В книгу входят повести «Черные кипарисы», «Трава и солнце» и циклы рассказов «Твоя Антарктида» и «Вызов на дуэль».
Для среднего и старшего возраста.
Художник Борис Николаевич Чупрыгин.
1.0 — скан, ОЦР, вёрстка, скрипты, вставка иллюстраций, вычитка — Веснушка, 2025
За двумя томами избранных повестей и рассказов Анатолия Мошковского — четыре десятилетия писательского труда, шестьдесят лет жизни.
Сроки эти, величайшие для того, кому сегодня лет десять или даже семнадцать, и совсем малые для истории, достаточны все же, чтобы сделать предварительный вывод о том, как сложилась человеческая судьба.
Есть такое выражение: проверка временем. По опыту мы знаем, что для писателя — это самое суровое испытание. Многие повести и рассказы А. Мошковского написаны двадцать и даже тридцать лет назад. Но читать их нам все так же интересно, как и в год их появления на свет. А это значит, что писателю удалось главное: показать жизнь в ее движении, выразить ту правду, которая не скоротечна и потому служит человеку надежной опорой в настоящем и будущем.
Родился Анатолий Иванович Мошковский в 1925 году в Белоруссии, в семье учителя. Не удивительно, что к чтению он пристрастился задолго до школы. И как все книгочеи в мире, мечтал в детстве об увлекательных путешествиях, об открытии неведомых земель. Возможно, он и стал бы землепроходцем: летчиком, моряком или геологоразведчиком, если бы не одно драматическое событие, лишь по случайности не окончившееся трагически. Сам Мошковский описал его в рассказе «Гремучая ртуть». Анатолию было тринадцать лет, когда в его руках взорвалась безобидная с виду трубочка, найденная в речном песке. Она оказалась взрывателем английской гранаты, оставшимся с времен гражданской, а может, и первой мировой войны. Так года за три до начала другой войны — Великой Отечественной — Анатолий лишился пальцев правой руки.
Несчастный случай не привел к полной инвалидности, но резко ограничил выбор профессии. И все-таки тысячу раз не прав тот, кто станет утверждать, будто неблагоприятные обстоятельства могут навсегда помешать человеку осуществить мечты его детства и юности.
Его дерзкие мечты, жажда работы и открытий нашли выход в литературе.
Вначале были стихи. В победном 1945 году Мошковский напечатал первое стихотворение, а спустя семь лет опубликовал и сборник стихотворений под названием «Самое дорогое» — свою первую и последнюю поэтическую книжку.
Еще учась в Литературном институте имени М. Горького (его он закончил в 1948 году), Мошковский пробует писать рассказы, с каждой удачей все более убеждаясь, что проза для детей и юношества становится отныне главным делом его жизни.
В своем творчестве писатель открыл для себя и тем самым для читателей, по крайней мере, две страны. Страну собственного и, значит, в какой-то мере общего нашего Детства. И страну по имени Современность, в которой беспокойный дух эпохи по-разному проявляет себя в зависимости от того, идет ли речь о жизни больших городов, о событиях, происходящих в Малоземельской тундре, на берегах студеного Баренцева моря, грозного Байкала, стремительной Ангары, или в уютных, как бы специально приспособленных для неспешного труда, отдыха и восхищения городках Причерноморья или срединной России.
Впрочем, обе эти страны в творчестве Мошковского неразрывны. И страна детства, хотя она связана неизбежно с воспоминаниями, — это не только прошлое, в котором жили когда-то все взрослые люди. Одновременно она и страна будущего, потому что в ней живут сегодня те, кто станет взрослым завтра. Но ведь и современность служит живой связью между днями вчерашним и завтрашним.
И если, двигаясь в грядущее, взрослые, обживающие суровый полярный Север и изменяющие лицо безлюдной некогда Сибири, преодолевают враждебность стихий и собственные несовершенства, так ведь и растущему человеку, чтобы достичь настоящей зрелости, надо затратить немало усилий и многое преодолеть.
В рассказе «Твоя Антарктида» отец девятилетнего Алеши, ученый-географ, собирающийся, несмотря на возражения жены, в далекую экспедицию к Южному полюсу, говорит: «У каждого, понимаешь ли, человека должна быть в жизни своя мечта, своя Антарктида… А без нее какой же ты человек?..» Как же понимает Алеша отца! Как самозабвенно принимает его сторону! Но мамино благоразумие торжествует. Отец остается в большой и удобной городской квартире на попечении трудолюбивой домработницы и моложавой красавицы жены. «А твоя Антарктида?.. — спросит Алеша. — Ты ведь так хотел…» — «Хотел… — устало ответит отец. — Мало ли чего человек хочет…»
Сын не простит отцу его малодушия. Предательство по отношению к благородным и героическим порывам души — это предательство себя самого. Это не жертва во имя любви, а уступка обывательскому «здравому смыслу», трусливый отказ определять свой выбор высшими нравственными и идейными мерками.
Взрослые у Мошковского не обязательно авторитетны в глазах его юных персонажей. Не может вызвать и наших симпатий эстрадный чтец Лёва из повести «Трава и солнце», любыми правдами, а чаще неправдами добывающий старинные иконы для своей «престижной» коллекции. Неприятен собирающий марки студент Виктор из рассказа «Эпидемия», в котором убого-прагматическое «ты — мне, я — тебе» не оставляет места для элементарной душевной благодарности к другому человеку и уважения его человеческого достоинства.
Но вот что важно отметить: сколь бы далеко ни обгонял юный герой иных взрослых в человечности своего отношения к миру, он обгоняет их по дороге, проторенной до него другими людьми. Писатель всюду утверждает мысль, что свой путь может быть лишь у того, кто идет со всеми и начинает не с «нулевой отметки», а с высот, завоеванных предшественниками. В этом смысл извечной проблемы «отцов и детей», преемственности поколений.
Мальчик, перешедший в пятый класс, мечтает стать летчиком-испытателем, как его старший брат Паша (рассказ «Брат»). Он не испугался, не оставил своей мечты и после того, как Паша погиб при катастрофе самолета. Но оказывается, у героя нездоровое сердце. Путь в небо ему заказан. А как же мечта? Как же своя «Антарктида»?
Ситуация весьма схожа с той, что описана в рассказе «Гремучая ртуть». И, как убеждает рассказ «Брат», небезысходная. Его герой тоже в конце концов понимает, что главное — быть достойным своей, пусть даже невыполнимой в сложившихся условиях, мечты, не снижать ее высоты. Свое небо можно отыскать и в ином деле, если, конечно, душа имеет крылья.
Для Мошковского окрыленность души равнозначна всегдашней готовности человека к самоотверженному поступку ради исполнения доброго, нужного людям дела, ради утверждения благородных, гуманных принципов. Студент-практикант Витька Терехов в бурю и дождь плывет на лодке к почтовому катеру, чтобы взять почту для экспедиции («Письмо с катера»). Витька рискует собой ради товарищей, которые заждались вестей из дома. Но рискует именно Витька, а не осуждающий его действия «долговязый», потому что Витька любит. И ему очень важно получить письмо от любимой девушки.
Кешка, в котором школьная учительница видит лишь лодыря, заводилу и грубияна, спасает во время шторма жизнь ее сыну Юре (рассказ «Кешка»). И опять писателя волнует не столько сам факт, сколько внутренние пружины, вызывающие именно это, а не другое действие героя. Кешка пишет название Байкала, на берегах которого родился и вырос, с маленькой буквы и через «о». Но он всем существом постиг грамматику мужества и дружеской взаимовыручки.
Вы, должно быть, уже заметили, что нередко у Мошковского имена героев выносятся в заглавие произведения: «Кешка», «Федька с улицы Челюскинцев», «Боря, который улыбался», «Людка», «Аленка», «Алка — дочь пограничника», «Мы с Ленькой, старик и король Великобритании», «Витек стал „нормальным“?»… Иногда имя не названо, но персонажи в названии всё же обозначены: «Брат», «Полководцы медных гильз», «Мальчик, живший напротив»… Этим писатель как бы подсказывает, что главное внимание следует обратить не на интригу, пусть и увлекательную, не на описания, пусть и весьма поэтические, а на характер и поступки действующего лица — мальчика или девочки.
Герой этот обычно не старше тринадцати чет, человек растущий, меняющийся и оттого податливый на добрые и дурные влияния. Часто он далек от совершенства и сам еще не вполне разбирается, где его сила и слабость. Таков, например, мальчишечий вожак и заводила Аверя из небольшого придунайского городка Шараново (повесть «Трава и солнце»). Он привлекателен своей сноровистостью, самостоятельностью, честностью. Но иногда он бывает неприятен. Когда беззастенчиво расталкивает других ребят, чтобы самому поехать на тренировку служебной собаки с пограничником Сашей. Когда снисходительно-пренебрежительно обращается с товарищами и подобострастно-заискивающе с приезжими столичными дачниками. Когда отвечает грубостью на преданность влюбленной в него Фимы.
Порой создается впечатление, будто Аверя живет и действует в состоянии какой-то ослепленности, подчиняясь лишь своим собственным чувствам. А ведь он и в самом деле слеп. Только его болезнь не слепота глаз, а слепота души. С годами она может обратить все ценные природные качества человека в их страшную противоположность: организаторские способности — в стремление властвовать над людьми, самостоятельность — в самоуправство, сноровку — в приспособленчество.
Аверя делает шаг к этому, когда, пользуясь влюбленностью Фимы, побуждает ее выкрасть из дома старинную икону для москвича Левы. Только отчаянный плач избиваемой фанатичкой-матерью девочки возвращает Аверю к реальности.
Мошковский знает, что эгоистическая слепота развивается постепенно и начинается обычно в детстве. Но именно в детстве еще не поздно исправить, а главное — предупредить ее, уча растущего человека душевной зоркости, пробуждая в нем желание понять другого человека, увидеть в нем себя самого, свое отраженное «я». И здесь неоценимую роль играют рассказы о первой отроческой любви — прекраснейшем из чувств, поднимающем человека на неведомую ему прежде нравственную высоту, помогающем «не опоздать к приливу», когда речь идет об океане жизни.
«Скала и люди» — название, тоже характерное для Мошковского. В нем выражено противостояние основных сил, которые сталкиваются в произведениях писателя. Живая, мягкая, «слабая» человечность. И холодная, каменная, бездушная материя, из которой слеплены, увы, не одни диабазовые скалы, но и иные люди.
Что же делает слабого человека крепче самой неприступной скалы? Ум? Техника? Конечно, без смекалки, без техники скалу не осилишь. Но вот работают в одной бригаде два парня: щуплый нескладный Юрка Щукин и здоровяк Федор, ловкий и мастеровитый. Юрку к скале привели жажда подвига, книги Джека Лондона, стремление к яркой, наполненной значительным смыслом жизни. А Федор просто хочет заработать побольше. Яркая жизнь видится ему в том, чтобы прикатить в родную деревню под Рязанью прямо из Москвы на «Волге» с шашечками.
Невольно сравниваешь Федора и Юрку, — их мечты, отношение к работе, к товарищам, к природе, литературе. И Федор с его паническим страхом перед скалой, с его подсчетами заработанных рублей, с его крохоборческим выгадыванием за счет товарищей кажется все более ничтожным и жалким. Да он и сам в глубине души сознает свое ничтожество, наивно полагая, впрочем, что повинна в этом огромная и равнодушная Сибирь, где человек теряется, словно иголка в стоге. «И до чего же одинок и ненужен здесь он, Федор, с этим жалким ломом и веревкой!» — так думает герой о себе.
Но читателю ясно, что дело не в ломе и веревке. Будь Федор окружен компьютерами и могучими автоматами, он все равно будет чувствовать одиночество и никчемность, покуда панцирь индивидуализма и своекорыстия напрочь отделяет его от таких людей, как Юрка, бригадир Саша Зимин, взрывник Гришаков, компрессорщик Симакин, бурильщик Андрей. Подлинную силу и власть человеку дают не деньги, пусть и честно заработанные, а те высшие ценности, которые невозможно заменить или измерить никакими рублями: высота стремлений, доброта, любовь, дружба.
Литература немыслима вне конкретных примет того времени, в которое она создается. Но она неизбежно канет в забытье вместе с уходящими приметами вчерашнего дня, если не обнаружит глубинной, корневой связи с самой сущностью своей эпохи. То, что было лишь мечтой для героев многих «сибирских» и «северных» повестей и рассказов А. Мошковского, давно стало явью. Но мы легко соотносим эти произведения с сегодняшним днем, потому что в них органично сошлись важнейшие черты настоящей художественной прозы: честное, серьезное исследование действительности; писательский идеал, неотъемлемый от народной мечты о справедливости; живое, образное, исполненное гражданской, страстью и простого человеческого участия слово.
Есть у Мошковского очень смелый рассказ «Книга». Про мальчика, который не любил читать, но однажды почувствовал потребность обратиться к литературе, как обращаются к людям, взывая о помощи. Только купленная мальчиком книжка ему не помогла. Ведь в вей описывалась жизнь, где не было «ни забот, ни тревог, ни опасностей» — ничего, что случается с людьми постоянно и из чего, собственно, и складывается жизнь. И мальчик пожалел потраченных зря денег и бросил книжку, как ненужный хлам.
«А где-то в большом городе, — заключает автор, — жил писатель и, быть может, не знал, что эту книгу он написал напрасно, потому что только правда нужна людям — и взрослым, и маленьким».
Я назвал этот рассказ смелым, поскольку автор его должен быть уверен, что его-то книги пишутся не напрасно и их не выбросят за ненадобностью.
Многочисленные переиздания книг А. Мошковского, неоспоримая и стойкая популярность писателя среди ребят и взрослых как в нашей стране, так и за ее рубежами доказывают, что смелость эта оправданна.
Игорь Мотяшов
Паша, приходя с работы, никогда подробно не рассказывал, как проходят испытания последних марок истребителей. Как ни клялся я, что никому, ну никому-никому не скажу, Паша улыбался на это, запускал ручищу в мои волосы и растопыренными пальцами, как гребешком, зачесывал их назад и весело приговаривал:
— Волосы, браток, даны человеку не для того, чтобы торчать в разные стороны…
Вначале, когда я учился в четвертом классе, я обижался на брата: что он мне, не доверяет, что ли? А вот когда перешел в пятый — все понял и перестал дуться.
Так что не обижайтесь, пожалуйста, что не скажу вам, как называется наш городок, зато все остальное расскажу точь-в-точь как было. А если не верите — спросите у Сеньки Марченко, который сидит через парту от меня и умеет здорово шевелить ушами. Его отец дружил с Пашей, работал на одном заводе и может подтвердить все слово в слово.
Кроме мамы и Паши, у меня еще есть младшая сестренка Валя — по-взрослому, значит, Валентина, — но про нее не скажу ни слова — девчонка! Да и что хорошего можно сказать о человеке, который только и знает, что возиться с куклами, визжать при виде крошечного лягушонка на мокрой тропинке в саду, полдня, закусив язык, бессмысленно скакать через веревку? Нет, она не в счет… Не знаю, зачем только родятся эти девчонки! Как будто нам без них плохо.
А вот Паша… Да, Паша — это совсем другой разговор.
Целый день над нашим домиком с ревом и свистом проносятся самолеты — стекла в оконных рамах прыгают и стучат, куры кудахчут, как чумные, вспоминают с перепугу, что они птицы, и, вытянув вперед шеи, перелетают через забор на бреющем полете. А мама выходит на крыльцо, засунув руки под зеленый передник, и говорит, щурясь на ярко-голубое небо:
— Видать, Пашка-сорванец пробует новый аэроплан. Курам снести яичко спокойно не даст!..
Смешная мама! Пашкой-сорванцом она называет не какого-то там пацана с кошачьими царапинами на носу, а летчика-испытателя, храброго человека, а аэропланами — реактивные истребители и скоростные бомбардировщики! В общем, в свое время она училась в церковноприходской школе, и в технике ее, надо сказать, слабо подковали — реактивный от «По-2» отличить не умеет!
Домой Паша приходил голодный, усталый. Первым делом он быстро стаскивал гимнастерку, и я поливал ему во дворе из синей эмалированной кружки. Паша нагибался, а я поливал и сверху глядел на упругие, твердые бугры мускулов на его плечах и руках, которые тяжело и уверенно двигались под темно-коричневой загорелой кожей, и думал: скорей бы и у меня выросли на руках, груди и животе такие мускулы! А то ведь, если говорить честно, меня боятся тронуть мальчишки с других улиц не потому, что я сильный и смелый или там бицепсы мои не влезают в рукава рубашки, — нет, где там! — а потому, что есть у меня он, брат мой, Паша.
Поливая ему, я представлял, как вот эти большие шершавые ладони ложатся на рычаги боевого самолета и ведут его сквозь облака и дожди, сквозь снег и туманы, а его зоркие синие глаза оглядывают сверху не только наш городок, но и всю нашу большую землю.
Иногда, уходя на аэродром, он шутливо грозил: «Смотри у меня, паршивец, опять залезешь в сад Ивана Кузьмича — с неба увижу, спущусь, уши оборву!»
Но Паша не только ругал меня.
Однажды, когда у нас нечаянно сгорела большая фюзеляжная модель, которую мы мастерили всем звеном целых две недели, и мне так стало жалко ее, что я не смог удержаться от слез, Паша поправил широкий ремень, положил мне на плечо тяжелую руку и сказал:
— Эх, браток, и люди, случается, заживо сгорают, а не ревут…
Мне сразу стало так нехорошо, что я отбросил его руку и убежал из дому. Ведь я твердо решил сделаться летчиком. Летчиком — и больше никем. Недаром же мама сшила мне из старого кожаного реглана Паши курточку, а вместо тряпичной штатской кепки я со второго класса носил настоящий авиационный шлем на мягкой подкладке, который тоже подарил мне Паша.
Мылся Паша не спеша. Он долго тер шею и даже доставал рукой через плечо до лопаток и совсем не боялся, что холодная вода затекает под белую майку и на ней выступают темные пятна. Паша сильно фыркал и смешно крякал, когда мыло попадало ему в глаза, и сердито говорил, чтобы я не жалел воды. Воды… Эх, да знал бы он, что я бы жизни своей не пожалел ради него! Как он не понимал этого!
Паша, Паша… Да, вот это человек!
У меня с ним одна фамилия и отчество, а больше, если по правде говорить, ничего похожего и не было! Вы, может, не верите, думаете, я хвальбишка какой? Эх, вы! Так слушайте: ему, например, ничего не стоило перевезти меня вплавь на своих плечах через реку, за три вечера прочитать тяжелый, как кирпич, том «Клима Самгина», левой рукой три раза выжать громадную дубовую колоду, на которой во дворе рубили дрова. Да и не только это мог он сделать! Вы, конечно, можете сто раз обозвать меня лгунишкой, но он при мне всовывал пальцы в зубастую пасть свирепому псу, по кличке Буян, которого боялась вся улица, и при этом пес добродушно помахивал лохматым хвостом!
Теперь вы поняли, что это был за человек?
А я? Что я? Мне только и оставалось, что поливать ему из кружки и смотреть, как пролетают над домом самолеты. Если мне хотелось, как взрослому, закурить «Ракету», так и тут приходилось, спасаясь от мамы, убегать за угол дома и там курить — торопливо, кашляя и вытирая слезы от скребущего горло едкого дыма… Эх, скорее бы подрасти! А то, пока ты маленький, никто не считается с тобой и каждый попрекает словом «мальчик»:
«Мальчик, курить вредно!»
«Мальчик, до шестнадцати лет на эту картину вход воспрещен!»
«Мальчик, птицы приносят пользу, в них нельзя стрелять!»
«Мальчик, нехорошо цепляться за машины!»
Теплыми летними вечерами мы часто сидели с Пашей на лавочке возле дома, молчали и слушали, как медленно засыпает город. Помню, Паша говорил мне, что я, наверно, доживу до того времени, когда не нужно будет больше строить ни истребителей, ни бомбардировщиков, потому что некого и незачем будет истреблять и бомбардировать, и все люди на земле станут жить в дружбе. И тогда наш завод, наверно, начнет выпускать такие реактивные пассажирские корабли, что на них можно будет из нашего города за полдня без пересадки долететь до Австралии или даже до самой Антарктиды.
— И ты будешь их испытывать? — вскрикнул я, вскакивая с лавочки.
— А ты что думаешь? Может, и буду, — ответил Паша, подпер рукой подбородок и долго-долго слушал, как в теплой вечерней тишине бьют часы.
Бой раздавался с древней церкви. Говорят, лет пятьдесят не звонили колокола этой церкви. А вот большущие часы на высокой башне до сих пор ходят точно и исправно и отбивают каждые пятнадцать минут. Если в небе не гудят самолеты, то с любого конца городка слышен этот бой.
Так вот, в этот вечер услышал Паша бой часов, закинул ногу на ногу, задумался, а потом грустным голосом сказал:
— Не успеешь выкурить папироску — бьют четверть, не успеешь дойти до аэродрома — бьют, не прочитаешь и двадцати страниц книги — бьют. Бьют и бьют. Вот так, браток, летит время и жизнь. Не успеешь и оглянуться, как набьют они тебе полсотни лет. А что ты сделал за это время? Ничего. А многое можно сделать за пятьдесят лет. Очень многое…
Я ничего не ответил ему тогда, но в душе был глубоко не согласен с ним. Хорошо так говорить, когда тебе уже набило двадцать четыре года, а каково же нам, ребятам? Для всех дел малы! Нет, это, наверно, взрослые нарочно придумали такой несовершенный механизм, чтобы часовые стрелки ползли медленно.
Но Паша все реже и реже сидел по вечерам со мной на лавочке возле дома.
Приходя с работы, он, обжигаясь щами, торопливо ел, быстро переодевался в серый штатский костюм, который мама каждый день специально отглаживала для него. Брюки он надевал очень странно: влезал на стул и осторожно, словно они были стеклянные и могли поломаться, погружал ноги в штанины.
В непривычном костюме он сразу становился не похожим на себя, и мне было даже как-то неловко с ним. Хотя, если хорошенько приглядеться, все равно можно было догадаться, что он летчик, — так по-особенному он ходил, смеялся и смотрел. Вы спросите — как? Объяснить этого я вам не могу, ведь я никакой не писатель, и по литературе у меня даже стоит тройка в журнале, и Вера Александровна пригрозила, что, если не исправлюсь, в четверти тройку выставит. Так что сами лучше понаблюдайте за людьми, которые летают в воздухе, и без моей помощи все поймете. Летчики совсем особенные люди, и их не спутаешь ни с кем!
Потом Паша долго крутился перед зеркалом, вроде сестренки Вали, морщась от боли, зачесывал назад жесткие, как конская грива, черные волосы, слюнил палец и приглаживал черные, точно под линейку проведенные сажей брови и куда-то пропадал. Когда я ложился спать, его койка все еще была пуста; когда я просыпался, он уже шагал на свой аэродром.
Но вот однажды я увидел такое, что даже глазам своим сразу не поверил и остолбенел: неужели это мой Паша?
В нашем городе есть парк, обнесенный высокой стеной из серебристых металлических прутьев с острыми наконечниками сверху, похожими на пики. В парке показывали кино и разные выставки, в нем можно было покрутиться вниз головой на маленьких самолетиках; покататься на качелях и увидеть себя в вогнутых и выпуклых зеркалах то толстым, как бочка, то худым и вытянутым, как селедка. Но, чтобы попасть в этот парк, нужно купить в окошечке у тетеньки с бородавкой на подбородке голубой билетик за рубль. Тогда еще деньги брали за вход. А где нам, ребятам, взять их? Вот мы и забирались в парк не через главный вход, а перелезали через ограду в самом дальнем углу, куда редко заглядывал милиционер и где горела всего одна лампочка.
Так вот, перемахнули мы однажды ограду, идем по оранжевым от кирпичного песка дорожкам возле молоденьких акаций и спорим, что легче было для Чкалова: пролететь под фермами моста или совершить беспосадочный перелет через Северный полюс. Идем, значит, спорим, шумим — даже в ушах звенит, — и вдруг я вижу… Нет, вы только подумайте, кого я увидел на скамейке! Пашу… И с кем!
Сразу что-то больно толкнуло меня в грудь, словно камнем ударили. Даже еще больней. Я остановился, будто ноги отнялись, и сказал ребятам:
— Идемте по левой дорожке, так ближе до кино.
Но ребята уже все увидели, и долговязый Жорка Сорокин, учившийся в седьмом классе, как черепаха, вжал голову в плечи и противно захихикал:
— Глядите-ка! Лешкин Пашка!
Впервые я покраснел за своего бесстрашного брата. И как покраснел!
Паша сидел на железной скамейке с какой-то девушкой в зеленом платье и большими косами с шелковым бантом, точно таким, как и у нашей Вальки! Я всегда дергал за этот бант, когда хотел позлить сестренку: дернешь за кончик — и бант развязывается, как шнурок на ботинках.
И сидели они как-то странно: так близко друг к другу, словно на скамейке не хватало им места, а ведь скамейка-то была пустая, еще бы семь человек поместились на ней!
Так, значит, вот почему не сидит он больше со мной на деревянной лавочке возле нашего дома! На этой жесткой железной скамейке в парке, куда можно пройти только за рубль — да и за эту платить еще надо! — оказывается, интересней сидеть Паше!
И, хотя ребята рысцой пробежали возле той скамейки, мне почему-то стало очень стыдно, и я резко свернул влево и помчался по боковой дорожке. А когда мы вдоволь нагулялись в парке и выходили через главный вход и толстая старушка билетерша, хорошо нас знавшая, всплеснула руками: «Не видела я, чтобы вы входили сегодня в эти ворота!» — и ребята, надрывая животики, дружно захохотали, мне было совсем не весело.
Я шел и упорно думал: как же могло получиться, что между нашей дружбой встала эта длинноногая?
Перед домом оглушительно визжали девчонки. Две из них глупо крутили над самой землей бельевую веревку, а Валька быстро прыгала через нее сразу обеими ногами, как стреноженная лошадь. Прыгала Валька так старательно, лицо ее было таким серьезным, словно делала она страшно важное дело. Все они такие…
Не знаю почему, но меня тогда такое зло взяло на нее — захотелось побить. Стал вспоминать, за что бы дать ей подзатыльник. В понедельник наябедничала маме про разбитое окно — за это уже ревела; в среду насплетничала брату, что я пустил «товарный поезд» из носа Кольки Петухова, который украл у моего лучшего друга, Сени Марченко, редкую марку Бермудских островов, — за это тоже поколотил ее…
Больше ничего я не мог припомнить. Что ж, можно стукнуть и так, чтобы наперед не жаловалась!
Я подбежал и резко дернул за веревку, когда она находилась как раз под ногами сестренки. Она споткнулась, взмахнула руками, но удержалась и не упала. Мне стало грустно, и я нехотя поплелся домой. Я поднимался по скрипучим ступенькам, а в теплом вечернем воздухе печально раздавался перезвон башенных часов, который так много мне напоминал.
Когда я укладывался спать, койка Паши была пуста. Я лег спиной к ней, с головой влез под одеяло и все думал, что, конечно, девчонки не могут быть настоящими людьми… Человек, который боится ужей, лягушек и угроз мамы и весь день только тем и занимается, что переодевает куклу и шьет ей из лоскутков платья, никогда не сможет совершить настоящий подвиг… А разве можно назвать человеком того, кто не готов на подвиг?
Но я опять видел железную скамейку в городском парке и не знал больше, что думать.
А наутро к нам пришла соседка и стала, причитая, говорить маме про меня, что я расту озорником и хулиганом и не даю прохода девочкам, кидаю в лужи камни, когда они проходят возле воды, ставлю подножки, бросаю в волосы колючки от лопуха… Что же будет из меня, когда вырасту большой?
Мама махнула рукой, печально подперла ладонью щеку и почему-то сказала, вздохнув:
— Паша тоже был такой, а теперь заявляется домой ни свет ни заря. И смирный какой-то стал — все по хозяйству норовит сделать вперед меня, словно дел других нету…
Соседка почему-то весело засмеялась, противно подмигивая и показывая беленькие зубки, а я впервые не знал, хорошо это или плохо, что я похож на Пашу.
Быть может, я и простил бы брату все его предательство, если бы не одни случай, который произошел через две недели.
Однажды в воскресенье Паша решил прокатить меня и Валю на катере, а заодно и порыбачить. С вечера я накопал в консервную банку отменных красных червей в Заячьем овраге, напарил гороха и на всякий случай даже наловил в круглую коробку из-под леденцов кузнечиков. И вот мы спустились с горы к небольшой пристани. Валя, как женщина, была завхозом — она тащила клеенчатую сумку с провизией, я нес удочки, а Паша шел налегке. Вот он уже купил три билета, и мы торжественно вступили на гибкие сходни пристани, как вдруг сзади раздался чей-то негромкий голос:
— Павел!
Паша так вздрогнул, что я просто удивился.
Сзади, на невысокой, поросшей травкой террасе, стояла та самая длинноногая, с большой косой. На ней уже было не зеленое, а белое платье с синим жуком вместо брошки — думала, очень красиво. На тонкой, согнутой в локте руке висела круглая белая сумочка. Туфли тоже были белые, и только гладкие волосы и высокие брови казались чернее вороньего крыла. В лицо ей било солнце, и она жмурилась и недовольно морщила нос.
Услышав ее голос, Паша сразу забыл и про нас с Валей, и про билеты, и про отменных красных червей, накопанных в Заячьем овраге, и про катер. Прижав к бокам локти, он бросился на горку навстречу ей.
Потом она что-то говорила ему тоненьким, пискливым голоском, капризно выгибая губы и размахивая своей сумочкой, а Паша внимательно разглядывал носки начищенных сапог и все время поправлял широкий лётный ремень, хотя тот был затянут у него по уставу — пальца не просунешь. Она за что-то отчитывала моего старшего брата, а он молчал, словно язык проглотил, и не мог ей дать никакого ответа, и это он, человек, который испытывал новейшие самолеты, который бесстрашно вкладывал пальцы в зубастую пасть Буяна!
Признаюсь, смотреть было противно.
Набежал ветерок и донес до меня обрывок их разговора.
— Мне скучно будет без тебя…
— Не обижайся, Нина, давно обещал ребятишкам.
Она вздохнула и посмотрела в сторону.
— Хорошо, Нина, сейчас мы все уладим.
— Улаживай, — разрешила она, — у меня есть одно предложение: сходим сегодня…
Я не расслышал, куда она звала моего Пашу, но заметил, что он озабоченно поглядывает в нашу сторону и в нерешительности топчется на месте, катая под подошвой сапога маленький серый кругляш.
Что-то жалкое и растерянное проглядывало в его глазах, широкие плечи опустились, словно утратили всю свою силу и упругость. Первый раз он был не совсем похож на военного летчика. Я глядел на него и думал, что вот сейчас навсегда решится для меня вопрос, можно ли с этого дня уважать Пашу, как раньше, или немного поменьше. Он ответил ей что-то, но ветер стал дуть от нас и относил его слова в другую сторону.
Через минуту Паша бегом спустился с откоса к нам и, насупив брови, сказал страшно серьезным голосом:
— Поездка отменяется…
Я ничего не ответил ему, а выхватил из кармашка своего пиджака три билетика, разорвал их на клочки и бросил в темную воду.
Рубаха сразу прилипла к вспотевшей спине, а перед глазами заплясали расплывающиеся круги. Нет, это было слишком! Хотелось упасть лицом в траву и зареветь, но рядом была Валька, и я не упал и не заревел.
Я зачем-то дернул ее за руку и, не глядя и не слушая, что говорил Паша, резко повернулся к нему спиной и быстро пошел домой по узкой песчаной дорожке между старыми развесистыми кленами. Паша что-то кричал мне вслед, но я не обращал на это никакого внимания. Скоро меня догнала сестренка с клеенчатой сумкой в руке.
— Какие у ней косы! — восторженно воскликнула она.
— У-у-у… Замолчи ты, дура!.. Ничего не понимаешь! — заорал я и ударил ее в плечо так, что она выронила сумку, и из сумки выкатились консервная банка с червями, три московские булочки и бутылка с лимонадом.
Валины губы запрыгали, жалобно скривились, и она заревела на весь берег. Я не мог видеть, как она плачет. И побежал по дорожке вверх, потом забился в глухие кусты бузины, упал на мокрую от росы траву и — только вы другим не передавайте — заревел.
Потом я зачем-то вынул из бокового кармана коробку с живыми кузнечиками, поднес ее к уху. Кузнечики постукивали сильными задними ножками в тонкие стенки, копошились и шуршали внутри. Тогда я немного приоткрыл коробку и, даруя кузнечикам свободу, одного за другим стал выпускать их — своих зеленых узников. Скачите куда глаза глядят, кузнечики! Так и быть, живите… Если бы вы только знали, что я сегодня потерял!
Две недели после этого случая я не разговаривал с братом, потому что знал: настоящая дружба между мужчинами основывается на твердых законах, а если и он считает меня несчастным ребенком, который ничего не понимает и может только из рогатки стрелять, тогда нам больше не о чем с ним говорить! От чужих людей все можно услышать, а вот от родного брата…
Однажды мы сидели на плоской крыше «ангара» — так мы называли наш дровяной сарай — и починяли приполок голубятни. День был ясный, солнечный, небо блестящее и чистое, как хорошо протертое стекло.
— Ребята, глядите! — вдруг крикнул Сенька Марченко, сидевший на краю крыши, и так подался всем телом вперед, что едва не свалился вниз.
Мы увидели над городом серебристый истребитель. Летел он как-то необычно: то закидывал нос вверх, словно рыба, которой не хватает воздуха, то неуклюже кренился на левое крыло, то опрокидывался на правое.
— Ловко летит, высший пилотаж! — восхищенно сверкнул глазами рыжий Коська Воробьев.
— Дурак! — гневно оборвал его Сенька. — Несчастье с ним, разве не видишь?
Коська сразу присмирел, недоверчиво глянул на Сеньку.
Самолет действительно летел странно: он вдруг перестал переваливаться справа налево. Он, как контуженный, косо накренив крылья, мчался над городом, сверкая на солнце фюзеляжем, и стремительно терял высоту, то отвесно падая к земле, то с трудом выравнивая курс. Казалось, самолет потерял управление и так отяжелел, что небо не могло больше держать его в своей синеве. Странно было и то, что он мчался не к аэродрому, а на наши огороды.
Мы следили за ним и не знали, что в таких случаях надо делать. Я почему-то мгновенно вспомнил, как однажды малыш сорвался с окна второго этажа, но случайно ухватился одной рукой за подоконник; взрослые успели выбежать вниз и, растянув в руках одеяло, поймали его. А как быть здесь? Парашют? Не поможет — слишком низко. Между тем свистящий гул самолета то нарастал, то замирал.
«Ну давай еще немножко, дотяни до аэродрома, дожми, милый!» — шептал я про себя, и сердце колотилось так гулко, словно рядом находилась кузня.
Что случилось дальше — было как страшный сон. Никогда не забуду я этого. Самолет врезался в огород. Черный столб дыма и огня смерчем взлетел в небо. Земля вздрогнула от грохота. От воздушной волны низко полегли кустики картофеля. Сенька закричал и стал белый как мел. Коська застыл с открытым ртом и вытаращенными в ужасе глазами. А я… Да я и не помню, что было тогда со мной…
Когда дым немного рассеялся, мы увидели, как огонь жадно пляшет на измятых, обугленных обломках машины. Остро запахло горящей резиной и краской. Сенька схватился руками за лицо и заплакал. А я смотрел на все это сухими глазами. Смотрел и не мог отвести взгляда. Внутри было пусто и холодно.
Так мы втроем сидели на крыше сарая и не могли сдвинуться с места.
Не успели мы прийти в себя, как с аэродрома примчалась белая санитарная машина с красным крестом на боку, а за ней — пожарная. Люди поспешно разбросали жерди изгороди и заметались возле громадного чадящего костра. Сильными брандспойтами потушили огонь. В санитарную машину внесли что-то длинное и страшное, завернутое в зеленый брезент. Остановившимися глазами провожали мы эту машину, которая с захлебывающимся криком помчалась по солнечным улицам нашего городка.
— Погиб… — тихо сказал Сеня.
Я ничего не ответил ему. На душе стало так тяжело, что я не мог даже пошевелить языком. Я никогда еще не видел, как умирают люди, и вот сейчас увидел. Только теперь, только теперь я подумал, какая опасная и трудная работа у Паши, и сразу простил ему все свои глупые обиды. И вдруг в мою душу легонько закралось сомнение: а если и со мной случится такое? Может, выбрать себе более надежное дело? И тут же, презирая себя за трусость, я плотно стиснул зубы.
Нет, я буду летчиком. Летчиком! И только летчиком!
Когда машины уехали и шум их замер вдали и на городок опустилась непривычная тишина, мы молча слезли с крыши.
Я не мог смотреть на огород с помятыми кустиками картофеля, на следы машин, глубоко врезанные в мягкую землю двора.
Я ушел в другой конец городка и долго бродил по тихим, заросшим травой улочкам.
Когда я вернулся домой, в столовой сидел знакомый летчик, майор дядя Саша, высокий, худощавый, с седыми висками и дочерна загоревшим лицом, крепкий и ловкий, как и все настоящие летчики, а рядом сидела мама и, подперев голову руками, неподвижно смотрела в пол.
— Здравствуйте, — сказал я.
— Здравствуйте, — ответил дядя Саша очень тихо.
Голос у него всегда был громкий, отрывистый, словно рядом ревели двигатели самолетов и он, заглушая их, отдавал команду. Но сегодня он говорил тихо.
Дядя Саша сидел как-то неудобно, на самом кончике табуретки, словно никогда не был у нас и все мы незнакомые ему. А на самом деле он частенько захаживал к нам, брал у Паши книги почитать и любил выпить стакан чаю с душистым малиновым вареньем.
— Вот как… — сказал он и помахал перед лицом фуражкой, как будто в комнате было душно.
В доме стало так тихо, что я услышал, как зашедшие на крылечко куры клювами тукают по полу, склевывая хлебные крошки и крупинки пшена, застрявшие в щелях между досками. У мамы вздрогнули плечи, и вдруг я почувствовал, как что-то холодное пробежало по жилам.
— Па-ша? — спросил я, впиваясь в опущенные глаза дяди Саши.
— Паша… — прошептал летчик, но этот шепот оглушил меня.
Я выбежал во двор, чтобы не слышать того, что скажет он дальше. Мне казалось, что то страшное слово, которое он не договорил, ничего не будет значить, если я не услышу его.
— Пашенька, прости, — шептал я, забившись в темный угол сарая, где было свалено сено для козы. — Как же это так? Ведь мы еще не съездили с тобой за окунями… Хорошо, не сиди со мной по вечерам на лавочке, не надо! Но как же так можно?
Нам показали только закрытый гроб.
Я стоял и смотрел на красную крышку. А за крышкой был он, кем так гордился я, кому так завидовал. «Значит, настоящий мужчина должен иногда заниматься таким делом, что потом его нельзя показать даже родной матери и родному брату», — подумал я, и что-то внутри меня сдвинулось, и я весь вздрогнул, словно сердце встало на другое место. И тогда, лишь тогда впервые понял я, что такое долг и что чувства сильней его, может, и нет на земле!
Никогда не забуду эти дни: и глаза матери, и военный оркестр, и сырую бурую землю, выброшенную оттуда, куда должны его опустить, и прощальный залп воинского салюта.
Говорили над гробом кратко. Но и из этих кратких, скупых слов его товарищей я впервые узнал, как много новых самолетов испытал лейтенант Павел Иванович Егорцев, и они покажут себя в бою, эти самолеты, если враги посмеют сунуться на нашу родную, русскую землю. А что разбился… что ж… Это, к сожалению, еще случается в жизни пилотов. Чкалов, великий летчик, — и тот разбился.
А та девушка, которую я видел в городском парке и на пристани, была очень бледна и все время молчала, и я старался не смотреть на нее. И мне нравилось одно: что она не плачет. Но, когда гроб на веревках опустили в яму, и в крышку ударила первая горсть земли, и мокрые комочки покатились врассыпную по красной материи, она вдруг упала на край могилы. Все бросились ее поднимать, а я стоял рядом и смотрел вниз на горсть земли, рассыпанной на крышке. Смотрел — и ничего не понимал.
А когда мы шли домой и Пашины товарищи поддерживали под руку маму, которая спотыкалась на каждом бугорке, ударили часы на башне. Я смотрел на черный расплывающийся циферблат, и часы словно напоминали мне: «Вот так, браток, летит время и жизнь…»
Уже год, как не стало брата. Скорее бы вырасти и пойти в летное училище — этим я жил в те трудные дни. Но осенью на медосмотре наш школьный врач, лысый старичок в пенсне, выслушал мою грудь холодной черной трубкой и сказал, покачав головой, что у меня неважное сердце. «Значит, прощай авиация!» — больно ударило в виски, и я с ненавистью посмотрел на врача и чуть не заплакал от обиды и беспомощности.
Я сбежал с последних уроков и долго бродил по берегу реки. Стояла осень, и вода была мутная и холодная. Вниз по течению проплывали одинокие желтые листья и бревна, вырвавшиеся из плотов.
Я не знал, что делать. Легче было броситься в воду, чем примириться с тем, что я никогда не влезу в кабину самолета и не взлечу в небо. «Мужчина без крепкого сердца — ничтожество, — думал я. — Неужели этот подслеповатый рыжий старикашка в белом штопаном халате, пропахший йодом и спиртом, сказал правду?» И вдруг я понял, что, хотя я и живу и дышу, — нет больше меня на земле: то, о чем я мечтал, не сбудется. А разве тот — человек, кто не знает, для чего он родился?
Как сейчас помню — все небо было забито темными дождевыми облаками, и косые длинные лучи сентябрьского солнца лишь на мгновение пробивались сквозь них и тускло поблескивали на стеклянных крышах цехов авиационного завода. А я шел и шел, сам не зная куда. Мне было все равно — куда.
И вдруг я на что-то наткнулся грудью. Это была кладбищенская чугунная ограда, и я увидел косо прибитый к шесту синий деревянный пропеллер, под которым лежал Паша. И тогда я захотел пожаловаться старшему брату на свою горькую участь. «Знаешь, Паша, а я забракован… Что же мне теперь делать? Как быть? И зачем только я родился такой…»
Я стоял и смотрел на рыжую траву на маленьком холмике.
Было очень тихо. Ржавые дубовые листья отрывались от черных ветвей, медленно кружились в спокойном, прозрачном воздухе и осторожно касались земли, словно боялись кого-то разбудить. Старые вербы, опустив вниз ветви, молчаливо стыли в сторонке и ничего не могли ответить. Было тихо. Очень тихо. Никогда я не знал, что на земле может быть так тихо. И только во мне что-то стучало так громко, словно навстречу с грохотом шел тяжеловесный поезд, приближаясь с каждой секундой…
Легким порывом ветра отнесло облака, и яркое теплое солнце осветило мне лицо, и вдруг вся моя жизнь в одно мгновение пронеслась передо мной, и мне показалось, что я заново родился, родился во второй раз.
С неба падали потоки света, а я стоял внизу, на земле, я твердо стоял на земле, ощущая ее подошвами ботинок и всем своим телом, я стоял на этой суровой земле, и мои пальцы сами стиснулись в кулаки, а на сердце вдруг стало так холодно и вместе с тем так легко, и оно сжалось непонятной болью и радостью.
Кем бы я ни был, я не посрамлю тебя. Я буду человеком… Даю тебе слово, Паша!
1954
В подъезде большого дома стояли трое ребят и смотрели, как во дворе шумит ливень. Ливень был такой сильный, что земля, казалось, кипела от него, а тротуар, о который он вдрызг разбивался, дымился белой пылью. Вода осатанело клокотала в водосточной трубе, яростно выхлестывала наружу и мутным, пенистым ручьем бежала вдоль тротуара.
Иногда брызги долетали до ребят, и тогда старший из них, Игорь, недовольно морщил переносицу и отодвигался назад. Второй мальчик, Сережка, смотрел на ливень неподвижными испуганными глазами — он никогда еще не видел такого сильного дождя. И только Алеша, синеглазый и тонконогий, в сандалиях и белых носочках, был рад.
— Льет, как тропический! — кричал он, заглушая плеск ливня. — Как в Африке! Он там деревья ломает и хижины сносит. И обезьянкам от него спасения нет… А зато крокодилы… ну и рады!
Алеша подался вперед, и на его аккуратной матроске с отложным воротником и шитыми золотом якорями заблестели крупные капли.
— Побегаем по дождю? Побегаем, а? — нетерпеливо топтался он у двери.
— Это с какой целью? — холодно спросил Игорь.
— А ни с какой — просто так!
— Ну и беги, промокай на здоровье.
Алеша насупился. Но это продолжалось одну секунду. Не было еще такого слова на земле, которое могло бы погасить его азарт. Не хочет Игорь — не надо! Зато Сережка, наверно, согласится: он еще не такой большой и не такой надутый, чтобы не захотеть побегать под ливнем. Алеша повернул к ребятам круглое, обрызганное дождем лицо с отчаянно горящими глазами:
— Сережка, бежим!
Игорь с Сережкой о чем-то зашептались.
— Ладно, — громко согласился Игорь, — только вместе. Слушай мою команду: раз, два…
Алеша весь напрягся.
— Три!..
Алеша стремительно прыгнул в ливень. Со всех сторон его сразу окатило водой, словно он прыгнул в реку. Струи бешено хлестали по лицу, по плечам, стекали по спине и ногам, ручьями сбегали с рук.
Но что это? Приятели по-прежнему стоят в подъезде. Неужели струсили?
Алеша стал неистово плясать на асфальте, чтобы разжечь и выгнать из подъезда своих робких и вялых приятелей. Он шлепал себя по обвисшей темной курточке, хлопал в ладоши и пронзительно визжал. Но ребята ни на сантиметр не высунулись из двери. Тогда Алеша влетел в подъезд:
— Струсили?
— Уйди, мокрая крыса! — зашипел Игорь.
Оба приятеля шарахнулись от него в глубь подъезда и, хватаясь за животы, вызывающе громко рассмеялись и побежали вверх по лестнице.
— Предатели! — закричал Алеша с горечью, отжимая матроску и штаны.
На улице стало смеркаться. Приближался вечер.
Обычно в это время из квартиры выскакивала няня Надька, толстощекая, с рыжими косицами, и, размахивая алюминиевой поварешкой, оглашала двор зычным голосом:
— Але-еша! Вече-рять!
Чаще всего Алеша, тяжело сопя, боролся с другими ребятами или бесстрашно прыгал с помойки в песок — а ну, кто дальше! Надьке приходилось гоняться за ним, хватать за руку и силой тащить в подъезд.
Но сегодня няню отпустили на выходной день в деревню, и за Алешей никто не шел. Идти домой самому очень непривычно, но что поделаешь… Алеша глубоко вздохнул: надо — не будешь же до ночи торчать один в этом темном, скучном подъезде. К тому же, честно говоря, не так уж приятно чувствуешь себя в мокрой одежде: штаны липнут к ногам, матроска плотно пристала к животу и спине, в сандалиях чавкает вода. Холодно! Зубы так и выбивают мелкую дробь…
Алеша медленно поднимался по лестнице, оставляя на ступеньках мокрые следы. Он обдумывал, что бы такое соврать матери. Может, сказать, что ливень застал по дороге к Витальке и укрыться было негде?
Дверь оказалась незапертой, и Алеша, легонько толкнув ее, вошел в переднюю, где стоял белый, дышащий морозом холодильник и на лосиных рогах висели пальто и шляпа отца. Алеша осторожно прикрыл за собой дверь и стал прислушиваться. Из глубины квартиры доносился чей-то незнакомый, резкий голос:
— О нас ты не думаешь, о себе бы хоть подумал!.. Ах, оставь, я все это знаю…
Алеша так и застыл с полуоткрытым ртом. Кто это? Неужели мама? Конечно, мама! Она говорила быстро и сердито. Голос ее дрожал, и она глотала кончики слов. Наверно, что-то случилось. Голос у мамы всегда был спокойный, певучий; она мягкая и невредная. А теперь Алеше даже трудно было представить ее лицо.
Дома мама бесшумно ходит в ковровых туфлях с красными помпончиками. Она любит сидеть на широкой тахте и, поджав ноги, читать старые книги в кожаных переплетах, с рассыпающимися пожелтевшими страницами. Иногда мама даже выходит на кухню со страничкой в руке: пробует суп и одновременно читает — вот, видно, интересно! Однажды Алеша нашел в передней одну такую потерянную мамой страничку, но она, как назло, оказалась неинтересной — про какую-то замирающую от тоски грудь и поцелуи. Алеше даже неловко было давать маме эту страницу — еще подумает, что нарочно стащил. И Алеша незаметно водворил ее на место. Но остальные, наверно, интересные!
А на тонком столике у маминой кровати столько разных коробочек, флакончиков, баночек и трубочек — нужно полдня, чтобы все их открыть, посмотреть, перенюхать…
Когда Алеша проходит с мамой по двору, соседки почти всегда говорят одно и то же: у такой молодой мамы такой большой сын. Что он большой, это верно, и спорить здесь не приходится, но почему мама молодая? Ведь ей уже двадцать восемь лет! А если говорить про отца, так он совсем старик — ему тридцать три! И, если бы он не брился через день, его бородой можно было бы подпоясаться, да еще кончик остался бы, чтобы с котом поиграть. Но иногда соседки говорят просто возмутительные вещи: «Ах, какой у вас, Елена, сын!.. Красавчик!.. Прелесть, а не мальчик! А какие у него ресницы — пушистые, длинные, черные, а кудряшки белые… Девочке бы они достались — на всю жизнь была бы счастливая…»
Уж это было слишком. Алеша вырывался из рук матери, убегал за сарай. Он с остервенением ерошил волосы, попробовал даже выдернуть ресницы. Это было больно, и он махнул рукой: пусть остаются девчоночьи ресницы, и с ними как-нибудь проживет. Сам-то он, черт побери, мужчина!
Когда Алеша показывал оторванную подошву, мама никогда не ругалась, а только удивленно спрашивала, обо что это он так саданул ногой. Затем немедленно посылала Надьку в обувной магазин, и снова консервным банкам и кирпичам, заменявшим мяч, приходилось туго.
Да, мама у него хорошая и очень красивая, и в кино таких не встретишь! И живется ой очень весело. Даже без отца не скучает. Подойдет иногда к приемнику, покрутит ручки, поймает танцевальную музыку, потом блеснет глазами, щелкнет пальцами и одна закружится по комнате, придерживая рукой разлетающиеся полы халата; затем притопнет каблуком и громко-громко рассмеется, встряхивая золотистыми волосами. Ну совсем как девочка! А когда ей не нравится Надькин суп, скривит губы, сморщит нос — ну точь-в-точь как семилетняя Ирочка из соседней квартиры!
Если бы не Надька, которая четыре раза в день уволакивает Алешу в дом, жизнь у него была бы совсем беззаботная.
Отец дома бывал редко. Он то надолго уезжал в далекие экспедиции, то пропадал в университете, где читал студентам лекции. Когда он приходил домой, мама сразу оживлялась, веселела, оставляла свои книги с рассыпающимися листками и, как капитан океанского корабля, отдавала приказания Надьке разогреть суп и подать жареного цыпленка в соусе. После обеда мама любила поиграть на рояле. Отец, погрузившись в глубокое квадратное кресло, слушал ее, курил трубку, и синий дым заволакивал его большое худощавое лицо.
Он внимательно и неподвижно смотрел на маму, а она на него, не переставая играть, и ее тонкие белые пальцы сами знали, на какую клавишу надо нажать. Ее плечи вздрагивали в такт ударам рук, а губы едва заметно улыбались. И лицо ее, чуть запрокинутое, становилось мечтательным, мягким, каким-то светлым, и от улыбки виднелись блестящие краешки зубов.
— Ну как? — спрашивала она у отца.
— Хорошо, — задумчиво отвечал отец.
И Алеша понимал, что это относится не только к ее игре, а к тому, что вообще славно жить на свете. Славно и необычайно интересно.
Очень любил Алеша и отца, но любил по-другому. Отец — путешественник и исследователь, и Алеше приятно слушать, с каким уважением разговаривают с ним студенты, заходя иногда по разным делам к ним домой. Но отец не всегда бывает строгим и задумчивым. До чего забавно побегать с ним по ковровым дорожкам из одной комнаты в другую, а из другой — в третью, и тайком от Надьки — отец только посмеется! — покататься на скрипучей двери. А книги! Сколько у отца интереснейших книг про путешествия!
Только один раз мама говорила с отцом не очень ласково. Алеша тогда сделал вид, что ничего не замечает, и, уткнувшись в стол, рисовал на листке перекидного календаря атомный самолет, а мама недовольно ходила по комнате, и у нее от резких движений развевались волосы. Это случилось два года назад, когда они въехали в большую квартиру и отец увешал стены кабинета разными картами. Были тут и старые, невзрачные, очень потертые карты, подклеенные во многих местах, но были и очень красивые, блестевшие голубизной огромных океанов и морей, синими жилками рек.
— Ты извини меня, — говорила тогда мама, чуть повысив голос, — но ведь это, в конце концов, как бы тебе сказать… неэстетично. Ведь не аудитория же здесь, а жилая квартира. А если ты думаешь, что они придают кабинету уют…
— Лена, как ты не хочешь понять, — спокойно отвечал отец, — ведь это мои рабочие карты, а не безделушки для украшения.
Отец говорил правду. Многие карты побывали с ним в экспедициях, и на них красным карандашом были отмечены маршруты. По этим картам Алеша учил азбуку. Он знал, что пятно, смахивавшее на брюкву, — Африка, та самая, в которой водятся жирафы и крокодилы, что земля, похожая на сапог, — Италия. Но это Алеша узнал еще в позапрошлом году, а в нынешнем все свободное время он проводил в кабинете и читал отцовские книги про путешествия. Правда, читать книги с мелким шрифтом было трудновато, но какие трудности могут помешать ему узнать, чем кончилась экспедиция Георгия Седова, или Челюскина, или неистового Магеллана! Он так увлекался книгами, что Надьке приходилось отнимать их во время обеда. А однажды, когда она застала Алешу ночью в постели за чтением увесистого тома о Колумбе, Надька погасила свет и ничего не сказала, но матери наябедничала, потому что утром, едва проснувшись, Алеша услышал, как мама взволнованно говорила на кухне:
— Прямо не знаю, что с ним делать! Мальчику только девять, а он уже, наверно, больше меня прочитал… Раннее развитие очень вредно.
Алеша так и не понял, почему вредно читать интересные книги, но няня, наверно, понимала это хорошо: с этого дня Надька начала ставить все книги в шкаф и запирать на ключ.
Но не только книги и карты были в кабинете отца.
В нем находилось много и других необычных вещей. На столе вместо пресса лежит огромная, тяжелая капля, не то стеклянная, не то каменная. Это кусок лавы с Ключевской сопки, на которую вместе со студентами поднимался отец. Рядом с куском лавы лежит медный компас: нажмешь особый рычажок — и легкая двухцветная стрелка затанцует под стеклом; а если водить сверху пером, то эта стрелка гоняется за ним, как голодная. А в книжном шкафу одну полку занимают разные высушенные крабы, морские раковины, камни… Под кроватью отца стоят огромные, неуклюжие унты из оленьего меха, привезенные с мыса Дежнева, куда он ездил еще в студенческие годы…
И вот сейчас Алеша стоял в передней, мокрый, взъерошенный, шмыгая носом, и с бьющимся сердцем слушал чужой, незнакомый голос матери:
— С твоим ли здоровьем это говорить? Не на Камчатке ли ты получил хронический насморк?
Алеша вдруг почувствовал, как из носа побежало, и он едва успел вытащить платок, который мама всегда клала в карман, отправляя его на улицу.
— Лена… — ответил отец, и по тому, как упрямо прозвучал его голос, Алеша сразу представил морщинку, клинышком упершуюся в переносицу. — Забудем про это… Ничего со мной не случится… Эх, Ленка-Ленуха, знала бы ты, сколько я мечтал об этой экспедиции! Чуть побольше нашего Лешки был, а уже мечтал… У каждого, понимаешь ли, человека должна быть в жизни своя мечта, своя Антарктида… А без нее какой же ты человек?.. Что это за материк!
— На мысе Дежнева заболел воспалением легких? Заболел. А ведь в Антарктиде, сам говорил, морозы достигают восьмидесяти градусов… — В голосе матери слышались слезы: вот-вот заплачет.
Алеша собрал на лбу морщины: о чем это они, собственно, говорят?
— Да пойми же ты: у нас будут особые куртки на гагачьем пуху. Никакой мороз не страшен.
— А плыть… Через всю землю! А штормы и бури? Нет-нет, при твоем…
Алеша насторожился: штормы и бури — это интересно.
— Лена, ты опять за свое! Корабли у нас мощные… И потом, ну как же ты не хочешь понять: не могу я туда не поехать! Понимаешь — не могу! Лег я вчера спать — и попал прямо в Антарктиду. Вышел на берег. Вокруг белым-бело. Сверкают айсберги, метет метель. А я стою на берегу, стою там, где еще не ступала нога ни одного человека. А кругом снега — сухие, вечные, которые ни разу не таяли… Ведь еще точно неизвестно, материк это или архипелаг, острова, прикрытые ледяным щитом… Есть там среди гор и оазисы, и даже цветы цветут — это в Антарктиде, ты только подумай! И если найду два цветка, один — в гербарий, другой — тебе… И есть там еще озера, и никто не знает, образовались ли они от подземных пожаров каменного угля, или…
Алеша не мог дохнуть от волнения.
— Слушай, Костя… Но ведь это далеко… это так далеко! Оттуда можно не вернуться… А обо мне… обо мне ты не думаешь… Уходишь в университет — беспокоюсь, а то уехать туда… Наконец, у тебя есть сын, которого ты обязан воспитывать…
— Лена, да ведь это только на год. Нас сменят. Понимаешь, всего на один год… И при теперешней технике это совсем не опасно…
— И при твоем здоровье?
Алеша был ошеломлен: вот это да! На другой конец земного шара… Какой счастливец отец! А мама тоже хороша… Ну что ей надо? Радовалась бы, плясала, а то на́ тебе — запрещает отцу поплыть на другой конец земного шара делать открытия!.. Вот, оказывается, что бывает, когда он отплясывает под дождем или прыгает с помойки — кто дальше…
В передней было так тихо, что сухое потрескивание счетчика возле двери оглушало Алешу. В носу защекотало, хотелось чихнуть, но мальчик с трудом сдержался и продолжал настороженно слушать.
— Боже мой, какая я несчастная! — проговорила мама, сморкаясь в платок. — Другие девочки из нашего класса вышли замуж за обыкновенных смертных и счастливы, а я… я…
— Лена, — сказал отец сурово, — если так, то я должен предупредить тебя: я уже подал заявление ректору университета с просьбой зачислить меня в состав экспедиции, и отступать я не намерен, и еще…
— И что «еще»? — Мама перестала плакать.
— И еще начальнику Главсевморпути…
— Ах, вон оно что! — сказала мама каким-то новым, напряженным голосом, и Алеша по легкому шуршанию платья понял, что она поправляет заколки в тугом узле волос на затылке: так она делала всегда, когда сильно волновалась. — Ты, значит, уже и заявление подал? И со мной не посоветовался?
За дверью застучали каблуки.
Алеша мгновенно юркнул в столовую. Едва он успел уткнуться в первую попавшуюся книгу — это оказалась «Вкусная пища», — как в комнату вошла мама и, ничего не замечая вокруг, прошла в другую комнату. Глаза ее смотрели в одну точку, подбородок был чуть приподнят.
Отец ходил по кабинету, и даже мягкий ковер не мог заглушить его шагов. На скрип двери он не обернулся, но, когда услышал голос сына, удивленно посмотрел на него.
— Морскую ванну принял? — спросил он.
— Ага! — Алеша улыбнулся: отцу можно сказать всю правду, он поймет, сам небось не раз вымокал в экспедициях под ливнями.
Отец щурился от яркого света, и его виски с проседью сверкали, как соль. По его лицу, сухощавому и спокойному, с решительными складками у рта, нельзя было и представить, что минуту назад он поссорился с матерью.
— Ты что это кашляешь? — вдруг подозрительно спросил он.
— Я не кашляю, — сказал Алеша и, посопев носом, еще раз кашлянул.
— А ну поди сюда! — Отец приложил к его лбу большую ладонь и покачал головой. — Ты весь дрожишь… Тебя знобит?
— Я… я… не дрожу, — ответил Алеша, зубами выбивая дробь и мелко вздрагивая всем телом.
— А ну переодевайся, и скорей! — сердито сказал отец.
Алеша очень хотел расспросить отца об Антарктиде, куда мама не пускала его и куда он так рвался чуть не с Алешиного возраста, и еще хотел сказать отцу, что хоть мама и очень хорошая и красивая, но чтобы в этом вопросе он ни в коем случае не слушался ее. Но Алеша почему-то решил, что сегодня лучше об этом помолчать.
А утром он проснулся с жаром. Мама силой втолкнула под мышку градусник, холодный, как собачий нос, и Надька неусыпно сторожила все десять минут, чтобы хитрый Алешка не стряхнул ртуть. И уж конечно, температура оказалась повышенной. Мама не разрешила вставать, и завтракал он в постели. Днем пришел врач, послушал черной трубкой грудь, спину, изрек: «Грипп» — и ушел, а мама немедленно отправила Надьку в аптеку за лекарствами.
Чувствовал себя Алеша не так уж плохо, но покорно разрешил сунуть в рот порошок и влить столовую ложку горькой — пришлось сморщиться — микстуры.
Все это были сущие пустяки, на которые не стоило обращать внимания. С той минуты, когда он случайно подслушал спор родителей, его жизнь круто изменилась. Когда отец ушел на работу и куда-то ушла мама, а Надька возилась на кухне, мальчик слез с кровати, шмыгнул в отцовский кабинет, вытащил из-под шкафа ключик, куда его спрятала зловредная Надька, и стал с лихорадочной поспешностью читать все, что было про Антарктиду. Дизель-электроход скоро должен отплыть, времени оставалось в обрез, а он мало, он так позорно мало знает об этом загадочном материке! Он должен знать о нем все, решительно все…
Из энциклопедии выяснилось, что материк занимает четырнадцать миллионов квадратных километров — ого! Что средняя высота его гор — три тысячи метров — тоже ничего! Что возле Антарктиды плавает уйма китов, есть и тюлени, и моржи, и императорские пингвины, но — вот беда! — нет ни одного белого медведя…
Как только в дверь позвонили — должно быть, вернулась мама, — Алеша метнулся в спальню и юркнул в постель. Так продолжалось три дня, пока ему не разрешили вставать. Теперь он почти все время изучал книги про Антарктиду. В их доме, однако, что-то изменилось — и это было сразу заметно. Когда Алеша сидел за столом, отец почти не разговаривал с матерью, а всякий раз, когда мальчик приходил со двора, родители сразу умолкали — видно, спор еще продолжался.
И вот однажды утром мама ушла в спальню, как обычно, в халате и вышла неузнаваемая — в сером костюме с узкой юбкой и в черных лаковых лодочках. Она сразу стала тонкой и высокой, и Алеша прямо залюбовался ею. От мамы так пахло духами, что в носу у Алеши защекотало. Лицо у нее было очень строгое, чуть припухшее под глазами.
Надев серую шляпку, мама стала копаться в отцовском шкафу, просматривать и откладывать в сторону какие-то бумажки с круглыми и треугольными печатями. А в одной из них, похожей на обложку тетради, были закреплены кусочки пленок, вроде киноленты, только вместо кадров были изображены какие-то волнистые линии.
Гремя стульями и хлопая дверями, мама вернулась на кухню, отдала распоряжение Надьке насчет обеда, посмотрелась в зеркало и ушла из дому. А Алеша тотчас очутился в отцовском кабинете. Он, как это очень любил делать отец, уселся в глубокое квадратное кресло и, глядя на карту полушарий, погрузился в мечты…
Шумит океан, гонит на желтый берег Африки крутые грохочущие волны, свищет ветер, а по океану, сквозь пену и брызги, ломая носом валы, быстро идет могучий дизель-электроход. На мостике рядом с капитаном стоит в меховой одежде отец, рослый, широкий, прямой, с твердыми, бесстрашными глазами. Он смотрит туда, откуда дует ледяной ветер и гонит белые плавучие айсберги, где во мгле и туманах лежит таинственная Антарктида…
Алеша повернулся к карте и, разглядывая в самом низу ее белый кружок, изрезанный заливчиками и бухточками, стал гадать, куда пристанет дизель-электроход и где будет зимовка.
За этим делом и застал его отец:
— Ты что ищешь?
Алеша вздрогнул, точно его застали на месте преступления.
— Да вот ищу, куда он пристанет, — наконец сказал он и покраснел.
— Не туда залез. Вот здесь, в районе Земли Королевы Мэри. Видишь? — Палец отца пополз по зубчатому краю белого пятна и остановился у небольшой бухточки. — А чего это тебя вдруг заинтересовало? — спросил отец, вытаскивая из кармана трубку. — И вообще, при чем тут Антарктида?
Алеша покусал губы, моргнул ресницами:
— Там уголь под землей горит и делаются озера.
Отец ударил трубкой по ладони и рассмеялся:
— Да это только предположение, так сказать — гипотеза… А вообще это материчок, я тебе скажу! Да… Ты, я вижу, кое-что уже знаешь…
И отец рассказал ему про шельфовые льды, которые медленно сползают в океан и превращаются в гигантские айсберги, и про снежные бури, и горные хребты Антарктиды…
Отец говорил долго, увлеченно и так подробно, словно перед ним был не девятилетний сын, а студенческая аудитория, но потом вдруг замолчал, чужими глазами посмотрел на Алешу и быстро заходил по кабинету, задел ногой за край ковра, сбил его, но поправлять не стал.
— Ну, папка, ну чего ты…
— Хоть бы ты подрос скорее, что ли… А то и поговорить в трех комнатах не с кем.
Отец тяжело вздохнул.
К вечеру вернулась мама. Глаза ее возбужденно блестели. Губы улыбались. Шляпка лихо сбита набок. Мама быстро сняла в передней шляпку, пальто и, поправив у зеркала волосы, весело влетела в столовую с большой кожаной сумкой.
На стол посыпались кульки с конфетами, вафлями, коробочка с вяземскими пряниками — отец очень любил пить с ними чай. А Алеша получил в подарок бычка, белого, с черными пятнами на лбу. Бычок был особенный: стоило его поставить на наклонную дощечку, как он, переступая по очереди всеми ногами, медленно сходил на стол. Говоря честно, купи ему мама этого бычка года четыре назад, Алеша визжал бы от восторга, а сейчас уже не то… Но не будешь же маму обижать и недовольно кривить губы! Алеша заставил бычка столько раз проделать дорогу по дощечке, что отец отобрал его и, благодушно прихлебывая чай с пряниками, сказал, что бычок устал и ему нужно дать отдых.
Чай они пили весело и шумно.
Мама носилась по комнатам, легкая и быстрая, и уже не хлопала дверями, не гремела стульями. Все в их квартире стало как и раньше, до того неприятного спора, — уютно, мирно, светло.
Мама перестала читать на тахте толстые книги с желтыми страницами, пахнущими пылью и мышами, перестала, как капитан с корабельного мостика, отдавать приказания Надьке и вела себя, как рядовой матрос, и как-то раз даже крутила в мясорубке мясо. Она вылетала во двор за Алешей, и он уже не въезжал в подъезд на подошвах сандалий: он охотно откликался и бежал домой.
Просто непонятно, что стало с мамой после того вечера. Наверно, она все-таки поняла, что отца нужно отпустить в Антарктиду. Поняла, и ей самой от этого стало так радостно…
Шли дни. Алеша не тратил даром времени и деятельно готовился к экспедиции. Он тайком от матери начал обливаться в ванной холодной водой. Ежедневно обеими руками, сопя и краснея, выжимал пылесос и десять раз подтягивался на двери. Он даже сдружился с дворовым псом Мишкой, которого раньше боялся, — собака могла пригодиться.
Игорь и Сережка, которые предали его тогда в дождь, больше не интересовали Алешу. Какими ничтожными показались все их забавы и проделки по сравнению с тем огромным и таинственным, что надвигалось на Алешу!
И вот однажды отец вернулся с работы позднее, чем обычно. Алеша смотрел на него и не узнавал. Утром еще шутил, смеялся, а теперь как-то сразу потемнел, осунулся. Глаза погасли, плечи чуть-чуть ссутулились. И ступал он по ковру как-то приглушенно, неуверенно, словно был не у себя дома. Не говоря ни слова, он разделся и ушел к себе в кабинет.
Алеша подошел на цыпочках к двери кабинета и глянул в глазок замочной скважины.
Отец лежал на диване, заложив за голову большие руки с вспухшими венами, смотрел в потолок и, сжимая в зубах трубку, курил. Густой синий дым иногда закрывал лицо, отец не разгонял его, и дым медленно оседал на диван, на пол. Отец смотрел в одну точку, затягивался, выпускал дым…
Алеша осторожно толкнул дверь, вошел, остановился у дивана.
— Ну что ты, папа?
— А… это ты, Алеша… — Отец слегка отвернулся и стал смотреть уже не на потолок, а на стену, обвешанную картами. Лицо какое-то пятнистое, щеки запали.
Холодок смутной догадки пробежал по Алешиной спине. Он стоял у дивана и неподвижно смотрел на отца.
В кабинете стало как-то тесно, письменный стол и шкафы увеличились в размерах, а стены и потолок сдвинулись. За пеленой дыма расплывались корешки книг и карты. Дым начинал окутывать Алешу. Его голова слегка закружилась.
— Не поедешь? — тихо спросил он.
— Не поеду…
В кабинете стало так тихо, что еле слышное металлическое тиканье маленьких часов на отцовской руке вдруг заполнило весь кабинет.
— А твоя Антарктида?.. Ты ведь так хотел…
— Хотел, — произнес отец и рукой стал разгонять перед собой дым. — Мало ли чего человек хочет…
Отец устало сел, поднес ладонь к голове сына, чтобы погладить его. Но рука так и не коснулась волос: Алеша отпрянул, выскочил из кабинета и, задыхаясь от подступающих слез, бросился на улицу. Он больше не мог оставаться дома. Он не хотел видеть отца, не мог простить ему малодушия. Он, Алеша, своей жизни не пожалел бы, хоть сейчас уехал бы, только скажи… Эх, папа!
На улице дул сильный ветер, нес пыль, обрывки газет, раскачивал высокие тополя и трепал синий матросский воротничок мальчика, прижавшегося лбом к холодной железной ограде. Дул ветер, и по небу медлительно и торжественно плыли облака, тяжелые и грузные, как айсберги Антарктиды.
1955
У высокого берега Западной Двины перед строем «синих» медленно расхаживал Всеволод, размахивая треугольным флагом. С лыжами в руках слушали мальчики четкий, отрывистый голос своего вожатого. Они готовились к штурму крепости, которую на противоположном берегу из снега возвели «зеленые» — шестиклассники другой школы. На стене этой крепости и нужно было водрузить флаг.
Мороз стоял свирепый. Даже теплые валенки не могли уберечь ноги от холода. Ребята пританцовывали на снегу, подталкивали друг друга плечами, хлопали варежкой о варежку.
И вот, когда Всеволод уверенным юношеским баском отдавал последние распоряжения, в строю послышался вкрадчивый шепот. Сперва он был тихий и осторожный, но с каждой секундой становился громче и назойливей.
— Чего лезешь не в свое дело? — шипел один голос. — Тебя не назначали, стой и не шебурши.
— А меня и назначать не нужно, — отвечал другой голос. — Слыхал, что Всеволод говорил? В разведку пойдут лучшие лыжники. А ты и стоять-то на лыжах не умеешь.
— Это я-то не умею?
— А то кто — я, что ли?
— А ну повтори, что сказал…
— И повторю. Думаешь, не повторю?
В строю «синих» притихли. Все стали прислушиваться. Но спорщики уже ничего не замечали.
— Дурак ты, вот кто! — сказал одни из них, переходя с шепота на полный голос.
— Это я дурак? — изумился другой, переходя на крик. — Ах ты, трепло несчастное!
Строй «синих» сдвинулся, спорщики побросали лыжи и яростно сцепились.
— Сорокин и Свиридов! — прогремел чуть картавый голос Всеволода. — Прекратить безобразие!
Но безобразие не прекратилось. Наоборот, драка разгоралась все пуще. Они пыхтели, как медвежата, старались свалить друг друга, пинали ногами и бодались.
Наконец они разлетелись в стороны, и Митька Сорокин, более ловкий, увернувшись от удара, как кошка прыгнул за ствол клена. Грузный Юра Свиридов, с красным, перекошенным лицом, бросился вслед. Они бешено закружились вокруг дерева.
Юра внезапно застывал на месте. Но Митька держал ухо востро и тут же останавливался как вкопанный.
— А ну давай, давай! — блестя зубами, азартно вскрикивал Митька. — Быстрей поворачивайся, тюлень!
Это был низкорослый, крепкий, как дубок, мальчишка в коротком бобриковом пальтеце с продранными локтями. Пунцовое от мороза курносое лицо его светилось вдохновением драки. Он был слабее, но превосходил противника в проворстве, и поединок продолжался с переменным успехом.
Окончилась драка внезапно: Митька, свернувшись в клубок, бросился Свиридову в ноги, и тот тяжело рухнул в сугроб. Подхватив Свиридова под коленки, Сорокин воткнул его головой в снег и сдернул с ноги валенок.
— Сорокин! — Всеволод с силой вонзил в снег древко флага и замер на месте.
— Чего? — неохотно отозвался Митька.
— Немедленно верни Свиридову валенок и иди сюда!
Ребята стали подымать Юру. Вывалянный в снегу, в одном правом валенке, он был разъярен и все еще лез в драку, но ребята крепко держали его за руки.
— Держи! — Митька небрежно швырнул валенок, поднял свои лыжи и ленивой развальцей подошел к командиру.
— Ты это что?
— В разведку хочу.
— А какой был приказ?
— Да он и маскироваться-то не умеет. В собственных ногах запутается. Дылда несчастная!
— Я тебя спрашиваю: какой был приказ?
— Ну, был идти ему…
— А кто тебе дал право оспаривать военный приказ? Кто, я спрашиваю!
— Да я думал…
— Отставить! — Всеволод нервно потер перчаткой щеку и громко, чтобы слышали все ребята, отчеканил: — За нарушение воинской дисциплины налагаю на тебя взыскание: трое суток гауптвахты. Немедленно пойдешь в школу и будешь помогать девочкам делать елочные украшения… Ясно?
Мальчики, окружившие Митьку, переглядывались. Многие из них испытали на себе беспощадную строгость Всеволода, но до гауптвахты дело еще не доходило. Даже Юра перестал вырываться из рук ребят и успокоился: эта мера наказания вполне устраивала его.
Митька молчал и ковырял носком валенка снег. Выбыть сейчас из игры — это был удар, которого он не ожидал.
— Слушай, Сева, — мягко сказал заместитель командира Коля Ерохин, губастый парень с круглым добрым лицом, — он, конечно, трех суток заслуживает, вполне заслуживает, но, понимаешь ли, учитывая обстановку, мне кажется, можно ограничиться более мягким взысканием. Я бы лично не удалял его из подразделения в то время, когда начинается штурм. Нельзя забывать, что штурм будет очень трудный, потребует всех наших сил и каждая боевая единица…
Ребят словно прорвало — вот были те слова, которых они ждали, но не решались высказать вслух.
— Верно! Верно! — зазвучали голоса.
— Он все подходы к крепости знает!
— Оставить Митьку! Оставить!
Всеволод непреклонно смотрел на ребят и молчал, пока не улегся шум. Выждав паузу, он металлическим голосом сказал:
— Мы никому не позволим деморализовать наши боевые ряды. Знаете ли вы, с чем это граничит в военное время? Знаете, я вас спрашиваю?
Ребята опустили глаза, замолчали. С Двины пронзительно задувал ветер, леденил щеки и руки, постукивал обледеневшими ветками кленов.
— С предательством! — жестко закончил Всеволод.
— Врешь! — сорвавшимся голосом закричал Митька и, сжимая кулаки, огляделся, ища поддержки у ребят.
Но ребята молчали: кто смотрел в небо, кто возился с креплениями на лыжах, кто усиленно дул в варежку. Тогда, облизнув кончиком языка пересохшие губы и поглубже нахлобучив ушанку, Митька медленно стал вынимать палки из лыжных ремней.
— И никакого прощения человеку? — робко спросил чей-то простуженный, с хрипотцой голос.
— Приказ обжалованию не подлежит, — отрезал Всеволод. — Сорокин, можешь идти.
— Ну что ж, — сказал Митька, сунул носки валенок в ремни, туго затянул на пятках заржавевшие пряжки и добавил: — Еще вспомните Дмитрия Сорокина…
— Таких солдат нам не нужно.
― …но будет уже поздно.
— Кругом… шагом марш!
Митька подпрыгнул, громко хлопнув лыжами о снег, задвигал валенками, проверяя прочность креплений; потом выпрямился, грудью уперся в палки…
— Ну и черт с вами! — Митька оглушительно свистнул, вонзил в снег палки, оттолкнулся и исчез за краем обрыва.
Толкая друг друга, ребята бросились к обрыву. Заросший кустарником и деревьями, он тремя огромными террасами уходил глубоко вниз. Ни один еще лыжник, даже взрослый, не решался съехать с такой головокружительной высоты.
Низко пригнувшись, держа на весу палки, Митька неудержимо мчался вниз — нет, не мчался: падал! — стремительно объезжая кустики ивняка и старые промерзшие ивы, и было непостижимо, как успевает он на такой бешеной скорости управлять лыжами. Вот его маленькая фигурка в бобриковом пальтеце нырнула в узкий пролет между деревьями, выскочила на пологий сугроб и внезапно провалилась за грань нижней террасы…
Не дыша, с жутким холодком в сердце, с каким ожидают несчастья, смотрели ребята вниз.
Секунда — и Митька вынырнул из-под земли и, упруго подпрыгивая на горбах и колдобинах, понесся к реке. Сила разгона донесла его до середины Двины.
— Вот это да! — с восторгом выдохнул кто-то.
И ребята шумно заговорили, обсуждая спуск.
— Какого человека прогнали, а! — назойливо раздавался все тот же простуженный, с хрипотцой голосок, сея сомнения в справедливости командирского приказа.
Но лицо Всеволода, сухое, неподвижное, с сомкнутыми в тонкую черту губами, ничего не выражало. Отойдя от обрыва, он велел строиться, словно ничего не произошло.
— Правда, здорово съехал, а? — приставал к Всеволоду все тот же мальчишка с простуженным голосом.
Но командир только нетерпеливо махнул рукой, и ребята нехотя стали собираться в строй.
Крошечная, не больше подсолнечного семечка, фигурка двигалась по Двине в сторону неприятельской крепости.
— Отставить разговоры в строю! — крикнул Всеволод. — Рядовой Свиридов, выполняйте приказ!
Подхватив под мышки лыжи, Юра по узкой тропинке стал осторожно спускаться с обрыва, с которого так лихо съехал проштрафившийся Митька. Юра слезал боком, опирался на палку и выставлял вперед ногу, ощупывая снег.
А тем временем Митька размашистым шагом шел по лыжне, сильными толчками посылая вперед свое крепкое, мускулистое тело. Задние концы его лыж громко постукивали по твердой колее, и встречный ветер студил разгоряченное лицо. Голубоватый наст, весь в синих пятнах следов и вмятин, разноцветно искрился под декабрьским солнцем, над холмами и далями струился прозрачный морозный парок. Но Митька не замечал красоты зимнего утра. Он шел вперед и вперед, словно хотел убежать от еще звеневшего в ушах тяжелого слова — предательство.
«И без них проживу, — думал он. — Затеяли дурацкую игру с этой крепостью! Тоже мне разведчик! Оглобля несчастная!»
Все дальше и дальше гнал Митька без всякой цели по Двине.
Он оглянулся. Возле пристани, вмерзшей в лед, он увидел знакомую долговязую фигуру Свиридова. «Идет на выполнение задания!» — понял Митька, и что-то легонько кольнуло его в сердце.
Юра шел к устью небольшой речушки Петлянки, где «зеленые» возвели свою крепость. Несмотря на большой рост и неуклюжесть, Юра шел легко и уверенно — этого не мог не видеть опытный глаз Митьки. «Старается, — подумал он, испытывая жгучую зависть, и с недобрым чувством отметил, что Свиридов идет по целине открыто, в полный рост, не скрываясь. — Дурачина! В два счета застукают».
Чтобы лучше видеть, как Юру будут брать в плен, Митька решил зайти «зеленым» в тыл. Правда, для этого надо будет дать хороший крюк, ну так что ж… Такое удовольствие он не мог упустить.
С километр пробежав по берегу, он «елочкой» взобрался на откос. Долго ехал возле тротуаров по кривым улочкам и проулкам. Потом, не снимая лыж, перелез через невысокую изгородь и пошел в обратном направлении.
Теперь Митька был начеку: здесь начиналась территория «неприятеля», и он каждую секунду мог наткнуться на «зеленых». Возьмут в плен как лазутчика — и крышка! Не будешь же им объяснять, что «синие» за драку изгнали тебя из своей армии.
Начался глухой забор. Митька пошел под его прикрытием. Заглянул в широкий пролом: вниз уходили заснеженные огороды с волнистыми гребнями грядок и рыжими стволами подсолнечника, торчавшими в небо, как зенитные пулеметы. В самом низу, у старых кряжистых верб, копошились темные фигурки — «зеленые». Митька повел ноздрями. Крепости он все еще не видел.
Быстро сняв лыжи, он лег на них и, взяв в одну руку палки, другой стал отталкиваться. Снег залезал в варежки, забивался в рукав, но Митька упорно полз вперед, скрываясь за кустиками и бугорками. Возле заиндевевших липок он спугнул стайку снегирей и немного отдохнул — неподвижно полежал в снегу, прислушиваясь к голосам «зеленых», которые звучали все ближе.
Еще несколько толчков руками — и из-за старых верб показался угол крепости. Теперь уже можно было разобрать отдельные слова. Ребята наливали в ведра воду из колонки и по вырубленным в снегу ступенькам носили к крепости.
Ноздри у Митьки расширились, воротник рубахи стал тесен — душно! Он втиснулся меж двух сугробов и замер. Шевельнись неосторожно — заметят! Сердце заработало частыми, гулкими ударами. Нет, он не уйдет отсюда, пока не разглядит крепость… Не уйдет!
И вдруг он заметил в стволе огромной серой вербы, невысоко над землей, большое, длинное дупло. А что, если забраться в него? Митька зарыл в сугроб лыжи с палками и, вжимаясь в снег, по-пластунски пополз к вербе. И, когда тропа с водоносами на минуту опустела, Митька метнулся к дереву. Схватился за корявый сук, подтянулся на руках и, закинув ногу, вскарабкался и сел. Затем пригнулся, сунул в отверстие ноги и с силой вдавил свое тело в дупло.
Под ногами что-то захрустело, и он по самые плечи погрузился в ствол. Голова еще торчала наружу, и ребята, возвращавшиеся с водой, могли заметить его. Митька бурно заработал ногами. Трухлявая сердцевина вербы поддалась, и он еще опустился. Древесная труха посыпалась в глаза, набилась в уши. За воротник упала разбуженная холодная козявка и поползла по спине, перебирая цепкими ножками. Митька брезгливо поморщился, все тело передернула судорога, и он от резкого движения еще ниже погрузился в ствол. «Чтобы только глубже не ухнуться», — с тревогой подумал он и вдруг замер: вблизи послышались хруст снега и мерное поскрипывание ведерных дужек.
— Теперь снизу нас не возьмешь! — отчетливо сказал кто-то.
— Неприступная! — подтвердил другой.
Голоса удалились.
Митька ухмыльнулся: идут и не знают, что он сидит в двух шагах от них и все слышит!
Жаль только, дупло выходило в сторону, противоположную крепости, и ничего интересного Митька не видел. Он сразу стал искать выхода. Костяшками пальцев простучал стенки дупла. По звуку определил, что в одном месте стенка тонкая. С трудом втиснул в карман руку и вытащил складной нож.
В дупле было тесно, локтям негде развернуться, но все же Митька ухитрился кое-как продолбить в древесине узкую щелку для глаз. «Как смотровая щель в танке», — подумал он.
За береговым уступом, там, где Петлянка впадала в Двину, высилась грозная, похожая на средневековый замок крепость. Массивные зубчатые стены, круглые угловые башни с узкими прорезями бойниц — все это было сделано добротно, прочно. Ребята, гремя ведрами, все еще поливали наружные стены и дальние подступы к крепости. Мороз был такой сильный, что вода, не докатываясь донизу, густела, замерзая и блестя на солнце, как стекло.
«Вот это работа! — с невольным уважением подумал Митька. — Интересно, как ее „синие“ штурмовать будут? Кричать „предательство“ — одно, а вот взбираться на этакую стену с флагом — это совсем другое дело!»
Митька даже обрадовался, что не будет участвовать в штурме — попробуй заберись-ка вверх без специальных топориков! Ну и будут же потом «зеленые» насмехаться — до самого лета не забудут!
В щелку Митька увидел командира «зеленых» Михаила Рыбакова, худощавого рослого парня в вязаной спортивной шапочке; голова у него была маленькая, казалось, не больше кулака. Михаил подозвал к себе толстого мальчишку в белых бурках. Митька знал его в лицо: с делегацией парламентеров неделю назад он приходил в школу договариваться об условиях игры. Показав на Митькину вербу, Рыбаков что-то повелительно сказал.
Неужели заметил? Все похолодело внутри у Митьки, когда он услышал, как мальчишка в бурках, хрустя корой и тяжело сопя, стал взбираться на дерево. Может, спрыгнуть вниз и убежать, пока не поздно? Но как быть с лыжами? Отыскать и надеть их не успеешь. А без лыж поймают в два счета: ведь их человек пятьдесят! Да и жаль, если пропадут: не пять копеек стоят!
Митька крепче вжался в глубь дупла, втянул в плечи голову, перестал дышать.
В ствол возле самого уха ударила нога. Митька зажмурился, сжал зубы. Нога ударила выше, и Митька чуть успокоился: не обнаружили! И сразу сообразил, в чем дело: громадней этой вербы нет вокруг дерева, и взобраться на нее легче всего — сучья растут друг возле друга. Лучшего наблюдательного пункта не найдешь. Вот и послали этого мальчишку наблюдать за местностью…
И жутко и весело стало Митьке: разве это не здорово — на одном и том же дереве сидят два враждебных разведчика-наблюдателя!
Митька опять прильнул к щели.
Стены уже были облиты, и солнце сверкало на ледяных гранях крепости. Митька перевел взгляд на реку. Странно: куда подевался Юрка? В плен он не попал — Митька увидел бы, как его со связанными руками ведут в крепость. То шел не прячась, а то исчез бесследно, как в прорубь канул. Наверно, удрал. Ну конечно, чего еще от него дождешься!
Мороз усиливался. Пальцы ног и рук наливались холодом, нос и щеки становились чужими, словно из них ушла вся кровь. Хотелось попрыгать, побить нога об ногу, но попробуй попрыгай в такой тесноте! Единственное, что еще можно было, — это шевелить пальцами ног и рук. Но пальцы деревенели и не слушались.
Митька стал горячо дышать в стенку дупла, и теплый воздух, возвращаясь, немного согревал щеки. Но скоро Митька выдохся, и мороз с новой силой набросился на него, все глубже запуская свои когти под пальтецо. Снег, попавший в валенки, растаял, и вода застывала, сводя холодом пальцы.
Но Митька терпел. Стоял и терпел.
Замлевшие ноги подкашивались, голова наливалась тяжестью, но он встряхивался и по-прежнему остервенело двигал пальцами. И по-прежнему смотрел в щель.
Вспомнилась школа, теплый класс, где девочки ножницами вырезают из хрустящей глянцевитой бумаги флажки и гирлянды к елке и где он должен был отбывать гауптвахту. Потом мысли перенеслись домой, в небольшую комнатушку в полуподвале, где он живет с матерью, дворничихой. Что она делает сейчас? Наверно, чистит картошку и бросает белые картофелины в большую кастрюлю. Чистит она очень быстро и очень аккуратно: из-под ножа выползают тонкие-тонкие ленты кожуры. И снег с тротуара мать тоже сметает очень быстро. Жаль только, совсем старая стала — половина волос седых, а сама худая, как девчонка… Трудно без отца. Зря он нагрубил ей вчера. Даже заплакала, а он еще кричал на нее: денег на кино пожалела. Эх, ну и дурак же он! Наверно, правильно говорят, что характер у него невыносимый. Сейчас бы хорошо дома посидеть да горячей картошки пожевать.
И вдруг Митьке вспомнились слова: «За нарушение дисциплины трое суток гауптвахты…» Эх, Всеволод, не знаешь ты, что это дупло хуже всякой гауптвахты… Настоящий карцер!
Время шло. Митька, заледенев от стужи, навытяжку, как приговоренный, стоял в дупле.
— Эй, Алик, как там? — донесся из крепости простуженный голос Рыбакова.
— Пока не видно! — отозвалось над Митькиной головой, и пушистый ворох снега пролетел возле смотровой щели.
— Гляди с дерева не свались.
— Не свалюсь.
Прошли еще полчаса, томительные, медленные, тягучие. Митькины веки отяжелели, тело наливалось мягкой истомой, перед глазами все поплыло, словно смотрел он через бегучую прозрачную воду. Неведомо откуда перед ним вдруг выплыло лицо Юры, вытянутое, разъяренное, с побелевшими от гнева глазами. Митька вздрогнул и замотал головой. «Кажется, засыпаю, — подумал он. — И не найдут потом в этом дупле. Гроб, а не дупло!»
Но Митьке не суждено было замерзнуть: над его головой раздался истошный вопль:
— Идут, идут!
Митька припал к щели. В лагере «зеленых» началась суматоха. Поспешно бросая ведра, ребята с криками стали сбегаться к крепости. Мальчишка в лохматой медвежьей шубе, заливавший нижние подступы, скользил по льду и никак не мог взобраться на горку. Жалобно взывая о помощи, он растерянно бегал внизу и размахивал пустым ведром. Беднягу никто не замечал.
— Миша! — надрываясь, кричал с дерева Алик. — А какой будет мне приказ?
Ему никто не ответил. Крепость лихорадочно готовилась к отражению штурма. Из нее доносились команды, хриплые крики, перебранка. Сопя и ругаясь, наблюдатель, так и не дождавшись разрешения высшего командования, полез вниз.
— А ну скорей сматывай удочки, пока жив! — прошептал Митька и, когда, слезая с вербы, мальчишка в бурках очутился возле дупла, ткнул его закоченевшей рукой в ногу.
Но наблюдатель, занятый спуском, ничего не заметил. Митька выглянул из дупла. То, что он увидел, захватило его душу.
Растянувшись длинной цепью по Двине, «синие» быстро приближались к крепости. Вот они пересекли лыжню у берега, перевалили через глыбы колотого льда, через недавно наметенные сугробы.
Эх, ну и красота! Митька бурно задвигал плечами, заработал пальцами, словно сам сжимал палки и на лыжах лихо мчался по реке, чтобы взять штурмом эту неприступную крепость. Уже можно было различить отдельных ребят. Вон Коля Ерохин, коренастый, как старый казак, в черной бурке и кубанке, сбитой на затылок. Вон маленький Димка, без шапки, быстро перебирает лыжами — где-то посеял, растяпа! Но Всеволода среди наступающих нет, нет и еще многих. Наверно, задумали какой-то маневр.
Между тем лыжники подлетели к обрывистому берегу и, толкаясь, наступая друг другу на лыжи, стали взбираться вверх. Но крепость безмолвствовала: из «зеленых» не было видно ни души.
Митька насторожился.
Лыжи загремели об лед — это «синие» были уже на подступах к крепости. Наиболее упрямые делали отчаянные усилия, стараясь палками высечь ступеньки. Но напрасно: крепость для лыж была неприступна.
— Спешиться! — донеслась команда Ерохина.
Ребята сбросили лыжи и, опираясь на палки, стали взбираться по крутому склону.
И тут случилось неожиданное: из специальных крепостных ворот, как боевые слоны, стуча и подпрыгивая, вниз покатились громадные снежные ядра. Легкий удар — и «синие» срывались и кубарем скатывались вниз. Дружный хохот раздался в крепости.
— Ур-р-р-ра! За мной! На приступ!.. — надсадно кричал Ерохин, размахивая палкой, словно копьем, и снова бросился на штурм.
Ребята карабкались вверх, падали, отбрасываемые снежными бомбами, но снова и снова, как муравьи, ползли на штурм крепости. Вон кто-то на лыжах подвез ящик с золой, ребята стали хватать горстями золу и разбрасывать по глади льда. Суворов и Скобелев, водившие когда-то солдат на штурм снежных вершин, сказали бы сейчас ребятам: «Молодцы!»
Больше Митька не чувствовал холода.
— Так, так! — кричал он, силясь вылезти из дупла. — По одному! Заходи с флангов! Эй ты, шляпа, не мешайся на дороге! С тыла заходи, с тыла! Ну-ну, еще разок! Еще! Не падай духом, братва! Вперед! У-р-р-р-а!
Шум у крепостных стен стоял невообразимый. А Митька все больше и больше разгорался. Он бешено колотил в стенки своего укрытия, прелая сердцевина вербы стала оседать глубже, и мальчишка еще на полметра въехал внутрь ствола.
Это была катастрофа…
Смотровая щель очутилась над головой. Он был со всех сторон зажат в затхлую темницу, и крики штурма едва просачивались сюда. Митька заплакал злыми слезами. Он уперся ногами в бугорки каких-то выступов и, до крови царапая щеки, с трудом перевернулся лицом в обратную сторону. Потом вцепился в край дупла и рывком подтянулся вверх.
Со стороны огородов прокатилось новое яростное «ура». Четко выделяясь на фоне снега, человек пятнадцать «синих» катилось сверху. Впереди, размахивая треугольным флагом, в оранжевом лыжном костюме мчался Всеволод. За ним большим маховым шагом несся Юра — полы его длинного пальто отлетали в стороны, как крылья. «Неужели Юрка разведал и повел их с тыла?»
Человек двадцать «зеленых» бросилось к ним наперерез из крепости. В воздухе замелькали снежки. Снизу снова пошли на штурм крепости. И новое «ура» разнеслось над огородами.
Защищались осажденные отчаянно. На Всеволода насело пятеро «зеленых» — облепили, смяли, повалили. Пыхтя, выдыхая клубы пара, они выкручивали ему руки, пытаясь вырвать сосновое древко. Всеволод отбивался, отцеплял руки нападающих, мертвой хваткой держался за древко. Тогда «зеленые» за древко поволокли его по снегу к крепости. На них налетел Юра. Он рычал, лягался, бил головой и наконец все-таки вырвал флаг и бросился к крепостной стене. Наперерез ему выскочили трое. «Зеленых» уже не было в крепости — они все высыпали наружу. Завязалась рукопашная. Атака захлебывалась.
Отбиваясь от «зеленых», охрипшим голосом Юра кричал что-то своим, но «синие», сцепившись с противником, словно забыли про флаг.
Что ж это, что ж это такое!
Напрягая мускулы рук, Митька вытянул из дупла свое тело и, прицелившись, с толстого сука, как рысь, прыгнул в снег.
Метнувшись к Юре, он растащил вцепившихся в него «зеленых», выхватил древко и огромными скачками бросился к опустевшей крепости. Свежая, застоявшаяся сила, как скрученная пружина, распрямилась в нем. Оторвав Митьку от земли, она легко подняла его в воздух и бросила на передний бастион.
Не прошло и минуты, как он уже стоял в полный рост на широком зубчатом гребне и, потрясая в воздухе руками, во всю силу своих легких кричал что-то оглушительно бессвязное, ликующее. Глаза его блестели, по щекам катились слезы, шапка слетела в снег, а он стоял на гребне бастиона и, задыхаясь от восторга, кричал. Потом с размаху вонзил древко в плотную корку льда. Налетел ветер, и треугольный флаг с белой цифрой «десять» — номер школы — захлопал на древко.
Вокруг все еще продолжался бой: раздавались крики, хруст снега, свист и смех, хотя все это уже было бесполезно: флаг трепетал на стене, крепость пала…
— Так вот ты где, — холодно сказал Всеволод минут через десять, в упор рассматривая Митьку.
Лицо командира, еще пылавшее от боя, было уже бесстрастно и замкнуто.
Митька топал окоченевшими ногами, дул в варежки, моргал белыми ресницами — наконец-то можно подвигаться! Он весь посинел, но в уголках его губ по-прежнему таилась усмешка. И во всей его аккуратно сбитой, ловкой фигурке чувствовались неуступчивость и вызов.
Со всех сторон набежали «синие», окружили их криком, гамом, смехом, кашлем, свистом.
Ребята дергали Митьку за руки, совали сахар с прилипшими хлебными крошками, недоеденные бутерброды, а кто-то попытался сунуть и папиросу, но, оглянувшись на вожатого, поспешно спрятал.
Такой встречи Митька не ожидал. Сквозь его красные, нахлестанные ветром щеки проступал густой румянец смущения, а глаза беспокойно бегали по сторонам.
— А еще брать не хотели, — звучал простуженный, с хрипотцой голос Женьки Хвостикова, дружка Митьки. — Только людьми бросаются.
— А ну, тише! — грозно сказал Всеволод. Гам смолк. Командир осмотрел ребят, и его взгляд остановился на Митьке. — Уши потри, вояка… — Но тут же его голос осекся. — Прошу построиться.
Заложив за спину руки, Всеволод прошелся вдоль притихшего строя. Потом притоптал каблуком снег и вскинул голову. Установилась такая тишина, что, кажется, слышно было, как в висках у ребят стучит кровь. Какое еще новое жестокое наказание придумает Всеволод?
— Повторяю приказ по армии, — прозвенел в морозном воздухе его четкий, металлический голос. — За нарушение воинской дисциплины на рядового Сорокина Дмитрия наложить взыскание — трое суток гауптвахты. Приказ обжалованию не подлежит. Все.
Ребята вздохнули. На переднем бастионе опустевшей крепости захлопал на ветру синий треугольный флаг…
А Митька весело подмигнул ребятам и побежал раскапывать свои лыжи.
1955
На что никогда нельзя положиться, так это на небо. От него всегда жди каверз. Затянется тучами, навалится на город, тоскливо-тяжелое, дождливое, — и пиши пропало.
А Леньке так нужно, чтобы завтра оно было синее, ясное, летнее. Ну пусть не совсем синее, не совсем чистое и ясное, пусть половину его забьют облака, и даже будет не очень тепло. Только бы не обложило все небо серой скукой, только бы не сеялся из него холодный меленький дождик, от которого хандра сводит суставы.
С вечера Ленька усиленно готовился к поездке. Осмотрел велосипед, смыл несколько пятен с синих тренировочных брюк — два пятна симметрично украшали его зад, купил двести граммов «Раковых шеек» и четыре отличных грузинских груши на рынке. С этими грушами была целая история: хитроглазый смуглый грузин требовал за килограмм два рубля. Груши были отменные: большие, матово-золотые, аппетитно изогнутые. Прежде чем прицениваться, Ленька попробовал ломтик от нарезанной на пробу груши. Сладкий прохладный сок затопил горло, и Ленька глотнул, чтобы не захлебнуться.
Но груши были разорительно дороги. Его финансы трещали. Его ждало явное банкротство.
— Ничего, — сказал Ленька по поводу проглоченного ломтика груши, — не очень спелая… Полтора можно дать. — И, отходя от прилавка, сделал вид, что впился глазами в гору груш соседа.
— Совести в тебе нет, наисладчайший товар! — гортанно, чуть врастяжку пропел грузин. — Иди бери, так уж и быть, да-а-а-ром даю.
И стал накладывать на чашку весов груши.
Две из них были нормальные, третья — сильно помятая, четвертая — с какими-то не очень привлекательными рыжими пятнами на коже. Ленька тут же заменил их более качественными и красивыми. Увидев в корзине крупную грушу — это была поэма, а не груша! — произвел еще одну замену и под причитания грузина: «Ай-ай, молодой человек!» — за хвостики опустил их в газетный куль и обанкротился на половину своих денег. И скорей понес ноги с этого рынка.
Потом, уже дома, Ленька долго чистил и смазывал велосипед и даже подкрасил раму в тех местах, где облупилась эмаль. Хорошенько почистил сине-белые кеды. И вот тогда-то, кончив свои земные приготовления, Ленька обратился к небу.
Здесь уж он ничего не мог поделать. Не дотянешься руками до туч, не отодвинешь их куда-нибудь в сторону каракумских песков, не выторгуешь на все оставшиеся деньги даже клочка синевы. Незаметно для себя он стал говорить сам с собой, а потом — с небом:
— Ну и везет же мне… Весь день было сносно, а к вечеру заволокло. И солнце село в тучу. Дело дрянь. Неужели так и не выберемся? Если бы хоть Инга не была трусихой, а то ведь упрется, скажет «нет», и дело с концом. Очень ей охота мокнуть. Скверное ты, небо. Хоть бы на один день осталось чистым — завтра. А там хоть до конца года исходи дождями. Неужто один день жалко побыть чистым?
Тар-тар-тар! — ответило ему небо треском вертолета.
Оно по-прежнему оставалось беспросветно хмурым и равнодушным ко всем его заклинаниям.
Спалось Леньке плохо. И не потому, что брат Аркадий, студент авиационного института, заявился домой во втором часу, и не потому, что до утра хрипло кашлял отец. И даже не потому, что старинный сундук, на котором с детских лет ему стелили, был жесток и очень короток. За последние два года Ленька сильно вытянулся, рос, как бамбук, перерос почти всех в классе, а сундук оставался таким же, каким был при дедах, и Леньке приходилось подгибать ноги…
Всему виной было небо. Ненадежное, плохое небо.
И почему это народная легенда поселила бога именно туда, вверх, почему рай устроен именно там? Не хотел бы Ленька очутиться в раю, в этой слякоти и хляби. Бр-р-р…
А Инга тоже хороша! Ну, ливень, конечно, всем неприятен. Даже ему, Леньке. Но чего же бояться маленького дождика? Сахарная она, что ли? Растает — и будто не было ее на свете?
И Ленька вдруг отчетливо представил, что Инга в самом деле сахарная. Ноги, руки, голова, туфли, лицо, даже нейлоновый бантик в волосах и тот сделан из чистейшего сахара.
И вот они мчатся сквозь ливень. Она впереди, он позади. И вдруг?.. Вдруг на его глазах она тает. Исчезают голова, шея, спина, руки, сжимающие руль, ноги… Пустой велосипед кренится и падает в грязный кювет…
Была — и не стало. Нет больше Инги, нет.
Представить это было невозможно. Как это ее вдруг может не быть? Смех, да и только.
Но что делать с небом? Лучше бы вообще жить без него, если оно такое непослушное. Что хочется ему, то и делает. Кое-как с ним и можно бы примириться, если бы вчера Инга не сказала, подумав малость:
— Что ж, съездим. Только если будет хорошая погода.
Сделала ему рукой «приветик» и ушла, оставив Леньку в тягчайших сомнениях и раздумьях о несовершенстве вселенной.
Несколько раз подбегал он к окну — темно и мрачно. Через три дня она уезжает к тетке на Кубань. Или сегодня они выберутся, или никогда в это лето.
И все-таки Ленька заснул и спал довольно крепко. А когда проснулся, сразу бросился к окну. На небе была сплошная неразбериха: и синева, и грязные тучи, и мгла, и яркое солнце, и тягостная близость дождя…
Отец уходил на завод в семь. Ленька вышел вместе с ним. Тротуары ничего, сухие. Ветер рябил позавчерашние отстоявшиеся лужи, пересчитывал листки на тополях, холодил Ленькин разгоряченный лоб.
«Если будет хорошая погода»… Какой можно считать эту погоду? Вроде бы ничего. Для такого лета, как это, просто отменная погода. Ох, и избалованная же она девчонка! Недаром все говорят, что сейчас очень избалованные девчонки…
К тому ж у нее папа очень важный. Директор фабрики-кухни. Не какой-то там рабочий. Балует ее, видно.
Встретиться они условились в девять утра у киоска «Мосгорсправка». Опять-таки если будет хорошая погода. До девяти еще далеко, почти два часа. Может, и разгуляется. А может, наоборот. Кто ее знает. Разве можно что-нибудь точно знать о небе? Институт прогнозов — вроде научная организация, а за что сотрудникам только деньги платят? И наверно, немалые деньги.
Погода между тем улучшалась слабовато. А если быть мужественным — портилась погодка-то!
Ленька понуро побрел домой. Кулаки его сами по себе сжимались. Ох как хотелось стукнуть это предательское небо! Кулаком по скуле. Ленька еще парень не слишком взрослый, но кулаки у него будь здоров. Кое-кто уже испытал. За дело, конечно. Кулаки — это холодное оружие, и пускать их без дела в ход негоже.
Дома Ленька упаковал в рюкзак груши, пакетик «Раковых шеек», две московские булочки, спички, складной нож, чистое полотенце. Сказав матери, что ребята их класса организовали поездку за город, повел велосипед по длинному полутемному коридору, заставленному какими-то ящиками, старыми кроватями и табуретами, — по коридору коммунальной квартиры.
