Кешка лежал на животе, уперев локти в песок, и задумчиво смотрел на спокойную синеву Байкала. На море был полный штиль — ни всплеска, ни морщинки, и вода казалась тугой, неподвижной, словно она, как и Кешка, глубоко задумалась о чем-то. Рядом сидели двое мальчишек и ожесточенно спорили, пустят ли атомный ледокол на Байкал. Юра, сын учительницы местной школы, тонкий, вертлявый мальчонка, утверждал, что с Байкала хватит и одного старого ледокола «Ангара», который сейчас ремонтируется на судоверфи в поселке Лиственничном, что Байкал — это не Ледовитый океан, где нужно круглый год проводить через льды караваны судов.

Юра позапрошлым летом приехал с матерью из Батуми, и это небольшое сибирское море после огромного Черного моря никак не казалось ему достойным того, чтобы сюда пускать сверхмощный атомный ледокол.

Зато Тимоша, сын рабочего с золотого прииска, здесь родился, был исконный байкалец и считал, что Байкал — едва ли не самое большое и важное море в стране. И то, что с ним не был согласен этот тонконогий насмешливый мальчонка, которого трудно переспорить, обижало и злило.

— А омуля жрать любишь! — крикнул вдруг Тимоша, сжимая кулаки, все мирные доводы были исчерпаны, и ему захотелось хорошенько стукнуть приятеля по лбу.

— Люблю. А что?

— А то, что и сюда пустят ледокол!

Юра завалился на спину и, как клоун в цирке, вскинул обе ноги.

— Омуль и атомный ледокол — нет, это здорово! — смеялся он, дрыгая ногами.

У Тимоши побледнели уши. На его широком лице резко проступили веснушки.

— Кешка, ведь правда пустят?

— Когой-то? — спросил тот, не поворачивая головы.

— Атомный ледокол.

— Держи карман шире!.. — Кешка сплюнул на песок.

Он был равнодушен к этому спору. Он по-прежнему лежал на животе и курил папиросу медленными, экономными затяжками, стараясь растянуть удовольствие.

Кешка весьма смутно понимал, что такое атомный ледокол, и уж совсем не мог понять, зачем он нужен на Байкале зимой, когда вся жизнь замирает. Кешка не привык мечтать о чем-то неясном, далеком, несбыточном. Сейчас он, например, думал о том, что скоро начнется перелет кедровки — темной, в светлую крапинку птицы, очень глупой и вкусной, — и нужно сегодня же приготовить хозяйство — починить рогатки, насобирать на берегу мешочек каменных круглячков: они летят, как пули, стремительно и точно — редкая кедровка увернется… Мысли о кедровках были ясны и ощутимы для Кешки, как эти каменные круглячки, но как можно думать о том, чего даже и не представляешь?

Кешка был костист, коренаст и неописуемо рыж. Ветерок слегка шевелил его длиннющие, с полгода не стриженные кудри. Его шея тоже густо заросла, волосы воинственно торчали вокруг ушей и почти скрывали их, а макушка походила на рыжий водоворот. Его крошечный — пуговкой — нос драчливо смотрел вверх, и толстая верхняя губа оттопыривалась, обнажая крупные крепкие зубы, которые с необычайным проворством раскусывали кости, а если нужно было, вытаскивали из досок гвозди не хуже клещей. Левый глаз его сильно косил, и трудно было установить, куда он смотрит.

Между собой поселковые мальчишки звали его Кешка Косой. (В Сибири почти каждый пятый человек — Иннокентий, и в поселке было шестеро Кешек; и чтобы их не путать, каждый имел кличку.) Но называть его так в глаза мальчишки боялись: Кешке стукнуло четырнадцать лет, но кулаки у него были вполне взрослые. На его худом крепком теле болтался замусоленный и заплатанный офицерский китель, с которым он не расставался круглый год, непомерно большие штаны от рабочей спецовки, и на ногах — огромные брезентовые туфли с бечевками вместо шнурков.

И вот сейчас он лежал на байкальском берегу и медленно курил. Вопрос о ледоколе его не волновал.

— Спрячь! — послышался шепот Тимоши.

Похрустывая песком, к ним подходила Софья Павловна. Она была прямая, легкая, как девушка, в аккуратном коричневом платье с белым воротничком и большим узлом волос на затылке. Софья Павловна собиралась выйти замуж за бухгалтера прииска (от первого мужа она уехала) и потому даже за водой ходила в хорошем платье. Единственная учительница в школе, она была знаменитостью в этом глухом сибирском поселке. Из всех окон и из-за всех оград следили за ней десятки внимательных глаз, и она во всем должна быть на высоте положения. У нее было очень строгое, красивое лицо, и, когда она сердилась, ее большие черные глаза сверкали. (У Юры были точно такие же глаза, только чуть поменьше.) Одевалась она со вкусом, скромно, стараясь особенно не отличаться от местных жителей.

Заметив Софью Павловну, Кешка тотчас сунул папиросу в рот, затянулся длинной затяжкой и шумно выдохнул большое облако дыма.

Учительница остановилась и, как это она делала в классе, сцепила на животе руки.

— А ну брось, — проговорила она спокойно.

— Что вы, Софья Павловна, — изумленно сказал Кешка, не меняя позы. — Разве можно такой табачишко бросать? Сильный! — И Кешка второй затяжкой скурил папиросу.

— Докуришься до беды, — сказала она и обернулась к сыну. — Домой! Сколько раз тебе говорила: не шляйся где попало.

Юра покраснел и как-то весь съежился, словно стал меньше, и даже ноги его, обтянутые, как у девчонок, чулками, будто стали тоньше. Ему было стыдно перед ребятами. Он мельком глянул на Кешку, Кешка подмигнул ему косым глазом и сделал рукой незаметный, но ясный и точный, как приказ, жест: не дрейфь! Будем ждать.

Софья Павловна взяла сына за руку, рывком оторвала от песка, и тот, виновато оглядываясь, засеменил рядом. Лицо у учительницы оставалось невозмутимым. Десять лет работы в школе — это не так уж мало. Вначале, по неопытности, она сердилась, кричала, но это не помогало. Теперь же во время уроков слышно, как малюсенький комар, залетевший в форточку из тайги, тоненько ноет в классе. Дело не в крике, не в угрозах. Легкое движение бровей, оказалось, действует сильнее длинной нотации, молчаливо сомкнутые губы — красноречивей стука кулаком об стол, выжидающий твердый взгляд — убедительней крика. И с тех пор, когда она поняла это, ее красивое, большеглазое лицо словно изменилось. Улыбка, изумление, сомнение, смех — все куда-то исчезло, ушло, а на лице осталось только то, что было необходимо для воспитания детей.

И особенно научилась владеть собой Софья Павловна здесь, в поселке, после одного случая с Кешкой. На первом же уроке на ее стол вдруг прыгнул с парты какой-то неведомый полосатый зверек. Он прыгнул так внезапно, что она от ужаса взвизгнула на весь класс и отскочила в угол. Только потом узнала Софья Павловна, что это был безобидный бурундучок, житель местных лесов, не страшный даже малым ребятам.

Учительница не спрашивала у ребят, кто принес зверя: виновника искать не пришлось. Лицо выдавало его лучше всяких улик. Какое же это было неприятное лицо! Толстогубое, косоглазое, курносое: ноздри смотрят в упор…

Софью Павловну передернуло:

— Ты?

— Я, — даже как-то обрадованно согласился он.

— Зачем ты это сделал?

— А хотел узнать: вы сибирская или приехавшая.

— Ну, и ты рад? — спросила она, сделав каменное лицо. — Ты выяснил, кто я?

— Ага…

Он так и сказал: «Ага». И она тут же поняла: этот мальчишка — атаман, главный враг ее, и, если она хочет овладеть классом, этого мальчишку нужно атаковать и сломить. Но вот уже прошел год, а Софья Павловна до сих пор не знала, победила ли она Кешку. Он был сиротой, и его дядя, работавший на драге, только руками разводил: растет, как бурьян!

Кешка был грозой огородов. Внезапное исчезновение кур тоже приписывали ему. Однажды у ручья нашли большого дохлого гуся, и, хотя никаких улик не было, хозяин гуся едва не оторвал Кешке уши…

Он, этот Кешка, был дик и запущен, как непроходимая тайга, еще не тронутая человеком. Ему было на все наплевать. На все, кроме сопок, тайги и моря. В сочинениях он писал «бойкал», не мог доказать, что Земля круглая, хотя человечество знает об этом очень давно.

Он стоял у карты, правым глазом смотрел на указку, а левый, косящий, отъезжал в другую сторону и смотрел на класс: Кешка никак не мог обнаружить на карте Татарский пролив.

«Ух, какая бестолочь, какой лоботряс!» — думала Софья Павловна, сажая его на место. Она с неподвижным лицом подходила к столу и старалась спокойно, чтобы даже скрип пера не выдал ее торжества, вписать в журнал двойку. И когда она вставала и вызывала другого ученика, ей вдруг казалось, что двойка-то в журнале стоит, верно, но разве это похоже на атаку, о которой она думала в тот день, когда этот злосчастный полосатый бурундучок прыгнул на ее стол?..

Но что было, может, самое страшное: вокруг Кешки вечно толклись ребята. И даже ее Юра, умный, не по годам развитой мальчик, тоже тянулся к нему. И конечно, к добру это не могло привести. Однажды она заметила, что от сына попахивает табаком; потом ему кто-то поставил лиловый фонарь под глазом… И что только Юра находил в Кешке?

Через полчаса Юра вернулся на берег.

— Удрал! — гордо сказал он Кешке, вытянулся на песке и заглянул ему в глаза.

— Нормально, — ответил Кешка и тут же пообещал научить его зимой ставить силки на зайцев и лис, «бормашить» — ловить из лунок рыбу на маленьких рачков-бокоплавов, или, как их зовут на Байкале, бормашей.

У Кешкиного дяди была лодка, и мальчишка, можно сказать, был хозяином ее.

— Хорошо бы на лодке покататься, — мечтательно, с намеком произнес Юра.

— Пошли вы все к чертовой бабушке, — лениво сказал Кешка и почесал ногу об ногу.

— Ну хоть два разика прокати от пирса к пирсу! — приставал Юра. — Что тебе стоит?

Кешка и не пошевелился. Он по-прежнему смотрел на тихое и сверкающее на солнце море.

— Дам трешку, — сказал Юра и осторожно коснулся его руки.

Кешка помолчал, почесал голову, подумал.

— Черт с вами, — проворчал он, зевая и поднимаясь с песка. — Только деньги на бочку.

Он сбегал за ключом и веслами. Отомкнув замок, оттолкнул лодку с ребятами. Греб он размашисто и небрежно, словно только из одолжения.

В другие годы в эту пору на Байкале уже холодало, но нынче было на редкость тепло и солнечно. Кешка упирался огромными брезентовыми туфлями в деревянную планку на днище и, совсем не напрягаясь, почти машинально погружал и вынимал весла. Юра лежал на носу, сквозь растопыренные пальцы пропускал воду и рассматривал в десятиметровой глубине белые валуны. Тимоша развалился на корме и чему-то улыбался.

— Ну, накатались? — спросил Кешка, подгребая к пирсу.

Но ребята стали упрашивать, чтобы он вывез их из бухты в открытое море. Кешке, признаться, уже наскучило грести. Года два назад ему доставляло удовольствие держать в руках весла и, отталкиваясь короткими толчками, чувствовать, как стремительно летит лодка и как наливаются упругой силой мускулы. Но сейчас его мускулы достигли предельной твердости, и он выезжал только по делу: поставить сеть, покатать за плату туристов, которые каждое лето разбивали на окраине поселка, в сосновом бору, палаточный городок.

— А ну вас к лешему, — пробурчал он, высморкался в воду и неохотно повернул в открытое море.

Он отгреб уже так далеко от берега, что весь поселок можно было накрыть ладонью и сосны на сопках казались не толще травинок. Домики, разбросанные в пади, походили на горсть костей домино. Жарко припекало солнце, на море был полный штиль — оно переливалось то зеленым, то синим, то оранжевым, и у Кешки на душе было покойно и тихо, как и на море.

— Ну, хватит! — наконец сказал он и, не слушая нытья приятелей, повернул лодку к берегу.

И здесь случилось неожиданное: он греб к берегу, а лодка стояла на месте. Но и будь он в десять раз сильней, он не смог бы и на метр приблизиться к берегу. Откуда-то сверху внезапно упал ветер, скомкал и словно сдернул с Байкала зеленовато-синюю праздничную скатерть, и под ней оказались темно-серые волны. Ветер был такой порывистый и крепкий, что погнал лодку назад.

Кешка уже не пробовал грести к берегу, он упирался веслами о воду, чтобы затормозить, но и это было бесполезно. Волны ударяли о борт, качали лодку, и их несло, несло, несло… Туча закрыла солнце, в ушах засвистел ветер, в лицо ударили брызги.

Мальчишки схватились за борта, уставились на Кешку.

— Горная! — крикнул Кешка и резко повернул лодку носом к волне.

Потом вырвал из уключин весла, кинул на дно лодки, а с коротким кормовым бросился к корме управлять. Волны вскипали вокруг, заливая лодку.

Горная… Ужасом звенит это слово для байкальцев. Горная — это падающий с гор ветер ураганной силы. Горная — и с сопок катятся огромные камни, с откосов срываются овцы, летят со скал сломанные деревья… Горная — небо становится черным, и море мечется, как раненый медведь, и тонут лодки, и захлебываются суда.

Ветер был такой плотный, что стащил ребят с лавок, повалил на дно лодки. Ветер срывал пену, с воем крутил ее, взвинчивал в слепое небо и гнал гигантские ревущие смерчи.

Кешка зажмурился, пригнулся, покрепче вцепился в весло. И смерч пронесся за кормой, окатив лодку брызгами.

— Черпай! — заорал Кешка. — Черпай!

Мальчишки ничком лежали в полузатопленной лодке, дрожали, вцепившись в лавки. Бросить весло нельзя: встанет лодка бортом к валу, перевернется — и крышка.

— Черпай! — еще громче завопил Кешка и сорвал голос. — Черпай, а то убью!

Но попробуй испугай того, кто уже считает себя мертвым! И глаза у них нечеловеческие — застывшие, неживые. И тогда, улучив момент, Кешка хватил Тимошу веслом по плечу.

— Ну, крыса, ну! — И весло опустилось на спину. И еще раз. И еще.

В Тимошиных глазах блеснула мысль, он схватил деревянный черпак и, как автомат, стал выливать воду. И Юра тоже вдруг очнулся и начал пригоршнями бросать холодную воду за борт. А лодку несло и несло. Она прыгала по валам, ныряла и снова взлетала вверх. Ни берега, ни неба… Только свист, грохот и плеск, только Кешка с веслом на корме…

На мгновения ветер стихал, но тут же опять наваливался и гнал лодку, колотил мальчишек кулаками по спинам, норовил ударить волной в борт. Но Кешка не зевал: рывок веслом — и лодка, как лошадь на скачках, носом перепрыгивала вал. И тогда ветер швырял вал с другой стороны…

Эй, Кешка, не зевай! В оба смотри, Кешка!

И Кешка смотрел в оба. Секунда — и лодка вновь рассекала носом вал.

— Эй, дуй до горы! — шептал он себе, холодея в каком-то диком восторге. — Не знаете вы Кешку! Кешка не сдается! Разве ты не самый смелый человек на свете? Наплевать на эту Горную, Кешка! Наплевать!

И ни один вал не мог подмять лодку, и ветер не мог оглушить его, и они мчались вперед, туда, где уже сквозь мглу стал смутно прорезаться противоположный берег… Вон он, километрах в пяти, там спасенье, там жизнь. Только бы на скалу не бросило…

Но что это? Небо полетело куда-то вбок, сверху — черные доски, снизу — пена и мутная мокрая мгла. И он ушел в воду. Тело сжало холодом. И тотчас, выставив руки, Кешка вынырнул. Мелькнуло днище перевернутой лодки. Он рванулся к ней, уцепился за выступы сшитых досок. Что-то темное показалось у кормы. Кешка схватил это темное рукой и за волосы рывком подтащил к лодке.

— Держись! — заорал он Тимоше, вжимая его пальцы в выступы досок и свирепо выкатив глаза.

И оглохший, полуживой Тимоша послушался. А Кешка, нырнув, ушел под воду и стал шарить руками вокруг.

Гудел ветер, неслись тучи, катились волны…

Кешка догнал лодку и вытащил второго. И вдруг он заметил, что Тимошины руки сползают по доскам и он медленно опускается в клокочущую воду.

— Тимка, не дури — прибью!

Тимошины пальцы задержались за уступ, и он перестал сползать.

Тяжелая волна швырнула лодку на берег. Берег в этом месте был низкий, песчаный, и горная не размозжила мальчишечьи головы о гранитные скалы. Как только Кешка почувствовал под ногами землю, он подхватил Юру на руки и вынес из полосы прибоя. Потом вернулся к Тимоше, который все еще лежал на днище, вцепившись в доски, силой оторвал его и оттащил к Юре.

Рыжие волосы Кешки прилипли ко лбу, китель и штаны обвисли, и с них лила вода; одна туфля утонула, и из штанины торчала расцарапанная в кровь босая нога.

Он расстегнул на Юре рубашку, стал растирать его и делать искусственное дыхание. Он, Кешка, не мог доказать, что Земля круглая, но эти вещи он знал — без них в тайге не проживешь.

Тимоша подавал признаки жизни и мало беспокоил Кешку. Но Юра оставался бледен и неподвижен. Кешка трудился до тех пор, пока на серых щеках мальчонки не появился слабый румянец. Дрогнули веки, и на Кешку глянули знакомые, большие, черные глаза, глаза его учительницы…

Сосны на гребнях скал еще гудели и качались, море, как бешеное, бросалось на берег, но до мальчишек доползти оно уже не могло.

Вокруг было пустынно. Справа и слева — берег в пене прибоя, а сверху нелюдимые бурые скалы в трещинах, изломах, осыпях. Кто знает, живут ли вблизи люди… Есть на Байкале места, где на десятки километров не встретишь ни души.

Через час Кешка поднял ребят на ноги. Они растерянно озирались вокруг и плакали.

— Буду лупить, — предупредил Кешка и показал кулаки. — А ну, шагай!

И мальчики, как гусята, покорно пошли по пустынному берегу, а за ними шагал Кешка, злой и решительный…

Через три дня к пирсу прииска приближался катер. На пирсе стояли несколько человек и, не отрываясь, смотрели, как катер разворачивается и подходит к причалу. Один из мужчин поймал конец каната и накинул петлю на деревянный кнехт.

Из кубрика один за другим показались ребята.

Как только на пирс ступил Юра, Софья Павловна схватила его, прижала к груди и начала осыпать поцелуями. Ее красивое, строгое лицо оживилось и стало еще красивей и моложе. Большие черные глаза светились счастьем.

Последним на пирс спустился Кешка, рыжий, костистый, еще больше похудевший. Правый глаз его смотрел прямо, а левый куда-то вбок, в море. На одной ноге темнела туфля, вторая была босой. Его никто не встречал.

Он был сирота, а дядя работал в дневную смену и не мог отлучиться.

Увидев его, Софья Павловна выпустила из рук сына, и глаза ее, в которых еще мгновение назад светилась радость, как-то пристально и строго осмотрели Кешку.

Она хотела что-то сказать ему, но ничего не сказала, а только растерянно тронула тугой узел волос на затылке, вздохнула и отвернулась в сторону…

А на Байкале был полный штиль — ни всплеска, ни морщинки, только ярко светило солнце, только спокойная синева уходила вдаль, как будто ничего и не случилось.

1957

Дедушка у Алехи был очень стар. Все его лицо вдоль и поперек рассекали глубокие морщины, а глаза так выцвели, что и не скажешь, какого они были цвета: голубые, серые или зеленые. Широкая седая борода его давно уже приняла желтоватый оттенок. Ходил он, шаркая ногами по земле, и обеими руками опирался на суковатую палку. Кровь плохо грела дедушку, и даже в августовский зной он выходил со двора в черных, источенных молью катанках.

Говорили, что когда-то он был самым крепким парнем в поселке. Избу, где они жили, дедушка сложил полвека назад своими руками из толстых сосновых бревен. Лодку, которую обычно тащат трое, он легко вскидывал на спину и, придерживая за борта, один нес к Байкалу. В кузнице он запросто сгибал и разгибал руками железные болты. Однажды, еще в старое время, по дороге с покоса внезапно пала лошадь, дедушка впрягся в оглобли и четыре версты без отдыха катил огромный воз сена. И еще рассказывали в поселке, что как-то дедушка неосторожным ударом кулака убил медведя, которого обложили и хотели взять живьем для иркутского купца охотники; они потом долго сердились на него за этот удар.

Однако Алеха мало верил рассказам. Дедушка был настолько дряхл, что, глядя на него, трудно было поверить во все эти доблести.

Когда-то у него было много сыновей. И всех он пережил, всех до единого. Младший его сын, рыбак, утонул в Байкале в Малом море; подула «сарма» — свирепый штормовой ветер — и перевернула баркас. Второй сын, Алехин отец, с декабря сорок первого года лежит в братской могиле под Наро-Фоминском. Из части писали: он подбил гранатой немецкий танк, но второй, шедший за ним, раздавил его — это Алеха собственными глазами читал. Остальные, старшие сыновья, погибли еще в гражданскую войну.

Жил дедушка с невесткой Глашей и с ним, четырнадцатилетним Алехой. Мать работала санитаркой в больнице. Она была еще не старая: плотная, быстрая — тридцати пяти еще не стукнуло. Ходила в белой вышитой крестиками кофточке, энергично двигая полными руками; черные, без единой сединки волосы собирала венком — заглядишься! Глаза ее смотрели бойко и уверенно, голос звучал повелительно. Она была мало похожа на вдову. Иногда к ней в гости приходил Степан, механик с лесопилки, рослый парень лет двадцати пяти, с жестким чубом из-под морской фуражки и тонкими, красиво подбритыми бровями. Тогда Глаша посылала Алеху в магазин и, непривычно суетясь, напевая и краснея тугим лицом, расставляла на льняной скатерке щедрую закуску. Алеха в таких случаях улетучивался из дому: не к нему пришли в гости. Зато дедушка всегда думал, что пришли и к нему, и радовался, но мать в таких случаях, как правило, советовала ему:

— Пошел бы, старый, просвежился… Тебе воздух полезный…

Дедушка не возражал. Опираясь обеими руками на лавку, медленно поднимался, выпрямлял спину, тянулся к палке, стоявшей у печи, и выходил из избы. Перейдя через улицу, он садился на камень и смотрел на Байкал. Байкал, как верный пес, подползал к самым его ногам и в приступе невысказанной ласки норовил лизнуть длинным языком валенок.

Иногда Алехина мать, готовясь вечером ставить самовар, злилась:

— Вся вымоталась на работе. Хоть бы воды, старый, принес… Толку от тебя…

Дедушка был глуховат и, приставив к уху ладонь, нагибался и переспрашивал. Тогда Алеха, во всем подражавший матери, подмигивал ей и орал ему на ухо. Дедушка брал пустые ведра, и мальчишка, смеясь, смотрел, как он плетущимся шагом ползет за водой. Да, пользы от дедушки не было никакой, а медлительность и глухота раздражали.

Он был молчалив. Иногда за целый день не произнесет ни слова. Просыпался дедушка рано, с рассветом, лежал на полатях, тихо смотрел в потолок и о чем-то думал. О чем, никто не знал. Да и некогда было узнавать — у Алехи с матерью полно было своих неотложных дел.

Но вот однажды утром, кончив пить чай, дедушка помял обвисшие усы и вздохнул:

— Ну теперь уже скоро. И за мной пришла она, у порога стоит. — Дедушка, прищурившись, смотрел на Алеху своими старыми мутными глазами. Мать насмешливо повела бровями. Глядя на нее, мальчишка не удержался:

— Чего ты мелешь, дед? Никто за тобой не пришел. Кому ты нужен такой… Ну кому?

Дедушка промолчал. Но через полчаса, когда мать ушла в больницу, а Алеха собрался в тайгу за смолой, дедушка вдруг взял его за руку и так пристально, так требовательно посмотрел из-под густых неаккуратных бровей ему в глаза, что сердце у Алехи сдавилось и замерло.

— Пойдем, — сказал дедушка.

Он всегда был такой послушный и безучастный, что Алеха, пораженный внезапной переменой в нем, испуганно вскочил с лавки и последовал за ним.

Шел дедушка медленно, то и дело опираясь на палку. По дороге им встречались сидевшие на завалинках старики. Он церемонно, с некоторой чопорностью, свойственной старости, здоровался за руку с каждым.

Алеха покусывал губу и раздумывал, куда это тащит его дедушка. То сидел неподвижно, молчал, а тут вдруг сорвался.

Перебросившись двумя-тремя словами, дедушка брал под козырек (у него сохранились многие привычки военного человека: как-никак воевал в трех войнах — японской, германской и гражданской) и шел дальше.

Когда дедушка по наклонной дороге повел его вверх, к кладбищу, Алехе стало не по себе: не хватало еще! Хотел было сбежать, да почему-то не решился.

Вокруг было тихо и мертво. Темные лиственницы опустили ветви с мягкой узорчатой хвоей, высокие и жесткие травы молчали с какой-то покорной и неизбывной грустью. Они обступали со всех сторон белые и черные кресты, одинокие мраморные плиты, деревянные обелиски со звездами, брали приступом безымянные холмики. Кое-где виднелись угловатые дикие камни, привезенные сюда с Байкала. Одна сторона их была обтесана, и там виднелись имена и даты рождения и смерти.

Это было самое неприятное место в поселке, и даже Алеха с товарищами-сорванцами старался не ходить сюда. Они бегали в пади, лазали на сопки, плавали на лодках в Медвежью бухту — куда угодно, а сюда почти не заглядывали. Здесь было неуютно, тревожно, жутковато.

Дедушка присел на бугор — не поймешь, могила или просто горка земли, — отдохнул, вытер рукавом драной ситцевой рубахи лоб. Посидел так в молчании, потом поднялся. Они подошли к черной полированной плите. На плите было вырезано, что под ней покоится прах усопшего Кузьмина Никифора Федоровича. «Кузьминъ» — было написано с твердым знаком на конце. Дедушка махнул рукой, шевельнул бровями и, припадая на палку, пошел дальше. Алеха, до этого хранивший молчание, спросил:

— Ты чего это задумал, дед?

— И с покойником видеться не хочу, — глуховато ответил дедушка. — закупщиком он был, с фунта омуля копейку не скидывал. Как вернемся с моря, каждую рыбину нюхал, отвернет жабры и нюхает, за второй сорт пускал золотую рыбу. Тощий был как шкворень, а в его лабазах крысы с жиру лопались…

Алехе стало смешно: и не упомнишь, когда жил этот закупщик, а дедушка до сих пор не может простить ему.

Они остановились у старого креста с полустершейся надписью. Дедушка потянулся вперед, приставил к бровям ладонь от солнца и, сморщившись от напряжения, попробовал читать. Усы и уши его шевелились, на лбу все глубже прорезались морщины.

— А ну прочти, внучек, глаза у тебя молодые.

— Елена Тимофеевна, — быстро прочитал Алеха.

Дедушка убрал с бровей ладонь и долго-долго бесцветными слезящимися глазами смотрел на могилу. Вокруг росла лебеда и полынь, остро пахло ромашкой и пылью. Было очень тихо. Все вокруг словно затаило дыхание, замерло. Даже кузнечики и те не решались своим стрекотом нарушить эту тишину.

— Тоже покойница, — сказал дедушка, — а ведь косы были какие — до пояса… Рыбачила с отцом. И со мной, случалось. Настигла нас, помню, горная, баркас опрокинула. Вцепились за днище и выплыли мы с ней, с Ленухой. И больше никто. Ох и девка была…

— Да мало ли что было, — сказал Алеха. — Зачем все думать о старом…

— Бабкой твоей стать могла бы, дурень ты… — дедушка отвернулся от него, и пошел дальше, и только погодя добавил: — Могла бы, да не стала.

В горле у Алехи что-то застряло, и нельзя было ни проглотить, ни продохнуть. Зачем вдруг ляпнул? Он не знал, кто здесь похоронен, и совсем не хотел обидеть дедушку.

Мягче надо с ним, осторожней.

Алеху стали забирать жалость и любопытство.

Прочитав на другом покосившемся кресте надпись, Алеха уже не мог удержаться, чтобы не спросить:

— А ты Веселых, часом, не знал?

— Как звать-то? Веселых у нас было пол-улицы.

Алеха перевесился через ветхую, затрещавшую оградку и прочел две первые уцелевшие буквы:

— Па…

— А-а-а, Пашка Веселых, как не помнить! Посмотри сюда, видишь? — Дедушка показал рукой на правую бровь. Там, среди прямых и извилистых морщинок, затерялся едва приметный косой шрам. — Память о Пашке Веселых… И все по пьяному делу. Дурость кости ела. Силенку девать некуда было…

Потом они остановились у пятнистой каменной глыбы. На ней ничего нельзя было разобрать: как-то раз от нечего делать мальчишки железякой сбили с нее надпись.

— Рано ты, Кеха, голову сложил, — негромко сказал дедушка, — больно горячая она у тебя была.

— А ты его знал? — спросил Алеха.

— Кешку Игруна? Кто ж его не знал? Из ссыльных. Бедовый был парень. В клочья рубили мы с ним семеновцев, только погоны летели. Шашкой ему у Хрустального озера мизинец отсекли. Вместе с ним и на «Ангаре» кочегарили. Вместе пошли и в разведку на шлюпке, в Большие Коты. Пулеметы ударили — ну его, значит, Кеху, и развалило пополам — впереди сидел, а меня не тронуло. Привезли мы его сюда, салют из винтовок дали, в землю опустили. С тех пор вот и лежит здесь.

Дедушка пошел дальше. Алеха за ним. Медленно, затаенно. Вокруг стало так невыносимо тихо, что было отчетливо слышно, как хрустят под черными дедушкиными катанками сухие травинки, тонкие лиственничные веточки, как громко пульсирует в висках у Алехи кровь. Кто же знал, что все это, такое мертвое для него, такое ненужное и пугающе далекое, для дедушки полно смысла, живо и незабываемо.

Через час они по той же полузаросшей дороге неторопливо спустились в поселок. Алеха уже не испытывал жутковатого, тягостного чувства от посещения кладбища. Он шел рядом с дедушкой, но это уже был не тот дедушка, дряхлый и безмолвный, с которым он жил столько лет, не тот, с которым он сегодня утром отправился на кладбище. Да и он, Алеха, был не совсем тот.

У ворот их встретила мать.

— Где это вы шатались полдня? — Она подперла бока. — Иди, старый, сено козе покоси, а ты сбегай к Марфе за маслом.

— Хорошо. — Алеха исподлобья глянул на мать. — К Марфе сбегаю. Покошу сено.

Мать недовольно посмотрела на него и ушла в больницу.

Когда Алеха, сделав все, что требовала мать, вернулся, дедушка еще отдыхал на крыльце, положив морщинистые руки на суковатую палку.

— Дедушка, — вдруг сказал Алеха сорвавшимся голосом, — дедушка… Погоди немного, потерпи… Вот выучусь на токаря, и тогда…

— Что-что? — спросил дедушка, не расслышав. — Что говоришь?

Алеха хотел повторить, хотел сказать, что он уже не маленький, что, когда он станет токарем и получит в городе комнату, он приедет в поселок и возьмет дедушку к себе и с ним ему будет хорошо. Но ничего этого Алеха не сказал — не пристало мужчине утешать да обещать: если хочешь что сделать, делай, а языком чесать нечего.

И поэтому Алеха только и сказал:

— Ничего, дедушка, погоди…

Через два месяца Алеха возвращался из Иркутска, где поступил учеником на большой станкостроительный завод. Алеха слез с поезда на маленькой станции и на попутной машине поехал в поселок. Он трясся на ухабах и думал: вот сейчас, наверно, сидит дедушка у Байкала, в черных катанках, смотрит на море, и оно, как верный пес, подползает к его ногам и норовит лизнуть их.

Алеха глядел на темные сопки и улыбался. Он решил, что будет вести себя с дедушкой по-прежнему скупо, сдержанно. Он подойдет к нему, пожмет руку и просто, как будто ничего особенного и не случилось, скажет:

— Ну, дедушка, скоро заберу я тебя…

Так и скажет. И ни слова больше.

Алеха слез с машины, заплатил шоферу десятку и с чемоданом в руке зашагал к избе. В чемодане лежал шерстяной свитер и носки для дедушки — он давно страдал ревматизмом и все время мерз.

Возле школы на старой, рассохшейся лодке сидели мальчишки и о чем-то спорили.

— Эй, пацаны, дедушку видали? — крикнул им Алеха.

Рыжебровый Гошка, старший из ребят, оглянулся на приятелей, как-то криво улыбнулся и сказал:

— А он… он еще месяц назад…

— Дедушка? — спросил Алеха немеющими губами…

— Дедушка…

Алеха поднял чемодан и пошел назад. Он шел по длинным доскам, настланным вместо тротуара, шел и неотрывно смотрел под ноги, словно разглядывал сучки в досках. Тускло светило осеннее солнце, за оградой кричали петухи. Плотный белый туман вставал над Байкалом.

По наклонной, полузаросшей травой дороге почти машинально поднялся Алеха наверх, туда, где в беспорядке стояли кресты и лежали плиты. Прямые лиственницы стыли в неподвижном, мертвом, застоявшемся воздухе. Алеха сразу заметил новый горбик земли. Он подошел к нему и снял шапку. Ветер разбросал его мягкие белые волосы и рвал полы куртки.

Перед ним был большой камень. «Курпатов Савелий Петрович. 1871–1956» было вырезано на стесанной стороне этого камня — дикого серого камня с Байкала.

Алеха не помнил, сколько времени стоял он так. Потом медленно поднял чемодан, сошел вниз и на попутной машине уехал в город.

Две босоногие девчонки пускали в море кораблики: таскали их на бечевках, брызгались, хохотали.

В это время к берегу спустилась третья девчонка. Она была тонконогая и тонкорукая, в белом ситцевом платьице с голубыми цветами, с соломенными волосами, заплетенными в две косицы. Обеими руками она прижимала к боку огромный таз с бельем. Таз был очень тяжел и тянул ее в одну сторону, и поэтому она шла, наклонившись всем своим худеньким тельцем в другую сторону.

— Эй, Аленка, идем с нами!

— Некогда мне, — ответила Аленка, нахмурив светлые брови, и неверными шагами пошла по доскам мостка.

Девчонки взвизгивали, хлопали друг друга по спинам, дергали веревки, а с мостков доносился упругий и отрывистый стук — это Аленка деревянным вальком колотила по мокрому белью. Удары были сочные, короткие, сильные. Брызги осыпали ее. Волосы на лбу распушились, по лицу стекали капли пота и воды.

Когда Аленка уставала и не могла поднять руку, она с минуту отдыхала, и тогда до ее слуха еще громче доносились взвизги девчонок. И Аленка принималась еще громче, изо всех своих сил колотить по мокрому белью, и колотила с таким угрюмым упорством и ненавистью, словно хотела кого-то прибить, и дощатые мостки на еловых кольях дрожали и скрипели… Кто знает, о чем думала она в эту минуту. Наверно, и ей хотелось пускать кораблики, но разве вольна она над своим временем?

Аленка была сиротой. Три года назад, совсем еще маленькую, взял ее из детского дома старик Авдей. Его изба, ладная, прочная, просторная, хотя и не новая, стояла у самого моря. Жил старик один — ни детей, ни жены. В поселке он родился семьдесят пять лет назад, здесь он и состарился. Но не очень-то был похож он на старика: рослый, широкий, крепкой кости. Волосы густые, жесткие, только на висках тронуты сединой. Из-под рыжеватых ресниц спокойно смотрели водянистые глаза. Ходил Авдей медленно, степенно, словно боялся слишком устать и берег силы для большого похода.

Поселковые старики, выходившие в погожие дни погреться на лавочках перед домами, были моложе его, но Авдей казался среди них молодым человеком. Поглаживая дряблыми руками сведенные ревматизмом колени, старики вспоминали, как служили на ледоколе-пароме «Байкал», перевозившем через море целые поезда, как дрались против Колчака и восставших чехов. Авдей же, неторопливо проходивший мимо, кивал старикам, иногда для приличия останавливался и, покашливая в громадный кулак, слушал, ощупывая бледно-голубыми глазами их тщедушные тела. И, постояв немного, Авдей шел своей дорогой.

Все то, о чем говорили старики, он хорошо помнил, но события прошли и не оставили ни кривого сабельного рубца на его груди, ни стянутой пулевой раны на плече. События давно прошли, а у него целы и ноги и руки, и даже зубы, все как есть, один к одному, плотно сидят в его челюстях и, как новые жернова, тщательно перемалывают пищу. Их не расшатала цинга, не вышиб приклад конвойного на этапе, не выбил кулак соперника на гулянке.

Когда-то Авдей был старателем, мыл за Большими Котами золото. На германскую войну его почему-то не взяли. В гражданскую войну, когда в поселке стояли белогвардейцы-каппелевцы, его жестоко высекли за то, что он не сказал, где скрываются партизаны, — он боялся мести. Авдей легко отделался: его высекли по такому месту, где быстро все заживает и не остается следа. Но, когда однажды ночью к нему в дом приполз раненый партизан-разведчик и попросил укрыть его, Авдей перекрестился, сытно накормил парня и сказал:

— Ступай отседова. За домом следят.

Разведчик уполз в сырую беззвездную ночь, и Авдей больше ни разу не видел его.

Одних сверстников Авдея повесили и расстреляли, другие нашли смерть в студеном Байкале, третьи легли под шашками и пулями. А те, кто уцелел, выходили теперь греть на солнышке свои кости. И не было года, чтобы одного-двух из них не провозили под окнами Авдея к кладбищу. За гробом шло пол поселка, говорили речи, и еще долго в каждом доме называли имя умершего и поминали его дела. И всякий раз, когда смерть уносила кого-нибудь из сверстников, Авдей еще острее чувствовал бодрость в теле, упругость мускулов и здравость духа. И еще спокойней и степенней становилась его походка, и тем неукоснительней он соблюдал диету: он мечтал прожить еще лет двадцать. Ученые люди говорят, что употреблять в старости мясо вредно, и он питался только молочным: сметана, творог, простокваша…

Авдей работал сторожем на лесопилке. Смотреть за хозяйством он обычно брал сирот. Когда они вырастали и уходили, он брал других.

С утра до вечера хлопотала Аленка во дворе. Соседи диву давались: до чего проворна эта худенькая девчонка в светлом штопаном платьице. Утром она доила корову, выгоняла за ворота, а по вечерам бегала искать ее в падь. Готовила пойло свиньям, кормила кур, убирала двор и дом, штопала, стирала, возилась на огороде, подавала еду Авдею. Самой и поесть было некогда, и она чаще всего на ходу жевала что придется. В ее больших синих глазах словно навсегда застыли испуг, покорность и усталость. Тоненькие морщинки уже прорезались на лбу, под глазами темнели синяки — спать приходилось мало. Она ходила быстро и деловито, почти бегала. Своих однолеток сторонилась и смотрела на них, как на малых детей. Ей было всего одиннадцать лет, но временами она вздыхала и сокрушенно покачивала головой, как взрослая, много пережившая женщина.

Однажды афиша на клубе речников возвестила, что через день будут показывать кинокартину «Возраст любви». В кино Аленка была в последний раз три года назад, когда жила в детском доме. Девочка прошла возле афиши, и ей вспомнились подруги, венки из одуванчиков, шумные походы за кедровыми шишками и огромный, во всю стену, светящийся экран, на котором плескалось о скалы Черное море и плыли рыбачьи сейнеры. Самый дешевый билет стоил рубль, и она решила во что бы то ни стало заработать его.

Аленка встала засветло, когда Авдей, огромный и прочный, вытянувшись на кровати, громогласно храпел. Сбегав в ледник, Аленка поставила на стол большую миску свежего творога и жбанок сметаны, вынула из печи шаньги, съела одну и, захватив с собой маленькое ведерко, осторожно вышла во двор. Потом она открыла сарай и погнала корову в падь.

Корова щипала траву, а Аленка по обоим склонам пади собирала землянику. На левой, солнечной стороне склона ягоды были слаще, душистей, хотя и те и другие одинаково красные. Иногда Аленка клала ягоду в рот, и она таяла и растекалась приятной прохладой.

Через час Аленка набрала стакана четыре ягод. Спустившись к ручью, она умылась и побежала по тропинке вниз, к поселку. На Большой улице, идущей вдоль Байкала, находился маленький базарчик. За прилавком несколько женщин торговали прошлогодними кедровыми орехами, молоком и сметаной. Рядом с ними стала и Аленка. Чтобы ее не заметил Авдей — он, наверно, уже поднялся, — она все время смотрела по сторонам. Она была невелика, и поэтому из-за прилавка виднелись только ее соломенные волосы и два синих настороженных глаза.

И все-таки Аленка не углядела.

— Ты чем это торгуешь? — вдруг раздалось над ней.

Аленка от испуга юркнула под прилавок, но оттуда ее вытащила громадная волосатая рука. На нее смотрел Авдей своими спокойными водянистыми глазами. Его большое плотное лицо было гладко выбрито, сатиновая рубаха выглажена и тщательно заштопана под мышкой Аленкиными руками, кирзовые сапоги густо смазаны дегтем — это тоже входило в ее обязанности.

— Домой, — сказал он ровным голосом.

Они зашагали к дому. В одной руке Авдей держал ведерко, большими порциями высыпал ягоды в ладонь и отправлял в рот. И нельзя было понять, понравилась ему земляника или нет, потому что его лицо ничего не выражало: ни особой радости, ни особого неудовольствия. Когда же они подошли к дому и плотная калитка, громко хлопнув, пропустила их во двор, Авдей сказал:

— Будешь по утрам бегать. В них, сказывают, витамин имеется, полезный для здоровья.

— Буду, — прошептала Аленка и бросилась в хлев.

Авдей по-прежнему ел жбанами простоквашу, банками сметану, поглощал огромное количество творога и, чтобы прожить еще лет двадцать, не утруждал себя тяжелой работой.

Но не помогли ему ни простокваша, ни покойное житье. Через полгода он неожиданно умер.

Хоронили его соседи, хоронили как-то по-будничному, даже без скромных почестей. Свободной лошади в поселковом Совете в этот день не оказалось, и четверо дюжих мужчин несли на плечах Авдея в грубом некрашеном гробу, на скорую руку сколоченном на лесопилке.

За ним шли всего три сердобольных набожных старушки, да и то одна из них, когда гроб проносили возле магазина, вспомнила, что дома нет хлеба, и юркнула в булочную.

Сзади тонкими босыми ногами семенила по пыли Аленка, перепуганная, пришибленная.

На следующий день она убежала в детский дом, и больше о старике Авдее никто и не вспомнил в поселке. И казалось, он и не жил на свете и ничего не оставил после себя на земле, ничего, кроме горки рыжей глины на кладбище.

Дождь лил третий день, и Боря, наверно, умер бы с тоски, если бы не Витька. Витька Терехов. Витькой его звали друзья-студенты, практиканты байкальской экспедиции. Боря обращался к нему неопределенно: Витькой не назовешь — уже взрослый, дядей Витей величать тоже язык не поворачивается: какой он дядя! Лицо у него безусое, смешливое, как у мальчишки. Ходит в вытертой студенческой куртке с тусклыми золотыми вензелями на плечах, и ходит не просто, как все, а как-то пританцовывая, точно вблизи играет радиола.

Если палатку, где жил научный руководитель экспедиции Потапов, Борин отец, называли штабной, то палатку, где поселился Витька, окрестили клубом. У него был походный радиоприемник «Турист», фотоаппарат «Зоркий». Говорили, что после лекций в университете Витька бегал на пристань грузить ящики и бочки — и вот на заработанные деньги купил приемник и фотоаппарат. Все свободное время геологи и рабочие не вылезали из «клуба», слушая последние известия или музыку.

Ни на шаг не отставал Боря от Витьки.

Однажды они шли через сопку и наткнулись на канаву, где работал долговязый, с рыжими усиками студент, которого в экспедиции не любили. Витька обошел его канаву, поругал: дно не зачищено, стенки осыпаются; потом присел на корточки, отпечатал на свежей земле отвала свою ладонь и осторожно подправил. И так отпечатал еще несколько следов.

— Уговор — молчать! — строго наказал он Боре.

А назавтра долговязый, весь в поту, прибежал в лагерь.

— Петр Степанович, — сказал он, задыхаясь, — медведи!

— Какие медведи? — недоверчиво спросил Борин отец.

— К моей канаве ходят медведи! — выпалил долговязый. — Свежие следы видны… Больше моя нога не ступит туда…

— А ты уверен, что это медвежьи следы?

— Да я своими ушами слыхал, как они убегали, рыча и ломая сучья.

Взяли с собой лопаты, ружья, каждый вооружился чем мог — и пошли к сопке. Петр Степанович долго и внимательно осматривал следы, потом разогнул спину, почесал щеку и, глядя в упор то на одного, то на другого, строго спросил:

— А ну, молодцы, признавайся: кто лапу приложил?

Когда проделка Витьки была разоблачена, долго потом не давали проходу долговязому.

Вот какой был Витька, от которого Боря не отставал ни на шаг!

Три дня непрерывно лил дождь, и Боря успел уже забыть, какого цвета солнце и как выглядит голубое небо. Он почти переселился в палатку, где жил Витька. Здесь всегда стоял такой шум, что не слышно было, как по тугому брезенту стучит дождь. Когда всем надоедала танцевальная музыка, Витька то затевал игру в «ножички», то мерился с ребятами силой: схватятся ладонями, упрут локти в чемодан — кто кого пересилит! Лил дождь, и кое-кто из студентов решил перейти на сухой паек. Но Витька принес в палатку ведро с водой, полкуля картошки и крикнул:

— Клинки наголо!

Все вынули ножи — достал и Боря свой перочинный ножик, — и вся шумная компания принялась чистить картошку. Свежий, упругий хруст наполнил палатку. Витька тут же объявил соревнование: кто первый очистит картошку. Не обошлось без жульничества: кое-кто пытался выбрать картошину поменьше, да и чистил ее не по всем правилам, а стругал, срезая добрую треть. Провинившегося немедленно заставляли петь арию Ленского «Куда, куда вы удалились…». Витька, не боясь вымокнуть, под дождем разжигал очаг, ставил на него ведро, чугун или чайник, и у ребят был обед из трех блюд. И вот когда очередной провинившийся, парень с длинным зачесом, дрожащим голосом завывал: «Паду ли я, стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она» — и, взяв слишком высоко, на миг остановился, чтобы глотнуть воздуха, до Бори вдруг донесся гудок сирены. Он был далекий и тревожный.

Боря прислушался. Гудок повторился.

— Катер! — закричал Боря, вылетел из палатки и под дождем побежал к «штабной», чтобы сообщить отцу.

Но на крутом обрыве уже стояли человек шесть, смотрели на Байкал и взволнованно переговаривались.

Плотные синие тучи лежали на море и почти сливались с ним. Крикнула сирена, и в сизой мгле Боря увидел черное пятнышко — прыгающий по волнам катерок.

— Что ему надо? — спросил долговязый, смахивая со лба дождевую воду и зябко поеживаясь.

— Надо, раз орет, — ответил коренастый парень, рабочий экспедиции, байкальский житель.

К берегу подходили все новые и новые люди. Собралась небольшая толпа. Вспыхнул спор. Одни утверждали, что катер хочет им оставить какой-то груз, другие говорили, что с катера запрашивают, нет ли в экспедиции больных.

Внезапно толпа раздвинулась, и к обрыву быстро подошел Витька. Он заходил по краю, не спуская с катера глаз. Потом резко провел рукой по голове. В густых, зачесанных назад волосах блеснули крупные капли воды.

— А ведь это почта, ребята! — сказал он. — Надо принять. Плывем?

Боря взглянул на высокие волны, и по его телу пробежала дрожь. Спор сразу стих. Витька переводил глаза с одного на другого, задержался на долговязом.

— Мне еще жить не надоело, — усмехнулся долговязый и отошел.

Ветер опять донес качающийся вой — катер сильно швыряло.

На берег пришел Борин отец в плаще и с биноклем на шее.

— Петр Степанович, — обратился к нему Витька, почту привезли… Разрешите?

Отец приставил к глазам бинокль.

Волны бежали на берег одна за другой. Шипящие языки пены доползали до лодки, вытащенной на гальку. Байкал бил в берег, и отвесная гранитная скала, на которой они стояли, содрогалась от ударов.

— Рисковать жизнью из-за какой-то почты? Глупо… — сказал долговязый, страдальчески морщась от дождя.

Отец опустил бинокль и, не повернув головы, сказал:

— Тебе не придется рисковать. Успокойся…

Набежавшая волна оборвала его голос. Когда волна отошла и на мгновение стало тихо, отец посмотрел на Витьку:

— Плыви.

Витька съехал на каблуках по скользкой тропе и бросился к лодке. Придерживаясь за кусты, сползли вниз еще человек пять. Сполз за ними и Боря. Чувствуя вину (Витька едет, Витька, а не они!), работали усердно и быстро. С хрустом протащили по гальке лодку, переждали гулкий удар, и улетающий назад вал стремительно унес в море лодку с Витькой.

Витька сразу налег на весла, чтобы новый вал не вышвырнул лодку на берег. На ручках весел — худые сжатые пальцы, ветер сдувает на правый висок волосы. Все стоявшие наверху сошли на гальку.

— Шальной, — усмехнулся кто-то. — Старается… А чего ради? Может, ему и письма-то нет.

— Наши прихватит… — протянул долговязый. — Острые моменты любит. Одним словом, романтик.

И непонятно, чего было больше в этих словах: презрения или тайной зависти.

Ударил вал. Лодка взлетела в синюю тучу, носом рассекла вал, навылет прошла пенистый гребень. Грохот оглушил людей, волна обдала брызгами. Утирая лица, отошли подальше от берега. Напряженно смотрели, боясь оторваться от лодки, словно глазами удерживали ее на воде.

— А вдруг утонет? — поежился кто-то.

— Все там будем, — успокоительно заметил долговязый.

— Это Витька-то? Иди проспись…

Новый вал, еще большей силы, обдал людей. Они отошли подальше, к кустам лозы. На катере, очевидно, заметили лодку: он стал приближаться к ней. Он шел, зарываясь носом в буруны, легкий и обтекаемый, как поплавок. Через сопки и тайгу не было дорог, только море связывает экспедицию с внешним миром. Катера да шаланды привозят сюда провизию и почту. Катер выбросил на этот берег и их экспедицию, а вместе с ней и Борю, большеротого загорелого мальчишку.

По временам лодка исчезала между валами, и тогда что-то холодное, как ящерица, проползало у Бори под рубахой. Но вот лодка снова карабкалась по стене вала к кривому белому гребню.

Отец не отрывал от глаз бинокля. Пальцы, которыми он сжимал бинокль, побелели в суставах. «Наверно, жалеет, что разрешил», — подумал Боря.

— А говоря на полном серьезе — он дурак. — буркнул долговязый.

— Заткнись! — сказал парень в фуфайке. — Второй месяц писем не получаем…

— Велика важность — подождем и третий… Не люблю задавал!

Боря подошел поближе, встал на цыпочки, прислушался: все, что касалось Витьки, жгуче интересовало его.

— Ты, вобла копченая, ступай в палатку, а то насморк заработаешь. — Парень в фуфайке сплюнул и отошел к самому берегу.

Море хлестнуло по его кирзовым сапогам, но он не сдвинулся с места. Витька отплыл так далеко, что лодка казалась не больше горохового стручка.

Теперь один Петр Степанович видел все подробности того, что делалось на море. А Боря ничего не видел. Только серое море и слепое небо, только волны и брызги. Узкие листья лозняка трепетали под ударами дождя. Шапки, рубахи и пиджаки промокли. Боря мелко дрожал — с затылка за воротник сбегали крупные капли, и холод растекался меж лопаток — и думал: правда ли, что из-за письма, из-за какой-то там бумажки плывет он сейчас меж грохочущих валов?

— Подплыл к катеру, — громко, чтобы все слышали, сообщил отец и через секунду добавил: — Отбросило волной… Опять подошел. И снова отбросило… Подходит с кормы…

Волны накатывались на берег, били в скалы. Казалось, что молотобоец кувалдой вгоняет заклепки в корабельный котел.

— Передали…

Отец опустил бинокль. Вокруг глаз остались круглые отпечатки окуляров. И лицо осунулось. Боря потянулся к биноклю. Но отец снова поднес его к глазам.

Минут через пять волна выбросила лодку на песчаную отмель. Витька выскочил из полузатопленной лодки, и крепкие руки мгновенно оттащили ее в надежное место. Боря гордо вытер о штаны липкие от вара руки.

Витька, пошатываясь, стал подниматься по тропе, и люди молча последовали за ним. Витька был весь мокрый, куртка с тусклыми вензелями на плечах блестела, как кожаная, с подбородка и ресниц капало. Но вода не могла примять шапку жестких темных волос.

По дороге, расстегнув куртку, он достал из внутреннего кармана и раздал письма — белые, голубые, с яркими картинками на конвертах и без них, а одному протянул открытку. Долговязый получил сразу три письма. Он ухмыльнулся, пощипал рыжие усики и ушел к себе.

— А себя-то не обидел? — спросил парень в фуфайке.

Витька подмигнул ему и прижал палец к губам. Раздав все письма, занемевшими от студеной воды руками застегнул куртку и похлопал себя по груди:

— Порядок!

— Счастливец, — вздохнул отец. — А нам то с тобой, горемыкам, ничего и нет. Ну, пойдем, Боря.

Он прикрыл сына полой плаща.

— Товарищи, прошу в «штабную» на совещание, — громко сказал он. — Пойдем, Боря. Поесть не хочешь?

Но Боре уже было наплевать и на совещание, и на еду. Сейчас он должен быть с Витькой, не хотелось ни на минуту оставлять его. Он, Боря, ни за что не поплыл бы в такую погоду на лодке к катеру. А Витька поплыл…

В холодном полумраке палатки стоял на коленях Витька и, подсвечивая фонариком, висевшим на медной пуговице куртки, читал письмо. Легкий листок с расплывшимися буквами Витька держал обеими руками. Видно, конверт распечатал, еще не дойдя до палатки, прямо под дождем. И вдруг Витькины пальцы, в косых ссадинах, которые только что держали гнущиеся от шторма весла, начали чуть-чуть подрагивать… Потом он перевернул листок, тряхнул головой, смахнул каплю с бровей, и пальцы его снова слабо задрожали.

— Вот как, Оля, что ж это ты… — вдруг вполголоса сказал Витька и стиснул в кулаке письмо.

Он как-то странно посмотрел на Борю, словно не был с ним знаком. Боря виновато улыбнулся: и зачем он влез в палатку?

Он попятился и столкнулся с отцом.

— А ну, на совещание!

Витька и с места не стронулся. Наверно, не слыхал. Отец влез в палатку.

— Витя, — спросил он тихо, — что-нибудь случилось?

— Совещание? Ах да, я и забыл.

Но вместо того чтобы пойти к «штабной», Витька почему-то завернул к обрыву, прислонился к мокрой лиственнице и остался так стоять. Шел дождь. Байкал, небо, сопки — все слилось в одну серую мглу. Боря смотрел на Витьку издали, но подойти не решался. Его и узнать нельзя. И все это случилось за каких-нибудь пять минут.

Боря медленно пошел к себе. Отстегнул деревянные палочки-пуговицы, открыл дверцу. Влез внутрь. Потом лег на матрац и заложил за голову руки. По тугому брезенту монотонно стучал дождь. Стучал, стучал… С берега через равные промежутки времени доносились удары волны. Боря лежал с закрытыми глазами, думал о какой-то Оле и видел тяжелые грохочущие валы и маленькую черную лодку на самой вершине белого гребня.

Я вскочил с койки и глянул на часы, лежавшие на стуле: пять утра. Рановато… Я очень боялся проспать и вчера лег пораньше, чтобы к полшестому поспеть на пирс прииска, откуда на драгу отходила моторка с новой сменой.

Но больше спать не хотелось, и я, наспех позавтракав холодными бобами, вышел из домика, спрятал ключ под камень, как велела хозяйка, и не спеша пошел к Байкалу.

Я шел по сырой тропинке, шел и слушал, как в поселке горланят петухи и мычат уже проснувшиеся коровы. На траву, казалось, с шорохом оседал утренний туман. На всякий случай я глянул на часы и похолодел — тридцать пять шестого! И почти одновременно раздался стук мотора.

Срезая путь, я побежал к пирсу. Перемахнул изгородь, перепрыгнул ручей, взбежал на большой песчаный бугор. Моторка уже отошла от пирса! От досады я швырнул на землю шапку, стал кричать и махать руками. Напрасно. Моторка все дальше и дальше уходила от пирса, стреляя синим дымком и вычерчивая на воде белую дорожку пены. Байкал горел на солнце тысячами блесток, по его веселой ослепительной глади неслась маленькая лодка с черными фигурками людей, а я стоял на песчаном бугре и сжимал кулаки.

Всю жизнь я куда-то опаздываю по нерасторопности. Иногда опаздываю на чуть-чуть, но опаздываю. И тем обидней… Я знал когда-то девушку. У нее была легкая походка, темные волосы и безрассудно синие глаза, и мне казалось, что они вспыхивали чуть ярче обычного, останавливаясь на мне. Но я опоздал сказать ей несколько слов и больше не слышу ее шагов и голоса. Я откладывал дела, которые мог сделать немедленно, а потом уже было поздно. Сколько раз уходило из рук то, что было так близко… Шли месяцы, летели годы, а я ничему не научился.

И вот сегодня случилось то же самое. Мне нужно было попасть на драгу, на эту необычайную плавучую фабрику, которая из грунта моет золотой песок. Редакция журнала срочно требовала очерк о ней, а я опоздал! Завтра я на нее не попаду: срок командировки кончается, мне нужно уезжать отсюда…

Драга работала у берега в нескольких километрах от поселка. Конечно, это было не так уж далеко, но тащиться в такую рань по неизвестной тропе мне вовсе не хотелось. Хозяйка заезжего дома, где я остановился, предупредила меня, что без местного человека одному ходить не следует, дорога идет по кручам: ногу сломаешь, камень сорвется и подшибет — никто не поможет… Да я и сам знал от геологов: одному в тайгу не ходить. Но главное не это. Не потому мне так не хотелось тащиться пешком, что я был слишком осмотрительным, — нет, просто за многие годы незаметно въелась в душу ленца. Я привык к стремительным самолетам и поездам, к автобусам и катерам, и не хотелось испытывать терпение, передвигая ноги по утомительной горной тропе…

До чего было бы славно промчаться сейчас к этой драге на моторке, подышать студеным морским воздухом, посмотреть, как отражаются в воде задумчивые бурые скалы…

«К черту все, пойду!» — вдруг решил я.

И пошел.

Вот и поселок позади. Тропа бежит по откосу сопки. Из-под ног вырываются камешки и катятся к воде. Сверху, с гребня сопки, смотрят вниз темные хмурые сосны и ждут, когда их осветит солнце. А вокруг меня в каплях росы голубеют незабудки, пестреют золотистые одуванчики. А справа, от берега и до легких лиловатых тучек на горизонте, размахнулся Байкал. Он весь горит, искрится, точно наполнен живой трепещущей рыбой.

Я шел по тропе, и в лицо мне бил порывистый ветер. Он шевелил волосы, проникал в распахнутый ворот ковбойки и дружески обнимал меня своими прохладными руками.

Далеко впереди в море круто спускался остроносый темный мыс, за ним начинался второй такой же мыс, за спиной второго виднелся третий… И чем дальше, тем туманнее и невесомее казались они, словно висели в воздухе. Нет, это были не мысы. Это огромные медведи, живущие в глухой тайге, спустились с дикого Приморского хребта и, уткнув свои медвежьи морды, большими глотками лакали море… Да что уж тут говорить про медведей! Не успел я и подумать о них, как вдруг сам почувствовал сухость в горле. Тропа упала вниз, и я бегом слетел к воде, хрустя мелкой серой галькой.

Я зачерпнул полную горсть Байкала и, вымочив рубашку, выпил. Холод полился внутрь и проник в каждую жилку. Я ополоснул в воде лицо, руки и пил, пил, пил. Неподалеку тем же занималась трясогузка. Вертя хвостом, на тонких ножках прыгала она у самой кромки воды, припадала клювом к Байкалу и, закидывая головку, пила, пила без конца. Всем хватало воды — мне, трясогузке, каменным медведям. Я оторвался наконец от воды, вытер рукавом губы и зашагал дальше.

Было еще рано, и люди в поселке спали: спали работники научной станции и красноносый пьянчужка-бухгалтер с приисковой конторы, который вчера ходил по улице, держась за изгородь и во все горло распевая; спали мои приятели, поселковые мальчишки, с которыми я вечером сидел на пирсе и удил бычков-широколобок. Все спали… А солнце уже взошло над землей, молодое, чистое, свежее, каким никогда не бывает днем. Оно соскучилось за ночь по Байкалу, по его чайкам и мысам, по заросшим тайгой сопкам и скалам и смотрело на море, как после разлуки, — изумленно и радостно. Ветерок носился от сосны к сосне, от колокольчика к колокольчику, и тряс их за плечи, сбивая росу, и будил:

«Эй, вы, сони, вставайте, солнце взошло!»

Я шел вдоль самой воды, ладонью прикрывая глаза от блеска, — так нестерпимо горела гладь. А когда налетал ветер и морщил море, казалось, кто-то невидимый тряпочкой протирает огромное зеркало, и после этого оно становилось еще ослепительней и легче.

Было рано и очень тихо. Но какой-то непонятный звон чудился вокруг. Звенело все: и неподвижное море, и застывшие сосны на сопках, и безмолвные колокольчики, и яркое солнце. И этот звон то нарастал и креп, то становился тонким-тонким, едва уловимым… Стояла тишина, но все вокруг звенело!.. И откуда он взялся, этот неумолчный, ликующий звон?.. Может, я нес его в себе?

А тропа бежала вперед, то перепрыгивала темный распадок — и я тоже перепрыгивал этот распадок, то ныряла под ствол сваленного дерева — и я тоже нырял следом, то взлетала вверх и продиралась сквозь кусты ольхи и смородины — и вместе с ней и я взлетал вверх… Тропа, тропа!.. Не ты ли носила на себе беглых каторжников с обрывками кандалов на ногах, не ты ли наводила на колчаковцев партизан?

Тропа шла сквозь тайгу. Как медведь в берлоге, лежала тайга, охваченная крепкой утренней дремой. Бурая шерсть ее приподнималась и опускалась на дремучих боках. Вокруг уже щелкали, свистели, заливались птицы. Но разве могли тоненькие птичьи голоса разбудить этого тяжелого и неповоротливого зверя — тайгу!

И вот тропа опять вынесла меня к пустынному берегу: ни деревца, ни травинки. Двумя гигантскими горбами взгромоздилась скала, мрачная и нелюдимая, обросшая черным лишайником и мхом, и заслонила от меня голубое небо. Каменный верблюд лежал, поджав ноги, и его длинная горбоносая морда, сонная и брезгливая, была явно недовольна жизнью.

— Эй ты, двугорбый! — закричал я. — Ну чего скис?

Верблюд и ухом не повел, только вернул мне эхо, и я не узнал своего голоса и очень удивился — это был голос великана.

И тропа еще быстрее понесла меня вперед. Она лезла все выше и выше по известковым осыпям, голым и безжизненным. Надо мной нависали выветренные останцы, они торчали в небе гигантскими пальцами, словно кто-то громадный спрятался, притаился, высунул вверх руку и пугал: берегись!

И вдруг моя правая нога поехала вниз. Я оперся на левую и прыгнул вперед. Каменный обвал загрохотал внизу, по морю пошли круги, и волна ударила в берег.

Вспомнилось предупреждение хозяйки. Но через минуту я уже забыл о нем. Байкал растворил в своей воде солнце и подмигивал мне, как равному, ветер доносил из тайги запахи смол, и звенящее утро уводило меня в другой мир…

Внезапно я услышал стук мотора. Из-за ближнего мыса показалась моторка — она везла назад, в поселок, ночную смену. Поравнявшись со мной, она с ехидством просигналила.

«Смейтесь, смейтесь!» — подумал я и зашагал дальше. Тропа вела меня сквозь березняк, виляла в путанице белых стволов, тащила сквозь заросли смородины, стремительно несла по зыбким, неверным осыпям.

Я шел через пади, мимо заколоченных изб — когда-то здесь был большой прииск. Я видел полуобвалившиеся колодцы-шурфы, откуда когда-то брали золотоносный грунт, рядом валялись старые, ржавые кайлы, которыми врубались в породу еще прадеды тех босоногих мальчишек, с которыми мы вчера ловили с пирса бычков. Я отшвыривал ногой консервные банки, оставленные туристами в местах ночевок… Но вот тропа бросила меня вниз и уперлась в скалу. Дальше дороги не было.

Гигантская черная скала встала на пути. Ее подошва уходила в море, ее вершина кончалась невесть где — снизу не увидишь. Даже белка не прошла бы вдоль моря — так круто падала скала в воду.

Что ж, в лоб ее не возьмешь — придется обходить. И я стал карабкаться наискосок, выбирая уступы и расселины в породе. Было очень жарко и душно. Я хватался за жесткие лишайники, цеплялся за трещины и бугорки. В одном месте поскользнулся и упал, но удержался за корень, торчавший из щели. Надо смотреть в оба, черт подери, а то так и погибнуть недолго.

И я опять лез и лез вверх. Конец тропы потерялся у моря, но я почему-то был уверен, что она где-то близко.

Когда я наконец забрался наверх, я заметил продолжение тропы. Я очень обрадовался, словно увидел старого друга. И я похлопал бы эту быструю, эту неутомимую тропу по плечу, если бы у нее было плечо.

Жгло колено, саднили исцарапанные руки, но я двигался вперед. Теперь тропа шла не прямиком вдоль берега, а убегала в лес, обходя горный склон, поросший мелким кустарником.

«Хватит петлять, — решил я. — Однажды я уже шел в обход». И, пожелав тропе всего наилучшего, я пошел напропалую по кустам, по траве, по осыпям… И опять я карабкался вверх возле карликовых сосен и жестких елочек. Дорогу мне преграждал громадный темный утес, а за ним, за этим утесом, я услышал отдаленный неясный гул…

Конечно, это драга… Итак — вперед!

Минут через десять я остановился передохнуть. Я стоял, и дышал, и вытирал рукавом лоб. Ветер не успевал справляться со своей работой и сушить лицо. А драга тарахтела где-то совсем недалеко, где-то за этим утесом. И тогда я взобрался еще выше — на самый нос гигантского утеса.

Здесь дул такой сильный ветер, что я ухватился за корявую сосну, чтобы не сбросило вниз. Гудели сосны, гнулись упругие елочки под его могучей силой, испуганно жалась к камню трава. Но и сосны, и елочки, и трава не отворачивались от ветра, а боролись с ним: они жили на такой недоступной высоте!

И только мох да ползучий лишайник, не вступая в открытую борьбу с яростным ветром, уютно устроились, облепив все трещины и впадины этой твердой и холодной, как железо, скалы.

А ветер качал сосны, ветер обрывал узорную хвою с лиственниц, ветер бил мне в рот и хлопал рубахой. И я стоял и видел на десятки километров вокруг. Я видел нежную синеву скал противоположного берега — как цепь далеких, туманных айсбергов. Я видел утренний Байкал во всем его ослепительном величии. Снизу он казался добрым и беспечным. Не таким он казался отсюда — с вершины этого насупленного темного утеса…

И мне стало трудно дышать, но не потому, что мешал ветер и у меня начало резать глаза, но не потому, что било солнце… Нет, если бы я даже был вот этой корявой сосной, за которую держусь, вот этим диким камнем, на котором стою, вот этой травинкой, и тогда бы, мне кажется, я был счастлив — до чего же прекрасен этот огромный солнечный мир!

…Впереди скала отвесно обрывалась вниз, но с левой стороны можно было кое-как спуститься. Упираясь каблуками, я полез по осыпи вниз, и осыпь поползла вместе со мной, и я то шел, то ехал.

Я спускался мимо обугленных сосенок, сломанных елок и пней. Там, где склон зарос лопухами и земляничником, порода была тверже, выдерживала меня и не сползала вниз, и я большими шагами приближался к морю.

У берега, на двух черных понтонах, стояло деревянное коричневое здание — плавучая фабрика по промывке золота.

Нет, оно не стояло, оно то отходило, то приближалось к берегу, и внутрь ее по каткам двигалась бесконечная цепь стальных черпаков, которые жадно грызли берег и тащили землю, камни, песок, и в драге что-то грохотало, гудело, выло…

Драга была привязана тросами к лиственнице, и, когда отходила от берега, трос падал на землю, а когда приближалась, трос натягивался, как струпа. Я переступил через этот трос и зашагал к берегу, где лежали бочки с соляркой и темнело пятно кострища.

Тело ныло, волосы прилипли к вискам, колено жгло, но я спускался вниз и думал: «А ведь не так-то уж плохо, что я сегодня опоздал на моторку, совсем не так уж плохо… Почаще бы случалось со мной такое в жизни…» Пусть неизведанной и круче бежит тропа, ярко светит солнце и гудят сосны, шелестят травы и высятся скалы и пусть дует в лицо ветер!

Валяясь в постели, Семка еще не знал, чем займется сегодня. Но только вскочил он с койки, зашнуровал ботинки, как все стало ясно: конечно же, он побывает на драге! Надоело собирать в дальних падях голубику и клюкву, искать черемшу и дикий лук на склонах сопок. Даже к геологам в экспедицию бегать за десять километров и то наскучило.

Драга работала километрах в пяти от поселка. Круглые сутки грохотала она, подрывая скалистый байкальский берег и вымывая из раздробленной породы крупинки золота или, как говорят старатели, металл. Почти все жители этого маленького поселка работали на драгах, и слово «золото» было для них таким же обыденным, как и «камень», «хлеб», «тайга». Посторонних на драгу не пускали. Однажды какой-то турист в пенсне захотел побывать на этой диковинной для горожан машине, но старший по смене, драгер, не пустил его. Турист обиделся и пожаловался на прииске, да только драгера — а это был Семкин отец — и не пожурили: лишь по специальной записке начальника прииска могут пустить на драгу. Количество добытого металла тоже держится в секрете, и даже Семкина мама не знает, какова добыча, и только после получки можно догадаться: больше металла намоют — больше денег приносит отец, меньше металла — и денег меньше. Да, постороннему попасть на драгу трудно, но ведь Семка не посторонний, всех из трех смен знает он на драге, да и дражники знают, что никакой другой мальчишка в поселке не наловил столько бревен в Байкале, что Семка без промаха бьет из ружья…

Все, кажется, бывают рады, когда Семка вдруг заявится на драгу. Все, да не все… Отец не баловал его вниманием и никогда в свою смену не пускал на драгу. Семка не помнил, чтобы отец когда-либо улыбнулся, пошутил, рассказал что-нибудь из своей жизни. Говорил он мало и только о самом необходимом. Вот, например, сегодня он встал, умылся из рукомойника во дворе и бросил маме лишь одно слово:

— Щей.

Через минуту полная миска стояла перед ним на столе, наполняя избу запахом щей. Доев их и тщательно обглодав косточки, отец обтер рукою большие усы, и в избе послышалось новое слово:

— Глазунью.

И перед отцом появилась сковорода с глазуньей и кусками потрескивающего сала. Чуть поодаль за тем же столом завтракал Семка и напряженно думал, как бы на этот раз подкатиться к отцу. Выдумывать причины было бесполезно: они не помогали, и мальчик в конце концов решил просто попросить, но вложить в свои слова столько чувства, что у отца дрогнет сердце и он не сможет отказать.

— Папа, — сказал Семка с мольбой, — возьми меня с собой.

— Зачем? — Отец поднял на него глаза.

— Я очень хочу, пап. Очень…

— Чего? — отец продолжал есть.

И Семка стал горячо и сбивчиво объяснять ему, что целый месяц не был на драге, что наловил на Байкале столько бревен, оторвавшихся от плотов, — на всю зиму дров хватит, что сегодня ему даже приснилась драга… Но отец кратко объяснил ему, что три дня назад два «пучка» бревен разбросало ветром, их может прибить к берегу и нужно подежурить.

Семка чуть не заплакал от огорчения.

— Не хочешь — и не надо, — сказал он обиженно, — меня дядя Михайло возьмет.

— Только посмей! — пригрозил отец.

— И посмею! — Семка выскочил во двор и по мокрой от росы дороге зашагал к дому дяди Михайла.

Трудно было найти в поселке более веселого человека, чем Михайло. Единственным богатством его был венский аккордеон в деревянном футляре, который он, демобилизовавшись, привез из Австрии; все свободное время Михайло играл на нем, окруженный мальчишками; ни один вечер художественной самодеятельности в клубе не обходился без него. И, когда Михайло уставал или задумывался о чем-то и играл вяло, разбитные приисковые девчонки кричали:

— Эй, Михайло, поддай уголек!

— Постойте, только лопату в руки возьму, — отвечал Михайло, припадая к аккордеону, словно и впрямь подбрасывал в корабельную топку уголь и там яростно вспыхивало пламя — музыка вырывалась из аккордеона, подхватывала девчат и парней, бросала в пляску и неслась за Байкал…

Никто не знал почему, но любимой поговоркой Михайла было: «Поддай уголек!» Кочегаром никогда он не работал, был водителем танка, но, чуть кто замешкается, загрустит ли, повесив нос, плохо ли гребет, «Эй, ты, поддай уголек!» — неизменно кидал дядя Михайло, и скоро его стали звать «Михайло — Поддай Уголек». Ему уже было за тридцать, но Семкин отец, хотя и ценил его как отличного моториста драги, частенько говорил, что в нем еще много сидит дури, что, видно, папаша в свое время не изорвал об него ни одного ремня. Ну разве это дело, когда уважающий себя мужчина, вернувшись с драги, идет не к жене, а бросается с мальчишками играть в футбол и кричит при этом не меньше других или качается с ними на качелях?..

Дядя Михайло, невысокий, в засаленном пиджаке и подвернутых сапогах, колол у сарая дрова.

— Доброе утро! — сказал Семка, подходя к нему.

— Ничего доброго, — ответил моторист, — подыми-ка нос к небу: как бы не заштормило.

Небо и вправду было в тучах, ветер рвал с веревок белье и волнами катился по траве. Но ни тучи, ни ветер не охладили Семкиного желания.

— Дядя Михайло, возьми меня на драгу.

— С папашей конфликтуешь? — Моторист прищурил один глаз. — Между прочим, мне с ним отношения портить — никакого расчета. Он как-никак надо мной начальство. Что скажешь на это?

Семка, тронув пуговицы на рубахе, надулся.

— Ну ладно, ладно, — смягчился дядя Михайло. — Только уговор, Тимофеич: на волне не киснуть. — И моторист громко крикнул: — Ты скоро там, Аришка?

Из дома вышла сестра его, девушка лет восемнадцати, в лыжных штанах и белом платочке. В одной руке она несла узелок с едой, другой на ходу поправляла косы. Ариша работала матросом на драге, и мальчишки звали ее матроской. Михайло глянул на часы, и они втроем зашагали к морю.

У пирса прииска уже стояла моторка, на корме ее Семка заметил сутуловатую фигуру отца. Моторист говорил о чем-то с другим матросом Егором, отец же сидел молча и неспешно сворачивал в толстых пальцах самокрутку. Задувал «верховик», гнал по морю мелкую волну, раскачивал моторку. Отец сидел угрюмо и тяжело, и, как показалось Семке, его даже волна не колыхала, и ноги мальчика точно приросли к земле. Он уже был не рад, что собрался на драгу. Удрать и сейчас было не поздно, но вдруг под локоть его пролезла цепкая рука Михайла и так крепко сжала локоть, что о бегстве и думать было нечего.

— А уговор? Сказано — не киснуть.

И Михайло почти поволок мальчика дальше.

— Привет, золотокопатели! — крикнул Михайло, толкнул в моторку оробевшего Семку, поздоровался за руку со щуплым мотористом и матросом. Семкин отец повернулся к нему боком, раскуривая цигарку, и словно не замечал его.

Семка сел на нос, подальше от отца, и поеживался от ветерка, попахивавшего махорочным дымком.

— Заводи свою жестянку, — бросил Михайло мотористу, — команда в сборе.

Лодка отошла от пирса и, покачиваясь на волнах, вышла из бухточки.

Добираться до драги по берегу было трудно и далеко: тропа шла по осыпям, а там, где встречались скалы, уходила в тайгу и давала крюк, поэтому три раза в день моторка отвозила на драгу одну смену и забирала отработавшую.

Ветер между тем все крепчал. Лодка неслась как лошадь, преодолевающая барьер за барьером. И всякий раз, когда навстречу моторке шла волна, Семку окатывали брызги, и он вытирал лицо рукавом. Слева тянулись глыбистые скалы, сопки, увалы зеленых падей и распадков, заросших березой и ольхой. Вне себя от радости был бы в другой раз мальчик, но сегодня день был хмурый, ветреный, промозглый и убивал всякую радость, да и мрачная фигура отца на корме не обещала ничего хорошего. И почему у него такой отец? Жалко ему, что ли, если Семка побывает на драге? Ведь он-то, когда вырастет, тоже пойдет работать на драгу, если к тому времени еще останется здесь металл. Это место, где сейчас ведутся разработки, прошлой зимой нашел отец. Люди прорубали во льду майны и ковшом брали грунт для пробы. Из всех трех драгеров отец — лучший. «Глаз у него издали видит, где металл лежит», — говорят о нем в поселке. А только что́ Семке от этого? «Мал еще», — отвечал отец на любую просьбу мальчика, и весь тут разговор.

— Уматывай! — крикнул Михайло, когда очередная волна окатила их, и вырвал у моториста штурвал. — Хорошими ты нас доставишь на судно! Тебе на печку, а нам работать надо!

И Михайло повел моторку, лавируя между волнами, уходя от прямого удара, и теперь брызги едва доставали до Семкиных волос.

Наконец они миновали последний мыс и увидели драгу — высокое, как амбар, здание на двух понтонах. Михайло подлетел к ней, ловко притерся бортом к понтону, и Егор кинул наверх конец. Семка все время опасался, что отец, как это уже было не один раз, не позволит ему вылезти из моторки, и тогда придется ехать назад с отработавшей сменой. Поэтому-то мальчик первым выскочил на палубу судна и за дядей Михайлом побежал в машинное отделение.

— Ну, как оно? — спросил отец у пожилого драгера.

— Качало трохи, — сказал драгер, — да ничего, а вот теперь такую волну ветер поднял, не позавидуешь тебе.

— Дрянь дело, — отец сплюнул, — кабы раму о берег не сломало.

— Может сломать, вишь как нахлестывает… Осторожней будь, Тимофей, а то знаешь…

— Ясно, — обрезал его отец.

Команда сдала смену, села в моторку и понеслась вдоль берега к поселку, а отец в задумчивости обошел судно, осмотрел стрелу, раму с бесконечной цепью стальных черпаков, открыл люки понтонов и заглянул внутрь, не протекают ли. Потом подошел к Михайлу и спросил:

— Работаем?

— А то нет? — сказал Михайло. Он взялся за пусковую ручку и дернул.

Двигатель не завелся. Михайло передохнул, напряг все силы и дернул еще. Внутри что-то стукнуло несколько раз и замолкло.

Все сильней и сильней покачивало драгу, все злее и яростнее плескалось море о ее борта. Палуба была мокрая от брызг, скользкая, и на драге было не очень уютно.

— Давай вместе, — сказал Семка и положил руку на теплую от Михайловых ладоней ручку.

— Не трожь! — крикнул моторист. — Одному уже зубы выбило.

— А ему бы на пользу пошло, — вдруг сказал отец, подходя, — урок вперед был бы… Отойдите оба.

Отец плюнул в ладони, взялся за ручку и, широко расставив ноги, резко дернул. Мотор сразу завелся, и драга вся задрожала, забилась, словно ей вдруг вернули жизнь. Минуты через три по каткам побежала лента черпаков. Похожие на черепах, они уползали в воду пустыми, а возвращались с песком, гравием и камнями, сбрасывали грунт в огромную вращающуюся бочку, которая находилась внутри драги, и, ненасытные, снова ползли в море, вгрызались в дно и скалистый берег. А тем временем бочка вращалась и вращалась, и порода с грохотом переваливалась в ней. У Семки сразу заложило оба уха, и он уже не слышал ни свиста ветра, ни плеска разъяренных волн.

В обед Михайло выключил мотор, к нему подсела Ариша и на верстаке, расположенном в левой части драги, стала развязывать узелок. Егор и Семкин отец тоже полезли за бутербродами и пирожками, один лишь Семка стоял у стрелы и смотрел на берег. О еде-то он совсем и позабыл. Слушая, как булькает за спиной молоко в бутылке, он глотнул слюну. Чтобы подальше быть от обедающих, он быстро прошел вдоль палубы на корму, взобрался по лесенке на площадку и выглянул в дверцу — через нее по ленте транспортера уходит в море переработанная порода. Целые островки этой породы темнели в воде, и волны с шумом разбивались о них.

И вдруг Семке показалось, что кто-то зовет его. Он оглянулся. Михайло подзывал его рукой к себе. Мальчик подошел к верстаку.

— Ты что это, на месяц вперед наелся? — Михайло протянул ему кружку молока и ломоть домашнего хлеба.

С правого борта на них посматривал отец, сосредоточенно жевавший что-то.

— Не хочу, — сказал Семка, — я сытый.

— Можешь съесть половину, я не стану неволить.

Семка равнодушно взял хлеб и кружку молока и как-то нечаянно получилось так, что через три минуты все это исчезло. Обе щеки мальчика раздувались, на подбородке и губах дрожали капли молока.

— Ну попробуй скажи тут, кто из вас отец, а кто чужой, — заметил Егор.

Аришка усмехнулась, а Семка нахмурился.

И снова взревел мотор, и в огромной ребристой бочке загрохотали гравий и камни, засвистели ремни трансмиссий, и пол под ногами заныл, задрожал, запрыгал. И снова ринулись в воду ненасытные стальные черепахи, въедаясь в твердый берег.

У лебедок стояли матросы, Ариша и Егор, и время от времени крутили большие маховики. Отец всматривался в черпаки, в берег, подходил то к одной, то к другой лебедке, выкрикивал команду, если кто-нибудь из матросов мешкал. На Семку он и взгляда не кинул.

Ветер усилился, все больше качало драгу. Лодка билась о борт, ударялась и отскакивала, как мяч.

— Сделай кранцы! — крикнул сквозь грохот Михайло, подавая мальчику кусок автомобильной покрышки.

Семка жил у моря и отлично знал, что такое кранцы. Он отрезал ножом два больших куска покрышки, привязал к ним веревки и, вскочив в прыгающую лодку, прикрутил к борту. Теперь уже волна не грозила сломать борт: между бортами лодки и драги терлись и скрипели упругие кранцы. Кончив работу, Семка вытер о штаны руки и ловко вспрыгнул на палубу драги.

А по палубе уже гуляла холодная вода, плавучую фабрику кренило, и иногда приходилось на ходу хвататься за поручни, стенки и стрелу, чтобы не упасть.

К Михайлу подошел отец. Сапоги у него намокли, на усах и бровях тоже блестели капли. Он что-то крикнул и замахал руками, но моторист показал на уши и пожал плечами. И лишь когда отец закричал, напрягая голос, Семка разобрал, что он требовал заглушить мотор: драгу могло выбросить на берег и поломать.

— А мы ее чуток от берега в море отведем! — в ухо драгеру прокричал Михайло.

— Не морское это судно, драга! — загремел отец. — Для рек она предназначенная, ни одна еще драга не работает в море!

— А наша будет, Тимофей! — крикнул Михайло. — Будет!

Отец насупленно посмотрел на него, постоял у двигателя, потом махнул рукой и зашагал к лебедкам.

Напряглись тросы якорей, заведенных в море, завертелись маховики лебедок, и судно медленно двинулось в Байкал, навстречу волнам и ветру. Оглушительно грохотала бочка, дробя обломки скалы, гравий. Вода уносила вниз тяжелые крупинки драгоценного металла, и они просеивались сквозь несколько грохотов и оседали в особых шлюзах.

Внезапно Семка увидел, что Ариша шатнулась. Лицо ее залила бледность. Она стояла у маховика, закрыв рукою глаза. Укачало! Семка подбежал к ней и крепко вцепился в чугун маховика. Егор одобрительно кивнул ему, и Семка почувствовал себя уверенней. Много раз бывал он на драге, не раз матросы других смен ставили его к лебедке: «Учись, учись, пацан, может, пригодится еще!» — и Семка научился кое-чему.

И вдруг он почувствовал, что отец смотрит на него. Холодом ожгло Семкину спину. Он вобрал голову в плечи, съежился, но руки с маховика не отпускал. Отец мог ударить его, оттолкнуть — всего ждал мальчик, но от лебедки не отходил. Он крутил ее то вправо, то влево, и, если недостаточно далеко отводил драгу, Егор махал рукой, и Семка доводил драгу до нужного места. К нему подошел отец, постоял рядом, посмотрел, потом отвел Аришу к верстаку и, не сказав ни слова, ушел в машинное отделение. Семка торжествовал: значит, драгер ничего не имеет против того, что он стоит у лебедки, стоит как заправский матрос!

Когда смерилось, в море появилась светящаяся точка: моторка везла к ним ночную смену. Быстро пролетело восемь часов, и вот уже их команде пора на отдых. Семка утомился, ботинки его насквозь промокли, спина ныла, хотелось есть. Он стоял у лебедки и представлял: через каких-нибудь полчаса он очутится на сухой, теплой и неподвижной земле, главное — на неподвижной. Все время его так мотало и раскачивало, так мутило — просто не верилось, что рядом находится неподвижная земля, где не нужно хвататься за деревья и кусты, чтобы не упасть.

Замолк мотор, отец приготовился сдавать смену. Моторка с трудом пристала к драге, но каково же было удивление Семки, когда он увидел, что в ней никого нет, никого, кроме моториста.

— А смена где? — крикнул отец.

— Какая тебе еще смена! — отозвался моторист. — Залезайте, покуда живы, — и в поселок… Кто в такую погоду работает?

Егор и дядя Михайло стояли у поручней, Ариша полулежала на верстаке, обмякшая, побледневшая. Моторист, сморщив от напряжения лоб, смотрел снизу на них и держался за драгу, чтобы моторку не било о борта. Отец перекинулся несколькими словами с Михайлом и Егором и сказал:

— Поезжай-ка ты, откуда пришел, а мы уж помаемся за лодырей.

— Вы… вы здесь останетесь? — не поверил моторист.

Но отец даже не ответил ему.

— И захвати с собой Аришу! — крикнул он, уходя. — Совсем укачало девчонку.

Ушла моторка с Аришей, зажглись на драге прожекторы, ослепив темно-зеленую пенистую воду и отвесный скалистый берег. Взревел мотор, и Семкина рука легла на холодный чугун маховика. И снова, заглушая шум волн и свист ветра, загрохотала бочка и один за другим поползли под воду стальные черпаки…

А к утру, когда Байкал стал успокаиваться и «беляки» — белые гребни — исчезли, Семка почувствовал такую усталость, что на мгновение глаза его сомкнулись и он увидел себя в постели.

