюсь, что вы говорите о своей подруге Мэгги и о себе. Мне вас жаль обеих, ужасно жаль, и, может быть, завтра, или когда мы доберемся до Абердина, я буду с печалью в сердце вспоминать о вчерашнем, но не сейчас, Джанет. Сейчас у меня в голове совершенно другое, в частности как бы добраться до Абердина.

— Арчи. — Она положила ладонь на его руку. — Я даже не буду говорить, что мне жаль. Я просто храбрюсь. Неужели вы этого не понимаете, тупица? Я не хочу думать о завтрашнем дне. — Она вздрогнула. — У меня странное настроение. Я разговаривала с Мэгги. Это должно произойти завтра, Арчи, да?

— Если под завтрашним днём вы понимаете время, когда наступит рассвет, тогда — да. Может произойти и сегодня ночью, если будет светить луна.

— Мэгги говорит, что это должна быть подводная лодка. Так, во всяком случае, она утверждала.

— Так, наверное, и будет.

— И как вы представляете себя в качестве пленника?

— Никак не представляю.

— Но вас же возьмут в плен, разве не так?

— Надеюсь, что нет.

— Как вы можете на это надеяться? Мэгги говорит, что вы собираетесь сдаться. Она не сказала это прямо, потому что знает, что мы с вами друзья. Мы же с вами друзья, мистер Маккиннон?

— Да, друзья, мисс Магнуссон.

— В общем, она впрямую это не сказала, но мне кажется, она считает вас немного трусом.

— Необычайно — как бы это сказать — проницательная, очень проницательная девушка, наша Мэгги.

— Она не такая догадливая, как я. Вы действительно считаете, что у нас есть шанс добраться до Абердина?

— Да, шанс есть.

— А после этого?

— Ага! Умненькая, умненькая Джанет Магнуссон. Если я не планирую ничего на будущее, значит, не вижу никакого будущего. Так ведь? Ну так вот, я представляю себе будущее и имею определённые планы. Я собираюсь впервые после тридцать девятого года отдохнуть и провести пару недель на родных Шетлендских островах. Когда вы в последний раз были дома, на Шетлендах?

— Много лет тому назад.

— Поедете со мной, Джанет?

— Конечно.

Маккиннон прошёл в палату А и по проходу прошёл к сестре Моррисон, которая сидела за столом.

— Как состояние капитана?

— Довольно неплохо. Но он несколько мрачен и спокоен. Зачем, впрочем, расспрашивать меня. Расспросите его самого.

— Я прошу разрешения у сестры выйти с ним из палаты.

— Выйти из палаты. С какой целью?

— Я хотел бы поговорить с ним.

— Вы можете это сделать здесь.

— Мне неприятно видеть ваши подозрительные взгляды, когда мы шепчемся. Моя дорогая Маргарет, нам надо обсудить вопросы государственного значения.

— Выходит, вы не доверяете мне, да?

— Вы уже во второй раз задаете мне этот глупый вопрос. Я даю прежний ответ. Я действительно доверяю. Абсолютно. Я доверяю и присутствующему здесь мистеру Кеннету. Но здесь ещё пять человек, и я не знаю — можно им доверять или нет.

Маккиннон вышел с капитаном из палаты и вернулся с ним вновь буквально минуты через две. После того как она уложила капитана в постель, Маргарет Моррисон заметила:

— Это была самая короткая конференция в истории.

— Мы — люди немногословные.

— И это единственное коммюнике, которое мне предоставят?

— Здесь задействована высокая дипломатия. Должна соблюдаться тайна.

Когда он входил в палату В, его остановила Джанет Магнуссон.

— Что всё это значит? Я имею в виду ваш разговор с капитаном Боуэном.

— Я не имел бы возможности переговорить с капитаном с глазу на глаз, если бы обязан был отчитываться перед больными палаты В. Я нахожусь под клятвой молчания.

В палату вошла Маргарет Моррисон. Она перевела взгляд с боцмана на сиделку, а затем сказала:

— Ну что, Джанет, с вами он был более откровенен, чем со мной?

— Откровенен? Заявил, что дал клятву молчать. Свою собственную клятву, я в этом не сомневаюсь.

— В этом сомнения быть не может. Что вы делали с капитаном?

— Делал? Я ничего не делал.

— Тогда что говорили. Как только он пришёл, его настроение изменилось. Он кажется бодрым и довольным.

— Довольным? Как вы можете такое говорить? У него же бинтами закрыто всё лицо.

— Об этом говорит многое. Он всё время сидит в постели, время от времени потирает руки, а дважды даже сказал «ага».

— Меня это не удивляет. Нужно обладать специальным талантом, чтобы понять сердце и настроение больных и людей в состоянии депрессии. Это особый дар. Некоторые из нас им обладают. — Он по очереди посмотрел на каждую из девушек. — А некоторые — нет.

Он вышел из палаты, а девушки уставились друг на друга.

В два часа ночи боцмана разбудил Трент.

— Луна вышла, боцман.

Маккиннон выглянул с левого борта мостика. Луна действительно вышла — на три четверти, — и была необыкновенно яркой. По крайней мере, такой она ему показалась. Небо — ясное, видимость — чуть ли не идеальная. Он даже умудрился разглядеть линию горизонта, а раз так, то любая подводная лодка могла их заметить на расстоянии в десять миль, в особенности если силуэт «Сан-Андреаса» вырисовывался на фоне луны. Маккиннон почувствовал себя обнажённым и совершенно беззащитным. Он спустился вниз, разбудил Керрана, приказал встать ему вперёдсмотрящим по правому борту мостика, разыскал Нейсбая, попросил его проверить фалы на шлюпбалках моторных спасательных шлюпок, чтобы они были очищены ото льда и свободно спускались, затем вернулся к левому борту, где в течение нескольких минут обозревал в бинокль линию горизонта. Но море между «Сан-Андреасом» и горизонтом было пустым.

«Сан-Андреас» представлял собою удивительное зрелище: полностью покрытый инеем и снегом, блестящий, сияющий и сверкающий в лучах яркого лунного света. Деррик-краны на носовой и кормовой частях напоминали огромные сияющие рождественские елки, а якорные цепи превратились в толстые крученые нити из мягчайшей шерсти. Это был странный, загадочный мир, полный притягательных тайн, но стоило подумать о смертельной опасности, притаившейся в окружающих водах, как очарование таинственности и красоты исчезало.

Прошёл час. Всё по-прежнему было спокойно. Прошёл ещё один час, и ничего неожиданного не случилось. Маккиннон не мог даже поверить, что судьба преподнесла ему подарок. Третий, такой же спокойный час был на исходе, когда облака закрыли луну и вновь пошёл снег. Всё возвращалось на круги своя. Приказав Фергюсону разбудить его, как только прекратится снег, боцман отправился вниз, чтобы немного поспать.

Проснулся он в девять часов, что было для него непривычно поздно, но его специально не будили — до рассвета оставался ещё целый час. Идя по верхней палубе, он обратил внимание на то, что погодные условия точно такие же, какими были четыре часа назад: умеренно взволнованное море, ветер силой в три балла и всё ещё падающий снег. Маккиннон не верил, что может повезти ещё раз. Всем своим существом он чувствовал, что мир и спокойствие вскоре исчезнут.

Внизу он переговорил по очереди с Джонсом Макгиганом, Стефаном и Джонни Холбруком, которые должны были следить за всеми, кто приходит и вы ходит с территории госпиталя. Все они клятвенно уверяли его, что ночью ни один человек не покидал госпиталя.

Боцман позавтракал в компании с доктором Сингхом, доктором Синклером, Паттерсоном и Джемисоном. Доктор Сингх, подумал он, выглядит необычайно уставшим и напряжённым. Затем он прошёл в палату В, где нашёл Джанет Магнуссон. Она была бледной, с кругами под глазами.

Маккиннон обеспокоенно посмотрел на неё.

— Что случилось, Джанет?

— Я не могла заснуть. Сегодня ночью я совершенно не сомкнула глаз. А всё по вашей вине.

— Конечно. Я всегда виноват. Во всех случаях номер первый. Если что-то не так, винить надо боцмана. Что я должен был делать в это время?

— Вы сказали, что немецкая подводная лодка атакует нас, если появится луна.

— Я сказал, может атаковать, а не атакует.

— Это то же самое. Я всю ночь просидела, уставившись в иллюминатор. Нет, мистер Маккиннон, свет у меня в каюте не горел. Когда около двух часов ночи появилась луна, я была уверена, что нас могут атаковать в любой момент. А когда луна скрылась, я была уверена, что она вновь появится. Луна. Подводная лодка. Это ваша вина.

— Должен признаться, в ваших словах есть определённая логика. Искажённая логика, конечно, но что ещё можно ожидать от женского ума. Я очень сожалею.

— Зато вы выглядите просто прекрасно. Отдохнувшим. Расслабленным. И вы сегодня что-то поздновато начинаете свой обход. Наш доверенный страж спит на посту.

— Вашему стражу минувшей ночью спать почти не пришлось, — сказал Маккиннон. — Только что вернулся с вахты. Я должен видеть капитана.

Дежурство в палате А несла сестра Мария, а не сестра Моррисон.

Маккиннон быстро переговорил с капитаном и его первым помощником, а затем сказал Боуэну:

— Вы ещё уверены, сэр?

— Более чем уверен, Арчи. Когда рассвет?

— Через пятнадцать минут.

— Желаю тебе удачи.

— Я думаю, вам следует пожелать удачи всем.

Он вернулся в палату В и спросил Джанет:

— А где твоя подруга?

— Навещает больных. Она у лейтенанта Ульбрихта.

— Ей не следовало идти одной.

— Она пошла не одна. Вы так крепко спали, что проводить её вызвался Джордж Нейсбай.

Маккиннон посмотрел на неё с подозрением.

— Вам что-то кажется забавным?

— Она уже второй раз за сегодняшнее утро поднимается к лейтенанту.

— Он что, — умирает?

— Вряд ли она улыбалась бы так часто, если б пациент ускользнул, не прощаясь.

— Ага! Наводит мосты, как вы считаете?

— Она дважды назвала его «Карл». — Девушка улыбнулась. — Лично я считаю это наведением мостов, а вы разве нет?

— О боже! Карл. Этот известный мерзкий нацистский убийца.

— Кстати, она говорит, что вы просили её помириться. Даже не просили, а приказали. Выходит, заслуга принадлежит вам?

— Как сказать, — рассеянно произнёс Маккиннон. — Но она должна немедленно спуститься вниз. Она подвергается там чрезмерной опасности.

— Рассвет. — Голос девушки был необычайно спокоен. — На сей раз вы уверены, да, Арчи?

— Да, уверен. Немецкая подводная лодка появится на рассвете.

И она действительно появилась. На рассвете.

Едва рассвело, в тот момент, когда случайно образовался просвет между падающими хлопьями снега, на фоне серого неба, всего в полумиле от «Сан-Андреаса», показалась немецкая подводная лодка. Она на полной скорости неслась по поверхности моря. У боевой рубки было несколько человек: трое стояли в полный рост, а трое склонились над палубной пушкой, представляя собою, по всей видимости, боевой расчет. Лодка появилась по правому борту, так что «Сан-Андреас» оказался между нею и постепенно светлеющим в южном направлении небом. Маккиннон по телефону передал в машинное отделение переключить работу двигателей на полную мощность, немного подал штурвал на левый борт и стал незаметно приближаться к подводной лодке.

На мостике кроме него и Нейсбая никого больше не было. По существу, они единственные остались в надстройке, потому что минут десять назад Маккиннон приказал всем, даже гневно протестующему лейтенанту Ульбрихту, спуститься в госпиталь. Нейсбай ему был необходим по двум причинам. Нейсбай, в отличие от него самого, был прекрасным сигнальщиком по азбуке Морзе и уже держал сигнальную лампу в руке. Что ещё более важно, Маккиннон был убеждён, и не без основания, что вскоре мостик подвергнется обстрелу, и ему необходим был опытный рулевой на тот случай, если он сам выйдет из строя.

— Держись вне поля их зрения, Джордж, — сказал Маккиннон. — Но не спускай с них глаз. Они вот-вот начнут нам сигналить.

— Они наверняка вас видят, — сказал Нейсбай.

— Возможно, они видят мою голову и плечи, видят, как я стою за штурвалом. А может, и не видят. Это не имеет значения. Главное в том, что они уверены, что я их не вижу. Не забывайте, что они находятся в том секторе, где ещё темно, и у них нет оснований считать, что мы ждём неприятностей. Кроме того, штурман должен не спускать глаз с компаса и смотреть вперёд. С какой стати я должен крутить головой по сторонам?

Он почувствовал, как надстройка стала трястись, когда Паттерсон увеличил обороты двигателя, ещё немного подал на левый борт, взял в руку оловянную кружку и сделал вид, что пьёт.

— Это ж закон природы. Ничто так не расслабляет, как вид ничего не подозревающего невинного человека, пьющего свой утренний чай.

В течение минуты, длившейся чуть ли не вечность, ничего не происходило. Потом вдруг началась сильная вибрация надстройки, и Маккиннон понял, что «Сан-Андреас» идет на полной скорости. Они приблизились к подводной лодке уже, по крайней мере на сотню ярдов. Если бы Маккиннон шёл на прежней скорости, его поворот в сторону подводной лодки привел бы к тому, что он оказался бы у её кормы. Капитан лодки, похоже, ничего не подозревал. Никто в его положении не стал бы ждать неприятностей от беззащитного госпитального судна.

— Он нам сигналит, Джордж, — сказал Маккиннон.

— Вижу. «Остановитесь, — сигналит он. — Стоп машины, или я потоплю вас». Что будем отвечать, Арчи?

— Ничего. — Маккиннон ещё на три градуса подал на левый борт, взял оловянную кружку и сделал вид, что пьёт. — Не обращайте на него внимания.

— Не обращать внимания! — с удручённым видом произнёс Нейсбай. — Вы же слышали, что он передал. Что он потопит нас.

— Он лжёт. Он не стал бы преследовать нас, если бы хотел отправить нас на дно. Мы нужны ему живыми. Не будет он нас и торпедировать, он просто не может этого сделать, если, конечно, не изобрели новых торпед, которые могут обходить углы. Так каким ещё образом он собирается остановить нас? С помощью той малюсенькой пушки, что стоит у него на носу? Так она же совсем крошечная.

— Должен предупредить вас, Арчи, что этот человек может рассердиться.

— А ему нечего сердиться. Мы просто не видели его сигналов.

Нейсбай опустил бинокль.

— Должен также предупредить вас, что он может воспользоваться той маленькой пушечкой.

— Конечно, он так и сделает. Классический предупредительный сигнал над носом корабля, чтобы привлечь внимание, а если он действительно хочет привлечь наше внимание, то выстрелит прямо в нос.

Раздалось несколько выстрелов. Два снаряда исчезли в волнах всего в нескольких ярдах от носа «Сан-Андреаса», а третий разорвался. Дальше игнорировать присутствие подводной лодки было нельзя.

— Покажитесь, Джордж, — сказал Маккиннон. — Попросите их прекратить стрельбу и спросите, что они хотят.

Нейсбай вышел на правый борт и передал послание. Ответ не замедлил себя ждать.

— Он мыслит только в одном направлении, — сказал Нейсбай. — Требует остановиться или угрожает потопить нас.

— Какой лаконичный тип. Передайте ему, что мы — госпитальное судно.

— Вы думаете, он — слепой?

— Ещё только наполовину рассвело, а наш правый борт находится в темноте. Пускай думает, что мы считаем, что он не видит наших крестов. Скажите ему, что мы — нейтральное судно. Упомяните Женевскую конвенцию. Может, он более порядочный человек по своей природе.

Нейсбай передал послание, дождался ответа, а затем с мрачным видом повернулся к Маккиннону.

— Вы не угадали — к порядочным он не относится.

— Ничего удивительного. Это характерно для большинства капитанов немецких подводных лодок. Что он говорит на сей раз?

— Женевская конвенция неприменима в Норвежском море.

— Н-да, мало порядочности осталось в наши дни в северных широтах. Давайте попытаемся сыграть на его патриотических чувствах. Передайте ему, что у нас на борту имеются германские раненые.

Пока Нейсбай передавал послание, Маккиннон связался с машинным отделением и приказал замедлить ход. Нейсбай повернулся в дверях мостика и печально покачал головой.

— Его патриотизм сродни его порядочности. Заявляет, что, когда поднимется на борт корабля, посмотрит, что это за немецкие раненые. Обещает начать стрельбу через двадцать секунд.

— Передайте: «Не стрелять. Останавливаемся. Следите за кильватером».

Нейсбай передал послание, а затем сказал:

— Вот это он воспринял нормально. Уставился свой подзорной трубой на нашу корму. Знаете, мне даже кажется, что он повернулся под углом к нам. Под незначительным, но повернулся.

— Думаю, что вы правы. — Маккиннон повернул штурвал, сделав ещё небольшой поворот на правый борт. — Если он что-нибудь заметит, он подумает, что мы так поступаем, потому что он наступает нам на пятки. Он всё ещё следит за нашим кильватером?

— Да.

— Турбулентность в кормовой части уже давно должна прекратиться. И это должно его успокоить.

— Он опустил подзорную трубу, — сказал Нейсбай. — Новое послание.

— Заявляет, — переводил Нейсбай, — что мы поступили очень разумно.

Приказывает немедленно спустить трап.

— Понятно. Передай Фергюсону, чтобы немедленно начал спускать трап, до высоты примерно восьми футов над водой. Затем прикажи Керрану и Ренту опустить спасательную шлюпку, примерно до той же самой высоты.

Нейсбай передал оба распоряжения, а затем спросил:

— Вы считаете, что нам понадобится спасательная шлюпка?

— Откровенно говоря, понятия не имею. Но если она действительно понадобится, нам придется воспользоваться ею в спешке.

Он связался с Паттерсоном, находившимся в машинном отделении.

— Шеф? Это боцман. Мы немного, как вам известно, сбавили ход, но буквально на несколько мгновений. К нам приближается немецкая подводная лодка. Мы опускаем трап и спасательную шлюпку, трап — по распоряжению командира подводной лодки, а шлюпку — по моему приказу... Нет, спасательную шлюпку они не видят. Она — по левому борту, который вне поля их зрения. Как только они подойдут вплотную к трапу, я отдам приказ — полный ход. К вам просьба, сэр. Если придется воспользоваться лодкой, я был бы вам премного обязан, если бы вы разрешили мистеру Джемисону быть со мной. Вооружённым вашим пистолетом. — Он несколько секунд через треск трубки выслушивал ответ, а затем сказал:

— Ещё две вещи, сэр. Мне необходим мистер Джемисон, потому что, кроме вас и Нейсбая, я больше никому в команде не доверяю. Покажите ему, где находится предохранитель. Нет, сэр. Вы прекрасно понимаете, что не можете пойти вместо мистера Джемисона. Вы — командир, и вы не можете покидать «Сан-Андреас». — Маккиннон положил трубку, а Нейсбай с печальной укоризной в голосе сказал:

— Могли бы и меня попросить.