И здесь, что-то вспомнив, бросился в комнату, схватил с комода зеркальце и юркнул в туалет. Стал рассматривать себя, свое худущее насупленное лицо, большегубое, чуточку свирепое и чуточку телячье. До того как у Леньки отросли кулаки, классный верзила Митька, по кличке Ломаный Нос, так и называл его — Теленком.
В общем, лицо было ничего. Жаль только, волосы подстричь не успел, торчат возле ушей и на глаза лезут.
В дверь оглушительно забарабанили.
Ленька весь затрясся от неожиданности, сунул зеркальце в карман, спустил для маскировки воду и откинул крючок.
— А я думаю, кто тут целый час сидит! — хрипло завопила тощая старуха Галчиха, как ее звали в квартире.
Ленька на нее не обиделся. Разве можно за такие пустяки обижаться на человека, который видал, как ты без штанов когда-то бегал вот по этому пропахшему мышами и кошками темному и длинному коридору!
Через пять минут Ленька сводил по лестнице велосипед. Часы у почты показывали полдевятого, дул ветер, светило солнце, и все небо было в дождевых — черт бы их побрал! — тучах. «Если будет хорошая погода…» Вряд ли она уж очень хорошая, но и вряд ли слишком плохая…
Придет или нет?
Прислонив к стенке дома велосипед, вошел в телефонную будку, бросил в косую щель автомата двухкопеечную монету. В трубке раздался спокойный ровный гудок. Набрал букву — гудок в трубке замер.
А что, если к телефону подойдет ее мать? Инга пообещала сказать матери то же, что сказал и он. Услышав Ленькин голос, ее мать может подумать, что… Впрочем, ясно, что́ она может подумать. Возьмет и не пустит Ингу. И дело с концом.
Маленькая стрелка на циферблате шла на сближение с девяткой. Ленька повел велосипед к киоску справочного бюро. Киоск траурно блестел толстым черным стеклом и не предвещал ничего веселого.
Ленька смотрел на людей, ожидавших у окошечка справки, на проносившиеся мимо машины, на небо и гадал: хорошая сегодня погода или нет? Ожидать бы он мог сколько угодно, если бы в точности знал, что она придет.
Судя по рассказам взрослых и художественной литературе, женщины никогда не являются точно в срок: они очень любят, чтобы их ждали, и томились, и страдали — от этого, видите ли, их престиж растет! Наверно, Инга тоже такая. Почему ей быть другой?..
Часовая стрелка давно перепрыгнула девятку и бодро следовала дальше, а Ленька стоял у дома, положив свою почти совсем взрослую лапу на руль велосипеда, и напряженно глядел в проулок, откуда должна была явиться Инга.
Все больше наплывало на небо дождевых туч, но много было и чистой синевы. Синевы — цвета его надежды, надежды на сегодняшнюю поездку.
Вдруг Ленька вздрогнул, покраснел как ошпаренный и отвернулся. Мимо него прошла Клава Спирова, одноклассница, Ингина подруга. Она несла в авоське пять бутылок молока, хлеб и еще что-то в бумажных пакетах. Под мышкой она держала продолговатую дыню. Нести было тяжело и неудобно, лицо ее сморщилось, и, конечно, только поэтому она не заметила Леньку, задев его острым локтем.
А потом… Ну не сразу потом, но минут через двадцать после исчезновения Клавки, в проулке появилась Инга. Она ехала на велосипеде, деловито склонившись над рулем, в светлой спортивной курточке, в тесных плисовых брючках чуть пониже колен и белых мягких туфлях.
— Инга! — вырвалось у Леньки.
Лицо его само по себе глупо и широко заулыбалось.
«Решилась! Приехала! На тучи ей наплевать! Ура!» — пело все внутри у Леньки, и ему хотелось броситься к ней и от радости поднять ее вместе с велосипедом, шины и крылья которого были забрызганы грязью.
Она притормозила, легко соскочила с седла, заулыбалась, шмыгнула носом и сказала:
— Удрала. Мама не пускала. «Простыла, говорит, смотри не купайся»… Что это у тебя в рюкзаке?.. Словно в Сибирь собрался.
— Да ничего особенного. Жратва кое-какая…
В их классе было принято говорить, особенно с девчонками, грубовато и свободно, без всяких там аккуратненьких и чистеньких, расчесанных на прямой пробор словечек.
Скосив одно плечо, Ленька тут же спустил рюкзачную лямку, запустил в накладной карман руку, пошуршал там бумагой и вытащил две «Раковые шейки».
— Лопай.
Не успел Ленька и глазом моргнуть, как на тротуаре валялась обертка с красным раком и серебряная бумажка, а на щеке Инги выпирал и двигался бугорок. Ленька отбросил ногой к мусорной урне конфетную обертку и наблюдал, как во рту ее исчезла вторая, по-рачьи полосатая конфета. На другой щеке Инги задвигался еще один бугорок.
— Готова?
— Мг-г, — булькнула Инга, глотнув сладкую слюну.
— А шины чего не подкачала? — Он большим пальцем помял заляпанные грязью рубчатые шины ее велосипеда. — Ехать будет трудно. И резина скорей сносится… Голова!
— Проспала, — призналась Инга и лениво потянулась, точно еще не совсем проснулась. Потянулась она так, что «молния» на спортивной курточке поехала вниз, открывая блузку в синюю полоску — полоски шли модно, горизонтально, как волны на море.
Вдобавок ко всему она протяжно зевнула, вкусно хрустнула конфетами, сдула с курточки пушинку.
— Хочешь посильнее надуть?
— Потом, — сказал Ленька, — а сейчас поехали…
Не хватало еще накачивать шину здесь, чуть ли не в центре Москвы, возле ее дома, где табунами ходят знакомые!
Они вывели машины к шоссе и поехали у самой бровки тротуара: Инга впереди, он сзади. К багажнику ее велосипеда была привязана красная клеенчатая сумка. Инга хорошо работала ногами; машина ее шла легко, оставляя на асфальте узкий матовый след, и Ленька старался точно накрывать этот след шиной своего велосипеда, и скоро это стало главным его занятием. Иногда его шина восьмерила, не могла совпасть с ее следом, и тогда след получался двойным или очень широким, и Ленька сердился.
У светофоров с красным светом они притормаживали, упирались одной ногой в асфальт и пережидали, пока пройдет поток машин.
Возле одного из перекрестков, у скверика со скамейками и чахлыми топольками, Ленька туго накачал шины ее велосипеда, водворил на место насос, и они помчались по шоссе, вырываясь из запаха пыли и бензина, вырываясь из прохладных теней многоэтажных зданий, из рева машин, гудения моторов, шарканья толпы, из нагретого, застоявшегося в улицах и дворах воздуха огромного многомиллионного города.
Они вырывались из него, и в лицо им начинал слабо веять тонкий запах полей, запах влажной земли, прохладных листьев, рек и болот.
Город уходил назад со своими стремительными кранами, автоматами для воды, буквами «М» над станциями метро, лязгом трамваев и газетными киосками. Все ниже падала черта горизонта, а небо все поднималось и поднималось, огромное, неспокойное, в вихрях темных туч, в кусках синевы, в солнечном блеске и ветре.
Вот шоссе берет круто вверх, и они уже въезжают в него, в это неохватное небо, въезжают, как в широко распахнутые ворота, ведущие в иной мир.
Скоро они свернули с шоссе и поехали по плотной грунтовой дороге.
Иногда, захлебываясь встречным ветром, Ленька кричал:
— Устала?
Инга мотала головой, и они мчались дальше.
Ленька видел ее старательно склоненную над рулем спину — точно так же склонялась она во время диктантов над партой. В его глазах, как белые бабочки, мелькали два бантика в ее волосах. Красная сумка смешно подпрыгивала на багажнике. Ее ноги, слегка поднимая ее и покачивая из стороны в сторону, упруго упирались в педали.
Какое у нее редкое, странное имя. Нерусское оно, непривычное, но красивое и выговаривается легко, весело и вместе с тем немного грустно. И он, сам не зная почему, начинает подыскивать рифмы к ее имени. Найти их нетрудно, они вокруг него.
Ленька судорожно сжимает ручки руля и шепчет:
— Тропинка, былинка, спинка, травинка…
Все слова почему-то уменьшительно-ласкательные, и ни одного обычного.
Ленька нажимает на педали и едет колесо в колесо с ней.
— Хочешь еще?
Она кивает головой.
Ленька снимает с руля правую руку, закидывает за спину, отстегивает пряжку рюкзачного кармана. Рука коротковата. Он сдвигает рюкзак на бок, безжалостно заламывает руку за спину и вытаскивает три «Раковые шейки».
Инга косится на него, улыбается.
Они идут колесо в колесо.
Ленька снимает и вторую руку с блестящего руля, работая одними ногами, выпрямляет корпус и начинает снимать обертку и серебряную бумажку.
— Держи!
Она смеется, изгибает в его сторону шею и открывает рот.
Ленька точным движением, не коснувшись губ, вкладывает ей в рот липкую полосатую конфету. Она тотчас исчезает, и на щеке, обращенной к Леньке, появляется бугорок.
Жарче пригревает солнце. Немного парит.
— Еще?
— Ага.
Новая конфета движется по воздуху к ее рту. Миг — и она исчезает, и Ленька отдергивает руку: едва не отхватила с конфетой и его пальцы.
Инга закрывает глаза, хохочет и улетает вперед, а Ленька смотрит на белые вмятинки от ее зубов на кончиках пальцев. Пальцам и больно, и щекотно. Ленька встряхивает рукой и бросается вдогон.
В лицо дует ветер, хороший ветер, пропахший пыльцой полевых цветов, дождливой землей, солнцем, — ветер, процеженный листвой березовых рощ, хвоей сосен и елок. Он качает на поле ромашки и колокольчики, рвет натянутую между сучьев паутину, ерошит на Ленькиной голове выгоревшие волосы, гонит по небу облака…
У поворота он нагоняет Ингу.
Она прислонила к березе велосипед и стаскивает с себя курточку. Стащила, получше заправила в брюки кофточку. Ленька старается не смотреть на нее, но это так трудно, это почти невозможно.
— Спрячь к себе в рюкзак, — просит Инга, аккуратно складывая курточку, и Ленька с не присущей ему суетливостью сует курточку в рюкзак, тихонько вздыхает и затягивает шнур.
Без курточки, в коротеньких, плотно облегающих фигуру брючках она кажется немыслимо стройной, неправдоподобно красивой. Да совсем и не кажется, она такая и есть!
Они вскакивают на седла и несутся по лесному тоннелю вперед. Шины прыгают по корням, по рытвинам и бугоркам, по пляшущим пятнам солнца, как-то ухитрившегося пробиться сквозь эту чащу, эту крышу из листвы и сучьев.
Они летят вперед. Он — сзади. Он должен видеть ее перед собой, в его глазах должна мелькать ее полосатая спина, ее слегка покачивающийся корпус. И красная сумка на багажнике.
Ленька вспоминает, как водил ее в кино на вечерний сеанс, на картину, смотреть которую до шестнадцати не рекомендуется. А они с ней как раз в таком возрасте, когда билетерша сомневается и, видя, как умоляюще смотрят их глаза — Инги и его, — пускает, хотя на эту картину с поцелуями и другими сугубо взрослыми вещами их следовало бы пустить года через два…
Внезапно машины влетают в солнце, в блеск, в синеву. Под шинами хрустит песок. Перед ними река. Не очень широкая, не очень бурная. Но самая настоящая. Белый песок слепит глаза. Несколько грузных пожилых дачников загорают на песке.
— Поваляемся? — Ленька упирается одной ногой в землю.
— Можно.
Они отводят к кусту велосипеды, кладут их, мгновенно раздеваются и бегут к воде. Инга в синем купальнике, Ленька — в черных плавках, уголком стягивающих бедра. Они бросаются в воду.
Визг разрезает тишину полей и лесов. Вода оказывается дьявольски холодной, точно в проруби. Инга выскакивает и по-оленьи, высоко вскидывая ноги, изогнувшись в беге, грудью вперед, мчится к берегу. Ленька летит следом, несколько раз плюхается в воду, пытаясь настичь ее. Промахивается. Наконец хватает ее за лодыжку, тащит на глубину. Она с визгом плавает, и он не дает ей повернуть к берегу.
Вода поджимает дыхание, вода леденит ноги.
Они доплывают до отмели, трясутся от смеха, как озябшие щенки, клацают зубами и бегут к берегу. Ныряют в раскаленный песок.
— Хочу пить, — просит Инга.
Ленька достает грушу, от одного аромата которой сводит челюсти. Инга вонзает в нее зубы, захлебывается от сока. Сок течет по подбородку, по тонкой худенькой шее, по купальнику, по рукам.
— Еще есть? — Она отбрасывает за хвостик огрызок и за новый хвостик берет новую грузинскую грушу. И снова по лицу и рукам ее течет густой клейкий сок.
Инга потягивается; длинные ноги ее, загорелые и прямые, ступнями толкают вниз песок. Лежа навзничь, она наугад бросает огрызок, и он падает рядом с моржовой тушей какой-то дачницы.
— Ах ты, раззява, недолет! — огорчается Ленька, а Инга не понимает, в чем дело.
Новая груша, огромная и золотая, как планета, повисает над ее ртом, и она, прищурившись щелками глаз, глядит на нее. Инга вдруг, как на пружине, взлетает, впивается в нее и снова падает навзничь, в оттиснутую ложбинку со следами ее лопаток.
— Вкусно хоть? — спрашивает Ленька. Ему очень хочется, чтобы она похвалила груши.
Если не похвалит, он не отдаст ей последнюю, четвертую, которую уже держит за кривой хвостик. В это лето он ни разу не ел такой великолепной, такой ароматной и сочной груши.
Она не хвалит. Ленька зло вонзает в золотой бок зубы и откусывает сразу полгруши.
— Дай еще, — просит Инга.
— Все. Больше нет.
— Ну, тогда дай эту откусить.
Через секунду и от этой груши остается один хвостик.
Потом они расправляются с ее черничными пирогами. Они недостаточно сладки, и в ход идут «Раковые шейки».
— Смотри, какой живот стал, — говорит Инга, похлопывая себя по животу.
Впрочем, живота у нее нет, даже наоборот, появилась вогнутая впадина.
— А ты смешной, — говорит Инга, — ты всегда такой?
— Отвяжись, сила нечистая, или сейчас, знаешь…
Инга хохочет.
Все ниже тучи. За рекой из одной тучи уже протянулись полосы дождя.
Инга переворачивается на бок, и солнце упирается в ее плечи и шею. Глаза у нее закрыты.
— Инга, — внезапно спрашивает Ленька, вытягиваясь рядом, — а ты не побоялась бы лезть в вулкан?
— Чего это? — лениво, не открывая глаз, спрашивает она.
— Ну, в вулкан… Это очень важно. Мы ведь так мало знаем о том, что делается в глубине земли, о ее газах и рудах, о ядре — расплавленной магме… Туда вулканологи спускаются на веревках… Я вчера по радио слушал, как они…
— Дай немножко поспать, — говорит Инга и переворачивается на другой бок, — конечно, полезу. Если надо будет…
Она спит или, скорее, делает вид, что спит. Ленька перебирается на другую сторону. Неприятно лежать и видеть ее спину.
Он немного сомневается, полезла бы она или нет. Другие девчонки ему ясны, совершенно ясны и просматриваются насквозь, как кристалл соли в химическом кабинете, а вот в Инге ничего толком не поймешь… И ломака она, и простая, и трусиха, и отчаянная, и дурочка, и умница, и эгоистка, и лучший товарищ. И все это вместе. А в общем, лучше ее не может быть никого. Даже Ира Карсавина из седьмого «Б» со своими бархатными глазами, иголками ресниц и косами до пояса, в которую влюблена половина школы, и та хуже.
Честное слово, хуже.
Ленька в упор смотрит на Ингу. Ее щеки покрывает тончайший, почти невидимый пушок. И еще руки, на которых она лежит, сложив ладони подушкой. Ноги ее согнуты в коленях и лежат чашечка на чашечке, и они очень круглые, и одна чашечка с сильной ссадиной, и Леньке становится вдруг больно, точно эта ссадина на его собственной ноге.
Он все знает о жизни, Ленька. Все. Буквально все. По разговорам ребят и по художественной литературе. И все-таки чего-то там не сказано. Не все там сказано так, как бывает на самом деле. И острое, тревожное, крепкое, упругое чувство счастья рождается где-то в глубине, идет к нему волнами, растет, ширится, заполняет все существо, рвется наружу, вырывается и обнимает весь этот огромный предгрозовой мир с черными тучами и солнцем, с полями и лесом, с Москвой и его домом, в котором есть этот темный неуютный коридор, с Парижем и нью-йоркскими небоскребами, с космосом, в котором летают космонавты, с этой речушкой и песком и лежащей на нем девчонкой в синем купальнике…
Ленька подполз к ней, наклонился над лицом и ощутил на своих губах ее дыхание.
Зажмурился и тотчас отполз.
Вытянулся, вжался в песок, замер.
Сколько он так лежал, час, два, а может, целый век — Ленька не знал.
Внезапно грянувший гром заставил их вскочить на ноги. И сразу посыпал дождь, частый, косой, легкий.
Инга схватила одежду и со смехом побежала прятаться под развесистый дуб, а Ленька поднял с песка и, как добрых зверей, повел велосипеды. Счищая с тела налипший песок, они поспешно оделись, переждали дождь и поехали дальше. С липнущим шелестом катили шины по влажной блестящей дороге. Скоро дорога просохла. Инга нарвала в лугах и вплела в спицы своего велосипеда ромашки, прикрепила огромный букет в тысячу крошечных солнц к рулю.
Они неслись во все педали, и по откосу дороги мчались их быстрые согнутые тени.
— Гляди! — крикнул вдруг Ленька и махнул рукой в небо.
Огромная радуга висела над землей. Она искрилась, переливалась всеми цветами, шевелилась, раздутая солнцем и ветром. Она стояла недосягаемо высокая и очень близкая. Вот тут-то, у этих кустов ивняка, начиналась она и, охватив своим огнем полнеба, уходила за горизонт, в загадочную мглистую даль.
— Едем по радуге! — закричал Ленька, вкладывая в ноги всю силу, и ковбойка на спине его раздулась пузырем.
— Ого! — захохотала она. — Ты первый, я за тобой!
— Идет! Только не отставай!
И Ленька обогнал Ингу, с разгона взял крутой подъем и покатил по небу, покатил по радуге, по семицветной радуге, синей, голубой, зеленой, желтой, оранжевой, красной, фиолетовой, и за ним покатила по радуге Инга, и спицы их колес слились в один сверкающий круг, переливаясь всеми семью цветами.
1963
Он издали виден, этот памятник, поставленный у верхней кромки галечного пляжа в честь моряков десанта, выброшенного здесь более четверти века назад холодной осенней ночью, когда была взорвана громадная нефтебаза на окраине Скалистого. Почти все моряки погибли в неравном бою, но воинский долг свой выполнили до конца, и ничто, кроме этого сурового бетонного памятника-обелиска, не напоминает теперь в веселом шумном городе, наполненном солнцем, музыкой и смехом, о войне, о том времени, когда здесь рвались гранаты, строчили пулеметы и люди шли на смерть, чтобы вернуть этим берегам свободу и жизнь…
Давно смыли волны кровь с гальки пляжа, по которой, отстреливаясь, отходили уцелевшие моряки десанта к ждавшему их сторожевому катеру; на этой гальке сейчас загорают отдыхающие, играют в шахматы и слушают транзисторные приемники с вытянутыми телескопическими антеннами; да еще здесь бегают местные мальчишки и девчонки…
Вечный галдеж, смех, слезы и веселье там, где они. Они ныряют к морскому дну за редкой античной амфорой, забираются на неприступный мыс, отыскивают следы того легендарного десанта, до ожесточения спорят, до крови дерутся, не прощают предательства, фальши и трусости, до беспамятства дружат, и, конечно же, мальчишки по уши влюбляются в девчонок, а девчонки, как нетрудно догадаться, — в мальчишек…
Одна такая история, очень простая и в то же время необыкновенная, случилась недавно в этом приморском городке, навечно прославленном моряками-десантниками в годы войны.
Итак…
Хотелось плакать, и Дима заплакал бы, если бы был один.
Но во дворе была уйма народу: женщины с колясками, два старичка пенсионера на скамейке и босоногая мелюзга. Ну и, конечно, почти все их мальчишки… Где ж им быть еще в такой момент? Они галдели у врытого в землю зеленого стола для настольного тенниса. Вот-вот начнется турнир на первенство двора.
И на балконах уже заняли свои позиции Нанка, Нинка и Нонка: боятся упустить случай посмеяться над Аней…
У Димы сжало горло. Он моргнул.
Ну и пусть смеются, пусть! Жалеть ее? Нет уж.
Дима сидел в сторонке, у огромного Мамонтова дерева, росшего у входа во двор, поправлял ремешок сандалии, слушал голоса мальчишек и Ани и не знал, что делать, как быть теперь, после всего, что случилось сегодня на пляже…
Кто ж мог подумать, что Феликс, их командир, выкинет такую штуку с ним? Его слово было законом для Димы, и он его любил, а теперь?
Хлопнула дверь одного из домов, и через двор с портфелем под мышкой прошел громадными шагами Евгений Петрович, директор их школы, отец Феликса, и гам во дворе примолк, потому что Евгения Петровича все заметили — его нельзя не заметить, такой он высокий и знаменитый: многие вокруг учились у него или будут учиться, даже младенцы вон в тех колясках.
Он ответил всем сразу на приветствия, улыбнулся, исчез со двора, и гам тут же усилился.
— Димка, ты играешь в турнире? — громко спросил Феликс.
— Там видно будет, — отозвался Дима.
— Отстань от него! — на весь двор прокричал Захарка. — Медуза — что она знает? — и вслед за тем послышался стремительный звук подзатыльника — Феликс дал.
Но Диме было не легче: а кто прозвал его так? Кто? Захарка?
Что-то напирало изнутри, подступало к глазам, и Дима еще ниже согнул голову, еще сильней задергал коричневый ремешок, который, между прочим, был в полном порядке — целехонек, и все дырочки на месте и даже не успели раздергаться от шпенька на пряжке.
Вдруг его руку, опущенную к сандалии, обожгла крупная слеза.
Дима зажмурился… Докатился! Они его презирают, и правильно делают. Это позор — плакать в его годы. Прошли те времена, когда он с ревом хлопался на траву и мама подбегала, чтобы поднять его и утереть платком лицо.
Теперь уж и мама не поможет, и ей даже говорить нельзя обо всем этом!
Дима услышал, как с костяным стуком запрыгал по столу маленький целлулоидный мяч, как задвигались игроки… Турнир начался!
Уйти надо отсюда. Уйти… Немедленно уйти!
Сейчас кто-нибудь из этих злюк — Нанка, Нинка или Нонка — прокричит что-то на его счет с балкона, и опять все услышат.
Но уйти он не мог. Не мог — и все!
Упрямство, обида, досада на себя пригвоздили его к месту. И Дима не ушел. Наоборот. Он привстал и подобрался поближе к игрокам. Пусть не думают… Он посмотрел на них совершенно сухими глазами — на Феликса и Семку, стоявших с ракетками по разным краям стола. Он даже глянул на Аню, сидевшую неподалеку на скамейке со своей подружкой Лидой…
Обманщица! Зачем было хитрить и прикидываться, что ей с ним интересно? Сказала бы прямо. А то ведь не сказала, а улыбалась по-прежнему, и даже лучше прежнего. А сама, сама…
Феликс играл легко, небрежно, весело. Это для него была не игра, а разминка. Но Семка, шустрый и шумный парнишка, с трудом отбивал мячи.
— Ну, Феликс! Ну легче! Прекрати избиение младенца.
Семка умоляюще смотрел на Феликса зелеными, прозрачными, как леденцы, глазами, и его подвижное лицо с торчащим, как у клоуна, носом и прыгающими бровями то и дело меняло выражение.
— Зрители с балконов, посодействуйте! — застонал Семка.
— Кривляка! — ответила с ближайшего балкона Нанка.
— Так тебе и надо! — вторила ей с другого балкона Нинка.
— Больше кричи — скорей научишься играть! — отозвалась с третьего балкона Нонка.
Феликс не любил их. Год назад были совсем другие. И имена у них почти одинаковые — может, потому и дружат? Или они сдружились и ополчились против ребят после того, когда Артем поколотил Нанку, несмотря на то, что ее отец работал в отделении милиции? Впрочем, они храбрые только на балконах — не укусишь, а повстречаешь их внизу, на земле, — до чего же кроткие и вежливые! Ну пай-девочки.
Феликс срезал, и мяч по ту сторону сетки прыгнул от стола вверх и застрял в молодом кипарисе.
— Игра! — закричали мальчишки.
Семка состроил гримасу безнадежности и положил на стол ракетку:
— Посмотрим, сколько вы продержитесь?
«А Семка ничего, — подумал Феликс, — дурашливый, веселый, с ним не заскучаешь».
— Кто еще? — спросил Феликс, когда Захарка, прозванный Адъютантом за свою беспримерную верность ему, палкой сбил с кипариса мяч.
Феликс скользнул глазами по Ане.
Она сидела, закинув нога на ногу, у столика, расшатанного неистовыми доминошниками, и в нетерпении покачивала золотистой босоножкой. Она улыбалась и смотрела на него.
Глаза ее прямо-таки искрились от радости, и Феликс почувствовал, как медленно начинают раскаляться его щеки, уши и даже пальцы, сжимавшие ракетку. У него это началось совсем недавно, и никак нельзя было приказать щекам и ушам, чтобы они не раскалялись. И главное, этого не должны замечать мальчишки. И еще Феликс очень боялся, что Аня вскочит вот сейчас с места…
Как ее тогда обыгрывать? А он должен всех обыграть! Всех без исключения. И потому, что сегодня турнир, а он не для девчонок, и потому, что, если он поддастся и продует ей, все догадаются, что он нарочно, и засмеют в душе, да и она может обидеться…
— Витька, становись, — быстро сказал Феликс.
Ракетку взял худой, неровно загоревший мальчишка с заросшим затылком и пузырящимися на коленях мятыми-перемятыми брюками, в майке с пятнами от мороженого. Он не мог отбить ни одного мяча. Он был близорук, постоянно щурился, не угадывал ударов, плохо поворачивался и зевал. А Феликс знал: тех, кто плохо поворачивается и зевает, — тех бьют.
Еще удар — и Витька будет готов.
— Сухая! — заорали мальчишки, и сквозь их веселый вопль пробился ликующий крик Захарки:
— На мыло! На мясо!
— Но-но, — Феликс замахнулся на него ракеткой. — Какой кровожадный!
Ох и Адъютант у него: месяц назад подрался из-за пустяка с Витькой, а до сих пор помнит… Волчонок! Он моложе всех — кончил шестой, и маленький — с первого класса почти не вырос — и где только помещается в нем столько злости?
— Кто еще? — Феликс снова скользнул глазами по Ане. — Может, ты, Аркаша?
Бледный паренек с тонкими, как у девочки, руками и необыкновенной живостью в глазах, с дальней скамьи поглядывавший на игру, пожал плечами:
— Зачем? Для счета в твою пользу?
«Тоже, как и Димка, обиделся на пляже, — подумал Феликс, — надо с ним помягче…»
— Ну что ты… Брось.
Проигрыш Аркаши не сопровождали крики. Он небрежно швырнул ракетку на стол и пошел к скамейке. Феликс положил ракетку рядом и, сгибая и разгибая в запястье руку, с равнодушным лицом зашагал к скамье, на которой сидели девчонки.
Аня пристально смотрела на Феликса, а он делал вид, что не замечает ее взгляда, и даже не покраснел. Удержался. Но под этим ее пристальным взглядом тело его само собой подобралось, стало упруже, легче; и узкие, грубые, простроченные светлой ниткой джинсы с пришитой фирменной этикеткой на заднем кармане, еще плотней и туже сжимали его в поясе и сзади, и Феликс, как говорится, чувствовал себя в отличной форме. Все было прекрасно в его жизни. Все! Он знал, что его любили во дворе и слушались. А добиться этого было не просто. Не только в глазах Адъютанта и Семки светилась восторженность…
Аня — она ведь самая красивая и храбрая девчонка во всем Скалистом, и у него теперь прибавится завистников…
Ну и пусть. Это даже хорошо. Он любит быть начеку, на взводе и всегда готов сразиться и победить.
Однако главный бой был впереди — бой с Артемом. Нельзя было даже представить, чтобы тот одержал верх. Хочешь, чтобы тебя уважали, верили тебе и слушались тебя? Будь победителем…
Мельком Феликс посмотрел на Диму: ого, еще ближе к столу подобрался! Но до чего весь надутый, хмурый… И жалкий. А ведь какой красивенький — девчонки в классе на него заглядываются.
Вот и сиди теперь надутый, и делай что хочешь со своим правильным носом и вьющимися волосами…
А турнир продолжался.
К столу вразвалочку вышел Артем.
Он был крепкий, мрачноватый, с сильно, как у Витьки, отросшими волосами, но тот отрастил их по неряшливости, а Артем специально, по моде. Он был в темных, длинных, загибающихся к ушам, похожих на маску очках и не расставался с ними даже вечером.
— А ну кто? — спросил Артем. — Обещаю долго не мучить.
Феликс посмотрел на него.
Надо наконец показать ему его точное место. Сегодня же. Думает, все можно взять нахальством и мускульной силой. Странно только, почему на пляже Аня не сводила с Артема глаз, когда он прошел на руках по гальке метров десять.
Потом мысль Феликса дала скачок в сторону. Аркаша не мог на него обидеться за игру, ну а как Витька? С ним он играл слишком жестко. И вообще, надо сегодня позвать его к себе: может, мать что-нибудь подыщет для него…
— Ну так кто ж? — повторил Артем.
— Я. — Аня вскочила со скамьи, но Феликс успел схватить ее за локоть.
— Захар, вперед!
К столу побежал Адъютант.
— Фелька, не держи, — попросила Аня. — Я костьми лягу, а не сдамся!
— Не сомневаюсь… Собрала бы ты команду из девочек.
— Из этих вот? — мотнув желтым хвостиком схваченных лентой волос, Аня кивнула на балконы, и девчонки, кажется, перехватили ее жест. — С ним хочу схлестнуться… Не одни вы умеете!
— Мокрого места не оставит!
— Зато интересно! Ему и продуть почетно.
Свист и смех возвестили, что с Адъютантом кончено.
— Следующий! — Артем стукнул ракеткой о край стола.
«Меня зовет», — понял Феликс, но ему хотелось сразиться с Артемом напоследок, когда все уже продуют им и они останутся вдвоем.
— Займись Димкой! — бросил Феликс. — Ты мне будешь на закуску.
— Посмотрим! — Артем подкинул и поймал ракетку.
И здесь произошло неожиданное. Дима, тихонький, аккуратненький Дима, что-то чертивший на земле, вдруг вскинул голову, и в глазах его сверкнула ненависть.
— А я не хочу с Артемом, я хочу с тобой! — закричал он Феликсу.
Феликс прикусил губу.
— Сухаря захотел?! В два счета могу! И пикнуть не успеешь!
— Не надо так, — быстро склонившись к Феликсу, шепнула Аня. — Не смей так…
Он и сам знал это, да вот не стерпел.
— Ты сухаря ему всунешь, а думаешь, я ему дам сдобу с изюмом? — спросил Артем. — Ну, держись! Стукну — насквозь!
— Какой Геракл! — воскликнул Аркаша. — Это будет твой тринадцатый подвиг?
— Весьма возможно… А… А почему тринадцатый?
— По этому поводу советую тебе прочитать полезную книжку о мифах Древней Греции… очень развивает!
Дима вскочил с земли, схватил ракетку, стукнул по мячу, и растерявшийся от внезапности Артем промазал.
Феликс засмеялся, Аня вздохнула и отодвинулась от него.
— Ты что? — спросил Феликс.
— Не надо так, — сказала Аня.
— Почему?
Аня отвернулась. Трудно ее бывает понять иногда. Уже и пошутить нельзя… То одно говорит, то другое. И чувство юмора, случается, теряет, и придает значение пустякам, и обращает внимание на тех, кто этого совершенно не заслуживает.
— Ну скоро ты Медузу? — спросил Захарка у Артема.
— Сейчас… Потерпи…
Лицо у Димы было мрачное. Жилы на висках вздулись. Он старался изо всех сил и ни на кого не глядел. Однако через несколько минут Артем добил его и торжествующе крикнул:
— Следующий!
— Я! — Аня сорвалась с места и побежала к столу.
Золотые босоножки ее замелькали в глазах Феликса. Он почесал щеку, провел рукой по коротким волосам и заерзал на скамейке.
Аня была в голубых шортиках с «молниями» на карманах и в белой кофточке без рукавов, загоревшая дочерна. И ноги у нее были смуглые, местами поцарапанные, и одна — левая — у лодыжки перебинтована: напоролась на гвоздь, когда лазили на рыбацкую мотофелюгу, где мотористом Андрюха, Витькин брат.
— Начали, мисс Скалистая? — спросили томные очки.
— Начали! — с хохотом ответила Аня.
И ей это нравится… Месяц назад Артем припечатал ей эту «мисс», и она в восторге.
Мяч как сумасшедший заметался, запрыгал через сетку по столу: туда-сюда, сюда-туда. Все, кроме Феликса, подошли к столу. Глазеют, вскрикивают. И сразу вступили в работу балконы.
— Ах и туфельки — чистое золото! — пропищала Нонка.
— Покажи ей, Артемка! — крикнула Нанка, толстая и неуклюжая, с большой косой.
Ну и бывает же так! Этот самый Артемка поколотил Нанку за то, что та якобы заявила на него в милицию, где работал ее отец, будто он снимает с веревок купальники и по дешевке продает на барахолке (вряд ли он это делал), а она теперь просит этого самого Артемку «показать» ей!
У Ани прямо сжались губы. Но молодец — виду не подает. А балконные крысы еще громче пищат, не могут простить ей красоты и ловкости. Раньше, когда Аню иногда видели во дворе с Димой, еще ничего, терпели кой-как, а вот как увидели ее с Феликсом, словно взбесились.
Сухо, с быстрым стуком прыгает мяч по столу, отскакивает от ракеток и все чаще падает у Аниных ног. Согнется, схватит и снова пускает в игру. Ноги у нее длинные, гнутся легко и красиво. И скачки отличные, и пальцы длинные, хорошо охватывают ракетку: большой палец на плоскости. Самые рискованные удары отражает!
Мешает ей азарт. Ох как мешает!
Нельзя так, Аня! Спокойней надо. Прицельней. Дольше продержишься.
Но Аня играла по-своему.
Она то и дело промахивалась и не могла взять угловые. Артобстрел, а не игра! Борьба на уничтожение, а не спорт! С девчонкой ведь играет… Жди от него великодушия!
Захарка носился за мечом, подхватывал и быстро кидал Ане.
Она выдыхается. Локтем вытирает лоб. А пот все бежит и бежит. Уже кофточка вся в пятнах и прилипла к лопаткам. Совсем загнали ее черные очки.
Артем спокоен, размерен. Глаз за очками не видно, и совсем непонятно, что он думает и хочет. Может, этим Артем берет кое-кого. Темными очками и загадочностью. А сними он очки — глаза-то у него пустоватые. Нет в них ничего, кроме уверенности и насмешки. Уж это точно. А может, это кому-нибудь и нравится? Например, Ане?
Он к тому же недавно отдал ей серебряную монетку с дельфином, которую она приспособила на шею и никогда теперь не расстается с ней…
Ну и что с того? Ерунда! Подумаешь, монетка…
Аня ведь умная девчонка, и не может он ей нравиться.
А все-таки? Ведь вон что было на пляже…
Странно смотрела Аня на Артема, когда он шел по гальке дикого пляжа на руках, а потом встал, посадил на плечи Захарку и Семку и хотел еще прихватить Лиду, но та с визгом отбежала. Посадил, обхватил и сделал несколько шагов, и тело его в самом деле было как у мраморного Геракла — все в тугих снопиках напрягшихся мышц. Только у Геракла, кроме этих мышц, было еще кое-что в голове. Но все же Артем был опасен. Большинство ребят во дворе побаивались его, а кто поглупее — и слушались…
Скоро все перегрелись на солнце и бросились в море, а Феликс остался на берегу. Он быстро вытащил из-под Аниных шорт босоножки, старенькие, с потрескавшейся кожей и сильно стоптанными каблуками, достал из кармана бутылочку с жидкой золотой краской и, присев спиной к морю, чтобы не видели ребята, стал поспешно красить их. Зажав отверстие, Феликс опрокидывал бутылочку, взбалтывал и пальцем красил. Тщательно красил — ни одной трещинки и царапинки не оставил. Мгновенно преобразившись, босоножки сверкнули влажным золотом. Спрятав бутылочку с остатками краски в карман, Феликс бросился в море.
Через полчаса все вылезли на берег.
Аня была в восторге. Даже найденная Артемом монетка не так взволновала ее. Она сказала, что, если босоножки не успеют высохнуть, пойдет домой босиком. У нее так сияло от счастья лицо, что Феликс смутился и старался не смотреть на нее.
— Ты теперь как принцесса! — сказала Лида. — Волшебные туфельки!
— Безвкусица! — выпалил Дима и отвернулся от босоножек.
— Скоро слезет, — предупредил Артем. — Торопись, принцесска, хвастать обувкой.
— Постараюсь! — засмеялась Аня.
Потом на несколько минут все забыли про босоножки, потому что на пляж пришла Лена с отцом. Никто из ребят ничего не знал о ней, кроме имени, кроме того, что она, приезжая и ежедневно, в одно и то же время приходит не на городской пляж, где под телами отдыхающих не видно гальки и море взбаламучено до дна, а сюда, неподалеку от рыбацкого причала, где малолюдно. Стройная, в синем с голубой звездой купальнике, она гнула мостик, ходила колесом, делала шпагат… И все это без малейшего напряжения, легко и плавно. Точно косточек не было! А как она плавала!
Ей было лет тринадцать, не больше. И не только их мальчишки — все лежавшие на пляже не спускали с нее глаз и слушали ее смех…
— Фейерверк! — сказал Аркаша и со знанием дела добавил: — Видно, плавать научилась раньше, чем ходить… Австралийская школа…
— Сильна! — поддержала его Аня и вздохнула. — А на лицо ведь так себе…
«Ну зачем она? — подумал Феликс. — И на лицо Лена ничего, совсем ничего».
Потом Лена далеко уплыла с отцом. Артем громко зевнул, упер руки в бока, со скучающим видом прошелся у моря, что-то увидел в воде, нагнулся, поймал и побежал к ним, что-то держа в своих большущих, ковшом сложенных ладонях.
— Холодец, холодец! Кому холодец? — крикнул он, и тотчас Аня с Лидой с визгом вскочили со своих мест, и Артем только на полсекунды опоздал разжать ладони — тяжелое и скользкое месиво медузы шумно шлепнулось на гальку, где лежали девчонки, и разбилось на трясущиеся куски и кусочки. Брызги ее обожгли горячее от солнца плечо Феликса.
— Дуролом!
Но все-таки Артем удачливый и зоркий: он, а не кто другой, нашел в гальке несколько дней назад этот маленький серебряный кружочек, который постоянно болтается теперь на Аниной шее.
— Смотрите, что это? — подошел он в тот день к ребятам, открывая ладонь.
— Брось откуда поднял, — лениво сказал Захарка и хотел уже было ударить под руку, но блестящий кружок с ладони Артема успел перехватить Аркаша.
— Монета, — сказал он. — Древнегреческая. Тетрадрахма. С дельфином. Смотрите, выпрыгнул из воды, изогнулся над волной… Море вынесло, что ли?
— Ой, где дельфин? — всполошилась загоравшая поблизости Аня, подбежала и стала разглядывать тетрадрахму. — Какая красота! Дай мне ее, Артемочка, вечно помнить буду! Я медальон из нее сделаю, цепочка у меня уже есть!
— Нравится? Бери, — сказал Артем, и эта легкость, с которой он расстался со своей находкой, сильно уколола Феликса. — Может, тебе еще дырочку в ней проделать?
— А ты сумеешь?
— У кого ты спрашиваешь?
И пока Аркаша уговаривал Аню не портить монетку, Артем отыскал в гальке ржавый гвоздь и, приладив тонкую, как листок акации, монетку на плоском камне, пробил у ее края дырочку.
— Говорят, носить изображение дельфина — это к счастью, — сказала Лида. — И мне бы такого. — И стала ходить по пляжу, вглядываясь в гальку, и, ясное дело, ничего не нашла.
Но конечно же, эту крошечную незаметную монетку не сравнить с золотом босоножек!
…Потом ребята оживленно болтали о последней сенсации городка — «Черных кипарисах». Так назывался фильм, который в прошлом году снимали в Скалистом и который, судя по громадной афише на кинотеатре «Волна», должен пойти с завтрашнего дня. И все, все было бы нормально, если бы Лида не пискнула, что видела утром на рынке такие большие и свежие горные маки — ну не оторвешься! — и если бы Семка не захныкал, что пора размяться, что давно не лазили к зубцам Горы Ветров, где растут такие вот маки, и тому подобное. Феликс хотел враз оборвать этот мышиный писк, но тут к ним по гальке подползла Аня в черном в косую полоску купальнике и белой резиновой шапочке с оттиснутыми рыбками и сказала:
— А и правда… Когда лазили туда? Совсем закисли на пляже…
Артем, кажется, поймал ее взгляд, потому что длинные очки его дернулись, губы шевельнулись. Но Феликс не дал ему раскрыть рта.
— Хоть завтра.
— Честно? — острые ресницы Ани приподнялись. — А как — на автобусе или пехом?
— Хоть на личном вертолете. А я полезу на своих на двоих.
— Феля, — сказала Аня таким голосом, что он понял: нечего ему опасаться Артема. — Так завтра? Точно? Ура!
— Подумаешь, счастье! — заметил Дима, лежавший с края их компании. — Как будто ни разу не лазили… Можно даже сегодня успеть подняться, после обеда…
— Можешь лезть, тебя никто не держит! — сердито сказала Аня и вдруг осеклась и уткнула лоб в раскаленную гальку.
— И полезу, если захочу! — упрямо повторил Дима. — Думаете, без вас я никуда?
Феликс вскинул к нему голову.
— Боже упаси! Мы без тебя никуда! — глаза Феликса скользнули по мокрому пятну с прозрачными, не растаявшими еще комками на гальке. — Знаешь, кто ты? Нет? Сказать? Плюхаешься туда-сюда, отогнал бы, да противно дотронуться… Медуза!
Что уж тут было с Адъютантом — так разевал от хохота рот, чуть голова не разваливалась надвое. Да и Семка трясся, как в истерике.
Аркаша вдруг вскочил с места.
— Ну и гады вы бываете, мальчики! — крикнул он, заходил по пляжу и больше не произнес ни слова.
— Закройся, ты! — крикнул Захарка, пристроившийся возле локтя Феликса, и Феликс сильно поддел его этим же самым локтем.
Дима молчал. Он весь как-то съежился маленьким комочком и замер.
— Хватит вам! — крикнула Аня. — Еще слово — и я уйду.
— Есть «хватит»! — устало сказал Феликс, встал и с разбегу, руками вперед, красиво — он это чувствовал — прыгнул под набежавший вал огромного сверкающего моря.
— Следующий! — Артем стукнул ракеткой о край стола.
Феликс поднял голову. К нему шла Аня. Расстроенная и сердитая. Ее босоножки, попадая в лучи света, ярко вспыхивали — то одна, то другая, даже глазам больно… Ни на кого не смотрит. Бинт на ноге развязался, и грязный конец его волочится по земле. Села на кончик скамьи и повернулась ко всем, в том числе и к Феликсу, спиной. Жалость уколола его сердце. А девчонки на балконах захлебывались от счастья:
— Браво, Артемка! У ней есть свой двор!
— Надела золотые и нос задрала!
Феликсу хотелось пристукнуть их в этот миг. Ну зачем пошла к столу? Ведь говорил же… Всегда она такая…
— Следующий!
Феликс шагнул к столу, взял ракетку, еще теплую от Аниных пальцев, и спросил:
— Сколько очков форы дать?
— Сейчас и ты будешь трупом! — самонадеянно заявил Артем.
А дышал-то он после трех игр трудно. У Феликса, в сущности, был небольшой перевес: разнообразней играл, легче двигался и знал несколько неотразимых ударов. Но случалось, Феликс и проигрывал Артему. Сегодня он должен был только выиграть. И в отместку за Аню, и вообще…
Оба приготовились.
Р-р-аз!
Мяч заскакал по столу. Вначале заскакал несильно — прощупывали друг друга, невысоко — выискивали слабые места, рассудительно — примерялись. Потом Артем резко послал мяч в угол. Феликс принял его, отпрянув, погасил скорость и толкнул так, что мяч лениво перекатился через сетку на территорию Артема.
Тот ринулся к нему — и не успел.
— Ничего для начала! — Феликс кинул взгляд на мокрое лицо противника. — Проси, еще могу дать форы.
— Не трепись!
Вокруг стола собрались все, кроме Ани, — она по-прежнему сидела у столика и, наверно, все еще переживала свой проигрыш. Неожиданно послышался хриплый женский голос:
— Арте-о-ом! Арте-о-ом!
— Чего тебе? — Артем сверкнул влажным лбом и щеками.
— Помоги подвязать помидоры!
— Отстань! Не до тебя мне!
«Еще бы», — подумал Феликс.
Голос матери Артем подавил решительно и быстро, как огневую точку противника. Игра продолжалась, но тут раздался сигнал и во двор, покачиваясь, въехала большая грузовая машина с вещами и мебелью.
— Ломакины? — всполошилась Лида. — Уже? — И все стоявшие у стола повернулись к машине, а кое-кто даже побежал к ней.
Феликс ругнулся про себя и вспомнил, что к ним во двор должен приехать Валерий Михайлович Ломакин, новый хирург их больницы. Вернее, не он сам, а его семья. Он уже неделю жил здесь, в освободившейся комнате, и было известно, что Лидина мама, уборщица той же больницы, дала ему старую, связанную проволокой раскладушку и тумбочку, и он спал в неуютной, пустой комнате с ободранными обоями и разбитым окном. И вообще, надо сказать, в их больших домах живет уймища разных людей, от дворников, парковых рабочих и продавцов до штурманов дальнего плавания, и вся жизнь на виду! Через минуту двор знает, кто какой купил телевизор, у кого на носу свадьба, а у кого — развод, кто получил в подарок урчащего плюшевого мишку, а кто — отцовского ремня. Из уст в уста передается, да и через распахнутые окна слышно…
Машина остановилась у подъезда.
Из кабины вылезли шофер и маленькая худенькая женщина с быстрыми глазами. Шофер стал открывать борта, и тут выяснилось, что в семейство Ломакиных входит еще мальчишка. Он сидел в кузове за шкафом и, когда машина остановилась, встал — крепенький, губастый, в синих выгоревших джинсах, в картузике, похожем на велосипедный, с прозрачным зеленоватым козырьком, отчего лицо его было в зеленоватых бликах, словно он плавал под водой.
— Ого, — сказала худенькая женщина, — сколько зелени! Добрый день, мальчики! — И через секунду: — Слезай, Ваня, прибыли.
Ваня задом полез с машины, долго ловил ногой двойной задний скат и не очень ловко спрыгнул на землю. «Ну, этот из семейства пресноводных! Увалень…» — сразу понял Феликс. У него было безошибочное чутье на таких, потому что присутствие у человека характера сразу видно — он каким-то образом выпирает на его лице, чувствуется в манере говорить, во взгляде и даже в походке. Глянув на этого Ваню, Феликс уже определил, какое место займет он в их компании: конечно же, поближе к хвосту…
У машины тотчас появился Валерий Михайлович, высокий, сутуловатый, с мягкими тихими глазами, — и не скажешь, что он хирург, делает операции и не боится крови. Феликс заметил у машины Диму и нескольких малышей.
Ребята, стоявшие у стола, с любопытством поглядывали на разгрузку. Первым побежал на помощь Витька.
— Витя! — позвал Феликс, и тот вернулся.
— Мальчик, не надо! Мы сами!.. — донесся от машины голос Валерия Михайловича. — Маша, берись за тот конец.
«Кажется, в разгрузку ввязался Димка, — понял Феликс, — ну и пусть… Два сапога пара…»
— Ого, и это все книги? — воскликнул Дима.
— Это не все, — ответил мальчишка. — У нас еще тихой скоростью идут… Приходи читать.
— Спасибо. А «Библиотека приключений и фантастики» у вас есть?
— Не вся. Половину ребятам в Ярославле оставил — читают, почтой вернут.
— Мальчики, не надорвитесь! — испуганно вскрикнула Ванина мать, тетя Маша. — Тяжесть-то какая!
— Будь спокойна, мам…
— Ваня, не смей! — ахнул Валерий Михайлович. — Ты разобьешь магнитофон.
— Я и починю, — весело отозвался мальчишка.
— Уже чинил раз — хватит.
— Пошли, ребята, — сказал вдруг Аркаша. — Мы в два счета.
— Кончим — тогда, — оборвал его Феликс, — Артем уже на последнем издыхании. — И в трудном броске чуть не сшиб с ног подвернувшегося Захарку, но мяч отбил.
— Кончишь — тоже приходи, — сказал Аркаша и ушел.
Феликс не ответил. Он берег дыхание. Слух еще больше обострился.
— Осторожно, здесь стекло! Посуда и рюмки! — донеслось от машины. — Ваня, кому говорят?
— Черт с ними! — сказал все тот же Ваня. — Все равно пить из рюмок не даете.
— Уж это точно, — подтвердил отец.
— Так можно и разбить!
— Ну-ну, — весело пригрозил отец, — только попробуй!
Вдруг Феликс заметил, как со скамьи поднялась Аня и пошла к машине.
— Ань, ты куда?
— Надоел мне ваш турнир… Кончайте уж!
У машины раздался хохот. Феликс на миг повернул голову. Дима подавал с грузовика Аркаше… лыжи. Да, да, это были самые настоящие клееные эстонские лыжи. «Что он, дурачок, этот Ваня?» — подумал Феликс, отбивая мяч. И тотчас услышал за спиной звучный Анин голос:
— Ты зачем взял их? По воде решил кататься?
— А что, здесь совсем не бывает снега?
— Бывает, да быстро тает… Ой, я не могу! — Аня засмеялась, закинув голову. — Чудной ты какой-то… Лыжи привез! Ну давай отнесу — не выбрасывать же добро… И еще что-нибудь дай. Я сильная…
— Ого! — произнес Ваня. — А не скажешь… Ящик этот дотащишь?
— А он тяжелый?
— Легонький, в нем елочные игрушки.
— Тогда не дотащу…
И в это время отозвались молчавшие до того балконы:
— Слушай ее, она умеет заливать!
— Мясникова дочка!
Ваня внезапно побледнел и обернулся к балконам.
— На кого это они так? — тихо спросил он.
— На меня, — вроде бы даже гордясь, сказала Аня.
Ваня, видно, все еще не мог опомниться.
— А за что? Почему они так?
— Потому что больные, — громко, чтобы слышали балконы, сказала Аня. — Лечиться им надо… В больницу! И со «скорой помощью»! А то поздно будет, психопатками станут…
Ваня с удивлением посмотрел на Аню и сказал:
— Ну и жизнь… Ничего себе…
— А что? Зато не скучно…
От стола отошел Витька и другие. Феликс не возвращал их. Остался один Захарка. Мяч заскакал более вяло, интерес к игре стал падать, а спортивный азарт пригасать.
— Игра, — сказал Феликс, не ощущая никакой радости, и поймал мяч. — В следующий раз проси форы, а то со второго места никогда не выползешь.
— Ребята, внимание! — ломким басом оповестил двор Артем. — Наш доблестный Феликс сохранил за собой звание короля пинг-понга!
«Остроумно, как и „мисс Скалистая“», — подумал Феликс.
Вдруг он увидел Аню. Сильно согнувшись, она несла на плече большую картонную коробку. Кофточка выбилась из шорт, загорелая спина напряженно скривилась. Он бросился к ней и тут же остановился…
— Ну что ж ты? Иди, — с трудом дыша, сказала Аня и, скособоченная, потащилась наверх. И снова вышла из дверей, заправляя кофточку в шорты, опять взяла на плечо коробку.
Феликс не знал, что делать.
Он походил возле стола с брошенными ракетками. Артем, кинув ногу на ногу, развалился на скамейке, поглядывал на разгрузку и курил сигарету. Курить ему разрешал отец, работавший слесарем в доме отдыха, и нередко «стрелял» у него сигареты, и они вдвоем покуривали во дворе. Не боялся он и отца Феликса, потому что еще год назад за курение и вечную неуспеваемость был изгнан из их школы и учился в другой…
Наконец Феликс подошел к машине. Каждый из мальчишек, как муравей, что-то тащил в распахнутые двери.
Вот шофер стал ногой пододвигать к Ане из кузова громаднейшую — из-под телевизора, что ли, — коробку.
— Отойди, — шепнул ей Феликс, вцепился правой рукой в веревку, рванул — ух и тяжела! — левой подхватил другую коробку и, посвистывая, пошел к дверям. А веревка все глубже и глубже врезалась в пальцы.
Потом Феликс сбежал вниз и крикнул Артему:
— Эй, вице-король пинг-понга, можно вас на минутку?
Артем выплюнул сигарету и подошел к нему.
— Помоги навьючить этот шкаф.
И втроем — он, Валерий Михайлович и Артем — с кряхтеньем и криками спустили из кузова старый громоздкий шкаф и потащили по узкой лестнице на второй этаж. Комнатка была тесненькая, с пыльным окном и клочьями обоев у плинтуса.
— У вас нет бутылок с этикетками? — спросил Артем, оглядываясь, — он уже год собирал винные этикетки, и у него была отменная коллекция их. Ему никто не ответил, и Артем ушел вниз, и, конечно же, опять развалился на той же скамейке.
Вдруг Феликса кто-то тронул за штаны. Он обернулся. Перед ним стоял Ваня и рассматривал фирменную марку, пришитую к заднему карману его джинсов, — ковбой в широкополой шляпе объезжает упрямящегося мустанга.
— Где ты достал эти штаны? — спросил Ваня, щупая надежную, грубую ткань, и радостно крикнул: — Мам, посмотри, какие у него брюки!
— В Стамбуле, завуч отцовской школы привез из турпоездки… А где это ты купил такой картузик? Можно примерить?
— Пожалуйста. — Ваня наклонил к нему голову. — Дядя купил в Химках, на перроне речного вокзала… Он механик на теплоходе.
— Спасибо за информацию, — Феликс стянул с Вани картузик — голова его неожиданно оказалась стриженной под ноль, большеухой и абсолютно круглой, точно арбуз, — и натянул на себя, надвинув козырьком на глаза. И глянул на Аню, проходившую мимо в обнимку с небольшой коробкой.
— Ох и зеленющая! Подводная царевна! А где твой хвост?
Аня хохотнула и повела плечом.
Ему вдруг стало весело, так весело, что захотелось орать и дурачиться.
Только сейчас он хорошенько разглядел мальчишку. Толстогубый, мягкий. Подбородок тупой — значит, с ленцой и несамостоятельный. То и дело к маме обращается, и при всех. Нос картошкой. А вот глаза красивые. Даже очень. Большущие, серые, в синих крапинках. Ясные. И они резко выделялись на его лице. Взять хотя бы Диму — весь красивый, с ног до головы: и нос, и губы, и глаза, и брови. И поэтому ничего по отдельности не бросается, не поражает. А у этого — глаза!
Даже тревожно стало Феликсу от этих глаз.
А почему? Смешно!
Между тем машину уже разгрузили. Тетя Маша охала и ахала, благодарила за помощь. Валерий Михайлович трогал ребят за плечи и обещал через недельку, как только окончательно устроятся и настанет день его рождения, закатить пир горой. Шофер, видя такое нашествие грузчиков, получил в углу от «хозяина» несколько бумажек и, довольный, поторопился уйти, закрыл на замки борта машины и укатил со двора.
«Пожалуй, и с нас хватит», — решил Феликс и, когда ребята высыпали из подъезда, сказал:
— Все. — И негромко добавил: — Чтоб завтра не опаздывать. Ждать не будем.
И персонально кивнул Захарке: дескать, отпускаю тебя, сегодня больше не понадобишься. И когда Захарка скрылся в дальнем из трех домов, составлявших их двор, Феликс подождал немножко, огляделся и только тогда тихо сказал Витьке:
— А ты подожди меня. Дело есть.
Почти все ребята разошлись, кроме Витьки и Ани — она сидела на скамейке у столика и поправляла на ноге бинт. И Аркаши не было — застрял у новичка. И Димкин голос раздавался через открытое Ванино окно. При разгрузке Дима сторонился Феликса и Ани, но зато, как ириска к зубам, все время липнул к Ване. «Наконец-то нашел себе дружка и не будет путаться у нас под ногами», — подумал Феликс и уже не чувствовал ни малейшего угрызения совести за все то, что у них недавно случилось.
— Пойдем? — спросил Феликс.
Аня поднялась со скамейки. Они сошли по низеньким ступенькам с территории двора — дома стояли на небольшой возвышенности — на тротуар Центральной улицы.
Близился вечер, жара немного спала, и в городке стало свежей, тише, и резче запахли цветы. Аня жила через три дома от них. В глубине старого, заросшего сада прятался их маленький, под замшелой черепицей домик из ракушечника. Они прошли в калитку. Аня, склонив голову, шла по дорожке меж кустиков роз и шиповника, Феликс — за ней. Ветерок развевал перед ним хвостик ее волос, трепал его из стороны в сторону, отбрасывая на белую кофточку мятущуюся тень, сдувал волосы с затылка, открывая тоненькую с узкой ложбинкой шею. Ее ступни, охваченные позолоченными ремешками, ступали легко и упруго. Она шла и похлестывала себя сорванной веткой по обугленным от солнца ногам.
Феликс знал, что вот сейчас дорожка кончится, и ее босоножки и развевающийся у затылка хвостик исчезнут в доме, и надо ждать до утра, чтобы опять увидеть их… А может, она сегодня еще выйдет?
Вот и веранда с узкой треснувшей дверью. Феликс закинул назад руку, отодвинул с квадратного кармана джинсов желтую «молнию» и вытащил сложенный вчетверо исписанный листок в клеточку. И спросил:
— Пошатаемся сегодня?
— Завтра.
— Идет… Ты все еще сердишься?
— На что?
— Да на этот глупый турнир.
— Вот еще! — Аня фыркнула и внимательно посмотрела на него. — За кого ты меня считаешь?
— Тогда до завтра, — он протянул ей листок.
— Всего. — Она с хитрой улыбкой подала ему руку, потому что знала, что и в этот раз получит шифрограмму — их она получала от него на прощанье чуть не каждый вечер вот уже три недели, и, конечно же, Димка ни о чем не догадывался. Тонкие быстрые пальцы ее взяли, можно сказать, вырвали у него шифрограмму. Аня вдруг сорвалась, побежала вперед, прыгнула на крылечко, обернулась к нему, улыбнулась и пропала в дверях.
Феликс постоял с минуту у крыльца, увидел ее лицо уже в окне за откинувшейся на миг занавеской и пошел к калитке. Он учился с ней с первого класса. Девчонка как девчонка была — невредная, худющая. И вдруг куда-то исчезла, пропала ее худоба, и все стало совсем другое — и походка, и плечи, и взгляд. И даже голос. Глянул Феликс однажды на нее — и с ним что-то сделалось, что-то заныло. И больше он старался не смотреть на Аню. Но все, как по команде, стали обращать на нее внимание: вздыхать, бросать записки; подкатывались и более хитрым способом — дежурили у ее калитки, набивались в провожатые после уроков и торчали рядом во время экскурсии в районный город Кипарисы. Но Аня уклонялась. Лишь Димку терпела. Он повсюду таскался за ней, и дома бывал, и на днях рождения, и в саду ее, как передавали девчонки, в поте лица трудился. И что нашла в нем? Все это продолжалось до тех пор, пока однажды Феликс не вытерпел и послал ей шифрограмму — и текст, и шифр одновременно, и она мгновенно ответила…
Витька ждал его у калитки.
— Пошли. — Феликс положил ему руку на плечо. Он любил так ходить с ребятами, опираясь на их плечо, и им это нравилось, потому что ценили его доверие, дружбу и силу, а может, и кое-что другое.
Феликс с Витькой вернулись во двор. Аркаша уже снял со стола и свертывал сетку. Играл он скверно, а вот спортивный инвентарь у него был отменнейший: мячи — футбольный и волейбольный, гантели, эспандер… Мама с папой купили, чтобы развивался их мальчик физически, обрастал мускулатурой, укреплял нервы и дыхание. Но мало помогало это Аркаше. Всегда он был бледненький, тощенький — все ребрышки как напоказ, хоть в школе по Аркаше строение костей изучай. И болел то и дело, простудиться ухитрялся даже на солнце. Зато умен был дьявольски и чего только не знал! На школьных олимпиадах и викторинах — и лит., и мат., и физ. — все призы сгребал. Ну и понимал, в чем его силенка. Заносило его иногда… Гадами сегодня обозвал. А за что? Из-за Димки?..
— Феля, — позвал его Аркаша и перевел глаза на Витьку, видно, хотел что-то сказать наедине.
— Подожди, — бросил Феликс Витьке и, полуобняв, отвел Аркашу в сторонку.
— Сейчас я тебе задам идиотский вопрос, — тихо сказал Аркаша. — Только не смейся.
— Валяй, — рука Феликса дружески погладила косточки его плеча.
— Идти мне с вами? Только честно скажи.
На Феликса чуть грустно и виновато смотрели умные карие глаза.
Ах вот он о чем! Все ясно: где нужна сила и выносливость, там ему трудно. Бедняга… Но Феликс старался никогда не напоминать ему о его немощи.
— Почему ж нет? Иди… Мы ведь не гонки устраиваем…
Аркаша вздохнул, словно догадывался, — а он догадливый! — что не очень-то хочется Феликсу тащиться на Гору Ветров, а если он и согласился, то обязательно что-нибудь выкинет там, что-нибудь такое, что может выйти боком ему, Аркаше…
— Очень хочется оседлать Гору Ветров, — сказал Аркаша. — Я ведь в душе альпинист.
— В чем же дело? Иди! — почти рассердился Феликс.
И, уже поднимаясь с Витькой на второй этаж своего дома, стоявшего против того, в который приехал Ваня, Феликс вдруг подумал: а ведь это великолепная идея — устроить гонки! Ох и задаст он им завтра темп! Немногие выдержат.
А что будет с Аркашей? Надо было отговорить.
Ничего… Как-нибудь. В крайнем случае на веревке дотащат.
Феликс открыл дверь и подтолкнул оробевшего было Витьку. Парень он тихий, мягкий, и не скажешь, что рыбацкий сын — таков ли Захарка? — и в доску свой. Ребята ходили к Феликсу неохотно: побаивались отца. Однажды Витька признался: «Когда идешь к тебе — ну как в директорский кабинет, душа в пятки прячется…» Лишь Аркаша заходил к ним не стесняясь.
И никто-никто из мальчишек и не догадывался, что отца-то, этого высокого и грозного на вид человека, нечего бояться, до того он прост, мягок и даже податлив. Феликс скрывал это от всех, как величайшую тайну, стыдился, но если бы и проговорился, никто бы не поверил, что у него такой отец…
Мать жарила на кухне яичницу, отец еще пропадал в школе: не успели там окончиться занятия, как уже начался ремонт, — видно, ребята за год постарались.
Оставив Витьку в комнате, Феликс пошел к матери.
— Я пришел с Витей, — сказал он вполголоса, — может, еще что-нибудь найдешь для него.
— Хорошо, Феликс, — сказала мать. — Покормить Витю? Я разобью еще яиц.
— Прекрасно.
— Мне очень нравится, Феликс, что ты так заботишься о Вите, но оценит ли он твою доброту?
— До сих пор ценил, — хмуро сказал Феликс.
— Понимаю… Я все понимаю…
«Ты много понимаешь, да не все, — подумал Феликс, возвращаясь из кухни и слыша, как мать бьет над сковородкой яички. — Ты, например, совсем не понимаешь, как нужны мне эти мальчишки, может, больше нужны, чем я им…»
Витька ел, смачно причмокивая, заталкивая в рот громадные куски хлеба, — видно, сильно проголодался. Робость его прошла через минуту, он совсем не стеснялся матери Феликса и даже не пригладил рукой торчащие во все стороны, сильно выгоревшие русые волосы, не прятал ноги с просвечивающими коленками.
Поев, Витька сказал, что не знает, полезет ли завтра со всеми на Гору Ветров.
— Ракушка у деда на исходе, — объяснял он, — и за рапанами надо понырять — все сто́ящее ушло, и вообще помочь надо. Сегодня обещал поработать, но удрал на турнир. И потом, завтра отец с моря приходит…
— И много приносит ваша фабрика?
— Ничего… Крутимся.
Витька ушел от них часа через два, сытый, сияющий и с узлом: мать Феликса дала ему неплохие еще, но надоевшие Феликсу брюки, выгоревшую ковбойку, старую тюбетейку и сильно помятую, давно вышедшую из моды летнюю синтетическую шляпу отца — кто-нибудь теперь в их семействе будет щеголять по Скалистому в директорской шляпе. Да и вообще, что ни дай и сколько ни дай — все пригодится в большом Витькином семействе: ведь, кроме него и старшего брата, у них еще пятеро ребят.
— И подстригись ты наконец, — сказал Феликс, спускаясь с Витькой по лестнице. — Смотреть противно, и майку надень чистую… Приятно ходить так? Не других, так себя хоть уважай…
— Да некогда все. Одно, другое…
— А обедать тебе есть когда? А спать?
— Сравнил!
— Ходить по-человечески еще важнее… Или нет?
— Подумаю. — Витька наподобие Семки принялся дурашливо морщить и разглаживать лоб и потом тихо спросил: — А что это твой Адъютант стал еще нахальней? И важничает все. Раньше был тише воды, ниже травы…
— А ты у него спроси.
— Как же я спрошу? Ты ведь знаешь… Слушай, — вдруг быстро заговорил Витька, — я давно хотел поговорить с тобой… Может… Может, это глупо, что мы так долго с ним в ссоре… Даже во двор иногда приходить не хочется… Он тогда неправильно меня стукнул… Ну за что? Я и сейчас скажу: лучше продавать на рынке и пляже шкатулки, чем уворованную в колхозе камбалу! Но я ведь не зловредный…
— Ну и что? — спросил Феликс.
— А то, что, может, мне первому к нему подойти? Я ведь не злопамятный, камень на него за пазухой не держу. И поймать его на рынке могут, неприятности будут… А? Как ты считаешь?
Такого оборота дела Феликс не ожидал. Он как-то привык уже к тому, что внутри их компании живет этот маленький раздор, который не только не мешает их дружбе, но даже вроде бы еще сильней сплачивает их…
Смешно, но это было так. Почему? Да потому, что их нелепая вражда вносила живость, а подчас и веселье в их жизнь, разнообразила ее, заставляла мальчишек оттачивать свой ум и все время что-то изобретать. А что касается рыбы — от трех-четырех килограммов колхоз не обеднеет, и наказывать за это не будут…
— Как я считаю? — медленно спросил Феликс, лихорадочно думая, что ему ответить. — Ну, если тебе плевать, что Захар при всех ни за что съездил тебя по физиономии и обозвал собачьим дерьмом — можешь подойти и помириться с ним… Твое дело.
— А как бы ты? — не отставал Витька, и по тому, как сразу собралось, посерьезнело его худое, но добродушное, с ямочками на щеках лицо, Феликс понял, что для него это очень важный вопрос.
— Не знаю. Я-то лично уважаю в людях гордость и принципиальность, но если ты…
— Так, может, мне подраться с ним? — глухо спросил Витька. — Могу. Думаешь, не могу?
— Раньше надо было… да и не справишься ты с ним… Он орешек — будь здоров!
— Это я-то? — закипятился Витька. — Я знаю несколько приемов самбо — Андрюха научил, я схвачу его за руку вот так, — он взялся за руку Феликса, — потом подставлю ногу вот так и молниеносно перекину его через себя вот так… — тут Феликс вывернулся из Витькиных рук, завел за него ногу, толкнул локтем в грудь, и Витька мгновенно очутился на земле, а узел с завернутыми в ковбойку вещами отскочил в сторону.
— Так ты будешь расправляться с Захаром? — Феликс тут же поднял его за руку.
Витька перевел дух:
— Сравнил себя с ним!..
Смеркалось. Во дворе под уютным светом фонаря за столиком галдели доминошники. Аркашиного отца здесь не увидишь, но Захаркиного — всегда. И Артемова. Что им еще делать? От стука костей, от смеха и споров звенело в ушах… Феликс сплюнул, быстро прошел с Витькой мимо столика и заметил привалившуюся к столбу с фонарем фигуру Артема: игроки, видно, еще не принимали его в свой круг, но и не гнали.
Феликс с Витькой вышли на Центральную улицу. Мимо них со стороны моря пробежал и Дима с Ваней — волосы у Димы были влажные, а Ванин кочан уже успел просохнуть.
— Ну, топай, — Феликс протянул Витьке руку. — Пока.
— Всего! Постараюсь завтра прийти — очень хочется… А за это — спасибо! — Витька крепко пожал ему руку и скрылся в сумерках.
Феликс пошел по тротуару, подальше от стука и смеха доминошников. Вот и Анина калитка. Он открыл задвижку и сделал несколько шагов в темноту черешен и яблонь, в аромат цветов, постоял, посмотрел на светлые окна и вышел на улицу.
Вечер был хорош — свежо, небо все в звездах, вдали, в летнем театре, играет музыка — гастролируют артисты из Ленинграда, промчалась открытая экскурсионная машина и, пересчитывая фарами платаны и кипарисы, унесла во тьму песни, и вдруг Феликсу стало тоскливо…
Он медленно шел и ни о чем не думал. И чувствовал свое твердое загорелое тело, натренированное греблей, плаваньем, турником.
Впереди, ближе к своему дому, Феликс вдруг услышал в полной темноте веселые крики, возню и смех. Смех был нехороший, и веселье — злое.
Феликс побежал вперед и увидел, как несколько мальчишек насели на кого-то почти невидимого, пригнутого к самой земле. Один верхом сидел на нем, другой пинал ногой в зад. Остальные стояли рядом и похохатывали.
— Чего вам надо? Уйдите!.. — услышал Феликс придушенный голос Аркаши и бросился к мальчишкам. Ударом кулака сбросил сидевшего верхом и узнал Ильку, известного в городе шалопая и драчуна, отшвырнул того, что пинал ногой в зад Аркашу, расшвырял остальных; и пока те, застигнутые врасплох, собирались с силами, схватил Аркашу за руку и побежал по ступенькам вверх, в свой двор.
Феликс знал, что с мальчишками, где есть Илька, лучше не связываться, особенно в темноте, — могут и ножом пырнуть. Сзади послышались ругань и угрозы, но преследовать их мальчишки побоялись.
— За что они тебя? — спросил Феликс, переводя дыхание у подъезда дома, где они с Аркашей жили.
Волосы у того прилипли ко лбу, губы тряслись.
— Спроси у них… Не знаю… Шел из аптеки…
И Феликс представил: Аркаша в полном одиночестве идет домой, навстречу — эта шпана, ей скучно: давно, видно, никого не била. И решила позабавиться…
— Было больно? — спросил Феликс. — Ран нет?
— Кажется, нет. — Аркаша стал ощупывать ноги и руки. — Не успели… Если б не ты…
— Ерунда! — сказал Феликс. — Идем по домам. Завтра рано вставать.
Спала Аня чутко, и рука ее мгновенно легла на головку будильника и сдвинула рычажок, придушив звон. Старшая сестра Катя, работавшая кондуктором автобуса, поздно вернулась вчера из автопарка и даже не пошевелилась. Не проснулась и Валя, средняя сестра, хотя ей уже скоро надо идти к своей тележке — продавать мороженое. За стенкой с тяжким храпом спал отец.
Аня убрала с будильника руку и по-настоящему открыла глаза. Потянулась. Зевнула. И вдруг, вспомнив про все, отбросила простыню и кинула ноги на коврик. И успокоилась — чего пороть горячку? С вечера готов рюкзачок.
Присела к столику с зеркалом, надела цепочку с медальоном и стала причесываться. У этого столика наводили красоту сестры, и доступ к нему Аня получила совсем недавно, и даже хранила в нем свои заколки, гребешки и ленты. В зеркале она видела тонкое, смуглое, почти черное лицо с серыми глазами и темными ресницами. Губы очень подвижны. Ну просто беда! И подумать о чем-то не успеешь, а по губам уже видно, что пришло тебе в голову. Видно, ума маловато. Сама-то собой ничего, но «мисс Скалистая»… Скажут же чего!
Со стен на Аню смотрели фотографии любимых актеров и актрис кино: одни смотрели независимо, через плечо, другие — кокетливо, сквозь густые прищуренные ресницы, третьи — загадочно и грустно… А какие у них прически! Какие меха на плечах и купальники! А какие у них шеи! А ресницы! Даже уши у них необыкновенные!
Немножко бы походить на них. Капельку. Чуть-чуть…
Аня оглянулась на сестер — сестры прочно спали, — отодвинула подушку, сунула руку в распоротый у изголовья матрас и вытащила обрезанную корочку от старого школьного дневника, а из нее два старательно сложенных листка в клеточку. Один из них — весь в крошечных вырезанных квадратных окошечках. Это их шифр, их с Феликсом сверхсекретный шифр, и есть на свете только два экземпляра его — у нее и у Феликса. Второй листок, тоже в клеточку, был сплошь исписан буквами. Аня наложила на этот листок шифр. В окошечках появились единственно нужные буквы. Из них и складывался текст шифрограммы. Все буквы одной величины и без знаков препинания. Еще вчера, через минуту после ухода Феликса, Аня прочитала ее и тогда же ответила ему — тоже через шифр, и сегодня утром передаст — так у них условлено.
На бумаге можно написать то, чего никогда не скажешь устно. А потом, когда встретишь его и знаешь, что он все прочел и все знает, что ты ему написала, так легко сделать вид, что и не писала ничего и ничего такого не думаешь. И все это вроде бы как игра и совсем не игра!
Аня спрятала шифр в матрас, вспомнила все, что было вчера, — и позорный для нее турнир, и приезд новенького, и горячие глаза Феликса… Улыбнулась — и опять к зеркалу.
Что у нее на самом деле красивое, так это волосы. До актрис ей далеко, но волосы… они у нее густые, пушистые, длинные. Другие пообрезали, а она нет. Что хочешь делай из них, любую прическу сооружай. Может, сегодня по-новому как-нибудь заплести? Даже классный руководитель сделал ей замечание: нельзя каждый день приходить в школу с новой прической. Нет, лучше опять выпустить хвостиком — идешь и чувствуешь, как ветерок развевает его… Смешно и весело!
Аня быстрыми движениями стала расчесываться гребнем, да так, что волосы трещали. Повязала красную ленту, глянула на будильник и ахнула. С трудом натянула узкие, очень тесные — отлично сели после стирки! — джинсы, скользнула на кухню, мгновенно поела, повесила на плечо ремень рюкзачка и на цыпочках вышла из домика.
Мама уже ползала в клубнике — рвала на продажу: первая клубника дорогая, и сами они ее почти не едят. Из-за этого проклятого сада Ане пришлось срезать красивые длинные ногти — земля набивалась, а вычищать ее — мука!
Аня бесшумно двинулась к калитке.
— Анька! — догнал ее голос матери. — Когда вернешься?
— Скоро! — Аня побежала по мокрой от росы дорожке.
Ох как взрослые любят задавать вопросы и допытываться, куда и зачем ты идешь, и что думаешь, и почему… Все им надо знать.
Собраться условились на пустыре, там, где кончался городок и начиналась наикратчайшая тропа на гору.
Аня полетела по тротуару, по улочке вверх — и прямиком через бесхозный огородик. Вон они, ребята! Почти все на месте. Феликс с пасмурным лицом — почему? — сидит на оградке, а у ног его, как верный пес, на травке расположился Захарка; Артем в своих страшноватых, как у мотоциклиста, только черных, очках разместился на большом камне и улыбается, и Аркаша среди них в войлочной, с бахромой курортной шляпе, и он не сидит, а почему-то нервно расхаживает возле ребят…
А вон… Нет, это правда? Димка!
Аня прямо опешила и не поверила своим глазам…
Он-то зачем явился? Вот еще номер! Вчера так заорал на Феликса и был не в себе, а сегодня вдруг решил идти со всеми.
Наверно, потому, что явился Димка, такое пасмурное лицо у Феликса и такое бесшабашно-веселое у Артема: чует, будет потеха. Любит он потехи, и хохотать любит, и здоровенный, и на нее посматривает, и какое имя дал ей! Точно и вправду она самая красивая в городе… Только зачем он все время носит эти дурацкие черные очки? Глаза бережет? Или думает, ужасно идет ему?
Но Дима… Лучше бы не приходил…
И кто во всем виноват? Феликс! Нельзя было так сразу обрывать все… Дима ведь до сих пор немножко нравится ей — тихий такой, добрый — все вмиг сделает, все, чего ни попроси! И сам из себя хорошенький: волосы мелко вьются, нос тонкий, с горбинкой, и губы красивые. Многие девчонки в их классе просто без ума от него, и Аня совсем не хотела, чтобы все так кончилось. И с Димой ведь можно было по-прежнему дружить, и с Феликсом, да вот не получилось…
Ничего не поделаешь, надо выкручиваться. Будь что будет!
— Привет! — крикнула Аня, подойдя к ребятам и прямо-таки полыхая щеками. — Доброе утро!
— Здорово, мисс! — ответил Артем, а потом уже другие.
И она, как это принято среди мальчишек, по порядку стала кидать им руки: вначале Артему — ближе всех сидел, потом Аркаше, Диме… Да, да, она кинула руку и Диме, но тот, вместо того чтобы пожать ее, мгновенно отдернул от Ани руку и отошел за Аркашу. И все это видели… Кровь ударила в лицо Ани. Вот какой он, оказывается! Хочет, чтобы она дружила только с ним? Не дождется этого. Ох как захотелось вдруг припечатать его каким-нибудь словечком, но не нашлось нужного, и Аня вяло сунула руку Семке и Захарке, и уж напоследок протянула Феликсу, и тот быстрым незаметным движением так стиснул ее руку, что Аня вскрикнула, засмеялась и стукнула его по плечу.
И забыла про неприятность.
Ребята улыбались ей, точно она доставила им большую радость, а она ничего не доставляла — просто пришла. Лишь Дима не улыбался. Он присел в сторонку на кирпич и каблуком туфли выворачивал камешек.
«Ох и дурища же я! — ругнула себя Аня. — Нельзя так вести себя при нем. Ведь губы у меня — до ушей и нос — кверху. Позор!»
А чего он все-таки явился?
— Ну кого еще нет? — спросил Феликс.
— Витьки и Лиды! — отозвался Захарка, хотя все это знали и без него.
— Подождем еще пять минут, — Феликс посмотрел на часы. — Вот так Лидка, а ведь первая по горным макам убивалась!
Вдруг Дима вскочил с кирпича и побежал от них вниз, к улице.
— Куда ты? — вся красная от стыда и вины, так сильно прилила к щекам кровь, закричала Аня. — Вернись! Дима! Вернись!
— Подождите меня! Я сейчас… — ответил тот, не оборачиваясь.
Аня чуть успокоилась.
— Куда это он драпанул? — спросил Захарка.
— Пузо заболело — расстройство, — брякнул Артем, все засмеялись, и, чтобы упрочить свой успех, добавил: — А то, думаю, что это он весь так и корчится, видно, вчера капусты сырой переел…
Один Аркаша не смеялся. Под глазом и на подбородке у него краснели две свежие, слегка присохшие ссадины — откуда они? Он был задумчив, больше молчал и держался сегодня, как заметила Аня, поближе к Феликсу.
Наконец с сине-белой аэрофлотовской сумкой на плече — ТУ рассекает облака — явилась Лида. Толстенькая, румяная. Аня кинулась к ней и крепко обняла за плечи — одной девчонке всегда немножко тоскливо среди мальчишек, даже если это очень хорошие и веселые мальчишки.
Вдруг Аня заметила, как лицо Феликса потемнело, губы сжались. Он смотрел вниз, в проулок, туда, откуда только что появились Лида и она, Аня. И тотчас почти автоматически туда повернул голову Адъютант.
— Димка?! — вскрикнул он. — Кого это он буксирует? Никак, того… Того самого, что приехал вчера…
— Кто ему разрешил? — Феликс пнул ногой свой большой рюкзак, лежавший возле него. — Мы ничего, кроме имени, не знаем о нем, а он…
— Ничего страшного! — Ане стало совсем весело. — Он, по-моему, ничего мальчик. — И вспомнила, как вчера Ваня предложил ей взять любую книжку из развалившейся картонной коробки и чуть не силой всовывал ей «Путешествие Гулливера», а она сказала, что читала его еще в четвертом.
— Но ведь был уговор — посторонних не брать! — сказал Феликс.
— Разве был? — явно придуриваясь, спросил Артем. — Первый раз слышу… И какой же он посторонний? С одного двора…
Ваня издали поздоровался с ними, и напрасно. Солидней, более по-мужски было бы подойти поближе и протянуть каждому руку.
— Тебя кто звал? — спросил Феликс.
— Да никто. — Ваня будто и не заметил ледяного тона. — Разве надо, чтобы кто-то звал? Я от Димы узнал и решил вчера пойти, а потом раздумал, и тут Димка прибежал… Пойду, пожалуй… Интересно…
«А глаза у него — ничего, совсем ничего… Красивые, можно сказать, глаза!» — подумала Аня.
— Иди, на этот раз разрешаем, — Феликс, не глядя на Ваню, стал развязывать свой рюкзак. — Аня, давай багаж.
Она вместе с рюкзачком тайком сунула ему сложенную шифрограмму, и Феликс опустил рюкзачок в свой огромный мешок, точно селедку в китовую пасть, а шифрограмму спрятал в карман. Потом и Лидина сумка исчезла в разинутой пасти.
Феликс затянул располневший рюкзак и посмотрел на Ваню: фигурка не очень складная, видавшая виды курточка с капюшоном, узкие в облипку брючки, на плече болтается «Смена» в коричнево-красном футляре…
— Ходил когда-нибудь в горы? — спросил Феликс.
— Откуда ж под Ярославлем горы?
— Я не спрашиваю, есть они там или нет, я спрашиваю: ходил в горы?
— Нет. — И опять, кажется, Ваню совсем не обидел такой тон, потому что он оглянулся и радостно, словно выдохнул, закричал: — Ой, как далеко видно отсюда! Замечательно! — И без того полные губы его вдруг вспухли и стали как у негра.
Аня с жалостью посмотрела на Ваню: он совсем не понимал, что мальчишки терпеть не могут такой наивности и простоты, уж это надо знать ему — не маленький.
— А какие моря ты видел, кроме нашего? — спросил Семка, и едкое, скоморошье лицо его так и заерзало.
— Великий, или Тихий, океан! — прокричал Захарка, однако и эта явная издевка не произвела на Ваню никакого впечатления, и Ане стало совсем досадно. Ну как Ваня ничего не понимает и не чувствует? Даже Феликсу, который умнее, выше и великодушнее всех, Ваня пришелся не по сердцу. Как бы ему подсказать, что нельзя так?.. И тут, на мгновенье отвлекшись от своих мыслей, Аня подумала, что Феликса иногда чуточку заносит — хотя бы во время разгрузки машины… Зачем ему это?
— А морскую собаку ты едал? — спросил Адъютант.
— Он предпочитает иметь дело не с собаками, а с лопоухими кроликами, — ввернул Семка и блеснул прозрачными и сладкими, как леденцы, зелеными глазами.
— Хватит вам, остряки! — оборвал его Аркаша. — У меня уже барабанные перепонки болят от вашего остроумия… Скажите лучше, где Витька.
— Его папанька прибывает на ржавой кастрюле, — съязвил Адъютант, — и Витька помогает ему подсчитывать потомство — все ли налицо…
— А тебе-то что? — спросила Аня, знавшая, что сегодня в самом деле должен был прийти отряд колхозных сейнеров, промышлявших далеко в море рыбу. — Твоего-то братана за пьянку не взяли на сейнер даже гальюны чистить, а его отец — матрос первого класса.
— А толку-то что! У наших берегов хватит кефали, и не надо болтаться месяц в море.
Аня терпеть не могла Адъютанта за его пронырливость и за то, что он вечно торчал, и пасся около Феликса, и смотрел ему в рот, ожидая приказа, прятался за его спиной. Мало того, он даже вился возле нее, норовил помочь и угодить… Не Феликс ли приказал? И еще не нравилось Ане, что Адъютант порочил Витьку, а Феликс и не пытался защищать его… Или Адъютант ему дороже всех?
— Долго еще будем ждать? — Артем поправил очки. — Сам ведь предупреждал…
— Пока не придет, — сказал Феликс.
— Все, — вдруг сказал Артем. — Кто хочет ждать — ждите, а я пошел… От зноя ведь подохнем… Кто со мной?
— Я, — сказал Дима. — Идем, Ваня…
— Иду, — ответил тот. — Витя, наверно, не может прийти… Я бы тоже не пришел, если бы отец с моря вернулся.
— Тебя не спрашивают, — Феликс отвернулся от него.
— Почему? У вас не все имеют право голоса? Да? Что надо сделать, чтобы получить его?
Феликс ничего не ответил, однако на Аркашиных губах появилась улыбка.
Группка ребят во главе с Артемом, отколовшись от основной группы, пошла по тропе вверх. Феликс с ребятами нагнал их через несколько минут, когда они проходили возле маленькой пасеки с желтыми домиками ульев. Феликс шел большими шагами, будто и не в гору. За ним семенил Адъютант, а потом — цепочкой остальные.
За Аней шла Лида: она всегда с ней, и не встретишь подруги преданней! Лида неуклюжа — ходит враскачку, ненаходчива, и — бедняга! — далеко не красавица: нижняя губа сильно выступает вперед, щеки толстые, ресницы рыжие… Видно, поэтому ценит она в Ане то, чего так не хватает ей самой.
Ребята миновали совхозные, еще не охраняемые виноградники, цветущие, душистые, гудящие от пчел кустики шиповника и по извилистой тропинке углубились в жесткие заросли кизила и мелкого дубняка.
— Ой, смотрите, море! — вскрикнул вдруг Ваня. — И прибой виден… И течения!
Ребята молча шли по тропинке.
— Вот здорово! Все опишу своим ребятам… Ну посмотрите же!
— Не упади, трава от росы скользкая, — сказал Дима.
— Нет, это надо снять! Ведь никто не поверит, что здесь так! — Ваня вскинул к глазам «Смену» и стал выбирать кадр.
Через несколько минут Аня услышала за собой его частое дыхание — Ваня догонял группу. Аня успела заметить, что шел он по тропке легко и ноги ставил правильно — так никогда не растянешь связки и не натрудишь подъема, и без умолку говорил. А когда поднимаешься в гору, не так-то легко говорить. Гора Ветров была высокая и очень знаменитая гора. Она высилась не только над Скалистым, она видна была чуть не со всего побережья; четыре ее голых зубца, освещенные лучами восходящего солнца, красовались на разных сувенирных шкатулках, тарелочках, платках, открытках и зеркальцах, предприимчивые пляжные фотографы предлагали курортникам сниматься на ее фоне… Память на всю жизнь!
Гора поднималась вверх несколькими террасами.
— Ой! — крикнул Ваня, остановившись, и вскинул вверх палец. — Орлы! Орлы, да?
— Грифы, — сказал Дима. — Никогда не видал?
— У вас есть грифы? — чуть не заорал Ваня. — Нет, это правда?
— Есть… Черные… А что?
— Выдумываешь! Откуда здесь грифы?
— Успокойся, — раздался вдруг впереди голос Феликса. — Детей они не уносят в когтях.
Ваня засмеялся:
— Ну, тогда все прекрасно! А я думал, уносят…
Дорожка становилась все круче. Сильней заработало сердце. К ним медленно приближался лес. Сзади оставался Скалистый. Он все глубже проваливался и оседал вниз, к морю. Ваня крутил во все стороны головой, но особенно часто смотрел вверх, где, опираясь на восходящие токи воздуха, раскинув неподвижные крылья, надменно реяли черные грифы.
— И крылом не шевельнут! — сказал Ваня. — Будто планеры! Модели планеров!
— Больше зевай, — кинул Захарка. — Так клюнут тебя в одно место эти модели — мамочку родную вспомнишь.
Семка дурашливо гыкнул.
— Не обращай на них внимания, — сказал Дима, — они от природы очень глупые… Ничем уже не исправишь!
Тропа лезла все выше. Блестками золота сверкали в траве лютики, гнулись на ветру тяжелые от росы колокольчики и еще какие-то цветы. Возле большой груды позеленевших камней им повстречался старик в драном лоснящемся ватнике, пасший трех коз с еще пустым выменем. Он попросил у ребят закурить. Артем угостил его сигаретой.
Феликс не останавливался.
Вот на них надвинулись сосны, кривые, с желто-розовыми чешуйчатыми, как у ящериц, стволами, и обдали их густейшим и дремотным запахом смолы, накрыли колышущейся тенью. Стало теплей, и ветер исчез. Под ногами упруго заскрипела рыжая хвоя. Ноги приятно вязли в ней, однако по твердой тропке идти было легче.
Где-то закуковала кукушка. Мягко и сонно от легких дуновений ветра шуршала над головами хвоя сосен. Под ноги изредка падали шишки, с елок осыпалась желтая, как яичный порошок, пыльца.
Ваня чутко прислушивался и присматривался ко всему вокруг. Задержался у дерева, развалившего выпиравшую из земли скалу, и у доцветавшей дикой яблоньки, и даже крапива, росшая вперемежку с папоротником в этом лесу, приковала его внимание: «Смотрите, такая же, как у нас!» Конечно же, Семка оказался тут как тут: «Нет, она не такая, у нас она не стрекается: попробуй…»
Однако Ваня на это не клюнул.
Они прошли еще немного, и впереди послышался свежий плеск и шум: горная речушка Паданка! Феликс остановился, подождал, пока все подойдут к речушке.
— Где Лида? — он оглядел ребят.
Аня обернулась: и правда, нет ее! А ведь все время шли вместе. Она стала звать Лиду — молчание. Семка кликнул ее — напрасно. Подождали на всякий случай минут пять и снова начали кричать.
— Захар, выясни, — сказал Феликс.
Адъютант тотчас кинулся назад и стал шарить по кустам и скоро привел Лиду с небольшим мешком за спиной.
— Шишки собирала, — пояснил Адъютант. — Для самовара.
— Выброси, — сказал Феликс.
— Не хочу! От них чай ароматней.
— На гору потащишь? — спросил Адъютант.
— Потащу! Они легкие.
— Для этого Феликс взял у тебя сумку? — Адъютант потянул к себе ее мешок, но Лида вцепилась в него.
— Да бросьте вы, — вмешался вдруг Ваня, — пусть собирает… Что, вам жалко?
— Какой джентльмен! — Семка состроил отвратительную рожицу. — Заступник! Может, ты и понесешь эти шишки?
— А почему ж нет? Понесу! — Ваня поднял на лоб зеленый козырек.
— Очень мне надо! — Щеки Лиды залил свекольный румянец. — Как будто у самой сил нет!
— Ну тогда мешок нужно спрятать в кустах, — посоветовал Ваня, — а на обратном пути захватить… Мы ведь будем спускаться этой же дорогой?
— Это надо спросить у Феликса, — сказал Адъютант.
— Плевать нам на Феликса! — обрезал его Дима, и Аня так и обмерла вся. — Как будто без него дорогу не найдем!
— Хочешь в зубы? — спросил Адъютант и приказал Лиде: — Вытряхивай или шагом марш в Скалистый! Ну?
— Ого! — Ваня изумленно посмотрел на Адъютанта, потом перевел взгляд на Диму. — Строгие у вас тут нравы… Ужас! У меня уже поджилки начинают от страха трястись.
— У нас не ужас, — сказал Адъютант, — у нас дисциплина, а кто не хочет подчиняться ей — на все четыре стороны… Вытряхивай, ну?
В глазах у Лиды собрались слезы.
— Кому говорят?
— Иди отсюда! — внезапно сказал Ваня Адъютанту, тихо сказал, но с такой спокойной, уверенной силой, что Аня опешила.
И Адъютант опешил. Не опешил — обалдел. Лицо его сразу застыло и напряглось.
— А ты… Ты… Какое тебе дело? — запинаясь, выдавил Адъютант. — Скажи спасибо, что самого взяли!
— Этого ты не дождешься, — сказал Ваня. — Может, и эта гора твоя? И тропка твоя? — в голосе Вани вспыхнула насмешка. — И я не с тобой пошел… Иди отсюда! Быстро!
— Феликс, — заорал вдруг Адъютант, на всякий случай отскочив от Вани, — она не слушается! И этот лопоухий еще суется…
Аня успела заметить, как Аркаша что-то тихо сказал Феликсу. И тот разрешил:
— Пусть тащит…
Но тащить Лиде не пришлось. Ваня выдернул из ее рук мешок, приторочил к своему рюкзачку и полез вверх — ну и пусть тащит, если нравится! — а Лида, толстая и несуразная, в черных сатиновых шароварах, полезла за ним.
Речушку они форсировали так: первым тремя прыжками с валуна на валун ее преодолел Феликс, бросил Артему веревку. Держась за нее, все легко перешли Паданку по тем же валунам, лежавшим в клокочущей пене. Ваня почти не держался за веревку, а, казалось, такой увалень.
Артем, последним оставшийся на том берегу, бросил свой конец Феликсу и, как и тот, несколькими огромными прыжками — с камня на камень — очутился на другом берегу. И сплюнул: не один ты умеешь!
Феликс спрятал веревку в рюкзак и пошел. Пошел очень быстро. Если быть точным — он не шел, а бежал. За ним несся Адъютант, потом — Семка. Дальше — остальные. Цепочка сразу растянулась и с каждой минутой становилась все длинней. На самом конце ее быстро оказались Аркаша с Лидой. Артем шел вроде бы не спеша и ни единым движением не хотел показать, что гонится за Феликсом, но шагал он длиннейшими шагами и двигался стремительно. Скоро Феликс свернул с дорожки, не слишком круто взбиравшейся с террасы на террасу, и полез едва ли не напрямик.
Лес редел, переходил в кустарник, тень над головой исчезла, и они полезли за Феликсом меж кустиков, камней и сухих серых бугров, поросших травой. Заметно похолодало.
Впереди, на большой высоте, так высоко — чтобы увидеть, надо затылком прижаться к спине! — недоступно и грозно поблескивали зубцы Горы Ветров — один огромный и острый и три чуть поменьше, точно спиленные или съеденные гигантским доисторическим чудовищем, которому они некогда принадлежали.
— Маки! — закричал вдруг Адъютант. — Смотри, Аня!
И она увидела сбоку, на узкой травянистой терраске, под холодными, скрытыми еще в тени плоскими лбами камней, красные язычки на тонких зеленых ножках.
«Еще не совсем расцвели, значит, до дому донесешь», — подумала Аня. Но попробуй дотянись до них.
И тут она увидела, как Феликс, отклонившись от своего пути, полез к ним по бугроватому склону горы.
— А ты чего не лезешь за ним? — спросил Дима у Захарки и даже слегка толкнул в его спину локтем. — Вперед!
— Отстань, — вяло огрызнулся Адъютант.
— Можешь понадобиться ему… — И, заметив, что подошла Аня и что лицо у нее прямо-таки посерело от испуга, Дима добавил: — Цветики подержишь! Или самого его за штаны… Вон куда забрался — многим рискует!
— Только шеей! — уронил сзади Артем. — Ничего, новую пришьют — теперь научились здорово пришивать… Верно, Иван? Еще лучше будет…
— Заткнись! — на этот раз храбро огрызнулся Захарка.
Аня, собравшаяся что-то сказать, ничего не сказала и уже не так испуганно смотрела на Феликса, и у Димы чуть отлегло.
— Чего рюкзак не снял? — сказала Лида. — Вон как оттягивает…
Феликса и правда сильно тащил вниз громадный туристский рюкзак.
— Без рюкзака любой заберется! — крикнул Дима и даже спохватился: до того радостно прозвучал его голос.
— Например, ты, — сказала Аня.
— Хотя бы и я! — так же радостно отозвался Дима и посмотрел, как кеды Феликса, упираясь в камни и бугорки, лезут к этим цветам, как застыло его лицо, как вздулись на красных загорелых кистях рук жилы. И еще Дима посмотрел вниз: не очень круто, но попробуй свались — косточки не соберешь.
— Ну так лезь! — крикнул Захарка. — За чем же дело?
— Не хочу у тебя отбирать хлеб!
— И зачем он полез туда? — спросила Лида. — Будто нельзя нарвать в другом месте.
Один Аркаша молчал. Он был чем-то подавлен, ни за кого не заступался, никого не ругал. А в худом лице его, скованном и чем-то смущенном, в крепко сжатых сухих губах и бровях пряталась тоска и му́ка. А еще молчал Ваня. Наверно, потому, что опять вскинул к глазам свою «Смену» и получше вмещал в кадр этого отчаянного храбреца на отвесной стене. Звучно щелкнул затвор.
— Пленку бы пожалел, — сказал Артем, — переводишь на пустяки.
— Хороший пустяк! — Ваня выбирал новый кадр с Феликсом. — И у меня есть запасная кассета.
— A-а, ну если так, щелкай, — сказал Артем. — Потомки поллитру поставят!
Между тем Феликс добрался до терраски, сорвал несколько цветов, выпрямился и, повернувшись к ребятам спиной, чтобы они не заметили, — но Дима-то заметил! — стряхнул рукой пот с лица и той же дорогой двинулся назад. Теперь у него только одна рука была свободная, и со лба буквально капало на камни. «Так ему и надо, так и надо…» — думал Дима, хотя уже сам не рад был своим дурацким крикам и хотел одного: чтобы Феликс поскорей вернулся сюда, на прочную дорожку. Но что-то в Диме еще кипятилось, прыгало и кололо его. И вдруг он снова услышал свой радостный, торжествующе глупый вопль:
— Ох и цветики! Редкостные! Первый сорт!
Феликс не изменился в лице. Однако на полдороге к ним он остановился, получше утвердил кеды в камнях, посмотрел на крепко сжатый букет и внезапно швырнул его вниз. Цветы, рассыпавшись, покатились по бело-рыжему слоистому склону.
— Зачем ты? — вырвалось у Ани.
— Поищем что-нибудь получше! — почти не держась освободившейся рукой за камни, Феликс полез к ним. — Худосочные…
— Ну да, найдешь! — сказал Семка.
Дима медленно полез в гору, ненавидя и презирая себя. Перед ним, у большого бурого камня стояла Аня, но совсем не та, какой она была минуту назад, — фигура ее как-то обмякла, глаза погасли, и хвостик волос беспомощно повис на затылке.
Дима прыгнул в сторону и почувствовал, что задыхается. Его душила жара и еще — обида. Она не проходила, а все пуще разгоралась. Даже голова стала чуть кружиться, точно шел по краю пропасти…
Началось все с того, что недели три назад Аня не пришла к Диме читать продолжение толстого романа про завоевание Марса. А вечером он встретил ее у моря с Феликсом: он подбрасывал камень и пытался попасть в него другим камнем, иногда попадал, и оба камня, громко столкнувшись в воздухе, падали в воду. А она при каждом попадании хохотала… Было отчего! Дима тотчас убрался с берега. «Ты чего не пришла? — угрюмо спросил он ее на следующее утро. — Я два часа ждал тебя и не читал дальше». — «Ох, прости, Димочка, — сказала она, — шла к тебе, а тут подвернулся Фелька и прямо уморил меня — ты же знаешь его: стал рассказывать, как мальчишки в прошлом году доставали со дна моря древнюю амфору и были в таком восторге от своего подвига, что подрались, чуть не свернули друг другу набок носы и нечаянно разломали античный сосуд на куски… Умора! Обхохочешься! Заслушалась». Но Дима-то понимал, что дело было не в этой амфоре, потому что и на другой день он не смог застать Аню дома и Феликс куда-то исчез со двора. И на третий день Дима с Аней походили по улице всего минут двадцать, потому что она вдруг стала куда-то торопиться и скоро убежала. И потом они видались только изредка, зато все время ее можно было встретить с Феликсом, и они громко говорили и дурачились. Как же так? Целый год Дима готовил с ней уроки, читал, собирал обкатанные морем камешки, и Аня учила его плавать кролем: «Ноги не подгибай, а вытягивай и держи вместе! — приказывала она, стоя по пояс в воде. — И голову не поднимай, шея устанет…» С плаванием не ладилось, но это не помешало Ане сказать ему, что он ужасно красивый и настоящий товарищ, — Дима так и зарделся весь. А потом случилось все это… Вот какие они, девчонки. Верь им после этого! Дима поклялся ни с кем из них больше не дружить и прекратил всякое плавание своим плохоньким кролем. И учила-то, наверно, неправильно! Специально учила так, чтоб шел ко дну и захлебывался…
Дима старался не высовывать носа во двор, а когда мама посылала в гастроном, он далеко обходил мясной отдел, где работал Анин отец, худолицый, красный, точно минуту назад из бани. И маме Дима не говорил об этом. Своего отца Дима ни разу не видел. Когда-то давным-давно он приехал отдыхать в Скалистый, влюбился в маму, тогда еще очень молодую и красивую, работавшую в библиотеке дома отдыха, через неделю женился на ней и хотел взять в Москву, где жил в одной комнате с матерью и двумя взрослыми сестрами, однако мама не поехала с ним, и они скоро развелись. Мама до сих пор работала в той же библиотеке, очень любила Диму и обращала на него самое пристальное внимание: чуть что не так — обижалась. Закусит губу — и молчок. Стукнула бы лучше! И на Гору Ветров не хотела пускать, а когда уломал, начала совать в его рюкзачок термос с растворимым кофе и шоколадку — быстро снимают усталость! — и стала доставать из холодильника столько пищи, что он едва отбился. Потом она нахлобучила на его голову панамку и принялась умолять, чтобы в горах он держался поближе… к Феликсу. Ведь сдохнуть можно от всего этого! Первое, что сделал Дима, выйдя из дому, с отвращением сорвал с головы панамку, засунул в карман и принял своей неудалой непокрытой головой ранние лучи солнца…
О том, что произошло у них с Аней, мама не догадывалась и не спрашивала ни о чем, и лишь совсем недавно пришла домой и сказала: «Встретила только что Аню — ох и бойкая девочка, и… — здесь мама сделала паузу и как-то особо посмотрела на него, — и немножко вульгарная…» И Дима почувствовал после этих слов маленькое облегчение…
Подъем на Гору Ветров продолжался. Феликс, чуть не задев лицо Димы рюкзаком, обогнал его. Следом пронесся Захарка, и тот уж не удержался — толкнул его плечом в бок, и Дима хотел поддать его коленом, да не успел: Адъютант увернулся. За ними быстро и легко лез в гору Артем.
— Ну куда вы так мчитесь? — крикнула снизу Лида. — Я уже хочу пить…
В горле у Димы тоже изрядно пересохло.
— Фелька, ты слышишь? — крикнула Аня. — Давай бутылку!
— Лезьте сюда, жду! — Феликс стоял над ними, у корявой сосенки.
Ваня тащил за руку Лиду, из-под ее туфель с тихим шорохом сыпался вниз песок. Ниже всех находился Аркаша, он то и дело останавливался для отдыха, упираясь руками в колени.
Наконец все кое-как дотащились до Феликса.
Лида, красная, упревшая, уселась на скудную травку. Рядом с ней опустился Аркаша, обессилевший, с частой россыпью крупных капель на лбу. И еще четче проступила на его худом лице бледность. Он ничего не говорил и, кажется, ничего не видел вокруг, и занимался он только одним — дышал. Трудно, учащенно.
Феликс достал из рюкзака бутылку лимонада, содрал о сук на сосне блестящую крышечку и протянул Лиде.
Та длинно глотнула из горлышка.
— Ох, холодная! Еще можно немножко?
Бутылка пошла по рукам. Потом, уже из другой бутылки, пили Аня, Захарка, Семка и Ваня.
У Семки бутылку пришлось вырвать из рук — это ловко проделал Захарка, — потому что тот одним махом хотел выпить всю бутылку.
— Ты будешь? — спросил Феликс у Артема, который, сунув руки в карманы, с безразличным видом стоял рядом.
— Не употребляю лимонадики.
— Не та этикетка, — заметил Аркаша, наконец отдышавшись, и отодрал от бутылки плохо приклеенную овальную бумажку с золотистыми яблоками.
— Угадал, — сказал Артем.
Дима слушал это, сидя в сторонке, и чувствовал, как язык прилипает к сухой глотке; и чем отчетливей слышал он, как булькает в закидываемой вверх бутылке лимонад, тем чаще глотал слюну.
— Дима, пей, — сказал Феликс.
— Не буду, — Дима едва отодрал от раскаленной глотки язык и тут же поправился: — Не хочу!
— Нам еще далеко лезть.
— Не хочу! — Дима положил подбородок на колени.
— Дай мне его долю, — попросил Семка, и лицо его так и запрыгало, заерзало в каверзной улыбке. — А то я не доползу, тащить придется… Найдутся охотники?
— Лида, пей, — Феликс протянул ей бутылку, та с удовольствием взяла и, прежде чем отхлебнуть, спросила у Ани:
— Тебе оставить?
— Полглотка.