— Был уговор не киснуть! — вдруг прогрохотало над его ухом. — Поддай уголек, пацан!

Рядом стоял Михайло и обтирочной ветошкой щекотал его шею. Семка встрепенулся.

Скоро моторка привезла новую смену, а они помчались к пирсу. Семка опять сидел с Михайлом на носу, а тот рассказывал ему про танковые бои у венгерского озера Балатон. Отец, как и прежде, пристроился на корме, сосал самокрутку и угрюмо смотрел в сторону. Когда мальчик ступил на пирс, у него от непривычки закружилась голова: целых две смены, шестнадцать часов, не стоял он на твердой земле!

— Ну, Семка, — сказал Михайло, когда они дошли до поселка, — раз ты матросил на драге, айда ко мне! На аккордеоне играть научу. Хочешь?

У Семки блеснули глаза:

— Сейчас или зайти попозже?

— А чего откладывать? Заворачивай. Позавтракаем — и за музыку!

Семке хотелось одного — спать. Голова была каменная, ноги шли неохотно, но разве можно было не пойти, если тебя звал дядя Михайло, неугомонный Михайло, Михайло — Поддай Уголек!

И мальчик зашагал с ним. Но не успел он пройти и десяти шагов, как сзади раздался голос отца:

— Ты куда это, Семен?

— К дяде Михайлу, — ответил мальчик.

— У тебя свой дом есть. Иди завтракать.

— Не хочу я завтракать! — в отчаянии крикнул Семка.

— Ты слышишь, что тебе отец говорит!

Голос звучал по-прежнему жестко, но в него на этот раз вплелись какие-то новые, непонятные нотки.

Семка остановился и вопросительно посмотрел на Михайлу.

— Валяй к себе, — сказал он, — или, может, он тебе не отец?

— Отец, — не очень уверенно проговорил Семка.

— Ну так и слушай, что он тебе говорит. — И Михайло — Поддай Уголек, посвистывая, легкой походкой зашагал к своему дому, а Семка вздохнул и с некоторой опаской подошел к отцу.

— Ну, чего же ты? — спросил отец и улыбнулся, впервые за все годы, которые помнил мальчик, улыбнулся, и эта улыбка была грубоватой, застенчивой, какой-то неумелой…

А когда Семка вошел в избу, он даже и завтракать не стал. Он добрался до койки и мгновенно уснул, и весь день качалась под ним койка и разъяренные волны били в борта, окатывая брызгами и пеной.

Толька не любил читать. Были дела поинтересней. Летом он убегал с мальчишками в тайгу ловить бурундуков, пригоршнями глотать бруснику и искать кедры. Ну что такое тайга без кедров? Смешно сказать, но в этой местности кедров оказалось очень мало, и если бы Толька знал об этом раньше, он, конечно, отговорил бы своего отца, плотника строительно-монтажного управления, ехать на Падун строить Братскую гидроэлектростанцию. Стоило ли тащиться за шесть тысяч километров в этот таежный поселок, чтобы отдавать на базаре за стакан кедровых орешков рубль пятьдесят?!

Летом Толька с мальчишками нырял с деревянного причала Ангарской экспедиции, с кошачьей увертливостью лазил по отвесному Пурсею — скале, что возле переправы на другой берег, а зимой…

Впрочем, зимы на Падуне Толька еще не видел, но, судя по всему, и зимой скучать ему не придется.

Да, книги Толька не любил. В школе приходилось читать, чтобы не остаться на второй год и не получить отцовского ремня. Он зажимал кулаками уши, чтобы ничто вокруг не отвлекало его, и, уставившись в цепочки строк, морща лоб, мучительно вникал в их смысл. Это было необходимо. Но чтобы когда-нибудь он сам взял в библиотеке книгу, нет, этого еще не случалось. Не мог он усидеть над книгой. Лишь восемь часов в сутки оставался он неподвижным — когда спал. Но частенько охота за бурундуками продолжалась и во сне, и мальчишка ворочался с боку на бок, дергал ногами, что-то кричал и будил всю палатку, в которой жило несколько семей.

Днем, если он не купался и не ходил в тайгу, он бегал по поселку, босой, взъерошенный, и задирал каждого встречного мальчишку, каждого поселкового пса, причем доставалось всем в равной мере — и злым и добродушным. Собак он хватал за хвост, дергал, и те визжали и, если им это удавалось, спасались от Тольки бегством.

Кроме того, он не любил мыть на ночь ноги, и каждое утро обычно начиналось с того, что мать хлестала его полотенцем за то, что он грязными ногами испачкал всю простыню. Однажды мать вообще сорвала простыню, и Толька преспокойно спал с грязными ногами на полосатом матраце, из которого жестко выпирали какие-то стебли. Наконец он спал как хотел! Мать с тех пор перестала стелить ему простыню, и это было одно из его величайших завоеваний. Жить стало просто очаровательно: прибежал с улицы, наелся картошки — и в постель!

И еще Толька не любил, когда мать гнала его в магазин, вооружив авоськой с деревянными ручками. Стоять сдавленным очередью и дожидаться, пока продавец отпустит впереди стоящим продукты, было так же невыносимо, как и читать книги. И Толька быстро нашел выход: он делал страдальческое лицо, поджимал босую ногу, прыгал на другой и начинал хныкать. И ему давали без очереди. Иногда его уличали во лжи, за шиворот оттаскивали от прилавка, но чаще всего сердобольные, доверчивые женщины жалели его, и он, посмеиваясь над их добротой, бежал с тяжелой авоськой домой. И его штаны, перешитые из отцовских, бахромой заметали пыль, и все встречные мальчишки, куры и собаки разбегались в стороны.

Но вот однажды случилось нечто непонятное. Толька затосковал. Ему чего-то не хватало. А чего — он и сам не понимал. Его вдруг сразу перестали интересовать собачьи хвосты, бурундуки и прыжки с причала Ангарской экспедиции. Забывшись, он как-то целый час простоял в очереди за маслом, вечером сам принес от водоразборной будки ведро воды и вымыл в тазу ноги. А днем он слонялся по поселку, странно тихий и задумчивый. Мать не на шутку встревожилась: не захворал ли? И Тольке самому показалось, что он чем-то заболел.

Проходя возле книжного магазина, он в раздумье остановился: может, книга расскажет ему, чем он заболел и чего ему не хватает в его отважной, стремительной жизни? Чаще всего книжный магазин «Заярского куста», как значилось на вывеске, непонятно почему был закрыт, и в щели между дверью и косяком тускло отсвечивал металлический язык. Но сегодня, как нарочно, дверь была распахнута.

Толька неуверенно вошел внутрь и втянул ноздрями непривычный запах клея, типографской краски и бумаги. На полке аккуратно стояло множество разных книг — голубых, розовых, желтых, коричневых, зеленых, и все они смотрели на растрепанного мальчишку спокойно, чуть иронически, с сознанием превосходства.

Толька нащупал в кармане все свое богатство — старую, скомканную трехрублевку, отобранную вчера у белобрысого Гарика, сынка инженера УГЭ — управления главного энергетика. Гарик, хвастаясь, достал из кармана целую горсть бумажных денег и заявил, что он самый наибогатый богач из всех мальчишек радиусом на сто километров. Толька не мог проверить точность этого утверждения, но что Гарик был богаче его, Тольки, это была сущая правда, поэтому со спокойной совестью он сделал белобрысого богача беднее вот на эту замусоленную трешку.

— Тетенька, дайте самую интересную, — сказал мальчишка, протягивая деньги.

Продавщица подозрительно посмотрела на его грязную руку, расправила трешку, оглядела ее с двух сторон, потом перевела взгляд на полки, достала одну книжку и подала ее Тольке. Затем бросила на прилавок два блестящих перышка вместо сдачи. Книга была новенькая, гладкая, прохладная, с яркой обложкой. С обложки улыбался забавный румяный старичок в окружении розовощекого мальчика в белой рубашке и хохочущих девочек с нарядными бантиками в волосах. Ух, как все это было красиво и необычно — просто дух заняло!

Лишь сейчас заметил Толька, что его штаны порваны в десяти местах, что сатиновая рубаха залита чернилами, что руки у него корявые, немытые, с грязью под ногтями… И как это он так живет и не стыдится!

Осторожно, чтобы не запачкать книгу, Толька прижал ее к животу, и, как величайшую драгоценность, вынес из магазина, перебежал дорогу, по которой сновали тягачи и самосвалы, и зашагал к порогам. Читать книгу в палатке было рискованно: мать могла куда-нибудь погнать по делу, а вот у Падунских порогов он будет в полной безопасности — туда мать наверняка не пойдет.

Толька миновал Зеленый городок, подошел к Ангаре и принялся тщательно обмывать руки в студеной воде. Грязными руками совестно было и прикасаться к этой книге. Он мыл руки и слушал рев порогов. Пороги рвали Ангару на тысячи струй, далеко вокруг разнося рев.

Толька вытер о рубаху большие покрасневшие руки, почесал правую лопатку, лег в мягкую травку и открыл книжку. И сразу словно смолк Падун, и мальчишка окунулся в глубочайшую тишину. Но часа через два до него опять донесся рев Падуна — книжка была прочитана. Толька поднял голову.

В книжке рассказывалось о смешном мальчике Пете, о чудесном дедушке Анисимовиче, о девочках Леночке, Ниночке и Лидочке, об их заботливой маме. Они очень весело жили на даче. Добрый, заботливый папа каждую субботу привозил им по пирожному. Леночке — бисквитное, Ниночке — заварное, Лидочке — миндальное, а смешному мальчику Пете — «наполеон».

Они в тенистом саду качались в гамаке, рвали с грядок клубнику. Потом под командованием дедушки Анисимовича, некогда старого солдата, строем шагали к купальне, а искупавшись, маршировали назад. Потом мальчик Петя и девочки Леночка, Ниночка и Лидочка обедали, шутили и охотно шли после обеда спать. А когда они просыпались, дедушка рассказывал им, как он храбро бился с японцами. Все этому дедушке, девочкам и мальчику давалось легко — ни забот, ни тревог, ни опасностей. Ну что это за жизнь? Другое видел вокруг себя Толька. Он потянулся, сладко зевнул, и острая жалость стиснула сердце: зачем истратил трешку — два стакана кедровых орешков!

Но Толька ненавидел уныние. Ну и черт с ней, с этой трешкой! Зато тоски больше не было. Все опять стало ясно в его жизни.

Внезапно Толька заметил впереди облезлую собаку, которая что-то искала, разрывая лапами землю, и со всего размаха запустил в нее книжкой. Собака увернулась и, злобно урча, бросилась на книжку.

Пока она трепала ее, Толька незаметно подкрался и дернул собаку за хвост. Она взвизгнула, цапнула его за палец, но мальчишка ударил ее по морде. Собака тотчас завиляла хвостом и, отбежав на безопасное расстояние, преданно уставилась на него: может быть, он захочет стать ее хозяином? Наверно, собака понимала, что тот не хотел ее обидеть — просто терпеть не мог он скуки и ему нужен был верный друг. Толька рассеянно пососал палец, потом перевернулся через голову на траве и поскакал к поселку. И собака побежала за ним.

А где-то в большом городе жил писатель и, быть может, не знал, что эту книгу он написал напрасно, потому что только правда нужна людям — и взрослым и маленьким.

— Мам, я готов! — крикнул Алик.

В ванную комнату вошла мама с цветным полотенцем и, пересчитывая пальцами ребра и позвонки, стала насухо вытирать сына. Полотенце было огромное, пляжное, купленное перед поездкой в Гагру, и его бы хватило, чтобы вытереть десять Аликов. Мальчик весь утонул в нем, и только голова со взъерошенными, как у ежа, волосами выглядывала наружу. Он покорно ворочался в сильных руках мамы, рассматривая в молочно-белых кафельных стенах свое отражение.

Наконец, когда Алик был основательно, до жжения в коже, вытерт, мама разрешила ему покинуть ванну.

— Не становись на пол, он холодный.

Под ноги Алика подъехала фанерка.

— А теперь — в постель. Завтра рано вставать.

Поеживаясь, Алик промчался по янтарному паркету — его только вчера натерли. На миг остановился у рояля, открыл крышку, пятерней ударил по басовым клавишам и прыгнул в постель. Зарывшись в одеяло, он почти мгновенно уснул.

Когда Алик открыл глаза, на стене шевелились причудливые, сказочно красивые тени райских птиц с пышными хвостами, испанских каравелл с надутыми парусами, кокосовых пальм с тропических островов Океании… Эти тени, невесомые и прозрачные, казались продолжением сна, но Алик сильно встряхнулся и окончательно понял, что никакого чуда здесь нет, просто солнце пробивается сквозь узорные занавески, рождая в его голове картины прочитанных книг, услышанных сказок.

Из кухни наплывал острый запах жареного лука и доносился недовольный мамин голос:

— Я ведь, кажется, просила тебя, Глаша, купить курицу помоложе. Опять мясо будет такое жесткое, что Алик откажется есть.

«Конечно, откажусь, — подумал Алик, — очень нужно разрывать зубами жилы и потом полчаса жевать их, как ластик. Жуешь, жуешь, челюсти устанут, а вкуса никакого».

— Я просила помоложе, — оправдывалась няня. — Откуль же я знаю… Вот теперича…

— Сама-то ведь деревенская, должна разбираться… Все учить тебя надо.

Алику стало жаль няню, и он уже был готов есть старую курицу, только бы мама отстала от Глаши. Вначале, когда Алик еще не ходил в школу и полжизни его занимала эта худенькая расторопная девчонка с жидкими косичками, уже не деревенская и еще не городская, и учила его по листьям и коре отличать осину от ольхи, кедр от сосны, по пению узнавать синицу и снегиря, он перенимал и ее словечки — «теперича» и «откуль», и мама как-то раз отчитала ее на кухне: раз Глаша живет в городской интеллигентной семье, она должна выбросить из головы эти грубые таежные слова. И всякий раз, когда Алик нечаянно употреблял их в разговоре, мама сердилась и заставляла повторять правильно, а Глаша краснела при этом, как свекла. Но сейчас Алик уже бегал в третий класс и научился говорить вполне грамотно, а вот Глаша до сих пор никак не могла отвыкнуть: стоит ей заволноваться, и опять с языка слетают «откуль» и «теперича».

— Вы Алика подняли? — донесся из гостиной голос папы. — Через час подъедет такси.

Послышались торопливые шаги, и Алик притворился спящим. Глаша стала дергать одеяло, тормошить, но мальчик всхрапывал и ничего не слышал. И только когда шершавые, как наждак, от чистки картошки и стирки Глашины пальцы легко коснулись его пяток, Алик дико взвизгнул, захохотал и забил ногами. Ох, как не хотелось расставаться с теплым одеялом, с дремотными силуэтами каравелл и кокосовых пальм на стене! Но Глаша была настойчива, и он с ее помощью кое-как оделся.

В передней уже стоял перевязанный ремнем чемодан. Второй срочно упаковывался. Кроме того, мама, вздыхая и украдкой вытирая мокрые глаза, спешно укладывала в большую кожаную сумку жареную курицу в промасленной бумаге, пирожки, пластмассовую коробку с маслом, бутылочку с анисовыми каплями от комаров и мошки, черную икру (к ней Алик всегда боялся притронуться: а вдруг из нее возьмут и выведутся лягушки?), коробку с дорожным сахаром, конфеты. Папа Алика, видный инженер-гидролог, уезжал на два месяца в командировку на строительство огромной гидроэлектростанции на Ангаре. С собой он решил захватить и Алика, потому что рядом со стройкой находилась деревня, родом из которой была жена, и в семье решили, что неплохо будет сыну отдохнуть у дедушки с бабушкой.

Быстро позавтракав, мальчик подошел к роялю, огромному и черному, как кит. Когда открывалась крышка, рояль еще больше походил на кита: клавиши напоминали белые зубы, торчащие из открытой пасти, — есть ли у кита зубы, Алик не знал. Частенько Алик не приготавливал уроки, и учительница музыки Аида Францевна, шелестя нотами, строго смотрела на него сквозь пенсне. Тогда мальчику казалось, что он падает в пасть кита и тот сейчас перетрет его своими зубами-клавишами и уплывет куда-нибудь далеко в океан.

Может быть, поэтому с роялем он расставался без всякого сожаления. Жаль только книг, особенно из библиотеки приключений, блестевших серебром корешков. Алик хотел было взять недочитанного «Следопыта», но папа сказал, что и так вещей набрали столько — пароход может утонуть, в деревне будет не до чтения, а если захочется почитать, он со стройки принесет…

Под окнами резко просигналило такси, и папа одной рукой схватил чемодан, другой — Алика и бросился по лестнице вниз. За ним торопилась мама с кожаной сумкой и, задыхаясь, давала сыну последние наставления: не бегать босиком, не купаться в Ангаре, не пить сырое молоко, ложиться не позже десяти и еще многое другое… Сзади тащила на плече второй чемодан Глаша.

— Прощай, мамочка, прощай! — крикнул мальчик, наконец оторвавшись от матери и удобно усевшись на мягком сиденье рядом с шофером, возле циферблатов и кнопок.

Хлопнула дверца, машина взревела и, как леопард, прижимаясь к земле, длинными упругими скачками помчалась к порту.

Через два дня в маленьком сибирском городке они пересели с колесного парохода на автобус, и не прошло и часа, как Алик с папой выгрузились в небольшой деревушке с тесовыми крышами и заплотами — высокими дощатыми оградами, как их принято делать в Сибири.

Все вокруг было непривычно. В оба конца деревни уходили темные, сложенные из толстых бревен избы, с причудливыми наличниками и резными ставнями. В одной избе между окнами на вате лежали кедровые шишки, во второй — елочные украшения: стеклянные звезды, рыбки, зверьки… Из этих окон на Алика загадочно смотрел таинственный, неведомый ему мир.

— Ну, вот мы и пришли, — сказал папа и двинулся к невысокому дому с ситцевыми занавесками на окнах и антенной: точно малярная кисть, стоял на крыше шест с проволочной щеточкой. Опустив на траву чемоданы, папа дернул кольцо калитки.

Во дворе злобно залаяла собака, раздались неторопливые шаги. Внутри у Алика все напряглось: кто выйдет сейчас к ним? Ведь он ни разу не видел ни дедушки, ни бабушки.

В калитке появился огромный худощавый дед в сатиновой косоворотке, без пояса, с усами и косматой бородой. У него были подвижные острые глазки, большие желтоватые уши. В руках он держал топор. Алик ошеломленно уставился на деда, не зная, что делать дальше: поздороваться? Улыбнуться? Броситься целовать?..

Нет, пожалуй, поцеловать его он бы не смог: уж слишком дед был высокий, бородатый и не походил решительно ни на кого из папиных родственников, приезжавших к ним, с которыми Алик весьма охотно и запросто целовался.

Таких дедов Алик встречал на иркутском рынке, куда иногда брала его Глаша. Называла она их нехорошим словом «мужики». «Гляди, какой здоровый хариус вон у того мужика», — говорила она, или: «Ну его, этого мужика с говядиной, одни кости у него, а нам нужна мякоть на котлеты…» И у Алика сложилось странное впечатление о них: эти «мужики» казались жителями какой-то другой страны, которых не пускают жить в город и которые живут там, где кончаются городские кварталы и начинается тайга, поля и сопки…

И вот сейчас дед, очень похожий на рыночных мужиков, стоял в калитке и не выпускал из рук топора.

— Что, отец, родню не узнаешь? — сказал папа. — От Анки поклон.

— Ванюшка, никак? — Дед как-то странно моргнул и опустил топор на землю.

— Он самый, — сказал папа, подходя к деду.

Огромный и широкоплечий, дед на две головы возвышался над ним. Его ручищи, длинные, жилистые, очутились у папы на плечах, и он крепко поцеловал его три раза.

— А это кто там еще? — спросил дед, сверху осматривая мальчика.

— Сын… Ну, не прячься за папу, иди поздоровайся с дедушкой.

Алик вышел из-за папы, глядя в траву.

— Какой махонький еще! — удивился дед.

— Подрастет. Не сразу Москва строилась.

— Звать-то как?

— Алик, — буркнул мальчик, глядя куда-то в сторону.

— Как, как? — не расслышал дед.

— Аликом его зовут, — громко произнес папа.

Дед усмехнулся:

— Не слыхивал я что-то таких имен. Верно, прежде чем дать, думали долго. В наши-то годы было проще: как народился мужчина — быть ему Иваном али Игнатием, ну Иннокентии, само собой, были в уважении. А теперича чего только не напридумывают… Ладно уж…

— Александром его зовут, — сказал папа, чуть смутившись, а мы его — по-своему, по-домашнему…

— Санька, по-нашему, значит.

У Алика что-то застряло в горле. Лишь сейчас понял он со всей определенностью, что этот дед совсем не родной ему. Его слегка покоробили и выгоревшая косоворотка без пояса, и эти таежные «теперича» и «али», и ком навоза, прилипшего к его сапогу, и то, что деду не поправилось его красивое, звучное имя Алик. А когда дед, вдобавок ко всему, оглушительно высморкался в траву, мальчику просто стало не по себе.

Собака, встретившая их лаем, умолкла и, играя острыми ушами, подошла к Алику, обнюхивая его влажным носом.

— Да что ж это я вас, как нелюдей, перед воротами держу! — спохватился дед, одной рукой ухватил за ручки два тяжеленных чемодана, поднял их и шагнул во двор. — Милости прошу…

И почти тотчас из сеней выскочила бабка, маленькая, сухонькая, до бровей повязанная темным платком. Она налетела на Алика, прижала, и он запутался в сборках ее длинной юбки, в складках ее домотканой кофты. Ну конечно, это бабушка: стала бы другая так тискать и целовать его!

Пережив первый прилив радости, бабка отодвинулась от него и покачала головой, жалостливо озирая хрупкую фигурку внука, одетого в нарядный вельветовый костюмчик с лямочками крест-накрест и накрытого сверху пестрой тюбетейкой с кисточкой.

— Какой манесенький, — вздохнула она, — одни ребрышки и кожица, легкий, как петушок. Встреть я такого где, ни за что не сказала бы, что наш. А ведь-таки наш! — проговорила бабка.

— Наш, — утвердительно кивнул дед, — на личность вроде в Ванюшку, а глаза наши, стрельцовские: синие, ухватистые глаза. Только робок уж очень, забит…

— Ну вот, в деревне поживет теперича… — продолжала бабка. — Вы уж нас извиняйте, чем богаты, тем и рады, — не город у нас тут, однако. Не взыщите, если что…

— Да что вы, что вы! — заговорил папа с улыбкой. — У вас тут так замечательно, просто рай…

«Ну зачем говорить неправду?» — подумал Алик. Не совсем уж тут рай. И как он проживет здесь два месяца среди кур и лебеды? Он, признаться, и от бабки был не в восторге. Никто еще не резал ему в глаза, что он такой маленький и худенький, как петушок. Хорошо встретили гостей, хорошо, ничего не скажешь! Нет, папины родственники лучше, без гостинца не приедут: то заводной танк привезут — мчится, и искры из пушки летят; то коробку шоколадных конфет — сами во рту тают; то потешную фигурку толстенького пингвина — их в Антарктиде, как у нас воробьев. И при этом лица папиных родственников так и лучатся улыбками, и все они в один голос говорят, что Алик такой хорошенький, такой развитой и милый мальчик. А здесь…

Забиться бы куда-нибудь в уголок и тихонько поплакать, но куда тут забьешься, если вокруг ходят страшные шипучие гуси и в каждую дыру сует свой мокрый нос собака. С внезапной нежностью вспомнил Алик о рояле, которому теперь целых два месяца суждено безмолвно стоять в гостиной и ждать его приезда, и Глаша раз в день будет вытирать его сухой тряпочкой, сухой — чтобы лак не попортился. И совсем уже не страшно было попасть в зубы этому черному добродушному киту.

— Как там Анна Петровна поживает? — спросил дед, когда они вошли в избу.

— Спасибо, — сказал папа, — хорошо.

— Поди, скучает по родным местам.

«Что она, дура, что ли, скучать по такой дыре!» — подумал Алик.

— Конечно, отец, страшно как скучает, — ответил папа.

«Ну зачем он опять говорит неправду?» Ведь ни разу, сколько помнит себя Алик, не вспомнила мама, не заскучала по этой деревеньке.

В избе их встретила еще какая-то женщина, с заплетенными на голове косами, молодая, полногрудая, — Надя, как называл ее дед. У нее было заспанное лицо — верно, только что встала. В избе после улицы казалось сумрачно, и Алик, споткнувшись о табурет, чуть не упал. Но, когда глаза его освоились, он увидел бревенчатые стены — ни разу в жизни не был он в деревенской избе, — рубленый стол, лавки, самодельный буфет. У окна на полочке стоял небольшой батарейный приемник, а в углу, как волчий глаз, настороженно тлел какой-то огонек, освещая тощее, вытянутое лицо незнакомого человека в позолоченной рамке. Но ни этот странный портрет, ни приемник, ни ослепительно белые подушки и занавески не делали избу красивой и веселой.

Просто трудно было представить, как можно жить в таком неуютном помещении, где вместо обоев и ковров — жесткие бревна, вместо паркета — стоптанные, с широкими щелями половицы и вместо белого потолка с лепными украшениями — черные балки. А что уж и говорить про ванную!

Дворцом показалась Алику их иркутская квартира по сравнению с этой хибарой!

Он сел на табурет, вобрав голову в плечи, и, сложив на коленях руки, размышлял, что ждет его дальше.

Внезапно за перегородкой раздался детский плач. Надя, разговаривавшая с папой, бросилась в другую половину избы.

— Правнук, — сказал дед не без гордости. — Иннокентий. Тоже, как весь наш род, синеглазый… — И, видя, что Алик как-то странно улыбнулся, добавил: — А ты иди-ка, глянь на свою родню, иди, не пужайся.

Алик вышел за перегородку. В легком полукруглом ящичке, похожем на лодку, на веревках, привязанных к потолочной балке, лежал младенец. Он зашелся от крика. Надя одной рукой укрывала его ножки, а другой плавно качала ящичек и что-то приговаривала. Скоро Иннокентий перестал орать. Из его не по лицу огромных синих глаз еще катились слезы.

— Хорош парень, однако? — спросил дед, поглядывая на младенца.

— Хорош, — ответил Алик и глотнул.

Ему было странно и как-то не по себе оттого, что вот этот замурзанный младенец — его родня и он должен с почтением относиться к нему. И Алик для приличия изо всех сил старался улыбаться.

— Как народилась твоя мамка, Нюшка, значит, — сказал дед, стоявший за спиной, — я и сколотил эту вот люльку. С того времени пустой не остается…

Слово «мамка» резнуло ухо мальчика — за него мама, наверно, не погладила бы его по головке. Не понравилось и то, что дед грубо назвал маму Нюшкой, и уж Алик совсем поразился, узнав, что в этой люльке, как выражался дед, в этом, по сути дела, корыте, качали когда-то его маму. Никак не мог он представить свою красивую и нарядную маму в этой избе, пропахшей смолой и березовыми вениками, свою маму, лежащую в этой люльке.

— А после Нюшки Афоньку колыхали в ней, — сказал дед, обращаясь к папе. — Ты помнишь его? На вашу свадьбу прилетал.

— Как же, — ответил папа, — такого парня да не помнить! Уже, наверное, «Ил» водит.

— Да нет уж, теперича Афоньку посадили на реа… как его там… реу…

— Реактивный, — подсказал Алик.

— Угадал, внучек, реактивный, сто четыре…

— Может, «Ту-104»? — спросил Алик.

— В точку попал. Так он и называл. На Сахалин летал на нем, вот как.

Нет, это просто не вмещалось у Алика в голове. Он, конечно, знал от мамы, что у нее есть брат летчик, и даже хвастался ребятам, что дядя Афанасий обещал прокатить его на сверхзвуковой скорости. Но дед говорил что-то несуразное. Ну хорошо, мама, пожалуй, еще могла качаться в этой люльке — как-никак девчонка, — но как мог лежать в ней летчик лучшего в мире реактивного пассажирского корабля?!

Алик не раз видел, как огромный, серебристый, с откинутыми назад крыльями самолет пролетал над городом и садился в аэропорту, а потом подымался и с легким свистом уносился куда-то.

Видно, дед хотел продолжить рассказ о сыновьях и дочерях, вышедших из этой люльки, но папа вдруг посмотрел на ручные часы и заторопился, сказав, что, если опоздает, может не застать начальство стройки.

— Иди, — разрешил дед, — только вертайся шибче. У нас тут тоже есть строители… Санька вот шоферит, вернется вскорости, отметим приезд… Как-никак не каждый день заглядываешь в нашу темноту да глушь.

— А я? — испуганно воскликнул Алик, когда папа открыл дверь.

— А ты оставайся. К вечеру приду.

Мальчик следом за папой вышел во двор. Ему очень не хотелось оставаться в этой избе, хотя в ней когда-то и вырос летчик «Ту-104».

— Только поскорее, — захныкал Алик. Он не привык оставаться один без мамы, папы или хотя бы няни.

— Идет, — сказал папа и, звякнув калиткой, скрылся.

Алик в сопровождении собаки, обходя сторонкой гусей, прошел в тенек под навес, где стояло несколько поленниц березовых дров и козлы. К стене были прислонены пила и вилы. Вдыхая едкий запах навоза, Алик стал бродить под навесом, рассматривая весло с облупившейся краской, обрывок истлевшей сети, бочку, несколько длинных кривых удилищ с металлическими катушками — значит, и здесь, как в Иркутске, ловят рыбу на рулетку? Интересно… Все предметы, лежавшие под навесом, были знакомы мальчику. Впрочем, нет, не все. Что это вон за деревянная штуковина стоит в углу?

Алик присел на корточки, потрогал пальцами штуковину. Крепкая, сухая, вся в трещинах. Рядом лежала толстая ржавая труба с едва заметными насечками по краям. Алик перевернул ее и нашел у закованного конца дырочку.

Сзади раздались шаги, и Алик отпрянул от трубы: еще подумают чего! Перед ним стоял дед и, улыбаясь, пощипывал бороду:

— С хозяйством знакомимся?

— Знакомлюсь, — пролепетал Алик.

— Ну-ну. А все понял, что к чему?

— А чего здесь понимать? Что я, весла не видел, что ли…

— Весло-то видел, а вот энту деревяшку, может, и не видел. — Дед показал на ту самую деревянную штуковину. — Знаешь, что это? Вижу, что нет. Откуль тебе знать. Сошка это — вот что. Пахали ею. И я пахал, и мой отец, и дед, и прадед… Выищешь в лесу березу поудобней, посуше, вырубишь, обтешишь, а потом Буланку запряжешь — и в борозду. Спалить бы давно надо, да жаль…

— Не нужно палить, — согласился Алик, присаживаясь на толстую ржавую трубу.

Дед тронул ее носком сапога:

— Ну, а это ты знаешь, чего объяснять, — пушка.

— Это пушка? — воскликнул Алик, приподнимаясь с трубы и чувствуя холодок в пальцах.

— Дрянная была, пороху жрала до черта… У Колчака, вишь, артиллерия полковая, ну, а мы энту артиллерию придумали… Попартизанила старушка, подымила, попужала… Все и валяется тут с тех годов.

— Дедушка, а вы были партизаном? — спросил Алик.

— Да чего там… — Дед махнул рукой и присел на козлы. — Проживешь семь десятков, съешь, как я, зубы — не из того стрелять доведется. Спокою-то в мои года не было: то японская, то германская, то опосля Колчак объявился. Будешь глазами хлопать — шкуру сдерет на сапоги. Во вторую-то германскую не тронулся, годы вышли, а сынка-то Андрея взяли. С части отписывали: убили его в Будапеште, могилка у Дуная. Ох, и верный глаз у парня был! Белок за сезон что шишек натащит; на лис тоже сноровку имел. Баба у него осталась, Анфиска, доярка в колхозе ноне… Еще молодая была, горячая. Сватались к ней парни. «Уходи, говорю, из дому, твои годы еще не все, детишек колыхать будешь». Да, уговоришь такую! «Никто, говорит, окромя Андрея, не люб мне». Одно слово, баба… Ну, а теперича куда ей, пятый десяток уже пошел…

Алик сидел на трубе, поджав ноги, и немигающим взглядом смотрел на деда, на его широченную худую грудь, на громадные корявые руки, чем-то напоминавшие соху. Дед говорил с ним о таких взрослых вещах, о которых мама с папой и не заикались при нем. И Алик впервые подумал, что он не так уж мал, стал бы иначе дед рассказывать ему свою жизнь.

И Алик узнал, что совсем еще недавно эта деревня была глухой, до районного центра вела через тайгу узкая, извилистая дорога, и нередко лошадь, почуяв вблизи медведя или волка, вскидывала голову, храпела и так несла — только с телеги не свались! Никто, даже дедов дед, не помнит, когда заложили деревню, но приезжавшие из Иркутска ученые по каким-то приметам установили, что первый сруб здесь поставили ссыльные лет триста назад. Пожалуй, это верно, ведь избы в их деревне старые, ссохшиеся, черные, словно обугленные. Изба, в которой живет дед, срублена лет двести назад одним топором, без пилы, и собрана без единого гвоздя или скобы. Окна в ней крохотные, с резными наличниками, и, когда дед был молод, на них вместо стекол была натянута коровья брюшина, темно было даже в солнечный день, не то что теперь. Но недолго осталось здесь вековать, в этом прадедовском жилище. Скоро придет сюда море, и придется сниматься со старого гнездовья, строить новый дом, высокий, просторный, с широкими окнами, а эту избенку хоть в музей сдавай.

И еще Алик узнал, что когда-то вокруг были одни леса, и, чтобы отвоевать у тайги клочок земли под поле и огород, приходилось пилить и корчевать лес, взрыхлять землю сохой. Столько было дел и забот — рубаха от пота не просыхала. И продолжалась такая жизнь долго, до тех пор, пока не отгромыхала гражданская война, пока не порешили на сходке крестьяне свести всех лошадей в одну конюшню, собрать зерно для посева и работать сообща, назвав свою артель «Вперед». Да и сейчас не легко.

Дедовы слова вылетали откуда-то из бороды и усов и, казалось, задевали за волосы и вылетали хрипловатые, не очень внятные.

Вдруг стукнула калитка, и во дворе появилась невысокая женщина в суконной юбке и кирзовых сапогах. Она ходила, размахивая руками, как мужчина, и в ушах ее качались сережки.

— Заверни-ка сюда, Анфиска, — сказал дед, — знакомься с внучком, пожаловал-таки наконец.

— Нюшкин?

— Ее.

И не успел дед договорить, как Алик очутился в сильных, горячих руках.

Потом Анфиса вынула из кармана горсть кедровых орехов и дала Алику.

— Ну, прости, мне пора на дойку, — вздохнула она, — уж вечерком наговоримся с тобой.

— А ты и его бы прихватила, — предложил дед, — по реке чуток покатается… Хочешь?

Алик ничего не мог понять: при чем тут река? Ведь Анфиса идет на дойку, а он отлично знает, что доить можно только коров, да еще, кажется, коз, а никак не хариусов и тайменей. Как же это он может покататься на реке?

Но, чтобы не попасть впросак, задавать вопросов Алик не стал.

— Хочу.

— Тогда айда! — бросила Анфиса и, размахивая руками, торопливо зашагала на огород.

Мальчик кинулся следом. Они шли по узкой тропке меж грядок с луком и капустой, а потом через заросли картофеля. Конский щавель и лебеда хлестали по голенищам тетиных сапог. Она шла быстро, и мальчик едва поспевал за нею. Штанишки у него были короткие, и всякий раз, когда травы стегали его по голым ногам, он морщился, а когда его обожгло крапивой, Алик чуть не заревел — ведь точно кипятком ошпарило. И наверно, заревел бы, если бы не стыдился Анфисы.

У Ангары было прохладно, хотя солнце еще не село. Возле самой воды стояли три распряженные подводы, лошади пощипывали возле них травку. В огромной темной лодке, причаленной тут же, белели большие оцинкованные бидоны. За веслами сидели несколько женщин.

— И где тебя нелегкая носит? — сердито сказала одна. — Полчаса дожидаемся. Ну, полезай в карбас.

— Да я не одна, — сказала Анфиса, — адмирала вам привела. Ну, дай руку, Алик, а то упадешь.

Мальчику стало неловко, что с ним обращаются как с маленьким.

— Ничего… — Алик на животе храбро перевалился через высокий борт карбаса.

— Трогай, бабы! — весело крикнула Анфиса и натужилась, толкая нос лодки.

Ей стали помогать веслами. Она вошла в воду, резко толкнула карбас и, как лихой кавалерист в седло коня, несущегося на всем скаку, впрыгнула в лодку. Лицо у нее раскраснелось, на широких черных бровях дрожали капельки воды. Она велела Алику сидеть на корме, а сама побежала на нос — впрочем, как и у всех ангарских лодок, нос и корма у карбаса были острые.

— Веселей, бабы! — крикнула она с носа, и большие весла дружно ударили по воде.

Побежал назад берег, стали уменьшаться лошади, захлюпала, застучала в борта вода. Алик забыл про обожженные крапивой ноги и холод. Женщины гребли слаженно, ритмично стучали весла, карбас так стремительно летел по Ангаре, что мальчик задохнулся от ветра. Вначале сквозь прозрачную воду виднелись галька, темные плиты, бурые извивающиеся водоросли, но вскоре вода стала черной, точно в колодце.

Чем дальше от берега, тем быстрее течение. С бешеной скоростью неслась вниз река, клокотала и пенилась, и карбас наперекор течению мчался к зеленевшему впереди берегу. Алик пытался вообразить, что он — храбрый путешественник и открыватель Христофор Колумб, стоит на палубе каравеллы и командует матросами. Но вообразить это было трудно, потому, что, во-первых, он не стоял на борту, а, сжавшись комочком, сидел на корме, во-вторых, на какой же это каравелле могут быть бидоны для молока, в-третьих, Колумб точно знал, что едет открывать Индию, а Алик весьма смутно представлял, куда плывет их карбас по такой сумасшедшей воде. Ну, а в-четвертых… Как же это женщины в крестьянских платочках могут находиться на борту корабля, если открытие новых островов и континентов — дело мужское…

Нет, это была не каравелла, это был обычный карбас, и гнали его вперед самые обыкновенные доярки.

— Ты откуль, сынок? — вдруг спросила у него ближняя женщина.

— Из Иркутска, — сказал Алик, — мой папа главный инженер и приехал на стройку, а я — к дедушке и бабушке.

— Ну, и верно, — сказала женщина, — летом у нас привольно, места красивей не найдешь.

— Мама говорит, что воздух в деревне полезней сметаны, — отозвался Алик, и все в карбасе почему-то заулыбались, и мальчику стало неловко.

— Точно, — согласилась женщина. — А кто твоя мамка? Не наша?

— Анна Петровна, — ответил мальчик.

— Слушай, Анфиска, — крикнула женщина, — чей он?

— Нюшкин, — донеслось с носа.

— Боже мой!.. А ну-ка, посмотри на меня… Да, что-то есть. Глазенки как у ней. Так она же, знаешь ли ты, она первейшая моя товарка была, погодки мы, скотину пасли вместе, картошку в золе пекли, по голубицу бегали… А сколько частушек-то перепели! Бедовой девкой была, а нонче, смотри-ка, и носа сюда не кажет…

— А ты чего хочешь, — откликнулась вторая женщина, — у ней и тогда город на уме был: уеду да уеду…

— А что такое погодки? — спросил Алик у первой женщины, слегка обижаясь на нее за то, что она назвала маму девкой и не очень довольна тем, что мама уехала из деревни.

— Родилась я на год раньше ее, я в двадцать пятом, она в двадцать шестом, вот, значит, и погодки…

Алик смотрел на эту женщину и никак не мог поверить, что она ровесница маме. Ведь мама совсем еще молодая: на лице ни морщинки, и лицо у нее белое, чистое, улыбчивое, милое, а у этой оно черное, с облезлым от загара носом, иссеченное морщинками, и кажется, на десять лет она старше мамы.

— Да ты зазяб, поди, — вдруг спохватилась женщина, — дрожишь весь.

— Ничего, — ответил Алик, — это я так…

Но не успел он договорить, как женщина быстро стащила с себя вязаную кофту и накинула ее на мальчика. И сразу ему стало тепло и удобно, точно у батареи парового отопления сидел.

От этой женщины он узнал, что они едут на Долгий остров, где хорошее пастбище для колхозных коров. С начала лета перевозят их на остров в карбасах — по пятнадцать голов зараз, там коровы и живут до осени. Туда — с пустыми бидонами, оттуда — с молоком.

— И ни капельки не страшно? — Алик посмотрел в бегущую воду, и у него слегка закружилась голова.

— А чего тут… — засмеялась женщина. — Привычные мы.

У нее, как и у Анфисы, были крепкие, жилистые руки, обветренное, сухощавое лицо. Весла она держала легко и цепко, плотно сдвинув пальцы. На правой руке блеснуло серебряное кольцо.

Внезапно где-то внизу по течению ухнул взрыв, и Алик подпрыгнул.

— Скалу рвут, — сказала женщина, — дорогу ведут. Камень там, что железо, только взрывчаткой и возьмешь…

«До чего же здесь все нелегко! — подумал Алик. — Хочешь дорогу провести — рви скалы, хочешь поесть хлеба — корчуй леса, хочешь молочка попить — греби через эту протоку по сумасшедшей воде… Не то что в городе: везде асфальт, только ногами двигать не ленись — сами идут; молока в магазинах хоть залейся — есть и в бутылках, есть и в разлив. Нужен хлеб? Ничего корчевать не надо, подай продавщице чек и получай, что душе угодно: черный, белый, плюшки, жаворонки, батоны, булки с изюмом…»

— Анфиска, бревно! — вдруг пронзительно вскрикнула одна женщина, и Алик увидел, что на лодку несется бревно — гигантское, с обрубленными сучьями.

Удар — и оно перевернет карбас. И в то мгновение, когда карбас должен был опрокинуться, на носу мелькнула чья-то тень и метнулась за борт, карбас дернулся, и Алик больно стукнулся зубами о коленки.

Бревно, вращаясь в воде, пронеслось мимо, а карбас, резко вильнув в сторону и накренившись, пролетел в метре от него. И тут остолбеневший Алик увидел, как Анфиса, выжимаясь на руках, перебросила ноги в карбас и с ее левого сапога бежит ручей.

— Окаянное! — выругалась Анфиса. — Кора-то размякла вся, чуть не оскользнулась. Доили бы коров у пресвятой богородицы…

Карбас ткнулся в берег, Анфиса выскочила и, упираясь каблуками в гальку, подтащила его. Из карбаса, передавая друг другу бидоны, быстро выбрались остальные. Потом Анфиса стянула сапог, вылила из него воду, выкрутила чулок, обулась, и они скрылись за кустами густого тальника, откуда доносилось протяжное мычание…

Возвращались медленней: под тяжестью полных бидонов карбас глубоко осел. Бидоны были теплые, к ним приятно было прикоснуться. Солнце уже опустилось, и сразу стало как-то тише, таинственней, задумчивей вокруг. Потемнела, густой синевой налилась вода; далеко впереди, на крутом взгорке, избы почти растворились в сумраке, выползавшем из тайги. И она, тайга, угрюмая и враждебная, черневшая за избами, за полоской шоссе, казалось, все ближе и ближе подступает к Ангаре, чтобы смять шоссе, столкнуть вниз деревню, захватить поля, огороды и сенокосы, вернуть себе все то, что когда-то отняли у нее люди…

Куда ни глянь — леса. Окутанные вечерней дымкой, далекие, бескрайние и непроходимые, они захлестнули своей грозной мощью весь мир, и только Ангара с трудом кое-как пробивалась сквозь них и тускло отсвечивала в клубящихся сумерках вечера. И Алик вдруг впервые почувствовал, как он мал и ничтожен по сравнению с этими лесами, небом и рекой…

Вода по-прежнему бешено неслась вниз, заворачиваясь в воронки и вскипая, пенилась у бортов и хотела повернуть карбас носом вниз, унести с собой, разбить о пороги, но мерно и решительно подымались и опускались весла, и карбас уверенно и неотступно шел к берегу.

Погрузив на подводы бидоны, пошли домой. Мальчик совсем продрог, съежился. Он бежал следом за тетей и едва успевал отбиваться от комаров; они больно жалили лицо, шею, ноги, забивались и оглушительно звенели в ушах, проникали в нос, в глаза.

Первые звезды мигнули над тайгой, где-то лаяли собаки, до одурения сильно пахло свежим сеном и полынью. Откуда-то спереди, из темноты, наплыли звуки баяна и смех.

— Санька воротился, — сказала Анфиса, пропуская мальчика в калитку, — дядька твой.

Алик так устал от всего виденного и пережитого сегодня, что хотел спать, и ничего не ответил.

Переступив порог горницы, он зажмурился — такой яркий свет ударил ему в глаза. За столом, уставленным пирогами, колбасой, ветчиной, пряниками, стаканами, кружками и высоким глиняным жбаном с брагой, сидели папа, дед, бабка, Надя и еще какие-то незнакомые люди. Ноги у мальчика словно пристали к полу, но Анфиса подтолкнула его в спину, громко поздоровалась с гостями. И Алик тоже сказал: «Здравствуйте», но голос его прозвучал как-то растерянно, заискивающе. Он подошел к столу и, точно связанный по рукам и ногам взглядами незнакомых, уставился на папу.

— Так вот он какой, ваш богатырь! — сказал молодой парень, державший на коленях баян, тряхнул огромной шапкой вьющихся русых волос и медленно развернул баян, наполняя избу волной переливающихся звуков.

Парень так же медленно сложил растянутые мехи, собрав в баян все разлетевшиеся по избе звуки, и, не снимая с рук ремней, сказал:

— Ты, говорят, уже на Долгий остров ездил коров доить?

— Ездил, — ответил Алик, — только я не доил. Катался.

— Вот оно что! А вид-то у тебя такой, точно ты один все стадо выдоил.

— Ну чего ты, Санька, прицепился к мальчонке! — шикнула на него Анфиса.

— Дай с племяшом поговорить… Чего ему на коров смотреть, он лучше завтра со мной на ГЭС поедет. Поедешь со мной?

Глаза Саньки в упор смотрели на Алика.

— Не знаю, — сказал Алик и опустил глаза.

— А чего тут знать? Я тебя сменщиком своим оформлю, — продолжал Санька. — Только скорости положенной не превышай и, когда выгружаешь грунт из самосвала, шею не жалей в заднее окошко смотреть, а то так и ухнешься в Ангару! Идет?

— Ага, — пообещал Алик. — А я сумею?

— Да чего там уметь? Главное, баранку из рук не выпускать да в оба смотреть… Сейчас очень рабочая сила нужна. Особенно наш брат, шофер, ценится…

Санька говорил быстро, сбивчиво, и Алик, хотя и знал, что тот шутит, доверчиво смотрел в горящую синеву его глаз и хотел верить, что и он смог бы работать шофером, потому что очень нужны люди здесь, в этих местах, где будет плескаться огромное море, где вырастут города и откуда повезут поезда горы каменного угля и штабеля леса…

— Ну, а теперь давай спляшем! Выходи первый — я поиграю.

— Я не умею, — сказал Алик.

— Ну, тогда ты поиграй, а я половицу погну… Вот это играни-ка!

И Санька бешено рванул баян, и изба, казалось, качнулась от бури звуков. Но, видя, что мальчик жалко улыбается, глядя на него. Санька передал баян второму дюжему парню, тянувшему брагу из кружки, и, когда тот развел мехи, Саньку словно ветром сдуло с лавки. Он хлопнул ладонью по сапогу и пошел вприсядку, вскидывая ноги выше головы.

— Тише ты, очумелый! — буркнула бабка. — Два года еще, поди, жить-то в избе.

Но Санька не слушал ее. Он откалывал такие коленца, что у Алика голова шла кругом. Он пытался вначале уследить за его ногами, но это было невозможно, потому что они из одного угла избы кидались в другой, подпрыгивали в воздухе, заходили одна за другую, сталкивались каблуками и разлетались в стороны. В жбане плескалась оставшаяся брага, прыгал в лампе фитиль, стол и лавки дрожали мелкой дрожью, и Алик и вправду поверил, что изба может рухнуть от такой пляски. А Санька шел на каблуках вдоль горницы, положив на затылок руку, выделывая ногами черт знает что, его глаза бесшабашной синевы блестели удалью, вызовом…

И вдруг Санька, раскинув руки и сдвинув сапоги, замер посреди горницы.

Мгновением позже замер и баян.

Санька вытер ладонью мокрый, как после тяжелой работы, лоб, подошел к столу, залпом выпил кружку браги, поставил ее на стол и сверкнул глазами:

— Ну, батя, я двинулся.

С лавки поднялись два его приятеля.

— Куда это ты так поздно? — удивится папа Алика.

— Приостыть надо, дядя Ваня, — сказал Санька, — на улице сейчас холодок, в самый раз.

Когда Санька с товарищами вышел из избы и их голоса затерялись в ночи, дед посмотрел на черные стекла и вздохнул:

— С первыми петухами теперь заявится… Три часа поспит — и на автобазу…

Утром, когда Алик проснулся, Саньки не было в избе — он, наверно, лихо вел свой ве́рхом груженный самосвал вдоль Ангары. Солнце пробивалось сквозь ситцевые занавески, и на темных бревнах стен уже не шевелились, как дома, сказочно красивые тени райских птиц с пышными хвостами, испанских каравелл, со вздутыми парусами, кокосовых пальм с тропических островов Океании. Пятна еловых лап, отблеск нового моря, тени заводских труб и дыма медленно поплыли по бревнам избы…

Эх, Алик, Алик, девять лет прожил ты на свете, а до сих пор не знал, что вот эти обыкновенные люди, которые упорно корчуют деревья под пашни, пасут стада, собирают и молотят хлеб, бесстрашно гонят по рекам плоты, — твоя настоящая родня, что в твоих жилах течет могучая, верная кровь, и что земля, где ты живешь, — великая, суровая, трудная земля, и что зовется она — Россия!

— Дуреха! — крикнул отец.

Федька заворочался на койке, зевнул и разжал веки. У окна стояла Клавка, а отец сидел на расшатанном стуле и стучал кулаком по столу, точно вколачивал гвозди.

С похмелья он всегда не в духе. Вчера по случаю субботы и получки у них собрались отцовские дружки, каждый явился с пол-литром. Федька тоже выпил.

— Порядок! — радовался отец. — Если такие дети, династия Ломовых не переведется. И мужики, и бабы у нас — во! — Он вскидывал большой палец с почерневшим ногтем.

Федька восхищенно пялил на него глаза: отец у него будь здоров! Сильный, решительный. Не какой-нибудь там дохляк или чувствительная личность. И никого из себя не строит.

Одно вот плохо: после крупной выпивки у него всегда дрянное настроение и он никого не щадит, пока не опохмелится. Сегодня он взялся за Клавку.

— И чтоб не ходила с ним! — крикнул он (сестра все еще смотрела во двор; плечи и спина у нее были широкие, как у отца). — Он что́, отслужит и укатит, а тебе покажет кукиш: на́ вот, выкуси! Будешь знать…

— А вот и нет, — сказала Клавка.

«Ага, он против того морячка», — сразу понял Федька, потягиваясь и зевая под одеялом. Он хоть и морячок, и ходит в военно-морской форме, и на погонах его «СФ» — Северный флот, но служит в сухопутной части неподалеку от города где-то в горах, в радиолокационной части. Парень он рослый, твердый, видный, да толку-то что, если скоро отслужит; он не осядет здесь, не увезет с собой Клавку. Очень надо ему ее увозить: такую, как она, не увозят, есть девочки и получше. Нетрудно быть получше ее…

— Слушай, что тебе говорят! — учил отец. — Не заглядывай на погоны и нашивки, нашего парня бери, местного, северского, пусть в забое работает, пусть…

— А сам почему не идешь в забой? — сказала Клавка. — Как выгнали, так и остался наверху! У «снежников» работка почище, да и пло́тят побольше, и делать нечего…

Отец замахнулся, но Клавка успела отскочить. А жаль — стукнул бы, ничего бы ей не сделалось: ряху наела — во! Нечего отцу указывать!

Отца и правда лет пять назад сняли с работы — дескать пьет сверх меры и на работу не всегда является, — и он устроился в горнолавинном бюро Сокол-горы. Ну и что с того? Отец знает, что и как… Чего она сует свой нос в мужские дела?

— А ты чего зубы скалишь? — Отец повернулся к нему. — Сбегал бы за углем… Ну?

— Я вчера три ведра принес, — сказал Федька. — Ве́рхом насыпал, некуда класть.

— Не врет? — спросил у матери отец.

— Пока что есть… Ты что это разошелся?

— Не твое дело, стол накрывай!

На полную мощность играло радио.

Передавали курские частушки, с визгом и смехом вторили лихому голосу бойкие певуньи. Отец поднял бурое, толстогубое, с отекшими подглазьями лицо, провел рукой по свалявшимся волосам и вдруг выдавил улыбку:

— У, дают! — Он даже притопнул кирзовым сапогом, вскинул руки и прошелся. С ним не заскучаешь, веселый. — Вставай, сбегай за маленькой! — велел он Федьке. — Ну?

Федьке до смерти не хотелось выползать из-под одеяла, мочить на кухне студеной водой лицо и бежать за водкой.

— Мне не дадут, — сказал он, хотя прекрасно знал магазин, где продавцы продавали водку покупателям и поменьше его.

— Как — не дадут? — возмутился отец. — Раньше ведь давали.

— Так то раньше.

Частушки кончились, и диктор объявил, что сейчас будут передавать Первую симфонию Калинникова.

— Клавка, тогда ты!

— Вот еще! — сказала сестра. — Ты на меня руками, а я буду бегать? Ты культуре сперва научись.

— Куплю я тебе новое платье, жди! — крикнул отец. — У них проси. У них, с кем водишься.

Из репродуктора полилась музыка.

Отец рванул вилку из штепселя, музыка прервалась, точно ее топором отсекли.

— Дождешься от вас чего! Сам пойду… Мать, чтоб через полчаса все было на столе!

— Опять деньги тратить? — запричитала мать. — Когда мы так купим телевизор? Твои-то приятели…

— Ладно стонать. Чтоб все было на столе! — Отец вышел.

— Конвертов купи! — бросила в спину мать. — С розочками!

Федька протер глаза. Надо вставать. Впереди почти весь день. По улице походить, что ли? Ну, конечно, можно и в картишки поиграть в пятой общаге, и по рынку потолкаться с ребятами — все эти торговки жадные и глазастые, да если одну заговорить, а вторую прикрыть спиной, не так-то все прочно лежит на прилавках…

Отец вернулся через час, загремел в коридоре сапогами, закашлял. Вошел в комнату красный, дюжий, в глазах скачут хитринки. Громко стукнув, поставил на середину стола пол-литра.

— А говорил — маленькую! — напустилась на него мать. — Так и за год на телевизор не соберешь! У всех есть, а мы как не́люди!

— Замолкни! И так тошно.

Мать побежала в кухню за снедью.

Отец заходил по комнате.

— Знаешь, кого я встретил в городе? — спросил он у Федьки, улыбнулся и почесал под мышками.

— Кого? — спросил Федька, позевывая.

— Вошел я за конвертами в магазин, купил пяток и вижу у прилавка Путилина, того самого…

«Того самого, что в шею погнал тебя с участка», — хотел было сказать Федька, но, конечно, не сказал.

— Бывшего своего начальника?

— Его… Одет-то как, боже мой! Господин господином. Шляпа. Белая рубаха. Галстук. И говорит научно, точно профессор какой. Академия! Стоит у прилавка, листает книжки, перед ним целая гора их, и все в переплетах.

«Сколько, значит, — спрашивает у продавщицы, — мне платить?» — «Семь пятьдесят пять», — отвечает та. Ну и ну, подумал я, сколько тратит денег! Девать, видно, некуда. Тратил бы на путное, а то на что? Прочитал — и хоть выбрасывай. Да и что их читать? Везде одно и то же, только немножко по-разному заливают… Делать, видно, нечего. Хорошо живется на наших трудовых спинах-то! Удобно. Пошел Путилин к кассе и наткнулся на меня. Думаю, забыл давно. Так нет же. «Здравствуйте, Ломов, — говорит, вежливо так говорит, на „вы“, хитер! — Приятно видеть вас в этом магазине…» Я прикинулся, что очень уважаю его и про старое забыл. «Спасибо, Алексей Алексеевич, отвечаю, как же сюда не заходить? Мы хоть и простые люди, а к культуре тянемся…» — «Хорошие слова, — говорит Путилин, — без книги и жизни-то нет настоящей… Правильно я говорю?» — «А то как же», — отвечаю, а сам думаю: ох и бездельник же ты, ох и денег же у тебя! Побыл бы ты в нашей шкуре!

Федька радостно завозился на стуле.

— Ты чего это осклабился?

— А ничего… Так просто…

— Выбирается он из толпы, идет к кассе… Ты что это? Чего улыбаешься? Ответишь или нет?

— А чего отвечать, папаша… Я сынка его вспомнил, Севку.

— Ну и что?

— Такой же он — умненький, ухоженный и вечно с книгой, на улице даже на ходу читает, и такой ученый: на любой вопрос ответит…

Чем больше говорил о нем Федька, чем шире его рот расползался в улыбке, тем сильней чесались кулаки. Давно, ой как давно не отскакивали они от подбородка Севки!

Вдруг Федька вспомнил: недавно про Севку даже в школьной стенгазете писали — про его храбрость: помогал спасать засыпанную лавиной лыжницу… Все остальные трусы, один он храбрец. Федькины кулаки вдруг до хруста сжались. «Добро, узнаешь еще, какой ты…»

И Федька уже почувствовал, как все это произойдет. И потянулся.

Внезапно он вспомнил: сегодня в три часа у их одноклассника Олега (воображала и гений!) собираются ребята их класса. Не все, конечно. Его, например, Федьку, не позвали: не тот, видите ли, уровень. Да начхать ему на этих умников и чистюль, и позвали бы — не пошел, честное слово — не пошел бы. Надо очень. Чаёк небось будут распивать — ха-ха! — с пирожками и по-своему острить, музычку слушать… Плевать ему на них! Но если они думают, что он ниже их, ой, как ошибаются! Кое в чем, может, и не такой он, как они, но кое в чем… Ладно уж. Сами убедятся!

До половины третьего слонялся Федька по улицам, проторчал с приятелем на рынке, но там было скучно: мешали два милиционера. Сердитый и скучающий, зашагал Федька к Северной улице, к Севкиному дому. Постоял немного на другой стороне, против знакомого подъезда.

Обычно Севка был точен, но мог выйти и пораньше, и тогда Федька не перехватил бы его и окончательно погиб бы весь день. Этого нельзя было допустить, и Федька пришел чуть загодя.

Чтобы Севка не заметил его из окна, Федька стоял в переулке и из-за угла посматривал на подъезд. Что-то он долго не выходил. У Федьки даже зазябли ноги. Он побил валенком о валенок, подул в ладони и попрыгал на месте.

«Ничего, сейчас будет потеха, погреюсь», — решил он и снова выглянул из-за угла.

Вышел!

Из подъезда вылетел Севка, юркий, в стеганой куртке — задавака! — и пошел по тротуару. Федька притаился. Севка отошел довольно далеко и скрылся в узком проулке. Тогда-то вот Федька сорвался с места и мелким шагом побежал вслед.

Севка быстро обернулся, но шага не прибавил.

— Погоди! — крикнул Федька. — Не видишь — я иду!

Севка шел дальше.

Федька почти поравнялся с ним, пошел плечо в плечо, повернув к нему голову.

— Привет герою! Совсем выздоровел?

Севка не отвечал. Губы его были сжаты.

— Ты что, говорить разучился? Или язык откусил? Или после такого героизма не ставишь меня ни во что?

— Что тебе нужно? — Севка бешено скосил на него узкие глаза.

Уж это было интересно. Вот здесь-то, когда Севка удостаивал его разговора, все и начиналось: откуда-то снизу подымалась удаль.

— Ничего особенного… Не каждый день увидишь на наших улицах героя.

— Убирайся, — сказал Севка.

В его голосе, в том, как он резко поворачивал к нему шею, как остро взблескивали его глаза, Федька почуял что-то новое.

Прохожий, шедший навстречу им, мог подумать, что идут плечо в плечо два приятеля и ведут обычный разговор про свои дела. Но только прохожий остался за спиной, как Федька снова начал:

— Храбрости у тебя, я вижу, хоть отбавляй.

— Чего тебе надо? — Севка вдруг остановился и в упор посмотрел на него: лицо худое, лихорадочно бледное, губы дрожат…

Ах, как подмывало Федьку в такие мгновения дать ему звучную оплеуху, ему, аккуратненькому и чистенькому! Дать обычную оплеуху — ха-ха-ха! — такую, чтобы щека загорелась, чтобы он взбесился и лопнул от злобы.

Вот стоит он перед ним, такой, казалось бы, неприступный, начитанный, всезнайка — учителя даже заискивают! А ведь все это черт те куда сползает от одной хорошей оплеухи. И такой он становится жалкий, обычный, а ведь Федьку-то, наверно, за человека не считает! Как его умник-отец: захотел — с работы погнал, захотел… Да что говорить!

Федька ухмыльнулся:

— Что мне надо? Ничего не надо… — Он зевнул и потянулся. — Скучно мне что-то… В морду, верно, давно не бил тебя… Скажи честно: хочешь получить в рыло?

Федька ждал, когда тот взорвется. Иначе бить было не так интересно и вроде даже не за что.

Вдруг Севка отскочил и принял стойку боксера на ринге: локти прижал к бокам, выставил кулаки.

— Ого, да ты и вправду героем стал! — Федька вдруг почуял прилив радости: он-то отлично знал, какой из Севки боксер. — Так ты совсем выздоровел или нет? Если нет, дам парочку оплеух, а если совсем — получишь в рыло…

— Ничтожество, — сказал Севка.

— Что я слышу! — Федька почувствовал, как в нем накапливается злость. — А ну, получай!

Не успел Севка отклониться, как сильнейшая пощечина едва не бросила его на тротуар. Он закачался и отскочил, но чудовищный удар в другую щеку свалил его.

Федька стоял над ним и ухмылялся.

— Ну, как настроение? — Он тронул его лоб носком валенка. — Хватит или еще?

Севка вскочил. Два пятна запылали на его щеках.

— Фашист!

Федька вскинул голову:

— Что ты сказал?

— Что слышал! — Севка стоял на изготовку, кулаками вперед.

— Повтори.

— Фашист, — сказал Севка.

Сказал тихо и холодно, и Федьке стало почему-то не по себе. Однако изнутри напирала и лезла злоба. Он пошел на Севку. Совка стоял на месте.

Вдруг Севка бросился вперед. Федька сделал нырок, ушел от удара и снизу стукнул его головой в подбородок. Севка отскочил, и на его лице Федька не увидел боли. Только странную ярость и бледность.

Впереди раздались голоса.

Севка поправил шапочку, плюнул и пошел дальше. Увидев, что идут простые гражданские, Федька побежал за ним. Он тяжело дышал. Его распирало от злобы. И он был счастлив: теперь он знает, что делать с этим сопляком!

— Повезло тебе, — сказал Федька, усмиряя дыхание. — Не они б — изуродовал бы.

Севка не отвечал.

Впереди опять стало пусто. Федька поставил ему ножку и стукнул в грудь. Севка отскочил и, что было совсем невероятно, ударил его ногой под зад.

— Умник! — крикнул Федька, отпрыгивая, и увидел у стены кусок антрацита. Вот бы чем трахнуть его — сразу было бы кончено, и рук марать не надо.

Федька сделал движение к этому куску.

— Трус! — крикнул Севка.

Это слово для Федьки было похуже «фашиста».

— Это я трус? — Он почувствовал, как немеют щеки.

— Кто ж еще? — Севка засмеялся.

Ничего не видя, как слепой, кинулся на него Федька. Но каким-то особым чутьем расслышал, скорей догадался — впереди кто-то появился… Не милиция ли?

Сунул в карманы кулаки и, чтобы как-то успокоиться, прошипел:

— С-с-сука…

Они пошли дальше. Федьку душила злоба, и он не мог идти рядом. Шел чуть сзади и смотрел на узкий, с ложбинкой затылок — всадить бы в него кулак! На неширокие плечики под курткой — изрезать бы ее бритвой! На ноги в тесных брючках — хватить бы по ним железякой!

А Севка и не чуял всей тяжести этой злобы: даже шага не ускорил.

Но все-таки Федька кинул вдогонку:

— Куда убегаешь? Потише, потише… Вот люди пройдут…

— Подонок! — бросил через плечо Сева, бросил так спокойно и просто, точно всегда был уверен, что Федька подонок.

И Федька решил: он не выпустит его живым, он отлупит его, исколотит так, как никогда не колотил. Так, что эта его хромоногая мать и лощеный гусь-отец не узнают своего сынка. Уж на этот раз он покажет ему! Видно, раньше мало бил. Мало. А человек — он такой: чем больше боится, тем сговорчивее и послушней.

Но Федька был осмотрителен. То и дело оглядывался: нет ли поблизости милиции. И вдруг он понял, Севка уходит из его рук: сейчас появится дом Олега, и он ничего не сделает с Севкой — вокруг люди…

— Зайдем во двор, — сказал Федька, — там никто не помешает.

— Иди, если тебе надо.

— Трусишь! — прошипел Федька. — Боишься!

Севка вдруг повернулся к нему и засмеялся в лицо:

— Тебя-то? Слизняка!

Прямой короткий удар в лицо откинул Федькину голову назад, даже зубы клацнули. Федька взвыл, лицо его туго наполнилось кровью. Миг — и он понял, что случилось. Еще миг — и он хотел броситься на Севку, но внутри все кричало: Федька, не лезь на рожон, Федька, осмотрись!

То спереди, то сзади появлялись люди.

У Олегова дома Севка сбавил шаг. Но что́ мог сделать Федька? Что́ он мог сделать, если на улице был светлый день и вокруг люди! Особенно здесь, на большой улице, куда они скоро вышли.

Севка пошел к подъезду.

— Иди-иди, повеселись! — процедил Федька, трогая горящее от боли лицо. — Я буду ждать. Я с места не сойду, пока не расквитаюсь с тобой… С грязью смешаю!

Севка вошел в подъезд. Федька подпер столб, вздохнул и полез в карман за сигаретой. Ему было не по себе: дождался, достукался! А все почему? Жалел. Хоть бы раз стукнул по-настоящему… «Ну хорошо ж, погоди ты у меня!»

Вдруг он сообразил: Севка не такой дурак, чтобы выйти из дому одному. Он выйдет с Мишкой Лопатиным или с Вадимом — с этим шутки плохи: насует по первое число; или с Петькой — этот не то чтобы силен, да у них большая семья и защитников потом найдется хоть отбавляй… Или…

Да мало ли с кем он может выйти из дому!

Надо сбегать за приятелями — втроем-вчетвером они справятся с ними. Севку давно не колотили, обнаглел. Таким нужно постоянно ставить синяки, и все будет в порядке…

…Вечер у Олега был в разгаре. Собралось, наверно, полкласса. Поводом для встречи была покупка нового магнитофона — «мага», как выражался Олег, его «ходовые» испытания — «обкатка». В комнате, где стоял «маг», не умолкали говор и хохот. Но громче всех хохотал Сева, и никто не понимал почему. Никто, даже сам он — не вполне. А это, наверно, было оттого, что час назад он впервые в жизни ударил человека. Ударил в лицо. В лицо, которое существует не для того, чтобы в него вреза́лся кулак. Никто не знал, что против Олегова дома, покуривая, толчется стайка мальчишек и ждет его, Севу.

Может, он боится? Нет… Прошло то время… Да и раньше, если быть точным, он не боялся Федьки. Только удивлялся ему и старался убедить, уговорить его стать другим — ведь все рождаются хорошими! — и совсем не собирался сжимать пальцы в кулаки, чтобы врезать их туда, где нос, глаза, рот.

Но выхода не было. И Сева был рад. Был очень рад, и в этой радости было что-то от нервного возбуждения, но совсем немножко, чуть-чуть. Как он залепил ему! Как хорошо было видеть ошеломленное его лицо.

Сева хохотал громче всех, носился дикими прыжками и ни с того ни с сего вдруг стал бороться с Петькой Топорковым и в два счета положил его на лопатки на паркете. Он всегда знал, что не слаб — запросто таскал с рынка пудовые мешки с картошкой, — но кто же думал, что он просто силен? Наверно, и Вадим, их спортивный вождь, взял бы его в хоккейную команду, если бы кое-что знал.

Думает, если у тебя в плечах не косая сажень, так ты уж не способен ни на что… Да, из него не выпирают мышцы, и грудь не колесом… Ну и что с того? Зато он ловок и быстр.

Веселье продолжалось. Ну и смеху же было, когда Олег запустил пленку с записью коротких речей каждого!

Пленка открывалась его предисловием — он излагал цели этой записи: каждый должен сказать что-то самое важное для себя, и потом, ровно через десять лет, окончив институты, академии и техникумы, вернувшись сюда от станков, лаборатории и пультов управления ядерных подводных лодок, из рудников и геологических экспедиций — не дай бог, из тюрем и пивных! — они снова скажут все поочередно о своей мечте, запишут и запустят старую пленку. И сразу станет ясно, кто кем был и кем стал… Историческая запись!

Кончил свою речь он так:

— От имени спортсекции Дворца культуры горняков и своего папы (ее отец был директором дворца) слово имеет спортивная звезда Северска Ирина Семенкина!

Ира со смехом прорвалась к микрофону и, потряхивая золотистыми локонами, сверкая раскрасневшимися щеками, с отчаянным блеском серых глаз прокричала:

— Главное, что нужно в жизни, — энергия, воля и преданность в дружбе… Верно ведь? Я хочу, чтобы мы никогда не были кислыми, мелкими и слабыми, чтобы мы любили ветер, солнце и большую-большую дружбу…

Сева покосился на Вадима. Тот сидел в углу, крупный, большелицый, коротко подстриженный — вот у кого плечи-то! — и угрюмо смотрел на цветную керамику на стене. «Вот для кого она все это говорит, — подумал Сева, — а он по-прежнему плохо ее слушает…»

Кончила говорить Ира, и пленка опять донесла четкий голос Олега:

— А теперь слово имеет Мишка Лопатин… Прошу, Михаил.

— Ну чего вам? — неторопливо начал Мишка. — Нечего говорить, все ясно. Подам в наш техникум, стану мастером, ну, а дальше по батиным стопам — в рудник…

— Может, даже бригада отца будет под твоим начальством? — задал вопрос Олег.

— Вполне возможно, — охотно согласился Лопатин и умолк.

— А что нам скажет Боря Орехов? — спросил Олег. — Тоже пойдешь по отцовской линии — на обогатительную фабрику флотатором?

— Нет, он будет дробильщиком, — сказал Пирожков и застучал ключом по микрофону, изображая грохот дробильного цеха, и все почему-то засмеялись.

— Бросьте вы, — вмешался Мишка, — у него рост космонавта, и поэтому…

— …он первый высадится на Венере! — докончила фразу Ира, и от смеха у потолка закачалась люстра.

— И высажусь! — крикнул Боря. Это была самая короткая речь перед микрофоном «мага».

Говорили все. Хоть по три-четыре слова, но все. Это уже был фонодокумент, это уже «глаголила сама эпоха», как заявил Олег, одарив всех присутствующих улыбкой и двумя добрейшими ямками круглого лица.

Бежала пленка, донося хохот, реплики, скрип стульев, уговоры выступить — Олег по «рассеянности» забыл выключить «маг». Вот пропел петухом Петька, прококал, как курица, промяукал, проквакал — ни одного человеческого звука не было в его выступлении.

— Тоже ничего, — сказал староста Пирожков, — после столь интеллектуальных речей нужна и разрядка, пауза… Благодарю тебя, Петр, от имени класса.

Однако Петька не смутился — это было слышно по его голосу:

— Пожалуйста! Больше не надо? Я могу и по-собачьи, и по-тюленьи…

— Спасибо, Петенька, покамест не надо.

— Если надо будет — попросим, — вставила Вика, смуглая, красивая Вика, с тонкими золотыми сережками в ушах, с такими глазами, что и посмотреть на нее страшно. И лучше бы не смотреть. Что Сева и старался делать. Но с ней, кажется, все кончено: на той последней лыжной прогулке, когда они с ней встретили Пирожкова и Сева сказал ему все, что думал про него, тогда-то вот все и оборвалось у них. Он это почувствовал. Она держалась по-прежнему доброжелательно, но все было не то.

Вдруг «маг» разразился мелким смешком.

— Ты, Пирог, ты! — завопил Петька. — А ну, чего ты нам выдашь?

Староста «выдавал» вот что:

— Обзавелся техникой? Поздравляю тебя. Олег! Отличная машина. Теперь ты стал опасным человеком, того и гляди запишешь что-либо неположенное и прокрутишь, где не следует.

— Меряешь всех на свой аршин! — завопил Петька.

— Стоп! — осадил его Вадим.

— …Надеюсь, твоя техника, как и всякая современная техника, послужит на благо человечеству…

— А нельзя поближе к теме? — перебивая старосту, крякнул Шурка Сургучев, и это аккуратно отпечаталось на пленке, которая с мягким шелестом моталась с катушки на катушку.

— Можно, дорогой, можно, ненаглядный! — хихикнул Пирожков. — Я уверен, приятели, что мы далеко шагнем в жизни и принесем много пользы…

— …собственному карману! — вставил с пленки Сева и увидел, что Вадим, сидевший у стены, мужественно борется с улыбкой.

Сева не слышал, что ответил с той же пленки староста. До него лишь донесся взрыв хохота.

Сева подошел к окну и приоткрыл штору. На той стороне улицы, у фонаря, толклась группка мальчишек, среди них, конечно, был и Федька.

Сева задернул штору, а то ребята заметят, подумают чего… Он не боится больше Федьки. Не боится, и баста! Может, все стало наоборот. Иначе зачем тот притащил сюда целую свору подобных себе?

Начались танцы. «Маг» кидал им под ноги то «фокс», то вальс, то твист. Ребята хохотали, дурачились до упаду, и громче, резче всех смеялся Сева. Когда он танцевал с Кирой, его так и вело, так и тянуло к окну — стоят они там или ушли? Но, презирая себя, он старался держаться подальше от окна.

Никто, никто в этой шумной, отданной им на вечер квартире не знал, что дом под наблюдением, что он оцеплен.

Никто.

Никто, кроме Севы.

Быстро летело время. Стрелка часов подползла к десяти.

Мать Олега позвала ребят пить чай. Чай был вкусный, краснодарский. Из свежих пирожков с мясом так и капало масло, стоило чуть нажать; хрустели серебристые бумажки «Мишек косолапых». За столом было тесно; чай пили с хохотом, задевая друг друга локтями, иронизируя и веселясь. Олег всем улыбался и грозился принести сюда «маг» и записать все это шумное безобразие.

Потихоньку ребята стали расходиться.

И здесь Севе стало плохо. Нет, он не боялся, что Федькины дружки навалятся на него где-нибудь в темноте, — было неприятно, что он слишком много думает о них.

Первым уходил Пирожков.

— Куда так рано? — пытался удержать его, правда, не очень настойчиво, Олег.

— Дела. — Староста повертел возле лба пальцем.

И Сева увидел, какое напряженное стало у Вики лицо, как покраснели и без того смуглые ее щеки.

«Ну-ну, одевайся, — приказал ей про себя Сева, — чего медлишь? Он будет рад пройтись с тобой и до дому проводит. Он так тебя понимает… Ну чего же ты, дурочка, ведь не пойду с тобой. Не хочу, чтобы видела, как эти мальчишки… Впрочем, они, может, и не решатся напасть на меня, увидев, что я не один».

И сам чуть не заорал на себя: «Ты чего, боишься?»

— Адью! — сказал Пирожков, кланяясь и благодаря мать Олега и его самого, и шаркающей походкой, спиной вперед пошел к дверям.

Вика беспомощно оглянулась на него, потом — на Севу. «Ну чего ж ты? — подумал Сева. — Беги, беги, пока не поздно!» А сам знал, что Вика не побежит за Пирожковым. Знал, но легче от этого не становилось.

Потом ушел Шурка, единственный мальчишка, одетый в школьную форму — ничего другого у него просто не было и он не ходил домой переодеваться. За ним исчезли Мишка с Борей. Сева вздохнул: это были хорошие ребята, и с ними было как-то уверенней и спокойней. Особенно в этот вечер.

— Может, пойдем, Ир? — спросила Вика и незаметно бросила взгляд на Севу.

«Иди-иди, — сказал Сева про себя, — я ничего не слышал».

— Хорошо, — ответила Ира, — скоро.

И только она сказала это, как вдруг страшно заторопился Вадим, кинул на шею шарф, ринулся к дверям и был таков. «Вот бы с кем уйти — полная гарантия безопасности!.. Хватит, перестань так думать».

Глупо и смешно, но все это началось восемь лет назад, когда он пришел в первый класс — не пришел, мама привела! — и увидел за партой маленького щекастого крепыша — Федю. Федя всегда стоял в сторонке и посмеивался. Первую пощечину он влепил Севе в третьем классе за то, что Сева не подсказал ему чего-то: Федька стоял у классной доски и пялил на него глаза, а Сева смотрел в парту.

Когда он шел домой, Федька побежал за ним. Сева не удирал, но Федька крикнул:

— Постой-постой, бить не буду.

И догнал. Спросил:

— Жалко было?

— Ничего не жалко. Выучить не мог?

И увидел почти вплотную прозрачно-голубые улыбающиеся глаза. И вслед за тем — пощечина.

Сева отскочил и схватился за щеку.

— Как тебе не стыдно! — крикнул он.

— Мало? — Федька, не переставая улыбаться, пошел на него.

Сева попятился.

— Уходи, — сказал он, — уходи отсюда!

— Ладно! На этот раз хватит. — Федька обогнал его и неторопливой походкой побрел к дому.

В глазах Севы собирались слезы. Как же это можно — подойти и ни с того ни с сего стукнуть? Не объявляя войны. Просто так… И за что?

У книжного магазина его нагнал Петька.

— Ты чего грустный? Ревел?

— Сам, наверно, ревел! — озлился Сева и пошел в обратную сторону; да и как можно было признаться, что вот сейчас ты получил оплеуху?

«Все равно не буду подсказывать, ни слова не подскажу!» — поклялся Сева.

Второй раз Федька поколотил его за другое — за отца, изгнанного с того участка рудника, где начальником был отец Севы. И после бил его Федька, но не часто и неизвестно за что… Неужели все за отца? Как-то у них было обсуждение книги о моряках-подводниках, о войне на Баренцевом море, и Сева несколько раз выступал — книга его поразила. Ему даже хлопали. Потом ребята шли группкой из школы. Незаметно все разбрелись по своим домам и улицам, и с Севой остался один Федька, хотя ему давно было пора отколоться, — они прошли его дом.

— Ух, и книга! — сказал он, блеснув глазами.

Сева молчал.

— Потрясающая! Ты так много читаешь, так помнишь все, так разбираешься…

«К чему он клонит?» — думал Сева.

— Столько ты знаешь! И такой умный, дисциплинированный.

Сева ускорил шаг, но Федька не отставал.

— Тебя так хвалят учителя! Ведь правда хвалят? — Глаза его светились веселостью.

Сева не ответил.

— Ну, чего молчишь? Или я вру? — Федька огляделся.

Вокруг ни души. И не успел Сева рта раскрыть — стремительный удар в нижнюю челюсть, и он на земле. И тотчас ощутил тупой удар, в зад, потом в бок — Федька бил ногой.

Сева вскочил.

— Ты… — крикнул он и захлебнулся от слез, боли и унижения. — Что тебе надо? Думаешь, буду подсказывать? Думаешь, я боюсь тебя?

— Я ничего не думаю. — Федька ткнул его пальцем в нос.

— Как тебе не совестно! — крикнул Сева. — Что я тебе сделал плохого?

— Ты? А ничего!

— Что ж ты… — По лицу Севы вдруг потекли слезы, он судорожно прижимал к боку сумку, и пальцы его рук сжимались в кулаки. Но он и подумать не мог, чтобы этими вот кулаками съездить в его голубые, беспечно-ленивые глаза.

— Что ж ты лезешь ко мне?

А сам подумал: «Какие жалкие слова! От него надо убегать или драться с ним». Но Сева никогда не дрался и убегать не убегал, это ведь стыдно — убегать.

Месяца три после этого Федька не трогал его, а потом Сева опять был поколочен в собственном подъезде. Он не мог понять причины его злобы и, наверно, потому, что злобы-то, собственно, и не было: Федька больше улыбался, и его ненависть к нему была странная, какая-то веселая, что ли, ненависть.

Ни с кем Сева не говорил о Федьке, не советовался, не просил защиты. Разве можно говорить о таком! Кто ж поверит, что этот добродушный мальчишка бьет его?

Это был позор, единственный позор его жизни.

Что он мог сделать? А вот что: стать сильным и бесстрашным. Смешно, но Федька помог ему стать таким. Сева начал делать зарядку, чаще бегал на лыжах, обтирался холодной водой и подолгу пропадал на спортивной площадке. На руках, плечах и животе наливались и твердели мускулы. Иногда он даже разыгрывал сценки встречи с Федькой: вот тот идет навстречу и ухмыляется:

«Мое вам!»

«Чего тебе?»

«Немного: парочку оплеух… Давай щеку!»

«Проваливай! Как дам сейчас — вверх тормашками полетишь!»

«Это ты-то?» — хохочет Федька.

«Смотри!» — Сева делает выпад, и Федька кубарем летит от него, кувыркаясь, через канавы, заборы, дома…

Но появлялся живой Федька, такой нестрашный, обыденный, тихонький — вечно в сторонке, не на виду, такой добродушно-мягкий, даже застенчивый, голос его редко услышишь и на переменке. Появлялся Федька, и Сева стискивал свои крепнущие кулаки и опять отскакивал от пощечин и ударов. Впрочем, Федька все реже приставал: может, чувствовал, что Сева становится другим?

Последняя стычка у них была осенью. Федька столкнулся с ним на пустынном дворе, у помойки, подмигнул и дал подзатыльник. Сева весь сжался, налетел на него, замахнулся. Но не ударил… До сих пор не мог он представить, как это можно бить человека.

— Только сунься, — сказал он.

Но Федька-то знал: его можно не опасаться — и хлопнул по лицу.

— У тебя нет совести! — крикнул Сева.

— Зато у тебя ее хватает на всех! А это видел? — Он щелкнул его в лоб.

— Уйди!

— От этого совести твоей не убыло! — Он стегнул его по уху.

— Когда ты наконец будешь человеком?

— А кто тебе сказал, что я человек? Зато ты, ты… Ты такой человек!.. — Он локтем ударил Севу под дых. — Такой человек, что просто восторг берет, и звучит это, как говорится, гордо!

— Тип… У тебя нет ничего святого!

— Ты так думаешь? — На Федькином лице вдруг заиграла бледноватая улыбка. — Зато у тебя есть все, что нужно, а другие могут обойтись и без этого, другие могут иметь только вот что! — Он показал крупный кулак и ударил им в ребра.

Сева тяжело задышал от бешенства:

— Гад!

— Зато ты паинька! Зато тобой не нахвалятся… А я что? Я…

Сева едва увернулся от кулака.

…И вот теперь, когда от Олега расходился народ, а под окном торчал Федька с дружками, чтобы исколотить, а может даже убить его, Сева понял — нет, не понял, это была лишь догадка — это у Федьки от ничтожества, от зависти, и ему, Федьке, нужно доказать себе хоть кулаками: в чем-то он сильней его, Севы…

Все уже ушли от Олега, все, кроме Севы. Мать Олега сидела за чайным столом, слушала их разговор и, прикрывая ладонью рот, зевала. Пора было уходить, но Сева не мог решиться. Он сидел за столом, водил чайной ложкой по цветастой синтетической скатерти и говорил, говорил, говорил.

Наконец мать Олега встала и, с трудом побеждая зевоту, принялась убирать со стола.

— Ну, я пойду, — сказал Сева и тоже нервно зевнул. — Спасибо… Было очень весело.

— Пустяки! — Олег поднялся. — Заходи.

Сева надел куртку, вязаную шапочку, махнул рукой и вышел на лестницу.

«Ну и дурак, — подумал он о себе. — Сосунок ты несмышленый! Еще молочные зубы не прорезались, таких вот и бьют все…»

Бьют? Ну, это мы еще посмотрим.

Вдруг с ним что-то случилось. Его тело залил какой-то странный, крепкий, какой-то отчаянный холод, а кулаки отвердели.

— Все, — сказал он себе негромко, — все… Слова мои кончились. Нет слов, которые понимал бы Федька. Он понимает только кулаки. И я буду бить его кулаками, чтобы он орал, чтобы он визжал и плакал. Он и его дружки. Мало что-то понимать, любить. Мало иметь убеждения. Их нужно уметь защищать, и вплоть до кулаков…

Сева медленно сходил по лестнице. Страха не было.

Дружки? Черт с ними! Пусть налетят — он не отступит. Он был трусом, маменькиным сынком. Наивным, доверчивым, как кролик. А теперь…

Сева вышел из двери и посмотрел на фонарь. Ни души.

Ушли?

Он даже почувствовал огорчение. Зачем так мучился и превозмогал себя? Зачем искал в себе то, что, оказывается, уже было в нем? Но ведь только сегодня понял он это.

А может, они спрятались за углом?

Сева пересек улицу — под фонарем валялись окурки, за углом было пусто. Сева постоял в нерешительности на тротуаре. Что ж делать? Отправиться домой? После того как он все так передумал и приготовился?

Сева оглянулся — улица была пустынна, вдоль нее дул ветер и бросал в лицо крупку. Темные волны гор неуютно нависли над уснувшим Северском.

Нет, домой идти нельзя. Не для того он столько передумал и так долго решался, чтобы пойти домой.

Сева зашагал в сторону, противоположную дому. Изредка попадались прохожие, одиночки и парочки. Проехал на мотоцикле милиционер.

Сева шел по холодному ночному городу и остановился у большого дома с освещенными окнами. Он встал под окнами, задернутыми занавеской — видны только зеленые щупальца абажура.

— Федька! — крикнул Сева, помолчал, подождал и крикнул погромче. И все время смотрел на занавески — не сдвинутся ли. Занавески не шелохнулись.

— Федька! — изо всех сил крикнул Сева.

Квартира молчала, но в ней горел зеленый огонь.

Тогда Сева нашел у подъезда обломок доски, встал на цыпочки и негромко, чтобы не разбить стекло, но требовательно постучал в окно.

Занавеска разъехалась в стороны, и в окне показалось лицо — щекастое лицо девушки с приставленной к бровям ладонью. Лицо тотчас исчезло, и в окне появился Федька. Он был в клетчатой рубашке, с торчащими во все стороны волосами.

Сева в упор смотрел ему в глаза.

Федька подтянулся на руках, стал коленками на подоконник и открыл форточку.