Маккиннон холодно посмотрел на него.

— А кто будет управлять этим чёртовым судном, когда я уйду?

— Да-а, пожалуй, верно, — со вздохом произнёс Нейсбай. — Похоже, Арчи, они готовятся навестить нас целой группой. У их боевой рубки на три человека стало больше. Они вооружены автоматами или пистолетами-пулемётами. В общем, чем-то вроде этого. В любом случае, чем-то мерзким.

— А роз мы и не ждали. Как там дела у Фергюсона? Если он сейчас же не спустит трап, у капитана подводной лодки начнут возникать подозрения. Ещё хуже будет, если он начнет испытывать нетерпение.

— Я так не думаю. По крайней мере, пока что все нормально. Мне виден Фергюсон. Думаю, капитану подводной лодки тоже. У Фергюсона какие-то затруднения. Он чего-то там возится внизу с молотком. Наверное обледенение на борту.

— А как дела со шлюпкой?

Нейсбай перешёл на другую сторону мостика, вышел на левый борт и через несколько секунд вернулся.

— Она внизу. На высоте восьми футов над водой, как вы и приказывали.

Он вышел на правый борт, в бинокль внимательно рассмотрел подводную лодку, потом посмотрел вниз, вдоль борта и вернулся к Маккиннону.

— Чертовски смешно. На всех этих типах что-то вроде противогазов.

— Противогазы? Вы уверены?

— Конечно, уверен. У них у всех подковообразные спасательные жилеты, которые гофрированными трубками связаны с противогазами. Противогазы, правда, у них сейчас не одеты, болтаются спереди. Интересно, когда германские подводники стали пользоваться отравляющими газами?

— А они ими и не пользуются. И на кой чёрт они нужны в подводной лодке? — Он взял у Нейсбая бинокль и быстро посмотрел на немецкую подводную лодку. — Эти спасательные жилеты, Джордж, называются «Tauchretter» или «Drager Lung». По-нашему, «всплыть, а не утонуть». В них есть специальные устройства для водорода и углекислого газа. Единственное предназначение этих жилетов — спасать людей на тонущей подводной лодке.

— И никакого газа?

По голосу Нейсбая чувствовалось, что он явно разочарован.

— И никакого газа.

— Но что-то непохоже, чтобы эта лодка тонула.

— Некоторые командиры подводных лодок заставляют свою команду носить эти жилеты всё время, пока они находятся под водой. По-моему, довольно бессмысленно в этих водах. Здесь глубина не меньше шестисот футов, а может быть, и тысячи. Спастись на такой глубине нет никакой возможности. В жилетах вы или без них. Как идут дела у Фергюсона?

— Насколько я вижу, никак. Всё копается с молотком. Хотя... нет, минуточку, минуточку. Он отложил молоток и пытается освободить рычаг. Все в порядке, Арчи. Трап опускается.

— Ага!

Маккиннон отдал в машинное отделение пустить машины на полный ход.

Прошло несколько секунд, наконец Нейсбай сказал:

— Трап опустился наполовину. — Примерно через такой же промежуток времени он бесстрастным голосом произнёс:

— Трап внизу, Арчи. Примерно на высоте восьми футов. Фергюсон закрепил его.

Маккиннон кивнул и полностью вывернул штурвал. Медленно, поначалу с трудом, но постепенно всё увеличивая скорость, «Сан-Андреас» начал вращение.

— Джордж, вы хотите, чтобы вам снесло голову?

— Конечно, нет.

Нейсбай вошёл внутрь, прикрыв за собою дверь и уставился в маленькое окошечко в двери. «Сан-Андреас» уже не бороздил спокойно морские воды, а стал крутиться по спирали. Вся надстройка угрожающе затряслась, когда двигатели стали работать на полную мощность.

— Вам не кажется, что лучше лечь?

— Минуточку, Арчи, минуточку. Вам не кажется, что они там на лодке заснули?

— То, что у них не в порядке с глазами, это точно. Они их трут и не верят тому, что происходит.

Если не считать того, что потирания глаз на борту немецкой лодки не было, догадки Маккиннона были недалеки от истины. Реакция и командира подводной лодки, и его экипажа была на удивление замедленной, хотя вполне понятной при сложившихся обстоятельствах. Члены команды подводной лодки сделали вполне простительную и в то же время совершенно непростительную ошибку: они расслабились, потеряли бдительность и чувство опасности в тот самый момент, когда они более всего необходимы.

Вид спускаемого трапа в полном соответствии с их распоряжениями, должно быть, убедил их в том, что не может быть и мысли о сопротивлении со стороны «Сан-Андреаса» и захват его — лишь простая формальность. Кроме того, во всей истории войн не было случая, чтобы госпитальное судно использовалось как средство нападения. Это было немыслимо. И потребовалось время, чтобы осознать происходящее.

«Сан-Андреас» делал уже большие круги. Немецкая подводная лодка находилась в 45 градусах от носовой части корабля по левому борту.

Нейсбай передвинулся от двери, выходящей на правый борт, к ближайшему окошечку впереди мостика.

— Они наводят свою маленькую пушечку, Арчи.

— Ну, значит, мы все вместе отправимся на дно.

— И целятся они не в мостик, а в кормовую часть, хотя, право, не могу понять, что они собираются сделать... — Он осекся и крикнул:

— О нет! Нет! Ложись! Ложись!

И он кинулся на пол, увлекая за собою Маккиннона. Не успели они приземлиться, как тысячи пуль, сопровождаемые стрекотом пулемётов, прошили носовую часть мостика. Все четыре окна мостика разлетелись вдребезги. пулемётный обстрел длился всего несколько секунд. Едва он закончился, как пушечка на палубе подводной лодки быстро выстрелила три раза. Каждый выстрел вызывал содрогание «Сан Андреаса», так как выпущенные снаряды разрывались где-то в кормовой части корпуса.

Маккиннон вскочил на ноги и взялся за штурвал.

— Если бы я здесь стоял, я бы уже давно был покойным Арчи Маккинноном. Благодарить вас буду завтра.

Он посмотрел в окно прямо перед ним. Оно было в отверстиях, трещинах, царапинах, разводах и совершенно тусклым.

— Джордж?

Но звать Нейсбая не было необходимости. Схватив огнетушитель, он двумя ударами выбил все окно. Вытянув шею, осторожно посмотрел, что происходит внизу, увидел, что «Сан-Андреас» как стрела несется на нос немецкой подводной лодки, и только затем резко выпрямился, как человек, осознавший, что опасность позади.

— На боевой рубке — ни души, Арчи. Все ушли. Чертовски забавно, правда?

— Ничего забавного нет, — сухим тоном ответил боцман. Если он и был каким-то образом потрясен случайностью своего недавнего спасения, он даже виду не показывал. — Обычное дело, Джордж. Спуститься вниз и задраить за собой люк, когда, готовишься к погружению. В нашем случае — к срочному погружению.

— Срочному погружению?

— А у капитана нет выбора. Он понимает, что своими огневыми средствами он не в состоянии остановить нас, так же как, по всей видимости, не может воспользоваться и своими торпедами. В настоящее время он продувает свой основной балласт. Видите те пузырьки? Это вода, вытесняемая из балластного отсека под высоким давлением — порядка трёх тысяч фунтов на каждый квадратный дюйм.

— Но... он оставил пушечный расчет на палубе.

— Действительно, оставил. Видимо, опять не было выбора. Подводная лодка представляет большую ценность, нежели жизнь трёх человек. Видите те клапаны на правой стороне их жилетов? Это кислородные клапаны. Джордж, вы не могли бы взглянуть, нет ли у нас там загорания на корме?

— Вы можете воспользоваться телефоном.

Маккиннон показал на телефонный аппарат перед штурвалом, который пулемётными пулями был разбит вдребезги. Нейсбай понимающе кивнул и сходил по очереди на оба борта.

— Ничего. Ничего не видно. — Он посмотрел вперёд, на немецкую подводную лодку, которая была на расстоянии всего лишь в сто ярдов.

— Она опускается, Арчи. Палубу и на носу, и на корме уже заливает водой.

— Я это вижу.

— И она поворачивает на правый борт.

— Это я тоже вижу. Шаг отчаяния. Он надеется, что если сможет развернуть свою подлодку и встать под острым углом к нам, тогда мы его заденем только по касательной. В таком случае он может спастись. Так я понимаю.

— Корпус уже погрузился. Неужели ему удастся?

— Он чересчур поздно начал погружение.

Повернув штурвал несколько влево, Маккиннон на полном ходу устремился к немецкой подводной лодке. Пять секунд спустя, когда волны едва коснулись основания боевой рубки, «Сан-Андреас» своей нижней частью форштевня прорезал корпус подводной лодки в тридцати футах от боевой рубки. «Сан-Андреас» вздрогнул, но, как это ни странно, воздействия практически никакого не было. В течение нескольких секунд слышался скрежет стали, а затем наступила тишина.

— Вот и всё, — произнёс Нейсбай. — Эта лодка, наверное, превратилась в груду металла. Если гребной винт заденет её...

— Этого не произойдет. Подводная лодка опустилась глубоко, и они всё ещё продувают основной балласт. Будем надеяться, что мы сами не очень пострадали.

— Вы сказали, что у командира подводной лодки не было выбора. У нас тоже. Как вы думаете, у них кто-нибудь спасется?

— Не знаю. Если кому-то удастся уцелеть, мы это довольно скоро узнаем. Я очень сомневаюсь, что у них вообще было время задраить водонепроницаемые двери. Если это им не удалось, значит, лодка погружается на дно. Если кто-то из них решится спастись, им надо покинуть лодку до того, как она достигнет глубины двухсот пятидесяти футов, — мне ещё не приходилось слышать, чтобы кому-то удалось уцелеть на большей глубине.

— Им придется воспользоваться боевой рубкой?

— Наверное, хотя на носу есть спасательный люк, правда, носовая часть лодки наверняка уже затоплена, и от неё мало толку. Возможно, у них есть спасательный люк в кормовой части. Этого я не знаю. Думаю, что боевая рубка — единственный возможный для них выход, если мы, конечно, не протаранили это судно.

— Мы ударили не у самой боевой рубки.

— А это ещё ничего не значит. Давление примерно в десять тысяч тонн — это ужасная сила. Люк боевой рубки мог просто заклинить. Смогли они его открыть или нет неизвестно. Ещё хуже, если этот люк у них распахнулся и сотни галлонов воды устремились внутрь, сметая всё на ходу и сбивая всех с ног, так что за считанные секунды они могли превратиться в бессознательные живые трупы. Сейчас я выйду на палубу. Держите право руля и назад, пока не остановитесь, затем развернитесь. Я спущу моторную лодку, когда вы полностью сбросите ход.

— Какой смысл спускать лодку, если спасшихся не будет?

Маккиннон вывел его на корму по левому борту и показал на троих человек, качающихся в воде.

— Это пулемётный расчет. Насколько я могу видеть, они только в плащах и штормовках. Может быть, у каждого из них ещё один-два свитера, но это погоды не делает. Если оставить их в воде минут на десять-пятнадцать, они погибнут от холода.

— Ну и пусть. Эти три негодяя выпустили по нам три снаряда. Некоторые из этих снарядов могли разорваться внутри госпиталя.

— Знаю, Джордж, знаю, но должен вам сказать, что о подобной ситуации упоминается в Женевской конвенции.

Маккиннон похлопал Джорджа по плечу и направился вниз.

У самого входа в госпиталь со стороны палубы Маккиннон увидел, что его появления ждут несколько человек: Паттерсон, Джемисон, Керран, Трент, Маккриммон и Стефан.

— Насколько я понял, боцман, — произнёс Паттерсон, — мы с кем-то столкнулись.

— Да, это так, сэр. С немецкой подводной лодкой.

Маккиннон пальцем показал вниз.

— Надеюсь, мы туда не последуем. Надо проверить прочность и водонепроницаемость всех перегородок в носовой части, сэр.

— Конечно, конечно. Я немедленно распоряжусь. — Он посмотрел на Маккриммона и Стефана, которые ушли, не говоря ни слова. — А дальше что, боцман?

— Нам нанесли три выстрела по кормовой части, сэр. Какие-нибудь разрушения в госпитале есть?

— Кой-какие есть. Все три выстрела попали в госпиталь. Один из них, похоже, угодил в перегородку между палатами А и В. Кое-кого задело, но без смертельных исходов. Доктор Синклер ухаживает за пострадавшими.

— А разве не доктор Сингх?

— Он был в послеоперационной палате, где занимался двумя ранеными с «Аргоса». Дверь в эту палату заклинило, и мы никак не можем попасть туда.

— Там что, разорвался снаряд?

— Никто ничего толком не знает.

— Никто не знает. Она же находится следом за палатой А. Там что, все оглохли?

— В том-то и дело. В результате первого выстрела, когда снаряд разорвался между палатами А и В, все моментально оглохли.

— Так, ясно. Послеоперационная палата пока подождёт. Что случилось с третьим снарядом?

— Он не разорвался.

— Где он?

— В столовой. Потихоньку вращается на полу...

— Потихоньку вращается, — медленно повторил Маккиннон. — Это хорошо, если только он не коснётся... — Он внезапно прервал свою мысль и, обращаясь к Керрану, сказал:

— В моторной лодке — два мотка бросательных концов. Не забудь взять ножи. — Он вошёл в столовую, появился оттуда секунд через двадцать. В руке у него был маленький, совершенно невинный на вид снаряд, который он бросил за борт и, повернувшись к Джемисону, спросил:

— Револьвер при вас, сэр?

— Да. Зачем же тогда нужны бросательные концы, боцман?

— По той же самой причине, что и ваш револьвер, сэр. Чтобы отбить у тех, кто спасся, возможность сопротивляться. Думаю, если кто-то с лодки уцелел, вряд ли они будут благодарны нам за то, что мы сделали с их судном и их ребятами.

— Но эти люди не вооружены. Они же с подводной лодки.

— Вы сами в это не верите, сэр. Многие офицеры вооружены пистолетами. Унтер-офицеры тоже, насколько мне известно.

— Даже если они вооружены пистолетами, что они могут сделать?

— Взять нас в заложники, вот что они могут сделать. А если они смогут взять нас в заложники, они смогут захватить и весь корабль.

— Вы, похоже, многим не доверяете? — чуть ли не в восхищении произнёс Джемисон.

— Нет, только некоторым. Я просто не люблю рисковать.

Моторная лодка была менее чем в пятидесяти ярдах от места, где в воде болтался пулемётный расчет подводной лодки, когда Джемисон коснулся руки Маккиннона и, показывая в воду по правому борту, сказал:

— Пузырьки. Множество пузырьков.

— Я их вижу. Значит, кто-то поднимается наверх.

— Я почему то всегда считал, что при такой ситуации поднимается наверх один большой воздушный пузырь.

— Ничего подобного. Возможно, такой пузырь образуется в самом начале, но он сразу же разбивается на пузырьки.

Маккиннон сбавил скорость, когда лодка подошла к группе в воде.

— Кто-то уже поднялся на поверхность, — сказал Джемисон. — Нет, их даже двое.

— Да. И на них надувные жилеты. Так что они подождут.

Маккиннон выключил двигатели и стал ждать, пока Керран, Трент и Джемисон торопливо вылавливали из воды матросов, членов оружейного наряда. Казалось, сами они были не в состоянии двигаться. Все трое были совсем молодыми, чуть ли не мальчишками, зубы у них стучали, их нещадно трясло, и они с трудом пытались не показывать своего страха.

— Мы их искали? — спросил Джемисон. — Их связать?

— О боже! Конечно, нет. Вы только посмотрите на их руки — они синие, от холода совершенно одеревенели. Они едва ли сумеют самостоятельно перевалиться через борт, как тогда они смогут нажать на курок пистолета, если даже не в состоянии расстегнуть свои штормовки?

Маккиннон нажал на газ и направился к тому месту, где на поверхности воды появились два человека с подводной лодки. Когда он к ним подплыл, примерно в двух сотнях ярдов от них появился третий человек.

Двое, которых они подняли на борт лодки, оказались во вполне нормальном состоянии. Один из спасенных был темноволосым, темноглазым, примерно тридцати лет, с худым, умным и насторожённым лицом. Второй был очень молодым, крайне испуганным блондином. Маккиннон обратился к старшему из них по-немецки:

— Ваше имя и звание?

— Обер-лейтенант Дениц.

— Дениц? Весьма подходящее имя. — Адмирал Дениц был главнокомандующим немецкого подводного флота. — Вы вооружены, Дениц? Если вы ответите отрицательно и я найду у вас пистолет, я вынужден буду пристрелить вас прямо на месте, потому что вам нельзя доверять. Так у вас есть пистолет?

Дениц пожал плечами, засунул руку за пазуху и вынул оттуда завёрнутый в пластик револьвер.

— А у вашего друга?

— Молодой Ганс — помощник кока, — со вздохом на беглом английском языке, произнёс Дениц. — Ему нельзя доверить сковородку, не то что пистолет.

Маккиннон поверил его словам и направился к третьему из уцелевших.

Когда лодка к нему приблизилась, Маккиннон обратил внимание на то, что человек, скорее всего, без сознания, так как, наклонив голову, он погрузился лицом в воду. Причина стала тут же ясной. Его спасательный жилет был не полностью надут, кислорода в его трубке почти не осталось, поэтому он и впал в полубессознательное состояние. Маккиннон наклонился и подтянул его к лодке за спасательный жилет, затем взял за подбородок и поднял его голову.

Несколько секунд он изучал лицо этого человека, а затем спросил, обращаясь к Деницу:

— Вы, конечно, хорошо его знаете?

— Это Хейсманн, первый помощник командира корабля.

Маккиннон уронил лицо Хейсманна в воду. Дениц уставился на него. Его явно обуревали противоречивые чувства — удивление и одновременно злость.

— Вы что же, не собираетесь брать его на борт корабля? Он, наверное, только без сознания и захлебнуться ещё не успел.

— Ваш первый помощник командира мертв, — полным убеждения голосом заявил Маккиннон. — Во рту у него кровь. Лёгкие пробиты. Он забыл выдохнуть кислород, когда поднялся наверх.

Дениц кивнул.

— Вполне возможно, что он не знал этого. Лично я не знал. Боюсь, мы в наши дни мало уделяем времени тому, как спасаться на воде. — Он с любопытством посмотрел на Маккиннона. — Но как вы это узнали? Вы же не подводник.