Ваня стал перематывать пленку в аппарате, потом уселся на камень, вытащил из футляра аппарат и принялся раскрывать его — разламывать на две части.
— А мне папа обещал купить «Зенит», — Семка присел рядом с ним на корточки. — Зеркалка… Не то что эта фиговина! Упадет — и на кусочки, и объектив слабенький…
Ваня раскрыл аппарат, вынул из него кассету с отснятой пленкой, вложил новую и вставил в зажим выпущенный кончик ленты.
— А ты что не сменишь его? — не отставал Семка. — Ведь твой отец хирург…
— Ну и что? — Ваня в упор посмотрел на Семку.
— Да я так… — замялся тот, не слишком, впрочем, смутившись. — Мало ли что… Хирург — он ведь операции делает… Жизнь человека от него зависит…
— Совершенно верно. — Ваня стал складывать пластмассовые створки «Смены», которые никак не хотели смыкаться и защелкнуться. — Работка у него… Я бы никогда не мог стать хирургом… Знали б вы, что это такое!
— А что это? — спросил Семка.
— Об этом не расскажешь… Не знаю, как он выдерживает… Зато сколько приходит писем от его бывших пациентов! Да и сами иногда являются… Благодарят… Были почти на том свете…
— И он тебе не может купить нормального фотоаппарата? — зудел над его ухом Семка.
— Отстань от меня! — Ваня снял картузик и вытер им лицо и голову. — Какое это имеет отношение к его работе?
— Ты чего остригся наголо? — спросил Семка. — Точно кочан на плечах, а не голова!
— А я на спор снял волосы, — сказал Ваня, и в его руках, совпав, звучно щелкнули две створки «Смены».
— На спор срезал? — не поверил Семка. — Да ты ведь уродиной стал!
Ваня улыбнулся, и это была такая странная, такая виноватая улыбка, что все его лицо преобразилось — стало мягким, беззащитно-добрым.
— А спорили-то на что?
— Да так… Ленька Хромов утверждал, что кое-кто со мной дружит только из-за моих волос и что у меня уродская, как и ты говоришь, башка — вся в буграх и кочках… — тут Семка не выдержал и хихикнул. — И стоит мне остричься — никто со мной дружить не будет… Я очень разозлился и тут же пошел в парикмахерскую…
— У тебя были красивые волосы? — спросила Аня.
— Обыкновенные. Но у нас в классе ни одного стриженого нет.
— И с тобой, остриженным, дружили? — хитро блеснул глазами Аркаша.
Ваня сунул в карман брюк отснятую кассету.
— По-моему, да.
— А кто дружил? — спросила Аня.
Ваня перестал улыбаться, лицо его сделалось подчеркнуто строгим.
— Да вы ведь никого из наших ребят не знаете…
Аня с Феликсом быстро переглянулись.
— Есть сто́ящие? — спросил Аркаша.
Ваня кивнул.
— Так не хотелось уезжать сюда. Хотя и тут ничего. Мы еще в пятом классе дали слово никогда не разлучаться и, даже когда нам будет по тридцать лет, переписываться.
— С девчонками тоже? — спросил Захарка.
— Тоже.
— У вас большой шинный завод, — сказал Артем, — резину выпускает…
— Да что там резина! Видели б вы, какая у нас Волга! А кремль! А картинная галерея! А клиника! Отец работал в очень хорошей клинике. — Лицо Вани прямо сияло от этого его Ярославля, и можно было подумать, что и места лучшего нет на земле.
— Шагаем, — Феликс поднялся. — Потрепались — и хватит.
Адъютант приподнял рюкзак, Феликс продел закинутые назад руки в лямки, встряхнул и полез в гору. За ним потащились другие. Один Захарка не двигался. Когда до него добралась Аня, он протянул ей руку.
— Уйди! — сказала Аня.
— Хватайся… Не фасонь.
— Лучше Лиде помоги.
— Надо очень, — фыркнул Захарка. — Толстуха — не утащишь…
— И я не хочу! — Аня гневно мотнула хвостиком волос.
Адъютант помчался догонять Феликса, и Дима увидел, как Ваня стал потихоньку спускаться к Лиде, подал ей руку, и она не отказалась. Диме стало неловко, и он старался не оглядываться в их сторону.
Лезли то полого, то почти в лоб, минуя жесткие кустики, обрывистые склоны, островки можжевельника. Зубцы Горы Ветров приближались медленно; их то заволакивало туманом, то они открывались, громадные, желто-серые, с рыжими потеками и темными пятнами; и уже не над ребятами, а ниже их, на фоне каменной стены, лениво и хищно реяли черные грифы. Аркаша отстал метров на полтораста, останавливался, отдыхая, и напряженно смотрел вверх, на удаляющихся ребят; потом опять карабкался — иногда, на особенно крутых местах, даже на четвереньках.
— Привал! — крикнул Дима. — Привал!
— Так мы и к полдню не доберемся! — Феликс лез все выше.
— Привал! — Дима остановился и решительно сел на бугорок.
Скоро Ваня подтащил к Диме обессилевшую Лиду, а сверху спустилась Аня. Снизу к ним карабкался Аркаша. Волосы его прилипли ко лбу, руки судорожно хватались за кустики и выпирающие из горы камни.
— Я спущусь и возьму его на буксир, — тихо сказал Ваня.
— Не надо… Будет еще хуже, — шепнул Дима. — Пусть сам…
— Долго вы будете сидеть? — спросил сверху Захарка. — Слабаки! Цыплячьи души!
— Сколько надо! — ответил Дима, покосился на Аню и закричал Адъютанту: — Догоняй своего хозяина — оторвался!
Аня тотчас показала Диме спину.
Ага, не понравилось! Ну и хорошо.
Через минуту до них добрался Аркаша — на него жалко было смотреть: точно из моря вылез, и ребята старались не смотреть на него. Его грудь ходила ходуном, колени подгибались, и он тут же свалился на землю у их ног.
— Какой ваш Феликс! — сказал Ваня. — Выносливый. Все ему нипочем.
И Дима тут же вскочил на своего конька и с радостью пришпорил его:
— Этого у него не отберешь! — и поглядел в Анину склоненную спину со слабо выпирающими лопатками и тонкой загорелой шеей.
— И с головой… — добавил Ваня. — И отчаянный.
— Страх! — Дима неожиданно почувствовал на языке привкус соли, как будто слезы каким-то образом проникли внутрь его из глаз.
И здесь Аня не вытерпела и повернулась к нему.
— Ты злюка! Ты завидуешь ему! — И вдруг на ее глазах вспыхнули слезы — не ушли внутрь, как у него, не стали точить и разъедать, а вспыхнули на глазах. — И с тобой никто никогда не будет дружить…
Она вскочила и полезла вверх.
— Ну что вы, ребята, что вы!.. — на миг смутился Ваня, как будто был виной всему, и стал рассеянно озираться: ведь он ничего не понимал. — Ну зачем ссориться по пустякам? Терпеть не могу такого! Как будто нет других дел!
«Были б у тебя такие пустяки!» — подумал Дима и громко закричал вдогонку ей:
— А мне и не нужна такая дружба! Не нужна! Не нужна!
Лида с Аркашей сидели молча, а Ваня все оглядывался по сторонам, и лицо у него было еще более растерянное и смущенное. Он снова вытер картузиком мокрое лицо и сказал:
— Может, полезем? Отдохнули?
— Нет, — упрямо проговорил Дима, — не отдохнули.
Через полчаса они взобрались вверх, и Ваня первый подбежал к краю Горы Ветров и запричитал, такой перед ним открылся вид. Но Диме было не до видов — он следил за Феликсом. В руках у того был огромный букет красных полураспустившихся маков — когда только успел нарвать? Маки были подобраны один к одному — свежие, крепкие, яркие. Они снопом лежали в его полусогнутой руке, и Феликс стал делить их между Лидой и Аней, сказал, что они могут дать кое-что и мальчишкам, если, конечно, захотят.
— Попить ничего не осталось? — спросил Аркаша.
— Последняя. — Феликс вытащил из рюкзака бутылку и протянул Аркаше. Тот начал жадно пить. Но тут же спохватился, и лимонад пошел по кругу.
— Артем, будешь? — спросил Феликс, когда в бутылке осталась треть.
— Нет.
— А ты, Ваня?
— Нет.
Когда Лида допила последнюю каплю, Артем взял у нее бутылку, подбросил ее, крутнув, поймал за горлышко, подошел к пропасти и швырнул вниз. Все подбежали к краю — посмотреть за ее полетом, а Ваня опять запричитал свое:
— Вы посмотрите… Посмотрите!
К нему тотчас подключилась Аня и закричала в тон ему:
— Ландшафт — будь здоров! Закачаешься!
— Качайся, да только не упади вниз, — угрюмо сказал Ваня.
— У нас так говорят… Красотища-то какая!
А вид с Горы Ветров и правда открывался ничего: ветер сдул туман, и море было как на ладошке со всеми его мысами — вон самый острый Дельфиний мыс, вон тонкий обелиск — памятник морякам десанта, вон пассажирский причал для прогулочных теплоходиков, вон рыбацкий, с фелюгами, баркасами, вон берег с сараями и лодками, вытащенными на гальку, — это было хозяйство колхозной бригады; кое-где в море виднелись колья ставных неводов, которые по утрам проверяют рыбаки. А левей, далеко-далеко отсюда, в синей солнечной дымке прятались Кипарисы, главный город побережья, густо застроенный, уступами спускавшийся к воде, с портом и молом, который кончался небольшим белым маячком, с рыболовными сейнерами на якоре: там находилось правление колхоза и его основной флот, а бригады и звенья прибрежного лова были разбросаны по окрестным приморским городкам…
— А и правда Гора Ветров, — сказал Ваня. — Ух как дует! Прямо ревет! Стонет!
Он стоял, широко расставив ноги, смотрел, прищурясь, вдаль и даже забыл про свой аппарат.
— Не осталось еще воды? — спросил Аркаша.
— Вся, — сказал Феликс. — Придется лезть в грот… — И отошел от края Горы Ветров. За ним ринулись Адъютант с Семкой и побрел Аркаша. Последними ушли Дима с Ваней. Они услышали в густых зарослях можжевельника голоса ребят и, когда подошли, увидели Артема. С толстой веревкой стоял он у широкой трещины, которая, постепенно расширяясь, уходила под землю.
— Сема, ты самый легкий, — говорил Феликс, — тебе лезть.
— Нет, я не самый!.. — губы у Семки слегка дрожали. — Захарка меньше меня и легче…
— Значит, отказываешься?
— Нет… Но я не самый легкий…
— Ладно, полезу я, — сказал Адъютант. — Только держите крепче… Уроните — покажу!
Адъютанта опустили на веревке, и скоро он, упираясь ногами в стенки, выбрался из глубокого грота с полиэтиленовым мешочком, полным льда и снега. Самую большую плитку ухватил Аркаша, и лицо у него мгновенно оживилось.
Ваня тоже взял плитку льда и лизнул ее.
— Увидел бы папа, — сказал он. — Только не глотайте сразу…
— Учтем! — проговорил Захарка и набил рот снегом.
— Чего стоим? Садись! Устроим кафе-мороженое на Горе Ветров, — сказал под общий смех Артем, и ребята уселись. Потом они с жадностью набросились на еду, высыпав все, что принесли, на расстеленный пустой рюкзак Феликса. Ваня, кроме бутербродов и пучков красной редиски, выкатил из своего рюкзачка банку сгущенки, пробил в ней две дырки шилом перочинного ножа и протянул Лиде.
— Капай на язык.
Та застеснялась, законфузилась. Тогда из его рук банку порывисто схватила Аня, опрокинула и высунула язык, ярко-красный и узкий, поймала на него густую нитку, стала класть белые петли и, подождав, пока соберется побольше молока, глотнула, зажмурилась — так было вкусно, — причмокнула и снова под хохот ребят стала класть на язык петли… Думала, это очень лихо и остроумно!
Дима даже рассердился на Ваню: специально для этого принес банку?
Между тем банка пошла по языкам, даже Аркаша не отказался, и Лида, осмелев, взяла на язык нитку, и Артем, и Семка, и Ваня, и даже сам Феликс снизошел до этой струйки… Словом, все! Все, кроме Димы. Не хотел. Аня ведь подала пример… Полчаса, казалось, разматывалось содержимое этой банки на их высунутые языки.
После этого им еще сильней захотелось пить, и опять Адъютанта спустили в грот за льдом и снегом.
— Ох и налопался! — Адъютант хлопнул себя по животу. — Никогда так вкусно не ел! Так бы рубал всегда — сто лет прожил бы!
— Какой пустяк! — сказал Ваня. — Настанет время — любой человек будет жить не меньше тысячи…
— А не маловато? — спросил Аркаша. — Может, и полторы тысячи?
— Возможно. Он вообще никогда не умрет и будет бессмертным…
— Каким же это образом? — Аркаша посмотрел на Ваню, и в темных глубоких глазах его блеснул жгучий интерес; да и Феликс с вниманием глянул на него; конечно же, как всегда, в его взгляде было больше недоверия и насмешки, чем внимания.
— Менять время от времени износившиеся детали? — спросил Аркаша. — То сердце, то почки, то легкие…
— То мозги, то зад! — вклинился Захарка.
— Сейчас я тебе по мозгам и заду! — гаркнул Артем и треснул не успевшего отскочить Адъютанта, и тот приложил одну руку к затылку, а другую — к протертым сзади штанам.
(«Молодец Артем, — подумал Дима. — Кто бы еще осмелился огреть Адъютанта?»)
— Нет, — сказал Ваня, — пересадкой отдельных органов можно только отсрочить смерть… Надо вот что… Надо победить старение, научиться обновлять, восстанавливать ткани, и в первую очередь — нервные ткани, а это возможно, и это будет главным в медицине будущего…
— Профессор! — пискнула Лида. — Аркаша у нас помешался на приеме сигналов разумных существ из вселенной, а ты, значит, на этом?
— Да нет, — сказал Ваня, — не помешался… А ведь неслыханно, правда? Если бы сейчас жил Гомер, или Данте, или Петр Первый, сколько бы узнали мы!..
— А кто это — Данте? — спросил Артем.
— Один поэт, он жил в средние века и побывал в творческой командировке в аду, в чистилище и в раю, и рай оказался самым неинтересным…
— А-а-а, — протянул Артем.
И Аркаша засмеялся, как сумасшедший.
— Как же мы тогда поместимся все на Земле, если никто умирать не будет? — спросил Семка. — Что будем есть? Где будем жить?
— А другие планеты на что? Безмозглый! — крикнула Аня. — Уже и не рад? Боишься бессмертия?
— Вечно жить — это ничего, — сказал Аркаша и потер выпирающие ребра. — Но и тогда не будет полной гарантии всем: а нечаянное столкновение пассажирских ракет? А риск при опасных опытах? А испытание новых машин? А спуск в кратеры вулканов и на дно океанов? Да мало ли что… Иначе ведь и жить тошно…
— А я бы нашел чем заняться, — сказал Артем.
— Сдирал бы этикетки с бутылок на Венере, а стеклотару сдавал бы в приемный пункт на Марсе? — сказал Феликс. — Давал бы подзатыльники карликам инозвездных цивилизаций?
— Это само собой, — согласился Артем, и все грохнули. Даже Дима.
— А ты мечтатель — будь здоров! — сказал Семка Ване.
— Да нет, где там, а хотел бы… — со вздохом сказал Ваня, не замечая его ехидных улыбок, не понимая, что нельзя так откровенничать с этими мальчишками.
Он говорил, и все слушали его, и Диме даже стало немножко обидно, что вот он первый во дворе познакомился с ним, можно даже сказать, открыл Ваню, а сегодня Ваня уже не только его…
— Ребята, не смейтесь надо мной… Объясните, — неожиданно сказала Аня. — Ведь всем давно ясно, что в мире есть планеты с существами даже более развитыми, чем мы, почему же они так долго не хотят установить с нами контакт? Ну почему?
— Боятся напороться на Захарку, — внезапно вырвалось из Димы, и уж что тут творилось! Он даже сам покраснел от радости и удивления: как только пришло это на ум?
— Ну, бессмертные, кто будет курить? — спросил Артем и полез за сигаретами.
К нему подсел один Захарка.
Часа через два ребята вернулись, и только вошли во двор, как на них, точно вода из ведер, обрушилось с балконов:
— Вот они где, с цветиками!
— И новенького уже обработали!
И надо же! Какие у них глаза и нюх: ничего вроде бы не знали о вылазке, а выскочили из квартир, как по команде, будто по радио кто-то сообщил им.
— Прекратить нельзя? — вежливо спросил Феликс. — Ну прошу, девочки.
Балконы замолкли.
Аня и Лида стали делиться с ребятами маками. Увидев это, Дима быстренько отошел в сторонку: не хватало ему еще получить цветики от Ани!
Ваня взял только один цветок из ее рук, Артем с Захаркой отказались, а Семка потащил у Лиды чуть не полбукета. Она завизжала на весь двор, и Артем оттолкнул его. И опять оживились балконы…
Тогда Феликс подозвал Захарку, что-то сказал ему беззвучно — Адъютант понимал его даже по движению губ — и, кажется, дал ему немножко мелочи… Что он задумал?
Захарка рысью побежал со двора.
Скоро захотела уйти и Аня, но Феликс удержал ее. Не обращая внимания на крики с балконов, ребята уселись за доминошный столик и стали о чем-то говорить.
Минут через пятнадцать во двор той же рысью вбежал Адъютант с бумажным кульком в руке, и Феликс с Артемом что-то взяли из него.
— Ну, всего! — сказал Феликс, махнув рукой, и все пошли к своим подъездам. И когда они уже приблизились к дверям и к балконам, Феликс, Артем и Захарка по резкому свисту что-то швырнули в крикуний. Те взвизгнули, отшатнулись, но было поздно. В Нонкин лоб что-то с треском ударилось, разорвалось, потекло, залило все лицо, и она завыла в страхе. Возле Нинки тоже что-то угодило в стену и брызнуло, попав в нее осколками. «Яйца, куриные яйца!» — тут же понял Дима. Легче всех отделалась Нанка — яйцо угодило в одну из стоек балкона и разлетелось, только испачкав ее сарафан.
Снизу раздался хохот и свист — Артем засунул в рот три пальца.
— В следующий раз тухлых достану! — радостно закричал Захарка. — Тухлых!
Девчонки исчезли с балконов, и почти в тот же момент из подъезда вышел Ваня. Был он без картузика, и по тому, как он шел, свесив голову и тяжело ступая, с поперечной морщиной, зажатой меж бровями, было видно: у него что-то случилось.
— Ребята, — сказал он, — я потерял кассету.
— Дело какое, — буркнул Семка, — новую отснимешь.
— Не отсниму.
— Почему? — Артем поиграл пальцами на своих крупных зубах.
— В той кассете была пленка, на которую я снимал ребят в Ярославле, и я обещал всем прислать карточки… Там были уникальные снимки!
— Что же теперь делать? — спросил Дима.
— Пойду искать.
— Куда пойдешь? — Аркаша недоверчиво улыбнулся.
— Туда, где были.
— Может, на Гору Ветров?
Ваня кивнул.
— Очумел? Да ты заблудишься! — вскрикнула Аня. — И где ее там искать?..
— Я помню дорогу. Возьму дома флягу с водой и пойду.
И здесь Дима перехватил взгляд Феликса. Он смотрел на Ваню неподвижно и почти в упор. Очень серьезно. И ни слова не сказал.
— Я б за тысячу рублей не пошла обратно, — сказала Лида, разглядывая цветы в букете, — мешок с шишками лежал у ее ног.
И вдруг Диму кто-то дернул за язык.
— И я пойду с тобой! — сказал он. — Вместе пойдем!
Ваня повернулся к нему, и лицо его, вместо того чтобы быть радостным и благодарным, стало очень грустным.
— А тебе зачем? Ну зачем тебе-то?
— С тобой, — неуверенно проговорил Дима. — Чего тебе одному топать…
— А может, и мне прогуляться с тобой? — спросил вдруг Артем, грубовато улыбаясь. — Не возражаешь?
— Ну что вы, ребята!.. Не надо… Я быстренько сбегаю, — тихо и вроде бы даже виновато сказал Ваня и пошел к своему подъезду, все еще ворча и сожалея о потерянной кассете.
Минут через пять он вышел из двери с рюкзачком на одном плече и зашагал со двора. Дима хотел броситься за ним, догнать, присоединиться. Но… Но как же не хотелось тащиться в такую даль! Опять карабкаться вверх, и отдыхать, и вытирать лоб, и умирать от жажды — на улице еще адская жарища! И потом, ведь это глупая затея — попробуй найди маленькую кассету: разве он помнит, где потерял ее? И не такая уж это ценность…
Ваня нырнул в зелень выхода и исчез со двора.
— Пойду скорей домой, а то цветы уже вянут! — сказала Лида.
Аня посмотрела вслед Ване и вздохнула:
— Всего, мальчики! — и, прижав к щеке цветы, пошла от ребят.
— Возьми на первый сеанс! — сказал Адъютанту Феликс и тоже ушел в свой подъезд.
Все разошлись. Все. И Дима ушел. Он плелся по лестнице вверх и упорно думал, что должен был переломить себя и пойти вместе с Ваней, а он не пошел. А раз не пошел, то пусть не удивляется, почему с ним раздружилась Аня. Ну кто он еще, если не медуза, холодная и бесформенная, выброшенная штормом на гальку?
Аня наотрез отказалась сбегать искупаться в море: дома ее ждала прополка. Но через час-другой она обещала заглянуть к Феликсу. Дома никого не было, Феликс обрезал маки и поставил в тонкую высокую вазу чешского стекла. Потом, насвистывая, открыл холодильник и налил из банки консервированного вишневого компота. Он был холодный, шибал в нос, и Феликс залпом выпил стакан. Осушил второй, вынул любительскую колбасу, откусил большой кусок, мгновенно съел и подровнял ножом, чтобы не было видно полос от зубов. Потом стал под душ, пустил ледяную воду и, вскрикивая, вздрагивая от холода, до скрипа вымыл свое твердое сильное тело. Вытерся мохнатым полотенцем, оделся и подошел к окну.
Балконы были еще пусты… Ну и влепили они им! Как завизжали! Жаль, Захарке не удалось раздобыть тухлых яиц — вдыхали бы их аромат! — и пришлось покупать свежие, и даже диетические, по тринадцать копеек штука…
Аня, кажется, оценила.
Не то что Аркаша. Он только пожал плечами и стал оглядываться. Эта его вечная оглядка и мешает ему быть настоящим человеком. Артем сразу согласился, и не потому, что он настоящий человек, а уж очень обожает всякие такие вещи и не привык раздумывать. А этот стриженый странный. Очень странный. Младенец какой-то, а ведь неглупый. И трусом не назовешь, и книги почитывает. И всем старается угодить: как Лидку тащил в гору, и от лимонада отказался. А чего сто́ит эта история с кассетой? Или решил поразить воображение девчонок?
Хлопнула дверь — вошла мать. Высокая, худощавая. В открытом платье и легких туфлях на низком каблуке. С волевым умным красивым лицом. Деловая, точная. Не профессия ли — мать работала старшим бухгалтером в рыболовецком колхозе — наложила на нее свою печать? Этого бы хоть немножко отцу!
Мать иногда приезжала на обед из Кипарисов, где была колхозная контора.
— Давно вернулся? — спросила она.
— С час.
— Ноги еще держат?
— Отлично. Тебе принес три лучших мака — они в вазе.
— Спасибо… С вами, говорят, ходил и этот мальчик, сын нового хирурга.
— Кто говорит? — быстро спросил Феликс.
— Встретила в «Подарках» Аркашиного папу.
— Ходил, — подтвердил Феликс.
— Ну и как он? Ничего паренек?
— Ни рыба ни мясо… Очень странный…
— То есть? — спросила мать. Она была не из болтливых или сентиментальных. Они с Феликсом говорили кратко, потому что понимали друг друга с полуслова.
— Еще не раскусил до конца.
— Ну, а что ты раскусил не до конца?
— Наивен. Смешон. По-телячьи восторжен. Но добивается популярности.
— Ого, да ты до конца изучил его! — мать радостно поглядела на сына. — Будешь лопать сейчас? — она так и сказала — «лопать», как это любят говорить его сверстники, потому что старалась ни в чем не отделять себя от них и от него.
— Спасибо. Немножко попозже.
— Ну ладно.
Феликс опять подошел к окну. Наконец-то!
Сердце его сильно забилось. На мгновенье он даже растерялся.
Через двор шла Аня. Тоненькая, высокая. В золоченых босоножках и в коротком голубеньком в синих цветах сарафане, который великолепно сидел на ней. Ее почти надвое разрезал узкий поясок, хотя затянут был — это и сверху видно — не туго. Волосы ее были копной забраны вверх — потрудилась уже, а на лоб начесана легкая челка, придававшая ей несерьезный вид.
Даже свежо белевшая новая повязка на ноге очень шла ей.
Аня шла не торопясь, точно бросая вызов скандальным балконам, и тонкие загорелые руки ее были в карманчиках сарафана.
Феликс в панике забегал по комнате, распахнул шкаф, выхватил из ящика светло-серую, в крупную клетку рубашку, сунул в нее голову, заправил в брюки и ринулся к двери.
Замер, прислушиваясь к шумам на лестнице и усмиряя дыхание. Внизу дробно застучали каблуки. Тук-тук, тук-тук. Все ближе, все громче…
Феликс ждал и, когда Аня была в пяти-шести ступеньках от их площадки, распахнул дверь.
— Вползай.
Аня вошла. И внесла в их квартиру улыбку. И, словно сговорившись с Аней, только она шагнула через порог, в их окна широко хлынуло солнце. И еще ярче засверкала нержавеющая сталь строгой трехрожковой люстры, белые ручки радиоприемника и стекла книжных полок, ступеньками развешанных на стенах.
— Очухалась? — спросил Феликс. — От мамочки не влетело?
— Что ты! Заслужила благодарность. Час на огороде торкалась, полтораста морковок прополола… Чуть тебе одну не принесла.
— Что ж не принесла?
— Со свиной хвостик… На ползуба… Не угрызешь…
Феликс засмеялся. Ему всегда хотелось смеяться при виде ее, но смеялся он, когда рядом не было мальчишек.
— Захарки нет еще? — спросила Аня. — Говорят, у кино народу — не протолкнешься… Возьмет ли?
— Должен… Садись. — Феликс кивнул на тахту песочного цвета и крикнул на кухню: — Мама, к нам Аня пришла! — и спросил Аню: — Пить хочешь? Есть квас и вишневый компот.
— Если можно.
— Чего? Могу и то и другое.
— Нет, не надо. Кваску бы.
Феликс, как на коньках, заскользил по паркету на кухню, ве́рхом налил квасу и, расплескивая его, бросился в комнату.
Аня махом выдула стакан и вытерла рукой подбородок. Смахнула с груди капельку и спросила:
— А Ваня не вернулся? — и сама ответила: — Да, конечно ж, нет — далеко ведь… И взбрело же ему тащиться снова! Мне даже жалко его немножечко… Пропалывала гряды и думала о нем… А тебе не жалко его?
— А чего жалеть? Не насильно погнали.
Аня прошлась вдоль стены с полками, разглядывая корешки с названиями книг, — это она делала всегда, когда приходила к ним.
— Верно… Но ведь сам знаешь, один пошел… Свалиться можно… Камень может ударить… Или…
— Попасться в когти кровожадным грифам?
Аня засмеялась, закидывая голову.
— Нет, я всерьез… Я уж думала, Димка пойдет с ним, он ведь хотел пойти…
— Димка все хочет, но ничего не делает, — проговорил Феликс. Неужели она до сих пор не поняла, что это за человек?
— Но лучше б он пошел с Ваней.
— Ничего с Ванькой не будет! — сказал Феликс. — А если он и распорет где-нибудь ногу, папа быстро его заштопает шелковыми нитками, а сломает — возьмет в гипс и срастит. Ты ведь уже слышала, какой он хирург, — первый класс! Столько ему благодарностей…
Аня посмотрела на Феликса и ничего не сказала.
Внезапно во дворе раздался шум, и Аня бросилась к окну. Сильно высунулась из него, словно собиралась выпрыгнуть. И сразу же закричала:
— Вань, ты? Живой? Ну как? Нашел?
Феликс подошел к окну и глянул через прозрачную занавеску, чтобы со двора не видели его.
— Нашел! — но этого Ване показалось мало, он вынул из кармана кассету и показал. — А ты что, здесь живешь?
— Нет, я у Феликса в гостях, — ответила Аня и, одернув сзади платье, легла на подоконник. — Небось ой как устал?
— Нет, ничего… Только ногу немного вывихнул у речки…
— Что ты говоришь?! — ужаснулась Аня. — Больно? Как же ты пришел? Хромаешь?
— Ничего. Теперь почти прошло. Смотри, как хожу… — И он, почти не хромая, прошелся по двору, как будто Ане это было очень интересно.
— А где нашел? У грота?
— Нет, возле речки. На обратном пути потерял…
Аня обернулась к Феликсу:
— Ты слышал, что он говорит? Он нашел… Нашел!
— Молодец, — сказал Феликс. — Герой… Его так и распирает от собственной храбрости.
Аня вдруг громко рассмеялась:
— Скажешь чего! Он смешной и очень упрямый — вот это да, вот это похоже на него…
— Тебе видней. — Феликс пожал плечами, отошел в глубь комнаты, присел на тахту и стал ждать, когда Аня кончит разговор через окно.
А конца разговору не было, потому что она уже переговаривалась не только с Ваней, но и с Аркашей и даже с Лидой, которая тоже, кажется, выползла на улицу. Во дворе стоял восторженный галдеж. Вдруг Феликс услышал частый голос Захарки, вскочил с тахты и побежал к окну.
Его Адъютант стоял рядом с Ваней и, размахивая руками, что-то расспрашивал.
— Захар! — крикнул, не сдерживаясь, Феликс. — Я тебя жду.
— Бегу!
Захарка оторвался от кучки ребят и бросился к их подъезду. Бежал он, наверно, на третьей скорости, потому что через пять секунд раздался звонок в дверь, но Феликс не торопился ему открыть. Звонок повторился. И еще раз. И еще. Феликс сидел у низенького журнального столика, постукивал пальцами по твердой пластиковой поверхности его и ждал. Аня все не вылезала из окна и звонков не слышала.
Наконец Феликс встал и открыл дверь. И увидел смуглую черноглазую рожу.
— Он принес! — выдохнул ему в самое лицо Адъютант. — Отыскал!
— Купил? — спросил Феликс.
Лицо Захарки сразу скисло, поскучнело:
— Нет… Такая очередь… И ни одного знакомого впереди… На первый сеанс уже кончились…
— Почему не взял на второй?
— Но ты ведь сказал, чтоб на первый…
— Беги и бери на второй сеанс, — сказал Феликс. Захарка уже метнулся было к двери, но Феликс поймал его за рукав. — Постой… Есть небось хочешь?
— Да не прочь… На горе́ ведь только жевали…
— Идем. — Феликс провел его на кухню, где мать палила на газе курицу и остро пахло жженым пером, взял из холодильника масло, разрезал пополам московскую булочку, положил туда ножом толстую плитку масла, густо посыпал сверху сахарным песком и протянул.
Захарка, как молодой волчонок в ягненка, впился зубами в булку и благодарно закивал головой.
— Ну валяй, — Феликс слегка подтолкнул его к коридору. — И чтоб достал, иначе не возвращайся. Ни живой ни мертвый.
— Достану, — с набитым ртом произнес Захарка и убежал.
Через три минуты Ваню позвала мать, во дворе стало тихо, и Аня наконец отошла от окна.
— Как там наш герой? — спросил Феликс. — Других увечий нет? Многое выяснила?
— Все в порядке… Только он… Знаешь, что он принес еще?
— Что? — спросил Феликс.
— Змею… И знаешь какую? — в голосе Ани звучало удивление, радость и даже что-то вроде восхищения. — Гадюку!.. Увидел, расщепил палку и поймал, зажав в ней ее головку… Она теперь у него дома, и он хочет послать ее в Ярославль и не знает, как это сделать…
— Ценной бандеролью! — сказал Феликс. — Проделать дырочки, чтобы гад дышал и высовывал свой язычок, и послать… Проще простого!
— А почему ты сердишься? — спросила Аня и посмотрела на него. — Он ведь такой чудак… Разве не чудак?
«Винтиков у него кое-каких не хватает», — хотел было сказать Феликс, но сказал другое:
— Наверно… — И подумал с горечью, что, конечно, виной всему очень светлые, очень красивые его глаза. Уж они-то, девчонки, первые замечают это, и тогда любая глупость, которую сморозит хозяин этих глаз, кажется необыкновенной и странной.
После обеда в дверь опять позвонил Захарка.
— И на второй сеанс кончились…
— Почему ж не взял на любой другой? — прямо-таки взъярился на него Феликс.
— Надо было так и сказать.
— Давай деньги. — Феликс взял из потной ладони Адъютанта скомканный рубль и крикнул Ане: — Пойдем! Адъютант стал бестолков — даже билетов купить не может…
Они втроем молча пошли через двор. Захарка долго молчал, а потом спросил:
— А мне что делать? Я тоже хочу посмотреть, — в глазах его неожиданно блеснула слеза и очень удивила Феликса: что стало с Адъютантом? Но он знал, что Захарке и виду нельзя подавать, что он жалеет его, и сказал:
— На детском утреннике! Кто ж тебя пустит на поздний сеанс? — и смерил глазами Захаркин рост.
— Скорей расти и ума набирайся, — поддержала его Аня.
Она терпеть не могла его Захарку. Феликс понимал это и в душе одобрял, но никому, в том числе и Ане, не говорил об этом и, случалось, даже защищал от нее своего Адъютанта: как же иначе держать его при себе?..
Только они спустились по ступенькам к Центральной улице, как рядом остановилась легковая «скорая помощь». Из кабины вылез Валерий Михайлович. Лицо у него было усталое, грустно-рассеянное, плохо выбритое, и веки, казалось, распухли от бессонницы. Его лицо так мало было похоже на лицо хирурга, который при всех обстоятельствах должен быть бдительно строгим, непогрешимо точным.
Они поздоровались с ним, и Валерий Михайлович заспешил к своему дому, а «скорая помощь» помчалась дальше.
— Ай-ай, как нехорошо! — сказал Феликс. — Наш эскулап использует служебный транспорт в личных целях.
— Кто, кто? — переспросил Захарка.
— Открой Большую или Малую Советскую Энциклопедию, последний том на букву «э», там все и прочтешь…
Захарка промолчал.
— Я б не согласился лечь под его нож, — сказал Феликс Ане. — Еще вырежет вместо аппендикса что-нибудь другое… Например, сердце. Должен ведь он оправдывать свою фамилию — Ломакин, помощник смерти…
— А Ваня говорил о нем совсем другое, — вмешался Адъютант.
— А ты и развесил уши… Кто ж будет говорить плохое про своего папашу? А ты, — Феликс опять посмотрел на Аню, — ты легла бы под его нож?
— Ни под его, ни под чей другой, — угрюмо сказала Аня.
Ей и правда вдруг сделалось грустно, и она не могла понять почему. Скорей всего, потому, что Феликс сегодня стал каким-то желчным, неприветливым и никто не может ему угодить. Даже Ванин отец.
— Ну, я пойду, — сказал Адъютант, проводив их немножко к кинотеатру. Феликс не задержал его, и Ане стало жаль Захарку.
У кинотеатра «Волна», огромного куба из стекла и металла, изгибался хвост невиданной длины: в основном стояли отдыхающие, ярко одетые, иногда радиофицированные, в пестрых, навыпуск рубашках и летних туфлях; кое-кто, чтобы не терять времени, стоя читал пухлые романы с печатями местных библиотек.
Феликс поставил Аню в хвост, а сам стал расхаживать вдоль очереди поближе к окошечку кассы в поисках знакомых. Внезапно Аня увидела у самого окошечка Лену с отцом — вот бы кто взял им билет! Они, правда, незнакомы… Но ведь это ерунда! Можно подойти и сказать с улыбкой: «Привет, Леночка! Как жизнь? Мы, кажется, занимали перед тобой… Не поучишь гнуть мостик?» Или еще чего-нибудь такое — не откажет. Аня оглядела ее прямую спину, шею с завитками волос, тонкие загорелые руки — и раздумала просить. И даже обрадовалась, когда Феликс прошел мимо нее: нечего их мальчишкам обращать внимание на приезжих…
Вдруг Аня заметила Витьку. Он брел вдоль очереди и сильно щурился — видно, тоже выискивал знакомых. Он выглядел франтом в знакомой красной ковбойке Феликса, казавшейся на нем совсем новой, и был свежо подстрижен под скобку.
Аня очень обрадовалась, увидев его.
— Вить!..
Тот подошел к ним.
— Все словно с ума сошли по этим «Черным кипарисам», — сказал он.
— А ты не сошел? — спросил Феликс. — Держишься? Аня — так она совсем тронулась!
— А я не очень… — Витька улыбнулся. — Можно сказать даже, совсем нет…
«Это он нарочно так говорит», — поняла Аня и спросила:
— Честно — не хочешь пойти? Ты ведь был на съемках.
— А кто не был?.. Просто шел мимо.
«Так мы и поверим тебе, — подумала Аня, — говори кому хочешь, только не нам!»
— Не уходи далеко, — сказал Феликс, — я возьму тебе билет.
Витька покраснел, кинул взгляд на Аню и неожиданно запротестовал:
— Нет, не надо.
— Не уходи, тебе сказано, — повторил Феликс.
— Пришел отец? — спросила Аня.
— Явился… Перекрыли план. Мне обещал пятерку… Я завтра верну.
— Можно и не так скоро, — Феликс подмигнул ему. — Небось дома дым коромыслом? Снимки зажигать опасно.
— Да нет, не очень.
Через двадцать минут Феликс взял билеты, один отдал Витьке и, сказав: «Не опаздывай», вывел Аню за локоть из толпы. Витька сразу исчез.
— Хороший парень, — сказала Аня и вздохнула. — Мне надо сейчас домой… До начала сеанса еще ведь часов пять…
— Сад?
Аня кивнула.
— Он у меня уже в печенках. Все руки отсохнут, пока прополешь и польешь…
— Сочувствую.
Феликс шел рядом с ней, помахивая прутиком, и редко кто из встречных девчонок не поглядывал на него.
Вдруг впереди показался Ваня. Он бежал, слегка прихрамывая, прямо на них, смотрел в тротуар, не замечал их, и локти его, как у заправского бегуна, были прижаты к бокам.
Сердце Ани дернулось и прыгнуло от радости.
— Ты куда разогнался так? — остановила она его.
Ваня поднял лобастую голову и почесал ухо.
— Куда и все.
— Поворачивай назад, — сказал Феликс. — Билеты кончаются… И чего тебя несет на эти «Кипарисы»? Ну, мы отмучились в очереди, так хоть про свой городишко посмотрим, а ты?
— А теперь он и мой.
— А и то правда. Совсем забыл! — Феликс секанул прутиком воздух. — Привык, что все приезжают сюда жариться на солнце'… Ну, а как поживает твой гад?
— Ничего… Шуршит… Пока что запер его в коробке из-под книг.
— Смотри, прогрызет картон, и «Черные кипарисы» не увидишь.
Аня засмеялась, засмеялся и Ваня, и очень громко.
— А я все-таки попробую — может, удастся достать, — он побежал дальше.
— Чудной! — Аня посмотрела вслед ему.
— Мягко говоря, — добавил Феликс, и они пошли к ее дому.
Дома Аня переоделась в старенькое расползающееся платье и нырнула в прохладную листву сада. Она кончила работать за полчаса до встречи, написала шифрограмму, переоделась, причесалась и принялась ждать.
Феликс явился точно, как и обещал.
Билетерша, глянув на Аню, задержалась рвать билеты — пустить ли? — но, увидев Феликса, разорвала. Они прошли в фойе, до отказа набитое людьми, так что нельзя было протолкнуться ни к буфету, ни к мороженому. Знакомых ребят среди зрителей было мало, да и Витьки нигде не было видно.
Внезапно Аня чуть не присела от волнения и дернула Феликса за руку:
— Смотри, он… — и осторожным движением головы показала на светловолосого человека в синем костюме и белой рубахе с темным галстуком. Он был невысок, скуласт, худощав — загорелые щеки впали.
— А… этот шоферяга! — весело сказал Феликс. — Явился! Прибежал! Не вытерпела душа!
— А у тебя бы вытерпела?
— Не случалось сниматься в кино, — сказал Феликс. — Но после всех этих съемок, которые мы видели, — лихтвагенов, дигов, декораций и разболтанных актеров — не очень-то верится, что они сняли что-то стоящее… А тебе верится?
— Не знаю… Посмотрим… — уклончиво ответила Аня, не выпуская из виду Василия Калугина, водителя-таксиста, ставшего ныне знаменитостью Скалистого. Он работал в таксомоторном парке и, как совсем недавно выяснилось, когда-то участвовал в том самом десанте. После взрыва нефтебазы Калугин несколько дней прятался на неприступном Дельфиньем мысу, и те самые мальчишки, которые год назад подняли со дна бухты замечательную древнегреческую амфору — она сейчас в музее, — каким-то образом ухитрились пробраться на этот самый обрывающийся в воду мыс и найти там, в пещере, морскую форму Калугина; и этот бушлат, ветхий уже, в старых рубцах неумелой мужской штопки, и бескозырка с тусклым, едва видным золотом на ленте — «Мужественный» — лежат теперь, как реликвия, под толстым музейным стеклом, и экскурсовод, помахивая, как шпагой, указкой, приподнятым голосом рассказывает разомлевшим от жары экскурсантам у карты побережья про тот внезапный дерзкий десант… Калугин то и дело приезжал на съемки картины, часто спорил и даже ссорился с автором сценария и режиссером-постановщиком, давал советы, и вот наконец картина готова, сейчас ее покажут… Аня родилась через десять лет после конца войны, но крепко помнит рассказ бабушки, умершей в прошлом году, как взрыв гигантской нефтебазы потряс весь город, как бушевал над окраиной пожар, и от чудовищного зарева колыхалось небо, и море казалось кровавым. Весь городок слышал пальбу автоматов, взрывы гранат, а потом, когда большинство моряков погибли и не успели отойти к ждавшему их судну, — одиночные выстрелы. Весь городок помнил, что было после облавы: обыски, приказы коменданта, расклеенные на безлюдных улицах, поиски оставшихся в живых и раненых десантников, виселицы на городской площади…
— И смотрит героем, — сказал Феликс. — Хочет, чтоб его узнали.
— Ничего он не хочет.
Калугин и вправду ничем не выделялся из зрителей, разве только тем, что не стоял на месте, не шутил с приятелями, а все время ходил из угла в угол, и лицо у него было очень напряженное. Ведь через несколько минут он должен был вторично присутствовать при той опаснейшей операции, которая навсегда вошла в историю войны на Черном море, закончилась полным успехом, и… И так трагически.
— Где же Витька? — спросила Аня, все еще не спуская с Калугина глаз.
— Не волнуйся, вон его голова, — ответил Феликс и показал подбородком в темноту.
— Своего места не нашел? Нужно его позвать!
— Не надо. Я ему взял билет туда: так нам с тобой лучше будет.
— Почему?
— В кино он так переживает, что мешает смотреть: все дергает за рукав, и шепчет, и поясняет…
«Буду молчать, — дала клятву Аня, — буду сидеть, набрав в рот воды».
После короткого киножурнала на экране заколыхалось море, и сквозь пену и брызги его всплыли, словно со дна, темные буквы и одна за другой строго выстроились, будто бойцы морской пехоты, в шеренгу: «Черные кипарисы». Аня вся замерла и сжалась — так это все было далеко по времени и так близко: все вокруг хорошо помнили войну, и даже следы ее до сих пор были видны в Скалистом: на окраине, где и ныне была нефтебаза — громадные, прямо-таки марсианские серебристые резервуары с горючим, — возвышались развалины довоенного дома отдыха партийных работников — немцы, отступая из Скалистого, взорвали, и почему-то этот дом до сих пор не восстанавливали, а все, что можно было взять, местные взяли на кирпич, и Аня с ребятами бегала в его обгоревших, заросших лебедой, полынью и акацией развалинах среди скрученных в жгут прутьев ржавой арматуры…
В картине была и любовь, и жизнь маленькой военной энской базы, и боевые выходы в море, и отражения воздушных налетов «юнкерсов» и «хейнкелей», и залпы с моря по берегу. А потом — сообщение о новом очень ответственном задании: ликвидировать нефтебазу, где заправлялись суда противника. В одну из холодных штормовых ноябрьских ночей к берегу, захваченному врагом, подошел сторожевой катер. На палубе его главные герои фильма — члены диверсионной группы, командир, его заместитель, командиры отделений и рядовые десантники. В темноте видны провалы щек и глазниц, сжатые губы, сухой блеск напрягшихся глаз. И среди них затерялись глаза и скулы Андрея, старшины 1-й статьи, кончик его носа, и морщины лба из-под косо надетой бескозырки…
— Не завидую им, — негромко сказал Феликс. — Сейчас будут холодный душ принимать.
Катер уже у самого берега, дальше нельзя — камни. А ветер сильный, и волны перекатываются через палубу. Берег стоял перед ними черной стеной. И вот десантники, в бушлатах, с автоматами в руках, с гранатами и мешками с толом, с пулеметами на плечах, стали прыгать в воду, в брызги и пену, и, кто по пояс, кто по плечи, а кто и по шею — оружие в руках над головой, — пошли к берегу. Их накрывали волны, хлестали по лицу, норовили сбить с ног.
Аню прямо-таки стало колотить, когда одного моряка волны сбили и унесли в открытое море…
— Того самого, помнишь? — сказал Феликс. — Калугин потребовал, чтобы одного сшибли волны, и потом другие спасали его и, как тюленя, выволакивали за конец…
— Помню, — шепнула Аня. — Не надо сейчас.
— И делали семь дублей, швыряли беднягу в волны, и он так нахлебался воды, что хоть откачивай, хоть «скорую помощь» вызывай…
— Потом, Феля, — опять шепнула Аня.
Ее глаза впились в экран. И весь зал молчал. Только было слышно, как кто-то покашливал, да стрекот киноаппарата, плотный луч которого упирался в экран.
Десантники уже ползли по гальке и валунам, по узкому коридору среди минного поля — агентура доставила примерную карту. Потом, пригнувшись, с автоматами в руках, углубились на территорию городка, обходя его с тыла, и на моряков надвигались силуэты кипарисов, темных и настороженных, как бы предупреждающих об опасности. И совсем нельзя было узнать из душного зала этих мест, настолько их преобразила война и чувство страха, сидевшего в Ане. Вот впереди уже контуры строений нефтебазы, и немцы с прожекторами, и отдаленный лай собак. Небо было безлунное, черное. Ни просвета. И это было хорошо. Но Ане было жутко. И зал был натянут до предела. Потом десантников обнаружили, вспыхнули прожекторы, открылась беспорядочная пальба, и не было никаких сил сидеть в зале и смотреть.
— Разве с такими автоматиками уйдешь? — сказал Феликс. — Слезы, а не автоматы! То и дело заедали. И прицельность плохая…
— Замолчи ты! — Аня ткнула Феликса локтем в бок.
Стучали пулеметы, моряки ползли под огнем, и бросали гранаты, и перебежками бежали вперед, чтобы пробиться, подавить огневые точки, разрезать колючую проволоку и снять охрану нефтебазы, подложить тол и взорвать. И они это сделали, но как сделали!.. Некогда было прилаживать к толу бикфордов шнур, чтобы поджечь его издали, — немцы могли перерезать, и Андрей, приказав своему напарнику, тащившему в мешке тол, уходить, взорвал тол вместе с собой.
Все меньше оставалось в живых десантников. Одна группка подорвалась на противотанковой мине. Уцелевшие, окруженные с трех сторон, тащили с собой раненых, ползли к морю, где, отчетливо видный в зареве пожара, мотался на волнах сторожевой катер. Одни уже достигли воды, другие лежали на гальке и отстреливались, прикрывая своих, защищая этот крохотный временный плацдарм…
Зажегся свет, но секунду все сидели, не в силах двинуться. Так, по крайней мере, казалось Ане.
Потом Феликс встал, поднялась и она.
— Как ты думаешь, они спасутся или нет? — полушепотом спросила Аня.
— С такими автоматиками? В полном окружении? Ты что?
— А почему по картине это не ясно?
— А ты хотела б, чтобы они все спаслись? Все до единого?
— Хотела б! — сказала Аня. Глухо и тоскливо сказала: — А ты бы не хотел?
— Почему ж нет, хотел бы… Но так не бывает. И ты хорошо знаешь, чем все кончилось тут у нас…
Аня больше не произнесла ни слова.
Внезапно ее кто-то схватил за руку, и она услышала голос Витьки:
— Ну как?
— Сильная. А тебе понравилась?
— Очень… Я чуть не умер от волнения… Как ты думаешь, наши уйдут или нет?
Он задал ей в точности тот же вопрос, что и она Феликсу!
— Не знаю, — сказала Аня, хотя до ответа Феликса была абсолютно уверена, что уцелевшие спасутся и уйдут на сторожевом катере на свою базу.
— Разве что с божьей помощью, — заметил Феликс, шагавший рядом.
Они вышли на улицу.
Ане вдруг захотелось побыть одной, чтобы успокоиться и в тишине подумать обо всем.
Вокруг творилось невесть что. Одни уходили, другие, столпившиеся в дверях, готовились ворваться в зал на последний сеанс.
«Ну как?» — сыпались вопросы. «Ничего…», «Нормально!..», «Здорово!» — звучали ответы.
— Значит, тебе совсем не понравилось? — спросила Аня у Феликса.
— Так себе. Могли бы снять и поинтересней… Учитывая, сколько возились.
Аня, признаться, и представить не могла, как можно было сделать эту картину лучше.
— А что тебе не нравится? Конкретно?
— Уж очень герои простоваты… Говорят о пустяках… Где их сложность? Интеллект? Это ведь нехитро — пойти и пожертвовать собой ради этого горючего…
«Что он говорит?» — в некотором смятении подумала Аня. Как же так это нехитро и просто? Что же тогда сложно, если не это? Что? Ползти по минному полю, подорвать себя вместе с толом — это так себе? Тащить раненого товарища на спине под огнем, когда и сам ранен, — это каждый сможет?
А как сильно любила Андрея, главного героя фильма, Ольга, медсестра из того городка, где была их база! Она вроде всем в госпитале строила глазки и принимала ухаживания, но это только казалось. А какие эти ребята, в бескозырках, какие верные и настоящие! Ведь года на четыре-пять старше их, Ани и ее товарищей, а какие уже отчаянные и самостоятельные, и война-то ведь была выиграна из-за них… Говорили они и правда часто о пустяках, шутили и даже ссорились перед выброской десанта, но это ведь у них все снаружи, и нарочно, и даже специально… Да, да, специально говорили они о пустяках и насмехались друг над другом, чтобы не казаться особенными, а не потому что недоразвитые…
— Ты не согласна? — спросил Феликс. — Не ищи в них того, чего нет… Чего от них можно еще ждать? Уровень нашего Калугина…
Что-то вдруг захлестнуло Аню.
— Нет, ты ерунду городишь! — крикнула она. — Он не такой, как ты думаешь! Он…
— Ты очень добра, — прервал ее Феликс, — и я тебе это охотно прощаю.
— Спасибо! Только и ждала этого. — Аня насупилась. — А ты тоже считаешь, что герои безнадежно глупы? — запальчиво спросила она у Витьки.
Тот быстро посмотрел на Феликса и сунул руки в карманы.
— Нет, не считаю.
— А разве я говорил, что они глупы? — спросил Феликс. — Отсутствие большого интеллекта еще не глупость… Скажи, Вить, я говорил, что они глупы?
— Не помню. — Витька вдруг заторопился. — Ну, я пойду. — И затерялся в толпе.
Он, как показалось Ане, не хотел слишком явно выступать против Феликса, да и к тому же слегка обиделся на них за место. Уж лучше бы он сидел рядом и прерывал ее. Он прерывал, а не Феликс.
— Надо было взять места рядом, — сказала Аня. — Мы ведь все товарищи, правда?
— А я ему взял неплохой ряд.
Они свернули с Центральной улицы в проулок и, оставив сзади высокий обелиск с тяжелой якорной цепью и большими пустыми минами, вышли к морю. Прямой, твердой шеренгой стояли над ними кипарисы. Черные и молчаливые. Они такие деревья, что не очень-то шумят даже под ветром, не то что добродушно говорливые платаны или каштаны. Их руки вытянуты вверх, к звездам, и плотно прижаты к стволу. Они могут только раскачиваться под ударами штормового ветра, который обрушивается на город поздней осенью или зимой, и молчать…
И наверно, они, эти вот самые кипарисы, помнят ту холодную ноябрьскую ночь, взрыв нефтебазы и тяжелый бой десантников — может, в их коре даже сидят осколки и пули.
Аня остановилась и стала ощупывать прохладный шершавый ствол кипариса — вначале одного, потом другого.
— Ты что? — спросил Феликс.
— Просто так.
Аня хотела спросить у Феликса, почему так называется картина, но не спросила.
Над морем, не мигая, горели звезды, луна дробилась в легких волнах. Они спустились на прибрежную гальку. На ту самую гальку, по которой когда-то ползли моряки, и отстреливались, и тащили раненых товарищей на себе, и умирали, обливая кровью эту гальку, гальку, до блеска обмытую ныне теплыми курортными волнами Черного моря…
Потянуло свежестью, солью и гниющими водорослями. Феликс шел у самой воды. Ему, видно, захотелось разбить серьезность и молчание. Он то и дело дурашливо вскрикивал и отскакивал от накатывающихся воли. Аня шла чуть подальше от моря, и ей не надо было отскакивать.
Да и не хотелось.
— Знаешь что, — неожиданно сказала она. — Я уже говорила тебе, что не в восторге от твоего Адъютанта, но все равно давай помирим его с Витькой — ведь это же так глупо: вместе ходим и дружим, а они так и дуются, даже Ваня это заметил…
— Дался тебе твой Ваня! — сказал Феликс. — Крепко засел он у тебя… Может, даже нравится?
— Ни капельки, — сказала Аня, и сказала довольно искренне, потому что Ваня в самом деле почти не нравился ей. — Но он… согласись, он такой необычный…
— Верно, голова у него необычная, в буграх и кочках… И нахальства — будь здоров! Если б не Димка, показал бы ему.
— Ну и надо было показать, — сказала Аня. — Подумаешь, Димка… Это меня он может презирать. А тебе что?
Феликс остановился и мягкими тихими глазами посмотрел на нее:
— Ты обиделась на меня? Ну признайся, обиделась?
Аня молчала: все равно он ничего не понял бы!
— Давай искупаемся? — предложил вдруг Феликс и стал расстегивать пуговки на рубашке.
— Не хочу.
Феликс вернулся к дому раньше, чем думал.
Что-то Аня сегодня была не в духе: вначале глупо спорила об этой картине, потом замкнулась и молчала. И шифрограммами они обменялись у калитки не так, как прежде. Не так таинственно. Она довольно вяло взяла у него сложенный листок, сунула ему свой и в темноте пошла к домику. Он хотел было окликнуть ее, сказать что-то, рассмешить — нельзя же, чтобы она уходила такая грустная, но…
Но ничего не крикнул ей вслед, потому что был уверен, что он прав. А только крикни — и он лишится этой правоты.
Обычно в это время доминошники уже расходились со двора, но сейчас у столика было шумно. На скамейке сидели Ваня и большинство их мальчишек и смеялись. Потом смех оборвался, Ваня, сверкая под фонарем стриженой головой, опять что-то сказал, и снова раздался смех. В другие дни в это время родители загоняют их спать. Но сегодня почти все были тут. Даже Аркаша.
Феликсу вдруг захотелось окликнуть их, сказать им что-нибудь… Но что? Ничего не шло в голову. Уж очень громко и заразительно смеялись они. Даже Артема что-то развеселило: вон как блестят в свете фонаря его крупные плоские зубы! И Димка заливается вовсю…
Феликс не хотел, чтобы его видели, и встал за ствол мамонтова дерева.
— Ну и не верь, — сказал Ваня Семке, — это же ученые заявляют: даже кузнечик стрекочет не просто так, а чтобы переговариваться со своими приятелями: один исследователь записал на магнитофон пятьсот видов стрекота!
— Смех! — сказал Захарка. — Значит, и лягушки квакают не просто так?
— Разумеется… Занялся бы изучением.
— Захар Семеркин — великий открыватель лягушечьего языка! Автор учебника «Квакография»! — торжественно возгласил Аркаша, и его слова заглушил хохот.
— А вы знаете, что означает на гусином языке шесть «га-га»? — снова спросил Ваня. — Нет? Так вот что: «С едой тут плохо, пощиплем травку — и дальше!» А если пять слогов — «га-га-га-га-га» — «Быстрее шаг!», а четыре — «га-га-га-га» — «Полный вперед! Опасность!»
— Прочел где-нибудь? — спросил Артем, выпуская клуб дыма.
— Да, — сказал Ваня. — И вороны, и галки, и даже рыбы отлично понимают друг друга.
— А как насчет мух? — спросил Захарка. — Что-нибудь установлено наукой?
— Этим займется Артем и добьется присуждения Нобелевской премии! — сказал Аркаша, здесь уже даже Феликс чуть не фыркнул в ладонь.
— И напишет «Мухологию»! — ввернул Димка.
— Ну ты… — перекрывая смех, рявкнул Артем на Аркашу. — Сейчас у меня как муха взлетишь… Выше крыши!
— А повыше ты не можешь?
— Почему не могу? Я все могу…
Феликс почти вжался в ствол дерева.
— Из вас кто-нибудь видел «Черные кипарисы»? — спросил Ваня. — Я час проторчал в очереди — кончились билеты.
— Надо Нонку попросить, — предложил Семка, — через ее мать можно купить билеты.
— Она ведь не билетерша, а буфетчица в «Волне», — сказал Захарка.
— Ну и что с того? Они все связаны… Купит!
— Связываться с ними! — буркнула Лида. — И Аня будет против, и вообще…
— Надо с Феликсом согласовать, — сказал Захарка, — а то он будет недоволен, ведь Нонка…
— Ну иди к нему, иди и согласовывай, — усмехнулся Артем, — иди, а мы тебя подождем… Иди ищи его!
Феликс сильней прижался грудью к дереву и почувствовал, как тяжело бьется его сердце.
— И пойду! — озлился Захарка. — И найду.
— И пожалуйста, лизни его туфли язычком, — сказал Артем. — Чтобы лучше блестели!
Захарка отскочил от стола и вне себя от обиды крикнул:
— Тебе далеко до него!
— Мне? Ха-ха!
И здесь опять послышался голос Вани:
— Ну чего вы, ребята? Все бы вам ссориться и колотить друг друга… Делать больше нечего? Какие же вы нудные! Первый раз таких встречаю! Ваш Скалистый — прекрасный, и Феликс совсем не плох… А вы? Не понимаю…
— Знаешь ты его, — сказал Дима, — если б знал, не говорил бы так…
Феликс оцепенел. Думал ли он еще три дня назад, что будет вот так, как частный детектив, тайком подслушивать их болтовню из-за дерева? И о ком? О себе же? Надо взять и выйти. Выйти из-за дерева и поставить все на свои обычные места…
Но выйти он не мог. Что-то держало его. Словно проволокой был прикручен он к этому дереву. Что-то сделал он не так. Ошибся. К нему подбиралась опасность, и от нее надо было уйти. Но как?
Услышав новый взрыв хохота, Феликс метнулся от дерева, прокрался в темноте к подъезду и взлетел вверх по лестнице. И долго не мог открыть замок. Ключ тыкался то левее, то правее щелки. Наконец попал, нажал с силой и толкнул ногой дверь.
И ударил мать, что-то делавшую в передней.
— Прости, — сказал Феликс.
Мать глянула на него.
— У моего сына большие неприятности? Земля сошла с орбиты?
— Нет, — ответил Феликс. — Не замечал.
— А я уж думала, что сошла… Мировая скорбь? С кем-нибудь поссорился?
— Нет. Все хорошо.
Больше мать не задавала вопросов, только спросила:
— Страшно голоден?
— Что верно, то верно. — Феликс взял себя в руки. Так взял, что по его лицу уже ни о чем нельзя было догадаться.
Мать поставила на плиту подогревать картошку с котлетой, а Феликс заходил по кухне, где отец пил чай, вошел в комнату, в одну, потом в другую, и, услышав за окном голос Вани и смех ребят, быстро вернулся на кухню, потому что ее окна выходили не во двор, а на Центральную улицу.
Поужинав, Феликс вдруг спохватился и побежал в комнату, где был его угол, вытащил из специально подпоротого ледерина тома «Золотого теленка» и «Двенадцати стульев» шифр, достал из заднего кармана шифрограмму, наложил на нее шифр и стал жадно читать… «
Феликс спрятал шифровку в карман ковбойки. Все получилось не так. Не так, как о том просили мягкие округлые буквы шифрограммы! И все из-за этих проклятых «Черных кипарисов»!
В это время его отвлекли от мыслей голоса родителей на кухне.
Отец вначале говорил громко, потом резко снизил голос, и Феликс в предчувствии чего-то интересного подошел к двери.
— Да, я забыл сказать тебе, — проговорил отец, — сегодня ко мне приходила жена нового хирурга, Марья Сергеевна, чтоб записать в школу своего сына, и ты знаешь, он, оказывается, не родной им, а приемный…
— Вот не сказала бы! — произнесла мать. — А Ваня знает это?
— Нет, Марья Сергеевна просила никому не говорить об этом. Когда они усыновили его, он был маленький и уверен, что они его настоящие родители, и они с мужем до сих пор не решили, стоит ли ему сказать об этом, и если стоит, то когда — сейчас или позже…
Голоса на кухне замолкли.
«Ну и дела! — подумал Феликс, отходя от двери. — Сколько новостей: Ванька — приемный и не догадывается об этом, Аня за что-то разобиделась на него, Артем с Димкой из зависти к нему продолжают мутить воду…»
Феликс лег и стал думать, что делать, как выйти из положения. И думал долго, пока сон не одолел его.
А утром само собой пришло решение: он больше, по крайней мере сегодня, не выйдет во двор. Пусть обойдутся своими силами, может, и получится что.
И к Ане не пойдет, и ответа не напишет. И не передаст шифрограмму, как каждый вечер. Опомнятся…
Феликс не ошибся: ребята то и дело звали его, особенно старались Захарка и Лида. Но Феликс делал вид, что его нет дома, и только два раза высунулся, когда ему крикнули Аркаша и Ваня. «Не могу, занят», — ответил он Аркаше, а Ване сказал: «Сегодня много дел, может, завтра приду…»
Он ждал Аню. Она после обеда пришла во двор, но не звала его и не зашла. За нее, надрывая горло, старался Адъютант. Феликс не откликался.
Это был плохой день, самый плохой в его жизни, — Феликс томился от скуки и безделья.
Утром следующего дня, когда родители ушли на работу, во дворе послышался голос. Феликс вскочил с постели и стал заниматься с гантелями. Он заставил себя не смотреть в окно, потому что сразу узнал этот голос.
Потом Феликс умылся, поставил на газ сковороду с завтраком и, не вытерпев, выглянул сквозь занавеску во двор. Конечно, там был Ваня, и он… — нет, это невозможно было представить! — он разговаривал у подъезда с Нонкой. Она держала под мышкой какие-то книги… Нет, не какие-то, а из «Библиотеки приключений», с серебром на обложке и корешках…
Хитрец! Хочет завести блат в кино.
Во дворе было тихо, и Феликс слово в слово слышал, как Ваня говорил:
— Так пойдем сегодня вместе купаться?
«Вместе — это кого он имеет в виду? — вдруг подумал Феликс. — Не нас ли всех?»
— Не знаю, — слегка рисуясь, ответила Нонка. — У вас ведь есть Нюшка! Вам с ней не скучно…
— А кто это? — спросил Ваня.
— Не знаешь? — послышалось с Нанкиного балкона, и толстушка в майке и коротенькой юбочке появилась из балконной двери. — Анька! Она всех умней и красивей, куда нам с ней тягаться!
— Ну бросьте вы, — сказал Ваня, — и ты, Нана, идем с нами, вы ведь сами хорошие девчонки, Нину позвали бы…
— Ты в своем уме? — спросила Нанка. — Ты здесь новенький и ничего не знаешь.
— А что тут знать? — сказал Ваня. — Вы когда-нибудь спускаетесь на землю? Или только Нонна?
— Иногда… Они колотят нас… Злющие — ужас!
— Да, да, — подтвердила Нонка и вдруг стала пугливо оглядываться по сторонам. — А за что? Как будто мы какие сплетницы, а мы любим, чтоб все было справедливо…
«Ну и лгуньи! — подумал Феликс. — А он губы и распустил!»
— Приходите ко мне в гости, а потом — с ребятами на море…
— Побьют!
— А вот нет. Даю слово, что нет.
Феликс чуть не подпрыгнул. Клянется! И недели не прожил здесь, а уже такой уверенный. А кто сам-то? Может, какой-нибудь подкидыш, без отца-матери рос. Даже крикнуть захотелось это… Но нет. Нельзя. Что бы ни случилось между ними, а этого Феликс не крикнет. Отца не подведет. Да и подло попрекать такими вещами…
Резкий запах гари коснулся ноздрей Феликса, он бросился на кухню, где его ждала на сковородке сильно подгоревшая картошка и полуобуглившаяся котлета. Он так и не узнал, решили они пойти на пляж или нет, но понял: надо действовать! Он стоял и подслушивал ребят за деревом — это же позор! А вчера, как глупо вел он себя вчера! Хотел сделать им хуже, а кому сделал хуже? Ребята ведь любят его, ценят, а он… Эх, дурак!
Феликс быстро съел все, что осталось съедобного на сковороде, поставил ее под кран, налив воду, чтобы матери легче было отмыть, потуже затянул ремень, посмотрелся в зеркало и вышел из квартиры.
К Димке и Артему он не пойдет — глупо идти к ним, но к другим сходить нужно, и немедленно. До того, как Ваня потащит на берег балконных крыс…
Феликс уже спустился на второй этаж и тут решил — и ему стало немножко стыдно от того, что́ он решил и поддался примеру Вани… Он вернулся к себе. Отодвинув на подвешенной к стене полке стекло, достал спрятанную за томами Анатоля Франса книгу в синем переплете — повести Киплинга. Это было редкое довоенное издание, и ее Феликс не давал читать товарищам, потому что с книгами всякое бывает.
С Киплингом под мышкой сбежал он по лестнице.
Во дворе уже не было Вани с Нонкой, балконы были пусты, и Феликс быстро зашагал к подъезду корпуса, где жил Аркаша… Интересно, встал он уже?
Аркаша уже встал и даже успел позавтракать.
— Есть Киплинг, — небрежно бросил Феликс. — Волнует?
Аркаша вырвал из его рук книгу и раскрыл.
— Откуда взял? Спасибо… Ох ты! — он поскреб голову рукой.
— Отцова… Когда учился в Ленинграде, купил.
— Чего так долго зажимал?
— Забыл про нее… Завалялась…
— А больше ничего не завалялось? — после броска в горы Аркаша казался еще более худым и бледным.
— Не знаю, надо покопаться.
— Будь добр, — попросил Аркаша.
Да, он был хил, его могла обидеть даже муха, был он незаметен, тих, не принимал участия в шумных спортивных соревнованиях, но ребята за это не презирали его и не считали ниже себя… Где там — ниже! Они по-своему любили Аркашу, побаивались его всезнайства и острых, как шило — не напороться бы! — глаз, бегали к нему за советом, расспрашивали о том о сем, и в жизни двора всегда чувствовалось его присутствие и даже влияние…
— Отдышался от вылазки? — спросил Феликс. — Сошло?
— Кажется… Что это ты пер, как сумасшедший! Говорил ведь, что гонки не будет…
— А разве была гонка? Не заметил. Чего ж тащиться по-черепашьи? Напрасно ты с нами пошел. Да и ничего интересного не было! — А сам подумал: «Сидел бы ты дома со своими книгами и не рыпался».
А книг у Аркаши было великое множество. Отец собрал. Он был журналистом, работал в газете в Кипарисах, и маленькая квартирка их буквально начинена замечательными книгами, которые, конечно, и сыграли свою подлую роль с Аркашей — вон во что превратили его!
— Ничего интересного? Да я б каждый день лазил на Гору Ветров. Ох, если б я был покрепче!..
— Стал бы Пржевальским? Магелланом? Миклухо-Маклаем?
— Не плохо бы. Всегда хочется стать тем, кем невозможно.
— Не всегда… — заметил Феликс. — Наш Артем не прочь сделаться дворником.
— Ну нет, сомневаюсь… Он не так прост, как кажется… Ох, если б я…
— Ты все прибедняешься, — пожурил его Феликс. — Ты, конечно, не Геракл, но голова у тебя будь здоров! И знаешь, чего хочешь…
— Ничего я не знаю! — сказал Аркаша. — Вот Ваня — тот знает…
— Ванька? — Внутрь Феликса неожиданно потек холодок. — А что он знает?
— Ты не разговаривал с ним?
— А что с ним разговаривать? До тебя ему, как до звезд.
— Ошибаешься… Ты слышал, у него вчера кровь носом пошла?
— Кровь?.. Отчего?
— Рапаны с Витькой доставал с лодки, глубина большая — не рассчитал. Какие-то сосудики лопнули, что ли…
У Феликса что-то стронулось внутри.
— Разве они так знакомы с Витькой?
— Долго ли ему? У Нанки уже дома побывал, и у меня утащил книгу про Микеланджело, и знаешь, что еще?
— Мне надоело о нем слушать. — Феликс потер глаза. Все в нем так и ходило. Пока он вчера сидел дома и ждал к себе чуть не делегацию, этот самый успел подцепить на крючок не одних балконных крыс. — Ну, мне некогда, я пошел. — Феликс двинулся к выходу.
— Феля, спасибо за книгу! — крикнул Аркаша в спину ему. — Большущее! Будет цела, не бойся…
— Это ты бойся, а не я! — ответил Феликс, и голос его прозвучал резко и несправедливо: чего ж должен бояться Аркаша?
Лучше бы не носил ему книгу, а то может подумать, будто хотел подластиться к нему, угодить… Зачем Феликсу это? И потом, Аркаша не Витька, хотя и тому он дает кое-что просто так, из-за доброты…
Вначале Феликс хотел сразу же сходить к Витьке, но после встречи с Аркашей раздумал: сгоряча мог накинуться на Витьку и все напортить. И Феликс решил сходить сперва к Захарке. Уж с ним не надо ломать голову, что и как сказать.
Адъютант жил рядом — в соседнем доме. Увидев Феликса, его мать засуетилась, заулыбалась, забегала глазками по его лицу, зачем-то оглянулась внутрь комнаты и сбивчиво объяснила, что Захарки дома нет, что он скорее всего у моря, в бригаде, и, наверно, через часок-другой вернется.
Феликс пошел к рыбацкому причалу.
Здесь, у Скалистого, было мелковато, и сейнеры швартовались в Кипарисах, а тут к берегу жалась разная полуржавая, полуизношенная мелочь: мотофелюги и бесчисленные байды и баркасы, с которых и велся прибрежный лов.
Феликс спустился к сараям и вошел в один. В нем женщины латали и перебирали лиловатые капроновые сети. Кто-то храпел возле стены на этих самых сетях. У двери кто-то смачно жевал бутерброд, заедая зелеными перьями лука, запивая молоком из бутылки.
— Захарки Семеркина тут не было? — спросил Феликс у рыбака в драной, выбившейся из штанов рубахе, который чинил треснувшее весло.
Тот оглянулся и полушепотом сказал:
— Как же… Был тут с утра, когда с моря пришли… Братец ему свежья полную сумку наложил… На рынке ищи его!
«Ловкачи ж они! — подумал Феликс. — Своего не упустят, и Витька правильно крыл тогда Захарку, но…» Но только один он, Захарка, годился ему в адъютанты…
Идти за ним на рынок? Нет уж. Сам прибежит.
И Феликс пошел к Витьке. Витька жил у городского скверика, где было крошечное фотоателье, весы и кафе-мороженое. И здесь, у весов, Феликс неожиданно встретил Лену с отцом — ту самую длинноногую девчонку, ради которой, если разобраться, и ходили ребята на дикий пляж в определенное время и на одно и то же место.
— Пап, взвешусь! — Лена скинула туфли и босиком прыгнула на весы.
Весовщица в белом халате передвинула на шкале гирьку и что-то сказала.
— Ой, хорошо! Похудела на килограмм! — засмеялась Лена, и ее тонкие брови подпрыгнули вверх. — Плати двушку!
Лена спрыгнула с весов, с лёта попала узкими ступнями в стоящие рядом туфли.
— А что скажет мама? — спросил отец. — Не пущу больше так далеко заплывать.
— Попробуй! — Она капризно крутнулась всем своим легким точеным телом в синем платьице, и по этому движению вдруг стало видно, какая она спортивная и сильная. — Вот познакомлюсь с теми мальчишками, будешь ходить один.
— Только посмей, — грозно сказал отец, и они засмеялись.
«Уж не с нами ли хочет она познакомиться?» — подумал Феликс, придерживая у весов шаг, хотя ему сейчас было совсем не до нее.
Потом он заглянул в Витькин двор и увидел у открытого сарая Витьку на табуретке и пятерых его братьев — босых, замурзанных, в трусиках и штанишках — один одного меньше.
Во двор Феликс не вошел. Он быстро зашагал к себе домой. По пути забежал в гастроном, пролетел мимо мясного отдела, где, словно играючи, отточенным топором на деревянной, в глубоких шрамах плахе Анин отец рубил говядину. Он заметил Феликса и спросил:
— В мясце не нуждаетесь? Есть неплохое.
— Благодарю. — Феликс пошел в кондитерский отдел и купил кулек мятных «Театральных» леденцов.
Матери дома еще не было. Феликс нырнул под тахту и вытащил несколько пар летней обуви. Выбрал коричневые сандалии — они были почти новые, он и сам бы еще проносил их год-два, если б мать недавно не купила ему другие, более современные и красивой формы. Авось не заругает — она редко ругает его.
Завернул сандалии в газету и пустился к Витьке. Странно, но теперь он чувствовал себя уверенней и спокойней. Хоть и гадко было на душе.
— Привет! — Феликс кивнул малышам, и Витькина голова высунулась из двери сарая. — Что новенького?
— Это у тебя надо спросить.
На Феликса уставился десяток цепких пытливых глаз.
— А ну хватай! — он протянул малышам кулек, и к нему проворно потянулись грязные худые ручонки, и в их еще молочных зубах громко захрустели конфеты. — И ты возьми. — Феликс протянул кулек Витьке, и тот не отказался.
— Фабрика на полном ходу? — Феликс заглянул в дверь, где у стола стоял дед, худой и морщинистый, с седыми космами, неряшливо торчащими из-под шляпы с обвисшими полями, без ленты, и помешивал кисточкой в металлической банке. Он мельком посмотрел на Феликса и по обыкновению не поздоровался.
— В простое, — сказал Витька.
— Что так? Сырья не хватает?
— Хуже. Появились конкуренты, делают из кусочков дерева змей — возьмешь за хвост — двигаются, как живые, и язычком дергают… Два рубля штука — и как хватают! У нас перестают брать.
— Чуму на их голову! — воскликнул Феликс.
Витька невесело улыбнулся, на лице же деда появилось явное недовольство: морщины из мягких, устало-добрых превращались в резкие и сердитые…
Не потому ль, что Витька часто убегал к Феликсу с его фабрики?
Над головой деда на полках лежали затейливо изогнутые, с розоватым блеском внутри раковины рапан, желтовато-пористые, выброшенные штормом куски пемзы, высушенные, отлакированные и еще ждущие лака крабы, горки мелкой ракушки, камушки диковинных расцветок, стопки картона и дощечек, мотки проволоки, бесчисленные бутылочки и баночки с клеем, красками, лаками, разный инструмент… Из этой домашней фабрики выходила на рынок их продукция: оклеенные цветными ракушками шкатулки с тщательно вделанными блестящими фотографиями наиболее красивых мест их побережья: туманного и романтического Дельфиньего мыса, зубцов Горы Ветров, набережной с кипарисами, и на каждой шкатулке красовались неизменные, прямо-таки бессмертные слова: «Привет из Скалистого!», или «Помни Скалистый!», или «Не забывай Скалистый!», ну и все такое прочее… Некоторые образцы недоделанной или сохнущей продукции стояли на особой полке. «Как это убого!» — всегда думал Феликс, глядя на эти изделия, и как-то сказал об этом Захарке, так тот даже завизжал от счастья, и потом всем это повторял, и, как утверждал Семка, даже на рынке при покупателях, вслух критиковал их продукцию… «Не смей! — сказал ему тогда Феликс наедине. — Это удар ниже пояса…» — «А чего он меня высмеивает за рыбу?» — ответил Адъютант, и его нельзя было угомонить, да, признаться, Феликс особенно и не старался: уж очень весело было во дворе от воплей и наскоков этого задиры на Витьку и от того, что тот отвечал ему… Просто умереть можно было со смеху!
— Что ж вы будете делать? — с участием спросил Феликс.
— Надо перестраиваться… Ваня советовал применять другие краски и найти другую форму шкатулок. И надписи надо бы поменять…
— Надо бы, — согласился Феликс, незаметно оттащил Витьку от двери и шепотом спросил: — На полчаса не смотаешь?
— Не могу. Дед не в духе… Утром продал только две шкатулки и одного краба, и то со скидкой…
— Мне надо сейчас.
— Фель, ну не могу я… Приди попозже, угощу свежей рыбой — отец получил… И деньги верну.
Последняя фраза насторожила Феликса.
— Ну скажи деду, что идем нырять за рапанами… — он пристально посмотрел в глаза Витьке.
— И ты… ты будешь нырять? — медленно спросил тот, и Феликсу стало неловко.
— А чего ж нет? Или я нырять разучился? Скажи, а Ванька много достал?
— Десять штук, но крупных только три.
— Ого, — сказал Феликс и сразу взял себя в руки. — Правда, он ничего парень?
— Ты знаешь — да! — Витькины близорукие глаза остро вспыхнули синевой. — И не думал вначале. Не знаю, как вынюхал про нашу фабрику, прибежал… Прямо неловко было. А старался как, будто нанялся. И к концу даже кровь немножко из носу пошла…
Феликс неподвижно смотрел на Витьку.
— И тебе не стыдно? Эксплуататор — вот кто ты! — сказал Феликс и понял: он погиб… Он почти погиб!
Витька улыбнулся:
— Ладно тебе… Я его силой не затаскивал в лодку.
Феликс взял Витьку за локоть и вывел со двора.
— Что-нибудь случилось? — слегка оробевшим голосом спросил Витька.
— Ничего… Слушай, только не пугайся… Я тебе тут кое-чего припер, — Витька глянул на сверток под мышкой у Феликса, и лицо у него нахмурилось, и в гладкий, чистый лоб врезались, как у взрослого, сразу две морщины. — Ерунда, правда, но, может, пригодится: у нас с тобой обувь одного размера… Вот… Возьми…
Витька принял сверток и, шурша газетой, развернул и тут же поспешно и как-то испуганно, будто ворованное, вернул Феликсу.
— Ты что? — Феликс, кажется, испугался больше его.
— Не надо… Они почти новые… Совсем новые!
— Откуда новые! Старье!..
— Не надо…
— Бери, тебе говорят… У меня есть другие… Эти мне не нужны.
— Не возьму.
— Витька, что с тобой?
Витька угрюмо молчал.
Между тем к ним подбежали двое его братьев и в ожидании уставились на Феликса.
Феликс завернул в газету сандалии, сунул сверток под мышку, дал старшему из малышей довольно тяжелый еще кулек (тот, не в пример Витьке, схватил его), кинул «Всего» и быстрым шагом пошел со двора.
Он не знал, к кому еще можно пойти. К Семке? Нет, к нему не надо.
К кому же? Ребят, казалось, так много. А теперь?
Оставалась Аня. Надо пойти к ней. Только к ней. И держаться так, будто ничего не случилось.
А и правда, что случилось?
Сильно жгло солнце, пахло разогретым асфальтом и слегка подгоревшими шашлыками. Скалистый лениво шумел, перебирал струны гитары, взвешивал на уличных весах курортников, нагулявших или потерявших вес, фотографировал их, предлагал мороженое, пирожные, морские прогулки на маленьких теплоходах, экскурсии по историческим местам и большой выбор вещей из специализированного магазина «Подарки»…
И никому не было дела до Феликса.
Он толкнул калитку Аниного двора и с бьющимся сердцем пошел по дорожке меж кустиков, поглядывая на гранатовые деревья, на грядки с клубникой и огурцами. Вдруг раздался визг. Аня в выцветшем лиловом купальнике удирала от него, выскочив из-за кустика, и исчезла под деревьями инжира. На мягкой взрыхленной земле остались следы ее босых пог.
Из-за угла дома с лейкой в руке вышла Анина мама в серой кофте с засученными рукавами и, увидев Феликса, заулыбалась, залучилась вся.
— Что это она у вас такая пуганая?
— Показываться не хочет в таких нарядах… В саду донашивает…
Феликс вдруг рассмеялся. Просто так рассмеялся, без всякой причины — наверно, потому, что слишком все натянуто было у него с утра, а теперь отпустило и стало так легко и ясно.
Мать Ани завздыхала:
— Какое нонче лето: ни дождинки с неба… Беда, все пропадает в саду…
— Да, да, — согласился Феликс. — Жаль… — Но меньше всего думал он сейчас о зное этого лета и ее саде.
— Аня! — громко крикнул он. — Выползай!
И она вышла, и всего минуты через три после своего панического бегства — и ее нельзя было узнать! — в беленьком ситцевом платьице — когда только успела сшить? — загорелая, легкая, с тонкими глиняно-смуглыми руками. На ногах ее были белые тапки.
— Ты чего драпанула? Думала, кто-нибудь другой?
— Да нет. — Она не смотрела ему в глаза.
— А все же?
— Да ничего такого, — с некоторой досадой, точно у нее под пыткой домогаются признания, сказала она. — Все тебе надо знать… — И стала тапком давить сухой комочек земли, потом шмыгнула носом, точно внезапно простудилась.
Мать вдруг заторопилась и ушла от них.
— Пойдем сегодня купаться? — спросил Феликс.
— Да, право, не знаю… Много дела… Если только попозже… Как раз ту девочку увидите, в которую вы все по уши влюблены…
Феликс засмеялся.
— Значит, идем? Всех ребят двора прихватим, и Аркашу, и Витьку, и Артема, и Лиду…
Аня почесала коленкой о коленку.
— А что это у тебя за сверток под рукой?
Феликс вдруг почувствовал сильный жар во лбу, точно температура у него подскочила под сорок.
— Да так… Ничего особого… Обувку несу в ремонт, — и сказал уже другим голосом. — Ань, может, зайдешь ко мне сейчас? Есть новые книжонки, и свежий квас… И вообще поболтаем…
Аня провела смуглой рукой по плечу, опустила голову и вздохнула:
— Сейчас не могу, Феля…
И вдруг Феликс обиделся. Впервые не на шутку обиделся, смертельно обиделся — и на нее, и на всех их, и даже на Захарку, который-то ни в чем не был виноват, потому что не оказался дома и не успел ничего такого сказать ему… Неблагодарные! Он ничего не жалел для них, себя, можно сказать, растрачивал, а они?
Феликс почувствовал, как ÿ него дернулась щека.
— Ну пока, я пошел, — он отвернулся от нее и зашагал к калитке.
Часа через два в дверь позвонили. Кого там еще несет?
На пороге стоял Захарка.
— Ты приходил ко мне? — Глаза Адъютанта так и сверкали, а воинственно курносый нос, казалось, еще больше вздернулся.
— Заходи… Ты где пропадал?
— Да так… — замямлил Захарка. — Мать посылала… Все дела, дела…
«Знаем мы, какие у тебя дела! — подумал Феликс. — Ворованной рыбкой торговал!» — и хотел уже было срезать острым словцом Адъютанта, но сейчас этого нельзя было делать. Пусть он и грубоват и не очень развит, но ведь как предан ему.
И, не желая больше дипломатничать с ним и ходить вокруг да около, Феликс в упор спросил:
— Как тебе новенький?
— Ванька?
— Он самый.
— А что? Ничего паренек, быстрый… Хваткий!
— Ты так считаешь?
Адъютант сразу понял, что дал промашку, радость на его лице померкла, и ярко-черные сверкающие глаза чуть помутнели.
— А что, нет? — спросил он. — Нет?
— Нет, — сказал Феликс: уж с Адъютантом ему не надо было хитрить. — Разве ты не видишь, какой он самоуверенный? — Лицо у Захарки становилось все более грустным, неподвижным, и курносый нос его смотрел уже не так бодро и воинственно. — И он против всех нас…
— Это Ваня-то? Не может этого быть!
— Слушай, что тебе говорят! — оборвал его Феликс; он вдруг понял: теперь нельзя отступать ни на шаг, надо идти напролом и не быть слюнтяем. — Ты знаешь, что он помогал Витьке нырять за рапанами? Что он сейчас работает над чертежами новых шкатулок и придумывает остроумные надписи к ним, чтоб тот переплюнул всех конкурентов на рынке и зажил не так, как вы, несчастные труженики Черного моря…
— Феликс, дай слово, что это правда! — заорал Адъютант. — Дай слово!
— Нет, сплошное вранье… Это еще не все, слушай дальше: он хочет дружить с балконными крысами и даже звал их купаться…
Захарка прямо затрясся весь:
— Чтоб они, эти выдры, бултыхались рядом с нами в море? Лежали на одной гальке? И ты допустишь это?
Феликс беспомощно пожал плечами:
— А что я могу сделать?
— Как что? Врезать! Врезать им надо! И ему заодно. — Лицо у Захарки вдруг стало совсем волчье, только что клычки не вылезли.
— Ну не знаю, — сказал Феликс, — они ведь все-таки девчонки… Еще жаловаться будут…
— А я ничего не боюсь! Нанку можно не трогать…
— Ну если только несильно… Просто попугать… Да и то вряд ли стоит…
— Ну ясно, — произнес Захарка, по его лицу пробежала быстрая улыбка, и Феликс сообразил, что он все понял.
— А сейчас уматывай от меня, — сказал Феликс, — а ровно в пять — на пляж. Позови всех…
— А… а Ваню звать? — спросил Захарка и смутился, поняв нелепость вопроса.
— Он сам явится без твоего приглашения: его глаза, уши и голова работают получше твоих.
— Это еще не доказано! — закричал Захарка, а Феликс подумал: и хорошо, если Ванька с крысами явится к морю, — это будет началом его конца. Только все надо проделать очень тонко. И не горячиться.
Захарка между тем скакал по ступенькам вниз. Во дворе он сунул руку в карман и бережно ощупал две истрепанные рублевки, полученные от брата Тихона за проданную рыбу. У гастронома Захарка встретил Семку и сказал о скором купании, у газетного киоска предупредил Аркашу. Заметив возле овощной палатки Диму, ничего не сказал ему: пусть лучше не идет — при всех стал нападать на Феликса, не понимает, что он только из благородства не трогает и терпит его. К тому же Дима может позвать к морю Ваню, а если Ваня, как говорил Феликс, против них всех, пусть лучше тоже не идет с ними.
Надежды Захарки не оправдались: на пляж валили большой гурьбой, и среди них были Аркаша и Аня с Лидой, и, уж конечно, Дима с Ваней, а вот балконных крыс, которых следовало бы проучить, не было. Жаль…
Зато Дима, шагавший рядом с Ваней, рад был в душе, что они не пошли. Все-таки Ваня был очень самонадеян, решив позвать их купаться. Ведь ребята терпеть их не могут, и если бы девчонки оторвались от своих балконов, ох и досталось бы им! Нет, Ваня не имел права звать их, не посоветовавшись с ребятами…
Феликс шел впереди всех, посвистывая, и это был плохой признак. Уж это Дима знал. Он посвистывал в двух случаях: или когда у него было отличное настроение (сегодня об этом не скажешь), или когда ему надо было скрыть очень скверное настроение. Именно это он и делал сейчас.
— А чем ты кормишь своего гада? — спросил Феликс, на миг обернувшись к ребятам. — Не пирожными, надеюсь? Не «Мишками»?
Захарка запрыгал, хлопая в ладоши, и крикнул:
— Давай ему дохлых мышей! Жареных лягушек! Копченую воблу — благодарен будет!
— Спасибо за совет, — сказал Ваня, — а то я хотел кормить его ящерицами и кузнечиками…
«Началось… — подумал Дима. — И насмехаются уже не так добродушно, как на Горе Ветров». Дима терпеть не мог Феликса и не боялся его: знал, драться тот не будет. Но Ваня… Он ведь ничего не знает и не понимает, как себя надо с ним вести! С ним и со всей их компанией…
Потом Дима покосился на Аню — она была в своих крикливых ярко-голубых шортах и золоченых босоножках — правда, позолота с них местами сошла, и они уже не сверкали на солнце, как раньше.
Лена с отцом была уже на пляже. Она на этот раз никого не удивляла своей ловкостью и гибкостью, а просто лежала на подстилке и смотрела на ребят, подошедших к морю.
— Сплаваем? — Феликс кивнул на одинокий красный буек.
Каждый раз, придя на берег, они начинали купание с заплыва, с гонки к этому буйку — кто первый! Первыми всегда были то Феликс, то Артем. Аня пыталась соревноваться, но дальше пятого-шестого места не шла. А вот Захарка, плававший стремительно, как торпеда, мог бы, по словам Аркаши, завоевать первенство и обогнать даже Феликса, но не решался, не смел и плавал не в полную силу.
— Идет! — сказал Артем, и здесь, к своему ужасу, Дима увидел, что и Ваня вышел в черных плавках к воде. Там, изготовившись, уже стояли наиболее сильные пловцы. Что он делает? Зачем! Хочет опозориться?!
— Пошли! — гаркнул Артем, и все почти одновременно по-дельфиньи бросились в воду — кто подальше, кто поближе. Нырнули и быстро поплыли. Один Ваня замешкался и бросился с опозданием.
Феликс сразу пошел быстроходным кролем, Артем — брассом, а Ваня — саженками. Он при этом ужасно и совсем не спортивно крутил головой и руки выносил крюками, по-крабьи, и это было не очень красивое зрелище. Но плыл он удивительно быстро и только метра на два отставал от Феликса и еще меньше — от Артема. За его стриженой головой следовала белая Анина шапочка, а уже за ней — черная голова Адъютанта…
Ну и ну! Он и Аню не смеет теперь обгонять? Вот смех!..
— А Ваня-то ничего! — сказала Лида, стоявшая рядом с Димой. — Дает!
— Еще и Феликса догонит! — крикнул Аркаша. — Тот уже выдыхается, а он все набирает темп!
«Ну нет уж, — подумал Дима. — Феликса ему не догнать…»
И тут Дима поразился: Ваня вдруг перестал вертеть головой и тоже пошел брассом. Он сильно отталкивался ногами и продвигался вперед такими длинными толчками, что расстояние до Артема и Феликса стало уменьшаться.
— Ура! — закричал Дима и запрыгал по берегу. — Утирает нос Феликсу! Ура!
Через минуту Ваня поравнялся с Феликсом и даже вырвался вперед.
— Так, Ваня! Жми, Ваня! — орал Дима и в бурном приливе радости стал обнимать и мять Аркашу, и тот едва отбился от него.
Однако Феликс тут же нажал, обошел Ваню на метр, на другой, на третий, и вот рука его коснулась буйка, потом и Артем стремительным рывком на полметра опередил Ваню, и он только третьим повис на буйке.
Жаль, но и то ничего.
Дима плюхнулся животом в воду и поплыл…
Минут через пятнадцать, когда он устал и вылез на берег, все ребята уже сидели на гальке и высыхали на солнце. Феликс лежал на спине чуть в сторонке и неподвижно смотрел в небо.
— Ну и плаваешь ты! — сказал ему Ваня. — Я уж думал, первым приду… Я всех обгонял у нас.
— Думал… Мало ли что ты думал! — завелся Захарка. — Он в треть силы гнал…
— Знаем мы! Едва обошел Ивана! — подал голос Артем. — Чуть бы, чуть бы — и остался б с носом.
— Никогда! — отрезал Захарка.
— Хватит тебе, — Феликс одернул Адъютанта. Тот замолк, хотя и ненадолго.
Ваня не был героем заплыва, но Дима чуть успокоился и уже не чувствовал себя одиноким и ненужным.
— Поныряем? — неожиданно спросил Захарка.
— Можно, — сказал Феликс.
Захарка вскочил и минут через десять на веслах пригнал от рыбацкого причала небольшую лодку.
— Только ты не иди, — шепнул Дима в Ванино ухо.
— Почему? — уставился в него Ваня.
Дима даже разозлился:
— Потому что заткнут тебя за пояс! В два счета!
— Ну и пусть затыкают… На здоровье! Я-то что потеряю?
— Ты? Ты… — Дима недоуменно смотрел на него. — И наконец выпалил: — Все! Ну как ты не понимаешь?
В глазах Вани пряталась усмешка.
— А почему? Ну почему?
— Почему? Да потому… Потому что… — Дима захлебнулся и умолк: он хотел так много сказать — и то, что его никто не будет уважать, если он окажется слабаком, и что надо быть поосмотрительней, и что наивных бьют в первую очередь, и что… Все это было так элементарно, что и говорить неловко было.
— Я пойду, — Ваня поднялся, кое-как влез в переполненную лодку. Когда она отошла на некоторое расстояние от берега, Захарка бросил в море сверкнувшую на солнце консервную банку, и мальчишки начали нырять за ней.
На лодке было тесно, сидела она глубоко, и ныряльщики переваливались через борт и уходили под воду. С первой глубины все, как определил с берега Дима, достали банку. Потом лодка отошла подальше в море, до Димы долетели смех и крики, но уже трудно было разобрать, кто вернулся из глубины с банкой, а у кого не хватило воздуха донырнуть до нее.
Затем лодка подошла к берегу, и по радостным воплям Захарки можно было понять, что с самой большой глубины лишь Феликс да Артем с Витькой взяли банку, а Ваня — только с первой, самой малой глубины. Однако на лице Вани не было и тени огорчения.
Он шел к Диме по гальке и счастливо улыбался.
— Продул? — угрюмо спросил Дима. — Я ж говорил: не ходи.
— Ну и что? — повернул к нему голову Ваня, и его тупой добродушный подбородок говорил не о безволии и поражении, а об упрямстве и твердости. — Хоть знаю теперь, что я негодный ныряльщик… Но Витька-то, Витька каков! А Артем! А Феликс! Земноводные, и только!
Нет, Ваню просто нельзя было понять… Ну никак! Дима даже отвернулся от него. Ведь это было полное, абсолютное, непоправимое, позорное поражение. Конец ему. Точка. И Захарка, прекрасно понимая это, был страшно доволен и даже смотрел на Ваню такими добрыми глазами, точно тот сделал ему величайшее одолжение.
А Ване хоть бы хны… Ну ни капли гордости и честолюбия!
— А кто изобрел ласты, знаешь? — внезапно спросил его Семка.
— Нет, — признался Ваня. — А кто?
— Не знаешь? — прямо-таки ахнул Захарка. — Вправду не знаешь?
— Ну сказал — нет! — с некоторой досадой произнес Ваня. — А кто?
«Какой же он! — прямо-таки ужаснулся Дима. — Не может увернуться от спора… Сейчас они отомстят ему, всыплют за то, что посмел в скоростном заплыве несколько секунд идти впереди Феликса!»
— Ребята! — Захарка вскочил и на весь берег заорал, обращаясь ко всем, кто был на пляже, — к Лене с отцом, и еще к каким-то курортникам, и даже к трем рыбакам, растянувшим на гальке неподалеку от них сеть: — Он не знает таких вещей!
Ваня вдруг смутился. Впервые видел его Дима таким смущенным.
— Кто? — спросил он.
— Леонардо да Винчи! — гордо и презрительно крикнул Захарка, и Дима зажмурился от стыда — это знали все мальчишки Скалистого.
— Правда? Вот не думал… Значит, мало ему было писать прекрасные портреты, и парашют сделать, и первому начертить карту Нового Света… Так он еще ласты изобрел!
— Точно! — крикнул Захарка.
Аня с Аркашей громко засмеялись.
— Знать такие вещи надо, — проворчал Захарка, сбитый этим смехом с толку, и присел к Феликсу.
— Спасибо, — сказал Ваня. — Век не забуду этого… Значит, и ласты еще?
И теперь уже все смеялись, даже Дима с Семкой и Лидой. И Артем хохотал, правда с некоторым опозданием. Один Феликс не смеялся.
Аня радостно смотрела на Ваню и машинально дергала рукой висевший на шее медальон. Неожиданно к ним подошла Лена в синем, с голубой звездой купальнике.
— Ребята, у вас так весело… Можно к вам?
— Ну конечно. Леночка, садись. — Аркаша показал ей на гальку в центре компании. — Мы очень рады…
— Ты откуда знаешь, как меня зовут? — удивилась она.
— Мы все знаем про тебя. — многозначительно сказал Артем. — Все! Ты просто чудо! Мечта! Звезда пляжа! Где акробатике научилась?
Лена, ничуть не смутившись от залпа его комплиментов, присела рядом и вытянула длинные загорелые ноги.
— Что вы! Какая я акробатка… Я только учусь, — Лена посмотрела на Аню и вдруг заметила серебряную монетку на тонкой цепочке. — Ой, какая прелесть! — и потянула к монетке свою узкую руку. — Можно посмотреть? — Аня кивнула, Лена коснулась пальцами неровного маленького кружка. — Дельфин? Играет в волнах! Где ты ее купила?
— Тебе там не купить, — Аня слегка отодвинулась от Лены, цепочка потянулась, и дельфин выскользнул из пальцев Лены.
— Почему? — простодушно спросила она. — Мне он так нравится.
— Спроси у Артема, — ответил Семка. — Античность… Музейная ценность… Тетра… тетра… Аркаша, прочти ей лекцию…
— В следующую среду, — сказал Аркаша, — если ты снимешь помещение и расклеишь по Скалистому афиши…
Лена мило улыбнулась.
— Люблю веселых и добрых… Вы… Скажите, вы еще будете соревноваться?
Артем в упор уставил на нее свои темные очки.
— Хочешь принять участие?
Лена кивнула.
— Мы уже накупались сегодня, — ответила Аня. — Завтра приходи.
— Спасибо, — Лена мгновенно поднялась, улыбнулась им и красиво, как балерина ставя ноги, пошла к отцу.
— Прогнали девочку, — уронил Аркаша, глядя ей вслед. — Джентльмены! А она ведь ко всему и умна, и ищет дружбы…
— Никто ее не прогонял! — сказала Аня. — И ничего она не ищет: по папочке уже соскучилась.
Один Ваня, кажется, не заметил прихода и ухода Лены.
— Слушай, Вить, — сказал он. — Я все время ломаю голову, какую бы форму придумать для шкатулок, и ничего не придумал… Может, вам стоит перейти на палки? Ну, то есть на трости…
Захарка засмеялся — нервно и мстительно.
— Да, да, на можжевеловые палки, толстые, прочные, и суки обрубать нужно не все, и на набалдашнике можно вырезать какую-нибудь голову — акулью, слоновью или чертову — что подскажет дерево.
— Думаешь, будут брать? — спросил Витька.
— Еще как! Только надо умело обработать дерево и отполировать похитрее, чтоб было грубо и естественно. Мы еще подумаем с тобой… Ребята, а что, если сделать краба, такого, чтобы двигался, только по-настоящему, по-крабьи, бочком? Отбоя от покупателей не было б!
— Делать больше нечего, — фыркнул Захарка (ох и зол он был на Ваню!). — Сам денежки получает — пусть сам и думает… Будем мы еще…
— Ну, ты не будешь, а другие будут, — сказал Ваня. — Ты живешь на очень короткой привязи и еще немножко темный… — И здесь Дима услышал, как под Феликсом с хрустом сдвинулась галька.
— Но, но, — сказал Захарка, — потише… Так и схлопотать можешь!
— За что? — спросил Ваня.
— За то! — крикнул Захарка. — Может, ты темней меня!
— Если заметишь — скажи, — попросил Ваня. — А я вот темней тебя не видел ребят.
— Я отлуплю тебя сейчас! — Захарка вскочил с гальки. — Так тресну!
— Ты, я вижу, большой любитель бокса… Хочешь попробовать?
Ваня не торопясь, можно даже сказать, лениво встал. Дима замер, сжал кулаки, готовясь броситься на помощь. Посмотрел на Артема. Тот с крайним интересом поглядывал на Ваню и по привычке постукивал пальцами по своим широким крепким зубам. Захарка оглянулся на Феликса — он продолжал разглядывать небо, кинул взгляд на Семку, на Аню и в нерешительности пошел на Ваню.
— Захар, на место! — раздалось в полной тишине, и Адъютант отступил от Вани. — Садись! — и Захарка сел.
— Как собачонка, — сказал Витька. — И не простая, а породистая, медалистка!
И все засмеялись. Захарка тотчас вскочил, чтобы показать, что сел не по команде Феликса, а просто так. И бросился к Витьке. Но лицо того уже прикрывали два худых крепких кулака, и он стоял на изготовку, как на ринге. Все вокруг молчали, и Захарка сник, отошел и сел рядом с Феликсом. Тот продолжал изучать небо, а потом почему-то закрыл глаза.
— Такие вот делишки, ребятишки, — сказал в полной тишине Артем и громко постучал камнем о камень.
— Ну, мне пора, — Витька встал, оделся и пошел от них.
— Ага, сдрейфил! Драпаешь! — осатанело, как в припадке, закричал Адъютант и запрыгал на гальке.
— Замолкни, — сказал Феликс и не разжал век.
— Не хочу я замолкать! — заорал вдруг его верный Адъютант, и это было неслыханно. — Я буду делать что хочу!
— А что ты хочешь? — спросил Аркаша. — Ну что?
— Сгонять мух с живота Феликса! — бросил Дима.
Феликс хлопнул себя рукой по животу, прикончил и смахнул муху, а Захарка оскорбленно надулся.
— Какие вы унылые, мальчики и девочки! — сказал Ваня и, вздохнув, встал, энергично подвигал руками и ногами. — Умереть тут с вами можно от тоски… Пойдем искупаемся еще, что ли…
— Да вообще-то можно, — сказал Артем и тоже встал, и Дима тут же вскочил, и они пошли к воде. Но больше никто из ребят не поднялся…
— Аня, а ты чего ж не идешь с нами? — крикнул Ваня и помахал ей рукой.
Аня встала и пошла, натягивая на голову белую резиновую шапочку, заправляя за уши вылезающие волосы, прихрамывая на камнях. Стройная, длинная, косо отброшенная тень ее тоже двинулась к воде.
«Пойду назло Феликсу! — думала она. — Уж очень воображать стал! Как-то с ним не так все теперь, не так весело, не так легко… Пусть позлится».
Аня по пояс вошла в море и неожиданно увидела, что вместе с ней в воду входит и Лена — метрах в двадцати от нее — и тоже заправляет под шапочку волосы. Аня отвернулась, и ей стало немножко приятно, что никто из ребят не видит, как Лена входит в море, и не будет следить за ней.
Аня вдохнула побольше воздуха, нырнула в сторону Вани и долго-долго с открытыми глазами плыла под водой, сильно работая ногами и руками. Увидев Ванины пятки, она схватила их, дернула и пошла вверх — воздух кончался.
И тотчас заметила около себя его круглую, выскочившую из воды голову. Он отфыркнулся, мотнул головой и крикнул:
— А ты пиратка, оказывается!
— Плюс хулиганка! Так крысы меня именуют! Не слышал? — и снова нырнула. Вынырнула. Услышала Артема: он крикнул: «Внимание!» — и, подхватив себя под коленки, колесом крутился в воде; глянула на берег — Феликс смотрел в море — не на Лену ли? — потом встал и заходил по гальке то в одну, то в другую сторону, — ну не Феликс, а тигр в клетке.
Ну ходи, ходи… Сердись. Рви и мечи. Думай, что ты самый умный и интересный, а другие и гроша ломаного не стоят!
И только подумала это Аня, как ей стало хорошо — легко и бездумно. С чего бы это? Хотелось прыгать вверх по-дельфиньи, нырять и устраивать гонки на скорость, и подальше красного буйка — до самого Дельфиньего мыса!
Одно мешало ей — прогулочный глиссер. Он то и дело с ревом на огромной скорости проносился недалеко от берега, катая курортников. Как бы не попасть под него… Зачем он носится среди купающихся? Как будто нет пустынного моря! Хоть бы волну большую оставлял, толк был бы…
Скоро глиссер куда-то умчался, Аня поплыла к Артему и брызнула в него водой:
— Догони меня, Артемка!
Он погнался за ней. Аня взвизгнула, нырнула и потом еще раз пять ныряла и выныривала в самых неожиданных для него местах, и он никак не мог настигнуть ее. А когда Аня выбилась из сил, она закричала, что хватит играть, и медленно подплыла к Ване.
— Поучил бы своего дружка… Плюхается у берега как черепаха!
— А ты чего ж? — На нее внимательно смотрели большие, нестерпимо чистые глаза. Смотрели и жгли.