— Чего тебе? — спросил он.

— Выходи. — Сева не отрывал от него глаз.

— Хочешь, чтобы насовал?

— Выходи. — Сева почувствовал, как тяжело сомкнулись его кулаки. — Я тебя жду.

Федька захлопнул форточку, спрыгнул на пол, обернулся в глубину комнаты, потом опять посмотрел на Севу.

Сева загремел обломком доски о стекло — вот-вот расколется. Федька опять открыл форточку:

— Сдурел?

— Выходи!

— А где твои приятели? За домом прячутся?

— Я один… Мне надо с тобой поговорить… Выходи. Ты слышишь?

— Нашел дурака! — Федька спрыгнул на пол, и сразу с двух сторон поехали навстречу друг другу занавески, сужая просвет, в котором стоял Федька.

Потом не стало просвета, не стало и Федьки.

«Может, еще выйдет?» — подумал Сева и стал расхаживать возле окна, дыша в кулак, потому что вдоль улицы дул холодный ветер.

Федька не вышел. Сева постоял еще с полчаса. Нет, видно, не дождешься. Он зевнул и, сунув руки в карманы, пошел домой.

1966

Городок, где жила Маринка, раскинулся на берегу широкого залива — Чаячьей губы. Ее прозвали так потому, что когда-то сюда прилетали тысячи и тысячи птиц, шумели, выводили птенцов, потом здесь возник городок, птицы улетели в другие места, и теперь только одинокие чайки со сварливыми криками носились над водой. Эта губа через узкий пролив соединялась с Баренцевым морем, бескрайним, темно-серым, переходящим, как говорил отец, в огромный Ледовитый океан, и где-то там, далеко-далеко отсюда, в туманах и льдах, темнели необитаемые каменные острова, косолапо ходили белые медведи и таился Северный полюс.

С моря часто дули свирепые полярные ветры, вздували в губе пенистые волны и раскачивали узкие, как нож, серые суда — подводные лодки. Из трех человек, населявших этот городок, двое обязательно были моряками, и, наверно, поэтому городок назывался Матросском.

Маринка родилась в нем и была моряцкой дочкой. Она давно привыкла к ветрам, которые с хрустом давили на стекла их квартиры, к налетавшим с моря вихрям снега — тогда бурые сопки, окружавшие город, мгновенно застилало белой завесой и под ботинками даже в июне похрустывал снег.

Отец часто спрашивал у нее:

— Ну как, северянка, не скучаешь по югу?

Маринка вздыхала и признавалась:

— Скучаю.

И каждое лето, как и большинство ребят Матросска, ее увозили на юг скорые поезда. Кто постарше, ехал в пионерские лагеря, а Маринка с мамой — к бабушке, в калужскую деревушку Снегирево. Здесь она впервые увидела на поле рожь: тянула к себе тонкие упругие стебли, теребила усатые колоски, и на ладонь высыпались продолговатые твердые зерна.

А глянешь на рожь издали — ну прямо волны на Чаячьей губе, только там они студеные, мокрые и серые, а тут теплые и золотистые.

А какая здесь была трава — с головой накроет! Березки тут не стлались по камням, а стояли высокие, крепкие, и на них даже можно было взобраться. А кто знал, что в реке можно купаться! Бросишься с берега в воду — и совсем не холодно.

— Нравится тебе тут? — спрашивала мама.

Маринка моргала, уплетая за обе щеки хлеб и запивая густым парным молоком из глиняного горлача.

Но проходила неделя, вторая, наступала третья, и Маринке становилось не по себе в этой уютной бабушкиной деревеньке, и все чаще снился ей военный городок за Полярным кругом, где она родилась, городок на камнях, где нет ни одного деревца выше ее, и все они — березки да ивы — какие-то крученые-перекрученые, жесткие, узловатые, и зубчатые листики у них не больше копейки. Ей снились сумрачные сопки с маячными огоньками на вершинах и волны в губе. Ах, какая ледяная там вода даже летом: сунешь в воду палец и тут же выдернешь — холодно!

А на пятую неделю Маринку уже тянуло в свой городок, и она с утра говорила об этом маме, но мама равнодушно пожимала плечами:

— Не торопись, успеешь.

И Маринка ждала и не могла дождаться, когда застучит колесами скорый поезд, унося ее на Север. Здесь, в деревеньке, все было временным и не своим, а вот там, в Матросске, была своя, постоянная, настоящая жизнь.

Она приезжала в городок на камнях, и все становилось на свои места. Вверху с жарким воющим свистом проносились реактивные истребители — рядом был аэродром. Иногда со стрекозиным стрекотом медленно пролетали смешные зеленые вертолеты и опускались куда-то за губу, за плоскую рыжую сопку. С причалов доносились пронзительные свистки военных судов, стук моторов и гудки подъемного крана; он, по словам соседского мальчишки Женьки, грузил на подводные лодки торпеды.

Все было в этом городке на своем месте.

Как-то раз Маринка копалась возле дома в песке и услыхала, как одна девочка с портфелем сказала другой:

— Это нашей Лидии Алексеевны дочка.

— А ты откуда знаешь?

— Она в этом доме живет. И глянь на глаза девчонки — точь-в-точь.

Маринка улыбнулась. Это очень хорошо, что она похожа на маму. Наверно, ученицы ее. Разглядели! Соседка по квартире, тетя Маша, тоже говорила, что Маринка — вылитая мама. А когда как-то вечером мама показала соседке свои фотографии, где она была снята ребенком, тетя Маша рассмеялась. Она перевела взгляд с карточки на Маринку и обратно и покачала головой:

— Ну как две капли…

Одно только беспокоило Маринку: будет ли она такая, как мама, когда вырастет большой? Вряд ли… Мама удивительная! Она взлетала на третий этаж и сбегала вниз так быстро, что Маринке казалось, что она, как Женька, съезжает на перилах. Однажды, чтобы проверить, так ли это, Маринка приоткрыла дверь и глянула на лестницу: нет, мама сбегала по ступенькам. Все, что она делала, она делала легко и быстро, с каким-то веселым удовольствием. Вернувшись из школы, она целыми днями сновала по комнате: готовила обед, стирала, штопала, ставила в тетрадках красным карандашом пятерки и двойки…

И всегда все успевала. Иногда она уходила с Маринкой в Дом офицеров. По узкой, полутемной лесенке они спускались в плавательный бассейн. В нем даже зимой была теплая вода. Мама переодевалась в кабине и выходила совсем не похожая на себя: в резиновой шапочке и синем купальнике.

Во всем гарнизоне только три женщины занимались в секции плавания, а мужчин — человек пятьдесят, поэтому-то времени женщинам отводили маловато.

Мама вскакивала на тумбу и, выбросив вперед руки, ныряла. Маринка следила, как в прозрачной воде двигаются ее ноги и руки, смуглые и сильные; как мама, разрезая синей шапочкой воду, мчится вперед и маленькие волны плещутся о стенки бассейна. Потом мама вылезала из воды, упруго подпрыгивала на холодном цементном полу, и с ее локтей, ушей и носа капало, а по плечам и крепким круглым рукам текли ручейки, и все тело мгновенно покрывалось зябкими пупырышками.

Она хлопала себя по бокам, кричала что-то подругам — негромкий голос ее гремел под низкими сводами бассейна — и снова бросалась в воду.

Но это еще не все, что умела делать мама.

Когда перед Первым мая в Доме офицеров был объявлен конкурс на лучший пирог, мама испекла такой, что сам контр-адмирал, входивший в жюри конкурса, пробуя пирог, смачно причмокивал языком, и жюри единогласно присудило маме первый приз. С тех пор в шкафу у них висит на металлических плечиках призовое платье, темно-синее, блестящее, со сборками.

Но больше всего мама любила ходить в ярко-сером с голубой искрой костюме. Подстригалась она коротко, и, когда ходила, густые белокурые волосы ее так и кипели на ветру. Она взбегала на третий этаж и, не переведя дыхания, могла тут же со смехом рассказать тете Маше, как капитан второго ранга Андреев гнался по улице Матросска за козой, решившей полакомиться листвой высаженных у тротуаров полярных березок. И глаза у мамы блестели, отражая солнце, небо и море.

Однажды Маринка подслушала, как отец сказал маме:

— Взял бы я тебя на лодку. Штурманом стала бы. Легко бы обучил: ты сообразительная. Да не берут в подводные силы женщин. Не женское это дело.

— Хоть в поход прихватил бы когда-нибудь, — попросила мама, — поваром пошла бы. Не пожалели бы!

— Нельзя. Не разрешат.

— Эх вы, мужики! — сказала мама, поправляя у зеркала волосы. — Тираны вы все, как один, и на земле, и на воде! А теперь, оказывается, и под водой.

Отец на это заметил:

— Дай вашему брату волю — рад не будешь.

И при этом состроил такую безнадежно-мученическую гримасу, что мама, вскинув голову, начала хохотать.

И все говорят, что она и Маринка очень похожи. А тетя Маша прямо сказала: «Как две капли…» За это Маринка еще больше полюбила ее, и даже ее сын Женька, непоседливый и крикливый, с исцарапанными руками, в растерзанной и перепачканной одежде, стал приятен ей. Он вечно что-то мастерил. Чаще ломал. Взявшись однажды починить свой велосипед, он только искривил колесо и погнул спицы; пытаясь прикрепить отвалившуюся фару детского самосвала, повредил заводной механизм. Он задирал Маринку, целыми днями стучал молотком и мешал ей спать, но теперь она прощала ему все.

Однажды, будучи в миролюбивом настроении, Женька спросил у нее:

— А знаешь, почему тебя зовут Маринка?

У Маринки прямо открылся рот: разве можно знать, как и почему тебя назвали? Но Женька тут же сообщил, что как-то к ним зашла Маринкина мама и рассказала его матери: еще до рождения дочки она спорила с мужем, как лучше назвать ребенка. На всякий случай придумали два имени: если родится мальчик, путь это будет Севка; Всеволод — очень мужское, строгое и в то же время звучное имя. С этим согласились и мама и отец. А если родится девочка… Тут их мнения разошлись. Мама настаивала на имени Лена — это и красиво, и мягко — или Женя — это тоже звучит и для девочки не очень затасканно. Отец же упорно настаивал на том, чтобы девочку назвали так, как ее зовут сейчас, — Маринка.

«Ты пойми, Лида, — уговаривал он, — я человек моря, и мне близко все, что напоминает о нем. Марина — это картина, изображающая море, чаек, корабли; ультрамарин — это ярко-синяя краска, основная краска художников-маринистов; моряна — это ветер, дующий с моря… Она — наш первенец, родится здесь, в Матросске, и пусть ее имя, где бы мы ни были, напоминает нам Заполярье, Чаячью губу и море».

Маринка смеялась: как это забавно и странно, что она могла бы родиться мальчишкой! И ведь никто, ну никто-никто не знал, что она не захотела родиться вот таким курносым, крикливым и вечно перепачканным мальчишкой и, обманув всех, взяла и родилась девочкой!

Дальше Женька рассказал Маринке, что после долгих споров отец уломал маму, но она сказала, что это ее последняя уступка.

Дней пять после этого ходила Маринка и улыбалась. Совсем другими казались ей теперь мама с отцом. И кто, кто же мог подумать, что она — это ветер с моря, синяя даль и корабли на горизонте?.. И она всегда должна напоминать отцу о его молодости и службе на подводной лодке, о жизни в военной базе на берегу Чаячьей губы!

Случилось это в один из тех редких дней, когда отец был дома. Закинув ногу на ногу, он сидел на диване и читал журнал «Юность». Рядом, забравшись с туфлями на диван, возилась с куклой Маринка. Она положила куклу навзничь — круглые голубенькие глаза ее закрылись — и, теребя рукав отцовского кителя с золотыми нашивками — двумя широкими и одной узкой, — спросила:

— Пап, а Нина спит, и знаешь, что ей снится?

— Что? — Отец не отрывал от журнала глаз.

— Белый мишка на льдине, косолапый такой и смешной, он живет в снежной пещере и лапой ловит рыбу для медвежат: ударит по воде и нацепит на коготь рыбешку… Пап, да ты не слушаешь меня!

— Слушаю. — Отец перевел глаза со страницы на куклу, круглощекую, румяную, с золотистыми прилизанными волосами, и сказал: — Не снится ей медведь, ей кровать с одеялом снится. И больше ничего.

Он положил руку на голову дочери и опять перевел глаза на страницу журнала.

Маринка тем временем посадила куклу, лучистые, бездумно-голубые глаза ее открылись и, застыв в немом восторге, уставились в одну точку.

— Папа, а теперь…

Мама, проверявшая за столом у окна ученические тетрадки, не выдержала:

— Марина, можно помолчать?

— Можно, — сказала Марина, — вот только папа посмотрит, как Нина сидит, и я буду молчать, долго-долго буду молчать.

— Сережа, — попросила мама, — брось свой журнал! Не видишь, что Марина мне мешает? Читаю предложение и ничего не могу понять…

— Сейчас, — проворчал отец, — только страницу дочитаю.

Голос Маринки не умолкал ни на минуту. Дочитав страницу, отец начал возиться с дочкой: таскал на плечах, бросался подушками с дивана, щелкал по носу куклу.

— Сережа, — мама поднялась из-за стола и тронула у затылка волосы, — сегодня погода хорошая, сухо и солнце светит.

— Убраться? — обиженно спросил отец.

— Зачем… Погуляли бы. Это и тебе полезно.

— Спасибо за совет, — сказал отец. — Пойдем, Маринка, родная мамка нас выгоняет, как последних шалунов из класса. Один свободный денек выкроил, чтобы заняться повышением своего культурного уровня, так и тот домашнее начальство аннулирует… Одевайся.

Мама посмотрела на них, не выпуская из рук красный карандаш:

— И чтоб не дурачиться!

Отец накинул флотскую шинель с блестящими пуговицами и посадил чуть набок на густые волосы морскую фуражку.

— Это что значит? Разъяснения не последуют?

Отец говорил таким голосом, что Маринка никак не могла понять, шутит он или сердится.

— Сам знаешь. — Мама повернулась к ним спиной, и граненый красный карандаш ее грозно повис над тетрадкой, крупно исписанной фиолетовыми чернилами.

— Пошла в торпедную атаку, — сказал отец, утаскивая из комнаты дочку.

Они долго гуляли по городу, и Маринка храбро шагала по лужам и грязи. На широких погонах отца сверкали четыре маленькие звездочки, и все встречавшиеся им офицеры и матросы брали под козырек, и отец отвечал им тем же. И Маринке было очень приятно: вот большие, а тоже играют!

Иногда моряки подходили к ним и обращались к отцу:

— Товарищ капитан-лейтенант!.. — И дальше что-то говорили о подводных лодках, о каких-то балластных цистернах.

Маринка ничего в этом не понимала, но очень гордилась, что ее отец не просто там старшина первой статьи, или капитан первого ранга, или даже адмирал, а одновременно и капитан и лейтенант!

Гуляя с отцом вдоль крохотных полярных березок, высаженных у домов, Маринка заметила, что он то и дело посматривает на Маячную сопку. Темноглыбистая, нелюдимая, голая, точно зелень с нее ободрал ветер, она круто уходила над городом в небо.

И когда они вдоволь нагулялись по гладкому тротуару, отец еще раз кинул взгляд на вершину этой сопки и вдруг сказал:

— А может, слазим?

— Куда? — спросила Маринка.

— Вот туда, — Отец кивнул на Маячную сопку. — Давно не был там. Как привез твою маму сюда, слазили мы с ней наверх, показал я ей все, что есть вокруг, чтоб знала, где мы живем. С тех пор уже не взбирались.

— Конечно, полезем! — обрадовалась Маринка. — Я с большим удовольствием.

Они прошли улицу до конца и стали подниматься по узкой каменистой тропке. Но идти тропинкой было бы очень далеко, и отец решил взять сопку приступом. Они карабкались отвесно по камням, выбоинам, щербатинам и кривым, извилистым трещинам. Отец не выпускал из своей руки ее руку. Вниз ехал мелкий щебень, катились камешки. Издали сопка казалась безжизненно голой, скучной, а теперь вдруг Маринка увидела, что камень ее покрывают зеленые и рыжеватые мхи, сизые лишайники. В ложбинках кое-где упруго топорщатся стелющиеся березки. Но как удивилась Маринка, увидев в расщелине маленькие цветки с лиловыми лепестками.

— Папа, — крикнула она, — хочу!

Он понадежней пристроил дочку на склоне сопки — ни с места! — и полез выполнять ее приказ. Иногда, если цветок рос вблизи, Маринка сама срывала его: брала за стебель, долго крутила и дергала. Когда они добрались до вершины, в руке у отца был целый букет.

Там дул очень сильный ветер.

— Не холодно? — спросил отец.

— Нет, — посиневшими губами вывела Маринка.

Отец поплотнее завязал на ней шарф.

Они стояли на вершине, сопротивляясь ветру, валившему их, и смотрели вперед. Видно отсюда было далеко: сзади — широкая Чаячья губа с игрушечным военным городком у подножия сопки и причалами — пирсами для боевых кораблей, справа — узкое горло губы, а зато впереди до края неба колыхалось большое-пребольшое море. Налетал ветер, и по морю пробегали зыбкие полосы. Надвигались, закрывая небо, грязно-черные, опухшие тучи, и море из синего превращалось в зеленовато-серое, неприветливое.

У него не было конца. Оно вливалось в небо, и тоненькая черта горизонта иногда размывалась, и тогда казалось, что море везде, даже над головой.

— А где полюс? — спросила Маринка, дуя в варежку.

Отец внимательно посмотрел на нее.

— Вон там. — Он показал рукой наискосок. — А вон там Америка, видишь? — Отцова рука поплыла правей.

— Вижу.

— А что ты видишь, интересно?

— Мерику.

Он засмеялся и поглубже, на самые уши, натянул Маринке вязаную шапочку. Ударил ветер, и он едва успел схватить за козырек чуть не улетевшую фуражку. Надвинул ее на самые глаза, поднял воротник шинели и сказал:

— Да я тебя совсем заморожу.

Он быстро сел на валун, распахнул шинель, посадил в нее Маринку, застегнул шинель на крючки. Из нее, точно из норки, выглядывала голова в синей шапочке. Под шинелью было очень тесно, мешали руки, и Маринка для большего удобства обняла отца. От него исходило такое тепло, словно он был печкой, в которую засыпали ведро каменного угля.

И можно было не вставать: все вокруг было видно очень далеко.

Так они сидели с полчаса, смотрели на море, и никакой ветер не был страшен Маринке. Она узнала, что в годы войны на этой сопке находился сильный маяк, он показывал нашим кораблям дорогу в гавань, и сопку с тех пор прозвали Маячной. И еще отец рассказал ей, трогая истрескавшийся от ветра, дождей, солнца и холода, но все еще твердый, как железо, гранит, что вот здесь кончается наша земля, и дальше тянется все вода, вода и вода, и через тысячи морских миль начинается совсем другой материк. Вот где они живут — на самом краю света…

Маринка поудобней подобрала ноги, вздохнула:

— Материк…

Вдруг она встрепенулась, высунула из-под шинели руку и показала:

— Гляди… Гляди!

Три черточки с тонкими змейками дыма двигались у горизонта. Потом ветер донес слабые звуки выстрелов.

— Корабли, — сказал отец, — эсминцы. Молодцы, хорошо идут!

— А зачем они там ходят?

Отец убрал ее руку внутрь, получше запахнул шинель, и Маринка снова очутилась как в берлоге.

— На учении они. Понимаешь, ребята ходят в школу учиться правильно писать и решать задачки, а матросы тоже должны учиться метко стрелять из пушек, пускать торпеды и не бояться никакого шторма.

— И твой корабль тоже уходит учиться? — Маринка шевельнулась под шинелью.

— И мой.

— А он лодка или корабль?

— Он корабль, Маринка, и очень грозный корабль, только небольшой и узкий, и его издавна прозвали подводной лодкой.

Спускаясь вниз, отец одной рукой держал Маринку, второй опирался о камни, цеплялся за жесткий кустарник, и к его рукаву прилипли крохотные листики березки. Иногда отец останавливался и беспокойно посматривал на городок, на его улицы, точно побаивался кого-то. В городе он тоже не переставал оглядываться. Он переносил Маринку через канавы и большие лужи, отдавал проходившим морякам честь, но все время глядел то вправо, то влево, то оборачивался назад.

Потом сказал:

— Пойдем-ка другой дорогой. Она чище.

Но и та, другая дорога, была в камнях и грязи, и отец в основном нес Маринку на руках. Опустив ее на сухой островок и трогая на ее шапочке пушистый шарик, сказал:

— Давай не будем говорить маме, где мы были? А то она испугается и будет сердиться.

— Давай, — согласилась Маринка, укладывая в букете цветок к цветку.

Неподалеку от их дома отец втащил Маринку в магазин, купил ей пирожное — она тут же у прилавка вонзила в него зубы — и плитку шоколада «Золотой якорь». Сунув плитку в карман шинели, он сказал: «Добро», взял Маринку за руку, и они вышли из магазина.

— А теперь куда? В кубрик или еще подрейфуем?

Маринка хорошо знала: кубрик — это дом, а дрейфовать — значит гулять.

— Подрейфуем еще, — сказала она.

Но дрейфу помешала мама. Она внезапно вышла из-за угла дома. Отец чуточку побледнел и выразительно посмотрел на Маринку. Она понимающе подмигнула ему щелочками глаз.

— Ну, где странствовали? — спросила мама.

— Да так… тут… неподалеку…

— Что-то очень долго, — сказала мама. — Я и тетрадки проверить успела, и в кулинарном кружке отзанималась, и вот уже сколько времени вас ищу. Весь город обошла.

— Плохо искала, — ответил отец. — Кто виноват?

И, проговорив это, он вытащил из шинели плитку шоколада:

— Ломай.

— Что это ты вдруг? — сказала мама.

— А почему бы и нет?

Маринка притихла и с любопытством ждала, как выпутается отец и что будет дальше. Но, судя по всему, мама не очень верила ему, и выпутывался он как-то вяло и больше смотрел на мамины боты. И тут Маринка почувствовала, что должна немедленно вмешаться в разговор и выручить отца.

— А мы с папой тебе цветы нарвали, — сказала она и в озябшей руке протянула букетик с жесткими лиловыми цветками.

— Спасибо, — сказала мама. — Что-то вы все сегодня такие добрые: один предлагает шоколад, другая — цветы. Да, постойте, я, кажется, знаю, где они растут…

— Мам, а ты там тоже была, да?

— Где это там и почему это тоже? — спросила мама.

— На… на… — Маринка запнулась и страшно покраснела.

Она вдруг поняла, что проговорилась и выдала отца, и это можно было понять хотя бы уже по тому, что он неподвижно и пристально рассматривал угол кирпичного дома, точно в нем было что-то интересное.

Мама нагнулась к ней:

— И не простыла?

— Нет, — уронила Маринка, убитая и вспотевшая.

Мама выпрямилась:

— Тогда скорей идем домой, цветы нужно в воду, а то завянут. Скорее…

Маринка просияла, и они втроем быстро зашагали к дому.

Иногда Маринка думала: а есть ли у нее отец? Вечно он в своей базе или в море. Поздно вечером или рано утром он осторожно поднимал ее, сонную и недовольную, из кроватки, целовал в белокурые колечки волос, смотрел в глаза, потом укладывал, и неделю, а то и две-три в их комнате не было слышно скрипа его ботинок, выветривался запах его табака. И если бы не старая черная шинель, висевшая в маленькой передней, и не его фотография на столе, можно было подумать, что отец никогда и не жил тут и его вообще не было на свете.

Правда, мама говорила, что подводная лодка отца ушла в поход и вернется он не скоро, но легче от этого Маринке не становилось.

Зато мама не уходила ни в какие походы, а только в школу за два квартала, где учила ребят, каждый день была дома и помогала Маринке не вспоминать, не грустить об отце, который сейчас плавает где-то в Ледовитом океане и «отрабатывает», как выражаются военные моряки, свои задачи.

А потом все в Маринкиной жизни перевернулось. Заболела мама.

Ее увезли в больницу так внезапно, что Маринка, очутившись в пустой комнате одна, в первые минуты ничего не понимала. Как все случилось неожиданно и просто! По словам Женьки, вчера утром мама пошла с ребятами на экскурсию к Чаячьей губе и там рассказывала о строении горных пород, о течениях и ветрах. В воде у берега лежали некогда сорвавшиеся с гор валуны, и по ним лазали мальчишки. Мама велела всем сойти на берег. Сошли все, кроме одного. Желая похвастаться своей ловкостью, он прыгнул на самый дальний камень, но поскользнулся, бултыхнулся в воду и сразу стал тонуть.

Девчонки подняли визг, и Маринкина мама, долго не думая, сбросила с себя пальто, туфли с ботами и в одних чулках кинулась по валунам к крайнему камню. Течение далеко отнесло мальчишку, и, когда Маринкина мама бросилась за ним в воду, его уже не было видно. Несколько раз ныряла она в том месте, где он исчез, нашла и выплыла с ним на берег.

Все, что было дальше, Маринка знала сама. Она очень удивилась, увидев маму в мокром платье, с мокрыми волосами. Мама быстро переоделась во все сухое, выпила горячего чаю с малиновым вареньем, легла, укрывшись двумя одеялами, да еще попросила Маринку набросить поверх старую отцовскую шинель.

Но два одеяла и шинель не могли согреть ее. Маринка отчетливо слышала, как мамины зубы выбивают мелкую дробь. А к вечеру поднялась температура. Наутро тетя Маша сбегала в поликлинику за врачом, и вот «скорая помощь» увезла маму в больницу. Маринка видела, как маму по лестнице сносили на носилках два санитара в белом и она, покорная, присмиревшая, лежала под одеялом и смотрела на нее, Маринку, больным, измученным взглядом. Ее снесли по той самой лестнице, по которой еще позавчера легко взлетала она, постукивая каблуками по ступенькам.

Открылась задняя дверца, носилки с мамой вдвинули в машину, и белый длинный «ЗИЛ» понесся по улице.

— Идем, — сказала тетя Маша и повела Маринку вверх по лестнице. — Полежит твоя мама, отлежится и снова будет учить ребят и плавать в бассейне.

— Будет?

И слезы у Маринки подкатились к глазам.

— Конечно, будет! Она ведь такая молодая еще, и здоровая, и упрямая…

— Да, верно, — согласилась Маринка.

И вот она очутилась в опустевшей комнате. Отца тоже не было в городе: он ушел на подводной лодке в далекий рейс и сейчас его где-то качают волны Баренцева моря. Мама в больнице, а он ничего не знает. Вдруг в комнате что-то зажужжало и стукнуло Маринку в ногу. Она вздрогнула. В ее ботинок уткнулся маленький заводной автомобиль и, вращая всеми своими колесами, норовил перепрыгнуть ботинок. Маринка отдернула ногу, и машина, насколько хватило завода, проехала по полу и остановилась под столом.

Маринка улыбнулась и бросилась за автомобилем. Сквозь щель приоткрытой двери на нее смотрел Женька. С ним она всю жизнь не ладила. Один раз они воевали за Великана — приблудного черного котенка с белыми лапками. Женька решил сделать из него шофера своего самосвала и, привязав к кабине, возил по квартире. А Маринка мечтала совсем о другом: как бы понаряднее сшить для котенка платьице… Из-за этого происходило много свар. В другой раз Женька нашел в кухне ее книжку с картинками и так разрисовал цветными карандашами, что Маринка два дня всхлипывала от обиды и не могла успокоиться.

Дверь отворилась пошире, Женька вошел и сказал:

— Идем к нам. Будем строить ветряную мельницу.

— И она будет крутиться?

— Конечно, будет. Только не от ветра.

Усевшись за стол, они мастерили из железных планочек, колесиков и винтиков «Конструктора» ветряную мельницу, потом — подъемный кран и самолет. А когда пришло время обедать, обедали вместе. Вечером тетя Маша уложила Маринку спать, пожелала ей спокойной ночи, и она спокойно проспала до самого утра.

С этого дня Маринку кормила, поила и укладывала спать тетя Маша, а забавлял Женька. Но все равно жить без отца и мамы было грустно.

— Выше нос, — командовал Женька, — скоро отец с моря придет… Знаешь, кто он у тебя?

— Знаю. Подводник… Командир.

Женька ехидно морщил нос:

— И все?

— А что еще? Капитан-лейтенант, четыре звездочки.

Женька покатывался со смеху:

— Он хороший командир. Может, самый лучший в соединении.

— Ну! — ахнула Маринка.

— И самый молодой.

— Это мой папа-то? — На этот счет у Маринки было свое, особое мнение.

— Твой… Он даже получил благодарность от командующего Северным флотом.

Они гуляли по улице — кривой, горбатой улочке, расположенной на склоне сопки. Отсюда была видна губа и пирсы. Женька шел, засунув руки в карманы, и говорил:

— А ты что, не слыхала ничего?

— Нет, — вздыхала Маринка.

— А подводную лодку-то от эсминца отличишь?

Она пожимала плечами:

— Не знаю.

— Ну вот скажи мне, какой из этих кораблей подводная лодка?

Маринка долго вглядывалась в суда, стоявшие у пирса и поодаль на рейде, морщила лоб, шевелила губами и наконец ткнула пальцем в узкое длинное судно возле берега. Женька рассмеялся:

— Да это баржа! Баржа-самоходка. Она десанты возит, ну, танки еще и пушки.

И вдруг Маринке страшно захотелось увидеть подводную лодку, ту самую лодку, на которой уплыл и должен возвратиться с моря отец.

— Нет их сейчас тут, — сказал Женька, — на учениях все.

И все же попутно он немного просветил ее: показал огромные серые эсминцы с тонкими мачтами и пушками, торчащими из крутых башен; маленькие торпедные катера — они, как жучки, проносились по воде, оставляя за собой легкий пенистый след; большую и плоскую плавучую казарму, в которой живут моряки…

Тут же, на берегу Чаячьей губы, куда они скоро спустились, Маринка узнала, что Женька будет подводником и его лодка побьет все рекорды: нырнет под воду у Чаячьей губы, а вынырнет, распугивая китов, где-нибудь у Африки, и, хотя, конечно, девчонкам нечего делать на боевых кораблях, он уж по знакомству, так и быть, распорядится, чтобы ее, Маринку, пустили на борт лодки.

— Ведь хочешь со мной поплавать?

— Уй, как хочу! Только долго ждать.

— Ничего не долго.

— А сколько?

Она восторженно смотрела на будущего командира.

Женька покусывал губы, подсчитывая:

— Года так три-четыре.

— Ну, это еще ничего, — утешилась Маринка.

Приезд отца всегда радовал ее. Но что творилось с ней в этот раз, когда через три дня он вернулся из похода! Он неслышно вошел в комнату, громадный, смуглый, добрый, чуточку незнакомый после долгого отсутствия, и она бросилась к нему.

— Папа!

Он поднял ее с пола, тронул губами волосы. Она хотела рассказать про маму, но отец все уже знал. Он снял шинель и фуражку, повесил в передней на вешалку, сел на диван и вытащил из кармана скомканную газету «На страже Заполярья».

Опершись локтем о валик дивана, он полчаса, наверно, смотрел на одну статью и никак не мог ее прочитать.

— Папа, ты что? — спросила Маринка.

— Ничего, — сказал он, — поход был трудный. Устал.

Он отложил газету, заходил по комнате, зачем-то тронул корешки книг на этажерке, щелкнул по циферблату будильника, опять сел на диван. Жестом подозвал к себе Маринку, посадил на колено и спросил:

— Как жилось без мамы? Не скучала?

— Нет, — сказала Маринка, — не скучала. Мне было весело. Только вот мама…

— Ясно, — проговорил отец. — Ты у меня молодец. Так и нужно…

На завтрак он принес из магазина четыре пирожных, брикет масла, черный и белый хлеб и поставил на керогаз в кухне чайник. Масло он намазывал Маринке толщиной в палец, в чашку клал по четыре куска сахара и все время смотрел на нее.

А когда Маринка укладывалась спать, он поправил ее одеяло и, мягко держа в своих огромных руках ее голову, опять долго-долго смотрел ей в лицо, и глаза его остро блестели, потом опустил руки и как-то тихо, как-то осторожно сказал:

— А теперь спи, спи, Лида…

Дочка уставилась на него большими глазами.

— Я Маринка, — тихо ответила она, потому что Лидой звали не ее, а маму.

— Спи, Маринка, спи…

Утром она слышала, как отец говорил тете Маше:

— Спасибо, Марья Павловна. Мы так стесняем вас. Но что ж мне еще делать? Положение мое безвыходное. Родственников поблизости нет.

— Что вы, что вы, Сергей Александрович! — отвечала тетя Маша и сморкалась в платок. — Как вы можете так говорить? Я очень привязалась к Мариночке. Вы только не стесняйтесь, оставляйте ее, если нужно. Я и вам могу варить обед.

— Спасибо, — говорил отец, — учту. Как хорошо, что вокруг нас люди. Такие люди.

В обед следующего дня отец зашел за Маринкой, взял ее за руку и повел по улице. Впервые в жизни попала она в офицерскую столовую. Отец повесил на крючок ее пальто, на тот же крючок повесил свою длинную черную шинель. На полку сверху положил фуражку с золотым крабом и усадил Маринку за стол. За ним уже сидели два офицера, Маринкины знакомые, бывавшие у них дома.

Пока отец ходил в буфет, Маринка серьезно беседовала с ними.

За соседними столиками тоже было немало знакомых, они улыбались ей, помахивали руками. Отец поставил на стол стакан сметаны, положил рядом два оранжевых апельсина, и Маринка принялась за еду.

— Ну как?.. Как? — спросил белобровый лейтенант.

Отец пожал плечами и провел мизинцем по столу:

— Плохо.

Маринка не донесла ложечку сметаны до рта и вскинула голову:

— Что плохо, па?

Отец досадливо сморщил лоб:

— Сметана капает на стол, платье испачкаешь. Аккуратней ешь. Сейчас суп принесут.

— А что плохо? — опять спросила она.

Отец смотрел в стол:

— Лодку плохо убрали сегодня. От начальства нагоняй.

— А-а-а… — протянула Маринка и, успокоенная, принялась быстро есть сметану, пачкая губы и подбородок.

Больше отец ни с кем не говорил о подводных лодках, и только после обеда, когда Маринка одевалась, товарищи отозвали его в сторону и они о чем-то разговаривали вполголоса.

Но отцу, видно, некогда было водить ее каждый день в столовую, и домой к ним приходил молодой краснощекий матрос с отцовской лодки. Он приносил еду в специальных алюминиевых судках, наливал ей в тарелку суп и, прищелкивая пальцами, торжественно объявлял:

— Явился по приказу командира!

Матрос садился рядом и, пока Маринка ела, рассказывал, что в большие штормы, когда лодку здорово качает на волнах, суп то и дело выплескивается из мисок, и нет никакой возможности подзаправиться, и поневоле приходится лодке погружаться в глубину моря, где не качает и можно спокойно поесть.

Ела Маринка без особого аппетита, то и дело откладывала в сторонку ложку. Тогда матрос, пугая Маринку, таращил глаза:

— Марина Сергеевна, пользуйтесь случаем, что нет шторма. А то как ударит! — Он брал в руки тарелку и принимался так топать ногами — грохот волн — и покачивать тарелку — сильная качка, что рисовый суп едва не выливался через край. — Скорей бери ложку!

Она хватала ложку и погружала в суп.

Матрос был такой разговорчивый и знал столько смешных историй из жизни подводников, что Маринка сама не замечала, как съедала все, и случалось, матрос даже подливал ей из судка. Иногда приходил другой матрос, долговязый, с хмурым лицом. При виде Маринки он преображался, брал под козырек, уморительно гримасничал. Он давал ей поиграть бескозырку с двумя черными ленточками, похожими на девчоночьи косы, и рассказывал про свой аул в горах Дагестана, где родился и где у него жила такая же маленькая, как Маринка, сестренка, только волосы и глаза у нее темные.

Чтобы Маринка не смеялась все время, но и ела, он на несколько минут умолкал, и опять его длинное, смуглое лицо становилось хмурым и скучным. А потом все начиналось сначала: он говорил, собирая судки, а она хохотала. И внезапно замолкала, точно пугалась такого громкого смеха.

Шли дни, Маринка все сильней тянулась к отцу и, казалось, ни минуты не могла бы прожить без него. Она терпеливо ждала, когда он вернется с работы, и, чтобы убить время, рисовала в альбоме цветными карандашами разных зверей с обезьяньими хвостами, птиц с кривыми клювами и хохолками на голове. Таких зверей и птиц, наверно, и в природе не было, и Маринка сама их выдумывала. Когда фантазии не хватало, она принималась выдумывать разные платья для своих кукол, и, если бы она могла сшить их из материи, куклы были бы очень довольны.

Как-то вечером отец сказал ей:

— Меня, Маринка, два дня не будет дома.

Она испуганно посмотрела на него.

— Ну, чего ты, чего?.. Всего два дня, и вернусь.

— Опять в море?

— Да.

И он рассказал, что его подводная лодка на два дня уходит на полигон, а говоря просто, уходит в море на торпедные стрельбы.

— Учиться? — спросила Маринка, вспомнив, как на Маячной сопке отец рассказывал об обучении эсминцев.

— Ага. Высшее командование будет ставить нам отметки. Кто быстрее найдет «противника», кто точнее попадет в него торпедой. Совсем как мама ставит отметки.

Маринке на минутку стало весело. Но вдруг она поняла, что никак не сможет остаться дома одна на целых два дня.

— Возьми и меня с собой. Мне страшно одной!

— А тетя Маша? А Женя? Они ведь твои друзья.

Маринка задумалась:

— А меня взять нельзя?

— Никак, Маринка. Это военный корабль. Туда маленьких детей не берут.

— А ты меня спрячь, а? Незаметно возьми.

— Ты уже большая. Тебя в кармане не унесешь.

Маринка улыбнулась, помолчала, потом спросила:

— А под водой плавать мокро?

— Почему же? Нет. Это рыбам и нерпам мокро, а мы ведь внутри корабля. Там у нас сухо, светло, тепло.

— А рыбу там ловить можно? Высунул руку и поймал за хвост треску.

— Рыбу не поймаешь, ведь лодка герметически задраена, закупорена, понимаешь, плотно. Ни одна капелька забортной воды не должна просачиваться внутрь.

Маринка посмотрела на отца и вдруг заплакала:

— Папа, не уходи!

— Не могу, дочка. Таков приказ.

Он погладил ее по мягким волосам.

«Ну что ж, — подумала Маринка, — ничего не поделаешь. Раз нужно, так нужно. Папа врать не будет».

И Маринка отпустила отца на его подводную лодку, которая только так называется — лодкой, а на самом деле является боевым, грозным кораблем.

Отец разрешил ей проводить его. Он поплотнее завязал на ее шее шарф, велел получше затянуть шнурок на левом ботинке, и они вышли из дому. Отец был в шинели, а на Маринке была неизменная вязаная шапка с шариком на макушке, меховая шубка, на руках связанные мамой варежки.

— А домой дорогу найдешь?

— Найду.

Да и как не найти домой дорогу, если Маринка сотни раз вдоль и поперек обегала с Женькой городок, а потом, она и с мамой не раз провожала отца в базу!

Дорога шла вниз мимо громадных светлых зданий, упиралась в высоченный дом, сворачивала влево. Они прошли вдоль плотного забора с колючей проволокой вверху и остановились возле проходной — зеленого домика с оконцем и дверью. В дверях с автоматом в руках стоял матрос в коротком черном бушлате, в бескозырке. Увидев отца, он чуточку вытянулся и козырнул.

— А теперь домой. — Отец поднял Маринку, поцеловал, опустил на землю и шагнул к двери.

У двери он остановился и посмотрел на нее:

— Ну, иди.

Маринка стояла и смотрела на отца.

Сколько раз провожала она с мамой его вот до этих дверей! Отец прощался, кивал или жал руки и проходил внутрь, туда, к берегу губы, к пирсам и военным кораблям, а они с мамой оставались вот тут, перед дверью.

Там была его служба, его товарищи и подчиненные, оттуда он уходил в морские походы, а вот Маринка ни разу еще не перешагнула порога в этот взрослый, неведомый ей мир. Отец и живет ради того, чтобы каждый день входить в эти двери и что-то делать за ними.

— Чего ж ты не идешь? — спросил отец. — Я не могу с тобой.

— Хорошо, я пойду, — сказала Маринка. — А ты скорее возвращайся.

— Есть! — ответил отец.

Она отвернулась и медленно пошла по дороге вверх, не очень уверенно переставляя тонкие, в меховых ботинках ноги. Теперь ветер дул с губы, дул ей в спину. Отец долго смотрел на Маринку. Дойдя до газетного киоска, она вдруг повернулась к нему и остановилась.

К горлу отца что-то подкатило. Он помахал ей, и Маринка ответила ему рукой в синей варежке. Он глотнул воздуха и быстро шагнул через порог проходной.

По тротуару двигались две тени: одна — огромная, медленная, вторая — маленькая и быстренькая, легко перебиравшая ногами. Это были Маринка с отцом. Они шли к высокому каменному дому — больнице.

Как и всегда, навстречу им попадалось много моряков, и, если на погонах у них были просто буквы или старшинские лычки или маленькие офицерские звездочки — не больше четырех, они первые, отдавая честь, вскидывали к виску руку. Если же на погонах у офицеров лежали одна, две или три большие звезды и они по званию были старше отца, он первый отдавал честь. Маринка всегда удивлялась: идет отец и вроде глядит под ноги, а все замечает, всех встречных моряков видит, и, кажется, не было еще случая, чтобы он зазевался и не отдал честь.

Они вошли в вестибюль, получили старенькие, залатанные халаты. Отец неуклюже просовывал руки в рукава халата, и тот натягивался и трещал. Отец стал смешным: на спине халат не сходился, обшлага кителя с золотыми нашивками торчали из коротких рукавов. Няня надела и на Маринку халат и, чтобы он не волочился по полу, подоткнула и закрепила английскими булавками.

Вторая тетя в белом сказала им, в какую палату перевели маму, и они неслышно зашагали по ковровой дорожке длинным коридором с белыми дверями и фикусами у огромных окон.

Отец шел и читал таблички с номерами на дверях.

У одной двери они остановились.

— Кажется, здесь. — Отец оглянулся и переступил с ноги на ногу.

— Ну открывай, — проговорила Маринка.

— Подожди, — ответил отец. — Сейчас…

Он пригладил на макушке волосы, взялся за медную ручку двери, и Маринка вдруг увидела, что лоб у него мокрый.

Маринке надоело ждать, и она нажала на ручку. Скрипнула дверь, они вошли в маленькую палату и остановились. Койка, стул, тумбочка. Из-под одеяла на них смотрели чьи-то глаза. Синие, они были так заметны на фоне белой подушки, простыни и стен, что внутри у Маринки что-то стиснулось, и она схватила отца за руку.

Зашевелилось одеяло, из-под него медленно вылезли две руки и потянулись к ней.

— Маринка… — раздался знакомый тихий голос, и Маринка только теперь окончательно поверила, что они не ошиблись дверью.

— Мама! — закричала Маринка. — Мама! — бросилась к ней, уткнулась лицом в ее руку и всхлипнула.

Отец повесил на спинку стула сетку с апельсинами и, легонько отстранив Маринку, склонился над мамой. За его спиной с болтающимися тесемками халата Маринка не видела маму. Она видела только одну руку ее на краю койки — тонкую, точно высохшую, с вспухшими жилами.

Потом отец чуть приподнялся, тронул светлые, короткие, разбросанные по подушке волосы и произнес:

— Крепись. Крепись, мальчишка…

Это было непонятно Маринке, но он часто называл маму мальчишкой, и она всегда улыбалась ему, точно была довольна этим. Ни за какие деньги не хотела бы Маринка стать мальчишкой — ни за какие! — а мама была довольна. Улыбнулась она и на этот раз, а может, и не улыбнулась, а только хотела: губы ее шевельнулись в уголках, и все лицо вдруг, совсем как недавно у отца, стало влажным, и отец вытер его краем полотенца, висевшего на спинке койки.

— Вот я и вернулся, — сказал он.

«Какой он чудной, — подумала Маринка, — говорит о таких пустяках! Как будто и без того не видно, что он вернулся с моря».

Мама кивнула ему. Губы у нее шелушились от жара.

— Хорошо, — тихо сказала она, но Маринка все слышала. — Я так рада… А то, знаешь, дурочка, все боялась, что ты не успеешь прийти с моря…

Отец вдруг почему-то рассердился.

— Лида, — глухо сказал он, — чтоб больше об этом ни слова! Все будет хорошо.

— Если хочешь, буду думать так. — Голос ее звучал все слабее. — Я бы хотела, чтобы все случилось так, как ты говоришь. Ну, расскажи, расскажи, как прошли торпедные стрельбы… Как твои ребята? Ваньку Озолина не укачало на этот раз? А как справляли под водой день рождения Мухина, вашего электрика?

Мама знала весь экипаж отцовской подводной лодки: офицеров, старшин, матросов, потому что одни приходили к ним в гости домой, с другими встречались на вечерах в Доме офицеров.

— Удачно отстрелялись, — сказал отец, поглаживая подбородок, — торпеды прошли под целью.

Мама смотрела на него.

— Побрился, — сказал она, — час тому назад побрился: ведь у тебя через два часа уже чернеют щеки… Ты молодец… — И дальше она заговорила совсем тихо, почти беззвучно, одним дыханием, но Маринка и на этот раз все услышала: — Ой, как у меня голову ломит, если б ты только знал…

Отец сидел рядом, сидел на кончике стула, и большие руки его тяжело свисали вниз.

— Дал бы свою тебе, — медленно сказал он. — Если б можно было…

— Знаю, дал бы… — с трудом проговорила мама. — Ты такой, что дал бы… У нас с тобой все хорошо было.

Папа опять стал сердиться:

— Не надо об этом. Ты слышишь?

Мама поправила на подушке голову, закрыла на миг глаза, и Маринка вдруг увидела, что лицо ее тронуто легкими пятнышками теней. Маринке захотелось заплакать.

Но она не заплакала. Да и как можно распускать себя при больной маме? К тому же мама сказала ей, кивнув головой на окно:

— Смотри, какие горы сегодня… Будто лиловые… И птицы летают. Посмотри…

Ну что ж, раз мама просит…

Маринка слезла с краешка койки и подошла к окну. Ничего особенного. Бурые голые сопки, холодные и неопрятные, закрывали почти пол неба, и на их фоне промелькнули две чайки — единственный светлый проблеск. Промелькнули и скрылись.

И пока она стояла у окна, упираясь подбородком в твердый подоконник, за спиной ее слышались голоса.

— Это непостижимо, — говорила мама. — Ерунда какая, простудилась. Думала, как с гуся вода все, что я закаленная.

— Замолчи! — отец резко отодвинулся от койки. — Это неправда. При теперешней науке… Пенициллин и…

В палату неслышно вошла сестра.

— На сегодня хватит, — сказала она. — Больная утомилась.

Отец сразу встал, халат под мышками треснул, и сзади смешно заболтались тесемки. Маринка поймала нижнюю тесемку рукой, дернула, и все трое — мама, отец и Маринка — негромко засмеялись. Не смеялась только сестра.

Маринка подбежала к койке:

— Мам, ты скоро поправишься?

— Теперь уже скоро. Ну, иди иди.

Они шли с отцом по тихому коридору, потом по лестнице спускались вниз. Внизу отец снял и отдал гардеробщице оба халата, помог Маринке надеть пальто. Потом натянул свою шинель, молча застегнул на все медные пуговицы, взял дочку за руку и, рослый, негнущийся, вышел из больницы и повел Марину по улице.

Если раньше, когда они шли сюда, отец смотрел под ноги, то сейчас он смотрел прямо перед собой. Вдруг Маринка увидела контр-адмирала. Он вышел из-за угла, высокий и быстрый, с золотыми коваными погонами и огромной звездой на них. Отец шел прямо на него и смотрел вперед. Маринка дернула его за руку. Контр-адмирал быстро посмотрел на них, козырнул и пошел дальше.

— Чего тебе? — спросил отец. — Иди спокойно.

— Да ты посмотри, кто пошел, посмотри… Он тебе честь отдал.

Отец обернулся.

— Видал?

Отец не ответил.

Темные, грязноватые облака тянулись по небу, с Чаячьей губы задувал сильный, пронизывающий ветер.

Они молча поднялись по лестнице к своей двери, и отец долго двигал и крутил в скважине ключ, прежде чем открыл дверь.

Потом они пили чай.

— А мама скоро вернется? — первая нарушила молчание Маринка.

— Скоро… Должна скоро… Должна, правда? — спросил отец, словно ища у дочери поддержки и подтверждения своим мыслям.

— Конечно, должна, — успокоила его Маринка.

— И ее поставят на ноги.

— Поставят.

— И она будет еще плавать в бассейне.

— Судет.

— И ходить с тобой на каток.

— На каток.

— А летом вы будете уезжать на юг и писать мне длинные-предлинные письма.

— Каждый день по письму.

— Идет!

Прошел день, два, неделя. Однажды отец сказал Маринке, что их позвал в гости его старый товарищ по училищу. Отец захватил кое-какие ее вещички, они сели в легковую машину и целый час, наверно, ехали между сопками по крутой, извилистой дороге. Машина подпрыгивала на камнях, проваливалась в колдобины, кренилась то вправо, то влево. Наконец они добрались до крошечного, из пяти домиков, поселка в сопках, неподалеку от моря. Поодаль стояло штук десять, а может, и все двадцать металлических мачт с проводами, оттянутыми к земле.

Товарищ отца оказался широченным дядей в морском кителе с погонами. Он подарил Маринке маленькие часики со стрелками. Сбоку находилось колесико; стоило его покрутить, как внутри часиков что-то трещало и по циферблату двигались стрелки. Дядя тут же надел на Маринкину руку часы и застегнул пряжку.

Они поели и разрешили Маринке одной выпить целую банку консервированного компота. Потом втроем вышли во двор.

Вокруг темнели большие, покрытые ржавыми пятнами осеннего мха камни, тоненько журчал ручей, а где-то не очень далеко, за громадной гранитной глыбой, прикрывавшей домики, грохотало Баренцево море.

— Здесь интересно, правда? — спросил отец.

Маринка не знала, что ответить.

В это время в дверях ближайшего домика появился матрос.

— Товарищ капитан-лейтенант, — сказал он, — вас вызывает Матросск.

Отец с широченным дядей переглянулись. Отец вошел в домик, очевидно к телефону, и скоро вернулся.

— Контр-адмирал срочно требует, — сказал он устало. — Придется тебе дня два-три здесь побыть, дочка. А я скоро вернусь.

Маринка угрюмо смотрела на него.

— Хорошо?

Ну что тут можно ответить отцу, если его вызывает сам контр-адмирал? Опять, наверно, какой-нибудь приказ, который необходимо выполнять. На то уж морская служба…

— Хорошо, — сказала Маринка.

Ровно через три дня отец приехал за ней на той же машине. Он увидел у ручья Маринку с пароходиком в руке — его вырезал ей один матрос. Губы отца улыбнулись, но лицо было какое-то все черное, исхудавшее, и в глазах застыла горькая и резкая печаль.

Отец опустился перед ней на корточки, похлопал по спине, и у Маринки от радости, что наконец он приехал, неожиданно покатились по круглым щекам слезы.

— Что ты плачешь? — спросил отец удивленно.

— Ничего… А мама уже дома?

— Мама… — Он посмотрел в сторону грохочущего Баренцева моря. — Мама уехала лечиться, на юг уехала. И вернется весной здоровая… з-здо-ро-ровая, — здесь отец чуть заикнулся, — и веселая.

— Ой, как долго!.. Только весной!

Маринка подумала, что надо будет переждать длиннющую темную зиму, снега, вьюги, холода, прежде чем придет в этот край весна, и станут таять сугробы, и побегут ручьи…

По той же дороге они вернулись в Матросск, и для Маринки началась одинокая и скучная жизнь, полная раздумий и ожидании весны.

Женька бегал за ней по пятам, веселил ее, выдумывал разные игры. Тетя Маша по-прежнему готовила еду и, если отца не было дома, укладывала Маринку спать. Женькин отец и муж тети Маши, дядя Петя, играл с ней в детский китайский бильярд и обещал сводить на свой корабль.

Как-то Маринка гуляла с Женькой возле дома. Рядом остановились две женщины с продуктовыми сумками.

— Ох и жизнь! — сказала одна. — Ну еще понятно, когда старый человек умирает, а вот в ту субботу одну хоронили. До чего же молоденькая! Только бы жить да жить.

Вечером Маринка спросила у отца:

— А почему молоденькие умирают?

Отец тревожно посмотрел на нее.

— Тетеньки две говорили.

— Это верно, — прервал ее отец, опуская голову, — бывает и так.

— А мама у нас тоже молодая, ведь правда? — вдруг спросила Маринка, присаживаясь на пол.

— Молодая, — проговорил отец, — молодая… — И совсем неожиданно плечи его с золотыми погонами дрогнули. Он тут же отвернулся, странно дернул головой, будто отгонял надоедливую муху, и повернулся к Маринке.

— Папа, ты что? — вскрикнула она.

— Товарища вспомнил, — сказал он тихо, — погиб на войне. Лодка его не вернулась в базу.

— Жаль, — сказала Маринка. — Хочешь, я заплачу?

— Зачем же… не нужно…

Маринка помолчала, а потом спросила:

— Скажи, это очень жалко, когда лодка не возвращается в базу?

— Очень, — сказал отец.

Отец ходил по комнате и останавливался то у этажерки с книгами, то у маминого столика с флакончиками и коробочками, то подолгу смотрел в черное окно. Маринку он словно не замечал, и ей это нравилось. Если бы дома была мама, давно бы уже велела идти спать.

И только она подумала об этом, как ее мысль сразу передалась отцу.

— Маринка, — сказал он, — спать.

Она вздохнула и скривила брови.

— А почему ты не спишь?

Отец смотрел в окно и отвечал, не оборачиваясь:

— Я большой, могу лечь попозже.

— Почему?

— Вот вырастешь такая, как я, тоже будешь ложиться позже.

Маринка вдруг подумала, что ни разу не видела, как отец и мама ложатся спать. Они укладывали ее, она быстро засыпала, а когда просыпалась утром, они уже ходили по комнате, точно и не ложились.

— Хорошо, — сказала Маринка, — лягу.

Но отец, кажется, не слышал ее. Он все смотрел в свое окно, как будто там было что-то интересное. А там не было ничего, кроме ветра, темных сопок и туч. Иногда вспыхивал прожектор, и на вершинах сопок был виден снег, потом полоса света исчезала, и за окном становилось еще темней и неуютней.

— Папа, чего ты все смотришь туда?

После того как мама слегла в больницу и ее увезли лечить на юг, отец был какой-то странный: редко смеялся и ходил по паркетному полу, точно по скользкому льду.

— Просто так, — сказал отец. — Шторм начинается, ветер большую волну разгонит… Ну, дочка, раздевайся.

— А плохо, что волны?

Отец повернул к ней худое лицо, подошел к маминому столику и потеребил на коробочке с духами красный хвостик.

— Почему же плохо? Хорошо.

У отца всегда все было хорошо. И даже этот ветер, с хрустом давящий на стекла, и шторм, и хождение по комнате — это тоже хорошо. Хотя бы раз отец рассказал о чем-то грустном и невеселом, ведь иногда этого так хочется. Даже вот маму увезли, на много месяцев увезли от Маринки, больную, с измученными глазами, увезли на юг, а отец и не пожалел ее при Маринке, не сказал, что без мамы им так плохо…

Эти мысли пришли ей в голову, когда она уже засыпала. Ей приснилось, как они с отцом однажды лазили на крутую Маячную сопку и как мама ругала его за то, что он мог там простудить Маринку. Потом с сопки покатились камни, рассыпаясь и превращаясь на лету в зайцев и волков, и те разбегались в стороны. Затем с воды поднялась чайка, крикнула, внезапно стала реактивным самолетом, и он с раскаленным свистом пронесся над их домом. А потом ее отец, высокий и строгий, стоя на подводной лодке, махнул рукой, и лодка начала медленно погружаться в море. Вот уже он по грудь стоит в воде, по плечи, вот уже одна голова в фуражке с золотым крабом видна Маринке. А потом исчезла и она, все смешалось, исчезло, утонуло…

Проснулась Маринка внезапно от легкого, чуть слышного скрипа паркета. Было совсем темно, окон не видно, и в этой темноте кто-то все ходил и ходил.

— Па!.. — слабо позвала Маринка.

Шаги раздались ближе, и вот уже над самым ее лицом склонился кто-то большой и темный, и мягко прозвучал голос отца:

— Что ты, Маринка?.. Надо спать… Спи.

— Хорошо, — сказала она, — буду спать, только ты не ходи в темноте.

— Не буду.

Маринка услышала, как отец раздевается, повернулась на бок и опять уснула.

И все же уснула ненадолго. В комнате что-то стукнуло. Она открыла глаза. В передней горел свет, и тонкий лучик, пробившись сквозь щель закрытой двери, разрезал комнату надвое.

Маринка вскочила, спрыгнула в ночной рубашке на пол и открыла в переднюю дверь. Отец стоял в короткой меховой куртке и надевал фуражку.

У Маринки все сжалось внутри.

— Папа, куда ты?

— Сейчас вернусь. Только сбегаю в базу и вернусь. Одно дело надо проверить.

Ей вдруг показалось, что отец что-то скрывает от нее. Сейчас он, как всегда, уйдет в море и долго-долго не вернется, и она останется одна в этой большой и пустой комнате.

— И меня возьми, — попросила она. — Я не хочу оставаться.

— Да я сейчас приду. Через полчаса.

Но Маринка вцепилась в полу его куртки и крепко держала.

— Возьми! Я не хочу одна.

Уговаривая ее лечь спать, убеждая, что на улице холодно и темно и все дети давно спят, он старался потихоньку оторвать ее пальцы от куртки, но не смог. Тогда он печально посмотрел на нее и вздохнул.

— Ладно. Одевайся.

Он помог ей надеть платье, шерстяную кофточку, натянул меховую шубейку и так сильно затянул на шее шарф, что Маринка с трудом могла повернуть голову. Завязав крест-накрест узел, отец сказал:

— Морским узлом, не соскочит.

Потом осторожно, чтобы никого в квартире не разбудить, прихлопнул дверь, и они стали спускаться по полуосвещенной лестнице. Как только вышли на улицу, на них навалился ветер. Он наверняка сбил бы с ног Маринку, если бы отец не поддержал ее.

Ветер дул с моря, плотный, порывистый, и бросал в лицо острые, как стекло, снежинки. Мороз сковал лужи, покрыл ледяной коркой мокрые тротуары, и идти было очень скользко. По небу по-прежнему шарили прожекторы — их уже было два. В губе тревожно и заунывно гудел поплавок-буй, извещая корабли об опасности, и Маринке, только что покинувшей дремотное тепло комнаты, было холодно и жутко в этом студеном и безлюдном мире.

Они прошли возле закрытого на замок книжного киоска, миновали огромный дом с темными окнами, свернули влево и пошли вдоль высокого забора к проходной, к маленькому домику со светящимся окошком, к дверям, которые всегда разлучали ее с отцом.

Ветер мешал дышать, мешал идти, мешал открыть глаза, такой он был тяжелый и резкий.

— Дыши носом, — приказал отец.

Чем ближе подходили они к проходной, тем явственней долетал до них грохот волн в губе. Он нарастал, становился все отчетливей, и уже можно было различить шипение пены и удары брызг о пирс.

— Папа, — спросила Маринка, — а море может замерзнуть? Что будет, если оно вдруг покроется льдом?

— Не замерзнет, — сказал отец, — сюда заходит теплое течение.

— А этот маяк на сопке не погаснет? Ведь такой ветер!

— Нет. Не погаснет.

— Ну, а если такой мороз нападет и такой ураган налетит, тогда море замерзнет, а маяк погаснет? Ну, скажи.

Отец кашлянул и крепче сжал ее руку.

— Все равно не погаснет. И не замерзнет.

Больше Маринка ничего не спрашивала у него.

Город словно вымер. Черные вершины сопок смутно виднелись в небе. Ревел, захлебываясь в плаче, буй.

«И куда это отец так торопится?» — думала Маринка, то и дело повисая на его руке, когда ветер сбивал ее с ног. Никто, кажется, не звонил срочно из штаба, не вызывал, не прибегал за ним, как это случалось, матрос из базы не докладывал четким голосом, что необходимо немедленно явиться на корабль.

Все спят, весь город спит, темные окна домов спят, звезды в небе спят, только не спит ревучий буй, да маяк, да прожекторы в небе, да она с отцом. А еще не спит окошечко в домике у ворот, к которому они уже подошли.

Отец открыл дверь и пропустил внутрь Маринку. Матрос в коротком полушубке, с автоматом на груди отдал отцу честь и что-то сказал. Отец слегка нахмурился и, держа одной рукой Маринку, второй полез во внутренний карман куртки, вынул какую-то маленькую книжечку и показал матросу.

Матрос, насупив брови, раскрыл книжечку и пристально посмотрел на крошечную фотокарточку отца, потом вернул ему и сказал:

— Проходите.

— Дочка моя, — чуть виновато проговорил отец, подталкивая вперед Маринку. — Одна осталась.

— Мама поехала на юг, — тут же бодро уточнила Маринка.

Отец потянул ее за руку, и они очутились на пирсе — широкой и длинной площадке; на краю ее прыгали белые и красные огоньки.

На столбах ветер мотал электрические лампочки, и по пирсу метались невнятные тени. В стену его с размаху били волны, и высоко в воздух взлетали сверкающие в свете фонарей брызги.

Отец повел Маринку к прыгающим огонькам.

На волнах тяжело колыхалось большущее судно с мачтами и подъемными лебедками. А справа от него в два, три ряда стояли у пирса какие-то длинные, узкие суда с маленькими домиками посредине, очень похожие на спящих китов.

Шторм сильно вскидывал их, встряхивал, волны перехлестывали суда, и яркие красные и белые огоньки на носах и домиках посредине тоже раскачивались в такт ударам волн. Стальные канаты, державшие их, надрывно скрипели. Вот-вот, казалось, оборвутся.

Брызги тут же замерзали на досках пирса, и отец с Маринкой то и дело поскальзывались на ледяных наростах. Маринка боялась упасть вниз, в шипучие, клокочущие волны, но рядом был отец, и его железная рука до боли сжимала ее ладонь. Отец остановился возле одного спящего кита. У трапа — легкой лесенки, перекинутой с пирса на спину этого кита, — стоял, кутаясь в полушубок, матрос с пистолетом-автоматом в руках.

Отец подошел к нему.

— Я сейчас, подожди! — заглушая свист ветра, крикнул отец на ухо Маринке и торопливо пошел по вздымающемуся и падающему трапу.

Ветер дул в лицо. Маринка съежилась и повернулась боком к заливу. К ней подошел матрос в полушубке и ушанке, взял ее за руку, и Маринке сразу стало не страшно: рука у матроса была такая же крепкая и теплая, как у отца. Теперь никакой ветер не сдует ее с ног!

— Что это? — Маринка показала на кита.

— Где? — видно, не расслышав, переспросил матрос. Но потом улыбнулся и крикнул: — Это лодка… Подводная лодка.

Маринка только издали видала подводные лодки, и только днем, при свете солнца, и сейчас, ночью, вблизи, не узнала их.

— Ею твой папа командует.

И в эту самую секунду с лодки донесся приглушенный, но все же знакомый голос отца:

— Отдать дополнительные швартовые концы!

На крыше домика появились черные фигурки. Стуча ногами о металл, они стали спускаться по лесенке на спину лодки.

— Дядя, — спросила Маринка, — а зачем это — отдать концы?

Матрос нагнулся к ней:

— Это тросы так называются. Видишь, как ветер разыгрался? Чтоб лодку не било о пирс, нужно лучше закрепить ее тросами.

И он снова заходил у края пирса, как грудного ребенка, баюкая в руках пистолет-автомат. Больше Маринка не боялась, что ветер унесет ее в сопки, и была рада, что матрос отпустил ее руку.

Между тем на темной спине лодки, от носа до кормы, быстро задвигались силуэты людей, потом на домике пронзительно ярко вспыхнул глаз прожектора, и Маринка поняла, что никакой это не домик, а рубка — она возвышается над корпусом, и на ней нарисована пятиконечная красная звезда и большая белая цифра.

Широкий луч прожектора освещал людей, которые отдавали по распоряжению отца дополнительные швартовые концы.

Зажглись прожекторы и на других лодках. Видно, и там решили получше укрепить свои корабли.

Потом отец по тому же качающемуся трапу сошел на пирс. Минуты три он постоял так, глядя на лодку, о чем-то поговорил с матросом. Корабль бросало гораздо меньше, это и Маринка видела.

Она подошла к отцу и громко сказала:

— Теперь лодку не побьет о пирс, да?

Отец засмеялся, не смог удержаться и матрос.

— Ну, Маринка, пойдем. Ты, я вижу, здорово разбираешься в морском деле. Тебя хоть командиром лодки назначай.

— Пожалуйста, — серьезно сказала Маринка.

И мужчины опять рассмеялись.

Отец взял ее за руку.

— До свидания, дядя! — вежливо сказала она матросу в полушубке.

— Спокойной ночи, Маринка. — Матрос помахал ей рукой и опять принялся ходить по краю пирса.

— Ты не плакала? — спросил отец, когда они уже шли по городу.

Его вопрос показался ей странным: да как можно плакать, если рядом был такой добрый человек, этот матрос в полушубке!

— Нет, — сказала Маринка, — и не думала.

— Ну и хорошо. Умница.

Ветер свистел не умолкая. В губе протяжно ревел буй. Дома стояли темные, и город казался безлюдным, незнакомым, чужим. Но так только казалось. Маринка впервые ступила, на полшага ступила в этот тревожный и суровый взрослый мир — мир, в котором надо вскакивать ночью и бежать на пирс, чтобы распорядиться получше закрепить подводные лодки; мир, в котором люди, рискуя своей жизнью, бросаются в ледяную воду, чтобы спасти других людей; мир, в котором действуют непреложные воинские приказы; мир, полный студеного ветра, шторма, острых брызг и неуюта, где не любят жалоб, уныния и слез.

Но сколько доброты и тепла разлито в этом суровом и жестком мире!

— Слушай, Маринка, — сказал вдруг отец, повернувшись к ней лицом, когда они дошли до своего дома. — Ты, я знаю, у меня храбрая девчонка.

— И теперь я ничего не боюсь, — гордо сказала она, — ну ничего-ничего. И ни разу не заплачу.

— Я хочу сказать тебе, Маринка… Хочу сказать…

Она вся потянулась к нему:

— Что, папа?

— То… — тихо произнес он и запнулся, — то, что у нас с тобой нет больше мамы.

Вначале Маринка не поняла:

— Совсем нет?

— Совсем…

— И не будет?

— И не будет. Она умерла.

Маринка уткнулась в его меховую куртку. Плечи ее вздрогнули. Но она не плакала. Она не могла плакать. Отец еще что-то говорил ей, но она не слышала: его слова заглушил дикий порыв ветра, и, чтобы дочка не упала, отец подхватил ее на руки.

Ветер ураганной силы нес снег, в губе клокотала и пенилась вода, а над черными каменными сопками, окружавшими Матросск, негасимо горели маячные огни.

Вечером Рая не вернулась с дежурства. Ребята и дедушка Аристарх легли, а мать все не гасила в горнице свет, все смотрела в окно, и в глазах ее были беспокойство и тревога.

— Да ложись ты, подменяет кого-нибудь, — зевнул Валерий, старший сын, уже засыпая. — Делать тебе нечего.

Мать легла. Но Юрка слышал, как она ворочалась, вздыхала, покашливала, и у него что-то скребло внутри. До гидрометеостанции, где сестра работала наблюдателем, шесть километров от поселка, и дорога туда не из легких. Мало ли что может случиться… Юрка уснул.

Днем, прибежав с уроков, он наскоро поел и стал одеваться. Валерий в это время перерисовывал с географического атласа на тетрадный лист в клеточку карту северного побережья Кольского полуострова.

— Далеко? — строго спросил Валерий.

— На станцию. Давненько не был…

Юрка не хотел объяснять брату, отчего это ему вдруг взбрело в голову тащиться в такую даль. Валерий был уже почти мужчина и не терпел сентиментальности.

— Напомни Райке, чтобы принесла бинокль. Сколько просить надо?

— Ладно.

— И чем у нее голова забита?

Этого Юрка не знал.

— Условились? Он мне очень нужен.

— Есть взять бинокль!

Валерий улыбнулся, легким движением головы откинул назад льняные волосы, встал, расправил свои спортивные плечи и совсем неожиданно сказал:

— А знаешь, и я с тобой потопаю. Боюсь, не окажешь на нее должный нажим. Дипломатии не хватит.

— И зачем тебе сдался бинокль?

Валерий поднес к губам палец:

— Военная тайна…

Жизнь Валерия в последние дни и вправду была окутана тайной. По вечерам он с двумя дружками, Игорем и Сергеем, сыном редактора районной газеты, рассматривал карту побережья, изрезанную глубокими губами, до хрипа спорили о чем-то. Спорили ребята хитро — ничего нельзя было понять.

— Минутку!

Валерий унес лист с контуром побережья в соседнюю комнату, спрятал куда-то, появился снова и через две минуты был готов: в легких валенках и синей канадке на «молнии», с высоким воротником и косо врезанными карманами. Канадку в день рождения ему подарил отец.

— Пошагали?

Возле дома получилась маленькая заминка. В Юркины планы не входило брать Васька́. Васьком называлось кругленькое, большеглазое, мохнатое существо в бурой шубейке. Ему шел седьмой год, он отличался повышенным любопытством и, конечно же, не дорос до шестикилометровых прогулок среди обледеневших скал и россыпи гальки.

Это был их младший брат. А так как все семейство Варзугиных славилось крайним упрямством, то и Васек уже показывал коготки.

Узнав, куда идут братья, он бросил санки, соседскую лайку Стрелку, бывшую Милку, срочно переименованную после полета лаек в космос, и увязался за ними.

— Отстань! — крикнул Юрка, стараясь при Валерии быть немногословным, чему тот всегда учил его.

Васек бежал следом.

Угрозы становились все хлеще и грубее.

Стоило бы Валерию хоть слово добавить к Юркиным угрозам, Васек бы отстал и покорился печальной участи малыша: Валерий — его нельзя не слушаться. Но Валерий, сунув руки в карманы, не говоря ни слова, шел к переправе, и это придавало Ваську уверенности. Его даже не образумили два Юркиных щелчка в лоб и снежок, залепивший глаза.

Васек тащился сзади и канючил. И когда у Юрки прямо-таки заболела глотка и он охрип, он сплюнул в снег и махнул рукой. А ну его!

Вместе с ними малыш переправился на большой моторной лодке-дорке через реку и тащился по дороге вдоль океана.

Океан падал на берег, и каменный берег содрогался от его ударов. От грохота болели уши. Валерий и Юрка даже не пытались раскрыть рта. Зато Ваську хотелось перекричать океан. А зимой это дело трудное.

И хотя по отрывному календарю, висевшему в их столовой, шел март и уже давно стало подниматься из-за сопок полярное солнце, вокруг была зима. А океан в это время, как известно, теряет спокойствие, точно его больно укусил кит или какое-то другое морское чудовище.

Так, по крайней мере, думал Васек. Этим он и хотел поделиться с братьями. Но они уже были почти взрослые, хорошо знали, что киты здесь ни при чем, что их почти не осталось в северных морях. Да и стоило ли серьезно относиться к воплям этого несмышленыша и выдумщика?

Если бы братья почаще оборачивались, они бы видели, как Васек, заметив что-то в море, тычет пальцем и вопит; как он, подпрыгивая, всплескивает руками и хохочет; как запускает в слепяще белую пену обледенелую гальку и опять кричит, призывая братьев поделиться с ними своей, одному ему понятной радостью.

— Валенки промочишь, прибью! — набросился на него Юрка, когда Васек так близко спустился к прибою, что его цигейковую ушанку и облезшую шубейку обдали брызги.

Васек отскочил: Юркины кулаки были страшней прибоя.

Наверно, ребята благополучно добрались бы в этот день до станции и не случилось бы ничего особенного, если бы Васек не бросился к ржавому остову катера.

В незапамятные времена, в войну, когда братьев еще и на свете не было, выбросил его сюда, на галечную дугу берега, зимний шторм. Искореженный, одинокий, лежал он тут, и только самые высокие волны докатывались до его изъеденного ржавчиной борта.

В сторонке виднелся полузарытый в гальку двигатель с цилиндрами, обвитый гнилыми водорослями, клепаный нос и рваный обломок винта.

Васек бросился к катеру, точно впервые увидел его.

На катер стеной шла волна.

— Назад! — заорал Юрка, метнулся вниз, схватил Васька за шиворот и едва успел отпрыгнуть с ним от потока.

Клочья пены лопались и опадали под ногами.

Юрка дал малышу по шее, еще раз замахнулся. Но не ударил. Он кинулся по гальке к срезу воды, схватил убегавшую вниз блестящую коробку и, почти накрытый огромной стеной новой волны, бросился назад.

Не вынимая рук из карманов, к нему подошел Валерий:

— Любопытно.

Юрка попытался открыть коробку. Она была плоская, совсем новенькая, пускала солнечные зайчики и не хотела открываться.

Ребята привыкли к тому, что море выбрасывает на берег пустые ящики с пестрыми иностранными ярлыками, доски и кухтыли — металлические шары, прикрепляемые к рыбачьим сетям, поплавки из пенопласта, бочки и разбухшую, осклизлую обувь…

Такая коробка попалась им впервые.

Потеряв терпение, Юрка бросил на гальку мокрые варежки и, сопя, стал ногтями сдвигать никелированную крышку.

— А если бомба? — прошептал Васек.

— Бомбы такие не бывают. — Валерий не спускал с находки глаз.

— А может, она нарочно такая, чтоб не догадались, — не унимался Васек, и его неправильно растущий резец смешно высунулся из-под верхней губы. — Послушай, там ничего не тикает?

— Отойди подальше, — сказал Юрка, ломая ноготь указательного пальца и морщась. — Ну? Сейчас я тебе так тикну — рад не будешь!

Рядом был Валерий, и Васек остался на месте. Плохо бы жилось ему без старшего брата.

Шесть серых глаз прилипли к коробке. Юркины пальцы все время срывались с крышки. Валерий, рослый, серьезный, с легким пушком на верхней губе, был сдержан, и только по тому, как слегка вздрагивали его белесые брови, можно было догадаться, что и он не равнодушен к коробке.

— Дай-ка я попробую, — сказал он наконец ломким баском, — ты слишком кипятишься.

— Погоди…

— У меня ногти подлинней… Слышишь?

В этот момент крышка чуть сдвинулась. Юрка, весь вспотев от напряжения, нажал посильнее, и коробка открылась. Заглядывая в нее, Валерий грудью надвинулся на Юрку, а коротышка Васек подпрыгнул и едва не вышиб головой коробку из Юркиных рук.

Лицо Юрки исказилось от бешенства, он ногой поддал под зад малышу — Васек отлетел на добрый метр.

В коробке, разделенной на металлические ячейки, виднелись круглые стеклянные ампулы с узкими, как иголка, горлышками. В ампулах покачивалась какая-то жидкость.

Сердце у Юрки часто забилось.

— Так, — сказал он, — полюбуйтесь… Откуда они тут?

Васек тем временем взобрался на валун и, опираясь одной рукой на широкое плечо Валерия, неудобно вытянулся, заглядывая в коробку.

— И написано не по-нашему, — сказал он.

«Ну и глазастый!» — Юрка только сейчас заметил на ампулах белые надписи на иностранном языке.

— Дай прочту. — Валерий взял у Юрки коробку, осторожно достал одну ампулу, поболтал зачем-то и стал разглядывать на свет.

— Тише, — попросил Юрка, — разобьешь.

— Что там, а? Что там, а? — как автомат, завелся Васек.

— Заткнись, юла! — сказал Юрка.

— Может, яд? Шпионы подбросили… Или чума в них?.. Или…

— Сам ты хуже чумы, — сказал Юрка.

— Пограничники! Покажем им! — закричал Васек.

К мысу, глубоко вдающемуся в море, из лощинки вышли два пограничника. Здесь кончался материк и проходила государственная граница. Солдаты были на лыжах, в белых маскировочных халатах, с пистолетами-автоматами на груди. Валерий аккуратно вложил ампулу в гнездо, закрыл крышку и стал заталкивать коробку в карман канадки. У Юрки задрожали губы, он часто задышал, засопел, глядя на брата.

— Тише, — сказал Валерий. — Не собираюсь присваивать твою находку, ясно? Покажу на заставе и верну тебе.

— Ищи свищи ее тогда! Надо по-честному. Я нашел — я и делаю с ней что хочу.

Валерий затолкнул коробку, и она заметно оттягивала карман.

— Нашел ее ты, верно, — сказал Валерий, — но ты не можешь распоряжаться ею как хочешь. А что, если она представляет величайшую государственную важность? Поможет раскрыть какую-то тайну? Ты об этом подумал? Потеряешь ее, сломаешь… Что тогда?

— Не потеряю, — сказал Юрка, — надо по-честному.

— Ты опять за свое…

Юрка подошел к брату. Валерий был выше его на голову, со спины мог сойти за настоящего мужчину и говорил не задиристым детским дискантом: его голос то и дело срывался на бас. А с какой стороны ни гляди на Юрку — все видно, что мальчишка.

— Значит, не отдашь? — Юрка горячо задышал брату в подбородок, взялся за куртку.

— Не советую, — все так же спокойно сказал Валерий, медленно отрывая его цепкие пальцы от канадки. — Потом жалеть будешь, Юра.

Он не хотел связываться с Юркой, звероватым и вздорным мальчишкой. В припадке ярости тот мог броситься и на взрослого и не замечал ни ударов, ни синяков.

— Ну перестаньте же! — взмолился Васек. — Хватит вам!

— Отдашь? — холодно спросил Юрка; его серые прищуренные глаза по-рысьи, искоса, глядели на брата, а руки все туже стягивали канадку и придвигали Валерия.

— Юра, два шага назад. Говорю как брату.

Короткий удар — и Юркин кулак, как резиновый, отскочил от подбородка Валерия, и тут же, не успев опомниться, Юрка спиной полетел на ледяные камни, раскидывая ноги. Вскочил и, приняв стойку боксера на ринге, пошел на брата.

— Коробку поломаете! — завопил Васек. — Я бате скажу…

— Юра, — снова сказал Валерий и заметно побледнел, — уйди.

— Отдай коробку!

Братья принялись бешено колотить друг друга кулаками, пуская в ход колени и ноги. Кончилось все тем, что Юрка, без шапки, ткнулся головой в снег и остался так лежать, а Валерий отряхнулся и с сожалением посмотрел на него: «Говорил ведь — не лезь!» — махнул рукой и пошел к поселку.

Юрка встал, вытер с губы кровь, натянул на голову белую от снега ушанку и сел на гладкий валун.

Васек подобрал с земли пуговицу, спрятал в карман и оглянулся на Валерия. Потом посмотрел на Юрку. Хмурый, молчаливый, в своей черной стеганке, он, как ворон, сидел на камне и глядел в море.

Васек опять посмотрел на Валерия, карабкавшегося в ста шагах на взгорок, перевел взгляд на Юрку, тяжело, как взрослый, вздохнул. Потом махнул рукой и бросился за старшим братом.

Минут через двадцать Юрку кто-то тронул за шапку. Он словно очнулся. Перед ним стояла Рая в бордовом зимнем пальто и пыжиковой шапочке.

— Морем любуешься?

Юрка встал и пошел к поселку:

— Чего домой не пришла, финтифлюшка? Мамка всю ночь не спала…

— Ольгу подменяла… Грипп…

Назад Юрка шел молча. Как Рая ни допытывалась, что случилось, Юрка молчал. Лишь проходя мимо погранзаставы — а она находилась за поселком, — он сжал кулаки и всхлипнул:

— Ух и дам я ему! Ух…

Они миновали закопченные корпуса СРМ — судоремонтных мастерских — с десятком рыбацких сейнеров у причальной стенки, оставили позади сетевязку — огромный, похожий на амбар сетевязальный цех, и вышли к порту — так громко именовался длинный деревянный причал в глубине Якорной губы с домиком морской службы.

Был час отлива. Зеленые, обросшие слизью сваи причала обнажились, и в дорку пришлось спускаться по трапу. Берега Мурмана омывает теплое течение, и ни море, ни Якорная губа, ни река Трещанка до порога-падуна не замерзали круглый год, и поселок Якорный, состоящий из трех маленьких поселков — Большой и Малой стороны и Шнякова, где разместились порт и фактория, — связывала дорка.

Дорка ходила каждый час. Когда Рая с Юркой подошли к причалу, кассирша Надя снимала с деревянной тумбы пеньковый конец.

Затарахтел мотор. Надя, бряцая мелочью в сумке, стала обходить пассажиров, отрывая от рулончика серенькие билетики.

Волна в губе была небольшая, и дорку почти не подкидывало. Изредка попадались тонкие ноздреватые льдинки. Они слабо ударялись и терлись о борт; над водой струился прозрачный парок, обычный в эту пору на Мурмане.

Дорка вошла в реку Трещанку, возле устья которой и раскинулся центр поселка Якорного с райкомом, Домом культуры и типографией, баней и почтой, магазинами и средней школой.

Дорка мягко ткнулась в деревянную площадку, и люди по деревянному трапику, врезанному в квадратный люк причала, стали подниматься вверх, ощущая затхло-гнилостный запах обнаженных отливом свай.

— Ты куда? — спросила Рая, видя, что Юрка, сойдя с причала, зашагал в сторону, противоположную дому.

— Прогуляюсь, — бросил Юрка, не оборачиваясь.

Хотелось остыть, успокоиться.

У крайнего дома с крутого берега катились на лыжах мальчишки-саами. На них были рыжие оленьи малицы с пыжиковыми капюшонами вместо шапок, на ногах — меховые тобоки. Мальчишки страшно шумели, кричали о чем-то по-саамски, и Юрка ничего не мог разобрать. Но догадаться было не трудно — о чем. Внизу стояли две лыжные палки, и нужно было на полной скорости пронестись в эти узкие ворота, не сбив палок.

Спуск был тем опасней, что метрах в трех от ворот начиналась река, и, хотя во время отлива вода отступила далеко от берега, обнажив грязное дно с бородами ржавых водорослей на камнях, ни у кого не было охоты плюхнуться с разгона в эту вонючую грязь.

Лыжники круто заворачивали у берега или просто падали боком в снег.

Никто пока что не проскочил благополучно в ворота. А Юрка был уверен — проскочит.

Он вразвалку подошел к однокласснику Грише Антонову.

Юрка не раз бывал у Гришки дома и впервые попробовал у него строганину — мороженое оленье мясо. Гришка, как и большинство саами, был мал ростом, смугл, ходил чуть враскачку даже по ровной дороге, точно под ногами были тундровые кочки.

— Дай-ка мне, — сказал Юрка.

На него глянули черные, узко прорезанные глаза.

— Погоди. Съеду разок и дам.

— Дай сейчас.

Юрка был самый сильный в классе и привык, чтобы ему повиновались.

— Ну?

Гришка уже, кажется, готов был скинуть лыжи, но… Ребята и ахнуть не успели, как граненый Юркин кулак стремительно стукнул Гришку в подбородок. Гришка рухнул в снег, а Юрка повернулся к нему спиной и с ленивым развальцем пошел к улице.

Ребята стали поднимать Гришку.

— Папуас. Папуас несчастный! — закричал он. — Дурак набитый!

Юрка и не обернулся. Ему вдруг стало легче. Странная, горькая сила, больно сжимавшая душу, отпустила. А то, что Гришка назвал его Папуасом, — пусть. Эта кличка за ним утвердилась с тех пор, как он, прочитав книжку об Океании, полдня распространялся в школе о нравах и обычаях южных островов, без конца твердил о папуасах и бесстрашно, так что стекла в классе звенели, издавал воинственные крики далеких племен.

Вначале Юрке даже правилось, что его зовут таким нездешним именем. Нравилось до тех пор, пока Валерий не сказал как-то за чаем:

— А ты и вправду как папуас… Только кольца в ноздрях не хватает и на бедрах не повязка, а штаны.

Юрка засмеялся и чуть не подавился:

— Скажешь чего…

— А кто ж ты, если не папуас? В каком месяце стригся в последний раз? Косицы можно заплетать. И кулаки у тебя вечно чешутся. Что ни шаг — то подзатыльник. Форменный дикарь. Дикарь с Баренцева моря. Папуасы и те, наверно, теперь приобщаются к культуре. А ты…

— Хватит! — Юрка вдруг рассердился, громко стукнул табуреткой и вышел в сени.

С этого вечера не каждый отваживался называть его этой кличкой.

Домой Юрка шел без всякой охоты. К счастью, братья еще не пришли. Рая, по локти засучив рукава, стирала в тазу, а дедушка Аристарх чинил сеть. Его бригада, бригада семужников, состоявшая из стариков и женщин, в эту пору года отлеживалась, как шутил дедушка, на печи. Только через месяц пойдет семга на нерест в реки, поближе к водопадам и перекатам. Огромная капроновая сеть — тайник — была расстелена на полу, и дедушка ползал по половицам, штопая деревянной рыбацкой игличкой места разрывов.

Ему было за семьдесят. Был он невысок, костляв, рыж, бородат; по ночам, ворочаясь на печи, громко хрустел ревматическими костями — вот-вот, казалось, рассыплется.

Но так только казалось. Из-под козырьков медвежьих рыжих бровей глядели полные лукавства и ехидства острые глазки. Ходил дедушка чуть сгорбясь; вставая с лавки, не мог сразу разогнуться и несколько раз хлопал себя по пояснице, постепенно выпрямляя позвоночник. Руки и лицо его покрылись глубокими морщинами, веки отяжелели и одрябли, ноги чуть искривились, но неуемность и озорство старого русского помора все еще клокотали в нем, как уха в котле.

Был он криклив, насмешлив, буен. Что-то веселое, безудержно-мальчишеское навсегда засело в нем.

— Куда сеть потащил? — крикнул он, когда Юрка, проходя по горнице, ненароком зацепил ногой тайник. — Брысь!

Юрка отпрыгнул в боковушку — крошечную комнатку, где спал с Васьком и Валерием.

В этой комнате, кроме кроватей, стоял самодельный столик Валерия и высокая, до потолка, книжная полка у стены. Почти все книги тоже принадлежали Валерию. На них он не жалел денег, которые удавалось заработать на выгрузке и сортировке рыбы в фактории. Большинство книг было о путешествиях Седова и Магеллана, капитана Кука и Нансена, Пинегина и Семена Дежнева…

На столике лежали аккуратные стопки тетрадей с выписками из книг, которые Валерий брал в районной библиотеке.

Юрка кинул взгляд на карту Мурманской области, висевшую слева от оконца. Ее Валерий привез из Мурманска, куда ездил прошлым летом с отцом, вызванным на совещание по рыбной промышленности. Два раза в неделю ходят туда рейсовые пароходы Архангельск — Мурманск, и этот счастливчик видел там настоящие паровозы и электровозы, гигантский порт, смотрел телевизионные передачи… Все в этой комнате было связано с братом, и у Юрки совсем испортилось настроение.

