— На что ты готов ради нее? — На все. Вторая часть.
Я хорошо помню, когда впервые увидела магию «костюма», и как она работает.
Это случилось в лето, когда
Красивых женщин.
Они выглядели как мои куклы: такие же длинные ноги, волосы и прямо противоположно короткие юбки. У всех поголовно. Как будто кто-то создал специальную моду для «аксессуаров» — так их мама называла, хотя я на тот момент на столь важных и правильных словах внимание не акцентировала. Опять же, не понимала.
Так вот. В тот теплый, летний вечер, когда мы уже собирались домой, мама отвлеклась. К ней подошла семья ее ученика, они разговорились, а мне было слишком скучно, и я сбежала. Туда. Посмотреть на то, как веселится и сжигает свою жизнь слой общества, до которого мне было не дотянуться. Наверно, чисто подсознательно, я все понимала, да? И что в семье нашей проблемы, что отец у меня — такой какой он есть, — и мне было любопытно? Просто на миг взглянуть туда, куда его так сильно тянет. На то, что он поставил выше нас с мамой.
Даже когда тебе нет и семи, ты всегда понимаешь, что кто-то живет лучше и богаче тебя. Не нужно быть гением, чтобы понять, что твой автобус-буханка куда как хуже охренительно дорогих машин, отполированных до блеска, да? Логично.
Я хорошо помню это чувство.
Иногда мне кажется, что если я закрою глаза, то мои ладони до сих пор чувствуют холод металлических прутьев забора, за который я цеплялась и смотрела. На этот мир громкого смеха, музыки и ярких платьев. Они мне не нравились. Не цепляли. Точнее как? Они мне нравились недостаточно сильно, чтобы посвятить им жизнь.
Пока я не увидела что-то совершенно иное.
Совершенно
Они закрывали ее ладони, доходя до косточек на запястьях, на одном из которых висел красивый браслет с крупными камнями. Притом, они были не кричащими, а…в меру, понимаете? Как будто естественно и совершенно обыденно носить такие вот бриллианты. Самое смешное, что рядом с ней стояла другая женщина с камнями поменьше, но на фоне этой выглядели они…мягко говоря странно. Будто корове седло прилепили и сказали, что это красиво. Нет, некрасиво. Красиво было у
Она была королевой.
Осанка, сдержанная, легкая улыбка, но прямой и сильный взгляд — вот дополнения ее образа. Я даже в том возрасте почувствовала, что это
Уверенность и сила, вот какой казалась эта женщина. Потом, спустя много лет, я часто смотрела на маму и видела в ней другое. Нет, она была красивой у меня, по-настоящему красивой и
Но почему смотрели так именно на нее? Может быть, дело в том, что она была инородной? Знаете, как белая ворона в толпе?
Мама тогда разозлилась. Она испугалась, что я потерялась и накричала на меня, а потом увела домой достаточно грубо, чтобы я не разговаривала с ней до самой ночи. А там уж время сказок — видимо, сказки я обожала с самого рождения…ну, судя по моей истории. Тогда-то я и решила спросить у нее, потому что отчаянно не понимала — почему? Почему на нее так смотрели? Она ведь действительно не была самой красивой на той террасе, тогда…почему?
«Потому что она умеет себя подать.»
Звучит достаточно загадочно для шестилетнего ребенка, скажу я вам.
«Что это значит, мама?» — спросила я, а она погладила меня нежно по щеке и улыбнулась слегка.
«Это значит, моя маленькая звездочка, что это была
«Аксексуар?»
«Аксессуар, любимая» — тихо посмеялась она, — «Так правильно»
«Но что это значит?»
«Это значит, что мужчине необязательно рассказывать все свои тайны сразу, чтобы казаться интересной. Если в тебе есть глубина и сила быть настоящей женщиной, конечно.»
«А у меня есть такая сила?»
«У каждой из нас есть. Просто некоторые предпочитают использовать только то, что снаружи, а те кто умнее, учатся использовать и то, что внутри. Это называется — подать себя»
«Они все смотрели на нее по-другому. Это значит умение подавать себя?»
«Они смотрели на нее с
«Почему?»
«Потому что те другие женщины думают, что внимание к телу это все, что нужно для счастья, но это далеко не так. Тело имеет свойство стареть и портиться, и если это твой единственный источник, что тебе останется, когда он иссохнет?»
Глупая история, наверно. Тогда мне казалось вообще каким-то бредом, если честно. Колодец какой-то, источник...О чем она говорила? Для меня такие острые метафоры остались тайной, но
Помню, как я рисовала ее снова и снова. Лица никогда не было, но был наряд: его крой, детали, акценты. Потом я стала придумывать своей незнакомке другие наряды, которые могли бы подойти для "подачи себя" и "силы". Удачно или нет — это дело другое, но я вынесла очень важный урок: что на тебе надето, то о тебе и думать будут. Увы и ах, но встречают по одежке, как ни крути.
Тайна "колодца", конечно, меня тоже сильно беспокоила, но я доверилась маме и отложила эти мысли в дальний ящик. Спустя годы я разгадала и ее. Вообще, до конца понять, что же мама имела в виду, мне помогла практика. "Подать себя" — это искусство, как умение подобрать платье и детали к образу, чтобы о тебе не думали, как о пустышке на одну ночь.
В мире Адама грань чувствовалась сразу между женщинами и аксессуарами. Первые — статные и элегантные, умеют держать лицо,
Вторые...что ж, у меня для вас новости: ничего не изменилось. Длинные ноги, короткие юбки и низкие декольте в купе со всеми побрякушками, которые они отжали у своих папиков. Они яркие как карнавал. Обещают веселье, отдых души и тела, только...все они быстротечные и мелкие. Красивые, но
Потому что я не ревную.
Как-то так странно получается, да? Обманутая жена, преданная, израненная, но я не ревную. Дело не в них, а в нем.
Все всегда сводится к одному знаменателю: Адам Салманов.
К этой встрече я готовилась весь день. Стыдно ли мне, что я хочу произвести впечатление, хотя мне по-хорошему должно быть плевать? Ни разу. Потому что мне не плевать. Так какой смысл врать? Он знает, я знаю, мы оба в курсе, особенно после моей шедевральной угрозы об уничтожении.
Громко прозвучало, согласитесь. Я прямо почувствовала себя Дартом Вейдером нашей миленькой сказки, ну и плевать, что я здесь жертва. Все, что я делаю — осознанно. Мне не подходит роль "жертвы", и я с полным осознанием выбираю быть злодеем.
Смотри.
Медленно спускаясь по лестнице с высоко поднятой головой, я знаю, что выгляжу также охренительно, как та самая женщина из моего прошлого.
И да, я отдаю себе отчет, что пятьдесят процентов моего успеха — это наш развод. Но пятьдесят процентов мои, и это уже мой личный успех. Когда ты попадаешь на частную вечеринку сильнейших мира сего, в толпу шикарных женщин и, к сожалению, не менее шикарных аксессуаров — пятьдесят процентов это тоже победа.
Из-за конкуренции.
Деньги дают право выбирать, и я это теперь понимаю. Раньше не видела, но с другой стороны, раньше я во многом была слепа. Сейчас нет. Вооружившись лучшим платьем своей коллекции ярко-красного цвета и чуть выше колена (примерно на два пальца, вы же помните), я чувствую себя потрясающе. Все мое тело полностью закрыто, но спиной я ощущаю легкое дуновение ветра, и предвкушаю, как это понравится зрителям.
Особенно одному.
Я уже чувствую его взгляд.
Как забавно, да? Здесь полный зал народа, но я чувствую его нутром, поэтому выкидываю козырь на стол сразу же. В основном потому что он у меня в рукаве не единственный на сегодня.
Поворачиваюсь так, чтобы продемонстрировать наглый вырез на спине, слегка улыбаюсь официанту и снимаю бокал шампанского.
Бам!
Клянусь, я слышу, как его зубы скрипят и еле сдерживаю смешок. Он никогда не запрещал мне носить то, что я хотела, хотя и не был фанатом открытых платьев. Только если дома и для него — это всегда "да", но для остальных? Сквозь сжатые зубы "да", но лучше бы "переоденься нахрен". Это всегда читалось в его взгляде, хотя ни разу не было сказано вслух. Адам ненавидел вырезы, даже если не признавал этого, но если я их все же примеряла, то всегда держался близко, чтобы никто ко мне не подошел.
А теперь у него такой возможности нет, и это прекрасно!
Здороваюсь со знакомыми лицами, непременно награждаю Марианну взглядом и улыбкой, а потом двигаюсь ближе к центру зала.
Народа действительно много.
Моя цель вполне понятна думаю всем. Реклама. Сегодня здесь много журналистов. Их прогонят чуть позже, а пока я с радостью даю комментарии о своей работе и о личной жизни. Подтверждаю громко и с улыбкой свой развод. Знаю, что его это взбесит. Интересно, я смогу взбесить его достаточно, чтобы заставить нарушить свои же слова об «унижении».
Насколько это блеф?
Он не позволит никому, включая себя, меня оскорбить, помните? Я считаю — ха! — поэтому умышленно умалчиваю о причинах наших "разногласий". Так сказать, оставляю пространство для манёвров. Отдаю поводья.
Ты расскажешь? Мне просто любопытно. Я же делаю то, что мне нельзя — общаюсь с прессой, ставлю твой имидж под вопрос, роняю твое лицо в грязь. Ты себя защитишь? Или выберешь меня? Как обещал?
— Продолжаешь геройствовать?
Вздрагиваю от знакомого голоса, а когда оборачиваюсь, сразу улыбаюсь. Сай подкрался неожиданно, стоит теперь рядом. Попивает шампанское. Без Кати.
— Где жену потерял?
— Слава богу, не там же где мой брат, — опускает на меня глаза, — Прости.
— Да чего уж там? Действительно, слава богу.
Хмыкает.
— Руся отравился.
— Серьезно?
— Нет, просто Катя снова кормила его в Макдональдсе.
Улыбаюсь.
Сая бесит, когда Катя так делает, ведь он считает, что «Макдак» — это какой-то треш. Почти привокзальная столовка! А как по мне, он сильно перегибает палку. Мы все ели там сто миллионов раз, и что? Умерли? Очень сомневаюсь. Нет, конечно, это нездоровая пища, и его загоны понять и объяснить можно, только вот попробовал бы он сам сходить со своим сыном в магазин за обновками, а потом пройти мимо этой самой привокзальной столовки спокойно.
Чокнешься раньше.
— Я сам ненадолго, — добавляет он, делая еще один небольшой глоток, так как, насколько я его знаю, он собирается пить этот бокал весь вечер, — Просто посветить лицом надо. Для бизнеса.
— Понимаю.
«Для бизнеса» — в семье Салмановых значит «кровь из носа». Помню, мы как-то прилетели с Адамом с островов, после чего у него была очень высокая температура. Акклиматизация какая-то бешеная жахнула. И любой другой человек отказался бы идти, но он закинулся таблетками и поехал все равно.
Никаких компромиссов. Надо — значит, надо.
— Как дела? — спрашивает, а сам улыбается во все тридцать два.
Я меняю бокал.
— Просто великолепно, твои как?
— Ты дала жару, конечно…
— Что говорят ваши родители? Я проклята навеки?
Это меня почему-то беспокоит. Я бросаю на него взгляд, но сразу прячу его в неожиданной необходимости рассмотреть толпу гостей, до которых на самом деле мне нет никакого дела.
Почему я волнуюсь? Какое мне дело? Но оно есть, и это понятно даже слепому, поэтому я не осуждаю Сая за тихий смешок. Лишь смиренно жду ответа…
— Ты прекрасно знаешь, что мама на твоей стороне. Она вообще в восторге от твоего...кхм, выхода...
Это понятно. Несмотря на любовь к своим детям, Аниса — справедливая и честная женщина. Да и я ей как дочь. Она пыталась образумить Адам много раз, она пыталась заставить его меня отпустить, но даже у Натана Альбертовича ничего не получилось. Так что я ее не виню.
— И не злится?
Сай слегка жмет плечами.
— Думаю, она понимает.
— А отец?
К нему мой интерес куда как выше, я ведь так и не поняла его отношения к сложившейся ситуации. Он был грустным, кажется, отстраненным, немного холодным, а еще пытался убедить меня остановить военные действия из-за «имиджа», хотя мне и показалось, что это скорее вершина айсберга.