— Не слушается меня Димочка! Знаться не хочет! Разлюбил! — крикнула Аня и стремительно бросилась в холодную глубину, остывая от солнца, от его глаз и озорства, и принялась глядеть на плоские желтоватые донные камни, на бледно-зеленые водоросли, на мутно-черного, почти квадратного краба, притаившегося на обломке скалы. Аня любила охоту на крабов и бесстрашно хватала их за панцири, но сейчас ей хотелось просто попугать краба. Она ринулась вниз, дала щелчок по панцирю — краб метнулся в водоросли — и всплыла вверх.
Ей вдруг стало еще веселей. Она вынырнула, увидела совсем рядом стриженую голову и вспомнила про конкурс на лучшую суковатую палку и заводного краба…
— Ой, я не могу! — рассмеялась на все море.
— Ты чего? — обеспокоенно спросил издали Артем.
— Ничего! — Аня посмотрела на берег: Феликс в назидательной позе стоял возле Адъютанта и что-то втолковывал ему.
— Он тебе нравится? — спросила она у Вани.
— Кто, Феликс?
— Да нет, Захарка, его Адъютант.
— Представь себе — нравится, — сказал Ваня, погрузил в море лицо и дурашливо забулькал водой.
— Ты ошалел! Я терпеть его не могу!
— А какой он живой и храбрый! — сказал Ваня.
— Он? А как сегодня струсил!
— А кто дважды лазил в дыру за льдом? Он храбрый, но этому мешает Феликс…
— Ерунду ты городишь! — вдруг крикнула Аня и опомнилась. — Это почему же?
— Феликс…
Закончить Ваня не успел.
Завыла сирена, и Аня увидела на берегу легковую машину с красным крестом на ветровом стекле. И еще увидела большую толпу одетых и полуодетых людей. Среди этой толпы отчетливо виднелись три фигуры в белых халатах. Склонившись к гальке, они что-то делали. Что — не было видно с моря, но делали они что-то очень важное и срочное.
Ане стало не по себе. Мороз подрал по коже. Вслед за Ваней она быстро поплыла к берегу, потом, нащупав ногами дно, побежала. И все, кто был в море и услышал сирену, побежали к берегу.
Люди в белом кончили что-то делать на гальке и понесли кого-то в носилках к машине.
Наконец, выбравшись на берег, Аня бросилась к толпе, и только возле самой машины, в которой уже были открыты задние дверцы, догнала людей в белом.
На носилках лежала Лена.
Ее трудно было узнать, но Аня узнала. Узнала ее длинное, перевязанное в нескольких местах тело с темными пятнами на бинтах. Купальник был разорван, шапочка почти сползла с волос. Она лежала, тяжело продавливая носилки, и веки ее закрытых глаз, ее ноги и руки с судорожно сжатыми пальцами сильно побледнели и уже стали отливать синевой.
Рядом с носилками стоял ее отец. Руки его повисли вдоль тела.
Носилки тотчас исчезли внутри машины. Дверцы захлопнулись, и, стрельнув дымком, «скорая помощь» ринулась с пляжа.
— Говорят, пульса почти нет, — сказал кто-то рядом.
— А ты что, сам не видел? На фронте не был? — ответил другой. — Какой тут пульс…
Аня с минуту не могла раскрыть рта. Потом справилась с собой и спросила у рыбака в драной, с масляными пятнами тельняшке:
— Чем это ее так?
— Чем? — тот повернул к ней худое лицо. — Глиссером! — Он так посмотрел на Аню, точно она была виновата во всем, что случилось. — Паразиты! К стенке за это надо!
Люди стали медленно расходиться. Ребята поспешно оделись и пошли домой. Только Вани нигде не было — куда-то исчез. И одежды его на гальке не было. Видно, убежал раньше их. Даже про своего Диму забыл, и тот растерянно поглядывал по сторонам.
Аня шла сзади. Одна. Шла и кляла себя последними словами: она же, если быть до конца честной, завидовала Лене, не очень добро думала о ней и даже дельфина на монетке хорошенько разглядеть не позволила… Ох, как все получилось!
У своего домика Аня, отстав от ребят, нырнула в калитку, и никто не заметил ее исчезновения. Феликс вообще ни разу не повернул в ее сторону головы с тех пор, как она вылезла из воды…
Часа через два у доминошного стола собрались почти все ребята. Даже Витька явился, прослышав обо всем. Даже очкастая Нонка, покинув свой балкон, пристроилась на краешке скамьи и тянула шею в сторону Вани, который говорил что-то очень важное.
Феликса среди ребят не было.
Ваня, без картузика, в той же пестрой летней рубашке, кому-то отвечал:
— Пока что не знаю… Когда ее внесли в операционную, она была уже мертвая — сердце не работало, дыхание прекратилось. Но известно, что пять-шесть минут после наступления смерти организм не умирает. Здесь дорога каждая секунда. Чтобы спасти ее, пробовали все: искусственное дыхание, особое внутриартериальное переливание крови — ее с большой силой гонят в обратном направлении, и прямо к сердцу. Не помогло. И тогда пошли на последнее…
— Скажи, она жива или нет? — прервала его Аня. — Ты можешь это сказать?
— Жива. Но все еще без сознания…
— Теперь давай дальше.
— Оставалось последнее — прямой массаж сердца…
Ребята, обступившие стол, молчали. Было тихо-тихо, и в этой тишине стало слышно, как к ним подошел Феликс. Но никто даже не обернулся к нему.
— Был сделан короткий разрез, потом осторожно взяли в руку ее сердце и стали медленно сжимать и разжимать его, чтобы восстановить кровообращение и оживить. Иногда это спасает. Полчаса массировали сердце, а за дверью сидел ее отец и ждал.
— И ты был там? — спросил Аркаша. — Тебя пустили?
— В операционную посторонних не пускают.
— Какой же ты посторонний?
Ваня не ответил и продолжал:
— Через полчаса к ее отцу вышел второй хирург и сказал: «Жива, но положение еще очень тяжелое» — и ушел. Сердце ее ожило: мышцы стали сокращаться — гнать по жилам кровь, появился пульс, восстановилось дыхание. А потом ей делали другие операции — ведь глиссер сильно стукнул ее.
— Слава тебе, господи! — громко вздохнула Лида. — Чего-чего не слыхала, но чтоб сердце брали в руки и сжимали-разжимали — ни разу…
Скоро опять послышались чьи-то шаги — к ним подошла Нанка. Она не сразу подошла к столу, хотя и увидела возле ребят Нонку. Она постояла поодаль, прислушиваясь к разговору, потом подошла поближе, а уж затем — вплотную.
— А кто все это делал? — спросил Дима.
— Что? — Ваня повернулся к нему.
— Ну, массировал сердце?
— Я ведь уже сказал — хирург.
— Не твой отец? — спросил Витька. — Наверно, он… Он, да?
Ваня кивнул.
Ане было тоскливо. Она ушла к себе. Уже в сумерках вернулась, но двор словно вымер. Одна только Нинка сидела на своем балконе, Аня потопталась немножко у врытого в землю стола, но так и не решилась спросить у нее, как там дела у Лены…
И медленно пошла домой.
Это была плохая неделя. Хуже и не было в жизни Феликса. Когда он увидел на носилках ту девчонку и ее отца, все в нем так и сжалось. И чувство боли, беспомощности и горечи от собственных неудач не покидало его весь тот день. И жизнь его с того дня пошла кувырком. Все расстроилось в их компании.
Теперь Феликс редко появлялся во дворе. К нему регулярно забегал Адъютант и подробно информировал о всех новостях. Однако многое Феликс узнавал и без него — долетало через окно, приносила мать или кто-нибудь другой.
Через день после случившегося с утра в окно ворвался Ванин голос:
— Пришла в сознание!
Еще через час Лида громко сказала у столика:
— Ее мать приехала, сняли комнату возле больницы… Они, оказывается, из Витебска…
Все во дворе только и говорили об этой девочке. Так что Захарка лишь уточнял факты. На третий день под вечер Феликс заметил, что в Ванин подъезд то и дело заходят какие-то люди; по словам Адъютанта, это были гости, и сходятся они на день рождения Валерия Михайловича. Были тут и его новые знакомые, а двое — его старые пациенты, отдыхавшие в это лето на побережье, и даже мальчишки: Ваня звал всех, но пошли только Димка, Аркаша и Лида… Постеснялись остальные, что ли? Однако виновник праздника так и не явился в этот вечер домой: дежурил у постели Лены. Марья Сергеевна, извинившись перед всеми, устроила ужин без мужа.
Так проходила вся эта неделя. Лена выкарабкалась и пошла на поправку, девчонки перестали орать со своих балконов, а к Ване теперь началось настоящее паломничество.
Адъютант, докладывая о нем Феликсу, изо всех сил старался придавать своему лицу равнодушное выражение и даже подтрунивал над Ваней, потому что Феликсу тот был не по душе.
Даже его личный Адъютант начинал хитрить с ним!
А Ваня взял чем-то ребят. И не только Димку и Артема — и Аркашу…
Но чем?.. И почему он ни разу не позвал его, Феликса, к себе? Ведь даже ничтожных крыс звал… Это было так непонятно и очень мучило Феликса. «А что… — внезапно подумал он. — А что, если?..»
И в конце недели, заметив, что ребят под окнами нет, Феликс спустился вниз, пересек двор и влетел в Ванин подъезд. Уже был придуман предлог и разработан план, как вести себя.
Вот и дверь. Сбоку — кнопка.
Феликс коснулся ее пальцем.
Нажал и отдернул руку. Точно током ударило. И услышал внутри звонок. И быстрые шаги. Дверь широко распахнулась, и он увидел Ваню в белой майке и легких брючках.
— Феликс? — Ваня вроде не поверил сразу своим глазам, а когда поверил, заулыбался. — Здравствуй! — и протянул ему руку, и Феликс пожал ее. — Заходи! Что ты стал так редко показываться?.. Ну заходи же! — И крикнул внутрь квартиры: — Мама, посмотри, кто к нам пришел!
Феликс закусил губу.
Он вошел в переднюю и ощутил тонкий запах кофе. Из комнаты выглянула Марья Сергеевна. Она тоже улыбнулась ему, но, судя по всему, забыла, кто он такой. Это заметил и Ваня, потому что тут же представил его:
— Это же Феликс… Не помнишь уже? Помогал нам сгружать самые тяжелые вещи, и он…
— Ах Феликс! — вскрикнула мать, и лицо ее стало уже не просто добрым, а по-домашнему добрым. Видно, имя Феликса о многом говорило ей. — Входи, пожалуйста, входи… Что ж ты до сих пор не приходил? Всех ребят знаю, а тебя…
Феликс вошел в комнату. Она уже была с новыми обоями, но настолько забита вещами и заставлена книгами, что и повернуться негде.
И почему-то первое, что бросилось в глаза, были не книги, не шкаф и диван, а пронзительно белый халат, висевший на гвоздике у окна, и на подоконнике — никелированная коробка стерилизатора, в котором обычно кипятят шприцы и другой медицинский инструмент.
— Садись, — сказал Ваня.
Феликс неуклюже протиснулся за стол, на котором стояли чашечки с недопитым черным кофе, небольшой медный кофейник и сахарница со щипчиками.
— Тебе внакладку или вприкуску?
— Все равно. Я пришел к тебе за книгой… У вас нет «Трех толстяков»? Говорят, сто́ящая.
— Нет, — с неподдельным огорчением сказал Ваня. — Чего нет, того нет… Но у нас есть много другого, чего ты, может, не читал… — И он стал забрасывать Феликса названиями книг, о большинстве которых он и не слышал, и все они, во его словам, были замечательные.
— Хорошо… Спасибо… Возьму что-нибудь, — сказал он, чтобы прекратить лавину названий.
Ваня достал из буфета еще одну коричневую чашечку с черным ободком, вместе с блюдечком поставил перед ним, налил из кофейника ароматного густого кофе.
— Я так рад, что ты пришел.
«Врет!» — подумал Феликс и посмотрел на большие Ванины уши.
— Правда?
— Правда. Сам не решался звать.
— Скажи, ты где научился плавать? — перевел разговор на другое Феликс.
— На Волге.
— Есть хорошие глубины?
— Есть. Нырять бы научиться. Мечтаю.
— А кто нырял за рапанами?
— Какое это ныряние! Я все делал, как Витька…
— И без всякой тренировки?
— Без.
— Могло кончиться хуже… — И здесь Феликс заметил, как Ваня делает ему знаки глазами, чтобы он не говорил при матери лишнего, и Феликс снова перевел разговор, на этот раз на Лену, и тут в него вступила мать. Она жалела девочку и проклинала моториста глиссера, который, по ее словам, уже взят под стражу, и долго говорила об операции, о том, что Валерий Михайлович стал плохо спать; который уж год работает хирургом, а все не может привыкнуть к боли и переживаниям своих пациентов; сегодня даже во сие говорил с Леной, утешал, уговаривал, что все пройдет — даже шва не останется на теле, а потом проснулся, целый час ворочался и принял сильную дозу снотворного, чтобы заснуть. Чтобы к утру рука была твердая.
Феликс уже выпил вторую чашечку крепчайшего кофе и все слушал ее. И Ваня слушал. Потом Феликс услышал голоса за окном — видно, во дворе начали собираться ребята.
Внезапно раздался Нонкин голос — она звала Ваню, звала громко и умоляюще.
Ваня бросился к окну.
— Уйдешь? — спросил Феликс.
Ваня почесал ухо и виновато посмотрел на него:
— Не сердись… Знаю, нельзя при гостях уходить, но…
— Ну иди, иди, — поспешил Феликс, потому что ни слова не хотел слышать о Нонке и ее подружках, встал, подошел к окну и вдруг встрепенулся: в белой кофточке и черной юбке на скамейке среди ребят сидела Аня.
— Подождешь меня? — спросил Ваня. — Что-то у нее там случилось… Я скоро вернусь.
— Подожду.
— Только обязательно. Не поговорили ведь…
Ваня убежал, а Феликс остался. Он сидел на стуле, и в его глазах стояла белая кофточка и строгое смуглое лицо… Не утерпела, пришла! Это было очень хорошо, что она пришла, и очень тревожно. Только бы не узнала, что он здесь: не так-то лестно отзывался он при ней о Ване.
Неожиданно со двора донеслись испуганные голоса, смех и странный металлический скрежет. Марья Сергеевна унесла чашки с блюдцами на кухню, и Феликс глянул в окно. Ваня карабкался по водосточной трубе на третий этаж, где жила Нонка. Ребята стояли внизу и, закинув головы, давали ему советы. Вот стало слышно, как поддалась и с ржавым скрежетом сдвинулась вниз труба…
Но тут из кухни послышались быстрые шаги, и Феликс отпрянул от окна. Марья Сергеевна подсела к нему, вздохнула. Ее быстрые светлые глаза внимательно и печально посмотрели на него.
— Ты не скучай, он скоро прибежит. Говорил, что этих девчонок очень обижают во дворе… Это верно?
— Вранье! Они сами еще больше обижают ребят — ябедничают, сплетни распускают…
— А почему?
— Такой у них уровень…
— Ну что ты! Они приходили к нам… Обычные девочки…
— Вы слишком добрая, — сказал Феликс.
Краем уха он слышал, что ничего страшного во дворе не случилось. Марья Сергеевна, кажется, заметила, что он замолк не случайно, и вздохнула:
— Ну, я, конечно, не знаю всех сложностей… Мы ведь здесь совсем недавно, и многое ты знаешь лучше нас… Вообще-то мне нравится Скалистый, одно плохо: на работу нельзя устроиться. Я вот терапевт, но и здесь и в Кипарисах все места заняты. Хоть иди медсестрой. Нельзя же сидеть без дела. Да и жизнь у вас дорогая — местные взвинчивают цены…
Феликс вежливо молчал.
— Тебе сколько лет? — неожиданно спросила Марья Сергеевна.
Феликс ответил. Она не поверила:
— Как и Ване! А ведь ты уже почти мужчина! Большой, умный… Знаю, знаю, все знаю про тебя… Молодец! — она еще более доверчиво, еще более мягко, почти ласково смотрела на него. — Я вот не слышала всего, о чем вы говорили с Ваней, но ты не обижайся на него, что иногда он бывает такой прямой и может обидеть… Он и сам обидчив. Со слезами на глазах рассказывал, что у него тогда отказались взять кровь…
— Какую кровь? — спросил Феликс.
— Ну когда Лену привезли в больницу… Он сразу же кинулся вслед, думал, может, пригодится, думал, у него с ней одна группа крови…
Феликс замер. И почему-то вспомнил подслушанный разговор родителей на кухне.
Ванина мать… (нет, она не была его матерью) еще долго говорила что-то о сыне (нет, он не был ее сыном), о том, как и почему они переехали сюда, но Феликсу уже было не до этого. Он думал о другом. О Ване. Но не о том Ване, о котором говорила Марья Сергеевна, а о том, который был виновником всего. Которому не нравится их дружба и сплоченность… А что ему нравится? То, во что превратилась их компания — шумная толпа мальчишек, которые вечно спорят, умничают, ничего не признают и где каждый считает себя правым и делает что хочет! Может, впервые по-настоящему осознал вот сейчас Феликс, как неправильно вел себя не только тогда, когда спрятался за мамонтово дерево и целый день не выходил из дому, но и когда был с ребятами на пляже. Молчал, уклонялся от споров и даже Адъютанта не защитил. И даже сюда он пришел напрасно.
Раньше он был не такой. Держался совсем по-другому. Он не как все. Даже она, мать Вани, заметила это…
На буфете лихорадочно стучал большой старомодный будильник, залетевший в окно ветерок шевелил белый халат, висевший на гвоздике, и казалось, невидимый призрак пытается примерить его на себя…
— Что ж так долго нет Вани? — сухо спросил Феликс.
— Должен скоро прийти… Он у нас обязательный…
«Он у вас…» — подумал Феликс и почувствовал еще большую уверенность. Неловкость, страх и опасения исчезли. И ему уже ничего не стоило взять и выйти вот сейчас во двор, где сидели Аня, и Артем, и вся их разношерстная компания…
— Я пойду, — сказал Феликс и поднялся.
— Что же ты?.. Подожди…
— Спасибо… В другой раз.
Феликс спокойно спустился по лестнице и вышел во двор. Захарка, первый заметив его, кинулся навстречу. Остальные не кинулись. Остальные смотрели, как он подходит к столику. Одна Аня не смотрела, она о чем-то спрашивала Лиду.
— Добрый вечер, — сказал Феликс и сразу бросился в атаку на Артема: — Много новых этикеток достал в коллекцию?
Семка громко хихикнул, Аркаша отвернулся и смотрел в сторону.
— Изрядно! — принял бой Артем. — А ты что ж так долго отсутствовал? Наскучили мы тебе?
— Кое-кто. Но не ты, конечно… А где же Ваня? Как это вы сидите без него?
— Он у Нонки, — сказал Адъютант.
— Она нечаянно дверь захлопнула. — пояснила Лида, — а у нее на плите щи варятся. Вот Ваня и полез.
— Значит, он у вас бегает по заявкам жильцов? — спросил Феликс. — Я думал, вы больше цените его.
Семка еще громче хихикнул, завертелся на скамье и стал озирать ребят, чтобы понять, как они относятся ко всему этому, но Феликс и сам еще понимал далеко не все.
Аня явно старалась не смотреть на него. Аркаша тоже склонился к столу и что-то чертил на нем пальцем. У одной Лиды было спокойное лицо.
Неожиданно в Нонкином подъезде послышались голоса, спор, визг. Потом в открывшейся двери появился Ваня. Он силой вытаскивал из подъезда Нонку. Прыщеватая, толстая, в коротеньком розовом платье, она отчаянно сопротивлялась, упиралась ногами в порожек.
Наконец Ваня рывком вытащил ее во двор.
— Не хочет, и не надо! — сказал Феликс.
— Пусть идет, — ответил Ваня. — То ходила к нам, а то увидела тебя в окно и заартачилась…
— Верно. Иван, — пробасил Артем.
— Иди уж, — поддержала его Лида. — На балконах у вас портятся характеры… Еще хуже будут.
— Отстаньте вы от меня! — Нонка провела локтем по лбу.
— Зови и других, — сказала Аня. — Ни у вас, ни у нас нет жизни…
И тогда произошло странное. Нонка вдруг перестала упираться, выпрямилась и пошла к ним. И тут Феликс понял: сейчас или никогда! Сейчас он должен одним коротким и точным ударом вернуть все.
— Нонка, — твердым четким голосом сказал он, — убирайся отсюда, ты здесь никому не нужна! Исправишься — тогда мы посмотрим…
— Заявление писать, когда исправится? — вдруг спросил Артем. — А куда подавать его? В домоуправление или тебе?
Нонка остановилась, глядя на них растерянно и недоуменно.
— Феликс, — сказал Ваня, — ты в своем уме? Не надоело тебе это?
— Что? — спросил Феликс.
— То, что ты сделал из ребят. Ты человек или…
— Или кто? — спросил Феликс.
— Ты сам знаешь! — крикнул Ваня, и Феликс почувствовал, как что-то с размаху перехватило его горло.
— Дальше. — сказал он. — Что я знаю?
— Мне папа говорил, что…
— Чей папа? — спросил Феликс.
— Не твой же! Мой…
— Твой? — Феликс усмехнулся. — Валерий Михайлович? А ты знаешь, что у тебя нет никакого папы?
Лицо у Вани стало растерянней, чем у Нонки. Он, как и она, столбом застыл у стола.
— Как это нет?
— Очень просто, он не твой отец.
— Кто же тогда мой отец? — Ваня оглянулся и непереносимо покраснел, и Феликс понял, что отныне и навсегда он сражен им и уже не оправится.
— Это ты у них спроси, у своей мамочки, которая тоже не твоя мать. Ты не их сын, ты их приемыш! И возможно, подкидыш!
Во дворе стало очень тихо. Вдруг Феликс услышал быстрый сдавленный всхлип и повернулся к столу. По лицу Ани беззвучно текли слезы, губы вздрагивали, голова клонилась все ниже и ниже.
И тогда его словно толкнуло изнутри, и он хотел что-то сказать, но не успел.
— Замолкни! — резко, почти истерично крикнул Аркаша и вскочил со скамейки. — Это… Это подло… низко… Нечестно!
— А что ты в этом понимаешь, книжный червь! — рубанул Феликс, и все то, что он сдерживал и таил в себе всю последнюю неделю, прорвалось, выхлестнуло наружу. — Что ты понимаешь, дохлый книжный червь? И вы… вы все!
— Проваливай от нас! — завопил Дима.
— Я ухожу… Мне нечего с вами делать! — Феликс повернулся к Ане. — Вставай, Аня… Идем!
Она не шелохнулась. Тогда Феликс круто отвернулся от них и, стараясь не терять достоинства, не очень быстро, но твердо зашагал к своему подъезду. Но только он вошел в подъезд и за ним захлопнулась дверь, как все в нем сразу ослабело. Он прижался лбом к стене.
Вот теперь все. Теперь конец!
В ушах его еще звенели слова Аркаши, жестокие и резкие, и нервный крик Димки, и угрюмое молчание Ани.
Так он простоял несколько секунд, прислушиваясь ко всем звукам со двора, — там было до странного тихо. Потом оторвал лоб от шершавой, грубо оштукатуренной стены и стал подниматься наверх. Все было кончено. Все-все. Внутри было холодно и пусто. И ясно.
Он точно попал ключом в щель замка, открыл дверь, спрятал ключ в карман, прикрыл дверь — все это он делал медленно, даже размеренно. Даже спокойно… А куда теперь спешить? Чего волноваться?
Дома никого не было. Он не хотел входить в комнаты, окна которых смотрели во двор. Прошел на кухню, сел за стол, подпер кулаками голову и стал думать.
А думать-то было не о чем. Поздно было думать.
Теперь он хотел одного — чтобы подольше не приходили мать с отцом. Самое лучшее — убраться сейчас из дому и допоздна, пока они не уснут, побродить по городу. Но как выскочить незамеченным? Увидят ведь! А он не хотел сейчас, чтобы его видели.
Через полчаса Феликс вошел в комнату и выглянул в окошко. Во дворе никого. Никого, кроме Семки, который быстро шел к выходу.
Феликс негромко позвал его, и тот поднял голову.
— Зайди ко мне на минуточку, — попросил Феликс.
— Не могу сейчас… Я очень спешу! — Семка исчез.
Феликс сам не знал, зачем звал Семку, не придумал еще, но, конечно, пока тот поднимался бы к нему, что-нибудь придумал бы. Но Семка исчез, и ничего не нужно было придумывать.
Вот-вот могла прийти мать, и Феликс ушел из дому. Часа три бродил он по Центральной улице, подальше от дома, заходил в тир, но не стрелял, заглянул в парк у моря. Хотел зайти в летний кинотеатр, но не было билетов. Выло уже совсем темно, когда он зашагал домой. Идти к себе было рановато — он не избавился бы от вопросов родителей, но к Адъютанту идти было в самый раз.
Феликс совсем забыл, упустил: не все еще потеряно! У него ведь остался Адъютант. Он вел себя не так, как другие. Не защищал его — это было бы так трудно, но в глазах его не было ненависти к нему…
Феликс скользнул во двор мимо темных кустов, мимо стола с доминошниками и стал подниматься по лестнице. Он не думал, о чем будет говорить с Захаркой: здесь думать нечего.
Постучал. Открыла его мать.
— Захар дома?
— На этот раз дома, и не один.
Феликс почему-то сразу испугался.
— С кем он?
— Витя пришел… Два часа говорят о чем-то.
Первое желание у Феликса было рвануть по лестнице вниз, и он бы рванул, если бы рядом не стояла Захаркина мать.
— Ты что? — удивилась она. — Входи…
И Феликс вошел. К нему из меньшей комнатушки выскочил Адъютант в синей майке и тапках.
— Добрый вечер, — проговорил Феликс и даже улыбнулся. — У тебя, я слышал, гости?
— Да Витька тут забрел, — сказал Адъютант, так сказал, будто и не было у них ссоры из-за той рыбы и Витька не орал на весь двор, что он, Захарка, и его Тихон отъявленные спекулянты и жулики.
Адъютант в нерешительности смотрел на Феликса, точно не знал, стоит приглашать его в комнату, где сидит Витька, или не стоит.
И Феликс не стал дожидаться, он сам вошел и увидел Витьку в своей щеголеватой красной ковбойке.
— А, и ты здесь! — сказал он. — Добрый вечер! Давно пора было!
Витька исподлобья посмотрел на него, куснул губу и спросил:
— Зачем ты хаял перед Захаркой наши шкатулки и говорил всякое про меня и деда?
— Я? Да ты за кого меня считаешь? Первый раз слышу!
— Не ври! — раздалось за спиной, и Феликс увидел блестящие черные глазки своего Адъютанта. — Ты насмехался над ним…
— А при мне — над ним! — брякнул Витька.
— Вы что, ошалели?! — вскричал Феликс. — Зачем мне это!
— Это тебе видней, — сказал Захарка. — Это один ты знаешь зачем…
Феликс провел рукой по лицу. Оно внезапно покрылось испариной.
— Ребята, ну что вы! — голос Феликса дрогнул. — Ведь то была игра… Разве я желал вам когда-нибудь зла?
— Ты совесть сегодня потерял, — сказал Адъютант.
— А у тебя и не было ее! — обрубил Захарку Феликс, и его захлестнула горечь. — Вы все охамели с приездом Ваньки! Ну что вы нашли в нем? Он вас за нос водит, а вы… вы… Вы ничего не видите!
— Мы все прекрасно видим, — сказал Витька, — и его и, между прочим, тебя…
— Я вас презираю! — Феликс ударил ногой по стулу и пошел к выходу.
Щеки его пылали. Что он будет делать завтра без них? Куда пойдет? Найдет куда. Мало ли других ребят в Скалистом!
Феликс быстро шел по двору. Шел не домой. Шел к Ане… Она же умная, она все сразу поймет…
Не надо было, конечно, нападать на Ваню и говорить, что он не родной… Но ведь родители сами же собирались сказать ему… Да, а как быть с шифрограммой? Надо обязательно написать и передать ей.
Феликс глянул на свои окна — они были темны, выбежал на улицу и глянул на кухонное окно — и в нем не горел свет. Тогда он помчался к себе, достал шифровку, наложил ее на листик бумаги и стал писать: «
Аня поймет, все поймет… Должна понять. Не нужны ему эти глупые, самонадеянные, крикливые мальчишки, и даже Витька с Адъютантом — все они предатели, все до одного! И Аркашка, глиста и макаронина, не лучше всех! Дождется теперь, чтобы он защищал его от чужих кулаков…
Уже у самой Аниной калитки Феликс подумал о том, что хорошо бы завтра повозиться в ее саду — ничего в этом зазорного нет. Плевать, что о нем подумают другие…
Феликс отворил калитку и шагнул в настороженную темноту притихшего сада.
С утра Аня была не в духе. Опять ей пришлось убирать кровати сестер. Прозвонил будильник, но они, вместо того чтобы сразу вскочить, несколько минут валялись, зевали, да еще над ней, Аней, подтрунивали. Особенно изощрялась Валя: что это она вчера отшила своего прекрасного ухажера? Обидеться ведь может, бросить ее — она так и сказала — «бросить»… Ей и Кате Феликс очень нравился.
Потом, когда времени уже не оставалось, сестры как полоумные в панике повскакивали с постелей и, неумытые, полуодетые, наспех позавтракали и, причесываясь на ходу, унеслись на работу, и Ане пришлось наводить порядок в спаленке.
Простыни так и трещали в ее сердитых руках, веник ломался, и Аня вместе с пылью выметала и кусочки его желтых стеблей. Убрали сестры когда-нибудь ее кровать? Подмели спальню? Черта с два! Она ведь младшая и должна терпеть и подчиняться…
Актеры и актрисы, развешанные по стенам, выводили ее из себя: только и знают, что скалить свои белые зубы, демонстрировать купальники и драгоценные сережки, и ни капли сочувствия, желания понять ее. Даже дельфин на монетке не принес ей счастья.
Кончив с уборкой, Аня взяла цапку, обросшую, как коростой, засохшей землей, и пошла в сад в своем страшном, выгоревшем купальнике, заштопанном на животе и на боках. Встретила у летней кухоньки мать и накричала на нее:
— Мама, я тебя очень прошу: не называй его на «вы» и не приглашай домой, если я этого не хочу!
— Аня, как же так можно? Человек пришел к тебе, а ты…
— А я не хочу видеть этого человека! — крикнула Аня.
— Доченька, это же невежливо, малокультурно…
Услышав это, Аня совсем вышла из себя:
— Можешь звать к себе кого хочешь, а я не хочу! И не вмешивайся в мою жизнь!
На лице матери как-то устало, как-то очень горестно собрались у глаз и на щеках морщины, но сейчас Аня не чувствовала жалости ни к ней, ни к себе, а может, наоборот, у нее была такая сильная жалость и к ее и к своей нескладной жизни, что душа прямо-таки занемела и ничего уже не ощущала, кроме боли и горечи.
— Анечка, доченька, но ты ведь учишься в школе его отца…
— Плевать мне на него с отцом и с их школой, вместе взятыми! — прокричала Аня и сорвалась — вот-вот хлынут слезы! — и побежала от матери в дальний угол сада.
В спину и в затылок ее сильно припекало солнце, и надо бы было прикрыться косынкой, чтобы совсем не сгореть. Но пусть она совсем сгорит, пусть ее прикончит, поскорее — солнечный удар! Жизнь сделалась невыносимой. На кого стал похож Феликс? Докатился! Прибежал уже в потемках и не вошел к ним, а принялся криками вызывать ее из дому. Они ужинали, Валя понимающе улыбнулась, и Аня вышла к нему с деревянным лицом и закушенными губами. Он, конечно, видел, в каком она настроении. Но вел себя так, будто ничего не произошло. Еще под вечер, когда он выкинул все это и потом гордо удалился в подъезд, показав всем свою стройную спортивную спину, он был презрителен и высокомерен, а какой он был сейчас! Сейчас его голос звучал прерывисто, губы прыгали и он, захлебываясь, что-то нес о том, что никого не хотел обидеть, а так само собой получилось; что он должен сказать ей что-то очень важное, но не сейчас, а завтра: и тут появилась на крыльце мать и, рассыпаясь перед ним, стала приглашать его в дом и обращаться к нему на «вы», и Аня быстрым жестом попросила ее убраться, что мать и сделала, и не успела Аня опомниться и сообразить, что ответить Феликсу, как почувствовала в своей руке листок и взяла его, хотя его не надо было брать; и ничего не ответила ему, когда он сказал, что пусть она не стесняется и скажет, если надо помочь в саду, он с большим удовольствием поможет… И, выпалив все это, мокрый от испарины, он пропал во тьме.
Аня не знала, что делать. Шифрограмму надо было порвать на мелкие клочки не читая. Но в ней и правда могло быть что-то важное. Прочесть ее в этот вечер не удалось. Валя не унималась и продолжала свои насмешки.
Аня выскочила из-за стола, швырнув на клеенку вилку с кружком лука, и, не сняв платья, бросилась в постель и притворилась, что заснула. Сна не было ни в одном глазу. Только утром Аня смогла прочесть шифрограмму, и вот тогда-то у нее окончательно испортилось настроение. Ничего важного в шифрограмме не было: просто Феликс пытался наспех оправдаться и разжалобить ее и хотел сегодня в четыре часа встретиться с ней, чтобы оправдаться уже не наспех, не кое-как, а основательно, капитально, заготовив предварительно кучу убедительных и неопровержимых доводов… Это он умеет!
Пойти? Ни за что!
Как у него язык повернулся сказать такое Ване? Бросить в лицо всем! Ну и что из того, что Валерий Михайлович и тетя Маша не родные Ване? Может, они на самом деле куда родней, чем иные родившие своих детей… А каков Аркаша — вот молодчага! И Артем оказался на высоте. И даже Дима не спасовал. Дура она, что так легко раздружилась с ним…
Но еще интересней было бы дружить с Ваней. Она уже пробовала, намекала ему и так и этак, да все бесполезно: смотрит на нее во все глаза, улыбается, в гости зовет, книги почитать предлагает, а чтобы позвать в кино или походить по городу — так нет.
Крепко, до тупой боли в пальцах сжимала Аня черенок цапки, чтобы отвлечься, уйти от мыслей. А уйти было невозможно. Лезли они к ней из-за каждого куста и дерева. Из-за сарая и летней кухни.
Идти или нет? Нет… И все-таки придется пойти: писал шифрограмму, волновался вон как прыгали буквы, несколько раз употребил слово «очень», не то что раньше…
Хуже всего было не то, что он оказался не таким, как она думала: мало ли кто кем оказывается! Хуже всего было другое. Она простить себе не могла, что так верила ему, его силе, твердости, независимости. А сила оказалась очень слабой, а твердость — очень мягкой, а независимость — очень зависимой и даже жалкой. Кто ж она после этого? Ничего не понимает, и все вокруг не такое, как ей кажется?
Весь день Аня работала. Без единого слова пообедала и стала переодеваться. Натянула самое скромненькое и серенькое платье, мельком посмотрелась в зеркало — уродка, и хорошо! Кое-как, чтобы только не торчали во все стороны, поправила волосы. День был жаркий, и она надела босоножки. Золотая краска местами сильно слезла с них, облупилась — выйти из дому неприлично. Аня принялась тупой стороной кухонного ножа соскабливать с них оставшуюся позолоту — краска поддавалась и желтой пылью сыпалась на пол. Остатки она стерла пальцем, хорошенько поплевав на него.
И снова сунула в босоножки ноги — они показались ей более старыми и обшарпанными, чем были. «Ничего, сойдет… Это еще лучше!» — подумала Аня, глубоко вздохнув. И пошла со двора.
Она не привыкла ходить медленно, но сейчас изо всех сил заставляла себя. Сейчас нужно было опоздать, и на много, чтобы не думал, что очень рвется увидеть его, чтобы услышать его оправдания. Лучше бы вообще не ходить!
Навстречу шли курортники: гитара, улыбки, смех — Аня отвернулась от них, пролетела автоцистерна с надписью: «Живая рыба» и громко плескавшейся водой… Забывшись на миг, Аня перешла на свой обычный бег, но тотчас резко затормозила и переключилась на черепаший шаг. И начала думать, как лучше вести себя с Феликсом, чтобы он сразу понял, что они очень разные.
Она сухо поджала губы и нагнала холоду в глаза. Он должен сразу наткнуться на ледяное равнодушие ее глаз, на сухость ее речи, на…
На что еще — она не успела придумать, Ее сердце екнуло и заколотилось. Навстречу ей шел Ваня. Не шел — летел. Точно выстрелили из рогатки. И по привычке смотрел под ноги и сильно размахивал руками. Будто траву косил. На нем были узенькие, много раз стиранные тренировочные брюки, в которых он поднимался на Гору Ветров, стоптанные полукеды и синяя, заправленная в брюки рубашка с карманами.
Он летел, никого не замечая, и во все лицо улыбался тротуару — пыльному, пятнистому, мягкому, потекшему от жары тротуару, по которому мчалась его тень, смешная и большеухая… Точно заяц!
— Ваня! — крикнула Аня и почему-то испугалась.
Он остановился как вкопанный, вскинул голову и сразу увидел ее, и улыбка, с которой он только что бежал, исчезла, и ее место заняла другая улыбка, тоже широкая и добрая, но чуточку другая. Нет, не чуточку, совсем другая!
Аня поправила поясок платья.
— Ты куда так разбежался?
— Я? — Он поднял на нее глаза — свои большущие, мягкие, до ужаса ясные, честные и глубокие глаза, в которые можно было прямо-таки провалиться и приходилось покрепче держать себя. — Да никуда… — он слегка смутился… — Просто так… Из фотолаборатории.
— Что-нибудь проявлял?
И тут Аня горько пожалела, что на ней такое скучное бесцветное платье и слишком длинное — только на два вершка выше колена, что на ее ногах эти ужасные, ободранные босоножки, да и волосы торчат, как у ведьмы.
— Нет, мне печатали.
Аня хотела задержать его, чтобы не убежал от нее к своему Димке, к Аркаше, и Витьке, и к этим балконным… теперь уже бывшим крысам, чтобы походил немножко с ней, поговорил, рассказал что-нибудь такое, чего никто не слышал, а то вечно он со всеми, и никогда — один, а ведь нельзя дружить сразу со всеми…
— Покажешь? — спросила Аня.
— Хорошо… Покажу… — как-то странно вдруг замямлил Ваня и сунул руку в карман, но ничего не показал и руки не вынул.
Аня тотчас перекинулась на другое:
— А как Лена? Ничего уже? Да?
Ваня сразу оживился и перешел на обычный тон:
— Поправляется. Опасений за жизнь уже нет. Папа сказал, что она снова сможет заниматься гимнастикой и плавать и швы на теле будут почти незаметны…
Щеки его от улыбки так чудно разошлись в стороны, что Аня вдруг поняла, что никуда он сейчас не убежит, что они успеют наговориться и побродить с ним.
— А ты знаешь, скоро можно будет сходить к ней, — сказал он.
— Ну?
— Да, сегодня папа пустил меня тайком, и только на три минуты, она еще очень слаба… Сходим вместе?
— Конечно! Обязательно! И я подарю Лене свой медальончик с дельфином. Он так понравился ей и, может, вправду, как говорят, принесет ей счастье.
— А не жалко?
— Что ты!
— Ты знаешь, о чем я подумал, — проговорил Ваня, улыбаясь уже какой-то новой улыбкой. — Нас ведь очень много во дворе, и мы можем по очереди чуть не каждый день навещать Лену, чтобы ей не было скучно… Ее мама и папа — это одно, а ребята, товарищи — это другое.
— Здорово! — сказала Аня, и ей почему-то стало очень грустно и очень радостно. — И придумаем какую-нибудь игру, чтобы никогда не кончалась и была смешной…
— Идет! — Ваня так посмотрел на нее, что Аня покраснела и опустила глаза. — Вот это идея! — Он почесал рукой свою круглую бугроватую голову — впрочем, за эти дни волосы у него немножко отросли, и голова уже не казалась бугроватой, и губы у него были нормальные — веселые, грубоватые мужские губы, и уши, если разобраться, были по голове — нельзя же к его крепкой крупной голове подвешивать крошечные ушки…
Нет, они должны были походить сегодня, поговорить.
Но чем удержать его?
И Аня решила схитрить.
— А как тебе «Черные кипарисы»? — спросила она.
— Да никак! Говорят, первый класс, приходится питаться слухами… Как попасть на них? Столпотворение!
— Какой ты беспомощный! — заявила Аня и обрадовалась, что нашла этот единственно верный сейчас тон. — Хочешь увидеть?
И говорила она так, что нельзя было отказаться.
— Конечно, хочу… А где взять билеты?
— Идем. — Аня решительно взяла его за руку и повела вперед, и он не пытался оказать ни малейшего сопротивления, и даже, наоборот, весьма охотно шел, и ей уже не приходилось его тянуть.
У «Волны» было невпроворот народу, и Аня была в ужасе от своей затеи. Она еще сама толком не знала, как сможет достать билеты. Возможность была только одна — найти знакомого у окошечка кассы. А это дело случая… Что теперь Ваня подумает о ней? И тут она обмерла вторично: ведь у нее нет ни копейки денег. Можно сказать, сама пригласила его в кино, а билеты-то покупать и не на что!
И здесь к ней пришла более трезвая и спасительная мысль: а может, это и хорошо, что у нее нет денег? Хоть не опозорится перед ним…
— Ваня, — сказала она и жалко улыбнулась. — Прости меня. Я вот позвала тебя, а про деньги и забыла… Не знала же, что встречу тебя!
Ваня тут же сунул руку в карман, и Аня со страхом увидела, как он вытащил рубль.
Аня взяла его и сказала, чтобы он ждал ее здесь, и, протискиваясь сквозь толпу, двинулся к окошечку. Ни единой знакомой души там не было. Авантюра не удалась, и у Вани останется неприятный осадок от ее хвастовства…
Аня крутила во все стороны головой.
Вдруг она заметила, как к дверям кинотеатра какая-то женщина в белом халате подвозит на тележке ящики с товаром — очевидно, с печеньем, пирожными и коржиками. Увидев сзади ее спину и оттопыренную щеку, Аня бросилась к ней. Конечно же, это была Нонкина мать.
Раздумывать и мучиться было некогда. Аня догнала ее и, сделав жалобное и просящее лицо, прошептала:
— Теть Вер, я подруга Нонны… Если можно… два… на ближайший…
Буфетчица вскинула на нее светлые глаза:
— Что-то я не помню тебя… Ну давай…
Аня сунула ей в руку рубль, и та скрылась со своей тележкой на шарикоподшипниках в двери кинотеатра, которая тотчас была закрыта изнутри на тяжелый крюк. Однако не прошло и пяти минут, как крюк снова заскрежетал, дверь приотворилась и в щель незаметно просунулись два билета и сдача.
— Спасибо! Я вам так благодарна! — зашептала Аня и вне себя от гордости за свою ловкость и находчивость выбралась из толчеи и подлетела к Ване, который стоял у платана.
— Порядок! — Аня показала ему билеты и отдала сдачу. — Со мной не пропадешь! — И тут же уточнила: — Я, конечно, шучу…
Ваня восхищенно покачал головой:
— Ну и оперативная ты!
Аню понесло еще дальше:
— А ты что думал? Думал, я так себе, ни то ни се? Ты еще не знаешь меня!
— Вполне возможно, — сказал Ваня очень серьезно и рассмеялся. — А какая ты еще бываешь?
— Я, Ваня, очень разная… — Она просто обнаглела, и ей было приятно от этого, и она полезла прямо к черту на рога. — В общем, я неисправимая… Я грубиянка, озорница, драчунья и горячо советую тебе не водиться со мной…
Ваня улыбнулся и опять как-то странно, в тротуар, на котором они стояли, и опять сунул руку в карман и долго не вытаскивал ее.
— Ну идем, скоро начало, — Аня снова взяла его за локоть.
В фойе кинотеатра было тесно и душно, Ане захотелось мороженого или лимонада, но у нее не было ни копейки, а снова просить у Вани денег было совестно. Их толкали со всех сторон, оглушали говором и смехом, но им это не мешало. Ведь и они оглушали других своим говором и своим смехом, потому что им было над чем посмеяться и о чем поговорить. Аня только боялась одного: как бы с ее губ невзначай не сорвалось имя Феликса — Ване будет так неприятно; однако, судя по его лицу, он совсем забыл о том, что было вчера.
А потом был темный зал, светящийся экран, тишина и сдержанное дыхание зрителей. И снова из пены и брызг холодного осеннего моря всплыли, равняясь друг к другу, как военные моряки в строю, суровые буквы: «Черные кипарисы». И снова было все то, от чего уже раз сжималось сердце Ани. И сейчас оно сжималось еще сильней.
Из зала их вынес поток зрителей. Ваня был тих, но глаза его возбужденно блестели. Аня боялась спросить его, понравилась ли ему картина, и не хотела первая высказывать свое мнение. Один раз уже сделала это — и что получилось?
— Да, — задумчиво сказал Ваня, когда они оторвались от потока зрителей. — Были дела в вашем Скалистом…
— И знаешь, — торопясь и захлебываясь, начала Аня, — когда снимали высадку десанта у памятника погибшим морякам, где когда-то их выбрасывали по-настоящему, памятник прикрыли специальными щитами, чтоб не мешал съемке, ведь тогда его не было, все моряки были еще живы…
И вдруг Аня увидела Калугина, и на этот раз не одного, а с сыном, насупленным, рослым, белоголовым мальчишкой: толпа курортников и местных жителей несла их из двери. Аня прямо задрожала вся, заметив их, и быстро зашептала Ване:
— Смотри, смотри! Да не туда, левей — видишь человек со светлыми волосами…
Но Ваня не видел его, и Аня, коснувшись пальцами его широкого теплого затылка, стала поворачивать голову в нужном направлении, но скоро Калугин с сыном пропал, исчез в толпе, как иголка в стогу сена…
Аня даже обиделась на Ваню.
— Слепой ты — вот кто! Это ведь живой моряк из того десанта! Когда я первый раз смотрела картину, он тоже был…
— Ну где же он? Где? — Они стали шнырять среди выходивших, но так и не увидели Калугина.
— В другой раз покажу, он здесь живет, на Канатной улице, — успокоила его Аня, — пойдем к морю… Я тебе расскажу, как снимался фильм и что не вошло в него…
— Пойдем, — обрадовался Ваня.
Они прошли по Центральной улице вперед, свернули влево, в узкий зеленый, пахнущий цветущей акацией проулок, и вышли к морю, туда, где на вечном посту, храня память о погибших моряках, неподвижно стояли строгие темные деревья.
— Ваня, а почему так называется картина? Никак не могу понять…
— Это ж кодовое название операции… — сказал Ваня. — Ну засекреченное, зашифрованное, чтобы враг не догадался… Как нашим было тяжело, но они пошли на все. Вот это люди!.. Вряд ли кто-нибудь останется в живых…
— Один останется. А может, еще кто-то остался, но пока что неизвестно.
Они сошли вниз и сели на гальку. Галька еще не остыла.
Огромное красное солнце садилось за горы, и все море было в ярких огненных полосах.
Минут пять Ваня смотрел на море и молчал. Потом полез в карман и вынул толстый пакет из черной бумаги.
— А здесь и ты получилась, и ничего, мисс Скалистая!
Аня вдруг вся вспыхнула, до того нелепо это прозвучало здесь у моря, на теплой еще гальке, после этой картины, рядом с Ваней.
— Да брось ты! Как тебе не стыдно! Артем посмеялся, а ты…
Ваня вытащил из пакета большую пачку фотокарточек и стал выбирать из нее некоторые и показывать ей. Тут были и они, Аня с Лидой, и Дима с Аркашей, все их ребята среди скал и на Горе Ветров, и виды моря — на одном едва заметная тоненькая, как тире, подводная лодка в белых бурунах и многое-многое другое…
Ваня отобрал карточки, где была снята Аня, и отдал ей.
Аня взяла их и увидела, что Ваня рассматривает карточку, на которой Феликс с громадным рюкзаком стоит на отвесной стене. Что это он? Аня отвернулась, чтоб Ваня не знал, что она видела карточку: может, он захочет сейчас же порвать ее на мелкие кусочки и бросить на ветер. И пусть рвет, пусть бросает.
Ваня не порвал карточку.
— Завтра отнесу ему, — сказал он, — ведь ваш Феликс необычный.
— Ну да, скажешь чего! — закричала Аня. — Он — воображала и пижон. Он бессовестный!
— Не надо так, — попросил Ваня. — Ему сейчас трудно, а вы… Вы готовы его живьем… Неблагодарные!
Аня вдруг пришла в смятение:
— Так ты… Ты оправдываешь и защищаешь его?
— Нет, — сказал Ваня, — но ведь не только он виноват во всем…
— А кто ж еще? — запальчиво спросила Аня. — Кто? Может, и мы, да? И мы? И я?
— И вы, и ты… — Ваня стал вкладывать оставшиеся карточки в пакет. То, что он сказал, было так внезапно и с этим так не хотелось соглашаться, что Аня даже обиделась и надулась, но только на минуту-другую.
— А что на тех карточках? — спросила Аня. — То же самое?
— Почти.
— Покажи мне.
— Там мои товарищи из Ярославля, ты никого не знаешь…
— Хочу посмотреть на них.
Но Ваня держал в руке пакет и не показывал. Тогда она потянулась к нему, дернула пакет и вытряхнула на ладонь карточки, и, кроме тех, где была снята она с приятелями, увидела и другие. Вон карточки с куском зубчатой стены и куполами церквей.
— Кремль?
Ваня кивнул, но глаза у него стали тревожные.
— А это Волга? — Она увидела реку и часть берега с сидевшими на песке незнакомыми ребятами, и Ваня опять кивнул.
— Какая она маленькая по сравнению с морем!
Он промолчал, и Аня стала рассматривать новые фотографии. Среди снятых на них ребят заметила одну девчонку — она была почти на всех снимках. А потом и одна, в полный рост, во всю карточку: лицо узкое, глаза зоркие, прищуренные, а губы смеются, и волосы вскинуты сильным ветром.
И сразу что-то кольнуло Анино сердце.
— Кто это?
— Женька, — Ваня стал подбрасывать и ловить камешки.
— Дружите?
— Да?
— Давно?
— Нет…
Аня вдруг услышала его учащенное дыхание и замолкла.
И стала торопливо и невнимательно просматривать другие карточки. И на них тоже была эта Женька. Высокая, в короткой тесной юбчонке, с худыми коленками. Ничего особенного. Ее волосы были до безобразия растрепаны ветром, а глаза смотрели зорко и весело. И сразу стало ясно Ане, почему он побежал отыскивать потерянную кассету и почему ради спора снял свои волосы…
Аня собрала карточки, кое-как засунула в конверт и вернула Ване. И вздохнула. Но так, чтобы он не услышал. Ни в коем случае! Что ж, все понятно… Ни на кого из девчонок их двора не обращал он особого внимания, и на балконных в том числе. Просто жалел их. И от этого Ане было немножко легче.
Внезапно стало тихо, очень тихо — или это ей только показалось? И стало слышно, как на берег штурмом идут цепи маленьких волн и, заворачиваясь гребнем и теряя силу, захлестывают гальку и откатываются, оставив шипящую пену: вечно у них атака, штурм, победа — и поражение. И опять штурм.
Кусок солнца еще виднелся за темной спиной дальнего мыса, и от него шли ослепительные брызги лучей. Потом солнце исчезло, и в ту же секунду небо охватило пронзительно тревожное зарево заката, а море потемнело, стало тяжелым, густо-багровым, и теперь на нем пылало лишь несколько ярко-алых полос.
— Ты видишь тот мыс? — Аня показала рукой на море.
— Дельфиний?
— Да. Это на нем долго прятался Калугин, и если бы не он, может, никогда бы не узнали люди о том, что было здесь, как они сражались и подорвали себя вместе с нефтебазой…
И, сказав это, Аня вспомнила все. Все, что знала про этот неприступный мыс, про его тайны, про гибель возле него еще до нашей эры греческого судна с амфорами, про то, как этот мыс долго берег моряка и как уже недавно мальчишки их города сумели на него забраться… И вдруг на Аню неведомо откуда налетел ветер, сильный, свежий, острый — от воспоминаний ли, от мыслей о будущем или от всего пережитого ею в Скалистом?
Аня поежилась от этого ветра.
— Пойдем, Ваня, — она поднялась с гальки.
Он встал, и они пошли в город и потом еще раз оглянулись на сине-багровое море в красных гребешках волн, на сумрачный вечерний берег и на этот далекий от них, изогнутый в стремительном прыжке и повисший между небом и землею, уже налившийся синевой таинственный и грозный Дельфиний мыс.
Высокий, как маяк, стоит на берегу памятник в честь моряков героического десанта. В тихие жаркие дни он смотрит с верхней кромки каменистого пляжа в синюю даль моря, а в штормы, темное и вспененное, оно подкатывается к нему и хлещет солеными брызгами по обелиску и медной доске, на которой глубоко вырезаны вечные слова о подвиге. Сколько раз читали их зоркие ребячьи глаза, сколько раз трогали быстрые и любопытные ребячьи руки горячие от зноя мины, из которых удалена взрывчатка, и эти литые цепи и лапы якоря и думали об отваге, мужестве и чести.
О бессмертии нашей земли.
1968–1969
«А еще капитанка!» — подумал Аверя.
Незаметно подойти к Фиме не удалось. Глаза ее, раскосые и быстрые, заметили его и сразу как-то застыли. Руки перестали приплясывать на коленях. Фима еще чуть отодвинулась от корзины, в которой стояли два стакана с калеными пузанками — большой и маленький.
«Никодимовна определила на свою точку, — понял Аверя, — самое расторговое место!»
В «Буфет» входили мужчины, большей частью рыбаки, потому что их городок Шараново исстари был рыбацким городком.
Кое-кто из рыбаков совал Фиме монетку и подставлял растянутый пальцами карман.
Аверя подошел, играя новеньким блескучим пятаком, и метко пустил его в Фимин подол.
— Отпусти-ка маленький!
Фима подобралась, покраснела, как рачья клешня в кипятке.
— На́… И забирай свои деньги. Ну?
И быстро протянула ему насыпанный ве́рхом стакан с прижатым к граненой стенке пятаком.
— Я не жадный. Гони маленький, а пятак прячь.
— Бери, дурной. Бери и проваливай.
— Со своих, значит, не берешь?
— Уходи. — Фима стала оглядываться.
— А если весь класс навалится? Тоже брать не будешь?
Аверя вдруг понял, что сказал лишнее. В серых с синими крапинками Фиминых глазах засветился гнев.
— Ладно уж, давай, — быстро сказал он, — только потом пеняй на себя, что недостача будет. Бабка, поди, на стаканы отпустила товару?
— А тебе что? Я уж и полузгать не имею права?
— Смотри влетит! Не на чем завтра сидеть будет.
— О себе думай! — Фима фыркнула, втолкнула в его карман вместе с пятаком стакан, постучала по донцу, чтобы все высыпалось.
Аверя щелкнул и сплюнул.
— Нормально поджарено. Сама?
— Бабка. Когда не молится — жарит.
— А-а-а, — протянул Аверя, — между семечками и богом время проводит?
Фима хохотнула; в ее глазах засверкало веселье и расположенность к Авере, и ему это понравилось: он любил производить впечатление.
— Наторговала-то хоть много?
— Кое-что. — Фима достала из карманчика носовой платок, развязала и позвякала на ладони мелочью. — Рубля с полтора.
Вдруг Аверя вскинул голову: он услышал отрывисто-радостный лай. Так мог лаять только один пес в Шаранове — пес Выстрел. Фима перестала для него существовать. Лай доносился со стороны базара. Сломя голову кинулся Аверя туда, и от него шарахались бабки с корзинами, полными черешни и первой желтовато-красной клубники.
У магазинчика «Ткани» стоял пограничный «ГАЗ-63»: в кузове его, сидя у левой ноги инструктора Саши, весело полаивал Выстрел, а внизу, на земле, творилось невесть что. Тут были и Аверины дружки — Аким с Власом, и Селька с Ванюшкой, и малыши, и все тянули вверх руки и лезли в кузов машины.
— Одного — вы понимаете по-русски? — одного мне надо! — надрывался Саша, отрывая от борта ребячьи пальцы.
Однако двое — Аким с Власом — уже сидели на борту.
У Авери что-то потянуло внутри, защемило. Выбросив вперед руки, точно ныряя, он врезался в гурьбу. Раздвинул, оттеснил, добрался до борта, дернул за ногу Акима. Тот вскрикнул и полетел в Аверины руки. Аверя мягко принял его и поставил на ноги, затем так же стремительно дернул Власа. Однако Влас успел убрать в кузов ногу.
Выстрел запрыгал на поводке, застучал хвостом в дно кузова, но теперь в его лае не было добродушия.
Саша что-то крикнул собаке, и она умолкла.
Аверя тянул изо всех сил, повис на Власовой ноге, и тот полетел вниз. Аверя поймал его и поставил рядом с Акимом.
— Пока! — Аверя кинул на борт ладони, напрягся и как-то странно, боком, сразу обеими ногами забросил себя в кузов, вывернул занемевшие руки и растроганно, как какой-нибудь президент африканской державы с улетающего из Москвы самолета, помахал дружкам: — До скорого!.. Саша, стучи в кабину!
Внизу вопили и колотили в кузов.
— Ну чего вы, дурачье! — до ушей разинув рот, заорал Аверя, видя, что пограничник не слушается его приказа. — Влас даже не ЮДП! А я заместитель начальника штаба и значок имею — и должен ехать в первую очередь!
Аверя распалился, кричал все пуще и не заметил, как возле машины все стихло.
— Аверьян, спустись, — негромко произнес женский голос.
Сбоку, у акации, совсем не на виду, будто даже прячась, стояла Маряна. На ней был узкий сарафанчик с выгоревшими цветами и черными тесемками купальника, бантиком завязанными на шее. Она сурово смотрела на него. Маряна работала на рыбозаводе, была в их отряде вожатой.
Аверя готов был спрыгнуть с машины, но внизу сгрудилось так много ребятни… Ну как мог уронить он себя перед ней?
— Ты слышал?
Саша при виде Маряны преобразился — растерял всю строгость и локтями оперся о борт, точно о плетень:
— Приходи на танцы, Маряша, ждать буду.
Маряна смотрела не на него. Она смотрела на Аверю.
Аверя набычился, потом, ни на кого не глядя, перемахнул через борт, точно этой лихостью хотел оправдать послушание.
— Мальчики, кто первый забрался в кузов? — спросила Маряна.
— Аким, — пискнул кто-то.
— Влас, — сказал другой голос.
— Аким, ты? — спросила Маряна.
Аким побарабанил пальцами о переплет книги, засунутой за ремень, и поднял на Аверю глаза:
— Нокаутом бы его, да рук на такого жалко. Да и страшно, еще дух испустит — большая физическая сила пропадет.
Аверя ревниво скосил глаза на Маряну и ребят:
— Умник!
Иногда Аверя прямо-таки ненавидел этого всезнайку, к которому — странное дело! — очень неплохо относилась Маряна. Не хуже, чем к нему, Авере. А за что, спрашивается?
— Ну так кто из вас поедет? — Маряна теряла терпение. — Ты, Аким, или Влас?
Ребята, нахмурив лбы, молчали.
— Мне что, пусть едут. — Аверя сплюнул, достал горсть семечек и стал по одной кидать в рот. — Какое счастье — от собаки бегать. Пусть…
Он уже понял, что хватил через край, особенно с Акимом. С ним ухо надо держать востро. Но и отступать было поздно.
— Да чего вы там, ехайте кто-нибудь, ну? — застонал Саша. — В другой раз никого не докличешься, а тут машину готовы сломать.
Аверя отвернулся от дружков.
— Я не поеду, — твердо сказал Аким, — у меня книга не дочитана — Чехов.
— Маряна, повлияй! — взмолился Саша.
— Да вы не бойтесь, — сказал Аверя, — память у меня не злая, никого в ерик не спихну.
— Едем мы или не едем? — раздраженно крикнул из кабины шофер, тоже пограничник.
— Ну, если нет охотников, могу и я: как не послужить родным погранвойскам. — Аверя потянулся и, кряхтя, медлительно, как дед на печку, полез в кузов. Сощурил в щелку глаза, сквозь узкую прорезь, точно бритвой, полоснул по ребятам и кинул назад: — Ехай!
— Маряна, так придешь? — крикнул Саша. — Я немножко поработаю и вернусь…
Взревел мотор. Саша увидел полуоткрытый Марянин рот, но ничего не расслышал и замахал ей рукой. Аверя подошел к Саше, присел на корточки:
— Что будем отрабатывать?
Он хорошо знал всех пограничников Шарановской заставы и, уж конечно, всех служебных собак. Даже по лаю различал.
— Горячий след. — Саша потрепал жесткую гриву Выстрела. — А ты, брат, не промах. Чего учудил!
— А чего? — Аверя наивно заморгал ресницами.
— А того. Знал бы — не взял бы. Не собаку надо посылать по твоему следу, а тебя — по собачьему. Разорвешь. Что зверь. А небось еще в пионерах ходишь. В седьмом ведь.
— В восьмой перешагнул.
— Смотри не причини вреда Выстрелу. Поддавайся. Обеспечь хорошую работу.
— Да уж постараюсь. На клыки, конечно, не полезу. Он ведь у тебя умный.
— Его бы мозги тебе — ничего был бы парнишка. Уважение бы имел. А ему бы твои — все наряды с границы можно бы снять: ни один нарушитель не перешел бы.
— Точно, — согласился Аверя и вдруг во все горло дурашливо завопил: — «Эх, девчонка дорогая! Дорогая ты моя!»
— Ну-ну, ты… Свихнулся?.. Да, чтоб не забыть: скоро ваш отряд идет в патрулирование.
Машина пронеслась по Центральной улице у домов и магазинчиков, обнесенного забором гаража, вылетела на открытое ветру и солнцу шоссе и остановилась против лесничества — домика, белевшего за молодыми посадками.
Саша сделал дугообразный жест, и пес выпрыгнул из кузова.
— Ох, леший, сапоги-то и забыли! — ударил себя по лбу Саша, глянув на Аверины туфли. — Василь, придется тебе пожертвовать.
Шофер вылез из кабины и сплюнул.
— А чем его плохи? Каши еще не просят.
— А если Выстрел цапнет чуть повыше? Давай разувайся. Конечно, если не хочешь сорвать учебную задачу…
— Ох и хитры вы, инструктора! От собак, что ли, научились?
Шофер стащил кирзовый сапог и стал разматывать портянку. Авере сапог был великоват, но не слишком, потому что шофер был не из великанов, а Аверя не из недомерков. Старательно обувшись, чтобы ни складочки, ни морщинки не легло под ступню, облекся в толстый и длинный старый армейский плащ, который не позабыл взять Саша.
— Значит, так. Пройдешь километра два куда хочешь, в любую сторону, — ни я, ни Выстрел смотреть не будем; на половине дороги выбросишь из кармана платок… Есть он у тебя?
— Дома позабыл…
— А что-нибудь другое есть? Я свое передать не могу: запах должен быть твой.
Аверя нащупал в кармане перочинный ножичек — жалко: яблочко-зеленуху постыдился вынуть; леску, намотанную на фанерку, тоже жалко; пачку «Севера» с тремя мятыми папиросками — побоялся: Сашка хоть и свой парень и лет ему не больше двадцати, да эти пограничники себе на уме, всегда что-то скрывают. Еще расскажет Дмитрию Алексеевичу, директору…
Пришлось вынуть дощечку с леской.
— Сгодится?
— А крючок есть?
— Какая же леска без крючка? — обиделся Аверя, считавший себя потомственным рыбаком. — Это у вас, у степняков, леска может быть без крючка, а мы…
— Отставить треп. Откусывай крючок и прячь. Ну, давай, давай. Так-то безвредней будет Выстрелу. Бросишь, значит, леску…
— Не найдет — купишь новую.
— Жадина! Моя собачка работает как часы. Убедишься. А платок носи при себе, если культурный человек, личная гигиена требует… Ну, пошел.
В плаще было жарко, прошибал пот, длинные полы мешали идти. Аверя добрел до кустарника, присел, оглянулся: ни Саша, ни Выстрел не подглядывали за ним — они стояли за кабиной. Однако, задетый тоном инструктора, Аверя решил проучить его.
Местность была пересеченная, с мелкими озерцами, с частым березняком. Местами рос кустарник такой густоты, что в нем можно было спрятаться и от целой своры Выстрелов. В Аверину школу, где был организован отряд ЮДП — юных друзей пограничников, — не раз приходили инструкторы с собаками и рассказывали об их нравах, еде, работе, и ребята помогали тренировать собак: прокладывали следы для поиска или выстраивались в шеренгу и каждый клал что-нибудь из кармана в одну кучу; приходила собака и по запаху любого предмета безошибочно находила владельца…
Сапоги вязли в песке, плащ душил зноем, и скоро Аверя взмок. Но он был очень сильный и шел быстро. Шел зигзагами, петлял, долго кружился возле кривой сосны, перелезал с деревца на деревцо, чтобы не оставлять на песке следа; в двух местах отважно перешел озерца — сапоги-то не свои, не жалко! — потом вынул леску. Сердце его прямо-таки стиснулось, когда он, прощаясь с леской — не одну сотню сомят выловил ею в порту! — положил ее на песчаном бугорке под сквозистой березкой: уж здесь-то ее Выстрел обязан был найти!
«Черт с ней, пусть пропадает! — вдруг решился Аверя, засовывая леску под обнажившиеся корни небольшой елки. — Зато нос им утру!»
Совсем выбившись из сил, он уполз в кусты и, весь скрючившись и завернувшись с головой в плащ, стал ждать. Минут пять напряженно прислушивался — не раздастся ли лай? — и повторял наизусть слова инструктора, как надо вести себя, когда приблизится собака. От напряжения Аверя устал. Задумался. Вспомнил Фиму. Все еще торчит возле «Буфета» с семечками или уже домой умотала?
Грозный лай вбил его душу в пятки.
Страх бился в нем секунду-другую. И вошел он в Аверю не потому, что он был трусом, а потому, что забылся на мгновенье. А еще оттого, что слишком уж быстро раздался этот остервенелый лай.
Мужской голос — он совсем не был похож на Сашин что-то крикнул. И хотя Аверя знал: все, что от него требуется, — это лежать, он вскочил, закричал, замахал руками, и на него навалилось что-то огромное, тяжелое и сшибло с ног. Он забил ногами и руками и услышал сухой треск — словно небо треснуло от грома.
И тут же услышал голос:
— Фу, Фу!
И команду для себя:
— Руки вверх!
Аверя вскинул руки: людей с поднятыми руками служебные собаки не трогают.
Выстрел замолк, и Саша убавил поводок. Из страшной собачьей пасти ниточками тянулась слюна. Черная, жесткая, как у дикого кабана, шерсть торчком стояла на загривке. Выстрел был крепколап, мускулист и тверд в груди.
Саша что-то сунул ему в пасть, и Выстрел, как самая заурядная дворняга, заработал хвостом и захрустел.
— Отлично. — Саша вытер рукавом гимнастерки щеки.
У Авери, мокрого и ослабевшего, сразу отлегло внутри.
— А чего там, конечно, отлично, — сказал он, сбрасывая плащ.
Выпрямился. Отдышался. И вдруг почувствовал холодок на правой ноге.
Глянул на ногу, и сердце екнуло: вся правая штанина, вместе с трусами, сверху донизу была порвана. В чудовищной прорехе виднелось незагоревшее тело.
— Не по инструкции вел себя — потому, — заметил Саша, поглаживая Выстрела.
— У-y, зараза! — шикнул Аверя. — Чтоб тебе…
— Бежать не надо было: сапог бы съехал, ну и цапнул бы… Инструкции — они недаром пишутся. А он тебя ничего — чистая работа.
Они пошли сквозь кустарник к машине.
— Как же я теперь домой явлюсь? Через весь город идти-то.
— Не огорчайся, доставим… А вот тебе леска — целехонька, только в одном месте фанерку прокусил.
Аверя, не ощутив радости, сунул в карман леску.
У машины Саша снова сделал резкий полукруглый жест, показывая Выстрелу на кузов; пес упруго подскочил, сжался, разжался в воздухе и очутился в кузове.
Английских булавок у пограничников не оказалось, и Аверя удрученно смотрел на пробегавшие дома Центральной улицы, придерживая разлетавшиеся сзади края штанины.
С ненавистью поглядывал на Выстрела, на его умные карие глаза, на мокрый, вздрагивающий нос и повторял про себя:
«Ух, я бы тебе… Еще улыбаешься… Я бы…»
Саша предложил Авере доехать до заставы и там отремонтироваться, но Аверя наотрез отказался: не вынес бы он смеха пограничников.
— Так как же ты?
— Как-нибудь.
Чтобы ближе было до дому, машина доставила Аверю до начала ериков — длинных нешироких каналов, которые прорезали почти все Шараново и являлись как бы его улицами. По такой улице можно было проехать на лодке или пройти у края по кладям — доскам, постланным на столбики.
— Благодарю, Аверьян! — Саша хлопнул по его руке. — Славно мы сегодня поработали! Ты отлично прокладывал след. Благодарю от всего личного состава…
— Да чего там… — поморщился Аверя, оглядываясь по сторонам, и, видя, что никого вокруг нет, стал сползать с машины.
Машина затарахтела и умчалась, а он прижался спиной к заборчику. Самое скверное, что порвано сзади: выйдет кто-нибудь, увидит, и пойдет по всему Шаранову звон…
Пограничники — эти умеют держать язык за зубами, служба у них такая, а взять какую-нибудь Алку или…
Слабый плеск воды заставил Аверю вздрогнуть и еще крепче прижаться к заборчику. По ерику (а точнее, по улице Нахимова, где он жил), отпихиваясь веслом, ехал Акимов дед — дед Акиндин. Лодка была сильно нагружена рифленым шифером и глубоко сидела в воде. Седая борода деда развевалась на ветру, как флаг.
— Пособь-ка! — крикнул он, подъезжая к мостику, доски которого специально для пропуска лодок не крепились к столбикам.
Аверя оглянулся: справа по кладям с сумкой, набитой газетами и журналами, шла почтальонша Вера, и Аверя не посмел оторваться от заборчика.
Дед Акиндин уставился на него:
— Оглох или к смоле пристал?
Аверя молчал.
Дед выбрался на клади, поднял широкие доски мостка и стал ногой проталкивать лодку.
— Приди теперь к нам за яблоками!.. — опустил доски и веслом оттолкнулся от дна.
Шагов двадцать Аверя пробежал благополучно, без единого свидетели. До дому оставалось метров сто, но здесь было оживленное место: перекресток двух ериков.
Все похолодело у Авери, когда он увидел Алку. Тоненькая, в аккуратненьком голубом платьице, с таким же бантом в волосах, бежала она навстречу ему.
Аверя прилип к камышовому плетню. Проскрежетал зубами: трусов бы не тронул, подлый! А то ведь видно все…
— Здравствуй, Аверьянчик, — запела Алка и красиво посмотрела на него лучистыми глазами. — Ты, говорят, отличился сегодня…
Аверю облил холодный пот: дошло уже?
— Как отличился? — Он стал осторожно прощупывать обстановку.
— На машине уехал. Один. С пограничниками. И с собакой… Ты такой отчаянный!..
Аверя заулыбался. Услышать это после стольких страданий было приятно. Все-таки она ничего девчонка, Алка, понимает его, и такая тоненькая и хорошенькая. Но лучше бы встретилась не сейчас…
— Ну ты чего все стоишь? — Алка подошла к нему.
— А тебе чего? Хочу — и стою.
— Смешно как-то.
— А ты чего остановилась? — Аверя стал сердиться. — Ведь шла куда-то?
— А теперь хочу с тобой поговорить.
— А мне некогда. Иди, куда шла.
— Некогда, а сам стоишь… Сейчас плетень упадет.
— Плевать! — Аверя едва сдерживал себя.
Раздался стук туфелек, и Аверя увидел Фиму с корзиной на руке. Не хватало еще одной!
— Отторговалась? — спросила Алка. — Сколько выручила?
— Тебе не сосчитать.
— А все-таки?
— Сама поторгуй — узнаешь. — Голос Фимы был глух и недобр.
— Мы этим делом не занимаемся. Мама никогда не пошлет меня торговать. Даже виноградом. В прошлом году у нас его было завались сколько, а продавала соседка, тетя Шура. Самим ведь неудобно, мы к тому же пионерки. Что скажут…
У Фимы сузились глаза.
— А мне удобно. Я врожденная торговка!..
— Ну, раз так…
Фима глянула на Аверю и, кажется, все заметила, потому что глаза ее перестали быть холодными, а в краешках сжатых губ неуловимо затрепетала улыбка.
Аверя сделал ей таинственный знак: повел бровью на Алку и тихонько мотнул головой в сторону — уведи, дескать.
— Аверчик, — попросила Алка, — пойдем завтра купаться на Дунаец, туда, где кино крутили… Хорошо?
— Ладно, — тут же согласился Аверя. Он готов был на любое, лишь бы отделаться от нее.
— Только не с утра, а попозже, после двенадцати.
— Ладно.
— Ну, пошли к нам, — заторопила ее Фима и подтолкнула плечом, — я такую книгу сменяла в библиотеке…
Больше Аверя ничего не слышал. Он попятился назад, юркнул в пустынный проулочек, перелез через плетень, сверкнув незагоревшей белизной зада сквозь порванные трусы и под айвами и черешнями стал красться к своему дому.
Кладь была неширокая, в две доски, и Алка шла не рядом, а сзади. Обдавая шею Фимы теплом дыхания, она без умолку лопотала о том, что на пляже прибавилось еще две палатки туристов. Одна — удивительно красивая, не похожая на остальные, разбитые ранее, наверно, из нейлона, вторая — обычная, какие продают и в их магазине.
В одной из этих палаток, по ее словам, все время раздается музыка, слышится смех, и ее обитатели, видно, не скучают. Неподалеку от новых палаток стоит серый «Москвич», на нем, наверно, и прикатили сюда.
Фима слушала ее вполуха: мешали собственные мысли — уж очень не хотелось являться домой с Алкой. Бабка с матерью начнут про семечки спрашивать, деньги подсчитывать. Уж Алка не упустит случая и пойдет по городу языком молотить, что и как.
Жаль, что дом был недалеко, и как ни шла Фима медленно, никак не могла придумать причины, чтобы отвадить Алку.
Помог делу братишка Локтя; в зрелые годы его будут величать Галактионом. Он сидел на приступочке против калитки в их дворик и удил рыбу. Рядом, как воробьи на проводе, сидели еще четыре существа: Федька, по прозванию Лысый, — волосы его были до того белы и редки, что, казалось, их вообще нет; братец Акима, кривоногий и упитанный Саха; молчаливый, но чрезвычайно озорной и отчаянный Толян; четвертый был полосатый котенок Тигрик.
Локтя удил серьезно и обстоятельно, как и подобает дунайскому рыбаку, а остальные рассеянно поглядывали на пробочку поплавка и чирикали кто о чем. Самым заинтересованным лицом во всей этой компании был Тигрик, отпробовавший уже два снятых с крючка малька. Видя, как вокруг поплавка разбегаются круги, он замирал в предвкушении веселого хруста косточек, и худенький хвостик его нервно шевелился на досках.
— Подсекай! — скомандовал Саха.
— Не торопись, дай заглотить, — предупредил Лысый.
— Ну и откусили червя, — холодно констатировал Толян.
Локтя дернул и вытащил пустой крючок. Малыши стали издеваться над ним.
— Дай-ка сюда. — Фима вырвала из рук брата удочку, скатала в пальцах шарик из хлеба, предварительно поплевав на него, чтобы плотнее был, и быстро насадила на крючок.
Воцарилось злорадное ожидание.
Котенок терся об ее ногу и мурлыкал что-то задушевно-кошачье. Наверно, это то и мешало ей сосредоточиться: под радостное улюлюканье ребятни мальки, сверкнув в воде искрой, то уходили во время подсечки вглубь, то на лету срывались с крючка и шлепались в воду.
Алка, стоявшая рядом, все время канючила:
— Ну чего ты, маленькая? Связалась с кем…
Фима точно не слышала ее.
— И вправду капитанка ты, верно тебя дразнят… Вот возьму сейчас и уйду.
Фима катала в пальцах новый хлебный шарик.
Алка сдержала слово. Когда ее голубенькое платьице исчезло за углом поперечного ерика, Фима подала Локте удочку.
— Держи… Видно, мальки берутся только у мальков, а взрослых не признают.
Подхватила корзинку и толкнула калитку.
К домику вела ровная, усыпанная крупным песком с ракушками дорожка, аккуратно выложенная по краям зубцами кирпичей. Возле домика цвели ирисы. Вокруг росла черешня с айвой, а на грядках поспевала клубника. Домик их, как и все дома Шаранова, был из камыша, обмазанного илом, и был очень стар — лет сто, наверно, простоял; на побеленной стене кое-где чернели молнии трещин. Поэтому-то метрах в пяти от этого дома виднелся новый каркас из сох — жердей, плотно обшитый камышовыми стенами.
Мать, половшая клубнику, выпрямила спину:
— Принесла что обратно? — и запачканными землей руками потянула к себе корзинку. — Боже праведный, и половины не продала!.. Чем же ты это занималась?
— Не нравится — могли не посылать.
— И не посылали б, кабы не бабка. Не видишь — второй день разогнуться не может… — И уже милостивей добавила: — Ну иди покушай.
Первое, что почувствовала Фима, войдя в дом, — запах жареных семечек, и вздохнула: и все это на ее голову! Скорей бы уж бабка поправилась.
Бабка по дешевке покупала на базаре у старух украинок мешок-другой привозных семечек, поджаривала на сковородке и, когда была не в церкви, торговала ими, зарабатывая немало — два-три рубля в день.
Подсолнухов здесь не сажали, потому что уж очень мало было в городе земли. Огородики у домов из ила. Ил выбирался из канав, выбрасывался под стены и вокруг, чтобы не подмыло дом по весне в большую воду, когда тают снега. Поэтому-то и образовались в городе сотни затопленных водой канав-ериков. Сажали на этих огородиках самое полезное и доходное: виноград, клубнику да черешню с айвой. А на подсолнухи не было места.
— Давай сюда. — Бабка протянула сухую и костистую рябоватую руку.
Фима подала платок с завязанными в узел деньгами и пошла на кухню. Плита была уставлена сковородами. От гари запершило в горле.
— А пожевать дадите чего?
— Видишь, занято все… Поешь холодную картошку — вон, в чугунке, или погоди маленько.
Фима достала огромную картошину, насыпала из деревянной солонки соли и, на ходу жуя, вышла из кухни.
В доме было темно от икон. Они давно перебороли белизну известки и черными гроздьями глядели из углов. Тут было крещение Христа, и распятие его на кресте — кровь капала из-под гвоздей на ладонях, — и положение во гроб его, мертвого, снятого с этого самого креста. Была тут, конечно, икона воскресения его: Христос с раскинутыми руками улетал на небо, где белели райские тучки, из которых выглядывали умильные ангельские мордашки. Ох, сколько здесь было всего! Святые угодники, плосколицые, бородатые и пучеглазые, чередовались с горестными — до чего у них скорбные глаза! — богородицами.
Доски икон тускло отсвечивали старой позолотой. Краска, мрачная, глухая, прокопченная, кое-где облупилась.
То в своем большинстве были иконы старого письма, доставшиеся от прадеда, а может, и от прапрадедов, которые жили лет двести — триста назад в центральных губерниях России, не то на Волге, не то на Кубани — теперь точно не установишь — и бежали сюда, в дикие дунайские плавни, после великого раскола, после того, как патриарх Никон ввел свою реформу и велел по-новому и молиться — тремя пальцами, — и по новому поклоны отвешивать, и книги другие читать. Бежали сюда те, кто хоть на костер готов был идти за истинную старую веру, и потому прозвали их староверами. Бежали сюда еще и потому, что здесь было далековато от царева глаза да и помещичий кнут сюда не доставал. Тут не было ни щепотки пахотной земли, зато Дунай, его гирла и приморские куты прямо-таки кишели рыбой, белой и красной; зато камыш в плавнях день и ночь шевелился от дичи и сам воздух здесь был привольный и легкий…
Жили староверы и под турком, и под румыном, были почти эмигрантами, и звали их, как везде, липованами. По утрам они истово молились, крестясь двумя перстами, как боярыня Морозова на суриковской картине, не пропускали ни одной службы в церкви. Они мостили в плавнях ил, бросали его лопатами, стоя по пояс в воде, ставили на площадках домики, сажали кое-что да на лодках уходили рыбачить на Дунай. В те годы в море ходили редко: под самым Шарановом густо шли на крючки и в сети белуга, и севрюга, и сом…
Рядом, в этом же посаде, скоро начали селиться украинцы, бежавшие сюда из Запорожской Сечи и других мест; они были новой веры, и липоване враждовали с ними, сторонились, плевались, глядя на купола их «хохлацкой» церкви. Неслыханным было делом, чтобы липован женился на «хохлушке».
Все у них было порознь: и лабазы, и говор, и кладбища, и жили они в разных краях посада — Дунаец лег между ними прочной границей: в сторону моря — липоване, в сторону степи — украинцы.
Долго жили старообрядцы уединенно, блюдя строгость веры, молитвами укрепляя свой дух, готовя себя к жизни в ином, ангельском мире. И только в сороковом году, ненадолго, когда Советский Союз вернул себе Бессарабию, увидели старообрядцы людей со звездами и красным флагом — людей, говоривших, что бога нет, что надо строить хорошую жизнь здесь, на земле, а не готовить себя к жизни, придуманной попами.
Потом война, разруха, карточки… В те времена, когда родилась Фима, над городком возносили свои купола три церкви — две Никольские и одна Рождественская, и видны они были далеко-далеко. Подъезжаешь ли к Шаранову на лодке с моря, на «Ракете» ли со стороны Измаила, в рейсовом ли автобусе с материка, из степи, еще не видно шарановских крыш, а уж над зелеными береговыми лозами и тополями, над холмами да лугами высокомерно и отрешенно посверкивают серебром церковные купола.
Давно притихла вражда меж липованами и украинцами, все чаще игрались между ними свадьбы. Дунаец уже разделял город скорей географически, но гуще, чем в других городах и деревнях страны, валил здесь народ в церкви, и у многих под рубахами на тонких тесемках висели нательные крестики. Старообрядцы ходили в свои церкви, верующие украинцы — в свою, Никольскую, что против базара с пузатыми, как самовар, приплющенными и сытыми куполами…
Отец вернулся из церкви под вечер, снял старую фетровую шляпу, потеребил темную бородку; как и все старообрядцы, он стал отпускать ее, когда годы подвалили под пятый десяток. (Почему-то люди старой веры считали своим долгом носить в пожилом возрасте бороды.)
— Слава тебе господи, — сказал он, — отменно поговорил с батюшкой, послезавтра еду в Широкое, а сейчас вентеря по ерикам проверю…
Он снял парадный шевиотовый костюм, облекся в замызганную рыбацкую робу, в которой рыбалил в звене вентерщиков возле дунайского устья, и на маленькой смоленой плоскодонке-однонырке пошел с Локтей проверять вентеря — сетки на деревянных обручах, распространенные у дунайских рыбаков.
Крупная рыба в ерики заходила редко, и все же килограмма два-три на юшку иногда попадалось; отец вытряхивал рыбу в лодку и ехал от одного вентеря к другому. Когда-то он брал с собой и Фиму. Но это в те времена, когда с ними жил старший брат Артамон, ныне капитан колхозного сейнера, ежегодно уходившего в экспедиции на Черное море. Потом брат подрос, женился и, вопреки желанию отца, отделился, не стал жить с ними. Ушел, не обвенчавшись в церкви, с «хохлушкой» Ксаной. Поэтому-то отец не очень задерживался у городской Доски почета в центральном сквере города, где у памятника Ленину среди других фотографий красуется и фотография его сына.
С тех-то пор и дружба с Фимой пошла у отца на убыль, и он не звал больше дочку с собой на однонырку.
Фима любила воду, плеск волн в борта, запах тины и сырости, но не напрашивалась к отцу в экипаж. Зато мать с бабкой не забывали ее.
— С утра будем обляпывать, — предупредила после ужина мать, — чтоб дома была.
Фима нырнула под одеяло, легла на бочок, скорчилась и долго не могла согреться.
За окном, из сырой темноты заросших травой ериков и болотец с надсадом, с надрывом, металлическими голосами стонали лягушки. От этого стона нельзя заснуть. Он проникает сквозь камышовые стены, сквозь стекла и натянутое на голову одеяло. В этом стоне есть что-то резкое и злое, что-то фанатическое и застарело-нетерпимое, как у молящихся староверок.
А может, не лягушки виноваты в том, что не идет к ней сон, может, всему виной ее неладная, ее расщепленная жизнь? А может, все дело в Аверьке, храбром и равнодушном, с твердыми мускулами на втянутом животе, — в Аверьке, который завтра после двенадцати обещал Алке пойти купаться на Дунаец?
Вот было бы, если бы не пришел. Чего не пообещаешь в том положении, в каком он был…
До полудня Фима с Локтей таскали в носилках ил. Он был тяжелый, липкий, зеленовато-черный. Перемешанный с соломой, плотно вмазанный в камышовые стены домов, он надежно, не хуже камня, держал тепло в зимние морозы. Вчерашний ил, прикрытый на ночь от высыхания травой и рогожками из болотного чакана, часам к десяти кончился; пришлось замешивать новый. Ил привозил все в той же однонырке отец, скидывал лопатой на узкую греблю возле плетня. Свалив ил у строящегося дома, ребята тащились назад.
— Н-но! — покрикивала Фима и, топая босыми ногами, толкала носилки.
Локтя взвивался на дыбы, тоненько, как жеребенок, ржал, осаждал назад и так стремительно припускал вперед, что едва не вырывал из Фиминых рук носилки. На всем скаку подлетали к матери и Груне — так звали старшую сестру.
— Тише вы, окаянные, в ерик угодите!
Женщины босыми ногами месили ил. С сытым чавканьем, хлюпаньем и сопеньем шевелился он под их ногами; стрелял и чмокал, когда ноги выдирались из месива; шипел, раздаваясь, как тесто, неохотно отступал, пропуская внутрь черные, измазанные ноги.
На один дом нужно с полсотни таких лодок ила, и отдыхать было некогда. Когда ил был замешан, принялись обляпывать стены. Здесь уж некому было угнаться за Груней! Она и в колхозе была мазальщицей — работала в бригаде подсобного хозяйства и мазала дома́ на усадьбе их колхоза, одного из самых больших колхозов Причерноморья.
Груня сидела на лесах в расстегнутой от жары кофточке, в грязных мужских штанах, туго обтягивающих худые ноги, и быстро вмазывала, втирала ил в камышовую стену, в щели и пустоты там, где камыш соединяется с жердями каркаса.
Груня была одинока. Ее плоское, рано увядшее лицо — ей было за тридцать — безжалостно изрыла когда-то оспа: метины были и на носу, и на лбу, и на подбородке. На людях она держалась замкнуто, была исполнительна, тиха — и муху не обидит. Но когда Груня молилась, Фима боялась ее. Потому, казалось, всегда молчала сестра и держалась в сторонке, чтобы здесь вот, под скопищем древних икон, вдруг излиться перед богом, не таясь открыться перед ним в потоке слов, славя того, кого она считала всемогущим и мудрым, от которого все доброе и святое на этой грешной, переполненной пороками и страданиями земле.
Прямо холод пробегал меж лопаток у Фимы, когда слышала она эти горячие, эти частые, с придыханиями и всхлипываниями заклинания и просьбы. Мать с отцом молились спокойней, уверенней, а в Груниных словах была униженность и страх, что бог ей не поверит и накажет за безверие подруг, брата и сестры и не даст спасения, не примет в царство небесное.
Как она не понимает, что все это бесполезно? А мать с отцом? До чего же все это дико и странно. Все, кажется, ясно как день: есть только одна жизнь, и она здесь — солнечная, терпкая и соленая, как пот, — только здесь, и больше нигде, разве только на других планетах. А им этого не понять.
Молятся доскам с черствыми, изможденными постом и страданиями ликами, читают пропахшие ладаном, замусоленные церковные книги, напечатанные старославянскими буквами с замысловатыми виньетками; как эпилептики, падают в церкви на колени и целуют липкий от сотен губ медный крест и оклад чудотворной иконы…
В тот день, когда Фима явилась домой в красном галстуке, Груня испуганно посмотрела на нее и не сказала ни слова. Но отдалилась от нее, и если разговаривала, так только по делу. Фима была не из робких, но ей было не по себе, когда ее будил по утрам этот страшный, исступленный шепот Груни перед иконами: два ее черных пальца взлетали в мольбе на фоне солнечного окна…
К часу все выбились из сил. Ребята уже не дурачились, не взвивались на дыбы. Фима работала босиком, в трусах и майке. На Локте были одни трусы, по его телу бежал пот, сбегал по тесемке креста и капал вниз. Крестик был дешевенький, свинцовый, с ушком для нитки и вторым крестиком, оттиснутым на нем, и был однажды надет на Локтю попом и стоил по новым деньгам в церкви всего десять копеек.
Фима надеялась, что после обеда мать освободит ее, да не тут-то было.
— Ну, с богом, — сказала мать, — надо торопиться: когда еще отца отпустят…
И Фима с Локтей снова впряглись в носилки.
А дел у нее сегодня была уйма. Во-первых, надо хоть на часок вырваться к Матрене, семидесятилетней бабке, которой она помогала как тимуровка. Во-вторых, она здорово устала, ей наскучила одуряюще однообразная работа, молчание матери и шлепки густой кашицы по камышу. Ах, как тянула быстрая, прохладная вода Дунайца — канала-протоки, который брал начало в Дунае и впадал в море! Там, наверно, уже давно кувыркается Аверька с мальчишками и девчонками…
Впрочем, может, он не пришел?
Вряд ли. Как миленький явился, прибежал и теперь веселит и ужасает своими рискованными номерами ребят, и в их восторженном визге отчетливо слышится голосок Алки.
Как удрать с работы? Ведь до осени еще будут возиться с домом. Мать работает как вол и от других требует того же.
Канючить? Не выйдет. Сказать, что очень устала? Не поверит. Может, сбежать?
Ах, как хочется в воду! В легкую, прохладную, ломящую косточки и обжигающую тело свежестью и радостью.
Фима вдруг вскрикнула и, выронив носилки, повалилась в тень, под стену строящегося дома.
— Ma! — закричал Локтя. — Ma, Фимка упала!
Мать вышла через дверной проем, строго сощурилась на солнце, жилистой рукой убрала с глаз седоватые волосы.
— Чего с тобой? Ушиблась?
Фима держалась грязной рукой за лоб.
— Голова что-то закружилась трошки… С солнца, что ли…
— Галактион, принеси воды, — приказала мать, — а ты посиди немножко, пройдет!
Фима прильнула губами к краю холодной кружки, напилась и осталась сидеть в тени. Скоро мать вышла из проема с носилками.
— Полегчало?
Фима мотнула головой:
— Не. Ни капельки.
— Иди в хату. Полежи.
— А потом я немного погуляю. Ладно?
Мать пошла с носилками к ерику, не сказав ни слова, и это означало — согласна.
Фима юркнула в дом, умылась, подмигнула осколку зеркала у рукомойника, надела чистое платьице, сунула ноги в тапки, выскользнула из калитки, прошла по кладям до угла своего участка, перешла изогнутый, как кошачья спина, мостик, оглянулась и… полетела к Дунайцу.
Она была быстрая, тонконогая, и доски почти не прогибались под ней. На ней хорошо сидело короткое платьице — сама сшила — с пуговками на спине. Она была смуглая, как глазированный кувшин, почти черная; кожа на носу трижды облезла и грозилась облезть в четвертый раз; коленки и локти были в болячках и косых царапинах, глаза смотрели живо и враскос. В мочках ушей, как маленькие акробаты на кольцах, в такт бегу раскачивались «золоченые» сережки из раймага — сорок копеек пара…
Вода отражала ее быстрые ноги, и рвущееся на ветру платье, и заборчики двориков, и тополя с акациями в этих двориках, и тучки в небе. Было знойно, и в ериках, распластав ноги, дремотно, как неживые, лежали лягушки. А может, они устали от своих ночных воплей и теперь отдыхают?
Лягушки, сидевшие на гребле, при ее приближении, как комочки грязи, прыгали в ерики. По воде, как конькобежцы, бегали длинноногие жучки-водомеры.
Как-то здесь снимали кинокартину, и курчавый человек с кинокамерой в руках охнул и сказал:
— Красотища-то какая! Ну, вторая Венеция, и только. Даже, может, красивей… Все здесь естественней, уютней и человечней, чем там, — сам видел. Там точный расчет архитекторов, а здесь сама жизнь…
Ловко обегая встречных бородачей, баб с бельем в тазах, перелетая крутые спины мостиков, перепрыгивая пропасти там, где доски были сорваны и виднелись столбики, летела Фима к Дунайцу, летела по этой самой «второй Венеции», красоту которой не замечала, потому что в других городах не была и не знала, что не все они такие необычные и красивые.
А вон и крыша лодочного цеха, и любимое место их купания, и мальчишки на кладях, и брызги над каналом…
Фима на ходу стала стаскивать через голову платье и, когда добежала до ребят, была в одном темно-синем купальнике. Стряхнула тапки, подпрыгнула, изогнулась и…
Аверя вынырнул и увидел в воздухе изогнутую фигурку в купальнике. Звонко, почти без брызг вошла она в воду.
Аверя знал, кто́ может так нырять.
Набрав побольше воздуха, он мгновенно погрузился и, быстро работая ногами, с силой загребая руками, поплыл туда, где должна была вынырнуть Фима.
Вода в канале была мутноватая, и Аверя редко открывал глаза: все равно ничего не увидишь. И все-таки, чтобы схватить Фиму за ногу, для этого стоило не жалеть глаз: вот потеха-то будет!
Стремительно, с акульим проворством мчался Аверя у самого дна, глядел вверх и видел смутное сияние солнечного дня, пляшущие тени у поверхности и смотрел вниз — в холодный, тесный, выталкивающий сумрак глубин.
Фимы нигде не было.
Неужто подалась вбок? Аверя стал крутиться из стороны в сторону, шаря вокруг руками.
Воздух кончался. Все сильней давило на барабанные перепонки. В ушах заныл тоненький комариный звон. В голове чуть помутилось.
Он старался как можно дольше продержаться в глубине, но к горлу уже подкатывала дурнота удушья. И Аверя не сразу, а медленно, словно нехотя, высунулся наружу, рывком головы отбросил с лица налипшие волосы, жадно хватил струю воздуха. И оглянулся.
С бревна смотрела на него в открытом сарафанчике Алка; на воде, крестом раскинув руки и ноги, лежал Аким.
Аверя искал глазами Фиму.
Ее нигде не было. Ого!
Аверя саженками поплыл на середину Дунайца. И тут, метрах в четырех от него, выскочила из воды Фима и брассом поплыла к берегу. Аверя ринулся следом. Фима взвизгнула, засмеялась и снова нырнула. Аверя — за ней, стремительно поплыл под водой, вынырнул и увидел Фимину голову у другого берега.
Аким глядел на Дунаец. На Аверю не смотрел, хотя среди мальчишек было признано, что нет в Шаранове пловца лучше его, и все им любовались.
Аверя не огорчался: завидует! Конечно, Аким — парень крепкий, весь из мускулов, — каждое утро зарядка, а вот хорошо плавать научиться у него нет времени: вечно торчит в библиотеке. Пусть делает вид, что не замечает его…
Зато Алка не спускала с него глаз. Аверя подплыл к берегу, схватился за борт лодки, рывком бросил свое тело в корму и знал, не глядя на Алку, что она любуется вспухшими на его плечах и руках мускулами.
Потом попрыгал на одной ноге, вытряхивая из уха воду, схватил сзади мокрыми руками Алку, — она взвизгнула.
— Сейчас пузыри у меня запускаешь!
Алка подняла на него круглые глаза:
— Не надо. Аверчик, не надо… Насморк у меня с утра, застудилась, видно.
На берег вылезла Фима. С носа, с локтей и мокрых косичек ее сильно капало. Губы от долгого пребывания в воде чуть посинели и мелко вздрагивали. Авере не очень нравилось, что она так здорово плавала сегодня, и он старался не смотреть на нее. Он только вежливо осведомился:
— Замерзла? А знаешь почему? Потому что дохлая. Смотри — одни мослы торчат: на спине каждый позвонок сосчитать можно… — и провел пальцем по ее спине.
Фима отпрянула.
Алка смерила ее взглядом и засмеялась.
— Смотри, стукну! В воду полетишь! — Фима погрозила Авере кулаком.
— Дохлая, дохлая! — завопил Аверя. — Что́ у тебя за кулак?.. Ну иди пощекочи меня — не боюсь…
— А сам убегаешь? Пусть, кто хочет, заплывает жиром, а я не хочу. Ну куда ж ты убегаешь от моих мослов?
— А слабо́ вытащить кол, — сказал вдруг Аверя, — он вон там, в трех метрах от лодки. Вишь, сколько натаскали, а этот не дается.
На берегу, рядом с лодками, валялось с десяток толстых кольев. В прошлом году, когда здесь снимали кинокартину, над Дунайцем специально соорудили живописный мостик и с него по ходу съемок, за деньги, предлагали мальчишкам прыгать. Аверя тогда сильно разбогател: заработал пятнадцать тридцать; раз сто, наверно, нырнул в одежде, то с перил, то, словно спьяну, грохался. — подменял одного актера, героя картины, который не пожелал это делать. Вначале репетировал падения и выслушивал указания курчавого человека с кинокамерой, как нужно естественней падать, потом падал, учитывая все пожелания, и его снимали на пленку. Затем мостик разобрали. Но большинство кольев так и осталось в воде. Они мешали лодкам и фелюгам, да и нырять с берега было небезопасно. Ребята привязывали к кольям веревки и выдирали.
— Дурочку нашел! — сказала Фима. — Алку попроси, у нее силы больше — не одни мослы.
— Только мне это и нужно! — закривила губами Алка. — Я такими вещами не занимаюсь.
Фима посмотрела на нее и вдруг быстро подошла к веревке, конец которой валялся на берегу. Намотала на руку и стала дергать.
— Ну-ну, — приободрил Аверя.
— Если не замолчишь — брошу.
— Да я ведь жалеючи, чтоб не надорвалась. Уж очень азартно взялась.
Алка прыснула в ладони.
Фима подергала-подергала — кол, чересчур добросовестно вбитый в дно, сидел прочно. Тогда Фима принялась дергать кол то в одну, то в другую сторону. Кол не поддавался.
Фима давно уже высохла на солнце, и теперь на лбу ее блестели капельки пота. Она отошла к лодке, в которой лениво раскинулся Влас, выпрямилась и… и не с края причала, а в метре от него прыгнула, пролетела над причалом и лодкой — это у мальчишек считалось высшим шиком! — вонзилась головой в воду.
— Видала? — повернулся к Алке Аверя. — Дает Фимка!
— Ну и что? — сказала Алка. — Зато она плохо одевается, платья на ней, как на пугале, и худущая такая.
— Верно, — вздохнул Аверя, — тощая! Заставили бы тебя дома так молиться, не такой стала бы.
Алка поправила на коленях сарафан и хихикнула.
— Зато из нее может получиться прекрасный капитан. Евфимия Зябина — капитан крейсера, гордость Шаранова!
— Не крейсера, а какого-нибудь пассажирского, — заметил Аверя. — Крейсеры теперича ни к чему. Сейчас в моде подводные лодки и авианосцы. Пустят торпеду или ракету с ядерной боеголовкой, и точка… Нет, вряд ли будет она капитаном.
— Почему? По-моему, это по ней. И плавает как селедка, и ныряет как угорь, и характерец…
— Мужик и тот не каждый на капитанский мостик забирается. Надо, во-первых, чтоб в мореходку приняли на судоводительский. Кто ж ее примет, девчонку-то? Будто ребят мало. Ходят, наверно, толпами вокруг непринятые-то…
Фима доплыла до места, где торчал под водой кол, нырнула, и вода в том месте закипела, заходила.
— Чего вытворяет! — похвалил Аверя. — Вот девка! Ты, поди, и Дунаец не переплывешь? А тут метров десять, не больше.
— Зато я могу шить и пою красиво, и отец с матерью относятся ко мне хорошо…
— Смотри, смотри!.. — Аверя мотнул головой на канал.
Фима вынырнула, снова погрузилась по веревке, и опять вверху заклокотала вода.
Вот Фима выплыла с огромным колом, выставив его острием вперед, и поплыла к берегу.
Аким с Власом бешено зааплодировали. Алка скривила губы и отвернулась:
— Как мальчишка.
— А это плохо? — Аверя посмотрел на ее округлую румяную щеку с черной щеточкой тугих ресниц.
— А чего ж хорошего?
— Зато она бесшабашная и ничего не боится.
— Не бояться должен мальчишка. А женщине это ни к чему. Ей не ходить с рогатиной на медведя.
— А теперича и мужчины не ходят на медведя с рогатиной…
— Аверчик, не говори, пожалуйста, «теперича» и «трошки».
— Почему? Мой батя так говорит и братан.
— А ты не говори. Не нужно. Это не очень культурно — так говорить.
Бросив руки на край берега, укрепленного от оползней и размыва кольями и досками, Фима подтянулась, закинула коленку на доски, вышла на берег и похлопала себя по животу:
— Ох, какая водичка!
Враскос прорезанные глаза ее на черном от загара лице казались почти прозрачными. Они смеялись и разбрызгивали вокруг веселье и радость.
Аверю немного заело, что она подошла не к нему, а села возле Акима, обхватив руками колени, и о чем-то заговорила с ним. Аверя плохо слышал, о чем они говорили, кажется, о каком-то фантастическом романе, потому что то и дело с их стороны доносился смех и такие словечки, как «астронавт», «кольцо Сатурна», «космическая пыль»…
Чем больше слушал он эти серьезные разговоры и этот смех, тем сильней портилось у него настроение.
А день был погож. По каналу туда-сюда сновали лодки, на моторах и без, грузные каюки и большие весельные магуны. Бородатый дед Абрам, Селькин дядя, транспортировал на канате за моторкой два сосновых бревна — лес тут на вес золота; две женщины везли в лодке кирпич и мотки еще не окрашенных белых капроновых сетей — наверно, из сетестроительного цеха, который помещался возле конторы рыбоколхоза; потом проследовала бабка Назаровна в утлой однонырке, с верхом нагруженной зеленым камышом для скота…
— Отнесешь колья домой! — приказал Аверя Власу, толстому, с добродушными губами.
Неподалеку затрещал мотор, и Аверя увидел брата. Он шел на большой лодке.
— Куда? — завопил Аверя. — На остров?
Брат, сидевший с папироской в зубах у руля, закивал. На островах находились основные огороды шарановцев, и целый день туда и оттуда бегали лодки.
— Ребята, на косочку! — бросил клич Аверя. — За мной!
— А я? — растерянно спросил Влас, видя, как все ребята изготовились броситься в воду.
— Отнесешь домой колья и притащишь нашу одежду на косочку… За мной!
И прыгнул в Дунаец.
За ним сиганула Фима, неохотно плюхнулись Селя с Акимом.
— Нас возьми! До косочки! — орал Аверя, переходя на быстроходный кроль. Он и не обернулся в сторону Власа, потому что был уверен, что тот все исполнит в точности.
Ругаясь. Федот приглушил мотор и в сердцах бросил недокуренную папироску. Он был горяч и прославился по городу тем, что с месяц назад порубал все иконы жениных стариков. Он был механиком на передовом колхозном сейнере «Щука», слыл за весельчака и острослова. Как-то встретил его на базаре директор средней школы и при нескольких членах команды пожурил: ай-яй-яй как получается — в клубе читают антирелигиозные лекции, деликатно разъясняя рыбакам, что бога нет, что мир сотворен не им и все это вранье и поповский дурман, а он, Федот, вроде сознательный, видный в городе человек, живет в доме, где полным-полно зловредных икон, — учительница, заходившая к ним, видела…
Федот был разъярен. Вернувшись домой, он содрал со стен иконы, вынес во двор, схватил колун и стал во гневе рубить их почем зря. Деда дома не было — ушел в церковь, зато старуха вопила дурным голосом, а Алка, случайно очутившаяся рядом, рассказывала всем, что старуха была страшна в своей злобе и горе. «Чтоб бог потопил твой сейнер в море, чтоб ни одна рыбка не попала в твои сети, чтоб сдох ты, как чумной поросенок, антихрист!» — вопила она на всю улицу, собирая у забора народ.
Несколько дней Федот не ночевал дома. Трясло всего от гнева. Сейнер его, как назло, проходил профилактический ремонт в судоремонтных мастерских, и Федот немедленно отпросился на первый попавшийся сейнер, уходивший к крымским берегам.
Вопреки мольбам тещи, бог не потопил его сейнер, не отогнал от сетей рыбу.
Невредимый и по-прежнему шалый, мчался сейчас Федот к огороду.
Его лодка сильно осела под тяжестью ребят. Федот дал газу, и они понеслись против течения к Дунаю.