Хлопнула наружная дверь.

Юрка насторожился.

— Б-р-р! Ноги переломаю! — шикнул дедушка, и в боковушку, где сидел Юрка, скользнул Васек.

Глаза его сияли восторгом. Захлебываясь и размахивая руками, принялся он рассказывать, как встретил их начальник погранзаставы капитан Медведев, как собственноручно открыл блестящую коробку и рассматривал на свет ампулы с таинственной жидкостью.

Юрка небрежно сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и скучающими глазами смотрел на малыша. Васек был слишком мал и неразумен, чтобы заметить в глубине его безучастно-ленивых глаз напряженные огоньки внимания.

Потом Васек тараторил о похвалах капитана Медведева, о том, что коробку с нарочным — одним из пограничников — срочно послали на экспертизу и что его с Валерием до отвала накормили в столовой пограничными щами, пограничной рисовой кашей с компотом и, так как на заставе не оказалось конфет, тут же вскрыли большими армейскими ножами две банки со сгущенным молоком, и они, как медвежата, принялись лакать густое и приторное лакомство. Васек до сих пор облизывал кончиком языка губы.

А когда малыш рассказывал, как их провели по заставе и показали пирамидку с оружием, глаза у Юрки совсем сузились, точно слиплись, и Васек возмущенно толкнул его в колено:

— Да ты спишь, что ли?

— Хватит трещать! — Юрка вскочил со стула, и только по какому-то недоразумению не дал братишке затрещину. — Пошел вон, ну!

Юрка хотел остаться один.

Ах, какую бы страшную месть придумать для Валерия! Не говорить с ним день, два, месяц — ерунда. Вот если бы не говорить с ним всю жизнь — это да! Живут же в поселке два брата Баулины, глубокие старики уже, известные на побережье поморы; так они как поссорились еще до революции (а в те времена, наверно, мамонты ходили по Мурману), как поссорились они, значит, тогда из-за Марфы Барышевой, красивой поморской девки, как схлестнулись, подрались на песчаном берегу губы в светлую полярную ночь, искровенили друг друга, так до сих пор друг на друга не смотрят. Еще в войну умерла Марфа, жена младшего Баулина, бороды у них побелели, у сыновей седина блеснула на висках, а братья до сих пор не замечают друг друга. Как чужие. Хуже чужих.

Вот это да! Крепкая была кость у старых поморов. Уж если ссориться — так на всю жизнь. И не меньше. Точно.

Юрке стало легче. Он ведь тоже поморский сын. Не подкачает!

— Где он? — спросил Юрка, не называя брата по имени.

— Встретил ребят на улице, — сказал Васек, — меня прогнали.

— Совещались о чем-то?

— Ну да, и не хотели, чтобы я слышал…

— А теперь проваливай, — тихо сказал Юрка, поглядывая в окно.

Когда Валерий вернулся, Юрка делал вид, что не замечает его. Валерий, судя по всему, не очень страдал от этого. Скинув канадку, он зевнул, потянулся, поправил зачесанные назад волосы, густые и очень светлые, и осторожно прошелся по сети. Дедушка Аристарх даже не поворчал на него. Валерий знал, как надо ходить по полотну сети — не волочил ноги, а поднимал и опускал их. Да и, кроме того, он был старший из внуков — рослый, широкий, ладный; его сильную выпуклую грудь внушительно обтягивал моряцкий свитер крупной домашней вязки. Так что, наверно, и ворчать на него было совестно…

Валерия любили в семье.

И самое плохое было то, что, может быть, больше всех любил его Юрка. Кто, если не Валерий, научил его плавать в прошлом году в озере? Лето стояло прямо-таки африканское — жаркое, душное, и ребята не вылезали из озера. А кто, если говорить по правде, первый показал Юрке, как надо прыгать на лыжах с трамплина и завязывать морской узел? Кто научил его правильно грести и бросать конец?

Потому-то, наверно, Юрка и обижался на него так, что Валерий был не какая-то там замухрышка и серая личность: он был насмешливо-спокойный, удачливый и, может быть, чуточку высокомерный парень.

Он все знал и в конце концов всегда оказывался правым. Всегда. Или, если быть точным, почти всегда. Верно, и на этот раз Валерий сделал как нужно: сам отнес на заставу коробку с ампулами. Ведь он, Юрка, мог невзначай разбить их по дороге — конечно, мог! — а этого нельзя было допустить никоим образом… Отнес, ну и что такого? Зачем же на него так обижаться и сердиться?

Вечером все уселись за стол. Валерий пил чай, широко расставив на пестрой клеенке локти, в своем черном свитере, похожий на моряка; его тонкая крепкая шея была смугла. Он улыбался. Он мог хорошо улыбаться. В его улыбке, то неуловимой, то широко открывавшей краешки ровных белых зубов, было что-то совсем детское, по-девичьи доверчивое, доброе, и, глядя на брата, Юрка казался себе никудышным, злобным зверьком.

— Ты что это словно воды в рот набрал? — спросила у него Рая.

Юрка промолчал.

— Осторожней, — сказал Валерий, — он сегодня кусается.

Брат шутил, пересмеивался с дедушкой и Раей, спокойный, непринужденный, с точеным загоревшим лицом, большим ясным лбом, и Юрка искоса поглядывал на него влюбленными глазами и шептал про себя: «Слова не скажу ему до самой старости!»

Но что самое обидное — Валерий совсем не переживал разрыва.

На следующее утро он шел в школу в очень хорошем настроении, подбрасывал и ловил клеенчатую сумку на «молнии», посвистывал, на ходу лепил и бросал снежки в знакомых девчонок восьмиклассниц. И те не обижались, а, наоборот, разрумяненные от мороза и ветра, хохотали и отвечали Валерию тем же. Он ловко нагибался, уклонялся от попаданий, и один пущенный в него снежок угодил Юрке в ухо, и Юрка живо отомстил бы девчонке в меховых полусапожках-румынках, если бы поблизости не было брата.

В школьных дверях Юрка столкнулся с Гришкой.

— Смотри у меня… — процедил Юрка. — Только пикни! Ноги выдерну…

На большой перемене случилось неожиданное: ребят построили в коридоре и после короткого слова директора школы начальник погранзаставы капитан Медведев, смуглолицый и решительный, сказал, что за помощь пограничникам ученик восьмого класса комсомолец Валерий Варзугин награждается грамотой, и еще капитан призвал всех школьников быть бдительными.

— Прошу товарища Варзугина выйти из строя, — сказал начальник.

Легко, медлительно, какой-то особой, одному ему присущей иронической, чуть вразвалочку, походкой подошел Валерий к капитану Медведеву.

Тот пожал ему руку и под аплодисменты всей школы вручил грамоту.

Валерий встряхнул льняными волосами и, слегка покраснев от смущения, весело сказал, что ничего особого он не сделал, но, разумеется, всегда рад принести пользу заставе.

Потом добавил:

— Товарищи, мне неловко получать эту грамоту, потому что нашел ампулы не я, а мой брат Юра. Я только отнес их. Я так и сказал на заставе, но в грамоту почему-то вписали только меня… Это ошибка, товарищи…

С ног до головы обдало Юрку жаром.

— Ничего, — сказал капитан Медведев, — одно дело найти, а другое — принести, сообщить.

Юрка стоял ни жив ни мертв от стыда: вся обида на брата мгновенно прошла.

— Пусть и Юрка выйдет! — крикнул кто-то в строю.

— Юра, выйди из строя! — приказал капитан Медведев.

Подошвы Юркиных валенок прилипли к полу.

— Выходи, чего ж ты!

Юрку подтолкнули сзади, и он сам не помнил, как очутился перед строем, с огненными щеками, мокрый, жалкий.

— A-а, это Папуас! — крикнул кто-то из задних рядов.

— Молодец! — сказал капитан Медведев. — Объявляю тебе благодарность.

И Юркина рука очутилась в его жесткой храброй руке. Он не знал, что делать, как вести себя.

— Спасибо, — буркнул он на всякий случай и, сутулясь, быстро пошел, почти побежал, в строй.

Когда ребят отпустили, к Юрке подошел Валерий и сунул свернутую трубкой грамоту:

— Держи… Можешь имя переправить… Разрешаю…

Юрка протянул было руку, но потом отдернул, словно обжегся. И ушел.

О лучшей награде нельзя было и мечтать мальчишке в поселке Якорном. Шпиона тут не задержишь, как на других, особенно южных, границах страны. Юрка не помнил случая (впрочем, может, от него и скрывали), чтобы даже пограничники ловили шпионов.

— Что вы сторожите тут — камни и воду? — спрашивали у пограничников приезжие.

Пограничники хитро улыбались:

— Хотя бы…

Улыбались и с прежней дотошностью проверяли у всех приходивших с моря и уходивших в море документы, ходили в дозоры с пистолетами-автоматами на груди, следили из секретов за местами, удобными для высадки с моря.

Их можно было встретить и в глухих сопках, плотных, загорелых парней в зеленых фуражках, и на причалах, и на прибрежной гальке. Кто-кто, а Юрка-то знал, что шпионов можно ждать не только со стороны моря. Они могут попытаться уйти с важными сведениями с побережья в море…

И хотя на последнем уроке Витька Медведев, сын начальника заставы, под величайшим секретом сообщил Юрке, что в ампулах оказалось всего-навсего средство от потливости и надписи были по-латыни, получить грамоту было очень приятно. Посмотреть на грамоту сбежалась вся улица.

Валерий вел себя так, точно ничего и не случилось. Зато Васька нельзя было узнать, до того он стал важным, надменным и повсюду, где можно, таскался за Валерием, отчаянно хвастая и совсем плохо слушая Юрку.

Юрка и сейчас почти не разговаривал со старшим братом, но теперь уже по другой причине: злился на себя. Да и неудобно было сразу перемениться. Подхалимство — не по его части.

Валерий по-прежнему вполголоса совещался о чем-то с приятелями, в доказательство каких-то своих доводов читал им выдержки из книг, постукивая карандашом по столу. Потом — об этом можно было догадаться и находясь в другой комнате — ребята стояли у карты Мурманской области, и Юрка в сотый раз слушал названия знакомых становищ, губ, рек. Затем брат что-то говорил, и от хохота приятелей трясся весь дом.

Юрке делалось скучно, и он, покончив с уроками, уходил на улицу.

Иногда Валерий с Игорем и Серегой становились на лыжи и убегали в сопки. Возвращались вечером, когда на небе слабо колыхалось реденькое, точно выцветшее, полярное сияние. В морозы оно было сильней, ярче, точно сотни разноцветных прожекторов с эсминцев бегали по небу. Не то было к весне, в мягкие апрельские дни, только одно название что северное сияние. Говорят, в Арктике, где-нибудь на Капином Носу, или на Новой Земле, или на Таймыре, от него нельзя оторваться. А здесь оно не очень сильное…

В котором часу Валерий исчез из дому, никто не знал. Но Юрка хорошо запомнил, как все было. Он вскочил с постели от громкого голоса матери и сразу понял: случилась беда. Едва натянув штаны, босиком вбежал в горницу.

Мать стояла у буфета растрепанная, в расстегнутой кофте, держала в руках листок в клетку и неподвижно смотрела в окно. Щеки ее нервно вздрагивали.

Юрка вырвал у нее листок.

Знакомым твердым почерком — наклон букв, интервалы между буквами строго соблюдены — на нем было написано:

Слова были уверенные, смешливые, мудреные. Но они не успокоили мать.

Грузная, располневшая к сорока годам, она белела у буфета с распущенными короткими косами и, скрестив на груди могучие руки, на чем свет стоит отчитывала Валерия:

— Да он с ума сошел? На целую неделю! Долго ли в сопках заблудиться? А если туман и пурга? Мужики и те плутают и пропадают. А что он там есть будет?

Юрка сбегал в боковушку, где только что исправно видел сны и где по-прежнему крепко спал Васек, и, заметив пустой гвоздь на стене, сказал:

— Ружье взял.

Но и это мало утешило мать.

— А кого он сейчас подстрелит? Зайца? Оленя?

Дедушка, весь в белом, привстав на колено, сказал с печки:

— Так ему олень и подставит себя.

— Он хорошо стреляет, — сказал Юрка, чтобы хоть как-то успокоить мать.

— А патронов у него много? Пули есть или все с дробью?

— Есть, — сказал Юрка, хотя не знал, захватил ли Валерий патроны с тяжелыми убойными пулями.

— Не горюй, Алена, — проговорил дедушка, накрываясь полушубком, — нонче в тундре урожай на куропатку, лыжными палками станет сшибать — мясо отменное. Нам еще привезет.

— Будет, старый, — рассердилась мать, — тебе бы все шутки да веселки. Зубы все проел на смехе — не надоело?

— А я и не начинал. — С печи бесовски блеснули дедовы глаза. — Вернется сынок. Иди с богом на ферму: коровы, поди, мычат, не дождутся. Вернется твой Лерка через день, куда ему тут идти-то — камни да болота.

Юрка странно оцепенел. Он вдруг сразу понял и о чем шептались в доме ребята, и о чем спорили, глядя на карту, и зачем убегали на лыжах в сопки, и почему неделю назад Валерий занял у него три рубля. А три рубля новыми деньгами — огромная сумма!

Юрка вдруг стал вспоминать все подробности и странности поведения Валерия в последние дни: починка рюкзака, набивка патронов, просьба занять у Егорки Таланова, сына капитана второго колхозного сейнера, саперный топорик, а у Раи — цейсовский бинокль… Конечно, Валерий готовился к побегу, а он, Юрка, не мог догадаться… Растяпа!

Мать, видно, размышляла о том же:

— А я-то думала, куда сахар из сахарницы убывает. Положу две горсти — к утру несколько кусочков остается. Вот негодный! Удумал чего!

И чем хлеще отчитывала мать Валерия, тем лучше думал о нем Юрка.

«Сбежал, черт этакий! Встал тихонько, оделся, вышел с лыжами из дому и, пока я дрыхнул под теплым лоскутным одеялом, ушел, не сказав ни слова.

Ну хотя бы мне сказал. Мне! Хотя бы намекнул. Так ведь нет.

Своих взял, восьмиклассников… Ох и ловкий, бестия! И зачем я учинил эту дурацкую драку из-за ампул? Поэтому-то и не взял. Ни дисциплины, ни выдержки у меня. И правильно сделал, что не взял».

Он смел и тверд, Валерий. И очень способный — об этом даже учитель говорил.

Как-то Юрка сам слыхал, как брат по дороге в школу на слух заучивал доказательство какой-то теоремы. Анька Гаркушева читала по учебнику, а он запоминал, в уме представляя чертеж. Получилось так, что в тот день Валерия вызвали, и, конечно, он получил пятерку!

Юрка вообразил, как идут они сейчас гуськом между сопок на лыжах, идут размеренным шагом, скатываются в низинки, минуют озера и впереди, неутомимо и легко, с ружьем за спиной, скользит Валерий…

Дедушка уже похрапывал на печи ровно, как и в боковушке Васек, еще ни о чем не знавший. Ни о чем не знала и Рая, ушедшая час назад на станцию.

— Сила нечистая, — сказала мать, повязывая платок. — Хорош! И чего все, как сговорились, хвалят его? «Какой у тебя сынок: вежливый, культурный, далеко пойдет…»

— И правильно говорят, — сказал Юрка, — иди на ферму. К вечеру вернется.

— Не знаешь ты его! — мать тяжело дышала. — А отец в море… Ну и всыплю же я Лерке, когда вернется. Удрал и не предупредил, одну записку нацарапал.

— Раскудахталась! — крикнул Юрка.

— Ишь раскричался на мать! Васька разбудишь… Как огрею сейчас!..

Ох эти родители! И правильно сделал Валерий. Это он, Юрка, послушно живет при них, и в магазин бегает за хлебом и сахаром, и Райке носит записки от ее ухажоров, и однажды на ферме даже взялся корову доить. Сам напросился, дурак. Помыл руки, облачился в длиннющий белый халат и взялся за мягкие коровьи соски…

— Ну и смена растет у тебя, Алена! Ну и дояр! — засмеялась дежурная доярка.

Как пощечина, обожгло Юрку слово «дояр». Он вскочил, сбросил халат и ушел, унося душный запах коровника, а на подошвах — ошметки подстилки и навоза…

Капитаном он будет — вот кем. Капитаном океанского судна, как дядя Ваня, и никем другим…

Родители только и думают, как бы тебя нагрузить и чуть что не так — недовольны. Конечно, мать была бы рада, если бы сейчас Валерий, подобно ему, торчал в этом закутке, послушный и робкий, как цыпленок.

Много ж надо съесть Юрке каши, чтобы стать таким, как брат…

Застегнув на крючки полушубок, поправив у подбородка узел платка, мать шагнула в сени, все еще ругая Валерия, и напоследок так хлопнула наружной дверью, что дом затрясся и на печи зашевелился дедушка Аристарх.

В школе к Юрке подошел Николай Алексеевич, классный руководитель восьмого «А», где учился Валерий, и спросил, почему тот не явился на уроки.

— Не знаю, — сказал Юрка, — ушел куда-то на лыжах… — И вдруг вспомнил содержание записки: — А что такое экипировка?

— Ну как бы тебе сказать… В общем, снаряжение…

— А… — протянул Юрка.

И больше ничего не сказал.

И даже когда в школу пришли родители Игоря и Сереги, Юрка не объяснил, почему они исчезли ночью из дому. Он не привык болтать лишнее. Валерий бы его за это не похвалил.

Новая ночь в доме Варзугиных прошла невесело.

Мать не ложилась, все ожидала: стук в дверь — и входит Валерий. Самый старый и самый малый похрапывали, а Юрка то засыпал, и ему снились снежные сопки и храбрая цепочка лыжников в белых халатах, то снова просыпался и думал о Валерии.

Больше всего Юрку мучил вопрос: куда и зачем они ушли? Он старался припомнить все последние разговоры с братом, чтобы найти ключ к этому побегу.

Брат был не из болтливых. Но однажды, сидя за столом и задумчиво глядя в темное оконце, он встряхнул волосами и с неожиданной силой и болью сказал:

— Бросить бы все… Вырваться из этой мути… Сделать бы что-нибудь такое…

— Что? — осторожно спросил Юрка.

— Мало ли что. Такое, что другим не под силу.

Юрка от волнения почесал колени. Он и сам нередко тосковал и томился неведомо чем; его тянуло и звало куда-то. Но эти мечты были невнятные, зыбкие, как туман над губой в морозы.

— А чего? — опять спросил Юрка.

Валерий долгим, изучающим взглядом посмотрел на него.

— Я вижу, тебе неплохо живется.

Юрка не понимал брата. Конечно, ему живется очень даже неплохо. К чему он клонит? Судя по его тону, это скверно, что ему так живется, и Юрка уклончиво сказал:

— Ничего… Не хуже, чем другим…

— То-то и оно, — вздохнул Валерий, — радоваться нечему… Слушай, — он вдруг резко повернул к нему голову, — ты бы хотел найти самолет Леваневского?

Юрка читал о жизни знаменитого полярного летчика, некогда спасавшего с льдины челюскинцев, и о его последнем трагическом полете. Как полетел он перед войной в Америку через Северный полюс, так и пропал без вести. И ледоколы выходили на поиски, и самолеты вылетали — не нашли. Ни колеса́, ни кусочка крыла…

— Здо́рово бы, — сказал Юрка, не очень уверенный, что самое важное сейчас — разгадать эту загадку. — Но ведь Леваневский погиб, кажется, где-то над Ледовитым океаном, у полюса, откуда он дал радиограмму, что один мотор выходит из строя…

— Верно, — сказал Валерий. — У тебя, браток, память отличная — все запомнил. Потом Валерий рассказал, что в одной старой книжке прочел, что где-то в их местах потерпела крушение норвежская научно-исследовательская шхуна «Вега»; часть экипажа спаслась на шлюпке, вошла в одну из губ побережья, и потом все следы исчезли…

Многое вспомнил Юрка, но ни один разговор с братом не давал ему ключа к этому побегу.

Юрка был отходчив и особенно не сердился на мать. Как никогда, жалел он ее сейчас. И так у нее сердце плохое, вон как разнесло, одышка мучает; как проделает два километра по берегу к ферме, долго слова сказать не может и вся мокрая стоит, утирается платочком. А тут еще на́ тебе, других забот не было…

Вторая ночь прошла еще тревожней. Все в поселке знали уже о случившемся.

Старая саамка Лукерья из крайнего дома сказала, что видела, как три лыжника прошли рано утром возле ее дома и скрылись в сопках. Старуха пожевала бледными губами и показала, куда они ушли.

В школе заспорили: начать поиски или еще подождать. Учитель физкультуры Гришук убеждал, что Валерий — отличный спортсмен, хорошо ориентируется, погода стоит тихая и нечего тратить время на поиски: сами вернутся.

Пока в школе шли споры, Юрка с тремя дружками бежал на лыжах от сопки к сопке. Вокруг было много лыжных следов. Но кто знает, чьи они?

Часа через три стемнело; слабые сполохи сияния вспыхнули над головой, заструились, побежали по небу. Было тихо и безлюдно.

Задул ветерок. В лицо ударила крупка.

Пришлось повернуть к поселку.

Когда подходили к Якорному, снегопад усилился. Ветер, дувший теперь в спину, нес их, как парусные лодки. Ребята разбежались по домам.

Двинулся к себе и Юрка.

Во всех окнах дома горел свет — не спали. Сквозь пелену мокрых хлопьев за ситцевой занавеской Юрка увидел в горнице темный силуэт матери.

Сердце его сжалось. Он вдруг понял, что, может, никогда, никогда больше не увидит Валерия.

Юрка подъехал к двери, снял лыжи.

Дверная ручка сквозь варежки обожгла руку. Что скажет он матери? Отца нет — в океане, на печке дряхлый дед, у стола глупенький Васек и мама, и некому помочь брату.

А брат, может, вот сейчас, заблудившись, погибает от холода. Или со сломанной ногой стонет в тундре, и его слышат одни полярные волки да песцы…

А тут еще начинается пурга. Что может быть хуже пурги в тундре!

Юрка встал на лыжи и побежал к переправе. Авось последняя дорка еще не ушла в Шняково.

Ему повезло. Полузанесенная снегом, она покачивалась на небольшой волне, терлась о сваи. В низенькой рубке машинного отделения громко зевал моторист.

С лыжами в руках прыгнул Юрка в дорку.

— Дядь Вась? — окликнул он моториста.

— Ага… Ты куда в такую погоду?

— Надо.

— Ну как, не объявились еще герои?

— Нет.

— Эко, право, дело. — Моторист опять зевнул.

— Езжайте, дядя Вась, — попросил Юрка.

— Время не вышло. Десять минут еще ждать. Я на расписании. Что, ежели люди рассчитывают на последний рейс?

Моторист говорил, не вылезая из рубки.

Юрка сел на сиденье и больше не произнес ни слова. Десять минут валил на него снег, залеплял лицо, лез за шиворот, а он даже рукой не шевельнул, чтобы отряхнуть его.

Моторист оказался прав: ко времени отхода в дорку спустились с брюги — причала со старыми складскими помещениями на толстых сваях — еще пять человек: зубной врач из поликлиники, редакционная машинистка и трое рабочих из мастерских.

Снег продолжал валить. Сквозь белую завесу смутно проступала плахта, гигантская глыба сопки с плоской вершиной по ту сторону Трещанки.

— Видимости никакой, — сказал моторист, вылезая из рубки и оглядывая реку. — Дальше Малой стороны не пойдем.

Никто в дорке не протестовал: тут с погодой не шутят, перевернется дорка — из ледяной воды не выплывешь.

Моторист сам собрал деньги — по гривеннику с человека, сунул каждому по неровно оторванному билетику и полез в рубку.

Взревел мотор. Густая черная вода, хлюпая и всплескиваясь, шуршала о борта. Люди, кутаясь от снега в воротники, позевывали, лениво переговаривались, а Юрка, держа между колен лыжи, смотрел вперед.

Дорка на ощупь пробиралась к берегу в сплошной неразберихе падающего снега.

Вот она стукнулась в причал Малой стороны, и Юрка выскочил на доски, приладил лыжи и побежал. Дорога пролегала между камней, сорванных с сопки глыб, ложбинок и взгорков, и Юрка раза два грохался — чуть не сломал лыжи.

Вот уже позади здание радиостанции, и сигнальная мачта, и служебное помещение порта. Мелькнули огни судоремонтных мастерских.

Юрка летел дальше, к окраине Шнякова, к низкому длинному зданию.

Ни огонька. Лишь у входа светится электрическая лампочка, и в ее тусклых лучах вьется снег.

В дверях — часовой.

— Мне начальника, — попросил Юрка задыхаясь. — Товарища Медведева.

— Нету его, — сказал парень в армейской ушанке и плотной ваткой куртке. — А тебе чего?

— Люди пропали… Ребята…

— Войди в помещение. — Пограничник стал крутить ручку служебного телефона.

Начальник явился минут через пятнадцать. Выслушав Юрку, он сказал:

— Это вы нашли ампулы?

— Да.

— Нашел ты, а принес брат?.. И ваш отец капитан сейнера?.. — Начальник назвал номер судна.

Юрка кивнул. Начальник знал и помнил все. Он знал решительно все о людях поселка. Знал куда больше, чем о том догадывался Юрка.

— Добре, — сказал Медведев под конец. — А домой доберешься как? На Большую сторону больше не будет дорки.

— Как-нибудь.

— Переночуешь в казарме.

Юрка не возражал: в казарме так в казарме.

— Есть хочешь?

— Нет, — сказал Юрка и почувствовал пустоту в животе, но постеснялся в такое позднее время беспокоить пограничников, — час назад ужинал.

— Сержант Пискарев, проводите мальчика в казарму. Пусть ляжет на свободную койку…

— Есть проводить мальчика в казарму! — сказал плотный парень в гимнастерке.

Много раз бывал Юрка возле заставы, знал, что двух пегих заставских лошадей зовут Свинец и Жорка; вороного котенка, который прижился на заставе, — Волчок, а сторожевую собаку — Бара. Ездовой, возивший на двуколке с бочкой воду, брал иногда с собой ребят. Пограничники не возражали, когда Юрка с мальчишками захватывали часа на два спортгородок, расположенный возле заставы: по-обезьяньи карабкались по шесту и канату, подтягивались на турнике и седлали «козла».

И лишь когда мальчишки слишком визжали под окнами и мешали спать вернувшимся из дозоров, во двор выбегал дневальный и прикладывал к губам руку: угомонитесь!

Частым гостем на заставе был и Валерий. И, наверно, не будь там турника, каната и «козла», никогда бы не выпирали на его руках упругие бицепсы, на животе и плечах — тугие снопики мускулов. Ударь кулаком — точно по камню, даже руке больно. Валерий здорово крутил на турнике «солнышко», даже пограничники завидовали и просили поучить. Но коронным номером его было другое: он без помощи ног взбирался на канат, быстро перехватывал его руками, и только налившееся кровью лицо говорило о напряжении.

Многое знал Юрка о жизни заставы. Знал даже, что солдатам три раза в день выдают витамины в шариках-драже: фрукты здесь не родятся, а витамины человеку нужны. Но ни разу Юрка не был внутри заставы: вход гражданским туда запрещен.

— Раздевайся, — сказал сержант.

Юрка сбросил телогрейку и ушанку.

— Вешай! — приказал сержант.

Раздевалка находилась тут же, в коридоре: в доску вделаны крючки, и возле каждого — бумажка с фамилией. «Это чтобы на случай тревоги не спутать одежду», — догадался Юрка.

Встав на цыпочки, он повесил свою телогрейку на пустой крайний крючок со странным словом на бумажке «Тополь» — что это, фамилия? — и пошел за сержантом. Открыв одну из дверей, тот ввел Юрку в огромную комнату, сплошь заставленную койками. Койки стояли одна над одной, в два этажа.

— Занимай вон ту. — Сержант кивнул на пустую верхнюю койку у среднего окна. — Сейчас принесу простыни…

Юрка лежал под одеялом, вслушивался в храп солдат, вглядывался в смутно светлевшие в полутьме казармы лица и потихоньку засыпал.

Спал он неспокойно: ночью в помещение кто-то входил, наверно, из ночного наряда, раздевался и скрипел койкой, кто-то одевался и, мягко ступая по полу валенками, уходил. В коридоре, как казалось Юрке, лязгало оружие, раздавались приглушенные слова команд…

Проснулся Юрка очень рано. Спустился с койки на пол, оделся и хотел выскользнуть на улицу, но дневальный отконвоировал его в столовую, накормил кашей с мясными консервами и тремя стаканами кофе со сгущенкой.

Полчаса дожидался он дорку и, когда она наконец вынырнула из клочьев снега, первым прыгнул в нее.

Был прилив, вода стояла высоко, закрыв сваи, и не нужно было спускаться вниз по трапу.

Получив из озябших рук Нади билетик, пристроился у носа дорки и, пока лодка шла на Большую сторону, смотрел вперед. Все время валил снег, но ветер дул не сильный. Это был слабый «заряд» — так здесь называют пургу, — не то что в феврале. Ветер тогда сбивает с ног, с трудом можно открыть дверь на улицу.

Но самое плохое, что беспрерывно шел снег. Густой, мокрый. Даже опытный охотник может сбиться с пути, а что уж говорить про мальчишек.

Три дня назад ушли они из поселка, словно канули в снег, в пургу. Никому и дела до них нет. Даже пограничники и те не особенно-то взволновались и не бросились среди ночи на поиски.

Мотор дорки, казалось, нарочно, чтобы позлить Юрку, едва тарахтел, медленно толкая вперед лодку.

— Не пришли? — безучастно спросил у Юрки радист, заспанный и вялый, в черном матросском бушлате, наверно, с дежурства.

— Нет.

— А твой батя возвращается с промысла, — так же безучастно и сонно проговорил радист.

— Связался с сейнером?

— Да. Дня через четыре придет.

«Лучше бы не приходил, — подумал Юрка, — лучше бы задержался… Или издали чувствует, что здесь случилось?..»

На улице Юрка встретил группу лыжников-старшеклассников и тут же узнал, что с сегодняшнего дня все ученики с восьмого по десятый класс отправляются на розыски. Школа связалась с заставой, радиограммы об исчезновении ребят полетели во все прибрежные рыбацкие становища и военные точки полуострова. Даже в Мурманске знают уже об исчезновении трех ребят из Якорного…

Юрка заскочил домой, и первое, что увидел, — красные глаза матери. Дедушка Аристарх, в исподниках и оленьих тапках, стоял сгорбясь у окна, почесывал заросшую седым волосом грудь, грозился своими же руками отдубасить Валерия и вспоминал, каким послушным зуйком был он на отцовской шняке…

Мать даже не спросила у Юрки, где он ночевал, и Юрка стал утешать ее: десятки людей ищут и, конечно, найдут.

Он вышел из дому и побежал на лыжах вдогонку за школьниками. У одного из саамских домов с оленьими рогами на крыше он увидел две упряжки.

Запряженные в нарты рыжие быки стояли возле стены, смотрели в землю и о чем-то думали. Снег облепил их гривы, налип на рога, на спины и бока, и быки стояли косматые, насупленные, молчаливые и чего-то ждали.

«Вот на чем надо искать пропавших… Всю тундру можно обшарить!» — вдруг понял Юрка.

И направил лыжи к дому.

И вдруг остановился. Лыжи точно прилипли к снегу: в этом доме жил Гришка Лигонов, тот самый Гришка, которого три дня назад он побил.

Юрка упер палки в грудь и задвигал лыжами: вначале одну, потом другую. Дверь в этот дом была закрыта для него.

Передовой бык мотнул головой, и колокольцы на упряжи зазвякали.

Косо падал снег; издали, из-за высоких кряжей сопок, доносился усталый шум — шумело Баренцево море.

Последние лыжники уже скрылись в сопках, а Юрка стоял у бревенчатого домишки и жевал варежку.

Он подставил бы сейчас обе щеки, и подбородок, и даже нос — на, бей, лупи изо всех сил кулаком, чтобы пошла юшка, чтобы вспухли и отвердели синяки, чтобы ссадины стягивали кожу!.. Так тебе и надо, Папуас!

Олени смотрели в землю, изредка дергая ушами, мохнатые, белые, неопрятные, и временами издавали какие-то странные звуки, точно зубами скрипели.

Юрка толкнул дверь.

В передней пахло дублеными шкурами, развешанными у потолка, полосками выделанной кожи.

Юрка постоял немного. Потом толкнул вторую дверь.

Худая горбатая бабка в железных очках сучила в сухих пальцах оленью жилку. Гришка, босой и разлохмаченный, валялся на кровати, на синих и красных подушках, и читал книжку. Кривоногий карапуз копошился на полу и хватал бабку за оленьи тапки.

— Здравствуйте, — сказал Юрка.

— Двери закрывай, выстудишь! — крикнула бабка, взяла в рот кончик жилки и стала торкать его в ушко иголки.

Кончик все время проходил мимо. Бабка кривила морщинистые губы и что-то ворчала по-саамски.

— Давайте я, — сказал Юрка. Но пальцы у него дрожали, как у пьяницы, и он уже пожалел, что напросился.

Он заставил себя успокоиться, и упругий кончик оленьей жилки нырнул в ушко иголки.

— Из тундры кто приехал? — спросил Юрка.

— Папка. — Двигая пальцами ног, Гришка продолжал читать книжку, и Юрка увидел, что это была «Бэла» Лермонтова.

— Где он?

— В правлении… А тебе зачем?

— Оленей бы… Брат потерялся и еще двое с ним.

— А-а, слыхал, — протянул Гришка, — сбегай, может, даст.

Карапуз в высоко задравшейся рубашонке смотрел на Юрку огромными — вот-вот выскочат! — глазищами. Юрка щелкнул его по теплому упругому пузу, и малыш заулыбался. Бабка выказывала куда меньше дружелюбия.

— Олени, олени, — заворчала она тягучим голосом и почесала ногтем седоватую голову, — всем нужны олени, ходют тут, просют. А когда хворост привезти? Всем нужны олешки…

Юрка побежал в контору правления.

Егор Егорыч, председатель, из военных, два года назад демобилизовавшийся на одной из баз, все еще носил офицерскую форму.

— Семен! — крикнул он саами средних лет в малице и тобоках, выслушав Юрку. — Хватит стены прокуривать, и так не продохнешь… Бери-ка упряжку — и в тундру, ребята пропадают… Не найдешь — не возвращайся…

— Ясно, товарищ начальник, — шутливо стукнув тобок о тобок, сказал Семен, — я ж на каждом собрании говорю: без оленей колхоз не колхоз…

— Собирайся.

— Есть собираться, — прокартавил пастух, и они с Юркой вышли на крыльцо.

В лицо дул ветер, мел снег, и Юрка ничего не мог разобрать, кроме смутных силуэтов не то снежных облаков, не то сопок.

Справа, метрах в сорока от Гришкиных нарт, ехал его отец; слева — Семен. Иногда они перекликались. Сбоку неслись лайки, то по брюхо проваливаясь в рыхлый снег, то гулко стуча лапами по плотному насту.

Перевалив гряду сопок, отец остановил нарты и что-то по-саамски крикнул Гришке. Разгоряченный быстрой ездой, с красными, как клюква, щеками, Гришка покрутил в руках хорей, скосил на Юрку черный глаз и крикнул отцу тоже по-саамски.

Отец взмахнул хореем и пропал в облаке снежной пыли.

— О чем это вы? — спросил Юрка, знавший не больше двух десятков саамских слов.

— Отец сказал, что ехать вместе — худое дело, надо порознь; спрашивал, согласен ли я ехать один… Он двинул туда, к морю, — там дорога трудней, а я — в тундру…

Гришка подобрал полы малицы, поудобней пристроил на полозе ноги и гортанно крикнул.

Три быка, раскидывая задние ноги, скакали вперед, обстреливая Юрку комьями снега из-под копыт. Юрка жмурился, резким движением туловища сбрасывал с себя комья и крепче сжимал спинку нарт.

Снег слепил глаза, ветер мешал дышать. Бешеная тряска на кочках и взгорках, боязнь вылететь из нарт отвлекали внимание.

А Гришка видел все: и быков, и дорогу, и то, что творилось по сторонам. Иногда он соскакивал с нарт, огромными прыжками подбегал к нагромождениям камней и тыкал в снег хореем.

— Ты чего шаманишь там?

— Пещера тут, может, в ней они…

— Дальше поедем… Пусто здесь.

Гришка прыгал в нарты, вскрикивал, и они неслись дальше. Скоро ветер начал утихать. Снег сыпал реже.

Отчетливей стали видны сопки. На крутых склонах, где не мог удержаться снег, темнел камень в трещинах и выбоинах. Кое-где из под снега жестко топорщились веточки полярной ивы и березки. На скалах ржавели пятна лишайников.

К вечеру нарты вынеслись на гладкую круглую равнину, со всех сторон окаймленную грядами сопок.

Вокруг ни души. Необитаемая снежная земля. Ребята вставали на нарты и во все горло кричали.

«Ери-и-и-и!» — возвращало им эхо.

Без устали, до хрипа, звал Юрка брата, кричал во все стороны, но только эхо отвечало ему.

День мерк. Юрка намотался в тряске езды, руки и ноги ныли, нестерпимо хотелось есть. Не успел он заикнуться об этом, как Гришка вытащил из задка мешочек — он-то, оказывается, и мешал Юрке удобно сидеть! — извлек оттуда стеклянную банку и вытряхнул кусок мяса.

Вынул из ножен охотничий нож, отхватил Юрке бо́льшую часть и подал нож:

— Кушай.

Треск мотора заставил их вскинуть голову. За дальней сопкой мелькнуло что-то красное, бросило на снег тень, и рокот стал удаляться к морю.

— Военные, — сказал Юрка.

Сразу стало не так одиноко.

— Чаю хочешь? Согреемся.

— Так ты и чайник захватил?

— В тундру без чайника не ездят. Как и без топора.

Олени не отставали от ребят; по грудь войдя в снег, они копытами докопались до ягеля и с превеликим аппетитом жевали. Начало смеркаться. Снег погас, посерел.

Тундра была нема. Сумерки отбрасывали длинные тени сопок на снег. В ушах звенело от тишины.

— А Валерки нет, — сказал Юрка и вдруг всхлипнул и тут же вытер варежкой лицо.

— Может, папка нашел, — сказал Гришка, — или лыжники.

— Никто не нашел, — с ожесточением сказал Юрка. — Заблудились они, замерзли, и сейчас… — и опять всхлипнул, совсем по-детски. И вдруг дико заорал на Гришку. — А ты жалеешь своих чертовых оленей. Гони их!

В поселок они вернулись за полночь. Где-то заливались собаки. Окна темные. Только в одном доме горят все три окна — в доме Варзугиных.

— Ну пока. — Юрка слез с нарт, хромая на затекших ногах, взял лыжи и пошел к своему дому.

Он очень устал. На душе было тошно и пусто. Так пусто, что он даже не чувствовал, как вчера, волнения и горести.

Поставил в сени мокрые лыжи, открыл дверь в горницу, зажмурился от света и…

И увидел Валерия.

Брат сидел за столом в своем черном свитере, сильно похудевший, непривычно тихий, с аккуратно зачесанными назад волосами, сидел, и умные, виноватые глаза его смеялись.

С шапкой в руках застыл Юрка на пороге, глупо улыбнулся, сказал:

— Нашелся!

Хотел подбежать, обнять брата, но застеснялся и, вдруг повернувшись ко всем спиной, неуклюже запрыгал, сбрасывая с плеч сырую телогрейку.

И только потом уже, повесив телогрейку на крючок, увидел Юрка, что в горнице, кроме Валерия, матери, дедушки, Васька и Раи, находится незнакомый человек в форме пограничника. Он сидел за столом, длинноносый и рыжий, ладонью гладил жесткий ежик на темени и, видно, только-только прервал свой рассказ.

Заметив его, Юрка поздоровался, и это запоздалое приветствие прозвучало нелепо.

Солдат быстро встал из-за стола, подошел к Юрке, подчеркнуто браво вытянулся, протянул руку и брякнул:

— Рад познакомиться. Сержант Иван Тополь.

— Юрий. — Юрка жгуче залился румянцем, пожимая сухую, твердую руку пограничника.

Мать вытирала краем передника красные глаза; Рая исподтишка поглядывала на солдата; дедушка Аристарх мешал ложечкой густейший чай, а Васек в упор рассматривал блестящие значки на гимнастерке пограничника, его ремень, целлулоидный подворотничок, армейские валенки и молчал.

Солдат уже сидел за столом, а Юрка все еще стоял и не знал, куда деть руки. «Иван Тополь… — думал он. — Не тот ли это пограничник, на крючок которого вешал я на заставе свою стеганку? Наверно, он. Ну и фамилия! Может, я и спал на его койке на верхотуре…»

— Так и будешь стоять? Садись за стол, — сказала мать. — Ты где это весь день пропадал?

— На лыжах… — ответил Юрка и хотел прибавить — «катался», чтобы не получилось, будто он хвастается участием в поисках брата.

Но Юрка ничего не добавил.

Он присел, задев ногой стул Васька, натянуто улыбался и чувствовал себя как в гостях.

У стола неслышно ходила Рая в мягких оленьих туфлях, которые шили на продажу саами, наливала чай, щедро накладывала в пластмассовые блюдечки болгарский клубничный конфитюр, купленный в магазине рыбкоопа.

Юрка вертел в пальцах горячий граненый стакан, дул на чай, пил маленькими глотками и поглядывал то на Ивана Тополя, то на Валерия.

Брат, против обыкновения, молчал, не рассказывал о своем походе, и вообще никто за столом и словом не обмолвился о главном.

Юрка, конечно, догадывался, что пограничник имеет какое-то отношение к Валерию, с чего бы иначе он стал сидеть за полночь в их доме… И все таки, как ни хотелось Юрке разузнать подробности спасения брата, он не проронил ни слова.

Дедушка Аристарх, весь какой-то праздничный, с расчесанной рыжей бородой и прилизанными бровями, в белой льняной косоворотке, не столько распивал чаи, сколько рассказывал о рыбацком житье-бытье.

Шестьдесят лет назад — подумать только! — впервые увидел он Якорную губу и поселок, который тогда назывался становищем. Он, десятилетний мальчонка, зуек из беломорской деревушки Малошуйки, Архангельской губернии, вылез с отцом и братьями из большой старой лодки — ёлы — на низкий песчаный берег губы. На берегу он увидел россыпь черных поморских хибар. В них живали навсегда осевшие здесь рыбаки — колонисты, как их звали на побережье, — и рыбаки, приезжавшие на весенне-летний сезон: в эту пору на крючки ярусов и в сети густо идут треска и морской окунь, палтус и мелкая мойва с песчанкой. Белое море плохо кормило, вот и отправлялись поморы с Летнего и Терского берегов Беломорья на холодный каменный Мурман…

Кажется, тысячу раз уже рассказывал дедушка: становище в те годы не утопало, как нынче, в песке, а поросло трестой, и это уже после траву сгубили привезенные сюда овцы с козами.

Тысячи раз слышал Юрка рассказы о гибельных снежных зарядах и штормах, о жадности купцов, за гроши скупавших у промышленников, как звали тогда рыбаков, пуды трески и морского окуня, о хитрости владельцев фактории и зверобойных шхун, заходивших в губу…

Вполуха слушал Юрка дедушку, а сам поглядывал на Валерия. Брат был таким же, как и до побега, только сильно посерьезнел и похудел — выступали скулы, и подбородок вроде стал острей и упрямей, шея сделалась тоньше, и поэтому ворот черного свитера казался шире, чем прежде. Настрадался, видно, бедняга…

Внезапно Иван Тополь встал из-за стола, блеснул значками, пожал всем руки и двинулся одеваться.

Рая, накинув платок, пошла его проводить.

Она долго не возвращалась.

— Простынет, — сказала мать, — фуфайку бы накинула.

— Ничего с ней не сделается, — дедушка стал стаскивать косоворотку, — в такие-то годы… Да и на улице ноне не холодно.

Валерий понимающе улыбнулся. Он все еще помалкивал.

— А на вертолете страшно лететь? — спросил у него Васек, и Юрка сразу догадался, кто и как спас ребят.

Стукнула дверь, и в столовую вошла Рая. Лицо ее пылало, и густая россыпь ярких веснушек на курносом лице, ушах и шее померкла — такая она была красная.

— Ты чего? — спросил Юрка.

— Ничего. — Рая сразу ушла в боковушку, а Валерий локтем поддел Юрку и подмигнул: не приставай!

Во сне Юрке казалось: он все еще мчится по тундре. Нарты бросает по горбам и рытвинам, и, чтобы не свалиться, он обеими руками держится за спинку. А пальцы ослабли: вот-вот разожмутся…

Юрка проснулся. В комнате темно. У стенки ровно посапывает Васек, за стенкой на печи откашливается дедушка, и громко тикают ходики.

Вдруг в Юркину голову пришла шальная мысль: а где сейчас Валерий? Как будто, возвращенный из тундры, он мог пуститься в новое опасное предприятие! Юрка знал, Юрка был уверен: утомленный бессонницей и недоеданием, Валерий спит без задних ног, даже снов не видит. И все же теперь от брата можно было ждать всего.

Юрка привстал с постели.

Неловко закинув руку к спинке койки, смешно искривив о подушку нос, брат глубоко спал. Густо поросшая пушком верхняя губа была полуоткрыта, обнажая подковку ровных белых зубов.

Юрка зевнул, почесал лопатку, улегся и, успокоенный, заснул…

По дороге в школу Юрка узнал от соседской девчонки Вали Дворкиной, что она да и другие жители Якорного видали вчера, как огромный красный вертолет, треща винтами-крыльями, пролетел над поселком и опустился по ту сторону губы у заставы. А потом часа через два в сопровождении пограничников в дом явился Валерий.

В поселке новости распространялись мгновенно, и перед уроками Юрка узнал, что легче всех отделался Валерий: отощал да сломал лыжу. С Игорем и Серегой дело хуже — они в больнице: у первого сильное растяжение связок на левой ноге и он не может ходить, второй как-то ухитрился отморозить ухо и два пальца на руке…

Два дня Валерий сидел дома и просил никого к нему не пускать. Не так-то приятно слушать охи да ахи и отвечать на сотни вопросов. Даже Юрка не знал подробностей неудавшейся экспедиции. Ни маршрута, ни целей ее.

Валерий молчал, и Юрка не приставал к нему с расспросами.

Когда Юрка в первый день возвращался из школы, за ним увязалась гурьба ребят — все хотели повидать героя дня. И стоило немало усилий, чтобы отвадить их, наврать, что Валерий отдыхает и ему не до них.

Войдя в дом, Юрка увидел у окон кучки ребят. Не расходились, ждали, и Юрка задернул занавески.

Валерий, по старой привычке, в носках валялся на койке и запоем читал «Путешествие на „Фраме“». Он не заметил, как вошел Юрка. А когда заметил, сел на койке, откинул съехавшие на глаза легкие волосы и сказал:

— А мы уже у цели были, но тут… — и, словно спохватившись, что говорит лишнее, замолк. — Слабаками они оказались…

— Кто? — спросил Юрка.

— Они, — сказал Валерий. — Я-то думал о них… Слушай, а ты Полярную звезду на небе найдешь?

— А то как же.

— А консервную банку ножом откроешь? Не специальным — обыкновенным.

— Чего же тут мудреного?

— Значит, не того, кого нужно, взял в поход, — сказал Валерий. — Когда тренировались возле поселка, все шло хорошо, а как двинулись в поход… — Валерий махнул рукой.

Юрка слушал его с замирающим сердцем.

— А тут еще ко всему Игорь оказался близоруким: минус шесть. А скрывал ото всех. Ему очки носить, оглобли за уши закладывать (здесь Юрка прыснул), а не в поход. Если бы не его взнос, никогда бы не взял…

— Какой взнос? — спросил Юрка.

— Ты чего, думаешь, экспедиция не требовала, так сказать, материальных затрат? Ну Игорь, бог с ним, от него я ничего героического не ждал. Но Серега… Наш вроде, поморский, а на третий день нюни распустил. Игорь — тот хоть ничего делать не умел, да не ныл. А этот… Вспомнить тошно!

Валерий, заложив под затылок руки, вытянулся во весь рост.

— Люди!

Юрка слушал, как его сердце гулкими толчками гонит кровь. Он всегда мечтал быть таким, каким уже, оказывается, стал Валерий: выносливым, стойким и очень смелым.

А брат, точно догадываясь, что творилось в его душе, сказал:

— Смотри, Юрка, хоть ты будь человеком. А то и не посмотрю, и руки не протяну.

— Не беспокойся, — сказал Юрка.

В целом мире не было у него сейчас человека дороже Валерия.

— Ну, а если так, проваливай отсюда и не мешай читать.

Юрка ничуть не обиделся на него и оказался в обществе Аристарха. Дедушка сидел на полу и вырезал ножницами куски сопревшей сети — чинил второй тайник.

Вечером: с дежурства вернулась Рая и всполошила весь дом: завтра приходит с моря отец. Об этом ей позвонил знакомый оператор с радиостанции. Подоткнув старенькую юбку, она принялась за полы, гоняя ребят и дедушку из комнаты в комнату. Мать побежала в магазин за вином и консервами. Потом заняла у соседки пшеничной муки и замесила тесто.

Утром Юрка проснулся от аромата сдобных пирожков. Хотел утащить один, но получил по рукам и побежал в школу, счастливый и легкий. Валерий в этот день решил тоже выйти. «Больничный лист кончился», — объявил он, укладывая учебники и тетради и набирая в авторучку чернила.

Юрка скакал через наметенные ночью сугробы, что-то вопил и смеялся на всю улицу, а Валерий шел каким-то новым, сосредоточенным, виновато-прилежным шагом, смотрел под ноги и старался держаться в тени домов.

В школе после уроков они не задержались. Валерий пришел повеселевший, оживший: видно, не очень ругали. Схватил в сенцах лопату и принялся отгребать у входа снег.

— Оденься, застынешь! — высунул наружу голову Аристарх.

— Ничего! — В одной рубахе, без шапки, Валерий работал споро и весело. — Ковер бы постлать для капитана!

Потом, хотя мать сказала, что Юрка наготовил дров на неделю вперед, Валерий целый час размахивал в сарайчике тяжеленным колуном, и крученые сосновые кругляки кололись звонко, как лед. Затем он буквально вырвал у Юрки ведра, сбегал к колодцу, принес полнехонькие и готов был еще раз сбегать, но пустых ведер не оказалось.

Валерий никогда не отличался леностью, но и особого усердия в работе за ним не замечалось. Но Юрка-то прекрасно понимал, откуда у брата этот приступ трудолюбия: смягчить домашних, а то наговорят отцу всякого…

После обеда в дом Варзугиных зашел старший отцов брат, дядя Федя, высоченный, сутулый, в драном флотском бушлате с вылезающей ватой.

— Гриша приходит? — спросил он у дедушки и оглядел буфет, где за стеклом виднелись бутылки с белыми и красными горлышками.

Лицо у него было бледное, глаза мутные, как у вареной рыбы. Юрка знал: намекает, чтоб пригласили. Плевать ему на все: и на брата, Юркиного отца, и на рыбные промыслы, и на интереснейшие мужские разговоры, — только бы стопку опрокинуть.

— Да, да, приходит, — по-стариковски зычно и занозисто бросил дедушка Аристарх. — Он промышленник, он капитан, а не топчется у магазинов, не клянчит оставить глоток… Иди-иди отсюда, нечего следить, не для тебя полы вымыли. Как Валька пропал, тебя не было, а тут пронюхал спиртное, заявился.

И дядя Федя ушел, тихий и покорный. Даже сло́ва не сказал. Втянул голову, поправил шапку с выцветшим крабом и ушел. А ведь тоже был штурманом когда-то и в карман за словом не лез.

На причале в Шнякове дрогли на ветру дедушка Аристарх с Валерием и Юрка. И еще десятка два встречающих. Ветер был не сильный, и вода в губе не слишком бросала стоявшие у причала рыбачьи карбасы и пограничную моторку с флажком. Изредка сыпал снежок, хрустел на досках причала, забивался в щели. Возле пирса фактории болтались на волнах лихтер с тесом и малотоннажный танкер, доставивший в поселок горючее. Вода в губе была серая, скучная, в радужных пятнах мазута.

Скоро дедушка ушел погреться в комнатку портнадзора, а Юрка с Валерием стали толкать друг друга плечом, дуть в варежки. Уж очень не хотелось покидать причал…

Сейнеры должны были появиться в узком просвете — горловине губы.

С хриплыми криками жались к воде чайки, под ногами хлюпало — прибывала вода.

— Валь, — спросил Юрка, — а почему вы пошли втроем? Целый взвод можно было сколотить из ребят… И нашли бы скорей, что искали…

— Терпеть не могу мероприятий… И к тому же нас туда бы не пустили. Кто мы для них? Дети среднего школьного возраста.

— Не говори, — вздохнул Юрка и стал думать, куда бы и ему сбежать.

Валерий подкрался к Людке Сорокиной, поджидавшей отца, боцмана второго сейнера, и сунул ей за шиворот горсть снега.

Людка взвизгнула, испугав чаек, и погналась за Валерием. Поймать его было нелегко. Он убегал, прячась то за одного, то за другого. Несколько раз забегал за Юрку, толкал его на Людку и тотчас отскакивал.

— На пирсе — прекратите безобразие! — раскатился над губой громовой, потрескивающий голос из репродуктора диспетчерской вышки.

Валерий застыл на месте, потешно, как пингвин крылышки, поднял вверх руки — сдаюсь! — и Людка, мстительно поблескивая глазами, ткнула его кулаком в бок.

Сейнеров еще не было.

— Погреемся, что ли? — спросил Валерий, надурачившись.

Они зашли в служебное помещение, в комнату портнадзора, забитую народом.

— Да не в море, тут это было, в Якорной, — сердился дедушка Аристарх, споря с кем-то.

Присев на подоконник, Юрка разглядывал лица моряков и в который уже раз слушал рассказ дедушки о случае сорокалетней давности.

— Сельдь в ту весну густо шла, хоть весло станови — не упадет. Вы́метали мы с бота кошельковый невод, переждали, чуем что-то неладное. Клокочет внутри, кипит, натянули веревку; ну, думаем, косяк обметали, сотню пудов возьмем… А ну тяни, ребятки! Выбираем невод. Туго идет дель. А внутри как вулкан. И видим — царица небесная! — всплывает гора и бьет хвостом! И лоб перекрестить не успели — хватила гора хвостом, сеть на клочки — и долой из невода! Только потом сообразили — китенок в губу зашел, сельдяник, за косяком плыл… И все тут было, в этой губе… При наших дедах китов тут было — будьте здоровы. В Норвеге даже китовый завод был. А нонче перебили всех, перевелись киты, а на тех, что остались, — запрет. Захотел теперь китовьего уса — в Антарктику шпарь… — Дед бесовски блеснул глазами и расправил бороду.

Валерий подмигнул Юрке: любит старик язык чесать!

Никто этой истории не удивился, потому что про случай с китом-сельдяником сорок лет уже рассказывают старики, и даже малыши из детского сада могли повторить ее слово в слово.

Женщина, вывешивавшая на сигнальную мачту штормовые и другие знаки, принесла чайник. Он пускал из носика тугую струю пара. На столе появились кружки, копченый окунь и палтус, хлеб с сахаром. Началось неторопливое чаепитие. Синий дым тучей нависал под потолком. Пахло чадом от печки и мокрыми валенками.

Люди в зимних шапках, в бушлатах, телогрейках, полушубках ножами резали рыбу, медленно обсасывали косточки и складывали на обрывки газет. На миг в комнату заглянул молодой пограничник, оглядел людей и тотчас исчез.

— А кто из вас акул промышлял? — спросил вдруг Аристарх. — Ну ты, Семен, ты, Бочкин. А еще кто? Уходит промысел. А он-то живости требовал, характера…

И дедушка начал рассказ об акулах.

— Сейнера! — вдруг закричал Валерий, все время глядевший в окно, и люди повалили на причал.

Юрке стало досадно — не он первый увидел их!

Покачиваясь на волнах, в горле Якорной губы появились два белых сейнера, четко выделяясь на фоне коричневого мыса. Вот они миновали свечку маяка, оторвались от темного фона скал, развернулись и вышли на простор огромной губы.

С диспетчерской вышки громовым голосом передали, какому судну пришвартоваться первым. Не успел Юрка опомниться, как Валерий прыгнул на вставшее у причала судно и по трапу побежал вверх.

Щель между стенкой причала и бортом судна то расширялась, то сужалась. Юрка замешкался. А когда прыгнул на сейнер и взобрался на капитанский мостик, отец уже мял в ручищах Валерия.

Юрка остановился в дверях, дожидаясь своей очереди. Смотреть на отца с братом в такой момент было неудобно, и Юрка не знал, куда деть глаза.

Отец никогда не обнимал его. А Валерия — всегда. Да и понятно: первенец, старший, на полголовы отца перерос. Почти мужчина. Как такого не обнимешь!

Юрка не огорчался: Валерий стоил большего…

— А-а-а, и ты явился! — Отец только сейчас увидел Юрку и оторвался от старшего сына. — Ну иди-иди…

Юрке досталось крепкое рукопожатие, торопливый поцелуй и похлопывание по спине. Отец быстро отпустил его, что-то крикнул по переговорной трубе в машинное отделение, заткнул ее заглушкой, снял зимнюю шапку и рукавом вытер лоб.

Он был невысокий, кряжистый, реденькие рыжеватые волосы свалялись, и сквозь них на макушке светлела небольшая плешь, а спереди по обеим сторонам лба виднелись острые залысины. Кирпичные, с едва заметными следами оспы, щеки его были гладко выбриты, стальные зубы влажно поблескивали.

Его руки, лицо, сероватые сощуренные глаза были холодные, жесткие, не очень уютные.

— Дома порядок?

— Полный, — только и успел сказать Валерий: больше отцу и словом некогда было перекинуться с ними.

Часа два он принадлежал портовым властям, председателю колхоза Егору Егорычу, тоже явившемуся на сейнер, директору рыбозавода Дедюхину, который решил вдруг сунуть нос в трюмы судна, где на специальных чердаках был уложен улов.

— Не бойся, не бойся, — поддел его отец, — на этот раз рассортировали и головы срезали.

— Давно бы так, — сказал директор, — твоя крепче будет на плечах держаться… А досолки не потребуется?..

— Завтра увидишь… Что ты меня сразу за горло? Вон батя мой топчется на причале, а ты повис на мне…

И, отстранив плечом настырного толстяка Дедюхина, отец шагнул на причал — вода была полная, и палуба сейнера держалась на уровне причала — и разлохматил, растеребил торжественно расчесанную Аристархову бороду.

Но и своему отцу отец принадлежал не больше трех минут, потому что со всех сторон на него навалились члены экипажа.

Увлекаемые женами и детьми, они рвались домой и пытались выяснить, когда кончится отгул после рейса и можно ли немного задержаться.

Происходило это потому, что положенные дни отгула сокращались (колхоз недовыполнил план первого квартала по рыбе, о чем успел шепнуть отцу Егор Егорыч) и в новый рейс нужно было уйти раньше срока.

Давно улеглась суматоха на судах, рыбаки и встречающие разошлись по домам, разъехались на дорках и лодках по своим сторонам, а дедушка Аристарх с внуками все еще не мог дождаться отца.

Наконец они погрузились в дорку и помчались на свою Большую сторону. Кассирша Надя оторвала им посиневшими пальцами, торчавшими из прорванных перчаток, ленточку из четырех билетов.

— Что так скоро в новый рейс? — спросил Аристарх.

Отец махнул рукой. Потом шумно высморкался через борт в воду.

— План… Талановский сейнер вечно в пролове, а мы отдувайся за него. На косяке держаться не может. То буи не выбрасывает, косяк теряет, то берет одну губку да капусту…

— Губошлепы, — сказал дедушка, — его б на елу, ему бы ярус дать — понял бы, почем треска, а то отдельный кабинет на судне занимает, его и сверху не поливает и споднизу не хлещет; какаву себе на камбузе распивают, а брать треску не научились… Поморы называется…

Надя сунула руки в рукава, зябко подергала плечиками. Потом спросила у Валерия:

— Ну как, очухался уже?

Валерий прижал палец к губам — молчи, дескать! — и снизу, осторожно, показал кассирше кулак.

Угрозы не подействовали. Надя подошла к отцу.

Юрка состроил страшную рожицу, задвигал губами, вытаращил глаза: остановись!

Напрасно.

— А ваш сынок тут на весь поселок прославился, — сказала Надя с усмешкой, — пока вы там за треской гонялись, он здесь такое отчубучил…

Валерий побледнел, а Юрка готов был стукнуть ее.

— Чего там еще? — Отец в кулаке зажег папиросу. — Было что, ребята?

Юрка немедленно бросился на помощь брату:

— Да ерунда, Валерка с приятелями ушли на лыжах покататься, а тут заряд. Ну, поплутали малость по тундре.

— Вот так малость! — не отставала Надя. — Вертолет с базы вызывали… А Сережка до сих пор в больнице… Вы только слушайте Папуаса…

— Это верно? — Отец свирепо повернул к сынам лицо.

— Конечно, верно, — сказал Валерий. — Никто не просил их присылать вертолет. Сами бы добрались. Пурга уже утихла.

«Ух и врет», — весело подумал Юрка и поспешил вставить:

— А зато Валю грамотой наградили.

Больше он ничем не мог выручить брата.

— Чего-чего? — переспросил отец.

— За помощь в охране границы. Мы возле катера ампулы нашли, отнесли на заставу. Ну вот и дали грамоту. Медведев вручил.

Валерий смотрел за борт.

— Верно? — спросил отец.

— Мг… — произнес Валерий.

Отец бросил окурок в воду, и до самого причала не было сказано ни слова.

С края причала, размахивая руками, их шумно приветствовал Васек.

В прилив не нужно подниматься на причал по трапу, надо сделать лишь один шаг с дорки. Отец потрепал Васька по шапке и, не снимая с его плеча руку, зашагал к дому.

В проулке их встретил Федор. Он широко — подчеркнуто широко — улыбался и даже взял под козырек.

— С приходом, Гриша.

— Спасибо, — сказал отец, — как ты тут?

— Все по-прежнему. На мертвом якоре. Может, прийти рассказать?

— Но-но, — запротестовал дедушка и весь ощетинился, — знаем мы, зачем тебе нужно прийти. Только тебя и не хватало.

— Пусть приходит, — сказал отец, почти не задерживаясь возле брата, — мы его на голодный паек посадим, жесточайший лимит.

— Вот именно, — опять заулыбался всем своим морщинистым, желтоватым лицом дядя Федя, — где-нибудь в уголке пристроюсь.

Согнувшись у порога, он последним, за Юркой, вошел в дом, снял драный бушлат и, смущенно потирая большие красные руки, терпеливо пережидал суматоху встречи и гадал, куда его посадят. Он был выше всех в доме и едва не касался головой потолка.

Стол уже был накрыт, и в комнате остро пахло маринованными грибами и копченой рыбой.

— Садись, — сказала мать и ногой пододвинула дяде табурет. — Да смотри помни себя, на закуску налегай…

— Слушаюсь, Алена, слушаюсь…

Юрке всегда неловко было видеть, как этот громадный человечище, может самый крупный из всего рода Варзугиных (только дядя Ваня, капитанивший на океанском дизель-электроходе «Амур», говорят, не уступал ему в росте), становился жалким и покорным при виде бутылки вина.

Вот и сейчас он поднимал в честь прихода отца граненую стопку с прозрачной жидкостью, и рука его дрожала, как у паралитика, а губы счастливо и мягко расплывались.

А ведь когда-то он ходил боцманом на рейсовом пароходе, на зверобойных шхунах в Белом море, потом кончил Мурманскую мореходку и на торговых судах исходил чуть ли не весь свет, на всех материках побывал, кроме Австралии. У него в доме была уйма занятных вещичек: китайские веера и шелковые картинки, бельгийское ружье и английская трость с ручкой в виде змеиной головы, огромная раковина с острова Самоа, в которой — приблизь к уху — вечно вздыхал южный океан; хранилось у него даже высохшее бычье ухо, которое подарил ему в испанском порту Валенсия бывший тореадор, шпагой заколовший на арене цирка не одного свирепого быка…

А потом… Что было потом, даже вспоминать неприятно. Дядю Федю все чаще списывали на берег: то, напившись, он отставал от корабля, то опаздывал к отходу. У него скоро отобрали заграничный паспорт, и он перестал ходить в «загранку». Но и в отечественных водах недолго пришлось ему походить. Его все время понижали в звании, и настало время, когда его, старшего помощника огромного океанского корабля, не рисковали даже взять боцманом на старенький, закопченный тральщик, ходивший за рыбой к норвежским берегам.

Юрка не помнил дней дядиной славы — его на свете еще не было, но зато все последующее знал хорошо.

Дядя Федя тайком от жены и детей распродал все, что у него могли купить. Одно высохшее бычье ухо, покрытое мягкими черными волосками, не нашло сбыта. Теперь, как выражался дедушка Аристарх, дядя Федя нес бессменную вахту у продовольственных магазинов. К его драному бушлату, темневшему у ликеро-водочных отделов, давно привыкли жители поселка. В долг ему никто уже не давал, но в стопке не отказывали.

Однажды он крепко напился и ему страшно захотелось пива. На побережье пиво продавали редко, рейсового парохода, на котором можно распить бутылку-другую, не было. Дядя Федя сел в чью-то оставленную без присмотра лодку и поплыл в Мурманск хлебнуть пивка, как он часом позже заплетающимся языком объяснил на заставе пограничникам, перехватившим его на быстроходном вельботе в открытом море…

За нарушение режима погранзоны дядю оштрафовали, и это, кажется, было его последнее плавание с выходом из Якорной губы. Историю о том, как «Варзугин-старший хотел пивка в Мурманске хлебнуть», на побережье рассказывали так же, как историю с китом и сотню других морских историй и легенд. Случай, когда его, в стельку пьяного, едва не завалили в трюме сейнера рыбой, казался будничным и скучным, и о нем говорили, когда у любителей иссякал запас более ярких и сочных историй…

— Остановись, — сказал отец, накалывая на вилку нежно-розовую дольку семги. — Хватит, слышишь, Федор? Опять с сердцем лежать будешь…

— Эх, была-разбыла! — Дядя потянул пустую стопку к другому краю стола, где сидел дедушка Аристарх, не терявший контроля над собой и строгости к старшему сыну. Он не отчитывал его напрямую, как час назад, а высмеивал более изобретательно.

— Недобрал маленько, еще хочешь? — спрашивал он.

— Еще, батя. Капельку…

— Ну, держи же стопку.

— Держу. — Дядя Федя вытягивал дрожащую, прыгающую руку.

— Да ты держи по-человечески. Не лить же на скатерть.

— Держу. Ну, полстопки. Батя…

— Полную налью. Жаль, что ли? Ну?

Громадная красная ручища ерзала в воздухе.

Дедушка Аристарх ставил бутыль на стол:

— Все. Раз вибрировать начал — значит, все. Тебе домой еще добираться. Спать у нас негде.

Дядя Федя больше не просил. Он смиренно опустил на скатерть стопку, заморгал и, слегка покачиваясь из стороны в сторону, стал осматривать стол.

Юрка с сожалением поглядел на него: опять к дому придется конвоировать. Жаль, если свалится где-нибудь и замерзнет. Все уже рукой на него махнули, а Юрке жаль. Нельзя его в такую погоду одного выпускать из дому.

Брат разгорячился, разрумянился и, басовито перебивая взрослых, рассказывал, как его лыжная экспедиция через озера и сопки добралась до труднодоступной Кривой губы и, если бы не пурга и если бы ребята оказались покрепче, отыскала бы следы экипажа шхуны «Вега» и доставила бы в Мурманск вещественные доказательства, что «Вега» потерпела крушение возле Мурмана.

Оказывается, знакомый дед из соседнего становища, дед Филимон, христом-господом клялся, что сам был в полузаваленной камнями избушке из плавника и видел там на дощатом столе плошку, ржавый нож, несколько порожних консервных банок и полуистлевший, мелко исписанный вахтенный журнал…

— Чуть-чуть — и нашли бы!

— Точно, — поддакнул отец, глядя на него слегка захмелевшими, мутноватыми глазами. — Чтоб такой молодец да не нашел! Какой вымахал, а? Батьку перерос. Взял бы тебя юнгой на сейнер, если бы не школа.

Валерий зарделся от удовольствия.

Впервые за эти дни сердце Юрки кольнула зависть: а он? Почему никто не вспомнит о нем?

— Добрый был бы юнга, — продолжал отец. — Варзугины умеют штурвал в руках держать. Не бьет их море, никакая волна не опрокинет…

— Один ты, Федя, — продолжал отец, — один ты оплошал. Прости меня, моложе я, но рано стал ты береговой крысой, подачки клянчишь, руки лижешь…

— Крысой, — охотно согласился дядя Федя, пьяно мотая лохматой головой. — Клянчу… Лижу…

— Вино над тобой верх взяло, а не ты над ним.

— Взяло, — тряхнул седоватыми волосами дядя.

— Никудышная твоя голова… И это ты — Варзугин… Один стыд через тебя.

— Через меня…

Скоро в дом стали заглядывать члены экипажа сейнера, соседи, просто знакомые. На столе появились новые тарелки с грибами, маринованными и солеными, с шаньгами и пирожками.

Заиграл аккордеон. В доме стало шумно, дымно, тесно.

Расходились гости поздно. Последним остался дядя Федя. Плечом прислонившись к стене, рассыпав по лицу волосы, приоткрыв беззубый рот, он спал, сидя на табурете.

Никто на него не обращал внимания. Юрка растолкал дядю, помог натянуть бушлат, взял под руку и вывел во двор.

С губы дул слабый ветер. Было темно, сопки едва выступали на фоне неба.

На Якорном мысу звездочкой горел маяк. Лаяли собаки. В некоторых домах еще гуляли.

Дядя шел смирно и время от времени бормотал что-то о Гибралтаре. У колодца он поскользнулся и растянулся на дороге. И никак не мог подняться с четверенек. С превеликим трудом поставил его Юрка на ноги.

Потом дядя стал непрерывно твердить: «Экватор, экватор…» — и расстегивал желтые пуговицы с якорьком. И Юрке приходилось все время застегивать те, до которых он мог дотянуться.

Сдав дядю на руки тете Даше, его жене, Юрка побрел назад.

За домом, у ограды, то гас, то вспыхивал сильный ручной фонарь. Юрка пошел на свет.

Иван Тополь, в ватной куртке, с пистолетом-автоматом на груди, стоял на лыжах у ограды и разговаривал с кем-то. В одной руке он держал карманный фонарь, вторая что-то чертила в воздухе.

Юрка притаился за углом, увидел знакомый, сбившийся на плечи платок и побежал домой.

Утром следующего дня из трюмов отцовского сейнера стали разгружать рыбу, а Юрка с Валерием сидели в рулевой рубке у штурманского столика и разглядывали толстенную книгу — лоцию Баренцева моря. В ней были указаны все течения, глубины, береговые маяки…

— Вон где отец промышлял. — Палец Валерия пополз по карте к Медвежьему острову.

— Вижу. — Юрка дышал в щеку брата.

— Вот здесь, на этой широте, у Кильдина, на них налетел заряд… Ветер достиг шести баллов… Ох, дьявол, скорей бы экзаменам конец, скорей бы лето! Юнгой — это тоже на первый раз ничего. Какой адмирал не был юнгой?

— А меня бы хоть помощником повара… — заикнулся Юрка.

— Ох ты, помповара, кок ты, кокище! — Валерий так хлопнул брата по спине, что Юрка больно стукнулся о тумбу штурвального колеса.

— Ну, ты! — вспылил он и, морщась от боли, замахнулся на брата.

— Ого! — сказал Валерий. — Волк из тебя может и не выйти, а морской заяц обязательно получится!

Юрка с трудом удержался от улыбки.

Потом, не обращая внимания на работниц, нагружавших в бадью рыбу, вахтенного штурмана и двух матросов, они оглядели все, что находилось в рубке, — эхолот с самописцем, фишлупу, барометр и с десяток других приборов, — и Валерий подробно объяснил брату, как и для чего они устроены. Юрка и не догадывался, что брат так здо́рово разбирается во всем. Можно было подумать, что у него был уже диплом Мурманской мореходки и он обошел немало морей и океанов…

Затем Варзугины спустились в жилой кубрик. Юрка нашел на полочке над койкой зюйдвестку — широкополую жесткую шляпу, — все рыбаки мира выходят в море в таких шляпах. Юрка сбросил ушанку и примерил зюйдвестку. Голова утонула в ней.

— Велика или ты маловат?! — засмеялся Валерий. — А ну-ка дай мне. Ну как?

Зюйдвестка ему была в самый раз, и Валерий выглядел в ней настоящим моряком, особенно когда придал лицу хмурое, если не сказать свирепое, выражение: наморщил лоб, по-пиратски выдвинул нижнюю челюсть.

— Ничего, — сказал Юрка.

Протяжный гудок заставил его вздрогнуть.

— Рейсовый! — крикнул он. — Из Архангельска.

И, не глядя, следует ли за ним Валерий, сломя голову бросился наверх; под стрелой лебедки с бадьей, полной рыбы, пронесся по причалу возле гор пустых бочек и ящиков и помчался к порту. Рейсовый пароход — это событие: не так уж часто приходят сюда корабли. Валерий пришел на причал минуты через три: приход судна не такое уж событие, чтобы пороть из-за него горячку.

От парохода отвалил катер. Зорко оглядывали братья прибывших, знакомых и незнакомых, — морского офицера с двумя большими звездами на погонах, капитана второго ранга, как сразу определил Юрка, какого-то полного мужчину в очках, с гигантским чемоданом, очевидно командировочного: в поселке очки носили только восемь человек. Вдруг с Юркой что-то сделалось, что-то легонько укололо сердце.

Он увидел высокого человека в меховой куртке на «молниях» и каракулевой шапке. Выйдя на причал с двумя чемоданами, человек оглянулся по сторонам — на заснеженные скалы, нависшие над портом, на далекие сопки и выдающийся в море Якорный мыс с маяком…

Юрка не знал этого человека. Но в его лице, в развороте плеч, в том, как он держал голову и с прищуром оглядывался, было что-то странно знакомое, волнующее.

Юрка толкнул брата:

— Гляди…

Валерий уставился на человека и обмер.

— Дядя Ваня, — шепнул он, — дядя Ваня приехал…

Юрка почувствовал легкий озноб.

Варзугиных знали на побережье как исконных поморов, лучших промысловиков. Но, пожалуй, славу их закрепил и упрочил Иван Варзугин, средний брат отца, капитан знаменитого дизель-электрохода «Амур». О брате писали даже в «Известиях». Как-то в Доме культуры показывали киножурнал, и Юрка собственными глазами видел: гигантский дизель-электроход, взламывая лед, идет среди сверкающих айсбергов шестого континента; с узких полок ледяных скал, приветствуя моряков, машут коротенькими черными крылышками пингвины…

Капитан корабля Варзугин стоит на крыле мостика и в бинокль разглядывает Антарктиду. На нем меховая куртка, меховые штаны, теплая шапка и унты. А лицо у него властное и умное — лицо человека, привыкшего повелевать и своей волей, как вот эти льды, крошить все трудности в жизни.

В переговорную трубку передает он с мостика команды, и, послушный каждому его слову, могучий многопалубный корабль, в рострах грузовых мачт и трубах, движется к припаю белой Антарктиды…

В темном зале кто-то громко шепнул:

— Смотрите, Варзугин, наш, якорский…

Второго такого человека, шагнувшего так высоко, может, не было на всем побережье.

Несколько дней после этого ходил Юрка ошеломленный и подавленный. Конечно, он много раз слыхал про отцова брата и видел в семейном альбоме его фотокарточки: вот он, крутолобый, востроглазый мальчишка-школьник в одних годах с Юркой; вот — юнга на боте «Заря», рослый и улыбчивый, снятый на полубаке, — даже надпись на судне видна; вот он курсант Мурманской мореходки, в щегольской морской форме, с бляхой на ремне и бескозыркой… Потом шли вырезки из «Огонька» и газет.

Дома говорили, что последний раз дядя Ваня приезжал десять лет тому назад, и Юрка не помнил его. Зато Валерий уверял, что даже ходил с ним порыбачить на Утиное озеро и ставил продольники на Трещанке. Его приезда не ждали. Неужто он решил нагрянуть внезапно? Как хорошо, что отец не ушел еще в море! Нет, верно, Валерий ошибся. Не он. Дал бы телеграмму, предупредил бы.

Но до чего же похож этот человек на дядю Федю и даже на самого Валерия! В семье Варзугиных мужчины резко делились на две категории: те, кто пошли в бабушку, были рослые, неторопливые, степенные, видные, на первый взгляд очень спокойные; те, кто удались в дедушку, дедушку Аристарха, были малорослые, кряжистые, крутые по нраву, курносые и вспыльчивые. Юрка с Васьком да, пожалуй, Рая, как и отец, вышли в дедушку. А вот в Валерии отозвалась бабушкина кровь.

Старики рассказывали, что Аристарх здо́рово начудил в молодости, присватавшись к рослой, красивой поморке родом с Терского берега. Охочие до шуток и озорства, мужики бились об заклад на бочонок знаменитой соловецкой селедки, что отошьет Агафья шумливого Аристарха, бедняка и недомерка, у которого за душой ничего, кроме драных сапог, серебряного крестика на груди да неуемной веселости. Выиграл дедушка — а тогда он был молодым парнем — бочонок с соловецкой сельдью и привез в глухое становище Якорное молодуху, занял брошенную, покосившуюся хибару…

Так вот и ходили они по песчаному берегу к карбасам: высокая, прямая Агафья с точеным белым лицом и черными косами и по плечо ей Аристарх, рыжий и смешливый…

Здесь, в этой хибаре, и начался новый род Аристарха Варзугина…

— Он ли? — спросил Юрка.

— Он, — шепнул Валерий, и Юрка вдруг увидел, как ноздри его раздуваются от волнения.

— Ну, — тогда подойди же, скажи…

— Нет. — Валерий упрямо качнул головой.

Он и с места не сдвинулся. То был такой храбрый и веселый, то непонятно побледнел и замкнулся, точно боялся дяди.

Когда незнакомец сел в дорку, братья скользнули следом. Наблюдательный пункт устроили на корме, подальше от приезжего. Валерий поглядывал на него и ногтем нервно отколупывал со своей канадки клейкие рыбьи чешуйки.

Незнакомец вынул портсигар, закурил, глубоко затянулся. Он по-прежнему зорко глядел на контуры серых, с белыми пятнами снега сопок, на здание радиостанции у берега, на домики Малой стороны. А потом, когда впереди показалось устье Трещанки и дома Большой стороны, он просто не мог оторвать от нее глаз.

— Он, — шепнул Юрка. — Гляди, как смотрит!

— А я что говорил?

— Ну так подойди же, заговори.

Валерий не стронулся с места.

Надя долго отсчитывала незнакомцу сдачу с зелененькой трехрублевки. Он небрежно сунул деньги в карман и стал оглядывать пассажиров. Взгляд его скользнул по ребятам. Юрка покраснел и уставился в днище дорки. Стучал мотор, шуршала у бортов вода, и в корпус мягко стукались льдинки.

Юрка поднял голову. Незнакомец продолжал смотреть на него. Внезапно он улыбнулся и подмигнул Юрке. Юрка еще больше смутился, и минуты на три его глаза словно прилипли к ботикам какой-то женщины.

Поднял голову и опять столкнулся с его глазами.

— Вы чьи, ребята? — негромко спросил человек.

— Варзугины, — баском сказал Валерий и глотнул слюну.

— Вот как, — обрадовался незнакомец, — так и знал! Валерий и Юрий. Так?

— Да, — сказал Валерий каким-то сдавленным голосом.

Тут дорка ткнулась в причал, пассажиры, как по команде, схватились за борта и дернулись вперед, и незнакомец — а это, конечно, был дядя Ваня — не успел больше ничего произнести.

Он подождал, пока пассажиры сойдут на причал, подал старенькой Ефремовне, ехавшей от сына, научного работника, из Дальних Зеленцов, деревянный чемодан, жестом велел лезть вперед ребятам и потом уже сам, подхватив два кожаных чемодана, привычной походкой моряка ступил на трап и поднялся вверх. Опустил чемоданы.

— Что ж, здравствуйте, Варзугины, едва узнал вас. В детстве человек растет быстрей бамбука — не уследишь. Кажется, я ваш дядя.

Он крепко пожал их руки. Поцеловал каждого. Братья молчали, точно были виноваты, что у них есть такой знаменитый, известный на всю страну дядя.

Он взялся за чемоданы.

— Дайте мне один, — попросил Валерий и взялся за ручку.

— А донесешь?

Валерий ничего не ответил. Он как пушинку поднял чемодан. Но Юрка-то видел, как на его шее напряглись жилы.

Юрка хотел попросить второй чемодан, но никак не решался. Уж слишком все получилось неожиданно.

Двинулись по улице. Дядя был так высок, что даже Валерий по сравнению с ним казался не больше подростка. А про Юрку и говорить нечего. Малыш малышом.

Дома отца не было, и Юрка помчался в контору колхоза.

— Папка! — крикнул Юрка, протиснувшись в комнату правления, где шло собрание. — Иди сюда!

Отец, сидевший у плаката «Как спасать утопающих», даже не повернул в его сторону головы.

В комнате было душно, накурено и очень шумно. У стола стоял Егор Егорыч, в хромовых сапогах, в старом офицерском кителе, и ребром ладони рубил воздух:

— Что ты ни говори там, Таланов, а я не пойму: суда у вас одни — у твоего даже машина лучше! — тралы одни, места промысла тоже одни, время лова одно. В чем же дело? Почему Варзугин приходит с полным грузом, даже сверх плана берет, а ты вечно в пролове? Всегда наш колхоз был не последним в области. — Рука председателя машинально показала на висевшие на стене дипломы второй степени, которыми их заполярный колхоз был награжден на Выставке достижений народного хозяйства. — А теперь что случилось?

— Все дело в штурмане, — сказал матрос Ворвулев с отцовского сейнера, — не умеет ихний Колганов курс прокладывать, водит трал по задевистым местам, а потом, пока чинят, другие себе промышляют…

— Вот и я говорю, — возвысил голос Егор Егорыч, — из одной муки разный повар разный пирог испечет: один — и в рот не возьмешь, другой — пальчики оближешь…

— Точно, — сказал отец, подымаясь со стула. — Я уж тут говорил больше, чем нужно, но еще раз могу сказать: ихний сейнер не хуже нашего, а может, и лучше, а толку нет; учишь их, как и что, а они трехмачтовым матом тебя…

— Верно! — поддакнул Ворвулев. — Сами с усами, а привозят одну рыбью чешую… И дисциплина хромает…

— Папка, — громко шепнул Юрка, — тебя зовут, к нам приехали…

Отец только махнул на него рукой: отвяжись, дескать, видишь, как тут страсти разгорелись.

— Слушай, Григорий Аристархович, — сказал вдруг председатель, — а не пособил бы ты им? Весь колхоз тянут назад.

— Да уж пробовал, проку не вижу, — сказал отец, закуривая.

— Да я не об этом… Перешел бы к ним, научил уму-разуму.

— Перешел? — переспросил отец, точно не расслышал, и пустил клуб дыма. — Зачем переходить? Мне и мой еще не надоел. Сработались.

Команда шумно поддержала капитана.

— Иначе бы и говорить не стал. И с новой командой сработаешься. А Таланова поставим на твое судно. Авось твои штурмана и команда научат его…

— Не пойдет, — сказал отец. — На готовенькое хочет, чтоб без сучка без задоринки? Ушлый какой…

— Папка, дядя Ваня приехал! — во весь голос закричал Юрка, потерявший всякое терпение.

— Брат? — Отец вскинул голову, точно ему ударили снизу в подбородок, снял шапку с гвоздя, вбитого у плаката, объяснявшего, как нужно бороться с зажигательными бомбами, и стал пробираться через ряды к двери.

— Ну так как, Григорий? — уже у двери догнали его слова председателя.

— Не выйдет. — На ходу застегивая пальто, отец быстрым шагом пошел к дому.

…И в этот день поздно не ложились спать в доме Варзугиных. Половина поселка побывала, кажется, у них в гостях. Особенно хорохорился дедушка Аристарх.

— Вон какие у меня сыны, — разливался он перед гостями, сверкая глазами и воинственно хлопая себя в костлявую грудь старческим кулачком. — Эка беда, Агафья… Встала б, покойница, поглядела бы на своих ребятишек… Вон какие были, вон! Сопли утереть не могли, а теперь дизель-электроходы водят! Батька на парусной шняке мерз, ярус ему резал руки до костей, глядите, до сих пор следы видать… А дети!..

Дядя Федя тоже не терял даром времени. Отозвав в сторонку дядю Ваню, обдавая его запахом спирта, шепнул:

— Не одолжил бы, браток, пятерку? Помнишь, как я тебя на карбасе возил к птичьим базарам?

— Помню, — сказал дядя Ваня, улыбаясь, — и как лупцевал за потерянный компас — тоже помню…

Дядя Федя смешался и вытер глаза:

— Детишки были… Не без этого…

Дядя Ваня достал бумажник, вынул из него новенькую, ни разу не сломанную десятку. Старший брат быстрым движением руки, чтобы никто не заметил, опустил ее вниз, скомкал в кулаке и спрятал в карман.

Потом вдруг схватил руку брата и припал к ней губами.

Дядя Ваня отдернул руку и так покраснел, что Юрка прямо испугался.

— Никогда не делай этого, Федор, — сказал он тихо, так, чтобы никто другой не слышал. — Что б ни было, человеком оставайся…

— Конечно, конечно, — закивал дядя Федя и, покачиваясь, бессвязно заговорил: — А я об чем? Я об том… Помор, у него кость крепка. Я тоже кое-что повидал на свете, и в марсельских кабачках сидел, и кубинский ром пивал. Крепкий, в ноги шибает, голова потом дурная делается, как корабельный котел гудит… Эй, Ваня, Ванька, Ванюшка, а ты итальянское мартини пил, а? А сакэ, рисовую? Помню, пришли мы в Токио. Юрка, ты куда запропастился?

Юрка подошел.

— Сбегай, Юрочка, к Аннушке, две поллитры зацепи… Только сдачу не потеряй… Ну? — И он стал вкладывать в Юркину руку скомканную десятку.

— Никуда он не пойдет, — сказал дядя Ваня. — Тебя уж, Федор, качает, как на восьмибалльной волне…

Тут дядю Ваню отозвал дедушка Аристарх. Он еще не кончил излияний о своем капитанском роде и беззастенчиво доказывал, каким отменным капитаном купеческой елы был он, что привычка к морю сама передалась его ребятам, в крови она у них и им ничего не стоило получить дипломы судоводителей…

Дядя Ваня не спорил.

— Верно, — сказал он, — пара пустяков… Прямо из мореходки шагнул на капитанский мостик, и дело с концом.

Все в доме засмеялись. И больше всех его словам смеялся дедушка. Потом Юрку послали с чайником и бидоном за квасом.