Альбертович не из тех людей, кто фанатеет от соплей, и ему вообще чужда проявление эмоций. Как королю нефтяных скважин, оно и понятно, наверно? Но все же…
Мы встречаемся с Саем взглядами, и он слегка щурится.
— Он…опечален.
— Опечален?
— Ему не нравится все, что происходит, Лиз.
— Понятно.
Большего не жди, короче, перевожу. Это максимум на который способны мужчины Салмановы. Все, что касается их отношений с отцом — табу; чисто между ними. Даже меня Адам посвящал исключительно редко, и то если переберет. Такая же история с Катей. Наверно, все Салмановы — сплошное противоречие. Говорить о любви — это пожалуйста, но пустить дальше — это извини.
Горько сладкие отношения, как закрыто открытые, и понимай, как душе угодно. В какие-то области тебе навсегда дорога закрыта.
Вздыхаю и снова отвожу взгляд.
—
Кляну себя немного, но быстро беру в руки и прячу все ненужные эмоции в бокале и за ухмылкой.
— Кто?
Мы оба знаем «кто», и это глупо, наверно, но это часть игры. Мне нравится играть. Особенно если в руках все козыри, а руки — мои.
Что ж…
Сай дарит мне ухмылку, будто чувствует это. Никаких больше комментариев, да и зачем? На затылке дыбом встают волоски, и хорошо, что у меня аккуратная, заколотая прическа, иначе это выглядело бы странно.
По рукам идут мурашки.
Я снова чувствую нутром приближение — он идет сюда. Ему надоело играть.
Но мне то нет.
Адам подходит и становится рядом со мной. Ближе, чем его брат. Ближе, чем это допустимо. Я буквально чувствую жар его тела, запах, энергию,
Молчит. Это тоже глупо, но я не иду на контакт. Это не то, что мне нужно. Снова и снова ты будешь проигрывать — я же обещала. Поэтому упорно молчу, слегка улыбаюсь и гордо держу голову. Не даю плечам сникнуть. Хочется, если честно, ведь это сложно…не иметь возможности, как обычно, обнять и уткнуться ему в грудь. Позволить обнять себя и спрятать от всего этого высшего общества…
Мне здесь не то чтобы сильно нравится. Я всегда испытывала смешанные чувства от похожих приемов, и он это знает. Но я знаю, что теперь такие вещи для меня под запретом.
Я одна.
В этот момент одиночество ощущается особенно остро, и очень хочется хотя бы саму себя обнять себя за плечи, чтобы как-то защититься, но я не позволяю. Стоять до конца! Стоять и не падать духом! Возможно, вернувшись в те же апартаменты сегодня ночью, я вдоволь поплачу под душем, а может свернувшись в постели, где мы были одним целом — не знаю.
Но не здесь. И не сейчас. Это то, в чем я уверена на сто процентов.
Нельзя.
—
Слегка усмехаюсь.
Проиграл.
Голос его наполнен сарказмом и ядом. А чего ты ждал? Что я первая поздороваюсь? Да сейчас.
—
Вау. Выходит вполне себе ничего! Я молодец. Непринужденный тон, улыбка, внешнее спокойствие — я правда молодец. Держусь на все сто процентов! Как и приказала самой себе. И его это бесит.
Слышу, как скрипит зубами. Как прожигает меня взглядом чувствую…интересно, ты сейчас ощущаешь то же, что и я? Пропасть между нами? Невозможность «как раньше»? Исчезнувшее «вместе и навсегда»?
— Хочешь знать, как у меня дела?
— А ты хочешь, чтобы я ответила честно? — усмехаюсь наглее и поворачиваю голову к нему.
О да. Мой бык взбешен. Я в прямом и переносном смысле его красная тряпка. Ха! Как забавно…
Видимо, чувствуешь. Все чувствуешь. И как? Тебе вкусно?
Воздух напрягается вокруг нас. Сейчас искры полетят! Спорю на что угодно, Адам еле тормозит грубость, которая рвется наружу, и Сай это знает, поэтому благоразумно говорит.
— Так…давайте-ка успокоимся, окей? На нас все смотрят.
— А я и не напрягалась.
— Потанцуй со мной.
Что, простите? Ты серьезно?
Уже не сдерживаю смешок, выгибаю брови и поворачиваюсь к нему лицом. Мне не послышалось?
Не-а. Не послышалось. Адам смотрит на меня тяжело и прямо, без утайки. И это смешно. Серьезно, очень смешно, так что я и смех не сдерживаю. Прикрываю рот ладошкой, цыкаю, а потом голову на бок наклоняю и устало вздыхаю.
— Какое клише, Салманов. Думаешь, это сработает?
— Если это не работает, то в чем проблема согласиться?
Охохо…у меня много проблем с согласием всего, что связано с тобой. Целый список длиннее, чем у Деда Мороза, дорогой. Уверен, что хочешь послушать?
Цыкаю снова.
И, знаете? Судьба явно на моей стороне. Как раз в этот момент я замечаю безвкусное, кислотно зеленое платье последней пассии моего благоверного. Как удачно. Она как раз проходит мимо, как будто сам Бог ее послал! И я не стесняюсь, когда произношу ее имя нарочито громко.
— Марианна!
Девчонка вздрагивает, но оборачивается. Ее подружка любопытствует. Это почти мизансцена, и она прекрасна во всем, в основном потому что я ей управляю.
Хорошо…
Как же мне хорошо.
Видеть на ее лице удивление, страх? Страх?! Серьезно?! Теперь тебе, значит, страшно. Хм...как любопытно.
— Ты сегодня так великолепно выглядишь, — подчеркнуто сладко тяну, продолжаю улыбаться и смотреть ей в глаза.
Впитываю весь этот стыд.
Знаете, это особый вид кайфа, наблюдать за ней в этот момент. И за ним тоже. Адам теряет всю свою браваду, и вместо того становится напряженным и серьезным.
Ты ждешь скандала? Как глупо. Я до этого никогда в жизни не опущусь, потому что прекрасно знаю, что в этом мире сдачу нужно давать в тихую. Ну или в сучью, что точнее и ближе к истине.
Не дожидаясь, пока она придет в себя, ставлю пустой бокал на столик и вздыхаю притворно устало.
—
Адам медленно переводит взгляд на свою подстилку, верно считывая все мои акценты, а я упрямо тараню ее взглядом. Закапываю. Да, я полность отдаю отчет в своих поступках: это месть. Однажды, когда его шлюха, кстати та самая, которую я застукала в его кабинете, посмела завязать со мной похожий разговор, Адам перекрыл ей кислород на всех уровнях. Теперь Милы нет нигде. Ни на одном показе, ни в одной рекламе. С ней разорвали все контракты, ведь никто и никогда не захочет записывать себе во враги кого-то вроде Салманова.
Тебя ждет точно такая же судьба, и мне нисколько не жаль. Серьезно и вообще. Меня ведь никто не пожалел. Была бы ее воля, как и многих других, они бы выкинули меня за порог без промедления. Просто он меня
— Думаю, тебе пора взять быка за рога, — продолжаю закручивать гайки, — Кстати, хорошо, что ты прислушалась к моему совету со своими вульгарными когтями, а то быку было бы больновато. Извините.
Ну да, возможно перегнула. Хотя чего это я? Плевать. Гордо прохожу мимо них и направляюсь к столу с закусками, чтобы также гордо перейти на другую сторону зала.
Что чувствую? Я бы назвала это «яростным триумфом». Нет какой-то единой эмоции — вот что это такое. Горько, больно, неприятно, но в то же время какое-то нездоровое удовлетворение что ли? А еще пинок под зад и сила пройти этот вечер до конца, ведь самое интересное, как известно, происходит на «афтер пати».
Вечер продолжается.
Если кому интересно, Адам не решается меня преследовать, но от этого не становится легче, увы. Он стоит прямо напротив, прижавшись спиной к стене, и долбит меня глазами. Прожигает. Уничтожает.
Злится.
Я чувствую уровень его негодования и думаю, что в нем то все и дело. Он обещал, что не сдастся и прекрасно понимает, что сейчас себя контролировать просто неспособен.
Адам боится наговорить и сделать лишнего. Поэтому дистанция.
Что ж, это почти мило. Благодарю покорно за заботу о моей нежной, женской душе! Ага-ага.
Тихо усмехаюсь, про себя проговариваю все, что будет дальше, пока прессу медленно выводят по одному из зала. Совсем скоро здесь не останется никого чужого, только свои. Лица, в кругу которых вполне можно расслабиться. Быть настоящими. Насколько это возможно, полагаю? Это делается ради безопасности. Никто из великих не хочет открывать свои пороки, оголять нервы на публике, но среди «своих» это делать гораздо проще. Здесь вряд ли кто-то осудит, имея ворох собственных грехов длиною в бесконечность.
Раньше мы с Адамом уходили как только запускался «второй акт пьесы», да и Сай с Катей не задерживались. Однако все меняется. Мы втроем все еще здесь, и что-то подсказывает, что останемся здесь ровно до того момента, пока я не решу уйти.
Любопытно, что же будет дальше?
Адам не любил раскрывать эти секреты, хотя я всегда знала, что он в курсе гораздо глубже, чем готов был показать. Лишь однажды он немного открыл завесу тайны: когда пресса покидает чат, высшее общество открывает свою истинную суть.
«…Заключаются сделки…» — неохотно вздохнув, Салманов намыливает щеки и берет опасную бритву в руки, стоя перед зеркалом нашей ванны, — «…танцы, бухло, наркотики. Туалеты превращаются в филиал Кубы или какого-нибудь горнолыжного курорта, чтоб его…»
Помню, как я выгнула брови, намазывая на руки крем, а он бросил на меня взгляд и сразу его отвел.
Но я успела прочитать на дне черных, родных глаз стыд, раньше чем он успел его спрятать и беспечно пожать плечами.
«Не смотри так, Рассвет. Это обычная, закрытая вечеринка в какой-нибудь усадьбе. Обсуждают все, начиная с бизнеса, заканчивая постелью.»
«Почему мы никогда не остаемся?»
«А ты бы хотела остаться?»
Нет. Не хотела бы, если честно. Смотреть, как нажираются толстосумы и позволяют себе все больше и больше, чем обычно — не то, чего я бы хотела в действительности. Лучше провести вечер дома рядом с мужем как по мне…
Адам это считал сразу и тихо усмехнулся, кивнул.
«Вот именно. На такие вечеринки редко ходят с женами…»
«А с кем тогда ходят?»
Многозначительный взгляд. Понятно.
«С любовницей…» — киваю, опуская глаза, а Адам молчит. Да и что тут скажешь?
Комментарии излишние.
Я тогда решила забавно сгладить неловкий разговор, пошутив что-то вроде:
«Похоже, чтобы заключить контракт или перетереть какую-нибудь идею, тебе нужна любовница, а?»
Так нелепо. Наверно, я выглядела действительно нелепо в этот момент…но я хорошо помню, как он замер на мгновение, словно ему было что скрывать. Мое сердце замерло следом. Я ведь почувствовала! Почувствовала это, просто не могла поверить…и сама спрятала голову в песок, когда он тихо цыкнул и вытер остаток пены с лица.
«Не говори ерунды, Рассвет. Мне на хер не нужна любовница. Ты моя, и для другой нет места.»
Ага, а то как же.
Злюсь и ухмыляюсь еще ядовитей, глядя ему в глаза. Интересно, сколько раз на самом деле ты был на таких вот встречах? Скольких сюда водил? Позорил меня? Унижал? Втаптывал в грязь? А потом возвращался домой под утро и ложился в одну постель со мной? Спасибо, что хоть душ принимал, смывая с себя их запах вместе со «снегом» и алкоголем. Дымом. Грязью.
Господи, как же я тебя за это ненавижу…
Прикрываю глаза на миг, отворачиваюсь. Не хочу на него смотреть. Мне надо держать себя в руках, а когда я начинаю ворочать все это в голове, держать себя в руках, мягко говоря, сложновато.
Дыши.
Делаю вид, что выбираю канапе, а сама отчаянно вбираю воздух.
Дыши, твою мать. Не смей поддаваться. Реклама рекламой, конечно, но цель — та самая! Глобальная! Главная! — больше все же в другом. И я не позволю себе опять поддаться чувствам и все продолбать.