— Был подводником. Целых двенадцать лет. С носа лодки раздался голос Керрана.

— Ещё один, боцман. Только что всплыл на поверхность. Прямо впереди.

Маккиннон направил лодку к барахтающемуся в воде человеку. Не прошло и минуты, как тот уже лежал поперек лодки. Лежал в довольно странном положении: ухватившись руками за колени, прижав их к груди и мерно покачиваясь из стороны в сторону. Он явно испытывал сильную боль. Маккиннон заставил его открыть рот, быстро взглянул в него и затем осторожно его закрыл.

— Этот человек теперь знает, что значит выпускать кислород, всплывая на поверхность. — Он посмотрел на Деница:

— Этот человек, конечно, вам известен?

— Конечно. Обер-лейтенант Клаусе.

— Ваш капитан? — Дениц кивнул. — Он явно испытывает большую боль, но, думаю, он вне опасности. Видите, он порезал себе лоб, когда, наверное, спасался через люк. Но не это причина его состояния, в противном случае он сохранял бы сознание до самого конца и не стал бы избавляться от кислорода в легких. В течение ночи вы плыли под водой или на поверхности?

— На поверхности. Всю ночь.

— Значит, двуокись углерода, которая могла оказаться ядовитой, тоже исключается. Углекислый газ также не мог накопиться, если вы плыли на поверхности и боевая рубка была открыта. Судя по его позе у него кессонная болезнь. Только она может вызвать сильнейшую боль.

— Кессонная болезнь?

— Болезнь ныряльщиков. Она возникает в результате быстрого образования пузырьков азота в крови, когда вы чересчур быстро поднимаетесь наверх. — Маккиннон направил моторную лодку на полном ходу к «Сан-Андреасу», который застыл на месте на расстоянии примерно в полмили. — Кроме того, вам пришлось какое-то время дышать воздухом под высоким давлением, а ваш капитан, по всей видимости, давно этого не делал. Возможно, он поднялся с очень большой глубины, гораздо большей, чем все остальные. В таком случае я не знаю, каковы могут быть последствия. У нас есть на борту врач, но вряд ли он тоже сможет дать ответ. Обычный врач может лечить всю жизнь и ни разу не столкнуться с подобным случаем. Но, по крайней мере, он может дать обезболивающее.

Моторная лодка подошла вплотную к носовой части «Сан-Андреаса», которая, как это ни странно, совершенно не пострадала. Но определённые повреждения не вызывали сомнений. «Сан-Андреас» в своей головной части погрузился не менее чем на три фута. Такое возможно только в том случае, если затоплены передние отсеки, что, по-видимому, и произошло.

Маккиннон чуть ли не на руках внес по трапу капитана немецкой подводной лодки, находившегося без сознания. Наверху их ждали Паттерсон, доктор Синклер, а также три члена команды из машинного отделения.

— Это капитан подводной лодки, — сказал Маккиннон доктору Синклеру. — Возможно, он страдает от кессонной болезни, от отравления азотом.

— Увы, боцман, но кессонной камеры у нас на борту нет.

— Я знаю, сэр. Возможно, его боли объясняются тем, что он поднимался с очень большой глубины. Я точно не знаю. Единственное, что мне известно, это то, что он испытывает довольно сильную боль. Остальные — в довольно приличном состоянии, единственное, что им нужно, — сухая одежда. — Он повернулся к Джемисону, который только что поднялся на палубу. — Возможно, сэр, вы проследите за тем, чтобы им дали смену одежды?

— Вы хотите сказать, чтобы убедиться, что у них нет ничего постороннего?

Маккиннон улыбнулся и повернулся к Паттерсону.

— Как перегородки в передней части, сэр?

— Пока держат. Сам смотрел. Прогнулись, искривились, но держат.

— С вашего позволения, сэр, мне нужен водолазный костюм. Хочу взглянуть.

— Прямо сейчас? Это немного подождать не может?

— Боюсь, что ожидание — это единственное, что мы не можем себе позволить. Наверняка подводная лодка находилась на прямой связи с Тронхеймом в тот самый момент, когда сигналила нам остановиться. Думаю, было бы глупо допускать иное. Невидимка всё ещё среди пас. Немцам точно известно, где мы находимся. До настоящей минуты, по причинам, известным только им самим, они обращались с нами мягко. Вполне возможно, что сейчас они уже решают проявить жёсткость по отношению к нам. Я не могу представить себе адмирала Деница, спокойно принявшего известие о гибели своей подводной лодки от какого-то госпитального судна. Мне кажется, сэр, мы должны удирать отсюда на всех скоростях. Вся беда заключается в том, что сперва мы должны решить, какой частью судна мы должны нестись на полной скорости вперёд — носом или кормой.

— Всё ясно.

— Вот так-то, сэр. Если в носовой части имеется достаточно большая пробоина, тогда, даже если мы наберем какую-то скорость, боюсь, перегородки долго не выдержат. В таком случае нам придется двигаться кормой. Я не вижу в этом ничего страшного. Только движение будет замедленным, а управление судном будет нелегким. Но это можно сделать.

Мне известен случай с танкером, который налетел на немецкую подводную лодку примерно в семистах милях от порта своего назначения. Так он всю дорогу шёл кормой. Так что мы можем таким же образом добраться до самого Абердина, если, конечно, прояснится погода.

— Вы заставляете меня содрогаться всем сердцем, боцман. На полном ходу, как вы сказали, на полном ходу. И сколько времени это может у нас занять?

— Столько же, сколько потребуется на то, чтобы найти мне водолазный костюм, дать мне факел и дождаться, пока я поднимусь наверх. Самое большее двадцать минут.

Маккиннон отсутствовал пятнадцать минут. Наконец он поднялся по трапу на палубу, где его возвращения нетерпеливо ожидал Паттерсон.

— Можем идти носом, сэр, — сказал Маккиннон. — Думаю, всё будет в порядке.

— Прекрасно, прекрасно. Как я понимаю, повреждение совершенно незначительное. Каких размеров пробоина?

— Это даже не пробоина, а огромная, чертовски большая дыра. Целый кусок металла с подводной лодки, размером восемь футов на шесть, вклинился прямо в нашу носовую часть, образуя своеобразную затычку, так что, мне кажется, чем быстрее мы будем идти, тем надёжнее она будет закрывать пробоину.

— А если мы остановимся, или вынуждены будем идти кормой, или попадём в шторм... Я хочу сказать, если эта затычка отвалится?

— Я был бы рад, сэр, если бы вы об этом не говорили.

— А вы что делаете здесь?

Маккиннон смотрел на скорчившуюся Джанет Магнуссон, которая с сильно побледневшим лицом, лежала на постели рядом со столом, за которым она обычно сидела.

— Как правило, утром в это время я отдыхаю.

Она попыталась произнести эти слова язвительным тоном, но сердцем она была против этого, поэтому она лишь с трудом улыбнулась. — Благодаря вам, Арчи Маккиннон, я получила серьёзное ранение.

— О боже! — Маккиннон присел к ней на постель и положил свою руку ей на плечо. — Я сожалею. Как...

— Только не сюда. — Она отстранила его руку. — Именно туда я и ранена.

— Вновь сожалею. — Он посмотрел на доктора Синклера. — Как серьёзно её ранение?

— У сиделки Магнуссон лёгкое ранение в правое плечо. Видимо, задело шрапнелью. — Синклер сперва показал на дыру с неровными краями в шпангоуте примерно на высоте шести футов над уровнем палубы, а затем — на испещрённую царапинами и выбоинами носовую часть палубы. — Видимо, основная часть шрапнели попала туда, но во время выстрела сиделка Магнуссон стояла и взрывной волной была брошена поперёк кровати, на которой она сейчас лежит. К счастью, тогда на ней никого не было, и понадобилось всего десять минут, чтобы привести сиделку в себя. Шоковое состояние, вот и всё.

— Что же я бездельничаю? — Маккиннон встал. — Я ещё вернусь. Доктор, здесь есть ещё пострадавшие?

— Двое. В дальнем конце палаты. Моряки с «Аргоса». Одного задело в грудь, другого — в ногу. Шрапнель отскочила рикошетом от потолка. Ранения поверхностные, даже не потребовались бинты — только вата и пластырь.

Маккиннон посмотрел на человека, лежавшего в постели напротив. Он метался и постоянно что-то бормотал.

— Обер-лейтенант Клаусен, командир немецкой подводной лодки. Как его состояние?

— Всё время в бреду, вы же сами видите. Вся беда в том, что я не знаю, что с ним такое. Сперва я пытался придерживаться вашего предположения: что ему пришлось подниматься с очень большой глубины. Если в этом причина, тогда мы имеем дело с неизвестной болезнью. Весьма сожалею, но больше помочь ничем не могу.

— Думаю, жалеть не о чем, сэр. Любой другой врач сказал бы то же самое. Я ещё не знаю ни одного человека, которому удалось бы выжить, поднявшись с глубины более двухсот пятидесяти футов. Если Клаусен выживет, значит, ему просто повезло. И никакой литературы по этой болезни быть не может.

— Арчи.

Маккиннон обернулся. Джанет Магнуссон приподнялась на локте.

— Вы же сказали, что отдыхаете?

— Я встаю. Что вы собираетесь делать с этой кувалдой и зубилом, что держите в руках?

— Попытаюсь открыть дверь, которую заклинило.

— Понятно. — Она несколько мгновений молчала, прикусив нижнюю губу. — Послеоперационную палату?

— Да.

— Там доктор Сингх и два человека с «Аргоса»: один с многочисленными ожогами, а другой — с переломом таза. Они ведь, кажется, там?

— Так мне сказали.

— Так почему же вы не идете к ним? — воскликнула она чуть ли не в ярости. — Почему вы стоите здесь, болтаете и ничего не делаете?

— Думаю, это едва ли справедливо, сиделка Магнуссон, — укоризненно произнёс Джемисон, сопровождавший Маккиннона и доктора Синклера. — Почему это ничего не делает? Боцман делает намного больше, чем мы все вместе взятые.

— Думаю, нет нужды торопиться, Джанет, — сказал Маккиннон. — В ту дверь уже колотят целых пятнадцать минут, а ответа никакого. Это может что-то значить, а может и вообще ничего не значить. Дело в том, что не было смысла ломать ту дверь, пока там под рукою был врач и пока доктор Синклер не закончил свой обход.

— Вы хотите сказать, Арчи, что тем, кто находится в той палате, помощь врача не понадобится?

— Надеюсь, что я не прав, но боюсь, что так и есть.

Она тяжело опустилась на свою постель.

— Значит, я ничего не поняла. Простите меня.

— Извиняться не за что.

Маккиннон повернулся и прошёл в палату А. Первым человеком, привлекшим его внимание, оказалась Маргарет Моррисон. ещё более бледная, чем Джанет Магнуссон, она сидела на стуле за своим столом, а сестра Мария осторожно перевязывала ей голову. Однако Маккиннон пошёл не к ней, а в дальний правый конец палаты, где находились кровати лейтенанта Ульбрихта, Боуэна и Кеннет. Лейтенант сидел на постели, а Боуэн и Кеннет лежали пластом.

— Ещё три жертвы, — сказал доктор Синклер. — Я бы сказал, случайное невезение. В то время как взрывная волна в палате В прошла прямо, здесь она, похоже, несколько отклонилась...

Маккиннон посмотрел на Ульбрихта.

— Что с ним?

У Ульбрихта была перевязана шея.

— Ему повезло, — сказал Синклер. — Просто чертовски повезло. Кусочек шрапнели — видимо, острый как бритва — прошёл через шею. ещё четверть дюйма вправо и он бы перерезал сонную артерию. И тогда бы нам пришлось говорить о лейтенанте Ульбрихте как о покойнике.

Ульбрихт посмотрел на Маккиннона. Его лицо не выражало никаких эмоций.

— Насколько я помню, вы послали нас сюда ради нашей собственной безопасности?

— Я тоже так считал и был уверен, что весь свой огонь они направят на мостик. Я не извиняюсь, поскольку считаю, что расчеты мои были верны, просто боевой расчет подводной лодки впал в панику. Я уверен, что Клаусен не давал распоряжения стрелять в корпус.

— Клаусен?

— Да, обер-лейтенант. Капитан. Кстати, выжил, хотя находится в довольно плачевном состоянии.

— Сколько человек смогли спастись?

— Шестеро.

— А остальных вы отправили на дно?

— Да, виновная сторона, если это вы имеете в виду, хотя я не особенно чувствую себя виноватым. Но я несу ответственность, да.

— Думаю, что это можно сказать о нас обоих. Несём ответственность, но не виновны.

Ульбрихт пожал плечами и, похоже, больше был не склонен продолжать разговор. Маккиннон подошёл к постели капитана.

— Сожалею, что приходится слышать, что вы вновь пострадали, сэр.

— Не только я, но и Кеннет. Оба получили ранения в левое бедро.

Доктор Синклер убеждает меня, что это только царапина, но мне что-то не верится. Я хочу сказать, что по ощущению на царапину не похоже. Ну что ж, Арчи, мой мальчик, вы всё-таки сделали это. Я знал, что вы сможете это сделать. Если бы не эти чертовы бинты, я бы пожал вам руку и поздравил. Вы можете гордиться собой.

— Я так не считаю, сэр. С другой стороны, если бы им удалось спастись и добраться до запечатанного отделения, они не стали бы жалеть своих жизней... и тогда... мы бы покоились на дне Норвежского моря.

— Так оно, конечно, так. Но укорять себя, Арчи, не следует. Они или мы. Неприятно, но вопрос может стоять только так. — Боуэн быстро сменил тему разговора:

— Мы, кажется, набираем скорость, да? Как я понимаю, носовая часть пострадала незначительно.

— Напротив, сэр. Там огромная дыра. Но большой кусок обшивки подводной лодки закрыл эту дыру. Будем надеяться, что он там и останется.

— Нам остается только молиться, боцман. Иного выхода у нас нет. Вне зависимости от того, как вы сами себя чувствуете, каждый человек на борту этого корабля у вас в долгу.

— Я навещу вас позже, сэр.

Он повернулся, посмотрел на Маргарет Моррисона, а затем на доктора Синклера.

— Её сильно задело?

— Довольно сильно, но ничего серьёзного. Она как раз сидела на постели капитана Боуэна, когда раздался взрыв. Её задело дважды. Довольно глубокое ранение в верхней части правой руки и незначительная царапина на лбу, сестра Мария только что закончила бинтовать.

— Ей предписан постельный режим?

— Да. Но как я ни настаивал, все напрасно. Больше я и пытаться не буду. Может быть, вы попытаетесь?

— Нет, благодарю вас покорно.

Маккиннон подошёл к девушке, которая обратила на него укоризненный взгляд карих глаз, слегка затуманенных от боли.

— Это ваша вина, Арчи Маккиннон.

— Точно так же сказала и Джанет, — со вздохом произнёс Маккиннон. — Невозможно всем угодить. Очень, очень сожалею.

— И будете жалеть, и не только за это. Физическая боль, чтоб вы знали, ничто по сравнению с болью душевной. Вы обманули меня. Наш горячо уважаемый боцман на самом деле является тем, в чем обвинял меня, — выдумщиком.

— О, господи. Многострадальный боцман вновь предстал перед судом. И что же я сейчас не так сделал?

— Не только то, о чём я уже упомянула, но вы заставили меня почувствовать себя полной дурой.

— Вот как? Ничего подобного я не делал.

— Нет, делали. Помните, на мостике вы сказали — шутя, конечно, — что вы можете сражаться с подводной лодкой только ведя огонь черствым хлебом и гнилой картошкой. В общем, что-то вроде этого.

— Ага.

— Вот именно — ага! Помните ту эмоциональную сцену на мостике — эмоциональную с моей стороны, когда я говорила, что меня тошнит от дурацких разговоров, когда я умоляла вас сражаться и сражаться с ними. Вы же это помните?

— Да, кажется, помню.

— Кажется! Вы уже тогда решили, что будете сражаться с ними, разве не так?

— Допустим, да.

— Допустим, да, — передразнила она его. — Вы уже тогда приняли решение протаранить эту лодку.

— Да.

— Так почему вы не сказали мне этого, Арчи?

— Потому что вы могли случайно проболтаться об этом кому-нибудь, а тот человек — Невидимке, который сделал бы всё возможное, чтобы об этом стало известно капитану подводной лодки, и тогда, уверяю вас, лодка встала бы в такое положение, что у нас не было бы возможности её протаранить. Вы могли даже, совершенно не зная об этом, проболтаться самому Невидимке.

Она даже не попыталась скрыть боль в своих глазах.

— Значит, вы мне не доверяете. А утверждали обратное.

— Я вам абсолютно доверяю, и повторяю вам это.

— Тогда почему...

— Причин много. Тогда вы были сестрой Моррисон. Я не знал, что есть ещё Маргарет Моррисон. Теперь мне это известно.

— Т-так! — Она сжала губки, затем улыбнулась, явно успокоившись. — Теперь всё ясно.

Маккиннон оставил её, присоединился к ожидавшим его доктору Синклеру и Джемисону, и они втроем прошли к послеоперационной палате. Джемисон нес электродрель, молоток и несколько деревянных колышков.

— Вы видели входное отверстие от снаряда, — спросил Джемисон, — когда осматривали носовую часть?

— Да, видел. Оно примерно на дюйм-два выше ватерлинии. Через него могла попасть вода, но не обязательно. Трудно сказать.

— На какую высоту?

— Дюймов на восемнадцать. Это можно только предполагать.

Джемисон включил дрель. Сверхпрочное сверло без особого труда вошло в стальную дверь.

— Что произойдет, если там вода? — поинтересовался Синклер.

— Вставьте один из деревянных колышков, затем попытайтесь чуть выше.

— Прямо насквозь, — сказал Джемисон и немного отошел. — Все ясно.

Маккиннон дважды ударил кувалдой по стальной ручке. Ручка даже не шевельнулась. Когда он ударил третий раз, она затряслась и упала на пол.

— Какая жалость, — сказал Маккиннон. — Но выяснить, что произошло, мы все равно обязаны. Джемисон пожал плечами.

— Выхода нет. Осталась только сварка.

— Да, пожалуй.

Джемисон ушёл, вернулся он буквально минуты через две со сварочной горелкой и в сопровождении Маккриммона, тащившего газовый баллон, а также лампу на длинном шнуре. Джемисон включил горелку и начал делать полукруг в том месте, где была ручка. Маккриммон вставил вилку в розетку, и лампа с жестяным абажуром ярко загорелась.

— Мы можем только предполагать, где дверь заклинило, — раздался глухой голос Джемисона из-под защитной маски для сварочных работ.

— Если мы ошибаемся, будем разрезать вокруг петель. Думаю, однако, нам не придется этого делать. Главное, что дверь не прогнулась. Обычно заклинивает в районе замка или защелки.