Моторка шла возле причалов с десятками лодок — район пограничный, и лодки, личные и колхозные, должны стоять не возле домов, а здесь. Нырнули под массивный деревянный мост, перекинутый через Дунаец, промчались у причалов и цехов рыбозавода, главного предприятия города, с подъемными кранами, тележками и навесами: у судоремонтных мастерских с двумя вытащенными из воды сейнерами, стоящими на особых устройствах — слипах…
А вон и острокрышая вышка погранзаставы с наблюдателем справа, и приземистый землесос слева, постоянно углубляющий от наносов исток Дунайца, а вон и сама река, просторная и мутная…
Метрах в ста от косы ребята посыпались через борт в воду и, подбрасываемые волной моторки, поплыли к берегу. Только Аверя с Фимой сидели в лодке. Сто метров — пустяк, стоило ради этого залезать в моторку?!
— Ну, — крикнул Федот сквозь треск мотора, — вались!
— Погоди трошки! — приподнял руку Аверя.
Вход в Дунаец, коса с палатками туристов поодаль, мальчишечьи головы в воде — все это быстро удалялось. Зато низкий румынский берег, в кустах и толстых вербах, со стогами на лугах и редкими домишками, рос.
— Давай! — крикнул Федот.
Если бы здесь не было Фимы, Аверя давно бы сковырнулся с лодки. А так не мог. И Фима не хотела прыгать раньше его. Федот схватил лежавшее в лодке весло и хватил им по спине брата, но тот и сейчас не прыгнул.
У Федота от ярости запрыгали губы.
Он ринулся на брата с веслом наперевес, как с пикой, точно проткнуть хотел. И тут Аверя не выдержал: перевалился через борт.
Вслед прыгнула Фима, прижав к груди коленки и два раза перевернувшись в воздухе, и, относимые стремительным Дунаем, перекрикиваясь и хохоча, они поплыли к берегу.
Дунай был шумен. Просигналила длинная нефтеналивная баржа и подкинула им добавочную волну. Как реактивный, пронесся пограничный катерок с военно-морским флагом. С десяток моторок и весельных лодок сновали от острова к Шаранову и обратно.
Вот пальцы коснулись илистого дна, еще два гребка, и Фима вслед за Аверей — обогнал все-таки, дьявол! — пошла по мелководью к берегу.
Вода едва покрывала щиколотки ног и была горячей.
На косе уже были Влас с одеждой и Алка.
Песок там был твердый, смешанный с илом, и мальчишки разбросались на нем в разных позах, подставляя под солнце кто спину, кто живот.
— Ой, Маряна, никак! — вдруг вскрикнула Алка.
Все подняли головы. Недалеко от берега шла под парусом лодка. На ней не было мотора — не каждый мог купить мотор, и две женщины изо всех сил гребли против течения: одна — Маряна, все в том же сарафане с красными цветами, вторая — ее старуха мать; на корме сидела их соседка с Придунайской улицы и управляла веслом.
Ребята повскакали с песка и бросились навстречу, в волны и пену. Ветер слабо помогал женщинам. Он то надувал бязевый парус, то проскальзывал мимо и хлопал им, и тогда толку от него было мало.
Лодка пошла к берегу, и Аверя первый вцепился в ее смоляной борт. Подоспел Влас с Селькой, и они резво потащили лодку по мелководью.
— Добрый вечер, тетя Глаша! — крикнул Аверя Маряниной матери. — Идем, Марянка, с нами загорать.
— А разгружать кто будет?
— Брига-а-да, становись! — загорланил Аверя, выворачивая из лодки верхнюю корзину с клубникой.
Вторую подтянул Влас, и ребята зашлепали с корзинами к берегу. Соседка несла ведро с закопченным котелком. Мать Маряны столкнула с мели порожнюю лодку и на одном парусе повела в Дунаец, к причалу, на положенное место.
Скоро ребята вернулись, прошли мимо туристских палаток — их было семь штук, — обошли два «Москвича», «Волгу» и бегом вернулись на пляж.
Народу на пляже прибавилось. Аверя с завистью поглядывал, как высокий парень в очках прилаживал к ступням зеленые ласты, затягивал у лодыжек лямочки. На парне были отличные, с карманчиком на «молнии» плавки, плотно облегавшие тело.
Аверю удивило: несмотря на очки, парень был мускулист, широк и, наверно, запросто положил бы его, Аверю, на лопатки.
Второй парень, сидевший рядом в красных с белой полосой плавках, был кудряв, полноват и явно не спортсмен. Он держал маску и трубку для дыхания под водой.
«Ага, те новенькие, о которых говорила Алка», — сразу смекнул Аверя. Возле туристов на расстеленном брезенте, подложив под головы ядовито-желтые подушки, лежали в ярких купальниках две девушки, повернув к солнцу свои не очень-то загорелые и не очень-то худые спины и бока.
— Ты местный? — спросил вдруг у Авери длинный.
— Ага, а что?
— Вон то Румыния, да? — Он показал подбородком.
— Ну, Румыния, — ответил Аверя. — А что?
— А ничего. Как близко она все-таки! Мы, понимаешь, неплохие пловцы… Как бы тут нечаянно водную границу не нарушить… Докуда Дунай наш?
Аверя слегка насторожился.
— Как раз посередке проходит граница.
— Сам из липован?
— Липован, — угрюмо бросил Аверя и, чтобы показать, что и он не какая-то там деревенщина, спросил: — А вы откуда будете?
— Из столицы нашей родины… Ну, Аркадий, если погибну, прошу меня считать…
— Только ненадолго, Левка. Не так, как на Богазе…
— Идет. — Шлепая, как большая лягушка, по песку ластами, в овальной маске со стеклом, с дыхательной трубкой в зубах, длинный зашагал к реке.
— С богом! — крикнул Аркадий и стал смотреть, как его приятель лег на воду и поплыл, опустив вниз маску и выставив вверх трубку, как подводная лодка перископ.
Аверя решил кое-что выведать у них:
— Надолго приехали?
— Пока понравится. У вас тут чу́дно.
— Да ничего. А сами кто будете?
— А ты, однако, любопытный малый, — сказал кудрявый, — думаешь что-нибудь про нас такое?
Аверя мучительно покраснел:
— Ничего я не думаю.
— Ну если так, большое тебе спасибо от себя, от Льва и от обеих представительниц слабого пола. — В прищуренных глазах Аркадия блеснула усмешка. Но дальше парень повел себя необъяснимо. Он, оказывается, совсем не обиделся на Аверю за допрос, потому что неожиданно сказал: — Ты, наверно, здо́рово плаваешь? Я уж заметил, как великолепно плавают местные ребята.
— Да ничего. Как же не плавать — живем при реке.
— После Льва я поплаваю с маской, а потом дам тебе… Хочешь?
Вопрос был так неожидан, что Аверя смешался.
— Почему бы не попробовать. Можно.
— Тебя как зовут?
— Аверьян.
— Ну, очень приятно… А я — Аркадий. Давай руку. У вас тут столько удивительных старорусских, полузабытых у нас имен, что просто сердце замирает. Я, например, сегодня услышал имя Мавра… Удивительно! У нас только в книгах это встретишь.
— Всякие есть, — поддержал беседу Аверя, ведь могут же они оказаться полезными, и решил блеснуть: — У нас и Мартьян есть, и Викула, и Фока, и Куприян, и Филат, и Леон… — Он вспоминал имена позамысловатей. — А у меня есть брат родной, так его зовут Федот…
— Интересно! — вздохнул Аркадий. — Приехали мы сюда — и как в другой мир окунулись. Здо́рово! Не похоже на все, что видел. И эти ерики…
— Как вторая Венеция?
— Вот именно. — Аркадий заулыбался. — И эти ерики, и бочки с вином в «Буфетах» и ларьках, и дома из камыша с илом, и раки на базаре, и огромные, как блюда, камбалы… Твой отец кто — рыбак?
— М-г-гу, — произнес Аверя. — А вы кто будете — студенты?
— Были, сейчас на работе: вот он — артист, читает с эстрады юмор, басни и прочее, а я — экономист.
— А-а-а… — протянул Аверя, с неподдельным удивлением глядя на него, потому что за все свои тринадцать лет не видел ни одного живого экономиста. Артистов видел — приезжали из Одессы, а вот экономистов — нет, наверно, он очень важная персона.
Аверя и не заметил за разговором, как из воды вышел Лев с маской, поднятой на лоб.
— Контакт с местным населением! — бросил он.
Так и не удалось в этот день Авере поплавать с ластами и маской.
Знакомый пронзительный визг заставил его подскочить с песка и броситься в глубину пляжа, к старым корявым вербам у плетней. Там лежал конец толстого ребристого шланга, по которому землесос, работавший на Дунайце, гнал со дна протоки воду с илом.
Вода была темно-коричневая, почти черная, била упругой и толстой, с бревно, струей и широким ручьем, проложив в песке руслице, сбегала в реку. Там-то вот, у конца шланга, и раздался визг.
Аверя ринулся туда. Аким с Власом и Фимой держали за руки и ноги Маряну перед самым жерлом шланга, а она вырывалась, билась, вся черная от жидкости, судорожно дергая ногами…
Ее визг не был мольбой о помощи. Просто Маряне было приятно, страшновато и весело — вот она и визжала. Аверя не стал ее освобождать. Помогая Фиме, он отобрал у нее одну Марянину ногу — самому бы две не удержать — и схватил ее железной хваткой.
Ах, как ему стало жаль, что так много времени проговорил напрасно с Аркадием и столько упустил! И как это Маряна далась ребятам в руки…
Брызги темной жидкости попада́ли Фиме в лицо; она щурилась, гримасничала и, едва удерживая вырывавшуюся ногу, хохотала и визжала не хуже Маряны.
— Ну давай мне, давай! — Аверя оттолкнул Фиму, прижал локтем к боку и вторую Марянину ногу и завопил на весь пляж: — В воду ее, в воду!
Они торжественно понесли ее к Дунаю, а Фима бежала рядом, держась за живот от смеха. Маряна дергалась своим негритянским телом: даже щеки и нос и те измазаны.
Зайдя по колено в воду, стали раскачивать ее за ноги и руки.
— Раз, два… — громко считал Аверя.
— Ну пустите, мальчики, пустите свою вожатую… Как не совестно… Вот откажусь от вас…
— Два с половиной… — неумолимо считал Аверя.
Увидев, что Лев бежит от палатки, на ходу открывая футляр фотоаппарата, Аверя замедлил счет и, когда убедился, что Лев успел поймать их в объектив, произнес трагическим голосом:
— Три!
Метра на два, с разбросанными руками и ногами, взлетела Маряна в воздух, шлепнулась в воду, тут же вынырнула и, совершенно чистая, сверкая смуглотой плеч, вскочила на ноги и бросилась мстить Авере:
— Предатель!
Аверя увертывался от нее, падал в ноги, хлопался в болотца илистой воды и, наверно, в конце концов попался бы в Марянины руки, если б не Саша, не тот самый пограничник, след для которого вчера прокладывал Аверя…
Он шел через пляж, чуть наискосок от домиков с вербами, шел в полной военной форме, с пистолетом на боку, и среди полуголых купающихся людей выглядел очень странно. Но еще странней было то, что он шагал без своего неизменного Выстрела. Саша по прямой двигался к ним, к Маряне с Аверей. Они не видели его, перебегали с места на место, и ему несколько раз приходилось менять направление.
— Саша! — крикнула Алка, первая заметившая его.
И Маряна перестала преследовать Аверю.
— Здравия желаю!. — сказал старший сержант и даже взял под козырек. — Можно вас на минутку? — Он никогда не обращался к Маряне на «вы».
— Ну чего тебе? — Маряна показала отбежавшему Авере кулак.
«Сейчас начнет благодарность выносить от имени и по поручению…» — весело подумал Аверя и почти ничего не расслышал из их разговора, потому что Саша отвел ее в сторонку. Расслышал Аверя только вот что.
— А мне не совестно, — на какой-то его вопрос ответила Маряна. — Ну и что, что я вожатая? Пусть другие, а я — нет… Ерунду ты говоришь — мне нравится дурачиться с ними…
Саша заговорил еще тише, и Аверя услышал только несколько разрозненных слов:
— Дистанцию… Нельзя… Уважение…
На эти слова, непонятно зачем сказанные, Маряна только рассмеялась:
— Ну и пусть… Ты вот, доблестный представитель Вооруженных Сил Советского Союза, снисходишь до нас, а я что, хуже? Ну и скажешь же… Что-что? А разве ты приглашал? Не слышала, честно говорю.
Саша еще что-то сказал.
— Постараюсь, — и опять засмеялась. — Когда? В девятнадцать ноль-ноль?
Саша снова взял под козырек, деревянно повернулся через левое плечо и едва ли не строевым шагом зашагал по пляжу назад. Маряна сразу перестала интересоваться Аверей, села в кружке ребят, и он подсел к ним.
— А ты, Фима, сколько раз была у Матрены?
Фима, отжимавшая из косичек воду — искупалась, смывая ил, — сморщила лоб, подсчитывая:
— Разика три.
— Не очень-то много. А обещала…
— Маряша, — запричитала, улыбаясь, Фима, — да все вырваться не могу… Дом проклятый…
— А сюда вырвалась? И не скажешь, что у тебя усталый вид.
Фима сузила глаза и затаила в уголках губ улыбку.
— Так то не полы мыть и не на базар для стариков бегать. И ночью встану, чтоб вымазать тебя илом и бросить в Дунай…
— Ох и хитрющая ты! Я тебе… — погрозила пальцем Маряна. — Чтоб в ближайшие дни сбегала…
— Есть! — Фима вскинула к виску ладошку.
— А ты, Селивестр?
— Был у своего деда раз пять.
— Как дела у Аверьяна?
— Нормально. Жалоб от старушки не поступит. — Аверя нахально посмотрел в глаза Маряне, и его лицо, худощавое с грубым, неровным, обветренным, каким-то пятнистым загаром, было чуть надменным и лихим.
— Проверю.
— Хоть сейчас.
За спиной заиграла румынская музыка: скрипки и цимбалы, обгоняя друг друга, разлились над пляжем и полетели над Дунаем.
Аверя перекатился на другой бок и увидел в руках Льва маленький, чуть побольше «Зоркого», приемничек в кожаном футляре. Лев с Аркадием и две девушки сидели неподалеку от них и прислушивались к голосу Маряны.
Лев поманил Аверю пальцем. Аверя подполз на коленях.
— Кто она такая?
— Маряна-то? Вожатая. А что?
— Аркадь, ты слышишь… Как тебе нравится это имя? Как звучит, а?! А ты не хотел ехать сюда, дурья голова. — Потом вдруг быстро спросил у Авери: — Ты-то в бога веришь?
Готовый к любому вопросу, но не к этому, Аверя смутился.
— А чего в него верить?.. Мне… Мне все равно…
— А бог есть, нет?
— Нет, — проговорил Аверя, — откуда ему быть… Атмосферные явления все это… В школе так говорили, и опять же — Маряна.
— А дед-бабка у тебя есть?
— У кого же их нет?
— Молятся на иконы? Справно молятся на иконы?
— Так они старые.
— А много их у вас?
— Откуда много, только трое: одна бабка, материна, померла, а теперича трое…
Лев пригладил волосы и поморщился:
— Да не стариков, икон.
— Да есть. А вам что?
— Да я так просто.
— А я думал — верующий. У нас в городе церкви богатые. Одну старообрядческую, правда с согласия епархии, закрыли…
— Ну? — Лев заинтересованно придвинулся к нему и серьезно изучал его лицо сквозь большие, в квадратной оправе очки с широкими дужками на ушах.
— А почему закрыли?
— Между батюшками ссора произошла — не поделили они что-то, писали друг на друга архиепископу нашему…
— Как это — нашему?
— Да старообрядческому. Наша церковь особая, мы — за старую веру…
— Ты, я вижу, в этом деле академик…
— Чего там… — Аверя прямо-таки весь зарделся. — Жить здесь и не знать… Вот мой деда такое рассказывал о протопопе Аввакуме…
— Ребята, вы слышите, что он говорит?! — закричал своим товарищам Лев, и они на животах сползлись к Авере. — Об Аввакуме слыхал, и вообще, должен вам сказать, образованнейший малый…
— Аверька, мы уходим! — крикнул Селька.
И Аверя увидел, что все уже одеты. Ах, как не хотелось ему уходить! И он остался бы с этими добрыми, веселыми туристами, если бы не Алка, подошедшая к ним.
— Садись, девочка, — предложил Лев, — ты тоже местная?
— Наша, — бросил Аверя, — я вот ее все плавать учу — слабовата.
— Не похоже, что местная.
— Мой папа мастер по лодкам, и я скоро уеду отсюда, — сказала Алка. — Он не сам делает лодки, а руководит, и все в цеху ему подчиняются…
— Вот оно как… — пропела толстенькая девушка в синей купальной шапочке, с ямками на тугих щеках, Вера, как звали ее туристы.
— Аверька, — вдруг сказала Алка, — как тебе не стыдно купаться в таких трусах? Прямо до колен. Все культурные люди купаются в плавках, а ты как деревенщина.
— Отстань, — вяло огрызнулся Аверя, — не продаются они у нас.
— А твои родители молятся на иконы? — спросил у Алки Лев.
Алка, трогавшая на коленях хорошо накрахмаленное платьице, возмущенно посмотрела на него:
— За кого вы меня считаете? Мой отец — член партии, мама активистка, и председатель райисполкома часто бывает у нас в гостях, а вы про бога! Я убежденная атеистка…
— Ого! — воскликнула вторая беленькая девушка — Люда. — И ты никогда не верила?
— Что я, дура какая? Старичкам еще простить можно: жили при русском царизме и под турецкими боярами, темные и невежественные, потому и верили в сверхъестественные силы… А чтоб я?..
— Идейная какая! — Вера похлопала себя по собравшимся в складки бокам.
Алка зарозовела от удовольствия.
— А как же иначе, я как пионерка… — И вдруг перебила себя и показала на уходившую с ребятами Фиму. — Вон ту видите? Так сама помню, как она в церковь бегала. А братишка ее, Локтя, и сейчас ходит с крестиком. И главное — пионер: под красным галстуком носит крестик. Это ведь возмутительно! — При этом Алка выразительно посмотрела в лицо Авере.
— Позор! — отрезал Лев.
— Зато она плавает, как шаран, — вставил Аверя, — как сазан, по-вашему.
— И вся она как мальчишка! Только что не курит. И хочет стать капитаном. Правда, смешно? Настоящей девочке не самое главное — хорошо плавать. Я вот даже и учиться не хочу хорошо плавать. Это для мальчишек, а не для нас, девочек… Что у нее за жизнь: торгует семечками, месит ногами ил, спит под иконами, а их у Зябиных что ворон на лозе…
— Что ты говоришь?! — Лев вскочил с песка.
— Ну, пошли, — сказал Аверя, хмурясь и прерывая Алку, — надо Маряну догнать.
— А я не пойду и расскажу им все.
— Ну и оставайся. Пока.
Аверя быстро оделся и побежал за скрывшимися ребятами.
Ребят он не догнал.
Зато вечером столкнулся с Маряной у Дома культуры. Она была все в том же платье, только без тесемок купальника, узлом завязанных на шелушащейся от загара шее. Маряна жила небогато, со стариками, и, по предположениям Авери, у нее было одно-два летних платья, не больше.
— Тебе Саша сказал что-нибудь? — спросила она.
— А чего? Нет, ни слова. Как с собакой — так я нужен, я и мои штаны, а как без собаки — так другие… Или, постой, что-то, кажется, говорил…
Маряна дала ему легкий подзатыльник.
— Завтра патрулирование. Сообщи связным, чтоб к семи утра все были на месте.
— Есть, — вяло сказал Аверя.
У щита с объявлением, что в Доме культуры открыта школа бальных танцев, а также липси и других, топталась Алка с белыми капроновыми бантиками в волосах и в белоснежных туфельках. Но Аверя лишь краем глаз посмотрел на нее — болтушка!
Откуда-то явился Саша с пограничниками и за руку, как маленькую, повел Маряну на танцплощадку, примыкавшую к Дому культуры. Площадка была ограждена высоким забором, и у входа стояла билетерша. Пограничники и знакомые проходили даром, и Саша запросто провел Маряну внутрь.
Аверя прильнул к щелке в заборе. На длинных скамьях сидели разряженные девушки, тщательно причесанные, отглаженные.
Особенно бросались в глаза две: в ярко-красном и ярко-голубом платьях, таких широких и круглых внизу, точно вентерь на обручах. У них были высоченные, как стожки сена, прически. Девушки стояли у стены, такие необычные, броские (одна работала секретаршей в райисполкоме, вторая — официанткой в чайной), что ребята и подойти к ним стеснялись.
Зеленой группкой толклись у стенки пограничники, робели видно, и поглядывали, как танцуют наиболее смелые пары. С солдатами была и Маряна.
Танцевали больше девушка с девушкой.
Вдруг Саша махнул рукой и потянул Маряну, положил одну руку на ее талию, вторую — ладонь в ладонь, поймал старым кирзовым сапогом такт и поплыл по танцплощадке.
В это время у входа раздался шум. Молодые рыбаки сталкивали на площадку случайно оказавшегося здесь Акимова деда. Дед ругался, мотал седой бородищей, упирался в косяк двери. И все-таки его втолкнули внутрь и загородили выход. Деду надоело ругаться, он засмеялся и протянул руки к билетерше, приглашая на «русскую».
— Пошел, старый. Бородой исколешь, да и на службе я…
На голоса бесшумно нагрянули три дружинника с красными повязками на рукавах. Молодые ребята тут же подались в тень, и Акиндин беспрепятственно, хотя и без явной охоты, вышел с танцплощадки. Чей-то локоть коснулся Авериной руки. Оглянулся — Фима. Она тоже прильнула к щели.
— Завтра в семь к заставе, — сказал Аверя, — на патрулирование. И еще вот что: сходила бы к моему деду, к тимуровскому, полы надо вымыть.
— Хорошо.
Аверя оторвался от забора и пошел по вечерней, полной народа Центральной улице.
— Смотри, смотри, может, тот? — шепнула Фима и показала на человека, одиноко стоявшего у вербы.
— Своих не узнаешь, — прошипел сквозь зубы Аверя. — Гаврила, рыбак с «Норда».
Они пошли дальше. Миновали пограничный столб. Железобетонный, зеленый, с красными полосами и номером, он стоял в деревянной оградке и сверкал оттиснутым металлическим гербом Советского Союза. Фима знала: такие столбы расставлены вдоль всего Дуная, потому что эта пограничная река только наполовину наша.
«Как смешно, — думала часто Фима, — одна и та же рыба, скажем сом, зигзагами плывущий по Дунаю, то и дело нарушает границу и по десятку раз в день является то советским, то румынским, пока не попадется на чей-либо крючок и гражданство его определится окончательно и навсегда…»
Они шли группкой в три человека. Здесь были последние метры нашей земли, илистой, топкой, заросшей густейшими плавнями, прорезанной заливами и канавами, но родной, которую нужно очень беречь.
Хотя на той стороне реки была и дружеская страна, мало ли кто мог перейти оттуда сюда или от нас туда с важными сведениями, а потом дальше, в другие страны.
— Смотрите за деревьями и на воду, — предупредил Аверя.
В глазах Фимы заплясала дунайская рябь, зашевелились бородавчатые дуплистые стволы старых ревматических верб, залитых по щиколотку водой, — две трети своей жизни проводят в сырости!
За каждой из них, казалось, кто-то прятался, выглядывал и снова прятался.
Считалось, что граница у них тихая, но случалось кое-что и здесь.
Несколько лет назад, как рассказывали, в чайную на Центральной улице зашел незнакомый человек в чересчур потрепанном пиджачишке и чересчур видавших виды рыбацких сапогах, заказал стакан водки, бутерброд с черной икрой, выпил полстакана и стал приглашать к своему столику сидевших рядом рыбаков. На деньги не скупился, хохотал и рассказывал занятные истории и анекдоты.
Буфетчице он показался странным. Она послала судомойку на заставу. Пришли, проверили документы, увели, и скоро выяснилось: крупный агент, хотел уйти на тот берег и, чтобы никто его не заподозрил, решил соответственно одеться, продемонстрировать щедрость души и… И перестарался.
А еще и такой был случай. Ловили наши рыбаки в Григорьевском гирле селедку. В одной из лодок сидели два брата Мокровы; видят, судно под турецким флагом проходит вблизи. А во́ды-то здесь наши. Не имеет права. Судно уже совсем близко, того и гляди, сеть на винт намотает. Старший Мокров и закричал: дескать, не положено здесь быть турецкому судну. Поняли. Были, видно, на борту знающие русский язык. Отвечают: сбились с курса в тумане. А туман-то нельзя сказать, чтобы очень…
— Оставайтесь здесь! — кричит старший Мокров. — Не имеем права отпустить без проверки. — А сам схитрил: нагнулся к дну лодки, взял черную деревянную ложку тыльной стороной и кричит в нее, точно в телефонную трубку: — Товарищ начальник заставы, задержан турецкий теплоход! Прошу срочно прислать катер… — А сам подмигнул проходившей мимо рыбацкой лодке: чеши, дескать, к рыбоприемному пункту, где есть телефон, свяжись с заставой и вызывай.
Примчался пограничный катер, и офицеры стали разбираться, в чем дело, а Мокровы получили по ручным часам, деньги и благодарность; о братьях и в газетах писали.
А было и такое. Приплыли однажды ночью к нашему берегу на камышовом снопе двое маленьких румын, привели их на заставу как нарушителей; и тут выяснилось: побила их мамка за то, что ведро клубники умяли в погребе, вот и решили они искать справедливости на наших берегах.
— Должны отправить вас обратно, — сказал начальник заставы, — не имеем права задерживать.
Те — в слезы, чуть не на колени становятся, не хотят на тот берег, к мамкиным кулакам. Ничего не поделаешь — отправили и только дали совет: уж коли есть клубнику, так не ведрами, ну а, скажем, пол-литровыми банками или, что еще лучше, прямо с грядки рвать…
— Тише ты, в воду свалишься! — зашипел Аверя, хватая Фиму за руку: задумавшись, она споткнулась о неровно прибитую доску. — Смотреть надо глазами!
Фима поежилась, прислушалась. Было тихо, очень тихо, так тихо, что даже слышалось, как на мглистой румынской стороне внятно и одиноко кукует кукушка.
Впереди шел Аверя в кургузом пиджачке, из которого давно вырос. Глубоко на лоб надвинута тесная кепочка. Крупные руки далеко высовывались из рукавов: они то прятались в карман, то пересчитывали пуговицы, то висели без дела, и, конечно, им так не хватало какого-нибудь оружия, скажем пистолета!
Фима давно знала Аверю, так же давно, как знала небо над головой, упругие сучья пирамидального тополя, росшего возле их калитки, как знала отца и мать.
Он жил через два дома от них, маленький и сонливый крепыш. Они в один год научились плавать в ерике, пугали одних и тех же лягушек, а потом, чуть попозже, с одним и тем же бредешком, держась каждый за свою палку, бродили по горло в воде, и на их шеях раскачивались, когда они нагибались к корягам, свинцовые крестики…
Потом эти крестики исчезли: Фима на глазах у матери в порыве ярости выбросила в ерик, а Аверя втихую спрятал за иконой богородицы. Они вместе играли в нырки: бегали друг за другом по воде, падали, норовя ухватить за ногу, подныривали друг под друга, удирали и брызгались. Аверя был силен, смел, напорист. Недаром же, когда в школе организовался отряд ЮДП, его избрали заместителем начальника штаба. Впрочем, из него бы вышел и отличный командир отряда. Разве можно его сравнить с Валеркой Кошкиным?! Того избрали, конечно, только потому, что его отец — начальник пожарной команды Шаранова. А если у него, как говорили, и лучше дисциплина, чем у Авери, и он выдержанней, так это еще не значит, что надо выбирать именно его.
Куда ему до Авери! Он, Аверя, один такой на все Шараново, а может, и на весь Дунай. Жаль только вот, не всегда он разбирается кто его друг, а кто — нет, что хорошее, а что не очень, хоть и красивое внешне…
Они подошли к порту с огромной пристанью и двумя кранами и баржей, стоявшей со вчерашнего дня под разгрузкой: все товары в магазины привозили сюда по воде.
Впереди шел Аверя, и глаза его настороженно смотрели по сторонам. Вдруг он застыл на месте. Фима с Акимом тоже остановились и принялись смотреть туда, куда глядел Аверя.
— Тише, — прошептал Аверя, — не дышите.
— Что там, кто там? — придвинулась к нему Фима.
— Чего там узрел? — вполголоса спросил Аким.
— Тс-с! — Аверя торнул его локтем в живот. — Неизвестный. Снимает местность… Фимка, приготовьсь.
Холодок пробежал по Фиминой спине.
— Как — приготовьсь? — шепотом спросила она.
— На заставу побежишь.
— А где он, где? — заморгал ресницами Аким. — В воде или на берегу? Переплывает Дунай?
— Да вы что, ослепли? Смотрите! — И Аверя показал, куда надо смотреть.
И Фима увидела. Увидела рослого человека в плаще с фотоаппаратом в руках. Он был далеко и сливался с деревьями и кустами. Но Фима четко видела, как он поднес к лицу фотоаппарат — объектив блеснул на солнце — и что-то снял.
— Румынию щелкает, — шепнул Аким.
Фима знала: фотографировать границу, все пограничные объекты и румынскую сторону запрещено.
— Аверь, — вдруг шепнула она, хорошенько приглядевшись. — Какой же это неизвестный?! По-моему, это тот… с пляжа, с которым ты говорил вчера… Смотри, и очки у него… рост тот же…
— Ну-ну! — шепотом запротестовал было Аверя, застыл на месте, впиваясь в незнакомца глазами, потом нехотя согласился: — Вроде ты права… Он.
— А я-то думала… — чуть разочарованно сказала Фима.
Аверя, несколько секунд молчавший, повернул к ней посуровевшее лицо:
— Беги на заставу. Слышишь?
Фима фыркнула:
— Сам беги… Осрамиться хочешь?
— Ты слышала, что я тебе сказал? И в обход, не спугни. И чтоб быстро. А мы с Акимом будем вести наблюдение и следить за ним.
— Не смеши, — сказала Фима.
— И самого Маслова вызывай, начальника, скажи: группа Аверьяна Галкина обнаружила… Ну и все такое…
— Сам…
Аверя вдруг схватил ее за руки и крепко сжал:
— Я тебе приказываю! Приказываю, как заместитель начальника шта…
— Ну сходи, чего тебе стоит? — перебил Аверю Аким. — Он и в самом деле снимает то, что нельзя.
И Фима пошла — пошла не торопясь.
— Бегом! — крикнул Аверя.
Фима пошла побыстрей.
Всю жизнь прожила она на границе, можно сказать у самых пограничных столбов, а никого не задерживала и даже не помогала задерживать. Правда, она много раз бывала на погранзаставе: с отцом, когда его задержали с лодкой за небольшое нарушение режима погранзоны — позже положенного времени возвращался; и когда они всем отрядом ходили сюда на встречу с пограничниками и осматривали их хозяйство: спортгородок, место для заряжания и разряжания оружия, глухую толстую стенку и два пограничных столба, совсем такие же, как на границе, только деревянные, и помещения, где живут служебные собаки…
До заставы было недалеко, с километр, и скоро Фима толкнула калитку у ворот и вошла в огромный, огражденный двор заставы. На вышке под острой крышей расхаживал солдат. Время от времени он смотрел в бинокль в сторону Дуная.
Фима пошла к деревянному дому, на первом этаже которого за стеклянным окошечком всегда — днем и ночью — сидит дежурный.
Он и сейчас сидел там, парень в зеленой фуражке с очень знакомым лицом, хотя имени его Фима не знала.
Она нерешительно постучала в окошко. Ей было неловко — очень уж по сомнительному делу обращалась.
— Чего тебе? — Солдат открыл окошечко.
— К начальнику бы.
— А зачем?
— Надо. Наш отряд ЮДП патрулировал…
— А где же пограничники, которые были с вами?
— Они в другом месте… С теми, кто подальше… А мы у порта…
— Минутку. — Дежурный взял телефонную трубку и отчеканил: — Товарищ майор, докладывает дежурный рядовой Усенко. Здесь школьница требует, чтоб пропустили к вам.
Лицо рядового Усенко было подтянуто и сосредоточенно.
— Есть, товарищ майор, — сказал он молодцевато, положил на рычаг трубку и бросил Фиме: — Беги, третья дверь направо…
Фима пошла по коридору — в нем пахло вымытыми полами, гимнастерками и еще чем-то строго служебным.
Негромко постучала в дверь.
— Войдите!
Раздались быстрые — навстречу ей — шаги.
Вошла. Два стола — один начальника, другой — для совещаний. У стены — железная койка под байковым одеялом. На одной стене — портрет Ленина, на второй — Дзержинского, с пристальным, целящимся взглядом из-под козырька надвинутой на лоб фуражки. На столе начальника — толстая книга с торчащей закладкой («О’ Генри», — прочитала на корешке Фима) и телефоны.
А лицо у начальника совсем не строгое, не военное, чуть полноватое, глаза мягкие, синие, добрые и губы не жесткие и вроде бы даже не очень волевые. И вообще — сними с него гимнастерку с погонами, пояс и сапоги, переодень в здешнее — ну рыбак рыбаком…
А говорят, он беспощаден и строг. Многие рыбаки даже недовольны: чуть нарушат погранрежим — штраф или запрещение на какой-то срок выходить на лодке.
— Что стряслось, девочка? — Майор улыбнулся.
И Фима рассказала…
Она так и не успела увидеть, как пограничники забирали нарушителя. Когда Фима вернулась на берег, все было уже сделано и даже ребят там не было.
Часом позже Аверя рассказал ей, как все было. Возбужденный, обрадованный, посверкивая глазами и почесывая кудлатую голову, Аверя стоял у бревна — сидеть он не мог — и говорил:
— Только ты, Фимка, скрылась, мне не по себе: как бы не ушел! Конечно, и мы с Акимом могли бы попробовать задержать, да вдруг у него оружие?! А он ходит себе, ничего не подозревая, и щелкает оборонные объекты. Гад! Мы его выведем на чистую воду! И его дружка надо проверить, и этих, в купальниках, которые на желтых подушечках лежали, их тоже надо…
— Как это его звали? — спросил Селька. — Помнишь, ты с ним…
— Да ничего я с ним… Ругался, и только. Все насмехался, гад, над нашим Шарановом: грязные канавы, вонища и как только вы тут живете, среди комаров и змей? Уходили бы…
— Куда уходили? — резко спросил Аким. — Неужели он так и говорил с тобой? А мне помнится…
— Еще хуже говорил. Все маскировался. То спросит, Румыния ли на той стороне, то начнет уверять, чтоб я ничего плохого не думал, что он не шпион, а очень даже преданный человек… Буду я помнить имя такого? Ничего не помню!
— Дурак он, вот кто! — отрезал Аким. — Настоящие шпионы — они поумней и не будут так открыто фотографировать местность, и никаких объектов здесь нет…
— Тебе завидно, что не ты первый заметил его? Да? Ничего, не бойся, я не жадный. Все мы заметили его по-равному: я, ты и даже Фима…
— Почему — даже? — спросил Аким. — Она что, полчеловека?
— Полтора! — крикнул Аверя и рассмеялся.
Фиме не понравился его смех.
— Пойдем проверим: забрали других или нет? — предложил Аверя.
Ребята ринулись к пляжу, где стояли автомашины и палатки туристов. Палатки и «Москвича» пограничники не тронули.
— Палатки-то на месте, а вот как их содержимое? — улыбнулся Аверя.
— А ты бы хотел, чтоб их всех арестовали? — спросил вдруг Аким.
— Да что ты! Жалел бы их, слезки проливал бы! — передразнил его Аверя.
— Может, они хорошие ребята, а ты…
— Дай бог! — вскричал Аверя.
Его стал злить глупый спор, где все было так ясно. Аверя вообще, насколько помнила Фима, не очень-то любил споры, особенно с таким человеком, как Аким.
— А я б хотел, чтоб они оказались нашими людьми, — сказал Аким, — и это было бы лучше всяких там наград за поимку и…
— Дам в рыло! — вспылил Аверя. — Поговори еще у меня… Я, что ли, за наградами стремлюсь?
— А кто тебя знает. Вон сколько знаком с тобой, а так и не раскусил, что ты за человек… к чему стремишься…
Фима с неприязнью посмотрела на аккуратно зачесанные назад волосы Акима и остроносые туфли фабрики «Буревестник», — он покупал их при ней в обувном магазине за семь рублей. Неплохой вроде парень, а воображает. Ходит в рубахах навыпуск, как приезжие, точит, как червь, книги и уж думает, что можно оскорблять таких ребят, как Аверя.
У Фимы с Акимом всегда были приятельские отношения: с ним и о новых книгах можно поговорить, и о кинофильмах, а сейчас она не сдержалась.
— Не дери, пожалуйста, нос! — крикнула она и отошла за Аверину спину, хотя знала, что Аким с девчонками не дерется. — Он за границу болеет, а не за награду. Сам, наверно, мечтаешь…
«Куда меня понесло! — ужаснулась она. — Ведь все не то говорю!» Даже Авере не понравилось, как она себя вела.
— Прекрати! — Он дернул ее за кофту.
— Тоже мне подпевала! — резанул Аким. — Прячешься за его спину?
Фиме стало жарко и стыдно. Даже пот выступил меж лопаток. Она не нашлась, что ответить. Только крикнула ожесточенно:
— Дурной ты!
Как назло, у пляжа появилась Алка — из девчонок только Фима и Настя Грачева были в отряде.
— Опять Фимка ругается?.. — сказала она. — Грубая, не может без этого… Ну, как ваш улов?
— Одного диверсанта точно и троих под сомнением, — желчно проговорил Аким.
Алка сделала испуганные глаза:
— Мальчики, это правда?
— Это ты вчера им глазки строила, — сказал Аким, — этим туристам?
— Они диверсанты? Это ужасно!
— Заданий от них не получала? — Аким с ухмылкой косился на Аверю.
Алка побледнела, голубенькие глаза ее в черных ресницах замерли, рот приоткрылся.
— Кайся, — проскрипел Аким.
— Дам в морду, — повторил Аверя. — Не трожь ее, она не виновата.
Фима молчала в сторонке и не могла собраться с мыслями и чувствами, нахлынувшими на нее, — так все было сложно и запутанно: ей был неприятен Аким своим отношением к Авере, но с Алкой он вел себя как нужно; с другой стороны, в словах о диверсантах был удар и по Авере. Аверя хороший, но почему он вступается за Алку?
Ничего нельзя понять! Что за штука — жизнь: в хорошем есть и плохое, а в плохом — хорошее; и все это так перемешано, что не так-то просто отрезать ножом, отделить одно от другого. Это в кишмане — рыбьих кишках — нетрудно отделить пузырь с желчью, чтобы все мясо не испортить, а в жизни…
От реки с котлом, наполненным водой, прошли мимо них две девушки в ситцевых платьицах. Лица их показались Фиме знакомыми.
— Куда это Левка запропастился? — спросила одна. — Два часа, как пропал, сказал: «Не спится, пойду погуляю», — и нет.
— Вернется. Верно, набрел на что-то.
Девушки скрылись в огненно-красной палатке.
— Съел? — бросил Авере Аким.
— Это еще ничего не значит. Может, они и невиноватые, а один он и скрывает от них…
Фима вдруг хватилась, что пора домой: явилась вчера поздно и убежала тайком ни свет ни заря, когда все спали, чтобы мать не могла запретить ей уйти сегодня из дому.
Потом Фима вдруг вспомнила про бабку Матрену и про Авериного подшефного деда, которому тоже надо помочь. И побежала не домой, а к нему. Часа два таскала воду, мыла полы, сдувала пыль, бегала в магазин за хлебом и едва даже не столкнулась с матерью.
Перед тем как идти домой, решила искупаться. Добежав до реки, сбросила платье и готовилась уже нырнуть с мостков, как вдруг услышала голос Авери.
— Слабо́, говорите? А вот смотрите…
Послышался плеск. Фима выглянула из-за кустов, росших у подножия корявой, полуразвалившейся от старости вербы, и увидела…
Нет, в это нельзя было поверить! На кладях на корточках сидел тот самый, в очках, тот самый, длинный, обнаруженный Аверей за неположенной съемкой, и, опустив вниз руки, смотрел на то место, где только что был Аверя.
Вот Аверя шумно вынырнул и поплыл к берегу, держа в руке, поднятой над водой, рака. Рак был крупный, яростно работал клешнями и всеми ножками, а Аверя хохотал.
— Лови́те, Лева! Здесь обрыв, а в нем полно их нор… Хотите, еще поймаю?
— А не искусают тебя?
— Надо уметь брать их: за спинку — и тогда ничего, не дотянутся клешнями.
— Ну поймай еще трех: преподнесем Аркашке и двум нашим дамам как подарок от тебя… Не возражаешь?
— А чего? Не.
Аверя стал нырять, выбрасывая из воды ноги. Вода вокруг бурлила, пенилась, и Фима представила, как его пальцы скользят по срезу обрыва, влезают в норки, ощупывают их и, почуяв рачью спинку, берут за шершавый панцирь.
На этот раз Аверя вынырнул с двумя раками. Лев заворачивал их в носовой платок, а Аверька, дрожащий от озноба, посиневший и готовый, снова нырнул.
— Ну как, не напужались? — спросил он Льва, когда одевался. — А на заставе не выговаривали?
— Было… Неприятно, да что поделаешь… Не знал, что у вас здесь так строго.
— Очень. — Морщась, Аверя стал причесываться.
— Обошлось. Теперь умнее будем… А в общем, они неплохие ребята, даже пленку вернули, вырезав несколько кадров.
— Интересно, — вздохнул Аверька и посмотрел на шевелящихся в платке раков. — Раки — что! Теперича у нас никто их не промышляет, мяса у них кот наплакал.
— Ну, это ты брось — первейшая закуска под пиво.
— И под наше вино идет, — с видом знатока сказал Аверя, — да все равно это не промысел. Так только, для забавы. Хотите, я свожу вас на Крымское гирло? Бредешок захватим, будьте здоровы сколько рыбы наловим!
— А застава разрешит?
— А чего ей? Все по-законному оформим, лодку отмечу у причальщика в журнале, и порядок.
— А когда?
— Хоть завтра. Правда, лодка безмоторная, да это недалеко.
— Прекрасно, — сказал Лев. — Ты изумительный парень, Аверьян! А наша компания вместится в лодку?
— Запросто. Я еще Власа захвачу, чтобы с другой стороны заводил бредень, и Ваньку — этот пугать и воду баламутить будет.
— Давай и ту девочку возьмем, — сказал вдруг Лев, — ну, у которой дома жизнь нелегкая, родители религиозные.
Фима вся напряглась.
— А, это Фимку? А зачем она нам сдалась?
— Мне хочется с ней поговорить… Ты у нее дома бывал?
— Мильон раз! Старый дом у них, плохой, стены едва держат иконы.
— Позови ее, пожалуйста.
— Хорошо. Будет кашеварить… Мы такую юшку соорудим — закачаешься.
— Вот и хорошо. Можешь сейчас же прийти за ластами и маской. Через день вернешь.
Они ушли, а Фима так и осталась стоять возле развалистой вербы. Что ж это получается — то крыл его последними словами, то раков для него ловит, роется в иле… И зачем это еще она, Фима, тому потребовалась? Даже купаться расхотелось Фиме.
Она оделась и быстро пошла к дому.
Лев забрался в палатку.
— Влезай, не стесняйся, — донеслось изнутри.
Аверя просунул голову, влез и присел на корточки. У стенки на надувном матрасе в одних трусах посапывал Аркадий; другой матрас, очевидно Льва, пустовал; на ящичке стоял приемничек в кожаном футляре с ремешком, — однажды на пляже Аверя уже слушал музыку. Тут же лежал рюкзак и валялись ласты с маской и трубкой.
— В этой — мы, в той — женское общежитие. — Лев хлопнул по пустому матрасу, приглашая Аверю присесть.
Аверя присел и зевнул от волнения: никогда еще такие люди не оказывали ему столько внимания.
— Слушай, друг, — Лев улыбнулся, — ты вчера что-то хотел рассказать про ваши церкви и попов, а потом не успел. Прошу. — Он протянул Авере пачку с сигаретами. — Надеюсь, куришь?
Нельзя сказать, что Аверя очень уж курил. Мог даже через нос дым пускать. Но до конца не пристрастился к курению: большого удовольствия оно ему не доставляло.
— А как же! — Аверя потянулся к пачке, хотел лихо вытащить одну, но, как назло, цеплялись сразу три. Он повлажнел от неловкости: у Льва, верно, рука заболела, пока Аверя отделял от трех одну.
Лев был очень вежлив, держался с ним как с равным: поднес горящую спичку вначале ему, потом прикурил сам.
— Слушаю.
— А чего там говорить… Работали две церкви старообрядческие, одну недавно закрыли. Почему? Небольшой городок, а две церкви метрах в трехстах друг от друга и одинаковые, только что названия разные: одна — Никольская, вторая — Рождественская. Ни к чему вроде держать обе. Нецелесообразно.
Лев улыбнулся краешками тонких губ. Он развалился на матрасе, пускал в потолок струи дыма и внимательно слушал. Его длинные ноги, туго обтянутые синими тренировочными брюками, с резинками у щиколоток и на поясе, свешивались, потому что на кончике матраса примостился Аверя. Горбоносое смуглое лицо Льва, досиня выбритое, четкое и напористое, с твердыми губами, все время было повернуто к Авере.
— Ну-ну, это очень интересно…
— Одну, значит, и прикрыли, сам епископ наш согласился, и батюшка обещался сдать ключи, сдать всю церковную утварь в епархию. А у нас церкви — будь здоров!..
— Она внутри была такая же, как и Никольская? — перебил Лев.
— Пожалуй, почище. Бывали в Никольской?
— Захаживали. Ну-ну, дальше.
— Обещался, значит, сдать всю утварь, а колокола, как по закону полагается, должны перейти государству на цветной металл…
— Скажи, а иконы там были?
— Видимо-невидимо, и очень старые, писанные, сказывают, настоящими художниками и еще в древности. На некоторых и Христа-то с богородицей не увидишь — сквозь гарь и копоть едва пробиваются. Едва выглядывают из потемок, как живые.
Лев задрыгал ногами и скосил глаза на Аркадия. Тот все еще спал, слегка посвистывая и отдуваясь. Кожа на полноватой шее под круглым подбородком собралась складками — в таком положении Аркадий казался просто толстяком.
— Ну, и что дальше?
— Уйма недовольных было.
— Еще бы!
— Особенно старики. Даже делегацию специальную командировали в Москву на Рогожскую, в епархию, к главе нашей церкви, чтоб помог. Кучу денег собранных проездили, а ничего не добились: архиепископ не поддержал. Горсовет решил пустить закрытую церковь под какое-нибудь помещение, под склад или что другое, а они ключей не дают. Знаете, какие у нас старики из церковного совета?
— Какие?
— Неподступные. Да и другие дедки не хуже их. Липован за стол не сядет не перекрестившись, стакан воды в киоске не выпьет, мимо церкви не пройдет… Да что там «мимо» — купола́ издаля увидит, и сама рука тянется ко лбу…
— А ты-то рад, что закрыли?
— Мне все равно: что была, что нет… Бог мне не мешает. Правда, бабушка стала как больная, все охает и ахает по Рождественской, отца Василия жалеет. Любили его все, а епархия отправила его в соседний городишко Плавск. А этот, который остался, хочет его со свету сжить…
— Что ты говоришь! — воскликнул Лев и ударил себя по коленям. — Не думал, что такие страсти могут кипеть в вашем городке! И главное, среди кого — среди самих служителей культа… — И, сказав это, он вдруг так громко засмеялся, что Аркадий зашевелился и перестал посвистывать.
Он полудремал: одна рука его сгоняла надоедливую муху, что садилась то на плечо, то на грудь, безмускульную и рыхловатую, поросшую золотистыми волосками.
— А вы думали! — сказал Аверя, польщенный, что его слушают с таким интересом. — Батюшка из Никольской, отец Игнатий, вообще хотел отделаться от нашего, от отца Василия, писал на него, что он венчает дальних родственников, а это по церковному закону не положено, что… Ну и много там всякого.
— И сняли его?
— Нет. Народ отстоял. Стал отец Василий служить в Плавске, а к нам приезжать на службу только по воскресеньям.
— А служат оба в одной и той же церкви?
— Ну да.
— Ой и смех! Аркадий, да проснись же ты, соня! — Лев зажал ему пальцами нос; Аркадий замотал головой и открыл глаза. — Здесь такое рассказывают, а ты дрыхнешь!
Аркадий сел и стал тереть заплывшие со сна глаза.
— Скажи, — спросил Лев, — а почему закрыли именно Рождественскую?
Аверя напрягся, по лбу побежали морщины. Ах, как хотелось ответить и на этот вопрос!
— В точности сказать не могу, но думаю, потому, что Николай-угодник является покровителем всех моряков. Ну, а всякий рыбак — моряк, вот он и помогает нашим рыбачка́м. Потому и оставили Никольскую.
У двери раздался женский голос:
— Можно? — И тотчас всунулось полненькое личико с челочкой на лбу — Вера. — Ого, у вас гости… Пошли, ребята, поедим в чайной, спиртовка что-то забарахлила.
— Я не против, — сказал Лев. — А вы знаете, куда мы завтра отправляемся? Не отгадаете. Не буду мучить. На рыбалку. Аверьян зовет. Вот дунайскую юшку отпробуем!
— Прекрасно! — Вора принялась рассматривать ногти. — Как быстро лак слезает…
— Ну забирай ласты и прочее, — сказал Лев, — только смотри потуже на ногах затягивай, а то потеряешь в реке.
— Будьте спокойны.
Туристы стали готовиться, а Аверя, сам не зная почему, все не уходил. Он стоял между двух палаток — ярко-красной и зеленоватой — со снаряжением для подводного плавания, завернутым в оберточную бумагу, стоял и чего-то ждал. А когда все пошли в город, пошел за ними и он.
Они были хорошо и модно одеты: у девушек — открытые цветастые платья, у парней — легкие светлые рубахи навыпуск, узкие брюки и сандалии на босу ногу.
На боку у Льва болтался «Зоркий», у Веры — маленький приемничек; из Москвы передавали последние известия. Аверя шел за приемничком и отчетливо слышал каждое слово.
Чувствовал себя Аверя очень хорошо. Приятно было идти в компании этих ярких, по-столичному одетых туристов, разговорчивых, веселых, которые могут ценить дружбу даже таких мальчишек, как он. Ему очень хотелось оказаться нужным, показать им что-то, предостеречь от чего-то, направить куда-то.
— Поймай-ка Бухарест, — попросил Аркадий, — до него отсюда рукой подать, в Москве не берет.
Вера стала медленно двигать красный диск на передней стенке. Передача наплывала на передачу: четкий мужской голос вдруг разбавлялся грустной музыкой, музыка сменялась свистом и грохотом джаза, а из джаза рождался быстрый, огненно-легкий веселый марш.
— Стоп, — сказал Аркадий, — законсервируй.
Они шли вдоль опустевших полдневных ериков, с распластанными на поверхности лягушками, шли под лязг медных тарелок, под ошалелые стуки барабана и переливы кларнета. Из одной калитки высунулся стриженый малыш и тут же в испуге убрал голову. Бородач, сидевший у кладей на лавочке спиной к дощатому заборчику, поднял на них мутноватые глаза, полные хитрости и лукавства, и провожал их глазами, пока компания не скрылась.
По дороге уточняли подробности завтрашней вылазки.
— Хотите, я возьму еще Алку, — предложил Аверя, но, вспомнив, как она критиковала на пляже его длинные трусы, пожалел.
Спас его Лев:
— Пожалуй, не стоит. Девочка она симпатичная, но, как мне кажется, не ахти как… — Он повертел указательный палец у лба. — Верно?
Аверя не совсем понял, что хотел сказать Лев, но, чтобы не показаться малосообразительным, кивнул:
— Точно… Не ахти.
Шедшие впереди девушки рассмеялись, и Аверя был вне себя от гордости.
— Только Фиму не забудь прихватить.
— Что вы, она такую юшку варит! Я на что уж рыбак, а и то три раза после оближусь.
— Скажи, а отец Василий живет в Шаранове или переехал в Плавск? — спросил вдруг Лев.
Этот вопрос немного удивил Аверю.
Странно, что Лев так интересуется религией. Точно третьим хочет вступить в борьбу двух батюшек за приход в Никольской церкви…
— Здесь… Хотите покажу его дом?
— А это недалеко?
— Рядом!
— Ребята, я сейчас. — Лев быстро зашагал за Аверей по поперечному проулку.
А сзади раздавались иронические возгласы Аркадия:
— Честное слово, братцы, он с ума сойдет от них: с севера привез — мало, Смоленщину обшарил — мало…
«Чего это ему все мало?» — подумал Аверя, подводя Льва к поповскому дому. Он был такой же, как и все рыбацкие дома, может, более щеголеватый, со свежей белизной стен, с более затейливыми наличниками и новеньким — ни трещинки, ни зазубринки — шифером на крыше…
Возле чайной Аверя спросил у Аркадия:
— Из чего, вы думаете, этот дом?
— Как — из чего? Из камня. — Аркадий окинул взглядом прочный двухэтажный дом с большим и вполне современным обувным магазином внизу: обувь стояла на полках по размерам, и отдельно — мужская, женская и детская. Авере уже покупали полуботинки в мужском отделе.
— А спорим, что нет?
Немало шоколадин и поллитров было проспорено новичками из-за этого дома. Аверя тоже решил огорошить новых знакомых и блеснуть мастерством местных строителей.
— Нет, — сказал он.
— Из чего же тогда? Из дерева?
— Нет.
— Я больше и материала-то не знаю, из чего можно строить… Ага, из железобетонных конструкций.
Аверя покачал головой:
— Из камыша да ила.
Все шло как по-писаному. Лев разбил пари. Спорили на баночку черной икры. Потом в вестибюле перед лестницей вверх, где помещалась чайная, Аверя отломал от беленой стены кусок ила, — и все увидели камышовую стену: желтые стебли были пригнаны плотно, один к одному, — и победоносно улыбнулся.
— Ай-яй-яй! — вскрикнул Лев. — Вот так ил, великий ил… Да здравствует ил — первооснова жизни на земле!
Все четверо громко захохотали; не удержался и Аверя.
— С меня, — сказал Лев и подмигнул Авере, — хорошая будет закуска!
Аверя еще громче засмеялся.
Первым движением его было пойти за ними, он даже сделал несколько шагов по лестнице, но потом решил — неловко: денег у него нет, а смотреть, как они едят, нехорошо. Подумают, набивается на еду.
Аверя вышел наружу в тень, под акацию. Ждать пришлось долго; он присел на тротуар — Центральная улица была асфальтирована. Аверя прислонился спиной к стволу и поглядывал на двери чайной — скоро ли? Кто-то тронул Аверю за кончик уха. Не оборачиваясь, он схватил кого-то, стоящего за спиной, и поймал тонкую руку.
— А, Фимка, — сказал он чуть разочарованно. — Завтра едем рыбалить. Собирайся.
— Не хочу, — ответила Фима.
Аверю словно ударили по голове.
— Что-о? Повтори-ка!
— Не поеду!
И он увидел, что лицо у нее не такое, как всегда, когда она продавала семечки, когда встречала его у ериков. Оно было решительное. Как на Дунайце, когда она прыгала с лодок или плавала. Но не было сейчас той веселости и азарта в ее раскосых, отчаянно прорезанных глазах. Они были холодны и неласковы.
Редко видел ее такой Аверя.
— Фимочка, ты нам очень нужна… Не сердись на меня — ни пальцем, ни словом больше не задену… Ну?
…Фима поехала. Явилась она нарочно с опозданием. Все на причале и в лодке уже ждали ее — четверо москвичей, Влас и Ванюшка из пятого класса, веснушчатый, как ствол орешника, рыжеватый малый, предназначенный пугать рыбу, загоняя в бредень. И лодка уже была оформлена как нужно у причальщика: в лодочном паспорте — школьной тетрадке в корочках от «Геометрии» Кисилева — стоял штампик со временем убытия и прибытия; и бредень с казаном принесены; и кой-какая еда к юшке припасена, а Фимы все не было.
Наконец ее тапки застучали по кладям. Поздоровалась со всеми, оглядела и вдруг спросила:
— А где Аким?
Пришлось соврать:
— Упал вчера на кладях, ногу вывернул.
Сказал это Аверя, не глядя в глаза, чужим, утробным баском. Фима, видно, не очень-то поверила ему.
— Хоть жив остался! — В ее глазах блеснуло что-то едкое, чего всегда побаивался Аверя.
Он даже пожалел, что позвал ее: сам бы сготовил юшку не хуже.
— Ну зала́зьте, трогаем, — сказал он.
Лодка стояла в широком, как пруд, ерике, и в нем отражались и дрожали от легчайшего волнения высокие камышовые плетни, низкие сараи, крытые камышом, и высоченные, в два человеческих роста, составленные шалашом снопы сухого камыша с метелками.
— Какая прелесть! — вздохнула Люда. — Как где-нибудь на Таити: хижины, вода, солнце, только что пальм нет…
— Не говори. — Аркадий уселся на свернутый бредень. — И юная раскосая таитянка. — Он кивнув на Фиму. — Кто бы мог подумать, что здесь так! Ух!
«И чего они в этом находят? — подумал Аверя и ногой оттолкнул от кладей лодку. — Камыша, что ли, не видали? Чудачье! Живут в таком городе, а удивляются разной ерунде».
— Влас, подай-ка бабайки, — попросил Аверя.
Лев насторожился и широко открытыми глазами посмотрел на Аверю:
— Как ты сказал?
— Да это весла у нас так называются.
— А-а-а…
Надев петли весел на штыри в борту, Аверя вывел лодку на середину ерика. Лодка была большая, тяжелая и двигалась медленно, но он греб во всю силу, и лодка пошла быстрей.
Фима сидела на корме, управляла веслом и довольно враждебно поглядывала на Аверю да и на туристов.
Аверя стал прикидывать в уме, чем мог провиниться перед ней, но так ничего и не нашел. То все было в норме: дружила, уважала, семечками задаром угощала, вечно торчала рядом, подчас даже всовывала свой остренький носик в сугубо мужские дела, и приходилось всякими способами избавляться от нее, а то… Ну какой овод ее укусил?
Вот лодка прошла под мостиком с березовыми поручнями, скроенными из еловых столбиков и досок, и вошла в узкий ерик, покрытый у берегов зеленой ряской. Местами ветви склоненных ив холодной листвой касались их лиц.
За поворотом увидели рыбаков: двое малышей, свесив с кладей ноги, удили мальков.
— Эй, Саха! — крикнула Фима кривоногому мальчонке с выбитым передним зубом. — Где Аким?
— С книгой! — Саха обреченно махнул рукой. — Какого-то Хмин… Хвин… Хмигвея читает — про африканские холмы и львов. Не вытащишь его!
Лев залился мелким истерическим смешком. Даже лицо руками закрыл, и только плечи его все сотрясались, как от падучей.
Аркадий тоже почему-то заулыбался, улыбались и Вера с Людой. Зато Аверя дико покраснел, куснул губу и насупился. Фима же передернула плечами, отвернулась от Авери. Правя веслом, она смотрела в воду, словно хотела проникнуть взглядом до самого дна и увидеть там что-то очень важное для себя.
Аверя греб из одного ерика в другой и нервно посвистывал. Люда не выпускала из рук «Зоркий», то и дело щелкала им, и не успела лодка выбраться из сложной системы ериков в Дунаец и через него в Дунай, как она доконала пленку и полезла в сумку за другой кассетой.
Потом их принял на свои волны Дунай и понес по одной из проток. Авере больше не нужно было напрягаться; он отдыхал и скорее для вида, чем для дела, погружал и поднимал тяжелые весла.
Впереди были безлюдные низкие берега с редкими телефонными столбами. По правую руку шел длинный, заросший кустами и камышом, принадлежащий нам остров.
Изредка навстречу шли самоходные баржи и моторки; повстречался и колхозный сейнер «Рыбец». Аверя помахал двоюродному брату Мишке и во все горло крикнул:
— Много взяли?
Мишка что-то крикнул, но ничего нельзя было разобрать.
— Потише ты, лодку своим криком потопишь, — бросила Фима и как-то странно улыбнулась.
Аркадий почесал ухо и подмигнул Авере.
Авере все это очень не понравилось, и он решил: больше потакать ей нельзя.
— Ты куда правишь? Когда скажу — к берегу, тогда и будешь. Прямо держи.
— Не волнуйся, знаю. А утомился — дай Ванюшке бабайки, он не хуже тебя справится. Охотник ты вниз грести…
Аверю прямо-таки обожгла обида.
— Делай, что говорят, и точка! — Он так рассердился, что не мог придумать ничего более остроумного и хлесткого.
Его утешало то, что другие члены экипажа вели себя по-иному. Стоило Авере сказать Ваньке: «Дай-ка напиться», как тот перегибался через борт, черпал кружкой воду и подавал. Влас тоже с готовностью смотрел на Аверю и несколько раз заикался, чтобы он и ему дал немного погрести, хотя бы одним веслом.
— Погоди.
Аверя щегольски подымал и опускал весла, и течение стремительно несло лодку.
Мальчишки повиновались, и он старался покрикивать на них, говорить баском.
Одна Фима взбунтовалась и плохо поддерживала авторитет Авери. Она словно похудела за этот час, и тонкие брови ее так переломились углом вниз на переносице, отчего глаза еще более смотрели враскос. Ох и вредина она, оказывается!
Туристы жадно глядели по сторонам, щелкали аппаратом, кратко переговаривались меж собой.
— Далеко осталось? — спросила Вера.
— Сейчас пристанем, ополоснем бредешок — увидите, что у нас водится… Не обижаемся на Дунаюшко, кормит покамест рыбака.
Наконец лодка ткнулась в дно. Аверя сбросил брюки, в трусах проворно спрыгнул в воду и потащил лодку к берегу. Бултыхая ногами, слез и Влас и стал помогать.
— Фимка, собирать хворост, и побольше! — приказал Аверя. — Чтоб юшка была — во!
А когда она вместе с другими очутилась на берегу, подошел к ней и тихонько спросил:
— Ты чего это?
— Ничего. Сам все знаешь, не прикидывайся.
Аверя ничего не понимал.
— Что́ я знаю? Хоть бы людей постеснялась. Что подумают о нас?
— Очень плохо. Что ж им еще подумать?
Аверя насторожился:
— Это почему же?
— Объяснять надо?..
— Угу. — Аверя выдавил улыбку. — В компании с тобой и твоим Акимом вовсе оглупел…
— Да, — с жаром сказала вдруг Фима. — Аким прав был, а я тебя защищала… С утра ты называешь человека шпионом и гадом, а в полдень унижаешься перед ним, ползаешь в иле и ныряешь за раками…
— Ты откуда знаешь? — Аверя нахмурил лоб.
— Видела… Ходила купаться и видела.
Вдруг Аверя рассмеялся и хлопнул себя кулаком по лбу:
— Ах, подумаешь какое дело! Ну и что в этом такого? Да, и сейчас повторяю: думал, шпион, а потом выяснилось, что нет. Отличный парень. Так что же я должен делать — сторониться его? Так?
— Ты даже не понимаешь…
— Что я должен еще понимать? Твои глупости? А я тебя считал, Фимка, умней, и вообще…
— Холуем не будь, вот! — прервала его Фима. — Не выслуживайся перед ними. Себя держи как надо, ты ведь…
— Замолчи! — Аверя покраснел, и кулаки его сами по себе сжались. — Не тебе меня…
В это время к ним подошел Лев, уже раздетый, как и другие туристы, в одних плавках; спросил, что надо делать, и, видно, это спасло Фиму от Авериных кулаков.
— Можете корзинку для рыбы носить, — сказал Аверя.
— О, это прекрасная должность! Где можно получить корзинку?
— Ванька, подай корзинку и тащи сюда бредень! — крикнул Аверя.
— Иду! — Ванюшка бегом принес намотанный на две палки бредень.
Аверя с Власом раскатали его над водой, зашли поглубже, и от течения полотно сети выгнулось дугой.
Далее, уже полусогнувшись над водой, потому что одна рука обхватила палку с сетью у самого дна, Аверя пустил на берег целую серию приказаний:
— Фимка, найди камни под очажок и собирай хворост! Ванька, бери какую-нибудь палку и скорей сюда! Остальные могут загорать и заготовлять топливо.
Желающих собирать хворост оказалось не так уж много. Люда, видно, задалась целью поскорей доконать вторую пленку. Вера — она, как и Люда, была уже в купальнике, — выше колен утопая в вязком холодном иле, с криком и хохотом тащилась сзади. Лев тоже вошел по пояс в воду и захромал с плетенной из чакана корзинкой — с такими корзинками шарановцы ходят на базар.
Аркадий, скрестив на жидковатой груди руки, ничего не делал. Он смотрел по сторонам и улыбался:
— Ну и смех! Ну и диво!
— Загоняй! — завопил Аверя.
И Ванюшка, взбаламучивая ногами воду, вовсю работая палкой, ринулся к движущемуся на него бредню. Четыре руки быстро подняли края сети.
— Ой, что это? Покажите мне, покажите! — К бредню ринулась Вера.
— Ничего особенного, — заметил Лев, — раки. — Он стал хватать их за спинки и бросать в корзинку.
Ему усердно помогал Ванюшка.
— Да куда вы их! — сказал Аверя. — Мы поехали не за раками, надо время беречь.
— Ничего-ничего. — Лев отрывал от сети рака, зацепившегося клешней за нитки. — Какая ушица без рака?
Во второй раз бредешок подвели к самому берегу. Ванюшка вопил во всю глотку и так старательно топал ногами и колотил по воде палкой, чтобы выгнать из всех тайников рыбу, что сильно обрызгал Аверю, и пришлось на ходу поддать Ванюшке коленом по мягкому месту.
На этот раз в сети оказались маленький шаранчик и с десяток разнокалиберных черно-зеленоватых раков; они норовили удрать, копошились и ползали, путаясь в ячеях.
— У-у-у, зараза! — Аверя в порыве злости стал вытряхивать раков из сети, однако девушки закричали на него и двумя пальчиками с визгом и криками принялись выбирать их.
Аверя грустно стоял в сторонке, опершись на палку бредня. В третий раз попались две плотички и десятка полтора раков.
— Не можешь ты гонять! — вздохнул Аверя. — Давай, Власик, мы сами.
Они долго шли с сетью. Аверя шел с глубокого конца, и временами ему приходилось плыть, загребая одной рукой. Довели сеть до места, где росла гигантская бородища зеленых, извивающихся по течению водорослей, обвели их бредешком, воткнув двумя заостренными концами в дно, и с шумом, баламутя ногами воду, бросились топтать водоросли; им помогал и Лев с Ванюшкой; потом быстро вырвали из ила палки и подняли сеть.
Пять небольших рыбешек и охапка раков прибавились в корзине.
К берегу подошла Фима, вошла в воду и, приподымая подол платья, заглянула в корзину:
— Ну и поймали!
— Не здесь, так на том берегу по́ймем! — крикнул Аверя.
— И там не по́ймешь! — уверила Фима.
Лев поудобней пристроил на носу сползшие очки и, состроив хитрейшую рожицу, подмигнул Вере:
— Ведь по́ймем, правда? Так по́ймем, что никто нас не пойме́т.
Вера заулыбалась ямочками на тугих щеках.
Фима исподлобья поглядела на Льва и, постепенно опуская подол, ушла на берег.
— Что это с ней сегодня? — спросил у Авери Лев.
Тот пожал плечами, почесал темя и нахмурился:
— Хара́ктерная. А нам придется к тому берегу податься… У нас как когда — то там, то здесь…
Смотав бредень с запутавшейся в нем травой и мелкими невыбранными раками, погрузились в лодку, и Аверя снова сел за весла. Фима с Верой остались разжигать костер. У берега, куда минут через десять подъехала лодка, густо рос зеленый камыш, и в нем можно было ходить, как в джунглях: плавни наступали на реку.
Здесь нельзя было повернуться с сетью, и Аверя с Власом ставили бредень неподалеку, а сами выгоняли из зарослей рыбу. И тут ее было не густо. Редкая рыбешка забегала в сеть, зато раков было хоть отбавляй. Они беспрерывно шуршали в корзинке, наиболее резвые по спинам других вылезали наружу, и Лев предупреждал их бегство, стряхивая внутрь.
— Дела… — вздохнул Аверя, когда они отправились на лодке назад. — Не помню, когда такое было.
Теперь управлял лодкой Влас. Ванюшка сидел в его ногах. Люда со Львом на заднем сиденье, а Аркадий с корзиной устроился на днище перед Аверей. Раскрыв корзину, он трогал пальцами раков; взял одного за панцирь, перевернул кверху ногами и, рассматривая его, улыбнулся.
— Панцирь — что у рыцаря средневекового! Да и хвост в отличных латах. А глазищи — ну как фары «Москвича». Смех! А это что еще такое? — Рот у Аркадия открылся от изумления. — Смотрите, рачата! Крошечные, еще прозрачные рачки, но точно как большие! — Он протянул Авере рака, на панцире и животе которого шевелились мельчайшие, не больше муравьев, рачки…
— Видал. — Аверя вздохнул и налег на весла: сейчас плыть было труднее — сильно сносило течением. — Из икры только-только повылазили…
— А ты. Левка, видел? — Аркадий протянул рака.
Лев двумя пальцами взял его за спинку и долго рассматривал с Людой.
— Забавно, — сказал он, возвращая рака. — Давай-ка, Аркаша, поменяемся местами.
И, держась за плотные плечи Люды, двинулся на его место.
«Помочь хочет, что ли?» — подумал Аверя. На него снизу смотрело горбоносое, худощавое лицо.
— Знаешь что… — тихо сказал Лев и опустил за борт руку, так что сквозь пальцы журчала вода. — Мне нужно несколько икон. Поможешь достать? На новые я уже не претендую, бог с ними, с новыми… Согласен и на старье, на закопченные и треснувшие.
— Эх, да поздно ты мне!.. — Аверя чуть покраснел, назвав Льва на «ты». — Сказали бы раньше. Мой Федот штук семь порубил во дворе топором…
— Что ты говоришь! — Лев внезапно повысил голос. — Топором! Да я бы купил их… Деньги бы отдал… Может, их еще спасти можно… Покажешь мне их?
— Вряд ли. На дощечки наколол. Самовар впору растапливать. Если хочешь, посмотри, может, что и уцелело.
— Я их реставрирую, склею… Сегодня, хорошо?
— Можно и сегодня. — Аверя стряхнул со лба капли пота.
Когда они вылезли на берег, Фима уже развела огонь в наскоро сложенном из камней очаге. Она потрошила пойманную рыбу, снимала деревянной ложкой с ухи пену, солила, перчила, подкладывала лавровый лист.
Аверя тем временем нарезал ножом две большие, слабо просоленные дунайские сельди — одну из вкуснейших рыб на свете! — и вздохнул:
— Нет улова, так хоть это пожуем… — И тут же совсем другим голосом приказал: — Влас, а ну распутывай сеть, живо! И выбери все водоросли: останется хоть одна травинка — к казану не подпущу. Ясно?
— Ага. — Влас, прихрамывая, поплелся к лодке.
— А ты, Иван, чего баклуши бьешь? Марш за хворостом, ну?
— Да пусть сидит, устал, наверно, — вступилась за него Люда. — Давай я схожу.
— Ничего он не устал, притворяется! Кому сказано!
Ванюшка поднялся с земли.
— Не смей идти! — крикнула вдруг Фима, сверкая глазами. — Сиди здесь, понял? Ты что, в работниках у него? За юшку нанялся?
Ванюшка затравленно смотрел то на Аверю, то на нее, не зная, кого слушаться.
— Давно не ревела? — Аверя холодно блеснул в ее сторону глазами.
— А ты… ты… — Голос ее как-то сломался, осекся. — В батраки нанялся вот к этим? А?
Аверя налился кровью, левое веко его задергалось, как у контуженного. Он часто задышал.
— Иди, чтоб тебя!.. — завопил он вдруг на Ванюшку, и ему стало легче.
Ванюшка проворно побежал, стал ползать по земле, собирая хворост, то и дело поглядывая на Аверю и всех, кто был у костра. Фима уселась в сторонке.
Вначале, по рыбацкому обычаю, почерпали из мисок рыбный отвар — его было немного, потом, отдельно, съели рыбу: едва досталось по рыбешке на рот. А уж потом принялись за раков.
Аверя с остервенением вывалил в казан с кипящей водой треть раков. Они заполнили весь котел, заметались, зашевелились, потом понемногу притихли и стали краснеть.
Сваренных раков Аверя ивовой рогулькой вывалил из казана на траву и снова засыпал полный казан.
Все начали хрустеть клешнями, панцирями, шейками, доставая из них белое, покрытое розоватой пленкой, вкусное, чуть сладковатое рачье мясо.
Фима, подвернув под себя босые ноги, отворачивала панцирь, выедала и высасывала содержимое. Ловко извлекала из раковой шейки полосатый хвост, жевала и выплевывала тонкие ножки.
Аверя не узнавал ее. Он не знал, что люди могут меняться за такой короткий срок. Ну что она взъелась на него? Почему при всех оскорбляет? Будь это не она, а кто-то другой, уж он показал бы. Совсем распустилась…
— Ну как вам раки? — спросил он у Люды. — Не повезло нам, извините уж… На безрыбье, знаете, приходится… хоть раки…
— Замечательно! И нечего тут извинять… Никогда не ела таких свежих и в таком количестве.
— У нас ведь все не так, — поддержала разговор Вера. — Да и бывают они редко.
— А вам? — обратился Аверя к Льву и Аркадию.
— Слыхал, что наши бабайки сказали? Присоединяемся. Целиком, — жуя, сказал Лев.
Аверя засиял. Вдруг он вскочил, подбежал к куче раков, схватил обеими руками ворох и отнес Люде, второй ворох — Вере, затем — мужчинам. У казана осталась небольшая кучка.
— Кушайте, пожалуйста, — сказал он, — кушайте на здоровье…
— А ребятам что? — поднял голос Аркадий. — Мы ведь, можно сказать, и не ловили.
— Кушайте, внимания на них не обращайте… Живут около этих раков. Не впервой… Наедятся еще. Раки от них не уползут.
— Точно, — подтвердил Влас, выбиравший из оставшейся кучки рака покрупнее.
Фима встала, начала искать тапки. Нашла, сунула в них ноги, взяла свой порожний мешочек — все было высыпано в общий котел.
— Ты что? — Аверя поднял голову.
— Ничего. — Глаза ее вдруг гневно блеснули. — Ненавижу тебя! У… Ты… Подхалим! — Она резко повернулась от них, жующих и хрустящих, от их ртов и недоуменных глаз, повернулась и быстро пошла прочь.
— Какая! — сказала Вера. — А личико-то добродушное.
— Я ей дам еще! — Аверя сплюнул сквозь зубы. — Она у меня за такие слова ответит! Никто так не обзывал меня… Жадина! Раков пожалела… Да я их… — Он вдруг вскочил и в сердцах стал с яростью топтать лежавшую перед Власом и Ванюшкой жиденькую кучку.
Аркадий внимательно смотрел на него.
— Ух ты какой, оказывается! Да вы сто́ите друг друга. — Он провел рукой по волосам. — Нельзя так с ней: девчонка ведь все-таки, слабый, так сказать, пол.
— Ну и что? — остервенело спросил взъерошенный Аверя.
— Нельзя так с ней… Понимать надо. Не рыцарь ты, братец.
— Не знаете вы ее, она хуже другого мальчишки! Только кажется тихонькой. Уж я знаю! Будешь здесь рыцарем…
В разговор вступил Лев. Он покачал головой:
— Ты должен помириться с ней. Нельзя же так.
— А зачем мне с ней мириться? — прямо-таки напустился на Льва Аверя. — Мне что, скучно без нее? Солнце без нее не светит?
— Вот какой ты несносный… — Лев вздохнул. — Мне неприятно, что ссора случилась во время нашей поездки. Словно мы виноваты в чем. Помирись с ней. Прошу тебя…
Аверя подпер кулаками подбородок, уткнув локти в колени.
— Обещаешь?
— Если сама прибежит. А чтоб я первый…
— Первым — нет?
— Ни в какую?
— Какой хара́ктерный! — весело пропела Вера. — Не хуже Фимы.
Через час лодка плыла назад по Дунаю.
Против ветра и сильного течения трудно было идти, и Аверя напрягал все мышцы. Лодка медленно продвигалась вверх, или, как говорили в здешних местах, в гору. Весла скрипели, пеньковые петли стонали, и Аверя несколько раз брызгал на петли воду, чтобы не перетерлись.
Его лицо напряглось, на лбу и руках вздулись жилы, и он, сколько было сил, упирался ногами в ребра лодки. На руле сидел Влас и правил веслом, тоже через пеньковую петлю продетым на металлический штырек у кормы.
Авере было очень неприятно: Фимка опозорила его в глазах туристов. Рыбалка и без того не удалась, и все же они были довольны раками. Да Фимка все отравила. Но мысли о ней все реже и реже мучили Аверю, потому что грести становилось все труднее. Лодка была перегружена, и он скоро начал выдыхаться.
— Дай мне одно весло, — попросил Ванюшка.
— Сам справлюсь, — буркнул Аверя, да и не он буркнул, не он, а что-то сидящее в нем, упрямое и независимое от него, и через секунду он пожалел, что не согласился.
«Давно пора мотор завести, — подумал он вдруг, — поставить „шестисилку“ — „Л-6“. Налил бензина, дернул ногой рычажок — и готово! Застучал, затарахтел, понес тебя с любым грузом, только рулем управлять не забывай. А ведь лет пять назад в Шаранове был один-два мотора, а теперь их столько, что и рыба, наверно, хуже ловится в Дунае, потому что распугана всей этой техникой… Придется отца уламывать, чтобы меньше пил, на мотор собирал, — не так это дорого, если разобраться. Вот продадут всю клубнику и купят мотор…»
Ветер крепчал, бросал в лицо пену.
— А она не заблудится? — спросила вдруг Люда.
— Дойдет.
— А места там не топкие?
— Выберется.
У Авери просто не было времени думать сейчас о постороннем. Он стал держать курс на тот берег, под укрытие острова: там и ветер не так дует и, говорят старики, там и течение не такое сумасшедшее.
— Подвинься, помогу, — сказал вдруг Лев.
— А вы можете? Смотрите, мозоли натрете. — Уж очень не хотелось ему впрягать в это дело приезжих.
— Не хочешь — не надо. — Лев пожал плечами.
Авере было трудно. Даже паруса захватить не догадался, дурень! Он вдруг вспомнил Маряну, ее лодку, под парусом шедшую с острова. Как бы она себя вела, если бы очутилась с ними в лодке и ловила этих злополучных раков? Может, он и в самом деле слишком покрикивал на ребят и выслуживался перед приезжими?
Но ведь они гости, это понимать надо… Потом, дали ему на день ласты и маску, и он до вечера плавал, плавал тайно, чтобы никто не увидел и не стал просить: потеряют еще. Правда, в эту пору вода в Дунае мутная, но кое-что он все-таки увидел: змееподобные водоросли, искорки рыбешек и клешнястых раков на дне… Эх, жаль, сегодня надо возвратить маску с ластами.
Руки его стали затекать, пальцы едва держали толстые весла.
Аркадий шагнул к нему, отодвинул Аверю плечом. Аверя и не сопротивлялся, — взял обеими руками весло, и они, стараясь грести в лад, ударили ими по воде.
— Скоро опять загребем к тому берегу, — выдавил Аверя, — а то перед Шарановом Дунай будет широк — с километр.
— Идет, — сказал Аркадий, — дашь тогда команду.
Фима быстро шла по едва заметной тропке. Временами тропка терялась в болотце, и под ногами чавкала вода. Тапки промокли насквозь. Осока, шершавая и острая, хлестала по ногам.
Фиму душила обида. Нет, обидно было не из-за тех слов, которые бросил ей Аверька. Ее сердило не его самоуправство и покрикивание на Ванюшку и Власа. Нет. Все это было пустяком. Он стал совсем другим, когда в их город приехали эти туристы…
Нет, он таким не стал. Он таким был давно. Может, не всегда, но давно. И она не заметила, когда…
До сих пор не подозревает Лев, что это именно Аверька задержал его и говорил о нем такие вещи, а потом…
В одном месте Фима согнала с берега трех белых цапель, в другом — рябого журавля, охотившегося за лягушками. До Шаранова шла она долго, часа два, а может, и больше, прежде чем увидела крайние полузаросшие ерики, кое-как постланные клади…
Черная гадюка быстро переползла перед ней тропинку.
Фима вскрикнула, отпрянула, прыжками добежала до кладей, вспрыгнула на доску и быстро пошла. Потом чуть умерила шаг: куда торопиться?
Мать сразу же отправит на стройку дома. Может погнать на Центральную с семечками. До чего это противное дело — лучше уж ил месить и мазать стены, чем сидеть возле корзинки и смотреть на проходящих, и ведь почти все знакомые! Когда мимо проходят ее учителя, она отворачивается или смотрит вниз, а когда однажды мимо прошагал директор школы Дмитрий Алексеевич, так она прямо со стыда лицо в платок уткнула.
Сидит, как какая-то жадноватая бабка, которая и стакан-то верхом насыпать жалеет. А что сделаешь? Мать прямо сказала еще два года назад: «Не нравится — на все четыре стороны, крест можешь и не носить, бесстыжая, но чтобы по дому все делала, что велю. Кто не работает, тот и не ест, — это еще в Библии сказано, хоть и красуется теперь на улице на красных полотнищах».
До чего же неладная у нее жизнь! А тут еще этот Аверя… Ну был бы он другим — обидно не было бы. А то ведь Аверя — смельчак и силач, такой веселый и азартный, с ним и минуты не заскучаешь, и вдруг такое… Даже в голове не укладывается.
Брату Артамону хорошо — ушел. Стал капитаном сейнера. Как женился на Ксане, так привел по ерику к дому лодку, погрузил в нее свой скарб: два чемодана, связку книг, радиоприемник «Аккорд», несколько складных бамбуковых удочек и спиннинг, узел с простынями и подушками, — погрузил, помахал ей и родителям рукой и отчалил. Ксана, ладненькая, с веселыми глазами, босая, шла рядом с мужем и поднимала на пути лодки невысокие мостки: под высокими Артамон проезжал согнувшись… Вот и все. Почти без ссор, без ругани. Не пожелал — и уехал. Отец хотел было поругаться с ним, пошуметь накануне, да Артамон, хоть и капитан, да не любитель шума и всякого такого.
— Спокойней, батя, — сказал он, — и на хохлацкой стороне мне будет неплохо: они нам отдают полхаты. А со временем и сами отстроимся. Помогать тебе буду по-прежнему. Не думай и в уме не носи, что зло на тебя таю. Приходите с матерью — добрыми гостями будете.
— Некогда нам на вашу сторону шататься. Плохо ты с нами поступил. Что старики говорить будут?
— Как бы я жил, отец, в одной комнатушке? Не холостой ведь уже.
— Хотел бы — жил бы. В новом доме побольше выделил бы. Две не могу — у меня и Грунька с Фимкой, и бабка, и Галактион. Все так получается, когда бога забывают. Грех большой на себя принимаешь. Не будет тебе спасенья.
— Чего опять про это, отец! Уже немало говорено, думаю прожить без бога как-нибудь, и уж здесь мы с тобой не сойдемся ни в какую.
— Езжай. — Отец махнул рукой и пошел в дом не оборачиваясь.
Мать — та мало говорила, та больше плакала, и отец сказал ей в первый вечер:
— Ревешь теперь? Реви… Не уследила. Я-то все на рыбе, по гирлам да кутам маюсь, а ты из хаты не вылазишь, при детях все… Откуда же они у тебя такие? В церкву, видать, плохо водила, слов к ним не знала, ласки в душе не держала. Суровая ты с ними больно…
— А Груня… — отвечала мать. — Моя она дочка, Груня, послушливая, сердешная… А Локтя?
В этом мать была, пожалуй, права. Впрочем, в отношении Локти не совсем. По утрам Фиму будил материнский окрик:
— Локтя, к иконам!
Мальчонка долго ворочался в постели, протирая глаза, зевал. Тогда с него летело сорванное одеяло. Он умывался, становился под иконы, тоненьким голоском бормотал «Отче наш». Все это когда-то велели проделывать и Фиме, но только до четвертого класса. В четвертом она сказала — нет. Один галстук ее мать сожгла, другой спрятала невесть куда. Поколачивала, не давала есть, рвала библиотечные книги. Фима скрывала это в школе. Стыдно было такое говорить о матери.
Третий галстук — на покупку его дал деньги Артамон — мать не тронула.
Многое изменилось в ее жизни. Даже смешно было, что когда-то, маленькой, ей нравилось ходить с матерью в церковь, торжественную и высокую, всю в позолоте таинственных икон, в разноцветных стекляшках окон, нравилось слушать церковный хор, прерываемый иногда голосом священника. Даже сам запах церковных свечек, мигание языков огня, подпевание женщин в белых платочках — почему-то все в их церкви ходят в белых платочках, и у нее такой был, только маленький, — во всем этом было что-то загадочное и странное.
«Все от бога, — говорила мать. — Хочешь быть счастливой — молись; хочешь хорошо учиться — молись; хочешь, чтобы отец поймал много рыбы и хорошо заработал, — молись…»
И Фима молилась. В церковь она ходила, как в кино.
Комнатка Артамона освободилась, но не стало в отцовском доме просторней и светлей. Несколько икон, которые брат вынес из своей комнаты, вернулись на свои привычные места. Вначале Фима думала, что только мать такая упорная, что с отцом легче договориться. Ничуть не бывало. Разве что отец был сдержанней и принимал спор. Узнав в школе, что Гагарин на своем «Востоке» впервые взлетел в космос, Фима ворвалась домой:
— Отец, слыхал? Где ж он, твой бог? Если б Гагарин увидел его — сказал бы.
Отец, расчесывавший у зеркала бороду, холодно посмотрел на нее:
— А он и не хотел ему показываться. Велика честь.
— За тучку спрятался? Или куда еще?
— Спаситель нам не докладывает. Его дело.
— А чего же он пустил туда космонавта? Он ведь всемогущ. Мог бы и не пускать.
— Знать, такая его воля. Захотел — и пустил.
— Как же мог он это захотеть, если Гагарин своим полетом доказал, что в природе все не так, как пишет Библия?
— Не нам знать. Иди-ка лучше помоги матери грядки вскопать. Больше пользы будет, чем насмехаться над родителями.
— Ох и жалко мне тебя, отец!
— Ну иди-иди, некогда мне с тобой… Много тут вас развелось. На разные лекции тащут… Деды что, глупые были?
— Не глупые, а темные! — запальчиво вставила Фима.
— Я тоже, может, у тебя темный?
— Конечно же, самый что ни на есть темный!..
Отец резко повернул к ней лицо:
— Проваливай отсюдова… Ну? Чтоб дети в старое время такое отмочили родителю своему… Вон!
Хоть не дрался. Вот так и жили они. Даже Локтя и тот плохо слушался Фиму. Бубнил молитвы и, нарядненький, причесанный, прилизанный, ходил с матерью в церковь.
— Дурачок, — говорила ему Фима, — где он, твой бог? Помог ли он тебе хоть раз?
Локтя хлопал глазами и пожимал плечиками.
— Мама говорит, что да. Если б не господь, у меня бы скарлатина не прошла: мама все молилась за меня.
— Врачи тебя спасли, а не ее молитвы.
— Не знаю, может быть… Лысый сказывал, что видел на кладях черта, сидел и жрал Пахомову корову, а хвост с кисточкой в ерик свисал…
— А ты и уши распустил?
— Да, — серьезно отвечал Локтя, — наверно, бога нет… Не буду больше верить.
А через день бабка кричала:
— Локтя, чисть ботинки. В церкву!
И Локтя бросал недовырезанный кинжал, чистил ботинки и чинно шагал с высокой, негнущейся, как весло, старухой в церковь…
Визг, вопли, плеск воды отвлекли Фимку от мыслей. На широком водном пространстве, там, где сходилось несколько ериков, образовав что-то похожее на пруд, развернулся морской бой, а точнее — корытный. Десятка два малышей на металлических корытах носились по пруду и с воплями брызгались водой. Острая зависть кольнула Фиму. Давно ли сама участвовала в таких вот боях! Утащит потихоньку у матери корыто, спустит с кладей, сядет в него и, работая, как веслами, двумя фанерками, понесется по знакомым ерикам…
Что делать! Лодку у взрослых не выклянчишь, с собой на рыбалку берут редко — не до игр взрослым: надо рыбу ловить, чтобы домой вернуться не с пустыми руками. А желание поплавать в какой-нибудь посудине у рыбацких детей велико…
Был среди ребят и Локтя. Он важно сидел в огромном — и Фима здорово плавала в нем! — оцинкованном корыте и, отчаянно работая руками, брызгался, лил воду, как водомет, в корыто рыжеватого Толяна. Конечно, Локтя сидел не в каком-то там корыте, а в новейшем, оснащенном ракетами с ядерными боеголовками судне!
Судно Толяна быстро наполнялось водой, но его брат — Костик, сидевший в том же корыте за братниной спиной, — усиленно выливал воду ладонями, сложенными в черпачок. Рядом с Локтей, борт о борт, отважно сражались кривоногий Саха и Лысый. Один Толян почему-то воевал не на их стороне.
В неразберихе и горячке боя невозможно было понять, кто против кого воюет.
Локтя сражался отчаянно; крестик на его шее взлетал на тесемке, болтался из стороны в сторону. Чтобы крестик не мешал, не кололся, Локтя откинул его назад, и теперь он прыгал на лопатках. Чтобы он не потерялся и его нельзя было снять, мать хитро завязала тесьму вокруг шеи.
Увидев, что корабль брата потихоньку наполняется водой, Фима крикнула:
— А воду кто будет черпать за тебя? Дуралей!
И ушла. Ей было не до боя. Хорошо бы сходить сейчас к Маряне и рассказать обо всем. Она поймет. Недаром старшая пионервожатая как-то сказала ей: «Ты, Марянка, сама еще не выросла из галстука, и тебе он очень идет». Лучше не скажешь. Второй год она у них в отряде, а все и забыли прежнюю — Нюську, десятиклассницу, плосколицую и скучную: даже бегать по-настоящему не умела или считала это ниже своего достоинства. Даже кричать и смеяться не научилась за свои семнадцать лет! Голос у нее какой-то однотонный: бу-бу. Как заладит на одной ноте, так даже про Курчатова слушать не хочется! И все были как-то сами по себе.
А с Маряной все по-другому: бегать — даже Аверька ее не перегонит; хохотать — в этом она тоже мастер; станет рассказывать об Америке — словно сама выходила на демонстрации с неграми. Впрочем, не очень-то любила Маряна сидеть в классе и рассказывать о чем-либо: таскала ребят на сейнеры, в холодильник рыбозавода, где даже в тридцатиградусную жару, как на Новой Земле, ниже сорока; даже на рыбопункт в Широкое возила — добилась специальной фелюги для ребят.
Она и летом успевала кое-что сделать. А ведь времени-то у нее в обрез: на патрулирование и то не смогла выбраться…
Пойти бы к ней. Да она на рыбозаводе. Там у нее работы будь здоров: то и дело приезжают суденышко «Байкал» да фелюги с рыбой.
Не до Фимы ей сейчас. Да и неловко жаловаться на Аверю — еще подумает чего… Нет, с ней можно поговорить просто так, и не о нем, а просто обо всем, вспомнить про Одессу, куда они должны поехать всем отрядом в начале сентября… Ох, как хочется Фиме побывать на Потемкинской лестнице и особенно в порту! Говорят, там порт громадный и пришвартовываются у стенки суда из всех стран мира. Скоро туда придет «Слава» — матка китобойной флотилии, промышляющей у ледяной Антарктиды китов. Побывать бы на ней!
Фима и не заметила, как добрела до дома.
— Корыто не брала? — закричала на Фиму мать, выскакивая из калитки.
— Зачем мне твое корыто!
— Может, Локтя стащил?
— У него и спрашивай.
— Не видала его?
— Больше у меня нет дела, как за ним следить! — фыркнула Фима.
Мать в сердцах хлопнула калиткой и пошла к дому, — как только работать не позвала? Фиме не захотелось идти к себе, и она решила погулять по соседним улицам-ерикам.
Долго гулять не пришлось. По доскам застучали чьи-то твердые босые пятки, и ее дернул за платье Саха. Лицо у него было мокрое, замурзанное и очень бледное.
— Фи… Фи… Там… там… Лок… Лок…
Что-то толкнуло ее изнутри.
— Что случилось? — Она схватила за плечи и затормошила Саху. — С Локтей?
— Д-да-а… — выдавил Саха.
— Что же, что? — Ее уже всю трясло.
— У-у-у-у…
— Что «у-у-у-у»? — передразнила она его. — Ты паровоз или человек?
— У-у-топ! — наконец выговорил Саха, и стала видна брешь выбитого в драке зуба.
— Где? — закричала Фима.
Саха помчался по кладям, она — за ним.
Бежали целую вечность. Саха остановился у глубокого ерика, в котором уже не стрелялись водой «боевые корабли», а уныло покачивались обыкновенные корыта. Большинство команд покинули свои «суда» и, дрожа от холода и испуга, жались на мостках.
Двое ребят постарше ныряли в ерике.
Фима скинула платье, бросилась с мостков и стала носиться у самого дна, прочесывая ерик. Он был широк, этот ерик, но для нее, привыкшей к Дунайцу и даже Дунаю, он казался не больше лужи.
Ее руки лихорадочно обшаривали вязкое, холодное дно.
Вот она нащупала Локтю, схватила за плечо и тотчас вынырнула.
— Подержите! — крикнула она, держась за край клади и подтягивая к ребятам брата.
Ребята, стоявшие вверху, с плачем и криками бросились наутек. Мальчишки постарше, искавшие Локтю, подплыли, поддержали его. Фима вылезла на доски, подняла Локтю — он слабо зашевелился — и стала делать искусственное дыхание: подымать и опускать его руки.
Изо рта Локти полилась вода, его стало рвать чем-то зеленым, и скоро, бледный, вялый, он уже сидел на досках, прислонившись к плетню. Когда он совсем отошел и кровь потихоньку стала приливать к лицу, он вспомнил все, что было, дико испугался и заплакал.
— А корыто где? — сердито спросила Фима.
— Оно вон там затонуло. — Черноволосый паренек показал рукой.
Фима нырнула, быстро нашарила корыто и за веревку с помощью ребят вытащила на клади.
— Ох и попадет тебе от мамки! — крикнула Фима. — Корыто ей надо.
Локтя нервно теребил на шее петлю от крестика. Потом посерьезнел, сморщился, по груди побежали слезы, и его прорвало, да так, что, наверно, за плавнями, в степи было слышно.
— Замолкни ты у меня, а то как дам сейчас! — закричала Фима. — Как тонуть, так ничего — не ревешь, а как домой идти, так…
Она взяла за край корыто и потащила по кладям. Локтя, утирая слезы и все еще всхлипывая и размазывая грязь на щеках, плелся сзади.
Вдруг Фима остановилась, столкнула корыто на воду, опустилась в него, силой втянула Локтю, посадила у себя меж коленями, загребла ладонями и двинулась к улице Нахимова.
Перед ее лицом было худенькое, в гусиной коже, тельце брата с крестиком меж лопаток, и ей вдруг стало остро жаль его: растет один, с малышами, все его братья и сестры слишком оторвались от него по возрасту, и, в сущности, им нет до него дела. Ох, Локтя, Локтя!
Фима мчалась, кое-где вспугивая удивленных гусей, которые считали себя полноправными хозяевами ериков, сутками плавали и ныряли тут, показывая небу свои хвостики и пожирая насекомых и водяную траву. В одном месте ребят облаял пегий ушастый щенок, лаявший для солидности басом. В третьем месте они едва не завалили мостик, стукнувшись об него с разгона. Ничего, корыто не помялось.
Фима не причалила к своей калитке. Остановилась за углом, помогла Локте вылезти на клади.
— Сразу домой не иди, дай мамке остыть… Что брал корыто — не признавайся. Я его незаметно внесу.
Локтя смотрел на нее восхищенно, был еще более жалким, и Фима подумала: «Какой же он еще неразумный криволапый щенок!»
— А ты как же?
— Как-нибудь…
Чьи-то шаги заскрипели неподалеку, и Фима втиснула себя с корытом под доски. Над головой прошагал дед Акиндин, — на ее волосы посыпалась пыль.
Когда шаги замолкли, Локтя высунулся из-за толстой лозы и дал ей сигнал:
— Можно… Никого.
Фима вылезла наверх, перевалила через заборчик в огород корыто и незаметно потащила его в сарай.
Два дня помогала Фима обмазывать дом. Работников на этот раз было негусто. Груня на рыбоприемном пункте Широкое строила с колхозной бригадой клуб. Отец тоже был на лову. Бабка Никодимовна чуть оправилась и подносила ил.
Локтя выполнял подсобную работу: подавал инструмент и воду, чистил к обеду картошку, бегал за хлебом, сыпал уткам кукурузное зерно; однажды был даже послан торговать семечками и принес рубль сорок пять копеек.
Два дня Фима не выходила в город. Иногда вспоминала об Авере. Верно, все-таки он не так виноват, как ей казалось. Плохо, конечно, что он так быстро сдружился с тем, кого два часа назад обзывал гадом. Ну что ж, взрослые говорят, без недостатков людей не бывает. А то, что он угождал этим туристам и покрикивал на своих — хотел похвастаться властью, — он ведь из таких… К тому же они гости, москвичи, может, скоро уедут… Почему бы не показать им свою щедрость?
На третий день после обеда мать сказала ей:
— Чего не пожалуешься? Притомилась ведь?..
— Ничего, — сказала Фима.
— Вижу я твое «ничего», иди прогуляйся… Лицо у тебя от работы стало плохое, загар начал слазить.
— Могу пойти, мне все равно. — Фима пожала плечами. — А Локтю отпустишь?
Мать сморщила лоб, поглядела на нее, потом перебросила усталый взгляд на сына:
— У тебя что, дружков, окромя него, нету?
— Не хочешь — не отпускай, пойду одна.
— Ну пусть идет, только смотри у меня… Чтоб… Сама понимаешь…
Наверно, мать боялась слишком сильного влияния ее на своего меньшого.
Они умылись, переоделись и вышли.
Три дня не хотела Фима видеть Аверю. Может, поэтому и возилась с такой старательностью с илом. А теперь ничего, теперь она не возражала бы, если бы он встретился. Ну, поздоровались бы, может, перекинулись бы словом-другим…
Пройдя последний ерик, вышли к закрытой Рождественской церкви. Локтя чуть отстал и быстренько перекрестился двумя пальцами, по-старообрядчески.
Фима сделала вид, что не заметила. Церковь белела прочным камнем, огромная, массивная. Купола ее улетали вверх, свежевыкрашенные серебристой краской, и по ним соскальзывали лучи послеобеденного солнца. Церковь была ограждена новенькой металлической оградой, над калиткой высился ажурный крест.
И закрытая, церковь излучала тяжелую прохладу и мощь и совсем не собиралась сдаваться.
Увидев новый купол ее, Фима вспомнила прошлогоднюю историю и сказала брату:
— Отремонтировали… Помнишь, как горел купол? Молния угодила в крест.
— Помню.
— Совсем обнаглела молния — Илья-пророк послал в святой крест. Бога не побоялся.
Локтя молчал.
— Дрянь, видно, дела на небе, если по своему же кресту бьют, на котором был распят ихний Христос. Но ты, Локоток, не огорчайся: поставили к кресту громоотвод и весь электрический заряд теперь будет уходить в землю.
— А чего мне бояться?
— А вдруг сожжет? Куда тогда будешь ходить молиться с мамой?
Локтя ничего не отвечал.
— Тогда в другую церковь пойдешь, у нас ведь их две… Тебе повезло.
Локтя обиженно надул губы:
— Я хожу с мамой просто так — водит, ну и хожу. Я маленький и должен слушаться.
— А как же. Особенно если страшно ремня.
В это время они увидели Маряну. Она летела по тротуару; платье било по коленям и вилось сзади, как волна за пограничным катером.
— A-а, Фим, привет! — Она с ходу остановилась. — Эх и Аверька! Маху дал, а?
Фима посерьезнела: может, хочет разыграть?
— А зачем тот снимал, что не положено? Правильно задержал.
— Ты куда сейчас? — спросила Маряна.
— С братишкой хочу погулять. Три дня месила тесто для новой хибары.
— А… — Маряна о чем-то задумалась. Потом вдруг спросила ее: — Была в кино?
— Некогда. И деньгами батя не сорит.
— Слушай, вчера привезли новую картину. Сходи. Обязательно.
— Что за кино?
— Понравится. Очень даже. В твоем духе. Ну, я побегу. Ведь с работы отпустили: надо Машку посетить, прихворнула что-то. Да еще в магазин забежать — купить что-нибудь ей. А тебе вот, — Маряна протянула Фиме блестящую монету, — полтинник.
— Да что ты, Маряша! Не нужно мне. Что я, сама не…
— Бери, и точка… Всего!
И не успела Фима придумать, как лучше возвратить деньги, Марянино красноватое платье уже летело далеко впереди.
— И на меня хватит? — спросил Локтя.
— Если сядешь на первый ряд — хватит. Будем сидеть порознь, хорошо?
— Спрашиваешь еще…
Они подошли к порту: к причальной стенке, укрепленной бревнами, к кучам досок, к громадной пристани и плавучему крану с длиннющей шеей.
Фима любила приходить сюда, по сходням взбегать на пристань, куда ежедневно пристают несколько речных трамваев из города Измаила, до отказа набитых рыбаками и бабками с корзинами, испачканными клубникой (торговали в районном городе, где цены выше), служащими и просто любопытным людом… Три раза в день подлетала к пристани «Ракета» на подводных крыльях и тоже высаживала людей.
Когда-нибудь, наверно, не будет тихоходных судов, все будут летать, как «Ракета»: в эпоху космических полетов нельзя по-черепашьи ползать по морям-океанам. Фима обязательно станет к пульту управления одного из таких вот судов, и они в три часа долетят до Каира, а в полдня — до Нью-Йорка.
На рейде покачивались на якорях три самоходные баржи: их перегоняли из Чехословакии в наши порты. С барж доносилась музыка.
Они были новенькие, блестящие, белоснежные, и старое слово «баржа» — что-то закопченное, черное, неуклюжее — никак не подходило к ним. Это были корабли с двигателем, рубкой и каютами для команды, но три четверти выдвинутого вперед корпуса предназначалось для грузов.
Сирена прорезала тишину дня.
— «Ракета»! — Локтя бросился к пристани.
Прочертив дугу, острогрудое, как космический снаряд, летящее над волнами судно снизило скорость, чуть опустилось и легко подкатило к пристани.
Фима побежала за Локтей: всегда жгуче интересно посмотреть, кто новый приехал сегодня. Фима взбежала на пристань и замерла.
У трапа, уже перекинутого на борт «Ракеты», стояли Аверя и Лев. Они пристально смотрели вперед, кого-то дожидаясь. Цепочкой, по одному, поднимались пассажиры из люка и ступали на трап.
Вот вышли два пограничника, — лица у Авери и Льва серьезны; вот появился толстобрюхий парикмахер Леон, — они слабо кивнули ему; вот вышел директор школы Дмитрий Алексеевич с сыном Петькой, — вежливо поздоровались с ним; вот вынырнул поп, отец Василий, рослый, в шапочке, с волосами, заплетенными косичкой, и в длинной дорогой рясе…
— Здравствуйте, отец Василий, — смущенно пролепетал Аверя, — с вами желает познакомиться мой товарищ, он из Москвы и очень хотел бы…
Тут вперед вышел Лев, учтиво улыбнулся и как-то быстро и весело заговорил с попом.
Фима не слышала, о чем: она сразу отпрянула. Хотела найти Локтю, но так и не нашла — затерялся в толпе; сбежала по трапу и остановилась у горы порожних ящиков из-под консервов.
Лев с попом, оба высокие и заметные, прошли вперед. За ними, точно лишний и ненужный, проследовал Аверя. По случаю прогулки он принарядился: на серую рубаху надел отглаженный, только в двух местах штопанный чешский пиджачок, свои неизменные полуботинки до блеска начистил. И вся эта парадность так не вязалась с опущенной головой, с неуверенной, вялой, совсем не аверинской, искусственно замедленной походкой, — он не решался обогнать их, но и не был уверен, что их можно оставить вдвоем, потихоньку отстать и уйти куда-нибудь.
Когда приезжие прошли вперед, Фима вышла из-за укрытия. Ее мучил вопрос, о чем говорит Лев с попом. Она тут же вспомнила, что Лев не раз в ее присутствии заговаривал о религии, о церквах. Зачем ему понадобился поп?
Приехать из такого города, как Москва, в котором она мечтала побывать хоть часок, и в их захолустье интересоваться самым неинтересным, что только может быть на свете, от чего не первый уже год спасается она бегством и никак не может спастись? Это было выше ее понимания.