Поэтому дыши и не думай. Это уже не суть как важно, а если честно, то совсем неважно. Какая, собственно, разница, сколько их было? Кто знал? Как на меня смотрели? Здесь принято так поступать со своими женщинами — изменять, лгать, предавать. Потому что они не считают
Они не понимают. И он не понимает. Он до сих пор уверен, что я так пошутила, что я сама не выдержу и сдамся на волю собственных эмоций — а вот хрен! Он не победит и точка! Он побеждал слишком долго, и к чему это привело? К разбитой жизни и сердцу, правильно. Притом не только меня это касается. Его в первую очередь. Адам сам себя наказал, а может это карма так его в лоб долбанула. В любом случае, я здесь, чтобы удар этот был сокрушительным, и это придает мне силы и самообладания.
Улыбаюсь своим жалящим мыслям, допиваю шампанское, как раз когда звучит медленная музыка.
А потом рядом со мной раздается голос.
— Вы прекрасно выглядите, Елизавета
О нет.
— Позволите пригласить на танец?
Нет. Нет. Нет!!! Какого черта?!
Медленно поворачиваюсь — стоит. Улыбается своей обаятельной улыбкой.
— Что ты здесь делаешь, Андрей?! — цежу сквозь зубы, а он вдруг ржет.
Очень хочется спросить, а нет ли у него какой-нибудь душевной болезни? Ну так, чтобы знать, чего опасаться в будущем, но я молчу. Смотрю на него, не в силах сказать и слова — просто онемела от наглости, вероломства и коварства! И смотрю…на его черные усы, аккуратно уложенные, как и седая борода, волосы с модной стрижкой. На нем черная рубашка, расстегнутая на верхние пуговицы, так что я вижу контур татуировки. Это роза в честь моей мамы, и корона — в честь меня. Почему так? Без понятия. Я ни разу не спрашивала их точное значение, но, черт возьми! Знаю…
И так бесит!
Он выглядит слишком хорошо для подлого жулика. Подтянутая фигура, сильные руки, проклятые классические брюки, которые ему слишком идут, так что привлекают мимо скользящие
А лучше бы он свалил.
Честно? Прикинув, в чьем обществе я хотела бы оказаться — в его, Адама или проклятых телок, — я вам так сразу ответа и не дам. Но меня то никто не спрашивает…
Андрей успокаивается, потом двигается ко мне ближе и берет нагло за руку, а сам на ухо цедит.
— Лицо попроще сделай и улыбайся, твою мать. Ты же хочешь довести свой план до конца или как?
Хочу! И он это знает. А так как я, как бы, теперь в ловушке, ничего не остается, кроме как поддаться.
Я улыбаюсь широко и ярко, иду за ним следом, иначе он меня просто потащит! И это совсем не комильфо.
Мы встаем лицом к лицу. Кладу одну ладонь ему на плечо, вторую по-прежнему сжимает противная клешня с вульгарными метками.
Ненавижу татуировки.
Принципиально. Из-за него. Стыдно признаться, но было время и я себе хотела парочку, но как только подходила к тату салонам, перед глазами упрямо возникал образ папаши, и все желание горело дотла.
Мда…очевидно, я ненавижу все, что с ним связано? Но я этого не скрываю. Даже в моей натянутой улыбке много места для этой самой ненависти, поэтому он тихо цыкает, вовлекая меня в танец.
— Лицо попроще ты, видимо, сделать не готова?
Итак.
— Что ты здесь забыл?
Очевидно, я игнорирую все его остроты и вовлекаю в разговор, который важен мне. А не ему. Еще чего! Андрей тихо усмехается.
— Тебе же надо затащить его…
— Я и без тебя справлюсь!
— Со мной будет проще. Смейся.
Туплю, за что мою ладонь сжимают сильнее, и я начинаю смеяться. Зачем-то. Не понимаю зачем и почему ведусь, но ведусь, и это раздражает.
— Мне больно, — шиплю сквозь улыбку откровенную ложь, за что получаю саркастический взгляд и кивок.
— Если так ты блефуешь — дело труба.
— Я нормально блефую, ясно?!
— Ага. Смейся.
Выполняю приказ опять на автомате, но сразу и гораздо короче. Не понимаю, какую игру он затеял, и еще больше не понимаю, почему вписываюсь непонятно куда. Где мой мозг вообще?! Или же это интуиция? А может быть очередной раз, когда я верю непонятно во что, даже не удосужившись задать вопрос? Хотя бы один, твою мать! Лиза! Грабли больно бьют, могут и черепушку расколоть, если прыгать на них! Поэтому давай-ка мы обойдемся одним эпическим проебом, окей? Его и без того много для одной жизни.
— Какого черта ты задумал? — не перестаю улыбаться, но нервничаю.
Ладошки потеют.
Его рука чуть сильнее сжимает мои пальчики, будто даруя…поддержку? Господи, ты серьезно? Дергаю плечами, чтобы отодвинуть маразм еще на пару десятков лет. В двадцать четыре рано еще впадать в такие крайности, согласитесь.
Ха! Поддержка…насмешила. Нет, ты действительно любишь сказки, малышка…
Андрей тем временем не спешит с ответом. Он ведет меня в танце, смотрит пристально, по-прежнему улыбается не по-настоящему. Это точно игра, но сейчас это неважно — глаза его гораздо красноречивее.
Переживает? Или это все сентиментальная часть меня бьется в экстазе, потому что я впервые танцую с родным отцом? Пусть даже в качестве части его сумасбродного плана, но все же…
Впервые…
Это внезапно больно, но отчего-то будоражит и волнует кровь. Так непривычно…я танцую со
О боже, нет! Только не это!
— Ну и?! — беру себя в руки, хмурюсь, — Так и будешь держать драматичную паузу или как вообще?!
— А ты сама не в состоянии сложить два и два?
— Когда дело тебя касается? Боюсь, никто не в состоянии.
Хмыкает с легкой полу-усмешкой. На этот раз настоящей, если кому интересно.
— Тогда я правильно сделал, что пришел. Лиза, окстись. У меня определенная репутация, а ты только что разведенная, богатая женщина. На что поспорим, что он сам подсядет к нам, м? Чтобы спасти тебя от провала?
Приподнимаю одну бровь, а потом бросаю взгляд на людей. На человека, если быть точнее.
Да, я конечно же безошибочно нахожу Адама в толпе и вижу, как пристально он следит за мной. А рядом стоит не только Сай, но и Али. Он тоже смотрит и что-то быстро наговаривает братьям Салмановым, от чего их выражение лица меняется и тяжелеет.
Андрей усмехается.
— А на что поспорим, что этот милый мальчик сейчас посвящает их обоих в детали моей биографии?
— Ты себе льстишь, Андрей. Али слишком молодой, чтобы тебя помнить. Или ты продолжаешь?
— Я — легенда, Лиза.
— Смотри не лопни от гордости. Будет жаль. Хотя нет, постой...давай-ка еще поговорим о твоей репутации...
Наконец-то звучит настоящий смех, и я даже почти улыбаюсь в ответ, просто во время себя одергиваю. Но ему все равно. Глаза блестят, улыбка широкая, а сам он настолько привлекает взгляд, что аж бесит!
Ишь! Слюной изошлись. Бешеные телки...
Ожидаемо закатываю глаза, на него смотрю и саркастично поднимаю брови.
— А ты еще в ударе, ты посмотри...
Жмет плечами.
— Я занимаюсь спортивной ходьбой.
Боже, какой сюр. Но я смеюсь и искренне, как бы не пыталась промолчать. Образ его в ярком, спортивном костюме и обязательно с головной повязкой в цвет (какой-нибудь кислотной!), не оставляет мне ни малейшего шанса проигнорировать шутку.
Черт. Не могу отрицать, что Андрей, к сожалению, не кончил плохо где-нибудь под мостом, как мне бы хотелось. Он все такой же обаятельный, интересный и веселый. Потрясающе выглядит, шутит, знает, что сказать... И не ошибается в выборе одежды!
Как досадно...
Даже его мягкие, замшевые туфли пришлись в тему! Он спокоен, размерен, тих, но опасен как широкая река, которая в любой момент может взорваться бурным, подводным теченьем.
Король жизни, нагнувший половину Москвы. Он поимел стольких! И все они его боятся...
Я пробегаюсь взглядом по людям, которых знаю вот уже пять лет, и вижу это в глазах. Они смотрят на нас с неким...как это слово? Волнением и интересом? А еще непременно ждут моего падения. Я прямо чувствую это и вздыхаю. Расслабляюсь с приклеенной улыбкой, снова смотрю на Андрея.
— Они все тебя боятся.
— Потому что они хорошо знают, на что я способен.
— И тебе это льстит, да?
— Что конкретно ты имеешь в виду, Лиза?
— Ну...ты мошенник и вор...
Скулы у Андрея заостряются, как и вся его наглая рожа, но буквально на секунду! Никто этого даже не заметил...Никто, кто его не знает, конечно же... Я вижу каждую эмоцию на его лице, распознаю ее и читаю как открытую книгу.
Он никогда не мог мне соврать, и ничего не изменилось.
Это радует. Наверно... пока от сказанных слов горят губы. К сожалению, такое преследует меня постоянно, когда наши жизни сталкиваются на один раз в месяц. Я не могу сдержаться от яда, за который потом себя ненавижу: все-таки...это грубо, а он мой...отец?
О — М — Г! Может, действительно хватит этого сопливого бреда, а, Лиза?
— Думаешь, что я должен стыдиться?
Хмыкаю.
— Обычно люди стыдятся, когда кого-то обманывают.
— Они не заработали свое состояние честно! Никто! Они тоже воры и мошенники в каком-то смысле, просто они или их предки крали у кого-то вроде меня. У сына обычного сапожника из ларька под лестницей. Ты спрашиваешь, стыдно ли мне, что я нагнул их всех и поимел? Ни разу. Я заставил их себя уважать и бояться. Того, кто должен был уважать и бояться их.
Так. Ну хорошо, я готова признать, что переборщила. Про себя, разумеется...
Отвожу взгляд на наши руки, хмыкаю.
— Все равно Али слишком молодой, чтобы помнить твои заслуги...
— Долгорукова в этом зале знают все любители поиграть в карты на таких вечеринках.
— Сай и Адам явно исключение.
— Потому что они давно вышли из этого списка, а когда в нем состояли были слишком молоды и не увлекались моими пороками.
Резко перевожу взгляд на Андрея, а он жмет плечами и вдруг резко крутит меня вокруг моей оси. Когда я прижимаюсь обратно к груди, слышу на ухо шепот.
— Говорил же. Узнавал. Все, что смог. Поэтому то и думал, что ошибался на его счет.
В этот момент что-то в моей груди теплеет. Наверно, спасибо, да? За то, что не врал хотя бы в этом?
Снова смотрю в настолько знакомые мне, мои глаза, и вижу там…странную теплоту? Поэтому что ли на краткий миг с меня спадает вся броня, и я шепчу еле слышно:
— Он не ходил на такие вечеринки?
— После того, как он на тебе женился? Он не ходил ни на какие вечеринки, Лиза, и его никто и ни с кем ни разу не видел.
А это уже похоже на яркую вспышку прямо в сердце.
У меня никогда не было проблем с самооценкой, поэтому никогда не было проблем с ревностью.
Я могу это контролировать.
Как и любому другому мужчине, мне не нравится, если кто-то смотрит слишком похотливым взглядом на мою женщину, но я не страдаю от бреда ревности. Хотя бы такого диагноза в моей длинной карте нет, и на том спасибо.
Точнее, мне так казалось.
Конечно, Ясмин ревновать я тупо не успел, так сказать. Когда мы встречались, у меня было слишком много иллюзий, слишком много наивности и чистоты. Да, даже я когда-то был таким? Если верить маме, по крайней мере. После нее…ревновать было некого.
Потому что пришла Изи.
Я не перекладываю на нее всю ответственность, но, поверьте, она приложила много усилий, чтобы подменить некоторые понятия в моей голове, так что о ревности я и не слышал.
До Лизы.
Когда мы только начинали, мне было действительно сложно справляться с эмоциями. Они слишком сильно бурлили, кипятили кровь, но были в основном приятными. Лиза никогда и ни на кого не смотрела. Ей нравилось питаться моей реакцией своей персоны на других мужчин, но она всегда во время жала стоп. Потом я успокоился. Пять лет мы жили в таком режиме: дойдя до грани, сталкивались вдвоем, оставались вдвоем и были вдвоем.