В сенях он столкнулся с Валерием.

— Ну как? — спросил Юрка.

— Отлично! — Брат выставил большой палец. — Он — это я понимаю! Приехал — и все как-то по-другому стало. Ни на что вокруг смотреть не хочется. Ни на сарай наш, ни на эти рваные галоши у причалов, ни на людей — сероватый, в общем, народ… Новая эра начинается в нашей жизни, братишка! — Он кулаком ткнул Юрку в бок, и тот едва не пролил из чайника квас.

Почему с приездом дяди начинается «новая эра», Юрка не понял, но расспрашивать не стал: не хотелось казаться серым…

Валерий между тем не отходил от дяди, расспрашивал о Сан-Франциско, о летающих рыбах, о «ревущих широтах», об условиях поступления в мореходку, о бразильском городе Рио-де-Жанейро и о Кейптауне. А на другой день Юрка увидел, что Валерий давал ребятам затянуться кубинской сигаретой — берешь в рот и кончиком языка чувствуешь сладость. Это потому, что в табак подмешан сахарный тростник, которым так богат этот остров.

Юрка не поверил сразу, но, прибежав из школы, убедился, что брат не прибавил ни слова.

Дядя рассказал, как после рейса за каменным углем на Шпицберген ходили на Кубу за тростником.

Юрка слушал дядю, довольный, что Валерия нет дома и дядя целиком принадлежит ему. Расспрашивал о штормах и штилях и — в который уже раз — рассматривал на новеньком шерстяном кителе, над двумя орденскими планками, большой штурманский значок: якорь, секстан и кусочек синего моря…

После обеда всей семьей вышли погулять.

Сильно припекало солнце, снег на сопках посерел, потерял свежий блеск. Было тепло, и дядя шел, распахнув куртку. Впереди мелко семенил в старой флотской шинели дедушка Аристарх, тыкал вокруг пальцами и все вспоминал: вот в этом доме был лабаз купца Клементьева, здесь — казенка (лавка, где продавали водку), здесь — чайная. Он указал на деревянное здание, где нынче был Дом культуры.

Иногда вперед дедушки забегал Васек, тонконогий и звонкий, в новеньких, привезенных дядей Ваней ботинках. Потом неторопливо шагал отец с задумчивым лицом, за ним — Валерий и Юрка. И уже позади, точно немного смущаясь, что попала в мужскую компанию, в своем бордовом пальто и светлом платочке шла Рая.

Матери не было — дежурила на ферме. Да еще не было среди братьев Федора: «болел» по случаю выпивки, лежал, должно быть, на койке и охал.

За Варзугиными тащилась целая орда поселковых мальчишек. Приезд в поселок любого нового человека — событие, а что уж говорить про дядю Ваню!..

У Дома приезжих им повстречалась Ольга Примакова, телефонистка с узла, женщина лет сорока, еще красивая, рослая. Она шла куда-то с двумя маленькими ребятишками. Она сразу узнала дядю.

— Вань?.. — ахнула она и остановилась.

— Здравствуй. — Дядя крепко-крепко, долго не выпуская из своих ладоней, пожал ее руку.

Они молча смотрели друг на друга.

— Как живешь? — спросил он.

— Ничего. По-всякому. А ты?

— Тоже.

— Уже, поди, дети у тебя большие? — спросила она.

— Порядочные. Старшему двенадцать. А это твои?

— Мои…

Двое совсем маленьких замурзанных ребятишек спрятались за мать и поглядывали на высоченного чужого дядьку.

Вдруг дядя Ваня стал хвататься за все карманы в поисках конфет, но нашел только одну — расплющенную «Столичную», помял ее в пальцах, возвращая конфете первоначальную форму, разломал пополам и протянул малышам. Те стремительно схватили, снова спрятались в укрытие и тут же принялись энергично сосать.

— Как Виктор? — спросил дядя.

— Никак…

— Пошли, — сказал дедушка внукам, оставляя дядю Ваню с Ольгой позади.

И все-таки Юрка, завязывавший шнурок ботинка, все слыхал.

— Почему так?.. Ты ведь сама это выбрала. Любила как… — сказал дядя.

— Чего там вспоминать… — Ольга махнула рукой и поправила у подбородка узел платка. — Мало ли что было… Дурой была. В траловом он… Мало ли там есть красивше, чем я…

— Одна, значит?

— Одна…

— Помогает?

— Жди… А у тебя, у тебя, Ванюшка, все ладно?

— Ничего. — Дядя вздохнул. — Более или менее.

— Доволен? Счастлив?

— Во второй раз, Оля, все бывает не так, как в первый… Но мы с тобой еще поговорим… Ладно?

Ольга как-то странно поглядела на него и стала плотней запахивать на груди пальтишко из чертовой кожи.

— Нет, — сказала она, — к чему… Лучше не надо… Ни к чему оно все…

И вдруг, схватив за руки ребят, она быстро пошла в проулок и скрылась за оградой. Дядя постоял на месте, посмотрел вслед и медленно пошел к реке, где его поджидали.

Был отлив, и вода отошла далеко от берега, обнажив грязное дно Трещанки. Варзугины остановились у старого, давно списанного бота. Все, что можно было снять с него, сняли, доски, которые можно было оторвать, оторвали. Все, что осталось от судна — скопища ржавых гвоздей и скоб, полусгнившего корпуса и рулевой рубки, — все это лежало здесь, среди корабельного хлама, как на кладбище, и коробило глаз. Из десятков щелей в корпусе вытекала вода, заполнявшая во время прилива бот. Вытекала она медленно, журчала и ручейками бежала в грязную лужу.

— А ведь я ходил на нем юнгой, — сказал дядя, — вот что с ним стало. Он и тогда был старичком, воду принимал, в штормы трещал, как арбуз. Того и гляди, погрузится и не вынырнет — развалится. Да ничего, выдерживал. Даже в тот страшный шторм уцелел. Ну и живуч…

Ни Юрки, ни Валерия не было тогда, когда налетел на Баренцево море этот шторм, который сто лет, наверно, будут помнить на побережье.

В порт не пришла вовремя метеосводка, но, когда колхозные боты вышли в апрельское море, ударил заряд — шквал. Десятиметровая волна пошла по морю, снег залепил глаза. Стемнело. Суда стали искать укрытия — горловину Якорной губы. Но попробуй разгляди что-нибудь в сплошном снежном месиве заряда!

— Право руля! — орал капитан бота, побелев от ужаса.

— Лево! — прокричал Ванюшка Варзугин. — Не берег спасенье — море!

— Право, говорю! — Капитан, оглохший от грохота и свиста, бросил руку на штурвал, заворачивая бот.

Ногой оттолкнул его Ванюшка. Рванул в другую сторону штурвал, и стотонная гора похоронила под собой ботишко. Но, как пустой орех, вынырнул он и, переваливаясь с волны на волну, тарахтя малосильным моторишком, уходил в открытое море… А потом… Лучше и не вспоминать, что было потом с другими судами.

Не раз видел Юрка на кладбище братскую могилу рыбаков, погибших в тот день. Ослепленные снегом, не видя в сплошной круговерти входа в губу, вели рулевые свои боты, и волна в щепу разбивала их о скалы. Тех, кого потом выбросило на берег, нельзя было опознать, так побило их море.

И только по английской булавке вместо тесемки на кальсонах узнала Агафья сына, Андрея Варзугина.

Три часа спустя потрепанный ботишко «Заря», тарахтя моторишком, вошел в Якорную губу. Обломками судов на берегу, сорванными крышами, стоном и плачем встретил Ванюшку поселок. Не успевали делать гробы — двух рыбаков укладывали в один. Страшно было войти в клуб, где друг возле друга стояли десятки гробов…

Юркин отец хворал в те дни — так и жив остался: его бот и вся команда не вернулись; одного механика возвратило море с размозженной головой — по паспорту узнали…

Никто и словом не обмолвился о том шторме, стоя возле бота «Заря», на котором начиналась морская жизнь командира дизель-электрохода. Все знали об этом шторме, и те, кто еще не родился, узнают и будут крепко помнить.

Потом сходили на могилу бабушки; постояли у братской могилы, стянув с головы шапки. И пошли домой.

Жгло солнце. Вода в губе была тихая, ясная.

На том берегу Трещанки, застигнутые отливом, лежали на песке два бота. Лежали они, как большие киты, штормом выброшенные на берег, и в их зеленоватых от водорослей и ракушек днищах и склоненных над землей мачтах было что-то беспомощно-жалкое, навсегда потерянное.

— Опоздали, — сказал дядя, — ушло море и не взяло их с собой. Так ведь и с человеком бывает. Опоздает к своей большой воде — и кончен человек… Ну, поехали. Домой. А то я уже философствовать стал.

Возле дома их встретил дядя Федя.

— Опохмелиться бы, — сказал он, — ух голову ломит!..

Вечером, перед тем как лечь спать, Юрка слыхал, как дядя Ваня говорил отцу:

— Дело, конечно, твое, в этих делах не прикажешь, но я бы взял тот сейнер. Доказал бы, на что годятся их судоводители… Хотя б из самолюбия взял.

— Хлопотливое это дело, — вздохнул отец, — все уже наладил, сработался, и снова все начинать…

— Как знаешь. Может, и провалишься. Но если вытянешь, всем нос утрешь.

— Ну, будем спать. — Отец выключил свет и в темноте вздохнул.

А утром, собираясь в школу, Юрка услышал, как дядя Ваня не очень вежливо сказал Валерию:

— Нет уж, от этого избавь. Да, знаю начальника Мурманской мореходки, семьями дружим, а здесь и пальцем о палец не ударю. Будешь стоить — примут без всяких писем и звонков…

— Да я понимаю, — сказал Валерий, и Юрка вдруг увидел, какое у него красное, жгуче-красное, можно сказать, огненное от волнения лицо. — У них конкурс большой — все рвутся в мореходку. Кому какое дело до меня? Всех лишних резать будут под корень. А так бы хоть внимательней спрашивали…

— Нет, — повторил дядя, — уж это не по моей части, и тебе не советую идти по этой дорожке. Ты же здоровенный, умный парень, зачем тебе…

— Да я так просто… — смешался Валерий. — Думал, вам ничего не стоит. Подумаешь, парочку слов накатать… Ну, а если это так трудно — не надо.

— Ты, я вижу, еще обижаешься? — Дядя отставил чашку с чаем и внимательно посмотрел на него. — Да, это мне трудно. Невозможно.

Юрка пошел в школу, понимая, что разговор у них был крупный и он слышал только конец его.

Вернувшись, узнал от Васька, что дядя Ваня с отцом отправились на сейнер: уж очень дяде не терпелось посмотреть на отцовское судно.

Час спустя Юрка видел, как дядя Ваня оглядывал приборы в штурманской рубке, на камбузе трогал руками плиту, бачки, никелированный электрокипятильник на десять литров — как закипит, так зальется звоночек.

Спустился и в жилые кубрики.

— Ничего, — сказал он, — правда, тесновато, но ничего. Наконец-то и о морских колхозниках заботиться начали.

Зато на верхней палубе он дал отцу такого нагоняя, что даже Юрке стало неловко, и он, чтобы отец не видел его, спрятался на корму. Ругался дядя из-за того, что траловые сети лежали на палубе сырые и грязные, с запутавшимися в ячеях рыбинами, с бородами водорослей…

— Капрон? — Дядя пощипал кончиками пальцев сетевую дель.

Отец промолчал.

— Под суд тебя за это отдать надо. Сколько тысяч стоит такая сеть? А долго служит она вам?

Юрка даже разозлился на дядю за такой тон: Валерию отказал, отца отчитывает… А вначале казался таким спокойным и добрым, сколько подарков привез!

Через два дня отец ушел в море, ушел на другом сейнере — всего на один пробный рейс, как объяснил он своей команде. А вскоре, со следующим рейсовым пароходом, уехал дядя.

На прощанье он звал всех погостить в Архангельск, где жил, и долго махал с рейдового катера провожавшим его дедушке Аристарху с матерью, Валерию, Юрке и маленькому Ваську.

Когда ехали на дорке назад, Валерий спросил у Юрки:

— Ну как тебе он?

— Силен, — ответил Юрка. — Будь здоров.

— Верно. А все-таки я ждал от него большего, — сказал Валерий. — Тоже обюрократиться немного успел. Как только человеку дают большой пост, так он и начинает портиться. Такой уж, наверно, закон. Родственного у него маловато.

— Ерунду городишь. Хотел, чтоб он тебя на блюдечке с синей каемкой внес в мореходку?

— Дурак, — спокойно сказал Валерий. — Папуасом был, Папуасом и остался. Без его помощи как-нибудь обойдусь. У меня голова на плечах, а не на другом месте… Меня ничего не остановит. Пробьюсь. Я, брат, я, брат… Эх, да что тебе говорить! — Глаза Валерия холодно и жестоко блеснули. — Мал ты еще такие вещи понимать. Подрастешь — узнаешь.

— Постараюсь. — В Юркином голосе дрогнула обида. — Не всем же быть таким умным…

Хотел прибавить про «новую эру», но сдержался.

— Мужик он твердый, верно, — сказал Валерий, — а вот быстро забыл таких, каким сам недавно был. Пробился на высокое место, а других… Ничего. Без него обойдусь.

— Не нужно, — сказал Юрка, — не говори больше ни слова.

Валерий замолчал, и все провожавшие дядю думали каждый о своем, пока дорка пересекала Якорную губу.

Через два дня выяснилось, что нужно провожать еще одного человека — Раю. Ей вдруг срочно понадобилось съездить в Мурманск — коротко постричься и заказать в ателье костюм.

Все Раины подруги по гидрометеостанции стриглись коротко, как стригутся в Мурманске, не говоря уже о столице, а она все еще таскает старомодные косы. Якорный — ведь не медвежий угол, где можно ходить как попало и в чем попало. И в один из таких майских дней все семейство опять махало рейдовому катеру.

Он увозил на рейсовый пароход Раю с ее невообразимыми волосами, в ее устаревшей, длинной юбке и по-провинциальному пестрой кофточке.

В последнюю секунду, когда дочь подняла ногу, чтобы ступить на катер, мать — в который уже раз! — шепнула, чтобы одумалась — на пароходе много будет времени, — стоит ли стричься, как овечка…

— Наган купи, — крикнул вслед Васек, — и пять коробочек пистонов!

— И про книги не забудь, про книги! — перекрикивая стук мотора, басом рявкнул Валерий, давший сестре уйму поручений.

Один Иван Тополь, дежуривший сегодня на причале, вооруженный — при армейском ноже и пистолете-автомате, — не сказал Рае ни слова, а только помахал рукой. И сделал он это малозаметно и быстро, потому что находился при исполнении служебных обязанностей. Но улыбка, все время не сходившая с его лица, как ни старался он согнать ее, была не очень служебная и мало вязалась с холодной сталью оружия.

Рая вернулась через неделю — короткий отпуск в счет внеочередных дежурств кончился, и, глянув на нее, мать засмеялась, а потом заплакала. Коротенькая юбочка, коротенькие волосы, открытые туфельки…

— Овечка, одно слово — овечка. — Мать покачала головой, оглядывая со всех сторон дочь. — Как ходить-то стали… В наше время все шили подлинней да позакрытей…

— Стильной девочкой стала твоя дочка, столичной — будь здоров! — сказал Валерий.

Он углубился в привезенные ею книги, а Васек, до зубов вооруженный купленным Раей оружием — тупоносым браунингом и наганом, носился по дому, заряжал пистонами, палил, и в комнатах пахло жженой серой. Потом боевые действия развернулись на улице. Играя в пограничников, он охотился за нарушителями — овечками и козами, занимал оборону за каким-нибудь бревном и героически отстреливался от врагов…

Валерий все время упорно думал о чем-то.

Близились летние каникулы, экзамены он сдавал хорошо, готовился мало, а домой приносил почти одни пятерки. Даже находил время читать. Валяясь на койке, сплетая и расплетая ноги, проглатывал книгу за книгой, потом ложился, закладывал за голову кулаки и о чем-то размышлял.

Однажды он подозвал Юрку и усадил в ногах.

— О чем ты думаешь сейчас? — Валерий пристально глядел на Юрку.

— Ни о чем.

— Совсем-совсем?

— Ну да.

— И плохо. Я давно приглядываюсь к людям и заранее могу сказать, что из кого получится. Взять хотя бы отца и его братьев. Дальше всех шагнул дядя Ваня. Почему? Что он, особенно умней отца или дяди Феди? Не сказал бы. В нем просто тверже костяк, воля крепче. Он знал, чего хотел, и достиг всего. Наш отец хороший моряк. Железный. Я видел, как слушаются его на сейнере. Прекрасно знает район лова, навигационные приборы. С закрытыми глазами приведет сейнер в Якорную. Но и все. Дальше этого суденышка он не шагнет. Больше ему ничего и не нужно. Так и проживет всю жизнь у этих дедовских берегов, а потом уйдет на пенсию и, подобно своему бате, будет похрустывать на печи косточками, рассказывать байки своим внукам… — Тут Валерий улыбнулся. — Твоим, Юрка, ребятам…

— А может, твоим! До моих еще далеко.

— Нет, только не моим. — Валерий резким движением головы откинул назад волосы. — Моих тут не будет. Хватит того, что прожил здесь шестнадцать лет…

— А я, думаешь, навсегда отдал здесь якоря?

Валерий зевнул, потянулся и закрыл глаза.

— А вот меня вы не знаете. Вот ни на столечко. Я из тех, которые выбиваются. Я еще удивлю вас. И не только вас. Я…

— Отстань, — сказал Юрка, — ты мне надоел.

У него и вправду голова разболелась от всех этих разговоров.

— Ну иди, иди. — Валерий засмеялся. — Там тебя дети ждут, дружки твои…

Юрка рассердился, вышел и в дверях столкнулся с отцом. Отец только что был в райкоме партии. Он был не в себе.

Отстающий сейнер, куда поставили его капитаном, опять оказался в пролове — недобрал десять центнеров рыбы. И вот, разъяренный, он пошел в райком партии жаловаться и требовать вернуть ему его корабль.

Никто не знает, о чем говорил с отцом первый секретарь — сам он об этом молчал, — но, столкнувшись с Юркой в дверях, он едва не обрушил на его голову весь свой гнев:

— Чего без пальта ходишь? Некому в больницу бегать…

— Ничего, батя, уже тепло, — вступился за брата Валерий, успевший для видимости взять в руки учебник.

Самое обидное для отца было то, что сейнер, на котором он ходил до этого, опять перекрыл норму и кое-кто в поселке поговаривал, что это не его, Варзугина, заслуга: дело не в капитане — просто команда хорошая попалась.

Скоро отцовский сейнер опять ушел в море, и вот тогда-то Валерий замкнулся, ушел в себя — ни слова не вырвешь. Юрка узнал от Раи, что брат необдуманно, под горячую руку, заикнулся отцу насчет того, чтоб его взяли на сейнер юнгой. Отец обругал Валерия: ему некогда обучать нового матроса. Нужно план выполнять, тралмейстеру — оболтусу — мозги вправлять, чтобы быстрей чинил продравшийся на камнях трал, читать лекции первому помощнику, на каких курсах ходить при ветре, чтобы не прекращать траления…

А Валерия, когда кончились экзамены, отец определил матросом, только не на корабль, а на… водопад.

Он находился километрах в четырех от Якорного, на реке Трещанке, звали его падуном, и весной, когда река вспухала от талых вод, южный ветер доносил в поселок его отдаленный, глухой грохот. Туда-то, к падуну, во время икрометания входит из моря семга — самая вкусная и дорогая из всех северных рыб.

В это время ловить частным лицам семгу сетями и на поддев запрещено. Все-таки кое-кто ухитрялся тайком вылавливать ее, вот инспекция рыбнадзора построила у падуна домик и решила установить круглосуточное дежурство.

Там, возле падуна, в другой избушке уже разместилось семужное звено дедушки Аристарха, и отец решил, что Валерий будет под его присмотром.

Уезжал брат неохотно.

— Ничего, — утешал его Юрка, — зато матрос. А на море или на берегу — какая разница!

— Не по мне это, — Валерий помахивал новеньким удостоверением с фотокарточкой. — С тоски подохну. Книг разве захватить с собой? Ты хоть меня не забывай.

— Ладно, — пообещал Юрка довольно равнодушно.

На падун Валерий взял гору книг, ружье с патронами, еду, кастрюли, и моторная дорка отвезла его на место первой вахты.

Прошло три недели, и Юрка впервые по-настоящему понял, что значил для него Валерий. Васек был еще малышом и товарищем быть не мог.

Юрка так стосковался по старшему брату, что все валилось из рук. Он не мог дождаться, когда у Валерия наконец кончатся харчи и мать разрешит навестить его.

Такой день настал.

Это было в начале июня. С утра дул сильный ветер, и по поселку носились песчаные смерчи. Песок забивался в уши, скрипел на зубах, и люди, ходившие по деревянным мосткам, специально проложенным по всему поселку, отворачивались и закрывали руками глаза, нос, рот. Одни овцы, привыкшие к песку, бродили у реки, обдирая с бревен кору, пожирали бумагу и даже обрывки пропахших рыбой сетей; наверно, поэтому их мясо сильно отдавало рыбой…

В этот ветреный день, во время самой полной воды, и отчалила от брюги — причала — дорка.

Вода все прибывала, и вместе с ней, как всегда, с моря дул свежий ветер. Ушли в воду, словно стали ниже, зеленые от слизи и водорослей сваи причалов, въездов и складов, скрылись лужи, грязь и мусор на обнажившихся речных берегах; суда, с большим креном лежавшие на камнях и песке, вдруг, получив под киль воду, выпрямились, закачались, и мачты их теперь глядели, как и полагается корабельным мачтам, в зенит. Шхуны и боты, по нерасторопности команд оказавшиеся на мели, дождались наконец большой воды, дождались прилива и могли выйти в море. Даже в глубь этой песчаной земли проникал прилив: вода в колодцах в это время становится чуть солоноватой…

Два раза в сутки — прилив, два раза в сутки — отлив. Его неумолимому закону подчинена вся жизнь Якорного, всего побережья: прилив — отлив, прилив — отлив… Его учитывают судоводители и мотористы маленьких дорок, тралмейстеры, опустившие в море огромный трал, и семужники…

Прилив — отлив, прилив — отлив…

Дорка с карбасом на буксире, подгоняемая приливным ветром, шла по Трещанке. Прилив сломил течение реки, смешал его еще недавно пресную воду с соленой и нес лодки вперед.

Юрка лег на борт, зачерпнул в ладонь воду, поднес ко рту и скривился: солоновато-горькая! Река становилась узким заливом моря. Желтые отмели и камни исчезли и не грозили винту дорки. Только макушки громадных камней, Двух Братьев, торчали наружу, и вокруг них воронками заворачивалась вода.

— И эхолота не нужно, — сказал Пудов, сотрудник районной газеты, молодой, но очень тучный человек, ехавший по своим газетным делам к семужникам. — Знай только посередке держи… Правильно я говорю, товарищ уполномоченный по доставке продуктов?

Юрка, лежавший среди мешков с картошкой и мукой — он вез харчи Валерию и всему звену, — не возражал. Он следил, чтобы брызги не попали на куль с сахаром, конфетами, чаем и печеньем. Кроме продуктов, он вез семужникам кое-какую теплую одежду — родные попросили передать.

Поселок давно кончился, пошли сопки. Кое-где глыбы нависали над водой, старые, серые, все в трещинах, изломах, морщинах, скудно поросшие ржавыми лишайниками и мхом.

Выставив тугой живот, Пудов бесстрашно стоял на носу дорки и, наверно, воображал себя бывалым мореходом. Выглядел он живописно: кирзовые сапоги, хлопчатобумажный пиджак и большая соломенная шляпа. В руках он держал одностволку. Черные дикие утки плавали у берега; они были слишком далеко, чтобы в них попасть.

Ветер вместе с приливом шел со стороны моря, но он не мог уже отнести рев водопада. Он долетал все отчетливей и скоро превратился в настоящий грохот.

— Гляди! — кричал Пудов. — Они самые!

Впереди, на блещущей от солнца воде, показалась лодка с тремя темными фигурками.

— Как делишки, бабоньки? — крикнул Пудов, все еще стоя на носу.

— Тридцать кило! — ответила женщина в синем платочке, сидевшая на веслах.

Дедушка Аристарх, в телогрейке и армейской зимней шапке, быстро обернулся на стук мотора.

— Вон какую рыбину подцепили! — Он полуобнял за плечи вторую женщину, которая стоя вела карбас по туго натянутой тетиве тайника.

Женщина взвизгнула, качнулась, села на сиденье и брызнула на дедушку водой.

— Ох ты, дед! Бороду сейчас обрежу!

— Они тут не скучают, — заметил Пудов, когда дорка проходила неподалеку от карбаса.

— Цирк один, а не жизнь, — сказала та, что сидела на веслах, худощавая женщина лет сорока, Васильевна, как звали ее в поселке.

Дорка ткнулась в берег.

Перетащив снедь и вещи в избушку, Юрка с корреспондентом пошли к падуну. По краям тропинки кое-где рос щавель, и Юрка жевал кислые листки его, топтал белые цветки морошки, бросал в рот вялые прошлогодние ягоды.

Гул падуна висел в воздухе. Он еще не был виден за краем сопки, но водяная дымка его стояла в небе, и солнце, преломляясь в ней, вспыхивало и выдувало семицветную радугу.

Вот сопка осталась сбоку, и они увидели падун. Трещанка, разрезая пустынную тундру, приближалась к порогу, набирала бешеную скорость, сужалась, летела, падала с тяжелым грохотом вниз, в котловину, на черные плиты, стреляла у того берега тугими фонтанчиками, взрывалась, точно внутри были заложены фугасные бомбы, и над всем этим ревом и клекотом стояла тончайшая водяная мгла.

Юрка ощутил ее на своем лице.

Ниже падуна, под белой стеной падающей воды, река прыгала, клокотала, заворачивалась в воронки, желтая от мути; плясала, вся в рваных клочьях пены. А еще пониже вода вдруг усмирялась, стихала. Здесь, словно в тихой заводи, плавала пена, обрывалась и уходила вниз.

— Ниагара! — выдохнул Пудов, похлопывая себя по животу. — Кольская Ниагара!

Неподалеку от воды, на ровной площадке, стоял новенький тесовый домик. Он-то, видно, и был пристанищем Валерия.

«И как он спит при таком грохоте?» — подумал Юрка, по камням спрыгивая вниз.

Возле домика еще желтели щепки, печь была выложена не до конца — видно, кирпича не хватило. У берега на привязи стоял небольшой карбасок.

Юрка, не стучась, вошел внутрь.

— Здоро́во, — сказал он, стараясь говорить как можно спокойней, почти равнодушно: ну что здесь такого — брат приехал к брату.

— Привет, Папуас, — через плечо бросил Валерий, ножом открывавший банку сгущенки.

Только после того как открыл банку, мизинцем вытер с края крышки полоску молока и облизал, он подал Юрке руку.

— Как домашние?

— В норме.

— Чай пил?

— Ага. Пил.

— Тогда сиди и облизывайся.

Вообще-то Юрка и не подозревал, что Валерий приживется здесь. А брату, судя по всему, здесь было очень неплохо. Лицо и руки Валерия покрылись прочным загаром раннего лета, и от этого серые глаза чуточку поголубели, а мягкие льняные волосы стали еще светлей.

В домике был полный порядок: койка аккуратно застелена, стол чист, на полке, прибитой к стене, стояли книги. Весь дом вкусно пах смолой, и Юрке казалось, что он в густом сосновом лесу, хотя о лесах он только читал и никогда не видел дерева выше Васька.

Даже водопад, грохотавший в каких-нибудь пятидесяти метрах, ничуть не мешал Юрке, а только подчеркивал необычность обстановки.

— Я еду́ привез дедушке, — сказал он, — там и тебе мама кой-что прислала. Возьми.

— Хорошо, — сказал Валерий, — спасибо.

— Думаю здесь переночевать, а утром с большой водой уеду.

— Как знаешь, — сказал Валерий.

— Может, мне у тебя лучше остановиться?

— Почему? — поднял на него глаза брат.

— У семужников тесновато.

— Нет уж, спи там. Ночами тут такая холодина. Прямо ноги к матрасу примерзают.

— А я одеяло там захвачу.

— Не поможет.

— Ну, если так… Могу и там.

Юрку немного покоробила отчужденность в голосе брата. То усиленно просил не забывать, приезжать, а то вдруг… Впрочем, все ясно: они мужчины и нечего им бросаться друг другу в объятия. Но хоть чем-то Валерий должен был показать, что рад его приезду.

Увидев в оконце, что карбас с Аристархом и двумя женщинами подошел к берегу, Юрка вышел из дому. Женщины несли за веревочные петли ящик с тремя пойманными семгами. Скоро вернулся и дедушка, покрякал, похлопал рука об руку, погладил свою пышную, растущую от самых глаз рыжеватую бороду, выбрал из нее несколько блестящих, как гривенники, чешуек.

— Плохо, — сказал он. — Блеск потеряла, вторым сортом пойдет.

Потом, пока на плите варилась семужья уха, распаковывали доставленный Юркой груз, раскладывали по полочкам и ящикам крупу, муку, соль.

Юрка не помнил, когда ел такую уху. Приправленная лавровым листом, перцем и какими-то другими специями, она благоухала на всю избушку, и Юрка с Пудовым лишь изредка поднимали от мисок голову, чтобы переброситься словом-другим. Юрка вылавливал из котла куски розовой разваренной семги, клал в миску, и обе женщины, Васильевна и Прокофьевна, подтрунивали над ним:

— Ох и уплетает, ну чисто нерпа…

И тут же рассказали, что позавчера в отлив видели большую нерпу, приплывшую из моря к падуну, чтобы полакомиться семужкой. На камнях зверя здорово ободрало, побило — следы крови тянулись по воде, а нерпа, загребая ластами воду, все ныряла и бултыхалась под порогом, все норовила ухватить рыбину покрупнее…

— А ее, нерпу-то, акула обожает… — вставил дедушка Аристарх и полчаса, наверно, говорил про акул.

Лет десять назад был на Мурмане специальный акулий промысел. С бота спускали крючковую снасть — толстый трос с отводами, — не перекусишь: из металла. На конце — крючки, большие, острые, хорошо закаленные, не разогнешь. Нет у акулы большего лакомства, чем нерпичья печенка. Наживляли на крючья куски этой печенки и пускали снасть в океан. Акула брала с ходу. Удар — и на крючке. Ух, как рвалась она, бросалась из стороны в сторону! Одна попалась такая — чуть бот не перевернула. Подтягивали лебедкой к борту, дубинкой по голове — и на палубу. Лежит такая громадина, серобрюхая, черноспинная, от полубака до штурвальной рубки — полбота занимает. Морда хищная, внизу — косо срезанная пасть, а зубы — лучше не гляди, во сне приснятся. А шкура у нее такая: в одну сторону гладишь — вроде мягкая, а в другую — наждак и то нежнее.

Шкерили ее рыбаки ножами, как обычную рыбу; печенку в бочку бросали — на медицинские материалы шла, мясо и кости — в факторию сдавали, на муку перерабатывали, жир забирали себе: добавь к нему смоляной воды, такой настой получится, смажь сапоги — никакая вода не пробьет, хоть месяц по колено в море стой. Ну, и шкуру сдирали, тоже в дело шла. Ценная, одним словом, эта штука — акула.

Время от времени, прерывая рассказ, Аристарх с деревянной ложкой в руках подходил к оконцу и глядел на реку, на тайники:

— Не пойму, рыба вошла в тайник или пена?

Потом возвращался, неторопливо окунал ложку в миску, набирал половину и, убрав бороду, которая лезла в миску, усиленно дул на ложку и рассказывал.

Ели спокойно, не спеша. Один моторист кипятился, обжигался ухой и напоминал: начался отлив и дорка не пройдет по реке. Моториста не задерживали. К дорке снесли в плоском ящике недавно пойманную семгу — ее нужно было срочно сдать на рыбоприемный пункт, — оттолкнули от берега, и дорка ушла к поселку.

Над рекой пролетала большая чайка, чиркнула выпущенными, как шасси самолета, лапками по воде и взмыла вверх.

— Чайка, чайка, — пропела вдруг Васильевна, — расскажи, есть в тайнике рыба ай нет?

Чайка обиженно крикнула и улетела к падуну, в водяную пыль, в раздутую солнцем радугу.

— Нету, — сказала Прокофьевна, — пусто.

— Счас проверим. А ну грузись! — приказал дедушка.

Юрка с Васильевной влезли в карбас. Дедушка поставил в него одну ногу, второй оттолкнулся; днище проскрежетало по камням, и карбас закачался на глубине.

— А меня? — крикнул Пудов, выбегая из домика.

— Куда тебя, — сказала Прокофьевна, мывшая на берегу резиновые сапоги, — карбас перевернешь… Вон какое брюхо наел…

Пудов не обиделся; наоборот, замечание о полноте словно обрадовало его.

— Дуреха, — сказал он, — жир не тонет, буду вам вместо спасательного круга…

Васильевна сидела на веслах. Лодка шла по стенке тайника; дедушка, перебирая в руках тетиву, пристально смотрел в глубину.

— Есть! — сказал он. — Одна и еще одна. Тише греби. Юрка, будешь помогать мне.

Добравшись до ловушки, той части тайника, куда легко зайти рыбе, но почти невозможно выйти, дедушка подобрал сеть и, перегнувшись через борт, потянул руки к темно-синей спине семги. Лодка сильно накренилась.

— Откренивай карбас!

Юрка налег на противоположный борт и немного выпрямил лодку.

Одной рукой дедушка ухватил рыбину под жабры, другой взял деревянную колотушку и несколько раз ударил по голове. Вытащил на воздух и, напрягая все мышцы и сморщив лицо, осторожно опустил рыбину в плоский ящик на разостланную мешковину. Семга вяло открывала и закрывала хищный рот. Ее холодное, плотное, литое тело в синевато-серебристых переливах чешуи тускло блестело на солнце.

С другой рыбиной им повезло меньше. Она «объячеилась», запуталась в сети, потеряла с десяток чешуек, и дедушка снова ахал и охал.

В нескольких местах сеть порвалась, дедушка достал деревянную игличку и починил места разрывов. Его крючковатые, бугристые, похожие на крабьи клешни руки, изъеденные горькой морской солью, изрезанные тросами и лесами двигались быстро и сноровисто.

Во втором тайнике не было ничего. Сильное приливное течение подняло сеть со дна, перекрутило, запутало, и дедушка с Юркой, по локти вымочив в воде рукава курток, кое как выправили сеть.

— Травы попало много, — вздохнул дедушка, — скоро чистить пора.

Покуда они осматривали тайники, Пудов не терял даром времени: с блокнотом в руках расспрашивал о житье-бытье Прокофьевну. То давясь от смеха, то напуская на себя серьезность, отвечала рыбачка на его вопросы.

Заодно Пудов решил взять интервью и у «матроса на водопаде», но — об этом газетчик пожаловался во время ужина — матрос был не очень словоохотлив.

— Так тебе и нужно, — проворчал дедушка, укладываясь спать на нары, — людской болтовней питаешься, пристаешь ко всем как банный лист… Можешь записать одно: матрос он справный, не то что Семенихин… В шею потурили…

— А у вас факты есть?

Легкий дедушкин храп донесся с нар.

Юрка лег спать последним. Перед тем как запереть избушку на крюк, он постоял у дверей. Ночное солнце склонилось над дальними тундровыми сопками, и редкие белесые лучи его скользили низко над землей. Было в них что-то таинственное и призрачное. Неведомо где попрятались чайки, застыли в небе тучки. И только падун по-прежнему гремел и сотрясал каменную землю, обдавая берега облаками мельчайших брызг.

Юрка отпустил крюк и полез на нары.

Ночью он вдруг проснулся. Ходики на стене показывали три часа. Юрка захотел выйти. Мягко спрыгнув на пол, выглянул наружу. Низко светило полярное солнце, рассеивая жидкий свет по сопкам и берегам Трещанки.

Юрка глянул на реку и обомлел.

У тайников бесшумно ходил маленький карбасок и двое мужчин выбирали из сети рыбу. Крупные тусклые рыбины валились через борт в карбас. В руках одного сверкал нож — он резал сеть. Они действовали быстро и тихо — весло не скрипнет, вода не плеснет.

Первое, что захотел сделать Юрка, — закричать, поднять переполох, разбудить Аристарха. Но Юрка сдержался и крадущимся шагом, прячась за камни, добрался до сторожки, до новенького домика Валерия — он стоял метрах в ста. Спит, а здесь такое творится! Ведь если бы Юрка всполошил избушку, Валерия по головке не погладили бы. И, наверно, Пудов первый бы написал в районную газету о Валерии, а с Варзугиными еще не случалось такого. Ну и соня!

Юрка дернул дверь. Она была на запоре. Тихонько постучал.

— Кто там? — шепотом спросили изнутри.

Юрка даже усомнился: брат ли это?

— Это я, Юрка, открой скорей… Там… Там… Там рыбу воруют…

Слабо лязгнул крючок, и Юрка вошел в домик. Валерий был в трусах и майке, волосы нечесаные.

— Какую рыбу? Что ты мелешь?

— Семгу… Вон… Гляди в окно! — почти крикнул Юрка. — Бери скорей ружье, а то они уйдут.

— Сядь. — Валерий показал рядом с собой на койку и еще раз зевнул. — Сядь и успокойся.

Юрку била нервная дрожь. Он готов был сорвать с гвоздя ружье и броситься к берегу, Валерий же вел себя непонятно. И, видя это его спокойствие, Юрка вдруг почувствовал, что у него зуб на зуб не попадает, ногти сжатых в кулак пальцев впиваются в ладони.

Видя, как он побледнел, Валерий тихо спросил:

— Может, валерьянки дать? Девчонка ты, вот кто. Уж я-то думал… Подумаешь, на две рыбины меньше поймает звено… Беда какая…

— Валька! — закричал Юрка. — Там не две, там много семги… Ты… Ты что?..

— Тише, — сказал Валерий, — ничего страшного не случилось. Какой из тебя получится моряк, если по каждому пустяку панику поднимаешь?.. Вот тебе три рубля — купи насос для велосипеда… Это помимо долга. Долг позже.

Он протянул зеленую бумажку.

Юрка отдернул руку.

— Ты подлец, Валька, — сказал он, все вдруг поняв, — ты негодяй, продажная шкура!

Валерий почесал широкую, мускулистую грудь, зевнул и вдруг засмеялся.

Юрка метнулся к двери. Рука Валерия догнала его, схватила за шиворот и швырнула на койку. Юрка вскочил и, вложив в удар вес всего тела, всадил кулак в грудь брата. Тот рухнул на пол. Через секунду он был уже на ногах, и дальше Юрка ничего не помнил: дико болела челюсть, голова звенела, как пустой чугун.

Юрка с трудом разлепил веки. Брат в напряженной позе, полусогнувшись, стоял у окна и смотрел в сторону расставленных тайников. Потом высунулся из двери, коротко свистнул два раза и вернулся к столу. «А я его спасал, — почему-то вдруг подумал Юрка, — а я искал его в пургу…»

Валерий нервно ходил по комнате, набрал в черпак холодной воды из кадки, смочил Юрке лоб и челюсть.

— Отойди, — сказал Юрка, встал и, шатаясь из стороны в сторону, подошел к окну.

Карбасок — а это был карбасок Валерия — уже стоял у берега, и двое мужчин в телогрейках, кепках и сапогах с тяжелыми мешками на плечах, полусогнувшись, быстро уходили в сторону сопок.

— Болит? — спросил Валерий.

— Тварь… Продажная тварь…

— Юра, — тихо и мягко произнес Валерий, — давай по-взрослому, без истерики. Побереги свои нервы. Они тебе еще пригодятся. Ты думаешь, я не понимаю, что нехорошо делаю? Но согласись, у меня нет другого выхода. Мне нужно побывать в Мурманске, сходить в мореходку и там кое с кем поговорить. Дядя Ваня не захотел помочь мне, отвернулся от меня. Вот и приходится самому обо всем заботиться. Отцу тоже нет до нас дела. У него — рыба, план на первом месте. Ты еще маленький и ничего не понимаешь. За жизнь, за свое место в ней надо драться. Приходится заниматься тем, что самому противно. С пустым карманом никуда не сунешься и никому ты не нужен…

— Гад! — сказал Юрка, плача.

— Ты еще ребенок, — спокойно, ничуть не обижаясь, проговорил Валерий, — ты совсем не разбираешься в жизни. Тебя обманывают, а ты веришь. Не смотри так на меня. Все было бы по-иному, если б дядя Ваня поступил со мною как человек. Всем на меня наплевать. Я сам должен заботиться о себе и пробивать дорогу. Я поступлю в мореходку, а потом и тебе помогу. Мы будем штурманами и капитанами. Не всем же Варзугиным гоняться за треской на этих керосинках… У нас с тобой будут суда, могучие океанские суда, мы еще принесем много пользы стране…

— Я тебя ненавижу, — сказал Юрка.

— Ну вот, ты опять за свое. Чудак, право. Папуас ты — вот кто. К тебе со всей душой, а ты…

— У тебя нет души.

— Хватит, — твердо произнес вдруг Валерий, — мне надоело с тобой препираться. — Лицо у него стало непроницаемо-холодное, жесткое. — Я прошу, чтоб ты молчал. Иначе я погиб. Если ты намерен хоть кому-нибудь в поселке рассказать об этом — лучше убей меня.

Он подошел к стенке, снял ружье, взвел курки и протянул Юрке:

— Ну.

Юрка, пошатываясь, вышел из домика, добрел кое-как до промысловой избушки, лег на свое место, пока никто не проснулся, и закрыл глаза.

Так Юрка пролежал часа три, не шевелясь, не открывая глаз.

По полу передвигалось солнечное пятно оконца, плыл гулкий и откровенный храп Пудова, спавшего на нарах под Юркой, и легонькое, жалобное посапывание дедушки Аристарха. За окном пронзительно крикнула чайка. Крикнула и смолкла. И над всеми этими шумами призрачной летней ночи властвовал один — широкий, несмолкаемо грозный рев водопада…

Первым проснулся дедушка. Он зевнул, быстренько и как-то стыдливо перекрестился, похрустел костями и принялся расправлять пальцами свалявшуюся за ночь бороду.

Юрка следил за ним сквозь узенькие щелочки едва приоткрытых глаз и не знал, что делать. Дедушка хоть и свой, хоть и Варзугин и желает своим внукам только добра, советоваться с ним нельзя никак. Стар больно, на язык не сдержан. Отцу надо рассказать. Только ему можно доверить такое. Только он знает, какими словами поговорить со старшим сыном. И что сделать с ним.

Потом стали подниматься женщины — женки, как зовут их старые поморы, — Васильевна и Прокофьевна. Они нарубили у избушки дров; Юрка отчетливо слышал их пересмешки. Его слух за эту ночь странно обострился, и даже самые легкие, далекие звуки явственно доносились до него, а говор за дверями прямо-таки оглушал.

Потом до Юркиных ушей долетела перебранка. Дедушка звал рыбачек вначале проверить тайники, а потом уж приниматься за растопку печки.

В другой раз Юрка легко бы спрыгнул с нар и подскочил к дедушке: они вдвоем запросто управились бы с тайниками. Но какая-то тяжелая сила придавила его, пригвоздила к матрасу, и Юрка не в силах был сдвинуться с места.

Ему жаль было дедушку, такого старенького и слабого, языкастого, по-мальчишески проказливого и неунывающего, которому уже недолго осталось ходить по земле. Юрке хотелось всхлипнуть, уткнуться носом в жесткую подушку и так лежать до скончания века и ничего не делать. Что-то самое лучшее и ясное было раздавлено в его душе. Не для него уже светило в окошко избушки утреннее солнце, гремел водопад и кричали чайки…

За стенкой громко пересмеивались рыбачки. Их тоже почему-то жалко было Юрке. Гнут спину, набивают веслами мозоли, мокнут от брызг и под дождями, чинят изрезанные ножами сети, радуются каждой пойманной рыбине и ничего не знают…

Уже, судя по разговорам, дедушка с Васильевной вернулись с реки и принесли три крупные семги. Аристарх непривычно зло и солено ругался: и отчего это так часто рвутся сети, точно нерпа в них похозяйничала…

А Юрка все лежал, поджав ноги, ошеломленный и притихший. Наконец, внося свежесть утра и запахи росы и рыбы, в избушку вошла Васильевна с дедушкой:

— Что это разоспался твой?

— Умаялся, видно, вчерась, — сказал дедушка, — не взрослый, поди, еще… Такие и в мое время только-только зуйковать кончали, промышлять выходили, котлы мыть да крючки наживлять молодшим передавали.

— А Пудов-то, Пудов! Спит без задних ног…

— Оттого и жира пуд носит, — вздохнула Прокофьевна, заваривая чай. — И не скинет до второго пришествия… Сейчас я его пощекочу…

Юрка слышал все это, слова входили и выходили из него, не радуя, не тревожа, не печаля. Просто входили и выходили. И даже когда Пудов как угорелый вскочил с полатей и все в избушке давились со смеху, Юрка лежал неподвижно и ему все было безразлично. Поднялся он последним, вялый, с тяжелой головой. Помылся из рукомойника, утерся, сел за стол. Первое, что он сказал, было:

— Едем в поселок.

— Куда торопиться? — сказал Пудов. — Я еще не весь материал собрал… Надо же этих зловредных баб проинтервьюировать да твоего брата раскачать, а то он вчера был не очень-то вежлив со мной…

— Скоро отлив, — сказал Юрка, глядя в грубо тесанный стол.

— Уже начался, — подтвердил дедушка.

— Ну вот… Знаете, какая потом будет дорога?

— Хорошо, я мигом, — пообещал журналист.

Это его «мигом» длилось долго.

Добрых полчаса он ел, пил чай — пять кружек, распространялся насчет своей будущей книжки о рыбаках Мурмана. Потом ослабил на три дырочки ремень и, весь лоснящийся от пота, колыхающийся и довольный, покатился к домику у водопада.

Юрка нервничал. Карбас уже был готов, а Пудова все не было.

— Опоздаете, — сказал Аристарх, — истинное слово, опоздаете… Сбегал бы за ним к Валерке…

Юрка отвернулся. Он не хотел, чтоб и дедушка видел сейчас его лицо.

— Нет, — сказал Юрка, — уеду без него. Вот подожду еще десять минут и уеду.

— А с Семкой как? — Дедушка прямо-таки растерялся.

— Оставлю вам… Чтоб не скучно было.

— А как на работу опоздает?

— Его дело — не маленький.

Юрке сейчас было на все наплевать.

— Нет уж, погоди, Юрок, он сейчас, он скоро…

— Давай пока грузить рыбу.

— Это можно, — сказал дедушка, и они за веревочные петли вынесли из маленького ледника в погребке ящик.

— Жду еще три минуты, — сказал Юрка.

— Да ты сбегай за ним, сбегай, — попросил дедушка, — заговорился человек, в блокнотик, наверно, пишет все. Старший Пудов трещочку промышляет, а сынок пишет. Вишь, поморы и к писательству пригодные.

— Вижу, — сказал Юрка, — жду еще минуту.

Его широкое, курносое лицо подростка, веснушчатое и худощавое, губастое, большеротое, с упрямо торчащим подбородком, его серые, твердые, очень холодные глаза — все выражало свирепую решимость.

— Беда какая, погостит у вас, — отрезал Юрка. — Завтра с другим карбасом вернется.

— Еще один день? — испугался дедушка. — Нельзя-нельзя, у нас дела, нам план выполнять надобно…

— Ну, я поехал. — Юрка ступил в карбас, оттолкнулся от берега и кормовым веслом стал толкать по мелководью лодку.

У дедушки прямо-таки округлились глаза.

— Постой, я сейчас, я сейчас… — зачастил он и побежал по берегу.

Он бежал, припадая на правую ногу, смешно и как-то нелепо подергивая плечами, и голова его с большой бородой в лад шагам тряслась, точно слабо держалась на плечах. Он и ходил-то плохо, дедушка, а бегать… В последний раз, кажется, бегал лет двадцать тому назад.

Юрка посмотрел на него и заплакал.

Потом вытер ладонью лицо и сполоснул водой. Вода была солоноватая. Она быстро убывала, обнажая береговую черту, отступая от гальки и кустиков полярной ивы.

Юрка только делал вид, что отталкивается от дна, а на самом деле лишь опускал весло и ждал.

Скоро появился Пудов. Он что-то кричал, потом скрылся в избушке, вернулся с плащом, портфелем, ружьем и подбежал к берегу.

— Лезь, — сказал Юрка.

— А ты к берегу не можешь? — задыхаясь от бега и блестя мокрым лбом и щеками, спросил тот.

— Не могу. Ты в сапогах. Лезь.

Пудов влез, едва по перевернув карбас, сел и стал утираться большим платком.

— А дедушка где? — спросил Юрка.

— Там он, в домике, с Валей отдыхает… За сердце держится…

У Юрки опять защипало глаза.

— Ну чего расселся! — грубо сказал он. — Видишь, вода убывает, опоздали мы, бери весло и работай!

Пудов покраснел, хотел что-то сказать, но промолчал, взял второе весло. Весла уперлись в дно, и карбас, заскрежетав по гальке, добрался до глубокого места и облегченно закачался. Юрка сел за весла.

Уперев каблуки сапог в ребра карбаса, он стал грести, вкладывая в весла всю свою силу. Вода уходила в море и несла их карбас к устью реки.

Река стала заметно у́же. Не видные до того камни выступали из воды и, подсыхая на солнце, на глазах увеличивались.

— Ну и занятный у тебя брат, — проговорил Пудов, улыбаясь, — и не подозревал. Помню, как твоя мать привезла его из больницы, как бегал голопузый по улицам Якорного, а потом я даже писал о нем в газете — директор школы посоветовал: способный, инициативный. И очень волевой. Это он первый предложил собирать металл…

— Проскочим ли у Двух Братьев? — спросил Юрка. — Уж больно припоздали мы…

— Как-нибудь. С таким капитаном, как ты, не пропадешь…

Юрка даже не улыбнулся. Он греб стиснув зубы.

В одном месте карбас чиркнул днищем по камню, и Юрка резко вильнул в сторону.

— Э-э-эх, дьявол! На час бы раньше… Само несло бы!

— Ничего, и так пройдем… И меня, знаешь, удивляет, как он хорошо со мной сегодня разговаривал, не то что вчера. Сказал, что хочет стать командиром второго атомного корабля…

Юрка посмотрел на Пудова, выдохнул, набрал воздуха и вдруг во все горло заорал:

— Заткнись!

Пудов побледнел. Даже уши, маленькие розовые ушки его, посерели и сжались.

— Ты что, ты что это? — спросил он прыгающими губами. — Забываешься, с кем говоришь?

Юрке было на все наплевать. Он вдруг возненавидел этого Пудова, толстяка и растяпу, который прожил лет тридцать, а ничего-то и не увидел и не понял в жизни. И в каком-то непонятном исступлении, не в силах сдержать себя, Юрка вдруг стал грести и резкими движениями тела раскачивать лодку из стороны в сторону. Пудов схватился за борта.

Вода похлестывала через край, обдавала брызгами.

— Ты ошалел! — крикнул Пудов.

А Юрке хотелось совсем опрокинуть лодку, чтобы этот толстяк обалдел от страха, чтобы он выл, визжал, а только бы не говорил, только бы заткнулся…

— Ты дурак! — закричал вдруг Юрка.

Пудов уже не возражал ему. Он держался за борта карбаса и думал лишь об одном: как бы не очутиться в воде.

Трещанка мелела с каждой минутой. То и дело днище карбаса терлось о камни, о жесткий гравий перекатов.

Юрка немного отошел, остыл. К тому ж он вспомнил о семге в плоском ящике, стоявшем под его сиденьем, — от резких толчков рыба могла помяться, потерять чешую — и перестал раскачивать карбас.

Он, все время поворачивая назад голову, обходил камни и отмели.

Пудов, глядевший вперед, то и дело кричал ему:

— Слева глы́бина, куда прешь? Слева!

Юрка отваливал в сторону и гнал карбас возле самого берега, где было глубже.

Потом, преодолев мелкий перекат, на веслах протащив лодку через камни, вышел на середину реки. Скоро появились Два Брата. Теперь это были две громадные каменные глыбы, гладкие по бокам, отшлифованные за тысячелетия течением. Осклизло-зеленые внизу, сухие и серые, выжаренные солнцем и ветром сверху, они поблескивали косыми жилами кварца.

Возле них клокотала и хлюпала вода, а над сотнями других камней, еще скрытых водой, река кружила и пенилась, прыгала и стонала.

Здесь можно было пропороть днище карбаса, и Юрка стал тормозить. Он все время оглядывался. Лодку нужно было пропустить в двухметровый просвет между глыбами — было еще глубоко.

— К берегу греби! — заорал вдруг Пудов. — Подождем большой воды!

— Выкуси!

Пудов бросился к Юрке, схватил весла, навалился на него. Карбас несся на скалу, на правую глыбину Двух Братьев.

— Назад! — Юрка толкнул Пудова, уперся ногой в его живот, оторвал от весел. Гребанул левым, подправил правым. Убрал оба.

Как нить сквозь игольное ушко, пронесся карбас меж двух глыб, пролетел метров сто по быстрине и крепко засел на отмели.

Юрка вскочил и веслом стал отталкиваться от дна. Пудов держался за борт.

— А вы чего? Берите весло…

С хрустом тащилась лодка по камням. Серые, голубоватые, розовые, они просвечивали сквозь летящую воду, дрожали и неохотно пускали лодку дальше. Зато там, где на камнях росли водоросли, темно-зеленые и длинные, днище скользило легче.

В одном месте карбас заклинился меж двух камней, и Юрке пришлось лезть в воду и толкать его. Пудов по его команде перешел с носа на корму, помогал ему веслом, и после долгих усилий они кое-как провели карбас.

Юрка вылил из сапог ледяную воду, остался босиком, и они двинулись дальше.

Вот и первые домики саами. Вот и дряхлый бот «Заря», из которого опять струйками выливалась вода. Глянув на бот, Юрка вдруг вспомнил дядю Ваню и его слова: нельзя опоздать к своей большой воде, к приливу — иначе будешь беспомощно валяться вот так на песке, на мели…

Два часа спускались они по реке, и у Юрки кровоточили и горели пальцы, плечи и лопатки ломало. Голова болела от напряжения.

Наконец Юрка подгреб к колхозному причалу и увидел Васька.

Малыш с компанией ровесников сидел у края причала, опустив вниз босые ноги — остальные не рискнули так сидеть, — и глядел на небо.

Увидев Юркин карбас, Васек вскочил, поймал брошенный братом конец, закрепил на кнехте.

— Чего в небо уставились? Ворон считаете?

— Не, — сказал Васек, — не ворон. Самолета ждем, с цыплятами… С утра обещали, а все нет. Туман, говорят, мешает…

Юрка вспомнил, что в самом деле из Мурманска должны были доставить четыре тысячи цыплят, по тридцать копеек за штуку. По всем учреждениям заранее списки составили.

— Юр, покатай нас, а?

Юрка бросил на причал мокрые сапоги:

— Отнеси домой. Ну!.. Живо.

— А потом покатаешь?

— Завтра, — сказал Юрка. — Сегодня некогда.

Васек схватил сапоги, по одному в руку, побежал по причалу к поселку, и ветер петушиным гребнем поднял на его голове белобрысые волосы.

Пудов выбрался на причал, поправил брюки, все время сползавшие с живота.

— Ну, я пошел, — сказал он, оглядев с головы до ног растрепанную фигурку Юрки, хотел сказать что-то еще, но промолчал и уже с другого конца причала крикнул: — Спасибо за компанию! — и ушел.

— И вам! — крикнул Юрка, но Пудов, кажется, не слышал, и Юрка подумал, что, в общем, он не плохой и довольно понятливый мужик. Не обидчивый…

Юрка выволок из карбаса ящик с семгой, и трое малышей помогли донести его до склада, куда из рыбоприемного пункта по телефону была вызвана приемщица.

В этот день гидросамолет так и не прилетел, а наутро следующего дня у молочного ларька Юрку встретил председатель райисполкома Кузьма Петрович и велел установить «наблюдение за воздухом» и в случае появления самолета брать рыбкооповский карбас и ехать навстречу ему: гидросамолет должен сесть в губе…

Юрке был вручен ключ от замка карбаса, и он на какое-то время даже забыл о случившемся на падуне. Держался поближе к причалу.

Даже обедать не ходил. Васек принес ему на причал кусок хлеба с маслом и колбасой и миску гречневой каши в узелке.

Васек сидел рядом, моргал белесыми ресницами и смотрел, как брат уплетает. Юрке каша нравилась, и малышу было приятно, что не зря он в последний момент подцепил ножом из масленки еще один кусок масла, сунул в теплую кашу и размешал.

Он любил Юрку, непонятно за что любил, и, пожалуй, даже сильнее, чем Валерия, хотя тот был заботливей, мягче и веселей Юрки.

— Отнеси. — Юрка утер рукою губы.

— А возьмешь меня с собой? — тихонько спросил Васек и потер ногой щиколотку другой ноги.

— Куда? — спросил Юрка, доедая корку хлеба.

— В губу. Куда он прилетит.

— Нет, — сказал Юрка и, увидев, как у братишки опустились кончики губ, добавил: — Я буду очень торопиться, Вася… Да и места не будет: весь карбас придется заставить коробками…

Васек вздохнул, взял миску и, опустив голову, маленькими шажками пошел по проулку к дому. Юрка поглядел ему вслед, и внутри него что-то вздрогнуло и мелко-мелко задрожало. Ну как ты не поймешь, малыш, что ни к чему тебе выходить в губу! Маленький ты еще, очень маленький, плавать не можешь. А вода здесь такая — и здоровенный мужик, очутившись в ней, камнем идет на дно. А карбас будет перегружен. Мало ли что…

И он сдержал слово. Когда из-за сопок вдруг вынырнул гидросамолет с двумя лодками под фюзеляжем, развернулся и стал кружить над губой, Юрка щелкнул ключом, оттолкнулся от деревянного бруса, а Васек остался стоять на причале.

Не один Юрка держал к нему путь. Только гидросамолет сел на воду, как от причала фактории отвалила моторка с пограничниками, от берега губы — почтовый карбас да еще колхозная дорка. И, когда Юрка, обливаясь по́том, подгреб к самолету, в дверцу фюзеляжа уже поднимался по трапу Иван Тополь.

Бортмеханик в кожаной куртке стоял на зеленой, в строчках заклепок металлической лодке-поплавке и кричал на девушек с почтового карбаса:

— Ну куда вы гребете, руль сломаете!

И вслед за тем Юрка услышал писк. Многоголосый, жалобный. Казалось, внутри самолета все кипело от этих цыплят.

— И повеселее! — крикнул пилот, совсем молодой парень. — Ветер волну разгоняет, не подняться…

В дорку и Юркин карбас быстро погрузили пищащие коробки, в почтовый карбас бросили связки газет, писем, несколько посылок; Иван Тополь проверил документы у Пашки Коврова — кузнеца из мастерских, улетавшего в отпуск; пилот махнул рукой, и вся флотилия пошла к берегу.

Волосы у Юрки стали дыбом, когда завращался винт. В фюзеляж убрали трап, закрыли дверцу, гидросамолет поплыл на своих лодках по заливу, побежал, все набирая скорость.

Носы лодок, точно лыжи, приподнимались все выше и выше, оставляя сзади волну; брызги, поднятые винтом, заискрились на солнце; вот уже только пятки лодок опираются на воду; миг — и гидросамолет с тяжелым ревом оторвался от поверхности воды и ушел за сопки…

А еще через час Юрка с Васьком шагали домой, и малыш, прижимая к груди, нес две картонные коробки с круглыми дырочками, из которых раздавался неистовый писк.

— Не сердись, Васек, — сказал Юрка дома, — видишь, едва взяли всех — не было в карбасе места…

— Я не сержусь, — с достоинством ответил Васек, — раз ты обещал — значит, покатаешь…

Отцовский сейнер вернулся с промысла и стал под разгрузку у причала фактории. Юрка не находил места. Ему надо было рассказать обо всем, что случилось на падуне. А это оказалось так нелегко. Когда отец был вдали, Юрка прямо-таки исходил желанием скорее увидеть его, чтобы свалить с плеч эту тяжесть. Но вот Юрка увидел отца: он сбежал с мостика, улыбнулся, поблескивая стальными зубами, помял его в руках, хлопнул по спине…

Ну попробуй тут открой рот!

До вечера отец был страшно занят, только на пять минут забежал домой перекусить. А вечером, когда пили чай, когда самое время побеседовать, рассказать о Валерии было просто невозможно: во-первых, говорить такое при свидетелях нельзя, во-вторых, уж очень весело светились у отца глаза, когда он рассказывал, как они зацепили плотный косяк трески. Даже старший помощник, второй штурман и повар стояли у рыбодела — специального стола для обработки рыбы — и шкерили ее: отрубали головы, потрошили…

— Значит, план есть? — спросил дедушка Аристарх, раскалывая щипцами сахар: он привез сдавать семгу.

— Пожалуй, лишнего взяли центнеров пять, — проговорил отец, отхлебывая горячий чай.

— Ну вот видишь, а ты боялся.

— Ничего я не боялся, — рассердился отец, — только где это видано, чтоб всучивали тебе никудышный сейнер, а твой — другим… Чужими руками жар загребать — это легче, чем свои в огонь совать… До сих пор не согласен…

— Первый час уже, — сказала мать, — сколько можно спорить?

Ну когда же мог Юрка поговорить с отцом!

Уже засыпая, Юрка решил утром пойти с отцом на сейнер и по дороге обо всем рассказать. Но, как назло, проспал, и, когда проснулся, в доме не было даже Васька. На полу в лучах солнца лежала пушистая кошка и сладко позевывала.

Чайник успел простыть, пока Юрка спал. Он съел половину пирога-рыбника, кусок хлеба с колбасой, сунул в рот два куска рафинада и вышел из дому, раздумывая, где сейчас может быть отец: в конторе правления, в мастерских или на фактории…

На берегу губы сидела стайка ребят.

Малыши строили из песка крепость — с угловыми башнями, бойницами и внутренним двором.

В сторонке Васек с Костиком Сениным бросали в море железный шар-кухтыль, и небольшая волна исправно вкатывала его на берег. Песок был волнистый и очень мягкий.

«Пляж, как в Сочи, — вспомнил Юрка слова дяди Вани, — даже лучше в сто раз — там галька, а вот холодина, как на полюсе… Повысить бы температуру градусов на десять, весь бы Союз приезжал отдыхать в Якорную губу…»

К берегу на велосипеде подъехал Серега Ермилин, тот самый, что участвовал в секретной экспедиции. Соскочив с седла, Серега выхватил из рук Васька кухтыль, положил на ладонь и, как спортсмены бросают ядро, разбежался и толкнул в море.

Шар плюхнулся далеко от берега, и малышам, наверно, пришлось бы долго ждать, когда волны выкатят его на берег. Они так и не дождались этого, потому что заскучавший вдруг Васек упросил Серегу покатать его на велосипеде.

Серега посадил малыша на раму боком — ноги свисали в одну сторону, повел велосипед вверх, добрался до мостика, вскочил в седло и покатил вдоль домов.

Более взрослые ребята играли в ножички, к ним подсел и Юрка. Минут через десять он услышал хруст велосипедных шин на песке и тяжелое дыхание Сереги. Тот подкатил к нему и спрыгнул на землю. Лицо у него было мокрое, тонкие губы странно дергались, прыгали и кривились.

— Там… Васек… — невнятно забормотал он. — Упали мы с мостков… Он кричит — встать не может…

Юрка вскочил с песка.

— У бани… Я поднимаю, а он не встает…

Юрка побежал. За ним, ведя рядом велосипед, припустил Серега. Под ногами прогибались и скрипели доски мостков; овцы и куры, бродившие поблизости, отбегали в сторону.

Васек лежал на песке и негромко плакал. Юрка склонился над ним, взялся за плечи и хотел посадить, но Васек резко вскрикнул.

— Ну что ты, маленький? — Юрка встал на корточки. — Что с тобой? Ушибся?

Васек мотнул головой. Лицо у него было очень бледное, осунувшееся. К мокрым от слез щекам прилип песок, песком были забиты и светлые волосы, и вельветовая курточка, и брюки из «чертовой кожи» тоже были облеплены песком.

— Больно? — спросил Юрка. — Где?

— Нога… — простонал Васек. — Нога…

Рядом стоял Серега, держал велосипед, и лицо его было такое же бледное, как и у Васька. Серега чуть оправился от испуга и говорил более членораздельно:

— Вот тут… Ехали мы… Коза разлеглась на досках. Звоню. Оглохла, что ли, — ни с места. Хотел спрыгнуть, запутался штаниной в педали — и полетели. О край мостка ударились… Ну и вот…

Юрка просунул под Васька руки и оторвал от песка. Васек закричал:

— Нога!.. Нога болит…

— Ты за плечо держись, — сказал Юрка. — Сейчас я тебя домой отнесу, полежишь — и все пройдет.

Юрка осторожно понес его. Ваську, видно, было очень больно. Он закрывал глаза и вскрикивал.

Юрка прижимал его к себе, старался держать так, чтобы ноги не болтались. Нес и говорил:

— Ну потерпи немного, уже недалеко. Ты ведь будешь капитаном, а капитаны не плачут. Ну еще немного. Сейчас будет дом.

Васек терпел. Морщил лоб, кусал губы и закрывал глаза. Его тонкие, горячие как огонь пальцы впились в Юркину шею, и, когда Юрка принес брата к дому, тот был в полузабытьи и никак не хотел разжимать на шее пальцы.

Серега все время шел следом, достал из потайного места — из-под бочки — ключ, открыл дверь и придерживал ее, когда Юрка вносил брата.

— Побудь здесь. — Юрка бросился в контору правления колхоза, где был телефон.

Дул сильный ветер. Он крутил над поселком песчаные смерчи, подбрасывал выше крыш клочья бумаг, мусор. На зубах хрустел песок.

Через полчаса из Шнякова примчалась пограничная моторка; из нее вышли два человека в белых халатах. Один — полный, лысый, в очках — терапевт Андрей Игнатьевич, второй — санитар с носилками.

— Пустяки, — сказал врач, осмотрев Васька, — сильный ушиб… Скоро заживет…

Юрке он сказал другое, когда они вышли из дому: перелом голени левой ноги: хирурга сегодня в больнице нет и завтра не будет — ушел до понедельника на дальнее озеро порыбачить. Придется наложить на ногу шину и вызвать по радио врача из какого-нибудь другого места.

Санитар на той же моторке съездил в больницу за шиной, а Андрей Игнатьевич с Юркой остались у койки с Васьком.

— Погода испортилась, — сказал врач, — видишь, как песок сечет окно… Боюсь, Мурманск не выпустит самолет.

Андрей Игнатьевич не ошибся. Скоро стало известно, что райком партии связался по радио со штабом Северного флота и штаб обещал в самое короткое время прислать хирурга.

Весь поселок уже знал о случившемся. С фермы прибежала мать, отец тоже приехал на дорке с фактории.

Время тянулось медленно. Васек лежал, закрыв глаза, на койке. Левая нога его была в белой шине, толстая, огромная, и мать ходила по дому, вытирая платком глаза, прикладывая кончик его к подбородку.

— Катер! — закричал кто-то во дворе, где собралась кучка ребят.

Юрка выскочил из дому.

Высоко вскинув нос, отводя в стороны — слева и справа — волны, к берегу мчался торпедный катер. Юрка увидел белый номер на его борту, трубы торпедных аппаратов и командира на мостике. Катер сбавил скорость. Нос его опустился, рев моторов приутих, волны опали.

Несколько взмахов весел, и шлюпка доставила на берег военного с чемоданом. Двое матросов вынесли носилки, и минут через десять на них очутился Васек. Слабо покачиваясь, плыл он через поселок к губе.

Сбоку шли отец с матерью и Юрка, сзади валила гурьба ребят.

Матросы на шлюпке осторожно приняли носилки, поудобней установили их, чтобы не мешать гребцам, и весла взлетели вверх.

Ветер швырял в лицо брызги, толкал в грудь, мешал дышать. Юрка с отцом и матерью стояли на самом берегу и, не замечая, как волны хлещут по ногам, смотрели на губу.

Шлюпка быстро долетела до катера. Вот носилки с Васьком подняты вверх; взревели моторы, и торпедный катер, бросив на берег высокую волну, полетел к выходу из Якорной губы, к тонкой свечке маяка на краю мыса. Катер уже исчез за грядой сопки, утонул в дымке Баренцева моря, а три человека все еще стояли на песчаном берегу губы…

Через два дня ушел на промысел отец, и Юрка так и не сказал ему о случае на падуне. И без того хватало у отца забот и неприятностей. В самый последний момент, когда Юрка остался с ним наедине в каюте на сейнере, он даже открыл уже рот, чтобы рассказать.

Раскрыл, но губы произнесли совсем другое.

Юрка вдруг понял, что это не по-мужски и не по-товарищески — выдавать родного брата. Сказать, так уж сказать при нем. Юрке вдруг вспомнилось серое, нервное лицо Валерия и жест, которым он снял с гвоздя ружье: «На, стреляй…»

Нет, нельзя выдавать его… Никого нельзя предавать. А тем более брата.

Хватило ему и того, что произошло. Теперь небось раскаивается. И близко не подпускает к тайникам браконьеров.

И Юрка ничего не сказал.

Неделю спустя он увидел Валерия. Тот вылез из колхозной дорки с ружьем за плечами и большим узлом в руке.

— Совсем? — спросил Юрка, сидевший на причале.

— Ага. — Валерий улыбнулся. — Месяц производственного стажа набрал… Для начала ничего. А?

Юрка промолчал.

Он все вспомнил, и спина его неприятно похолодела.

— Теперь на сейнер… Глотку перегрызу бате, если не возьмет. — Валерий весело осклабился.

Юрка подозрительно посмотрел на брата:

— Сам ушел или как?

— Сам… Опротивело мне все. Уши от грохота заложило. Думал — оглох. Ну я потопал…

— Иди. — Юрка продолжал сидеть на причале.

Он глядел вниз, в воду. Небольшие боты беломорской экспедиции раскачивались на малой волне, и Юрка видел сквозь просвеченную солнцем воду их винты на корме.

На лючинах первого бота «Олонка» рыбаки дулись в карты, ветер трепал развешанное на веревке белье. Из рубки гремела норвежская музыка: кто-то поймал волну и мотивы соседней северной страны неслись над устьем реки, путаясь в мачтах и снастях ботов.

Вода убывала, суда опускались, и, чтобы взобраться с них на причал, нужно было карабкаться по веревочному трапу на фок-мачте…

До вечера не видел Юрка брата. Встретил он его возле продовольственного магазина. Валерий, придерживая дядю Федю за локоть, шел по пыльной улице и говорил:

— Ничего… Я уже не маленький… Сам за себя отвечаю. Не бойсь, дядя… Да к тому же и батя в море…

«О чем это они?» — подумал Юрка, шагавший сзади.

— Отчаянная ты душа, — заплетающимся языком проговорил дядя, — далеко шагнешь… Только с меня не учись… Не касайся горлышка… А то все вот так пойдет. — Дядя рукой прочертил в воздухе спираль.

— Все можно умеючи, — сказал Валерий. — В нашем поселке мягко, песочек, свалишься с ног — не разобьешься, даже приятно полежать… Не то что в Нерпино… Камень.

— Но-но! — Дядя протестующе замахал руками.

Но Юрка-то отлично знал: Валерий нарочно напускает на себя ухарство.

Юрка замедлил шаг. Неловко было обгонять брата с дядей — еще скажут, что шпионит. Идти медленно тоже не мог — поневоле подслушиваешь их разговор. Юрка хотел уже нырнуть в проулок, но здесь Валерий заметил его:

— А… братишка! Ну иди-иди сюда! Бери дядьку с другого борта…

— Напоил? — шепнул Юрка, подойдя. — Денежками разжился?

— Ну-ну, Папуас… Поосторожней, — сказал Валерий и, словно спохватившись, шутливым, изменившимся голосом добавил: — Одна чекушка… Соблюдение морских традиций… С приходом, так сказать. Да и я уже ребенок старшего школьного возраста…

Дядя неплохо соблюдал равновесие, и Юрке не пришлось особенно поддерживать его.

— Васька скоро выпишут? — спросил Валерий.

— А я откуда знаю?

— Ай-яй-яй, как нехорошо получилось, — сказал Валерий, — такой маленький — и уже перелом ноги. Не уследил?

— Я что, бегать за ним обязан? — Юрка угрюмо глядел в загорелое, повзрослевшее лицо брата.

— Вот и оставь вас одних, вот и покинь вас на месяц!.. До чего беспомощный народ!

Юрка промолчал.

Из-за угла стремительно вышли два пограничника с пистолетами-автоматами на плечах.

— Привет труженикам Заполярья, — сказал Иван Тополь, придержав шаг.

— Здоро́во, — ответил Валерий. — Здоро́во, отважные защитники рубежей! Сколько шпиёнов выудили?

— Энное количество. Дядюшку буксируешь к пирсу?

— Так точно, товарищ сержант! — выпалил Валерий.

Юрка тихонько вздохнул: ай да брат, никогда не растеряется, не полезет в карман за словом, и все с него как с гуся вода… Даже с пограничниками на «ты».

— Ну пока. — Иван Тополь поудобней приладил на плече оружие.

— Пока, — бросил Валерий.

Ночью Юрка вдруг проснулся. И сразу увидел на подушке койки, стоявшей рядом, лицо спящего Валерия. Все то же, кажется, лицо — спокойное, уверенное, все то же лицо, и все-таки что-то хорошее, прежнее ушло с него. Стерлось, исчезло. Что-то чужое и непонятное появилось в этом лице.

Юрка отвернулся к стене.

До чего же все не просто, как все запутано и сложно в жизни! И, пока докопаешься до всего и поймешь, что к чему, седина на висках появится.

Юрка уснул, и до утра не сходило с его губ выражение обиды и горечи.

Отца дома не было, и за Васьком поехала мать. Она привезла его с военно-морской базы на попутном рыбацком боте, и у Юрки что-то стиснулось внутри, когда он увидел, как рядом с матерью на костылях ковыляет Васек. Юрка выскочил из дому, бросился к брату, хотел обнять, затормошить. Но на улице были посторонние, и Юрка застыдился.

Васек побледнел, осунулся и показался еще меньше ростом. Руки его упирались в два маленьких костыля, опирался он на правую ногу и левую, все еще забинтованную ногу нес, выставив вперед.

— Здравствуй, Васек. — Юрка почувствовал, что рот его готов разорваться от улыбки.

— Здравствуй, — пискнул брат, получше ухватившись за ручку левого костыля.

— А я думал, тебя совсем починили.

— Уже давно гипс сняли, — уверил его Васек, — нога правильно срослась, и я даже ступать на нее пробовал… Чуточку больно. Приказали, чтоб походил еще с костылями…

— Ну и походи, — сказал Юрка. — Попрыгай себе, как кузнечик.

— Я вот как могу! — Васек так прыгнул вперед, оттолкнувшись от земли костылями, что у Юрки кровь отхлынула от лица.

Мать, стоявшая рядом, бросилась за ним, но Васек сделал второй прыжок, и третий, и четвертый, и мать так и не догнала его.

— Как кенгуру! — крикнул Юрка. — Ай да Васек! Отстань от него, мама… Готовь обед, а мы с ним поговорим на крылечке…

Мать погрозила пальцем Ваську; грузно колыхаясь, вошла в дом. Малыш, держа в правой руке костыли, на одной ноге подскакал к крылечку, уселся поудобней, вытянул больную ногу и принялся рассказывать о своем житье-бытье в госпитале, о врачах и соседях по палате, моряках с подводных лодок и торпедных катеров…

— Смотри, что мне подарил дядя Леша. — Васек хитро сверкнул большими глазами, извлек из кармана какой-то синий предмет из пластмассы, приложил к губам и, зажимая пальцами то один, то другой клапан, заиграл.

— Покажи-ка мне свою дудочку. — Юрка потянулся к брату.

— Это не дудочка, это кларнет.

— А кто это дядя Леша?

— Офицер он… С лодки… Торпедист… Рассказывал, как они стреляют на маневрах торпедами… По следу из пузырей определяют, попала в цель или нет…

Васек сидел на крылечке, покачивал вытянутой ногой и рассказывал ему такие вещи, о которых Юрка и не догадывался. А за время отсутствия Васек успел узнать невероятно много. Когда мать позвала их обедать, малыш развязал свой узелок, и здесь выяснилось, что не только кларнет подарили ему в больнице. Он привез настоящий военно-морской ремень с медной бляхой, на которой выбит якорь; правда, он был слишком велик и годился для трех Васьков, составленных вместе.

— Ничего, подрастешь, — утешал брата Юрка, — больше ешь, живот отращивай…

Васек улыбнулся, и неправильно растущий резец его смешно высунулся из-под верхней губы.

— Разумеется, — сказал он рассудительно и достал из узла книгу «Перископ в Акульей губе»; на переднем чистом листе было написано: «Василию Варзугину, будущему подводному волку, от экипажа энской подводной лодки — с моряцким приветом. Егор Куцыба».

Скрипнула дверь, и на пороге появился Валерий. Лицо его сразу оживилось, вспыхнуло.

— Васек! — закричал он. — Братишка! — подбежал к малышу, подхватил, поднял, стал тискать и целовать.

А Юрка смотрел на все это и вдруг понял, какой он все-таки, Юрка, чурбан и бесчувственный человек. Разве так он встретил Васька? Разве сказал ему хоть одно настоящее слово?

Весь этот день да и следующий Васек не отходил от Валерия, рассказывал ему о людях и базе, не спускал с него глаз.

Два дня спустя с падуна приехал дедушка Аристарх — помыться в бане и получить новый тайник. А тут пришел с моря отцовский сейнер. Вся семья была в сборе, и снова у матери был полон рот хлопот. У отца было хорошее настроение и потому, что с Васьком все окончилось благополучно, и потому, что сейнер пришел с тридцатью центнерами сверхплановой рыбы в трюме.

Утром следующего дня в губе раздалась музыка. Большой белопалубный рейсовый пароход отдал якорь, и к нему уже мчался пограничный катер, шла дорка за посылками и тюками газет и писем, небольшой буксирчик тащил железную баржу.

Ребята, зарыв в песок ноги, сидели на берегу и слушали музыку с парохода.

— Гляди! — вскрикнул Васек. — Гляди!

Две темные усатые мордочки вынырнули из воды.

— Нерпы, — сказал Валерий, сидевший чуть в сторонке на выброшенном волной бревне. — Ужасно музыкальные существа… смотрите, как танцуют.

Нерпы и в самом деле повертывались в воде с боку на бок, подныривали друг под друга, высовывали наружу свои собачьи мордочки. День был ясный, солнечный. Вода слабо набегала на желтый волнистый песок. Стало жарко. Валерий стащил с широких плеч рубаху, майку и стал загорать.

Васек, приложив к губам свой кларнет, заиграл какую-то нехитрую песенку.

— Это они от меня пляшут, а не от парохода, — сказал он.

К берегу спустился начальник почты Александров, высокий, краснолицый человек в начищенных сапогах и полувоенной форме.

Хрустя песком, к воде сбежали двое мужчин — командированные из Дома приезжих: один ревизовал рыбкооп, другой приехал по делам Дома культуры. В руках у них было по большому чемодану.

— Будь он проклят! — выругался один, кулаком показывая на пароход. — Все опаздывал, а тут вовремя пришел.

— И билеты купили? — спросил Александров.

— В первый класс! — Мужчина в серой кепке хлопнул себя по груди. — Жди теперь следующего.

Пароход стоял метрах в трехстах от берега, большой, белопалубный, и гремевшая на нем музыка гулко отдавалась в сопках.

— А рейдовый катер больше не придет за пассажирами? — спросил один командировочный.

— Нет, — сказал Александров, — всех увез. Где вы были? Чаи распивали?

— Сколько времени простоит пароход?

— Думаю, час-полтора. Пока грузы примет… На катер нельзя опаздывать.

— Здесь с самого утра ждали парохода люди, — сказал Васек, — один дяденька, веселый такой, рассказывал, как отбирают в мореходку…

— Какой дяденька? — прервал его Валерий, сел и обхватил руками колени.

— В мичманке, со шрамом на лбу, он все рассказывал…

— Кто он такой? — спросил Валерий.

— А-а-а… — протянул Александров. — Это Потапов, преподаватель штурманского дела из Мурманской мореходки…

Валерий вскочил. Лицо его напряглось. Он отбросил со лба длинные волосы.

— Ты помнишь его? — спросил он у Васька.

— Кого, дяденьку этого? Только что говорил — и не помнить… — усмехнулся Васек. — А тебе-то что?

— Ничего. — Валерий смотрел на пароход.

Большой лоб его нахмурился. Светлая линия бровей преломилась внутрь.

— Свез бы кто, а? — попросил один из опоздавших. — Пять рублей плачу.

— Идем, — твердо сказал Валерий. — Юра, поможешь мне грести?

— Помогу. Надо выручать… А как же с пограничниками?

— У трапа проверят. Бежим…

— А мне пива захватите, — сказал Александров, давая деньги, — пять бутылок.

Впереди бежал Валерий, на ходу натягивая майку с рубахой, за ним Юрка с Васьком, сзади мужчины с кладью и остальные ребята. С причала полезли в карбас.

— А я? — спросил Васек, опираясь на костыли. — А меня забыли? — Глаза его наполнились слезами.

— Тебя потом. Видишь, места нет, — сказал Юрка.

— Опять нет места! — Васек надулся и отвернулся от карбаса.

— Полезай, — сказал Валерий, прилаживая весла, — пусть прокатится, море сегодня тихое.

— Нет, — сказал Юрка.

— А я говорю — да, — отрезал Валерий, — он должен показать мне того человека. Ох, какой ты осторожненький стал!.. Я тут капитан, а не ты… Лезь, Васек.

Он подал ему руку, Васек проворно соскользнул в карбас, положив вдоль борта костыли. Валерий оттолкнулся от причала, и карбас из устья Трещанки двинулся к губе. Лодка была перегружена, борта ушли глубоко в воду. На одном весле сидел Валерий, на другом — Юрка.

Васек играл на кларнете, вызывая из морских глубин нерп. Когда ему это надоело, он взял костыль и, помогая братьям, стал грести им.

Один командировочный пристроился на носу, другой — на корме. Они, волнуясь, то и дело поглядывали на пароход, который приближался с каждой минутой.

— Дай-ка папироску, Семен, — попросил тот, что сидел на корме.

Щелкнул портсигар.

— Лови!

— Не бросай. В море упадет. Сейчас я возьму.

Мужчина в кепке встал и бочком протиснулся вдоль борта, наступил на Юркину ногу, споткнулся, взмахнул руками, и не успели ребята вскрикнуть, как карбас опрокинулся. Все пятеро очутились в воде.

Вода обожгла холодом. Брызги, пена, ругань. Пальцы скребут о скользкие доски днища. Валерий первый вскарабкался на киль, бледный, мокрый, с дрожащими губами. Двое командировочных уцепились за корму. Юрка висел у носа.

— А где Васек? — закричал он. — Васек где?

У Валерия тряслись губы. Рот полураскрыт.

Васька нигде не было. Юрка нырнул под карбас, стал шарить руками. Кровь леденела от холода. Останавливалось дыхание. Тащило вниз.

Юрка вынырнул из-под карбаса, опять уцепился за корму.

— Васек! — крикнул он. — Где ты, Васек!

От парохода к ним летела пограничная моторка с красным флажком.

В воде плавали чемоданы и два маленьких костыля…

Утром дедушка Аристарх ковылял вдоль моря, ссутулившийся, с перепутанной рыжей бородой, без шапки. Ветер рвал взлохмаченные волосы и полы пиджака. Волны выбросили на отмель плети водорослей, пустую пивную бутыль и ржавый кухтыль. Вода в губе была темная, недобрая.

В одном месте водоросли лежали кучей, и дедушка сунул в них палку.

Зарывшись лицом в песок, опутанный морской травой, свернувшись калачиком, лежал перед ним Васек; в правой руке его была зажата синяя пластмассовая дудочка…

Жизнь в Якорном шла по-старому: приходили и уходили в море сейнеры, ветер рвал капроновые сети, развешанные у складов, легким шагом проходили по поселку пограничники и скрывались в ложбинках и скалах побережья…

Все было по-старому в рыбацком поселке, все, если не считать того, что Юрка ушел юнгой на отцовском сейнере на промысел, а Валерий поступил рабочим на факторию. Первые дни после всего того, что случилось в губе, он исчез из дому, и его никто не искал. Потом он вернулся, худой, замкнутый, притихший, и все время сидел дома. Он не читал книг, не писал. Сидел и смотрел в окно.

В доме его словно не замечали. Он молча и быстро ел за общим столом и снова уходил в опустевшую комнату, где некогда жили все братья, садился на стул и смотрел в одну точку — в угол или в окно.

Однажды отец сказал ему:

— Пойдешь на факторию, там рабочие нужны. А что дальше, видно будет…

— Пойду, — сказал Валерий.

И пошел.

Он помогал скатывать с прибывавших судов бочки с рыбой, выгружал из трюмов треску и морского окуня, и во всех его движениях было что-то суетливо-старательное и терпеливое, а в глазах и на осунувшемся бледном лице застыли тоска и боль.

Он по-прежнему встречал и провожал глазами отцовский сейнер, но, когда судно подходило к причалу, не прыгал, как бывало, на борт, а стоял в сторонке и смотрел, как отец сходит на причал. Он молча глядел на него и на Юрку в широкополой зюйдвестке и непромокаемых морских сапогах. Он ни о чем не мог просить отца. Ему оставалось одно — ждать.

И он ждал.

1962

Колонна свернула с шоссе и, увязая в сугробах, подошла к лесу. Узкая дорога терялась в морозной чащобе ангарской тайги. Шедший впереди бульдозер стал; остановились за ним и тягачи, тащившие на огромных санях компрессор, бочки с горючим, трубы и обогревалку — домишко, наспех сколоченный из досок, с застекленным оконцем и железной трубой на крыше. Домишко этот напоминал людям, что где-то позади остался поселок, не очень красивый и благоустроенный, но все же привычный, с клубом и магазинами, с баней и танцплощадкой. Все новые сибирские города начинаются вот с таких палаточных и деревянных поселков…

С передних саней спрыгнул мужчина, одним ударом топора срубил тонкую березку и очистил сучья.

— Слазьте, — крикнул он, — проездные билеты кончились!

Из обогревалки вылезли пять человек, одетых, как и он, в стеганки, ушанки и ватные штаны. Только на одном парне ладно сидел белый полушубок с рыжими колечками меха, уютно торчавшими из рукавов и по борту.

— Ты, Андрюха, гляди за бочками, трубами, — сказал человек с березовым шестом, — вы, дядя Гриша, и Симакин, будете караулить компрессор, ну а ты, Юрка, распугивай зайцев, чтоб дорогу давали… У нас зайцы сибирские, они не только хвостиками могут трясти, а и на людей с голодухи бросаются.

По колонне прошел смешок.