Попутно она вспомнила другого попа — отца Игнатия. Тот был полной противоположностью этому. Этот был франтоват и величествен; тот, решивший столкнуть этого, в быту мало чем отличался от простого рыбака («Работал под рыбака» — как сказал однажды Дмитрий Алексеевич), ходил по улицам во внеслужебное время в тапках на босу ногу; старенькая ряса скорей напоминала халат рабочего на рыбоприемном пункте, да и лицо у него было не надменно-холеное, значительное, а простецкое: нос картошкой, щеки подушечками — они немного перекосились и нарушили симметрию — и глаза глядели доверительно, даже грустно… И вот он, такой простоватый и неблестящий, такой будничный поп, переборол, пересилил, перехитрил этого, который так величественно шел сейчас, и благосклонно слушал Льва, и сам говорил что-то мягко и вкрадчиво, как и пристало служителю культа, и лицо у него было упитанное, почти без морщинок, хотя в заплетенных в косицу волосах было немало седины.
— Ах, вот ты где, а я тебя ищу! — Локтя схватил ее за руку. — В кино пойдем, да?
Он сильно потянул ее за руку, лопоча о каких-то тральщиках и ракетоносцах, и, конечно, наткнулся на Аверю.
Тот заметил Фиму и протянул ей руку:
— Все злишься?
Фима давно простила ему многое, но, как только задал он этот вопрос, нахмурилась, надулась, точно и вправду еще сердилась.
— Не надо, — сказал он, — мало ли что могу я брякнуть…
Фима помолчала и пошла вперед, стараясь не смотреть на него. Ей всегда хотелось дружить с ним, бегать купаться на Дунай и играть в нырки, хотя это было и страшновато. И никогда не ссориться. И сейчас вот Локтя помог встретиться им. Точно и не было ссоры. Странно, но именно сейчас их дружба казалась ей, как никогда, крепкой и доброй…
На старом тополе Фима увидела вдруг рекламный плакат. На фоне бушующего моря написано зигзагами молний: «Капитан сходит последним». А рядом — силуэт военного корабля и темный профиль моряка.
Про эту картину, верно, говорила Маряна.
— Сходим, — сказала Фима, не глядя на Аверю.
— Рад бы, но… — Тут Аверя похлопал себя по карманам и пропел: — «Штаны без звона у меня».
— А у меня вот. — Фима показала полтинник. — Тоже не мои, Маряна дала.
— Так нам хватит, возьмем самые дешевые! — обрадовался Аверя.
— А этот человек? — Она кивнула на неровно, волнами стриженную голову Локти. — Обещала…
— Подумаешь! Поручи это мне.
Аверя тут же взял монету, отвел малыша в сторону и заговорил о чем-то. Потом подошел к киоску, где продавали мороженое, пристроился к очереди. Мороженое в Шаранове продавали редко, и, по отзывам тех, кто ел его в Одессе, в Киеве и особенно в Москве, было оно отвратительное, с кристалликами льда, пахнущее кислым молоком.
Ни Фима, ни Локтя проверить этого не могли, и оно им казалось великолепным.
Аверя примазался к знакомому рыбаку у окошечка и получил вафельный стаканчик. Торжественно вручил его Локте, снова что-то тихо сказал ему, и тот, улыбаясь во все лицо, отошел и принялся деятельно слизывать мороженое, криво наложенное в стаканчик. Так же без очереди Аверя купил билеты в кино, и они пошли в зал. Здание кинотеатра было новое, большое — одно из красивейших зданий в Шаранове — и было построено все из того же ила.
Кинотеатр работал без контролера. Они опустили в стеклянный ящичек билеты, разыскали в полутьме свои места, и скоро началась картина. На вспыхнувшем экране появился эсминец. Матросы отрабатывали учебные задачи, стреляли по щитам в море, отбивали учебные воздушные налеты. Один усатый весельчак ловко накладывал пластырь в трюме судна на «пробоину» от «торпедировавшей» его «вражеской» подводной лодки. На усатого со всех сторон лилось, а он, по пояс в воде, не растерялся, отдавал команды и подтрунивал над перепуганным безусым новичком.
А потом была настоящая война, и бомбы, пачками летящие на наши города из бомболюков немецких «юнкерсов», и осада Одессы, и боевые выходы в море, и потопление этим эсминцем двух вражьих подводных лодок и нескольких транспортов с войсками.
С экрана в зал плыл дым, летели крики умирающих и стоны раненых; в лица Фимы и Авери долетали соленые брызги от взрывов снарядов…
Но счастье изменило эсминцу: нашла его в открытом море торпеда. Эсминец стал заваливаться набок, тонуть, окутанный дымом и пламенем. Самые нервные сразу же попрыгали за борт; более выдержанные стали выполнять приказы командира и спускать шлюпки и спасательные плотики…
Капитан ходил по судну, отдавал приказы.
Усатого весельчака он чуть не пристрелил из пистолета, потому что тот стал вырывать спасжилет из рук контуженного матроса. Старший помощник, легко раненный осколком в руку, потерял речь и, словно парализованный, смотрел на все вокруг.
Капитан распорядился, чтобы с партией раненых помощника опустили на одну из последних шлюпок. А в артпогребе взорвались снаряды, и на тонущем судне началась паника. Капитан приказал последним оставшимся на борту проверить все помещения: не остались ли где раненые. И выяснилось — остались. В одной из кают от взрыва заклинило дверь.
Эсминец все глубже оседал и погружался, объятый пламенем, а матросы взломали дверь и вынесли раненых на шлюпку. Потом капитан велел последней горстке самых храбрых и верных покинуть судно.
«А вы, товарищ командир? — крикнул в грохоте и пламени один из матросов. — Пять минут — и судно взорвется. Воронкой засосет — не выплывете…»
«Выполняйте приказ!» — крикнул капитан.
Шлюпка отплыла. Он остался на судне. Он еще раз обошел все, что можно было обойти, проверил каждую каюту, камбуз, мостик и уже с почти затонувшего судна сошел на последний спасательный плотик…
Сверху смотрели звезды, когда Фима с Аверей возвращались из кино. Фонарей на ериках не было, им светили редкие огоньки окон. Чтобы не свалиться с кладей, шли, касаясь рукой заборчиков.
После этой картины ни о чем не хотелось говорить. Все казалось мелким и несерьезным. С надсадом скрежетали лягушки, ухала какая-то птица, и где-то на Дунае оглушительно трещал лодочный мотор…
— Слушай, — сказал Аверя, когда они подошли к ее дому, — дай, пожалуйста, для ребят одну икону. У вас ведь их так много. Никак не могут найти хорошую. Все печенки проел мне Лев. Просто помешался на них. Привел я его домой в тот день, как вернулись с рыбалки, принес порубанные Федотом… И что ты думаешь? Чуть не плакал над ними: «Такие вещи погубил!..» Складывал на траве по дощечкам и палочкам, как малый — кубики. Сложил две иконы, взял с собой: склеивать будет…
— Хорошо, я принесу.
— Да какую постарей, не очень заметную, чтоб родители не хватились.
— Хорошо. Ту, что в моей комнате. Георгий Победоносец на скаку пронзает копьем змия. Небольшая она.
— Давай. Только потише.
— Ничего, я одна. Груня — на Широком.
Фима исчезла в потемках и явилась не скоро — минут через десять: все приходилось делать в потемках. За стенкой похрапывали мать с бабкой. Когда она снимала со стены тяжелую доску, внутри тревожно заныло, засвербило. Но отступать было поздно. Прижав к груди икону, выскользнула из дому и передала через забор Авере. Тот приблизил к ней лицо, разглядывая изображение.
— Чушь какая-то, — сказал он. — Не знаю, понравится ли ему. Ребенок может так нарисовать. Но что старая — так это точно. Словом, ничего.
Фима стояла у заборчика и молчала.
— Ну, до завтрого… Ты как-нибудь сдвинь остальные иконы, чтоб не так было заметно, чтоб голого места не оставалось на стене… Ну, пока.
— Спокойной ночи.
Фима пошла к дому, а в глазах ее все еще клокотали волны, заваливался на нос эсминец и спрыгивал на последний плотик капитан — человек, который по морскому закону должен сходить со своего корабля последним.
На всякий случай Аверя спрятал икону под пиджак и прижал локтем к боку. Хорошо бы отнести ее сейчас Льву. Да поздно. Наверно, уже спят. И тащиться к Дунаю в темноте не очень-то приятно: не раз за свою жизнь падал Аверя в ерики, а сейчас он в лучшей одежде да еще с иконой.
Он пошел домой.
Засыпа́лось плохо. Все думал: понравится ль икона Льву. На взгляд Авери, она никудышная, но у этого странного парня свои вкусы. По его просьбе Аверя исходил с ним немало рыбацких домиков — домики тех, у кого были или должны быть, по Авериным предположениям, иконы. Происходило это чаще всего так. Они заходили в один из «Буфетов». Народу тут обычно битком. На днищах порожних бочек резали для закуски селедку, потягивали из стаканов и вели бесконечный разговор обо всем на свете. Но разговор все время соскальзывал на путину, на сейнеры и погоду.
Почти всех знал здесь Аверя. Завязывалась беседа. Лев тут же предлагал стакан вина и через час как самый лучший друг помогал какому-нибудь старику добраться до жилья и, приглашенный на чай или пообещав сфотографировать семью, входил в дом как гость.
Две иконы ему подарили, три — продали, но, отзываясь о них, Лев брезгливо морщился:
— Ерунда, конец восемнадцатого.
Аверя про себя вычислял: ого, конец восемнадцатого века — это, значит, тысяча семьсот какой-то год… Какая старь! Тогда, пожалуй, и Шаранова-то не было. А для него это плохо…
Или вот еще что странно: когда Льву попадались отлично и четко выписанные иконы, сверкавшие краской, — ну совсем из магазина! — он еще больше кривился, точно ел клюкву.
— Безвкусица какая! Кисть в руках не умел держать, богомаз проклятый! Беру только для обмена, а то бы и не повез: груз лишний…
Не успел Аверя утром и глаза открыть, как вспомнил об иконе, спрятанной под матрасом. Когда в комнате никого не было, вытащил ее, стал рассматривать и совсем разочаровался. То, что она старая в смысле века написания, может устроить Льва. Но ведь краска-то на ней местами сильно пожухла, кое-где были темные пятна и копоть. Вряд ли ее очистишь когда-нибудь.
Едва дождавшись завтрака, Аверя поел, спрятал под пиджак икону и помчался к Дунаю.
Все были в сборе, пили чай, шутили о том-сем.
— Принес? — спросил Лев.
— Да вот припер кое-что, — на всякий случай небрежно сказал Аверя, вытащил из-под пиджака тяжелую доску и протянул Льву.
Лев глянул на нее, и руки у него задрожали. В первый миг он задохнулся и не мог ничего сказать. Потом взял икону прыгающими пальцами, подробно осмотрел всю, ощупал своими цепкими глазами тыльную сторону ее, сухую, массивную, потемневшую от времени, — слабо выгнутую доску с широкими клиньями, чтобы не рассохлась, не треснула, — и выдохнул:
— Ух! — Потом более членораздельно добавил: — Вот это да! И в Третьяковке такой нет!
— А что, там иконы есть? — удивился Аверя.
— Разумеется. Экспозиция начинается с отдела икон, несколько залов. И вообще я должен тебе сказать: всякое искусство начинается с икон, а я считаю так: и кончается. Ничего лучше не создали еще люди.
Аверя прямо-таки присел.
— А Шишкин? — сказал он. — А «Запорожцы» Репина?.. У него еще есть «Бурлаки». Мы в школе…
— Дорогой мой! — вскрикнул Лев. — Иконы — это все!
— Ну, ты уж чересчур так, — проговорил Аркадий, брившийся у круглого зеркальца на складном столике. — Ты просто немного больной человек…
— А Матисс — он тоже больной? Ты не знаешь, наверно, такого факта, а я знаю: до революции он приезжал в Москву и посетил галерею Третьякова. Он спокойно обходил зал за залом, у некоторых картин немного задерживался, но очень не намного — все это он уже знал и видел, хотя ни разу не был в России. Но как только подвели его к иконам, остановился, замер, застыл! Вот… А ты?
— А кто такой Ма́сисс? — робко подал голос Аверя.
— Мати́сс — надо говорить. Кто он? Величайший французский художник-декоративист, ярчайший и оригинальнейший. Он первый понял всю радость открытого цвета — красного, синего, зеленого… Надо знать таких, хамингваи вы, хамингваи!..
— A-a-a… — протянул Аверя, ровным счетом ничего не понимая.
— А иконы тут при чем? — Аркадий провел помазком по верхней, подпертой языком губе.
— Если б не они, может, не было бы и Матисса… Монументальность, обобщенность — ни одной мелкой, дробящей впечатление детали, лаконизм и простота…
— Модные словечки!
— И все это он взял у икон, и в особенности — у русских икон!.. Ах, какой ты мне сделал подарок, Аверя, век не забуду! Будешь в Москве, обязательно заезжай ко мне. Даже можешь остановиться у меня. Приму… Ах, какая штука! Пожалуй, лучшая из моего собрания, а у меня за двадцать пять перевалило, и всё только старые…
Авере прямо неловко было, что он доставил столько радости этому бурному человеку с горящими глазами.
— Может, у нее еще такие есть? Да, конечно, наверно есть… Ведь она сняла первую попавшуюся.
— Да, — подтвердил Аверя, чувствуя, к чему клонит Лев.
— Слушай, а если я подарю тебе ласты и трубку, ты не сможешь попробовать еще?
— Трудно, — вздохнул Аверя. — Не знаю еще, как с этой кончится. У нее старики лютые и верят в бога люто. Мой-то батя тоже немного верит, да как-то весело и не молится, а они лютые!..
— А может, обойдется? Я бы, пожалуй, и с маской расстался. Тебе она нужней… Хочешь маску?
— Зачем вы это говорите? — У Авери заколотилось сердце: ах, как хотелось ему получить все это насовсем!
— На, забирай. Для хорошего человека ничего не жалко. — Лев протянул ему маску — продолговатое стекло, обтянутое резиной, — маску, какой не было ни у кого в Шаранове.
Она очутилась в Авериных руках. Он совсем не хотел брать ее, потому что знал, как трудно будет просить Фиму снять со стены еще одну икону, но маска каким-то образом очутилась в его руке. Он не брал ее — просто свел вместе пальцы — и вдруг почувствовал ее прохладную тяжесть.
— И ласты получишь. Притащи две, и постарее… У них ведь много… Обойдется.
Аверя весь пылал. Он становился единовластным владельцем такого богатства!
— Не удастся — что ж, придется вернуть, — сказал Лев.
Аверя все понимал.
Лев опять взял в руки икону, зачем-то подул на нее, нежно прикоснулся тыльной стороной ладони.
— Георгий… Как выразительно, сколько экспрессии в повороте тела, в руке! А какое благородство в тонах! Вроде приглушен главный цвет, но он орет, орет!
Аверя смотрел на него и растерянно улыбался.
— Попробую, — проговорил он.
— Слушай, — сказал вдруг Аркадий, — прошу тебя: оставь Аверю в покое. Неужели мало всего того, что он тебе сделал? Ты просто жаден, а жадность до добра не доводит. — Голос Аркадия звучал жестко и холодно. — Думал, сам поймешь, и не хотел тебе это говорить, а приходится. Ты собираешь эти иконы только потому, что это модно, только потому, что у тенора вашего концертно-гастрольного объединения Гришаева их двадцать семь штук, а у куплетиста Катькина — тридцать одна. Тебе приятно поразить ими гостей, подчеркнуть, что ты не отстаешь от времени и понимаешь толк в настоящем искусстве, а на самом деле ты… — Аркадий начал сердиться.
Лев покраснел, надулся, и Аверя поспешил из палатки.
Маску и трубку на всякий случай он спрятал под полу пиджака. Аверя шел по улице Железнякова и думал, как бы лучше подъехать к Фиме, и ничего не мог придумать.
Он даже не слышал, как с мчавшегося сзади грузовика кто-то кричал ему. И уже когда грузовик почти поравнялся с ним, Аверя очнулся.
— Ну, поехали? — крикнул ему Саша, и пес Выстрел подтвердил лаем, что не прочь снова схватить его клыками, если будет глупить.
— Не, — закачал головой Аверя, — сегодня мне недосуг.
— А то садись, вне конкуренции будешь… Поработать с собачкой надо.
«Видно, на границе ей маловато работы, — подумал Аверя, — тренируют, чтобы по следу идти не разучилась».
— Ну смотри. — Саша кивнул ему с машины, а Выстрел отрывисто тявкнул на прощание.
Аверина голова была занята другим. Даже Алка, которую он повстречал на Центральной улице у детской библиотеки, мало заинтересовала его. А вообще-то он любил говорить с этой звонкой красивой девочкой. Купаться с ней не пойдешь — с тоски подохнешь, в нырки играть она не умеет: увидит плывущего по Дунаю ужа и орет как резаная.
Зато беседовать с ней бывает приятно. Особенно слушать ее. Чего только не знает она! И когда в обувной магазин привезут синтетические сандалеты по четыре рубля, и у кого сейчас на руках библиотечная книга про диверсантов «Это было на Дунае», и почему отец Коськи Заречного ушел из семьи и поселился в доме номер семнадцать, где надпись «Злая собака» и в подтверждение нарисована страшная пасть с торчащими кривыми клыками, и…
Все знала она, буквально все, что творилось в Шаранове.
— Ты куда так торопишься, Аверчик? — остановила она его. — Давай походим.
— Зачем? — спросил Аверя.
— Поговорить хочется. Давно не видала тебя.
— Как-нибудь в другой раз.
— Слушай, а ты знаешь, что…
Целый час пробродил он с Алкой, и у нее ни на минуту не закрывался рот. Потом, когда все главные новости были выговорены и ничего интересного нельзя было ждать, Аверя отделался от Алки, сославшись на то, что отец велел прийти сегодня пораньше. А сам полетел к Фиме.
Как вот только лучше подъехать к ней, как объяснить, чтобы правильно поняла: совсем не из корысти хочет он раздобыть эти иконы — все ребята будут нырять и плавать с этими ластами и маской. Можно даже через Маряну организовать секцию подводных охотников…
Спрятав под лопухом своего огородика то, что дал ему Лев, Аверя зашагал к домику Фимы.
Он шел по кладям, подыскивая слова помягче и поубедительнее, и вдруг услышал крик.
Кричала Фимина мать. Крик был хриплый, надрывный и какой-то слепой. Какой-то яростный и дикий был этот крик. И вслед за ним — плач. Ее, Фимин, плач.
— Убить тебя после этого мало! Убить!
Следовали громкие удары кулака, а может, и палки обо что-то мягкое, живое, и слышался плач. Он то прерывался, то возникал. Это был плач взахлеб, горький и тяжелый. Фима что-то кричала сквозь слезы, что-то твердила. Но удары заглушали и прерывали эти слова и плач.
Аверя ринулся обратно. Он бежал по кладям к Дунаю, бежал и только сейчас начинал понимать, что наделал. Он бежал к мосту через Дунаец, бежал к воротам рыбозавода.
Старичок вахтер, сидевший на ящике из-под рыбы, знал Аверю и пропустил. Аверя пробежал вдоль коптильни, мимо грязноватой горы крупной соли. Пересек путь автокара, перевозившего из цеха в цех рыбу, и подбежал к причалу, что у посолочного цеха.
Здесь под навесом орудовали три работницы — принимали с фелюг и взвешивали рыбу. Маряна в жестком фартуке на черном халатике и резиновых сапогах поливала из шланга огромных, только что выпотрошенных белуг, лежавших на тележке.
Тугая струя шланга хлестала по спинам и мордам, раздвигала створки вспоротых животов и вымывала кровь.
Аверя схватил Маряну за рукав и громко зашептал:
— Маряша, идем… Фимку убивают…
Маряна направила струю шланга в пол, и струя остервенело забила по резиновым сапогам подруг.
— Мамка ее… Совсем озверела… Кабы успеть…
Маряна сняла фартук, развязала сзади тесемки халата.
— Девки, — сказала она, — мне тут отлучиться надо на часок. Если будут спрашивать, наплетите чего-нибудь.
— Опять твои пионеры? — Толсторукая рыжая Кланя покосилась на Аверю и затараторила: — Ох, Маряша, дивлюсь я тебе. Или делов других нету? Таких парней отшиваешь! Ну чем плох Сашка? А этот инженер из лаборатории… Остаться тебе вековухой…
— Слыхали, что просила?
Из дежурки посолцеха вышел толстый мастер Дубов:
— Маряна, ты нам нужна… На подходе «Байкал». На нем две белуги икряные, килограмм по полтораста, надо обработать.
— Иван Сидорович, — сказала Маряна, — через час приду… Вон Маруська не хуже меня примет. Она…
— Я не хочу, чтоб Маруська. Она не как зернистая пойдет, а как паюсная…
— Иван Сидорович, не заставляйте меня…
— Если уйдешь…
Маряна швырнула халат на тачку, закинула руки, поправляя волосы, и туго обтягивающее ее штопаное платьишко угрожающе затрещало.
— Уже ухожу.
И пошла через двор завода, пошла быстро и решительно, а за ней, едва поспевая, припустился Аверя. Он бежал рядом и, задыхаясь, рассказывал все, что слышал в Фимином дворе.
— Ну что они хотят от нее? — словно сама у себя спрашивала Маряна. — Думала, оставили в покое, так нет…
Платочек на ее волосах рвался и хлопал концом, платье отскакивало от коленей — так быстро она шла.
Потом шаги ее замедлились. Вот и ограда Фиминого дома. Вот сам дом.
Маряна остановилась.
Из-за ограды доносился плач. Он уже не был прерывистым. Теперь он был ровным и горьким.
— И за что она ее так? — шепотом спросила у Авери Маряна.
Аверя уткнул в доски кладей глаза.
— Не знаю, — едва выдавил он.
Солнце уже клонилось к закату, было тихо, где-то в соседнем ерике под днищем плывущей лодки хлюпала вода, а они, Маряна и Аверя, стояли у ограды, точно не знали, что делать. Кроме плача, со стороны домика доносились два женских голоса: крепкий, зычный, непримиримый и надтреснутый, скрипуче-старческий.
— Пойдем отсюда, — неожиданно сказала Маряна и повернула назад.
Он схватил ее за руку и не пустил:
— Зачем же я бегал за тобой? Ты должна зайти к ним и поговорить… Она ведь из твоего отряда-то, Фимка…
— Я не знаю, о чем и как с ними говорить, — тихо сказала Маряна. — Да и не послушают они меня… Напорчу только, — и медленно пошла прочь от домика.
Аверя не стронулся с места. Он остался стоять, где был.
— Маряна, — громко зашептал он, — вернись… Ведь если не ты, так кто ж другой?
Она уходила все дальше.
— Струсила! Забоялась и струсила! — закричал он вслед. — А мы-то, мы-то, дураки, мы считали тебя…
Маряна, наверно, ничего уже не слыхала, потому что была далеко.
Он стоял, и ему было стыдно. Стыд жег его. Раскаленным докрасна гвоздем входил в его сердце. Ведь он не сказал Маряне, в чем дело, не признался… Какое имел он право кричать ей такое!
Аверя постоял еще немного у ограды, свесив голову, и поплелся домой. Но не успел он сделать и десяти шагов, как все понял и сообразил.
Он знал, что должен делать, чтоб выручить Фиму. Знал. Он во всем виноват, он и расхлебает это дело. Не ожидал же он, что так все обернется…
Сбегав домой, Аверя вынес ласты, подобрал в ограде под лопухом маску с трубкой и быстрым шагом пошел, почти побежал к Дунаю.
Вот и зеленая палатка и красная, девичья, рядом с ней.
— Можно? — Он остановился у завешенной двери.
— Заходи, — разрешил заспанный голос Аркадия. — Ты что это все приволок назад?
— Где Лев? — спросил Аверя и сбивчиво продолжал: — Больше не смогу… Фимку избили за эту… Отдайте мне ее.
Лицо у Аркадия стало озабоченным, по лбу побежали морщинки:
— Сколько раз говорил ему: так где там! Ушел он куда-то, кажется, кто-то обещал ему еще несколько икон. Попозже зайди, а это можешь оставить.
— Арк… Дядя Аркадий, — горячо попросил вдруг Аверя, — выдайте мне, пожалуйста, ту, что я принес… Ведь Фимку прибили из-за нее…
— Ах ты, какое дело! — забормотал Аркадий и в досаде замахал руками. — Ну на кой черт совался ты в эту историю, клянчил у Фимки?! Плюнул бы на все это…
— А я не знал. Откуда я знал, что так…
— Ну идем, он их держит в машине.
Аркадий, как был, в трусах, босой, без майки, подрагивая своим полноватым, не сжатым мускулами телом, достал из-под надувного матраса ключик от машины, вышел из палатки. Потом открыл заднюю дверцу «Москвича» и начал греметь досками икон в грубом мешке из-под муки.
— Что на твоей, забыл?
— Всадник там с копьем. В дракона вонзает… — торопливо ответил Аверя и от радостного прилива сил взъерошил на голове волосы. Он уже решил, что икону вернет Фиме не сразу, не сегодня, а дня через два и обязательно выдумает для Фиминой матери какую-нибудь правдоподобную историю насчет ее пропажи…
Аркадий минут пять стукал досками, роясь в мешке, потом вылез из машины, весь потный и красный. Вылез без иконы. Аверя прямо опешил.
— Что? — спросил он. — Не нашли? Дайте я… Я в одну секунду…
Аркадий с силой захлопнул дверцу — как только не погнулась? — щелкнул на ключик и сказал:
— Пусть сам тебе отдает. Позже приходи. — И, не глядя на Аверю, пошел к палатке и, не оборачиваясь, кинул через плечо: — Ну, кто тебя тащил?.. Головы нет на плечах, что ли? Ах ты!.. — и скрылся в палатке.
Поздно вечером, когда сумерки окутали Шараново и на Центральной улице зажглись огни, Аверя снова двинулся к лагерю.
Проходя возле закрытой церкви, вдруг заметил во дворе на фоне выбеленной стены две темные фигуры и услышал легкий скрип закрывающейся церковной двери.
Аверя, прижавшись к дому, замер.
Фигуры вышли из металлических воротец. Один человек что-то говорил другому, вроде благодарил. Потом обе фигуры пожали руки и разошлись в разные стороны. Одна прошла близко от Авери, и он вдруг понял: отец Василий! А второй… Аверя сразу догадался, кто́ был второй.
Переждав немного, Аверя пошел за Львом, прячась в глубокой тени домов. Народу на улице почти не было, и идти за ним было опасно: стоило Льву обернуться — заметил бы. Лев нес, прижав к боку, что-то тяжелое, завернутое в материю.
Вспоминая после этот вечер, Аверя сам не мог понять, почему не подошел ко Льву, а стал красться за ним. Наверно, потому, что выход двух людей из закрытой церкви, разговор вполголоса в сумерках — все это было как в книгах про шпионов из библиотечки военных приключений, которые он обожал, все это было так таинственно, что он и не мог поступить иначе. Когда Лев скрылся в палатке, Аверя быстро подбежал к ней с той стороны, где не было окошечка, и услышал его голос:
— Ну, старик, и везет же мне! Такой сегодня денек… Смотри, сразу четыре штуки, и совсем, если разобраться, по дешевке… В Москве одна стоит столько, как здесь — все четыре.
— Пошел ты со своими иконами, дай спать! — пробубнил спросонья Аркадий.
И Аверя понял: сейчас самая пора прийти за своим Георгием.
Он отполз в сторонку и громко, преувеличенно громко стуча полуботинками, подошел к палатке и твердо спросил:
— Можно?
— Аверя? Тебе чего? — Лев, видно, уже знал о цели его прихода, потому что голос его нельзя было назвать ласковым. Тут же он добавил: — Значит, это ты донес на меня, ты? И молчал?
— Не я! — в пылу, сам не зная, зачем врет, крикнул Аверя. — Кто вам сказал, что я? Не я!
— Сказали… Зачем пожаловал?
Аверя, вспотевший, с горящими ушами, сбивчиво объяснил.
— Завтра утром приходи, не хочу сейчас рыться в машине. Пока…
Аверя, опять громко стуча полуботинками, отошел и притаился в сторонке, не очень далеко от палатки: ах, как помогали ему жить маленькие книжки из военной библиотечки приключений!
Минут десять палатка молчала, потом послышался негромкий голос Льва — он тоже, видно, читал эти книги и говорил так, что ничего нельзя было разобрать. Зато Аркадий проявил полное незнание шпионской литературы, потому что совершенно пренебрегал осторожностью и говорил чуть ли не в полный голос:
— А я думал еще с недельку здесь пожить… И, знаешь, все это мне вконец осточертело! Я приехал сюда отдыхать, а не… (Тут Аверя не разобрал.) Чтоб снова ввязался с тобой в поездку…
Лев опять что-то прошептал, но так, что Аверя и сло́ва не расслышал.
Аверя уходил домой поздней ночью, и от горечи и беспокойства, от каких-то новых и неопределенных, очень трудных и непривычных для него мыслей у него прямо разрывалось сердце. Утром он явился на то же место. Огненно-красной палатки и «Москвича» как не бывало. Однако зеленая палатка, в которой жили парни, осталась. Аверя не знал, что делать, и в нерешительности присел неподалеку.
Вдруг из палатки донеслись женские всхлипывания и голос Аркадия:
— Да перестань ты, слышишь? Встречу его в Москве — не поздороваюсь.
— Но зачем было так сразу, — сказала женщина, — и так грубо, хоть бы слова́ выбирал, он бы не обиделся так…
— Слова́? — с усмешкой произнес Аркадий. — Проймешь такого словами! Он… он и не понимает, что наделал…
— Куда ж мы теперь с палаткой и всем имуществом? На себе потащим?
Аверя слушал, не стронувшись с места.
— Довольно, — сказал Аркадий, и это слово, и все, что он говорил до этого, так не вязалось с ним, с его вялым лицом и рыхловатой фигурой. — Я не знаю, как посмотрю в глаза этому мальчишке, ведь он явится скоро… И почему не отдал ему вчера эту икону…
Дверца палатки шевельнулась. Аверя вскочил и со всех ног бросился с пляжа.
Фима легла спать не поужинав. Да мать и не поставила ничего на кухонный столик. Легла, не раздеваясь, и лежала, уткнувшись в подушку. Такого еще не было. Фима думала, что родители смирились. А значит, нет. Молчали, терпели до поры до времени, ждали… Чего ждали? А может, просто нервы не выдержали…
Конечно, дело не только в этой иконе. Фима перебирала в памяти каждый день и час своей жизни в отцовском доме, вспоминала Артамона; перейти бы к нему…
Она лежала неподвижно, вдавив в подушку лицо, и не плакала, даже не всхлипывала. Ее плечи, руки, щеки, бока не горели, не ныли от ударов, хотя кое-где, наверно, остались синяки. Все это было так мелко и ничтожно по сравнению с тем, что надвигалось на нее, захлестывало, как прибой, поднимало вверх на волну, с которой далеко видно.
Фима вдруг впервые поняла совершенно ясно и отчетливо: в этом доме ей больше делать нечего.
Она не знала, спала ли хоть час. Все-таки к утру она, кажется, уснула и немного поспала. Ее разбудил Локтя. Он стоял возле койки, непривычно серьезный, с насупленными бровками, решительными глазами, и шептал:
— Фим, больше так не будет… Не будет…
— Уйди, — сказала Фима. Ей было неприятно, что кто-то хочет посочувствовать ей; но ведь Локтя и не сочувствовал. — Останься, — вернула она его.
Встала, причесалась.
— Я больше не буду здесь жить, — сказала она. — Не хочу.
— А что ж ты будешь делать?
— Поступлю куда-нибудь в техникум. Ведь кончила семилетку.
— Не уходи, Фим, — попросил Локтя, — мне без тебя будет плохо.
Фима посмотрела на него и вздохнула.
Услышала за окнами знакомый говор и выглянула в оконце. За оградой по ерику плыла Маряна со своим отцом.
Отец стоял в колхозной моторке и отталкивался веслом.
Не обращая внимания на мать, копавшуюся в огородике, Фима выскочила на клади и очутилась рядом с лодкой:
— Маряна, куда ты?
Маряна испуганно посмотрела на Фиму, лицо ее напряглось от каких-то мыслей, и тут же все это соскользнуло, и оно стало, как всегда, оживленное:
— За ракушей с батей собрались. Надо под пол подсыпать и возле дома. Не хочешь с нами?
— Очень даже! — Фима готова была броситься и расцеловать Маряну: хоть к черту на кулички убежать бы сейчас от всего этого!
— Бать, остановись.
Отец ее, коренастый курносый бородач в сатиновой косоворотке с расстегнутым воротом, собрал над глазами торчащие во все стороны брови.
— А ракушу куда класть будем?
Возле Фимы появился и Локтя. Он тоже жадно смотрел на лодку.
— И тебя? — спросила Маряна.
— Ошалела ты, девка! — возмутился Марянин отец. — Тогда сама поезжай с энтой компанией, а меня уволь. Выговора́ из-за них получаешь, дом забываешь — и все мало.
Он сердился, из-под его усов вылетали злые, как оводы, слова. Он хмурил лоб, кривил в гневе щеки, но лицо его сердитей от этого не становилось: уж слишком несолидным, несерьезным делал его короткий, картошкой, курносый нос.
— Хватит, — засмеялась Маряна, — лодка у тебя огромадная, а это что — дети, пустяшный груз, и на ракушу хватит, и еще останется… — И, видно, отлично зная характер отца, крикнула: — Залазьте!
Фима села на ватник Маряниного отца. Локтя устроился на носу, и отец стал молча отпихиваться веслом. Мимо них по кладям проходили жители: кто черпал с приступочек у калиток воду ведром, кто нес из магазина кругляк белого хлеба, прижав его к боку, кто, присев на корточки, мыл в воде старую черепицу.
Со всеми Марянин отец здоровался.
Фима сидела отвернувшись. Не хотелось никого замечать. И все-таки худшее, чего она боялась, случилось. Впереди, на лавочке, сидела Алка в коротеньком нежно-лиловом платьице и с таким же бантом в волосах.
Увидев их лодку, она вскочила и бросилась навстречу.
— Здравствуйте, здравствуйте! — затараторила она. — Как я рада, что вас увидела! Ну, как ты себя чувствуешь, Фима? Я так переживала за тебя, точно это меня исколотили…
Фима угрюмо смотрела в черные ребра лодки и чувствовала, как тяжело отвисают вниз щеки и плечи, как тянет на груди и спине платье, хотя была худа, легка и платье было свободно.
Алка шла за лодкой и возмущалась:
— Этому надо положить конец! Маряна, ты, как вожатая, обязана собрать отряд или даже настоять, чтоб собрали дружину, пригласить на сбор Дмитрия Алексеевича и Фиминых родителей и пристыдить их, получить с них слово, что больше такого не…
— Алла, иди займись чем-нибудь, — мягко прервала ее Маряна, — вон сколько воробьев на вашей черешне…
Алка застыла с открытым ртом.
— Да, да, о тебе же беспокоюсь: ведь с кладей чуть не свалилась в ерик в таком хорошем платье… Когда говоришь, надо смотреть под ноги. Сходи, девочка, сходи — попугай воробьев…
Алка прямо-таки растерялась.
— Хорошо, Маряна, — сказала она, — пойду…
Лодка пробиралась к каналу, выбирая наиболее глубокие ерики, чтобы не задеть винтом дно.
Иногда под мостами приходилось нагибаться, почти ложиться, чтобы проехать. На Дунайце отец положил весло и сильным толчком ноги завел мотор. Резко пахну́ло бензином, стук двигателя ударил по ушам, и лодка понеслась по Дунайцу в сторону моря.
Канал был естественный — он представлял собой одно из гирлец Дуная и по сравнению с рекой раза в два сокращал путь к морю. Он был глубок, но у места впадения в море (да и само море там) был мелок, и по нему ходили только лодки да не сильно загруженные фелюги.
Быстро проскочили Шараново с домишками и кладями, с тополями и акациями на греблях и вылетели в плавни, в зеленую равнину с колышущимися до горизонта камышом и чаканом. Говорить из-за треска мотора было неудобно, и все молчали. Молчать было не скучно: день был яркий, добрый, и от скорости их обдувал свежий ветерок, ерошил на Локте слегка отросшие волосы.
Маряна сидела рядом с Фимой, и ее крепкое горячее плечо то и дело плотно прижималось к ее плечу. Фима видела ее профиль — задиристо вздернутый нос, смешливые губы и упрямый, выставленный навстречу ветру подбородок.
Иногда Маряна подмигивала ей, Фима улыбалась, и временами ей даже хотелось смеяться.
Скоро они вылетели в море, в его синеву, беспредельность, в блеск гребешков и ветер. Берега были в песчаных косах. Кое-где они заросли камышом и кустарником. По горизонту, усиленно дымя, карабкался крошечный, как букашка, пароход…
— Была в кино? — спросила Маряна.
— Ага. Только мне неловко. Я верну…
Маряна заткнула ей рот, засмеялась, и Фима чуть не упала с сиденья навзничь. Оправила волосы. Оглянулась.
Море слабо поворачивалось, то сверкая, как гигантское зеркало, то оказываясь в тени. В разных направлениях его пересекали шершавые ветреные полосы, и Фиме стало свежо и привольно.
Не в первый раз видела она море, и оно всегда тянуло ее. Оно пустынно, но полно жизни, сурово, но все в красках и переливах. В море никогда не скучно. Брат Артамон водит по нему сейнер, но никто не знает, что будет водить она, Фима. Может, сто раз латанную баржу, как злословил Аверька. Может, неведомый еще корабль, который живет только в чертежах конструкторов, что-то вроде реактивного судна, остроносого, узкого, как космическая ракета…
Мотор вдруг замолк. Лодка колыхалась на собственных волнах. Маряна сдернула сарафан, посмотрела вниз и спрыгнула и воду. Здесь было по пояс.
Отец подал ей лопату, взял что-то наподобие большого сака — железный обруч на черенке, нетуго обтянутый сеткой, — и сказал:
— Давай.
Маряна вонзила в дно лопату и вывалила в подставленный отцом сак мелкую гальку с ракушками и песком. Песок потек в воду, замутив ее, а ракушки остались в ячейках.
— Пойдет? — спросила Маряна, прежде чем снова вонзить в дно лопату.
Отец ответил не сразу. Взял из кучи ракуши горсть, поднес к глазам, стал рассматривать, перебирать белые и серые раковинки, то продолговатые, то круглые с загогулинками, то совершенно целые, то поломанные. Потом выбросил горсть в море.
— Не пойдет? — Маряна встряхнула головой.
— Рой.
Локтя, довольный больше всех, сбросил рубашку и, свесившись с борта, стал смотреть на дно.
— Ой, мальки, целая стая! — Он сунул руку в воду.
Крестик постукивал о борт лодки.
Сбросила свое платье и Фима. Стараясь хоть как-нибудь помочь, она, чтобы не обрызгать Маряниного отца, осторожно спустилась в море — вода ей была почти по грудь — и стала ногой разрывать ракушу. Она была не везде в море, эта ракуша, которой рыбаки любят украшать землю перед своими домиками. Везде были песок да ил. Ракуша была только в некоторых местах, и шарановцы хорошо знали эти места.
Работали часа два без перерыва. Фима поддерживала снизу лопату, когда Маряна начала уставать, и помогала поднимать ее, а то и сама сыпала в сак горсти ракуши. Потом стала загребать ее лодочным черпаком.
Найдена была работа и для Локти. Он перебирал ракушу, выбрасывая ломаную. Наиболее красивые и редкие ракуши — голубоватые и розовые с волнистыми узорами, похожие на перламутр, — откладывал в сторонку, оттуда — в нос лодки, для себя.
— Перекур, — сказал отец и прилег в корму, накрыв лицо картузом. Треснутый козырек закрывал глаза и лоб, сам картуз — лицо, но всего лица спрятать не мог, и наружу торчала подстриженная рыжеватая борода.
Маряна с Фимой передохнули и пошли купаться.
Локтя заныл, просясь к ним.
— Ну, прыгай в воду, здесь мелко. — Фима поманила его рукой.
Он прыгнул и пустил пузыри, забарахтался, забился: вода ему была по брови, а плавать он не мог. «А еще дунаец! — подумала с грустью Фима. — Сейчас же буду учить. Я-то научилась, когда была года на два моложе его…»
Она подхватила братишку, подвела под живот ладонь, подождала, пока тот отфыркается, и отпустила:
— Плыви.
Потом Фима посадила уставшего Локтю в лодку, а сама с Маряной пошла поглубже, и они поплыли. Вода здесь была не очень соленая, но теплей, чем в Дунае, и плылось легко и приятно. Временами над морем пролетали большие черные бакланы, пристально вглядываясь в воду: искали рыбу.
Маряна плыла впереди; подмокшие на затылке волосы ее смешно слиплись. За ней неслась Фима. Она не жалела волос, мочила их в воде, ныряла и открытыми глазами смотрела на зеленоватое, переливающееся, все в бликах и белых пятнах дно. Потом Маряна легла на спину и раскинула по сторонам руки. Фима подплыла к ней.
— Ты вчера видала Аверю? — спросила вдруг Маряна.
— Нет, а что? — Фима насторожилась.
— А я думала, он сам к тебе заявится. Потом, когда я решила, что лучше не входить… Значит, побоялся. Чувствовал какую-то вину…
«Хочет, чтобы я рассказала ей все, — подумала вдруг Фима. — Интересно, говорил ли он ей, как просил у меня эту икону? Мне все равно. Возьму и расскажу…»
Маряна лежала на спине, смотрела в синее-синее небо, и ее слегка колыхала волна. Изредка струйки перебегали по ее ногам, сильным и загорелым, по животу, по шее, омывая выступавшую грудь.
И Фима все рассказала.
— А он тебе говорил что-нибудь про Алку?
— Ни словечка.
— Ну и правильно. Мужчина не должен уподобляться бабам базарным. И особенно про женщин плохое говорить не должен… Так вот, Алка, оказывается, все время торчала в палатках у этих туристов, особенно в красной, где жили Вера с Людой, выспрашивала их о последних столичных модах, о том-сем и, конечно, языком трепала про Шараново… И про Аверю наболтала, как он заметил Льва с фотоаппаратом и велел тебе бежать на заставу…
— Что ты говоришь? Почему ж я этого не знала?
— Я сама это узнала сегодня утром, когда Аверя забежал и рассказал обо всем… Говорит, спать не мог, держать в себе не мог это… Кто бы подумал, что все так обернется? Когда мне в райкоме комсомола поручали ваш отряд, я взялась не раздумывая: люблю быть на людях, веселье люблю, шум, смех, споры… А что оказалось? Как обернулось? Ох, не игра все это, оказывается, совсем не игра… Не травой надо быть, а солнцем…
Фима смотрела ей в глаза и все понимала. Даже холодок продрал по коже, пробежал по лопаткам, когда дошла до нее вся суть Маряниных слов, В мире есть трава и солнце: трава — в общем, хорошая и нужная — под ногами, солнце — вверху. Трава растет везде, где только можно, бездумно и беспечно. Есть люди, которые живут, как живется, без больших помыслов, мечтаний и целей, и есть другие люди, которые хотят добра и счастья для всех и сражаются за правду и честь. Жизнь этих людей излучает свет и радость, как само солнце, и надо быть только таким, только солнцем!
— Маряшка! — донеслось с лодки.
Маряна перевернулась со спины, и они поплыли к лодке.
Отец развязал сумку из-под противогаза, постлал на коленях вафельное, не первой свежести полотенце, разложил пучки зеленого лука с белыми головками, редиску. Потом нарезал на куски хлеб и принялся резать на дольки большого копченого шарана.
Спазма перехватила Фимино горло, когда она увидела все это: со вчерашнего вечера ничего во рту не держала! И есть ведь не хотелось.
Локтя сидел на носу, держа на ладошке раковину, и рассматривал дымчатый, лиловато-синий рисунок на створке.
Маряннн отец смачно захрустел редиской; борода его так и ходила вся.
— А вас что, приглашать надо? — Маряна посыпала солью хлеб.
Первым подполз к полотенцу Локтя, ухватил дольку шарана и стал зубами срывать золотистую, в чешуе, кожицу. Фима еще немного крепилась, потом и она придвинулась, застенчиво протянула руку и взяла копченый хвостик.
— Лук бери и редиску! — приказала Маряна.
После еды поменяли еще два места, выбирая самую крупную и красивую ракушку. Локтя до того втянулся в дело, что даже покрикивал на Маряну, когда на ее лопате оказывался один весок, выбрасывал за борт ракушечный бой.
— А про отца Василия ничего не знаешь? — вполголоса спросила Маряна.
— Откуда?
— Так вот… Это все от Авери… — полушепотом, чтобы отец не слыхал, сказала Маряна. — Утварью закрытой церкви торгует… Четыре иконы вчера Льву продал…
— Что ты говоришь?! — воскликнула Фима и вдруг вспомнила пристань, подошедшую «Ракету» и Аверю, знакомящего попа со Львом, и вежливый разговор их.
— А туристы-то переругались насмерть, разъехались.
Локтя поднял на них чуть раскосые, как и у Фимы, глаза. Маряна вдруг спохватилась:
— Работай… Нечего подслушивать старших… Мало ли о чем мы хотим поговорить.
Локтя надулся:
— Я работаю… Ты не забыла, завтра нам опять дом обмазывать? Или сбежишь?
— Ох, этот дом! — Фима насупилась. — Когда же наконец станут у нас строить не из этого чертова ила?
— Сбежишь? — опять спросил Локтя.
— Это уж мое дело: захочу — сбегу, захочу — нет.
— Не сбега́й, Фима, не надо, мама жаловалась с утра на поясницу и…
— Там видно будет. Работай.
Фимины ноги вязнут в иле, она топчет крутую жижу, перемешанную с соломой, тяжело перебирает ногами. Груня, получившая в бригаде отгул, мажет во второй раз просохшие стены. Мать бросает ил из лодки на греблю.
Солнце взошло не так давно, и его косые лучи пробиваются сквозь заросли акации: эти деревья любят здесь сажать, и не только потому, что тут они хорошо растут, но и потому, что ствол у них твердый, тверже дуба, и всегда идет на жерди для каркаса дома — не поломаются, не подгниют.
Ил шуршит, чавкает, чмокает под Фимиными пятками, а сзади — шлеп-шлеп-шлеп — с материной лопаты слетают, сползают огромные темные лепешки…
Локтя снует по дому — готовит завтрак. Когда нужно будет, Фима позовет его, и они потащат груженые носилки к дому, и она тоже начнет мазать.
По телу бежит пот, щиплет глаза. Тупо ноют коленки. Могла бы отказаться: «Не хочу, и все». — «Уходи из дому вон!» — «Пожалуйста!» И она уйдет, обязательно уйдет! Это никогда не поздно.
Но бежать она не хочет. Это самое простое. Странно, но именно сейчас, после всего, что случилось, какая-то сила удерживает ее здесь, дома.
Вдруг где-то совсем рядом Фима услышала ребячьи голоса. Все знакомые. Вот чуть сиплый голос Власа. Вот резкий — Акима. А вот тоненький — Ванюшки… Даже Аверя тут! И куда это они собрались всей гурьбой? Верно, куда-нибудь на экскурсию. А ее-то и не позвали. Думают, если у нее мать такая строгая, то она уж и уйти никуда не может…
Стукнула калитка, показался Влас:
— Приветик!
На нем донельзя изношенные штаны и видавшие виды брезентовые туфли; большой палец выглядывает из дыры. За ним Ванюшка, Аким, Селька, Сергей, Лука, Нинка, Василь… А вот и Аверькина голова маячит, и все в каком-то грязном тряпье. Кое у кого на плече лопата.
Мать так и застыла в лодке с лопатой на весу, — ил капает на ноги. Фима замерла в месиве, точно ноги вырвать не может. Груня с лесов обернулась — никак не поймет, что такое. Локтя испуганно вытаращился из дверей дома…
— Батальон, смирно! — проревел Аверя.
Ребята с хохотом опустили лопаты.
Тогда Аверя, чеканя шаг, подошел к ерику, где в лодке стояла Фимина мать, поднес ладонь к виску и громогласно заревел:
— Товарищ начальник, строительный батальон номер один по приказу дружины средней школы города Шаранова в ваше распоряжение прибыл! — и так закатил, так чудовищно выпучил глаза, что оба дома, новый и старый, задрожали от хохота.
Мать опустила лопату, вздохнула, посмотрела на двор через ограду и крикнула:
— На клубнику там не посматривайте! Не для вас сажена.
Фима отвернулась и вытянула ноги из месива.
Ладонь опять взлетела к Авериному виску.
— Пришли не клубнику кушать — строить пришли!
— Ладно вам, дурошлепы. — Мать нагнулась и всадила лопату в ил.
Аверя подмигнул ребятам, выскочил из туфель, засучил повыше драные брюки из «чертовой кожи» и принялся с таким остервенением месить ил, что Фиме там делать было нечего. Она отошла в сторонку.
По ерику подъехал на лодке Федька Лозин. Аверя повернулся к нему и дал команду:
— Федор, хватай Сельку — и за илом!
Мальчишки уехали к Дунайцу. Девчонки стали подносить к дому ил и подавать Груне. Одна девчонка взобралась на леса и тоже стала вмазывать ил в камышовую стену.
— А умеешь? — недобро спросила бабка.
— Не так что — прого́ните, батя оставался доволен.
Это говорила дочка заведующего подсобным хозяйством колхоза, куда входила и Грунина бригада мазальщиц.
Все нашли себе работу. Кое-кто подправлял шатающийся плетень и укреплял столбики, на которые опирались доски кладей. Девочки возились на цветочной клумбе, выпалывали сорную траву.
Фима была ошеломлена. Она вспомнила, что не с такой уж охотой ходила мыть полы к бабке Матрене, а тут столько народу привалило — чуть не весь отряд! Не верилось просто. И, улучив момент, она тихонько спросила у Авери:
— Маряна все подстроила?
— Какая Маряна? Да где ты видишь Маряну?
— Не придуривайся. Она. Кто же еще?
Фима не сомневалась. Кто, кроме нее, догадался бы! Одна она у них такая, Маряна, и это ее работа!
— Думай как хочешь. — Аверя вздохнул, шмыгнул носом и как-то сразу превратился из горластого и неунывающего парня в обычного и понятного. — Фим, — сказал он негромко, — ты на меня не особенно… Плохо я это… Глупо все как-то, по-дурацки получилось…
— Да что ты, чудак! — заспешила Фима, боясь того, что он мог сказать дальше. — Пустяки какие! Иди лучше носилки тащить помоги…
И Аверя, приободренный, что она не заставила его говорить то, что так трудно было сказать, поспешно отошел от нее. И тут Фима услыхала, как мать позвала Локтю.
Босой, в одних трусиках подбежал Локтя к матери; она уже выбросила из лодки весь ил и стояла на гребле, опершись о лопату.
— Где твой крестик? — в упор спросила она.
И тут Фима увидела, что Локтя и вправду без креста.
— Нету! — Локтя отскочил от матери, точно ждал удара. — Выбросил, в море выбросил! — и еще дальше отскочил.
Мать побледнела. Пальцы, сжимавшие ручку лопаты, побелели.
— Как ты смел?
Локтя ничего не ответил. Склонил лобастую голову, и одно ухо его слабо пошевелилось.
Потом тяжело и медленно сказал:
— Не хочу.
Мать влезла в лодку, оттолкнулась ногой и опять поехала за илом.
Ребята продолжали работать. Скоро мать приехала. Ребята не дали ей разгружать ил, потому что многим нечего было делать, — с лопатами наперевес бросились трое к лодке. Мать побрела к лесам, на которых сидела Груня. Бабки рядом не было. Где ж она?
Фима нашла ее в доме: бабка торопливо пересыпала из мешочка в корзину жареные семечки, и Фиму вдруг бросило в краску.
— Хоть этот вечер потерпела бы!
— Не указывай! — буркнула бабка. — И кто тебя просил нагонять столько? Попробуй накорми теперь всех… Сами бы справились…
— А я и не звала их! — Красная от стыда, Фима выскочила наружу.
Мать больше ни на кого не кричала. Она вместе с Груней молча вмазывала в стенку плотный и клейкий, как бетон, ил. Фима подавала и, подавая, краем уха услышала:
— Одна ты у меня осталась, Грунюшка. — Мать всхлипнула. — И зачем растила детей, ночи не спала, дня не видела?.. Локтю и того увели… Нет нынче у детей послушания и веры. И не надо их таких, не огорчайся, что своих не имеешь… Есть у меня старик да ты… И больше никого.
Фима не могла слышать ее голоса. Она отошла от дома и стала помогать разгружать лодку. Скоро приехали на другой лодке Федька с Ванюшкой, и работы прибавилось. Фима бросала тяжелое, убегающее с лопаты месиво и вдруг ей стало пронзительно жаль мать: она все-таки много сделала для нее, для своих дочерей и сыновей и только не смогла понять одного: время их другое, и они не могут жить по законам времени, которое кончилось…
Ну как это ей объяснить?
1963
Это оружие можно было мгновенно спрятать в рукав куртки, в ботинок и даже в рот — попробуй найди!
В умелых руках это было грозное оружие, и бумажные пули разили точно и «насмерть». Самым метким стрелком в классе был Женька Пшонный. Он при мне на спор стрелял по мухам, выбил из трех возможных два очка — пули расплющили на классной стене одну за другой двух мух — и выиграл два метра резинки.
Я в этом деле и в подметки ему не годился — из пяти возможных выбивал только одно очко. А другие и того меньше. Меткость Женьки была общепризнанна, и мы даже называли его Снайпером.
— Ой, Снайпер, дай списать русский!
Или:
— Что сегодня идет в «Спартаке», Снайпер?
Это прозвище он любил больше своего имени, охотно откликался и признательно смотрел на окликавшего. Он один владел секретом производства особых пуль: так плотно крутил их и перегибал, что они не раскручивались в полете, были тугими и точными. Попадет на уроке в шею — взвоешь, какой бы выдержкой ни обладал.
Он же, Пшонный, возродил в нашем классе забытую традицию дуэлей. За какую-нибудь обиду или проступок любой мальчишка мог вызвать другого на дуэль. Женька даже дуэльный кодекс разработал: выбранные секунданты отмеряли шаги, мелом чертились на полу линии, с которых стреляли, на глаза надевались специальные очки-консервы (в них ездят мотоциклисты). Двое таких очков где-то раздобыл Женька и выдавал дуэлянтам, не желавшим перед поединком мириться. Даже при Пушкине и Лермонтове не были, наверно, дуэли такими беспощадными, как в нашем 4 «Б»!
Обычно на арифметике — ох и скучные были уроки! — мы заготовляли пули: крутили их на коленях.
Хуже всех в классе стрелял Петя Мурашов — маленький, тощенький, с сыпью розовых прыщиков на лбу и серьезными глазами. Ему-то и десятка пуль не хватало, чтобы укокошить на стене одну-единственную муху!
Да и в общеклассных стрелковых соревнованиях он выходил на последнее место. Пули он крутил самые бездарные: они разворачивались, были мягкими, кривыми и летели куда попало, только не в цель.
Все это было понятно: когда ж ему тренироваться в стрельбе, если все свободное время он был занят Веркой, препротивнейшей девчонкой из нашего класса. Она корчила из себя большую умницу и, наверно, воображала, что она первая красавица в классе. Ходила Верка в черном платье с белым воротничком, была аккуратно причесана и до отвращения старательно слушала всех без разбору учителей, даже учителя пения.
Ну, понимаю, историю или географию нельзя не слушать, но чтобы всерьез относиться к пению или скучнейшей арифметике, к запутаннейшим задачкам про пешеходов, от которых голову ломит… А ей все было интересно!
Так вот, этот худенький Петя все время вертелся вокруг Верки: носил ей читать книги из отцовской библиотеки, делился завтраком, если она забывала. Помогал даже запихивать в портфель учебники. И терпеливо, как часовой на посту, поджидал ее после уроков у двери, если она куда-то отлучалась и не выбегала из школы со всеми…
Я страдал, глядя на его унижения. Я хотел раскрыть ему глаза на все.
Однажды на уроке рисования я бросил на его парту записку.
Я пристально наблюдал за ним: вот его пальцы развернули мою бумажку в клеточку, вот он прочитал ее и порвал на мельчайшие клочки. У него даже уши не порозовели, и я очень разозлился. Я не ждал от него ответного послания, потому что он, как и эта Верка, — заразился от нее, что ли, — был примерным мальчиком и едва ли мог рискнуть написать и тем более бросить во время урока записку на мою парту.
Но больше всего меня бесило то, что моя записка совсем не задела его. Значит, он считает, что это в порядке вещей? Скоро будет шнурки завязывать на Веркиных ботинках или на руках носить ее в школу!
Я не вытерпел и подошел к нему со свирепым лицом:
— Чего не ответил? Отобрал бы у нее зеркало — и дело с концом.
— Зачем? — И спросил он это таким тоном, что мне захотелось двинуть в его трусливую, рабскую физиономию. — Тебе тоже не мешает хоть раз в неделю подходить к зеркалу. Зарос, как дикобраз. Она девочка, и аккуратная, ей нужно…
После этих слов я окончательно возненавидел Верку. Я не мог видеть ее тонких, прилежно поджатых губ и карих раскосых глаз, не мог слушать ее точные, спокойные ответы, ее смех на переменках…
Особенно меня поражала ее аккуратность. Даже в осеннюю грязь приходила она в чистых ботинках, на ее пальцах и лице никогда не было чернильных клякс, тетради ее ставились в пример другим, ее косички с бантиками всегда были тщательно уложены: ни прядка, ни один даже волосок не выбивались на ее лоб, чистый и умный. Ее внимательность на уроках была выше моего понимания.
Нет, нужны были срочные меры!
Недолго думая я выдрал из тетради лист, сунул мизинец в непроливайку и вывел огромными фиолетовыми буквами: «
Успех был полный. Ни о чем не подозревая, ходила она по школьным коридорам, и вслед катился смех. Верка ничего не понимала, краснела, металась из угла в угол, как затравленный волчонок, пока лист не отвалился от ее спины — клей в канцелярии оказался неважным.
На следующий день Верка носила по коридорам огромное объявление «
Верка глянула на лист, и глаза ее наполнились слезами. Сморгнув их, села за свою парту, отвернулась к стенке, и мне было видно, как вздрагивает ее спина.
Я торжествовал: получила по заслугам!
Но кто-то выдал меня. В классе нашелся предатель. Меня отчитал классный руководитель и пообещал рассказать обо всем отцу. Но это было еще не все.
На большой переменке ко мне подошел Петя, этот раб и слюнтяй, подошел — маленький, бледный, с серьезными глазами — и, заикаясь, сказал:
— Вввы-вызываю тебя на дуэль.
Я даже опешил: он и дуэль — это просто не вязалось. Ни с кем еще он не дрался и драться не собирался!
— Проваливай! — сказал я. — Что с тобой связываться? Вначале стрелять научись.
И здесь случилось непостижимое. Все ребята, как сговорились, заорали:
— Нет, ты не должен отказываться! Это против закона!
Я даже отступил к стене. Я ничего не понимал. Ну что я сделал им плохого? Только проучил эту самую Верку, и здорово проучил. То все были за меня и смеялись, а то вдруг переметнулись на сторону Петьки. И среди них был даже Женька Пшонный… Вот она какая, оказывается, жизнь!
«Ну что ж, драться так драться, — твердо решил я и поклялся посильнее влепить в его лоб пулю. — Пусть знает, как иметь со мной дело. И всем им отомщу!..»
Тут же были выбраны секунданты, отмерены десять огромных шагов в проходе между партами. Всеми приготовлениями распоряжался сам Пшонный. Он провел мелом на полу две черты и приказал закрыть на стул дверь, чтобы не вошел дежурный по этажу учитель.
— Уважаемые дуэлянты, — обратился к нам, как требовали правила, Женька, — в последний раз предлагаю вам помириться, пойти на мировую и подать друг другу руку. Ты виноват перед Верой, извинись, и все будет…
— Нет! — закричал Петя. — Никаких извинений — будем стреляться!
— А я и не собираюсь извиняться! — отрезал я. — Принимаю вызов.
Я был уверен, что Петя доживает свои последние минуты на этой земле, и твердо, сквозь зубы произнес:
— Прощайся с жизнью, презренный!
Нам были выданы очки-консервы и по одной пуле Женькиного производства: они должны быть одинаковыми. Потом Пшонный оглядел наши «пистолеты» — надетые на пальцы резинки — и важно сказал:
— Противники, на линию огня!
Мы стали возле начертанных мелом линий, и Пшонный проверил, чтобы ботинки ни одного из нас не переступили их.
— Начинайте! — деловито сказал Пшонный.
Мы стали целиться.
До боли сжав губы, я оттянул насколько мог назад резинку — удар должен быть точным!
Большие квадратные очки, туго сжатые на затылке ремешками, больно врезались в щеки. Все, кто был в классе, выстроились у стен. Я хладнокровно целился в розоватый Петькин лоб. Вдруг кто-то задергал дверью, и стул, одной ножкой продетый в дверную ручку, запрыгал.
Я готов уже был выстрелить, но отвлекся на мгновение, и вдруг… нет, в это нельзя было поверить… в мою грудь ударила пуля.
— Падай! — заорали ребята. — Падай, ты убит!
Я продолжал целиться, но кто-то вырвал у меня «пистолет», меня схватили, приподняли и силой уложили на пол — таков был ритуал.
Потом я встал, сорвал с лица очки-консервы, сдернул с пальцев резинку и ушел в коридор. Я не хотел никого видеть. Они предали меня и были рады моей гибели, а я дружил с ними, считал их добрыми, любил их… Предатели! И как это Петька попал? Но что я мог поделать? По принятому нами же закону отныне я на неделю лишался права участвовать в дуэлях и должен был подчиниться этому.
Я был убит на дуэли, и, как понял это позже, был убит по заслугам.
Мы валялись на песке и молчали.
Язык отдыхал от хохота и болтовни. Жгло солнце. Только что я выскочил из воды, отлично выкатался в песке и теперь лежал, как рыба на сковородке, посыпанная мукой.
Леньке этого показалось мало, и он, встав на четвереньки, ладонями стал грести ко мне песок. Уже не видно ног, уже над грудью желтела маленькая насыпь…
Ленька работал старательно, капли пота падали с кончика носа.
— Плоты! — вдруг завопил Гаврик, и все повскакали с песка.
Один я не мог вскочить: жаль было портить Ленькину работу.
Осторожно повернул я голову вправо и увидел вдалеке, на изгибе Двины, длинный плот.
Ах эти плоты! Нет без них ни одной большой белорусской реки и, конечно, Двины! Просто нельзя представить нашу реку без них. Несутся они по быстрине, и по концам их, у огромных кормовых весел, стоят рулевые и, направляя движение плота, упираясь ногами в бревна, гребут. Особенно опасно проходить под мостами: напорешься на башмак опоры — и каюк. Много раз видел я, как на подходе к мосту вылезают из шалашей женщины в пестрых платочках, молча глядят вперед, иные даже крестятся.
А мы как полоумные, мы бегаем по берегу и вопим:
— Бери левей, гануля, на бык попадешь! Левей бери!
«Ганок» — по-белорусски плот. И мы волнуемся и спорим — пройдет или нет? Ведь управлять-то длиннющим, шатким плотом не просто; однажды, говорят, не справились плотовщики с течением, стукнулся плот о бык, и по бревнышку разметало его по реке, едва спаслись люди…
— Плывем? — нервничал Гаврик.
— Успеется. — сказал я. — Ленька, работай.
Он пригреб ко мне новые горы песка и сыпал его сверху. Вначале песок щекотал, потом студил, потом давил.
Гаврик еще пуще занервничал:
— А как опоздаем? Ну, ребята! Что ж вы как неживые?
— Плыви, — сказал я лениво, — тебе пора. Пока доплывешь до середины, плот подойдет сюда.
Гаврик недовольно заворчал.
Ленька продолжал трудиться. Меня уже не было: одна голова торчала из песка, и проходившие мимо смеялись.
Мне было приятно: не так жарко.
Теперь даже голову не мог я повернуть в сторону плота и тихо спрашивал у Леньки, близко ли он.
— С полкилометра. — Ленька привстал, любуясь своей работой.
— Пора? — спросил я.
— Вперед! — крикнул Ленька.
Я сделал резкое движение, вскочил, и тяжкий панцирь песка, ломаясь и шурша, свалился. Точно с цепи сорвавшись, помчались мы по берегу. Мы летели, перепрыгивая лужицы, бревна и валуны, чью-то одежду, канаты и обломки лодки. Легкие следы ног оставались на песке. Мы ворвались в воду по грудь, по плечи — и бросились вплавь.
Течение понесло вниз, но мы, отфыркиваясь, плыли к плоту. Плыли наперегонки. Я — на бочку́ (так я плавал быстрей всего), Вовка — брассом, а стремительный Ленька шел кролем.
Он быстро оторвался от группы, вырвался вперед и первым коснулся рукой бревна.
Я еще подгребал к плоту, а Ленька уже сидел на бревнах и загорал.
Не мы первые захватили плот: мальчишек пять уже сидели на нем и высокомерно поглядывали на нас.
Сильно устав, я наконец дотронулся до бревна, и какой-то курносый пацан в трусах с заплатками протянул мне руку.
Я сделал вид, что не замечаю ее. Кинул ладони на бревно, подтянулся, и живот протащился по шероховатой поверхности. Выбрался. Живот саднило: несколько царапин кровоточило на нем.
Многие мальчишки еще плыли к плоту.
Сзади всех был Гаврик. Он пыхтел, как пароход, плыл позорнейшими гребками — так мы не плавали уже лет пять.
— Спасательная команда, сюда! — подал клич Ленька, и мы впятером с превеликим трудом втащили на плот обмякшего Гаврика.
Он учащенно дышал и сразу лег на бревно.
— Выдохся? — спросил Ленька.
— Не. — А лицо у Гаврика было бледное-бледное, с синеватым оттенком.
Мальчишка в трусах с заплатками подсел ко мне, коснулся плеча своим горячим плечом — видно, издали плыл — и сказал:
— Не пускайте его с собой… Сюда «освод» не заглядывает.
Мальчишка имел в виду спасательные лодки, дежурившие у пляжа.
— Верно, — сказал я. — А ты откуда плывешь?
— Оттуда… — Мальчишка махнул вверх во течению. — Я с улицы Челюскинцев. А ты?
— Я с Советской. Четвертый коммунальный. Знаешь?
— Это большущий такой, в виде буквы «пэ»?
— Вот-вот. — Я назвал квартиру.
— А я в доме семнадцать, квартира шесть.
— Понятно. Тебя как звать-то?
— Федькой… А тебя?
Я сказал.
— Гляди, гляди, куда они гребут! — вдруг закричал Федька, вскакивая, и его лицо, курносое, пестрое от веснушек, побледнело. — Разобьемся!
Пока мы разговаривали, плот подплывал к мосту: непрочно связанный, он изогнулся и летел прямо на бык.
Ребята как лягушки попрыгали в воду. Даже Гаврик, не успевший отдышаться, как мешок с картошкой свалился в воду, подняв столб брызг.
И я хотел кинуться, но, увидев, что Федька бежит к переднему плотовщику и вопит: «Левей держи, левей!» — не прыгнул. Я присел, изготовившись, на крайнем бревне.
Мост стремительно надвигался. Я уже видел швы меж камнями грозных быков.
Федька добежал до плотовщиков. Он что-то кричал, размахивал руками. Потом схватился за рулевую тесину и стал вместе с мужчиной грести. Спина его мучительно изогнулась, позвонки напряглись. Ноги уперлись в бревна, волосы растрепало ветром…
Надо броситься к нему. Помочь. Надо! Но что-то огромное и дикое надвигалось на нас, что-то темное и страшное стискивало живот и сердце. И я не мог стронуться с места.
В двух метрах от быка пронесся плот, и сразу стало темно, вверху что-то грохотало, гудело, и тут же нас снова окатило слепящее солнце — мы вылетели из-под моста и понеслись дальше.
Федька отпустил рулевую тесину и подбежал ко мне. Он улыбался и похлопывал себя по животу и, не сказав ни слова, с разгона бросился в воду, врезался головой и саженками поплыл к берегу.
Я кинулся следом.
…С полчаса шли мы по берегу, туда, где лежала моя одежда. Мне было неловко. Я видел худые Федькины лопатки, узкие плечи, линию позвоночника — хоть все позвонки пересчитывай и молчал. Потом спросил, чтобы не молчать:
— Ты в каком классе учишься?
— В шестой перешел. А что? — И совсем неожиданно сказал: — А у меня Степан, старший брат, пограничник. На Амуре. А этого толстого на плоты не пускайте…
— Точно. — согласился я.
Ни о чем больше не поговорили мы с ним, потому что дошли до наших ребят, и Федька, слабо кивнув мне, зашагал дальше в своих штопаных, успевших высохнуть трусах: он с приятелями раздевался выше.
С полчаса обсуждали мы этот случай, возились в песке, загорали, галдели, снова бросались к плотам. Потом, проголодавшись и, оглохнув от собственного крика, пошли домой.
Весь вечер думал я о Федьке. Даже во сне приснился мне плот: идет на таран моста и мост обрушивается. Утром я побежал искать Федьку. С добрый час носился я по улице Челюскинцев, но отыскать не мог: в доме номер четырнадцать была шестая квартира, но в ней жила злая, кривоносая, как клест, старуха: обругав, она выгнала меня. Видно, я забыл номер дома. В доме номер пятнадцать, куда я постучался наугад, тоже не жил Федька.
Я посидел на ступеньках хлебного магазина: авось встретится, пройдет мимо.
Не встретился, не прошел.
Как же не запомнил я его адрес! Ведь он сказал мне его. Впрочем… Впрочем, он сказал мне его до того, как плот понесло на мост, и я не обратил на адрес особого внимания: мало ли в нашем городе мальчишек?..
Я встал со ступенек, отряхнул сзади штаны и пошел домой. Я шел и думал, что, может, он был бы моим лучшим другом, он, с которым я случайно познакомился на этом шатком плоту.
Была еще слабая надежда, что он зайдет ко мне: я ведь тоже назвал ему свой адрес. Но Федька не пришел. Да и чего ему было приходить ко мне?..
1963
Врачи любят спрашивать, чем мы болели в детстве. В детстве я болел не очень много: дифтерия, грипп, ангина… Вот, пожалуй, и все.
Нет, ошибаюсь, — не все… Я болел еще одной, почти неизлечимой болезнью. Ее эпидемия настигла нашу школу, наш класс и одного за другим стала валить с ног.
Одних она задевала меньше. Мой же организм оказался таким восприимчивым, что я был подкошен эпидемией одним из первых. Несколько лет меня трясло и шатало, и не было никакого спасения от этой болезни.
Я давно знал о существовании почтовых марок, но о том, что их можно собирать и это так захватывает, я узнал лишь в третьем классе.
Все страны мира — огромные империи и крошечные государства — выпускают марки, изображая на них королей и носорогов, исторические события и птиц. Веселые и строгие, большие и маленькие, квадратные и треугольные, марки наклеивают на конверты, и они плывут через океаны в трюмах кораблей, летят на самолетах, качаются в пустынях на верблюжьих горбах, мчатся в почтовых вагонах поездов…
Люди получают письма, а марки раздают знакомым. Или они валяются с конвертами на пыльных чердаках.
Как много они говорят тебе, эти крошечные картинки! Откроешь тетрадь с марками — и весь земной шар смотрит на тебя.
Глянул я на эти марки и понял — погиб.
Я спал, и львы с тиграми, сходя с марок, рычали перед моей кроватью, страусы и лебеди щелкали клювами, пальмы роняли на меня финики, короли и королевы, владельцы заморских колоний, грозили мне кандалами, словно я был их рабом, негром с кофейных плантаций или с урановых рудников Конго…
Я просыпался в поту, вскакивал и, шлепая по полу босыми ногами, бежал к этажерке, где лежали тетради с марками. Марок было мало, в основном «гермашки», которые мало ценились у вас, с изображением бесчисленных цифр и скучных одноцветных портретов каких-то деятелей.
Я выменивал их на что мог: на перышки и старинные монеты, на рыболовные крючки и завтраки. Хорошие марки никто не отдавал. Мне доставались незавидные. Я тратил на них все деньги, которые перепадали мне от мамы, но опять-таки хитрые мальчишки сплавляли мне самую ерунду, а я слабо разбирался в достоинствах марок: ведь только начал собирать их.
Марки я доставал где только мог. Сдирал с конвертов, просил у знакомых; сосед наш, доцент пединститута, сам отклеивал их и приносил мне. Советские я покупал на почте.
Скоро я сделал величайшее открытие, и в мою коллекцию хлынул поток российских марок. Копаясь в старом семейном сундуке, я обнаружил несколько связок пожелтевших конвертов и открыток. На них были царские марки с гербом Российской империи и царями: моя мама жила при последнем царе и получала письма от сестер и знакомых. С ее разрешения я снял эти марки.
II все-таки марок у меня было мало. Меньше, чем у других, более удачливых ребят.
Удача приходит внезапно и оттуда, откуда ее не ждешь. Во дворе моего друга Петьки Ершова жил студент ленинградского института Виктор. Он жил на втором этаже старого дома и часто смотрел на нас из окна. О том, что он собирает марки, я узнал случайно. Как-то мы играли в ножички, я посмотрел вверх и увидел в воздухе несколько разноцветных марок; они порхали, как бабочки, — видно, ветром сдуло с подоконника.
Я забыл про игру, хотя ход был мой, и стал ловить марки.
— Эй, мальчик, — сказал сверху Виктор, — принеси-ка их и не помни́.
Я помчался к нему по темной лестнице. Виктор разбирал марки. Он сидел перед окном, листал толстенную книгу на нерусском языке с изображением тысяч всевозможных марок, брал пинцетом марку, сличал с изображенной в книге и ставил в ней карандашом крестик.
Так я узнал о существовании каталогов — в них описаны все марки мира и проставлены цены на них.
Виктор при мне наклеивал марки в большие тетрадки, и наклеивал не обычными наклейками от марочных листов, а особыми — прозрачно-желтыми. Я вернул ему марки. Он поблагодарил и сказал, кивнув на толстый пакет:
— Погляди, может, найдешь что-нибудь в этом мусоре…
Я высыпал содержимое пакета на газету и обмер. Передо мной была гора сокровищ.
— Нашел что-нибудь? — спросил Виктор, продолжая расклеивать марки.
Ну что я мог ему ответить! Из меня вырвалось несколько дикарских междометий. Он обернулся:
— Ничего не отобрал? Все есть?
— У меня… У меня ничего нет! — выдавил я.
— Ну тогда возьми. — Не разбирая и не считая марки, он отделил пинцетом от горы маленькую кучку и дал мне прозрачный пакетик. В него я дрожащими пальцами протолкнул марки.
С умилением смотрел я в его светло-карие глаза, на худой кадык и родинку на лбу, на его Эльбруса — мохнатого пса с мордой, густо заросшей шерстью.
Не чуя под собой ног помчался я домой с пакетиком в руках. И тут же принялся наклеивать марки в тетради. Мои дружки Ленька с Вовкой допытывались потом, где это я раздобыл их. Я не говорил. Боязно было открывать им человека такой щедрости. Каждый день бегал я теперь во двор Ершова. Мы играли, а я то и дело поглядывал на знакомое окно. Но Виктор появлялся редко. А если появлялся, я кричал:
— Здравствуйте, дядя Виктор!
Но ветер больше не сдул с его окна ни одной марки.
Как-то он сказал мне:
— Слушай, погуляй-ка с Эльбрусом… Я занят, а он полдня воет.
— Хорошо!
Я бросился наверх и долго бегал с его псом по двору и улице, даже водил к обрыву Двины. Когда я привел его на поводке домой, Виктор сунул мне пакетик с марками. Вечером я опять расклеивал их и хвастался перед ребятами.
Вовка потемнел от зависти. И конечно же, только поэтому он ворчал, что все марки бракованные: просвечивают, или зубчики оторваны, или сильно перегнуты, или штемпель на них такой черный, что ничего разобрать нельзя.
Мне до этого не было дела! Подумаешь — порвана, зубчиков не хватает! Как будто от этого она переставала быть маркой. А то, что на некоторых густой штемпель, — неважно: гашеная марка всегда лучше чистой, потому что прошла почту, ее погасили, и она доподлинно плыла по морям-океанам.
Однажды Виктор попросил меня сбегать в магазин за хлебом — я сбегал. В другой раз — в аптеку за аспирином, я тоже слетал туда. И всегда я возвращался домой с марками.
Как-то мы сидели на крыше сарая и стучали костяшками домино. Я играл и не забывал про его окно. Вот окно отворилось, в нем появился Виктор. И не один. С ним был какой-то парень и две девушки. Я замер и притих. Я сжался в ожидании какого-нибудь нового приказа.
— Здоро́во! — крикнул он мне. — Как твоя коллекция?
— Здравствуйте! — ответил я. — Ничего.
Виктор что-то тихо сказал своим знакомым, и они захохотали. Я разобрал всего несколько слов: «Не верите? Сейчас увидите…»
Я весь напрягся.
— Слушай, приятель, — крикнул Виктор, — заквакай, пожалуйста!
Я ничего не понимал. Зачем это ему нужно?
— Что? — крикнул я. — Что вы сказали?
— Заквакай, и только погромче…
— Зачем? — опять крикнул я.
— Ну я очень прошу тебя, поквакай немного.
Меня что-то стукнуло изнутри. Я не ответил.
— Ну что тебе стоит? Ты так здорово квакаешь! Я часто слышу из окна. Дам тебе марку Новой Зеландии и острова Святого Маврикия.
Таких марок не было ни у меня, ни у кого в классе.
— Ну, что ж ты? — торопил Виктор. — Не заставляй нас ждать, а то вот они не верят…
Я не стал квакать. Мне ничего не стоило огласить наш и окрестные дворы оглушительным кваканьем — говорят, у меня это неплохо выходит. Но сейчас я не стал. Я даже отвернулся от окна и сделал вид, что не слышу Виктора и весь ушел в игру. Не нужно мне его марок. Ни одной не нужно.
С этого вечера мне стало грустно. Я по-прежнему поглядывал на его окно, но поглядывал незаметно, так, чтобы ни он и никто другой не догадался. Я по-прежнему яростно собирал марки и тратил на них все деньги, но уже не был больным.
Эпидемия, охватившая школу, слегка отпустила меня.
1963
На почту мы бегали через день. Слово «почта», запахи жидкого сургуча и клея тревожили меня, как Африка, как неоткрытые острова далеких океанов.
В окошечке виднелась головка с уложенными на затылке косами. У нее были светлые глаза и строгие губы. Став на цыпочки, мы тоненькими голосами просили у девушки последние марки. С сухим треском отрывали марки ее быстрые, точные пальцы от огромных пестрых листов, отсчитывали сдачу.
— Все? — спрашивала девушка.
Мы сжимали липнущие к пальцам марки и клянчили:
— Тетенька, дайте наклеек… Тетенька…
Марки она обязана была нам продавать, а вот давать наклейки не входило в ее служебные обязанности: белые полоски по краям марочных листов не стоили денег. Мы нарезали их на узкие полосочки и приклеивали ими наши марки в альбомы.
Когда у девушки было хорошее настроение, она щедро отрывала нам одну, две, три полосы, а когда настроение было плохое, сердито бросала:
— Вы мешаете работать… Следующий?!
Однажды, поняв, что у девушки отличное настроение, я совсем обнаглел: уперся подбородком в стекло барьера и пропищал:
— А гашеных марок у вас нет? Которые не нужны…
— Откуда я их возьму? — строю спросила она.
— А вон… — Я показал глазами на столы внутри почты, где высились горы разноцветных конвертов и бандеролей с проштемпелеванными марками.
— Так это ж еще не доставленные адресатам почтовые отправления…
— Зачем же им марки?
— Мальчик, не имею нрава… Следующий?!
Посрамленный, красный как перец, я отошел от окошечка и стал разглядывать на купленных марках станции Московского метрополитена: его тогда только начинали строить.
Как-то мы прослышали в классе, что на почту поступили марки спартакиады: все они в виде ромбов и такие красивые — глаз не отвести! На одной — футболист с ходу бьет по мячу, на другой — мчится лыжник, на третьей — теннисист…
Мы с Ленькой сбежали с последнего урока и помчались на почту. У окошечка образовалась очередь человек в пятнадцать. Задние шумели и возмущались:
— Надо ж совесть знать, товарищ!.. Нельзя ж так, товарищ!..
Честно пристроившись в хвост очереди, мы прислушались.
— А вы, пожалуйста, не шумите! Я делом занят! — отвечал человек, стоявший у окошечка.
— Видим мы, какое дело! — раздавалось в очереди. — Как ребенок… Делать нечего. Какую очередь образовал!
— Дайте, пожалуйста, десять марок по копейке с капитаном Ворониным, десять трехкопеечных со Шмидтом… Так. А Леваневский у вас остался? Нет? Очень жаль, очень. Дайте тогда…
В этих словах, в этой просьбе было что-то такое знакомое, такое родное, что мы с Ленькой ошеломленно уставились на человека.
Он был в синем мешковатом костюме, из-под видавшей виды шляпы выбивались седые волосы. Еще минуты три стоял он у барьера, сунув голову в окошечко, и просил:
— Пожалуйста, осторожнее отрывайте, перфорацию не повредите. Эти вот марки я никак не могу взять: видите, как они оторваны — зубчиков не хватает. Замените, пожалуйста… Очень прошу.
— Да он нарочно! — кричал толстощекий гражданин в фуражке без звездочки. — Он издевается над нами!
Наконец человек в шляпе оторвался от окошечка, держа кончиками пальцев толстую пачку марок.
— Зачем ему так много? — шепотом спросил я у Леньки.
— Наверно, меняется… Для обмена берет.
— А что такое перфорация? Слыхал, он просил, чтоб не повредили ее?
Ленька пожал плечами.
Человек в шляпе стал аккуратно укладывать марки в красный кляссер — альбомчик с полосками прозрачной бумаги, под которые вставляются марки. Мне было странно смотреть на него, такого взрослого, старого и седого, собирающего, как и мы, марки. Значит, не только мы бегаем на почту, не только нас отгоняет от окошечка очередь…
Я подошел к нему:
— Дяденька, вы не успели купить Леваневского?
Он поднял на меня глаза.
— У тебя есть дублеты?
— Есть, — сказал я. — Хотите, принесу?
— Вот выручишь! — Он спрятал в карман кляссер. — Был в Кисловодске, проворонил… Ты где живешь?
Я сказал.
— А-а, да мы с тобой соседи. А я на улице Бакунина. Дом номер семь. Во дворе с тополями… Знаешь?
— Это где живет тетка с черным злым бульдогом?
— Вот-вот…
— А я в четвертом коммунальном. Когда можно зайти?
— Хоть сегодня.
— Придем! — И я тут же, с места в карьер, спросил: — А что такое перфорация?
— Собираешь марки и не знаешь? Непростительно. Так называются дырочки для отрывания марок.
После обеда мы с Ленькой привели себя в порядок, причесались, помыли руки и постучались в небольшой домик на улице Бакунина.
Открыл наш новый знакомый. На нем была потертая бархатная куртка и широченные пижамные штаны. Он повел нас через темный коридорчик, через большую комнату с пианино, столом и плюшевыми креслами куда-то в глубину дома и привел в тесную каморку. Она была до потолка забита книгами. Усадил на старинный диванчик.
— Мой кабинет. — Он поправил торчащие во все стороны седоватые волосы. — Принес марку?
Я вытащил из спичечной коробки темно-коричневую вертикальную марку. На ней взвивался ввысь самолет на лыжах и в левом углу был летчик Сигизмунд Леваневский — один из спасителей челюскинцев.
Марка чуть согнулась. Старик взял ее блестящим пинцетом и тяжко, точно случилось непоправимое горе, вздохнул:
— Бить тебя некому… — Он стал осматривать марку со всех сторон. — Разве можно так обращаться с ними? Варвар ты, любезный мой…
Я поджал под диванчик тщательно вычищенные ботинки и не дышал.
— Ну ничего, ничего, брака почти нет, состояние удовлетворительное… А ну выбирайте! — Он протянул огромный кляссер с сотнями марок.
У нас с Ленькой прямо руки затряслись. Чего здесь только не было! Ярчайшие марки английских колоний сменялись однообразными немецкими, марки СССР чередовались с марками колоний Франции и Португалии. Я почувствовал легкое головокружение, держа в руках этот кляссер.
Мы с Ленькой то и дело стукались лбами, тяжело дышали и ахали.
— Берите по двадцать марок, — сказал старик.
— Каких? — хором спросили мы.
— Любых.
В беспамятстве стали хватать из-под полосок прозрачной бумаги все наиболее пестрое и красивое.
Получилось так, что треуголку Тувы с волосатым яком мы ухватили одновременно.
— Я первый! — крикнул Ленька.
Мне стало обидно.
— Я!
— Врешь! — закричал Ленька.
— Нет, ты врешь! — не отставал я.
— Я! — Он рванул к себе марку…
В лицо мне бросилась кровь: я тоже дернул, и в руке очутилась половинка треуголки.
— Эге-е, какие вы, оказывается… — покачал головой старик. — Какие жадины! А я думал, вы дружите. Вам, верно, мало того, что я предложил? Что ж, берите еще по десятку. Только чтоб без драки. Не люблю я этого. Берите по очереди. По одной.
Мокрые, с горящими лицами, вытащили мы еще по десятку марок — конечно, самых ярких, красивых, больших.
— Дяденька, а вы давно собираете? — спросил я, увидев штабеля альбомов на столике с бахромчатой скатертью.
— Не очень. Лет сорок. С твоего, примерно, возраста.
— О-о-о! — вскричал Ленька.
— А вы знаете, сколько марок у английского Георга Шестого? Нет? Так знайте же. — И он битый час рассказывал нам о марках и знаменитых коллекционерах. Потом вдруг вытащил за цепочку карманные часы и спохватился: — К сожалению, молодые люди, должен распроститься с вами: студенты ждут в мединституте. Заходите. Будем меняться… Пока.
«Наверно, профессор», — подумал я и с почтением посмотрел на него.
Мы ушли, держа в руках бесценные сокровища.
— Ты чего разорвал треуголку? — спросил я, когда мы вышли со двора. — Неловко теперь идти к нему…
— Потому что я первый ее заметил.
— Нет, я!
— А вот как съезжу тебя по кумполу!..
— Ну попробуй! Ну?
— Марок жаль, растеряю. А то бы знаешь что?
Мы разошлись по домам и несколько дней не разговаривали. А ведь два года до этого крепко дружили, и у нас не было серьезных разногласий. Ленька был хороший, и не были мы жадинами, просто напал на нас глупый азарт.
Дня через три мы снова бегали с Ленькой на почту, и уже, не заискивая, просили у девушки наклейки и марки, потому что узнали, что марки собирает такой человек, которого ждут в мединституте студенты и что их собирает даже сам Георг VI, король Великобритании, хотя к королям-то мы относились весьма иронически.
1963
Я послал в Москву деньги с просьбой выслать марки. Ответа долго не было, а так хотелось получить его поскорее. У меня было несколько одинаковых марок, и на них я старался выменять что-нибудь в коллекцию. При обмене мы отчаянно спорили, переменок не хватало, и обмен продолжался на уроках.
Помню, на арифметике кто-то решал у доски задачку про резервуары с водой, а я громко шептал Леньке, сидевшему впереди меня:
— Что дашь за Гаити? Смотри, какая пальма и пушки.
— А что хочешь?
— Ну хотя бы Кубу. Ту, красненькую, тоже с пальмами.
— Не пойдет, шептал в ответ Ленька, — дай что-нибудь в придачу.
— Что? — спрашивал я.
— Ну, так и быть, — Алжир.
— Это какую? Синюю, с пустыней и верблюдом?
— Ага.
— Захотел!.. Ушлый какой. За одну — две, да еще с верблюдом! Две «Германией» могу дать, даже три. А верблюда не отдам.
— Ну тогда дай Камерун. Или острова Самоа, — шептал Ленька.
— С кораблями?
— Ну да.
— Хитрый какой, это ж германские колонии! Их отобрали у немцев в ту войну, и теперь это редкие марки. Она одна лучше твоей…
— Пушкарев, — вдруг раздался голос учительницы, — выйди к доске и помоги Наде.
Застигнутый врасплох, красный и встрепанный, еще полный марочного азарта, шел Ленька к доске и, конечно, хлопал ушами.
…Несколько раз в день высовывался я из двери, оглядывая почтовый ящик! Мама сказала, что филателистическая контора должна прислать марки заказным письмом и нечего смотреть на ящик, но я не мог утерпеть. И вот марки принесли. Почтальон вручил маме фирменный пакет. Мама расписалась в тетради, и я бросился вскрывать пакет.
Я разрезал краешек ножницами, вытащил письмецо с «перечислением вложения» и несколько прозрачных пакетиков с марками. Сверкая краской и глянцем клея, на стол падали марки серии «Спасение челюскинцев». С марок смотрели бородатый Шмидт, начальник экспедиции и командир лагеря на льдине: молоденький, с военными кубиками в петлицах, летчик Каманин: усатый Воронин — капитан «Челюскина», в морской фуражке с капустой, и сам корабль, затертый льдами…
Потом я разложил на столе антивоенную серию. Это была страшная серия. Марки были мрачных тонов: черная, синяя, коричневая… Из черных туч на небоскребы ночного города летят бомбы; мать с ребенком на руках и детьми, которые в страхе хватаются за ее юбку, бежит по дороге из горящего города; на фоне уходящих на фронт войск бредут два инвалида: один ковыляет, опираясь на костыль, второй, безногий, катится на доске с шарикоподшипниками…
Я разложил на столе ромбы «Спартакиады», серию памяти двадцати шести бакинских комиссаров, архитектурную… Меня распирало от радости, и я не мог больше оставаться дома. Никого из хорошо знакомых «марочников» во дворе не оказалось — ни Леньки, ни Вовки, ни Ледика. Я заметил у подъезда одного только Борю, семиклассника.
У него, говорят, была отличная коллекция, но никто не видел ее: Боря не показывал. Он был старше нас, редко играл в футбол и городки, все больше сидел где-нибудь на лавочке или бревне и листал филателистические журналы. Нам даже посмотреть не давал — отгонял. Как-то я попросил его показать свои марки. Он прищурился и хмыкнул: «Разрыв печенки будет…» И не показал.
Ну и леший с ним: не хочет, и не надо.
Я бы никогда не позвал его к себе, если бы не такой случай.
Никого другого поблизости не оказалось.
— Боря, — сказал я, задыхаясь, — хочешь посмотреть, какие у меня марки?
Он лениво повернулся ко мне, почесал длинный нос.
— Откуда у тебя могут быть ценные марки?
Я обиделся, но вида не показал.
— Идем… По почте прислали… только что… из Москвы.
— А-а-а-а, — протянул Боря, скрутил в трубку журнал и быстро пошел за мной. Он был молчалив и озабочен.
Я подвел его к столу, уложенному яркими, сверкающими, слегка выгнувшимися марками.
Боря спокойным взглядом окинул стол и сказал:
— Ничего.
Потом попросил показать мои тетрадки с марками, лениво полистал их и спросил:
— А Бермудские острова у тебя есть?
— Нет.
— А остров Святого Христофора?
— Нет.
— А острова Фиджи и Тринидад?
— Нет, — снова сказал я, слушая таинственные и певуче звонкие имена островов.
— Ну ясно, — ответил Боря и улыбнулся. — Откуда же они у тебя могут быть! Это редкости. Сам с трудом раздобыл их.
И снова улыбнулся. Я ни разу не видел на его лице улыбки. Эта была первая, и это была улыбка своего парня, соседа и единомышленника. Я вдруг понял, что совсем не знал его. Он не такой, каким кажется со стороны. Внешний вид часто обманчив.
— А эти у тебя есть? — Я показал на разложенные на столе серии.
— Конечно. У кого ж их нет? Марки недавно вышли, и наши. Это тебе не заграница. Ты ведь представляешь, сколько надо времени и труда, чтобы попала к нам марочка какого-либо Тринидада.
— Верно, — сказал я и вздохнул.
— Мог бы кое-что уступить… Что за коллекция без таких марок?!
— Продашь? — оживился я, уже раздумывая, как лучше предпринять новую атаку на маму, на ее кошелек.
— Зачем за деньги? Обменяться можно.
— Но ведь у меня ничего для тебя нет! — горестно воскликнул я. — У тебя ведь такая коллекция!
— Ну что ж… На худой конец, кое-что из этого мог бы выбрать. — Боря рукой покрутил над столом и добавил: — Ты, между прочим, убери их — выгорят на солнце и еще больше согнутся.
— Так ведь ты сказал, что они у тебя все есть!
— Правильно. Но некоторые в худшем состоянии, мог бы заменить… Хочешь посмотреть мою коллекцию?
И это он спрашивал у меня! Что мог я ему ответить?!
Через несколько минут я сидел у него дома на диване, листал страницы альбомов, и меня бросало то в жар, то в холод. Я сидел с убитым видом, потому что понимал: никогда не соберу таких марок!
— Ну как? — спросил он.
— Да-а… — сказал я. — Вот это да!
И больше ничего не мог сказать.
— Не огорчайся, — стал утешать меня Боря, — не все сразу. У тебя будет коллекция не хуже. Вот увидишь. Ты парень толковый, не жмот и азартный, а это главное для коллекционера — быть не жмотом и идти на риск.
Никогда еще не хвалил он меня, и слушать его мне было приятно. Я знал, что мальчишки считают его скрягой и хитрецом. Но почему? Они ведь не имеют с ним никаких марочных дел, потому что все их коллекции по сравнению с его — мусор. Наверно, они считают его таким по слухам, по догадкам или из зависти… Как глубоко ошибаются они! Что они знают о настоящем Боре? Да ничего!
Я смотрел на него. Он улыбался мне не только губами. Глаза его лучились вниманием и расположенностью ко мне. Улыбка до странного преобразила его лицо: худые щеки чуть округлились, лоб, всегда нахмуренный и озабоченный, разгладился, тусклые глаза оживились. Даже уши его, маленькие и плотно прижатые к голове, казалось мне, приветливо улыбаются.
Два дня не решался я обменивать новые марки — уж очень нравились они мне.
Два дня я крепился и держался: так не хотелось расставаться с бородатым Шмидтом, с синей, прыгающей в воду ныряльщицей, с гостиницей «Москва»…
Утром следующего дня, отправляясь в школу, я вдруг встретил у своего подъезда Борю.
— Приветик! — Он опять весь залучился. — А ты, оказывается, и прекрасный авиаконструктор?
— Откуда ты взял?
— А кто вчера пускал самолеты из окна? Далеко летели! Один даже весь двор пересек…
— А, — сказал я, — ты про это… Мои не очень. Вот Ленька делает самолеты — видел бы…
— Лучше твоих?
— В сто раз!
— Не может быть. Ну пошли в школу… Да, забыл тебе сказать, вчера я достал такие Гавайские острова и Борнео — закачаешься!
— Ну! — вскрикнул я. — Где ж ты их достал?
— Да так, в одном месте… Могу показать. — И он, раскрыв записную книжку, ослепил меня лежавшими в ней удивительнейшими марками — ведь их острова находятся так далеко от нашего города на Западной Двине, ведь они так долго добирались сюда! — И у тебя когда-нибудь будут такие, ты не жмот, ты широкий парень и настоящий коллекционер.
Вечером этого же дня я отнес ему все, что мне прислали из Москвы. Он быстро перебрал марки пинцетом, отложил несколько в сторонку, остальное вернул мне. А на большой перемене следующего дня Вовка отвел меня в угол.
— Что это Борька несет там про тебя?
— Несет? — спросил я. — Что он может нести? Мы с ним менялись, он дал мне первоклассные марочки, и вообще, по-моему, он очень неплохой…
— Не знаю, какой он, — сказал Вовка, — но он говорит, что здорово вчера облапошил тебя — взял из полных серий самые хорошие марки, а отдал за них экзотическую ерунду, да еще с браком, что ты здорово клюешь на яркий цвет…
— Хватит, — сказал я, — врешь ты все!
— Спроси у Галки, она тоже слыхала.
Вовка не врал, и у меня заныло, закололо внутри.
Это было давно, четверть века назад. Может, я не очень прав, но до сих пор не верю улыбкам, которые не сходят с лица, и губам, говорящим в глаза только приятные слова.
1963
Недавно я спросил у одного мальчика, кем он хочет быть.
Умно подвигав бровками, мальчик подумал, прикинул что-то и сказал:
— Работником торга.
Ответ меня удивил.
— Почему? — спросил я. — Разве это очень интересно?
— Не знаю, — сказал мальчик, — может, и не очень, зато там мне будет хорошо.
Он был подтянут и деловит, в серой кепочке букле, в заботливо отглаженном костюмчике со складками на брючках. Я смотрел на него и думал: до чего ж мы в этом возрасте не были похожи на него!
Добрая половина ребят нашего дома мечтала стать военными. Играем, бывало, во дворе в ножички или в городки, и вдруг ветер донесет издали военную музыку. Легкий порыв срывает нас с места, и мы, босоногие, загорелые, в латаных трусах и майках, худущие и крикливые, мчимся вперегонки на улицу.
По улице идет войсковая часть — красноармейцы с серыми скатками через плечо, с винтовками и противогазами, а впереди военный оркестр. Поют толстые трубы, удавами опоясывающие музыкантов, стучат барабаны, бацают друг о друга сверкающие на солнце медные тарелки. И ноги красноармейцев в грубых ботинках и зеленых обмотках — тогда пехотинцы Красной Армии ходили так — шагают в такт музыке по пыльным булыжникам. По лицам течет пот, скатанные шинели давят на плечо, винтовки и противогазы тянут вниз, а они бодро шагают под музыку, и, кажется, тяжесть им не в тяжесть.
А перед воинской частью, не предусмотренная никаким уставом, как испытанный авангард, марширует голоногая ребятня. Мы присоединяемся к ним и, совсем как красноармейцы, руками и ногами ловим железный ритм музыки, включаемся в него, и та могучая сила, ведущая колонну бойцов, организует и нас, приобщая к чему-то большому, строгому, отважному, и наши босые пятки и сандалии согласованно и твердо бьют в камни, а наши руки взлетают так же, как у красноармейцев; и мы идем с ними долго-долго, и люди с тротуаров глядят на главную колонну бойцов и на нас, будущих бойцов.
И лишь где-нибудь в трех километрах от дома кто-нибудь из ребят крикнет сквозь грохот музыки:
— Назад?
И один за другим мы отваливаемся. Но шеренги мальчишек не уменьшаются, они обрастают все новыми и новыми…
Музыка уходит вдаль. Ноги и руки неохотно расстаются с ее властным ритмом, и мы, жалко путая ноги и шагая врозь, неорганизованной ватагой плетемся назад. Но восторг строя, порыв высокой и непреложной общности человеческих душ и сердец еще живы внутри, и мы возвращаемся, взволнованные и притихшие…
Как можно не мечтать в детстве стать военным! Как можно не хотеть с клинком в руке мчаться за Чапаем в черной бурке на скакуне, не строчить из пулемета с летящей тачанки, не уходить на подводной лодке с сигарами торпед в океан…
Мы вырезали из досок ружья и револьверы, шашки и мечи, играли в «красных» и «белых», бросались в атаки, побеждали и гибли за справедливость. Летом и зимой обрывистые склоны Двины оглашались воинственными криками; трещали пулеметы, хлопали залпы, грохотали взрывы ручных гранат…
Осенью и весной было хуже.
В дожди и грязь я переносил все баталии домой. На полу и на столе развертывались такие сражения, которых, наверно, не знала вся история войн.
Полки и дивизии гильз от малокалиберной винтовки наступали друг на друга. Неся урон от шквального артиллерийского огня, они наступали, рассредоточивались и собирались в ударный кулак.
Снарядами были обыкновенные спички, орудиями — деревянные черные трубки (нитки на них мотались, что ли?) с ткацкой фабрики. Я вкладывал в трубку спичку, прицеливался и дул. Спичка вылетала, проносилась мимо или сваливала гильзы. Если гильза падала головой назад — убита, если вперед — контужена, в бок — ранена…
Контуженные и раненые возвращались в строй, убитые оставались на поле боя.
Я вел армию на армию, был командиром и артиллеристом, мои голосовые связки издавали оружейный грохот и пулеметную трескотню, крики «вперед», «ура», стоны раненых и умирающих.
Я ползал животом по полу, забирался под кровать, вопил во всю глотку, отдавал приказы о наступлении, издавал панические визги удиравших беляков. В азарте непрерывных войн я забывал о еде и, что еще хуже, об уроках. Я забывал бегать в магазин за хлебом или за керосином, я считал необязательным носить для кошкиного ящика песок и даже выходить в другую комнату к папиным или маминым гостям.
Как-то раз я, истекая кровью, мужественно отражал сотую атаку «деникинцев», как вдруг услышал над собой голос:
— Ого, смотрите, что здесь творится!
Я поднял голову и увидел перед собой начищенные сапоги.
Дядя Саша, отцов брат, военный летчик, стоял надо мной, распростертым на полу, и очень серьезно глядел на кровопролитную битву.
— Ну, кто кого? — спросил он.
— Наши… Но мы несем большие потери.
Дядя Саша присел на корточки, оглядел боевые порядки тех и других войск, наморщил лоб и сказал:
— Без потерь, брат, на войне не обойтись, но ты плохо воюешь. Открыл левый фланг, поставил под огонь…
Под ураганным огнем противника я стал поспешно прикрывать левый фланг своих войск.
— Вот так, — сказал дядя, — вот так. Хотя ты пока что только полководец медных гильз, это может пригодиться…
— Саша! — крикнула мама из другой комнаты. — Чай остынет! И племянника тащи…
Дядя Саша легко выпрямился, и я в который раз залюбовался его ростом, гимнастеркой в портупее и красными металлическими кубиками в уголках петлиц.
— Есть пить чай! — сказал он и кивнул мне: — Айда.
Я вскочил, отряхнул с живота пыль, вытер нос и с черным деревянным орудием в руке пошел за ним.
Мне было приятно, что он не высмеял моего увлечения, и даже «полководец медных гильз» звучало совсем не обидно. Отец и мама смотрели на мои битвы с улыбкой, а военный человек, можно сказать, поощрил.
Игра с гильзами затянулась лет до двенадцати. Я читал «Дон Кихота» и «Овода», Пушкина и книгу о Микеланджело, а потом вдруг хватал орудие, вкладывал спичку и…
И начинались бои…
Настоящая война оказалась тяжелой и беспощадной. Из пушек вылетали не спички, на землю падали не медные гильзы. Горели города, легла под гусеницы танков рожь, погибло очень много людей.
Но отцы и братья тех мальчишек, да и сами мальчишки, игравшие когда-то в военные игры, победили врага.
Когда-нибудь не будет войн. Это очень плохо, когда погибают люди, рожденные жить. Когда-нибудь… Но война еще может быть, вы слышите, мальчишки, — может быть!
И, честное слово, нет ничего плохого в том, что вы вырезаете из досок автоматы, расставляете на полу гильзы и отчаянно хотите стать храбрыми солдатами.
1963
Ленька стоял на кончике «дрыгалки» и раскачивался.
Длинное, рубленное из целой сосны весло, предназначенное для управления плотом, упруго приподымало и опускало его. Вот Ленька сделал резкий толчок, «дрыгалка» достигла верхней точки, и сомкнутые Ленькины ноги оторвались от нее. Метра на четыре взмыл он в воздух, раскинул руки и головой, как дробинка, врезался в воду.
— Сильно́! — ахнул Гаврик, сидевший на краю плота.
За Ленькой, быстро переставляя ноги, вышел Вовка, раскачался, и «дрыгалка», как катапульта, послала его в воздух. Летел он не так красиво, как Ленька, врезался в воду с другим звуком, и ноги его немного раскинулись.
— Ничего, — сказал Гаврик.
Потом по «дрыгалке» пошел я. Я шел и думал, как бы не шлепнуться животом. Ноги в полете надо было закидывать слегка назад, а это не всегда получалось.
Я похлопал себя по животу, раскачался и почувствовал — лечу. Но и в воздухе билась одна мысль: только бы головой!
Я пошел вниз и стал заламывать вверх ноги. Шлепнулся и по звуку понял — неважно. Да и живот, слегка отбитый ударом об воду, побаливал.
Я плыл к плоту и думал: промолчал на этот раз Гаврик или сказал что-нибудь? Лучше бы промолчал.
Когда я взобрался на плот, на «дрыгалке» уже раскачивался следующий…
— Москвича видал? — вдруг спросил у меня Ленька.
— Какого москвича?
— Да того, что вчера к Гореловым приехал. Белобрысенького.
— А он правда из Москвы?
— Ну да. Еще во двор не выходил. Давайте позовем его.
— Давайте, — согласился я, но никак не мог представить, как это можно самому пойти к незнакомцу и вытащить его во двор.
Для Леньки же это было пустяком.
Натянув на мокрые тела майки, кое-как выжав трусы, мы помчались по крутой тропинке вверх, на Успенскую горку — Успенку, как мы ее звали, где у старинного «губернаторского» сада стоял наш коммунальный дом.
Ленька все время распространялся о сальто-мортале — прыжке со сложным перекрутом через голову, а я думал о москвиче.
Есть же такие везучие люди — живут в Москве!
Хоть бы раз побывать там. Пройтись по Красной площади, увидеть в Мавзолее Ленина, постоять на старинной брусчатке, а потом сесть в метро и поехать к площади Маяковского: говорят, из всех подземных станций она самая лучшая — стальными радугами встают ее колонны…
После обеда мы собрались во дворе. Вдруг Вовка зашептал:
— Смотрите, вышел…
Мальчик в черных брюках навыпуск и белой безрукавке похаживал по тротуару. На голове его красовалась четырехугольная, расшитая золотом тюбетейка. Держался он неуверенно.