А сегодня все изменилось.
Я смотрю на то, как этот седой черт прижимает мою жену и готов ему башку проломить, выхватив хотя бы поднос у официанта! Мне это не нравится. Меня это бесит. Я его ненавижу. За каждый ее взгляд, брошенный из-под ресниц, за каждый оттенок ее смеха! А за то, что он касается ее обнаженной кожи…
Больная башка рисует неприятные картины, чтобы я с радостью сделал с ним, не будь тут Сая.
Он меня сдерживает.
Я это осознаю в полной мере, как и то, что Лиза ведет игру. Мне нельзя поддаваться! И я это понимаю. Правда, понимаю, но проигрываю в каждой нашей схватке. Осознанно? Или мне просто вдруг стало плевать? Проиграть ей не стыдно почему-то. Приятно. Проиграв, я могу надеяться на хотя бы кусочек ее внимания.
Твою мать. Аж смех берет…
Отвожу взгляд, выпиваю стакан виски, и не смотреть бы дальше! Да только это невозможно. Я снова смотрю, снова злюсь, но снова наслаждаюсь, выловив короткий миг, когда она смотрит на меня…
Рассвет, не зли меня…
А то как же. Послушает. Лиза-то? Жди.
Очевидно, я хорошо знаю свою жену. Она нежная, ласковая, но только если тебе посчастливилось попасть под счастливую звезду. Для остальных Лиза — это сплошной сумбур, непредсказуемость и даже жестокость. Да, она может быть жестокой, сукой, грубиянкой. Я это видел, я это чувствовал, только вот проблема в том, что в такие моменты, как бы это ни звучало, но я люблю ее еще больше.
По всем правилам должно быть наоборот? Ведь было всегда наоборот, но не с ней.
Черт возьми…
— Если он ее сейчас не отпустит, я ему башку проломлю прямо посередине зала, — цежу сквозь зубы, на что Сай реагирует скучающим взглядом.
— Не проломишь.
— Уверен?
— На сто процентов. Я же здесь…
Тихо усмехаюсь, в основном тому, что он действительно верит в свои слова. Я вот сомневаюсь. Хочу об этом сказать, возможно, даже получится остроумно, но вдруг мне на плечо ложится рука, и я вздрагиваю.
Сразу звучит противный смех.
— Твою мать! Али! Напугал!
Лучший друг мерзко хихикает.
Ненавижу, когда он так делает. Да и когда слишком доволен тоже — всегда жди беды. Или взрыва самовлюбленного бреда, это как повезет. Очевидное, что хуже непонятно.
— Много пропустил?
— Официальную часть, — усмехается Сай, а Али поворачивает на меня голову и улыбается нахально.
— Значит, ничего не пропустил, а? И да, как я мог упустить такой момент, когда Адам Салманов слишком сосредоточен, чтобы смотреть по сторонам? Кстати, куда ты так смотришь?
— А ты угадай.
Али переводит взгляд и замирает.
Думаю, каждый понимает, что когда ты знаешь кого-то также долго, как мы друг друга, ты всегда чувствуешь подвох.
Вот прямо сейчас он медленно наползает на его лицо вместо улыбки, которая плавно стекает ему в бокал.
Что-то явно не так.
— Что?
Али хмурится, бросает на меня какой-то до тошноты взволнованный взгляд.
— Что?!
— Давно Лиза знакома с этим мужиком?
Напрягаюсь моментально и сильно. Молчу. В основном, потому что без понятия, но мне не нравится, куда все идет.
Смотрю на мерзкую парочку. Чувствую через танцпол, что Лиза напряжена в этот момент. Они о чем-то говорят.
— Так. Что происходит?!
— Ты знаешь, кто это?
— Хватит нагнетать драму! Что за тупая привычка из мыльных опер?! — вклинивается Сай, но я с ним полностью согласен.
Какого хера ты нагнетаешь, дорогой мой друг?!
Али вздыхает.
— Это Долгоруков.
— Что за благоговение в голосе?! Фамилия должна мне что-то сказать?!
Потому что она молчит. Я в первый раз ее слышу, блядь!
В ответ на укол Алишер усмехается и кивает пару раз.
— Точно, забыл. Вы же оба держитесь подальше от карточного стола. Дурная наследственность…
— Блядь, завязывай, окей? Кто он?
— Он, чувак, легенда.
Точно. Меня определенно раздражает это благоговение, от которого хочется дать по морде. Со всей силы.
Я транслирую угрозу взглядом — догма; Али ее сразу читает — тоже догма. Это снова издержки долгого знакомства? Сейчас не уверен, если честно. Кажется, в этот момент меня прочитать проще, чем детскую азбуку.
— Ладно-ладно. Спокойно. В девяностые этот мужик вынырнул хрен пойми откуда и обул половину Москвы.
— Обул? — уточняет Сай, в основном, потому что я говорить от напряжения не могу, — В смысле «обул»?
— Наебал. Так яснее? — слышу цык брата, и вздох второго, названного, — Он лучший картежник, которого знает этот город. Спорю, может потягаться даже за звание повсеместное.
— Картежник, значит?
— Ага. Непонятно откуда появился, стал играть в наших кругах, потихоньку пробираясь все выше и выше. Очень скоро сел за стол с кем-то вроде нас, а не мелких предпринимателей. Слава она такая, быстро разносится, вы же знаете…
— И…
— Он никогда не проигрывает, парни. Вообще никогда! В свое время обыграл почти всех наших. Даже моего папашу на пару лямов кинул!
— Кинул?
— Окей, выиграл. Это неприятная формулировка.
Сай закатывает глаза.
— Тупая гордость.
— На тебя бы посмотрел. Когда ты наследник такого бизнеса, а тут к тебе приходит фактически голозадый пацан и уводит выручку?
— Можно ближе к сути?! — злюсь, но Сай все равно продолжает, скептически выгибая брови.
— И он жив до сих пор?
— Ну, как видишь, не просто жив. Пышет здоровьем и красотой как свежая роза.
Бросаю взгляд на мужика, который в этот момент крутит Лизу и прижимает к своей груди. Слишком близко.
Блядь.
— Я серьезно. Завязывайте мериться остротой языков! Говори все, что знаешь!
— А я и говорю! Ну ладно-ладно…да, там были кое-какие проблемы…Он слишком наглый и самоуверенный был, за что поплатился…так наши так думали. Да только хрен им всем! Мой папаша рассказывал, что Долгоруков пропал на пару лет, и вроде как стало безопасно снова садиться за стол и все такое…но то была лишь видимость. Каким-то хером этот мужик даже отсидку выкрутил в свою пользу, обзавелся крутыми связями в полиции, а потом вернулся и разбомбил всех наших к черту! Шедеврально просто!
— Может, сходишь и попросишь автограф на груди? — цежу сквозь зубы, Али на это отмахивается, но глупо улыбаться не перестает.
Смотрит на этого черта во все глаза как на кумира детства. Чтоб его…
— Да легко! Его все здесь уважают! Батя мой говорил, что он мужик ровный, если не наглеть. Да и научиться можно много чему, если не перегибать, а еще лучше наблюдать со стороны. Кстати, того кто его посадил, больше не видели…
— Страшилка на ночь? — усмехается Сай, хотя я и улавливаю краем глаза, что он сильно напряжен.
В принципе, я тоже. Какого черта он трется рядом с Лизой?!
— Я не вникал в суть, знаю только в общих чертах. Мне папаша рассказал, чтобы уберечь. Я же не Салманов, покер уважаю, и это ни для кого не секрет. Он мне сказал, что если услышу фамилию Долгоруков — не смел садиться с ним за стол. Боится за империю свою…
Али хмыкает и допивает виски, а потом смотрит на меня. Странно так. Долго. И это бесит сильно.
— Что еще?!
— Да просто…странно это, скажи? Его давно никто не видел. У него денег дохера, и он от дел отошел, так сказать. А сегодня тут…с Лизой.
— Али… — начинает Сай, но я сам знаю, к чему он клонит.
Киваю.
— С только что разведенной Лизой, которая отхватила у меня жирный кусок.
— В точку.
— Ну что ж…похоже, даже у легенды могут закончатся ресурсы?
— Да бред…
Любитель возносить странных идолов на пьедестал вроде и пытается отмахнуться, но что-то не очень убедительно.
Потому что ни он, ни я, ни Сай не верим, что это бред.
Конечно, может быть это и бред. Я пытаюсь свою паранойю объяснить коллективным бредом? Может быть, и так. Не отрицаю. Особенно сейчас, когда я смотрю на лицо этого мудака и чувствую, будто уже видел его где-то.
Только где?
Не могу вспомнить, хоть убей.
Кто ты нахрен такой и что тебе нужно от моей жены?!
Да… скорее всего, из-за этого. Я снова и снова слишком концентрируюсь на Лизе, поэтому упускаю суть. Вот-вот схвачу тонкую ниточку, но она ускользает и вместо нее перед глазами ее глаза.
Проклятый круговорот.
Давай же. Не думай ты о ней! Но как?! Как это сделать?! Все мое нутро настроено на одну женщину, которая сейчас в опасности. Я почему-то в этом уверен, хотя одновременно и нет? Не нравится мне этот взгляд, которым он на нее смотрит.
Слишком теплый какой-то.
Неужели она с ним…?
Блядь, Адам, ты серьезно?! Давай ты прекратишь этот бред! Когда бы она успела?!
А когда она успела сшить себе костюм, который скрывал ее фигуру целые полгода?! И почему ты этого не заметил?! Нет, я знаю почему — тебе слишком стыдно было смотреть на нее. Вот она правда. Ты ведь знал, что это все твоя вина, и тебе просто стыдно было! Стоять и смотреть ей в глаза и чувствовать, как она утекает сквозь пальцы только из-за того что ты — ненормальный.
Неадекватный мудак, который слишком сильно зафиксировался на лютом треше, и которому не хватило времени и сил развязаться.
Перед глазами почему-то возникает день из прошлого.
Летний.
Летел пух, пахло распустившейся во дворе сиренью.
Лиза стоит у березы и хватается за нее одной ручкой, а вторую прижимает к груди.
Она плачет.
А я боюсь подойти ближе, потому что знаю, что она плачет из-за меня.
Это больно.
Как выстрел в упор. Притом самостоятельный и неуклюжий, ведь я все еще жив. Стою, мнусь, не решаюсь подойти к ней ближе и встретиться лицом к лицу с тем, что сделал. Сам. С ней. С единственной женщиной, которую мечтал защищать — взял и убил. Я мог бы винить Милу, что она приперлась в мой офис и спровоцировала, потому что знала, что сможет спровоцировать. Но у меня не получается.
Во всем, что случилось, виноват только я. А я даже не смог попросить у нее прощения. Нес какую-то херню. Растерянный, тупой ублюдок, у которого в голове было и есть слишком много, но на языке слишком мало. Будто кто-то форматнул мой жесткий диск и лишил всего словарного запаса.
Я просто разучился строить разумные предложения! Как по щелчку пальцев — и я неандерталец, который только и может что повторять одну и ту же дичь настолько неубедительную, что самого тошнит.
Но мне хочется ее успокоить. Забрать себе боль. Мне то плевать — я могу все что угодно переработать и утрамбовать на дне своей проклятой души, а ты, Лиза…тебе это не нужно. Я все сам сделаю. Ты просто позволь…
И я зову ее. Она поворачивается.
Глаза…
Я хорошо помню ее глаза в тот момент, наполненные до краев болью, непониманием и ненавистью…
«Ты ее потерял, Адам» — как заведенный повторяет отец, снова и снова произносит эту страшную истину.
Я опять каменею. Сердце часто долбит в груди, глухо отзываясь в висках и горле.
«Она никогда тебя не простит…»
«Посмотрим, сынок…»
— Адам! — в плечо толкают, и я часто моргаю, возвращаясь в эту реальность.
Где моя Лиза звонко смеется, цепляется за руку этого мудака и идет следом. В сторону комнаты со столами для покера.
Мне не нужно время, чтобы решить, что делать дальше. Я сразу разворачиваюсь, но Сай вырастает передо мной и кладет руку на плечо.
— Адам...
— Отойди.
— Я знаю, что ты хочешь сделать. Нет. Мы дали слово маме и...