— Я уверен, что сделал дыру насквозь, а эта чёртова дверь и не думает падать. Щеколда ещё стоит в своём гнезде.

Маккиннон осторожно ударил кувалдой по двери, и полукруглый кусок металла упал внутрь. Он вновь ударил по двери, на сей раз сильнее, и она чуть-чуть подалась. Со вторым ударом она открылась на несколько дюймов.

Боцман отложил в сторону кувалду и стал толкать дверь, пока она, протестуя и скрипя, чуть ли не распахнулась. Он взял лампу у Маккриммона и вошёл внутрь.

На полу была вода. Немного. Всего, наверное, дюйма два. Шпангоуты и головная часть палубы в результате взрыва сильно пострадали от шрапнели.

Входное отверстие от снаряда находилось во внешнем шпангоуте, примерно на высоте фута над палубой, и представляло собою дыру с неровными краями.

Двое матросов с «Аргоса» лежали в своих постелях, в то время как доктор Сингх, склонив голову к груди, сидел в небольшом кресле.

Казалось, что все трое мужчин совершенно не пострадали. Боцман поднёс лампу к лицу доктора Сингха. Что сделала шрапнель с его телом — было неясно, но лица его она не затронула. Единственными признаками ранения были тоненькие ручейки крови из его носа и ушей. Маккиннон передал лампу доктору Синклеру, который склонился над своим мертвым коллегой.

— О боже! Доктор Сингх. — Он несколько секунд его осматривал, а потом выпрямился. — И надо же такому случиться с чудесным врачом, с таким врачом, как доктор Сингх.

— Как я понимаю, доктор, вы не ожидали чего-то другого?

— Нет, не ожидал. Должно было произойти либо это, либо что-то вроде этого. — Он быстро проверил раненых, лежавших на своих постелях, покачал головой и отвернулся. — Всё равно такое спокойно воспринимать нельзя.

Ясно, что он имел в виду доктора Сингха.

— Согласен, — произнёс Маккиннон, кивая головой. — Не хочу казаться бессердечным, доктор, но что поделаешь, если слова звучат именно так... Вам больше не нужны эти люди? Я говорю, конечно, не о вскрытии.

— О господи! Нет, не нужны. Смерть наступила практически мгновенно. Контузия. Если это может служить каким-то утешением, они умерли, даже не сознавая этого. — Он помолчал. — Вы можете просмотреть их одежду, боцман. Может, там остались какие-нибудь документы.

— Вы имеете в виду бумаги с фамилиями, датами рождения и тому подобное? Да, сэр?

— Да. Мне придется выписывать свидетельства о смерти.

— Я прослежу за этим.

— Благодарю вас, боцман. — Синклер попытался улыбнуться, но это ему не удалось. — Как всегда, самую грязную работу я оставляю вам.

С этими словами он вышел из палаты, довольный тем, что может уйти.

Боцман повернулся к Джемисону.

— Могу я на время позаимствовать у вас Маккриммона, сэр?

— Конечно.

— Маккриммон, отыщите Керрана и Трента. Скажите им, что произошло. Керран знает, каких размеров необходимо брать парусину.

— А иглы и нить, боцман?

— Керран по специальности изготовитель парусов, так что предоставьте всё ему. Можете также передать ему, что здесь необходимо провести уборку.

— Уборку? — произнёс Джемисон, когда Маккриммон вышел. — Это же мерзкая работа. Почему-то вы, Маккиннон, всегда беретесь за самую грязную работу. Честно говоря, я даже не представляю, как вы можете её осуществлять. Если происходит что-то ужасное или надо сделать что-то неприятное, вы всегда вызываетесь первым.

— На сей раз нет. Первым, сэр, придется быть вам. Надо сообщить о том, что произошло, капитану, а затем — Паттерсону. Но самое худшее — хуже и не придумаешь — кто-то должен сказать об этом медицинскому персоналу, а вот этого, откровенно говоря, мне бы совершенно не хотелось делать.

— Девушки. Господи, я как-то даже не подумал об этом. Да, сообщать им об этом я тоже не хотел бы. Боцман, а не думаете ли вы, учитывая, что вы их хорошо знаете...

— Нет, не думаю, сэр, — едва улыбнувшись, ответил Маккиннон. — Разумеется, как офицер, вы же не станете посылать к подчиненным кого-нибудь другого, если вы сами в состоянии сделать это.

— К подчиненным! Ну, это уж чересчур! Очень хорошо. Надеюсь, больше не будет разговоров о том, что я якобы увиливаю от своих обязанностей, но с данного момента мне вас стало меньше жаль.

— Прекрасно, сэр. И вот ещё что: когда вы здесь закончите с уборкой, пусть ваши люди заделают дыру в шпангоуте. Я думаю, что они уже навострились это делать.

— Конечно. Будем надеяться, что это последняя заплата.

Джемисон вышел, а Маккиннон от нечего делать стал смотреть по сторонам. Его внимание в одном из углов палаты привлекла довольно большая деревянная коробка, и то только потому, что от взрыва её крышка несколько съехала в сторону. Не без труда боцман открыл крышку и несколько секунд просматривал содержимое коробки. Он закрыл крышку и, подняв кувалду, осторожно поставил коробку на место. Прямо на крышке большими красными буквами было выведены слова: «ОСТАНОВКА СЕРДЦА».

Прошло менее десяти минут после возвращения Маккиннона на мостик, как раздался телефонный звонок.

— Это Джемисон, — раздался голос в трубке. — Похоже, неприятности на этом чёртовом судне продолжаются. Очередной несчастный случай.

— Несчастный случай?

— Причём преднамеренный. Пострадал ваш приятель — Лимассол.

Это имя Маккиннон дал радиооператору, которого он отыскал среди команды «Аргоса». Ему также удалось выяснить, что этот человек — греческий киприот, родом из Лимассола.

— И что же произошло с моим дружищей Лимассолом?

— Его ударили чем-то тяжёлым по голове.

— Так, ясно, — спокойно произнёс Маккиннон, который по своей природе не был склонен к проявлению чувств. — Кто ударил его?

— Боцман, вы же прекрасно знаете ответ, так что зачем задавать этот вопрос? Откуда, чёрт побери, мне может быть известно, кто его ударил? Никому ничего неизвестно, кто что делает на борту «Сан-Андреаса». Старший помощник капитана оказался пророком, как будто он точно знал, какое следует дать имя этому кораблю. Название местности, где происходили одни несчастья. Я могу только изложить факты, так, как они мне известны. В тот момент, когда Лимассол уселся за передатчик, чтобы посмотреть, что с ним такое, дежурила сестра Мария. Спустя какое-то время Лимассол встал и знаками стал показывать, что ему нужны инструменты. Первого, кто подвернулся ей под руку, она послала с ним в машинное отделение. Я был там и дал ему все необходимые инструменты. Он также взял с собой мегомметр. Короче, он производил впечатление человека, который прекрасно знает, что делает. На обратной дороге, когда он проходил по коридору, ведущему в столовую, его ударили по голове. Чем-то тяжелым.

— А чем именно?

— Если вы немного подождёте, я свяжу вас с палатой А, куда мы его положили. За ним присматривает доктор Синклер, который может ответить на этот вопрос лучше, чем я.

После непродолжительного молчания в трубке раздался голос Синклера.

— Боцман? Вот вам, чёрт побери, и подтверждение существования Невидимки номер два — не то чтобы подтверждение было необходимо, но я не думал, что это произойдет так быстро. Этот тип времени даром не теряет. Опасный, непредсказуемый, Действующий по своей собственной инициативе, мыслящий на одной и той же волне, что и мы с вами.

— В каком состоянии находится Лимассол?

— В довольно плачевном, если не сказать хуже. Ударили чем-то металлическим, вне всякого сомнения. Вполне возможно, что балкой. Думаю, что нападающий имел только одну цель — убить его. С любым другим он наверняка добился бы успеха, но у Лимассола череп по прочности как у слона. Конечно, есть трещины. Мне придется сделать рентген его головы. Рутинная, довольно нудная работа, но совершенно необходимая. Мозг, похоже, не затронуло, но категорически утверждать этого нельзя. Я уверен только в следующем, мистер Маккиннон. Он выживет, но какое-то время будет нетрудоспособен. Сколько, сказать трудно.

— Это очень напоминает доктора Сингха, который в отношении лейтенанта Куннингэма постоянно говорил: ему станет лучше через два часа, через два дня, через две недели, через два месяца.

— Я то же самое могу сказать, потому что понятия не имею, когда ему станет лучше. Единственное, что я точно знаю, что, даже если он быстро поправится, от него будет мало толку ещё много дней, так что вы можете спокойно вычеркнуть его из своих планов, если таковые у вас есть.

— Я сделаю поправку в своих планах, доктор.

— Вот так-то. Похоже, выбора у нас нет. Тут мистер Джемисон хочет ещё что-то вам сказать.

— Это моя вина, боцман, — раздался в трубке голос Джемисона. — Возможно, если бы я хотя бы чуть-чуть подумал, этого бы не произошло.

— Откуда, чёрт побери, вы могли знать, что на Лимассола собираются напасть?

— Это верно, но я мог пойти с ним — не в качестве охраны, а просто чтобы посмотреть, что он будет делать, и приобрел бы, таким образом, кое-какие знания. Пусть совсем рудиментарные, совсем ничтожные, но это дало бы нам возможность освободиться от полной зависимости от одного-единственного человека.

— Тогда Невидимка наверняка шарахнул бы и вас. Нечего, сэр, корить себя за то, к чему вы не имеете отношения. Молоко свернулось, и не вы виноваты в этом. Если немного подумать, то окажется, что именно я совершил ошибку.

Маккиннон повесил трубку и передал содержание разговора Нейсбаю, который стоял за штурвалом, а также лейтенанту Ульбрихту, который ещё ранее заявил, что чувствует себя настолько хорошо, что больше не считает нужным для себя постельный режим.

— Это уже начинает действовать на нервы, — заявил Ульбрихт. — Наш друг, похоже, неистощим на выдумки, быстро соображает и, по всему, похож на человека решительного и деятельного. Мне только что пришла в голову мысль, что именно этот Невидимка скорее номер один, а не доктор Сингх.

Если это так, нас ждут ещё большие неприятности. В любом случае можно исключить команду «Аргоса», поскольку никто из них не говорит по-английски, так что вряд ли им было известно об аптечке в палате А.

Маккиннон стоял с угрюмым видом.

— Тот факт, что ни один из них, похоже, не понимает ни слова по-английски — все они прекрасно делают непонимающий вид, когда к ним обращаешься на этом языке, — отнюдь не означает, что кто-то из них не говорит по-английски лучше меня. Так что исключить команду «Аргоса» нельзя. И, безусловно, нельзя исключить членов нашей собственной команды, а также те девять человек, которых мы взяли на борт в Мурманске.

— А откуда они могли узнать, что поврежденная аптечка из послеоперационной палаты переместилась в палату А? Только — дайте я подумаю — семь человек знали об этом. Те семеро, что были за столом сегодня утром. Может, кто-то из нас проболтался?

— Этого быть не может, — категорически заявил Маккиннон.

— Никаких сомнений?

— Абсолютно.

— Вы так нам доверяете? — с улыбкой заметил Ульбрихт. — Или вы просто вынуждены кому-то доверять?

— Я доверяю вам всем, — довольно усталым голосом произнёс Маккиннон. — Дело в том, что болтать просто не надо. Всем известно, что доктор Синг и двое раненых матросов с «Аргоса» мертвы. — Он сделал едва заметный жест рукой. — В конце концов, через полчаса мы собираемся хоронить их. Всем известно, что они погибли от разрыва снаряда, угодившего в их палату. Нашему новому Невидимке должно быть известно, что в этой палате находился передатчик. Вполне возможно, он догадался, что в результате взрыва аптечка пострадала и открылось её содержимое. На самом деле было не так. Просто мне чертовски повезло.

— Как вы объясните нападение на радиста?

— Очень просто, — с горечью в голосе ответил Маккиннон. — Невидимке не было необходимости знать, где находится радиопередатчик. Он вполне удовольствовался тем, что мы проявили определённый интерес к радио.

Мистер Джемисон считает, что это он виноват в том, что на радиста напали. Совсем напрасно. Когда всем заправляет такой выдающийся ум, как Маккиннон, то его и следует винить. Это полностью моя вина. Когда я искал радиста, я отправился к команде «Аргоса», которая, как обычно, своей отдельной группой сидела в углу столовой, где ещё были раненые из Мурманска и члены нашей команды, но на таком почтительном расстоянии, что нашего разговора они слышать не могли. Впрочем, разговора как такового не было. Я просто несколько раз повторил слово «радио», достаточно тихо, чтобы не слышали посторонние, и этот парень из Лимассола посмотрел на меня. Затем я жестами показал передачу сигналов по системе Морзе, а потом якобы я кручу ручку воображаемого электродатчика. Этих манипуляций никто не видел, кроме членов команды «Аргоса». А затем я сделал идиотскую ошибку. Я приставил руку к уху, как будто слушаю что-то. К этому времени Лимассол все понял и поднялся. Но наш новый Невидимка тоже все понял. Только одно движение рукой — и до него все дошло. Он не только опасен, но и крайне умён. Весьма неприятная комбинация.

— Да, действительно, — согласился Ульбрихт. — Вы сделали все правильно, и я не вижу причин для самообвинений. Всё-таки я правильно сказал — это уже начинает действовать на нервы.

— Вы, случайно, не помните, — спросил Нейсбай, — кто присутствовал в столовой, когда вы были там?

— Как же, помню. Все члены команды, которые были свободны от вахты. Дежурили тогда четверо: двое на палубе и двое: вы и Трент, в капитанской каюте, где вы не сводили глаз с секстанта и хронометра. В столовой также были свободные от дежурства механики из машинного отделения. Два кока и Марио. Кроме того, семеро из семнадцати больных, которых мы прихватили в Мурманске. Трое, которые якобы больны туберкулёзом, трое, страдающие от психических расстройств. И один обморожённый. Он так забинтован, что едва ходит, так что его не стоит принимать в расчет. Присутствовали также две сиделки, которых тоже можно не принимать в расчет. Нет сомнения, лейтенант, вы правы — команда «Аргоса» наверняка вне всяких подозрений.

— Это уже кое-что, — заметил Ульбрихт. — Буквально минуту тому назад вы делали оговорку в их адрес, что показалось мне весьма странным, так как во время нашего длинного разговора в капитанской каюте мы пришли к примерно одинаковому выводу, что команда «Аргоса» вне подозрений. Причём первоначально это предположение, если вы помните, исходило от вас.

— Помню. Здесь нет ничего удивительного. Такой уж я человек. Может, через минуту я буду смотреться в зеркало и заявлять: «И вам я тоже не верю». Да, помню, я сделал это предположение, но тень сомнения, малюсенькая совсем, у меня всё-таки оставалась. В то время я только подозревал, что на борту корабля есть ещё один Невидимка, но уверенность я почувствовал только примерно полчаса тому назад. Трудно представить, что наш новый Невидимка не имеет никакого отношения к той пробоине в передней части балластного отсека, которая возникла, когда мы были борт о борт с тонущим корветом. Немыслимо, по крайней мере у меня это как-то не укладывается в голове, чтобы член команды «Аргоса» намеренно пошёл на убийство человека, который является не только его коллегой, но и земляком.

— По крайней мере, это уже что-то, — сказал Нейсбай. — И мы опять возвращаемся к нашей собственной команде, так?

— Да, к нашей команде или же, по крайней мере, к шести калекам из Мурманска, которые якобы страдают физическими и умственными расстройствами.

Нейсбай печально покачал головой.

— Арчи, это путешествие разрушит вас как личность. Никогда мне ещё не приходилось сталкиваться с человеком, который с подозрением относится буквально к каждому. Вы даже себе до конца не доверяете.

— Если подозрительность даёт хотя бы какую-нибудь надежду на спасение, Джордж, то я буду оставаться таким. Помните, мы вынуждены были покинуть Галифакс в чрезвычайной спешке, в качестве грузового судна, который даже наполовину не успели переделать в госпитальное. А почему? Чтобы как можно быстрее добраться до Архангельска. Затем, после того небольшого происшествия с корветом, вдруг срочно понадобилось, чтобы мы направились в Мурманск. А почему?

— Потому что у нас был небольшой крен и пробоина в головной части судна.

— Погодные условия были тогда вполне нормальными. Мы могли добраться до Белого моря, пересечь его и без особых хлопот дойти до Архангельска. Но нет, приказ был таков: Мурманск или ничего. Вновь возникает вопрос: почему?

— Чтобы русские могли подложить взрывчатку в балластный отсек, — с улыбкой произнёс Ульбрихт. — Я помню, как вы говорили: «Наши милые союзники».

— Я помню их тоже. Как бы хотелось об этом не вспоминать! Мы все делаем ошибки, и я безусловно — не исключение, но здесь я совершил одну из крупнейших своих ошибок. Русские не подкладывали этой взрывчатки, это сделали ваши люди.

— Немцы! Это невозможно!

— Лейтенант, если вы считаете, что в Мурманске и Архангельске нет германских шпионов и агентов, значит, вы живете в алисовской «Стране Чудес».

— Это вполне возможно, а вот проникнуть в рабочую бригаду русских судостроителей — нет.

— В этом нет ничего невозможного, но в этом даже нет необходимости. Людей можно подкупить, и, хотя утверждение, что каждый человек имеет свою цену, не совсем справедливо, некоторые люди действительно имеют свою цену.

— То есть вы намекаете на русского предателя?

— А почему бы и нет. У вас есть свои предатели, у нас — свои. В каждой стране есть предатели.

— Но зачем немцам необходимо было пронести взрывчатку на борт «Сан-Андреаса»?

— Понятия не имею. По этой же самой причине я просто не понимаю, почему немцы атаковали нас, выслеживали и преследовали, даже не пытаясь потопить нас. И это происходит с того самого момента, как мы обогнули мыс Нордкап. Думаю, что вполне возможно, что германский агент или, может быть, агенты подкупили кого-нибудь из раненых, которых мы взяли на борт в Мурманске. Больной с так называемым психическим расстройством, который устал и от войны, и от моря, — вполне идеальный выбор на роль предателя. Я даже могу себе представить, что и плата была совсем невысока.

— Возражаю, мистер Маккиннон. Решение убрать «Сан-Андреас» из конвоя было принято в самую последнюю минуту. За одну ночь человека к предательству не склонишь.

— Верно. В лучшем случае, крайне маловероятно, но, может быть, заинтересованным лицам уже за неделю-две стало известно, что мы получим предписание идти в Мурманск?

— Чёрт побери, каким же образом они могли узнать об этом?