— А что мне делать, бригадир? — спросил парень в полушубке, стоявший чуть поодаль.

Бригадир повернулся к нему:

— А тебя-то я и позабыл, кормилец… Вот что, ты у нас будешь замыкающим. Скачи сзади и, как заметишь на дороге оброненную нами кайлу, трубу или бочку, сигналь… Эй, Васька, дави!..

Бульдозер застрелял синим дымком, гусеницы дернулись; взревели тягачи, и колонна втянулась в тайгу. Люди шагали рядом и не спускали с саней глаз: можно было наехать на пень, задеть за дерево. Снегу было невпроворот: валенки вязли в сугробах.

Огромные, как медведи, белые глыбы обрушивались с потревоженных берез; не отбеги вовремя — попадешь в холодные косматые объятия…

Легче других было Федору, парню в белом полушубке. Он шел твердой рубчатой колеей, оттиснутой гусеницами. Впереди, слегка кренясь с боку на бок, плыла обогревалка, и дорога под ее полозьями пела на все голоса. Федор, кутаясь в поднятый воротник и хлопая рукой об руку, видел лишь дверь с железной ручкой, слышал рев моторов и голоса́.

Когда же идти надоедало, он вскакивал на сани, присаживался у двери и улыбался: дудки, не кончился у него проездной билет!

Если ж сани сбавляли ход, он соскакивал на дорогу — чего доброго, бригадир нагрянет.

Солнце искрилось на снегу, по обочинам тянулись глубокие ямки — следы валенок, пахло мерзлой хвоей и ветром, и, если чуть прижмуришь глаза, казалось: никакая здесь не Сибирь, лютая и далекая, а рязанские края и он, Федор, не с бригадой рабочих едет бурить и рвать скалу над Ангарой, а вывозит на колхозной лошадке навоз на поля… И возил бы сейчас этот навоз, ездил бы на делянку по дрова, грыз бы семечки у клуба, когда бы не Тимох Проскуров.

Лет шесть назад Тимох вышел из колхоза, уехал на Крайний Север, а вернулся в позапрошлом году в свою деревню с толстой пачкой аккредитивов на семьдесят тысяч рублей. Приехал он со станции не на скрипучей подводе, не в кузове попутной полуторки, а ослепительно подкатил к своей полуразвалившейся избе в нанятом в Москве шоколадном такси с шашками по борту, окрепший, возмужавший. Внушительный. Единственное, чего он лишился за это время, — трех передних зубов, но через полмесяца на их месте щеголевато поблескивали золотые зубы, и от этого лицо Тимоха стало еще внушительней и авторитетней.

— Здо́рово, — сказал Федор, глядя на друга детства, недоступно богатого и ловкого, — а что я за эти четыре года справил? Смех один… Какие тут заработки!

Тимох усмехнулся, продул папироску:

— Там у нас, кроме всего, северные платят, за дальность, значит. Ну, потом подъемные получишь. Вот оно и натекает… Могу и тебя с собой в обратный прихватить.

— Ну? — не поверил Федор, глядя на золотые зубы.

— А чем ты хуже меня? Человеком станешь…

— Боюсь, не отпустят, — вздохнул Федор, — сам понимаешь, время такое.

— Тебя, дурака, учить, я вижу, надо. Так вот что…

На следующий день Федор сидел у председателя, но тот и слушать его не хотел: колхоз пошел в гору, народ возвращается из городов в старые гнездовья, а он вдруг вздумал брать билет на поезд дальнего следования. Федор угрюмо смотрел на пучки ржи и овса, развешанные на стене кабинета, слушал громкий голос председателя и чувствовал, что никогда ему не подкатить, к удивлению всех, на легковой машине, не сверкать золотыми зубами, не прогуляться по Черному морю на дизель-электроходе «Россия», не пожить удобной и веселой жизнью…

Но недаром давал ему советы Тимох. Федор хлопнул по столу кулаком:

— Чего мне мозги вправляешь? Куда от тебя прошусь? За крымскими яблочками? С винограда оборот делать? В Сибирь прошусь. Знаешь, какие там морозы? Кровь в жилах мерзнет. А мошка́? Привяжи человека к дереву — назавтра кости одни останутся. Сам газеты читаешь, знаешь, сколько народу туда нужно. Другого хоть засупонь — не затащишь, а я не боюсь, добровольно я!

— Значит, на стройку собрался?

— В Сибирь загорать не ездят.

— Правильно, — сказал председатель, — мы тебе и тут работку по характеру подыщем. В свинарнике на днях проломилась…

— Я пойду в райком! — заорал Федор, вскочил и забегал по кабинету, размахивая свежей газетой. — Издеваешься над благородным порывом советской молодежи? Так, выходит?

— Ну как? — спросил у него через три дня Тимох.

— Развязался. — Федор погладил крутые гладкие щеки.

Но с Тимохом он не поехал. У Ледовитого океана, пожалуй, от мороза околеешь, с тоски дух испустишь, а вот гораздо южнее, на реке Ангаре, начиналась стройка огромной гидроэлектростанции, и там тоже считалась зона Крайнего Севера и платили ту же северную надбавку.

Короче говоря, захватив из дому побольше сала и новый братнин полушубок, он влез в грязный кузов старенькой трясучей полуторки — сразу в «Победу» не влезешь! — а через семь дней сошел с подножки транссибирского экспресса. У него были крепкие крестьянские руки: они валили сосны, складывали щитовые дома и обмазывали глиной печи, и вскоре кругленькая цифра — двадцать тысяч — была вписана в его сберкнижку, зашитую от недобрых глаз в подкладку пиджака.

Но Тимох, наверно, презрительно сплюнул бы, глянув на эту цифру…

Однажды Федор прослышал от соседа по общежитию, Юрки Щукина, парнишки с черным пушком на щеках и под носом: на стройке начинаются скальные работы, и горный мастер Зимин сколачивает бригаду.

— А что там надо делать? — спросил Федор.

— Ерунда, — сказал Юрка, отхлебывая из консервной банки кипяток, — бурить перфоратором шпуры, закладывать взрывчатку и рвать.

— А что такое перфоратор?

— Ну, вроде отбойного молотка… Включишь, нажмешь — бур крутится и грызет камень.

— И взрывать, значит, придется? — поеживаясь, спросил Федор.

— Ну да. Только нам не разрешат, — вздохнул Юрка, — специальный взрывник будет в бригаде.

— Слушай, — воскликнул Федор, — прихвати и меня! В долгу не останусь!

В несколько вечеров Юрка обучил его, как нужно обращаться с перфоратором, разбирать, смазывать, вынимать износившийся бур и вставлять новый. Через неделю Федор предстал перед Зиминым. Бригадир сидел в прорабке, невысокий, со шрамом на правой щеке, и грыз кусок мерзлой корейки с хлебом.

— Чего можешь делать? — спросил он, не переставая жевать.

В таких вопросах Федор не терялся.

— Все, — скромно сказал он и будто случайно выложил на стол свои руки.

Бригадир сделал вид, что не обратил на них внимания, но он успел заметить, что́ это были за руки: крупные, бугристые, которые не привыкли, чтобы их оберегали от работы. Зимин не стал задавать ему лишних вопросов.

— Перфоратор видел? — спросил он.

— А то как же. И работал с ним, — сказал Федор, и сказал с такой спокойной уверенностью, что Юрка, ждавший конца экзамена, густо и влажно покраснел.

Зимин смел крошки на пол и поднялся:

— Беру.

Уже на пороге бригадира догнал вопрос:

— А в смысле этого?..

— Монеты? — сразу догадался Зимин.

— Ага, — застенчиво ответил Федор.

— Не обидят. Работа тяжелая и очень срочная… Еще есть вопросы?

…Замечтавшись, Федор едва не свалился с саней от пронзительного свиста.

Он тотчас спрыгнул на землю и выглянул из-за обогревалки. Сани с компрессором, ехавшие перед его тягачом, резко накренились: вот-вот опрокинутся! Возле них с криками суетились люди. Компрессорщик Симакин, маленький, толстенький, кургузый, как куль муки, потрясая кулаками, лез на тракториста, и его визгливый голос разносился по всей тайге:

— Пня не видел? Где у тебя глаза?

— Где и у тебя, — защищался тракторист.

— Нет, они у тебя на другом месте.

— Ну, ты, поосторожней… Говорю, не видел.

— А кто тебе кричал, что пень?

— Да разве в кабине услышишь?

Симакин, багровея, ударил себя кулаком в грудь:

— Завалишь компрессор — упеку!

К ним с шестом наперевес подошел Зимин:

— Эй, петухи, натощак драться вредно. Обеда бы дождались.

— А чего он, шельмец… — клокотал Симакин, утирая рукой вспотевшую шею.

Очень не хотелось Федору сходить с твердой колеи, но нельзя было в такой момент оставаться в стороне. Он шагнул в глубокий рыхлый снег, обогнул обогревалку, подошел к накренившимся саням и потрогал стальной трос, которым был привязан компрессор.

— Тоже мне… — полным презрения взглядом окинул он Симакина с трактористом. — Сейчас поднажмем и поставим, как надо. Несите ломы.

— Дельно, — сказал Зимин.

Взрывник Гришаков, громадный молчаливый человек с черными усами, побежал к обогревалке и вернулся с охапкой холодных ломов. Подпирая плечами побелевший от инея компрессор и тугие резиновые скаты, подсунули ломы под лыжу — стесанное бревно.

— Взялись! — подал команду Зимин. — Раз, два…

— Тянем, братцы, тянем! — крикнул Федор. — Еще немного, еще… Не жалей силенок, рук и селезенок! Ну, ну…

У Гришакова от напряжения на лбу вспухли жилы, маленькое лицо Зимина перекосилось, с головы Юрки слетела ушанка, он от натуги сопел и жевал губами. Симакин стонал от тяжести, все глубже просовывая под лыжу лом и придвигаясь к саням.

— Ну, ребятки, что лошадки, ну! Так, так… — подбадривал голос Федора. Согнувшись в три погибели, он кряхтел и скрежетал зубами: вот-вот лопнет от старания.

Но на самом деле он держал лом без малейшего напряжения.

Да и какого черта лезть из кожи вон, когда рядом обдает тебя паром этот здоровенный медведь Гришаков! Ведь, кроме компрессора, на сани были навалены трубы, буровые молотки, кайлы — и надорваться недолго!

Но Федор ни на секунду не умолкал:

— Еще, братцы и сестрицы, чуть потрудиться… Еще, милые! Ну, ну, разочек!..

Компрессор дрогнул, качнулся, приподнялся. Тягач газанул, и сани с хрустом и скрипом съехали с пня.

— Слава тебе господи! — вздохнул Симакин и стал, как волчок, бегать вокруг компрессора, оглядывая и ощупывая его. Гришаков обдирал с усов ледяшки, наросшие от пара, и широченная грудь его, обтянутая рыжей от ржавчины стеганкой, то подымалась, то опускалась. Юрка, Андрей, Зимин и тракторист дышали тяжело и хрипло, как старые кузнечные мехи. Юрка все еще не подобрал шапку, он даже не мог убрать с глаз густые, перемешанные со снегом волосы — так устал. Но жальче всех был вид у Федора. Мало того, что он тяжело дышал, но еще пробовал руки, ноги, ребра, словно не был в точности уверен, что они целы. Потом взялся за сердце и поморщился.

— Досталось? — спросил Андрей.

Федор ничего не ответил.

— Ничего, Федя, пройдет, — утешал Юрка.

— Легче надо было, — басом сказал Гришаков.

Зимин достал из стеганки пачку «Прибоя», и семь озябших, дымящихся на морозе рук потянулись к нему. Решив приберечь пяток оставшихся у него папирос «Беломор», Федор тоже вытащил скрюченными пальцами папиросу из смятой пачки.

— Сам откуда? — спросил Зимин, поднося ему огонек.

— Рязанский. Деревня Ржищево. Может, слыхал?

— Нет, — признался бригадир. — В Коноплевке и Ершове в войну бывал, а вот в Ржищеве не пришлось… Там у вас все такие парни?

Федор скромно улыбнулся и пожал плечами.

— Молодчага, — сказал Зимин, бросил в снег окурок и крикнул: — Двинули!

В поселке жили тысячи людей, и никогда бы, наверно, Юрка не обратил внимания на Зимина, если бы не этот шрам. А заметил он его в первый же день приезда. Юрка вылез из кузова самосвала в грязных от зеленоватого бетона куртке и штанах, взвалил на плечо чемодан и с направлением в руке стал разыскивать палатку номер двадцать три.

Палаток было много, целый городок. Юрка бродил по настланным через лужи и грязь доскам и, так как номера на палатках давно смыли дожди и снега, спрашивал у всех встречных. Никто не знал. Юрка злился, чертыхался: живут рядом и не знают! Не знали женщины, варившие на очагах перед палатками картошку; не знала девчонка, тащившая от колонки воду; не знали ребятишки, эти вездесущие всезнайки.

Уже отчаявшись ночевать сегодня под крышей, Юрка остановил какого-то человека в комбинезоне:

— Слушайте…

Человек повернул к нему лицо, и Юрка опешил. Через всю щеку от рта к виску краснел глубокий шрам, точно минуту назад к лицу приложили раскаленное железо. Юрка поперхнулся.

Человек замедлил шаги.

— Где здесь дом двадцать три?

Человек вскинул бровь:

— Дом?

— Простите, палатка.

— Третья справа, вон в том ряду. Передавай привет Гришакову.

Юрка благополучно добрался до жилья, получил во владение сломанную раскладушку, распаковал чемодан, перезнакомился с жильцами, а в его глазах все еще стояло это лицо со шрамом. Новый знакомый, Федор, подтрунивал над ним за то, что вместо сахара и бельишка он притащил на стройку стопку синевато-сизых томиков Джека Лондона: ведь их не бросишь в кружку с кипятком, не укроешься ими от мороза…

— А ты что-нибудь читал Джека Лондона? — спросил Юрка.

— Не припомню, — замялся парень, — кажется, читал.

— Не читал, — заявил Юрка. — Если б читал, помнил бы. Такого не забудешь. Если бы не Джек, я бы и носа сюда не сунул. Он, можно сказать, выписал мне комсомольскую путевку. Подумаешь — сахар, бельишко… Начхал я на это! Есть — хорошо, а нет — не запла́чу.

— А как же он тебе выписал путевку? — поинтересовался Федор.

— Гляди! — Юрка распахнул томик.

Молодое, смело улыбающееся лицо смотрело с портрета. Широкополая шляпа и узкий темный галстук не превращали его в городского, кабинетного человека, который боится ветра, стужи, зноя, морских волн…

Федор пожал плечами.

— Темнота, — разозлился Юрка, — смотри, какое лицо!

— Федька, щи не поспели? — раздался трубный бас из глубины палатки, и под серым одеялом зашевелилась какая-то глыба.

Юрка смолк, сердито спрятал томик в чемодан и принялся за ремонт алюминиевой раскладушки. И опять перед его глазами всплыло лицо с уродливым шрамом на щеке.

— Тут привет Гришакову просили передать, — сказал Юрка, сказал только для того, чтобы как-то примириться с этими людьми.

Глыба, ворочавшаяся под одеялом, громогласно зевнула, спустила вниз босые ноги, села и оказалась громадным черноусым человечищем.

— Кто? — спросил он.

— Встретил я одного, — сказал Юрка, — у него шрам на лице.

Человечище расправил портянки, навернул на гигантские ноги и влез в сапоги.

— А… это Сашка Зимин.

— Отчего у него шрам? — Юрка с любопытством оглядывал медлительного великана.

— Война, — ответил тот и, присев к столику, вместе с Федором стал шумно хлебать из кастрюли щи.

Так впервые встретился Юрка с Зиминым, Гришаковым и Федором.

Шли дни, недели, Юрка работал землекопом, потом на дорожном участке и не раз встречал в поселке человека со шрамом то в продовольственном магазине, то у переправы на правый берег, то возле порогов. Шрам был широкий, неровный, грубый, покрытый тонкой красной кожицей, и казалось, дотронься до него пальцем — потечет кровь. Этот шрам был таким чужим и ненужным на этом лице, что Юрка старался не смотреть на него.

Как-то Юрка пронюхал от Гришакова, что у Ангары начинаются взрывные и буровые работы: в скале нужно проложить дорогу к будущей плотине гидроэлектростанции. Юрка на второй же день удрал из дорожного участка, где водил грейдер, и разыскал человека, который, по слухам, собирал бригаду.

Это был человек со шрамом!

Добрые полчаса лопотал Юрка о том, что всю жизнь мечтал работать на скале, бурить и взрывать, покорять реки, горы, снега, океанские глубины, космос и прочие стихии. Зимин окинул его нескладную большеголовую фигурку и прервал:

— А перфоратор подымешь?

Юрка не знал, что это такое, но не мог же он после своей речи чего-то не уметь.

— Подыму, — храбро ответил он.

Зимин повел его в соседний дом, где был склад, показал на огромную, лежавшую на полу металлическую штуковину с ручкой и торчавшим в конце ломом и сказал:

— Валяй.

Юрка икнул, глотнул побольше воздуха, взялся обеими руками за холодные ручки и, напрягая всю имевшуюся в его не очень упругих мускулах силу, мужественно оторвал от пола эту штуковину — название ее он уже забыл. Подняв ее на уровень живота, Юрка посмотрел на Зимина, и старался смотреть так, чтобы ни разу не моргнуть. Он чувствовал, как силы катастрофически быстро уходят из его рук, пальцы коченеют, позвоночник начинает прогибаться.

— Тяжело? — спросил Зимин.

— Пустяковина! — Юрка изобразил на лице что-то вроде улыбки.

— Подержи еще, а я пойду прикурю.

И Зимин целую вечность где-то ходил, вытаскивал из кармана пачку папирос, прикуривал, пересмеивался с кем-то, а Юрка держал…

— Хватит, — сказал Зимин, входя.

— А то еще могу, — проговорил Юрка, чувствуя, что через секунду его онемевшие пальцы разожмутся или позвоночник переломится и он вместе со штуковиной рухнет на пол.

— Вижу, — ответил Зимин, мельком глянув на него.

И Юрка опустил на пол перфоратор, потер ладонь о ладонь.

— Я б до утра мог, — сказал он.

— Чувствую, — ответил Зимин, отодвигая ногой инструмент. — Ты мне нравишься, парень… Только учти, работа будет такая: скала, морозище, на поясе веревка, в руках перфоратор, под ногами пропасть, и так восемь часов.

— Пустяковина! — Юрка посмотрел в пол, чтобы только не видеть этого шрама, и вдруг добавил: — Хотите, я вам Джека Лондона буду носить? У меня есть почти все собрание сочинений, последние тома папа перешлет…

Слово «папа» в этой обстановке прозвучало неуместно.

— Хочу… А кто твой па… па… отец?

— Доктор… Врач-окулист — по глазам.

Зимин еще раз внимательно осмотрел расслабленную фигурку и спросил:

— А мне не влетит от твоего папы?

Юрка опять долго не давал раскрыть ему рта, горячо уверял, что папа здесь ни при чем, а он всю жизнь мечтал бурить и взрывать, покорять реки, горы, тайгу… Ну что с таким можно было поделать? В свободное время Зимин посвятил Юрку в тайны горного дела, обучил обращаться с перфоратором и другими буровыми инструментами. Он так здорово подковал парня, что через неделю тот сам выступил в роли учителя и привел к Зимину Федора, который после Юркиных лекций мог сойти за бурильщика-профессионала…

Знал ли Федор, сгружая с саней трубы и буровые молотки, что ждет его здесь? Со спокойной душой катил он по снегу железные бочки с горючим, устанавливал обогревалку, толкал плечами громадный компрессор. Он кричал что-то веселое и озорное трактористам, тронувшимся в обратный путь, и даже швырнул вслед бульдозеру кусок смерзшегося снега и попал в кабину.

В тайге было тихо, покойно, а здесь дул такой ветрище, что сосны сгибались и раскачивались, как прутики, и снег был плотно сбит и прижат к земле; меховые рукавицы не спасали — пальцы мерзли; даже в полушубке и в том было прохладно. Но ни ветер, ни мороз не могли испортить настроения Федора: не у парового отопления рос он, не бегали за ним няньки, не кутали шею шарфиками, не звонила мать в поликлинику при малейшем насморке… Но вот скрылись в тайге машины, замер их шум, и люди повалили к белому гребню, где росли редкие сосны. Чтобы узнать, где снег лежит на земле, а где висит козырьком над пропастью, Зимин березовым шестом прощупывал впереди себя дорогу.

Вдруг огромная снежная глыба, в которую вошел шест, дала кривую, как молния, трещину и поползла вниз. Федор застыл: все шире и шире становилась трещина. Секунда — и глыба ухнула вниз, обнажив край скалы, и тяжко шмякнулась где-то далеко. Край скалы был темный, в щепотках жесткой травы и кустиках.

Зимин свистнул и отправил вниз еще несколько белых глыб. Потом подошел к самому обрыву, окинул его взглядом и сплюнул:

— Это вам не Сихотэ-Алинь.

Рядом, с папиросой в кулаке, стоял Гришаков.

— Я тоже думал, покруче будет, — сказал он.

Федор оживился: значит, бояться нечего! Он просунул между плечами бригадира и взрывника голову. И ему стало дурно. Скала нависла над берегом, гигантская и отвесная, вся в длинных морщинах и трещинах, и была она такая высокая, что торосы на Ангаре казались не больше сосулек. Федор убрал голову и отошел от пропасти, чувствуя, как внутри него что-то сосет, шилом торкает в захолодевшее сердце. Он отошел еще подальше, но в глазах все еще чернело дикое, безмолвное ущелье; оно почему-то вдруг напомнило ему бездонный колодец у них во дворе, в который он в детстве не мог смотреть без ужаса. Федор прислонился к сосне, поморгал, но скала не исчезала из глаз. Она дышала в самую душу звериным холодом, морщилась изломами и щелями, свирепо кривила черные губы трещин: подступись-ка! Он не уйдет от нее, она подстережет, схватит и раздавит его, беззащитного и маленького.

Его пугали дома Сибирью, а он не боялся ее: жгла мошка и комары — терпел, кусал мороз — улыбался, пурга задерживала машины с консервами и хлебом — выносил. Нет, не знал он настоящей Сибири! Вот она, смотрит на него, враждебная и злобная, лицом этой скалы…

— Диабаз, — сказал Гришаков и топнул ногой.

— Чистейший, — ответил Зимин, — придется часто буры менять.

Они по-прежнему стояли у самого обрыва: Зимин с шестом, а Гришаков с папиросой, спрятанной в кулак, чтобы не погасла. В метре от края толклись Андрей с Симакиным, а Юрка по сантиметру придвигался к пропасти, и казалось, ноги и туловище его противятся и упираются, а голова с худой, напряженно вытянутой шеей не в силах побороть любопытства и тянется, тянется вперед.

— Глянем? — спросил Зимин.

— Можно, — кивнул взрывник.

Они сбегали к обогревалке, затянули на животе брезентовые пояса со стальными кольцами, привязали к ним по веревке и прикрутили к соснам свободные концы.

Федор, не двигаясь с места, смотрел на них.

Зимин сел на край скалы, спустив вниз ноги, повернулся лицом к Федору и по колени исчез за краем. Вот он виден по пояс, по грудь, а вот и голова его в драной цигейковой ушанке скрылась. Только подрагивающая веревка говорила, что он жив, что он еще существует. За ним исчез и громадный Гришаков, а Федор все еще никак не мог прийти в себя.

— Вот так скала! — протянул Юрка, запинаясь. — И нам туда лезть.

Сердце у Федора чуть отпустило.

— Обвыкнем. Не то приходилось, — сказал он, но понимал, что никогда не привыкнет, что страх засел в нем, как пуля, и его нельзя вытащить.

Он шел, не чувствуя ног, к обогревалке, шел и слышал, как в животе что-то холодное, сжимаясь и разжимаясь, скулит, давит и лезет по жилам к горлу, дышать становится все трудней и трудней. И тут он вспомнил слова бригадира: «Насчет деньжат не обидят…» Да плати они по миллиону в день — не полезет!

Когда бурильщики вчетвером сколачивали из готовых щитов будку для компрессора, пришли Зимин с Гришаковым. Стеганки, колени и валенки у них были бурыми. Лица полиловели от ветра. Федор сжимал в руках топор и ждал: сейчас и его заставят слазить на скалу. Но Зимин ничего не говорил, а взял молоток и стал вместе с другими вбивать в готовые щиты гвозди. «А что будет дальше? — думал Федор. — Погонят туда?..» И когда бригадир сказал, что на краю обрыва надо спилить сосны, потому что пни надежней будут держать веревки, Федор не растерялся:

— Разреши мне!

— Валяй! И Юрку прихвати.

Пилить сосны на ветру у края пропасти, где земля так и шатается под тобой, было невесело, но Федор становился так, чтоб у обрыва был Юрка. Он насчитал тридцать сосен, были они очень толстые, но Федор старался пилить как можно медленней, чтоб хоть на день продлить свою жизнь. Но Юрка, проклятый мальчишка, втравивший его в это дело, вдруг закричал:

— Чего тянешь, как неживой!

Приходилось пилить быстрей, и одна сосна за другой с треском переламывались, валились через край, и Федор всем телом слышал, как сосны катились вниз, обламывая сучья и подпрыгивая на выступах. Зато Юрка после каждого спиленного дерева срывал шапку, бросался в пляс и визжал:

— Ур-р-р-а!.. А ну, следующую!

Укладываясь спать на нары в банной теплоте от печурки, Федор думал, что ждет его завтра. Но вот взошло солнце нового дня, и оказалось, что и в этот день можно не лезть на скалу. Утром, поеживаясь от сводящего душу холода, Зимин тронул ногой железную, давно остывшую печурку и бросил:

— Дровишек бы поколоть.

Федор не заставил себя ждать.

— Будут дрова! — выпалил он, чтобы никто из бурильщиков не успел опередить его.

Юрка, Андрей и Зимин затянули монтажные пояса и пошли к скале, а Федор взял топор и помчался в тайгу. И, пока до него долетал приглушенный стук буровых молотков, он без устали таскал сухостой. Он готов был полтайги срубить на дрова и с утра до вечера колоть их, только б не лезть на скалу. К счастью, железная печурка пожирала неимоверное количество дров: она мгновенно остывала, и в нее приходилось без конца подбрасывать охапки. Люди приходили со скалы скрюченные от холода, молчаливые и голодные, с ног до головы покрытые серой каменной пылью, и по их тяжелым сердитым шагам можно было понять, как они устали. Их встречали в обогревалке гудящая печка и улыбка Федора. Он уступал намерзшимся людям место у печки — перевернутый кверху дном ящик, и уступал его не только бригадиру, но и этому дуралею Юрке, который считал за честь торчать на скале до тех пор, пока Зимин силой не вытаскивал его за веревку.

Если Симакин не мог завести на морозе компрессор и бегал вокруг него, ругаясь визгливым голосом, рядом с ним как из-под земли вырастал Федор. Он брался за ручку пускача и отрывисто дергал. Если же и это не помогало, он хватал кусок пакли, макал в солярку, поджигал, решительно залезал под компрессор и подогревал картер.

— Доски почета тебе не миновать, — сказал как-то Зимин.

Федор тревожно поглядел в глаза товарищей. Нет, глаза у них были спокойные, доброжелательные.

Но однажды чуть не пошли прахом все старания.

Перед большим взрывом Зимин сказал Федору, чтобы он наготовил дров на три дня вперед, потому что будет нужен на скале. Федор кивнул. Сердце его упало и заколотилось где-то в животе длинными и гулкими ударами. Весь день Федор колол дрова, до хруста стиснув зубы. Широко расставив ноги, вгонял он в вязкую древесину топор, играючи перебрасывал через плечо тяжеленные кругляки и обухом опускал на колоду — полешки разлетались во все стороны. Он сбросил на снег полушубок, работал яростно, исступленно, словно вымаливал не посылать его на скалу. Но никто не замечал его усердия.

Утром следующего дня Гришаков поджег бикфордов шнур, и вся бригада в глубине тайги ждала взрыва. Федор впервые с неприязнью посмотрел на товарищей. Разве не живут они на готовеньком и всем обязательно нужно лезть на скалу?

После взрыва двинулись к обогревалке.

— Смотрите, смотрите! — вдруг закричал Федор, и из груди его вырвалось облегчение. — Крышу пробило, и стекла долой!

Крыша была пробита в двух местах камнями, и щепки на ней стояли торчком; стекло вытряхнуло из рамы, лишь один осколок как-то уцелел.

— А ты чего радуешься? — спросил Зимин.

Федор прикусил язык и огрызнулся.

А через час, когда люди вернулись со скалы, они увидели такую картину: Федор, что-то напевая, заколачивал свежим тесом проломленную крышу. Легко и точно, как в масло, входили гвозди в древесину. Заметив товарищей, он перестал напевать.

— За капитальный ремонт взялся? — вскинул глаза Зимин, и было неясно, шутит он пли говорит всерьез.

На всякий случай Федор решил обидеться:

— Могу и не чинить. Мне-то что…

— Чини, чини, — сказал бригадир, — только поскорее.

У Федора отлегло от сердца.

— Надо б в поселок за стеклом сходить, — заикнулся он.

— Только не сегодня, забей пока фанерой. Ты нам будешь нужен.

— Ладно, — согласился Федор и ударил молотком по пальцу.

Покончив с крышей, он на животе сполз на землю, сиротливо пожался, погрел под мышками руки. Догадались они о чем-нибудь?

Потом он забил единственное оконце фанерой, и в обогревалке стало темно, как ночью, только щели в досках розовато светились да огненные отблески раскаленной печурки освещали осунувшиеся лица людей, до костей промерзших на ангарском ветру.

Темно было в обогревалке, но еще темней стало на душе Федора, и он впервые в жизни почувствовал себя самым неудачливым человеком на свете.

— Уматывайте, — проворчал Гришаков, доставая из кармана коробок со спичками. — Кому сказано?

Вот так всегда: шпуры бурят в скале вместе, заряжают их взрывчаткой тоже вместе, а как взрывать набитые аммонитом шурфы, так уходи, здесь ты не нужен. Все было готово: концы бикфордова шнура торчали из скалы, и стоило только поднести к ним спичку, как эта белая от мороза стена, о которую разбивался ветер и тупились стальные буры перфораторов, взлетит в воздух.

— Еще повторить? — Гришаков нетерпеливо потряс коробком, и в нем брякнули спички.

— Уноси ноги, ребята, — сказал бригадир, — а то сейчас дядя Коля чихнет.

Медленно, подчеркнуто медленно — боятся они, что ли? — перешучиваясь и хохоча, один за другим бурильщики полезли вверх.

Гришаков стоял спиной к ним на узкой каменной полке и ногой сбрасывал вниз серые обрывки бумажных кулей из-под взрывчатки: он любил чистоту и порядок. Все у него было громадное и прочное, у этого могучего, как гора, человека, — и нос, и руки, и ноги, и плечи; и только глаза совсем не по лицу — маленькие и невыразительные, словно рассчитаны на другого человека и достались ему случайно, по ошибке. На правом боку Гришаков неизменно носил брезентовую сумку с бикфордовым шнуром и капсюлями.

Он зажег в ладонях спичку и закурил.

Обернувшись, увидел на краю каменной полки Юрку:

— Не слыхал? Быстро…

— Дядя Коля, — взмолился Юрка, — давайте вместе. Ведь никто не видит!

— Что — вместе? — не понял Гришаков.

Большими затяжками докуривая папиросу, он подошел к Юрке.

— Подожжем… Вечно вы гоните.

— Ну шагай, шагай, нечего тебе тут делать! — Гришаков легонько подтолкнул парня коленцем. — Рвать пора.

— Ох и зловредный ты мужик! — крикнул Юрка и сплюнул.

— Помочь? — Гришаков положил ему на плечо пудовую ручищу.

Юрка стряхнул ее и взялся за веревку.

До чего же странным человеком был этот Гришаков! Хлеба и картошки он съедал в пять раз больше, чем Юрка, ворчал, что трудно найти по ноге сапоги и что в столовой дают «щенячьи» порции; он рано укладывался спать — раскладушка прогибалась и стонала под ним — и так же рано вставал; с охотой слушал чтение рассказов Джека Лондона и на вопрос, понравилось ли, отвечал: «Забавно сочинено», чем приводил Юрку в бешенство. «Тупица ты, слон с воробьиным сердцем, мужик неотесанный!» — хотелось заорать на Гришакова, но Юрка знал, что так обращаться со старшими нельзя, и тотчас захлопывал книгу.

Но до чего же был ошеломлен Юрка, узнав, что дядя Коля — взрывник!

Взрывник… Это чего-нибудь да стоило! Это пахло беззаветной отвагой, риском и удалью, всем тем, что дорого любому человеку, а особенно тому, кто не так давно вышел из детского возраста. Дядя Коля был для Юрки первым живым взрывником. Не книжным, а живым. Юрка простил ему не очень лестный отзыв о творчестве любимого писателя и обычную молчаливость… Взрывник!

Юрка часами мог глядеть на него, воображая: вот эти огромные, исцарапанные, с кривыми, бугристыми ногтями руки перетаскали столько динамита и столько взрывали! Одна занимательней другой рождались в его голове истории, которых и в книгах не прочитаешь, и в кино не посмотришь. Юрка подогревал Гришакову ужин, в воскресные дни по пятам следовал за ним по поселку, пытаясь выведать что-либо захватывающее у него, человека такой грозной профессии. Но из Гришакова трудно было вытащить слово, а по тем отдельным фразам, которые все же удавалось услышать от него, получалось, что ничего такого с ним и не было: на него не рушились скалы, он никого не спасал от неминуемой гибели и сам ни разу не был на волосок от смерти. А еще называется взрывник!

Ребята рассказывали, что дядя Коля исконный сибиряк, рубал уголек в Черемхове — там и сейчас живет его семья, в декабре сорок первого года спасал Москву, в сорок втором оказался в окружении и в партизанах пристрастился к взрывным работам. А когда Юрка набрасывался на него с расспросами, как он пускал под откос эшелоны, взрывал мосты и обозы, Гришаков басил: «Чего ж там, воевали… Заложишь под ферму шашек, подпалишь и тикаешь…», или: «Снимешь с дороги патруля, натаскаешь туда тола, оттянешь провод, замаскируешь и ждешь эшелон». — «Ну, а не страшно было там?» — спрашивал Юрка, пытаясь вызвать взрывника на более обстоятельный разговор. «А что там, — начинал сердиться Гришаков, — мы не барышни, сработала взрывчатка — и ладно». Иногда Юрка с другого конца подступал к нему, пробовал философствовать. «А что бы вы хотели от жизни? — спрашивал он глубокомысленно. — Не надоело вам скитаться по стройкам?» — «Чего ж там, — отвечал Гришаков, — живу как живу. Вот дадут комнату в щитовом. Марье отпишу, так и так: забирай детишек и сюда…» — «Ну, а если вдруг несчастный случай, — не отставал Юрка, — стали бы плотником, бетонщиком, экскаваторщиком — у них тоже заработки не малые…» — «Чего уж там, — отвечал взрывник, сидя на раскладушке и оглаживая усы, — чего швыряться из стороны в сторону, дело-то, оно, как бикфордов шнур: как подпалил — не задуешь, не зальешь, пока до конца не сгорит…»

С дотошной деловитостью скручивал Гришаков на деревянной болванке длинные патроны из хрустящей, как жесть, пергаментной бумаги, насыпал в них аммонит, потом растапливал в обогревалке на печурке снег в ведре, месил глину и делал из нее, как домовитая хозяйка, «пирожки» — продолговатые и теплые огурцы для запыжовки шпуров в скале, которые Юрка с товарищами бурил в камне. Не было в Гришакове ни гордости, ни особого достоинства: дело взрывника заряжать и взрывать, а он еще лазал по скале, осматривал щели и трещины и советовал, где порода мягче и выгодней бурить, а подчас и сам брал из озябших рук бурильщиков перфоратор и пускал его в дело. Когда шпуры были готовы, Гришакову сверху спускали кули со взрывчаткой. Он аккуратно надрывал край куля; совком, точно продавец сельпо, начинял аммонитом шпур, деревянной «забойкой», проталкивал поглубже этот белый порошок и приговаривал всегда одно и то же: «Вот и начинка под пирог готова, добрая начинка». Затем он гнал всех от забоя, старательно, точно керосиновую лампу в избе, поджигал концы бикфордова шнура и уходил.

Сколько раз хотел Юрка собственными руками поджечь заряд и уйти вместе с ним, но Гришаков был неумолим.

…И сегодня все это повторилось.

— Убирайся! — сказал взрывник.

Юрка натянул веревку, ступил на бугор и не торопясь полез вверх. Добравшись до края скалы, он присел, опустил вниз ноги. Хоть бы отсюда увидеть все своими глазами.

Докурив папиросу, Гришаков отвернулся от ветра, приложил несколько спичек к концу шнура, который соединял все торчавшие из скалы отводы, и чиркнул по головкам спичек коробком. С шипеньем побежал огонек, плавя гудрон на черной оплетке. «Теперь его не задуешь, не зальешь, пока до конца не сгорит», — вспомнил Юрка. Потом Гришаков спрятал коробок во внутренний карман стеганки, посмотрел, как дымок короткими прыжками бежит по шнуру к начиненным взрывчаткой шурфам, прошел по узкой полке скалы и, натянув веревку — один конец ее был привязан к поясу, другой к пню сосны, — не спеша полез вверх.

Юрка, непринужденно болтая ногами, смотрел на него.

Громоздок и неуклюж был этот великан, но в его руках таилась нечеловеческая сила, и подымался он куда легче Юрки, хотя весил втрое больше… Если он подымал ногу, то на метр, если тянул за веревку, то так, что она звенела, и казалось, вот-вот выворотит пень с корнями. Пар клубился облаком возле его лица и инеем оседал на усах и ушанке.

Вдруг Юрка вскочил и в смятении забегал по краю обрыва.

Метрах в десяти от верха скалы нога великана соскользнула с обледенелого выступа, он громко шмякнулся, во весь свой огромный рост вытянулся на скале и засучил ногами. К счастью, он не выпустил из рук веревку и не полетел дальше.

Внизу с треском бежал по шнуру дымок…

— Дядя Коля, нате! — закричал Юрка и бросил ему свою веревку.

Взрывник не взял ее. Сильным толчком он подтянулся, уперся обо что-то коленом, встал на одну ногу, подобрал веревку и, прижимаясь боком к скале, большими шагами взобрался наверх. Обида захлестнула Юркину душу, он отвернулся, отвязал от пояса веревку, швырнул в снег и зашагал к обогревалке. Люди уже углубились в тайгу. Пошел за ними и Юрка, слыша за спиной спокойный, размеренный хруст снега под слоновьими ногами Гришакова — он ходил всегда одним шагом, ни быстрей, ни медленней, и Юрка, пожалуй, ни разу не видел, чтобы он бежал.

Юрке надоело идти, он стал у двух березок, росших из одного корня. К нему подошел взрывник.

— Дальше, — сказал он.

Юрка и с места не сдвинулся. Гришаков стоял рядом и молчал. Тогда Юрка лениво поплелся по снегу, прошел еще метров десять и остановился.

— Дальше, — повторил Гришаков.

Юрка с презрением посмотрел на него, сделал еще шагов семь и встал за большую черную лиственницу с ободранной у комля корой. В лесу было тихо, пронзительно тихо и светло, где-то хозяйственно каркала ворона и стучал дятел: тайга не ждала взрыва, который вот-вот должен грохнуть.

Гришаков подошел к лиственнице.

— Дальше.

— Хватит. — Юрка насупился. — Сюда не достанет.

— У тебя не спросит.

— А что, разве бывает?

— Бывает, и медведь летает.

В словах звучала явная насмешка.

— Не пойду! — Юрка плечом прижался к стволу. Он решил скорей умереть, чем хоть на шаг сдвинуться с этого места.

— Иди.

— Не пойду!

Гришаков помолчал:

— Нет?

— Нет.

И, прежде чем успел Юрка опомниться, он очутился в воздухе. Взрывник сгреб его, взвалил на плечо и понес в глубину тайги. Он нес Юрку тем же размеренным шагом, а кулаки бешено молотили его по спине, валенки больно били в живот. Левой рукой Гришаков обхватил обе ноги. Теперь действовали одни кулаки, но они не беспокоили взрывника: только выбивали из толстой телогрейки каменную пыль, и издали казалось, что Гришаков дымится.

— Вот, — сказал он, ставя Юрку на ноги перед бригадиром, — в целости-сохранности.

Раздался хохот.

Лицо у Юрки было мокрое, красное; ушанка съехала на лоб, губы вздрагивали. Наконец он пришел в себя, открыл рот, но крикнуть не успел…

Тяжелый взрыв потряс тишину; воздух сдвинулся; земля под ногами дернулась. Огромный клуб бело-желтого дыма взлетел над тайгой, и плотное, упругое эхо, сжатое узким ущельем Ангары, ринулось от берега к берегу и покатилось на север замирая. Гришаков, прислушиваясь, был серьезен и тих. Новый взрыв, еще большей силы, толкнул воздух, качнул сосны и лиственницы, и еще не успел появиться в небе дым, как что-то черное, быстрое, точно стая ворон, мелькнуло вверху. В тайге все затрещало, заухало и послышались тупые удары о землю.

— Так, — сказал Гришаков, — сработало.

Больше он ничего не сказал.

Он закурил, провел ладонью по усам и зашагал к обрыву. За ним, ступая в глубокие следы его огромных валенок, молча повалили остальные.

Юрка не мог смотреть на Гришакова, на его гигантскую, твердую, как скала, фигуру, на его стеганку с болтающимся хлястиком, который оборвал он, Юрка, когда взрывник тащил его на себе. Юрка стоял, прислонившись к березе, и плакал. Не было больше ему пути в бригаду, жизнь кончилась. И ни мама, далекая, жалостливая мама, с ее вечными просьбами не простудиться и вовремя принимать еду, ни папа-врач, и теперь советовавший не читать лежа и при недостаточном освещении, — люди, которые жизнь бы отдали за него, — не помогут сейчас.

Юрка вытер рукавом пыльной стеганки лицо и размазал грязь.

Оставалось взять в обогревалке кое-какое барахлишко и уйти в поселок. Юрка невольно поплелся за людьми. Слезы все еще застилали ему глаза, и он, не попадая в след, то и дело ступал в целину, спотыкался и, теряя равновесие, размахивал руками. Ноги не слушались его.

Скоро по сторонам стали попадаться в снегу глубокие ямы — следы от упавших камней. На многих деревьях были срезаны толстые сучья и ветки. Одна березка стояла без макушки, и где-то отчаянно, до хрипоты орали вороны: видно, в их гнездо угодил камень.

И вдруг Юрка увидел лиственницу, ту самую лиственницу с ободранной корой у комля, где взвалил его на плечи взрывник. Все сучья на одной ее стороне были словно сбриты, а в том месте, в том самом месте, где он хотел укрыться, косо лежала пудовая глыба, взрывом отколотая от скалы.

Что-то раскаленное пробежало по жилам Юрки и обожгло, сразу высохли слезы. Он стоял и неподвижными глазами смотрел на эту глыбу. А потом вдруг опомнился и побежал догонять своих.

Хлопнула дверь, и в обогревалку, звеня цепью на поясе, кто-то вошел. Зимин поднял глаза, увидел полудетское лицо с мягкими, еще не устоявшимися чертами, все покрытое мельчайшей каменной пылью — даже брови и ресницы побелели, — и тихонько вздохнул…

Да и как не вздохнуть! Свет не знал более упрямого человека, чем Юрий Щукин, или попросту Юрка, как звали его бурильщики. Он едва ли не самовольно удрал с дорожного участка в его, Зимина, бригаду, и потом пришлось иметь неприятный разговор с начальником участка. «Лучшего моториста переманил!» возмущался тот. «Да я его первый раз в глаза вижу, — отбивался Зимин. — Сижу как-то в прорабке, врывается какой-то желторотик да с ножом к горлу пристает: возьми в бригаду или пожалеешь! Ну что тут поделаешь? Может, какой головорез… С перфоратором обращается, как с вилкой за столом, здоров как дьявол… Пришлось взять».

Конечно, Зимин сильно сгустил краски, чтобы у него не отняли Юрку: перфоратор тот видел впервые, крепостью мускулов похвастаться не мог, не приставал с ножом к горлу ни в прямом, ни в переносном смысле. Но зато в глазах его горело такое — не возьмешь, век не простишь себе.

Как и многие ребята его возраста, он был дурашлив, нескладен, быстро рос, и его длинные кости не успевали обрастать мясом. Но в этом нескладном мальчишеском теле жила душа возвышенная и героическая, которая жаждала подвигов. В Сибирь он убежал из Витебска, забросал родителей покаянными письмами, и в его судьбу не пришлось вмешиваться милиции. Откуда он знал технику, было загадкой, но он все хватал на лету, и Зимин мало бы удивился, увидев Юрку за штурвалом многоступенчатой ракеты, улетающей на Марс, потому что Юрка Щукин был из породы тех, кто под огнем неприятеля первый переправляется на бревне через реку, прививает себе чуму, чтобы изучить ее, открывает звезды и пишет невиданные книги…

Он засыпа́л с томиком Джека Лондона — иногда так и не засыпа́л, читая всю ночь напролет, спорил до хрипоты, хохотал до слез. Он учился в девятом классе вечерней школы рабочей молодежи, помнил великое множество цифр: сколько электроэнергии даст будущая гидростанция в целом и каждая турбина в отдельности, куда пойдет ток, какого тоннажа суда смогут ходить из Байкала в Ледовитый океан, какой высоты будет штормовая волна на новом море…

Он, в сущности, был замечательным парнем, этот Юрка Щукин, да только больно уж упрям. Он, например, никак не хотел работать в респираторе — особой коробочке с ватой, которая с помощью резиновых ремней надевается на лицо и во время бурения предохраняет легкие от каменной пыли.

Увидев однажды, что Юрка бурит без респиратора, Зимин подошел к нему.

— Как работается? — спросил он.

— Ничего.

— Не наелся камня?

— Нет.

— А ну-ка плюнь.

Юрка плюнул на скалу, слюна была густая, темно-серая от пыли.

Зимин сокрушенно покачал головой:

— Плохи дела… На год меньше проживешь.

— Пугаешь все.

— Надо мне тебя пугать. Цементация легких будет, вот что: все капилляры забьются пылью — и капут. Долго не протянешь…

С печальными, испуганными глазами, как подсудимый слушает приговор, слушал Юрка бригадира. И это чуть успокоило Зимина, и он, не жалея красок, расписал всю гибельность работы без респиратора.

— Придется надеть намордник, — вздохнул Юрка и натянул на лицо респиратор.

На следующий день разговор повторился.

— Да не могу я в нем! — плакался Юрка, выключив буровой молоток. — Духотища, дышать нечем! — Но после нового разговора покорно надевал респиратор.

На третий день Зимин уже не читал ему популярных лекций, а только пристально посмотрел на Юрку. Посмотрел так, что парень тотчас сунул руку в карман стеганки за респиратором.

А потом… Да, свет не знал более упрямого и неразумного человека, чем Юрка.

И вот сейчас Юрка, сидел на корточках, грел перед открытой дверцей большие красные руки и шевелил губами — думал о чем-то. Уж не о том ли, как атомной энергией растопить полюс?

«Обогнал ты многих, — подумал о нем Зимин, — а мама тебе еще нужна. Ой как нужна!»

В обогревалку вошли остальные; начался обед. Ели кто чем богат. Юрка, скупивший на получку половину книжного магазина, вскрыл коробку кукурузных консервов и, черпая ложечкой желтые зерна, смачно ел.

— Юрий Александрович, — раздельно сказал Зимин, — на минуту прекратите обед.

Юрка перестал работать ложечкой.

— Вы опять сегодня ели пыль?

Парень угрюмо молчал.

— Этак через годик вы, можно считать, скушаете камня с нашу скалу.

По обогревалке прошел смешок.

— Ну так вот, Юрий Александрович, говорю при всех: еще раз замечу, что вы работаете без респиратора и дышите этой гадостью, — верну на дорожный участок. Это я вам обещаю.

Подействовало. После обеда Зимин видел, что парень сдержал свое слово. Сам Зимин тоже не любил дышать через респиратор и натягивал его по необходимости — что поделаешь? — и потому очень удивился плутоватому блеску Юркиных глаз. Можно было подумать, что дышать через коробку с двумя слоями ваты доставляет ему величайшее удовольствие.

Зимин быстро спустился к нему:

— Сними-ка.

Юрка замотал головой, что-то замычал под нос и, не выключая грохочущий перфоратор, продолжал работать. Зимин выключил его молоток, но парень сделал протестующий жест: отцепись от меня наконец! Не мешай мне жить! Но Зимин хотел мешать ему жить.

Он крепко взял его за плечи и приказал:

— Сними!

Юрка продолжал упорствовать, и хотя Зимин не был сторонником грубой силы, но с этого мальчишки пришлось сорвать респиратор. Конечно же, круглая железная коробочка оказалась совершенно пустой, и Юрка надел ее только для отвода глаз.

— Ну и глупый же ты парень!

Но Юрку, кажется, не особенно оскорбило неважное мнение бригадира об его умственных способностях.

— Вся вата вышла, — сказал Юрка, — израсходовал.

Это было в субботу, а в воскресенье утром Зимин случайно встретил Юрку в продовольственном магазине. Парень ничего не покупал. Он стоял у окна с девушкой и на весь магазин разъяснял ей принцип полета искусственного спутника Земли: вначале срабатывает одна ступень и отпадает, потом вторая и третья, они-то и доставляют спутник на орбиту, последняя ступень ракеты разгоняет спутник, и он становится равноправным членом семейства планет Солнечной системы.

Девушка была молоденькая, смазливая, и Зимин усомнился в успехе Юркиной лекции.

— Значит, в пять на танцах? — спросил Юрка, вернувшийся наконец на Землю.

Девушка кокетливо тряхнула кудряшками.

Зимин не окликнул Юрку; купив что нужно, он зашагал в аптеку.

На танцы собирались в клубе поселка. В самый разгар веселья в большой зал ворвался Зимин, и вслед за ним вкатились клубы пара. Он был в заиндевевшем полушубке и белых от снега валенках, лицо встревоженно, почти испуганно.

— Юрий Щукин здесь? — громко спросил он.

Умолк аккордеон, танцы прекратились. Зимина окружили парни и девушки — разряженные, надушенные и тщательно причесанные лесорубы, бетонщицы, электрики и водители.

— Юрка, где ты есть? — послышались голоса.

— Он с утра Нюшке голову кружит, — заметил кто-то.

— Чего там такое? — Из толпы к Зимину протиснулся Юрка, держа под руку беленькую девушку с медными капельками сережек, ту самую, которой он втолковывал в магазине принцип запуска в космос искусственного спутника.

— Очень срочный пакет! — Зимин вытащил из кармана какой-то сверток, подал Юрке и исчез так же внезапно, как и появился.

Что было дальше, ему рассказали после.

Дрожащими пальцами стал разворачивать Юрка бумагу. Бумаги было много, она хрустела, рвалась, и нетерпение с каждой секундой возрастало. На Юрку наседали со всех сторон, давили, толкали в спину, дышали в затылок, в уши. Наконец он развернул всю бумагу.

В его руках был упругий пакет гигроскопической ваты.

Раздался хохот, посыпались вопросы.

— А вам что за дело? — остервенело заорал Юрка, хотя сам весь взмок и побагровел. — Отстаньте от меня!

И он внушительно тряхнул своими широкими, но еще не вполне окрепшими плечами.

Вот и все.

Это случилось в воскресенье, а начиная с понедельника, Зимин жил с ним в мире, потому что Юрка был, в сущности, замечательным парнем.

Юрка подул на руку, встал с коленок и поморщил лоб. Потом быстро вычеркнул несколько строк в конце письма. Расшатывая ящик, он долго водил пером, чтобы ни слова нельзя было прочесть: есть вещи, которые нужно писать не матери с отцом, а еще кое-куда. Юрка сложил письмо, всунул в конверт, лизнул языком кромку с клеем и проутюжил ладонью. Размашисто написал адрес и встал.

Завтра он сбегает в поселок и опустит.

Юрка приоткрыл дверь и вышел из обогревалки. Глубокая черная ночь лежала вокруг. Снег тускло отражал звезды, далекие съежившиеся комочки, едва тлевшие в мировой беспредельности, и казался мертвым, жестко-холодным, вечным. На краю скалы, как занесенные снегом могилы, белели пни срубленных деревьев, уцелевшая сосна раскинула корявые руки, точно их прибили к небу гвоздями, дрогла и молчала. Юрка стоял у двери, и Вселенная дышала ему в лицо. И Юрке вдруг показалось: он первый человек Земли, прилетевший на ракете сюда, на эту новую, неведомую планету. Горючего не хватило, на Землю он больше никогда не вернется, никогда, и его лицо свела судорога, и слезы потекли из глаз…

Сдавленный жалобный вой донесся из тайги, зеленые огоньки зажглись в чащобе.

Юрка вбежал в обогревалку, торопливо закрыл на щеколду дверь.

На нарах спали товарищи. Гришаков, спокойный великан, раскинув громадные ручищи, лежал на спине; под мышку ему уткнулась голова Симакина, маленькая, лысоватая, со спутанными на висках волосами.

На верхних нарах разметались Андрей с Федором, а у края лежал Зимин, прижавшись левой щекой к доске, а правая, с кривым, сморщенным от неудобного положения шрамом, была открыта Юрке. К губам бригадира прилипла пушинка, и, когда он дышал, она то отходила, то прижималась. Небольшая рука его, переплетенная веревками набрякших вен, неподвижно свисала с нар.

Юрка больше и не подумал о волках. Он подошел к печурке, сел на ящик, свесил голову. Вспомнился дом. В семь утра квартира просыпается. Отец, как всегда, после умывания достает из почтового ящика газеты. «Нина, танцуй!» — кричит он, закрывая замок. Дрожащими от нетерпения пальцами разрывает мама его, Юркино, письмо и читает о скале, грязном, как сажа, полотенце и «мамонтовом» мясе… И чем дальше читает она, тем сильнее дрожат ее руки. А потом пойдут бессонные ночи, головные боли, жалобные письма… Неужели так устроены все мамы?

Захотелось курить. Юрка пошарил по карманам — ни клочка бумаги.

Тогда он аккуратно разорвал по кромке конверт, вытащил письмо, развернул, задумался. Потом махнул рукой, оторвал клочок, насыпал щепоть махры, заслюнил, прикурил от полена в печурке и бросил письмо в пламя. Огонь осветил его большеухое и пухлое, поросшее темным пушком лицо подростка.

Скурив самокрутку, Юрка встал с ящика и лег рядом с товарищами.

Он был в такой же, как у них, ватной стеганке, ушанке и штанах, и теперь уже трудно было бы сказать, кто из них два часа скрипел на ящике пером и потом превратил все свои слова в дым.

Все в бригаде заметили, что с некоторых пор Андрей изменился: стал задумчив, рассеян; иногда спросят у него о чем-нибудь, а он и не ответит: думает о чем-то другом. Зимин хотел поговорить с ним, но все не находил удобного момента, да и стоило ли приставать к человеку с расспросами, если он что-то упорно таит в душе? И Зимин решил подождать.

Скоро он стал кое о чем догадываться. Однажды в сильный мороз бурильщики решили не идти в поселок, а переночевать в обогревалке.

Наутро к ним прибежала бригадирова жена, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, встревоженная, и Андрей сказал Зимину:

— Резвая у тебя жинка, мы поленились тащиться, а она прилетела.

Зимин полез за папиросой:

— На то жена.

Андрей выгреб из печурки раскаленный уголек:

— Не всякая прилетит.

— На такой и не женись. Если не прилетит — это и не жена.

Андрей прикурил и больше не сказал ни слова. Они пошли к скале.

Два буровых молотка сотрясались как в лихорадке в их руках, и острые буры вгрызались в скалу, кроша и ломая мерзлый камень. Узкой серой струей бежала вниз пыль, вставала облаком, и черные Андреевы брови поседели, а на ресницах Зимина повисли мельчайшие частицы камня. Их стеганки, лица, ушанки, ватные штаны и валенки густо запорошила пыль, и только глаза оставались нетронутыми. Даже ветер, порывами налетавший с Ангары, не мог сдуть эту пыль, так глубоко и прочно въелась она.

Устав держать двухпудовый молоток, Андрей выключил его; выключил свой молоток и Зимин; они сняли респираторы.

— Но ведь все разные, — сказал Андрей. — Другие поспокойней: не побегут.

— Да, есть равнодушные и есть настоящие.

— Знаешь, — сказал Андрей, не глядя на Зимина и поглаживая кожух бурового молотка, — встретил я тут одну. Ничего. Из головы не вылазит. Походили вместе, на коньках по Ангаре покатались. Очень хорошая. Но ведь я, можно сказать, рабочий простой, понимаешь, темнота, как выражается наш Юрка…

— Что, не любит? — спросил Зимин.

— А пойми их!

Зимин заменил вату в респираторе.

— Слушай, — сказал Андрей, — а может, мы сами ищем бог весть что, а на черта? Была у нас в деревне девка: и с лица красавица, и фигура что надо, свадьбу в октябре назначили. А как подошел этот самый октябрь, махнул я рукой, и дело с концом: странно было, что вот она, эта самая Варька, будет моей женой. Взял и не женился.

— И правильно сделал, — сказал Зимин.

— А с этой все другое.

— Понимаю…

— Знаешь что, Сашка… А может, все это пустяк? Вымыты дома полы, чугун полон щец, печка протоплена, бельишко простирано — что еще надо от бабы?

Андрей натянул на лицо респиратор и включил молоток.

И снова их пальцы сжимали ручки молотков и металл сквозь рукавицы прожигал кожу. Дышали через респираторы, но пыль все равно похрустывала на зубах, щекотала ноздри, набивалась за шею. Серые струи раздробленного камня текли к ногам; с сухим треском стучали буры, и парни, неуклюжие и полуоглохшие, стояли на узком карнизе стены и все глубже и глубже вгрызались в скалу. Когда Зимин на мгновение выключил молоток, чтобы передохнуть и выпрямить спину, ему вдруг почудился женский голос. В ушах еще звенело, и он не поверил себе: вокруг ска́лы, замерзшая Ангара, откуда здесь быть женщине?

Тем не менее она здесь была.

Она стояла у края скалы, в полушубке, валенках, сером платке, и что-то кричала им.

Не успел Зимин стащить респиратор, как женщина взялась за веревку, ступила через край обрыва и, не привязываясь, по выбоинам спустилась к ним.

— Доброе утро. — Она протянула им руку.

Только сейчас Зимин узнал в девушке Анку Степанову, инженера по технике безопасности. Он пожал ее руку в вышитой крестиками варежке и сказал:

— Прости за серый вид: пудру снять не успели.

Анка улыбнулась, стукнула валенком о валенок, сунула руку в карман и бросила в рот несколько кедровых орехов:

— Так… Пояса на месте. А веревки опробованы?

— Да чего там еще, — сказал Зимин, — сама нарушаешь технику безопасности, лазишь не привязываясь, а с нас требуешь.

Анка выплюнула скорлупу:

— Я начальство, мне можно.

— Храбрая какая!

Она бросила в рот новую горсть орехов.

— С вами не такой станешь… Нависших камней много?

— Нее спустили, — ответил Зимин.

— А вон тот? Да не туда смотришь, левей! — Анка повернула голову Зимина.

— Слазь-ка, Андрюха.

Андрей поспешно бросился с ломиком туда, куда показал бригадир.

Большой камень, выбитый из гнезда, с грохотом покатился вниз.

— Ну вот, так лучше, чем вам на голову, работяги, — сказала Анка. — А сейчас — наверх.

— Это зачем еще?

— Ну полезайте, полезайте!

— А кто бурить будет?

— Это меня не касается. Меня больше волнуют ваши веревки. Что-то они не внушают мне доверия.

— А мы? — спросил Зимин.

— Примерно столько же. Ну, наверх!

Ее лицо разжег ветер. Туго стянутое платком, оно казалось круглощеким, юным, почти девчоночьим.

Парни полезли наверх.

Анка вслед за ними быстро взобралась на скалу, но какой ни была она ловкой и быстрой, Андрей с Зиминым уже успели вытереть свои чумазые лица снегом и готовы были поговорить с нею. Теперь-то они поговорят с ней! Но Анка не выказывала желания говорить. Она стала протягивать через ладонь одну за другой все веревки, внимательно осматривая их, при этом не переставала щелкать орехи.

— Кто у вас самый тяжелый? — внезапно спросила Анка.

Они переглянулись.

— Ясное дело кто — Гришаков, взрывник наш, — сказал Андрей. — Позвать?

— Позови.

— Дядя Коля, сюда!

Из обогревалки вышел Гришаков, сонный и недовольный. Однако, увидев незнакомую женщину, обил с ватных штанов желтоватую пыль аммонита и зашагал к ним.

Анка подошла к корявой сосне, перебросила через толстый сук веревку, один конец привязала к стволу.

— Правда, этот способ примитивный, — сказала она, — и неточно определяет прочность веревки на разрыв, но что поделаешь… Возьмитесь вот за этот конец, подтянитесь раза два-три; если не порвется — попрыгайте.

— Как это — попрыгать? — немного смутился взрывник.

Оба бурильщика прикусили губы, чтобы не прыснуть.

— Попляши в воздухе, — пояснил Зимин, — вспомни, как на свадьбе отмачивал русского.

— Вот именно, — подтвердила Анка. — Я инженер по технике безопасности и…

Этого было достаточно для Гришакова. Он не дал ей договорить и старательно исполнил все, что от него требовалось. Веревки скрипели, стонали, вытягивались, но выдержали.

— Крепкие, — заметил Зимин, — мы себя храним.

— Будете с этого дня привязываться за две веревки. — Анка выплюнула на снег скорлупу и опять побила валенок о валенок.

— Может, погреемся? — спросил Зимин.

— Не возражаю.

Она пошла по тропинке, маленькая, кругленькая, а они, увязая в снегу, — по сторонам.

— Ой, какая тут у вас грязища! — ужаснулась она, войдя внутрь обогревалки.

— Но это уже не относится к технике безопасности, — заметил Зимин.

— Верно, — согласилась Анка, — а то бы я, знаете…

— Знаем, — сказал Зимин. — Тебе палец в рот не клади.

Хотя Анка и не имела права приказывать в обогревалке, ребята всполошились. Срочно отодвигались к стене дрова, выбрасывались банки от консервов, обрывки газет, окурки. В печку натолкали столько поленьев, что едва не погас огонь. Федор с Юркой, лежа на полу, раздували его во всю мощь своих легких. Анка поправила на коленях суконную юбку и присела на ящик. Потом чуть ослабила платок, на ее тонких бровях и ресницах стал таять иней, превращаясь в капли.

— Может, покушаем? — спросил Зимин.

Анка сразу встрепенулась:

— Ух, как я проголодалась, ребята!

К ней тотчас потянулись руки: с бутербродом, с пирожком, с банкой кукурузы, с золотистой воблой. Один Андрей сидел на перегородке, отделявшей имущество взрывника, и угрюмо блестел из полумрака влажными черными глазами. Решив над ним подтрунить, Зимин сказал:

— Что же ты, Андрюха, не выставляешь свой деликатес?

— А что у него? — заинтересовалась Анка.

— Картошка, — мрачно выдавил Андрей.

— Это она? — тихонько спросил у него Зимин.

— Нет…

— У тебя есть картошка? — изумилась Анка.

— Угу, — проворчал Андрей.

— Так это ж чудесно! Давай скорей сюда.

Через секунду перед ней на широких, как блюдо, Андреевых ладонях лежала горка крупных черных картошин.

— Божественно! — Анка положила на колени варежки и двумя пальцами вытащила из-под низа самую большую. — Ух, как люблю!

Картошка была печеная, в мундире, и все слушали, как хрустит обугленная кожура под ножом Анки. Пять пар глаз наблюдали, как из-под гари появляется нежно-румяная корочка. Тонкий аромат ее поплыл по обогревалке, защекотал ноздри парней.

Анка разломила картошину пополам и, зажмурив глаза, вонзила в ее белую мякоть зубы.

— Дай-ка и мне попробовать, — сказал Зимин.

— Бери. — Андрей все еще услужливо держал перед Анкой картошку.

— И я не откажусь, — судорожно глотнул слюну Юрка.

— А мне? — пробасил Федор. — И мне за компанию.

Анка ела медленно, ела так, как едят, растягивая удовольствие, самые вкусные кушанья. Ее губы были чуточку выпачканы гарью, на щеке темнело пятно. Кончив есть, она откуда-то из глубин полушубка вытащила зеркальце, ахнула, платочком вытерла губы и щеку, заодно поправила волосы. Потом легко встала, горячей мягкой рукой пожала пять заскорузлых, мозолистых ручищ, улыбнулась каждому в отдельности и всем сразу и, щелкая орехи, по узкой тропинке ушла в глухую тайгу.

Пока Анка не скрылась в чаще, парни стояли у обогревалки, стояли и смотрели ей вслед, а когда она исчезла, одни пошли греться, а другие — на скалу.

— Вот это я понимаю! — сказал Зимин Андрею. — Как тебе?

Андрей ничего не ответил.

— А ты, корявая твоя душа, про вымытые полы да чугун щец с мясом…

И снова тряслись в руках перфораторы и клубилась пыль, оседая на лицах и телогрейках. И снова вгрызались в стену буры, вниз катились камешки и стекал раздробленный в песок камень, пыль хрустела на зубах, дул режущий ветер и над Ангарой плыли медлительные тучи…

Домой шли вместе. Густые сумерки легли на тайгу, на снег, на лица. Загорелась в небе первая, самая храбрая звезда. Андрей весь день молчал. Работал молча и в поселок шел молча. Шел и смотрел вниз, точно прислушивался к скрипучему говору снега. И, только когда они уже подходили к поселку, он прервал молчание.

— А почему она захотела картошку?

— Не знаю, — сказал Зимин. — Любит, наверно…

Андрей грустно улыбнулся краешками губ, но ничего не сказал.

— Слушай, это не она была? — еще раз спросил Зимин.

Андрей уставился в белый истоптанный снег:

— Она.

Выходя из палатки, Симакин так хлопнул дверью, что дощатый тамбур задрожал, а с брезентовой крыши съехал сугроб снега. Симакин сплюнул и зашагал по улице поселка. Дышал он тяжело; толстые, давно не бритые щеки его тряслись от негодования. Он шел, коротенький, почти квадратный, туго вбитый в стеганку, ватные штаны и валенки, и каждый шаг его, глубокий и скрипучий, каждый взмах руки, по-солдатски откидываемой назад, — все говорило о крайнем волнении.

У водоразборной колонки — это было условное место — его поджидали пятеро.

— Здравствуй. — Зимин снял рукавицу, но компрессорщик и не посмотрел на бригадира, и тот снова натянул рукавицу.

Симакин ринулся вперед, маленький и неприступный, бурно работая ногами и руками.

— Флагман эскадры! — пустил вслед Юрка, за что тут же получил от кого-то тумак в спину и прикусил язык.

Юрка молчал минут двадцать — срок небывалый! Подойдя к пню, на который когда-то наехали сани с компрессором, Юрка не стерпел и ударил валенком по пню:

— Вот где могла быть твоя могила, Симакин…

Звучный подзатыльник — и Юркин язык водворился на прежнее место.

Компрессорщик шел впереди, метрах в пяти от товарищей. Он любил поговорить о политике и всегда ухитрялся где-то доставать свежую «Правду», хотя почта работала отвратительно. Но сегодня Симакин был глух и нем.

Рассвет еще не занялся, но в тайге уже было светло: ее мягко освещал своей нестерпимой белизной снег. Тесной стеной стояли вокруг серебряные от пушистого инея деревья.

— Какой иней! — вдруг сказал Юрка. — Никогда такого не видел.

Все посмотрели на иней. Поднял голову и Симакин. Его рыхлое, опухшее лицо с посиневшим от стужи носом страдальчески сморщилось.

— К черту иней! — выругался он. — Околеешь тут, прежде чем доберешься до скалы.

А когда они все-таки добрались, он, против обыкновения, не зашел в обогревалку, не посидел у печурки, а мгновенно скрылся в будке, где стоял компрессор.

— Чудит чегой-то, — заметил Федор.

— У кого не бывает, — пробасил Гришаков, нарезая ножом на куски черный бикфордов шнур. — Не трожьте…

Между тем Симакин проверил трубы и шланги, протянутые от компрессора к краю скалы, вымел из будки снег, набившийся за ночь сквозь щели. Он сжимал в пальцах березовый веник, а рука его горела, ныла, чесалась. Ею, этой вот рукой, исколотил он сегодня Шурку, сына своего, лентяя, драчуна и врунишку. Он был старшим из пяти детей — двенадцать лет, но ума у него было меньше, чем у двухлетнего Славика. Целыми днями мастерил Шурка из проволоки силки на зайцев и ставил в глухих распадках. Случалось, приносил зайца, а то и двух. Но вчера вечером к ним заглянула учительница и рассказала, что он пишет «тойга», «сабака», что Шурка имеет самое прямое отношение к синяку под глазом у директорского сына Лерки. Как только учительница ушла, Симакин взял зайца за задние лапки, выскочил из палатки и, сотрясаясь от гнева, швырнул в дальний сугроб. Сегодня утром Шурка опять чуть не улизнул из палатки. Симакин поймал его за полу стеганки, втащил назад и… До сих пор ломит правую руку.

— Лукичок, ты не уснул там? — донеслось снаружи.

Симакин высунулся в дверь:

— Чего вам?

— Давай воздух.

— Даю…

Он быстро завел компрессор.

Работалось в этот день из рук вон плохо: то в буровые молотки не поступал воздух и приходилось газовым ключом рассоединять и прочищать трубы, то с оглушительным выстрелом с вентиля соскакивал шланг и Симакин голыми руками на морозе водворял его на место. Но, даже когда компрессор исправно тарахтел, Симакин не находил себе места. Закинув руки за спину, он расхаживал возле будки, маленький, толстенький, и Юрка не смог удержаться. «Наполеон перед битвой у Бородина!» — сказал он и отбежал в сторону: у него уже был некоторый опыт.

Во время обеда Симакин совал в печурку поленья и молчал.

— Решил поститься? — спросил Зимин.

— Забыл, — буркнул компрессорщик.

Где уж ему сегодня было просить жену приготовить обед! И не позавтракал даже.

— Держи! — Гришаков протянул кружку молока.

Симакин взял.

Тут же ему дали хлеба, отрезали кусок колбасы.

Но приняться за еду он не успел. Скрипнул снег, и в обогревалку вошел мальчишка в не по росту длинной стеганке и шапке с торчащими в стороны ушами.

На нем были подшитые валенки, большие, высокие, не по ноге, и было странно, что они не соскакивали. Как глянул на мальчишку Симакин, так рука его с кружкой молока опустилась на колено.

— Твой? — спросил Зимин.

— Мой. — По тому, как компрессорщик произнес это, бригадир обо всем догадался.

Шурка подал ему мешочек, затянутый ремешком:

— Мамка велела…

Симакин взял мешочек и дернул ремешок.

Быстрыми глазами Шурка оглядел незнакомых людей.

— Шагай сюда, — Юрка подвинулся на ящике, — к огоньку.

Но Шурка не сел. Он стал ходить по домику, оглядывая грубые нары у стенки, противни для промывания перфораторов, кайлы и кувалды в углу. Увидев за деревянной перегородкой большие бумажные кули, он заинтересовался. Верхний куль был надорван, в нем виднелся какой-то желтоватый порошок. Заметив, что Шурка удивленно уставился на куль, Андрей взял щепотку порошка и, как привередливая хозяйка пробует муку, растер ее в пальцах.

— Хороша? — спросил он у мальчишки.

— А что это такое?

— Разве не видишь? Мучица…

— А на кой она вам? — Шурка недоверчиво улыбнулся.

— Ну и вопрос, — сказал Андрей. — Слушай, Лукич, что это у тебя парень такой малограмотный: спрашивает, зачем мука!

Симакин не отозвался. Он сидел в другом углу и хмуро обгладывал заячью ножку.

— Понимаешь ты, — продолжал Андрей, — эта мука очень питательная. Как намерзнемся да наголодаемся на скале, блинчики из нее на сковородке печем. Пальчики оближешь! Может, угостить тебя? Век не забудешь…

Бурильщики заулыбались.

Особое расположение к мальчишке почувствовал Юрка, сам еще наполовину мальчишка. Он примерил на лицо Шурки респиратор и приказал: «Дыши, пацан!» Шурка засопел носом, задвигал щеками, вырвался из его рук и закружился по обогревалке, заглядывая каждому в лицо. Потом Юрка выклянчил у Гришакова — ох и скуп же был он на «взрывматериал»! — кусочек бикфордова шнура, толстого, черного, с пороховой ниткой внутри, поджег его и держал в руке до тех пор, пока тот, шипя и брызгаясь, не догорел до пальцев, и бросил его на печурку.

Шурка был в восторге.

— Еще! — крикнул он, взмахнув длинными рукавами стеганки.

— Хочешь в классе поджечь? — спросил Зимин.

— Ага! — блеснул глазами Шурка. — Вот смеху будет!

Симакин перестал сосать в своем углу заячью косточку и мрачно посмотрел на Шурку.

— Дядя Коля, — сказал Зимин, — у тебя глина для запыжовки шпуров не кончилась?

— Да осталось немного, — ответил взрывник.

— Давай ведро.

Гришаков подвинул ногой железную бадейку.

— Вот что, — сказал Зимин Шурке, — хочешь быть взрывником? Я так и знал. Так вот тебе задание: сбегай и достань нам глины. Хоть умри, а достань. Понял? Чтобы из пробуренных в скале скважин взрывчатка не вылетала, а ломала камень, их нужно хорошенько забить «огурцами» из глины. Ясно?

— Ясно! — отчеканил Шурка и даже приложил руку к ушанке.

— Выполняй.

— Есть выполнять!

Тут в разговор вмешался Юрка:

— Я ему покажу, где легче брать. У нас с Федором есть свой маленький карьер. Зачем напрасно в снегу конаться? Попробуй узнай, где скала, где земля, а где глина.

— Это он сам решит, — сказал Зимин.

Шурка убежал, захватив ведро, ломик, лопатку и кайлу.

— Ну и парень у тебя, — сказал Зимин, — у меня двое, еще от земли не видно, а выросли бы такими, как твой, — других и не пожелаю…

— Хорош, когда спит, — буркнул Симакин.

— Нет, я не шучу! Ему сколько? Одиннадцать, не больше, а уж видно, что человек… Ну, а если и есть какие грешки, тут уж ты ушами не хлопай, отец. Убедить можно, поймет. Душа у него человечья.

— Ладно уж, чего там… — сказал Симакин, вытирая о бумагу руки.

Бурильщики ушли на скалу, Симакин — к будке. Он еще хмурился, но теперь все вокруг словно изменилось: и ветер не так жег щеки, и компрессор стучал без перебоев, и шланг почему-то ни разу больше не соскочил.

Когда Зимин зашел в домик погреться, Шурка уже убежал на лыжах в поселок, но в ведре у печки оттаивала глина.

Это была отменная красная глина, плотная, клейкая, вязкая, гораздо лучше той, которую брали в своем «карьере» Юрка с Федором: та была с большей примесью песка.

— Добро! — Гришаков довольно пошевелил черными усами, а Симакин почему-то повернулся к ним затылком и скрылся в компрессорной будке.

Домой шли по старой дороге, но Симакин не узнавал местности.

Лес стоял тихий, задумчивый, весь окутанный инеем. Каждую ветку и иголку, каждый случайно уцелевший листок покрыл иней. И все это было так необыкновенно тонко и хрупко, что казалось — произнеси хоть одно слово, и все исчезнет: иней осыплется и погаснет. И Симакин боялся произнести это слово.

Он шел молча, неслышно, и в душе его творилось что-то новое, странное, словно он впервые в жизни увидел иней.

Не каждый день бывает такой закат.

Чаще всего солнце уходит с земли незаметно, по-будничному просто, как уходит вечером намотавшийся за день работяга с карьера, лесосеки или автобазы, и никто не обращает на него внимания.

Не такой закат был сегодня.

Огромное малиновое солнце садилось за Ангару, в леса и сопки, охватив своим огнем полмира. Зеленоватые облака, плотные, многоярусные, какие можно увидеть только в Сибири, вспыхнули ярчайшим пламенем, нестерпимо резким, тревожным, бушующим. Смотреть на них было больно. Ледяные торосы на реке, громоздкие и по-полярному безмолвные, минуту назад темневшие в сумраке, вдруг зажглись, заполыхали тяжелым пламенем; загорелись белые снега, зашатались от летучего пламени таежные сопки, и даже крутые, обрывистые берега реки, единственно темные в этом бескрайном мире снега, льда и мороза, даже они медленно налились багровым светом.

Андрей, который стоял у самого края скалы и отвязывал от пояса веревку, казался неправдоподобно красным, почти огненным.

— Долго еще ждать? — крикнул он вниз. — Сматывай…

— Я сейчас, минутку… — донеслось откуда-то из-под ног Андрея, из холодного сумрака скалы, не освещенной закатом и казавшейся угрюмой и мрачной.

Там, на узкой каменной площадке, полусогнувшись, стоял Юрка и бурил в скале шпур. Бур упруго бил, крутился, обдавая парня пылью, и все тело его дрожало от коротких частых толчков.

Андрей собрал веревку в кольца.

— Юрка, я пошел.

— Погоди, Андрюха! — опять долетело из-под ног.

Юрка выключил буровой молоток, и вокруг стало удивительно тихо. Только компрессор стучал и гнал по шлангу вниз сжатый воздух. Юрка стащил с лица душный респиратор — на щеках остались красные полоски от резиновых ремней, глотнул свежего воздуха, и у него слегка закружилась голова. Потом отряхнулся от пыли, прикрутил двухпудовый молоток к веревке и, прикрыв ладонью глаза — так ярко полыхал закат, — поднял голову.

— Тащи!

Молоток медленно пополз вверх, вздрагивая на буграх и в расщелинах.

Лезть вслед за ним было опасно, и Юрка терпеливо ждал внизу.

Нельзя сказать, что Юрка поссорился с Андреем, но дружба их в последние дни слегка пошатнулась. Андрей был парень рассудительный, красивый, независимый, знал себе цену, а Юрка был доверчив, горяч. Большими восторженными глазами смотрел он на бригадира, и его привязанность не знала границ. Когда у Зимина гасла папироса, Юрка торопливо лез за спичками; когда бригадир полдня молчал и ходил с насупленными бровями, у Юрки тоже не было никакой охоты разговаривать, а брови его сами по себе сходились на переносье. Видя все это, Андрей как-то сказал Юрке:

— В денщики бы тебе к нему. Сапоги чистить…

Юрка взорвался и наговорил Андрею много такого, чего никогда и не думал про него. С тех пор все и началось. И сейчас Юрка ни за что не просил бы его обождать, но не мог же он один втащить буровой молоток на скалу.

Тогда молоток скрылся за краем скалы, наверх полез сам Юрка. Сотни раз подымался и опускался он по этой щербатой от трещин и выступов, знакомой и давно уже не страшной стене. Лез с привычной легкостью и сноровкой, почти не глядя под ноги, заранее зная, где будет выбоина, а где угловатый, криво отколотый взрывом камень. И если б на него смотрели, он, пожалуй, и за веревку не держался бы. Но вокруг не было ни души — Андрей не в счет, — и Юрка на всякий случай слабо касался пальцами веревки, один конец которой был привязан к поясу, а второй — к пню на кромке скалы. Вдруг бугорок, в который он уперся валенком, обломился.

— Ма-а-а! — вскрикнул Юрка и повис на веревке.

Сердце у него бешено заколотилось. Оно билось везде: в груди, в горле, мешая дышать, и даже в каждом пальце. Это произошло так внезапно, что мысли в голове смешались, и Юрка задергался на веревке, не понимая, что случилось. Пришел в себя он от голоса, долетавшего сверху:

— И тебя тащить?

Сердце уже не колотилось в горле и пальцах, а билось только в груди. Юрка подтянулся на веревке, уперся валенком в кривой излом породы, и не прошло и двух минут, как он перекинул ноги через край скалы и очутился наверху, подле Андрея. Все тело горело, саднило, ныло, точно с него содрали кожу, и не потому, что сильно ударился. Коленки он здорово побил (даже ватные штаны не спасли), опухли, наверно, посинели, но эту боль Юрка не замечал. Его прошиб пот, он стоял весь мокрый, точно побывал в воде и, не вытираясь, натянул на себя одежду.

Ах, если бы это был кто-нибудь другой, а не Андрей! Да, вскрикнул, и это была чистая случайность, но попробуй втолкуй это человеку, который упрекнул тебя в подхалимстве! Юрка судорожно стиснул челюсти.

Солнце падало на сопки, на тайгу, охватив полнеба живым колыхающимся заревом, сжигая своим нестерпимым огнем сосну, возле которой он стоял; из ангарского ущелья стеной подымалась густая морозная мгла; она клубилась, переслаивалась, наплывала, вспыхивала и гасла в лучах заката.

Юрка вскинул на плечо перфоратор, и они пошли к обогревалке по извилистой тропе мимо пней и кустарника. Впереди шел Андрей, рослый, ладный, с малиновым шарфом, узлом завязанным на голой шее. Ставил он валенки в снег плотно, надежно, перфоратор держал на плече легко и независимо.

За ним, сгибаясь под тяжестью своего молотка, тащился Юрка, долговязый и нескладный, его ноги скользили и разъезжались на узкой натоптанной тропе.

У обогревалки ему вдруг захотелось остановить Андрея, дружески хлопнуть по плечу: «Андрюха, не трепись об этом, ладно? Ты ведь все понимаешь… А то зачешутся у ребят языки, раззвонят по посёлку: у Юрки под ногой камушек обломался, а он как заорет на всю Ангару…» Юрка поежился от одной этой мысли, но Андрея не остановил. Просить — значит подтвердить, что он струхнул, да и к тому же еще боится, что все об этом узнают; выходит, он дважды трус…

И, еще тверже сжав зубы, Юрка промолчал и, готовый на все, шагнул вслед за Андреем в обогревалку. Здесь, поджидая их, сидели бурильщики, курили, лениво переговаривались. Зимин ударил ногой по ведру:

— Долго вы ковырялись.

Юрка весь сжался, съежился, вобрал в плечи голову: секунда — и удар обуха обрушится на его затылок.

— Проковыряешься тут, — вздохнул Андрей, — да и знаешь что…

Зимин обернулся к нему:

— Случилось что-нибудь?

Юрка закрыл глаза.

— Вон он, ординарец твой, шпур кончал, ну, я из солидарности и задержался.

Зимин подозрительно посмотрел на обоих.

Когда шагали через тайгу домой, Юрка шел сзади и, против обыкновения, молчал. Обычно он трещал без умолку всю дорогу, задавал вопросы, приставал, когда нужно и когда не нужно, и частенько дело кончалось тем, что его просили немного помолчать.

— Сказал бы чего-нибудь, — прервал тишину Федор.

— Отстань.

Это было единственное слово, которое проронил Юрка за два километра пути. Он весь был в руках Андрея. Кроме презрения к себе, он ничего не испытывал на этой длинной, как пытка, дороге. Но чтобы Андрей не думал, что он собирается подкатиться к нему, задобрить, Юрка смотрел зверем, свирепо и непримиримо; на его лице мрачно выступали скулы, точно он внезапно похудел, губы стиснулись. А Андрей, как нарочно, изводил его. То он громко спрашивал у товарищей:

— А вот если оборвешься и ухнешься со скалы, останешься живой?

То, делая невинные глаза, обращался к бригадиру:

— Саш, а ты давно в последний раз орал с перепугу: «Ма-а-а!»?

Андрей в точности воспроизводил Юркин голос, и все покатывались со смеху.

Все, кроме Юрки. Он шел как во сне. В виски ему кто-то с размаху колотил кувалдой, сперва в правый висок, потом в левый, и он шел и не понимал, почему до сих пор не упадет, не зароется головой в снег. Сосны и березы перед его глазами дрожали и кренились то в одну, то в другую сторону, и ему странно было, как он тащит еще ноги и никто не догадывается, что с ним творится.

Солнце почти совсем ушло за сопки, и вся эта бескрайняя сибирская земля — тайга, скалы, небо, — весь этот огромный и равнодушный мир полыхал и светился, словно его докрасна раскалили на медленном огне. Не каждый день бывает в жизни человека такой закат. Солнце уходило за сопки, и вместе с ним уходило все лучшее, что было у Юрки.

Когда они вошли в поселок, Андрей совсем обнаглел.

— Вот что, ребятки, — проговорил он с таинственным видом и почесал мизинцем бровь. — Хватит молчать, скажу-ка я вам…

— И говори! — вдруг взорвался Юрка, топнул ногой и сжал кулаки. — Все говори! Чего зубы скалишь? Вот иди, стучись в каждую палатку и дом и говори, мне наплевать! Ну? Иди же! — Юрка сотрясался от ненависти, ноздри его раздувались. Он стоял посреди улицы и вдруг почувствовал удивительную легкость во всем теле, точно с его плеч свалился непомерный груз. И никто больше не колотил его кувалдой по вискам.

— Вы скажете наконец, что у вас произошло? — закричал Зимин и сорвал с головы ушанку.

Андрей улыбнулся:

— Как-нибудь.

Юрка махнул рукой, отвернулся и, не попрощавшись, утопая в глубоком снегу, ринулся к первой попавшейся палатке. Тремя прыжками Андрей догнал его, взял крепкими руками за ворот стеганки, легонько встряхнул и повернул к себе:

— Нюни?

На Андрея глядели сухие ненавидящие глаза. Андрей пристально и весело посмотрел в них.

— А ты парень ничего, — тихо сказал он. — Ну, шагай.

И Юрка зашагал к своей палатке.

Лишь теперь окончательно понял Юрка, что он спасен. Он сидел в палатке, жадно прихлебывал из алюминиевой кружки кипяток с хлебом и сам не знал, что сегодня на закате он совершил настоящий подвиг, самый трудный за все свои семнадцать лет.

Да, Юрка был влюблен в своего бригадира, и лишь однажды пошатнулась его вера в Зимина…

Это случилось в морозный декабрьский день. В обогревалке сидели пять человек и молча ели. Одни молчали, потому что устали и прозябли на скале, другим тоже было не до разговоров: им предстояло через полчаса лезть на эту скалу и хотелось поплотнее поесть. Только потрескивание дров в печурке и дыхание людей наполняли обогревалку.

Внезапно Андрей, задумчиво жевавший хлеб с колбасой, прыснул, уткнувшись в рукав стеганки.

— Ты чего это? — спросил Федор, бросая в печурку дрова.

— Да ничего. Случай один припомнил. Как вспомню, ну, не могу!

— Рассказал бы, — попросил Юрка, трогая мягкий пушок на верхней губе; этот пушок был уже заметен шагов с десяти, но все-таки бриться ему еще было чуточку рановато.

— Можно, с одним только условием: не перебивать.

— Идет, — заверил Юрка, — гробовая тишина.

— Саша, слыхал? — обратился Андрей к Зимину, который сидел на корточках и прикуривал от уголька. — Это относится и к тебе.