— Я сказал — отойди!
— Это ее выбор. Если она решила играть, и если она проиграет — это только ее проблема.
В этот момент я его ненавижу. Зло усмехаюсь, дергаю плечом, а потом смотрю в глаза и хмыкаю.
— Посмотрел бы на тебя, если бы это была Катя.
Удар ниже пояса? Да пусть и да! Но какого хрена ты учишь меня?! Особенно тогда, когда я знаю: измени условия уравнения, и ты поскачешь галопом спасать свою женщину. Мы оба это знаем...
Однако брату удается меня удивить. Он расправляет плечи, поднимает подбородок и холодно отвечает.
— Если бы это была Катя, и это был бы ее выбор — я не стану мешать.
В ответ из груди рвется смешок. До чего мерзкое двуличие, приятель...
— Врешь.
Это точно. Тебе нельзя садиться за стол, потому что блефовать ты совсем не умеешь.
Обхожу его, но замираю, когда звучит тихий вопрос:
— Сколько ты еще готов потерять из-за нее, Адам? Деньги, бриллианты, квартира...что дальше? Может быть, хватит?
— Если потребуется, я потеряю все свое наследство, Сай.
— Так говорит ребенок, а не мужчина.
— Так говорит мужчина, который любит. Я ее люблю.
На этот раз он не выдерживает. То есть вообще. Резко поворачивает на себя и повышает голос, крепко сжав руку на плече.
— Она ушла от тебя! Вы развелись, и ты больше не несешь ответственности за ее глупые поступки! Ей бы радоваться, что ты ей хоть что-то оставил! Но если она хочет все проебать?! Пусть делает! Умнее станет! И по сговорчивее...я надеюсь.
Резко скидываю его хватку и упираю указательный палец ему в лицо.
— Никогда не смей так говорить!
— А что я такого сказал?! Это правда! Ты подобрал ее фактически с обочины! Дал ей все, что она хотела! Бегал вокруг нее пять лет! Интрижка? Блядь, с кем не бывает! Это не конец света! Лиза здорово перебарщивает, а ты ей потакаешь. Снова!
— Так ты скажешь Кате в случае чего? Что она перебарщивает?!
— Не приплетай ее сюда! — сразу взрывается сильнее, а меня смех берет.
— Очень удобно раздавать советы, когда дело не тебя касается! И для сведения: я никогда и никому не позволю ей навредить! Нужно проиграться ради того, чтобы ее защитить?! Да и хер с ним! Я это сделаю!
— Так ты намеренно все это делаешь? Спускаешь ей с рук любое унижение? Да?!
— Да!
Щурится. Не понимает. Он и не поймет никогда...у него иная правда и иная ситуация.
— Сколько еще ты будешь продолжать биться в закрытую дверь? — теперь тихо шепчет брат, а я хмыкаю.
— Столько, сколько потребуется.
Дергаю плечом резче, ведь пытаюсь сбросить не только его руку, но и мысли, где Лизе действительно было бы лучше рядом с кем-то другим. А мне там, где самое место — в привычном аду, между блядью и грязью. Где-то там...где я потерялся тем самым вечером, когда впервые переступил грань допустимого...
Если честно, я мало представляла себе залы для покера, хотя слышала о них с детства. Папа (когда он еще был для меня папой, даже папулечкой) иногда рассказывал мне перед сном сказки про красивые замки. Про резные столы и стулья, про живую музыку, про тяжелые, бордовые портьеры от самого потолка с причудливой лепниной и огромными, хрустальными люстрами, до пола из дорогого, хорошего камня, отполированного так, что можно увидеть свое отражение. Он рассказывал про слуг в красивых фраках со смешным хвостиком сзади и огромной бабочкой спереди. Говорил про их затейливые манеры, немного чопорный вид, но в целом это была изюминка — она придавала месту еще более сказочный вид, будто касание к истории о давно минувших днях.
Тогда я думала, что это сказки.
Я помню, как мы лежали на моей кроватке в комнатке, где на потолке были налеплены звездочки, которые мы с мамой сделали вместе. Он рассказывал свои истории и улыбался, а фонариком выводил созвездия…в этот момент Андрей был по-настоящему счастлив. Спустя годы, до меня дошло, что это не истории, а воспоминания, и что он действительно был по-настоящему счастлив лишь в тот момент, когда окунался в них с головой. Наша реальность никогда не приносила ему такого удовлетворения, и ее никогда не было достаточно. Еще спустя годы, до меня дошло, что, наверно, мужчинам никогда и не будет достаточно реальности, даже если она наполнена любовью. Им всегда нужно больше, а по-честному, хрен их разберешь в принципе, что им нужно. Говорят, что женщины — создания непонятные, инопланетные даже, но куда там? Давайте будем честными, мужчины — зверь гораздо более непонятный и диковинный. Ты никогда не знаешь, что у него в голове и в какой момент это «что» жахнет тебя до кости, в лучшем случае, а в худшем сожрет твое сердце и уничтожит все, что есть внутри.
Поэтому я осторожна.
Мне бы хотелось, чтобы все было иначе, но, к сожалению, в последний раз, когда я надеялась на «иначе», со мной случилось все выше сказанное, и я себе такого больше не позволю.
Напряжена.
Сажусь за стол в зале так похожем на те истории, мимолетно рассматриваю почему-то именно официантов. У них действительно огромные бабочки под подбородком — белые! — а сзади забавные хвостики. Бросаю взгляд на Андрея, а он, кажется, читает меня как открытую книгу. Слегка улыбается. Неужели помнит? Знает, о чем я сейчас думаю?
Это раздражает.
Я поджимаю губы и увожу все свое внимание на «крупье», так он вроде называется? Это в принципе неважно. Я не очень хорошо ориентируюсь в местной фауне, да и здесь не для этого. Мне просто нужно получить, что я хочу, а остальное — дело десятое. И доверие, и мое вранье в частности, ведь…я даже себе в этом не готова признаться, хотя знаю, что здесь и сейчас я в безопасности. Мне ничего не угрожает, никогда не угрожало и не будет. Ни с одной из сторон. Это просто вредность и обида, но так, чтобы вы знали — я в безопасности.
А теперь погнали.
— Чувствуешь себя замечательно, полагаю? — мимолетно интересуюсь, выливая немного яда прямо на голову Андрею, но он лишь усмехается и кивает.
Поднимает два пальца — официант сразу подходит. Он заказывает дорогой виски, а мне берет персиковый сок — так нелепо! Я давно не девочка, ясно? И могу выпить! Его это раздражает. Андрей терпеть не может, что это действительно так. Может быть, в момент, когда я позволяю себе вкусить блага своей зрелости, он чувствует, как его догоняют призраки проебанного прошлого? Я ни разу так и не спросила за эти долгие годы нашего «общения», потому что мне
Точка.
Хотя это достаточно трогательно, что он запомнил какой мой любимый сок.
О да, Лиза, просто верх благородства, не находишь? Отец, который знает, какой сок предпочитает его дочь. Давай, растекись лужицей, чего там? А заодно перед Адамом.
Слегка закатываю глаза и мимолетно осматриваю присутствующих. Здесь достаточно много столов, чтобы вы понимали. Примерно семь или даже восемь. Зал большой как будто бальный! Под потолком с (действительно) лепниной уже собирается дым. НО! Примечательно. Если за другими столами много «играющих», мы сидим одни. В самом углу, а такое ощущение, что в центре.
На нас все украдкой смотрят. Мне это не очень импонирует, а еще меньше, когда вылавливаю взгляд Ревуцкого. Ух ты, он тоже здесь? Хотя, чего это я? Логично, что он здесь. Только если обычно он любит пострелять глазками, даже пофлиртовать, сейчас какой-то чересчур…напряженный?
Так. Ладно. Что происходит?
— На нас все смотрят, — шепчу, продолжая улыбаться.
Андрей спокоен. Он кивает, поправляя манжеты своей черной рубашки, бросает на меня взгляд.
— Еще бы. Они ждут моего выхода.
— Что это значит? И почему к нам никто не садится?
— А тебе нужна компания? Помимо очевидной?
Щурюсь.
Бешусь.
Он — смакует. Пару мгновений примерно, пока не сдается и не кивает.
— Они не подсядут, Лиза. Никто не рискнет играть со мной серьезно. Кроме, конечно же, глупой девчонки,
Очень хочется ударить его посильнее, ведь в словах, я не питаю иллюзий, есть намек явно не на него, а на моего мужа. Как будто ему просто необходимо вставить шпильку мне под ребра! Козел, я же говорила! Кто мне не верил, впитывайте и возводите догму: мой отец — мудак.
Но сейчас не об этом.
Закатываю глаза уже так, чтобы он это видел, поворачиваюсь к столу и провожу пальчиком по мягкой, зеленой обивке с тихой усмешкой.
— Как они, наверно, удивятся, когда я тебя размотаю, м?
По-моему, это называется «слабоумие и отвага», ну или типа того. Мы ведь оба в курсе, что это блеф. Я не выиграю, если он серьезно за меня возьмется. Он —
Когда-то я хотела научиться, чтобы быть на него похожей, но потом делала все, чтобы эту схожесть уничтожить. Иногда мне кажется, что у меня хорошо получилось. Обладая отнюдь не маминым, мягким характером, мой скорее мужской, стальной. Очень похожий на его. Черт бы меня побрал! Но в браке с Адамом все эти издержки удалось нивелировать. Максимально. Мне все чаще казалось, что я больше похожа на маму…а потом я узнала, что мне изменяют, и бам! Оковы пали, здравствуй, папочка.
Закатываю глаза в который раз под очередной виток смеха, а потом смотрю на вход в зал.
Кстати, о птичках.
Наконец-то.
Адам тут . Мне не нужно быть гением, чтобы понять — бесится. Он напряжен, выискивает меня, а когда находит, ни секунды не медлит. Гордо расправив плечи и весь свой исполинский рост в принципе, шествует прямиком до нашего стола под аккомпанемент еще более любопытствующих взглядов.
Да-а-а…сегодня у высшего общества разыграется шоу куда интереснее обычного. Поздравляю и добро пожаловать. Мы начинаем.
— Свободно? — интересуется зачем-то, и это почти вызывает во мне смешок.
Какая глупость. За то время, что он пропустил, к нам никто так и не подсел. И не подсядет, очевидно. Кроме него.
Андрей поднимает взгляд, изучает пару мгновений моего мужа, а у меня мурашки. Они впервые так близко, и если один из них не в курсе, кто перед ним (что достаточно забавно, ну в самом деле), то другой знает абсолютно все. Даже больше моего, очевидно. Интересно, о чем он думает? А второй? Нет, что второй думает, я понимаю сразу — он хочет проломить башку «моему папочке», и еле сдерживается, чтобы это не сделать сходу. А второй? Что происходит в недрах его сознания прочитать не дано никому…
Особенно, когда он играет. А он уже играет.
Улыбается вежливо, широко, указывает ладонью на стул напротив.
— Конечно.
Следом подходят Сай и Али, и если Адам горит и полыхает, эти двое больше испуганны. Я замечаю взгляд Сая, и мне он не нравится — тоже злится. Небось, винит за все смертные грехи меня, но я понимаю. Братья…это такое. Ты всегда их отстаиваешь, даже если они косячут. Даже если они виноваты — они всегда правы в твоих глазах, и это аксиома. Иногда желание защитить своего родного человека может достигать совершенно безумных вершин, и я это тоже понимаю. Очень хорошо. Даже лучше, чем вам кажется. Поэтому не злюсь. Отвожу взгляд в сторону, но не злюсь. На месте Сая я бы тоже считала себя врагом, наверно? Несмотря на любые обстоятельства.
Вздыхаю.
— Есть предпочтения? — меланхолично спрашивает Андрей, но это глупый вопрос.
На него даже я знаю ответ — нету. Адам ненавидит карты, не играет принципиально, и это как-то связано с их семейной историей. Темной ее частью, куда мне лезть не хотелось. Все казалось, что будет еще время… Единственное, я знаю на все сто процентов:
«Я никогда не играю в карты, Лиза. Азарт — не моя история, да и к тому же, я маме обещал…»
Помню, тогда я рассмеялась, но все-таки усомнилась немного, ведь магию чисел он очень даже уважает. Чего стоит наше счастливое «тринадцать», если вы помните.