— Не знаю. Точно так же понятия не имею, почему кому-то в Галифаксе уже задолго было известно о том, что доктору Сингху понадобится передатчик?

— А вам не кажется странным, что русские, если они действительно не имеют никакого отношения к проносу взрывчатки на борт корабля, заставили «Сан-Андреас» идти в Мурманск только ради интересов ваших таинственных германских агентов?

— Ну, во-первых, они — не мои, а то, что таинственные, — это действительно так. Ответ вновь один — я просто не знаю. По существу, я ничего не знаю ни о чём. — Он вздохнул. — Да, кстати, уже почти полдень, лейтенант. Я схожу за секстантом и хронометром.

Лейтенант Ульбрихт распрямился над картой.

— Чудесно, мы по-прежнему следуем тем же курсом — 213. Точнее, вдоль 64-го градуса северной широты. В идеале нам бы следовало сейчас немного подать на юг, но мы поблизости от Тронхейма, а в результате такого маневра мы бы оказались к нему ещё ближе. Думаю, что нам следует пока придерживаться этого курса, а вечером или в полночь подать чуть южнее, благодаря чему к завтрашнему утру, мистер Маккиннон, мы окажемся южнее восточного берега ваших родных островов. Тогда я и сделаю кое-какие поправки.

— Вы же у нас прокладываете курс, вам и карты в руки, — любезным тоном произнёс Маккиннон.

В отличие от массового захоронения, которое имело место всего лишь сорок восемь часов тому назад, погода на сей раз была почти милосердной.

Умеренный ветер, спокойное море, небольшие белые кудряшки облаков на ребристом небе. Маккиннон, стоя у ограждения правого борта «Сан-Андреаса», совершенно равнодушно воспринимал нововведения, лично он предпочел бы белые саваны, как во время первых похорон.

Кроме боцмана на этом событии присутствовали Паттерсон, Джемисон, Синклер, а также двое кочегаров и двое матросов, которые принесли тела.

При самом богатом воображении нельзя было сказать, что эти лица испытывали горе. Больше никого не пригласили по одной простой причине: никому не хотелось оплакивать доктора Сингха, и только Синклер знал мертвых матросов с «Аргоса», и то в качестве двух бессознательных тел на операционном столе.

Доктора Сингха бесцеремонно швырнули за борт, чтобы не было ему удачного пути в загробном мире. Паттерсон, которому явно никогда не приходилось выступать в роли священника, быстро прочитал из молитвенника литургию над двумя мертвыми греками, и они отправились вслед за доктором.

Паттерсон закрыл молитвенник.

— Дважды хоронить — это слишком часто. Будем надеяться, что третьих похорон не будет. — Он посмотрел на Маккиннона. — Как я понимаю, мы только что ушли с веселенькой дорожки?

— Мы делаем всё, что в наших силах, сэр. Лейтенант Ульбрихт предлагает понемногу изменять курс, двигаясь больше к югу. Таким образом, мы выйдем чуть ли не напрямую на Абердин. А он знает, о чём говорит. Но это произойдет примерно часов через двенадцать.

— Чем раньше, тем лучше. — Паттерсон уставился на пустой горизонт. — Вам не кажется странным, боцман, что нас оставили в покое или, по крайней мере, не трогают вот уже три часа? С того самого мгновения, как прекратились позывные с подводной лодки? Немцы, наверное, очень тупы, если до них не дошло, что что-то не так.

— Командующего немецким подводным флотом адмирала Деница, который сейчас находится в Тронхейме, тупым не назовешь. Как раз наоборот. У меня такое чувство, что немцам прекрасно известно, где мы находимся. Я даже допускаю, что некоторые немецкие подводные лодки позднейших моделей, которые отличаются необычайной скоростью движения под водой, спокойно следуют за нами, определяя наше местонахождение с помощью гидролокатора, только мы ничего не знаем об этом. — Так же, как Паттерсон, но более внимательно он осмотрел горизонт, а затем повернулся лицом в сторону левого борта. — За нами хвост.

— Что? Что это?

— Вы что, не слышите?

Паттерсон прислушался, а затем медленно кивнул головой.

— Кажется, слышу. Да, слышу.

— «Кондор», — сказал Маккиннон. — Или же «фокке-вульф». — Он показал пальцем. — Я его уже вижу. Летит прямо с востока, а Тронхейм сейчас — к востоку от нас. Лётчику точно известно, где мы находимся. Ему сообщила об этом — возможно, через Тронхейм — подводная лодка, что следует за нами.

— Я почему-то считал, что лодка должна подниматься на поверхность, чтобы передать своё сообщение?

— Совсем не обязательно. Ей надо только поднять над водой антенну. Лодка может быть в двух милях от нас, и, естественно, антенны мы не увидим. Вполне возможно, что она даже на большем расстоянии от нас.

— Интересно было бы знать, каковы намерения «кондора».

— Мы, к несчастью, не можем проникнуть в замыслы командующих немецкими подводным и воздушным флотами, базирующимися в Тронхейме.

Предполагаю, что они не собираются уничтожить нас, и не только потому, что они потратили массу усилий, лишь бы не потопить нас. Если бы они хотели потопить нас, одной торпеды с подводной лодки вполне хватило бы.

Если же они хотели бы отправить нас на дно с воздуха, они не стали бы прибегать к «кондорам», которые являются разведывательными самолётами.

«Хейнкели», «хейнкели 111» или «штуки» проделали бы эту работу с большей эффективностью, а Тронхейм всего лишь в паре сотен миль отсюда.

— Что же он тогда делает?

«Кондор» уже находился примерно на расстоянии двух миль, быстро снижая высоту полета.

— Собирает информацию. — Маккиннон посмотрел на мостик и увидел, как Нейсбай выглянул на левый борт и стал смотреть в сторону кормовой части.

Он сложил руки рупор и крикнул: «Джордж!».

Нейсбай обернулся.

— Ложись! Ложись!

Маккиннон сделал соответствующий жест рукой. Нейсбай поднял руку в знак того, что он все понял, и исчез внутри мостика.

— Мистер Паттерсон, надо укрыться. Все — в надстройку. Немедленно.

Паттерсон прекрасно понимал, когда можно задавать вопросы, а когда — нет. Через десять секунд они остановились в покорёженных дверях надстройки.

— Собирает информацию, — повторил Паттерсон. — Что за информацию?

— Секунду, — бросил боцман, быстро подошёл к борту корабля, секунды две смотрел в сторону кормовой части, а затем вернулся в их укрытие.

— В полумиле, — сказал Маккиннон. — Медленно, очень медленно, примерно пятьдесят футов. Вы спрашиваете, что за информацию? Ну, скажем, о наших повреждениях, пробоинах, состоянии надстройки, в общем обо всем, что может свидетельствовать о том, что мы вступали в сражение с другим кораблем. Он не увидит наши пробоины по левому борту.

Паттерсон начал что-то говорить, но его слова потонули в неожиданном стрекоте пулемётов, в яростной какофонии сотен пуль, угодивших в считанные секунды в надстройку и в борт корабля, в резком вое мощных двигателей самолёта, пронесшегося всего лишь в каких-то пятидесяти ярдах от судна. Ещё несколько секунд — и все стихло.

— Теперь я понимаю, почему вы приказали Нейсбаю лечь, — заметил Джемисон.

— Собирать информацию, — чуть ли не жалобным голосом произнёс Паттерсон. — Веселенький способ они избрали для сбора информации. А я действительно думал, что они, как вы сказали, не собираются нападать на нас.

— Я сказал, что они не будут топить нас. Любые наши потери им на руку. Чем больше из нас им удастся отправить на тот свет, тем больше они будут уверены в том, что мы — в их власти.

— Вы хотите сказать, что они получили нужную им информацию?

— Даже не сомневаюсь. Можете быть уверены, что весь экипаж «кондора» во все глаза рассматривал нас, когда они пролетали в пятидесяти ярдах.

Они не видели повреждений в нашей носовой части, потому что они находятся под водой, но они не могли не заметить, что наша грузовая ватерлиния тоже под водой, что наша головная часть осела. Если они не тупицы, они должны донять, что мы либо ударились обо что-то, либо кто-то ударил нас. Это не может быть мина или торпеда, иначе мы уже были бы на дне. Они наверняка сразу же поняли, что мы, скорее всего, кого-то протаранили, и уж, конечно, нетрудно догадаться, кого.

— О боже, — простонал Джемисон. — Мне это совсем не нравится, боцман.

— Мне тоже, сэр. А вам не кажется, что кое-какие изменения произошли.

Наш вопрос, насколько я понимаю, стал приоритетом верховного немецкого командования. Вопрос о том, оставить нас в живых или нет. Что более важно для них: подобрать нас более или менее живыми или же отомстить за гибель своей подводной лодки?

— Что бы они там ни решили, мы всЁ равно ничего поделать не можем, — сказал Паттерсон. — Пойдемте лучше перекусим.

— Думаю, надо немного подождать, — сказал Маккиннон и несколько мгновения молчал, а затем сказал; — Он возвращается.

И он действительно вернулся, летя на той же самой высоте, высоте волн. Второе появление самолёта было зеркальным отражением первого: тот же самый стрекот пулемётов, тот же самый свист пуль. После того как стрельба закончилась, Маккиннон вместе с другими вышел из своего укрытия и вернулся к лееру по левому борту.

«Кондор» взмыл вверх и стал удаляться в противоположную от их движения сторону.

— Ну и ну, — произнёс Джемисон. — Похоже, мы ещё легко отделались.

Наверняка они заметили следы от пушечных выстрелов по правому борту. Как вы считаете, боцман?

— Они не могли их не заметить, сэр.

— Чтобы свести счеты с нами и сбросить на нас бомбы, им нужно набрать соответствующую высоту.

— Он мог разбомбить нас с высоты ста футов без особой опасности для себя.

— Может, у него просто не было бомб?

— Ну что вы. Бомбы у него наверняка были. Только «фокке-вульфы», летающие над Британскими островами в радиусе между Тронхеймом и Лорьяном во Франции или же ведущие наблюдение в таком дальнем районе, как Датский пролив, не несут бомб. Вместо этого они несут дополнительные баки с топливом. Те же самолёты, что осуществляют разведку на более близких расстояниях, обычно имеют 250 килограммовые бомбы, а не такие маломощные, что использовал лейтенант Ульбрихт. Лётчик «кондора», вне всякого сомнения, поддерживает прямую радиосвязь с Тронхеймом. Он наверняка сообщил туда, почему больше не слышно позывных от их подводной лодки. Тем не менее, ему приказали оставить нас в покое. По крайней мере, на какое-то время.

— Вы правы, — согласился Паттерсон. — Что-то не слышно его возвращения. Странно. Он же мог провести вести день, кружась над нами и сообщая о нашем положении. Но он вместо этого улетел. Странно — почему?

— Ничего странного здесь нет, сэр. Появление «кондора» — доказательство того, что за нами следует подводная лодка. Этого вполне достаточно, так что использовать самолёт больше нет необходимости.

— А мы можем что-нибудь сделать с этой чертовой подводной лодкой?

— Протаранить её мы не можем, потому что не знаем, где она находится, и мы можем быть уверены, что на поверхность она не всплывет, потому что ей уже известно или вскоре станет известно, что произошло с другой подводной лодкой. Мы можем попытаться оторваться от неё, но только не сейчас. Конечно, если мы остановим машины и генераторы, она потеряет нас из виду, но ненадолго. Достаточно ей поднять свой перископ, оглядеть горизонт, и мы будем вновь обнаружены.

— Только не сейчас. Значит, когда стемнеет?

— Да. Думаю, тогда мы можем, попытаться. На полчаса мы притаимся, а затем при малых оборотах двигателей свернем на новый курс. Чем меньше шума мы будем производить, тем больше шансов, что нас не обнаружат.

Вполне возможно, что потребуется чуть ли не целый час, чтобы развить полную скорость. Это сродни игре в азартные игры. Даже если мы в ней одержим победу, все равно нет гарантии, что мы свободны. Немецкая подводная лодка просто радирует в Тронхейм, что потеряла наш след. Где мы приблизительно находимся, им известно, а «кондор», пуская сигнальные ракеты, за короткое время облетит значительную площадь.

— Вы невольно поднимаете мой боевой дух, — сказал Джемисон. — Однако их тактика кажется мне весьма странной. Зачем «кондору» летать туда, прилетать, как вы говорите, когда наступит темнота, если все можно сделать значительно проще. Один «кондор» какое-то время летает над нами, а затем его сменяет другой «кондор». Смысла в их тактике не вижу.

— А я вижу. Хотя мы ещё довольно далеко от Абердина, германские шишки в Норвегии гадают, как поступить в нашем случае — остановить нас вновь или нет. «Кондор» это сделать не в состоянии — мы просто пойдем на дно или не сможем идти своим ходом. Из этого становится очевидным, что немцы этого не желают. Немецкая подводная лодка могла бы всплыть на расстоянии буквально в милю, определить со всей тщательностью, направление нашего движения, а затем начать выпускать в нашу надстройку или госпитальную снаряд за снарядом, пока мы не вывесим белый флаг.

— Да, боцман, вы — великий утешитель.

Когда Маккиннон поднялся на мостик, Нейсбай протянул ему бинокль.

— По правому борту, Арчи. Нет нужды выходить на палубу. Ближе к западу, я бы сказал.

Маккиннон взял бинокль, несколько секунд изучал указанный район, а затем вернул бинокль Нейсбаю.

— Примерно в полутора милях. Похоже на зеркальце. Это отражается на солнце перископ немецкой подводной лодки. Ну что, Джордж, нас пытаются взять психическими методами.

— Вы это так называете?

— Всё это, конечно, преднамеренно сделано, чтобы мы увидели. Как будто это произошло случайно. Джордж, медленно, очень медленно подайте на левый борт, пока мы не будем двигаться курсом на восток. Так и держите. Пока вы это делаете, я свяжусь со старшим механиком и испрошу у него разрешения.

Он нашёл Паттерсона в столовой, рассказал ему о ситуации и попросил разрешения взять курс на восток.

— Делайте, как считаете нужным, боцман. Похоже, ближе к дому мы не становимся?

— Именно это и обрадует немцев, сэр. Это обрадует и меня. Пока мы будем приближаться к берегам Норвегии, то есть делать то, что добиваются от нас немцы, а не следовать курсом на Шотландию, они вряд ли будут исподтишка бить нас по головам. Конечно, как только наступит тьма, мы крикнем хей-хо! — и вновь повернем на Шотландию.

— Приемлемо, боцман, вполне приемлемо. Другим будем сообщать об этом?

— Я думаю, сэр, вам следует сказать об этом мистеру Джемисону и лейтенанту Ульбрихту. Что же касается остальных, если опять завести разговоры о подводных лодках, они окончательно потеряют всякий аппетит.

— Могу ли попросить разрешения у сестры быстро поговорить с капитаном?

— Капитан — через две койки. — Маргарет Моррисон с подозрением уставилась на боцмана. — Очередная консультация?

— Что-то в этом роде, правда, личного характера.

— Уж не собираетесь ли вы протаранить ещё одну подводную лодку?

— Я бы хотел никогда больше этих лодок не видеть, — с чувством произнёс Маккиннон. — Героизм может привести только к ранней смерти и упокоению в водах. — Он кивнул в сторону постели, где метался в бреду обер-лейтенант Клаусен. — И так всё время?

— Всё время. И что-то бормочет, бормочет, бормочет.

— А смысл в его словах какой-нибудь есть?

— Никакого смысла. Абсолютно никакого.

Маккиннон провёл капитана в небольшую комнату отдыха рядом со столовой для команды и усадил в кресло.

— Мистер Паттерсон и мистер Джемисон тоже здесь, сэр. Я хочу, чтобы они слышали, что у меня на уме. Хочу получить также ваше разрешение на осуществление ряда мер, которые пришли мне в голову. Короче, я хочу сделать три предложения.

— Первая наша проблема — порт нашего назначения. Мы обязательно должны следовать в Абердин, сэр? Иначе говоря, мне хотелось бы знать, насколько сильны предписания Адмиралтейства, нашего Военно-морского министерства?

Капитан Боуэн сделал несколько ярких, но нецензурных замечаний относительно Адмиралтейства, а затем сказал:

— Спасение «Сан-Андреаса», а также всего, что находится на его борту, имеет первостепенное значение. Если я посчитаю, что судну угрожает опасность, я отведу его в любой безопасный порт в мире, и плевать мне на Адмиралтейство. Здесь — мы, а не Адмиралтейство, и мы находимся в смертельной опасности, а шишкам в Адмиралтействе в худшем случае угрожает потеря своих насижённых мест в Уайтхолле.

— Верно, сэр, — едва улыбнувшись, произнёс боцман. — Я понимал, что эти вопросы ни к чему, но я вынужден был задать их.

— Почему?

— Потому что я убежден, что существует немецкая шпионская сеть в Мурманске. — Он обосновал своё заключение, ссылаясь на те же причины, которые привел часом ранее в разговоре с лейтенантом Ульбрихтом. — Если немцам так много известно о нас и наших передвижениях, тогда им наверняка известно, что нашим портом назначения является Абердин. Придерживаясь курса на Абердин, мы только подтверждаем то, что им и так известно.

— Ещё более важным, по крайней мере с моей точки зрения, является вопрос — почему немцы так заинтересованы в нас. Мы наверняка этого не узнаем, пока не доберемся до какого-нибудь безопасного порта, и то узнаем об этом спустя какое-то время. Но если этот неизвестный фактор представляет такую большую ценность для немцев, может быть, для нас он представляет ещё большую ценность? Я убеждён, хотя солидных оснований для такого убеждения я представить не могу, что немцы скорее пойдут на потерю этой неизвестной ценности, нежели допустят, чтобы она попала к нам в руки. Я почему-то думаю, что, если мы окажемся поблизости от Абердина, сразу же одна или две подводных лодки начнут болтаться поблизости от Питерхеда, а это всего в двадцати пяти милях к северо-северо-востоку от Абердина, с целью ни в коем случае не дать нам возможности ещё больше опуститься к югу. Это может означать только одно — торпеды.

— Не говорите ничего больше, боцман — сказал Джемисон. — Вы меня убедили. Я как раз тот пассажир, которому никак не хочется, чтобы Абердин стоял в нашем маршруте.

— У меня аналогичные чувства, — сказал Боуэн. — Тем более, что шансов у нас — одна сотая процента. Даже если бы наши шансы составляли целых десять процентов, это все равно не оправдывало бы предпринятый риск. Я хотел бы пожаловаться на самого себя, боцман. Считается, что я — капитан. Так почему я не додумался до этого сам?

— Потому что ваши мысли занимали другие проблемы, сэр.

— Ну, а меня это каким-то образом касается? — спросил Паттерсон.