— Сейчас я приведу его! — Ленька побежал к москвичу.
Не знаю, о чем Ленька говорил с ним и как знакомился, только через несколько минут он привел к нам москвича.
— Знакомься, — сказал Ленька, — это мои товарищи. Будем дружить.
— Будем, — подтвердил москвич и сильно покраснел.
Он был худ, тонконос, белобрыс, и мне не очень верилось, что он хоть раз был на Красной площади, на той самой площади, по которой в революционные праздники проходят квадраты тяжелых танков, орудия и колонны бойцов Московской пролетарской дивизии в касках и при винтовках с ножевыми штыками…
Москвич сказал нам всем «здравствуйте», но подавать каждому руку не решился.
Из разговора я понял, что приехал он отдохнуть к бабушке.
«Точно в деревню», — подумал я, оглядывая со всех сторон москвича. По своей фигурке, щупленькой и юркой, он тоже не очень походил на настоящего москвича.
— А ты был на Красной площади? — спросил я вдруг.
— Был.
— Какая она?
Москвич пожал плечами:
— Как какая? Обыкновенная. Кирпичная стена. Спасская и Мавзолей. Часовые у входа.
— Да это я и сам знаю.
— Что ж тогда спрашиваешь? Площадь как площадь.
— Красивая хоть?
— Красивая, — сказал москвич. — На ней только машин очень много. Как переходишь проезд Исторического музея, приходится долго ждать.
Я помолчал.
— А в Третьяковской галерее был?
— В Третьяковке-то? Кто ж в ней не был?!
— Ну как там?
— Странный ты какой-то… — Москвич подергал плечами. — Картины там. Очень много картин. За день не пересмотришь.
— Да что ты прицепился к нему! — налетел на меня Ленька. — Мы тоже хотим поговорить. — И стал расспрашивать про воздушные парады в Тушино и видел ли он Чкалова.
Мы присели на бревна, и я больше не задал москвичу ни одного вопроса. Из разговора я узнал, что зовут его Валей, но никто из нас не звал его по имени: за глаза — да и в глаза — мы стали звать его Москвичом.
— Ты сальто-мортале можешь крутить? — спросил Ленька.
— Я не циркач, — сказал Москвич.
— Пошли на Двину искупаемся.
— Хорошо, я только бабушку предупрежу, а то будет волноваться.
— А может, он и не москвич, ребята, а какой-нибудь самозванец? — сказал я, когда Москвич скрылся в дверях подъезда.
— Почему ты так думаешь? — спросил Вовка.
— Так, — сказал я, и это было все, что я мог сказать о нем.
Скоро открылось окно, Москвич высунулся из него и радостно крикнул нам:
— Иду! Бабушка разрешила!
И столько было в этом голосе радости и торжества, что я на миг усомнился: а умеет он плавать?
Плавать Москвич умел. Когда мы забрались на плот и разделись, я спросил у него:
— А с «дрыгалки» прыгнешь?
— С чего-чего?
И я сразу понял, что, наверно, только мальчишки Западной Двины знают это слово, а он живет на Москве-реке, и что, конечно, ни в одном словаре нет этого слова.
— Да вот с этой балки. — Я показал на «дрыгалку».
— Не пробовал, — признался Москвич, раздевшись.
Первым на «дрыгалку» опять полез Ленька. Он легонько пробежал по ней, потом повернулся лицом к нам на ее узкой плоскости. Я прямо-таки обмер.
— Ребята, кручу! — заорал Ленька, изо всех сил раскачивая «дрыгалку».
Она гнулась почти до воды. Он выжидал момент. Выждал — она с огромной силой подбросила его в небо, и Ленька, свернувшись калачиком, три раза перевернулся в воздухе и коленями и головой впился в воду.
Не успел Ленька вынырнуть, как Гаврик завопил:
— Сила! Сила!
Вовка удачно вошел в воду головой. Я не плюхнулся больше животом. Слишком усердно забрасывая ноги, я перевернулся и спиной грохнулся в реку и даже на глубине услышал смех.
Вылезая на плот, я не краснел: подумаешь, с чего краснеть?
Даже Гаврик, боявшийся раньше пройти по «дрыгалке», рискнул. Кое-как забрался и «солдатиком» отважно прыгнул в реку.
Все мы сделали свое дело и поглядывали на Москвича: ею очередь! Но я-то не верил, что он покажет класс прыжка: была середина лета, а он даже не загорел и был белый, как блин, когда тесто выливают на сковородку.
Мы спрыгнули еще по разу, а он все сидел на плоту, тихий и худенький, с кривоватой линией позвонков на спине.
— А в Москве солнце бывает? — спросил я вдруг.
— А почему ж его там не должно быть?
Ленька насупился и показал мне увесистый кулак. Но меня уже что-то подхватило.
— А в Москве детей кормят?
— Голодом морят, — сердито отрезал Москвич.
Кусок коры, запущенный Ленькой, больно ударил меня в плечо.
Ах, Ленька, Ленька, мой лучший друг, как не понимал он меня на этот раз! Все бы, наверно, было не так, если бы не думал я так часто о Москве и не мечтал побывать в ней хоть один денек…
Москвич умел плавать. Он старательно слез с плота, проплыл метров десять, демонстрируя умение держаться на воде, и снова осторожно, чтобы не поцарапаться о бревна, вылез.
Потом мы оделись и стали карабкаться в гору.
Обида моя давно прошла. Мне даже стало хорошо: я казался себе лихим, великодушным, храбрым парнем, который увидит не только Москву и побывает не только на Красной площади… И когда мы взбирались по особо крутому склону Успенки, я с удовольствием подавал Москвичу руку и тащил его вверх.
1963
Я бегал по Успенской горке на лыжах, спускался вдоль заснеженных лип и вдруг увидел впереди мальчишек.
Гневными жестами требовали они, чтобы я свернул в сторону.
Я сделал полукруг и тихо подъехал к ним. Мальчишки были незнакомые. Они ловили птиц. Из-за стволов лип они поглядывали на западни, пристроенные под обрывом, в обледеневших кустах сирени. В них, в эти западнях, красными огоньками прыгали снегири.
— Поймались! — шепнул я. — Что ж вы не берете их?
— Заткнись! — буркнул старший в огромной, облезлой, похожей на воронье гнездо папахе и надвинул мне на глаза ушанку.
Я не обиделся: вопрос, наверно, был глупый.
Уперев в грудь палки, я стоял возле них и наблюдал.
— Это для приманки, — вполголоса объяснил мне мальчишка с вороньим гнездом на голове.
— А-а-а… — сказал я.
В этот день я едва не опоздал в школу. К тому же не сделал примеров по арифметике и не выучил урока по географии. Зато вечером насел на маму: просил деньги на западню. Я клянчил их долго и нудно, говорил, что отныне в любую погоду буду на свежем воздухе и стану краснощеким и здоровым, что изучу повадки всех птиц и обязательно поймаю уйму синиц, снегирей, щеглов, и они с утра до вечера будут веселить ее своим пением. А без западни жизнь не в жизнь…
Получив деньги, я поехал на базар и привез оттуда прекрасную западню-двухкрылку со снегирем внутри. Двухкрылка — это вот что: по двум концам клетки с подсадным снегирем в середине есть два отделения с откидной стенкой; стоит снегирю прыгнуть на специальную палочку — она падает, стенка захлопывается. При особой удаче можно поймать сразу двух: по снегирю в крыло.
Я вез западню в трамвае и все смотрел, как внутри прыгает снегирь, толстоклювый, пушистый, с красной грудью. Карманы моего пальто были набиты кормом — очищенной рожью и коноплей. Кое-как пообедав, я сразу же помчался с западней на берег Двины. Хвост из пяти приятелей тащился следом.
— Только тише. — Я приложил к губам палец. — Птицы — они хитрые, издали чувствуют опасность.
Был сильный мороз, от дыхания шел пар, и кончики пальцев в варежках мерзли.
Я шел по краю обрыва, зорко оглядывал липы и кусты в сугробах. Я знал, что птицы любят лакомиться семенами липы — крошечными шариками, по два, по три прикрепленными к тонким усикам.
На липах чирикали воробьи — и ни одной настоящей певчей птицы. Приятней всего было бы поймать щегла — прекрасно поющую птичку с красными щечками. На втором месте шел снегирь, а уж на третьем — неугомонные желто-серые синицы. Воробьи в счет не шли.
Где же певчие? Куда попрятались? Ничего! Сразу слетятся на призывы подсадного…
Я приглядел хорошее местечко в кустах, утопая выше колен в снегу, снес туда западню, раскрыл крылья, насторожил палочки и подсыпал зерна.
— Смотри у меня — свисти, сзывай, — приказал я снегирю и по своим же следам полез вверх.
Мальчишки ждали меня возле лип. Было тихо и очень холодно. На кустах и в сучьях деревьев остро блестел иней. Я выглядывал из-за ствола. Мой снегирь работал исправно: четко выделялся на снегу, прыгал в западне и даже посвистывал своим дрожащим снегириным свистом. Вытянув трубочкой губы, я подтягивал в помощь ему.
Птиц не было. Ни мои посвистывания, ни конопляные зерна не могли привлечь их. Один за другим покидали меня промерзшие мальчишки.
Скоро я остался один. Снег, попавший в валенки, начал таять, и пальцы ног заныли.
Военный, прошедший мимо, сказал:
— Мальчик, у тебя нос побелел, три — отморозишь!
Я потер снегом нос.
Птиц не было.
Зато становилось все холодней. Я приплясывал, хлопал рука об руку, поглядывая на снегиря. Он чувствовал себя куда лучше, чем я.
Стало смеркаться. Я пошел домой. Одной рукой тер нос, второй за колечко нес западню. Ноги и щеки одеревенели.
Мама обратила внимание на мой кашель.
— Это я еще утром простыл, — сказал я.
Я ужинал и смотрел, как снегирь клюет коноплю и, закидывая головку, пьет воду из стеклянной баночки.
Я промерз, устал и клевал носом над учебниками. Кое-как осилив географию и русский, пошел спать. А на следующий день я снова дежурил у старых лип. В ветвях я заметил трех снегирей — они были сыты семечками липы и не желали ловиться. До покупки западни я видел в кустах целые стаи этих птиц. А теперь…
Пять дней мне не везло, пять дней мерз я у Двины, тер нос и щеки. Пять дней я ничего не читал, не ходил в кино, не бегал на лыжах и получил два «поса» — посредственно. Пять дней видел я во сне всех певчих птиц нашего края и страдал из-за собственной бездарности.
Но за пятым днем шел шестой…
На шестой день я услышал сухой стук и увидел в западне второго снегиря. Он метался в ней, надеясь вырваться. Через кусты и сугробы бросился я к нему. Схватил западню и, забыв спустить с завода второе крыло, помчался домой.
Это была одна из величайших побед в моей жизни: поймал! Кто теперь посмеет сказать, что у меня нет терпения и ловкости?! Кто? Он был не куплен, это был мой, мой снегирь!
Ребята приходили посмотреть на него. Я пересадил его в центральную, более просторную часть западни, и снегири сдружились. В солнечные дни, когда у птиц было особенно хорошее настроение, я тащил маму от кухонной плиты, от борща и котлет, послушать их пение…
Я аккуратно чистил клетку от помета и перышков, подливал в баночку воды, подсыпал корма. Снегирям жилось хорошо, и полной неожиданностью была смерть одного из них, того, которого я купил с западней.
Отравился? Умер от какой-то снегириной болезни? Или от старости?
— От тоски, — сказал отец. — Ему летать хочется, а ты его за решетку.
На дворе уже стоял март, и оставшийся в одиночестве снегирь как-то погрустнел, смолк, замкнулся в себе. Ни разу больше не слышал я его пения. Нахохлившись, сидел он на жердочке и тосковал. Надвигалось тепло весны, и ему пора было возвращаться на север.
И я решил выпустить его.
Открыл дверцу западни, распахнул форточку на кухне.
Снегирь покосился на дверцу, спрыгнул с перекладины, высунул наружу голову и вышел из западни. Сел на бельевую веревку, огляделся. Заметив открытую форточку, перелетел на нее и посмотрел во двор. Там еще стояла зима — снег и голые деревья. Он смотрел туда и не решался улететь. Разучился? Отвык от морозов и опасностей? Пристрастился к готовым зернам и воде?
С огорчением смотрел я на него, моего снегиря.
— Улетай, улетай к товарищам? Ну?
Снегирь не улетал. Это я его сделал таким.
Я подошел к форточке, громко щелкнул по ней, и снегирь исчез.
Скоро я подарил кому-то западню и никогда больше не ловил птиц.
1963
У Людки был острый носик, косы и слегка распущенная на лбу челочка. Я терпеть ее не мог. Когда она проходила по коридору, тонконогая и худенькая, я всегда норовил поставить ей подножку. Но Людка держала ухо востро, перепрыгивала ногу или останавливалась как вкопанная и с укором смотрела на меня. Я ненавидел ее взгляд с хитрым прищуром, ее глаза, широкие и синие. Смотрела Людка весело, открыто и выводила меня из себя.
— Проваливай, чего уставилась!
— Хочу и смотрю.
Я устрашающе выдвигал нижнюю челюсть, шел на нее с растопыренными пальцами, и Людка с визгом убегала.
Но все-таки моя взяла: бежала она как-то с картой по коридору и наткнулась на незаметно выставленную ногу, споткнулась и… и распростерлась на полу. И заревела. Уж очень сильно ушибла коленки. Я схватил ее за локти и приподнял:
— У-у-у-у-у, дурочка, даже падать по-человечески не умеешь!
Она вытерла рукавом лицо, шмыгнула остреньким носиком и, прихрамывая, потащила карту дальше.
Другие девчонки были так себе, тоже, конечно, дурехи, но разве можно было их сравнить с Людкой?
Помню, как-то весной я шагал в школу и встретил ее. Людка шла передо мной, такая чинная, серьезная, старательно перебирая своими тонкими ножками. Просто смех разбирал. Конечно, я не мог утерпеть, чтобы не бросить ей за шиворот мокрый снежок.
Людка завизжала на всю улицу — это у нее здорово получается, в этом деле она круглая отличница и может давать другим уроки.
Прокричав, что я дурак, и показав язык, она убежала к школе на своих до смешного тонких, как у жеребенка, длинных ногах, а я шел следом, медленно и важно: будет знать!
На уроке рисования она все время оборачивалась, посматривала в мою сторону и вывела меня из себя. Ну и дам же ей! Я показал ей из-за парты измазанный чернилами кулак.
Людка, как ящерка, высунула язык и отвернулась. Но минут через пять снова стала оглядываться.
Ох и разозлился же я на нее! Потянулся через парту, ухватил за косу и как дерну.
Она отпрянула в сторону, топнула, и учитель рисования поднял над журналом голову:
— Что здесь происходит?
— А пусть не дерется! — крикнула Людка.
— Кто? — спросил учитель. — Пермякова, скажи, кто тебя обижает на уроке?
Людка молчала.
«Ага, боится назвать! — подумал я. — Нужно ее все время держать в черном теле — не будет ябедничать». Я был уверен, что с этого дня она не будет больше оборачиваться и поглядывать. Да где там!
Поворачивалась. Поглядывала.
Тогда я махнул рукой — пусть. Пусть смотрит, если нравится. Мне что, жалко? Но чего ей надо? И зачем таких в школу пускают?
Иногда я смотрел на уроке, как Людка тряпкой стирает с доски старую задачку и, вкусно похрустывая мелом, пишет новую, как, обдумывая условия, трогает пальцем кончик носа, как приподымается, становится на каблук туфельки и поворачивается на нем, как глобус вокруг своей оси.
Как-то раз она пришла в класс, подошла ко мне и протянула шоколадку.
— Ломай.
«С чего бы это?» — думаю. А вокруг ходят ребята, смотрят. Я возмутился, но не прогнал Людку. Я взялся за шоколадку и так отломал, что в моей руке очутилось три четверти. Я сунул шоколад в рот, коварно улыбнулся и для порядка сказал:
— Спасибочко! — и вышел из класса.
«Ну, — думаю, — вовек не простит этого». И глубоко ошибся: простила, и еще чаще стала оборачиваться и поглядывать.
Тогда я избрал другую политику: только, вижу, собирается она оглянуться — тотчас глазами в стол и головы не поднимаю. Жду, пока не надоест. А если скучно ждать, жую промокашку. Надо ж отучить ее.
Как-то в конце апреля, когда давно сошел снег и на улице было жарко, как летом, в классе разгорелся спор: Ленька заявил, что за марку Абиссинии с негусом — это их император — после уроков берется искупаться в Двине.
Людка слушала и пристально смотрела на Леньку. Ну просто вытаращилась, вот-вот глаза вывалятся. Такая она была в этот момент некрасивая, остроносая, так потешно вытянула свою жеребеночью шею, что мне стало не по себе и я, совершенно не понимая, что делаю, вдруг взял и сказал:
— Подумаешь, я и без марки искупаюсь.
— Попробуй! — закричал Ленька. — Знаешь, какая вода? Это на воздухе тепло, а вода еще не успела согреться.
— Слабо́!!! — закричали и другие мальчишки и девчонки.
— Приходите к Двине — увидите, — сказал я так, а сам подумал: «Ну что я наделал!»
— Ты ошалел! — сказала Людка. — Воспаление легких схватишь… Вечно тебе что-то на ум взбредет.
— Сегодня же идем на Двину, — сказал я и понял, что пропадаю.
Мы пошли на Двину. Мы повалили туда целой гурьбой — с десяток мальчишек и две девчонки — конечно, среди них была и Людка. Как же, упустит она такое!..
Мы спустились по тропинке и полезли на плот. Полезли мальчишки. Девчонки остались на берегу и принялись играть в камушки. Мы добрались до края плота и уселись на бревна. Я незаметно сунул меж бревен руку — вода обожгла пальцы.
Все во мне помертвело: судорога скрутит и пойдешь ко дну как топор или… Или в лучшем случае будет то, о чем говорила Людка…
— Раздеваемся? — спросил Ленька.
— А как же. — Я стал расстегивать пиджак.
Девчонки делали вид, что играют в камушки, а сами то и дело поглядывали на нас и о чем-то переговаривались. Ах, если бы не было там Людки!
Светило солнце, и было совсем тепло. Я расшнуровал ботинки, снял пиджак, рубаху, штаны, потом стащил через голову майку и остался в одних трусах. Ленька не отставал от меня. Честное слово, было совсем не холодно, хоть на улице стоял апрель. Но ведь известно, что нормальные люди купаются в конце мая, а то и в середине июня.
Мы с Ленькой встали у края плота, изготовились, сложив ладони рук.
— Пры… — крикнул Вовка Бакулин, и мы прыгнули.
Лед, резкий, свирепый лед обжал со всех сторон тело — руки, ноги, живот, — когда я плыл саженками к другому углу плота. Ухватился за жердь, закинул коленку на бревно и, сотрясаясь всем телом, бросился к одежде. Била дрожь, перехватило горло. Дыхание остановилось.
Я натягивал майку и рубаху. Кое-как отжав на теле трусы, влезал в штаны и непрерывно дрожал. Я не хотел этого: дрожь снижала подвиг. Но ничего нельзя было поделать — дрожал не я, дрожало тело, а оно сейчас не имело ничего общего со мной.
То же было и с Ленькой.
Потом мы всей гурьбой повалили на берег. Девчонки с камушками в руках смотрели на нас. В одежде стало теплей, и я почти не дрожал.
Людка уставилась на меня синими-синими глазами, и рот ее полуоткрылся. Ах, как мне хотелось стукнуть ее, затолкнуть за шею лягушку или червяка, но я, не замечая ее, прошел мимо да еще сказал:
— А водичка-то ничего… Сносная!
Не знаю, зачем сказал. Наверно, потому, что иногда меня подмывает и я говорю совсем не то, что думаю. А даже наоборот.
И ничего не могу с этим поделать.
1963
Я шел по городу и читал вывески, но не слева направо, а наоборот. «Гастроном» получался «монортсаг», «бакалея» превращалась в «яелакаб», «аптека» становилась «акетпа». Привычные слова вдруг преображались, от них веяло фантастикой. Иногда даже, когда мама спрашивала меня, где я был, я отвечал:
— В еезум.
Это означало — в музее.
В слова можно было играть и по-другому. Стоило, например, очень часто говорить «тбол-фу», как получалось «футбол»; если безостановочно тараторить «шадь-ло», — прозвучит «лошадь». Иногда мы с мальчишками целиком изъяснялись на этом языке, и взрослые пожимали плечами.
Я шел по городу и шептал названия мастерских, ателье, магазинов. Шел за красками и смотрел по сторонам. В окнах трамваев отражалось летнее небо, в зеркальных вывесках парикмахерских растягивалось и сплющивалось мое лицо, у прачечной стоял китаец, пуская дым из длиннющей сигары…
У окна часовой мастерской я остановился.
Это было удивительное место! Лысый дядька с хохолком на макушке, с лупой в левом глазу сидел у стола и крошечной отверткой копался в ручных часах, в умном мире винтиков, шестеренок, пружинок. Отвинтив что следует, он крошечным пинцетом стал вынимать из механизма разные колесики и винтики и класть перед собой.
Вокруг него лежали и висели десятки часов. Тут были крошечные, как капли, женские часики — кругленькие, четырехугольные; тут были будильники, ходики и высокие настенные. Особенно удивляли часы с кукушкой: она высовывалась из оконца и куковала.
Часы сверкали крышками, пестрели цифрами, обычными и римскими, яркими картинками и затейливой формой стрелок… Просто глаз нельзя было оторвать от всего этого!
Вдруг часовщик поднял лицо и в упор посмотрел на меня зажатой в глазу черной лупой. Лоб его пошел морщинами, и он стал мне делать какие-то знаки. Замахал рукой, видно желая этим сказать, чтобы я не торчал у окна. А может, и нет.
Я не делал ему ничего плохого, и он не имел права гнать меня. И я остался стоять.
Тогда он вскочил со стула и с лупой в глазу бросился к двери. Лысый и мокрый, он выскочил на тротуар.
— Шатаешься тут, бездельник! — закричал он. — Свет застишь! Чтоб ноги твоей не было… Ну!
Я отпрянул от мастерской и, проглотив обиду, пошел дальше. Я разглядывал в витринах книги, фотопринадлежности, плакаты, рассказывающие, как нужно натягивать на голову противогаз и спасать утопающих…
Увидев на тротуаре деревянный чурбанчик, я поддал его ногой, и он отпрыгнул вперед. Я догнал его и снова стукнул, и он полетел дальше. Сразу идти стало веселее. Я гнал и гнал его перед собой и щурился от солнца.
Наконец я добрел до магазина школьных принадлежностей, оставив перед крыльцом чурбанчик, поднялся по ступенькам и купил акварельные краски на картонной палитре. Еще я купил альбом и две кисточки — тонкую и толстую.
Я пошел домой, гоня перед собой все тот же чурбанчик, дождавшийся меня у дверей. Он бежал передо мной, легкий и послушный. Вдруг чурбанчик вышел из повиновения, резво отскочил от ноги и ударился в ботинок толстого очкастого дядьки в военном кителе и сапогах.
— Вести себя в общественном месте не можешь! — крикнул дядька и в сердцах так стукнул сапогом по чурбанчику, что тот, взвизгнув точно от боли, перелетел мостовую к трамвайным рельсам.
Я нырнул в переулок и пошел к дому по параллельной улице.
Людей на этой улице было маловато — ни часовых мастерских, ни магазинов, ни сердитых очкастых дядек. Вдруг я встретил Леньку. Он шел и пел.
— Здорово, Ленька! — сказал я обрадовавшись.
— Привет. Краски купил?
— Ага. Пойду сейчас на Двину рисовать… Пойдем вместе?
— Не могу. Мама купила на базаре живую курицу, клетку просила сделать для нее. В сарай хочет поставить. Думает, будет нестись… Как ты думаешь, будет?
— Вряд ли, — сказал я. — Если тебя загнать в клетку, будешь петь, как сейчас?
— Почему ж нет? Чтобы не было скучно — буду. — И он опять запел «По долинам и по взгорьям…»
Это была самая любимая в те годы песня. Ее пели и по радио, и на демонстрациях, и граммофонные пластинки такие были, даже оркестры ее исполняли. Очень сильная песня. Ноги сами в такт ей идут.
Ленька пел, а я подпевал. Потом он, верно, немного устал, и я стал петь громче его, и он подпевал мне. Мы шли и горланили про «штурмовые ночи Спасска» и «волочаевские дни», — есть на Дальнем Востоке знаменитая Волочаевская сопка, на которой окопались беляки. Брать ее было нелегко, но наши бойцы взяли сопку…
— Тише вы, басурмане! — раздалось откуда-то сверху шипение. — Дети спят!
Из окна второго этажа выглядывала женщина в белом халате, и мы вспомнили, что дом с открытыми ставнями, возле которого проходили, — детский сад.
Мы замолкли. Пошли, точно воды в рот набрав.
Ленька отправился строить клетку для курицы, а я побежал домой, за пузырьком с водой.
Взяв все, что нужно, я зашагал к Двине, устроился поудобней в кустах и принялся рисовать акварельными красками. В самый последний момент расхотелось рисовать реку, мост и старые вербы на откосе — все это было слишком привычно. Я принялся за пальмы на каком-то знойном тропическом острове, за песок и туземцев, пляшущих вокруг костра.
Я прекрасно знал, что листья у пальм зеленые, стволы — коричневые, что песок — желтый, а море и небо — голубовато-синие или зеленоватые. Все знали это. Все. Чтобы знать это, достаточно посмотреть открытку или картинку в журнале. И мне вдруг захотелось нарисовать пальмы с красными листьями и черными стволами, море — ярко-желтым, а песок — синим.
Получилось необычно: ярко и красиво. Кто теперь скажет, что я перерисовал все это из журнала или с открытки?
Минут пять любовался я своей картиной. Когда бумага высохла, я почувствовал легкий голод. Вылил из пузырька грязную воду и зашагал домой.
У подъезда меня остановил сосед дядя Гриша.
— Можно посмотреть? — Он потянулся к альбому, раскрыл, и губы его прямо-таки заплясали от улыбки. — И это все ты увидел на Двине?
— Да.
— Там растут пальмы? И где ж это видно, чтобы листья у них были красные, а стволы черные?
Я промолчал.
— А море желтое?
Я ничего не ответил.
Он как-то странно посмотрел на меня и, чуть прищурившись, что-то соображал.
— Слушай, — спросил он вдруг осторожно, думая, наверно, что я дальтоник, — а какого цвета этот асфальт?
— Зеленый, — сказал я, взял из его рук альбом и пошел домой.
Помню, отец как-то сказал мне, что детство — лучшие годы в жизни человека: живешь беззаботно, весело, свободно…
Так-то оно так, конечно… Кто ж станет спорить? Но до чего же хорошей была бы у нас жизнь, если бы взрослые всегда разрешали нам петь на улице, гнать деревянный чурбанчик, не отгоняли бы от окон часовой мастерской, а иногда бы даже разрешали нам рисовать красные пальмы…
1963
Как-то в детстве я увидел старую фотокарточку отца, студента Московского учительского института. Он был молод, очень похож на себя, но волосы у него были темные, совершенно темные — ни одного седого волоска!
Неужели он когда-то был не седой? Иногда мне казалось, что он и родился седым…
Он был стар, мой отец, потому что родился еще в девятнадцатом столетии, и даже не в самом конце его. К началу нынешнего века — к тысяча девятисотому году — он мог хорошо читать и писать и даже успел окончить народное училище. Он видел живых жандармов и даже последнего российского царя: в Могилеве возле губернаторского дома, где помещалась ставка, царь, пустоглазый, с вялым, бледным лицом и в полковничьем мундире, вручал кресты георгиевским кавалерам, отличившимся на фронте.
Из рассказа о царе я не мог понять двух вещей: почему царь не присвоил себе генеральского звания — ведь он мог все — и почему у него было такое несчастное лицо.
Еще отец рассказывал мне о том, как вез на фронт маршевый эшелон с солдатами, и на станции Жмеринка отдавал рапорт знаменитому генералу Брусилову, и тот пожал ему руку, и еще о том, как лежал в окопах у реки Щары под Барановичами и германские пули свистали возле ушей, как осы, впиваясь в землю, но ни одна не укусила его…
Отец мог бесконечно рассказывать о своей жизни: о волнениях в институте в дни похорон Толстого, об охоте, о давней своей мечте съездить в Париж и Египет — власти не дали справки о благонадежности, и о многом-многом другом.
Но рассказывал отец урывками — не было времени. У него всегда была уйма дел: в педучилищах, в пединституте, на избирательных участках. Вечно он пропадал на каких-то конференциях и совещаниях, ходил по школам, готовился к лекциям.
В городе у него было много учеников и знакомых, и, когда мы изредка гуляли с отцом по городу, с ним то и дело здоровались люди, иногда останавливались и разговаривали на разные педагогические темы.
Я давно пытался затащить отца на речку. Все было бесполезно. В раннем детстве, когда мы жили в Мозыре, у широкой Припяти, мы иногда по выходным дням всей семьей ездили на рыбалку, загорали и купались. Но это было давно. С каждым годом у отца прибывало дел, и не так-то часто удавалось мне посидеть с ним на лавочке у Двины.
К моему ужасу, и здесь, в городском сквере, встречались его знакомые и все время прерывали нашу беседу. Отец рассказывал о своем детстве — он тоже когда-то был маленький, бегал по орехи, ловил плотичек, пек в золе яйца и рвал на болотах Могилевщины клюкву и бруснику. И на самом интересном месте к нам обязательно кто-то подходил.
Я сердито поглядывал на его знакомых и ждал, когда они оставят его. Как будто не было у них времени переговорить обо всем на своих собраниях и конференциях!
Однажды мне несказанно повезло. Отец сам, без уговоров и просьб, вдруг сказал мне:
— Искупаемся, а?
Вначале я даже не поверил своим ушам и недоверчиво посмотрел на него. Но тут же затараторил:
— Конечно… Сейчас же!
Я боялся, что он раздумает.
Отец взял полотенце, и я захлопнул дверь. Он был раза в два выше меня, и мне очень нравилось это. Он был строг, серьезен, и это я тоже любил. Я был рад, что строгим и серьезным людям тоже иногда вдруг хочется влезть в воду и поплавать. У подъезда я встретил Леньку. Он меня ни о чем не спрашивал, но я сказал ему:
— А я иду купаться… С отцом.
— Ну и хорошо, — ответил Ленька.
И это все, что мог я услышать от него!
Мы спустились к Двине. Я еще на ходу стал раздеваться, стащил рубашку с майкой и, когда мы пришли к воде, был в одних трусах. Пока отец, присев на камень, расшнуровывал один ботинок, я уже был в воде, пока он расшнуровывал другой, я уже плыл по глубокому месту.
Вода приятно студила тело, плескалась у затылка, ласкала спину и ноги.
К тому времени, когда отец снял ботинки и носки и аккуратно сложил на песок брюки и рубахи, верхнюю и нижнюю, я успел сплавать на середину реки и вернуться к берегу. Нащупав ногами каменистое дно, я проплыл еще немного, стал по грудь в воде и принялся поджидать отца.
Отец входил в воду, хромая на камнях, взмахивая руками и морщась. Это было понятно: полвека, наверно, не бегал босиком и ступни привыкли к носкам и ботинкам. Кожа у отца была светлая — на конференциях и собраниях не загорают и ходят туда в строгих плотных костюмах. Только на лице его лежал загар.
Вода показалась отцу холодной. Он неуверенно вошел в реку по колено и остановился.
— Плыви, па! — крикнул я. — Водичка кипяченая, это вначале кажется, что холодно!
Отец вошел по пояс в воду, и все тело его обметало гусиной кожей.
— Тише ты, не брызгай! — сказал он, растирая руки и грудь водой.
— Да ты быстро окунись — и дело с концом.
Впервые заметил я, что тело у отца не слишком мускулистое. Что ж, и это понятно: заниматься гимнастикой и ходить на речку некогда, дров колоть не нужно — у нас паровое отопление. А от того, что целыми днями держишь ручку, листаешь книги и читаешь студентам лекции, — от этого мускулы не образуются.
Чтобы отец поскорее бросился в воду, я нырнул, достал со дна черный камень и горсть песку, всплыл и показал ему. Не подействовало. И, только растерев все тело водой, отец быстро погрузился и выскочил.
— Догоняй меня! — крикнул я и бросился вплавь, дурашливо размахивая руками и брызгаясь.
Отец не погнался за мной. Он вошел в воду поглубже, продолжая обтирать плечи и грудь. Потом закрыл глаза и окунулся с головой. С него сильно лило. Отжал с волос воду и посмотрел на меня.
— Ну поплыли же! — с отчаянием крикнул я и, не оглядываясь, ринулся на глубину.
Мне хотелось похвастать своим умением, блеснуть ловкостью. Стараясь не мотать головой, я саженками отмахивал реку. Я следил, чтобы ладони касались воды с особым щегольским прихлопом, и временами это получалось. Вот у брата это выходило здорово!
Я плыл саженками, потом вдруг переворачивался и плыл на спинке, вымахивая руки назад: вначале сразу обе, потом попеременно одну за другой.
Затем я нырял, насколько хватало воздуха в груди, шарил под водой руками и потом, уже на последнем выдохе, выскакивал и поглядывал на отца.
Нет, он не бросился мне вслед. Он стоял на прежнем месте, окунался и растирал тело. Мне стало грустно. Я вдруг понял — и эта мысль ошеломила меня, — отец не умеет плавать. Это не вмещалось в голове: быть взрослым человеком, прочитать тысячи книг, жать крепкую руку прославленному генералу Брусилову — и не уметь плавать?!
Я знал, что в местах, где отец провел детство, не было реки. Но ведь позже отец жил и возле больших рек.
Я вернулся к нему. Отец шел одеваться. Шел по острым камешкам мелководья, хромая и взмахивая руками. Выйдя на берег, стал тщательно вытираться.
Я вышел вслед.
Отец протянул полотенце. Я не взял. Попрыгал на одной ноге, вытряхивая из уха воду, отжал волосы и, присев за камень, выкрутил трусы. Оделся и стал ждать. Отец зашнуровал ботинки, расчесал волосы, и мы пошли в гору.
Он не мог подольше остаться у Двины, потому что к нему должен был зайти товарищ по пединституту.
Мы шли, и он рассказывал, как, окончив учительскую семинарию в Полоцке, впервые приехал на работу в деревню, как с телеги сгрузили его сундучок с книгами и какими глазами смотрели на нового учителя мужики и мальчишки…
Я слушал не отрываясь. Отец рассказывал очень интересно. У него была большая жизнь и всегда — уйма работы. Одного только не мог я понять: как же он не научился плавать!
Ведь это так просто и так необходимо.
1963
В конце урока учитель сказал:
— К следующему разу выучите стихотворение Лермонтова «Парус», — и захлопнул классный журнал.
Прозвенел звонок. Был последний урок, мы радостно застучали крышками парт и стали заталкивать в портфели и ранцы учебники, тетради, ручки. Потом сломя голову, обгоняя друг друга, помчались по коридору, по широкой лестнице вниз и через просторный вестибюль — на улицу, во двор, в солнце, в ветер, в шум листвы.
Так надоело сидеть в классе и дрожать при виде раскрытого журнала! Там в алфавитном порядке написаны наши фамилии, и по ним сверху вниз грозно движется учительский палец — кого бы вызвать? Как это не просто — каждый день выучивать заданное на дом! Всегда что-то не успеешь, увлечешься чем-нибудь — все на свете забудешь…
Я шел домой, размахивая портфелем; скорей бы поесть — и на Двину.
В лицо дул ветер, приятно холодил кожу, свистел в ушах, раскачивал во дворе белье на веревке.
Вспомнив о стихотворении, я чуть замедлил шаг. Стало не по себе. Даже солнце чуть померкло. Уж очень не любил я учить наизусть стихи. Даже хорошие. Память у меня была неважная, был я страшно рассеян, неусидчив, нетерпелив и, главное, вечно чем-то занят. Я знал, что Лермонтов — замечательный поэт, что пишет он очень интересно и звучно; его стихотворение о парусе я читал — и оно мне понравилось. Увидев как-то в библиотеке книгу; названную по первой строке этого стихотворения, я сразу же взял ее и не ошибся…
Но как не хотелось зубрить даже это стихотворение!
Три дня не заглядывал я в хрестоматию. Но необходимость выучить его отравляла мое существование. На четвертый день я раскрыл хрестоматию и отыскал стихотворение. Оно было маленькое — всего три куплета, и, значит, его можно будет довольно просто запомнить.
Я тут же прочитал его.
И снова оно поразило меня своей красотой и напевностью, непонятной тоской и тревогой. Я еще раз прочитал его и задумался. Нет, это было какое-то удивительное, какое-то невероятное стихотворение… Такое маленькое, а как много в нем сказано, и как сказано!
Я опять прочитал его, вникая в смысл каждой строки, каждого восклицательного и вопросительного знака.
Он маячил передо мной, этот парус, в тумане далекого моря. Я ни разу не видел моря, да и паруса, пожалуй, не видел. Простыню, натянутую на палках над нашей байдаркой, вряд ли назовешь настоящим парусом. Я сидел у подоконника с раскрытой хрестоматией, смотрел поверх красных крыш и деревьев, смотрел и видел огромное синее море, солнечную дымку над ним и парус…
Снизу, с тротуара, громко куковал кто-то из моих приятелей; на улице возчик с надсадом понукал ломовую лошадь с мохнатыми ногами — она вдруг отказалась везти телегу с бочками; из кухни доносились запахи щей…
Но мне было не до них.
Я видел море и парус.
Это был замечательный парус — гордый, непреклонный и немного странный, парус, который не искал счастья и не бежал от него. Но особенно поразили своей пронзительной силой четыре последних строки. В них было все, может, весь смысл жизни. Он, этот парус, знает цену всему, он мудр и мужествен. Все у него, казалось бы, есть, все, что нужно для счастья: и светлые струи моря, и золотой луч солнца… Мчись себе по морю, красиво отражаясь в воде, вдыхай ветер, радуйся свету. Но нет, мало ему этого. «А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой!»
Я прямо-таки вздрогнул, впервые по-настоящему поняв эти строки.
Еще тогда, сто лет назад, все понимал Лермонтов, и великая истина его паруса вдруг по-новому коснулась меня своей строгой и чистой правдой.
Пусть тебе хорошо, пусть тебе тепло и сытно — ты не должен нежиться в тепле, погрязать в сытости и лени. Мир корчится в муках и горе, мир еще несправедлив, беспощаден, жесток, и нет тебе в нем покоя и счастья, пока не станет он добр и честен.
Дерись, воюй, отстаивай.
Мне было три года, когда во льдах Севера разбился дирижабль «Италия», на котором Нобиле с товарищами хотел долететь до полюса. Года через четыре я не выпускал из рук книжку «„Красин“ во льдах». В ней рассказывалось, как наш могучий ледокол пробивался сквозь тяжелые льды, чтобы спасти потерпевших крушение. И сейчас вижу ее обложку: тонкие трубы, черный дым, рвущийся из них, белые поля в трещинах и торосах, и мощный нос ледокола, который крошит эти льды.
Вспыхнула в Испании война, и со всех концов земли поехали туда добровольцы, чтобы помочь республиканцам отстоять свою свободу, разбить фашистского генерала Франко и его войска…
Нет в этом мире покоя.
Ни там, ни здесь.
Трещат границы, рвутся в Барселоне бомбы, пылают абиссинские хижины, немецкие парашютисты накрывают с неба Крит…
Вздрагивает земной шар от взрывов, пахнет в воздухе порохом и строительной пылью, и нет покоя. И надо идти навстречу ветру, навстречу пурге и опасностям, навстречу бурям.
…Я оторвал глаза от неба, от крыш и деревьев, за которыми плескалось море. Я вдруг вспомнил, что это стихотворение надо выучить наизусть. Я закрыл его ладонью и стал произносить вслух.
И прочитал без запинки. Такого еще не бывало.
…С нетерпением ждал я урока литературы, и когда дождался, очень хотелось, чтобы меня спросили. Я следил за пальцем учителя, сползавшим по странице классного журнала. Когда палец достиг середины страницы, где была буква, с которой начиналась моя фамилия, я замер.
Я застыл в ожидании. Пусть только вызовет — я прочту это стихотворение не заикаясь, твердо и четко. И никому не нужно будет подсказывать…
Меня не вызвали.
Много с тех пор прошло по земле событий, радостных и горьких. Но до сих пор помню я наизусть это стихотворение. Оно никогда не устареет. Оно не может устареть. Парус будет звать людей вперед.
И всегда будет сам впереди.
1963
Мы жили на четвертом этаже, из нашего окна было видно далеко, как с маяка, и я любил смотреть из него.
Вдали высился Успенский собор, древний и мощный, в ржавых куполах, с поблекшими крестами.
Чуть поближе вскидывал в небо верхушки тополей и кленов сад имени Ленина. Оттуда по вечерам наплывала танцевальная музыка, то мечтательная, то боевая и быстрая.
Через дорогу от нас находилась воинская часть, огражденная, как и полагается воинской части, глухим забором с колючей проволокой вверху. Попасть туда можно было через проходную, где всегда — днем и ночью — стоял часовой с винтовкой. По широкому двору сновали люди в военной форме, входили и выходили из каменных помещений, ездили грузовые машины…
Справа от забора белел одноэтажный дом, тоже огражденный забором, но без колючей проволоки, и у ворот его не стоял часовой. В этом доме, как утверждали мальчишки, жил не то командир пехотного полка, не то даже дивизии — комдив. Туда часто заходили военные с различными знаками отличия в петлицах, и я не знал, кто из них жил в нем постоянно.
Зато я точно знал, что у хозяина дома есть двое ребят: мальчишка и девчонка. Из своего окна я почти ежедневно видел их во дворе. Они были брат и сестра, всегда ходили вместе, любили качаться в гамаке, привязанном к деревцам: покачивались и читали. Все время они были с книгами и, наверно, здорово много знали.
Мальчик иногда лежал на траве и, подперев руками голову, тоже читал. Что он там читает? Может, такое, от чего не оторвешься?.. Взять бы у него на день книгу.
Но я не был с ним знаком.
Помню, однажды он так впился в книгу, что мать не могла дозваться его обедать. «Сережа, Сережа!» — звала она, а он отвечал: «Сейчас!» — а сам все лежал и читал. Мать снова крикнула, он ответил, что через секунду явится, а сам все лежал.
Этим он понравился мне. Взрослым все кажется, что у ребят не может быть ничего важного и в любое время их можно оторвать от своих дел.
Мать у него была строгая, и мне казалось, жилось мальчику не слишком весело. Как-то раз он снял рубаху и стал загорать на траве, но тут из дому вышла мать и что-то резко сказала ему. Он встал на колени, начал натягивать рубаху и ушел с солнца в тень, под невысокий тополь. Издали я не мог отчетливо разглядеть его лица, но оно казалось мне бледным. Наверно, он был болен. Может, поэтому ему не разрешают загорать?
О том, что он не здоров, можно было догадаться по его походке — неловкой, небыстрой, по угловатым узеньким плечикам и бледности лица. Сестра была куда здоровее его. Она любила прыгать через скакалку, играть у стенки в мячик. Она громко смеялась, даже лазила на деревья в их дворе. А мальчик стоял и снизу смотрел на нее.
Я почему-то был уверен, что он хороший мальчик.
Мне было жаль их, особенно его. У них такой двор — зеленый, большой и почти в центре города, а им, наверно, скучно в нем. Очень редко я видел в этом дворе других мальчишек или девчонок. Мать ли запрещала, ребята ли не решались заходить?
Мы с ними жили рядом, в сорока шагах, а я не знал их. Как меня подмывало иногда зайти в калитку и вытащить их куда-нибудь на Двину — искупаться или порыбачить, на Лучесу или еще куда-нибудь. Несколько раз я приближался к калитке.
Но дотронуться до нее не решался. Во-первых, странно самому идти к ним, во-вторых, боялся их матери и, уж конечно, отца — крупного командира. И все равно мать не пустила бы ребят.
Скоро у мальчика появилась собака, маленькая остроухая немецкая овчарка, и ребята постоянно возились с ней. Овчарка радостно взлаивала, носилась по двору, и ребята визжали от смеха. Видно, их мать поняла, что детям скучно, и решила поразвлечь их. И все ж я не понимал, почему она держит их взаперти, будто в городе нет ничего интересного…
Когда мальчик учил пса ходить на задних лапах, мать открывала окно и отчитывала его: видно, все время наблюдала за ними.
И скоро собака исчезла с их двора. Мальчик по-прежнему читал свои книжки, но все чаще откладывал их в сторонку, смотрел в небо и о чем-то думал. И мне становилось жаль его.
Как-то я столкнулся с ним нос в нос. Я бежал мимо их дома с альбомом под мышкой — в альбоме были марки-«двойники» для обмена. Открылась их калитка, и мальчик, которого я так хорошо знал издали, выскочил на тротуар. За ним вышла мать в черном шелковом платье: лицо у нее было миловидное, но суровое, а мальчик был какой-то землисто-бледный, тощенький, с огромными грустными глазами.
Я застыл. Мать пронзила меня своими твердыми глазами, и я постарался скорее уйти от этих ворот. Если бы мальчик был один, я, может, первый заговорил бы с ним, показал ему марки — а вдруг и он собирал их? Но его мать…
Я долго не видел их. Иногда к их дому подъезжала легковая машина, из нее выходили люди. Потом они снова садились в эту машину и куда-то уезжали, иногда с мальчиком. Я ни разу не катался на легковой машине и все-таки не завидовал мальчику.
Зимой в их дворе пропадало столько снега! Из него можно было налепить целый взвод баб и построить крепость с зубчатыми башнями и бойницами. Старичок в кожушке убирал этот снег лопатой, расчищая дорожки. Зимой наши стекла застилали серебряные узоры, и я терял всякую связь с соседним домом. И почти забывал о нем. Потом морозные узоры сползали со стекол, снег сходил, из земли вылезали иголки травы, и однажды я опять увидел этого мальчика во дворе.
Он стоял у тополя и ничего не делал. Стоял и смотрел куда-то в сторону, и мне было очень странно это видеть.
Потом он надолго исчез. Погода была погожая, весенняя, на тротуарах шумели девчонки, прыгая через скакалки.
У Двины на тополях орали грачи, хлопоча над шапками своих гнезд, на каштанах блестели резные листья…
А мальчик из дома напротив не являлся больше во двор, словно ничего это не интересовало его.
Как-то после обеда я услышал музыку. Я побежал к окну. Впервые я увидел на знакомом дворе оживление: ворота открыты настежь, двор заполнен людьми. Возле тополей стояла машина с красно-черными бортами.
Снова грянула музыка, и из-за невидного мне угла дома вынесли на плечах гроб. Он был небольшой, и в нем лежал маленький человек.
Я бросился на лестницу, перебежал дорогу: ведь наши дома отделяла только улица.
Я вбежал в ворота. Гроб поднимали на машину, и на какое-то мгновение так наклонили, что я увидел в нем человека во весь его небольшой рост. Это был знакомый мне мальчик. Глаза у него были закрыты, он был еще бледней, чем я привык его видеть, и совсем неподвижен.
Вокруг плакали — его мать, сестра, мужчины и женщины.
Среди людей было много военных. Играл оркестр и вспугивал с тополей ворон. В глаза било солнце, яркое, теплое, солнце поздней весны, по небу бежали тучки, мальчишки бегали с обручами, пускали зайчиков, а этот мальчик ничего уже не знал. Ему было все равно.
Я хотел с ним познакомиться, а его повезли на кладбище.
Его повезли зарывать в мягкую, теплую, оттаявшую землю.
Его увезли. Многие уехали за ним, многие разошлись и забыли закрыть ворота. Но мне теперь нечего было делать в этом дворе. Внутри было холодно, пусто, одиноко, и я тихонько пошел через дорогу к своему дому.
1963
Я подсек. Что-то огромное, как золотое блюдо, блеснуло в глубине. Удилище согнулось. Я дернул. Удилище распрямилось, стало легким, а поплавок, всплывая и погружаясь, побежал от берега.
— Плыви! — крикнул Гаврик.
Я бросился в реку и погнался за поплавком. Впереди рябила и всплескивалась вода…
Где ж поплавок? Он исчез.
Я нырял, наугад шарил под водой в надежде ухватить леску — напрасно. Пиши пропало! Не видать мне великолепной лески с редким «глоточным» крючком и отличным гусиным пером!
Выйдя на берег, я стал отжимать волосы и выкручивать рубаху. Меня трясло от холода и от того, что такая рыбина ушла — верно, лещ фунта на два! И от того еще, что жаль было лески — это была отличная волосяная леска, и с ней так мне везло!
— Что ж дергал так? Легче надо… — сказал Гаврик.
— Знаю, — буркнул я. — Взяла б у тебя такая!..
Наверно, у меня был неважный вид, потому что Гаврик сказал:
— Не убивайся. Сегодня же сходим на базар.
Часа через два мы пошли на базар. В Гаврике крепко жила еще деревенская жилка, и он учил нас, городских мальчишек, многим полезным вещам: например, как добывать волос и плести лески.
Пройдя ряды с овощами и фруктами, мы добрались до коновязей, изгрызенных лошадьми. Привстав на цыпочки, Гаврик окинул одним взглядом всех лошадей и сказал:
— Есть три белых. К вороным и гнедым не подходи, и к серой не нужно.
Я не спрашивал почему: коричневый и черный волос для лески не годится.
— Наматывай на палец и дергай вниз, точно подсекаешь. Ну и в стороны зыркай, — продолжал свой инструктаж Гаврик.
Я понятливо кивал.
— Вот посмотри…
Он смело подошел к белой лошади без хозяев, запряженной в телегу, погладил желтоватый круп, провел рукой по хвосту, отделил тонкий пучок наиболее длинных белых волос, мгновенно огляделся, намотал пучок на два пальца, приподнял и стремительно дернул вниз. И, подмигнув, подошел ко мне.
— Видал?
— Ага. А лошадь не ударит копытом?
— А у тебя глаз нету? Иди. Только по сторонам смотри. И много не наматывай. Этот хвост неважный — ищи другой.
Я ни разу не рвал волосы у лошадей; было непривычно, страшновато и, признаться, жаль лошадь — ведь ей, наверно, очень больно. Все пришлось подавить в себе. Я огляделся. Возле одной белой лошади сидела бабка — не подойдешь. Я непрерывно озирался по сторонам. Сердце стучало в ребра.
Вот я увидел еще одну белую лошадь. Распряженная, она стояла по другую сторону коновязи и подбирала с земли клочки сена.
Я двинулся к ней. Гаврик догнал меня.
— Ты что, рехнулся? — громко зашипел он.
— А чего? Смотри, какой у нее хвост!
— Рви только у запряженных. Чтоб оглобли были. А то копытом может убить. Подковой. Понимаешь?
У меня похолодело в животе. Что-то не говорил он по дороге на базар такое. Кто хочет кончить свои дни от копыта? Втравил в авантюру…
Я растерянно посмотрел на него.
— Да ты не бойсь. Умеючи все можно. Я смогу и у этой вырвать. Хочешь, покажу?
— Не надо, не надо. Верю и так.
— Ну хорошо… И еще вот что: не крути так головой, незаметно оглядывайся. А то как жулик какой…
— Сам жулик! — рассердился я и вдруг понял, как все это опасно.
Гаврик куда-то исчез, потом появился.
— Смотри, сколько надергал! — Он расширил карман в драных штанах, и я увидел там несколько перепутанных мотков. — Ну иди вон к той лошади — старуха слезла…
Я пошел. Я почти побежал к лошади.
Лошадь ела сено. Она была большая, теплая, добрая, и я должен был выдрать из ее хвоста волосы. Сердце забилось еще сильней. Не нужна мне эта леска, без нее как-нибудь обойдусь! Но чей-то голос, твердый и насмешливый, приказал мне: «Действуй, что подумает Гаврик!»
Я быстро протянул к хвосту руку, намотал на палец прядь жестких волос и дернул. Лошадь, заржала и стукнула ногой об оглоблю. Ни одного волоса не оказалось в руке.
Гаврик делал мне какие-то знаки.
Я не понял их. Намотав прядь потоньше, я снова дернул — более резко. В пальцах очутилась прядка. Сунув ее в карман, я опять стал отделять от желтовато-белого хвоста прядь.
Я горел. Нервы напряглись, и я ничего не видел и не слышал. Дернул, и мне повезло. Я спрятал в карман два упругих кольца. И снова стал искать прядку подлинней.
Раздался свист — я не обратил внимания.
Раздался крик:
— Драпай!!
Я отпустил хвост и… и очутился в сильных руках. Кто-то так схватил меня за плечи, что хрустнули кости. Кто-то ударил по затылку — я мотнулся в сторону. Я стал вырываться, выкручиваться, но руки колхозника были как кузнечные клещи.
— С-сукин сын! — выругался он. — Больно? — Он запустил в мою шевелюру руку и выдернул несколько волосков.
Я взвыл от боли.
— Еще? — Он опять выдернул несколько волосков. — А ей, думаешь, не больно? Она что — неживая? — Он пнул меня локтем в бок.
Стал собираться народ. Я весь горел. Все было как сон. Я молчал и не просил отпустить. Даже вырываться перестал.
— Вот сдам милиционеру… Эй, позовите там постового!
Я пропадал.
— Да отпусти ты его, подумаешь, дело какое! — зашумели вокруг. — Как бы самого за битье не взяли.
И он отпустил меня, но самым оскорбительным образом: коленцем под зад. Ни на кого не глядя, весь красный, мокрый, горящий, я быстро пошел, почти побежал от этой лошади, от этого колхозника, от базара.
В переулке меня нагнал Гаврик.
— Больно бил? — деловито спросил он, расправляя в руках гривку добытых волос. — Какой же ты неловкий!
— Не всем же быть ловкими! — крикнул я и чуть не стукнул его по голове.
Я шел, тяжело дыша. Не верилось — вырвался!
Скоро мы сидели с Гавриком на подоконнике в подъезде, и он учил меня, как плести леску. Для этого нужно было взять два, четыре или шесть волосков и, разъединив их на две части, крутить в пальцах. Потом колена связывались в леску.
Леску мы плели самую универсальную — в четыре волоса, и наутро я поймал на нее десяток пескарей.
Весь этот день, и следующий, и всю неделю жгло меня воспоминание о базаре. Даже рука в запястье болела, как только вспоминал.
Во сне меня обступали кричащие люди, выкручивали руку, хлестали чем-то гибким по лицу, орали в самые уши мне. Я просыпался в поту, вскакивал с койки, собираясь куда-то бежать. Так продолжалось до тех пор, пока однажды я снова не пошел на базар. Может, я и не пошел бы туда, если бы Гаврик как-то не спросил у меня:
— А если эта оборвется? Больше тебя и на вожжах не затащишь на базар.
И тогда я пошел.
Я ничего ему не ответил и пошел. Я должен был доказать себе: не боюсь.
В этот раз я был спокоен и осмотрителен. Был опытен и знал, что меня ждет в случае провала. Все знал. Знал, на каком хвосте надо остановиться, как рвать и как оглядываться, чтобы не вызывать подозрений.
На три длинные лески нарвал я волос. Все шло хорошо. Но я не уходил.
Нарвал еще на одну, и никто ничего не заметил. И лишь тогда спокойно ушел я с базара.
Больше мне не пришлось рвать волосы из лошадиных хвостов, потому что рыба не обрывала лески — бралась мелочь, и потому, что в продаже появилась более удобная жилка… Да и я стал куда взрослее.
1963
С криками и визгом мчались мы к Двине.
Мчались через сквер, и в одном из уголков его я увидел Костю. Пристроившись с ногами на скамейке, он запоем читал толстенную книгу. Я придержал шаг и тихонько щелкнул его по голове:
— Поехали купаться!
Костя отмахнулся.
— Отстань! О Миклухо-Маклае читаю.
— Потом дочитаешь… Какая сейчас водичка!..
Заткнув уши, Костя отвернулся от меня и углубился в книгу. Я бросился догонять ребят. Не хочет — не надо. Он редко с нами купался или ловил рыбу. Зато с книгами не расставался. Ходит по скверу и на ходу читает или заложит между страниц палец, нахмурит лоб и мечтает о чем-то. И глаза его смотрят далеко-далеко…
Когда мы возвращались, он шел домой, долговязый, сутулый, с худенькой бледной шеей, и шептал что-то. Я догнал его.
— Ох и водичка!..
Костя иронически посмотрел на мои мокрые волосы, на рубаху, облепившую тело, и скривил губы:
— Не тянет.
И с горящими глазами стал рассказывать о Новой Гвинее, о том, как не сразу завоевал Миклухо-Маклай доверие папуасов. Все это я знал, но не перебивал Костю и слушал о его мечте побывать на Берегу Маклая, посмотреть на пальмы и кольца атоллов, искупаться в синих лагунах…
Костя сходил с ума от «Сказок южных морей» Джека Лондона, бредил китами и акулами, джунглями Амазонки, пучеглазыми крокодилами Сенегала…
Я тоже лишался рассудка от этих стран, особенно ценил марки с австралийскими птицами киви, с малайскими тиграми и африканскими жирафами. Я играл во все географические игры, проводимые в те годы «Пионерской правдой»: называл имена полузабытых путешественников, чертил на картах походы Васко да Гама, отвечал на каверзные вопросы, рылся в книгах, набирал и терял очки, получал красивые географические дипломы.
Ничуть не меньше Кости рвался я куда-нибудь к реке Ориноко, Ключевской сопке на Камчатке или к земле с терпким названием — Мозамбик. И мне было непонятно, почему Костя держится свысока.
Дня через три после нашего разговора я сказал ему:
— Костик, пойдем с нами на Лучесу. Идем на ночь. Много ребят собирается… Знаешь, как там будет!..
— Ты думаешь, интересно? — Одна щека его дрогнула.
— Увидишь!.. Да тебя мама не пустит.
— Меня? Пусть только попробует! — ответил Костя. — Так ты думаешь, стоит?
— Спрашиваешь!
— Хорошо, подумаю.
Через два дня он ехал с нами в трамвае к окраине города.
Не всех пустили на ночь, и я удивился, что Костя был с нами. На нем была спортивная курточка, плотные брюки, а через спину висел модный в те годы фотоаппарат «Турист». Под мышкой Костя держал туго набитый портфель с припасами, и это было очень смешно: точно не на речку собрался, а на школьный сбор.
В вагоне мы хохотали, передразнивали друг друга, строили рожицы. Костя же держался чинно: серьезно смотрел в окно, и со стороны, наверно, казалось, что он и незнаком с нами.
Мы слезли на конечной остановке, пересекли железную дорогу и пошли вдоль линии. Сыпанул грибной дождик, и мы едва успели юркнуть под прислоненные к елям щиты от снежных заносов. Светило солнце, шел дождь, и струйки его ярко сверкали в лучах; рельсы и тропка заблестели на солнце, в воздухе запахло землей и свежестью. Мы тесно прижались друг к другу. Костя вежливо попросил меня, чтобы я не дышал так сильно на него — жарко. Рядом был Ленька. Он весь не умещался в укрытии, и его зад, мокрый от дождя, торчал наружу.
Бешено работая локтями шатунов, пронесся возле нас паровоз, и на вагонах замелькало «Ленинград — Москва». Ленька повернулся к поезду, толкнул Костю и отчаянно замахал поезду.
— Детский сад, — проворчал Костя.
Дождь прошел, и мы двинулись по мокрой пахучей земле, по тропинке вдоль ржи, набирающей силу. Воздух был чист, а лес на горизонте молодо ярок, четок.
Я снял ботинки. Другие тоже посбрасывали, связали шнурками и перекинули через плечо. Жидкая земля щекотными червяками протискивалась меж пальцами ног, приятно холодила и ласкала подошвы. Я любил ходить босиком. Хорошо чувствовать босыми ногами землю, все ее бугорки, шероховатости, ее теплую ласку, будь это мягкая луговая земля, твердая глина или белый сыпучий белорусский песок. Ты не отделен от земли подошвой ботинок или сандалий, и она ближе, понятней, родней, и ты кажешься себе частицей этого удивительно яркого, доброго мира…
— А ты чего не снимаешь? — спросил я у Кости. — Идти легче будет.
— Не хочу.
Лицо у него было недовольное. Он хмуро смотрел под ноги. Когда мы вошли в небольшую рощицу и набежавший ветерок стряхнул на нас с листвы легкий дождик, Костя ссутулился, съежился.
Мы шли по сосновому бору, переходили луга и полянки, поля ржи и кустарники. Под ногами пружинили корни деревьев, чавкали болотца, поскрипывали подушки сосновых игл. Костя брел сзади с портфелем под мышкой, брел на одной и той же скорости, не отставая особенно и не обгоняя нас. И молчал. Не знаю, произнес ли он за все время десяток слов.
Место для ночлега мы выбрали хорошее — узкую площадку меж лесом и Лучесой. Сверху было видно, как у песчаного дна темными стаями ходят пескари и окуни, как у подводных камней, точно осьминоги, шевелят зелеными щупальцами водоросли, как, всплывая, беззвучно лопаются пузырьки. Потом я заметил на прибрежном песке крестики птичьих следов — верно, трясогузки, — вмятинку в песке и крошечный рыбий хвостик: нашла на берегу рыбешку…
Тонкий запах ольховых листьев и тины, шелест воды и птичий писк в кустах, отдаленное кукование и безоблачное небо — все это входило в меня, тревожило, наполняло чувством счастья, легкости, освобождения.
Ни разу еще не ночевал я в шалаше, не ловил ночью рыбу, не спал на упругом, как пружины нового дивана, лапнике, не смотрел сквозь шалаш на дальние звезды. И все это должно было скоро случиться. Внутри что-то сжималось, щемило, и я с нетерпением ждал ночи.
Прежде чем она пришла, эта ночь, старшие ребята погнали нас в лес за хворостом, за лапником, и я бегал как угорелый, царапаясь о твердые, как гвозди, нижние суки елок, таскал охапки хвороста, вопил на весь лес, смеялся и дурачился. А потом мы ловили и чистили пескарей, хлебали пересоленную уху, пили дымный чай с какой-то грязноватой накипью.
Пришли сумерки, а за ними ночь, настороженная, тихая, необычная. Солнце покинуло нашу сторону земного шара и ушло светить Америке…
Кое-кто уже улегся, заняв в шалаше лучшие места. Мне же не спалось. Помню, кто-то сказал, что в этом году грибное лето и в теплые ночи, особенно после дождя, грибы растут быстро, даже можно увидеть как.
Взяв спички, я углубился в лес, стал на корточки и зажег спичку. Ночь была тихая, и спичка горела ровно. Я быстро отыскал сыроежку. Держал над ней огонек и ждал, когда она будет расти, увеличиваться. Сыроежка почему-то оставалась прежней.
Было страшновато и непривычно. Вдали, за темными стволами, искрой тлел костер. Я стоял в окружении елок и осин. Было тихо и таинственно. Вдруг эту тишину разорвал чей-то крик:
— Уг-г-г-у, угу-гу-у!
Я замер от страха, но страх тут же прошел: недалеко был костер и ребята. Я подошел к огню, погрел над пламенем руки и полез в шалаш. В нем было еще тесней, чем под щитами у железной дороги. Я протиснулся и вытянулся у стенки.
Долго не мог я заснуть. Смотрел сквозь щели шалаша на звезды, слушал ночь и Лучесу и ни о чем не думал. Хорошо было ни о чем не думать.
К утру все-таки уснул.
Когда я выползал из пустого шалаша, услышал голос Кости.
— А домой пойдем скоро? — спросил он у Васьки — тот был старшим у нас.
Васька не ответил. Он песком чистил у реки котелок из-под ухи. Костя смотрел на него сверху, бледный и грустный, с одутловатым лицом.
— Ты хоть немного спал? — спросил он вдруг у меня.
— А как же, с вечера спал как убитый.
Костя недоверчиво посмотрел на меня и зевнул.
Я спрыгнул на песок к Ваське и окунул руку в воду. Вода была очень теплая. Над рекой курился пар. Я сидел на берегу, держал в воде руку и думал, что Костя никогда не будет на Новой Гвинее, не увидит кокосовых пальм и не сдружится с папуасами…
В этом я был почти уверен.
1963
Мы с Вовкой ехали в трамвае к почтамту. Там, по слухам, появились марки из толстовской серии. Марки были, да кончились, и мы с Вовкой, грустные, потащились по Вокзальной улице назад. Спешить было некуда.
— Может, через реку? — спросил Вовка. — Все равно деньги не истратили.
— Давай.
По деревянной лестнице мы сбежали к причалу.
Лодка подходила к тому берегу. Долго теперь придется ждать! Я сел на причал, Вовка облокотился о перильца и стал смотреть в воду. Солнце светило почти отвесно, и мы видели, как плотички стаями ходят у свай, посверкивают узкими зеркальцами, то всплывая, то уходя на глубину.
— А может, через мост? — спросил я.
На причале собралось несколько человек, и мы решили не уходить. Лодка быстро отвалила от того берега, и минут через пятнадцать подходила к нашему.
Она была перегружена и сидела глубоко. Тяжелые весла ритмично ударяли по воде. На веслах сидел скуластый парень в рабочей спецовке с бугроватыми руками. А перевозчик, костистый, крепкий, в армейских галифе и мятом пиджаке, сидел против него и что-то говорил.
— Держи конец! — крикнул перевозчик, и стоявший у носа паренек в кепке с пуговкой бросил нам конец.
Я поймал; мы с Вовкой накинули петлю на столбик и подтянули лодку. Пассажиры стали выходить. Последним сошел парень, который греб.
— Благодарствую, — улыбнулся ему перевозчик.
— Да что ты, что ты! — сказал парень. — Тебе спасибо. Приятно было поразмять мускулы. — Он подвигал руками, точно делал гимнастику. Перевозчик встал и громко сказал:
— Пожалуйста, товарищи… Прошу занимать места. Билеты у меня.
Перевоз через реку стоит пятьдесят копеек, мы с Вовкой подали ему деньги.
Перевозчик пересчитал мелочь и опустил в карман своих раздутых галифе: казалось, в них может войти килограмма три мелочи.
Мы с Вовкой спрыгнули в лодку, потом стали садиться взрослые. Первым влез молодой летчик, лейтенант с крылышками в петлицах, живой и смуглый. За ним вошла толстая старуха в вязаной кофте, с корзиной на руке; из корзины торчала петушиная голова — петух помахивал гребешком, смотрел в небо и открывал клюв.
— Пить хочет, — сказал Вовка.
Потом в лодку влезли еще несколько женщин и мужчин. Перевозчик получал деньги, давал сдачу и поглядывал на берег.
— Отчаливаем, папаша? — спросил летчик, потирая руки.
— Погоди малость, комплекта нету, — сказал перевозчик, — сейчас доберем. Может, опаздывает кто?
Человека три еще могли поместиться в лодку. Перевозчик достал из кармана рулончик с билетами, присел на борт, оторвал несколько билетов от синей ленточки, точно такой же, какие бывают у трамвайных кондукторов, и дал летчику и мужчине в соломенной шляпе, который важно прижимал к животу туго набитый портфель.
Я наклонился над бортом и зачерпнул ладонью воду.
— Ты чего? — спросил Вовка.
— Петуху… Тетенька, он пить хочет. — Я поднес к корзине ладонь.
— Ишь выдумал: «пить хочет»! Сам пей! — Тетка отвернулась, и я так и не понял, что ей не понравилось.
Тут мы услыхали, как по лесенке с легким стуком летят каблучки и тяжело ухают сапожищи. На причале появились девушки и, как балерины, придерживая цветастые платьица, попрыгали в лодку. За ними сполз толстяк.
Лодка вздрогнула под его тяжестью и осела.
— Так и на дно пойти недолго, — заметил летчик, и все в лодке заулыбались.
— Теперь-то можно трогать? — спросил мужчина в шляпе. — Все места заполнил? Я опаздываю.
— Сейчас, сейчас, товарищи, — прошепелявил перевозчик сквозь выбитый впереди зуб. — Вон еще двое желающих…
Перевозчик оторвал билетик и дал толстяку. Завздыхал, потер обрюзгшую щеку и, садясь за весла, сказал:
— К дождю, что ли… Так и ломит, так и тянет руку…
— Давай сюда, папаша. — Летчик пробрался с носа к нему. — Отсядь-ка.
— А не перевернешь?
— Да уж буду стараться… Ну, шпингалеты, отталкивайтесь…
Мы с Вовкой уперлись в причал, летчик взмахнул веслами, и лодка двинулась.
— Да, — стал вслух жаловаться перевозчик, — мелеет ныне Двина… Что будет годков через десять? Суда ходить не смогут…
И верно, к августу река все отчетливей желтела мелями, и только один канал фарватера чернел, просвечивая, по середине реки.
С весел падали капли. Весла были грубые и неуклюжие. Они громко стучали и скрипели в деревянных уключинах.
Перевозчик достал кисет, оторвал от сложенной газеты квадратик, насыпал махру и заслюнил.
— Семена Михайловича все видали? — спросил он вдруг, зажигая самокрутку. — Каким молодцом, а? А ведь годков-то ему не мало. Ровесник мой.
Три дня назад в наш город приезжал Буденный и выступал на площади перед народом. Мы с ребятами бегали туда, чтобы посмотреть командира легендарной Первой Конной, и мне порядком отдавили босые ноги. И все-таки нам с Вовкой и Ленькой повезло: мы увидели его с крыши дома, выходившего на площадь.
Буденный оказался совсем не старым, с черными, торчком стоящими усами, говорил он бодро и уверенно, но расслышали мы немногое. До вечера толковали мы во дворе о конниках и кавалерийских атаках и сговорились завтра же пойти в детскую библиотеку и взять все, что есть о Первой Конной…
Перевозчик сидел против летчика, лениво пускал клубы дыма и вспоминал:
— Вот ты еще молодой, ничего не помнишь, гражданскую не видал. А я-то знаю, что к чему… Буденный — он большой человек, про него и песня такая поется: «С неба полуденного жара — не подступи, конная Буденного…»
— «…раскинулась в степи», — допел летчик, и все засмеялись.
— Ну это ты знаешь! Вы только по песням знаете наше время, а мы-то, а мы…
— Слыхал? — спросил я Вовку.
Вовка мрачновато молчал.
— Ты вот летчик, вижу, — не унимался перевозчик, — а в какой авиации служишь — в бомбардировочной или штурмовой?
— В истребительной я, папаша, — сказал летчик, продолжая грести длинными толчками.
— Ага, ясно. Сокол, значит.
В это время лодка ткнулась в причал. Мы с Вовкой взяли его на абордаж и укрепили конец. Пассажиры стали вылезать. Вовка стоял у края причала и не хотел уходить. Смотрел на перевозчика. Как-то странно. В упор. Не знаю почему. Человек как человек. Правда, слишком говорлив и зуб спереди выбит. И еще глазки у него какие-то остренькие, беспокойные.
— Благодарствую превелико, — сказал перевозчик летчику и цепким взглядом окинул новых пассажиров, точно решал что-то для себя.
Вовка продолжал в упор смотреть на него.
— Ну чего тебе? Пошли! — Я дернул Вовку за рукав. Мы пошли. У Вовки окончательно испортилось настроение. Он надул губы, смотрел под ноги и шел молча.
— И чего это он вспомнил про Буденного? — сказал наконец Вовка, когда мы уже подходили к нашему дому. — И «С неба полуденного» пел. Лучше б уж помалкивал.
— А что? — сказал я. — Может, он был в его армии… Чем же это плохо? Может, у него и ордена есть…
— Много ты понимаешь! Будут у него ордена, держи карман шире… И никогда больше не поеду через Двину на лодке. Лучше на трамвае или пешком.
— Почему? Да ты не жалей: марки с Толстым еще достанем. На нашей почте будут. Вот увидишь.
Вовка даже не посмотрел на меня.
Никак не мог я понять, в чем дело. Уже у самого подъезда Вовка поглядел на меня с презрением и выдавил:
— Деньги за перевоз платил?
— Платил.
— А билет где? Где твой билет? Себе он взял денежки-то, вот!.. В свой карман! И нас одурачил, и государство обманул, и еще летчика разжалобил, чтобы греб. Вот тебе и «С неба полуденного»… А ты…
И, не договорив. Вовка исчез в подъезде.
1963
У обрыва Двины я услышал шум. Там толпилась вся наша дворовая братия. Высоко на кривой липе, над самым обрывом, кто-то громко хныкал, а внизу творилось невесть что.
Тут же узнал я, в чем дело, от Левки. Оказывается, час назад вбежал он во двор и закричал, что видел в сквере белку: она прыгала с липы на каштан, с каштана на клен, а потом скрылась в дупле.
Левка был отменный враль, все это знали, один только Вите́к мог попасться на удочку.
— Ах, какая белочка! — не унимался Левка. — Летит с дерева на дерево — пушистый хвост рулем держит и управляет полетом, а сама такая маленькая, хорошенькая, ушки торчком, мордочка как у котенка, только рыжая…
У Витька́ прямо глаза разгорелись.
— А поймать ее можно?
— Почему ж нет. Хочешь, я помогу тебе?
Увидев в глазах Витька недоверие, Левка крикнул:
— Не веришь? Провалиться мне на этом месте! Хочешь, землю буду есть?
— Не надо, — сказал Витек. — Пойдем.
Ребята гурьбой помчались к обрыву. За спиной Витька Левка корчил разные рожицы, по-лягушачьи выпучивал глаза и показывал длинный, выпачканный черникой язык.
Он привел ребят к обрыву и показал на липу с небольшим дуплом.
— Вон туда она юркнула… Снимай ботинки и носки. Я тебя подсажу…
Кое-кто из ребят стал отговаривать Витька — можно сорваться вниз, в крапиву, и сломать шею, но Левка клялся и божился, что ничего не случится. Витек послушался его и, разувшись, полез на липу. Подбадриваемый криками, он добрался до самого дупла, сунул туда руку и…
Конечно, никакой белки там не было.
Слезать было трудней, чем взбираться. Витек испугался высоты, немного сполз, оцарапав живот, и стал реветь.
Он был еще мал и очень добр. Как-то у меня кончились пластинки от «Фотокора» и почему-то они исчезли из продажи, и я, вздохнув, сказал об этом ребятам; Витек вдруг пропал и через пять минут явился с пачкой пластинок. У его отца был такой же фотоаппарат.
— Стащил? — спросил я у Витька.
— Папа разрешил, у нас еще есть.
Он был очень маленький и худенький — не скажешь, что третьеклассник. Скорей, детсадовец старшей группы. Личико и острый носик его пестрели от сыпи веснушек. Они были и на ушах и на шее. Не было их только на глазах. А глаза у Витька были большущие — не у каждого десятиклассника такие! — и очень-очень ясные.
Витек не мог врать. Я давно знал это и поверил ему.
— Спасибо, — сказал я. — Как появятся в продаже — верну.
— Не надо, — обиделся Витек, — папа купит себе еще.
— А твой папа не бьет маму? — спросил Левка, стоявший рядом со мной, и подмигнул своему дружку Оське.
— Что ты! — серьезно сказал Витек. — Разве это можно? Он только раз накричал на маму, и то из-за меня.
— Что ты говоришь?! — разыгрывая величайшее удивление, воскликнул Левка. — И ты это слышал? Расскажи, Витек, будь человеком…
— А чего там говорить, — отмахивался от него Витек, — случайно… Под горячую руку… Сам потом просил прощения…
— И получил?
— Мама ведь понимала, что он не нарочно. Когда бываешь не в себе, не то можно сделать.
Мне было досадно: ну зачем Витек откровенничает с такими типами, как Левка и Оська? Неужто не видит здорадства на их нахальных рожах?
— За что же? — допытывался Левка.
— Это давно было, когда я только в первый пошел… Зажег я на окне увеличительным стеклышком бумагу, от нее — свечу, и сам не заметил, как загорелись кружевные занавески. Мама почувствовала паленое, прибежала и стукнула меня. Я упал и посадил две шишки на лбу. А здесь папа домой пришел, увидел меня ревущего и так накричал на маму…
Левка едва сдерживался, чтобы не захихикать. Его рот так и напрягался, так и вздрагивал.
— А как он на нее кричал? Обзывал как-нибудь? — спросил он, фыркнув.
Витек почувствовал недоброе:
— А тебе не все равно?
И, обиженно двигая лопатками, ушел от нас к своему подъезду.
— Ну что ты прицепился к нему? — спросил я. — Не успокоишься, пока не доведешь человека до слез.
— А тебе что, жалко? Тебя-то не трогаю. Я, может, ум его хочу развить. За природу потрудиться. Уж больно ненормальный он.
— Над собой лучше трудись. Банки тебе надо поставить от воспаления хитрости.
— А пусть ушами не хлопает… Не грудной уже.
Сознаюсь, кое в чем я соглашался с Левкой: нельзя же быть таким наивным, когда тебе перевалило за десять.
Витек был неизлечимым: одалживал на мороженое деньги и стеснялся просить долг; однажды при мне он отдал на улице свой завтрак Оське и, облизываясь, наблюдал, как бутерброд с ветчиной исчезает в прожорливом Оськином рту.
А теперь эта история с белкой!
— Товарищи-граждане! — вопил Левка на весь сквер. — Полюбуйтесь на отважного охотника! Он был у цели, да зверь сбежал!
Витек боязливо оглядывался по сторонам.
— Отдохни немного и спокойно лезь вниз! — крикнул я. — Здесь невысоко.
Витек не слезал. Витек хныкал, обняв руками и ногами ствол.
Левка торжествовал. Эта проделка была его коронным номером.
— Сейчас за папочкой сбегаю! Один момент! — орал Левка. — «Скорую помощь» вызову! Пожарников с лестницей! Один момент!
Хохот внизу не умолкал.
Наконец Витек набрался храбрости, засучил ногами и стал потихоньку сползать вниз. Слез весь в слезах и сунул ноги в ботинки.
— Ты лжец, — сказал он гневно, — а еще клялся! Я тебе больше не верю!
И ушел, не завязав даже шнурки, наступая на них и спотыкаясь.
— Номер окончен! — крикнул Левка. — Расходись! Объявляется антракт, перерыв до следующего номера.
— Напрасно ты это, — сказал я Левке по дороге к дому, — ни за что обидел малыша. Он ведь хороший.
— Дурака пожалел? — сказал Левка. — Нечего с дураками чикаться.
— Откуда ты взял, что он дурак? Он просто добрый и еще наивный.
— Ну, а если не дурак — со временем исправится и станет нормальным человеком.
В этот день и на следующий Витек не выходил во двор: здорово, видно, обиделся. А когда на третий день подошел с перочинным ножиком к куче песка, я сказал ему:
— Витек, дай-ка ножичек, надо «чижика» подстругать.
— Свой принеси, — отрезал Витек и даже не посмотрел на меня.
А я ведь, кажется, ни разу не обидел его.
Он присел у кучи песка и стал играть со своими ровесниками в ножички. Лицо его потеряло живость, как-то странно напряглось и застыло. Даже глаза вроде стали поменьше.
«Не отошел еще», — подумал я с горечью и вдруг впервые по-настоящему разозлился на Левку: теперь надо ждать неделю-две, чтобы глаза Витька засветились прежней добротой и доверием.
Через месяц я забыл про эту историю и однажды в солнцепек на берегу попросил у Витька глоток холодной воды из термоса.
Витек посмотрел на меня исподлобья, передвинул поближе к себе термос и буркнул:
— А я что буду пить?.. У меня уже мало осталось.
И не дал.
Я больше ничего не просил у него. Чего просить? Неужели он стал «нормальным» человеком?
1963
Она жила в третьем подъезде, и я часто видел из своего окна, как она в майке ходит по балкону, поливает из чайника цветы в ящиках и загорает с книгой в руке. Все звали ее детским именем Аленка, хотя она была почти взрослая, на три года старше меня, и училась в девятом классе.
Три года — очень большая разница в детстве, тем более что она была девчонкой.
Я смотрел сверху, как она, разморенная солнцем, лениво листает книгу, как сильные лучи касаются ее плеч, ног и спины.
Иногда она откладывала книгу на борт цементного балкона, откидывалась на спинку стула и, закрыв глаза, поворачивала к солнцу лицо. И долго сидела так.
— Обедать! — звала меня из комнаты мама. — Ты не оглох?
Я и впрямь оглох, меня словно приклеили к раскаленному карнизу подоконника.
Все мальчишки нашего дома, казалось мне, были неравнодушны к Аленке. Хотя мало кто признавался в этом: ребята в таких вещах не болтливы.
Ее одноклассникам или студентам, жившим в нашем доме, было легче. Они запросто приходили к ней или криками вызывали на улицу. До сих пор слышу я их голоса, то уверенно-басовитые, то неустойчиво-ломкие, то совсем детские, дискантовые. Сижу дома, читаю или рисую и слышу:
— А-лен-ка-а-а!
Я тотчас высовываюсь из окна.
Аленка появлялась на балконе и махала рукой, а внизу — спиной к стволу каштана — стоял какой-нибудь парень и жестами просил ее спуститься на землю.
Аленка сбегала вниз, и они куда-то уходили: то в город, то в сквер у Двины, то во двор. Иногда они прогуливались по тротуару вдоль дома. Аленка ходила с самыми разными ребятами, и это несколько успокаивало меня: никому не отдает предпочтения.
Хуже всех дела шли у меня.
С ней я был застенчив, заикался, и к тому же мое лицо не из тех, на которые принято обращать внимание. Иногда мы играли во дворе в волейбол, и я ловил себя на том, что подаю мяч только ей. Она была высокая, голенастая, упруго подпрыгивала и приседала, беря труднейшие крученые мячи, пущенные почти горизонтально, над самой сеткой. Глаза у нее были светло-серые, очень чистые и веселые. Носила Аленка прорезиненные спортсменки на шнурках и голубую майку с белым воротничком.
Когда она высоко подпрыгивала, отбивая пущенный к задней черте мяч, юбка ее взлетала вверх, и она обеими руками укрощала ее.
Потом во двор приходили более взрослые ребята и бесцеремонно сгоняли тех, кто поменьше, с площадки. Как надутые сычи, сидели мы на бревнах, желали обидчикам неудач и смотрели, как играет Аленка.
Она, между прочим, и плавала отлично. И разными стилями. Саженками шла по-мужски, не вращая головой, — держала голову неподвижно, спокойно выкидывая вперед руки. На пляже она делала стойку, долго стояла и даже ходила на руках; потом, как ножницами, стригла ногами воздух и вскакивала на песок, раскрасневшаяся и довольная.
Говорят, Аленка хорошо училась и готовилась поступить в какой-то ленинградский судостроительный институт.
Как-то раз, когда я взобрался на каштан перед домом, незнакомый парень в синем костюме и яркой тюбетейке поманил меня вниз.
— Вам что? — спросил я.
— Слезай-слезай! Чего дам!.. — Он похлопал себя по карману.
Я слез.
— Ленку знаешь?
— Нет, — сказал я, потому что в нашем доме не было Ленки, которая могла бы интересовать его: одна была из детсада, вторая первоклассница, а третья — тетя Лена, с седыми усиками и клюкой в руке.
— Да брось ты вкручивать мозги! Она вот в этом подъезде живет, вон ее балкон…
— Так вы про Аленку? Так бы и сказали…
— Отнеси. — Он сунул мне в руку записку, сложенную, как пакетик с английской солью.
У парня были рыженькие усики и острые, как шильца, глаза. Он не понравился мне, и я решительно не хотел, чтобы с ним дружила Аленка.
— Мне некогда, — сказал я.
— Ну будь человеком, отнеси!
— А вы крикните ее, — сказал я и пожалел: а вдруг и правда вызовет ее криками?
— Ну отнеси, — настаивал парень, — дам тебе вот что. — Он извлек из кармана «Памир», отличную шоколадную конфету с заснеженным памирским пиком на синей обертке.
— Не хочу, — сказал я.
— Ах, какой ты несговорчивый! Ну что с тобой поделаешь — на еще одну…
— Не надо, — сказал я оскорбленно, взял записку и нырнул в Аленкин подъезд.
К ее квартире я не поднялся. Через сквозную дверь я выбежал во двор, спрятался за сарай и там порвал записку на мелкие клочки. Не должна она дружить с таким типом! Уж очень похож он на блатного. Может, он потому и побоялся крикнуть Аленке, что не знал ее и хотел через записку познакомиться…
Я не мог этого допустить. По-моему, они так и не познакомились, иначе бы я хоть раз встретил их.
Как-то мы с мальчишками поздно вечером возвращались с Двины. Вдруг шедший впереди Ленька остановился, и рот у него идиотски отворился, глаза вытаращились. Он угрожающе замахал нам рукой: дескать, назад, куда поперли! И прыгнул вниз.
На миг я увидел в свете луны за кустами две фигуры — Аленку и какого-то военного в сапогах. Он обнимал ее.
В висках моих наотмашь застучали молотки. Сердце заныло, засосало и куда-то провалилось.
— Чего там такое? Чего там? — напирали сзади ребята.
— Парочка, — сказал Ленька и спокойно, по-взрослому добавил: — Понимать надо…
Я готов был обнять его, Леньку, за благородство.
Никто так и не узнал ничего.
Ленька не догадывался, что я видел все, и думал, что он был единственным свидетелем.
Мне было плохо. Ночью я все просыпался и долго не мог заснуть.
По-прежнему кто-то звал по вечерам Аленку с тротуара, но я уже не высовывался из окна. Я не смотрел на ее балкон, когда она загорала. Она ходила какой-то другой, подпрыгивающей походкой, в ее игре в волейбол не было ничего особенного, плавала она обычно, и, когда делала на песке стойку, руки ее мелко дрожали.
Дверь в ее подъезде неприятно визжала и хлопала, стена дома возле ее окон отсырела и пошла пятнами, и солнце в то лето было тусклое и неяркое…
1963
Все-таки повезло нам с Солнцем! Вокруг него, как утверждал наш географ, мы вращаемся уже не один миллион лет, и все лучшее, что есть на Земле, — от Солнца. Встречая его лучи, раскрываются на реках кувшинки, к нему обращают свою огненную голову подсолнухи, его восход встречают пением птицы, оно ведет к нам лето и нагревает для нас в реках воду и падает на зеркальца, чтобы мы пускали зайчики…
Еще географ говорил, что без Солнца, возможно, и жизни не было бы на Земле. А если бы и жили какие-нибудь существа, они были бы ползучие, слепые, мохнатые и ничем не напоминали бы человека, выросшего под Солнцем…
К Солнцу я относился по-разному.
Лежа на двинском песке, звал его из-за тучки, чтобы лучше загореть, сердился на него в духоту и солнцепек, улыбался ему в сильный мороз и смотрел на него в закопченное стекло во время затмения. А вообще-то я никогда специально не думал о нем: ни днем, когда оно над головой, ни ночью, когда оно уходит греть другим странам и материкам.
Но однажды… Однажды я все-таки понял, что такое для нас Солнце.
Мы с Ленькой отправились на рыбалку. Жгло Солнце. Шла вторая половина августа, жар был уже не тот, что в середине лета, но все же оно так припекало, что мы стащили рубахи, обвязали их вокруг пояса, и все свое позднее тепло Солнце отдавало нашим худым плечам и ключицам. Оно грело песок и отбрасывало вперед наши укороченные тени с удочками в руках.
И все-таки я еще не понимал, что такое Солнце!
Мы спустились к берегу Лучесы, прошли с километр вверх против течения и отыскали отличное место для рыбалки. Место было тихое, безлюдное. Склоны берега заросли ольшаником, красной смородиной и костяникой, а сам берег у переката был каменист. Там, должно быть, ходили несметные стаи пескарей, а чуть подальше, у глубокого тихого заливчика, благодатно желтел песок. В этом заливчике должен был брать окунь.
Стало совсем жарко. Мы с Ленькой сбросили брюки с майками и остались в одних трусах.
Чутье не обмануло нас: клевало здорово. Мы ловили с камней — огромных плоских глыбищ, похожих на слоновьи спины. Занесенные в эти края ледниками, они лежали в воде, и на них приятно было сидеть. Одного за другим нанизывал я на кукан пескарей, торкал палочку в узкую щель в камне: пескари, натягивая веревочку, уходили вглубь, а я поправлял червяка и снова забрасывал.
На соседнем камне так же уютно устроился Ленька и, судя по всему, дела у него шли не хуже, чем у меня.
Скоро мы проголодались. Закатав повыше трусы, мы слезли с теплых камней в холодную воду и побрели к берегу.
— Хорошо бы чайком побаловаться, — сказал Ленька, вонзая крепкие зубы в бутерброд с салом. — А то все всухомятку.
— Сейчас соорудим! — Я подошел к брошенным на песок брюкам и сунул руку в карман.
В кармане бренчали медяки, железная пуговица, огрызок карандаша и коробочка из-под вазелина с запасными крючками, грузилами и свернутой в колечко леской. Спичек в кармане не было.
Не оказалось их и в другом кармане. Что за дьявол! Ведь уходя из дому, специально зашел за ними на кухню. Неужели так и не взял?
— А ты не захватил?
— Забыл, — вздохнул Ленька.
— Тогда придется всухомятку. Котелок напрасно брали, и чай, и лавровый лист… И взять-то поблизости не у кого.
Лезть в воду после еды не захотелось, и мы ловили с берега. Поймали несколько плотичек и окуньков, а Ленька даже ершика подцепил — крошечного, иглистого, изогнувшегося запятой.
Солнце клонилось к горизонту. Похолодало.
Мы натянули рубахи, потом влезли в брюки и все сокрушались, что позабыли спички. Уж лучше бы соль не взяли, чай оставили бы на столе, а то — спички.
Над Лучесой повис туман. Мы быстро построили шалаш. Жаль вот, костра нельзя было разжечь. И попить чаю. Горячего, мутного, в который всегда неведомо откуда попадают иголки хвои и кусочки коры.
Быстро смеркалось.
— Что-то холодно стало, — поежился Ленька и полез в шалаш.
Я нырнул следом.
В шалаше было колко, томно и очень уютно. На землю легла ночь. Стало очень тихо. Даже Лучеса, клокотавшая днем в камнях, к ночи как-то примолкла, подобралась, притаилась.
Мы лежали на лапнике, смотрели в черноту шалаша, рассуждали, кого легче поймать — окуня или головля; когда лучше встать завтра — с Солнцем или чуть пораньше.
— Ну давай спать, — сказал я.
— Давай…
Через час или два я проснулся от холода. Холод был такой острый и свирепый, точно на улице выпал снег. Я почувствовал тяжесть и чье-то дыхание на своей щеке. Ко мне плотно притиснулся Ленька. Он весь скрючился, как червяк на крючке, и мелко дрожал. Зубы его выбивали дробь.
Я тоже поджал ноги. Они бы уперлись коленками в подбородок, если бы не мешал Ленька.
Холод был дикий. Он сводил суставы, леденил кровь, пронизывал насквозь. Тело мое окоченело.
Ленька открыл глаза.
— А-а-а д-д-днем б-б-было т-т-так ж-ж-жарко, — простукал он зубами, — и-и-погибаем…
— С-с-спичку бы, о-о-одну спичку, — выдавил я из себя.
Еще тесней прижались мы друг к другу, но теплей не становилось.
— С-с-скоро рас-с-с-вет? — спросил Ленька.
— Н-н-не знаю.
Было темно и тихо.
Я оторвался от Леньки, задом на четвереньках вылез из шалаша, и первые движения, которые сами собой получились, были прыжки. Я прыгал с ноги на ногу, хлопал себя по плечам, растирал грудь. Сразу стало теплей. От частого дыхания шел пар.
— Вылезай. Ленька… Так ничего.
Он выполз из шалаша, и мы стали прыгать как полоумные, трястись, поддавать друг друга плечом, преувеличенно лязгать зубами, смеяться и шутить. Кончилось все тем, что мы здорово развеселились.
— Так и будем до утра? — спросил Ленька. — Я великолепно согрелся.
— И я.
Мы снова втиснулись в шалаш. Но не успели мы поудобней приладиться в нем, как холод опять полез под рубахи. Полчаса мы тужились, терпели, испытывали свою выдержку, молчали и еще крепче прижимались друг к другу.
Потом, не сговариваясь, выскочили наружу и…
И у шалаша начались прежние дикарские пляски.
Небо на востоке чуть посерело.
— Скорей бы Солнце! — простонал Ленька. — Неужто на свете есть Африка, где всегда тепло?!
— Ах, если б сейчас туда! — поддержал его я.
Наконец мы выбились из сил. Ноги едва держали нас. Мы полезли в шалаш. И снова выползли. И снова — в пляс.
— И как это жили пещерные люди до огня? — спросил Ленька.
— У них теплые шкуры были.
— Наверно. А мы-то, мы-то с тобой…
Мы прыгали, толкались, боролись и ждали Солнца. А оно не торопилось. У него было слишком много работы в других частях земного шара, и наш срок еще не наступил.
Окоченевшие и, жалкие смотрели мы на восток.
Он светлел, наливался голубым, потом розоватым. Он ширился и крепчал.
Оживились в кустах птахи, громче стала слышна Лучеса, поднялся ветерок, перебирая влажные ольховые листья.
Как бы поскорей вытащить из-за горизонта Солнце!
Оно было далеко, но все вокруг уже было полно им. Его лучи горели на тучках, на вершинах сосен на том берегу.
Потом из-за линии лесов высунулся раскаленный краешек.
— Солнце! — заорал я, изо всех сил тормоша Леньку. — Взошло Солнце!
Мы так кричали, так прыгали и радовались, точно Солнце всходит раз в сто лет.
Оно уже оторвалось от лесов — круглое, ослепительное, великое, незаменимое, прекрасное…
Скоро стало не так холодно, а потом и совсем тепло. Поев, мы принялись ловить рыбу. Я думал: плохо все-таки, что мы живем и не замечаем Солнца, его доброты и щедрости, пока на собственной шкуре не убедимся, каково без него…
К полудню стало так жарко, что мы посбрасывали рубахи и брюки и снова полезли на свои везучие камни.
Солнце жгло в спину, и Ленька проворчал:
— Проклятое, хоть за тучку зашло бы…
1963
Ради нее приехали мы с Ленькой в парк железнодорожников, ради нее ухлопали полдня и рисковали попасться контролеру, потому что денег на трамвай у нас не было, ради нее — парашютной вышки…
Я бы с большей охотой жарился на песке у Двины или читал под толстой вербой «Пакет» — книгу про храброго буденовца, который попался в плен к белякам и съел секретный пакет — чем тащился бы в этот отдаленный парк.
Уломал меня Ленька. Он в те дни бредил воздушными десантами. Даже сделал из носового платка парашютик, привязал к четырем стропам-ниткам лягушку и бегал ко мне на четвертый этаж — сам он жил на втором, — бегал, чтобы спускать лягушку.
Платок благополучно надувался и опускал ее на тротуар. Лягушка прыгала по асфальту, волоча за собой платок.
Ленька — человек деловой, энергичный, и забавы его смешили меня. Раз десять прибегал он ко мне с зажатой в кулаке лягушкой.
— Жива еще?
— А то как же!
— Не надоело еще?
— Что ты! Ей полагается парашютный значок, еще прыжок — и на жетоне десятка.
Я паял проволочки в радиоприемнике, который пытался сделать, и Ленька мешал мне. Когда он прибежал со своей десантницей в двенадцатый раз, я не выдержал.
— Больше не пущу.
— Ну еще разик, — проныл он.
А дня через три он потащил меня к трамвайной остановке, и мы поехали на окраину. Вышку мы заметили издали. Она торчала над макушками деревьев парка. Прыжки с нее были похожи на прыжки лягушки из окна, с той лишь разницей, что лягушка рисковала в сто раз больше… Вот прыгать с самолета — это другое дело! Желающий прыгнуть должен был взобраться на вышку по крутой лестнице, состоявшей из нескольких маршей. На верхней площадке служащая проверяла билеты, помогала застегнуть лямки. Человек прыгал, и парашют, заранее раскрытый, да вдобавок еще привязанный к крепкой веревке, безопасно опускал человека на землю.
— А если и нам попробовать? — спросил вдруг Ленька, и я понял, почему он так уговаривал меня пойти с ним.
— Не пустят. Подрасти надо, скажут.
— А если не скажут?
— Попробуй.
Ленька приблизился к окошечку, где продавались билеты.
— Детям не продаем, — заявила кассирша, читавшая толстую книгу. — Кто будет отвечать, если повиснешь в воздухе?
— Не повисну, — заверил Ленька, — я уже вешу тридцать девять килограммов.
— Нельзя.
— Съел? — сказал я.
Ленька насупился и промолчал.
Мы стали смотреть на прыжки других.
Вот к краю площадки подошел плечистый парень, прыгнул, и парашют понес его на землю. Вот на площадку взбежали две девушки в светлых платьях. Одну из них оплели ремнями, она посмотрела вниз, покраснела, потом азартно взвизгнула, оттолкнулась и полетела вниз с развевающимися волосами…
Те, кто был полегче, летели медленней, кто потяжелее — быстрей.
Вот на площадку взошел мужчина в черных штиблетах, черном костюме и распахнутой рубашке. Волосы у него были подняты ветром, лицо — загорелое, худое.
Служащая затянула на нем лямки, попробовала, крепко ли, потом что-то сказала. Человек молодцевато подошел к краю площадки, посмотрел вниз, и мы увидели, как с его щек схлынул загар. Он быстро отошел от края и что-то сказал служащей, мы не расслышали — что: вышка была слишком высока. Он взялся за лямки, но служащая покачала головой и рукою показала вниз и вверх. Человек снова приблизился к пропасти. Его штиблеты были в полуметре от края, а туловище подалось вперед. Он глянул вниз, отшатнулся и принялся торопливо отстегивать лямки…
Ленька сунул в рот три пальца, и меня оглушил свист.
— Подумай, какой он! — сказал Ленька. — А если б была война и ему приказали прыгать в тыл врага?
— Куда ему! — вздохнул я.
— А ведь высокий и плечи — будь здоров, кто б сказал!
Сняв лямки, человек стал спускаться по ступенькам, мешая тем, кто шел вверх. Никто по этой лестнице не шел вниз, никто, только он. Мы с Ленькой прямо-таки уставились на него. Костюм на нем был дорогой, штиблеты тщательно начищены, и если бы не случай на вышке, и подумать нельзя было бы, что он не прыгнет.
Спустившись, он быстро пошел от вышки к одной из густых аллей.
— Не хочет, чтоб здесь видели, — предположил Ленька, — удирает!
— А ты думаешь, ему приятно? Посмотрим, что он будет делать дальше.
— Давай.
Мы пошли за ним. Мужчина шагал быстро и уверенно. Держался прямо.
— И не скажешь, что он такой, — опять вздохнул я. — Девчонки и те прыгали, визжали и прыгали, а этот…
— Хватит про него, — рассердился Ленька.
Но это было выше наших сил. Мы не могли оторваться от него. Мне хотелось запомнить его лицо — глаза и губы, отыскать в них что-то такое, что бы подтвердило: не случайно он не прыгнул.
Вот человек достал из кармана коробку «Казбека», покатал в пальцах толстую папиросину и закурил. Ветер понес на меня табачный дымок, но я развеял его рукой.
Человек подошел к палатке «Пиво — воды» и пристроился в конец очереди. Стучал насос, шлепалась на землю сдутая пена, кто-то похохатывал и шутил. А человек, который не прыгнул, стоял и ждал очереди.
Мы с Ленькой остановились рядом, у старого тополя, и почти в упор наблюдали за ним.
— Смотри, — шепнул Ленька, — достал бумажник, деньги пересчитывает. Скряга, думает, что потерял!
— Наверно, — согласился я, — такой скорее повесится, чем лишний рубль истратит.
Человек подошел к окошечку.
— Смотри, как он сдачу проверяет, — сказал я, — боится, что обсчитали.
— А что ему еще делать, как не бояться? Он ничего больше и делать не может.
Человек взял граненую кружку, отошел в сторонку, чуть не наступив мне на ногу своей штиблетиной, и, не сдувая высокой пены, принялся пить. Пил он медленно, не торопясь. Потом поглядел на ручные часики.
— Ждет кого-то, — шепнул Ленька и ехидно улыбнулся. — Может, девушку?
— Скажешь еще! Не похоже это на него.
Человек допил кружку, закидывая дном вверх, чтобы ничего не осталось.
— Видал! — шепнул Ленька. — Все до капельки.
— А какое лицо у него!
— Какое?
— Не такое, как у всех. Глаза не смотрят на людей, юлят, веки странно подрагивают. Нервный, видно…
— Трус он, вот кто! — отрезал Ленька.
Человек опять посмотрел на часы, поставил на прилавок пустую кружку и быстро пошел по аллее, густой и темной, как ущелье. Мы, как верная охрана, следовали сзади.
У входа в парк он остановился. Взяв чересчур быстрый темп, мы едва не налетели на него и отпрянули в сторону.
Вдруг лицо мужчины заулыбалось. Он тронул прическу и совсем новой, церемонной, чуть фатоватой походкой пошел к калитке. В нее в это время входила девушка. Молоденькая, тоненькая. Она тоже улыбалась, хорошо улыбалась, и мне стало обидно: она ведь ничего не знала…
— Здравствуй, дорогая. — Мужчина изогнулся в полупоклоне и протянул ей руку. — Ты сегодня молодцом, точь-в-точь…
— Врет он все, врет, не верьте ему! — закричал вдруг Ленька, и мы бросились в кусты, подальше от этого в черном, от человека, который не прыгнул…
1963
До сих пор не знаю я настоящего имени этого мальчика. Может, полное имя его было Леонид, может, Лев, возможно, еще как-нибудь. Мать звала его Лёдиком.
Он переехал в наш дом позже других и вел себя странно. Стоял возле подъезда и смотрел, как мы играем в волейбол. На нем были чистенькие вельветовые штанишки, белая вышитая рубашка и синие носочки. На светлых волосах аккуратно сидела пестрая, как мухомор, красная в белую крапинку, шапочка.
Вначале я так и хотел крикнуть:
«Иди сюда, Мухомор!»
Но не крикнул. Это было бы грубо. Ведь он ни с кем еще не успел познакомиться. К тому же он, видно, был не храброго десятка.
Он стоял у подъезда, смотрел на игру, а потом незаметно исчез.
На следующий день он опять стоял у подъезда и смотрел, как мы ходим на ходулях — в те годы это было повальное увлечение. Ходули мы делали сами: к высоким палкам набивали по бруску и, опираясь на бруски ногами, держа палки под мышками, как длинноногие аисты, расхаживали по двору.
Мальчик не отрываясь смотрел на нас.
Прислонившись спиной к сараю, я взобрался на ходули, оттолкнулся от стены и, делая огромные шаги, пошел к подъезду, где стоял мальчик. Он как-то весь съежился, вжался в стенку и смотрел на меня большущими глазами.
Видя его испуг, я стал еще громче стучать деревянными ногами. Рискуя упасть и сильно разбиться, я взошел на высокий тротуар, подошел к нему, оперся рукой об стену и сказал:
— Привет, оголец!
— Здравствуйте, — вежливо ответил он, бледнея от смущения.
Только сейчас я хорошенько разглядел его лицо, и первое, что меня поразило в нем, — бледность. Все мы, кроме рыжих — к ним загар плохо пристает, — дочерна загорели, а он точно и солнца не видел. Или только что поднялся после болезни. Еще я увидел в его ушах вату. «Наверно, и плавать не умеет, — подумал я о нем. — Не будешь же плавать с ватой в ушах!»
Эта вата в глубине больших белых ушей настолько поразила меня, что я ляпнул:
— Ты чего это с ватой?
— У меня уши больные, — сказал мальчик, — среднее ухо не в порядке.
— Наверно, и слышишь плохо?
— Нет, спасибо. Ничего.
От этого «спасибо» я едва не свалился с ходуль. Я сам был далеко не первым заводилой и задирой во дворе, но этот мальчик казался мне человеком из другого мира.
— Как тебя зовут? — продолжал я допрос.
— Ледик, — сказал он.
— Как-как? — не понял я. Что за странное имя!
Он повторил. Я не ослышался.
— А я… — Я назвал свое имя. — Хочешь походить на ходулях?
— Я не умею, — ответил Ледик.
— А здесь и уметь нечего. Встал — и ходи.
— Нет, — сказал Ледик. — Я упаду. У меня голова закружится.
Все это, как мне казалось, он говорил даже с некоторым удовольствием.
— Хочешь, научу?
Ледик посмотрел на ходули, шмыгнул носиком, глотнул и после некоторого раздумья сказал:
— Хорошо, только не сейчас. Сейчас меня обедать позовут. Уже время.
Точность его удивила меня. Через минуту из подъезда вышла женщина с красивыми глазами и сказала:
— Ледик, идем.
Странно как-то: специально вышла. Будто не могла из окна крикнуть. Меня и моих товарищей матери сзывали домой громкими криками из окон: не выходя из дому, давали приказания купить то-то и то-то, сбрасывали в спичечных коробках или в сумках деньги…
Женщина подозрительно оглядела меня, стоявшего на ходулях, и ушла в подъезд. Ледик двинулся за ней.
После обеда я позвал его играть в волейбол. Он играл слабо: то и дело мазал, бил не туда, куда нужно, не мог принять ерундовый мяч. Кое-кто из ребят шипел на него, как очковая змея, но я заступался за Ледика, и он настолько проникся ко мне симпатией, что после игры позвал к себе.