«Это другое…» — крепко обнимая меня, Адам оставил поцелуй на макушке, но не отстранился. Будто вдыхал запах моих волос…так нежно…и шепотом добавил, — «Скорее суеверие, но точно не азарт. Наша семья…держится от всего это как можно дальше»
Признаюсь честно, было огромное желание уточнить, только я не решилась. Мы слишком недолго были вместе, чтобы лезть в такие дебри, а потом как-то…не появилось больше повода? Наверно, да.
Забавно вообще, не находите? Он женился на дочери самого шального картежника, пусть и не знал этого…шутка жизни, как она есть.
— …предлагаю сыграть вдвоем. К чему вмешивать в это девушку?
Так, кажется я замечталась и упустила что-то очень важное! Какого черта?!
Хмурюсь и смотрю на Адама исподлобья. Уже хочу сказать, что он охренел в край! Но не успеваю. Андрей меня перебивает с улыбкой.
— Вам не кажется, господин Салманов, что девушка сама может решить?
— А вам не кажется, господин Долгоруков, что играть с кем-то вроде нее, ниже вашего достоинства, м?
Чего?!
Выдыхаю слишком шумно, чтобы не обратить на себя вниманием, но не обращаю его. Как обычно, в мире мужчин, если они цепляются рогами, вокруг никого не видят.
Ну конечно.
Откашливаюсь.
— Вообще-то, я здесь, и сама могу за себя решить!
— Не влезай, — рыкает, от чего я негодую еще сильнее!
— Как ты смеешь?! Да я…
— Она уже не ваша жена, — снова перебивает меня Андрей, наклоняя голову набок, — И вы едва ли сможете ей запретить…
— Я никогда ей ничего не запрещал, и мне насрать на все формальности, — подается чуть вперед Адам, — Играй со мной. Я гораздо более интересный и жирный кусок. Она не так много забрала у меня.
Это что…попытка меня…защитить?
Так, стоп! Никакой сентиментальности, не дури! Ты знаешь, зачем ты это делаешь! Знаешь!
— Я легко поимела тебе один раз, сделаю это еще раз! — рычу, также подаюсь вперед и, наконец-то, получаю взгляд на свою персону.
Спасибо.
Адам осматривает меня с головы до условных ног, нагло поднимает одну бровь, а потом тихо усмехается.
— А я разве против?
Щеки моментально вспыхивают жаром, но от того, что он произнесет дальше — я буквально сгораю и, что примечательно, знаю это заранее.
— В последний раз было особенно хорошо.
Чертов…сукин сын! Аниса, конечно, это вас не касается.
Но…чтоб тебя черти в аду разодрали! Господи…я уже жалею, что радовалась этому забавному совпадению. Не очень прикольно когда кто-то говорит о сексе, тем более с тобой! В присутствии твоего отца! Даже несмотря на возраст и наши с ним взаимоотношения — это совсем отстой.
Так думаю только я.
Али во всю веселится, Сай тоже заметно расслабляется, даже Андрей слегка усмехается, пока мы друг на друга смотрим. Он с явным триумфом и щепоткой…восхищения? Это всегда пожалуйста, конечно, только меня ты не смягчишь! Я злюсь просто дико, сжимая края стола, потом бросаю взгляд на крупье и цежу.
— Раздавай только на нас. Если, конечно, у Салманова духа хватит не выебываться, а действовать.
Бам! На тебе! Скушай!
Он смеется. Увы и ах, это единственная реакция, если не считать легкого кивка. Но игра началась…
Самое важное — она началась, и он снова не ощущает подвоха. Где же твоя привычная чуйка? Наверно, оставил в других штанах?
Андрей всегда говорил, что играя в покер с сильным соперником, никогда не кидайся в бой сразу. Выжди. Пойми тактику. Прочувствуй. Будь уверен, потом отвечай ставкой и вступай. Ты должен понять, когда он блефует, а когда реально имеет на руках хорошую комбинацию, и только когда вольешься в игру — тогда играй. И…ах да, самое важное, не будь идиотом и не при напролом в угоду своему эго. Будь умнее.
Поэтому в первом кругу я пасую. И еще. И еще. Пока Адам не расслабляется. Он ведь как думает? Что я вообще ни в зуб ногой, но это далеко не так. Все-таки уроки из детства далеко не уходят, как ни крути. Ты до самой старости будешь чувствовать это влияние…
И я чувствую.
Быстро соображаю и выискиваю блеф, так что на четвертой сдаче начинаю играть.
— Повышаю.
Фишки щелкают, летят в центр стола, Адам с легкой полуулыбкой кивает.
— Отвечаю.
У него нет хорошей комбинации — я в этом уверена! Когда Адам чует победу, он выглядит иначе. Что ж…проверим?
— Повышаю.
На миг он медлит, но все же кивает.
— Отвечаю.
Фишки стучат друг о друга. Я чувствую азарт, слегка улыбаюсь, глядя ему в глаза.
На стол ложится четвертая карта.
Ага. Моя. Прямо вот моя! Так…держи себя в руках. Приподнимаю одну бровь.
— Повышаю.
На этот раз он сомневается дольше, но ненамного. Кажется, ему неважно проиграет он или нет — а он проиграет. Мы оба это знаем. Зачем тогда?
— Отвечаю, — звучит тихо, но так, что у меня мурашки бегут.
Боже, только этого не хватало…
Еще одна карта. Я ее не особо фиксирую, вместо того тону в нем…и на автомате шепчу.
— Повышаю.
— Отвечаю.
— Вскрывайтесь.
Карты ложатся с обеих сторон, и я уже чувствую привкус победы, как вдруг…
— Стрит Флэш.
А я сижу с Каре.
Если кто не в курсе — это капитальный проеб. С блеском и фанфарами.
Адам обвел меня вокруг пальца! И самое обидное, я позволила! А теперь что?! Вынуждена наблюдать, как он с мерзкой усмешкой забирает банк.
— Видимо, в этот раз тебя поимел я. Хотя…в последний раз тоже был я, не так ли?
Смех его стороны становится очевидней, он проходит по мне ножами, распаляет сердце и…одним словом: охо-хо, как же зря ты это сделал!
— Еще раз.
— Лиза…
— Еще раз! — требую зло, глазами его испепеляю, на что получаю устало-саркастичный взгляд.
— Какой мне интерес?
— Хочешь поинтересней?
— Всегда, ты же в курсе.
— Легко. Никаких денег. Играем на желание.
«У-у-у…» — глупо тянет Али, и я тут же зыркаю на него супер убивающе, потому что бесит! Заткнись!
— Аккуратней, Рассвет… — тихо шепчет Адам, — Ты прекрасно знаешь, чего я хочу.
— Меня. Я согласна. Выиграешь? Поеду с тобой и…
— Стоп.
— Что? — усмехаюсь, — Ошибаюсь что ли?
Только вот на лице у Адама нет ни малейшего намека на улыбку. Он вдруг становится максимально серьезным и кивает.
— Нет, не ошибаешься. Ты — это все, чего я хочу, но играть на тебя в карты не буду даже с тобой-идиоткой.
И снова он это делает…шпарит мое бедное сердце, топит…воскрешая проклятый вопрос в недрах собственной памяти.
— Если я выиграю, ты встанешь и покинешь этот зал навсегда. Больше никакого покера. И да. С Долгоруковым ты не заговоришь. Никогда.
Со стороны Андрея звучит смешок, но я на него сейчас не отвлекаюсь. Киваю в ответ.
— Если я выиграю, ты не подойдешь ко мне ближе, чем на десять шагов.
Что, собственно, и является моей конечной целью, если кто не понял. Адам точно не понял. Он молча смотрит на меня пару мгновений, чтобы дальше согласиться лаконично:
— По рукам.
Знаете, когда я вернусь сегодня домой после такого тяжелого вечера (а он им непременно станет в итоге, как бы я не хотела обратного), единственное, о чем я буду думать — что иногда судьба весьма красноречиво говорит тебе, что ты все делаешь правильно. А ошибки или проигрыш? Что ж…бывает, что именно эти неприятности становятся твоими инструментами по достижению целей.
Потому что Адам расслаблен. Он, вкусив победу, не ждал от меня ничего, да и я не ждала…ничего настолько особенного.
Говорят, что высшая комбинация «Роял Флеш» выпадает очень и очень редко. Если быть точнее, шанс выбить ее один к шестисот пятидесяти тысячам, и когда я укладываю именно ее на стол — это длань судьбы, не иначе как.
— Роял Флеш, — припечатываю Салманова и наклоняю голову набок, впитывая в себя всю ту бурю его эмоций, — Я тебя поимела, малыш, и на этот раз…это было прекрасно.
Он резко поднимает глаза, ноздри раздувает, а мне…просто нереально сдержать улыбку! Она такая широкая, счастливая и чистая! Я так радуюсь, так довольна, так…черт! Восхищаюсь самой собой! Так горжусь! Что просто лопаюсь от радости и самодовольства.
Али рядом с Адамом присвистывает, с любопытствомизучая карты. Сай тихо ржет, прикрыв глаза. А он…он только в первое мгновение злится, а потом тоже улыбается. Принимает поражение. И кивает…
— Тушé.
— Это не тушé, а талант! — вдруг звучит за спиной именно то, что сделает мой вечер невыносимым.
Голос. Тот самый голос, который я не слышала уже десять лет. Ну как? Условно, конечно же…
Медленно поворачиваюсь и сразу срисовываю наглую рожу. Владелец ее стоит неподалеку, припирая плечом колону, что отделяет нас от остального зала. Спиной он закрывает полностью обзор, кстати, а еще улыбается, нагло глазами блестит и вообще…слишком хорошо выглядит, что мое сердце выдерживает с трудом.
Резко перевожу взгляд на Андрея, который прикрыл глаза с улыбкой, и все понимаю!
— Ты знал…
— Естественно, он знал, — ухмыляется моя больная мозоль, делая шаг к нашему столу, — Неужели ты будешь и дальше делать вид, что меня не видишь? И не слышишь? И вообще. Что меня не существует?
Еще как буду.
— Какого черта он здесь делает?! — повышаю голос, обращаясь к Андрею, и тот переводит на меня взгляд с тихим выдохом.
— Я просил его ждать снаружи. Паша, я просил!
— От этого мне должно стать легче?!
— И вот все снова, будто не было всех этих лет… — снова медленно перевожу на него внимание и убить готова!
За широкую улыбку, озорной, не потухший взгляд и…и вообще! За все!
— Я решил вернуться в Россию. Ну же. Обнимемся? Даже ты не можешь злиться вечность…
А вот это, скажу я вам, очень сомнительное утверждение…
Я смотрю перед собой, гипнотизирую бессмысленные фишки разного номинала.
В этот момент нет ничего, кроме злости.
Триумф, радость, даже удовольствие — все померкло. Знаете, такое ощущение, что меня кто-то жестко спустил с небес на землю ударом в грудь. И я лечу, лечу, лечу вниз, мне не за что зацепиться, и все, что осталось — это понимание.
Ты слишком сильно расслабилась и забыла, кто тебя окружает.
Андрей — как я и говорила, с ним всегда нужно держать ухо востро. Только ты подумаешь, что он может быть нормальным — на тебе! Финт ушами.
И этот…господи, как я его ненавижу! Сжимаю сильнее края стола, чтобы не сорваться и не наброситься, но это слабо помогает.
Он всегда знает, как меня вывести из себя.
Когда-то давно он был ближе всех на свете. После того как мама заболела…он был…моим якорем. Моим единственным, родным человеком. А потом…
Усмехаюсь.
Потом случилось то, что обычно происходит со мной, когда я думаю, что кто-то может быть мне близким человеком. И что я кому-то вообще могу доверять!
— Да брось! — тянет нагло, и я чувствую, как приближается, так что сжимаю стол еще сильнее, — Хвостик…
Ну вот, пожалуйста. Не зря сжимала. Если бы нет, уже налетела бы и разбила его самодовольную рожу! Адам научил меня бить правильно, так что на это я еще как способна.
Для справки.
Но я не опущусь до этого! Еще чего! Чтобы он понял, как его предательство до сих пор занозой сидит под кожей? Ну уж дудки; это без меня.
— Советую не называть меня так.
— «Сёветюю ни нязивять миня тяк!» — передразнивает, раздув щеки.
Нет, он серьезно считает себя бессмертным?!