— Я только что сам над этим подумал, сэр. Я уверен, что, когда мы с мистером Кеннетом сходили на берег в Мурманске, мы что-то упустили из виду. Наверняка упустили. Я до сих пор не понимаю, почему русские вытащили нас в Мурманск, почему они так торопились, так быстро заделали пробоину в корпусе и приспособили нас под госпиталь. Если у меня будет ключ к ответу на этот вопрос, тогда я смогу ответить на все, включая вопрос, почему русские были так дружелюбны и шли на контакт, что совершенно не соответствовало их привычному поведению, нечто среднему между недружелюбием и открытой враждебностью. Но ключа этого у меня нет, — Мы можем только строить догадки, — сказал Боуэн. — Если у вас хватило времени задуматься над этим, боцман, вы наверняка уже подумали и о запасных портах. Безопасных портах. Норочек, если вам так нравится.

— Да, сэр. Исландия или Оркнейские острова, то есть Рейкьявик или Скапа Флоу. Недостаток Рейкьявика в том, что он расположен вдвое дальше, чем Скапа. С другой стороны, чем дальше на запад мы удалимся, тем больше мы станем вне досягаемости «хейнкелей» и «штук». Если же мы направимся в Скапу, мы будем в пределах их досягаемости практически на протяжении всего маршрута, поскольку «хейнкели» и «штуки» базируются в Бергене.

Кроме того, есть другой недостаток: с того времени, как обер-лейтенант Приен потопил «Ройал Оук», проход стал невозможен, так как он закрыт минными полями. Но в то же время здесь есть и преимущество: там располагаются военно-морская и военно-воздушная базы. Я точно этого не знаю, но, думаю, они осуществляют постоянное воздушное наблюдение за Оркнейскими островами. В конце концов, это база всего нашего флота. Я понятия не имею, в каком радиусе осуществляется это наблюдение — в радиусе пятидесяти миль или, может быть, ста. Не знаю. Думаю, нас обнаружат ещё до того, как мы доберемся до Скапы.

— Это всё равно что оказаться у родного очага, да, боцман?

— Я бы не стал так говорить, сэр. Ещё ведь есть немецкие подводные лодки. — Маккиннон замолчал и задумался. — Насколько я понимаю, сэр, можно сделать четыре вывода. Ни один британский лётчик не станет нападать на британское госпитальное судно. Наверняка нас заметит патрульный самолёт, типа «бленхейма», который, не теряя времени, свяжется с истребителями, и ни один немецкий бомбардировщик, если он совсем не потерял голову, не рискнет пойти на встречу с «харрикейнами» или «спитфайерами». Патрульный самолёт, конечно, свяжется по радио со Скапой и попросит их открыть нам проход в минных полях. Наконец, они наверняка пошлют эсминец, фрегат или сторожевой корабль, чтобы отбить охоту у любой немецкой подводной лодки околачиваться поблизости.

— Такому выбору не очень позавидуешь, — заметил Боуэн. — И сколько дней до Скапы? Вы говорите — три?

— Если мы сможем избавиться от подводной лодки, которая следует за нами. Пять дней — до Рейкьявика.

— А если нам не удастся оторваться от нашего невидимого преследователя? У них не возникнет подозрений, когда они увидят, что мы меняем курс на Скапа Флоу?

— Если им всё-таки удастся продолжать следовать за нами, они не заметят изменения курса ещё дня два, а то и больше. Всё это время мы будем идти напрямую к Абердину. Как только мы окажемся южнее острова Фэр-Айл, мы изменяем курс на юго-запад, или запад-юго-запад, или ещё как-нибудь и направляемся к Скапе.

— Что же, это шанс. Действительно шанс. Какие ваши предложения, мистер Паттерсон?

— Я полностью полагаюсь на боцмана.

— Я тоже такого же мнения, — произнёс Джемисон.

— Ну? Я буду чувствовать себя счастливее в Скапе, сэр.

— Думаю, у нас у всех такое настроение. Итак, боцман, с предложением номер один покончено. Номер два?

— В районе госпиталя — шесть выходов: три — на нос и три — на корму.

Вам не кажется, сэр, что было бы разумнее ограничить передвижение всех только территорией госпиталя, за исключением, конечно, тех, кто находится на вахте или на мостике. Нам известно, что наш последний Невидимка всё ещё среди нас, и было бы неплохо ограничить сферу его действий. Я предлагаю запечатать четыре двери, по две на носу и на корме, а у оставшихся двух дверей поставить охрану.

— Вы предлагаете их запаять? — спросил Джемисон.

— Нет. В госпиталь может угодить бомба. Незапечатанные двери может заклинить. И все окажутся в ловушке. Мы просто их закроем привычным нам образом, а затем пару раз ударим по ним кувалдой.

— А если у Невидимки есть собственный инструментарий, включая кувалду? — поинтересовался Паттерсон.

— Он никогда не осмелится ею воспользоваться. При первом же металлическом грохоте все, присутствующие на борту корабля, навалятся на него.

— Это верно, — вздохнул Паттерсон. — Видимо, я старею. Ну, а третье предложение?

— Оно касается вас, если вы позволите. Думаю, не будет особого вреда, если мы соберем абсолютно всех и расскажем им, что происходит, потому что, я уверен, большинство об этом понятия не имеют. Расскажем им о докторе Сингхе, о передатчике, о том, что произошло с Лимассолом. О том, что есть ещё один Невидимка, поэтому мы и решили закрыть четыре двери, чтобы ограничить его передвижения. И я обращаюсь с этой просьбой к вам. Пожалуйста, расскажите им обо всем. Скажите, что, хотя это и неприятно, им следует не спускать друг с друга глаз и сообщать о любом подозрительном поведении. В конце концов, это в интересах их собственного спасения.

— Боцман, вы действительно думаете, — сказал Боуэн, — что опечатывание дверей и предупреждение всех на борту заставит Невидимку успокоиться?

— На основании уже полученного нами опыта, — с мрачным видом ответил Маккиннон, — я очень сомневаюсь в этом.

Весь день и ранний вечер, а вечер на широтах в трехстах милях к югу от Северного полярного круга, где они сейчас находились, наступал действительно очень рано, прошли на удивление тихо. Даже Маккиннон такого не ожидал. Немецкой подводной лодки видно не было, но боцман прекрасно понимал, что показываться она пока не собирается. Не было также признаков разведывательных «кондоров», что подтверждало его уверенность в том, что противник притаился внизу. Не появлялись на восточном горизонте ни «хейнкели», ни «штуки». Значит, час смертельной битвы ещё не настал.

Через полчаса после захода солнца было так темно, как может быть только в Норвежском море.

Небо покрылось лоскутными облаками и потускнело, хотя некоторые звёзды проглядывались.

— Мне кажется, Джордж, время наступило, — сказал Маккиннон, обращаясь к Нейсбаю. — Я иду вниз. Когда машины встанут, а это произойдет минут через семь-восемь, разверните судно на 180 градусов, пока не повернётесь в точно противоположную сторону. Вы сможете определить наш курс, несмотря на то что темно. А после этого будем надеяться, что вам удастся найти звезду для ориентировки. Я вернусь минут через десять.

По дороге вниз он прошёл мимо капитанской каюты. Охраны у её дверей больше не было. После опечатывания четырех выходов из госпиталя и установки караула у оставшихся никто не мог подняться на верхнюю палубу, а тем более на мостик, чтобы его не заметили. На палубе было так темно — это боцман отметил про себя с удовлетворением, — что ему пришлось держаться за леерное ограждение, чтобы добраться до госпиталя. В карауле стоял Стефан, молодой кочегар. Маккиннон приказал ему присоединиться к остальным, находившимся в районе столовой. Когда они пришли туда, Паттерсон уже его ждал.

— Все собрались, сэр?

— Все. Даже не забыли Керрана и Фергюсона. — Эти двое обычно находились в плотницкой мастерской в носовой части судна. Как полагается, присутствующим был зачитан закон об охране общественного спокойствия и порядка. Всех предупредили, что, если кто-то после полной остановки двигателей хоть пикнет — намеренно или нет, — его силой заставят замолчать. Говорить только шёпотом.

— Скажите, боцман, неужели на подводной лодке могут услышать шум ножа или вилки, царапающей тарелку?

— Откровенно говоря, не знаю. Понятия не имею о том, какие звукоулавливающие приспособления имеются на современных подводных лодках. Одно знаю точно: шум гаечного ключа, упавшего на стальную палубу, эти машины уловят. В этом можно не сомневаться.

Он посетил обе палаты, убедился в том, что всех предупредили в необходимости соблюдать абсолютную тишину, включил аварийное освещение и спустился в машинное отделение. Там находились только Джемисон и Маккриммон. Джемисон бросил взгляд на вошедшего боцмана и включил аварийный свет.

— Ну что, начинаем?

— Темно как раз именно так, как нам и нужно, сэр.

К тому времени, когда Маккиннон вернулся в столовую, обороты двигателей уменьшились. Боцман сел за обеденный стол рядом с Паттерсоном и замер в ожидании, пока машины не остановились и электрогенератор не замер. При полной тишине и тусклом аварийном освещении атмосфера помещения, казалось, была какой-то зловещей и жуткой.

— А если на подводной лодке решат, что у них сломалась прослушивающая аппаратура? — шёпотом спросил Паттерсон.

— Такого не может быть, сэр. Не надо даже быть опытным гидроакустиком, чтобы понять, когда двигатель снижает обороты, а когда замирает.

Появились Джемисон и Маккриммон. Оба несли лампы аварийного освещения. Джемисон сел рядом с Маккинноном.

— Единственное, боцман, чего нам не хватает, — это капеллана.

— Несколько молитв, сэр, нам действительно не помешали бы. В особенности молитвы о том, чтобы Невидимке не удалось установить жучка, посылающего сигналы о нашем местонахождении.

— Ради бога, давайте больше не будем говорить об этом. — Он несколько мгновений молчал, а затем спросил:

— Мы что, накренились?

— Да, накренились. Нейсбай делает разворот на 180 градусов, прямо в противоположную сторону.

— Ах вот как. — Джемисон задумался. — И она промахнется, потеряет наш след. А разве она не может сделать то же самое? Может быть, это первое, что придет им в голову?

— Откровенно говоря, я не знаю и понятия не имею о том, какая у них возникнет первая мысль, вторая, третья. Сперва на лодке наверняка подумают, что наше изменение курса настолько очевидно, что и так всё ясно. Там даже могут решить, что мы направляемся прямо к норвежскому побережью. Опять всё ясно. Или направляемся на северо-восток, в сторону Баренцева моря. Конечно, только сумасшедший может пойти на это, поэтому на лодке немного призадумаются, пытаясь понять, сумасшедшие мы или нет. Наконец, альтернативный вариант, а альтернатив всегда много. Враг может прийти к выводу, что раз мы решили, что освободились от его слежки, значит, мы тут же продолжим наш курс на Абердин. Или какое-то место в северной Шотландии. Или на Оркнейские острова, а может быть, Шетлендские. Перед нами открывается чертовски много возможностей, а также шансов, что на лодке примут не правильное решение.

— Понятно, — произнёс Джемисон. — Должен признаться с восхищением, боцман, что у вас дьявольски изощренный ум.

— Давайте будем надеяться, что какой-нибудь обер-лейтенант, являющийся командиром этой немецкой подводной лодки, обладает менее изощренным умом. — Маккиннон повернулся к Паттерсону. — Я поднимусь наверх, к Нейсбаю, и посмотрю, есть ли наверху какие-нибудь признаки жизни.

— Признаки жизни? Вы хотите сказать, что подводная лодка могла всплыть и теперь высматривает нас?

— Вполне возможно.

— Но ведь уже темно, вы сами сказали.

— В её распоряжении есть прожектор, а может быть, даже и два. Откуда мне известно?

— И вы считаете, что командир этой лодки воспользуется ими? — спросил Джемисон.

— Вполне, возможно. Но категорически утверждать не стану. Он наверняка уже знает, что произошло с другой немецкой подводной лодкой сегодня утром.

Паттерсон коснулся его руки.

— Надеюсь, вы не собираетесь пойти на очередное столкновение?

— Господи, мне это даже в голову не пришло. И, потом, я не думаю, что «Сан-Андреас» сможет остаться на плаву после ещё одного такого удара. Нет, конечно, и капитану подводной лодки это хорошо известно. Он наверняка убежден, что мы находимся в отчаянном положении.

— А разве это не так?

— До дна Норвежского моря далеко. — Маккиннон замолчал в задумчивости. — Единственное, чего нам не хватает, — привычной снежной бури. Хотя бы ненадолго.

— Это успокоит «кондоров» и прекратит наши поиски. Так, боцман?

— Всё это не так просто. — Он повернулся к Джемисону. — Через полчаса — в путь. Да, сэр?

— Да, через полчаса. Только осторожно, осторожно.

— Как скажете, сэр.

Маккиннон поднялся на верхнюю палубу, оглядел море и с правого, и с левого борта. Всё было тихо и спокойно. Он поднялся на мостик, но даже оттуда ничего не было видно. Ни луча прожектора, ничего. Сплошная тьма.

— Ну что ж, Джордж, это уже кое-что. Всё спокойно, всё мирно.

— Это хороший признак или плохой?

— Трудно сказать. Как у вас дела?

— Я только что попал в попутный поток и нашёл две звезды: одну по левому борту, а вторую — по правому. Понятия не имею, что это за звёзды, но они помогут нам держаться более или менее западного направления, пока мы не доберёмся до места назначения.

— Что произойдет нескоро, да?

На долгих пятнадцать минут «Сан-Андреас» замер намертво в водах моря.

В последующие пятнадцать минут он приходил к жизни, правда, очень, очень медленно. Никаких звуков из машинного отделения до мостика не долетало.

Только дрожание надстройки свидетельствовало о том, что судно постепенно оживает. Через несколько минут Маккиннон спросил:

— Как дела с нашим курсом, Джордж?

— Довольно сносно. Мы отклонились примерно градусов на десять от нашего прежнего курса. К югу. Пару минут — и мы вновь будем следовать прямо на запад. Интересно...

— Вам интересно, мне интересно, всем интересно — одни мы в Норвежском море или у нас есть попутчики, которые, однако, не заинтересованы в том, чтобы мы знали об этом? Думаю, мы — одни. Во всяком случае, очень хотелось бы этого.

Примерно через полчаса после появления Маккиннона на мостике раздался резкий телефонный звонок. Нейсбай поднял трубку и протянул её боцману.

— Боцман? Это палата А. Говорит Синклер. Думаю, вам лучше спуститься.

— Голос у Синклера был каким-то странным — то ли от усталости, то ли от подавленности, то ли от того и другого вместе. — Невидимка вновь объявился. Произошел несчастный случай. Только не мчитесь сломя голову. Никто не пострадал.

— Что-то давно у нас не было несчастных случаев. — Боцман, явно чувствовал не меньшую усталость, чем Синклер. — Что случилось?

— Передатчик разбит.

— Совсем прекрасно. Я иду — прогулочным шагом. — Он повесил трубку. — Невидимка, Джордж, вновь объявился. Похоже, от передатчика в палате А ничего не осталось.

— Господи Иисуси! — По голосу Джорджа чувствовалось, что он уже не испытывает ни ужаса, ни злости, что ему уже все чертовски надоело. — А почему не нажали сигнальную кнопку?

— Не сомневаюсь, это станет ясно, как только я доберусь туда. Я пошлю Трента вам на смену. Можете немного приложиться к запасам капитана Боуэна. А жизнь на борту «Сан-Андреаса», Джордж, идет своим чередом, так же как и везде: одна неприятность сменяет другую.

Когда Маккиннон оказался в палате А, первое, что он увидел, — лежащую на постели с закрытыми глазами Маргарет Моррисон и склонившуюся над ней Джанет Магнуссон. Боцман посмотрел в сторону доктора Синклера, который в отчаянии согнулся на стуле, где обычно сидела палатная сестра.

— Вы же сказали, что никто не пострадал!

— Никто не пострадал в медицинском смысле этого слова, хотя сестра Моррисон наверняка бы не согласилась со мной. Её отравили хлороформом, так что она придет в себя через несколько минут.

— Хлороформом? Похоже, Невидимка не обладает оригинальностью мышления.

— Он мерзкий негодяй. Эта девушка перенесла несколько ранений, одно из которых довольно неприятное, но у этого типа, видимо, нет ничего человеческого.

— А вы что же, ждёте деликатности и нежности чувств со стороны преступника, который пытается убить человека с помощью металлической балки? — Маккиннон подошёл к столу и посмотрел на ту груду, что осталась от передатчика. — Я понимаю, что вам хочется сказать, поэтому обойдусь без ваших замечаний. Естественно, никто ничего не знает, поскольку свидетелей нет.

— В том-то и дело. То, что произошло, обнаружила присутствующая здесь сиделка Магнуссон.

Маккиннон посмотрел на Джанет.

— Почему вы пришли сюда? Услышали шум? Девушка подняла голову и с недовольством посмотрела на него.

— Вы холодны как рыба, Арчи. Вот лежит несчастная, бедная девушка, вот разбитый передатчик, а вам хоть бы что. Вы даже не расстроились, я уж не говорю о раздражении или ярости. А я — в ярости!

— Я это вижу. Но Маргарет скоро придет в себя, а от передатчика ничего осталось, так что я не вижу оснований для ярости. Сделать я тут ничего не могу. Меня беспокоит другое. Вы что-нибудь слышали?

— Вы безнадежны. Нет, я ничего не слышала. Я просто зашла поговорить с нею. Она лежала, свалившись прямо на стол. Я сбегала за доктором Синклером, и мы вдвоем переложили её на постель.

— Наверняка кто-то что-то видел. Не могли же все спать.

— Капитан и его старший помощник не спали. — Она одарила его нежнейшей улыбкой. — Вы, наверное, заметили, мистер Маккиннон, — ехидным тоном произнесла она, — что глаза и капитана Боуэна, и старшего помощника Кеннета сильно забинтованы?

— Мы с вами потом разберемся, — вполголоса сказал Маккиннон, — когда я доставлю вас на Шетлендские острова. Меня хорошо знают в Леруике. — Девушка сделала недовольную гримасу, а боцман повернулся в сторону Боуэна:

— Вы что-нибудь слышали, капитан?

— Да, слышал. Какое-то звяканье. Что-то очень похожее на звон разбиваемого стекла. Точно не разобрал.

— А вы, мистер Кеннет?

— То же самое, боцман. И также не понял, что это такое.

— А тут и понимать не надо. Чтобы разбить несколько ламп, кувалды не требуется. Наступить башмаком на лампы — и дело сделано. — Он вновь повернулся к Джанет. — А Маргарет не следовало спать. Тем самым она себя обрекла, иначе бы он не осмелился пройти здесь. Ему пришлось бы идти через вашу палату. Я что-то сегодня совсем ничего не соображаю, как вы считаете?