В квартире у них было просторно и удобно: много книг, оранжевый с бахромой абажур, похожий на черноморскую медузу. У Ледика был свой угол: столик, шкаф с книгами, с коробками конструкторов, альбомами — были в них открытки и фотографии.
Мать его встретила меня настороженно и сразу спросила, кто мой папа.
Узнав, что мой отец читает в пединституте педагогику, она стала более ласкова со мной и даже усадила пить чай. Правда, она то и дело косилась на ссадины на моих локтях, на тощие ребра, видневшиеся под майкой, и на дырку в штанах.
Она спросила номер квартиры, где я живу, подъезд и мою фамилию, и этот вежливый допрос мне не очень понравился.
Вечером мы играли в салочки, кошачьими голосами орали на бревнах посреди двора, и среди нас сидел Ледик. Домой он ушел первым, сказав, что ему уже пора спать: врач велел. К тому же ему надо было пить рыбий жир. Скажу по секрету, меня тоже заставляли пить его. Но никто во дворе не знал этого. Мне было нестерпимо стыдно и противно глотать эту масляную гадость, а Ледик открыто объявил об этом и еще улыбнулся. Как будто этим гордятся.
Он ушел, а мы остались на бревнах. Мы смотрели на светящиеся квадраты окон, хохотали и дурачились до вечера, пока матери не загнали нас спать.
Утром следующего дня я за сараем учил Ледика ходить на ходулях.
Долго у него ничего не получалось. Он боялся оторваться от стенки, плохо соблюдал равновесие и очень переживал свои неудачи.
— Смелей, — кричал я, — оторвись и шагай: левой, правой, левой, правой!.. Ну, смотри.
Наконец он набрался смелости, широко шагнул, запутался в палках, полетел на землю, и я не успел его поймать. Он ударился правой коленкой о камень, содрал кожу и, увидев кровь, заревел.
Он плакал, подняв разбитую ногу, а я прикладывал к ранке лист подорожника.
— Иди домой, — сказал я, рассерженный его плачем. К тому времени я почти разучился уже пускать из глаз соленую водицу.
— Я не могу идти, — проплакал он, — нога болит.
Тогда я посадил его к себе на плечи — он был легок, как средних размеров кот, — доставил на второй этаж к самой двери, стукнул в нее и сбежал вниз.
— Спаси-и-ибо! — крикнул вслед Ледик, а я уже внизу вздохнул: ух, лучше и не связываться с ним! Ни за какие коврижки.
Два дня спустя я сидел на бревнах и читал, повязав майку на поясе. Отвесные лучи солнца приятно жалили в спину и шею. К бревнам неслышно подошел Ледик, уселся рядом и стал ждать, когда на него обратят внимание.
Пчела с жужжанием набросилась на меня, как итальянский истребитель «Капрони», и я ладонью отбил нападение.
— Прости, что отрываю тебя, — сказал Ледик, — но ты не мог бы сказать, что это за марка?
Он протянул мне ладонь с синей маркой. На марке был изображен голый мускулистый бог, возможно Меркурий, с жезлом в одной руке и таким же голым малышом в другой. Вверху славянскими буквами было написано «Еллаз», внизу — «1 драхмн.» В моей коллекции была точно такая же марка, только розового цвета, достоинством в две драхмы.
— Это Греция, — сказал я, — в древности ее называли Элладой — отсюда и название.
— Благодарю. — Ледик посмотрел на крышу нашего дома и не уходил.
Я понимал, что он пришел не ради этой марки, я был нужен ему для чего-то другого. Для чего? Не все ли равно: после случая с ходулями я потерял к Ледику всякий интерес.
— Ты хорошо плаваешь? — спросил он вдруг.
— Так себе… А что? Может, и тебя поучить?
— Не получится, — вздохнул он.
Я тоже был уверен в этом, да и у меня не было никакой охоты возиться с ним. Научить человека плавать — великое дело. Это огромное событие в жизни. Уметь плавать так же важно, как и ходить по земле. Ему ли понять это!
— И не пытайся, — сказал я жестоко, — нахлебаешься — реветь будешь.
— Не буду, — твердо сказал Ледик.
— А если утонешь?
— Не утону, — пообещал Ледик.
— А если мама увидит? И к луже не подпустит.
— Я не скажу ей. Думаешь, я такой, что из меня веревки можно вить? — Его бледное остроносое личико было полно решимости.
— Думаю, — сказал я. — Еще хуже думаю.
— Увидишь! — каким-то чужим голосом произнес Ледик.
Мне и в самом деле очень захотелось искупаться.
«Пусть идет, — подумал я, — по крайней мере, одежду будет стеречь».
Я встал с бревна и сунул книгу за ремень.
— Пошли.
Взрослые говорили во дворе, что мать слишком любит его, своего единственного, чтобы позволить ему что-либо такое, что может испортить его здоровье.
Моя мама любила меня, наверно, не меньше, и на всю жизнь спасибо ей за то, что не держала меня на привязи и не уберегала от солнца, воды и волнений. В детстве я жил свободно и был счастлив.
Мы по тропинке сбежали к реке — сбежал я, Ледик аккуратненько слез в своих сандаликах.
— Раздевайся, — сказал я Ледику, сбросил брюки и остался в трусах.
Он снял сандалии, носки и штанишки.
— А трусы снимать?
— Валяй, — сказал я. — ты еще маленький.
Ледик был щуплый, тонюсенький, легкий, незагоревший.
Я поплавал на глубине и подплыл к берегу.
— Заходи в воду. Так. Теперь ложись. — Я подвел под его живот ладонь. — Работай руками и ногами… Да не бултыхайся, а работай. Отталкивайся. Ну-ну… Еще.
Ледик был не из тех, которые могут быстро научиться плавать.
Часа через два мы пошли домой, а после обеда он не явился во двор, как было условлено. Неужто заболел? Я посмотрел на их окна и увидел в одном из них Ледика.
Он делал мне непонятные знаки.
Только через день узнал я обо всем.
Оказывается, обнаружив у него мокрые волосы, мама устроила ему головомойку и строго-настрого приказала не ходить к реке. Еще она запретила ему дружить со мной, потому что ничему хорошему «этот ужасный мальчишка» его не научит.
— Так и сказала «ужасный мальчишка»? — спросил я.
— Ага. А что? Ведь мама не права, ты не ужасный, правда?
— Наверно, ужасный, — сказал я, и мне почему-то было приятно, что его мать так назвала меня.
— Но ведь она тебя совсем не знает!
— А ты знаешь? — спросил я. — Ты что-нибудь знаешь про меня?
Ледик подавленно молчал.
— Ты знаешь, что я умею курить и пускать дым из ноздрей? Что я недавно убил из рогатки малиновку? Что я делал татуировку, разбивал мячом стекла и нехорошо ругаюсь? Что в толпе я могу вытащить из кармана кошелек и мне ничего не стоит пристукнуть человека…
Ледик с ужасом смотрел на меня.
— Ну? — сказал он.
— Так что советую послушаться маму, я еще более ужасный, чем она думает.
По тонким губам Ледика скользнула улыбка. Потом, словно спохватившись, он огляделся и быстро сказал:
— Давай уйдем отсюда.
Я понял: боится, что из окна мама увидит его рядом со мной.
— А мне здесь нравится, — сказал я, — если хочешь, можешь уходить.
И не пошел с ним ни за сарай, ни в какое другое место. Ледик чуть отошел от меня, и теперь его маме могло казаться из окна, что он играет не со мной, а с другими мальчишками двора.
Я рассердился на него: значит, поверил и матери и моим словам о том, какой я. Леший с ним, с этим Ледиком. Не буду обращать на него внимания. И не обращал.
Ледик был не с нами, он был возле нас. Быть с нами ему не разрешалось. Как-то утром, когда я пил чай, он прибежал к нам. Весь запыхался, глаза сияют.
— Пойдем купаться, — попросил он.
— Зачем? — спросил я. — А мама?
Он махнул рукой и мужественно посмотрел мне в лицо.
— Идем.
— Садись, — сказал я. — Хочешь чаю? Нет? Так садись и жди, пока я допью.
Я допил третий стакан вприкуску, и мы с ним пошли к Двине.
1963
У каторжника были курчавые волосы, вытянутое, с узкими скулами лицо и слегка вывернутые, как у негра, губы. Глаза у него блестели, как у мышонка, испуганно и замученно. Ходил каторжник в шерстяном костюмчике с короткими штанами, и ножки у него были как палочки.
Звали его Зяма, он жил со мной в одном подъезде, на втором этаже, и его квартира номер тридцать четыре была постоянным местом его каторги. Каждый день после обеда из открытых окон вырывались звуки виолончели — огромного смычкового инструмента с четырьмя струнами. Эти звуки, тягучие и резкие, путались в каштановой листве, неслись над тротуарами, разрисованными клеточками «классов», реяли в вышине, вызывая в нас острую жалость к его нестерпимой каторжной жизни…
Зямина мама была другого мнения об участи сына, и я частенько слышал, как во дворе она говорила женщинам:
— Вы ничего не знаете, если так говорите! Мой Зяма — необыкновенный мальчик, стоит мне прийти в школу — учитель хвалит не нахвалит его. Он самый лучший ученик, у него почти идеальный слух, и его ждет очень большое будущее, может быть, он даже станет…
Я не слушал, кем, может быть, станет ее Зяма, потому что ничего исключительного в нем не видел. Даже в августе он боялся переплыть Двину, хотя в это время она сильно мелела. И шея у него была не толще карандаша. И на руках ни одного мускула. Зато уши как у слона. Мне даже казалось, что, когда он шел, они ритмично покачивались в такт его шагам.
Однако, несмотря на боязнь переплыть Двину и длинные слоновьи уши, Зяма был неплохим парнем.
Ну разве он виноват, что плохо плавает? Он не трус, просто виолончель здорово мешает ему развивать другие его таланты. Его руки привыкли держать смычок, и на них поэтому не развились мускулы, чтобы лучше загребать воду и давать отпор разным насмешникам и забиякам. Это право предоставлялось мне. Хотя не раз из-за него мне доставалось по шее…
Зяма был мал ростом, вершка на два ниже футляра своей виолончели, и едва тащил ее, неловко обняв руками. Как-то я встретил его на Замковой улице. Он тяжело дышал, горбился, как верблюд, и по лицу его катились капли пота.
Мне стало жаль Зяму.
— Давай помогу, — сказал я. — Неси мои книги, а я твою виолончель.
— Спасибо, — обрадовался Зяма и торопливо взял мои книги, которые я нес менять в городскую библиотеку.
Футляр виолончели был черный, потертый по бокам и швам, а маленькие жестяные крючки, запиравшие крышку, местами чуть поржавели. Я обхватил футляр и понес к музыкальной школе, где учился Зяма, где преподаватель говорил его маме, что у ее сына исключительные способности и почти идеальный слух. Впрочем, может быть, так оно и было.
Виолончель была нетяжела, только нести ее неудобно. Но для малосильного Зямы она, наверно, была как каменная глыба.
Зяма был очень вежливым мальчиком.
— Спасибо, — сказал он мне еще раз у дверей школы, принимая виолончель и отдавая книжки.
— Не сто́ит, — буркнул я и поспешил уйти, потому что не любил, когда меня благодарят, а тем более мальчик, и за такие пустяки.
Каждый день в точно назначенный час мы слышали звуки виолончели.
— Бедняга, — вздыхал Ленька Пушкарев, — принялся за свое!
— Точно стонет, — уточнял Гаврик Ухабин, — жалуется, возит по тебе заржавевшей пилой.
Зловредный и жадный Левка Квасников говорил совсем другое:
— И правильно делает: в детстве помучается — человеком станет, получать будет кучу денег.
Это сердило Леньку, и он начинал ехидничать:
— Конечно, при большой тренировке и крысу можно научить зажигать спички. Все дело в тренировке…
Виолончель то кричала тупым деревянным басом, то звук ее становился теплее, добрее, осмысленней, то совсем прерывался, и мы иногда слышали крики его мамы, ругань и сильные шлепки, плач и вопли несчастного Зямы.
Нам было жаль каторжника, но здесь уже заступиться за него было невозможно: мама так любила его.
— Ну что у него за жизнь! — кривил губы сердобольный Вовка Бакулин. — Я сбежал бы.
— Ничего, — вмешивался я, — ничего страшного, из Зямы делают гения… Иначе им не станешь.
Ребята невесело улыбались, мы уходили с тротуара, на который глядели Зямины окна, во двор и не слышали больше крика его мамы, его плача и захлебывающегося стона струн.
Играл он ежедневно. Даже зимой, когда в окна вставлялись двойные рамы, до меня доносились жалобы его виолончели. Уверен, что, если бы даже вдруг произошла космическая катастрофа и наша планета столкнулась с каким-нибудь другим небесным телом, Зяма все равно в точно назначенное время взял бы смычок, наканифолил его и пошел бы работать по струнам.
Я слабо разбирался в музыке и не знал, хорошо он играет или плохо, но все-таки верил мнению его музыкального учителя. Иногда мне приятно было стоять под его окнами и слушать говор и плач его струн, то стремительный, уверенный, мощный, то печально тоненький, жалобный, извиняющийся… Он захватывал меня, захлестывал, заполнял доверху, и я вдруг переставал слышать его, забывался и думал и мечтал о совсем другом, постороннем — тревожном, далеком, прекрасном…
Я так привык к его музыкальным упражнениям, что однажды даже разволновался, не услышав в положенный час игры: не случилось ли что с Зямой?
И не ошибся — случилось. Зяма заболел гриппом.
Зато после выздоровления он играл с еще большим рвением и гораздо дольше, чем обычно: Зяма наверстывал упущенное.
И еще однажды он нарушил железное расписание своей жизни по совсем другой причине.
Мы запускали во дворе «монахов» — так у нас назывался особым уголком сложенный лист бумаги, за три точки привязанный к нитке и с тонким мочальным хвостом. Стоило подуть ветру или державшему «монаха» за нитку побежать, как тот резво взлетал вверх и наподобие змея плавал в воздухе.
Так вот однажды Зяма, увидев, как мы запускаем во дворе «монахов», выбежал к нам и забыл про обед и про то, что должно быть после обеда.
Вовка разрешил ему побегать с его «монахом», и Зяма на весь двор визжал от восторга. Он напоминал мне невольника с галеры, отбившего цепи, которыми был насмерть прикован к ней. Плечи его как-то расправились. Он кричал в полную силу голоса, до упаду бегал и непривычно громко хохотал.
А потом… А потом случилась большая неприятность.
Над двором повис голос его мамы:
— Зяма, где ты? Зяма, отзовись!
— Ребята, я спрячусь за сараем! — прошептал Зяма дрожащим голосом, точно мы собирались немедленно выдать его маме.
И он спрятался за помойку. Передал тугую нитку «монаха» Вовке и спрятался. Уж здесь она не будет его искать! Он, наверно, мог бы спрятаться от всех. От всех, но не от мамы.
У нее был какой-то особенный нюх на сына.
Она вышла во двор и сурово спросила у нас, где Зяма. Мы, сделав преувеличенно удивленные глаза, сказали преувеличенно равнодушно, что и понятия не имеем. Его мама испепелила нас взглядом и не поверила. Она была очень худа, с костлявым лицом и закругленным книзу носом. Она стала быстро ходить по двору, заглядывая во все уголки, даже за уборную и за помойку зашла.
И отыскала. Она схватила Зяму за огромное слоновье, красное от страха и переживаний ухо — так вот почему у него такие большущие уши! — и потащила к дому. Но, честное слово, она тащила его, как будто это было не ухо, а поводок, как будто оно было предназначено не для того, чтобы им слушать…
Зяма послушно бежал рядом, всхлипывал и клялся, что это в последний раз, и ножки его на этот раз казались мне особенно тонкими, а фигурка до слез худенькая и щуплая.
Минут через двадцать протяжно тоскливые звуки возвестили нам, что он уже на галере, что его уже накрепко приковали к ней, и он держит в руке тяжелое весло, называемое смычком.
Зяма не стал гением. Его убили.
Его убили немцы, когда захватили наш город, убили его и тысячи других — белорусов, русских и евреев.
И когда после войны я приехал в город своего детства и пришел к дому, где когда-то жил, и был послеобеденный час, мне было странно стоять на тротуаре под бывшими Зямиными окнами и слушать тишину. Тишина была глубокая и непонятная. И только в ушах моих все еще тосковал, грустил и радовался могучий и нежный звук — голос его виолончели.
1963
С нетерпением ждал я воскресенья: мы должны были поехать с Вовкой в Красный бор. Там, говорят, водилось много белок и глубокие овраги были исчирканы следами куропаток. Еще говорили, что один мальчишка привез оттуда, из незабитого домика на территории летних военных лагерей, целую горсть гильз от малокалиберной винтовки…
Всю неделю мы с Вовкой только и говорили про этот бор. В субботу вечером хорошенько смазали лыжи, проверили крепления.
Спать я лег счастливый и немного встревоженный, как всегда перед дорогой.
Проснулся рано, еще раз оглядел кольца на палках и стал готовить бутерброды.
В дверь постучали, и я бросился открывать.
— Я не поеду, — заявил Вовка и добавил: — Здравствуй.
Я ничего не понимал.
— Почему? Мы ведь договорились.
— Не смогу. Вчера приходила тетя Женя и позвала на день рождения Пети.
— А ты не ходи.
— Должен. Он мой двоюродный брат.
Я готов был ко всему, только не к этому. Ну что ему сказать?
— Тогда я пойду с Гавриком, — пригрозил я. — Он не подведет.
— А разве я нарочно? Ведь Петя — мой брат. Неловко.
— Твое дело. Мне все равно. — Я отвернулся от Вовки и стал завертывать в бумагу завтрак.
Вовка ушел. Я сунул в карман хлеб, оделся, вскинул на плечо лыжи и вышел. Когда Вовкины шаги стихли на лестнице, я зашагал вниз, к Гаврику, сыну дворника.
Гаврик любил лыжи и всегда составлял мне компанию. Стоило мне заикнуться, как он вытаскивал из кладовки свои самодельные, белые, с плохо загнутыми носами лыжи, и мы катались по Успенке и Двине…
Я спустился в подвал и постучал к ним.
Высунулся Гаврик. Лицо у него было заспанное, на щеках следы пуговиц от подушки.
— Собирайся, — сказал я, — едем в Красный бор…
— Тссс… — Гаврик, приложил к губам палец. — Брат спит, вчера поздно заявился…
— Боишься, попадет? Вытряхивайся!
— Попозже бы, — вздохнул Гаврик, — тротуар надо убрать. Папка с мамой с вечера уехали в деревню на праздник, а мне наказали убрать. Столько снега вчера навалило! Опять Карпилиха будет жаловаться на папку. Вот уберу, и поедем.
— Смеешься? — сказал я. — Поздно будет — теперь ведь рано темнеет… А скоро управишься?
— Часа за три, тротуар-то большой.
— А если потом уберешь?
— Нельзя. Скажут, все воскресенье тротуар был нечищенный, да и снег притопчут за день. Ночью придется работать.
— Верно.
Я вспомнил, как после больших снегопадов слышу иногда ночью, как скрежещет за окном дворницкий скребок.
— А если я помогу? Быстро счистим — и в Красный бор.
— Ну давай.
Гаврик вынес в коридор источенные молью валенки, влез в них. Сунул руки в пальтецо. Принес из кладовки лом, лопаты и скребки. Вручил мне лом. Лом был тяжеленный, и я с трудом положил его на плечо.
— Лыжи оставь тут.
Мы вышли на улицу.
— Начнем с того конца, — сказал Гаврик.
Мне было все равно. Я прислонил лом к стене дома, взял обитую жестью деревянную лопату, всадил в снег и сильным рывком двинул за ручку. Снег поддался. Я отбросил полную лопату и снова нажал на ручку.
— Веди лопату до конца, — сказал Гаврик, — быстрее будет.
Я послушался и двигал лопату до края тротуара, сталкивая на мостовую целый сугроб. Работа мне нравилась. Приятно было ощущать, как хрустит под твоим напором снег, поддается, отступает, и сзади остается полоса асфальта.
Там, где снег успели прибить, притоптать к тротуару, его трудно было поддеть, и лопата вхолостую скользила по наледи.
Тогда мы пускали в дело железный скребок. Со скрежетом вгрызался он в лед, скоблил его, превращая в белое крошево.
Вдоль тротуара рос снежный вал. Днем приедет грузовик и увезет снег за город.
Стало жарко, майка прилипла к спине. Теперь я работал помедленней. С добрый час счищали мы снег, а дело продвигалось медленно: дом наш был огромный и тротуар возле него длинный и широкий.
Скоро я сбросил пальто и повесил на дверь.
Я уже немного жалел, что ввязался в это дело. Не мог Гаврик пойти со мной — не надо. Один бы поехал, на худой конец, в Красный бор. Дорога туда легкая, гони пятнадцать километров вверх по Двине — и готово; увидишь по правую руку бор на высоком берегу — это он и есть.
Сразу уйти было неудобно, и я решил поработать еще с полчасика. Скажу Гаврику прямо: «Знаешь, друг любезный, здесь мы и до вечера не управимся, пойду-ка я побегаю немного». — «Иди, — ответит Гаврик, — я кончу и прибегу к тебе».
Но когда же он успеет кончить один? До вечера пропыхтит. А разве я виноват? Очень нужно мне все воскресенье потеть с лопатой! Его родители веселятся себе в деревне, а мы тут отдувайся за них…
Еще минут десять поскребу и уйду.
Из подъезда — руки в карманы — вышел Левка, зевнул и съязвил.
— В дворники решил наняться?
Я промолчал.
— Какой оклад положили?
Я не замечал его.
— От тебя уже пар идет. Как от лошади. Трудись-трудись — спасибо скажут.
Я повернулся к Левке спиной и стал работать с еще большим остервенением. Левка ходил по очищенной части тротуара, гонял ледышку и без перерыва язвил. Я знал, что никуда не уйду теперь отсюда, что буду толкать лопату и скрести, пока не будет чист весь тротуар. Я боялся одного: встречи с Вовкой. Изругал его, уверил, что пойду в Красный бор с Гавриком, а сам с лопатой торчу на тротуаре.
И еще я не хотел, чтобы меня увидели мать с отцом. Они, конечно, ни слова не скажут и, наверно, даже порадуются в душе, но и удивятся: почему я не в Красном бору.
Но уйти я не мог.
Я делал вид, что работаю без малейшего напряжения, что это одно удовольствие — держать в руках лом. А сам думал: заставить бы Левку часок поскрести! Да еще когда мимо тебя без конца идут с лыжами к Двине. Возись тут как каторжный.
Скоро Левка исчез в подъезде, но и теперь уйти было нельзя: три часа не уходил, убрал снег с половины тротуара, а потом вдруг взял и ушел?..
— Хочешь есть? — спросил Гаврик, и я ощутил, как рот затапливает слюна.
— Не прочь бы, а ты?
— И я.
Взяв пальто, сложив у стены инструмент, мы спустились к нему. Гаврик подогрел на примусе картошку с ломтиками сала, и мы набросились на нее. Умяли и мои бутерброды, пили чай. И снова вышли.
Работы оставалось немного — часа на полтора. Беспощадно боролись мы со снегом, атаковывали его, теснили, рубили и вышвыривали за границу нашего тротуара.
— Готово, — сказал наконец Гаврик, вытирая лоб, — быстро управились!
«Хорошенькое быстро!» — подумал я, неся в подвал инструмент.
Тело ныло. Горели ладони, поламывало спину и поясницу. Глаза болели и слезились от белизны и ветра. Еще было не поздно, часа четыре, и можно было побегать неподалеку от дома.
— Теперь покатаемся? — сказал Гаврик, вытаскивая лыжи из кладовой, куда мы поставили инструмент.
— Да нет, не хочется что-то… — Я потянулся и зевнул. — В другой раз.
Я взял лыжи и пошел по коридору.
— То так хотел, а то нет, — сказал вслед мне Гаврик. — Сходили бы…
— Завтра, после школы, — ответил я.
— Можно и завтра, — сонно сказал Гаврик и зевнул, как зевают люди, намотавшись и выбившись из сил.
Я пошел с лыжами домой. Шел медленно и тяжело, ни о чем не думая, и даже остановился на третьем этаже передохнуть.
1963
Я положил в сумку завтрак, дощечку с переметом, взял удочку и бесшумно вышел: все до́ма спали. Осторожно, чтобы не сломать кончика удочки, спустился по лестнице.
Было очень рано и прохладно.
Через сквер со свежевыметенными аллейками я прошел к обрыву и стал спускаться к Двине. Дорожка была сыра от росы. Крупные капли дрожали на травинках, на круглых листьях сирени. В липах и старых вербах, склонившихся над обрывом, оживленно чирикали птицы.
Люди еще спали, а природа давно проснулась.
Солнце только что взошло. Оно низко стояло над городом, сверкало в окнах швейной фабрики на том берегу, на трубах заводов, и его лучи уже успели зажечь золотые купола церквей, а их было очень много в нашем старом, некогда губернском городе.
Двина была в тени. И берега ее, высокие в черте города, и плоты на реке, и штабеля дров, в которые превращались эти самые плоты…
Легкое волнение рождалось где-то внутри, волнение возможной рыбацкой удачи, погожего утра, щемящая таинственность одиночества и самостоятельности. Кроме того, мне было двенадцать лет, я жил в мечтах и тревогах, в ожидании будущего.
Река встретила меня ветром, острым запахом коры, гниловатого дерева, канатов и сырости. Это были запахи городской реки. Я благодарно вдыхал их.
Я шел по берегу и смотрел в воду. Близко от поверхности ходили голавли. Их было много, и, когда они, всплеснув хвостами, уходили в глубину, по воде расходились круги. У самого берега темными стайками резвились мальки. Я пошел к плотам, к месту, где мне сказочно повезло позавчера.
Было тихо и свежо, и эта тишина и свежесть были обещающими.
По мостику из связанных жердей я прошел на плот. Слушая всплески крупной рыбы, бесшумно добрался до своего места — заливчика, образованного тремя плотами.
Раскрутив леску, насадил хорошего красного червяка — он резво извивался вокруг крючка, — забросил. Укрепил удилище, подсунув конец его под жердь, скреплявшую бревна, и полез за переметом.
Размотав его с дощечки, стал наживлять червей. Наживлял и поглядывал на поплавок. Клюнуло. Я тихонько вытащил удилище из-под жерди, подождал, подсек и почувствовал рыбу. Она сопротивлялась, вливала в чуткое дерево дрожь своей жизни, токи отчаяния и борьбы. Рыба была не из крупных — окунь, как скоро понял я, увидев полосатый тигриный бок.
Я нанизал окуня на кукан и опустил в воду. Подправив червяка, снова забросил. Кончил наживлять перемет. Потом потихоньку стравил шнур в воду — он по течению уходил вниз, — опустил на дно гирьку и привязал к жерди. Вытер мокрые руки и принялся ждать.
Вокруг не было ни души. Река, днем такая быстрая, ветреная, всегда покрытая рябью, сейчас придерживала бег, была почти гладкая. Купола церквей плавились от солнца, брызгались золотом, а тут, в широком ущелье реки, было сумеречно и таинственно.
У реки никого не было. Никого, если не считать три человеческие фигурки, медленно двигавшиеся по берегу.
Поплавок снова заплясал, и опять хороший крепкий окунь скользнул по кукану.
Три человеческие фигурки остановились против моих плотов, постояли, совещаясь о чем-то. Наверно, переметы поставили на ночь и теперь пришли проверять. Так оно и есть. Жаль! Как бы не распугали рыбу…
Они забрались на плот и подошли ко мне.
— Дай закурить, — сказал один из них, в надвинутой на глаза кепке.
— Не курю, — сказал я.
— А сколько времени — не скажешь? — спросил второй, в телогрейке и сапогах.
— Наверно, половина седьмого будет.
— А точнее?
— Не знаю, — сказал я, — у меня нет часов.
Трое постояли, перекинулись взглядами.
— А не врешь? — спросил третий, небритый, с бельмом на глазу. Он подошел ко мне, нагнулся, сунул руку под рукав курточки и легким быстрым жестом ощупал запястье одной, потом другой руки.
Не успел я ответить и даже подумать, как его рука скользнула в карманы моих брюк и так же быстро выскользнула наружу. В его ладони лежали два гривенника и несколько медяков, шестеренка от ходиков, гайка, две гильзы от малокалиберной винтовки и сухие крошки хлеба.
— Не богат ты, однако. — Он невесело улыбнулся, выбрал с ладони гривенники и медяки, положил в свой карман, остальное выбросили в воду. — Когда идешь на рыбалку, надо иметь сотню наличными или хотя бы часы…
— Откуда у него? — скривил губы парень в кепке. — Сопляк еще… Неча время терять, пошли.
Парень с бельмом покусал верхнюю губу и посмотрел на меня. Потом, заметив консервную банку с червями, поддел ее ногой. Банка полетела в воду.
— Дай удочку, — сказал он.
— Да оставь ты его! — бросил парень в кепке. — Связался с кем…
— Дай, тебе говорят, удочку.
Я застыл. Нет, я не испугался, совсем не испугался. Не успел испугаться. Слишком все было неожиданно просто и так не вязалось со всеми моими мыслями. Если бы не это, я бы, наверно, испугался: в нашем городе разрешалось жить вчерашнему ворью, отсидевшему свой срок где-нибудь на Колыме или Кольском полуострове, и в городе случались кражи и даже убийства.
Парень с бельмом ничего больше не спрашивал у меня. Он подошел ко мне, дал такой подзатыльник, что я едва не свалился в воду, взялся за удочку и вытащил из воды леску — на крючке болталась плотичка.
Увидев, как она извивается и вспыхивает в воздухе, все трое захохотали, и мне странно было слышать их смех.
Парень с бельмом отцепил рыбешку и швырнул. Швырнул не в воду, а на берег, и она серебряной скобкой запрыгала в пыли. Затем он смотал удочку, сказал:
— До встречи, мистер. Следующий раз являйтесь с долларами. — И кинул своим: — Сматываем.
— Да отдай ты пацану, — сказал тот, что был в кепке, — зачем она тебе, Гнида?
— Будем рыбку ловить.
— Из решетчатого окошечка, — вставил парень в ватнике, и все трое опять загоготали.
На берегу появилась подвода — приехали за дровами. Все трое переглянулись, потом гуськом, руки в карманах, сутуловато пошли к берегу. Последний нес удочку. Вот они скрылись за штабелями дров, и я больше никогда не видел их.
Домой возвращаться было рано, знакомых встречать на улице не хотелось. Я вытащил из воды перемет, бросил в сумку двух окуней и остался сидеть на плоту.
Было зябко и неуютно. Рабочие, разбиравшие плоты, согнали меня на берег, и я полез по обрыву к дому. Брюки вымочила роса, трава в тени верб была скользкая, и пальцы в сандалиях сводило от холода и сырости. Где-то вверху, оглушая, хрипло каркала ворона.
Я сел под вербой. К глазам подступало. Я смотрел, как по мосту через Двину с дребезжанием движется трамвай, как солнце выжигает с травы росу, где совсем недавно полыхали радуги, как ветер гонит по тропинке удушливую пыль…
Мир вдруг лишился своей загадочности. Все было ясно, трезво, скучно.
«Скажу, что удочку утащила большая рыба», — подумал я, встал и пошел домой.
1963
Я взял удочку и пошел к реке. Нужны были черви. В одном месте, у штабелей леса, вытащенного из воды, когда-то высыпали навоз; его утоптали ногами и колесами, перемешали с землей, и там жили замечательные красные черви.
Я нашел щепочку и принялся копать. Червей было много, и я загонял их в спичечный коробок, куда предварительно насыпал немного земли.
Щепочка все глубже входила в землю.
Вот она наткнулась на какую-то медную трубочку, чуть потолще спички. Вон еще одна. Как повезло! Мне как раз нужны две такие трубочки. Только вчера решил я построить катер с двигателем. Под бачком горит плошка, кипятит воду, из одной трубки вода выталкивается наружу, сквозь другую поступает в бачок, и катер мчится. Недавно такой катер привезли из Москвы одному моему приятелю.
Теперь сделать его будет не трудно — ведь трубочки найдены! Точно добрый волшебник принес их мне на берег и спрятал в землю.
Я ловил рыбу и думал о катере…
Дома мама жарила пойманных мной окуньков, а я достал из кармана трубочки, оглядел их, вытер с позеленевших боков присохший песок и землю. Внутри тоже был песок. Я взял спичку, сунул обугленным концом в трубочку и стал крутить: из нее потек мелкий песок.
Трубочку держал в левой руке, спичку в правой.
Огненный шар с оглушительным грохотом разорвался перед глазами. Я почувствовал мгновенную боль, огонь в руках и увидел, что руки у меня уже не те, какие были секунду назад: кисть правой раздроблена — горит и кровоточит.
Я закричал и забегал по комнате.
Нет, резкой боли я не чувствовал. Только остро, невыносимо остро горела правая рука, только очень горел живот и лицо.
Все было так внезапно и так оглушительно.
Откуда этот огненный шар? Наверно, шаровая молния влетела в окно? Я читал об этом. Влетает и взрывается. Но откуда молния? Ведь грозы-то нет, на улице хорошая погода. Тихий августовский вечер.
— Молния, — сказал я, — это молния влетела.
На взрыв сбежались все. Отец с братом уложили меня на пол, подсунули под голову подушку. К счастью, дома оказалась жена соседа, ветеринарный врач, тетя Женя. Она тут же принесла мокрое полотенце, смоченное раствором марганцовки, приложила к раненой руке. Я видел над собой ее полное, покрасневшее от напряжения лицо, выбившиеся из узла волосы, вздернутый нос, круглый подбородок и белую шею. Странно, что в самое неподходящее для этого время замечал я все подробности ее лица. На лбу ее появились капельки пота, и я понял, что дело мое плохое.
Мне было уже тринадцать лет, я прочел уйму книг и, как мне казалось, все, решительно все на свете понимал. «Как глупо может все кончится, — думал я, — был человек и нет, как быстро, как сразу, без всякого предупреждения. И подумать не успеешь, а тебя уже нет. Был и нет».
Все понимал я в те минуты. Мозг работал четко и трезво. Очень горела рука, но боли почти не было.
Боль была в другом месте. В животе. Я знал, что значит рана в животе. Он очень болел, резал, жал.
— Живот, — сказал я, — живот…
Тетя Женя стояла на коленях, в тазу была разведена марганцовка, кисть руки горела в окровавленном полотенце. Тетя Женя осторожно вытащила рубаху.
Я лежал и не видел живота, только чувствовал нестерпимую режущую боль в нем. Только смотрел в лицо тети Жени, глядевшей на живот, и по нему, по ее лицу, мог догадаться о ране. На щеках тети Жени лежал румянец, губы были сжаты, но глаза ее, большие, красивые, чуть навыкате, были не такими, какими они должны были бы быть, если бы видели кровавое месиво и смерть.
А впрочем, она медик. Они умеют скрывать.
«Скорую помощь» ждали долго.
Мне было жаль маму с отцом, и, чтобы они не думали, что мне так уж плохо, я несколько раз попытался улыбнуться и мяукнул. Я любил дурачиться даже в тринадцать лет и хотел успокоить их. Боюсь, мои мяуканья еще больше встревожили родителей.
Наконец в дверь громко застучали, появился врач и санитары с носилками. Меня уложили и понесли с четвертого этажа.
На площадках теснились любопытные.
Мне было неприятно, и я смотрел поверх их голов. Когда вышли из подъезда, у двери стояла целая толпа, и носилки пронесли через узкий коридор.
«Скорой помощи» не было — у тротуара стоял грузовик.
Задний борт опустили, носилки подняли в кузов, и борт снова закрыли. Врач сел с шофером.
Машина тронулась. Клиника мединститута, куда везли меня, была на окраине, и машину стало кидать на ухабах. Наверно, я стонал временами, потому что отец с братом всю дорогу держали носилки в руках.
Им, видно, было очень трудно держать меня, но тогда я не думал об этом. Я думал о другом: как нелепо и неожиданно все получилось. И я не знал, что у меня с животом, и не знал, можно ли верить глазам тети Жени.
Грузовик остановился у клиники.
Отец, брат и санитары сняли носилки, и, покачиваясь, я поплыл к дверям.
Носилки внесли в вестибюль и опустили на стулья.
Родители стояли надо мной, наверно, что-то говорили, а может, и молчали. Помню одно: глаза матери были сухи. Да, дела мои плохи. Она часто переживает и даже плачет из-за пустяков, но если случится что-то серьезное — и виду не покажет, держится.
И это мне нравится. Молодец.
В вестибюле было тихо и безлюдно. И остро пахло больницей.
Скоро носилки понесли по коридору. Мать с отцом и братом остались в вестибюле, а меня понесли куда-то в глубокую утробу клиники. Внесли в какой-то большой кабинет, осторожно переодели и положили на стол.
Сестры в белых халатах уселись в ногах — наверно, чтобы не дергался, а врач, высоченный, в белой шапочке и халате, с грубовато-суровым лицом, принялся меня обследовать.
Он что-то отрывисто говорил, и сестры делали мне какие-то уколы, очевидно от заражения крови, потом в руку — чтобы заморозить ее. Врач оглядел живот, руки, лицо.
Я смотрел в потолок, а он держал мою правую руку и вполголоса говорил:
— Так. Видно, придется… Вряд ли что сделаешь. Жаль, правая… Все раздроблено… Ага, одна фаланга цела, и еще… Попробуем повозиться…
Он думал вслух. Может, у него была такая привычка, а может, рядом с ним стояли практиканты и хирург объяснял им.
Боли в правой руке я совсем не чувствовал: подействовал укол. Доктор мял ее, ватную и чужую, в своих пальцах, что-то делал с ней, просил сестер подать то вату, то салфетку, то еще что-то непонятное.
Потом в его руках что-то лязгнуло, наверно щипцы. Щипцы стали небольно кусать пальцы на раненой руке, чем-то хрустеть, и в стоящий на полу таз что-то падало, что-то шмякало.
Затем я снова услышал его голос.
— Пожалуй, и правой сможешь писать. Дайте-ка мне ручку… Смотрите. — И я услышал скрип пера. — Часть большого пальца останется, на указательном хоть и вырваны сухожилия и он не будет сгибаться, но поможет держать ручку…
Хирург снова взялся за мою руку, и опять в таз что-то стало падать с мокрым шлепающим звуком.
Мне было совсем не больно. И безразлично. Я видел его крупную голову в белой шапочке, изрезанный морщинами лоб и два карниза сердитых бровей. Под этими карнизами строго жили небольшие серые глаза. Когда врач работал, его губы были сомкнуты. Иногда он покусывал верхнюю губу и, отвернувшись, чихал.
«Наверно, он хороший, — думал я, — возится, старается, другой бы отхватил сразу всю кисть, и дело с концом, а он нет. Даже ручку взял: не хочет, чтобы я стал инвалидом… А ведь кажется таким злым и неприятным».
Скоро хирург сказал:
— Нитки…
И я почувствовал, как он зашивает руку, пальцы или, вернее, то, что осталось от них.
Зашивал он долго. Потом стал туго бинтовать руку. Бинтовал медленно, прочно, серьезно. Затем сказал сестрам:
— Небось после операции побежите к своим парням…
— Ну вот еще! — фыркнула одна. — Надо очень…
— А почему же не надо? Смотрите, какая хорошая сегодня ночь: луна, звезды… — Он кивнул на окно.
— Скажете же вы, Иван Сергеевич! — вспыхнула другая. — У нас нет парней…
— Говорите, говорите… А с кем я видел тебя вчера на стадионе? С двоюродным братом?
— Да это же школьный товарищ…
Я лежал и слушал, и мне было так странно и не по себе от этих разговоров.
— Так. С рукою покончено, — сказал врач, — теперь на очереди живот…
Он долго смазывал чем-то мой живот, часто меняя марлевую салфетку. Потом на живот наложили большой пластырь, и он крепко прилип к коже. Врач смазал и забинтовал пальцы левой руки, той руки, в которой я держал медную трубочку.
Затем стал обследовать лицо.
— Закрой глаза! — приказал он.
Я закрыл.
Возле левого глаза что-то саднило. К нижнему веку прикоснулось что-то холодное.
— Открой.
Я открыл и увидел зажатый пинцетом тонкий осколок трубочки.
— Все-таки ты счастливец, — сказал хирург, — легко отделался, еще бы полмиллиметра — и остался бы без глаза…
Он чем-то смазал мой глаз, тяжело вздохнул и потянулся, как после трудной работы. Видно, очень устал. Часа два, верно, провозился со мной: примерял, отрывал, штопал, смазывал, бинтовал…
— Готов, — сказал он наконец и заговорщически подмигнул: — Анестезия пройдет — болеть будет, терпи: тебе крепко повезло, парень… Ты в каком учишься?
— В седьмой перешел, — сказал я, разглядывая шкафы с хирургическим инструментом, белые табуретки, белые столы и мощные лампы.
— Ну, тогда мне бояться за тебя нечего… «Войну и мир» читал? Андрея Болконского помнишь?
— Да, — выдавил я.
Он уже мыл под краном руки, а меня почему-то все еще не уносили из операционной.
— А про то, как закалялась сталь?
— Ну, это еще год назад, — сказал я.
— Хорошо. Если ночью будет больно. — считай, что тебя ранили в бою. Врангелевцы или белополяки. Чтоб был молодцом… Везите.
Две санитарки подхватили меня, переложили на другой стол, и я почувствовал, что еду. Они катили меня на столе-каталке по полутемному коридору с синими лампочками. Катили долго.
Остановились у белой двери.
Одна санитарка открыла ее, и они общими усилиями внесли меня в палату, навзничь опустили на койку, накрыли одеялом, прошептали «спокойной ночи» и на цыпочках ушли.
Я лежал на койке и думал: какой нелепый день! Как все странно, несовместимо и буднично!
Я закрыл глаза: откуда-то изнутри приближалась боль.
Я остался жив, хотя и не построил катер с хитроумным двигателем, потому что для его трубочек никак не подходят взрыватели с гремучей ртутью от английских гранат, — взрыватели, закопанные кем-то на берегу Двины.
Я лежал в большой палате.
Синий свет тускло освещал три другие койки с одеялами, подушками и пятнами голов на них. Кто-то сопел во сне, кто-то всхрапывал. Мне было одиноко и непривычно. Ни разу в жизни не лежал я в клинике и только читал об этом в книгах.
Мои руки были под одеялом: на левой повязка была не толстой, зато правая была похожа на чудовищную белую болванку.
Еще днем у меня были целы руки: я писал стихи об Испании, держал удочку и вилку, гладил котенка, доставал из кляссера и разглядывал марки Ниассы с жирафами и пальмами.
Больше я не смогу этого делать: на правой руке уцелел один или два пальца — точно я не знал. Левая рука, сильно обожженная, все время ныла и саднила; правая, «замороженная», почти не беспокоила меня. Постепенно она «размораживалась», и боль все настойчивей и острей стискивала ее, входила в тело, дергала и жгла. А может, на руку давило одеяло. Зубами и локтем я стащил его и опустил обе руки поверх одеяла.
Боль не прошла, боль нарастала, распространялась от кисти до локтя и лезла выше. В нескольких местах на огромной белой болванке проступили черные пятна. Они становились все шире и резче, и я понял: кровь.
Было очень душно. Лоб вспотел, и я не мог вытереть его, не мог шевельнуть ни одной, ни другой рукой. Чтобы привыкнуть к боли, я работал пальцами ног, царапал ногтями холодные прутья коечной спинки, закусывал губы. Хотелось вскрикнуть, застонать — боль, наверно, отпустила бы, голос заглушил бы ее, придавил. Но я не мог ни застонать, ни даже всхлипнуть, потому что рядом спали люди и я мог их разбудить. Да и где это видано, чтобы люди в тринадцать лет плакали?
Потом я вдруг вспомнил, что это цифра, чертова дюжина, считается несчастливой: говорят, в Америке даже на домах нет цифры «13», а есть «12а». Всем в тринадцать лет, наверно, страшно не везет…
Вдруг я поймал себя на том, что стало чуть полегче. Надо больше думать о чем-то. Все равно о чем, только не о руке, — тогда о боли словно забываешь. И вообще, подумаешь, огнестрельная рана: разможжена кисть, живот только сверху задет, из него вытащили какой-то десяток тонких осколков, да из глазного века один… Ерунда какая-то!
С такой раной боец Интербригады никогда бы не покинул окопа, стоял бы за свой Мадрид или Барселону. Замотал бы наскоро правую руку, а револьвер переложил бы в левую, и гранаты бросал бы левой, и еще в атаку побежал бы, а я…
Слезы, беззвучно текшие по лицу, высохли.
Я не спал всю ночь. Утром, как и другим, мне сунули под мышку градусник. Потом няня кормила меня, как маленького, манной кашей, кормила из ложки, и мне было нестерпимо стыдно взрослых соседей по палате.
Во время обхода дежурный врач глянул на мою руку, обросшую горой бинтов с бурыми пятнами просочившейся крови и бросил:
— На перевязку.
— Сам пойдешь или каталку привезти? — спросила сестра. — Сам.
Через минуту я пожалел, потому что пластырь на животе буквально рвал с меня кожу. Кроме того, сильно кружилась голова. Черт побери, я был никчемной девчонкой!
В перевязочной на правую руку намотали новую гору бинтов, и няня увела меня в палату.
Скоро и на этой горе появились красные пятна. Весь день я пролежал на койке и смотрел в потолок или на белую дверь. На соседей старался не смотреть: по лицу они могли о многом догадаться. И ступни ног прятал под одеяло, чтобы не видели, как сжимаются и разжимаются пальцы.
Днем было ничего. Днем я слушал разговоры взрослых, смех, радио. Днем глядел в окно, открывал и закрывал во время еды рот. Хуже было ночью. Ночью я оставался один. Теперь даже мысли не помогали. Они делали боль еще острей и невыносимей. Это были плохие мысли.
Впервые осознал я, что случилось.
Этот взрыв уничтожил меня. Как я буду теперь бегать на лыжах, плавать, подтягиваться на турнике, играть в волейбол, наживлять на крючки червей? Возьмут ли меня в армию?
Никогда!
Что я теперь за человек? Часть человека…
Лучше и не жить. Кому я нужен? Утром мне снова перебинтовали руку. Боль чуть приутихла, или я привык к ней.
Днем пришла мама. Только на второй день пустили ее.
Она присела у койки, погладила мое лицо и волосы. Я отодвинулся от ее рук. Мама улыбалась, говорила со мной так мягко и добро, что все внутри разрывалось и было жаль ее. Ее и себя. Я понимал, чего ей это стоило, и понимать это было горько. Нелегко я дался ей, нелегко.
В другой приход мама говорила со мной не так. Обычным, даже будничным голосом. Будто и не случилось ничего. И это было хорошо. Я не казался себе больным, которого надо жалеть и щадить.
Дня через четыре я ходил по палате и коридорам.
В клинике были и другие мальчишки, я завел с ними знакомство. Без конца болтали мы о наших делах и резались в шашки.
Кровь больше не просачивалась на горе бинтов, и слой их стал тоньше. Левая рука быстро заживала, и мизинец даже выпустили из повязки на свободу. Я передвигал им на доске пешки, и сам ел, подцепляя им ложку и вилку. Я стал вполне нормальным ходячим больным. Дело шло к поправке.
На десятый день сестра сказала мне:
— Готовься, завтра выписываем…
Я обрадовался и почему-то вздохнул.
Расставшись с синим халатом и шлепанцами, я надел принесенные мамой брюки, рубаху и ботинки. Брюки надел старые, в которых меня сюда привезли, зато рубаха была новая: старую сильно обожгло, посекло мелкими осколками, и ее пришлось пустить на тряпки.
Мы шли вдоль корпуса клиники, и я искал глазами окна своей палаты.
Нашел!
Приятели в казенных халатах махали мне. Я ответил здоровой рукой, и что-то перехватило мне горло и стало душить.
Был уже сентябрь. Светило солнце, от крепкого свежего воздуха кружилась голова, от нестерпимого света болели глаза.
— Идем. — сказала мама, — мне еще обед варить…
Я пошел и, на ходу оборачиваясь, махал окнам.
Потом мы завернули за угол, окна исчезли.
Забинтованную руку я нес на перевязи из марли, нес осторожно, как грудного ребенка. Быстро идти не мог — от резких движений и толчков болела рука.
Мы влезли в трамвай, и я понял: плохо мне будет теперь жить на свете. До чего ж неловко держаться левой рукой за ручки в вагоне, доставать из кармана деньги, застегивать пуговицы! Научусь ли писать левой? Сумею ли кидать камни? А если кто-нибудь нападет, смогу драться?
Левая слабее правой, и теперь она должна быть моей главной рукой: ведь на правой после взрыва остался один-единственный палец, да и тот мизинец!
На душе было мрачно.
Но мрачность быстро таяла под лучами солнца, затопившего город. Жадно смотрел я из окна трамвая на дома, магазины и скверы, на черные тупоносые «форды», на ломовых лошадей с грохочущими повозками.
Как мне хотелось побродить по городу, потолкаться в толпе, поторчать в книжных магазинах — авось прибыли новинки…
Редкие прохожие не кидали взгляды на мои бинты. Первым, кого я заметил из своих дружков, был Ленька. Он стоял на углу нашего дома и, зажав меж коленями портфель, рассматривал тетрадь.
— Здоро́во! — закричал он, увидев меня, подлетел, виновато улыбнулся и вдруг перешел на шепот: — Зажила? Ну как ты, как? А мы уж думали… Ну как ты?
— Ничего, — сказал я.
— А очень болит?
— Чуть-чуть, — сказал я и, конечно, соврал.
Тут же появились другие ребята, и минуты через три взяли меня в кольцо и засыпали вопросами. От них я узнал, что взрыв слышал весь наш дом и двор.
Мама ушла варить обед, а я стоял в кольце мальчишек и не мог отбиться от вопросов.
— Ну пока, — сказал я, устав от внимания к своей персоне, и ушел домой.
В классе, где я появился на следующий день, мне уже претило от этих взглядов, вздохов, расспросов. Одни смотрели с жалостью, другие — вроде даже с гордостью. Мне осточертели и те и другие. Лучше бы не раскрывали передо мной двери, не придерживали портфель, когда я лез за учебником, не вызывались объяснять пропущенные мной уроки…
И я все чаще говорил:
— Спасибо. Не нужно. Сам.
Недели две учителя не вызывали меня, а если и вызывали, то не к доске, не для ответа, за который ставится в журнале отметка, а просто так, с места, чтобы я не скучал и чувствовал себя наравне со всеми.
Помню, дней через десять после возвращения из клиники был диктант.
Я тоже попробовал писать его. Писал левой.
Что может быть хуже для человека, когда его нужно опекать и жалеть! Я решил во что бы то ни стало писать диктант. Дня за три до него все время тренировался дома: заново учился писать. Пальцы левой руки слушались плохо, деревянно держали перо и совсем не умели выводить буквы.
Двигалась вся рука от кисти до локтя, круглые и полукруглые буквы не получались. Выходили сплошные углы. Этими письменами покрывал я десятки страниц. «О» походило на ромб, «Л» — на полуромб. «Х» — на две перекрещенные палочки.
Ах, как хотелось поскорее научиться писать!
Заметив, как я потею и пыхчу над тетрадью во время диктанта, учительница сказала, что освобождает меня от писания, освобождает до тех пор, пока я освоюсь. Я же мечтал не отставать от других. Диктовала учительница медленно, но я едва успевал выводить свои угловатые каракули. Все внимание уходило на то, что бы успеть изобразить буквы, связать их в слова, а слова — во фразы.
Некогда было вспоминать и применять правила грамматики к наиболее каверзным словам, и я получил за диктант «посредственно». Но это была для меня высочайшая отметка.
Рука гноилась, и я ходил на перевязки. Помню, сидел я в кабинете на табуретке, а сестра разматывала с кисти километр бинтов. Рядом сидел мужчина лет тридцати с больным ногтем. Глянув на мою незажившую еще кисть с неровно обрубленными пальцами, он вдруг позеленел, закрыл глаза и, как-то мгновенно обмякнув, сполз на пол. К нему подбежали сестры и санитарки и уволокли его за ширму приводить в сознание.
С этих пор меня сажали за ширму и там перевязывали, отрывали присохшую марлю с какой-то эмульсией — было очень больно — и накладывали свежую повязку.
Потом рука зажила, из оставшихся култышек выдернули нитки, и на култышках навсегда остались следы от них. Я стал почти нормальным человеком и не ощущал неполноценности. Но несколько лет еще стыдно мне было изувеченной руки, и я бинтовал ее. Держал лыжную палку, хватался за турник, бросал камни, даже дрался. Но… но бинтовал. Перед купанием сматывал бинт, искупавшись — заматывал.
А писал не плохо — даже лучше, чем правой.
1963
Обычно я играл в защите: это было привычное дело — охранять вратаря, а в нападении был слабоват. Бегал хорошо, был вынослив, но плохо обводил и оставался без мяча: не успевал принимать пасовки, сам неточно подавал мяч. Нападающий должен играть стремительно, быстро думать, на ходу хитрить, обманными движениями обводить противника и быть уверенным в себе…
А я… Я мечтал быть вратарем.
Я хотел стоять в воротах и брать любые мячи. Храбро снимать их с ножки у самых ворот, ловко подпрыгивая, брать навесные, падать и накрывать своим телом «мертвые», пущенные в угол, рядом со штангой…
Выше всех вратарь. С плохим центром нападения еще можно кое-как играть, но с плохим вратарем — нельзя.
У Леньки был футбольный мяч, и, когда ребят во дворе на две команды не хватало, мы тренировались. Я становился в ворота — две штанги заменяли кирпичи или свернутые курточки, а верхняя перекладина угадывалась в воздухе — и принимал мячи. Трудные брал редко, средние — почаще, легкие — запросто. Но когда грохался на землю и мазал, я вставал, стряхивал со штанов пыль и с горечью сознавал: никогда не выбиться мне из защиты! Так и умру защитником.
Потом в ворота становился Ленька, а били мы. Он прекрасно играл центром нападения и был капитаном, но в воротах стоял даже хуже меня. Да и не любил становиться: понимал, в чем его сила.
Обо мне он говорил так:
— Сможешь стоять — тренируйся.
В то, что говорил он это всерьез, я поверил через неделю, когда нашу команду вызвала улица Володарского. Наш вратарь, Мишка Тарасов, уехал к бабушке в деревню, и Ленька ткнул в меня пальцем:
— Будешь стоять ты.
Я стал отказываться: то в обычной игре не ставили, а то в такой ответственной. Конечно, я пропущу уйму мячей и завалю игру.
— А мы на что? — сказал Ленька. — Стой.
И я встал.
Хорошенько надули мяч: трубка камеры переходила из губ в губы. Последнюю порцию воздуха добавил Ленька — лицо его покраснело от напряжения и на висках вздулись голубоватые жилки. Он согнул трубку, перевязал, втиснул под покрышку, зашнуровал, и мяч каменной крепости легко и радостно со звоном взлетел в воздух.
Я встал в ворота меж двух кирпичей. Ко мне подошел Ленька.
— Ну как ты стоишь? — спросил он.
— Как?.. Не так разве?
— Плохо стоишь, точно уже проиграл. А ты стой наоборот. Уверенно стой.
— Ладно, — сказал я.
Мяч взвился в воздух. Наши нажали, прорвали оборону. Мяч, отскочив от Ленькиной ноги, ринулся в ворота и, как резиновая пробка из детского пистолета, влип в живот вратаря, в его руки. Ого, вратарь у них ничего!
Далеко отбитый мяч наткнулся на голову их капитана и бросился к моим воротам. Я выбежал вперед, подпрыгнул, на лету поймал мяч и бросил левому нападающему, Вовке. Мяч я поймал хорошо, и настроение сразу поднялось. Я немного вышел из ворот и больше не спускал с мяча глаз. Он носился по полю, отскакивая от ног, голов и коленей, весело прыгал по земле, катился, свечой взмывал в небо. И когда приближался к нашим воротам, я становился на изготовку, перебегал из края в край ворот, готовый к любым неожиданностям.
И все-таки проворонил! Ослабил на миг внимание, услышал в центре поля удар и не успел вскинуться, как противники завопили:
— Ур-р-ра! Гол! Один — ноль!
Малыши, обступившие площадку, принесли мне мяч, и я, красный и посрамленный, выбил его в поле. И скрипнул от обиды и горя зубами. С этой минуты я решил стоять насмерть. Хуже всего было то, что наши не ругали меня. Разуверились? Боялись обидеть? Лучше бы изругали. Пока я разбирался в своих чувствах и давал клятвы не пропустить больше ни одного мяча, наши «воткнули» им две штуки, и счет стал 2:1 в нашу пользу.
Противники напирали изо всех сил, и теперь мне некогда было предаваться чувствам и давать клятвы. То и дело приходилось отбивать мяч, хватать и выбрасывать. Я метался меж двух кирпичей, и пространство в десять шагов стало для меня главным. Всю свою жизнь втиснул я сейчас в этот промежуток меж двух кирпичей.
Второй мяч я пропустил честно. Это был «мертвый» мяч. Я стремительно упал на него, упал на твердую, убитую тысячами ног землю и ощутил — мяч коснулся груди и ушел к забору.
Секунду пролежал я, не сознавая, что случилось. Потом хотел вскочить и почувствовал боль в коленках. Они так болели, точно с них сбили чашечки.
Кое-как я встал и поймал брошенный малышом мяч.
— Хорошо, — сказал Ленька, оказавшись вдруг рядом, — классически падал!
Я пустил ему мяч, и Ленька повел его к вражьим воротам. Я был уверен, что с коленок содрана кожа: сквозь ранки медленно сочилась кровь. Мяч опять приближался к нашим воротам. Прыгать и метаться я не мог. Я стоял, расставив ноги и держа наготове руки.
Удар! В косом прыжке я поймал мяч. Ноги, выпрямленные в коленках, хрустнули. На миг я закрыл глаза. Выбросив мяч, заходил, прихрамывая, меж двух кирпичей. Думал я об одном: как бы продержаться до конца.
Скоро мы забили еще мяч, и счет стал 2:3 в нашу пользу. Теперь все зависело от меня: не пропущу — и наша взяла. Но попробуй не пропусти! Ох эти чертовы коленки!.. Как это мы не заметили, размечая ворота, что возле одной «штанги» из-под песка буграми выпирает щебенка: об нее-то я и стукнулся.
Больше всего боялся я теперь низких мячей, на которые нужно падать. Противнику забили еще гол. Коленки саднили, дергали, а где-то внутри разгоралась тупая боль сильного ушиба.
В это мгновение нападающие прорвали фронт нашей защиты, и я остался один на один с противником. Я бросился на него. Он ударил. Мяч отскочил от моей груди и угодил в ноги другому нападающему. Я метнулся к нему. Нападающий растерялся, отпустил мяч, и он, как ручной, прикатился мне в ладони.
Кулаком выбил я его на середину поля — ногой не решался. Несколько ударов по воротам — и наши вогнали им еще гол. С яростью обреченных бросился на нас противник. Мяч просвистел высоко, я подпрыгнул — мяч прошел где-то боком, и нападающие в один голос заорали:
— Хороший!
Наши не спорили. Наверно, это был мяч под условную верхнюю перекладину, и я не дотянулся до него. Счет стал 3:4. Теперь противник озверел. Сломив нашу защиту, он повис на воротах. Но удары были неточными, слабыми или в такие места, где легко было взять мяч, и это спасало меня.
Я вспотел, тяжело дышал.
Сильный удар в угол ворот заставил меня броситься на мяч. Я упал — мяча в руках не оказалось. Не было его и сзади, за воротами, где стенкой выстроились малыши. Мяч отскочил от моего плеча, и защита отбила его.
Я встал вначале на корточки, потом разогнул туловище. Коленки нестерпимо жгло.
Скоро игра закончилась. В нашу пользу.
Теперь мне надо было добраться до подъезда так, чтобы никто ничего не заметил. Я ненавидел сочувствие и жалость: ах, бедненький! Я сделал два шага и понял: идти не могу. Я оперся спиной о сарай и стал делать вид, что рассматриваю ногти. Игроки уже были в куртках. Лица у них были еще мокрые, они о чем-то спорили, поддразнивали друг друга, смеялись. А я стоял у стены и рассматривал свои руки.
— Пошли, — сказал мне Ленька, потирая ушибленный локоть. — Я в общем не ошибся.
— Иди. Я догоню, — сказал я.
— Как знаешь. — Вдруг Ленька кинул взгляд вниз, на мои брюки. — Что это у тебя? В кровь разбился?
Я увидел на своих мешковатых, с пузырями на коленках брюках рыжие подтеки.
— Это было, — сказал я.
Ленька не поверил. Тогда я откинулся от сарая и медленно, почти не хромая, пошел к дому.
Дня через три я снова играл в футбол, играл в защите: вратаря из меня все-таки не получилось. Ничего не поделаешь.
1963
Я слонялся по двору в поисках ребят. Донимал зной. Хотелось в воду, в плеск и шум, в прохладу и брызги быстрой волны!
Один купаться я не привык — скучно.
Куда ж все запропастились? Сидят по домам, спасаясь от зноя? Уехали трамваем на стадион? А может, с утра жарятся на реке?
Я заложил в рот три пальца, и пронзительный свист полоснул тишину двора, отскакивая от отвесных стен высокого серого, как скала, дома. В окнах никто не появился. Нет, одна голова все-таки высунулась — Витек. Малыш, но и с ним на худой конец можно пойти. Лучше, чем одному.
— Поехали на Двину! — крикнул я и махнул ему рукой. — Выползай!
Тут же над головой Витька́ появилась вторая голова — его мамы.
— Только поосторожней! — попросила она. — Присмотри за ним, пожалуйста. Кончу стряпать и тоже приду на пляж.
У меня чуть приостыло желание лезть в воду.
— Хорошо, тетя Надя, — сказал я.
Витек вышел из дому в трусах, майке, в расшитой золотыми нитками тюбетейке, с большим полотенцем через плечо. У него был вид завзятого пляжника, и я еще сильней пожалел, что ввязался в эту историю. Придется валяться на пляже и не отходить от Витька. Сторожить его: как бы чего не случилось… А я не любил пляжа. Я любил купаться с плотов. То ли дело — бросаешься прямо на середину реки, в глубину, и тебя опасно, надежно, весело обнимает и несет вниз холодная и быстрая двинская вода. И не нужно идти, хромая и спотыкаясь на камнях мелководья, к глубокому месту.
Мама у Витька была добрая, и сам он был хорошим мальчонкой, и я не мог не сдержать слова.
Я не полез, как обычно, на плоты, а потащился к железобетонной дамбе, под которой и был длинный пляж. Песок был сплошь усеян горожанами, и лежали они в разных позах. Жуть, сколько народу! Ужас. Даже песка не видно. И все лучшие места заняты. Лежат плотно, едва не касаясь друг друга ребрами и плечами.
— Давай пристроимся вон там. — Витек показал на узенький островок, желтевший меж неподвижных тел.
Место было неуютное, но я не стал спорить. Скоро придет его мама, и ей оно может понравиться.
Потом мы с Витьком купались в теплой, взбаламученной, жалкой прибрежной водице среди армии галдевших пляжников. Через полчаса губы у Витька посинели, и я, спохватившись, поспешно повел его к берегу: вот-вот могла явиться его мама. Витек упирался, не хотел выходить. Тогда я посадил его на плечо и, визжащего, как сто поросят, понес на пляж.
Я переступал через ноги, руки, спины и опустил его на наше место. Витек стал вытираться мохнатым полотенцем и предложил его мне. Я отказался: вода сама должна высыхать на теле, иначе какое ж купание!
— Расстилай и ложись, — приказал я.
Витек послушно лег и замолк. Я кое-как разместился между ним и какой-то грузной женщиной с массивной спиной. Было тесно, душно, неудобно. С завистью смотрел я на дальние, причаленные к берегу плоты, на волю и бег чистой, быстрой, сверкающей воды. Женская спина всхрапывала. По другую сторону от меня расположилась чья-то шумная семейка: один громко ел, другой лупил крутые яйца, третий разнеженно похохатывал. Я приподнял голову, и что-то больно кольнуло меня в бок. Василий Сидорович, жилец из соседнего подъезда, со всем своим семейством расположился поблизости.
Он был толст, лыс, важен, с короткой шеей и жирным, вытянутым вперед лицом; из-за сильного сходства с северным морским животным он был известен среди ребят нашего дома под прозвищем «Тюлень». Иначе его не звали. Дети у него были осторожные, трусоватые, скучные, и мы почти не водились с ними.
Мы терпеть не могли Тюленя за то, что он не любил нас. Его мутновато-серые глаза, утопленные в студне лица, смотрели недобро, словно он подозревал нас во всех возможных грехах. Мы держались подальше от него, когда он выходил во двор, а случайно встречая его в городе, старались перебегать на другую сторону улицы.
И мне неприятно было видеть его в трусах, сползавших с огромного, в складках, живота; его грудь — без мускулов, трясущуюся, как трясина; его толстые тюленьи руки-ласты с крутым яичком в пальцах; его костлявую жену — Тюлениху и средней упитанности отпрысков, трех тюленят.
— Толя, где соль? — спросил он у своего отпрыска, и мне стало не по себе оттого, что он мой тезка.
— Сейчас, папа… — Тезка стал копаться в сумке. — А конфетку можно взять?
— Ищи соль, тебе сказано! Нет, говоришь? Болван! Костик умнее тебя… А ну, Костик, поработай… Получишь лишнюю конфетку…
Мне стало скучно, и я отвернулся.
Потом все тюленье семейство — мой тезка остался сторожить вещи — чинно двинулось к воде. Костлявая Тюлениха повизгивала у камня, главный Тюлень, боясь войти в реку, трогал пальцами ноги воду, голые тюленята стояли в нерешительности, обхватив тельца руками. Затем главный Тюлень стал крякать, приседать и смачивать себя водой. Потом набрался храбрости, шумно окунулся, после чего принялся энергично мылить обеими руками лысую голову.
Что за тоска лежать вот так, лежать и слушать попискивание его тюленят! Что за тоска смотреть, как он тщательно мылит всем нм головы, велит окунуться, трет мочалкой и громогласно-начальственно хохочет!
Вдали от нас виднелись плоты, и кто-то, разбегаясь, прыгал с них в воду и плыл по середине быстрой Двины.
Скорее, скорее туда! Но тети Нади все еще не было, а я обещал ей стеречь Витька.
Я лег на живот, сплел руки, уткнулся в них лицом и зажмурил глаза.
Слева послышался мужской говор:
— Ну что ты решил? Был вчера у нее? Распишешься?
— Был. Вряд ли… Только хвасталась. И комнатой-то не назовешь. Закуток какой-то. И слышно все через стенку, даже как мать ее дышит. Я-то думал, нормально можно жить. И до трамвайной остановки далеко… Подожду еще.
Я прижал к руке правое ухо, чтобы не слышать нудный голос парня и его дружка. И это у них называется любовью? Как им не стыдно так говорить?!
Я лежал, вытянув ноги, бочком, чувствуя худенькие косточки Витька, и думал: хорошо бы скорей кончить школу и поступить в какой-нибудь институт океанографии, если он существует, и плавать по всему миру на кораблях.
— Вер, а Вер. — донеслось с другой стороны, — тебе вчера достались?
— Очень плохие расцветки остались, не взяла.
— Ну и дура. Когда еще выбросят? Я целых три кофточки купила. Одну обменяю с кем-нибудь. А если нет, то всегда ведь за эти деньги продам.
— А сколько они стоят? — вмешался чей-то третий женский голос.
— Вчера я, наконец, оклеила комнату новыми обоями, — завел разговор четвертый голос. — Хотела золотистыми — не нашла, пришлось бордовыми, в полоску: в комнате стало темновато, но ничего, муж и мама очень довольны.
Я прижал к руке левое ухо и вздохнул: как можно говорить о таких пустяках? Жизнь так прекрасна, мир так велик, ярок, ослепителен, а они говорят о каких-то кофточках и обоях.
С реки доносился визг. Вода у берега помутнела от десятков тел, барахтавшихся в ней.
Тюленье семейство так же чинно выбиралось из реки и шествовало к своему месту: весь сотрясающийся от жира глава, тощая, как еловая палка, жена и резвый тюлененок.
Я тосковал. Я был в том возрасте, когда мечтаешь только о подвигах, о чем-то возвышенном, романтическом, а обыденные дела и радости кажутся мелкими и ничтожными. Я плавал в облаках мечтаний и был нетерпим к тому, что хоть на один миллиметр отклонялось от моей мечты. «И это называется — взрослые! — думал я с горечью. — Стоило им учиться и так долго жить, чтобы превратиться вот в это? Неужели и мы, достигнув солидного возраста, будем говорить о том же, так же будем лежать на этом жалком пляже, манить детей конфетками и думать только о кофточках и квартирных удобствах?
Никогда!
Лучше не родиться, чем стать такими… Мы рождены для важного, большого, высокого. Пугая тюленей и моржей, мы будем водить по полям Арктики острогрудые ледоколы, опускаться в батисферах в глубины океанов и озирать неведомый мир. Мы полезем в гондолы дирижаблей, улетающих к Южному полюсу…»
— Папа, — спросил у Тюленя мой тезка, стороживший одежду, — а теперь мне можно искупаться? Ну пусти, папочка, я очень хочу.
— Поешь сначала, ты с утра ничего не ел.
— Па, я не хочу есть… Я совсем недавно ел.
— Толя, кто тебе говорит? Выпей свое молоко с бутербродом и съешь котлетку… Толя!
Я зажал оба уха руками и еще глубже вдавился в песок. Как будто это могло помочь. В этот миг я ненавидел свое имя, этот песок, этот летний зной, все эти чавканья-бульканья и голоса.
— А-а-а-а, вот где вы пристроились! — вдруг услышал я над собой женский голос и вскочил.
Над нами стояла тетя Надя. Она бросила к ногам Витька большую сумку, что-то отстегнула сбоку, и к ногам ее упал сарафан, и она заулыбалась солнцу, стройная, смуглая, в черном купальнике, с белой косынкой на волосах.
Я встал, потому что ей некуда было сесть.
— Садитесь сюда.
— Спасибо… Куда ж ты? Позагорай с нами.
— Надоело, — сказал я. — Витек в полной сохранности.
— Съешь тогда хоть огурец. — Она протянула мне свежий, ворсистый, в пупырышках, молодой огурец. Я вонзил в него зубы, подхватил с песка одежду и побежал к плотам.
Я с разбегу нырнул с плота в холодную, тугую, глубокую, чистую воду, и мне стало легко, радостно, свободно… Я до одурения долго плавал, опускался на дно, пересчитывая руками камешки, снова забирался на бревна, высыхал на солнце и опять нырял. Солнце стояло еще высоко — не скоро на закат, ветер звенел и наполнял меня, как парус корабля, летящего к штормам, открытиям и подвигам.
1963
Я строгал во дворе «чижика» — коротенькую палочку с заостренными концами: ударишь битой по концу, он подскочит — и отбиваешь его, и чем дальше, тем лучше. Я уже выстругал ножом один конец, когда из подъезда вышел Тимофеев, инженер с чулочной фабрики, Наткин отец, товарищ моего отца, подошел ко мне и сверкнул очками:
— Ты не знаешь, кто бы тут мог… Ну, кого бы попросить, чтоб… Не могу я теперь этого…
— А что, дядя Леша? — спросил я, чрезвычайно удивленный.
— А то, что курицу надо зарезать, — отрубил он, — принесла жена с базара. «Зарежь». Взял я столовый нож, вошел на кухню к раковине, загнул шею, отодвинул перышки, приставил нож… Черт побери, а шея-то теплая, живая… Тьфу ты, курица, казалось бы, глупейшее существо, предназначенное человеку на съедение, подумаешь… Совсем интеллигентщина заела! Кто бы взялся, не знаешь?
— А вы Петра попросите, ему это как плюнуть.
— А кто это — Петр? И где его можно найти?
Ну честное слово, чудной у Натки отец — с курицей не справился и не знает Петра, сына нашего дворника Григория Ухабина. Как-то все это не вязалось с тем, что говорила об отце Натка. В молодости он, наверно, не носил очков и был не таким чувствительным и мягким…
— В подвале Петр, — сказал я, — несите свою курицу, покажу.
— Спасибо, — Тимофеев неуклюже повернулся от меня и нетвердым шагом пошел к подъезду, и я подумал, что, наверно, в молодости он и поворачивался по-другому, и ходил тверже, и говорил более кратко и отрывисто.
Скоро он явился с курицей. Она громко кудахтала, дергала головой, беспокойно ворочалась в его руках. Курица была желто-красная, пышная, с кривым клювом и тревожными глазками, которые то и дело прикрывала белая пленка. Чтобы успокоить курицу, инженер гладил ее по спинке и говорил что-то утешающее. Признаюсь, эта сценка пришлась мне не по душе.
— Идемте, — сказал я. — Петр, кажется, дома.
Петру было лет двадцать, и он быстро прославился в нашем доме. Гаврик — его брат и мой товарищ — рассказывал, что Петр работает грузчиком на каком-то складе и зашибает там большую деньгу. Одного он не любил — помогать отцу: летом сметать с тротуара пыль и поливать длинным шлангом, зимой скалывать лед и счищать лопатой снег.
Однако несколько раз я видел, как Петр сбрасывал с крыши дома снег.
Домой он часто являлся сильно навеселе. Но это не всякий мог бы заметить, потому что на ногах Петр держался крепко. Его глаза, небольшие и чуть прищуренные, оживлялись, пьяно поблескивали, а губы складывались в довольную, хитроватую улыбку. Он стоял у двери подъезда и едва заметно ухмылялся, задевал словами проходивших мимо девушек. Потом спускался в подвал, разворачивал там во всю ширину гармошку, мучил ее в руках, и музыка будто на четвереньках выползала из подвала, спотыкаясь, по ступенькам поднималась вверх, выходила из двери и, сильно пошатываясь, оглушительно двигалась по улице, собирая мальчишек.
В часы трезвости Петр был тверд и прям. Сросшиеся на лбу брови придавали его лицу, несмотря на молодой возраст, суровость и властность.
Я догадывался, что Петр часто колотит Гаврика, но тот всячески скрывал это: про синяк под глазом говорил, что нечаянно стукнулся о ручку двери. Меня трудно было обмануть, потому что я не раз своими ушами слышал с тротуара, как из их комнаты доносится его рев.
Петр колол жильцам дрова, перетягивал пружины диванов, оклеивал обоями комнаты, красил полы, делал любую работу в доме — только заплати, и все у нас частенько пользовались его услугами…
В полутьме по цементным ступеням мы спустились в подвал и пошли по жесткому, тоже цементному полу длинного коридора. Несколько раз курица громко кудахтала от страха и суматошно билась в руках инженера Тимофеева.
Я стукнул в рассохшуюся дверь и посмотрел на Тимофеева. Сильные очки его близоруко мерцали в потемках, слабо разжиженных тусклой лампочкой. Худая шея, массивный лоб, белая рубаха с галстуком и эта курица — все это было как-то смешно и нелепо.
— Толкай, — раздался голос изнутри.
Я вошел в комнату. Петр сидел на табурете у стола и ножом отрезал от большого куска сало. Рядом с ним лежала длинная краюха ржаного хлеба.
— Гаврика нету, — сказал он, смачно жуя, — с утра как удрал, так и не показывался.
— Я к тебе, — сказал я, — дело есть.
На стене гулко стучали ходики, и в полумраке огромной прохладной комнаты желтый маятник отсчитывал секунды.
— Что за дело?
— Курицу нужно… — сказал я.
— Ага, ясно, тащи ее сюда — его широкие височные кости ритмично, как маятник, ходили от еды. Он был в красной майке, и, когда руки чуть напрягались, отрезая от толстого куска белую стружку сала, на них страшно вспухали тугие тяжелые узлы мускулов. Такой стукнет — убьет. У Петра было плотное лицо, загорелое, спокойное, с решительными, безжалостно светлыми глазами.
— Дядя Леша, — сказал я, — чего ж вы не идете?
В полутьме опять закудахтала курица, в дверях комнаты появился инженер Тимофеев и довольно робко поздоровался с Петром. Тот как раз отрезал розовато-мраморную стружку сала и аккуратно положил на длинный кусок хлеба.
— Сейчас, — проговорил Петр, откусил большой кусок и с набитым ртом добавил: — Идемте.
Огромной пятерней взял у него эту курицу — она даже не пикнула — и пошел на кухню. В другой руке Петр держал хлеб. Откусил еще, положил оставшийся кусок на стол, достал откуда-то из-под стола топор и, продолжая жевать, опустил курицу на ящик. Придавил коленом, оттянул рукой головку, и не успели мы и слова сказать, как деловито рубанул ее по шее. Голова отлетела, а курица, брызгая кровью, запрыгала, затрепыхалась на полу. Мы с дядей Лешей отвернулись, а Петр взял со стола недоеденный хлеб и вонзил в него зубы. В рот потянулось сразу все сало, и он придержал его толстыми пальцами, прижимая к хлебу, перекусил крепкими зубами какие-то твердые волокна и продолжал жевать. Потом сказал, оглядывая цементный пол:
— Замарала все… Сволочь.
Инженер Тимофеев стал рыться в карманах.
— Сколько с меня?
— Не надо ничего, — проворчал Петр, — работы на полсекунды… Потом как-нибудь пригожусь еще, тогда и приплюсуете…
Тимофеев посмотрел на курицу, не решаясь взять ее, и кинул взгляд на Петра.
— Готова, — Петр потрогал ее ногой. — Берите, не клюнет теперь. Клюнула бы, может, так ведь нечем-то.
Тимофеев тихонько взял курицу за спинку и понес к выходу.
— А голову, голову! — крикнул Петр и хохотнул: — Или хотите мне на суп оставить?
Инженер даже не повернулся. Шаги его нервно простучали в коридоре и стали быстро подниматься вверх. Петр протолкнул в рот последний кусок хлеба с салом, вытер рукой толстые губы и сказал:
— Интеллигенция… Руки замарать куриной кровью боится… Смотреть противно…
И удалился в комнату.
Я пошел во двор. Когда добрался до светлых ступенек, увидел на цементе редкие капли крови.
Мне очень хотелось сказать Петру, что Натка показывала мне однажды боевой орден Красного Знамени с облупленной по краям эмалью, лежавший в четырехугольной коробочке, орден, который ее отец получил за лихие атаки, в которых он участвовал в рядах Первой Конной армии…
Хотел было я сказать это Петру и не сказал.
Во-первых, те лихие атаки были очень давно, а дядя Леша — очень молод; во-вторых, время тогда было совсем другое и рубили они врагов, а в-третьих… А в-третьих — и это было главное — Петр все равно бы не понял, зачем я ему это говорю.
1963
Алка сидела на второй парте среднего ряда, а я на пятой, с края, и хорошо видел ее затылок. Волоски, не попавшие в косы, светились в солнечных лучах над ее макушкой, шея была длинная, с едва заметной ложбинкой. Иногда Алка поворачивала голову к своей соседке Вале Разумовой, и я видел ее профиль с тонким вздернутым носиком, черной щеточкой ресниц и слабой тенью возле губ.
Она была ничего, Алка. Свойская. Не задавала.
Иногда даже забывалось, что она девчонка, и с губ срывалось грубое словцо. И становилось очень стыдно.
Ее отец был пограничником, заместителем начальника заставы. Граница в те годы проходила неподалеку от Минска, потому что еще существовала панская Польша, и Алкин отец с другими пограничниками охранял границу от шпионов и нарушителей. Отец с матерью были там, Алка же со своим братом-близнецом, Васей, жили в специальном интернате для детей пограничников в нашем городе и учились со мной в седьмом классе.
Алка была очень вспыльчивая. Ходить не могла — только бегала. Говорила быстро и от всякого пустяка страшно краснела. У нее была очень тонкая нежная кожа, и лицо в одно мгновение вспыхивало. Как пожар. Хоть водой гаси.
Еще она была упрямая и очень самолюбивая.
На больших переменках мы обычно высыпали во двор и приступом брали турник, срывая с него малышей, подтягивались, делали «лягушку», крутили «солнышко», хохотали и дурачились.
Алка упруго подпрыгивала вверх, хваталась за высокую перекладину, подтягивалась девять раз, девять раз поднимала себя выше подбородка, пробовала десятый — не получалось: с трудом дотягивалась до лба и огорченно спрыгивала вниз.
— Ух ты! — кричал я. — Молодчина!
— Ты смеешься? — азартно сверкала она серыми глазами. — Мало еще у меня силенок! — И, пренебрежительно скривив губы, била по руке выше локтя.
Особенно хорошо она прыгала. И в длину, и в высоту. Редко сбивала планку, и то чаще всего, если была в платье.
Вася был очень похож на нее — такой же слегка вздернутый нос, такие же серые глаза и светло-русые волосы. Но пожалуй, не было в классе человека, менее похожего по характеру на нее. Он был тихий, вдумчивый, усидчивый и очень способный. А ведь близнецы.
Мне казалось, что произошло досадное недоразумение: зачем он родился парнем? Им должна была родиться Алка.
Мне нравились их отношения друг к другу.
И то, что они сидели порознь, и что не досаждали друг другу постоянными просьбами. Даже домой не всегда ходили вместе. В их отношениях не было слащавости, и я догадывался, что они по-настоящему дружат. Недаром их отец был пограничником.
Мне очень хотелось позвать Алку к себе, показать коллекцию марок и книги. Книг у нас было много, три шкафа, и среди них такие, каких нет ни в школьной, ни в городской детской библиотеке, — детям их выдавать не положено.
Я бы показал Алке свои акварельные пейзажи и даже несколько вещей, написанных масляными красками. Впрочем, нет, вряд ли показал бы. Я рисовал отвратительно и понимал это. Стихов бы тоже не читал. Но фотокарточки показал бы. Мне недавно купили «Фотокор», я усиленно снимал все, что хотел, и, говорят, неплохо.
И ее бы снял. Вот было бы здорово: пошли бы в садик возле дома, я посадил бы ее на лавочку и щелкнул. Хотя нет, в садике нельзя. Там слишком много знакомых. Самое лучшее пойти на берег Двины, на крутые ее склоны, поросшие кустами и деревьями, и там пощелкать.
Я бы сказал ей:
«Ал, сядь вон туда, против солнца нельзя… Не делай напряженное лицо, забудь про аппарат».
Нет, я бы не говорил этого: никакой объектив не может сковать ее, сделать чужой и неловкой. Она бы присела на корточки, подобрала платье и, вороша сухие листья, отпустила бы по моему адресу что-нибудь едкое:
«Скорей наводи свою резкость, туча на солнце идет!»
И тут бы, когда она говорила это, с хохотом глядя на солнце, я бы и щелкнул ее. А потом бы мы сидели в темноте и проявляли пластинки, и я бы велел ей слегка покачивать пластмассовую ванночку с проявителем.
Все произошло бы именно так. Оставалось позвать ее. «Это будет сегодня», — твердо решил я однажды.
Условия были самые благоприятные. Только раз в месяц может так повезти. Алка да еще две девчонки задержались в классе, укладывая портфели.
Я тоже сделал вид, что перекладываю содержимое парты в сумку, хотя давно все было уложено.
Сейчас скажу. Скажу непринужденно, словно между прочим:
«Ну ты готова, Алка? Поехали, что ли».
А когда вместе выйдем и станем приближаться к моему дому, брошу словно невзначай:
«Как быстро дотопали… Вот и домишко мой… Зайдем на минутку, книги покажу и еще кое-что…»
«А чего бы и нет, — скажет Алка, — с удовольствием».
Она уже застегивала туго набитый портфель, положив его на сиденье и наступив коленом. Подружки ушли. Она осталась в классе одна. Алка одна в классе! Одна. А я… Я не мог произнести первого слова, первого звука.
Я не мог открыть рта. Если бы открыл — позвал бы ее.
Пусть бы из меня вначале вырвался какой-то нечленораздельный отрывистый звук. Я быстро бы исправил положение и сказал что-нибудь человеческое.
Главное было — раскрыть рот. А я не мог это сделать. Не мог.
Алкин портфель никак не закрывался. Я видел, как покраснело от напряжения ее лицо, как она, закусив от усердия кончик языка, старается блестящей скобочкой дотянуться до замка и как это ей не удается.
Она одна в классе. Одна.
Я все роюсь в парте, и поглядываю на нее, и не могу раскрыть рта. Я ненавижу, я презираю себя. Я готов убить себя. Ликвидировать как класс. Я готов…
Вдруг портфель щелкнул.
— Пока… — бросает Алка и мгновенно скрывается из класса.
Почему так быстро? Она никогда еще с такой скоростью не улетала из школы. И почему она так сухо попрощалась со мной? Обиделась? Рассердилась на что-нибудь?
Я вытащил из парты давно уложенную сумку, встал весь мокрый и вдруг твердо решил: еще не все потеряно. Сейчас я догоню ее. Догоню и небрежно скажу:
«Ал, ты куда так торопишься?»
Я пулей вылетел из школы. И увидел ее. Она быстро шла в развевающемся на ветру пальто. Пальто не было застегнуто, хотя ледяной осенний ветер пронизывал насквозь. Он кидал мне в лицо мокрые дубовые листья. Листья прижимались к куртке — я тоже не застегнул пальто, — липли к лицу, холодные, как собачий нос, лезли в волосы, бросались под ноги.
Алка шла легко и быстро. Я летел за ней.
Сейчас я догоню ее и скажу первое попавшееся слово, — разве дело в смысле? Надо только что-нибудь сказать.
Я нагонял ее. Между мной и ней никого не было, и она, обернувшись, могла увидеть меня, увидеть, как я догоняю ее. А спрятаться было не за что. И я чуть приотстал. Все равно успею нагнать. Теперь она от меня никуда не скроется.
Почему она все-таки рассердилась на меня?
Наверно, потому, что ей не очень интересно со мной, что я не из красивых, и всегда немного в стороне, и временами дичусь: потому, что я то излишне криклив и шумен, то меня совсем не слышно, будто и нет. Конечно, все из-за этого. Но как она может так судить, она ведь совсем не знает меня, ни разу по-настоящему не поговорили! С Васей, ее братом, случалось — он рассказывал, как ездил с сестрой к отцу, как жили на погранзаставе, про овчарок и диверсантов, — а с Алкой ни разу не поговорил, как надо.
Как же она может злиться?
На людной улице, куда мы скоро вышли, я сократил расстояние, потому что, стоило ей сделать малейшее движение головой, чтобы обернуться, я тотчас мог бы спрятаться за какого-нибудь пешехода.
Я видел развевавшиеся полы ее пальто, ее быстрые ноги в черных туфельках. Эти туфельки на ходу прыгали через лужи, скакали по клеткам нарисованных классов, по-мальчишески откидывали в сторону спичечные коробки…
Вслед за ней я прыгнул в трамвай, правда, в другой вагон. И всю дорогу убеждал себя: на первой же остановке сойду, перейду к ней и что-нибудь скажу, все равно что.
Так и не сошел. Так и не сказал.
Я слез с трамвая на одной остановке с ней и все набирался решимости, до тех пор набирался, пока Алка не исчезла в подъезде своего дома.
Я посмотрел на хлопнувшую дверь, отвернулся и медленно побрел домой через мост, на ту сторону Западной Двины.
На следующий день в классе я понял, что правильно сделал, что не позвал ее домой, не подошел к ней. Она меня просто не замечала. Если раньше улыбалась, разглядывала на переменках мои марки и даже раза два бросала на уроках записки — я бережно хранил их в любимой толстой книге «Дон Кихот» издательства «Academia», — то теперь даже не поворачивала в мою сторону головы.
Мне было не по себе.
Я смотрел со своей пятой парты на ее тонкую шею, на толстые русые косы, оплетавшие ее голову. Смотрел на них, как на что-то необыкновенное, навсегда потерянное для меня. Я не мог слушать голоса «немки», как, впрочем, на следующем уроке и голоса географа, а потом математика. Я только мог смотреть на ее тонкий профиль с вздернутым носиком, когда она обращалась к соседке по парте…
Потом, через несколько лет, я встретил Алку в Москве, уже замужнюю. Она катила перед собой коляску. Изменилась Алка мало.
— Я ведь нарочно задержалась тогда в классе, — сказала она мне с грустной улыбкой, — хотелось с тобой походить, подружиться. Думала, что ты тоже… А ты не захотел… Почему?
Я ничего не объяснял ей, только улыбнулся.
И тоже грустно: разве мог я что-нибудь объяснить?
1963
За день я так накатался на лодке, что ныли руки, дочерна загоревшая спина саднила, и я натянул рубашку.
К вечеру посвежело. У пристани посвистывал буксирный пароходик «Рабочий», труженик Двины; с баржи у берега прыгали последние ныряльщики; скрипели груженные дровами подводы…
Пора было домой.
Я лениво греб и думал о Москве, куда через месяц должны были мы переехать. Мне было пятнадцать, я кончил седьмой класс, и просто не верилось, что скоро я буду ходить по Красной площади, по Кузнецкому мосту и улице Горького… Но Двина… С ней так жаль было расставаться!
— Эй, парень, перевези! — вдруг услышал я.
У штабелей дров стояла женщина в светлом и махала мне. Часто незнакомые люди просили меня перевезти. Иногда я перевозил, чаще нет; мало ли что кому взбредет в голову. У моста есть специальный перевоз — ходит большая лодка, да и на трамвае можно. Но эта назвала меня не мальчиком, как другие, и даже не пареньком.
«Перевезу, — подумал я. — все равно делать нечего».
И погреб к берегу.
Под носом прошипел песок, и я увидел, что это никакая не женщина, а девчонка лет семнадцати. Она была в льняном платьице, коротко подстриженная — так простенько, «по-пролетарски» любили стричься перед войной. Она была в парусиновых туфлях и без сумочки: в те годы девушки редко носили сумочки с зеркальцем и помадой.
— Спасибо… Очень спешу…
И не успел я толком разглядеть ее, как она очень уверенно, словно знакомая, придерживаясь руками за мои плечи, проворно забралась в лодку и уселась в корме. И поправила платье. Лицо у нее было смуглое, тонконосое, губы — чуткие, смешливые, и на верхней губе — красиво вырезанная узкая ложбинка. Там, где кончалась ее худенькая шея, выглядывали ключицы, и между ними была ямка.
Девушка уставилась в меня. Нет, она не улыбалась, но краешки губ ее затрепетали, чуть-чуть приподнялись, и от этого лицо ее стало ироническим, каверзно веселым.
— Двинули? — спросила она.
Я вытащил из уключины весло, налег всем телом, оттолкнулся, и лодка тяжело прохрустела по дну.
— Ого, да ты силач! А посмотришь — не похоже.
Я что-то буркнул в ответ.
Длинным рывком весел послал я лодку вперед. Глянул на нее еще раз и понял, что напрасно пристал к берегу. Мало ли кто кричит тебе, хочет с твоей помощью перебраться на другой берег. Так и слушай всех, так и перевози! Ни к чему было слушать ее. Я бы спокойно греб сейчас к дому и думал совсем о другом, о том, например, кому из ребят перед отъездом подарить мои лыжи — я уже вырос из них: они, если поднять руку, были чуть повыше локтя.
— Ты куда это держишь путь? — спросила она. — Не в Сураж?
— Куда держу, туда и держу! — отрезал я и подумал, что из нее никогда бы не вышел моряк — не знает: для того, чтобы не снесло, надо грести чуть наискосок, чуть против течения. И вообще, что это такое? Сделал ей исключение, а она еще указывает…
Она нагнулась к воде, и я увидел на одном ее колене, показавшемся из-под края платья, несколько сбитых болячек. Это понравилось мне: у настоящих ребят колени всегда в болячках и царапинах. Покажи мне свои колени, и я скажу, что ты за человек: робенький, комнатный или настоящий, который не боится бегать, прыгать, драться, лазить по деревьям и заборам и, конечно, падать. И хоть к пятнадцати годам меня больше тянуло к книгам, чем к лыжным горам и прыжкам с барж, и хоть детство уже таяло и замирало, как пароходный гудок на Двине, мне приятно было убедиться, что коленки у нее, так сказать, заслуженные…
— А вода какая! — сказала она. — Искупаться бы…
«Чего ты мне это говоришь? — подумал я. — Хочешь искупаться — купайся, мне какое дело?»
Ее растопыренные тонкие пальцы светились в струе, и от них бежали длинные серебристые цепочки мельчайших пузырьков.
Платье туго обтянуло ее лопатку, косо выпершую от неудобной позы, и девушка все не убирала из воды руку. И с губ ее не сходила какая-то особая, полупонятная мне — а может, и ей самой — улыбочка.
— Я не торможу? — спросила она. — Не мешаю тебе грести?
— Тормозишь, как же!
— А ты всегда такой мрачный? — Она выпрямилась, отряхнула руку — брызги попали мне в лицо.
— Через день, — насилу выдавил я.
— Ах какая я разнесчастная! — давясь от смеха, запричитала она. — Не догадалась вчера тебя попросить… Ну расскажи что-нибудь интересное?
— Чего? — Я чувствовал, как начинаю тяжело и непоправимо краснеть.
— А все равно. Ну, скажем, как ты за девочками ухаживаешь… Тебе ведь нравится кто-нибудь? Может, даже целовался?
— Глупая ты — вот! — Я отвернулся от нее и понял, что погибаю, что даже вареный рак по сравнению со мной кажется невыносимо белым.
— С тобой и поговорить уже нельзя?
Я мужественно, до скрипа сжал зубы: так их сжимают капитаны океанских кораблей в минуты смертельной опасности. Я не смотрел на нее. Я смотрел через ее голову в закатную даль Двины…
— Так и будешь молчать? — краешки губ шевельнулись еще больше, потянулись, загнулись вверх, показывая частые мелкие зубки. — Мне скучно.
— Так и буду, — непреклонно ответил я.
— Чудной ты! — вздохнула она. — И такой смешной.
— На себя бы поглядела, — надменно сказал я сквозь зубы и отвернулся от нее.
— Левей греби, в пароход врежешься! — вдруг закричала она ошалело. Глаза ее расширились.
Я знал, что на реке она неопытная, что пароход, наверно, еще далеко от нас — метрах в ста. Я даже головы не повернул и продолжал спокойно грести. Будь пароход поближе, я бы спиной ощутил горячее дыхание его машины и шлепки плиц по воде.
— Кому говорят! — закричала она. — Дурной!
Я греб по-прежнему — выдержанно, размеренно.
И все ж я видел по ее расширенным глазам, что пароход уже совсем близко. Почти рядом… Я слышал шипение пара и чувствовал жар его. Чувствовал, как вода начала быстро-быстро уходить из-под лодки.
— Сумасшедший! — закричала она, вцепилась обеими руками в борта, и синие глаза ее мгновенно заняли пол-лица.
Я лениво гребнул веслом. Под ушами проревел гудок, и мы, прыгая на волнах, пронеслись метрах в десяти от борта. С палубы нам остервенело грозил кулаком моряк. Меня совсем развезло от наглости, которой я никогда не отличался, и я показал речнику язык.
Пассажирка захохотала. Она держалась за борта скачущей по волнам лодки и тряслась от смеха. Потом сказала:
— Ну и фруктик ты, оказывается! С косточкой!
Я фыркнул и ничего не ответил.
— Ох и перетрусила же я… Уже пожалела, что и связалась с тобой. Поехала бы перевозом или через мост на трамвае… Ты из какой школы?
Я назвал не ту, в которой учился.
— A-а, — протянула она, — а девочек с нашей фабрики прикрепляют к шестой…
Лодка ткнулась в гравий берега.
И опять, хватаясь за мои плечи, со своей прежней, особой, полупонятной улыбочкой она быстро прошла по борту и прыгнула на берег. Прыгнула так, что платье взметнулось вверх, она, поспешно присев, прижала его руками к ногам, выпрямилась, радостно бросила мне: «Всего!» — и побежала по дорожке вверх.
— Всего. — ответил я, но она, конечно, не слышала, потому что успела уже далеко убежать, да и к тому же ей было не до меня. Наверно, и забыла уже про наши разговоры и пароход.
Ну и ладно. Леший с ней. Я тоже уже забыл про нее. Куда это она, интересно, так спешит?
Я оттолкнулся от берега и поплыл по Двине.
Смеркалось, и вместе с сумерками на реку медленно опускалась тишина и прохлада. И грусть. Смутная, тихая, неопределенная грусть. Мне было пятнадцать, я кончил седьмой класс, и так не хотелось уезжать отсюда, из этого города, от этой реки. И что-то томило, стискивало, ломало меня изнутри. Зажглись первые бакены, и стало еще темней и неопределенней. Я греб и греб, до боли сжимая весла, сжимая так, точно хотел раздавить твердые рукояти, и от этого становилось немножко легче. Немножко и на минуту. Я не любил, я терпеть не мог себя за свою неловкость и за эту тихую, смутную, немальчишечью грусть.
Ну зачем я отозвался на ее голос? Зачем взялся перевезти ее?
Я греб и греб, и у бортов всхлипывала темная притихшая вода и скрипуче взвизгивали металлические уключины.
1963
Моей матери
Я принес в редакцию одного журнала рассказы.
— Пожалуйста, — заведующий литературным отделом кивнул на мягкий диван. — Показывайте.
Я достал из портфеля рукопись и протянул. Заведующий, полный, с модным зачесом, в белой рубашке с крапчатым галстуком, протянул пухлую руку с белыми манжетами и взял рассказы.
Глянул на фамилию автора, то есть на мою, написанную в правом углу рукописи, подпер пальцами высокий, чуть лысеющий молодой лоб и пробежал глазами верхнюю страницу, чтобы определить, что я за птица — стоит ли ему тратить время на мои рассказы или отдать их кому-нибудь из рецензентов.
Я сидел на зыбком диване, протертом сотнями графоманов, пишущих так себе, талантов и, возможно, даже одним-двумя будущими гениями. Сидел, и мне было не очень приятно.
Никто меня печатать не обязан. Захотят — да, захотят — нет, а ты сиди как проситель и жди приговора. Не из завидных у нас все-таки работа!
Дома ты творец, если даже и пишешь без особого блеска, дома у тебя полный простор, и ты себя чувствуешь прекрасно. Куда уверенней, чем в редакциях.
Полистав рассказы, заведующий спросил:
— Давно пишете?
— Порядочно.
— А точнее?
— Лет пятнадцать.
— Печатались?
— Да, — сказал я.
— В газетах, журналах или сборниках?
— Везде случалось. Были даже отдельные книжки.
— Вот как? Ну хорошо, недельки через две звякните. Если ничего не помешает, постараюсь прочесть. Запишите мой телефон.
Я записал, пожал его пухлую руку, взял под мышку портфель и с облегчением вышел в коридор.
Я спускался по лестнице, ехал в троллейбусе и метро и думал: «Не пятнадцать лет пишу я. Гораздо больше. Этот год у меня юбилейный: целых тридцать лет уже занимаюсь я литературой! Что и говорить, стаж солидный, можно сказать, академический».
У автора сильно бежало из носу и здорово вспухла поцарапанная котом рука, когда его вдруг осенило и он, схватив кусок тетрадочной обложки, начал в рифму записывать строки. Странно, слова-то все обычные, а вот как расставишь их в ряд, как склеишь рифмой, совсем по-иному читаются — звенят!
Автору было восемь, и он писал о танке, увиденном на открытке: «Когда танк с горы съезжал…» — и так далее. Танк был грозный: его пушка стреляла, и беляки с воплями удирали.
Это было открытие. Увидел снегиря — и стихи готовы. Пролетел над домом, треща деревянным пропеллером тех лет, двукрылый самолет — и оставил свой след в тетрадке. Кошки, облака, пароходы, поезда, корабли, «лагерь Шмидта» на льдине — все это оседало в тетрадках, на обрывках промокашек и клочках бумаги в виде больших детских каракулей.
Скоро выяснилось, что я не самый первый автор. До меня писали Пушкин, и Лермонтов, и другие классики — их разбирали в классах. Сразу работать стало легче: чувствовалась их сильная поддержка. Я с ушами влез в их стихи и время от времени бегал к папе:
— Па, что такое «вакханка» и «ланиты младые»?
Отец, учитель русского языка и литературы, брал из моих рук книгу, ставил в шкаф и говорил:
— Сказки тебе надо читать, сынок, — и доставал книжечку пушкинских сказок, — смотри, как хорошо: «Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет…»
Это и вправду было здорово, и я, прочитав всю книжку, тут же принялся сочинять сказку. Прочитав ее, папа сказал, что не все складно, много ошибок и что нельзя рифмовать «вода — друзья».
Я обиделся и никому больше не показывал свои произведения. Потом мне надоело быть писателем, и я весь отдался лыжам. И все же страсть к сочинительству, видно, так основательно засела во мне, что на белом снегу — ах какой это был снег! — я однажды вывел лыжной палкой: «
Десятиклассник Гена Сумской, оказавшийся рядом, прочел на снегу мои письмена и подверг их уничтожающей критике: во-первых, стихи не в ритме, во-вторых, «голубая высь» — это штамп, в-третьих, в стихах нет знаков препинания, в-четвертых…
— А мы еще не проходили запятые! — крикнул я, ринулся с горки и врезался головой в сугроб.
Потом в зависимости от настроения я попеременно был то писателем, то натуралистом и наблюдал жизнь синиц и домашних мышей; то астрономом, и делал телескоп, чтобы исследовать Марс и звезды; то нумизматом и филателистом, собирая старинные монеты и марки; то радистом и пытался смонтировать многоламповый приемник; то фотографом и художником, то путешественником и геологом, то…
И все же писательство пересиливало все. Годам к четырнадцати я научился лихо рифмовать, писал поэмы и лирические стихи о полярных летчиках, об индейцах и пирогах людоедов, о зловредном Левке, который отобрал у одного малыша трех пойманных пескарей, и о гибели наших героев-стратонавтов…
Я даже «издавал» свои книги. Чтобы они походили на настоящие, делал обложки из картона, нумеровал страницы, вводил оглавления, иллюстрировал их цветными карандашами или красками.
Видя мое пристрастие к книгам, родители купили мне коробку с резиновым набором — «Гутенберг». Когда у меня хватало терпения и не особенно тянуло на улицу — а это было чаще всего дождливой осенью, — я буква к букве набирал строки стихов и прозы, макал в чернильницу палец, мазал по буквам, вставленным в особую форму, и прикладывал к бумаге.
Тираж моих книг тех лет не превышал одного экземпляра, обложки были пестры и непринужденны.
Я издавал книги стихов, рассказов и повестей об охоте на рысей, леопардов, слонов, о фантастических кораблях-вездеходах, с одинаковой легкостью плавающих в океанах, в воздухе, пробивающих горы и земную кору.
На задней обложке книг, как и положено было, проставлена цена. Единственным покупателем их была мама. Ни одна из книг, помню, не стоила больше пятнадцати копеек. Но что может сравниться с теми первыми гонорарами!
Я покупал на них монпансье, пистоны для пугача, в аптеке «сен-сен» — пакетики с крошечными, вроде корешков, ароматными штучками: пососешь, и никто не узнает, что ты до этого тянул из папиросы дым.
Однако скоро у меня наметился явный крен в сторону кино. На многих метрах полос белой бумаги, мамой купленной в магазине, я чернилами рисовал сотни кадров длинного кинорассказа о подвигах полярников и буденовцев, делал надписи, и, по моим представлениям, даже у самых толстокожих зрителей волосы должны были стать дыбом от этих фильмов.
Устроив на спинке стула экран из картона, я протягивал перед мамой свою киноленту и, дополняя титры под картинками, рассказывал, что происходит на экране. Я воспроизводил взрывы гранат и треск залпов, цокот конницы и посвист клинков, победные крики и работу станковых пулеметов. Я шептал слова умиравших в бою и проклятие приговоренных к расстрелу бойцов. Я тарахтел как тяжелый танк, чихал и дудел как броневик, жужжал как самолет.
В общем, работы было много, и она была очень серьезная.
Когда мы уезжали в Москву, я с высоты пятнадцати лет безжалостно высмеял и забраковал все свои ленты и книги — сжег их в плите, и единственно чему удивлялся — их количеству. Мама, мой главный редактор, издатель, зритель и покупатель, ругала меня потом: надо бы на память что-нибудь оставить.
К восемнадцати годам я написал не менее двухсот стихотворений и поэм на самые различные темы: от поэм о Рембрандте, Микеланджело и Невском до драмы в стихах о чудо-человеке, который проходил сквозь скалы, океаны и время. В восемнадцать лет, когда меня по трем стихотворениям, нацарапанным на тетрадочных листах в линейку, приняли в Литературный институт на Тверском бульваре возле бронзового Пушкина (тогда его еще не перетащили на ту сторону площади), уничтожение бумаги продолжалось угрожающими темпами.
…Через две недели, как и велел заведующий отделом литературы, я позвонил в редакцию:
— Прочел, — сказал он, — неплохо, интересно, но, знаете, к сожалению… Как бы вам сказать… Тема… Ну, словом…
Выслушав его, я повесил трубку. И почти не огорчился.
Я не писал специально для него, для его узкотематического, непомерно бодрого и кристально ясного журнала.
Черт побери, ведь у меня за плечами такой стаж, а потому и закалка. Я написал немало всего и всякого и еще тридцать лет назад знал таких беспощадных рецензентов, как Гена Сумской. Мне ли падать духом? Хочется одно — писать хорошо. Чтобы насквозь прожигало и навсегда запоминалось.
А это — очень трудно.
1963