Шумно выдыхаю. Андрей, прикрыв глаза, старается не заржать. Ну разумеется! Чего ему переживать?!
Паша расширяет глаза как чертов клоун, после вздыхает театрально устало.
— Черт, Хвостик, ты такая серьезная. Брось, давай зароем топор войны? Наконец-то.
— Нет.
— Когда женщина говорит «нет»…
— В нашем случае, это всегда будет значить — нет. Скажи, — резко перевожу взгляд на Андрея и щурюсь, — Ты специально это делаешь, а? Только мне кажется, что ты можешь быть нормальным, как бам! И ты зовешь сюда его!
— Я еще раз повторяю, Лиза. Я просил его ждать снаружи.
— Ну да. Когда тебя кто-то из твоих детей слушал, да?! Какой отец, такой и выхлоп?!
Знаю, возможно, это перебор…хотя! Черта с два! Я еще убавила дозу яда, и пусть радуется вообще!
Хочу задеть максимально сильно. Вот прямо с мясом вырвать кусок, как он всегда поступает! Только получается слабо… Андрей вместо хоть какой-то отрицательной реакции — улыбается шире.
—
Издаю звук что-то между «кх-х-х…» и лягушачьим кваком. Видимо, на этом месте нужно растечься лужицей и радостно хлопать в ладоши? А может быть, забыть все, что он сделал?! Как вам такое?! М?! Ведь в наше время сказать — всегда достаточно, да?
Морщусь, но не успеваю вставить ни одной шпильки, Адам вдруг шепчет.
— Ты — риелтор. Я тебя вспомнил…
Слежу за его взглядом, направленным на Андрея. Тот ухмыляется, кивает, как будто представляясь. Встревает Али.
— Так вы…знакомы?!
— Что-то вроде того.
Смешно. Ха. Андрею вот очень, да и Паше тоже. Он влезает без мыла. А то вдруг о его персоне забудем, да?
— Признайся честно, ты рада меня видеть.
— У тебя болезнь? — саркастично выгибаю брови, — Что-то на ментальном, м? Так может ты обратишься по назначению?
— Лиза…
— Я не желаю тебя видеть, плохо объяснила?!
— Это несерьезно.
— Ты бросил меня.
Зачем ты это говоришь?! Замолчи! И почему…черт возьми, почему ты чувствуешь себя такой, блядь, маленькой как по щелчку пальцев? Ранимой и одинокой. Из-за того, что он назвал тебя твоим детским прозвищем? Тогда дело труба…
Но я не могу ничего изменить. Пытаюсь, честно, а не могу. Обнимаю себя руками, смотрю на него исподлобья, а все, что удается — это сдерживать слезы. На обиду уже не хватает сил, поэтому я повторяю.
— Ты. Меня. Бросил.
Паша вдруг становится серьезным. В кои то веки.
— Я не мог стать отцом, Лиза.
Потрясающе. Просто…твою мать! Потрясающе! Лучшее оправдание. Знаете, оно входит в топ и болтается где-то рядом с «это не измена, я просто их трахаю».
Очень хочется съязвить. Так, чтобы зацепить сразу троих, но я не успеваю. Вдруг раздается звон, а за ним треск.
Я резко поворачиваю голову на Адама и также резко вскакиваю. Вся его рука в осколках бокала и крови. Если честно, то я сама не помню, как оказываюсь рядом с ним. Сердце так часто бьется в груди, и мне так страшно… Это ведь, наверно, невероятно больно.
— Черт, малыш, надо вытащить осколки… — сжимая его запястье, я хмурюсь, и да.
Только в этот момент до меня доходит, что я сделала…
Резко выпрямляюсь, отпускаю его и отхожу на шаг под гнетом стального, шокированного взгляда.
— Что?! Я еще не закончила тебя мучить, вот и переживаю и вообще…
— Думаю, он не из-за этого… — тянет Паша, явно получая удовольствие.
Он делает свой шаг в сторону нас, но я отступаю. Хмурюсь. Уже не до шуток…
— Уходи. Я не желаю тебя видеть, ничего не изменилось.
— Лиза…
— Хватит трепаться!
Паша прижимается бедром к столу и поднимает брови.
— А что нужно делать? Поступки? Ну же. Какие поступки тебе нужны? М? Давай. Достать с неба звезду? Назвать улицу в твою честь? Говори. Я весь во внимании.
— Тебе смешно очень?!
— Если честно, то да. Ты уже замуж сходила, а так и не повзрослела.
— Я не…
— Ты могла поехать со мной.
— Нет, не могла!
— Могла. Училась бы в Париже как нормальный человек. И жила бы как нормальный человек, а не перебивалась на низкооплачиваемых работах!
— Да пошел ты!
— Сама пошла! Когда ты перестанешь делать вид, что у тебя не было вариантов, а?! Ты…
— Мне не нужны подачки. Тем более
— И ты ненавидишь меня за то, что я ими воспользовался? Браво.
— Я ненавижу тебя за то, что ты меня бросил. И не только меня! Ты хотя бы знаешь, сколько лет твоей дочери?! Ах, да, конечно! Ты ее вертел, как и всех остальных! Угадай, на кого это похоже?! Яблоко от яблони, сам понимаешь.
— Забавно
— Не смей! — выставляю в него палец.
Дальше происходит сразу несколько вещей как по цепочке.
Паша по нему шлепает, а Адам резко вскакивает и наступает. У меня буквально мгновение, чтобы остановить еще больший провал. Одно мгновение! Которое я использую, а теперь зажата между как между молотом и наковальней.
Вечер перестает быть томным однако…
Смотрю на Андрея.
— Может, ты сделаешь что-нибудь?!
Он, для справки, даже не чешется. Сидит, потирает стол, наблюдает с интересом и какой-то холодной жестокостью в глазах.
— Нет, — припечатывает.
Ну разумеется…снова ты, Лиза, лажаешь.
— И че ты вскочил, а? — зло усмехается Паша, глядя на Адама, — Я до тебя еще доберусь, имей в виду. За все, что ты сделал…
— Тронешь ее хотя бы раз, добираться не придется. Я тебя сломаю на хер и…
ДА БОЖЕ ТЫ МОЙ!
Закатываю глаза и со всех сил отталкиваю Пашу в грудь.
— Хватит! Какого черта ты вытворяешь?! Он больше тебя в несколько раз!
— Чем больше шкаф, тем громче падать будет, — ухмыляется, продолжая смотреть на Адама.
Так. Все. Хватит. Меня этот бред порядком накаляет.
— А ты типа защитник мой? На белом коне?!
— Нет, но морду ему разбить — разобью.
— Мне не нужна твоя помощь, чтобы справиться со своим мужем! — повышаю голос, щурюсь, — Лучше о дочери своей подумай. Кстати, вместо того, чтобы заваливаться туда, куда тебя не звали и трепаться, не хочешь долг вернуть?!
— И что я успел тебе задолжать? — усмехается.
Только мне не до смеха. Кочнилися танцы...*
— Все эти годы я убирала за тобой твое дерьмо! Ты эгоистичная задница! Хотя бы раз задумался, что Алиса ест?! Носит?! Как она живет?!
В этот момент Паша замирает и медленно опускает глаза на меня.
Я часто дышу.
Неловко…но я стою на своем. Очень надеюсь вызвать в нем хотя бы какую-то светлую реакцию, и мне кажется, что почти получается? До того момента, как он не начинает ржать.
Закидывает голову назад. Держится за живот. Указывает на меня пальцем, а я чувствую себя такой дурой…
Вот она одна из причин, почему я никогда не рассказывала Адаму про свою семью — на лицо. У него все по-другому. Его родители адекватные, они любят своих детей. Его брат за него порвет. А что есть у меня? Кидалы и предатели…
Непроизвольно сжимаюсь, хмурюсь, но чтобы не падать в грязь лицом, гордо нос задираю и цежу.
— Тебе снова смешно?
— Охереть как! Не говори, что ты ей платила все эти годы…
Дергаю головой.
— А я должна была кинуть Алису?! Как это сделал ты?! Естественно платила! И со своей зарплаты, а потом...Короче, ты ему должен кругленькую сумму! Я тебе скину чеки. Вернешь.
Смех становится еще громче. Бросаю взгляд на Андрея, который прикрыл глаза и медленно мотает головой. Чувствую себя еще глупее…так, что происходит?!
— Ты просто фантастическая идиотка, Лиза!
«А-ха-ха» забивается в уши и под кожу. Я краснею сильнее, смотрю на него, и мне не нравится, что я вижу. Это совсем не та реакция, но в другом смысле…будто я облажалась по-крупному, потому что чего-то не знаю.
Паша тем временем успокаивается. Дышит тяжело, глаза вытирает, а потом смотрит на меня снисходительно и тяжко вздыхает.
— Обвиняешь меня, что я ничего не знаю о своем ребенке? А ты сама что о ней знаешь?
— Твоя телка присылает мне фотки, так что многое, — отвечаю не своим, тихим голосом, и снова вызываю смех.
— Потрясающе…она еще картинки приложила? Как говорят, с наглядным пособием наебать проще, да?
— В каком смысле?!
— Я забрал Алису шесть лет назад, и мы уже три года живем в Калифорнии. Поздравляю, ты пала жертвой развода. А я все думаю...откуда у нее сиськи? Так это ты ей оплатила? Кстати, может это и не талант был, а чистая случайность? Или твой
Мне требуется пара мгновений, чтобы оценить все услышанное. Я имею в виду, первую часть, конечно же, вторая с издевательствами идет мимо. Мне сейчас не до этого…
Паша вдруг смотрит мне за спину и улыбается широко.
— А ты вроде везунчик Сай? Черт, приятно познакомиться.
— Кто ты нахрен такой?! — спрашивает вполне логичное, на что Паша дергает бровями и усмехается.
— А ты спроси у моей маленькой Герды про Пашу.
— Герды?
— Жены своей и…
— Он ничего не будет спрашивать! — ору, отпихиваю протянутую для знакомства руку и выплевываю, — Я тебе не верю!
— То есть верить какой-то шмаре можно, а я, значит, пиздабол?
— Да.
— Могу доказать…
Он достает телефон, но это уже не имеет никакого значения. Меня изнутри так колбасит, что о выдержке можно смело забыть. Я со всей силы бью его по предплечью и снова повышаю голос.
— Какого черта ты сюда приперся?!
Паша оценивает ущерб. Мобильный, который упал на стол, разбросанные фишки. На меня глаза поднимает только потом…серьезный взгляд, почти родной, наполненный сожалением? Ты серьезно?!
— Отец рассказал, что случилось.
— И как тебя это касается?!
— Мы должны держаться вместе.
— О! — выдыхаю смешок, — Теперь ты об этом вспомнил?!
Не замечаю, что плачу. Только когда слеза щекочет щеку, а Паша делает ко мне шаг и руку тянет. Тихо еще имя мое шепчет…
— Лиза…
Но с меня хватит на сегодня. Всего.
Я резко отступаю, вытирая приступ глупой, детской обиды и боли, которая, как бы я не притворялась, есть и никуда не ушла.
— Нет!
— Мы — семья…
— Какая на хер семья?! — выдыхаю с еще одним смешком, всхлипываю, — Что это вообще такое, а?! Все, что я знаю о семье — это предательство!
Паша проглатывает слюну, так что его кадык заметно дергается. Наверно, вместе с ней он глотает очередную усмешку? Без понятия, да и какая разница? Я еще раз всхлипываю и хмурюсь сильнее.
— Ты бросил меня ради бабла, также, как он! — размашистым жестом указываю на Андрея, — Вы одинаковые! Предатели и кидалы!
Смотрю на Адама.
— А потом он. Бросил меня ради задниц, как потрясающе звучит, да? И это семья?! Да пошли вы все на хер! Хочешь? Давай!
Отхожу с дороги.
— Бей его. Пусть он тебе все ребра пересчитает и сломает парочку! И ты ему тоже! Пожалуйста! Хоть убейте друг друга, мне насрать! Единственный человек, которому было до меня дело — мертв. А вы…просто идите на хер.
Резко разворачиваюсь, чтобы сбежать.
Возможно, это глупо…нет, точно. Это глупо. Я не выгляжу сейчас как взрослая женщина, у которой столько перспектив, бизнес, планы… Я снова та маленькая девочка, которую только обманывают и предают. Бросают. Самые близкие люди, которые должны были защищать…
— Кто такой Паша?!