— Это уж точно. — Девушка вновь улыбнулась ему, но уже без всякого недовольства Во всяком случае, до ястребиного взгляда далеко.

Маккиннон повернулся и обратил свой взор на дверь в послеоперационную палату, которая была чуть-чуть приоткрыта.

— Вполне логично, — произнёс он, кивая головой. — Зачем утруждать себя и закрывать дверь, когда всем и так станет очевидно, — он просто не подумал обо мне, — что иным образом он войти в палату не мог. Столовая, коридор, операционная, послеоперационная, палата А. Ясно как божий день.

Все двери, конечно, открыты, а разве может быть иначе? Мы сейчас тоже не будем утруждать себя и запирать их. Когда это произошло, кому-нибудь известно? Наверное, где-то между запуском двигателей и включением, да?

— Мне кажется, что примерно в это время, — сказал Синклер. — Самое идеальное время и лучшие условия. Примерно через десять минут после запуска двигателей и минут за пять до включения генератора мистер Паттерсон разрешил всем говорить нормально и передвигаться, не производя большого шума. Вокруг почти ничего не было видно, потому что аварийные лампы дают очень слабое освещение. Все возбужденно заговорили. Это можно рассматривать как спад напряжения, как выражение надежды, что удалось ускользнуть от подводной лодки, благодарности, что мы ещё все живы, что-то в этом роде. Началась ходьба. Так что незаметно исчезнуть и вернуться через минуту не представляло труда.

— Наверное, так и было, — согласился боцман, — причём этот мог сделать либо человек из вашей команды, либо кто-нибудь из тех, кого мы взяли на борт в Мурманске. Тем не менее, к разгадке мы не приближаемся. Мы так и не знаем, что же за человек имеет доступ к амбулатории. Капитан и вы, мистер Кеннет, меня удивляет только одно: почему вы не позвали сестру Моррисон? Вы же наверняка почувствовали запах хлороформа?

Арчи, успокойтесь, ну так нельзя — укоризненно произнесла Джанет. — Неужели вы не видите, что у них перевязаны даже носы? Почувствуете ли вы что-нибудь, когда у вас на носу платок?

— Сиделка, вы правы, но только наполовину, — сказал Боуэн. — Я действительно почувствовал запах, но он был слишком слаб. Вся беда в том, что в палате столько пахучих лекарств и антисептических средств, что я даже не обратил внимания.

— Ясно. Вернуться в столовую с губкой, пропитанной хлороформом, он, конечно, не мог. С руками в хлороформе тоже. Минуточку. Я сейчас вернусь.

Боцман взял лампу аварийного света, прошёл в послеоперационную палату, быстро осмотрел её, затем перешел в операционную, где включил свет. Тут же в корзине он нашёл то, что искал, и вернулся в палату А.

— Губка. Вся пропитана хлороформом. Разбитая ампула и пара резиновых перчаток. Совершенно бесполезные.

— Ну, по крайней мере, не для Невидимки, — сказал Синклер.

— Я говорю, бесполезные для нас. Бесполезные в качестве улики. Опять мы остаемся на месте.

Маккиннон уселся за сестринский стол и в каком-то раздражении уставился на обер-лейтенанта Клаусена, который метался на кровати.

— И он всё время так?

Синклер кивнул.

— Да, без остановки.

— Думаю, это чертовски раздражает. Других больных, а также дежурных сестер и сиделок. Почему его не положили в послеоперационную палату?

— Потому что сестра, ухаживающая за ним, а это Маргарет, если помните, против этого возражала, — терпеливым холодным голосом произнесла Джанет. — Он — её больной. Она хочет, чтобы он был постоянно у неё на виду. Есть ещё вопросы, Арчи?

— Намекаете на то, что мне пора успокоиться и заняться каким-то делом? Каким? Расследованием? — Он помрачнел. — А расследовать нечего. Я просто жду, когда Маргарет придет в себя.

— Наконец-то хоть какие-то признаки благородства.

— Мне хочется задать ей несколько вопросов.

— Мне следовало догадаться. Что ещё за вопросы? Ведь и так очевидно, что нападавший незаметно подкрался к ней сзади, приложил к её носу губку с хлороформом, она потеряла сознание, не понимая, что происходит. В противном случае она нажала бы на кнопку или позвала бы на помощь. Она не сделала ни того, ни другого. Вы не можете задать ей вопросы, на которые она не в состоянии ответить.

— Поскольку я с вами пари не заключал, денег брать у вас не буду. Вопрос первый. Откуда Невидимка знал или узнал, что все в палате А будут спать, за исключением, конечно, капитана Боуэна и мистера Кеннета, у которых забинтованы лица? Он никогда бы не осмелился сделать то, что он сделал, если бы существовала хоть малейшая возможность, что кто-то может проснуться. Так откуда он это знал? Ответьте, пожалуйста.

— Я... я не знаю. — Джанет явно опешила. — Это как-то раньше не приходило мне в голову. Думаю, другим — тоже.

— Вполне объяснимо. Такие вопросы могут прийти в голову только старым тупым боцманам. Вы только что перешли к защите, Джанет. Вопрос второй: кто сообщил ему об этом?

— И этого я не знаю.

— Может быть, Мэгги знает. Номер три. Кто из членов команды или пассажиров на корабле ненароком интересовался состоянием здоровья больных в палате А?

— Откуда я могу это знать?

— А Мэгги может, разве не так? В конце концов, ей могли задавать подобные вопросы, разве не так? А вы утверждали, что в состоянии ответить на любой вопрос, на который она сможет. Чепуха! Вопрос номер четвертый.

— Арчи, вы начинаете вести себя как прокурор. Я ни в чём не виновата.

— Не уплывайте в сторону. Вы — не в доке. Четвертый вопрос, и самый главный из всех. Невидимка, насколько нам известно, совсем не дурак. Наверняка он догадался, что рано или поздно Мэгги спросят: с кем вы, сестра Моррисон, обсуждали состояние ваших больных? Он должен был прийти к выводу, что при таком раскладе Мэгги покажет на него пальцем. Мой вопрос заключается в следующем: почему он в своём стремлении сохранить свою анонимность не перерезал ей горло, когда она потеряла сознание?

Острый нож так же бесшумен, как и губка с хлороформом. Ведь это было бы логично, разве не так, Джанет? Но он этого не сделал. Почему он не убил её?

Джанет побледнела как полотно и, когда она заговорила, её было чуть слышно.

— Чудовищно, — произнесла она. — Просто чудовищно.

— Как я понимаю, это опять относится ко мне? Что ж, вполне подходит, если вспомнить ваш последний отзыв обо мне — бессердечное чудовище.

— Нет, нет, я — не о вас. — Она все ещё говорила едва слышно. — Чудовищны не вы, а сам вопрос. Сама мысль о том, что подобное возможно. Неужели подобное могло произойти, Арчи?

— Я в не меньшей степени удивлен, почему этого не произошло. Но я думаю, мы найдем ответ, когда Мэгги придет в себя.

Наступила тишина, которую прервал Боуэн.

— Очень любезно с вашей стороны, боцман, действительно очень любезно. Укорять молодую даму за то, что она не в состоянии ответить на ваши вопросы, даже если хвалилась в обратном. Если это может в какой-то степени послужить утешением вам, милая Джанет, ни один из этих вопросов даже в голову мне не пришёл.

— Благодарю вас, сэр, — ответила девушка. — Очень любезно с вашей стороны. Я даже почувствовала себя получше. Вот видите, Арчи, я не могу быть такой идиоткой.

— А никто вас такой и не считает. Как вы думаете, доктор Синклер, через какое время она придет в себя?

— Минут через пять, пятнадцать, двадцать пять? Точно сказать невозможно. Люди по-разному приходят в себя. Но даже когда это произойдет, она какое-то время будет как в тумане, плохо соображать, с трудом вспоминать, что произошло, и не сразу сможет ответить на трудные вопросы.

— Когда она будет в нормальном состоянии, пожалуйста, сообщите мне. Я буду на мостике.

Полчаса спустя Маккиннон нашёл Маргарет Моррисон в небольшой комнате отдыха рядом со столовой. Она была бледной, серьёзной и вполне собранной. Он уселся прямо напротив неё.

— Как вы сейчас себя чувствуете?

— Немного тошнит. — Она едва заметно улыбнулась. — Доктор Синклер, кажется, чересчур встревожен моим состоянием. Я думаю, всё будет нормально.

— Прекрасно. В смысле, конечно, не в том, что подобная неприятность могла произойти с вами, а в том, что вам повезло. Поздравляю вас.

— Да, Джанет рассказала мне. Незачем пожимать плечами, Арчи. Значит, он мог это сделать, да? Перерезать мне горло?

— Да, мог сделать. И должен был это сделать.

— Арчи!

— Боже! Может быть, я не очень хорошо выразился, но ради своего спасения он должен был это сделать. Он же не мог оставить нить, которая потом приволокла бы его на виселицу!

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — со слабой улыбкой произнесла она. — И думаю, никто этого не поймет. Джанет говорит, что у вас ужасно неровный характер. Заявила, что у вас ко мне масса вопросов.

— Совсем не масса, а один-единственный, точнее, вариации одного и того же вопроса. Где вы были этим днём после того, как мы остановились.

— В столовой. Вон там. А затем до того, как погас свет, я пошла сменить Айрин.

— Когда вы были в столовой, кто-нибудь интересовался состоянием больных в палате А?

— Конечно. — Она не скрывала своего удивления. — Меня часто спрашивают об этом. Это же вполне естественно, разве не так?

— Я имею в виду сегодня днём, ближе к вечеру.

— Да, я сказала им. Это же естественно?

— А у вас не спрашивали, кто спит, а кто нет?

— Нет. Если подумать, в этом не было нужды. Помню, что я сказала им, что капитан и его старший помощник не спят. Это была своего рода шутка.

— Она вдруг резко замолчала, прикусила губы и даже как-то сморщилась. — Понимаю. Это была вовсе не шутка. Видимо, это явилось причиной, почему меня насильственно отослали ко сну. Так, да?

— Боюсь, что да. И кто же задавал вопросы?

— Вейланд Дей.

— Ага, наш буфетчик, точнее — наш бывший буфетчик, а ныне — ваш преданный слуга и воздыхатель издалека.

— Не так уж издалека, как вам может показаться. Иногда это вызывает раздражение. — Она улыбнулась и тут же вновь стала серьёзной. — Вы лаете не на то дерево, Арчи. Он, может быть, и паразит, но он всего лишь мальчишка. Очень смазливый мальчишка. Это немыслимо.

— Я не это дерево имею в виду. Соглашаюсь, немыслимо. Наш Вейланд никогда не примкнет к людям, мечтающим нанести вам вред. А кто ещё присутствовал за столом? В радиусе слышимости, я имею в виду.

— Откуда вы узнали, что ещё кто-то был за моим столом?

— Маргарет Моррисон слишком умна, чтобы быть идиоткой.

— Мария была...

— Сестра Мария?

Она кивнула.

— Она исключается. Кто ещё?

— Стефан. Польский парнишка. Никак не могу научиться произносить его фамилию. Впрочем, никто этого сделать не в состоянии. Затем присутствовали Джонс и Макгиган, которые почти всё время находятся в обществе Вейланд Дея, наверное, потому, что это самые молодые члены команды судна. Два матроса по имени Керран и Фергюсон. Я едва знаю их, потому что они редко попадаются мне на глаза. И, кажется, двое из тех больных, которых мы взяли на борт в Мурманске. Не помню их имен.

— Кажется?

— Нет, точно были. Я так выразилась просто из-за того, что не знаю их имен. Один из них — больной туберкулёзом, а у другого — нервное расстройство.

— Вы бы смогли опознать их, если б увидели снова?

— Без особого труда. У обоих рыжие волосы.

— Все ясно. Механик Хартли и старший оператор-торпедист Симмонс. — Маккиннон открыл дверь и крикнул:

— Вейланд!

Вейланд Дей тут же появился и с почтением произнёс:

— Слушаю, сэр.

— Разыщите мистера Паттерсона и мистера Джемисона. И ещё лейтенанта Ульбрихта. Передайте им мои извинения и попросите их прийти сюда.

— Да, сэр. Сей минут, сэр.

Маргарет Моррисон в удивлении посмотрела на боцмана.

— Как вы узнали, что Вейланд тут, поблизости?

— Чтобы у солнца не было своей тени? А вы для него — все равно что солнце. Я могу прогнозировать события, причём это не имеет никакого отношения к прозрению или душевному свету. Я могу, например, поспорить, что первым придет лейтенант Ульбрихт.

— Да будет вам. А это вам что-нибудь даст? Опять дурацкий вопрос. Конечно, даст, иначе вы не стали бы посылать за другими.

— Вы правы. Могут возникнуть определённые трудности, но это мелочь. Как-нибудь утрясём. Ага, а вот и наш лейтенант Ульбрихт. Садитесь, лейтенант.

Он сел рядом с Маргарет Моррисон. Маккиннон сделал вид, что рассматривает потолок.

— А вот этого делать не следовало, — с досадой произнесла девушка.

Ульбрихт в удивлении посмотрел на неё.

— Что ты хочешь этим сказать, Маргарет?

— У боцмана довольно своеобразное чувство юмора.

— Вы её не слушайте, — сказал Маккиннон. — Просто ей не нравится, когда я говорю ей правду.

Он огляделся по сторонам, приветствовал входящих Паттерсона и Джемисона, затем поднялся и решительно хлопнул дверью.

— Неужели все так серьёзно? — спросил Паттерсон.

— Просто я не хочу, чтобы нас случайно подслушали, сэр. — Боцман быстро изложил содержание своих разговоров с Джанет Магнуссон и Маргарет Моррисон, а затем сказал:

— Один из этих девяти, слышавших, что говорила сестра Моррисон, узнал о том, что в, палате А только капитан Боуэн и мистер Кеннет не спят, и решил воспользоваться этой информацией. Вы со мной согласны?

Никто не возразил.

— Мы можем исключить сестру Марию. Просто её немыслимо вообразить в образе Невидимки. Керран и Фергюсон не настолько тупы, чтобы устраивать взрыв в балластном отсеке, прямо под плотницкой мастерской, где они и ночуют, В итоге остаются Симмонс и Хартли, из больных, которых мы взяли на борт в Мурманске. Как вы считаете, мистер Паттерсон, может, их стоит вызвать сюда?

— Тут даже говорить не приходится, боцман. Да, дело становится интересным.

Маккиннон открыл дверь.

— Вейланд!

Вейланд Дей появился быстрее, чем в первый раз. Маккиннон отдал ему нужные распоряжения, а затем добавил:

— Чтобы они здесь были через пять минут. И чтобы они принесли свои расчетные книжки.

Он захлопнул дверь и посмотрел на Маргарет Моррисон.

— Может, вам стоит уйти?

— Нет, не стоит. И потом, зачем мне уходить? Я — сторона заинтересованная и имею к этому делу не меньше отношения, чем вы. — Чисто автоматически она коснулась горла. — Даже больше, чем вы.

— Вам может не понравиться то, что вы увидите.

— Собираетесь прибегнуть к допросу в духе гестапо?

— Как с ними будут обращаться, решать будет мистер Паттерсон. Я только высказываю мнение, но мне кажется, что мистер Паттерсон — не сторонник пыток типа дробления конечностей, подвешивания на дыбе и прочее. Тем более, что подобного оборудования в машинном отделении нет.

Она холодно посмотрела на него.

— Шутовство вам не к лицу.

— Иногда, похоже, наоборот.

— Хартли и Симмонс, — произнёс Джемисон. — Они были в нашем списке подозреваемых. Помните вы это, боцман?

— Разрешите мне сказать, — вмешался Ульбрихт. — Возможно, вам это будет неприятно слышать, но я должен сказать. Я находился здесь с того момента, как погас свет, вплоть да того, как он появился снова.

Учитывая, что оба эти парня — рыжеволосые, ошибки тут быть не может. За это время ни один из них даже не вставал со своего места.

— Т-так, — протянула Маргарет с довольным видом. — Что-то не строится ваша, версия, боцман.

— Печально, сестра, очень печально. Неужели вы действительно желаете доказать мне, что я не прав? У меня такое странное чувство, что ещё до окончания нашего путешествия мне докажут, что я не прав. Правда, вы тут будете ни при чем. — Он покачал головой. — Действительно печально.

Сестра Моррисон умела быть упорной. С видом благовоспитанной медсестры она заметила:

— Вы же слышали, что сказал лейтенант: никто из этих парней во время отсутствия света не покидал своего места.

— Я был бы крайне удивлен, если бы они сделали иначе. — Маргарет Моррисон почувствовала себя в замешательстве. Маккиннон обратился к Ульбрихту:

— Лейтенант, мы имеем дело не с Невидимкой номер два, а Невидимками номер два и три. Мы установили, что номером два был член нашей команды, который сделал пробоину в балластном пространстве, когда мы были рядом с тонущим корветом. Но ни один из членов команды, находящихся под подозрением, не слышал слов сестры Моррисон, за исключением Хартли и Симмонса. Разумно.

Но мы их никак не можем связать с происшествием в балластном отсеке, потому что, когда там произошел взрыв, они оба были, скорее всего, в Мурманске, в госпитале, где кого-то из них, а может и обоих, подкупили.

Поэтому, конечно, никто из них не поднимался со своего места в то время, когда произошел несчастный случай. Иначе все было бы чересчур очевидно.

Ульбрихт похлопал себя по голове.

— Что-то сегодня лейтенант Ульбрихт с головой не в ладах. Обычно наоборот. Да. боцман, вы абсолютно правы. Это чересчур очевидно. — Он посмотрел на Маргарет Моррисон. — А вы не согласны?

— Думаю, что так и есть, — произнесла она, слегка покраснев.

— И думать тут нечего, — потеряв терпение, выпалил Маккиннон. — Просто информация прошла до того, как остановили двигатели. За сколько минут до этого момента Вейланд Дей интересовался у вас состоянием больных в палате А?

— Я не знаю, точнее — не уверена.

— Хватит, Маргарет. Неужели вы не видите, что это важно?

— Пятнадцать минут? — Она явно не знала, что сказать. — Может быть, двадцать. Я действительно не уверена;.

— Конечно, вы не уверены. Люди не смотрят на свои часы каждые пять минут. Но кто-то из этих двух типов в это время выходил из столовой?

— Да, — еле слышно произнесла она.

— Который из них?

— Я не знаю. Я действительно не знаю. Я говорю правду. Раньше я сказала, что с легкостью опознаю их...