— Добре, — сказал Зимин, — валяй.

Андрей довольно потер ладони:

— Было это в Прибалтике, в конце войны. Брала наша танковая часть какой-то там городишко. Встретили ее в предместье немецкие «фердинанды». Головной танк с ходу расстрелял две самоходки, но не повезло ему: третий «фердинанд» засек его и припечатал снарядом. Вспыхнули баки с горючим. Попробовал водитель сбить пламя — не получается. Жженым маслом и краской пахнет. Делать нечего: экипаж полез спасаться. Башенный люк заклинило, так они через поддонный вылезли. Ползут в тлеющих комбинезонах по лужку, а немец поливает из пулеметов: пули свищут, в землю возле рук впиваются. Ползут врассыпную, чтобы попасть трудней было. И вдруг видят: водитель их, совсем еще молодой хлопец, весельчак и плясун, любимец дивизии, повернул обратно и пополз к горящему танку.

«Ты куда? — крикнул командир. — Назад!»

Водитель что-то ответил, но никто не разобрал что. Одни утверждали, что он прокричал «друг», другие — «потух».

«Что он, свихнулся?» — сквозь зубы сказал командир.

Все в обогревалке перестали есть. Даже Федор и тот забыл про печурку, и огонь начал помаленьку спадать, гаснуть. Стужа стала медленно просачиваться сквозь щели в домик, ползать по полу, но никто не замечал этого. Только Зимин крикнул:

— Кочегар, угля в топку!

Но, видя, что от Федора сейчас толку мало, сам принялся швырять в печурку дрова. Швырял он сердито, неаккуратно: железная печурка содрогалась и стонала.

— Да тише ты! — сказал Гришаков. — Мешаешь ведь.

Андрей с загадочной улыбкой рассматривал свои руки.

— Ну вот, а танк уже вовсю, как бочка с керосином, пылает. Дым столбом. Водитель подполз к нему — и в огонь. А экипаж укрылся за бугром, вжался в землю, ждет. Секунда прошла — нет водителя, вторая прошла — нет, третья… Час, кажется, прошел — целый час! — а его нет. У артиллериста слеза на глазах блеснула. Какой парень был, как русскую отплясывал! И всего двадцать лет… Отчаянная душа жила в нем, лоб в лоб вел танк — немец сворачивал. А сейчас, когда война к концу идет… И вдруг из этого пламени выскочил комок огня. Глядят: водитель! Сбил с комбинезона языки и, что-то держа в руке, извиваясь, как у́ж, быстро пополз к своим. А пули так и свищут вокруг, ноют, ищут, кого бы клюнуть. И внезапно экипаж слышит… Нет, быть не может! Смотрят танкисты друг на друга большими глазами и не верят себе, а в воздухе: «Ку-ка-реку! Ку-ка-реку!»

Что за черт, петух поет! Откуда?

И тут только увидели танкисты, что ползет водитель не один, а с петухом. Держит его за ножки в вытянутой руке и ползет. Гребешок у петуха закинулся набок, разноцветный хвост развевается на ветру, перья воинственно распушились. Снаряды в танке рваться начали, а петька закидывает головку и, разевая клюв, орет. То ли с перепугу, то ли оттого, что воздуха свежего хватил.

Артиллерист стукнул себя по лбу:

«Так это ж наш танковый петька!»

И все вспомнили: этого петуха водителю поднесла старушка за то, что он починил ей ручную мельницу. Вначале командир танка ругался: ведь это же явное несоблюдение устава — из боевой машины «Т-34» курятник устраивать. Но ребята уломали его. Вот и жил этот петух в танке, в особом ящике, и даже лично участвовал в нескольких военных операциях.

«Слушай, — сказал командир танка, рукояткой нагана роя землю, когда водитель приполз в обгоревшем комбинезоне, с ожогами на лице, — у тебя голова на плечах или на каком другом месте?»

А водитель поглаживает петькин гребешок и отвечает…

— Хватит трепаться, — раздраженно сказал Зимин, — скоро смеркаться начнет. — Он шумно встал, взвалил на плечо буровой молоток.

— А уговор, — напомнил Андрей, улыбаясь, — забыл?

Зимин толкнул ногой дверь и вышел в стужу. Но никто в обогревалке и не шевельнулся.

— …А водитель и отвечает: «Не хочу я фрицам, товарищ младший лейтенант, ни петуха, ни петушиного жаркого оставлять». Хотел еще что-то сказать, да все схватились за уши: «Ку-ка-реку!»

Юрка вздохнул и поглядел на бушующий в печке огонь:

— И есть же такие на свете… А я бы, наверно, не смог.

— Дурень! — коротко бросил взрывник.

— Кто дурень? — Юрка со скрипом повернулся к нему вместе с ящиком, на котором сидел. — Тоже мне нашелся… Заткнись! Это, может, почище всего… Читал, как Тараса Бульбу сожгли из-за трубки? Ляхам оставлять не хотел…

— А этот — петуха? — насмешливо спросил Гришаков. — Анекдот какой-то.

— Ну, петуха! Дело не в петухе. Он бы спас и…

— Дурень! — повторил взрывник и надел на черный кусок бикфордова шнура капсюль с гремучей ртутью.

Пока Юрка, размахивая большими красными руками, разгоряченно кричал об отваге и доказывал, что Гришаков, в сущности, трус, Андрей за обе щеки уплетал бутерброд. Кончив есть, он вытер губы и сказал:

— А вы знаете, кто был этот водитель?

Все насторожились. Гулко потрескивала печка, над крышей ныл ветер, из-за стенки донеслись неслышные до того шаги компрессорщика Симакина. Все выжидающе смотрели на Андрея.

— Зимин, — сказал он.

В обогревалке стало отчетливо слышно дыхание каждого.

— Бригадир? — крикнул Юрка, бледнея.

— Он самый. Только тогда он был моложе.

— А ты откуда знаешь? В одном танке воевал с ним, что ли? За мамкину юбку небось держался тогда.

— Я с его товарищем жил в одной палатке. Целый месяц потом во всей дивизии только и было разговоров про этого петуха. Многие-то и фамилии Сашкиной не знали, а говорили: «Ах, это тот, что петуха из горящего танка вытащил». Да и про всю дивизию говорили: «Ах, это та, где танкист петуха под огнем спасал…» Словом, легендарным петух тот стал.

— Брешешь ты все! — сказал Юрка.

— А ты иди спроси у него… Иди спроси.

— И спрошу! — упрямо сказал Юрка. — Сегодня же спрошу!

Через десять минут бурильщики стояли на краю скалы, отвесно падавшей к Ангаре, и, пожимаясь от ветра, привязывали к кольцам верхолазных поясов веревки. К ним подошел Зимин. Лицо у него было очень серьезное, глаза смотрели холодно и жестко. Его просто нельзя было узнать.

— Саша, — чуть не бросился к нему на грудь Юрка, — скажи, это правда про петуха?

Но голос его осекся. Зимин так посмотрел на него своими ясными серыми глазами, что все слова будто примерзли к языку.

Бригадир взял в руки веревку, один конец которой был привязан к пню, а другой — к Юркиному поясу.

— Почему за веревкой не следишь? — спросил он. — Видишь, о край скалы перетерлась. А вон еще. Это, верно, камнем во время взрыва рассекло.

— Чепуха, — сказал Юрка и жестом отчаянного парня сдвинул на затылок ушанку, — на ней и слона опустить можно!

— А пока что ты не слон… Эй, Федор, у нас есть запасные веревки?

Федор, коловший у обогревалки дрова, крикнул, что запасных веревок у них нет.

— Не пущу, — сказал Зимин. — Отвязывайся.

Юрка застонал, бросился уговаривать его, что с ним ничего не случится. Он клялся и божился, что веревка прочная и ему ничуточки не страшно, что вообще они привязываются зря и он готов спорить на месячную получку, что может преспокойно работать без веревки…

Зимин молчал и, казалось, сочувственно слушал его, и Юрка уже был уверен, что с этой минуты только начинается их настоящая дружба. Но Зимин спокойно выслушал его до конца, потом вынул из кармана складной нож, перерезал веревку в трех местах и пошел к обогревалке.

В Юркиных глазах забегали слезы.

— Ты брехал, Андрюха, — дергающимися губами проговорил он, — ты все брехал про него! Не стал бы он этого делать…

— Дуралей! — ласково сказал Андрей и надвинул Юрке на глаза сбитую на затылок ушанку. — Ничего-то ты еще не понимаешь. Ничего… А между прочим, бриться тебе уже пора… Пора бриться, слышишь?

И, сказав это, Андрей кашлянул, взялся за свою веревку и полез по скале вниз, полез туда, где задувал пронзительный ветер и в узких расщелинах тускло мерцал снег.

Федор вздрогнул и чуть не угодил топором по ноге: за спиной послышались легкие и быстрые шаги. Он знал, кто так ходит. И знал, куда сейчас его пошлют.

— Бросай топор, — сказал Зимин, — там Юрка в сосульку превратился.

Федор вонзил в кругляк топор и разогнул спину:

— На скалу?

— Да.

Вот и случилось это. Скала… В деревне, где жил он до стройки, не произносили этого слова: там не было скал. Оно встречалось в хрестоматии по литературе девятнадцатого века, над скалами обязательно реяли орлы, под ними клокотало южное море, и они гордо и неприступно высились в тумане. Это была не такая скала: бурая, угрюмая, отвратительная, где ветер режет лицо и леденит кровь, где жизнь человека висит на веревке в два пальца толщиной… Он делал все, чтобы не лезть на нее: добывал дрова, варил обед, починял обогревалку, но вот за ним пришли…

— О чем же речь? Я готов! — сказал Федор, и враждебно посмотрел в глаза бригадиру, и, вдруг испугавшись, что не смог спрятать своих чувств, расплылся в улыбке: — Докторский сынок, взяли на свою шею…

— А там, знаешь, чуточку холоднее, чем здесь.

— Ерунда! — отрезал Федор.

— И давай поторапливайся! — Зимин стал собирать в охапку поленья.

В голосе бригадира он чувствовал насмешку: хватит колоть дровишки и возиться у печки, полезай-ка и ты, братец, на скалу. Больше Федор не решился поднять на Зимина своих глаз. Он в этот миг ненавидел все: и багровый рубец на лице бригадира, и обогревалку с печуркой, у которой будет греться сейчас Юрка, и эту мерзлую, глухую, забытую богом Сибирь.

У края скалы посиневший от стужи Юрка отстегивал верхолазный пояс. Рядом торчал в снегу ломик и валялась веревка. Вчера был большой взрыв, и бурильщики с утра лазили и сбрасывали вниз слабо державшиеся камни и щебень.

Передав Федору пояс, Юрка заплясал на снегу, выбивая зубами дробь, и стал усиленно дуть то в одну, то в другую рукавицу.

— Висячих камней много? — спросил Федор.

— Есть… Пяток отправил вниз. — Юрка махнул длинной рукой, вылезающей из рукава стеганки.

Худоба… В чем только душа держится! Будь он покрепче и поупитанней, повелел бы бригадир ему, Федору, бросить топор у обогревалки и не погнал бы на эту скалу. И вдруг Федору захотелось ударить, обидеть Юрку.

— Дохлятина! — сказал он, потуже затягивая пояс.

— Зато ты разъелся… Мурло!

Это ему говорил Юрка, шумливый и безобидный сопляк! У Федора сжались кулаки.

— Может, на твоих харчах?

— Может…

Федор бросился на него, но Юрка отскочил, показал язык и, хлопая руку об руку, побежал к обогревалке. Федор сплюнул, поглубже натянул ушанку и завязал у подбородка тесемки. И опять сплюнул. Он думал, они хоть благодарны ему за все его заботы, а выходит, они — этот Зимин, Юрка, Андрей и Гришаков — ненавидят его и держат камень за пазухой…

Прежде чем спускаться, Федор проверил веревку: весил он немало. Выдернув ломик, подошел к краю пропасти. Внизу, далеко внизу, так далеко, что и посмотреть страшно, смутно белели торосы, льдины, поставленные на ребро ледоставом, и валялись отколотые взрывом камни. И они, эти торосы и камни, вдруг стали двоиться, троиться в глазах, шевелиться, плыть.

Федор отвернулся, закрыл глаза. Точно так было и в первый раз, когда бригада, прорубившись сквозь тайгу, вышла к берегу и он глянул вниз. Но тогда было еще хуже, а сейчас он немного привык.

Федор встряхнул головой и опять посмотрел. Теперь все было неподвижно и прочно.

Он подобрал веревку и начал осторожно спускаться по скале, ставя ноги на уступы. Прежде чем сделать шаг, Федор, крепко держась за веревку, долго пробовал одной ногой уступ и, только убедившись, что все в порядке, переносил на него и другую ногу. Откуда-то справа доносились удары ломика, там работал Андрей, и это придавало Федору уверенность. Вдоль скалы с бешеной силой свистел ветер, выдувая из расщелин снег, сек лицо ледяной крупкой, мешал дышать. Он старался держаться так, чтобы ветер бил в плечо и спину.

Внутри него все напряглось, в висках, туго стянутых ушанкой, стучала жилка, пальцы ног занемели. «Дурак, какой дурак! — шептал он, стараясь не смотреть вниз. — В два пальца веревка… Сдохнешь ни за хвост собачий, и не вспомнит никто…»

Захотелось курить. Выбрав поудобней уступ и не отпуская веревки, Федор кое-как достал пачку, прижал ее подбородком к груди и вытащил свободной рукой папиросу. Но ветер сломал ее, в зубах остался один мундштук. Федор выплюнул его, выругался и больше не пытался закурить.

Косматая, звериная, вся белая от инея тайга подступала к скалистым берегам Ангары, великой и безмолвной, закованной в толстый торосистый лед. Это безмолвие, тяжелое и холодное, давило его своим величием и дикостью. До чего же она огромна и равнодушна, Сибирь! Как иголка в стоге, теряешься в ней. Хоть всех людей земли пересели сюда, и то пустынной и глухой будет Сибирь… И до чего же одинок и ненужен здесь он, Федор, с этим жалким ломом и веревкой!

Федор глянул на Ангару, и опять в его глазах зашевелились грани вздыбленных торосов. Он плотней прижался к скале, закрыл глаза и переждал минуту. Нет, лучше не думать ни о чем. Мысли к добру не приведут. Вдруг ветер донес до него обрывок песни:

— «Хороша была Танюша…»

Пел Андрей. Ему все трын-трава. Бегает чуть не каждый день к своей Анке, Анке Степановой, инженерше по технике безопасности. Хороша девка — ничего не скажешь. Федор сразу открыл глаза. Больше голова не кружилась. Он полез дальше, помаленьку отпуская веревку и прилаживая ногу то в кривую трещину, то на обледенелый бугор. Наконец он достиг места, где вчера произвели массовый взрыв. Здесь горная порода — диабаз — отчетливо выделялась на темно-бурой скале огромным свежим пятном.

— Андрюха, греться! — донеслось сверху. — Давай мне…

Федор глянул вверх. На фоне белых облаков у края скалы чернела маленькая фигурка Зимина. Руки, ноги и грудь Федора опять стали наливаться тяжелой и горькой злобой: он, он, этот человек, погнал его сюда, а теперь пришел надзирать за ним. Будь он трижды проклят! Всё шуточки да прибауточки, беспечный и легкий — таким он кажется этим дуракам. А погляди в глаза ему — жмот. Недурненько устроился. Получает по седьмому разряду, да еще за бригадирство. Этак ему рубликов сто с лишним за день набегает. В месяц четыре косых… Ничего. Есть с чего шутить и веселиться, бегать и мерзнуть на ветру. А что он, Федор, имеет с этой скалы? Едва ли две тысчонки в месяц отвалят…

На своих руках, затылке, спине чувствовал он взгляд Зимина, насмешливый, шершавый.

К черту все! Он стал решительней спускаться по обледеневшим уступам — и, странное дело, так лезть было легче: скользкие бугры держали подошвы валенок, словно на них были шипы. Вот первый подозрительный камень криво торчит наружу. Федор ударил по нему ногой: камень шевельнулся. Тогда он нашел трещину и стал остервенело бить в нее ломиком. Острые брызги долетали до лица, секли щеки, но Федор продолжал бить. Взгляд Зимина еще жег его руки, и он рубил ломиком и в такт ударам шептал: «Смотри, смотри, жмот, сто с лишним мы не получаем, но тоже кое-что умеем делать…»

Наконец он вставил ломик в раздавшуюся трещину, нажал, и камень покатился вниз.

Чтобы передохнуть, Федор стал провожать его глазами. Соскочив на лед, камень с протяжным стуком запрыгал по Ангаре, круша на своем пути сугробы, и врезался в гряду торосов.

— Видал? — с угрюмой усмешкой спросил Федор. — Только дрова могу рубить? — Он опять взялся за ломик.

Одни камни вылетали из своих гнезд с первого удара, другие сидели прочно, и он оставлял их.

Впереди нависла огромная, тонн на двадцать, глыбища. С мрачным вызовом, по-бычьи глядела она своим широким лбом на Федора: а ну-ка, сунься! Он внимательней посмотрел на нее. В самом деле она страшно похожа на бычью голову: вон бугры бешено выпученных глаз, вон холодный раздувающийся нос, вон чуть отвисшая могучая челюсть. Того и гляди, замычит сейчас и, наклонив башку, бросится на него!

— А в Ангару не хочешь?

Федор подобрался поближе, оглядел ее.

Сидела глыба, как показалось ему, намертво, и в ее бычьей морде, в каждой ее морщине и складке застыла свирепая гордость: мощный взрыв не смог отколоть ее и унести вниз, и она все еще торчит из скалы, и попробуй сдвинь ее с места, выгони отсюда!

От глыбы веяло стужей, холод проник под полушубок, прожег брезентовые рукавицы; кончики пальцев мучительно заныли. Федор едва удерживал тяжелый ломик.

Трещин вокруг глыбы он не обнаружил. Тогда, придерживаясь за веревку, он скользнул под глыбу, выбрал узкий карниз для ног и приблизился вплотную. Глыба тупо смотрела ему в глаза, едва не касаясь лица. «Под тебя, пожалуй, килограммов десять взрывчатки нужно», — подумал Федор, выпрямился и двинул глыбу плечом. И вдруг его облил горячий пот: глыба шевельнулась и плотно прижалась к плечу. Нет, он не чувствовал ее многотонной тяжести, но она тесно придвинулась к нему.

Его охватил ужас. Перед глазами все поплыло. Он стоял, боясь дохнуть, и ощущал, как по спине течет пот, как от гулких ударов сердца сотрясается все тело и, казалось ему, вся скала. Но он стоял неподвижно, точно сам был куском этого дикого камня. Потом голова прояснилась, мысль заработала четко. Он все понял: глыба едва держалась на нескольких точках опоры, он задел ее, глыба сошла с одной из этих точек, и он сам стал этой точкой.

Решение пришло сразу: надо мгновенно отпрыгнуть в сторону.

Федор выпустил из рук ломик, покрепче взялся за веревку и стал потихоньку поворачивать ступни ног вправо. Незаметно для себя он чуть сдвинул корпус, и глыба еще плотнее прижалась к нему. Теперь держать ее было просто тяжело. С беспощадной ясностью понял Федор: никуда не уйдет он от этой бычьей морды, она раздавит его так же легко и равнодушно, как сапог давит в тайге ягодку клюквы…

Он стоял, прижавшись к ней, и чувствовал, как по телу бежит уже холодный пот. Уйти нельзя, это ясно. Если бы он находился сбоку, можно было бы попытаться отпрыгнуть, а то ведь он стоит посередине глыбы.

А где-то там, за шесть тысяч километров отсюда, может, идет сейчас мать от колодца с ведрами на коромысле и смотрит на дорогу: не видать ли почтальона? Да, письма еще будут приходить, он недавно отправил два, одно за другим… Снегирь раскачивается на рябине под окном родительской избы… Председатель, завидев мать у свинарника, щурится: «Ну как там твой бегун, Дарья?» — «Справно, не жалуется, заработки хорошие…» Поземка метет по деревне… Могилы на кладбище, как сугробы, и черный крест на дедовой могиле опять накренился, и на нем сидит, чистит клюв злая черная ворона… И вдруг ворона взлетела с креста. Кто испугал ее?

— Ф-е-е-едор! — донеслось откуда-то из страшной дали и замерло.

Он очнулся. Надо отозваться. Немедленно отозваться! Но он и рта раскрыть не мог, так напряжено было все тело. Казалось, раскрой он рот — невольно сдвинешься, и глыба навалится еще тесней. Она и так давила все тяжелей, все невыносимей, и он с каждой минутой дышал учащенней, упираясь руками в шершавый камень.

Голос раздался ближе.

— Здесь я, зде-е-есь… Помоги-и-и… — отозвался Федор, но и сам не услышал своего голоса. Он даже не прошептал эти слова, а только слабо шевельнул пересохшим языком и губами, а может, эти слова лишь промелькнули в его сознании, и ему показалось, что он прошептал их. Легкий шорох скользнул где-то рядом — повернуть головы Федор не мог.

— Чего не откликаешься? — услышал Федор и увидел перед собой Зимина.

Ничего сказать Федор не мог, только несколько раз беззвучно пошевелил он губами. Глыба все сильней давила на плечи, коленки занемели, опухли; вот-вот подогнутся. Странная тишина, тяжелая, острая, пахнущая больницей тишина вошла ему в уши, заложила их и стала медленно растекаться по телу, наполнять веки, тянуть их вниз. Он понял, что теряет сознание. Но вдруг в этой сонной, в этой последней тишине раздались гулкие, как взрывы, слова:

— Федор, слушай меня… Ты слышишь?

Сухие губы Федора чуть шевельнулись.

— Я возьму камень, а ты, когда я скажу, уходи. Вниз и в сторону. Осторожно уходи… Не задень… Ты понял?

Федор моргнул и почти тотчас, ощутил на согнутой, почти сломанной своей шее теплое дыхание.

— Давай… — прошептал возле самого уха голос. — Ну?

Федор стоял ни жив ни мертв: стронься хоть на миллиметр — глыба сорвется и мгновенно раздавит его.

— Уходи, — напряженно повторил голос.

Федора словно прибило к скале.

— Пошел! — закричал Зимин.

Млея от ужаса, Федор оторвался от глыбы и почувствовал невероятную, ошеломительную легкость.

Глыба не давила, не надвигалась, не преследовала, она оставила его в покое.

Судорожно сжимая обеими руками веревку, он опустился еще и отпрыгнул в сторону. Его круглое, краснощекое лицо залила бледность. Оно как-то все обвисло, перекосилось, а губы мелко дрожали. Он глянул со стороны на эту глыбу, широколобую, тупую, дикую, и увидел под ней маленькую тонкую фигурку человека в ушанке, стеганке и валенках, с блестящими кольцами на поясе. Она, эта слабая, беспомощная фигурка, удерживала многотонную глыбищу.

И когда Федор подумал, что минуту назад он стоял на этом же месте, к горлу подступила тошнота и перед глазами закачалась скала, и эта глыба, и Ангара, и он, чтобы не упасть, припал к качающейся стене.

— Саша! — вырвалось у него. Он впервые назвал бригадира по имени.

Нет, тяжесть не отпустила Федора, с новой силой давила она на него, сжимала, сплющивала, и не было от нее спасения.

С замирающим сердцем увидел он, как бригадир медленно повернулся лицом к глыбе, удерживая ее грудью и руками. Потом… Потом произошло что-то малопонятное и неправдоподобною Зимин стремительно оттолкнулся ногами от скалы, очутился в воздухе и, мгновенно подтянувшись на веревке, оказался над глыбой, а она прошла под ним и, увлекая водопад камней, загрохотала вниз. Зимин ударился о стену и повис на веревке. «Жив ли?» Еще мгновение, и он зашевелился, уперся валенками в скалу и, перехватывая руками веревку, полез вверх.

Когда Федор, ослабевший и мокрый, еще не поборов дурноту, кое-как взобрался на скалу, бригадир отвязывал от колец веревку. На его лбу вспухли две большие шишки, левая щека была рассечена, и из нее на снег текла кровь.

Все перевернулось внутри у Федора.

— Саша…

Он хотел еще что-то сказать, но голос осекся.

Зимин отвязал веревку, кинул на землю и приложил к щеке горсть снега.

Когда снег набух и стал весь красный, он бросил мокрый, с отпечатками пальцев комок на землю и взял новую горсть.

— Пурга будет завтра, — сказал он, — посмотри на закат.

Но Федору не было дела ни до неба, ни до пурги. Он подошел к бригадиру, не зная, что делать, что сказать, куда деть свои большие ненужные руки.

Зимин, прижимая к щеке горсть снега, пошел к обогревалке, а Федор остался на краю скалы. Он смотрел вслед Зимину, и впервые за два года Сибирь не показалась ему такой холодной и неуютной.

Два человека спят на дощатых нарах, а один сидит на ящике и смотрит в железную печурку. Гудит пламя, дрова быстро чернеют, превращаясь в уголь и пепел. Человек всовывает в дверцу новые смолистые поленья, и они мгновенно сгорают. Но зато в обогревалке тепло, и никак не скажешь, что здесь Сибирь, и спящим на досках, наверно, снятся хорошие сны.

Человек сидит у печки и смотрит, как клокочет огонь и на поленья набрасываются языки, то синие, то желтые, то красные. А за тонкими стенками обогревалки стонет ветер, точно он промерз, и дергает дверь — тоже хочет погреться у печки. Временами ветер доносит приглушенный стук и треск: это его товарищи с тяжелыми буровыми молотками висят на скале и окоченевшими руками сверлят в твердом камне шпуры для аммонита. Через несколько лет здесь подымется ГЭС. Ангара хлынет в турбины, по берегам раскинется город с асфальтированными улицами, и побегут по ним троллейбусы, в скверах вспыхнут светильники, а на перекрестках будут продавать мороженое и газированную воду. А сейчас…

Бездомный ветер рвет дверь обогревалки, заваленной снегами. Двое мужчин в ватной одежде раскинулись на грязных нарах, а третий сидит у печурки и неподвижно смотрит в огонь.

Он без ушанки. Лицо у него худое, с шершавой кожей, с косым шрамом на правой щеке, волосы свалялись, как войлок. Он еще молод, но оттого, что он задумался, вдруг откуда-то понабежали морщинки на лоб, под глаза, и кажется, что он не так уж молод: много пожил, многое видел. Он и вправду не очень молод: тридцать три. Он сидит сгорбившись, невысокий, крепкий, в расстегнутой телогрейке, сидит и смотрит, как кипит, клокочет, мечется в печурке огонь. И вдруг огонь превращается в костер на берегу Днепра: пламя и законченный котелок на проволоке и запах ухи заполняют обогревалку. Человек смотрит в огонь, и внезапно пол под ним начинает вздрагивать и сотрясаться — танк мчится вперед, и его гремучие гусеницы переваливаются через бугры, канавы, кюветы, окопы, и он, пригнувшись, сидит за рычагами. Горят русские города, как ворохи сена, пылают села, ветер раскачивает потемневшие трупы повешенных у вокзала. Стелется дым, черной гарью оседает на поля, на снега, на мокрые лица, на бинты солдат. Огонь ползет по стране, ползет по лесам, перехлестывает реки, и вот он уже подымается по ступеням рейхстага, шатает над городом огромное густое зарево…

Человек смотрит в печку. Возле него спят двое товарищей, крепко спят, спят, пригвожденные к доскам. Ему не спится. Он сидит и слушает, как с Ангары ветер доносит треск буровых молотков, и думает о них, надежных парнях, которые заскорузлыми ручищами, как слепого медвежонка, берут за холку Сибирь. А огонь в печурке гудит, поет на все лады, клокочет, тепло растекается по телу — до утра сидел бы так, и смотрел, и грелся, и думал…

Вдруг распахивается дверь, и в домик вместе с клубами пара с грохотом входят трое мужчин в ушанках и стеганках, перетянутых верхолазными поясами. Они все в инее, в каменной пыли. Шаг у них тяжелый, усталый, скрипучий — шаг рабочих людей.

Человек, сидевший у печурки, поднимается, натягивает на свалявшиеся волосы ушанку, запахивает телогрейку. Двое спавших на нарах встают, протирают кулаками глаза и прыгают на пол. И трое мужчин захлопывают за собой дверь и уходят в жестокий мороз, в теснящий дыхание ветер. Они идут к громадной дикой скале, нависшей над Ангарой, — здесь будет дорога к будущей плотине, — и только робкий сизый дымок, вьющийся над трубой домика, напоминает им о тепле и уюте, о том, чего вдоволь будет у людей, которые придут сюда после них. А те трое, что пришли из стужи, расстегивают телогрейки и подбрасывают в печурку дрова.

Они сидят у огня, слышат, как ветер дергает дверь и временами доносит стук буровых молотков, и они думают о тех, кто сейчас на скале…

Летом в чуме было тесно, но весело, а сейчас хоть и просторно, зато тоскливо. В конце августа отец увез в Нарьян-Мар двух сестер в педагогическое училище и брата в школу-интернат, а Ваське еще рано учиться. Он сидит у оконца и слушает, как потрескивает в железной печурке хворост. Мама, напевая про себя, шьет тобоки из черных камусов — шкурок, снятых с оленьих ног. Ребята из соседнего чума звали его побросать тынзей на головки нарт, но Васька не пошел: еще год назад он редко промахивался и точно набрасывал ременную петлю на головку, — пусть учится, кто не умеет.

Плохо и то, что после обеда мама уезжает в город проведать ребят. И Васька останется один. Отец не в счет. Он или дежурит в стаде, или целыми днями играет у соседей в домино и приходит сюда только есть да спать. С мамой тоже не часто удается поговорить — весь день она занята: то скоблит шкуры, то шьет одежду, то печет лепешки и варит мясо. Мама уже старая. Сегодня утром, проснувшись, Васька услышал, как она со вздохом сказала отцу:

— Знаешь, какой сегодня день?

— Какой? — Отец стучал поршеньком рукомойника.

— Сорок мне стукнуло сегодня. Сорок лет!

— Ну? — ахнул отец, не переставая мыться.

— И оглянуться-то не успела…

— Да-а, — протянул отец, морщась от попавшего в глаза мыла. — Совсем ты у меня старуха… Ну, давай скорей чаю!

— Сейчас, сейчас, — засуетилась мама.

И Ваське стало жаль, что ей уже так много лет и она, наверно, скоро умрет. Он даже слабенько всхлипнул в подушку.

Как-то Васька был в соседском чуме, когда там справляли день рождения тети Насти; дядя Сеня подарил ей отрез на платье и звонкие синие бусы, шутил и смеялся, и у тети Насти целый день не сходила с лица улыбка. Даже ведра несла с озера — и улыбалась. Смотреть приятно было. А здесь, в их чуме, все не так. Васька и не помнит, когда мама смеялась, шутила…

Раздался громкий шепот:

— Вась, а Вась!

В дверях стоял Степка, помахивая смотанным тынзеем.

— Чего?

— Идем побросаем. Не получается у меня.

— А ну тебя! — сказал Васька и вдруг, что-то соображая, оглянулся на маму и тихонько засмеялся. Потом показал Степке язык, влез в меховую малицу и выскочил из чума.

Достав из-под шкуры на нартах тяжелый отцовский тынзей, он помчался к леску. Степка истошно кричал о чем-то, но Васька не слушал его.

Снег был глубокий, и, чтобы не провалиться, мальчик бежал по свежему следу нарт. Тобоки упирались в твердую, оттиснутую полозьями корку.

Стадо паслось невдалеке от стойбища. Кучками разбрелись олени среди елочек и березок, копытами разрывая снег и доставая ягель.

Залаяли собаки, и Васька быстро нашел дежурного пастуха, дядю Андрея. Он сидел на нартах в совике и тобоках — большой, насмешливый — и играл с лайками, привязанными к копылам нарт.

Приняв деловитый вид, Васька с тынзеем под мышкой подошел к дяде Андрею и сказал:

— Быков ловить пришел.

Пастух не удивился. Не раз помогал мальчик отцу вылавливать в стаде ездовых быков, но не было случая, чтобы он пришел один.

— А отец где?

— В домино играет.

— По-нят-но! — усмехнулся пастух и сыпанул на собак горсть снега.

Собаки взвизгнули и заплясали на задних лапах. Пастуху было скучно, и он хотел продлить разговор с мальчиком:

— А быки зачем?

— Нужны.

Васька стоял маленький и надутый: перед этим большим веселым человеком хотелось казаться строгим и непреклонным. Но это плохо получалось. У него были пухлые губы, малиновые от мороза щеки. Две круглые черничины глаз смотрели отчужденно, сердито, и от этого неуклюжая, в длинной малице фигурка его напоминала медвежонка, вообразившего себя взрослым медведем. Но чем сильней хотелось рассмеяться пастуху, тем серьезней держался он.

— Хоть разрешение просишь, и на том спасибо.

Васька молчал и в упор свирепо смотрел на пастуха.

— Пожалуйста, Василь Иваныч! Может, выгнать для тебя стадо на лужайку?

— Не нужно, — буркнул Васька.

— А хочешь, я поймаю тебе быков? Отличных! А то, смотри, не справишься — руку выкрутят.

Васька поглядел на оленей, на бесцветное зимнее небо и покачал головой:

— Не хочу.

— Ну, валяй! Не маленький уже. Я в твои годы свою упряжку имел… Ездовых-то знаешь?

Васька не удостоил его ответом: кто ж из ребят не знает ездовых!

Он побежал к небольшой группке оленей, а пастух остался сидеть на нартах. Он знал: ловить оленей в стаде — дело нелегкое и для взрослого мужчины, и непонятное упрямство шестилетнего мальчика удивляло его. Он нарочно не навязывался в помощники: забавно посмотреть, как малыш будет работать с тяжелым тынзеем.

Васька подбежал к группке из десятка оленей, сразу нашел ездового, белого, с черным пятном на спине, — его он видал в упряжке. Васька был так мал и неприметен, что занятые добыванием корма олени и внимания на него не обратили. Подбежав метров на семь — иначе не добросишь, — Васька остановился, передохнул.

Белый олень, пригнув голову, копался в глубоком снегу, ног его не было видно. Мальчик негромко хоркнул. Белый вскинул голову. Васька бросил моток тынзея. Со свистом разворачиваясь в воздухе, тынзей накрыл оленя. Рывок — и петля захлестнула рога. Олень был ученый, смирный. Привыкший к тому, что время от времени его ловят и впрягают в нарты, он и не пытался бежать. Не ослабляя тынзея, Васька подошел к быку. Дотянуться до рогов, чтобы снять петлю, он не мог и потянул за ремень. Олень послушно нагнул голову, и Васька привязал его за шею к кривой березке.

Ездовых быков в стаде было много, но он искал только белых, а белая масть встречается редко. Странное дело, но почему-то белые олени бывают слабыми, и бегать в упряжке их учат редко.

Минут десять ходил Васька от одной группки к другой, прежде чем заметил белого быка с рыжеватым ухом. Мальчик подкрался к нему, метнул тынзей — и петля задела за отросток рога. Белый закинул голову, рванулся, и петля соскользнула.

— У-у-у, черт! — Васька стал сматывать тынзей.

Полчаса ходил он за оленем, но тот держался настороженно и не подпускал близко. Наконец олень зашел за кустики ивняка и, позабыв о Ваське, принялся раскапывать снег. Васька подполз к нему метров на пять и швырнул тынзей.

Петля туго затянула передние ноги. Олень прыгал, брыкался, устрашающе мотал рогатой головой, но Васька крепко держал в руках тынзей.

Сзади раздался смех. Это придало Ваське отчаянную уверенность. Он бросился к быку, схватил за холодный отросток рога и гортанно крикнул. Олень тут же присмирел.

«Еще одного, и хватит», — подумал Васька, привязывая оленя к березке. И вдруг он увидел третьего белого быка.

Огромный, он вел себя так, точно Васьки и на свете не существовало. Бык увидел его, но спокойно продолжал пастись. Васька двинулся к нему. И сам не понимал зачем. Даже отец редко ловил этого быка в упряжку — до того крутой был у него нрав.

«А я поймаю… — вдруг решил Васька и закрыл от страха глаза. — Подкрадусь, брошу получше тынзей — и поймаю! А сорвется так сорвется, не затопчет же он меня!..»

Петля мелькнула над быком. Он заметил ее тень и ринулся вперед. Васька дернул за ремень. Бык не успел проскочить петлю. Она опоясала его, туго врезавшись в живот. «Плохо! — мелькнуло в голове у Васьки. — Когда зацепишь за рога, олень быстро устает и не тянет так сильно, а когда петля перехватит живот — плохо!»

Бык бешено хоркнул, взбрыкнул задними ногами и помчался из леска в открытую тундру.

— Стой, дьявол! Стой! — закричал Васька, едва поспевая за оленем, и покрепче намотал на руку тынзей.

Бык бежал все быстрей и быстрей. Васька споткнулся о кочку, упал в снег и поехал на животе. Когда ремень чуть ослаб, он вскочил, но опять зацепился за что-то, грохнулся, и олень потащил его на боку. В рот набился снег. Его швыряло с живота на спину, с бока на бок. А скорость все возрастала.

«Отпущу тынзей», — подумал Васька. Но другой голос шепнул: «Нельзя, не смей! Какой же ты тогда оленевод! И дядя Андрей смотрит…» Он опять попытался встать на ноги, упереться в кочку и удержать быка. Но лишь поднимался — и его опять сбивало с ног, и он катился по тундре, подпрыгивая на буграх, проваливаясь в ямы и лощинки. Тынзей резал руку, дергал — вот-вот совсем выдернется… Но Васька не отпускал ремня.

Он не помнил, сколько времени волочил его так олень, только вдруг ощутил: скачка прекратилась. Неужели тынзей оборвался?

Собрав последние силы, Васька поднялся на ноги. Голова закружилась, и он, не устояв, повалился в снег. Откуда-то издали, не то с неба, не то из-под земли, доносился голос дяди Андрея.

Васька стиснул зубы, кое-как встал. Опять все закачалось, поплыло перед глазами, он зашатался и, чтобы не упасть, встал на колени. Постоял так минуты две. Потом поднялся и огляделся.

Вот тебе и на! Тынзей совсем не оборвался. Олень, кружа по тундре, замотал его за куст ивы, запутался и неподвижно застыл, точно кто-то сильный и уверенный поймал его и он подчинился ему.

Когда Васька ремешком обвязывал шею быка, к нему подъехал дядя Андрей.

Мальчик чувствовал боль во всем теле: ныли от ушибов колени и локти, ломило спину, а бока, казалось, покрылись сплошным синяком.

— Жив?

Васька промолчал. Он не был уверен, что в силах пошевелить губами. Он повел оленя к пойманным раньше быкам, и пастух на упряжке поехал, рядом.

— Садись, подвезу, — сказал он, видя, что мальчик собирается пешком вести оленей к стойбищу. — Вмиг домчимся.

— Ноги имею, — ответил Васька.

— А для кого это ты ловишь белых? Не за невестой ли едешь?

— Ага, — буркнул мальчик.

Пастух отъехал в сторону, а Васька, сохраняя величайшую серьезность, повел оленей к стойбищу. Крупные и сильные, они покорно шли за ним, крошечным и надменным. Там он запряг их в нарты матери, небольшие и легкие, с гнутым верхом у задка, спрятал под шкуру отцовский тынзей и пошел к чуму.

За невестой ему ехать, конечно, рановато. Но если один человек хочет сделать приятное другому человеку, и особенно если этот человек — женщина, в тундре принято впрягать в нарты стройных и крепких, одной масти оленей, и лучше всего, если они белые. Белые-белые, как снег!

Тело еще ныло, но боль теперь скорей была похожа на усталость.

Отряхнув от снега тобоки и малицу, Васька вошел в чум и сел на шнуры у окошка. Мама, все еще шившая обувь, зачем-то вышла на улицу. Вернулась она с сияющим лицом и бросилась к ящику с одеждой — собираться.

Через час пришел отец: близился обед.

— Иванко, — сказала мама отцу, и голос ее дрогнул, — давно на таких не ездила! Никогда не забуду этого!

Отец высморкался и снял с печки чайник. Увидев расцарапанное в кровь Васькино лицо, вздохнул, задумался и ничего не сказал. Обедали молча. А после обеда мама уехала к дочерям и сыну в город — уехала на трех быстроногих, на трех белоснежных оленях.

Все было, как в настоящем стаде: одни — мальчишки-пастухи — как угорелые бегали с тынзеями; другие — олени — хоркали, прыгали из стороны в сторону, увертывались от летящих на них арканов. Пастухи хитрили: бежали наперерез оленям, пугали их криками и метко бросали тынзеи. Так ведут себя и настоящие оленеводы, когда им нужно поймать в стаде ездовых быков для нарт.

И вдруг в этой мешанине и суматохе раздался крик Женьки Канюкова:

— Упряжка!

И тотчас ребята забыли, кто из них пастух, кто олень. Женька показывал рукой на гребень зеленого холма: по нему бежала пятерка серых, впряженных в нарты оленей.

— Плохо бегут, — сказал мальчишка с царапиной на носу. — Или быки устали, или груз большой.

Скоро все увидели на нартах две фигурки. Собаки с лаем бросились навстречу упряжке. Вот упряжка обогнула озерцо, скрылась в лощине, вынырнула, и олени вынесли нарты к самым чумам. Ребята окружили их, замолкли, разглядывая нового человека.

— Чего вытаращились? — сказал пастух дядя Ипат, слезая с нарт. — Товарища вам привез, чтоб не скучали.

— А нам и не скучно, — заявил мальчишка с косой царапиной на носу.

— Заткнись! — Женька замахнулся свернутым в моток тынзеем.

Низкорослый человек, сидевший на нартах с пастухом, сдвинул с головы капюшон малицы, и на ребят глянула краснощекая девчоночья мордашка с любопытными карими глазами. Девчонка поправила на затылке черные косички с бантиками и сказала тоненьким голоском:

— Голова разболелась. Ехали, как по морю.

Женька заинтересовался:

— А ты что, по морю плавала?

— Плавала, — сказала девчонка. — Из Архангельска в Нарьян-Мар на «Юшаре». Как ударит волна, как качнет, как подбросит вверх, а потом вниз, — голова кружится и болит. А здесь вместо волн — кочки.

— Это называется морская болезнь, — заметил Женька. — Я читал. А тебя звать-то как?

— Лена.

— А я Женька, — сказал он и с размаху кинул ей руку, как это делают взрослые, знакомясь.

Мальчишки захохотали, а Женька покраснел и запнулся. И, чтобы приятели не заметили смущения, он засы́пал ее вопросами:

— Ты городская?

— Да, — грустно сказала Лена.

— И в тундре не была?

— Нет.

— И в чумах не жила?

— Не жила.

— А еще ненка! — засмеялся мальчишка с поцарапанным носом.

Женька уже хотел дать ему подзатыльник, но девчонка не обиделась, и все обошлось по-хорошему.

— Я в городе родилась, откуда же мне жить в чуме?

— В чуму, — поправил поцарапанный нос.

— Ой, сколько тут цветов! — вдруг вскрикнула Лена, оглянувшись; бросилась к небольшой лужайке, опустилась на колени и стала быстро рвать лиловые колокольчики и белые ромашки.

Их было много, и она все ползала на коленках и рвала. Собрав в пять минут целую охапку, она встала, окунула в них лицо — оно сразу заблестело от росы — и засмеялась.

Женьке почему-то стало досадно.

— Да разве это цветы? — сказал он. — Остатки одни… Весной бы приехала — смотреть больно!

— Правда? — удивилась она.

— А то вру, что ли!

Девчонка поровней уложила в букете цветы.

— А какое тут у вас небо! — неожиданно сказала она, закинув голову.

Небо было самое обыкновенное, и Женьке хотелось поподробней узнать ее мнение об их небе.

— Какое? — спросил он.

— Синее-синее! У нас такого никогда не бывает.

— Ну, вот еще!

— Честное слово! Как стеклышко. Ясное, легкое. А я думала, оно везде такое, как у нас.

Женька почесал затылок.

— А сколько тут озер! Едешь, а они смотрят на тебя, как глаза, огромные глаза великана. Добрые такие и очень смелые.

Ни разу еще не попадались Женьке такие девчонки. В стойбище их было пять. Они качали люльки, подвешенные на ремнях к шестам, бегали за хворостом, носили с озера ведра с водой, шили пимы и паницы. Это были свои, привычные девчонки, и он не замечал их; а эта Ленка была странная, не похожая на всех. И небо для нее особое, и обычные озера кажутся великанскими глазами. А на цветы как налетела! Точно первый раз в жизни видит. И глаза у нее вырезаны как-то мечтательно, грустно, и они очень ясные, доверчивые: наверно, она никогда еще не обманывала…

В это время из чума вышла жена Ипата, увела Ленку в чум, и Женька не успел даже спросить, надолго ли она приехала сюда, в каком классе учится, страшно ли плыть по морю и что идет быстрей — оленья упряжка или пароход…

Вдруг его крепко дернуло, и он чуть не упал. Тугая петля тынзея захлестнулась на его груди. Женька взвился на дыбы, захоркал по-оленьи и понесся в тундру: охота продолжалась. Он играл и время от времени поглядывал на чум дяди Ипата: не выйдет ли из чума Ленка, не захочет ли поиграть в их любимую мальчишечью игру?

Другие девчонки вечно строят из палочек крошечные чумики, покрывают их кусочками шкурок, внутри постилают меховые постели и укладывают тряпичных кукол, и никаким криком не докличешься их поиграть в «олени и пастухи». А Ленка может согласиться: она ведь не такая, как другие…

Но она не выходила. Несколько раз Женька нарочно пробежал возле ее чума и даже остановился один раз, сделав вид, что потерял что-то. Из чума донесся Ленкин смех, легкий перезвон чайных ложечек — чай пьют, говор дяди Ипата, и мальчишка еще раз пожалел, что она все сидит в чуме. И даже рассердился на нее за это.

Ночью Женьке приснился шторм: по клокочущему морю плывет пароход, его швыряет с волны на волну, все пассажиры попрятались внутрь, а Ленка пляшет на палубе. И чем сильней она пляшет, тем резче кренится пароход, и, очевидно, он потонул бы, если бы не настало утро и Женька не проснулся бы…

Женька пил чай и думал, что хорошо бы расспросить ее про атомный ледокол «Ленин», который недавно спустили на воду, — она, наверно, знает. Но как увидеть Ленку? Почему она упорно сидит в чуме? Или она выходит тогда, когда он сидит в своем? Тысячи раз бывал Женька в жилище дяди Ипата, ничего не стоило сунуть туда голову и сейчас, но все же было неловко: подумаешь, приехала из города девчонка, а он уже и бежит к ней! Вчера он запросто познакомился и разговаривал с ней, а сегодня, после всех этих мыслей и сна, в котором она отчаянно плясала на палубе кренящегося парохода, было как-то неловко.

И даже когда приятель Ванька чуть не силой потащил его в Ленкин чум, чтобы узнать, не привезла ли она из города интересные книжки, Женька заупрямился, как необъезженный олень:

— Чего я там не видел?.. Не нужны мне книжки…

И Женька не пошел. Он вернулся в свой чум, задумчивый и недовольный собой и всем на свете, лег на шкуры, которые мать еще не успела скатать, смотрел в мокодан — синее отверстие над головой — и долго-долго думал. Потом мать гоняла его за водой, и Женька послушно бегал, и снова валился на шкуры, и смотрел на круглый клочок неба, и думал. Затем взял «Библиотечку оленевода» — книжечку с одной обложкой и четырьмя вставными брошюрками — и стал машинально листать их. Вдруг он чуть не подскочил — так внезапно раздался знакомый голос:

— Ты чего в чуме все?

Женька страшно смутился.

На Ленке уже была не малица, а короткое черное платьице и синяя кофточка, и только на ногах оставались рыжие оленьи пимы.

— А ты чего?

— Ничего… Пришла вот… Знаешь, давай будем дружить.

У Женьки сильно забилось сердце, и он уже хотел тут же выпалить: «Давай, конечно, давай!». Но он не выпалил, а помедлил и довольно равнодушно протянул:

— Ладно… будем…

Глаза ее радостно заблестели.

Увидев над головой длинную коричневую полоску, сушившуюся на веревке, Ленка от любопытства приоткрыла рот.

Женька сразу почувствовал облегчение: вот тут-то он может блеснуть! И он со всеми подробностями стал рассказывать, что с хребта убитого оленя сдирается одна такая лента сухожилий: с большого — длинная и широкая, с маленького — короткая и узкая. Она долго сушится на воздухе, потом разрывается на отдельные жильные ниточки, и женщины шьют ими обувь и одежду, шкуры, покрывающие чум, сумки и различные вещи из кожи. И в подтверждение своих слов Женька сорвал с веревки высохшую и покоробленную ленту, отделил ногтем от края одно волоконце, потянул, взял один конец в зубы, другой покрутил в пальцах и показал девчонке тонкую коричневую ниточку.

— И мои пимы сшиты ими? — Она топнула ногой по латам-половицам.

— Ну да.

В ее узких глазах заиграло веселье.

— И такими тонкими? Сочиняешь все!

Женька протянул ей нитку:

— На, разорви.

— Пожалуйста. Считай до трех.

Она намотала на пальцы жилку, закусила губу и, когда Женька сказал: «Три!» — дернула. Нитка не порвалась. Тогда Ленка стиснула зубы, дернула сильнее и сморщилась от боли: тонкая нитка чуть не до крови разрезала пальцы.

Женька похохатывал и ерзал от удовольствия на латах, но Ленка так легко не сдавалась. Минут пять еще рвала она, дергала, тянула эту скользкую нитку. На висках ее взбухла тонкая синяя жилка, лоб повлажнел, она кривила и морщила губы, сопела, закрывала от натуги глаза, но все было бесполезно. Тогда Ленка протянула ему нитку.

— Ничего, — сказала она и вздохнула. — Крепкая.

— То-то.

В чум вошла мать. Она сунула в дверцу железной печки ворох хвороста, подожгла и принялась большим и грязным птичьим крылом подметать латы. Женька заметил, что девчонка пристально смотрит на крыло и брови ее вздрагивают, точно она усиленно думает о чем-то. Ну что Ленка нашла в нем? Грязное, обтрепанное, почерневшее от копоти, это крыло давно валялось у печки, и на него лишь тогда обращали внимание, когда нужно было подмести в чуме.

Как только мать вышла, девчонка схватила крыло и стала ощупывать и рассматривать его:

— Чье?

— Лебедя… Отец убил на озере. Мясо съели, а крылом вот подметаем…

Ленка изумленно посмотрела на Женьку.

Потом она расправила крыло, и оно, жалкое, с истертыми краями, похожее на тряпку, неожиданно оказалось огромным, белоснежным, упругим крылом, и даже потертые краешки перьев не портили его. Женька сразу вспомнил живых лебедей, когда, распуганные, они поднимаются с озера и, загребая воздух могучими тугими крыльями, поднимаются вверх и уносятся вдаль. Никогда еще, видя это потемневшее от пыли и грязи крыло, Женька не представлял живого, сильного лебедя, которому оно когда-то принадлежало.

— И вот он летит! — воскликнула Ленка, приставила расправленное крыло к плечу, замахала им и пробежала по латам, обдавая Женьку свежим ветром.

Он тихонько засмеялся. Нет, с ней не было скучно, с этой смешной девчонкой из города! С ней просто замечательно было Женьке: все вокруг, такое обыкновенное и привычное, вдруг становилось иным.

Ленка ушла к себе, а он валялся на свернутой постели, веером распускал лебединое крыло и думал, что оно вправду очень красиво, — как не замечал он этого раньше? Потом Женька выбрался из чума. Ромашки и колокольчики, унизанные росой, бросились ему в глаза и обдали тонким, чуть слышным запахом. Небо над стойбищем было удивительно высокое, прозрачное, и на него, не отрываясь, можно было глядеть часами. А озера! Они слепили его чистотой, острой синевой, они смотрели на него своими доверчивыми ясными глазами…

Как он не видел этого раньше? Что с ним случилось? Почему так изменились тундра, небо, озера и даже это обшарпанное крыло?

Часа три бродил Женька за стойбищем, трогал цветы и травинки, брал на зуб узкие листики полярной ивы и подолгу смотрел на бегущую, плетеную, как тынзей, струйку ручейка, с журчанием падавшую в маленькое озерцо. Мать, к счастью, никуда не посылала его, и мальчишки не звали играть. Хорошо было одному побродить по тундре, постоять, подумать, ощутить лицом дуновение прохладного ветра…

После обеда Женька опять столкнулся с ней у ларя.

— Пошли купаться, — внезапно предложила Ленка.

Женька покраснел и пожал плечами.

— Что, не умеешь?

— Не умею… — Голос его прозвучал жалобно.

— А я хочу искупаться. Ох как хочу!

— Пойдем, — с готовностью отозвался Женька, — сейчас я позову ребят.

И скоро трое мальчишек и две девчонки шли к дальнему Утиному озеру.

День был теплый, солнечный, и вода в озере хорошо прогрелась. И все-таки Ленка взвизгнула от холода, когда прыгнула в озеро. Она плыла, высоко закидывая руки, и вода, расходясь в стороны, покачивала осоку. Никто из ребят плавать не умел: в тундре не принято купаться, и, наверно, поэтому все пришли поглазеть, как это можно по доброй воле влезть в воду да еще плавать.

Однако плавала Ленка недолго. Минуты через три она выскочила на берег вся посипевшая, кожа на руках и ногах ее покрылась маленькими пупырышками, и зуб не попадал на зуб. Она замахала руками, запрыгала по песку, потом отжала трусики; хохоча и напевая что-то, вприпрыжку пробежала по берегу и стала натягивать на мокрое тело платье; оно никак не хотело надеваться, и приходилось силой расправлять каждую складку.

— Ну как, холодно? — спросил Женька.

— О-очень, — выбили ее зубы.

— Давай поиграем в «пастухи и олени» — сразу согреешься.

— Давай! — согласилась Ленка.

Они вернулись в стойбище. Женька дал ей тынзей и объяснил, как надо бросать: один моток держишь в руке, второй, с особой косточкой на конце, через которую пропущена петля, бросаешь; когда петля накроет жертву, нужно быстро дернуть к себе, чтобы захлестнуть петлю.

— Ну, я — олень, а ты — пастух! Бросай! — И Женька побежал от нее.

Ленка швырнула тынзей, ударила его в спину, и ремень, раскрутившись только наполовину, упал на землю.

— Не так бросаешь! — крикнул Женька, помогая ей сматывать тынзей. — Бросать надо чуть вперед, а не назад… Ну, давай! — И он опять помчался от нее.

Теперь тынзей перелетел и упал справа от мальчишки.

— Целиться надо, раззява! — с досадой крикнул Женька.

— Не получается у меня, и все!

— А ты думаешь, мы сразу так и научились? Бригадир наш, рекордсмен по метанию тынзея, думаешь, сразу получил приз? Вот с такого возраста учился. — Женька отмерил вершок от земли. — Ясно?

Раз пять бросала она тынзей, и все неудачно.

— Я такая бестолковая, — сказала Ленка со слезами в голосе. — Давай уж лучше я буду оленем…

Олень из Ленки получился отличный. Она приставила к голове высокие ветвистые рога, сброшенные зимой важенкой, подпрыгнула по-оленьи и во весь опор полетела по тундре, перескакивая кочки и канавки, и не каждый олень, верно, обогнал бы ее. Сразу три «пастуха» бросились за Ленкой: двое сзади и один наперерез — Женька. Вот он стремительно бросил тынзей. Заслышав свист, Ленка метнулась в сторону. Опять свист. Она ринулась в другую сторону, и петля скользнула по ее плечу. И вновь вверху мелькнула тень — девчонка взлетела на дыбы, но было поздно: толчок — рога над головой рвануло в сторону, и мальчишка с поцарапанным носом потащил ее к себе, перебирая в руках туго натянутый тынзей. Тут же ее заарканил за плечи и Женька.

— А ну, уходи! — заорал на него мальчишка. — Я первый поймал ее, на лету поймал, а сейчас и твой годовалый Васек справится.

— Ну, ты… потише. Видали мы таких! — процедил сквозь зубы Женька, выпутывая девчонку из петли, и вдруг улыбнулся и похлопал ее по плечу. — А олень ты хороший! Ноги быстрые и рога красивые… Ветер, а не олень!

— Ну? — обрадовалась Ленка.

— Точно. — Женька немного помолчал, потом спросил: — Согрелась?

— Еще как! — засмеялась девчонка. — Бежим опять купаться.

И «олени» с «пастухами» поскакали к озеру.

Так Ленка стала жить в стойбище. Она ездила с дядей Ипатом в стадо, прихлопывала в знойные дни деревянной лопаточкой оводов, которые беспокоили оленей, участвовала в ребячьей экспедиции по розыску волчьих нор. Незаметно летели дни, и вот однажды она сказала ребятам:

— Ну, мне пора. Уезжаю.

И через полчаса дядя Ипат повез ее на нартах к Печоре, откуда она должна была на пароходе уплыть в свой город. Она опять была в малице и долго махала ребятам рукой, пока упряжка не скрылась за сопкой.

Женька смотрел на голую, опустевшую сопку и думал, что уехала она совсем напрасно. Жила бы здесь всегда…

Утром ему показалось в стойбище пустынно и скучно. Не звенел больше ее голос, не раздавались ее смех и визг. Женька нигде не мог найти себе места. Оленина не казалась ему такой вкусной, чай — таким сладким. Он ел, пил и думал о другом. Мальчишка с поцарапанным носом встретил его угрюмым взглядом и, ковыряя ножом землю, спросил:

— Ты что?

— Ничего, — ответил Женька. — А ты что?

— И я ничего, — ответил поцарапанный нос и едва слышно вздохнул.

Шли дни, и острота грусти стала сглаживаться и забываться — острота грусти по девчонке, которая ныряла в ледяном озере, ездила в шторм на пароходе, увидела в грязных, истрепанных перьях ослепительно белое лебединое крыло, была плохим пастухом, но отличным оленем. Уехала она. Уехала. Но после себя оставила она Женьке росистые тундровые цветы, ликующе-синее звонкое небо над стойбищем и глубокие, задумчивые глаза озер — красоту и величие мира.

1959

В июне Яшка вернулся в чум. Он открыл портфель, достал сложенную вдвое бумагу, попросил родителей вытереть руки (дело было в обед) и подал им. Отец осторожно развернул ее и по складам прочитал. В бумаге говорилось, что Яков Ледков отлично окончил семилетнюю школу, и в подтверждение, что все это правда, стояла жирная школьная печать. Мать, дедушка и двое младших братишек, покачивая головой, склонились над торжественной бумагой, а Яшка развалился на мягких оленьих шкурах и неторопливо рассказывал о жизни в приморском поселке, о больших океанских судах, проплывавших мимо, о дружке Ваське с радиостанции, которому однажды удалось поговорить с Антарктидой.

— Мой внук — великий человек! — сказал дедушка, вытирая нос от избытка чувств. — Мой внук…

Яшка перевернулся на шкурах.

— Подумаешь, семилетка! — фыркнул он. — Помолчи, дедушка, куропатки засмеют.

— Одним пастухом больше, — сказала мать. — Старик уже слаб глазами. Легче будет со стадом.

— Нет, мама, — сказал Яшка.

— Что — нет? — испугалась мать. — Тебе не нравится тундра?

— Нравится, — сказал Яшка, — да скоро уеду.

Мать с отцом переглянулись, но не произнесли ни слова. Мало ли что может сказать человек, когда у него радость: получил такую бумагу, с такой печатью.

Сын стал пастухом. Он ездил с отцом на дежурство в стадо. За долгие месяцы и годы учения он не разучился ловить тынзеем несущихся на всем скаку оленей, не разлюбил есть «сырком» мясо и рыбу. Он не изменился. Только из мальчика стал юношей: окреп, раздался в плечах, лицо его округлилось, а яркие черные глаза смотрели прямо и весело.

Уходя в стадо, он клал за пазуху какие-то книги. Иногда, когда в чуме все спали, он выдвигал из-за печки низкий обеденный столик, раскладывал книги и тетради и долго-долго писал.

«Пусть пишет, не маленький уже», — думал отец и не говорил сыну ни слова.

Время шло. Когда колхозное стадо готовилось перекочевывать от моря ближе к лесам, сын почесал однажды за обедом голову и сказал:

— Мне пора… Опоздать боюсь…

Отец так и не донес до рта кусок оленины:

— Куда тебе пора?

— В город, учиться.

— Разве ты не ученый? Во всем стойбище нет ученей тебя.

— Мало ученый, — сказал Яшка. — Детей хочу учить. В училище поступлю.

— Ты останешься здесь, — проговорил отец. — Народ нужен и здесь.

— Я вернусь сюда, — сказал Яшка. — Вернусь учителем.

— Нет, — ответил отец.

— Да, — сказал Яшка.

— Согласен. Но олешек не получишь — придется пойти пешком.

— Пойду, — сказал Яшка.

Больше он не говорил с отцом. Он надел малицу, натянул пимы, взял взаймы в соседнем чуме две буханки хлеба, кусок вареной оленины, пакетик грузинского чая, спичек, котелок, семьдесят пять рублей денег, взвалил на спину мешок и пошел.

Ненцы редко ходят по тундре пешком — ненцы ездят на оленях, но Яшка не хотел клянчить у отца оленей. Он в последний раз оглянулся на чум, в котором родился, и пошел, не оборачиваясь. Он шел по мягким мшистым кочкам, поросшим ягелем, ягодой вороникой и мелким стелющимся кустарником.

Солнце над его головой не заходило. Тундра звенела от птичьего гама и комаров. Последние летние цветы пестрели на кочках. Когда Яшка уставал, он разводил костер, грел в котелке чай, ел хлеб и шел дальше. Если вдруг ему становилось не по себе, грустно, одиноко и было чуточку жаль отца, он придумывал песню. В ней говорилось о том, что скоро кончится лето, солнце будет заходить на ночь за сопки, порыжеют листики полярной ивы и похолодеет вода в ручьях и что он идет в далекий город, в Красный город, где есть училище.

Часов у Яшки не было, и он ложился спать наугад. Спал не раздеваясь, в малице: поджимал ноги, вбирал руки в рукава, на голову натягивал капюшон, подкладывал под голову мешок вместо подушки и засыпал. На пятый день он увидел в долине Кривой речушки два чума.

Яшка вошел в первый чум. Его напоили чаем, накормили свежей олениной. Вопросов не задавали: невежливо приставать к человеку с расспросами. Сам скажет, если захочет. Поднимаясь с низенькой скамеечки, Яшка сказал:

— В училище иду. Педагогом буду…

— Ого! — вскрикнул один ненец. — До города триста километров. Не дойдешь. Волки зарежут.

— Пусть попробуют! — Яшка потуже затянул на малице ремень с ножом в медных ножнах и медвежьим зубом — их ненцы часто подвешивают на счастье — и пошел дальше.

Обитатели двух чумов долго смотрели вслед этому ненцу, смотрели до тех пор, пока он не скрылся за дальней сопкой. Яшка шел дальше. Он перепрыгивал маленькие ручейки, он переходил вброд неглубокие реки и болота, огибал озера, он поднимался на холмы и опускался в овраги, пробирался сквозь жесткий, как проволока, кустарник. Дымили на сопках костры — Яшка шел; тянулись по песку легкие следы пимов — Яшка шел; тучей взлетали потревоженные утки, шарахался в сторону зазевавшийся песец — Яшка шел. Шел учиться. На него нападали комары и мошкара. Он натягивал капюшон малицы, бил себя по щекам, размазывая кровь. Случалось, он по пояс проваливался в болота, выползал и сушил одежду у костра…

И шел дальше.

В руке его был компас: он шел и смотрел, как стрелка пляшет на тонком острие. Волк, почуяв его издали, сворачивал в сторону, росомаха спасалась в кустарнике — так решительно и упрямо шел Яшка. Он шел не быстро и не тихо, шел так, чтобы не выбиться из сил, не свалиться замертво. Он шел по тундре и пел песню, и ему казалось: он, как в легенде, перешагивает озера и сопки, переступает хребты гор и реки, и ничто не может его остановить. Хлеб он давно съел, а до города было еще далеко, и Яшка рвал голубику и чернику, ловил в озерах сигов и пелядок и, если не было времени разжигать костер, ел их сырыми.

На двадцатый день он увидел впереди три новых чума.

— Иду учиться, — сказал он ненцам, поднимаясь из-за столика, уставленного чашками.

— Давай подвезу маленько, — сказал пастух-ненец. — Небось дорога еще далека.

— Давай, — согласился Яшка.

Пятерка оленей помчалась по тундре. Ударили из-под копыт по лицам брызги жидкого торфа.

И опять идет Яшка по тундре. Кончился месяц, начинался новый, когда он подошел к белым палаткам.

— Ты куда это, малец? — спросил его русский геолог. — Отец заболел — за доктором идешь или убегаешь от кого?

— Нет, — сказал Яшка, — отец мой здоров, убегать мне не от кого. Иду учиться.

Геолог пристально осмотрел его от пимов до всклокоченных волос и вздохнул:

— Да, не все люди такие, как ты.

Яшка ничего не понял.

— А что?

— Ничего, — рассердился геолог. — Подожди недельку — прилетит из города вертолет. Посажу тебя на него.

— Не, — улыбнулся Яшка, — некогда ждать. Пойду.

И он пошел. Только мешок за спиной тяжело оттягивал вниз: в нем лежали хлеб, сахар, чай, консервы. Он переходил вброд речки, переправлялся, если находил лодки, через озера и, главное, шел. Наконец он подошел к огромной реке Печоре — не перейти ее, не переплыть вплавь. Даже песня не поможет.

Два дня шел Яшка по песчаному берегу вдоль реки и наткнулся на одноглазую одинокую избушку.

— Отец, переправь на тот берег, — попросил он у старика рыболова.

Старик сузил мутные глаза:

— Это можно, сынок. Моя лодка — спиртик твой.

Яшка сплюнул, отдал старику шестьдесят рублей, вылез на том берегу из лодки и на третий день добрался до рыбацкого стана. Там как раз стоял моторный бот, пришедший из города за рыбой.

— Возьмите меня, ребята.

— А тебе куда?

— Учиться мне, в город…

Через два дня Яшка шел по Нарьян-Мару. На улицах ни души — четыре часа ночи. У ночного сторожа он узнал, где находится педагогическое училище. Он сел у входа на ступеньки и стал ждать.

Разбудила его техничка:

— Напился и дорогу домой забыл!

Яшка вскочил как ошпаренный:

— Я не напился. Я учиться пришел!

Техничка зевнула:

— Прием учащихся окончен, ты опоздал. Иди домой.

То же сказал ему через час и директор училища. Потом оглядел он умными серыми глазами его истоптанные пимы, изможденное и распухшее от укусов комаров скуластое лицо и сказал:

— Хорошо. Я за это отвечу, если надо. Будешь сдавать экзамены вне срока и конкурса.

Яшка провалил русский язык.

— На будущий год ждите, — сказал он директору и пошел в порт.

Сейчас Яшка работает в порту на подъемном кране. Он сидит высоко над землей в кабине и выгружает из трюмов океанских кораблей ящики, бочки, уголь, и пазуха его на груди всегда выпирает: там лежит книжка. Светит над землей солнце, гудят корабли, и дует из его родной тундры порывистый ветер.

Спирька почувствовал, как кто-то тихонько дергает его. Он осторожно приоткрыл глаза и перевернулся на другой бок. Он удобно лежал на мягких теплых шкурах, и сны один за другим опять медленно и дремотно поплыли на него. Вдруг резкий толчок стряхнул с него все сны. Спирька испуганно вскочил и сел.

— В стадо собирайся, дурень. Пора — раздался сипловатый голос отца.

Здесь только дошло до Спирьки, что сегодня его очередь дежурить в стаде, что ему нужно ехать в тундровую стынь.

Он почесался, зевнул, прислушиваясь, как мать за пологом мнет и скребет о стальной скребок, сделанный из куска косы, оленью шкуру, чтобы кожа была мягкой, и вздохнул.

Чертова жизнь. Даже поспать толком не дадут. После дежурства на холоде он мог проспать залпом хоть все двадцать четыре часа, но всегда чья-то рука стянет его со шкур: то костлявая отцовская, то мягкая, но настойчивая материна, то сухая и равнодушная — соседская.

И всякий раз, отправляясь в стадо, Спирька уже думал о том, как вернется в чум, присядет у раскаленной печурки, вдосталь наестся оленьего мяса и напьется горячего чая, а потом уползет в свой балаган, через силу разденется и словно провалится в черный, глубокий колодец.

— Быстрей пошевеливайся! — Как в собаку кость, швырнул в него снова отец, и Спирька, кряхтя и отдуваясь, стал натягивать на худые босые ноги меховые тобоки.

Прихрамывая сразу на обе ноги, вышел из-за ситцевого полога, сутуловатый, с недовольным, опухшим от сна лицом.

— Не выспался? — скосил глаза отец.

Спирька промолчал: отец был желчным и бранчливым стариком.

— Может, я съезжу за тебя к олешкам. Дело привычное. А молодому лучше поспать.

Спирька стал нехотя мыться у рукомойника, омочил ладони, нос, подбородок, скулы. Отец же не умолкал:

— Жениться собираешься, мужиком стал. А все как телок-несмышленыш!.. Может, в базу оседлости хочешь? Доски пилить и гвозди заколачивать — не оленей пасти. Сюда многие просятся.

Спирька вытирался краешком грязноватого вафельного полотенца. Он привык к отцовской брани, и слова того отлетали от него, как град от нюков чума. А отец все говорил и говорил. Сказал и о том, что ночью из тундры доносились выстрелы — видно, волки нападали на стадо, и ему, Спирьке, надо смотреть на дежурстве в оба.

А чего не смотреть? Будет смотреть… Жалко ему, что ли?

Отец не ошибся: передавая ему смену, пастух Иван показал три порванные оленьи туши с вывороченными внутренностями; у одной крупной важенки был откушен язык — самая лакомая часть оленя.

Спирька пятерней почесал под капюшоном малицы темя и спросил пастуха:

— Стрелял?

— Разве попадешь? Хитрые, сволочи! Близко не подпускают и вертятся, как оводы.

Спирька харкнул в снег и взял из его рук винтовку.

— А я попаду.

— Ну еще бы! Чтоб ты, да не попал… Почему на полчаса опоздал? Опять со шкур поднять не могли?

— Грузи свои туши и мотай отсюда! — бросил Спирька и стал безучастно смотреть, как Иван с сопением втаскивал на нарты то, что осталось от оленей. Спирька кутался в малицу и ждал, чтобы тот поскорей уехал.

Тяжело захрустели, переваливаясь по кочкам, нарты, и Спирька остался в тундре один. Один, если не считать двух оленегонных лаек и боевой нарезной винтовки без штыка, времен недавней войны. Он похлопывал себя по бокам и жалел, что не надел поверх малицы совика.

Стоял серый полярный вечер. Был октябрь, но снег уже почти лег. Спирька дул на щеки, подпрыгивая с ноги на ногу. Рядом, выбивая копытами снег, жевало ягель и дышало, казалось, немного согревая тундру, огромное стадо. Оно блуждало и растекалось в редких елочках и кустарнике.

Спирька не боялся ни холода, ни одиночества. Таким его сделала тундра. Тут ему было не до сна: негде, да и не время. В тундре он любил думать. Спать хорошо в чуме, на шкурах, а в тундре олени, в тундре ветер, а вот теперь и волки. Явились. Собаки — умные твари, но собаки есть собаки. По их части нюхать и рвать клыками, а думать — это по твоей части. Ты человек.

…Сильный топот сотен копыт заставил его вскинуть голову. Луна, скользившая за тремя слоями туч, высунула краешек, облила жидким светом снег и суматошно несущееся стадо.

Спирька вскинул винтовку.

Шерсть на собаках встала дыбом, с лаем кинулись они к стаду. Спирька — следом. И закричал, отпугивая волков. Храпя и сталкиваясь друг с другом рогами, кружило вокруг него стадо. Черная, гибкая, скользкая тень метнулась где-то внизу под оленьими животами.

Спирька выстрелил, заранее зная, что промазал. Бросился на лай и рычание собак. Ударил с колена по улетающей тени.

Волков не было — были одни тени.

Потом стало тихо. Спирька с трудом дождался рассвета у небольшого костра. Два разорванных и выпотрошенных теленка, задрав кверху одеревеневшие морды, смотрели на него стеклянными глазами. Они лежали в буграх и наплывах красного льда.

Спирька сжал обеими руками винтовку, глотнул слюну, и сухой кадык его дернулся.

На исходе суток приехал новый дежурный по стаду, бригадир Емельян. Подошел, тронул тобоком задранную телячью морду с перегрызенным горлом.

— Не укараулил?

Спирьку словно ударили под дых.

— Сам попробуй. Стая, видно, большая развелась.

— А кто Ивану грозился?

Спирька промолчал.

— Самолет бы вызвать, — сказал бригадир, взваливая туши на нарты; Спирька помогал грузить. — Да как сообщить — рации-то нет. С воздуха бы всех перестреляли.

Последних его слов Спирька не слышал. Он поднял с земли припорошенный снежком хорей и закричал на рванувшихся вперед быков.

В стойбище к нему подошел Иван, и Спирька придержал упряжку, чтобы не наехать на него.

— Ну как, были? — спросил Иван.

— Были.

— Порвали?

— Куда пошли, куда! — бешено заорал Спирька на быков, и те подлетели к чуму, едва не сбив нартами крайние шесты.

Ел и пил чай он молча. Мрачно. Отчужденно. Кончил еду и даже не посмотрел на свой колыхающийся от ветра балаган с мягкой постелью. Снежинки, падавшие в чум сквозь мокодан, со страхом таяли у него на губах, застревали на ресницах и медленно, боязливо превращались в капли.

Отец с полвзгляда понимал сына.

— Ну чего там, — сказал он, — с кем не бывает… Не убережешь каждого… Пока жив ненец, жив и волк. Чего там. Спать полезай, убухался, поди.

И Спирька послушался отца. Он сдернул с ног тобоки, скинул пиджак и втиснулся на свое место, на шкуры. Лег на правый бок и уставился в тонкую, чуть тронутую инеем занавеску полога.

Он слышал, как, покряхтывая и похрустывая костями, улегся отец, как что-то пробормотала у своей дряхлой иконки мать, как шикнула на собак, задула лампу и зашуршала одеждой.

Спирька лежал и смотрел в темноту.

Бригадир вернулся из стада, как и положено, через сутки. В его чуме уже сидел Спирька и курил папиросу. Он стряхнул пепел и поднял на Емельяна глаза.

— Троих, — сказал бригадир. — Да одного теленка унесли. Надо срочно самолет вызывать. Худое дело.

— Надо. Но, покуда доберешься до рации, две недели пройдет, — рассердился Спирька. — Скольких оленей не станет?

— Да-а-а, — протянул Емельян и стащил с малицы совик.

— А знаешь что? — сказал Спирька, и сказал так тихо и сдержанно, что бригадир забыл бросить совик на латы и держал его в руках.

— Что? — напряженно спросил он.

— То, что в мое дежурство я убью волка. А может, и двух. И все время буду их убивать, пока они здесь.

Емельян с шумом бросил совик в сторону.

— Утка хвасталась озеро выпить.

Спирька сдвинул коленки ног и встал, прямой, как прут.

— Увидишь, Емельян. Только мне помощь нужна. Двоих пастухов.

Опрокидывая низенькие скамеечки, бригадир прошел по чуму, сел за столик и потянулся к стакану чая.

— Чего напридумал. Пастухам отдыхать нужно перед дежурством. Никого не дам.

— Помоги тогда сам. — Спирька провел рукой по лицу, словно под носом было мокро.

— Нашел дурака.

Дочка бригадира Аня, маленькая, смешливая, с черненькими мышиными глазками, пустила сквозь зубы:

— Ай-яй-яй… Все разбегайтесь! Идет Спирька — волчья смерть. — И прыснула в подол платья.

Спирька в бешенстве швырнул в нее кусок шкуры, и та прикусила язык.

— Тогда я возьму мальчишек, что побойчей. Ладно?

Бригадир пил уже третий стакан чая.

— Это можно. Этих бери. Только расскажи, в чем дело.

Утром, в день своего дежурства, Спирька распорядился запрячь три упряжки лучших быков, на одну сел сам, на другие посадил своего братишку Семку, четырнадцатилетнего подростка, и сына Ивана. Расставил две упряжки километра за четыре друг от друга по обе стороны стада и велел ждать его нарт.

Никто не знал, что день назад Спирька долго колесил вокруг стада, изучая волчьи следы на снегу, их направление, длину шага и прыжка. Теперь он выехал на легких нартах к стаду. За плечами болталась винтовка. Он спрятал упряжку за кустами ивняка, с той стороны, откуда обычно нападали хищники. Чуя полную безнаказанность, волки обнаглели. Не прошло и часа, как Спирька увидел волка. Едва заметный среди кустиков, кочек и теней, он бежал, низко свесив хвост и нюхая снег. Он казался крохотным отсюда, нечего было и думать попасть в него.

— Оленьей печени захотел, сволочуга, — прошептал Спирька и направил быков в его сторону.

Волк застыл, поднял вверх морду и бросился от стада.

Спирька дернул вожжу, заорал на быков, и они галопом ринулись по кустарникам и горбам. Они несли его легко, оставляя сзади слабые следы полозьев. Ветер свистел в ушах, комья снега били в лицо. Олени несли изо всех сил, но Спирьке этого было мало. Он пустил в ход хорей. Волк мчался длинными прыжками и легко уходил от преследования, то скрываясь за кочками, то выскакивая на взгорки. Он несся, выгибая спину. Он летел, то вытягиваясь в струнку, то сжимаясь в комок, все увеличивая расстояние между собой и нартами.

Ему нельзя было дать ни минуты передышки.

Спирька не спускал с него глаз и думал: будет ли он удирать по прямой в лес или пойдет, как обычно, большими кругами? Не пойдет кругами — все сорвется. А если пойдет — Спирьке помогут расставленные упряжки.

Он чуть не заорал по-мальчишески «ура!», увидев, что волк отвалил от прямой влево. Но когда волк опять отклонился, Спирька забрал правее, и стал ошалело орать, и заставил зверя изменить свой курс. Скоро нарты достигли его следов, сдвоенных, широко брошенных друг от друга.

Олени устали. От них вовсю валил пар, шерсть смоклась, языки вывалились. Они хрипло дышали. А волк шел все так же легко и упруго, точно в нем была навечно заведенная пружина, безотказно бросавшая его тело огромными скачками вперед. Но теперь расстояние между ними почти не увеличивалось. Спирька гнал волка по большому кругу. Подлетая к сизому леску, он пронзительно свистнул, и вслед за тем сбоку появилась свежая упряжка с Семкой.

На ходу перескочил на нее Спирька, а братишка прыгнул в его упряжку. Как бешеные несли быки пастуха по сдвоенному, точь-в-точь как у собаки, следу. Снежная пыль окутала его, и он на миг потерял из вида зверя. Как Спирька обрадовался, увидев, что просвет между следами чуть уменьшился! Волк начал уставать. По рассказам других, он знал: хочешь догнать волка, не дай ему остановиться, чтобы он помочился, тогда он быстро устанет, выдохнется, и его можно догнать.

Спирька вспотел. Винтовка больно колотила его по плечам и спине, руки и ноги занемели, и, чтобы пошевелить ими, он время от времени приподнимался на нартах. Расстояние между упряжкой и волком сокращалось. Быки заметили хищника, таращили в испуге глаза, бросали в стороны головы, но вожжа, крики и хорей гнали и гнали их на волка.

Теперь, пожалуй, в него можно будет попасть. Но вдруг промах? С ходу бить нельзя, рискованно — мушка будет прыгать, а совсем остановить быков — упустишь время; еще дальше уйдет хищник и, кто его знает, может скрыться. И Спирька гнал упряжку вперед, ведя волка по кругу. Когда к нему подскочила новая свежая упряжка, он уже не мог впрыгнуть в нее на ходу. Задыхаясь от усталости, он кулем перевалился в нее и помчал по следам — уже коротким, глубоким, измученным следам. И ни одного желтого пятна: так и не выбрал зверь момента, чтобы облегчиться.

И когда расстояние между ними сократилось метров до сорока, Спирька, не останавливая быков, одной рукой снял винтовку, вскинул, чуть попридержал быков, прицелился, и сухо лопнул выстрел. Пуля поймала волка в воздухе. Он взлетел над кочкой невредимым, а опустился со свинцом в лопатке. Однако, подскочив к нему, Спирька увидел, что зверь только ранен. Он остервенело полз по снегу, перебирая лапами и волоча прерывистый красный след. Он был весь мокрый, шерсть клочьями дыбилась на спине и боках, точно он вылез из воды.

Почуяв за собой человека, он, внезапно обернувшись, прыгнул назад, клацнул зубами и захрипел.

— А олешек кушать вкусно? — спросил Спирька, поднимая винтовку.

Спокойно и бережно, чтобы не попортить шкуру, он пустил пулю между желтыми клыками, и только теперь вместе с красной полосой крови разлилось, проедая снег, густо-желтое пятно.

Скоро к стойбищу подъехали три упряжки. На задних нартах лежал волк.

— Всех их надо так, — сказал Спирька уже в чуме, кладя в рот сразу два куска оленины. — Всех по очереди.

— Точно, сынок, точно, надо, — поддакнул отец, с радостным оживлением подрезая кожу и, как чулок, стаскивая с волка серовато-бурую, в желтых подпалинах шкуру. — Так оно и будет.

А через час, когда Спирька исправно храпел в своем балагане, а возле чума шумела детвора, катавшая из снега огромную бабу, старик отогнал их подальше и свирепо крикнул:

— Тише вы!.. Спирьку разбудите…

Утром Егор поймал в стаде семь ездовых быков.

Четырех запряг в легкие нарты, остальных — в женский возок. На возке был устроен полукруглый балаган из тонких гнутых березок. Егор старательно обтянул его оленьими шкурами, чтобы ни в одну щель не дуло. Ему помогали три дочери. Собственно, помогала только старшая, десятилетняя Надя; остальные же две, семилетняя Соня и Лена трех лет, без толку суетились у возка и путались под ногами.

— Пап, взял бы и меня? — заикнулась Надя, подавая шкуру для подстилки в балаган.

— Не могу, — Егор сунул в нарты мешок с едой и крикнул на быков.

Стойбище осталось позади: два чума и три фигурки дочек на бугре. Дочки стояли, озябшие от ветра, маленькие, щуплые, в потертых малицах, и махали ему вслед. Егор в последний раз оглянулся, переложил хорей в правую руку, ударил быков, и они понесли по кочкам и рытвинам.

Больше Егор не оборачивался, хотя знал, что дочки все еще стоят на торфяном бугре возле чума и смотрят. Несколько раз ему хотелось обернуться и помахать в ответ им рукой или хореем, но он не помахал.

Все это было немного похоже на насмешку. Когда из стойбища уезжали другие пастухи, их провожали жены и сыновья. Пусть маленькие, пусть замурзанные и еще несмышленые, но сыновья. А ему в жизни не везло. Все три — дочери. В тундре без женщины не обойдешься — это так, все хозяйство лежит на ней; его дочки заботливы, старательны и матери помогают во всем — от мальчишки этого не дождешься: дочки и шьют, и моют, и варят, но все-таки главный человек в тундре — пастух. Исчезни из стойбища все мужчины, вряд ли кто из женщин поймает в стаде тынзеем быков, чтобы запрячь их в нарты, вряд ли кто укараулит ночью оленей от волков, убережет телят в отел, перепятнает всех — поставит на ухо клеймо… И не перечесть всего, что может делать в тундре только мужчина.

Да, сын есть сын. Мужчина. Он всегда останется с тобой. А вот девчонки… Пусть они рождаются, пусть, он не возражает, они тоже нужны в чуме. Но чтобы у него рождались только дочери?!

Когда появилась Надя, первенец его, он был рад и верил, что за ней последует сын, но, когда затем на свет появилась Соня, он замкнулся и ничего не сказал жене. А потом жена опять принесла девочку, Лену. Здесь он уже не мог промолчать. «Обрадовала, ничего не скажешь!» — заорал он, сплюнул и ушел со сдвинутыми бровями в стадо.

Уже совсем недавно в четвертый раз отвез он жену в родильный дом, в большой поселок базы оседлости, и теперь ехал за ней. Ну, если она и на этот раз выкинет тот же номер, он не вытерпит. Повесится. Он даже тынзей захватил новый, чтобы покрепче был. Он забросит петлю на высокое дерево, сделает вторую петлю внизу, просунет голову. Р-р-раз — и готово! И ни слова не скажет жене.

Что еще ему остается делать?

Егор видел перед собой мальчишку. Видел его не крошечным орущим сосунком, беспомощным, сморщенным, с глупыми, как у новорожденного олененка, глазами, а мальчиком лет двенадцати — легким, стройным, быстрым. Он ездит с ним на дежурство в стадо, без промаха бросает тынзей, и ни один даже самый свирепый ездовой бык, заарканенный им, не может сбить его с ног, так прочно стоит его сын на земле. И звать его будут Славкой. Ни в их, ни в соседних стойбищах никто еще не называл так своих сыновей. А он назовет. Хорошее имя. И с большим смыслом: слава о нем должна покатиться по всей тундре, слава первейшего оленевода и охотника. Всех трех своих детей хотел прозвать он так, еще одиннадцать лет назад выбрав имя, да вот пока что не пришлось…

А ведь ясно как день: снова родится девчонка.

Пусть только посмеет!

Егор вздохнул и так саданул хореем правого пелея, что, наверно, оставил царапину на коже. Быки бешено взвились на дыбы и длинными скачками ринулись вперед.

Егор старался думать о стаде, о заболевших копыткой оленях, но сквозь все эти мысли проглядывало веселое, смышленое лицо сына, лицо Славки. Егор шептал про себя это имя, в сотый раз прислушивался, как оно звучит. Он скажет: «Славка, принеси-ка мне из бочки кусок мяса, да покрупнее». А потом добавит: «Отрежь и себе от него, да больше режь, не стесняйся, работы нам предстоит сегодня много, сила нужна». И Славка режет и ест. Зубы у него крепкие, белые, отборные, один к одному, и лицо, как у него, Егора, смуглое от солнца, обветренное, шершавое, и все молодые ненки украдкой поглядывают на него. А глаза у Славки такие — ни один волк по осени не подкрадется незамеченным к стаду, ни один орел не подлетит в отел, чтобы унести новорожденного пыжика.

А когда Егор будет уезжать в Нарьян-Мар на совещание оленеводов округа, он пожмет на прощание его маленькую, но уже твердую жилистую руку и скажет: «Ну бывай, за стадом гляди». И больше ничего не скажет. И так все ясно. Нечего лишнее молоть.

Егор уже представляет его улыбку, слышит его речь. Он окончит в поселке семилетку и прикатит назад в тундру, повесит на ремень большой нож и станет оленеводом, а потом они сыграют свадьбу по-ненецки.

Так размышлял Егор, гоня быков по топям и сопкам, и сзади на привязи мчалась вторая пустая упряжка.

Чем дальше отъезжал он от стойбища, тем отчетливей представлял сына, беседовал и давал разные советы ему: какую девушку брать в жены и какую не брать, как определять по траве, глубоко ли болото и можно ли по нему ехать на оленях. А часов через шесть, когда Егор подъезжал к поселку, где размещалась больница, он уже разговаривал с детьми его сына, и каждый из них имел свое имя, свое лицо и характер. Все они, конечно, будут в отца, в Славку, а значит, чуточку и в него, в деда Егора. Как вот только будет их отчество? Если отец Слава, то они будут Славичи, что ли? Ну это можно узнать в городе у русских: их имя, им и знать, какое будет отчество.

Быки уже шли по улице поселка и прислушивались к звукам радио, доносившимся из окон клуба. В крайнем доме поселка жили родственники, но Егор направил упряжку прямо к больнице.

Быстро привязав к нартам передового, он бесшумно взбежал в мягких нерпичьих тобоках на крыльцо, осторожно открыл дверь, и по коридору, остро пахнувшему йодом, спиртом и белой масляной краской, разнесся запах торфа, болотных трав и свежего тундрового ветра.

— Вам кого? — встретила его женщина в белом халате.

— У меня жена тут… Матрена… Роды у ней…

Женщина серьезно посмотрела на него.

— Как фамилия?

— Валейский.

— Подождите здесь. Сейчас узнаю.

Обливаясь горячим потом, Егор присел на кончик стула и трогал руками холодную медную, в нарезах и насечках, оправу ножен, висевших на ремне, и костяную ручку ножа, выточенную из оленьего рога. Он сидел и смотрел на белую дверь, за которой скрылась женщина, и ждал. Пальцы его ног судорожно разжимались, царапая мягкую кожу тобоков. Спина ссутулилась. Дверь и он. И больше никого. Сейчас скрипнет. Она была сильней его, эта дверь. Она могла принести ему любую весть. А ему оставалось одно: ждать.

Дверь не скрипнула. Дверь открылась совершенно беззвучно. Он увидел улыбающуюся женщину. Он не видел ни ее лица, ни волос, аккуратно убранных под белую шапочку, ни ее блестящих, русских, серых глаз. Он видел только ее улыбку.

И что-то дернулось и бешено заколотилось внутри.

— Вас можно поздравить, товарищ Валейский, — она тронула своими мягкими женскими пальцами его железную руку — руку оленевода и охотника. — У вас родилась девочка.

Внезапно Егор оглох.

Женщина что-то говорила о весе дочки, о самочувствии роженицы, но Егор ничего не слышал. Пол под ним пошатывался. Он привстал и оперся рукой о стену. Стена тоже покачнулась и отошла от его пальцев — вот-вот упадет. Егор быстро отнял от нее руку и взялся за спинку стула.

Он тоже улыбнулся женщине и тоже что-то сказал ей, что — он не помнил, наверно, сказал то, что и принято говорить в подобных случаях: горячо поблагодарил за весть и заботу о жене.

Четыре дня жил Егор в поселке, тихий, по-прежнему оглохший от случившегося. Дожидался, когда жена окрепнет и ее можно будет взять в стойбище. На пятый день ему показали дочь. Из одеяльца на него изумленно смотрели большущие, сверкающие, как пуговицы, чуть раскосые глаза, глаза тундры. В них отражались окна больничной палаты, блестящие ручки дверей и белый абажур у потолка.

Егор подавленно, но так, чтобы не заметила жена, вздохнул.

Назад они ехали в три раза медленней.

Жена благодарно посматривала на него из балагана вторых нарт, в котором было тепло, уютно и мягко сидеть. У нее было широкоскулое, исстрадавшееся, туго обтянутое кожей лицо. Под глазами залегли синеватые тени, а со щек еще не сошли рыжие пятна. Губы обметал сухой жар, и она то и дело облизывала их…

Мучилась, страдала, терпела, а для чего?

Ехали медленно. Егор почти не пускал в ход хорея, обходясь вожжой и криками. Он старался объезжать каждый бугорок и канавку, чтобы не потревожить жену с младенцем.

Ему, привыкшему гнать оленей во весь опор, тягостно было плестись шагом. Но, как ни старался Егор ехать аккуратней и вежливей, не обошлось без казусов. За Лысой сопкой, погруженный в свои мысли, он зазевался, проворонил заросшую полярными березками яму, и задняя упряжка едва не опрокинулась.

Визг ребенка резанул его по ушам, и Егор поморщился.

Временами жена кричала ему, он останавливал быков, покорно ждал и смотрел, как она кормит дочку.

Жадно выпучив глаза, давясь и раздуваясь, дочка тянула молоко. Ее черные глазищи были куда глупей глаз олененка. Тот, рождаясь, иногда сразу встает на ножки, и в его глазах всегда бьется сметка, а у этой ничего, кроме жадности, не видно.

Егор смотрел на ее лысоватую, покрытую темным пушком голову, на красное плаксивое личико с косым разрезом глаз и думал: немногим отличается она сейчас от мальчика, от его Славки, но стоит ей подрасти, вытянуться, она сразу шагнет в сторону от Славки, и у нее появятся свои особые девчоночьи интересы и тайны.

Жена кончала кормить дочку, укутывала ее в одеяльца и меховые постели, кричала ему: «Давай!», и Егор легонько дергал вожжу. Он тупо уставился вперед и машинально выбирал поудобней дорогу.

Жарко светило солнце, искрились в его лучах дальние озера, сочно зеленела трава и жесткие заросли низкого ивняка — яры, но ничего этого не замечал Егор. Он забывался, предаваясь воспоминаниям, переставал следить за быками, и они бежали где попало, по буграм и колдобинам, и лишь пронзительные крики дочки отрывали его от мыслей.

Он выводил упряжки на ровное место и опять вспоминал. Перед отъездом в поселок он тщательно починил люльку: сменил один обруч деревянного каркаса, пришил оленьими жилами куски новых шкур, взамен истлевших и перетершихся. Как-никак из этой люльки вышли три его дочки, и он уверен — теперь в ней будет лежать четвертый ребенок, на этот раз уже сын.

С горькой усмешкой подумал об этом Егор и, забывшись, так ткнул передового оленя хореем, что сзади раздалось сразу два крика: жены и дочки.

Он придержал быков. В самом деле, куда ему торопиться? Ничего хорошего не ждет его в стойбище. Лучше ехать неделю, месяц, год, только бы отсрочить ответ соседям, кто у него родился, только бы не видеть в глазах женщин и пастухов затаенных усмешек.

Но двигались оленьи ноги, скрипели под полозьями трава и мох, и стойбище медленно приближалось.

И вот Егор увидел два чума, услышал лай собак и почти одновременно заметил, как из его чума выскочили три маленькие фигурки. Внутри у Егора что-то неловко повернулось и затруднило дыхание. Быки пошли медленным шагом.

Они остановились возле чума, и девочки с визгом бросились к матери.

Мать с ребенком в одеяле осторожно выбралась из балагана и встала на землю, не переставая смотреть на сморщенное личико.

Надя потянулась к младенцу и робко спросила:

— Кто он, мама?

— Сама разве не видишь? — с измученной улыбкой спросила мать и, прикрыв от ветра личико ребенка, заспешила в чум.

— Девка, вот кто, — уронил Егор, когда жена скрылась в чуме. — Ни на что больше ваша мамка не способна. Девки — это по ее части.

Чтобы в стойбище меньше было шуточек и подтрунивания над ним, он вдруг решил прекратить все это: он сам сходит и расскажет все, как есть. Чтобы не спрашивали.

— Еще, еще сестренка! — завизжали все три дочки. — Теперь нас будет четыре!

Егор в сердцах сплюнул в мох и стал отвязывать быков, чтобы пустить их в стадо. Потом вдруг задумался. Нечего в такое время торчать, как чучело, в стойбище. Он перекусит и поедет к оленям. Пусть не пришла еще его пора дежурить — все равно поедет.

К нему подошли два пастуха, без малиц, в одних рубахах и тобоках. Взглянув на Егора, они все поняли без слов, посмотрели себе под ноги и разошлись.

Лишь на вторые сутки Егор вернулся из стада. Еще не доходя до чума, издали он услышал знакомый требовательный крик.

Егор открыл дверь и шагнул внутрь, стараясь не замечать ребенка. На дежурстве он не спал, очень утомился и, не сказав ни слова, завалился на оленьи постели спать. Проснулся рано утром. Все четыре дочки сладко посапывали во сне, и только жена, прижав к себе младшую, лежала с открытыми глазами.

И вдруг Егору стало жаль ее, захотелось что-то сказать ей. Но, как ни искал он в душе добрые, утешающие слова, ничего не мог найти.

— Где столько женихов найдем? — сказал он вместо этих слов и сам удивился своему вопросу. — В Большую землю ехать придется.

Жена тихонько засмеялась:

— Были бы дочки хороши — женихи найдутся.

Егор встал. Тотчас, собираясь встать, завозилась и жена: не мужское это дело — разжигать печку и готовить завтрак. Но Егор сделал рукой знак, чтобы она не трогалась с места.

Он порубил дрова у входа в чум, разжег печку, сходил к озеру за водой и поставил чайник. «Что ж делать, если я такой невезучий», — думал Егор, присев у чума и подперев рукой голову.

Потом встала жена, проснулись и дочки. Только открыли они глаза, как сразу вскочили и бросились к своей младшей сестренке, давая ей десятки ласкательных имен — цветочек, солнышко, травинка… Егор мельком взглянул на нее — крошечный приплюснутый нос, косоватые глаза, скуластенькая мордашка, и в душе его неуклюже и горестно сдавилось что-то.

После завтрака жена боязливо коснулась его руки.

— Чего тебе? — нахмурился Егор.

— Как мы ее, дочку-то? — запинаясь, спросила жена.

Егор сразу было не понял ее.

— Что как? Чего прицепилась?

— Имя надо дать ей и поехать в тунсовет.

Егора охватила ярость.

— Имя?.. А мне какое дело? Сама рожала, сама и придумывай! Хоть вороной, хоть мышью! Я тут при чем?

— Егор…

Он вскочил и вышел из чума. И уже немного досадовал, что погорячился, и с грустью думал: «Не видать ему сына как своих ушей…» И горько усмехнулся: хоть шамана ищи, хоть идолов-болванчиков вырезай и мажь им оленьей кровью рты, чтобы помогли.

И тут его мысли забежали вперед. Он представил своих дочек взрослыми: выйдут они замуж и родят ему, своему отцу, кучу внуков, настоящих оленеводов; будут они носить на поясах, на звонких цепочках охотничьи ножи в ножнах, метко бросать тынзей, учить молодых лаек работать в стаде, а смышленых быков бегать в упряжке; и будут они, его внуки, важничая, ездить в округ на совещания. И он отцовской властью прикажет дочкам назвать лучшего из них Славкой. И пусть только осмелятся ослушаться его, пусть только осмелятся, пусть только… Чертовы куклы!

В солнечный день Катыш лежит, свернувшись возле чума, и дремлет; в дождь и сильный ветер его место под грузовыми нартами, а в холодные зимние ночи он вползает в чум, подбирается к железной печке, и его никто оттуда не выгоняет. Обедая, бригадир бросает ему жилистые куски мяса и кости с высосанным мозгом, а убив оленя, дает Катышу кишки и, если другие собаки, что помоложе, пытаются утащить его еду, гортанно кричит на них, хлещет тынзеем, и собаки отбегают.

Катыш поест, оближет передние лапы, зевнет и опять спокойно уляжется на траву перед чумом.

Он стар. Ему уже за пятнадцать лет. Человек в таком возрасте считается подростком и не очень-то разбирается в жизни, а для собаки это преклонный возраст, и далеко не каждая доживает до таких лет. Вот почему у Катыша седые усы, щеки дряблые, отвисли, глаза постоянно слезятся и смотрят печально и тускло. И когда, лежа возле чума, он видит, как молодые оленегонные лайки по приказу пастуха с заливистым, ошалело радостным лаем подгоняют к чуму стадо, Катыш не может улежать. Он вскакивает и тявкает на приближающихся оленей. Но это стариковское, хриплое тявканье не доносится до них. Катыш порывается броситься на помощь молодым лайкам, но в ногах — слабость, ломота: они плохо подпирают его. Да и трудно ему подолгу высоко держать голову.

Он тяжело опускается, и только желтый хвост его нетерпеливо бьет по земле: до чего ж бестолковые эти псы! Лая много — дела мало: надо сбить оленей в плотное стадо, а они раскололи его на несколько кучек и беспорядочно гоняют. «Ох, и не вовремя постарел ты, Катыш!» — думает он. Так и хочется куснуть за загривок одного-другого несмышленыша.

Он щелкает зубами, взвизгивает и тоненько воет.

Наконец он устает от своих раздумий, медленно опускает на лапы голову и грустно смотрит на тундру, где когда-то родился, беспомощный и слепой, где вперевалку, неуклюже ходил на кривых лапах. Потом у него прорезались глаза, и он играл на травке у чума с другими щенками, кусался, повизгивал, боролся, прыгал. Когда чуть подрос и окреп, его стали пускать в стадо, но он был глуп и непонятлив. Почуяв простор, носился он по тундре, гонял и хватал зубами задние ноги быков и ликовал от одного чувства, что олень, такой большой и сильный, закинув на спину рога, удирает от него, крошечного и безрогого. И однажды он загонял белоногую важенку: она в колдобине сломала ногу. Хозяин дико гаркнул на него и так исхлестал кожаным тынзеем, что на спине вспух багровый рубец, и Катыш тоненько скулил и два дня не мог уснуть. После этого случая его привязали за ремешок к старой, опытной лайке Жучке, и, когда та повторяла все приказы пастуха — собирала или гнала в нужную сторону стадо, — Катыш катился за ней и помаленьку набирался ума-разума. Шли дни, недели, годы… Из маленького щенка Катыш превратился в крупную, сильную собаку с широкой, твердой грудью, мускулистыми лапами и острыми клыками. Летом, когда чумы стояли недалеко от моря, он слушал тяжелые, равномерные удары прибоя и смотрел на странную сине-зеленую, без единого деревца и кустика, тундру, которая при сильном ветре вся покрывается крутыми сопками, а при затишье становится гладкая, как столик, за которым хозяин пьет чай. Зимой чумы стояли в лесу, и Катыш бегал, утопая в снегу, от дерева к дереву, пригоняя далеко ушедших оленей, и среди деревьев было тепло и тихо. А потом волки… При одном воспоминании о волках дыбом встает на загривке шерсть. Он кидался на них грудью, норовя клыками поймать горло. И немало на старом, сухощавом теле Катыша глубоких, затянувшихся ран, заросших рубцов, и, если хорошенько погладить его по шерсти, пальцы нащупали бы эти бугорки, ямки и рубцы. Но хозяин его — человек строгий, неразговорчивый и редко гладит собаку.

Катыш лежит у чума, смотрит в тундру, и в его желтоватых, выгоревших и помутневших глазах светится спокойная, устоявшаяся мудрость. Вот хозяин, сидевший рядом с ним, ножом разбил оленью кость. Темно-розовая палочка мозга задрожала в его ладони. Он поднес ее ко рту, но, заметив Катыша, бросил ему вместе с костью.

— Кушай, старик, кушай. Ты у нас на пенсии сейчас, можно сказать. Кушай.

И Катыш послушно глотает мозг, потом с достоинством берет кость, ложится и начинает медленно грызть ее.

Я долго ждал, когда из тундры приедут пастухи. Они должны были захватить меня в стойбище. И я дождался: они приехали. Старый пастух ушел в крайний дом, а молодой поправлял на оленях упряжь. Я подошел к нему и объяснил, в чем дело.

— Завтра едем, — сказал парень. — Очень рано.

— Идет, — ответил я.

— А в чем поедешь? В этом? — Он кивнул на мою кепку и плащ.

— Ну да.

Ненец засмеялся и помотал головой:

— Не возьму.

Я ничего не понимал, а он минут пять смеялся. Вытирая мокрое от слез лицо, он наслаждался моей крайней наивностью и, видимо, очень сожалел, что был один и не с кем было разделить веселье.

— В тундру так не ездят, — наконец разъяснил он мне таким тоном, каким говорят с малышами в детском саду. — Ясно? Малицу бери.

Что такое малица, я знал хорошо. Читал о ней в книгах, видел на плечах ненцев и коми. И вот теперь выяснилось, что без этой малицы мне как своих ушей не видать настоящей тундры. Малицу на время согласилась дать учительница-ненка. Утром она достала ее из кладовки и принесла на кухню: огромную, из выделанной оленьей шкуры рубаху мехом внутрь, с пришитыми к ней капюшоном и рукавицами.

— Примерьте, — сказала учительница, — подойдет ли.

Я стал было снимать плащ, но она остановила меня:

— Не надо. Наверх надевайте.

Я взял в руки большущую, тяжеленную малицу, гадая, с чего же начинать.

— Как платье, на голову, — подсказала учительница. — Это очень просто.

Я послушно сунул голову внутрь, накинул малицу на себя и в полных потемках стал руками разыскивать рукава. Было тепло и мягко от оленьего меха. Не помню, сколько времени барахтался я внутри малицы, отыскивая рукава. Один рукав все-таки нашел, но второй куда-то запропастился. Голову, разумеется, нужно было просунуть в узкую горловину, соединявшую малицу с капюшоном, и голова моя наконец уперлась в эту горловину, но вот беда: она оказалась такой узкой, что наивно было и думать, что в нее можно протолкнуть голову.

Стало жарко. Я чуть не задохнулся, открыл рот, и он мгновенно забился шерстью. Шерсть щекотала шею, ноздри, уши. После того как руки в конце концов выбрались сквозь рукава наружу, они отлично могли бы помочь голове. Но уж слишком узкой была горловина!

Учительница между тем не бездействовала — она энергично руководила одеванием. Ее голос — мои уши были туго сжаты — долетал до меня издалека:

— Не бойтесь. Смелее просовывайте голову. Пройдет.

И вдруг раздался смех, и я сразу понял — детский смех. Никаких ребят в доме я не видел. Очевидно, они проснулись и, заинтересованные возней и шумом на кухне, пришли из другой комнаты. Я доставил им не меньше удовольствия, чем молодому пастуху возле упряжки. Они хохотали от всех моих безуспешных попыток протолкнуть голову. Они визжали, и плакали, и, по-моему, — хотя в точности поручиться за это не могу, так как находился в полнейшей темноте, — катались по полу. Я на миг представил себе всю картину происходящего, и мне стало еще жарче. Разозлившись, я изо всех сил потянул вниз малицу, и голова медленно двинулась по узкой горловине. Еще мгновение — и я почувствовал удивительную легкость: голова прошла! Но все же я немножко не рассчитал: только один глаз смотрел наружу, второй же уперся в стенку капюшона.

Дом сотрясался от ребячьего хохота. Тогда учительница быстро повернула на мне малицу, и отверстие капюшона оказалось как раз против лица.

Хохот мгновенно стих. Ребята стояли с серьезными лицами, и я даже подумал, не почудился ли мне этот смех. Я выплюнул изо рта клочья серой оленьей шерсти, вытер ворсинки с губ, осмотрелся вокруг и даже позволил себе сделать несколько шагов по кухне. Малица опускалась чуть не до пола. Голову плотно сжимал капюшон, и лишь глаза, нос и рот, как из водолазного шлема, выглядывали из круглого отверстия. Уши по-прежнему оставались сдавленными, и все звуки доносились до меня точно издали. Голову я поворачивал с трудом и ходил, точно аршин проглотив. Учительница сказала, что в рукавицах есть прорези и в них можно просунуть руки, что я тотчас и сделал. Во всем теле я ощущал страшную, невыносимую испарину… Проклятая малица, как только носят тебя ненцы!

— Ну, как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, — сказал я и, путаясь в полах малицы, неверными шагами двинулся к выходу. Никогда еще я не был таким тяжелым, неуклюжим, нескладным.

— Можете снять ее пока, — сказала учительница. — Сейчас на улице тепло. А в тундре наденете.

— Спасибо, мне не жарко, — ответил я, чувствуя, как майка прилипла к спине.

Опять надевать эту малицу? Нет, с меня хватит. Буду обедать в ней, умываться, бриться, спать. Но чтобы снять ее? Нашли дурака…

Я шел по поселку с рюкзаком на плече к упряжкам, шел и спотыкался на каждом шагу. Голову повернуть я не мог и поэтому смотрел прямо перед собой, двигаясь зигзагами. Я завидовал каждому встречному, одетому в малицу. Он представлялся мне высшим, диковинным существом, и при виде этого существа еще острее понимал я свое ничтожество. Потом пожилой ненец позвал меня выпить перед дорогой чаю. Я не отказался и до сих пор горько сожалею об этом: пить горячий чай, не снимая малицы, в протопленном доме — удел великомучеников, и с того утра до сего дня мой интерес к чаю заметно понизился. Молодой пастух встретил меня улыбкой и что-то сказал — что́, я не мог разобрать: мешал меховой капюшон. Я отодвинул его от уха и переспросил.

— Теперь порядок, — повторил парень, — теперь ты настоящий тундровик.

Я вздохнул, но постарался сделать это так тихо, чтобы он не слышал.

В дороге — ехали мы часа четыре — я так привык к малице, что почти не ощущал ее. Капюшон теперь не так жал голову, и я различал звуки и даже мог полуоборачиваться не всем корпусом, а одной головой. Я запросто прыгал на нарты, быстро подбирая под себя полы малицы, чтобы она не волочилась и не пачкалась в болотной жиже. Вспомнил я о малице только тогда, когда мы приехали в стойбище и вошли в чум.

Видно, женщины давно заметили упряжки, потому что на железной печке уже темнел чайник. Печка гудела вовсю, и в чуме было так жарко, что я едва стоял на ногах. Ненцы мгновенно сбросили с себя малицы и очутились в одних пиджаках. Я уже пил чай в малице — хватит. Подражая каждому их движению, я тоже поднял голову и стал протискивать ее. Но не тут-то было! Она проходила туго, и рот опять оказался полон оленьей шерсти. И снова в чуме раздался смех. Все дети тундры точно сговорились. Я дернул малицу так, что едва не оторвал голову. Но малица не снялась.

— Ты не дергай, ты полегче, — сочувственно посоветовал кто-то.

Я нажал полегче, снял, бросил ее к шестам чума и минуты две учащенно дышал. Потом опять выплюнул изо рта мех и стал отряхиваться от шерсти, потому что весь был щедро осыпан ею. Затем мы пили чай с лепешками, ели вкусный холодец из оленины и разговаривали о том о сем…

Кончив чаепитие, мужчины надели малицы и вышли из чума. Я с ужасом посмотрел на свою малицу. Она лежала зловещим комом у шестов и терпеливо поджидала меня. Нет, хватит! Я вышел в одном плаще.

Резкий осенний ветер тянул от озер и речек, и я сразу почувствовал, что меня пробрало насквозь. Повернулся спиной к ветру, встал за большие грузовые нарты с высоким деревянным ларем. Но и это не спасло. Ветер пронизывал. Я старался не думать о малице и твердо решил держаться до последнего. Через час мои руки совершенно окоченели, и пальцы нельзя было согнуть в суставах: появился кашель и насморк. Как обреченный, полез я в чум. К счастью, в нем никого не было.

Расправив малицу так, чтобы отверстие капюшона оказалось как раз против лица, я накинул ее на себя, предварительно плотно закрыв рот и глаза. Старая история! Руки быстро отыскали рукава, но голова… Она опять застряла где-то в середине горловины — и ни с места. Вдруг я услышал шаги — кто-то вошел в чум. Я сделал нечеловеческое усилие — голова тотчас пролезла, и я увидел, что в чум вошел знакомый молодой пастух. Вечером, ложась спать, я довольно просто сдернул с себя малицу — был некоторый навык, но все же я долго не мог уснуть, думая, что завтра утром опять придется натягивать ее.

Встать я решил пораньше, чтобы никто не видел моих мучений. Но, когда я проснулся, жильцы чума, кроме ребят, уже были на ногах. Я поднял малицу, скрутил и шагнул из чума.

— Куда пошел? — спросил хозяин.

— Шерсть вытрясти. Больно лезет.

— Ну, иди, иди!

Здесь, у небольшого озерка, в двухстах шагах от чума, в глубокой впадине, меня никто не видел; я расправил малицу, глотнул свежего воздуха, сунул в меховой мешок голову и, как и следовало ожидать, опять застрял в узкой горловине. Пот тек с меня в три ручья, я пыхтел, злился, скрипел зубами, работал руками и подбородком и наконец увидел свет. Но радости не было: слишком дорого досталась победа. Я сдернул с себя малицу, опять накинул и снова занялся продеванием головы. Надел и сбросил. Не помню, сколько раз продолжалось это…

Через полчаса я подошел к чуму.

— Всю шерсть выбил? — спросил хозяин, и узкие щелки его глаз весело блеснули.

— Всю.

— Долгонько что-то!

— Так ведь шерсти было много.

— Худая, видно, малица. Лезет, как олень по весне.

— Худая… — согласился я.

Вот и все. В обед я мгновенно сбросил малицу, и глаза у ребят на этот раз были строги и задумчивы. После обеда я так же легко надел малицу, и мы с бригадиром поехали в стадо, которое паслось в трех километрах от стойбища. В малице было тепло, уютно, удобно, и я до сих пор уверен, что никакая городская одежда никогда не заменит этой удивительно мудрой и простой одежды тундры — малицы.

Это случилось на второй день после моего приезда в стойбище.

Ненцы — народ открытый, с ними легко подружиться, их не нужно долго упрашивать рассказать о чем-либо. И за день я узнал жителей всех трех чумов. Я узнал, что курносый Петька через год пойдет в школу, а его сестра Валя — через два, что пастух Ледков был ранен под Нарвой и охотно позволяет всем пощупать маленький круглый осколок гранаты, который катается под кожей на его затылке, что леноватый, с сонными, вечно непроспавшимися глазами Аристарх Аницын в прошлом году погубил в Кривом ручье пятьдесят колхозных оленей.

Впрочем, нет, ошибаюсь. Одного человека в стойбище я почти не знал. Бабку Анисью. Она мне казалась древней, как тундра, как ее озера и реки, столько на ее дряблом, пожелтевшем лице было морщинок. Вкривь и вкось разрезали они ее губы, щеки, лоб, подбородок, шею, не оставив ни одного гладкого местечка. Из этой путаницы морщин тускло выглядывали глаза. В них стояла старая печаль, горе, усталость, и поэтому они не казались живыми. Старость не могла изрезать морщинами ее глаза и покрыла белки тоненькими красными прожилками. Давно, еще, кажется, до революции, потеряла бабка все зубы, верхняя губа ее запала, и она не говорила, а неразборчиво шамкала и только на собак кричала гортанно, отрывисто. Волосы ее, заплетенные в тонкие косицы, давно поседели. На голове она носила засаленный плоский повойник из цветного ситца, и я смотрел на него, как на музейную вещь. Когда я заходил в чум, где жила бабка, она всегда молча сидела в сторонке, на свернутых оленьих постелях, что-то шила из шкур и никогда не принимала участия ни в наших чаепитиях, ни в разговорах. Я понимал, что она была очень стара, а старость не лучшая пора в жизни человека. Но ведь люди бывают старыми по-разному. Нет, видно, не только старость была тут виной, тут крылось и что-то другое.

Вчера вечером я неожиданно узнал от моего хозяина, что бабка Анисья — непревзойденная сказочница и песенница и в ее памяти хранится то, что передавалось в тундре из уст в уста десятками поколений. И вот сегодня утром я проснулся с единственной мыслью во что бы то ни стало поговорить с ней.

Умывшись из рукомойника и попив с хозяевами чаю, подошел к ее чуму и присел на порожние грузовые нарты. В чум заходить не хотелось. Судя по ворчанию, характер у бабки был неуступчивый, с ней нужно было как-то незаметно, будто случайно завести беседу, разговорить ее, тогда бабка и сама не заметит, как расскажет все, что меня интересует.

Итак, я сидел на нартах и с нетерпением ждал выхода из чума бабки. Над осенней тундрой медленно всходило солнце, и в его лучах вспыхивала выпавшая за ночь крупная роса на жестких кустах брусничника, на берестяных нюках чума, на шерсти собак. Возле меня сидел пожилой ненец Егор Степанович, сын бабки, и доращивал тынзей.

— Короток, — говорил пастух, — олень близко не подпустит, не поймаешь им.

Тынзей лежал на траве, свернутый, как змея, и ненец приплетал к его концу четыре новых тонких ремешка.

Вдруг на нас упала чья-то тень.

Прижав к животу кастрюлю, мимо прошла бабка. Шла она враскачку, как гусыня, в длинной, давно вытертой панице. Остановилась бабка возле бочки, стоявшей поодаль, у рыжих кустиков яры. Поставила на землю кастрюлю, медленно развязала ремешок, сняла старую маличную рубаху, покрывавшую бочку, потом нагнулась и достала большой кусок оленины. Повертела его в руках, опустила назад и взяла другой. Когда кастрюля была полна до краев, бабка так же медленно завязала ремешок на бочке.

Я хотел было броситься к ней, чтобы помочь чем-либо, но тут же сдержался: как бы не напортить себе — ни в какой помощи она не нуждалась.

С кастрюлей в обеих руках бабка двинулась к чуму прежней раскачивающейся походкой. Лицо у нее было спокойное, отрешенное, она не обращала внимания ни на солнце, ни на горящую росу. Думала она, видно, о том, как бы поскорее сварить оленину.

Ее сын кончал работу, и теперь тынзей растянулся от чума до нарт, на которых я сидел.

И здесь случилось то, что поразило меня. Бабка шла размеренно-равнодушно, глядя куда-то в себя, в годы своего детства или молодости. Внезапно ее взгляд упал на тынзей, растянутый на траве. В старых темных глазах ее мгновенно вспыхнул испуг. Бабка вздрогнула всем телом. Лицо ее перекосилось. Опустившись на корточки, она поставила на землю тяжелую миску, второй рукой перенесла через голову тынзей, опять взяла кастрюлю и, сразу постарев еще лет на двадцать, сгорбленная и пришибленная, захромала дальше, и я не был уверен, что она донесет до чума кастрюлю.

Я ничего не понимал. Почему бабка не могла перешагнуть через тынзей? Ведь ей тогда незачем было бы два раза сгибаться, чтобы поставить и взять кастрюлю! А может, это чистая случайность? Побоялась споткнуться и упасть?..

Но как можно споткнуться о незакрепленный, свободно лежащий ремень?

Скоро старуха опять вышла из чума с той же пустой кастрюлей — видно, мяса не хватило, и опять перенесла через себя тынзей. То же повторилось, когда она возвращалась к чуму. На лице ее больше не было испуга. Все это бабка проделывала спокойно и безразлично. Но она не могла — теперь мне это было так ясно, — она не смела переступить тынзей.

Я догнал ее у входа в чум и спросил:

— Бабушка, зачем вы поднимаете тынзей?

Ничего более глупого нельзя было придумать — чем спрашивать это. На меня посмотрели черные, студеные, как вода в проруби, глаза; лицо бабки еще больше одрябло и стянулось в кулачок. Она сердито прошамкала:

— Некогда мне с тобой говорить.

И тотчас скрылась в чуме.

Я был обескуражен. Егор, слышавший наш разговор, уже сматывал тынзей.

— Не обижайся на мать, — сказал он и вздохнул. — Стара крепко. Ой, как стара!

— Но почему она перенесла через себя тынзей? — спросил я.

— Стара крепко, потому и перенесла. Расскажи об этом молодым бабам, вот хоть моей Стешке, — засмеют, не поверят. А я помню кое-что. Правда, еще мальчонкой был, да застал маленько. Мамка моя, эта вот самая Анисья, не всегда такая была. Красивая была. И не только шитьем да варением славилась. В стаде не хуже мужика работала, олешек ой как понимала. Не было быка, который не пошел бы в ее упряжке. Любой норов обламывала. Капканы на песца ставила, а однажды осенью волка с перерезанной глоткой из стада привезла. На левой руке волк оставил в память следы своих клыков — до кости прокусил.

— И это все бабушка Анисья?

— Она тогда не была бабкой, говорю тебе, — повторил пастух. — Молодая была, красивая. И вот как-то раз, задумавшись о чем-то, перешагнула она тынзей, точно такой же, как и этот. Отец, точно зверь, вскочил со шкур, заорал на нее, замахнулся. Нет, мать он не ударил. Он сделал хуже: в сердцах схватил топор и тут же порубил на куски тынзей. Потом собрал их, швырнул в костер, и на весь чум запахло горелой кожей. Мать сидела на постелях, пикнуть боялась, только нос уткнула в колени. И что она могла сказать? Ведь она, баба, переступила тынзей, значит, опоганила его. Руби его на куски, жги, иначе горе войдет в твой чум. А ведь тынзей не пустячок, хорошего оленя стоит. Перешагнула баба ненароком хорей, опять хватайся за топор… Таков закон тундры. Так деды, так прадеды жили. Ловишь норовистых оленей — хорошо, убиваешь волков — хорошо, но законов не нарушай, если ты баба…

А еще вот помню. Ямдали мы, ну перекочевали по-вашему, по-русски, на новое место. Мороз был, до костей прожигал, пальцев не разогнешь. Ветер рвал из рук оленьи шкуры, нюки по-нашему, детишки плачут, трясутся от холода. Поставили кое-как чумок, костерок развели, чайник приладили. Сидим, греемся у огня, дрожь в теле унимаем. Одной мамы нет, вышла зачем-то наружу, то ли за мясом к ларю, то ли в лесок за хворостом. Вдруг вбегает вся растрепанная, бледная. Даже снег с пимов не сбила. Губы дрожат, руки трясутся. «Я, говорит, я… чум, как не надо, обошла…» И как мешок с шерстью упала на латы.

«Проклятье! — заорал отец. — Мы сидим в опоганенном чуме!» — выскочил во двор и стал развязывать ремешки нюков, прикрепляющих шкуры к шестам. А на улице пурга началась, снег метет, ничего не видно.

«Да образумься ты! — кричит отцова сестра и рвет волосы на себе. — Детишек пожалей».

А нюки один за другим уже полетели на землю, и от чума остался один скелет из шестов, и снег валит на костер, на постели, на ребятишек. Потом отец стал бешено выдергивать шесты, поломал несколько. Что тут делать? Я, отцова сестра, дядя и дедушка принялись помогать ему. А мама сидит на постелях. Закрыла лицо руками и сидит. Снег ее заваливает, а она сидит. Сломали чум, поставили его шагах в двадцати от старого места. Из сил совсем выбились — руку не поднимешь.

Почему все это — спросишь? Обычай тундры переступила. Пошла, забывшись, в восточную сторону вокруг чума, обошла и опоганила. Не будет житья в таком чуме, не будет ягеля оленям, чистой воды в ручьях, хорошей дичи на озерах…

Пастух ударил свернутым тынзеем по коленям и спрятал под оленью шкуру на нартах, где я сидел.

— До сих пор, вишь, помнит мать. Старая крепко. На вторую сотню перевалило. Не обижайся на нее, не надо.

Ненец ушел в чум, а я остался на нартах.

Ярко светило низкое солнце сентября. На дальних озерах кричали гуси. Прохладный ветерок раскачивал полы моей малицы. А я все сидел и сидел на нартах и думал о том, что рассказал мне ненец. И теперь я почему-то совсем другими глазами смотрел на эту пеструю осеннюю тундру с ее бесчисленными озерами и реками, на холодное скупое солнце, на радиоантенну у крайнего чума. Нелегко и непросто пришло в тундру новое. Я смотрел на нее, и мне казалось, что я живу здесь не день и не месяц, а многие, многие годы, десятки и сотни лет, и сам перегонял оленей от моря к лесам и обратно, учил быков ходить в упряжке и в давние темные годы сам рубил топором тынзей, через который нечаянно переступила моя жена. Мне казалось, я вдруг понял душу тундры, прошлой и нынешней, и ее жителей, и каждый вроде бы незначительный случай теперь стал полон значения и скрытого смысла.

Но об этом хватит. Главное не это. Главное, что с этой минуты я стал осторожней, внимательней и уважительней смотреть в глаза этой старой работящей ненки, которая когда-то обуздывала самых норовистых оленей и один на один выходила на волка.

Русский человек, я всю жизнь прожил среди русских людей и только здесь, в далеком ненецком стойбище Малоземельской тундры, почувствовал, что значит жить среди людей другого языка.

Я вставал, мылся из рукомойника, усаживался за низкий столик завтракать, вокруг меня звучала нерусская речь, и я ничего не понимал в ней. Она звенела возле самого моего уха, то воркующе веселая, то гортанно резкая, сердитая, то спокойно-плавная. Но для меня она ничего не значила. Ее понимал годовалый мальчишка, едва державшийся на кривых ножках, и полуглухая древняя старуха, тоже едва стоявшая на ногах, даже собаки и те, кажется, понимали отрывистые окрики.

Я же был в глупейшем положении. Я сидел с ними за столиком, ел оленье мясо, пил чай и по лицам пытался догадаться, о чем они, черт побери, говорят…

Они говорили быстро, энергично, иногда подкрепляя сказанное резким взмахом руки, иногда захлебываясь от смеха, иногда темнея от злобы.

Лишь я один не мог разделить ни их радости, ни их горестей. Я сидел, равнодушный ко всему, и занимался самым презренным делом: ел да пил. Что я мог еще делать? Правда, когда все за столиком безудержно хохотали, трудно было сохранить спокойствие на лице. Но все мои улыбки или даже смешки скорее говорили о желании войти в их жизнь, чем о поддержке или осуждении того, что обсуждалось в чуме.

— Чего это вы так смеетесь? — спрашивал я иногда у бригадира Ардеева.

И он объяснял мне по-русски, что пастух соседней бригады, Панкрат, нечаянно заснул ночью; олени, испугавшись выскочившего из-под куста зайца, рванули и опрокинули его вместе с нартами в яму с водой, и он, сонный, нахлебался болотной грязи, едва вылез оттуда и добрался до стойбища. Рассказывал пастух очень смешно. Все ненцы давно уже вытерли глаза, смеялся я один, и этот запоздалый смех тоже, верно, казался не очень уместным.

Я часто спрашивал у ненцев, о чем они говорят, но постоянно приставать к ним с расспросами было неловко, и я терпеливо ждал, когда ненцы сами найдут нужным рассказать мне о том или ином случае.

Когда я был один со своим хозяином, он без умолку сыпал по-русски, но стоило среди нас появиться хоть одному ненцу, как они заговаривали по-своему, и мне не оставалось ничего другого, как гадать по их лицам и отдельным понятным словам, о чем они говорят. Если в их речи повторялись слова «тынзей», «важенка», «пелей», — значит, говорили они об оленьих, пастушеских делах; если в их речи встречалось слово «универмаг», — верно, говорили об универмаге в Нарьян-Маре, где можно купить сукно для узоров на паницы и меховую обувь, рубахи и белье.

И все же я чувствовал себя иностранцем в этом стойбище. Невидимая граница пролегла между мной и этими людьми — людьми другого языка, и я не знал, как ее стереть, переступить, как очутиться с ними в одном мире.

Вначале я даже обижался: ну что им стоит говорить при мне по-русски? Ведь это, в конце концов, невежливо — изъясняться так, что один из присутствующих ничего не понимает. Но скоро я понял, что обижаться не на что. Ведь они ненцы: когда они говорят на своем языке, им не нужно напрягаться, подыскивать нужное словечко. Зачем же им мучить себя? Обо всем, что касается меня, они охотно говорят по-русски…

И все же я чувствовал себя довольно скверно. Между ними и мной пролегла граница. И вскоре мне это надоело. Я решил стереть ее.

В свободное время я подсаживался к ним и рассказывал о самом интересном, что довелось видеть: о Падунском пороге на Ангаре, где строят крупнейшую в мире ГЭС, о рыболовецких тральщиках Баренцева моря, о горняках Кировска и матросах подводных лодок.

Слушали ненцы внимательно, ахали и охали, покачивали головой и хохотали. И говорили при мне только по-русски. Но скоро речь с горняков и подводных лодок сползала на тундру, на олений мох — ягель и рыбную ловлю в озерах, и постепенно в их языке все меньше становилось русских слов, и кончалось тем, что я тупо смотрел на их губы, на блеск разгоряченных глаз и решительно ничего не понимал.

Я хлопал дверью и выходил из чума, собирал на пригорке голубику, клал в рот упругие сочные ягоды и думал, как стереть эту ненавистную, разобщающую нас границу. «Наверно, я все-таки не очень внимателен к ним, — подумал я. — Они люди дела, и никакими россказнями не завоюешь их расположения и доверия…»

С этого часа я повел себя по-другому. Сознаюсь честно, я просто решил понравиться хозяевам чума, в котором жил. Я с подчеркнутым вниманием смотрел им в глаза, часами возился с их ребятишками, по вечерам, при свете керосиновой лампы, читал вслух прихваченные с собой рассказы Чехова, а когда в подвешенной к шестам люльке начинал орать младенец, долго раскачивал ее, строил рожицы, щелкал пальцами, издавал нечленораздельные, фантастические звуки.

На младенца это чаще всего действовало, хозяйка смотрела на меня благодарными глазами и, как я это чувствовал, во время обеда говорила обо мне мужу. Ардеев поглядывал на меня своими лукавейшими раскосыми глазками, улыбался, и слабая надежда перешагнуть разделяющую нас границу потихоньку разгоралась во мне.

Я лез из кожи вон. Мне самому уже претила собственная доброта. Ненцы все чаще и чаще подходили ко мне и расспрашивали о Москве, о Выставке народного хозяйства и ягельных пастбищах в Кольской тундре. Но вот наступало чаепитие, и опять меня окружали за столом незнакомые слова, непонятные улыбки. Я сидел с постным лицом и все на свете проклинал.

«К черту все это! — решил я и ушел из чума. — Не хотят, чтобы я понимал их, — и не надо. Может, так им выгодней: подтрунивают надо мной, а я и не знаю; скрывают от меня незавидные дела в бригаде, боясь, что я напишу об этом». Я сидел на нартах и думал, что делать, как вести себя дальше.

В это время мужчины вышли из чума и поехали в стадо. Вскоре внутри раздался детский плач. Может, хозяйки нет в чуме, а ребенок вывалился из люльки? Я просунул в дверь голову. Хозяйка вынула из люльки дочку и, баюкая ее на руках, что-то напевала. У печки стояли два пустых ведра.

— Капризничает все? — спросил я.

— Купать пора, — ответила мать. — Сама понимает, что купать пора.

Я взял ведра и пошел к озеру.

— Зачем принес? — сердитым вопросом встретила меня хозяйка. — Сама справлюсь.

Я хорошо знал, что она со всем справляется сама, но ценой чего? С пяти утра до одиннадцати ночи снует она по чуму, готовит еду, кормит взрослых и детей, вытряхивает шкуры, моет грязные латы, шьет из оленьих шкур одежду и обувь, рубит и носит хворост для печки и воду.

Хозяйка налила в большой котел воду, поставила его на огненный круг печки и подбросила в дверцу ворох мокрых сучьев. Дров в чуме оставалось мало.

— Где топор? — спросил я.

Она кивнула на ящик, стоявший у входа.

Я взял топор и пошел к зарослям карликовой ивы и березки; другого топлива в этих местах нет. Я нарубил большую охапку, перевязал куском старого тынзея и взвалил на спину. С трудом втащив вязанку в чум, я вывалил ее у печки и, зная, как быстро сгорают эти дрова, пошел за новой вязанкой. Я рубил топором тонкие деревца и кустики и думал: пора кончать игру, бродить возле них с блокнотом и записывать все! Хватит упрашивать их изъясняться со мной по-русски! Попробую на собственной шкуре почувствовать, что такое ненец, как ему работается и живется. А потом уеду. Попробую и уеду.

Когда я приволок новую кучу хвороста в чум, хозяйка накричала на меня:

— А жить где станем? Чума не хватит. На дворе оставляй.

Я оставил хворост «на дворе» и бросил мокрый топор в ящик.

К вечеру в чум вернулся Ардеев с пастухом. Пока на печке закипал чай, жена о чем-то по-ненецки говорила мужу. Я порядком устал, сушил у огня портянки, потому что кирзовые сапоги оказались никуда не годными и промокали даже от обильной тундровой росы на травах и кустарниках. Я устал, и мне не было никакого дела, о чем они там говорят. Пусть говорят о чем хотят, пусть смеются, ругаются, сходят с ума — какое мне дело? Ни слова больше не попрошу перевести.

— Иди пить чай, — сказала хозяйка.

— Сейчас…

Я досушил вторую портянку, по холодным латам на пятках подошел к столу и уселся на низенькую скамеечку — она, как и столик, была карликовая. Пастух что-то спросил у бригадира по-своему. Ардеев ответил ему по-русски:

— Хорошо. Я тоже заметил двух оленей с копыткой. Придется забить их.

Я втыкал вилку в куски мяса и молча ел.

Пастух опять что-то спросил по-ненецки, и бригадир снова ответил ему на языке моего народа, на языке той земли, откуда я приехал в их тундру. Я не верил своим ушам. Я не спешил верить им. Может, это случайно? Или вдруг что-то произошло?

В люльке сам с собой разговаривал ребенок, собака стучала когтями о латы, вилки скрежетали о дно миски, а посреди чума торжественно и решительно гудела печка, полная хвороста, печка, в которой, как скоро я понял, догорала последняя граница, разъединявшая нас.

Я жил в чуме бригадира Ардеева, и с каждым днем все ближе становились мне тундра и люди, веками кочующие по ней. Я многое видел своими глазами, но есть вещи, которые случаются редко, и, чтобы знать их, надо годами жить с ненцами. И все же я кое-что узнал, потому что мой хозяин оказался на редкость словоохотливым и доброжелательным человеком.

Он помнил тысячи случаев из своей жизни, сказок, обычаев; он весь прямо-таки был набит шутками и присловьями. И, честное слово, каждый его рассказ был для меня откровением. Жаль только, поговорить с ним удавалось редко: с утра до ночи ездил он по тундре — то выискивал пастбище, то инструктировал пастухов, то сам дежурил в стаде. В чуме я почти не видел его.

Вот почему все наши разговоры проходили в открытой тундре, на бегущих нартах. Он сидел у передка, спиной ко мне, держа в одной руке вожжу, в другой — хорей; я усаживался сзади, с правой стороны нарт, стараясь не мешать ему, и голос его не умолкал.

Временами свой рассказ он прерывал гортанным, подстегивающим оленей возгласом «Охэй!», иногда, если мы подъезжали к глубокому болоту, он соскакивал с нарт, бежал вперед, измерял хореем глубину, сожалеюще цокал языком, и мы по скату сопки далеко объезжали болото. Он продолжал рассказ точно с прерванного места. Нас поливал дождик, сек по лицу крупный осенний град, я болезненно ежился, а он как ни в чем не бывало говорил и говорил… Он был неистощим, и запаса его энергии и жизнелюбия хватило бы на десяток людей.

Стараясь особенно не надоедать ему, я все же не терял случая попасть на его нарты.

Вот и сегодня мы ехали с ним в стадо, и навстречу нам мчались карликовые березки, холмики, болотца… Ардеев говорил и одновременно хлестал вожжой по боку передового, иногда устрашающе кричал и тыкал хореем в крупы остальных пелеев, посылая их через высокие заросли осоки и камыша.

Он удивительно хорошо правил упряжкой, выбирал единственно верный путь, потому что в тундре нет дорог и всякий раз приходится выбирать ее на ходу. Ардеев отлично помнил каждый кустик, бугорок и ручей в тундре. Если для меня все они были, в общем, одинаковы, то для него каждое озерцо и сопка имели свое лицо, свою душу. До войны он окончил совпартшколу в Нарьян-Маре, был начитан, когда-то работал председателем оленеводческого колхоза. Но его любовью, его жизнью была тундра, ее просторы. Полвека прожил он здесь, более пятнадцати тысяч дней, а каждый день что-нибудь да случается, и о каждом подчас можно говорить двое суток.

Бывало, мне казалось: все рассказал Ардеев, исчерпался. Но нет. Наступал новый день, новая поездка, и он заводил речь о чем-то новом, неслыханном. В нем жила мудрость его народа, малого по числу, но великого по упорству и трудолюбию, — мудрость, переданная ему отцом, дедом, прадедом… Может, мудрость десяти поколений спрессовалась и отстоялась в нем, смешливом и коренастом ненце с веселым нравом и крепкой душой…

Внезапно он замолк. Отчего — понять не могу. Оттого ли, что устал говорить, оттого ли, что просто захотел помолчать, подумать о чем-то другом. А может, потому, что я не задаю вопросов, и он решил, что слушать его мне неинтересно.

Он замолк, и теперь все его внимание было поглощено оленями. Под их ногами звучно чмокала топь, потом глухо застучала тандара — место бывшего стойбища. Когда олени пытались на бегу ухватить свежие листки березок, он покрикивал на них и безжалостно гнал вперед; пастись так пастись, а ехать так ехать! Иногда перед крутым подъемом Ардеев спрыгивал с нарт, приободрял быков криками, хлопал ладонью по теплым спинам и что-то говорил по-ненецки.

— Что вы говорите им, Андрей Петрович?

Бригадир усмехнулся;

— Что говорю? «Ничего, олешки, говорю, потерпите, скоро в стадо приедем. Отработали вы на сегодня свое. Будете траву кушать. Перегоню стадо на хорошее место. А для работы других быков возьмем».

Ненцы любят оленей с северной сдержанностью. Они знают их повадки и прихоти до мельчайших мелочей. До сих пор остается для меня загадкой, как Ардеев может быстро отыскать в стаде одного-единственного нужного ему черного оленя, хотя там сотни других, точно таких же, как он.

Я люблю оленей. Да их и трудно не любить. Удивительно ладно скроены они: гордо поставлены рога, ноги стройные и крепкие, а морда невероятно симпатичная. В каждом их движении, в каждом повороте головы — изящество и благородство.

Олень неприхотлив и по-северному скромен. Он никогда не напомнит о себе и редко издает какие-нибудь звуки. Шесть дней может он стоять без корма и не погибнет. Двести километров может пробежать он, тяжело дыша и вывалив изо рта язык, и с ним, как говорят, ничего не случится.

Однажды мы, перекочевывая на другое место, ломали чумы, и нам пришлось самим метров на пятнадцать перетащить по сухой земле нагруженные нарты. Мы, три мужика, с трудом проволокли их, и я, едва дыша, спросил: «А оленям-то каково? Сотни километров тащат…» Ардеев ответил: «Сказать олень не умеет, каково ему. А умел бы — сказал бы…»

Так мы ехали в стадо, молчали, и перед нами, широко раскидывая задние ноги, бежала пятерка оленей. Они то скакали галопом, то переходили на мелкую рысь. Из-за туч показалось солнце и желтым светом залило тундру. Стало теплей, Ардеев откинул с головы пыжиковый капюшон малицы, и ветерок гулял в его спутанных, черных волосах. Он молчал, не вступал в разговор и я. Но все же, видно, бригадир не мог долго молчать: большую часть жизни провел в тундре, где и поговорить-то не с кем, и поэтому при малейшей возможности хотел наговориться на неделю вперед, на месяц, на год.

— Вот мы о разных людях толкуем, — начал он. — А возьмем оленя — он ведь тоже очень разный. Двух одинаковых не встретишь. Глянь на нашего передового — умница, ученый олень. Хорошо чует вожжу. Только и ждет приказа. Куда дерну, туда и потянет и четырех пелеев за собой поведет, и они будут послушно держаться в ногу ему. Потому и зовется — передовой. Он, видишь, не привязан к нартам, как остальные, а только к первому пелею. Тянет меньше других. Его дело — быстро соображать и пастуха слушаться. Своим оленьим чутьем чует он, глубока ли речушка, можно ли ее перейти вброд. Помнит он, где чум стоит, за двадцать километров унюхает стадо. Едешь, бывало, ищешь в тумане оленей, а он вскинет голову, хватанет ноздрей ветерок и гонит прямо к стаду. Редко когда ошибется. И четыре других верят ему: вроде командира он у них…

А вон видишь — справа от него бежит первый пелей, черный, с обломанным пальцем рога. Добрый бык! Исправно работает в упряжке, добросовестно. Всегда следит за передовым, не отстает ни на шаг; куда тот, туда и он тянет остальных за собой. Даю отдых — он отдыхает, хватает ягель или зеленый лист, а как махну хореем — сразу вскачь. Отличный пелей, что и говорить. Все бы такими были. Недаром стоит первым.

А вон второй, что бежит рядом с ним. Это великий хитрец. Редко бывает натянута его постромка: все норовит за счет товарищей выехать, тащить не любит, а пожрать — перво-наперво. Лодырь из лодырей. Не жалею на него хорея, да и он привык к нему: лучше получить удар, чем тащить, выбиваясь из сил. Ох, сволочуга!

А теперь четвертый… ну, вон тот, самый крайний. Сильный, да норовистый больно, все прыгает, играет, шалит. То на дыбы вскочит, то соседа рогом боднет, то бегущую рядом собаку лягнет. Забавляться бы ему, а не работать. Этому тоже от меня достается…

— А почему вы о третьем пелее ничего не сказали? — спросил я, кивая на черного, самого худого быка, который тащил нас, изо всех сил отталкиваясь ногами от топкой земли. Его розоватый язык торчал наружу, изо рта густо струился пар.

— А ты заметил, что я пропустил его? И правильно сделал. О третьем пелее нарочно не сказал ни слова. Особая речь о нем. Редкий это олень. Если бы все такие были — как самолет, летели бы нарты по тундре.

— Почему? — удивился я. — Разве он такой сильный?

— Не сильный. Дурной он. Не жалеет он себя, этот олень. Не считается ни с чем. Ни со своими силами, ни с погодой, ни с местом, по которому его гонят. Тянет и тянет. Нет-нет, не подумай, что он глупый какой-нибудь или там верный служака… Нет. Он просто слишком доверчив и серьезен, чтобы обманывать. И слишком знает себе цену, чтобы дешевить. Ему кажется, что товарищам трудней, чем ему, что он тянет в треть силы. Вот и старается работать так, чтобы больше ему этого не казалось. Он тянет за добрых троих своих товарищей, и те волей-неволей пользуются этим. Смотри, как он исхудал! Он тащит, пока есть силы, пока держится на ногах. Такие долго не живут.

— А случается, что олени погибают в упряжке?

— Бывает… Этот не первый у меня. Ехал, помню, лет пять назад. Был в упряжке такой же. Часов семь нес без передышки. Потом гляжу — упал. Думаю, запутался в упряжке: кричу — ни с места. Трогаю хореем — лежит. Тогда я подошел к нему, схватил за уздечку, а он мертв. Сердце, поди, разорвалось, не выдержало. Р-раз — и готово! Пропал.

Ардеев замолк. Не было желания говорить и у меня.

Вокруг без начала и конца простиралась тундра. Было очень тихо, и в этой тишине особенно отчетливо раздавался стук оленьих копыт: мягкий — о зыбкую, болотистую землю, тупой — о твердую почву сопок и едва слышный — о прибрежные пески речушек и ручьев. Разные мысли приходили в голову. Их было много, и они не походили одна на другую. Потом мы сделали остановку. Ардеев отошел в сторонку за кустики, а я слез с нарт и, неуверенно ступая замлевшими от долгого сидения ногами, медленно подошел к оленям. Они с жадностью хватали кустики яры, низкую травку, сухой сизоватый ягель и стаскивали нарты с места. Менее охотно, как мне показалось, ел третий пелей — тот самый, о котором только что рассказывал бригадир. Он был горяч и худ. Я тронул его за теплую холку, и он посмотрел на меня огромными измученными глазами с белой каемкой белка. Глаза у него были темно-карие и странно, не по-звериному глубокие, преданно-печальные. Иногда их закрывали веки, и тогда мне казалось, что олень хочет чем-то поделиться со мной. В его глазах, выпуклых и блестящих, отражалось неяркое солнце, жидкая белизна первого снежка. В них я видел самого себя в длинной ненецкой малице, смешного и уменьшенного в десятки раз.

Я провел рукой по его теплой, в слипшихся волосках морде, и он не шарахнулся в сторону, не отвел морду.

— Эх ты, дурной! Дуралей… Не думай слишком плохо о всех нас, о тех, кого ты возишь. Ведь и мы, люди, если говорить честно, тоже немножко олени и такие же непохожие друг на друга, такие же разные…

Укладываясь спать, Ардеев сказал мне:

— Работы завтра много. — Потом помолчал и добавил: — Малицы новые к зиме нужны, пимы и совики…

Какая завтра предстоит работа, бригадир не сказал. Я давно привык к тому, что пастухи все свободное время работают, и потому не спросил, что он собирается завтра делать. За день я сильно устал: мы сломали и погрузили на нарты чумы, перекочевали на новое место и поставили чумы у другого озера. Все это дело нелегкое, руки и спина ныли, веки отяжелели, и я почти сразу уснул.

Только утром понял я, что за работа предстоит сегодня. Пастухи подогнали стадо к стойбищу и принялись ловить телят. Громко стуча копытами, тревожно хоркая и сталкиваясь рогами, полторы тысячи оленей проносились мимо, обтекали нас, разбивались на группы, и всякий раз метко брошенный тынзей вырывал из стада теленка.

На всем скаку схваченный тугой петлей, он кубарем катился по земле, брыкался, упирался, испуганно тараща выпуклые глаза и пытаясь освободиться от тынзея. Но это ему почти никогда не удавалось. Пастушеская рука легко валила его за рог на землю, связывала веревкой две передние и одну заднюю ногу. И ненец уходил ловить новых телят, а этот, связанный, перекатывался с боку на бок, пытался встать и подчас на какое-то мгновение отрывался от земли, но тут же тяжело грохался на траву и кочки.

Я видел, как Ардеев провел рукой по спинке одного такого связанного теленка и посмотрел на ладонь.

— Эх, хорош пелей был бы! — вздохнул он.

— Почему? — спросил я.

— Шерстка не лезет, здоровый… Тянул бы нарты так — не усидишь…

— Так оставьте его! Другого поймайте…

— Малица новая к зиме нужна, пимы нужны…

Он махнул рукой и, на ходу сматывая тынзей, пошел к стаду, где с криками и смехом бегали его товарищи, охотясь на телят. Ловили только своих, личных, пасущихся в общем колхозном стаде. Случалось, уходил целый час на то, чтобы заарканить какого-нибудь хитрого быстроногого теленка.

— Тоже жаль: звездочка на лбу — приметный был бы, — с сожалением сказал Ардеев, связывая нового олененка.

Все больше и больше белых, серых и черных кочек — связанных телят — пестрело в тундре. Они дергались, беспомощно крутили головами, но ничего не могли поделать. Ловля продолжалась. Собаки возвращали к стаду отдельных отколовшихся телят. Тупой топот копыт и учащенное дыхание бегущего стада окружали и захлестывали нас. Я по приказу пастухов отгонял стадо в нужную сторону, криком останавливал бегущую на меня кучку, придерживал непослушных телят, когда их связывали.

Охотничий азарт легко передался мне, и я глубоко сожалел, что не мог метать тынзей — этому сразу не научишься. Но, признаюсь, облаченный в длинную оленью малицу, я немножко чувствовал себя ненцем и очень гордился этим.

Ардеев на упряжке подлетел ко мне и тронул за локоть:

— Помоги-ка!

Я сел на нарты, и мы поехали за километр от стойбища, где лежал самый дальний олененок. Когда мы приблизились к нему, он поднял голову с маленькими рожками и неловко завозился на кочках, куда свалила его сильная рука пастуха. В его больших круглых глазах светились удивление и надежда, что сейчас его распутают и можно будет со всех своих тонких и легких ног броситься к стаду.

Ардеев слез с нарт, достал узкий нож, коснулся острием затылка и погрузил нож до черенка. Олененок дернулся. Потом пастух деловито и аккуратно, чтобы не попортить шкуру, погрузил нож в грудь у левой ноги — должно быть, в сердце. Затем сделал продольный разрез на горле и перевязал пищевод. Неудобно задранная вверх голова теленка с огромными стекленеющими глазами смотрела на серое осеннее небо.

— А ну-ка!

Ардеев взял олененка за передние ноги, я ухватился за теплые задние, мы с трудом взвалили его на нарты и поехали к другому, черному, который, беспокойно вертя головой, ожидал нас у кустиков ивы. Ардеев работал четко, безошибочно и деловито, не делал лишних движений — так он ножом колол в чуме сахар, так ловил тынзеем оленей, так делал все.

Через полчаса со всеми телятами было покончено, и бригадир вытер мокрый нож о полу малицы. Мы погрузили всех оленей на нарты и свезли к нашему чуму. То же делали и другие пастухи. У чумов вовсю кипела работа. Старухи, девушки, мужчины — все разделывали телят: делали длинный разрез на шее, груди и брюхе, причем нож шел лезвием вверх, и, помогая второй рукой, легко и быстро, как чулок, снимали шкуру. Затем делали разрез над коленом, с хрустом отламывали по синему хрящу ногу и откладывали в сторону. Шкура, снятая с ноги, пойдет на обувь, со лба — на подошвы. Мокрые шкуры расстилали на траве, и они смотрели вверх синеватой, как небо, мездрой.

Везде лежали красные оленьи туши, головы, ноги, и от этой пестроты у меня слегка кружилась голова. Полчаса назад это разделанное и еще теплое мясо бегало по просторам тундры, жевало траву и мох, сосало матерей, баловалось и резвилось.

Старик Тайбарей, из соседнего чума, вынул из туши печень, сделал несколько глубоких надрезов, окунул в подсоленную кровь, лужицей стоявшую в брюшине, и стал, причмокивая, быстро, со смаком есть, отрезая снизу, у самых губ, кусок за куском. По усам, рукам и подбородку текла кровь.

Его внук, мальчонка лет пяти, отрезал с оленьей головы ухо, содрал шкуру и тоже, зажмурившись от удовольствия, ел. Дочка Тайбарея, молоденькая девушка с черными горячими глазами и мягкой улыбкой, старательно жевала второе ухо теленка.

— Присаживайся, айбурдай с нами, — улыбнулся мне старик. — В Москве такого не попробуешь. Беда как вкусно! — Он похлопал по разостланной шкуре. — Девке на паницу. Замуж пора. — Он отхватил ножом добрый килограмм мяса с ребрами и протянул мне.

Я поблагодарил его и отошел к чуму.

Недавно мне казалось, что я немножко похож на ненца. Неверно. Далеко мне до настоящего ненца. Все, что я видел здесь, было обыденно, просто и необходимо, но я не привык к этому. В городе мы все получаем в магазинах, в приготовленном виде, а здесь все надо делать самим. Мир тундры суров и трезв. Чтобы жить здесь, надо быть сильным, решительным и выносливым. А еще спокойным. Сразу это не приходит.

Из нашего чума доносились «Времена года» Чайковского: работал приемник. Легкие, прозрачные звуки плыли над озерами и кустиками березок, над красными тушами телят, от которых еще струился пар, над этими жующими и сосредоточенно работающими людьми и уплывали к далеким сопкам, тающим в синеватом тумане.

Вдруг на том месте, где ловили и связывали телят, я увидел одинокого белого оленя. Он бегал взад и вперед, осматривался и призывно хоркал.

Я подошел к бригадиру:

— Что ему нужно?

— Важенка, — ответил бригадир и кивнул на разрубленную на куски тушу и белую шкуру, разостланную на траве. — Теленка своего ищет. — Ардеев зевнул, вытер слипшиеся от крови усики и пошел в чум.

Я много ездил с ним по тундре и знал, что он любил оленей: на крутых подъемах соскакивал с нарт и помогал им, не тыкал их напрасно хореем, часто давал передышки и не забывал поить в чистых ручьях и речушках. Но он пас и держал оленей не для того, чтобы ими любоваться. Еду, одежду, жилье, транспорт — все это ненцу дает олень… Ардеев ушел в чум, а я смотрел на одинокую важенку.

У нее были большие ветвистые рога, крепкие ноги и широкая грудь. Она долго смотрела на стойбище, на людей с ножами и кусками мяса в руках, на разостланные шкуры, потом побежала в другой конец площадки, где ловили телят, заглядывая в каждую впадину, за каждый куст. Вернулась и, вскинув белую голову, опять долго-долго смотрела на чумы. Затем отвернулась и медленным шагом пошла к стаду, которое паслось километрах в двух от стойбища.

Опускался вечер, и пронзительно красный закат охватил небо, точно его исполосовали ножами и из него брызнула кровь. И на фоне этого заката еще чернее и четче выступили силуэты сопок, а озера, гладкие и узкие, холодно блестели стальной синевой отточенного металла…

Еще две важенки, темная и серая, прибежали к стойбищу и, беспокойно хоркая, стали бегать из конца в конец поля, всматриваясь в заросли яры и овражки.

— Чай пить иди! — донеслось из чума.

Есть почему-то не хотелось. Я съел две холодные лепешки с чаем и полез спать в отведенный мне ситцевый балаган, свисающий с шестов. Я смотрел на цветастый ситец, слегка колыхавшийся от ветра, и чувствовал, что внутри что-то напряглось и сломалось. Равнодушная, спокойная трезвость никак не могла найти внутри свое место. А это нужно. С этим легче и проще жить. И наверно, веселей.

Щелкнул выключенный приемник. Кто-то шумно подул, погасил лампу, и в чуме стало темно. Печка быстро остыла, и холодок пополз под шкуры. Часа в три ночи я встал и подошел к оконцу. В сером занимающемся рассвете я видел смутные, точно застывшие фигурки трех одиноких важенок.

— Ты чего бродишь? — сонно спросил Ардеев.

— Папиросы ищу.

— Да ты, кажись, и не куришь.

Я снова полез в свой балаган, сунул голову в капюшон малицы и туго сжал глаза, чтобы скорее заснуть.

Вечером в стойбище приехал пастух с запиской от председателя колхоза. Ардеев откашлялся и развернул ее корявыми темными пальцами.

— На звероферму мясо требуют, — сказал он.

За чаем я узнал от него, что в двадцати километрах от стойбища есть Большое озеро, на нем остров, и на этом острове уже третью неделю пасутся четыре оленя, больные копыткой; их нужно отвезти в поселок базы оседлости, на звероферму, на еду серебристо-черным лисицам и голубым песцам.

— Ну и прожорливое зверье, — сказал Ардеев. — Им хоть все стадо в пасть гони — сожрут…

Выехали мы на следующий день, после обеда, на двух нартах. Впереди ехали мы с бригадиром, за нами — его помощник Яков Талеев.

По сторонам бежали собаки, то обгоняя нас, то отставая, исчезая в кустарнике и выскакивая на вершинки холмов. Утром выпал легкий снежок. Хлопья висели на рыжих листьях ивняка, на прибрежных хвощах, на сухом ягеле и черничнике. Сквозь этот непрочный покров, как сквозь марлю, просвечивала земля. Это была еще не зима, в сентябре много раз выпадает и тает снег, но, как мне показалось, олени были радостно взволнованы: им легко было тащить нарты. Ардеев не трогал быков хореем, а только помахивал им перед крутым подъемом или глубоким ручьем, в который они не решались вбежать.

Дорога шла по рытвинам, кочкам, кустам, и нам часто приходилось вскидывать вверх ноги. Жесткие ивы и березки, сгибаясь под нартами, царапали и стучали по днищу и снова как ни в чем не бывало выпрямлялись сзади. Олени обдавали нас водой и грязью, и я то и дело вытирал рукавом малицы лицо.

Солнце быстро клонилось к горизонту, лиловые тучи густели, закрывая небо, и от этого казалось, что сумерки наступают раньше обычного.

Все эти дни я жил в удивительном, необычном мире — мире озер, сопок и рек, где можно ехать два дня и не встретить ни одной живой души, кроме куропаток или уток. Здесь все было так не похоже на то, что я знал раньше, и я ходил ошеломленный, не уверенный до конца, что все это не сон.

Олени мчались вперед, хлюпая и чавкая по болотцам, под полозьями хрустел снег, в ушах пел ветер… Дикие гуси, построившись углом, проплыли над нами и остались по правую руку, торжественные и безмолвные.

— На юг летят, к теплу, — показал на них хореем Ардеев.

Мы еще часа два ехали по тундре. Потом я увидел на низком берегу круглого озера что-то ослепительно белое. Оно слабо шевелилось, и на его фоне даже свежевыпавший снег казался серым и не чистым. Я пристально вглядывался, но никак не мог понять, что это такое. Я не вытерпел и спросил у бригадира.

— Лебеди, — сказал он. — В табуны сбиваются — тоже пора им лететь.

Лебеди… Каким обыденным, равнодушным голосом сказал он о них! Мы, москвичи, ходим любоваться ими в зоопарк, а здесь их были десятки, сотни, а может, и тысячи. Весь берег кишел ими, большими и сильными птицами, о которых сложены песни и сказки. Я впервые увидел их на воле, увидел не одного, не десяток, а целую армию лебедей. А бригадир с детства привык к ним. Он привык к тому, что для нас, людей города, кажется чудом. Он и сам, жилистый и смешливый, как ребенок, был чудом в моих глазах. Он, Яков Талеев, другие пастухи-оленеводы, их жены и дети были ясные, прочные люди. Они не тяготились одиночеством среди безлюдья, им некогда было скучать: они сами шили себе одежду из оленьих шкур, потому что никакая фабрика не шьет одежду и обувь для жизни в тундре; они сами выкраивали из кожи тынзеи для ловли оленей, делали чумы; и только чай, сахар да муку не давала им кормилица-тундра. Да еще батареи для радиоприемников. Мне рассказывали, что однажды Ардеев проехал триста километров в распутье за новыми батареями, чтобы приемник придвинул к нему, к самым дверям его кожаного дома, Москву…

К Большому озеру мы приехали в потемках. Оно было действительно очень большое; черным пятном выделялся на нем остров. Земля потемнела быстрее неба, вода слабо отражала его сияние. Было очень тихо.

Ардеев соскочил с нарт и, позвякивая цепочкой, на которой у пояса висел большой пастушеский нож, подошел к воде и низко пригнулся, глядя на остров.

— Не удрали, — сказал он, — двоих вижу. И остальные, верно, там.

Я много раз видел, как, разыскивая по вечерам или ночью отколовшихся от стада оленей, пастухи нагибаются вот так и шарят по земле глазами. Я также нагнулся, и увидел вдали, на кромке острова, на фоне светлого неба, два тонких оленьих силуэта. Ну конечно, небо всегда светлей земли и помогает находить потерявшихся.

Мы привязали оленей, перевернули и столкнули в воду лежавшую вверх дном легкую лодку. Ардеев бросил на корму деревянный черпак, Талеев вставил весла. Путаясь в полах малицы, я вскочил в нее, ногой оттолкнулся от берега, и мы быстро поплыли по вечернему озеру.

Сзади раздался тонкий жалобный вой, переходящий в плач, — это собаки мотались у края берега, думая, что мы навсегда бросили их. Они кинулись в воду и поплыли вслед за нами по темной воде, не переставая жалобно скулить.

Озеро было спокойное, почти застывшее, и наша лодка легко резала его тугую тихую воду.

У острого носа вода, разлетаясь на две быстрые струи, мягко и влажно курлыкала, негромко всхлипывала по бортам, а за кормой пенилась и клокотала. След лодки на миг вспыхивал в темноте и тут же гас.

Один берег уходил от нас в ночь, другой угадывался где-то впереди. Черное безмолвие, пригасив краски, лежало над тундрой. И весь мир состоял сейчас из одних силуэтов, строгих, резких, чеканных.

Издалека донеслись гортанные крики: «Кланк, кланк!» В них явственно звенел металл. Они были так неожиданны и отчетливы, что я замер.

— Лебеди, — сказал Ардеев, не переставая грести.

Мы плыли в темноту, а лебединые крики тревожно и победно звенели над озером. Они не нарушали тишины и величия ночи, а дополняли ее, давали ей душу и значение.

Я очнулся от мягкого толчка — лодка ткнулась в берег. На остров вылез Талеев и придерживал лодку.

— Плохо ловить будет — темно, — сказал бригадир.

Пастухи захватили свернутые в кольца тынзеи, и мы пошли по острову. Остров был совершенно гол: ни кустарника, ни привычных кочек, только один крупный ягель. Наверно, за три недели олени здорово отъелись на нем.

Скоро на фоне все еще не померкшего неба мы заметили четыре рогатые фигуры. Подняв кверху головы, олени чутко принюхивались.

Пастухи, держа наготове тынзей, пошли к ним вдоль берега, а мне велели загонять оленей с другой стороны, следить, чтобы они не проскочили мимо. Ардеев стряхнул с себя малицу — она мешает бросать тынзей — и крадущимся шагом пошел метрах в пятнадцати от Галеева. Я двинулся по другой стороне острова. Четыре оленя, прихрамывая, бросились в глубь не занятой нами земли, подбежали к самой воде, застыли, точно изваяния. Потом метнулись в противоположную сторону. Они все время держались вместе, рог в рог.

Наконец мы прижали их к самому носу острова.

— Иди на них, — шепотом приказал мне Ардеев. — Только не торопись, не пугай их.

Я пошел.

Олени еще больше насторожились. В каждой линии их тела чувствовалась едва сдерживаемая напряженность. Я приближался. Вдруг они все разом сорвались с места и бросились в узкий промежуток между мной и водой. Но я предупредил их и, раскинув руки, подошел к воде. Путь к бегству был отрезан: оставалось бежать туда, где с тынзеями в руках их поджидали пастухи.

Медленно и неслышно шел я к оленям. И вдруг они решились на отчаянный прорыв. Они ринулись вдоль берега к пастухам. Свистнули тынзей, раздался стук копыт, храп, и я услышал плеск воды и ругань пастухов.

Я подбежал к берегу. Все четыре оленя, сбитые в ряд, точно их по-прежнему связывала невидимая нить, стояли по колено в воде и озирались на пастухов. Рога двух оленей были захлестнуты тынзеями. Ремни туго натянулись, но олени и не думали выходить на берег.

Тогда Ардеев хрипло закричал на них и рывком дернул тынзей. Заарканенные, они замотали головой, но с места не тронулись. Зато два других, нарушив строй, зашли в воду по грудь и замерли поодаль. Не приняв еще решения, что делать дальше, Ардеев сердито выругался. Чуть успокоившись, сказал:

— Если бы засветло приехали, не дичились бы так: видели бы на том берегу упряжки с собратьями и вели себя спокойней… Ночь во всем виновата, будь она неладна!

Бригадир изо всех сил потянул за тынзей, но олень уперся ногами в дно и не подвинулся ни на вершок. Тогда бригадиру стал помогать Талеев. Оленья шея вытянулась, но не придвинулась — олень героически продолжал держаться в воде. «Видно, без меня не вытащить эту репку», — подумал я, намотал на руку конец тынзея, уперся сапогами в какую-то ямку и всей тяжестью тела повис на ремне.

— Легче. — подал голос Ардеев, — так мы вытащим одну голову.

Оставив меня с Танеевым держать тынзей, бригадир в нерпичьих тобоках зашел выше колена в воду, обвязал веревкой оленя за шею, и мы легонько вытащили упрямца на берег: стоит оленю перехватить горло, как он сразу сдается и смирнеет. Но зато два других еще не пойманных оленя вдруг захрапели и поплыли по воде в ночь, к материковой земле.

— Не хватало заботы! — выругался Ардеев. — Искать придется теперь…

Тем же способом мы вытащили на берег второго оленя. Пастухи смотали тынзеи, и мы пошли к лодке. Сопровождать оленей поручили мне, и я вел их за две веревки. Они охотно сошли в воду и поплыли вслед за лодкой. Греб Талеев, бригадир правил на корме, а я крепко держал веревки, к которым были привязаны олени. Собаки едва поспевали за ними. Высокие ветвистые рога неслись над водой, вода кипела и заворачивалась в маленькие воронки вокруг крепких оленьих спин.

На берег олени вышли раньше нас, и я, держась за натянутую веревку, выбрался из шаткой лодчонки на топкий откос. Серый олень резко отряхнулся от воды, обдав меня холодными брызгами. Мне почему-то стало смешно, и я провел рукой по его сильной и теплой, совсем по-человечески теплой спине. Танеев понял мой жест по-своему.

— Ничего. — сказал он, — поднагуляли на острове мяса. Хватит зверям на несколько дней…

— Пожалуй, — отозвался бригадир. — Жаль, что те ушли!

— Значит, его убьют? — спросил я.

— Убьют…

— Пусть бы его оставили… Он такой рослый и здоровый.

— Верно, крупный. Да копытка одолела. Вишь, как хромает.

— А лечить-то пробовали?

— Как не пробовали! Толку нет. Одна морока с ними. Пригоним утром и забьем.

— Понятно, — сказал я.

Все было более чем понятно. Убивать оленей в тундре невыгодно: другим быкам придется везти их мясо. Гораздо проще и расчетливей, чтобы они сами, на собственных ногах, доставили свое мясо в поселок на звероферму.

Мы быстро вытащили на берег лодку, опрокинули, вылив набравшуюся воду, развязали упряжку и помчались по ночной тундре.

За моей спиной бежали на веревках два оленя. Только сейчас, после поездки на остров, я опять услышал далекие гортанные, с металлическим оттенком крики лебедей, крики прощания с тундрой. В горячке ловли оленей я не слышал, я забыл про них, а сейчас вот, когда нарты, переваливаясь с кочки на кочку, понеслись в ночь, я услышал их крики. Мы отъезжали от озера, и они становились все глуше и печальнее, словно звучало в них сожаление о том, что могло сбыться и не сбылось. Скоро их крики потерялись и умерли в скрежете полозьев, в стуке копыт.

Земля отвердела от заморозков, и копыта гулко, как о камень, гремели по ней. С левой стороны нарт сидел Ардеев, помахивал хореем и лениво покрикивал на ездовых быков. Я сидел справа, свесив набок ноги, и то и дело чувствовал, как пойманные олени осторожно трогают мою спину рогами.

Храпя и выбрасывая от натуги языки, ездовые тянули нарты на крутые склоны сопок, по брюхо вязли в болотцах, лезли сквозь жесткий кустарник, а эти два оленя, чуть прихрамывая, легко бежали сзади. Они и не знали, что эта холодная и тихая ночь была их последней ночью.

Я подобрал полу малицы, волочившуюся по земле, поднял вверх голову и замер. Все небо от горизонта до горизонта было забито крупными звездами. Млечный Путь широкой полосой опоясывал небо, и до него можно было достать хореем. Полярная звезда так низко нагнулась надо мной, что я боялся, как бы ездовые быки ненароком не сшибли ее своими рогами.

Вселенная, огромная и спокойная, во все глаза смотрела на нас — на две упряжки и трех человек. Я ехал и думал о том, как прост и прекрасен мир, в котором мы живем, как надо любить и ценить его и как ничтожен тот, кто не понимает этого.

Упряжки мчались по тундре, то исчезая в оврагах, то выскакивая на сопки. Гулко стучали копыта, разбивая лед на лужах. Синий огонь звезд охватил небо и колыхался огромным густым заревом, а внизу лежала бескрайняя тундра с замерзшими ручьями и речушками, откуда доносились гортанные крики лебедей.

Это было незабываемо. И хуже всего было то, что временами меня за спину осторожно трогали рогами бегущие сзади олени, как будто я мог что-то сделать и помочь им, и я всякий раз вздрагивал и отодвигался от них.

В стойбище, куда я приехал, было три чума. В каком из них меня поселят, я не знал. Пастух, доставивший меня сюда, в тот же день с семьей уехал в поселок базы оседлости, и старуха, единственная оставшаяся в его чуме, сказала мне под вечер:

— К бригадиру иди. У него чище.

Я поднял со шкур рюкзак и пошел в крайний чум.

Давно смерклось, и над темной тундрой зажглись первые звезды, и от этого почему-то еще пустынней и беспредельней показалась она. Я открыл наклонно лежащую на стенке чума легкую дюралевую дверь, сделанную, как я узнал позже, из крыла разбившегося самолета, и шагнул внутрь.

Да, этот чум мог показаться дворцом по сравнению с тем, в котором я недавно был: застекленное окно с белой занавеской, полированный радиоприемник «Родина» на специальном столике у окна, внизу, на шкурах, швейная машинка в желтом футляре. К шесту были подвешены две яркие почетные грамоты в рамках за участие в сельскохозяйственной выставке. Признаюсь, я не ожидал встретить их в глубине Малоземельской тундры.

Жена бригадира, небольшая широколицая женщина в оленьих пимах и старой панице, сказала, что муж весь день колесит по тундре — ищет девять пропавших ездовых быков — и скоро, должно быть, вернется.

Я присел на скамеечку. Хозяйка поставила на железную печку два чайника и принялась месить в кастрюле тесто. Малыш лет трех, в длинной малице, краснощекий и толстый, в упор рассматривал меня своими черными немигающими глазами и на каждую мою попытку подружиться с ним отвечал усиленным сопением, плаксиво кривил лицо и для большей безопасности отступал к матери.

Женщина работала в полном молчании, и мне казалось, что я был не очень желанным гостем в чуме.

Я много ездил по Северу, встречался с разными людьми, и всегда мой приезд был внезапен. Меня никто не звал и не ждал: такова уж участь многих журналистов. Приходится вторгаться в чужой быт, иногда помогать, а иногда и мешать этим людям, надоедать тысячами вопросов и своим постоянным присутствием, быть лишней заботой, а у них и так забот хоть отбавляй. И вот сейчас я вторгся еще в одну семью. Это были не поморы Летнего берега Белого моря, не мурманские матросы тралового флота, не горняки Мончегорска. Здесь жили ненцы-оленеводы.

Пастухи… Признаюсь, это слово никогда не вызывало в моем воображении ничего героического. Леноватый парень с волочащимся по траве кнутом да пятнистое стадо мычащих коров на пыльных проселках средней полосы — вот что вставало у меня перед глазами, когда я слышал это слово. Лишь таких пастухов приводилось видеть мне. Но здесь, в тундре, вдали от городов и деревень, среди бесчисленных озер и болот, это слово приобретало совсем другой смысл…

Вдруг залаяли собаки. Я открыл дверь, и длинная полоса света упала на темную землю. Послышались негромкие шаги. Со мной кто-то заговорил по-ненецки, и тотчас в полосе света появился человек. Он пристально посмотрел на меня, чуть заметно улыбнулся. Мы вошли в чум — вначале он, потом я. Он был невысок, коренаст, в малице с откинутым назад черным капюшоном. Был он краснолиц, как и малыш, чуть курнос, из косых щелок смотрели зоркие, полные веселья и плутовства глаза.

Он поздоровался со мной за руку и представился. Я объяснил ему, кто такой и зачем приехал.

— Про самоедов писать хочешь? Ой, беда, ой, беда! — с деланным ужасом воскликнул он и закачал головой. — Ой-ой, беда!

Он быстро снял широкий ремень с ножом в блестящих ножнах и богатым набором медных украшений, бросил на шкуры, скинул суконный пиджак. Потом подлил из ведра воды в рукомойник, прикрепленный к шесту возле печки, закатал по локоть рукава рубахи и стал мыться. Руки у него были короткопалые, толстые, в рубцах, буграх и порезах, с уродливо кривыми ногтями. Мыл он их долго и тщательно. Потом так же старательно вымыл шею. Насухо вытершись вафельным полотенцем, подошел к приемнику и включил его. Зажегся красный огонек.

Не успели прогреться лампы приемника, как молчаливая хозяйка выдвинула из глубины чума коротконогий столик, показала мне на маленькую скамеечку, и на столе тотчас появились тарелка с лепешками, миска дымящейся оленины, сахарница с мелко наколотым сахаром, хлеб и стаканы чая. Под грохот вагнеровской музыки я опрокинул рюкзак и выставил на столик все свое богатство, купленное вчера в поселковом магазине: буханку хлеба, печенье, конфеты и горку блестящих банок с консервами.

— А писать трудно? — спросил он.

— Как когда, — сказал я. — Если хорошо знаешь то, о чем пишешь, и если до смерти хочется о чем-то написать — пишешь быстро.

— Ай, беда, беда! — воскликнул он, и его умнейшие быстрые глаза заискрились весельем и лукавством. — И ехал в этакую даль, чтоб о нашем брате написать? Ой-ой, и нас припомнили!

Я почувствовал, как загорелись мои уши, точно под ними кто-то зажег спичку.

И я стал жить в чуме Ардеева.

Мы вставали с ним раньше солнца. Наскоро ели и на оленях уезжали в стадо. Наш путь лежал через кочки, бугры и болотца. Нарты переезжали мелководные осенние реки, и на прибрежном песке долго еще оставались широкие следы полозьев. Нас хлестали по лицам ветки полярных березок и секли ножи гигантских осок, нас поднимали на свои спины тундровые сопки. Мы упирались ногами в землю, когда нарты готовы были перевернуться, и все же я трижды вылетал из них, зазевавшись, и под оглушительный смех пастуха вставал с мягких, как диван, кочек. А когда мы наконец добирались до стада, мне поручалась самая примитивная и черная работа — больше я ни на что не был способен, — но и она приводила меня в восторг.

Я помогал двум собакам Ардеева подгонять оленей, когда пастухи ловили их тынзеями, я бегал и, махая руками, издавал пронзительные, гортанные крики — олени очень боялись их, а ненцы надрывали от хохота животики.

Когда быков запрягали в нарты, я держал перед их мордами хорей, и они, не смея перешагнуть его, стояли смирно и покорно дожидались, когда их запрягут.

Я помогал ломать чум, грузить шесты, латы и всю домашнюю утварь на нарты и ставить чум в другом месте. Я подсоблял взваливать на упряжку за ноги еще теплых, только что убитых оленей. И за столом я старался не отстать: пил густой, как деготь, чай и ел вяленое оленье мясо. Я любовался звездами и закатами тундры с ее застенчивой сдержанной красотой, и заслушивался криками ее белогрудых лебедей и гусей, улетающих на юг, я наглотался ее ветрами и пропитался ее солнцем, и слово «тундра» стало для меня одним из близких и светлых слов, какие только есть на земле. Но время шло, мне уже давно пора было уезжать домой, и вот однажды утром я сказал об этом бригадиру.

Он посмотрел на меня своими лукавейшими узкими глазками, поставил вверх дном чашку — напился — и переспросил, точно не слыхал:

— Значит, едешь?

— Еду.

— А то оставайся у нас. Ты мужик старательный. Учеником пастуха зачислю. У нас как раз не хватает. Не пожалеешь. Только старайся.

— Спасибо, — сказал я и вздохнул. — Все-таки я потомственный горожанин, вряд ли привыкну…

И вот я живу в четырехэтажном каменном чуме, вместо малицы ношу пальто, мои оленьи упряжки — трамвай, метро и автобус, и пью я не студеную воду озер, а хлорированную — из крана, и вокруг не бескрайняя раздольная тундра с сопками и реками, лебедями и ягелем, а шумная Москва. И сплю я не на оленьих шкурах, а на мягкой тахте. Но во сне я все чаще и чаще вижу тундру, слышу топот полуторатысячного оленьего стада, лай собак и гортанные крики пастухов.

И когда в минуты усталости сдвигаются вокруг меня стены комнаты, а перо пишет не то, что нужно, не то и не так, мне хочется сломать стены жилища, вырваться на просторы тундры, вобрать в себя блеск ее озер и свист ветра, научиться метко бросать тынзей на оленьи рога; стоя на нартах и гортанно покрикивая на быков, гнать вперед стремительную упряжку и заслужить, чтобы пастухи приняли меня к себе в ученики…