— Успокойтесь, Маргарет. Все вам верят. Вы хотите, наверное, сказать, что вы их всегда воспринимали как единую пару, а не как отдельные личности. Оба они чрезвычайно похожи, оба рыжеволосые, и вы не знаете их имен.

Она благодарно улыбнулась ему, но ничего не сказала.

— Вы всё верно поняли, боцман. Кроме всего прочего, я уверена в этом, потому что иного объяснения быть не может.

Паттерсон почесал подбородок.

— Я вот думаю относительно предстоящего допроса. Как мы будем его проводить?

— Я предлагаю сперва проверить их на честность, то есть выяснить, действительно ли они являются теми, кем себя называют. Хартли утверждает, что он механик. Им, выходит, займетесь вы. Симмонс говорит, что он старший оператор-торпедист. Значит, с ним поговорю я. — Он посмотрел на часы. — Через пять минут они будут здесь.

Никому из вошедших Паттерсон даже не предложил сесть. В течение нескольких секунд он холодно и задумчиво рассматривал их, а затем сказал:

— Я — старший механик Паттерсон. Временно я исполняю обязанности командира этого корабля. У меня к вам несколько вопросов. Почему эти вопросы возникли, вы узнаете позже. Кто из вас механик Хартли?

— Я, сэр.

Хартли был несколько выше, более кряжистым, чем Симмонс. В остальном они совершенно не отличались друг от друга. Смущение Маргарет Моррисон, когда заходила речь об этой парочке, теперь было понятным.

— Вы утверждаете, что вы — механик. Вы в состоянии это доказать?

— Доказать? — Хартли несколько опешил. — Что вы имеете в виду под этими словами, сэр? У меня нет при себе никакого удостоверения, если речь идет об этом.

— Можете ли вы пройти практический тест?

— Практический тест? — Лицо Хартли прояснилось. — Конечно, сэр. Я никогда не был в вашем машинном отделении, но это не имеет значения. Механик есть механик. Отведите меня в ваше машинное отделение, и я назову вам каждый механизм, который там имеется. Я могу это сделать с забытыми глазами — достаточно одного прикосновения. Я расскажу вам о предназначении каждого предмета оборудования, разложу его на части и тут же соберу.

— Гм, — хмыкнул Паттерсон и посмотрел на Джемисона. — Что вы скажете об этом?

— Я бы не стал терять времени, сэр.

— Я бы тоже.

Паттерсон кивнул боцману, который обратился к Симмонсу:

— Вы старший торпедист Симмонс?

— Д-да. А вы кто такой? — Маккиннон взглянул на это тонкое, наглое лицо и подумал, что кровными братьями они никогда бы не стали. — Вы — не офицер.

— Я — моряк.

— Я не отвечаю на вопросы моряков торгового флота.

— Не отвечаете, так будете отвечать, — рявкнул Паттерсон. — Мистер Маккиннон — не простой моряк. Равного ему среди моряков не найдешь. Он — старший матрос, что у вас соответствует мичману. Но даже это не имеет значения. Он действует в соответствии с моими приказами, и, если вы не подчиняетесь ему, значит, вы не подчиняетесь мне. Вы это понимаете?

— Нет.

Маккиннон спокойным, ровным голосом поправил:

— «Нет, сэр», когда разговариваете со старшим офицером.

Симмонс фыркнул. Мгновение — и Симмонс согнулся вдвое, булькая горлом и глотая воздух ртом. Не обращая на него никакого внимания, Маккиннон обратился к Паттерсону:

— Вы разрешите мне переговорить с этим человеком, сэр? Он явно подозрительная личность.

— Я с вами согласен. Можете заниматься им.

— Либо на цепь, голый хлеб и воду, пока мы не доберемся до порта, либо вы отвечаете на мои вопросы.

— На цепь! — прохрипел Симмонс, потому что не так-то легко прийти в себя после удара в солнечное сплетение, которым его наградил Маккиннон. — Вы не имеете права меня бить.

— Имеем и, если возникнет необходимость, будем бить, — ледяным тоном произнёс Паттерсон. — Я несу ответственность за всё, что происходит на корабле. Если я приму такое решение, вас просто бросят за борт. Если у меня появятся доказательства, что вы — шпион, вас как шпиона расстреляют.

— Я его лично допрошу, — сказал Маккиннон.

— Арчи, каковы можете... — в ужасе воскликнула Маргарет Моррисон.

— Успокойтесь, — ледяным тоном остановил её Паттерсон. — Я предлагаю вам, Симмонс, даже советую ответить на несколько простых вопросов...

— Вы — старший оператор-торпедист? — спросил Маккиннон.

— Конечно.

— Можете ли вы это доказать?

— Подобно Хартли, присутствующему здесь, у меня при себе нет соответствующего документа. А у вас нет торпед, чтобы испытать меня. Впрочем, вы не сможете отличить одну торпеду от другой.

— Где располагается ваша воинская часть?

— В Портсмуте.

— Где вы получили квалификацию старшего оператора-торпедиста?

— Конечно, в Портсмуте.

— Когда?

— В начале сорок третьего года.

— Покажите мне вашу расчетную книжку. — Маккиннон быстро пролистал её, а затем посмотрел на Симмонса:

— Чересчур новая и чистая.

— Некоторые люди умеют хранить вещи.

— Но сохранить старую вы не смогли, да?

— Что, чёрт побери, вы хотите этим сказать?

— Это либо совершенно новая книжка, либо ворованная, либо подделанная.

— О господи, я не понимаю, о чём вы говорите!

— Прекрасно все понимаете. — Боцман швырнул расчетную книжку на стол.

— Это подделка, а сами вы — лжец и совсем не старший оператор-торпедист. К несчастью для вас, Симмонс, я был помощником командора в торпедном подразделении Военно-морского флота. Ни в начале сорок третьего, ни раньше, ни позже не готовили операторов-торпедистов в Портсмуте. Их готовили в Родан-колледже близ Брайтона, в колледже, который до войны был ведущей женской школой в Британии. Вы — мошенник и шпион, Симмонс. Как зовут вашего сообщника на борту «Сан-Андреаса»?

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Потеря памяти. — Маккиннон посмотрел на Паттерсона. — Вы разрешаете его запереть, сэр?

— Разрешаю.

— Никто не имеет права запирать меня, — заорал Симмонс. — Я требую...

Его голос перешел в визг, когда Маккиннон заломил ему руку за спину.

— Вы остаётесь здесь, сэр? — спросил Маккиннон.

Паттерсон кивнул.

— Я недолго. Вернусь минут через пять — десять. Нам больше не нужен механик Хартли?

— Конечно, не нужен. Простите, механик, но нам необходимо было выяснить.

— Я понимаю, сэр, — сказал Хартли, хотя по его голосу чувствовалось, что он ничего не понял.

— Вряд ли. Но позднее мы всё объясним.

Хартли вышел, за ним следом — Маккиннон и Симмонс, правое запястье которого находилось где-то в районе левой лопатки.

— Десять минут, — произнесла Маргарет Моррисон. — Нужно всего десять минут, чтобы запереть человека, как в камеру.

— Сестра Моррисон, — сказал Паттерсон. Она повернула к нему своё лицо. — Я восхищаюсь вами как сиделкой. Я ценю вас как человека. Но не вмешивайтесь в дела и не судите о том, о чём вы понятия не имеете. Боцман может быть просто боцманом, но он может действовать на уровне, о котором вы представления не имеете.

Если б не он, вы бы сейчас сидели в лагере для военнопленных или лежали бы на дне. Вместо того чтобы постоянно подначивать его, вы лучше благодарили бы весь свет, что есть ещё такие люди, как Арчи Маккиннон.

Он замолчал и едва слышно выругался, когда увидел, как у неё покатились слезы.

Маккиннон втолкнул Симмонса в свободную каюту, запер дверь, положил ключ в карман, развернулся и ударил Симмонса в то же самое место, что и раньше, но с большей силой. Симмонс отшатнулся назад, со всего размаха налетел на переборку и упал на пол. Маккиннон взял его за шкирку, вытянул его правую руку и со всей силой ударил по её бицепсам. Симмонс закричал, попытался поднять правую руку и не смог: её полностью парализовало. То же самое боцман проделал с его левой рукой.

— Я буду это делать, не переставая, — любезным голосом прошептал он. — Я буду продолжать бить тебя, в любые места, с головы до ног. На твоем лице не останется живого места. Я ненавижу шпионов, терпеть не могу предателей, и меня совершенно не волнует жизнь тех, у кого на руках кровь невинных жертв.

Время клонилось к полуночи, а «кондоров» всё не было видно. За исключением двоих вахтенных в машинном отделении, Нейсбая и Трента на мостике, лейтенанта Ульбрихта и Маккиннона в капитанской каюте, двух постов у входов в госпиталь, а также двух дежурных сиделок, все остальные спали, или делали вид, что спят, или должны были спать. Ветер, сменивший направление на северное, усилился до четырех баллов. По воде побежала волна. «Сан-Андреас» стало раскачивать, хотя он упорно продолжал идти на запад.

В капитанской каюте лейтенант Ульбрихт оторвался от карты, которую он изучал, и посмотрел на часы.

— Без десяти минут полночь. Впрочем, точность времени не имеет значения. Будем менять курс на ходу. Предлагаю в последний раз бросить взгляд на звёзды, а затем направиться на Шетлендские острова.

Наступил рассвет. Холодный, серый, буйный рассвет, а «кондоров» так и не было. В десять часов утра валящийся от усталости Маккиннон — он стоял за штурвалом с четырех часов — отправился вниз позавтракать. В столовой он увидел Джемисона, который пил чашку кофе.

— Спокойная ночь, боцман. Похоже, что мы сбросили их со своего хвоста. Как вы считаете?

— Так оно кажется.

— Кажется? Только кажется? — Джемисон в задумчивости посмотрел на него, — Я что-то не слышу радости в вашем голосе. Целую ночь никаких признаков противника. Неужели мы не должны радоваться при таких обстоятельствах?

— Должны, должны. Положение наше сейчас просто прекрасное. Что меня волнует, так это наше будущее. Оно на данный момент не просто спокойное и мирное, а чертовски спокойное и мирное. Как гласит пословица, перед бурей бывает затишье. Так вот сейчас у нас затишье. Буря впереди. Неужели вы этого не чувствуете, сэр?

— Нет, не чувствую! — Джемисон отвернулся и нахмурился. — Не чувствовал, пока не появились вы и всё не испортили. ещё немного — и вы вообще заявите мне, что я живу иллюзиями.

— Ну, это было бы чересчур, сэр.

— Слишком всё тихо, слишком мирно? Может быть, это и так. Опять игра кошки с мышкой. И мы, конечно, как всегда, в роли мышки? Они нас обнаружили и выжидают удобный момент. Удобный для чего? Нападения?

— Да. Я только что шесть часов провёл за штурвалом, и у меня было много времени для размышлений над этим вопросом. Двух минут для его изложения вполне достаточно. Если кто и живет иллюзиями, так это я. Как вы думаете, сэр, сколько у них «кондоров» на аэродромах в Тронхейме и Бергене?

— Не знаю. Наверное, чертовски много.

— Так считаю и я. Три-четыре «кондора», действующие вместе, за пару часов могут прочесать пространство в десять тысяч квадратных миль. Все зависит от высоты полета и видимости. Тем более, что цель одна — обнаружить нас, самый ценный подарок на Норвежском норе. Но они ничего не делают, даже не пытаются делать. Почему?

— Потому что им известно, где мы находимся. Потому что нам не удалось выйти из-под наблюдения подводной лодки.

Маккиннон кивнул головой и уперся кулаком в подбородок. Завтрак нетронутым стоял перед ним.

— Вы сделали всё, что было в ваших силах, боцман. Никто никогда гарантии дать не пожег. Вам не за что себя корить.

— В том-то и дело, что есть. Если бы нам чуть-чуть повезло, мы бы смогли от неё уйти вчера вечером. Но этого не произошло. Почему? Потому что мы забыли про фактор «Икс».

— Фактор «Икс». Знаете, это что-то странное, боцман. Как в рекламе: фактор «Икс» — новый, секретный ингредиент в самой последней женской косметике!

— Я хочу сказать, что, даже если мы ускользнули от неё, вышли из радиуса действия её гидролокатора, она все равно могла найти нас, причём без помощи локатора или «кондора». Мы забыли о том, что у нормального лучника всегда есть в запасе вторая стрела.

— Вторая стрела? — Джемисон осторожно поставил чашку на стол. — Вы имеете в виду какой-нибудь жучок-передатчик у нас на борту?

— А вы можете предложить иное решение, сэр? Удача сделала нас настолько самодовольными, самоуверенными, что мы просто стали недооценивать простых смертных. Сингх, Маккриммон, Симмонс — все они трое, насколько мне известно, оказались умнее нас, настолько умнее, что мы не замечали очевидного, того, что нельзя не заметить. Вполне возможно, что это даже не приёмопередатчик, а самый простенький передатчик размером не больше дамской сумочки, которым наши Невидимки время от времени пользовались.

— Но мы же все обыскали, боцман. Причём очень тщательно. И ничего не нашли. Передатчики или что там ещё просто так из воздуха не возникают.

— Это верно. Но всё ли мы обыскали? Мы прочесали госпиталь, каюты, кладовые, камбузы — и больше ничего.

— Да, но где ещё...

Джемисон вдруг замолчал и задумался.

— Вот-вот, я подумал о том же самом. Надстройка наша в данный момент все равно что нежилая палата.

— Только ли? — Джемисон поставил чашку и встал. — Ну что ж, займемся надстройкой. Я прихвачу с собой пару своих парней.

— А как вы определите, жучок это или нет? Думаю, я не смог бы.

— А я смогу. Надо только собрать вместе всё, что не должно находиться на корабле.

После его ухода Маккиннон подумал, что Джемисон, в дополнение к своим инженерным способностям, был ещё и ассоциированным членом Института инженеров-электриков, а это наверняка поможет ему определить жучок.

Не прошло и десяти минут, как Джемисон вернулся. Он улыбался, явно довольный.

— У вас поразительный нюх на всякие там «жучки», боцман. Нашли сразу же. Можно сказать, попали в точку.

— Где?

— Хитрые дьяволы. Наверное, решили, что это смешно, и туда никто заглядывать не станет. Что может быть более подходящим местом для радиопередатчика, чем разбитая радиорубка? Они не только воспользовались для питания одной из неповрежденных батареек, но даже приделали самодельную антенну. Правда, вряд ли это сразу же придет в голову, если её внимательно не рассматривать.

— Поздравляю вас, сэр. Блестяще проделано. Вы всё оставили на месте?

— Да. Сперва, чисто инстинктивно, было желание всё вырвать с корнем. Но потом, если так можно выразиться, победил разум. Если они знают о нашем положении благодаря этому передатчику, то они могут и следить за нами с помощью гидролокатора. — Вот именно. Поэтому, когда мы остановили двигатели, они просто подняли перископ и без особого труда обнаружили нас. Ну ладно, время ещё будет, и мы разберем этот жучок.

— Сегодня ночью. Да, боцман? Если мы к ночи ещё будем на плаву.

— Я не совсем уверен, сэр. Все зависит, как вы правильно заметили, от того, в каком состоянии мы будем к наступлению тьмы.

Джемисон посмотрел на него в задумчивости и ничего не сказал.

Джанет быстро встала и вышла из-за стола. Паттерсон недовольно посмотрел на Джемисона.

— Бывают случаи, второй помощник, когда мне ужасно хочется, чтобы вы держали свои мысли при себе. Вы ничего понять не можете.

— Это верно. Деликатности у меня никакой. Буйвол и тот лучше сделает.

Паттерсон закончил молитву. К этому времени он уже профессионально проводил погребальную службу. Доски накренились, и зашитые в саваны тела Керрана и Фергюсона исчезли в ледяных водах Норвежского моря. Именно в это время шум машин в машинном отделении стал затихать, а «Сан-Андреас» снижать скорость.

Почти вся команда была на палубе — покойники были приятными людьми, и их любили. На нижней палубе собрались коки, стюарды, медицинский персонал н три кочегара. Трент и Джонс были на мостике.

Первым двинулся с места Джемисон.

— Похоже, — сказал он, — мы совершили ошибку.

Он медленно удалился с видом человека, которому спешить пока некуда.

Паттерсон и Маккиннон шли ещё медленнее.

— Интересно, что он имел в виду? — произнёс Паттерсон. — Под словами «Мы совершили ошибку»?

— Он ещё мягко сказал, сэр. Он просто намекнул, что всезнающий боцман опять сделал очередной промах. Кто стоял на вахте внизу?

— Только Стефан. Ну, этот, польский мальчишка.

— Будем надеяться, что он не пойдет вслед за теми, кого мы спускали за борт сегодня.

Паттерсон остановился и схватил Маккиннона за руку.

— Что вы хотите этим сказать? И о каком «промахе» вы говорите?

— Все взаимосвязано, — печально отозвался Маккиннон. — Наверное, я устал. Может быть, просто поленился подумать. Сэр, вы, случайно, не обратили внимания, кого не было на похоронах?

Паттерсон несколько мгновений молча смотрел на него, а затем стал перечислять:

— Медицинский персонал. Персонал столовой. Стюарды. — Он схватил боцмана за руку. — И Маккриммон.

— Действительно. А кто это разрешил Маккриммону болтаться здесь без дела?

— Видимо, наша тактика в отношении его не сработала. Всего не предусмотришь. Ни один человек этого сделать не в состоянии. Этот Маккриммон — скользкий тип. Как вы считаете, мы сможем что-нибудь ему пришить?

— Уверен, что не сможем. Тем не менее, сэр, я прошу вашего разрешения посадить его под замок. — Он с мрачным видом покачал головой и горько добавил:

— Что толку запирать дверь, когда лошадь понесла.

Стефан лежал на палубе, залитой нефтью, продолжавшей вытекать из поврежденного топливного трубопровода. За его правым ухом был кровавый синяк. Синклер осмотрел его голову и выпрямился.

— Я отправлю его в госпиталь. Сделаем рентген, но думаю, в этом нет необходимости. Он скоро очнется. Будет голова болеть. Вот и всё. — Он бросил взгляд на два стальных предмета, валявшихся на палубе рядом со Стефаном. — Вам известно, кто это сделал, боцман?

— Да. Гаечным ключом он его оглушил, а топориком повредил трубопровод. Могут быть отпечатки пальцев.

— Нет, не могут. — Маккиннон носком сапога коснулся обтирочного материала. — Этим он стёр отпечатки пальцев. — Он посмотрел на Паттерсона. — Этот трубопровод можно заменить, сэр?

— Можно. Сколько времени это займет, второй помощник?

— Пару часов, — ответил Джемисон.

— Вы не пройдете со мной, Паттерсон? — спросил Маккиннон.

— С удовольствием, боцман.