Сейчас мне искренне жаль Катю. Мы — трое огромных (для ее комплекции точно) амбала окружили бедную косулю, не успев даже глаза продрать.
И ей особо очухаться не дали.
Стоило ей зайти на кухню, как следом прошел я, потом Сай, а за ним и Али. Всю ночь мы провели на их террасе, где пили и много говорили. Строили разные теории заговоров. Кажется, но это не точно — я почти ничего не помню. После такого неудивительно; я столько не пил даже на свой мальчишник, а это, поверьте на слово, уже рубеж.
Ха. Мда, спорю на что угодно, сейчас мы выглядим просто жутко. Прости, Катерина...
Почти забавно, однако. Чувствую себя одновременно наебанным во все щели и жалким, и к чему сильнее склоняется мой маятник — хрен его разберешь. Я не злюсь из-за денег, которые у меня из-под носа нагло увели, но мне непонятно, почему она молчала…
О нем, и об Андрее.
Я уже догадался, кто они. Тут не нужно быть гением, которым я как бы и не являюсь, но и тупым не был никогда — все понятно как дважды два четыре. Но я хочу понять…
И напираю.
Катя растеряно поднимает глаза, хлопает ими, потом переводит взгляд на Сая. Он повторяет мой вопрос с нажимом, добавляет…
— И давай-ка ты не будешь врать. На этот раз.
Я чувствую некое напряжение между «непогрешимой парочкой», и мне это не нравится. Возможно, не акцентируй я так внимание на своих проблемах, непременно спросил бы брата, что происходит, но мне сейчас не до этого. Простите. Со своим бы дерьмом разобраться, как говорится…
— И что это значит?! — тут же встает в оборону Катя, сложа руки на груди, — Не поняла!
— Что непонятного?! Кто. Такой. Паша?!
— Да какой Паша?! В чем ты меня на этот раз обвиняешь?!
Сай шумно выдыхает.
— А не в чем?!
Так, ладно. Мои проблемы — это, конечно, прекрасно, но что между этими двумя происходит?! Мне это совсем не нравится. Касаюсь плеча брата в попытках осадить, но он скидывает мою руку резким движением, рот открывает, видимо, добавить хочет, но Катя тут же перебивает.
— Даже не вздумай начинать, окей?! Мы это уже обсуждали! Я тебе ни слова не сказала, когда ты защищал Адама, почему ты не можешь поступить также?!
— Потому что он — мой брат!
— А Лиза моя сестра!
— Она тебе не сестра!
— Это не ты решать будешь, понятно?! Я выросла с ней, и даже если нас не связывает кровь, нас связывает куда большее! Ты выбрал сторону, я выбрала свою и за это извиняться не собираюсь, а если ты задумал обвинить меня в какой-то херне — подумай еще раз!
— Ах в херне?!
— А что это, если не херня?! Кого ты выдумал?! Какой Паша?! Я ни с кем не общаюсь из мужчин!
— Не общаешься, значит? Хм, забавно. Герда.
В этот момент ее взгляд резко меняется с агрессивно настроенного на другой. Он осязательно другой — понимающий. Катя широко раскрыла свои карие глаза, губы чуть приоткрыла, смотрит на нас по очереди, и даже если бы она хотела играть в игры — зря. Это совершенно и абсолютно бессмысленно, потому что у нее на лице все написано.
И она это знает…
— Откуда ты знаешь…
— Твой чудный дружок вчера рассказал. Кто он?!
— Он мне не дружок!
— Кто он, Катя?!
Поджимает губы. Понятно, что тайну эту хранить будет до конца своей жизни. Принципиально, из вредности или просто не знает, что можно рассказывать? Это не имеет значения. Она молчит. Долго. Сай тоже. Я бы встрял, и мне еле удается сдержаться, потому что понятно одно: это борьба между мужем и женой. Здесь третьим лицам нет места. Они решают друг между другом.
Я знаю, что это такое.
Своеобразная схватка за личные границы; сражение за независимость; выбор. У нас с Лизой такие схватки тоже были. Редко, но были. В основном, когда мне не нравилось ее общение с каким-то мужиком.
Да-да, я хорошо помню, что голосил про свою самооценку, но даже на солнце есть пятна, и я не без греха. Было. Когда она училась на третьем курсе, мне сильно не нравился ее одногруппник, который по моему скромному мнению пытался подкатить к ней и яйца, и свой тонкий член. Лиза все отмахивалась, но однажды у нас состоялся похожий разговор — мы также стояли, молча глазами друг друга долбили, но в итоге она сдалась.
Потому что увидела, что для меня это важно. Ей было важно сохранить погоду в доме; женщины всегда чувствуют, когда ей грозит коллапс. Она отступила. Знаете, только сейчас я понимаю, что она во многом отступала, и мне становится стыдно.
Я ей тоже во многом уступал, но, видимо, недостаточно, раз сейчас чувствую острый укол совести? Только не успеваю об этом как следует подумать. Катя тяжело вздыхает и закатывает глаза.
Сдалась.
— Паша — это Лизин брат по отцу, ты доволен?!
Доволен.
Я вижу, что Сай расслабляется, хоть и продолжает держать мину. Холодный весь из себя, важный. Интересно, я также нелепо выглядел в такие моменты? Наверное, да.
— Это мы еще вчера поняли.
— Вы его видели? — удивленно переводит взгляд на меня, потом на Али.
Тот усмехается.
— И не только его. О чем тебе говорит имя Андрей Долгоруков?
— Так зовут папу Лизы.
Я это, как и упоминал, уже понял, но все равно слышать подтверждение максимально странно.
Какого черта?!
Пищит кофемашина. Катя снова нас осматривает, ей явно некомфортно от тишины и нас в принципе, поэтому она решает выиграть дистанцию. Отходит с чашкой в руках, наполняет ее, и, стоя спиной, как бы невзначай говорит.
— Странно, что вы его видели…
— Почему?
— Он не живет в России уже лет десять.
Поворачивается, я киваю.
— Он сообщил, пока они с Лизой орались.
Катя устало усмехается и кивает пару раз.
— А в этом уже нет ничего странного.
— Что между ними произошло? — спрашиваю и ловлю ее взгляд с укором.
После того как стало известно какой я мудак, наши отношения с Катей едва ли можно назвать теплыми. Она постоянно смотрит на меня с явным гневом, и несмотря на то, что в их дом мне дорога все еще открыта (по понятным причинам), мне здесь не особо рады. Она не рада. Избегает…
И я понимаю. Наверно, случись также, только наоборот, я бы и сам не гнушался подобным поведением.
Но мне сейчас не до этих разборок.
Упираю руки в их светлый островок посередине кухни, щурюсь.
— Уже нет смысла скрывать, Катерина. Вчера все стало известно, но я хочу понять.
— Зачем?
— Катя, не увиливай! — влезает Сай, зыркнув на жену, — Это простой вопрос. Что между ними случилось?!
Снова медлит. Теперь, очевидно, она не хочет выдавать подругу. Судя по всему, дело глубоко личное, а по ее мнению я больше не имею права знать ничего личного о Лизе.
Только вот она крупно заблуждается. Я все равно узнаю, так или иначе, и это ей, очевидно, тоже известно.
Поэтому она не давит. Соглашается.
Кивает слегка, потом жмет плечами.
— Когда он уехал из России, Лиза восприняла это, как личное оскорбление.
— Это мы тоже уже поняли.
— Тогда о чем мне еще рассказывать?! — щетинится на меня, — Лиза очень любила Пашу, но потом он уехал, и она посчитала это предательством. Это ее триггер. Думаю, что где-то в глубине души она все понимает, но упрямство не дает ей признать — не было другого выхода.
— Почему?
— Потому что Паше было тесно в России — это объективно. Он — гений.
Сай громко фыркает, что Катю улыбает. Мягко на этот раз.
— Это не комплимент, Сай, а факт. Паша
— Например, уехать в Москву?
— Чтобы "что"?! Здесь везде кумовство! Нужны связи, знакомства, контакты, а своими силами выйти хотя бы на подобие уровня, нужны годы!
— У их отца, судя по всему, были связи!
— Он ими и воспользовался, чтобы протолкнуть Пашу в Европу на какую-то крутую стажировку, потом его взяли в Гугл, а потом он основал свою компанию.
— Компанию?
— Я точно не знаю, не спрашивала, а Лиза не рассказывала. Мне известно только то, что он в своей области крутой специалист. Очень крутой.
— А что с ребенком?
Катя снова замирает, но потом неожиданно взрывается праведным гневом.
— Господи! Они там что, всю свою биографию рассказали?!
Не могу сдержать тихого смеха. Все-таки защищает…как трогательно.
— Да, был и ребенок! От Паши забеременела одна девчонка, ну и…
— Он сбежал.
Закатывает глаза и отводит их в сторону, потом бурчит под нос.
— Все равно я считаю, что это не основная причина. Все дело было в перспективе и амбициях.
— Трогательно.
— Слушайте, Лиза сама такая же! Она бы все равно поступила в этот свой универ, даже без твоей помощи, Адам! Это бы случилось все равно! Она никогда не отказалась бы от мечты, и поняла бы Пашу, если бы не...
— Помощь их отца.
Кивает.
— У нее фамилия была Миронова.
— Это фамилия ее мамы. Она сменила ее в четырнадцать.
Жмет плечами. И насмехается, зараза! Ей доставляет почти физическое наслаждение тот факт, что я ни сном, ни духом. Меня же это злит, конечно, но больше я не понимаю…почему же ты молчала, девочка? Понятно, что ты его ненавидишь настолько, что даже фамилию сменила и попыталась стереть все, но... Разве я бы тебя не понял? Я бы все принял и понял, каким бы расклад ни был, и это удручает.
Что она мне не доверилась.
Ха! А сам то?
Дважды "ха"! Однако, я ловлю внезапное прозрение. Действительно, а сам то? У тебя нос в пуху поболее будет, но разве она бы не поняла? Я начинаю в этом сомневаться…
— Наверно, он приехал, чтобы еще раз попытаться наладить их отношения. Он пытается до сих пор... — задумчиво тянет Катя, но потом вдруг хмурится, — А почему вы заговорили про дядю Андрея?
— Нет! Я больше не могу молчать! — взрывается Али, — «Дядя Андрей» вы слышали?!
Катя непонимающе хлопает глазами.
— Да ты хоть знаешь, кто ее отец?!
— Я знаю, что он игрок, поэтому их семья и распалась. Он ушел из-за этого, по крайней мере, так говорила мама, когда он пытался ее забрать. Она ни в какую. Паша остался с ней.
— То есть с вами?
— То есть с нами! Может, хватит?!
Сай снова фыркает, а Катя уже не сдерживает смешка и подходит к нему ближе. Ручку кладет на его, слегка сжимает, сказать что-то хочет? Но не успевает. Ее телефон внезапно звонит, а на экране неизвестный номер.
Она растеряна. Зато Сай реагирует молниеносно, хватает трубку и тянет за ползунок.
— Да?
Изначально рявкнув, его настроение заметно катится еще ниже. Я сразу замечаю, как скулы заостряются, взгляд леденеет, потом вспыхивает, когда опускается на супругу. Через мгновение губы искажает ухмылка, а еще через одну он с притворным, сахарным тоном кивает.
— Конечно, можно…
Катя хмурится сильнее, чем до этого мгновения. Трубка ложиться на островок. Громкая связь. И тихий смех…
— Герда, твой муж такой грубый со всеми? Или это из-за меня?
В комнате повисает почти физически ощутимое напряжение, и, спорю на что угодно, у каждого в голове один и тот же вопрос: она тоже соврала? Они общались? Или же…
— Откуда у тебя мой номер?! — вскрикивает Катя, расширив глаза от ужаса.
Понятно. Беспокоится, что мы и ее в чем-то заподозрим. Точнее, не мы. Сай. Она этого явно не хочет…
Так, надо будет узнать, что за херня между ними происходит.
А пока…
Я слышу противный смех, закатываю глаза.
— Глупый вопрос. Я могу достать номер кого угодно, малышка-Герда.
Катя густо краснеет и шипит.
— Не называй меня так!
— Да брось! Чего вы, девочки, так реагируете остро на детские клички?
— Что тебе нужно?!
Усмехается.
— Не поверишь. Помощь.
— Помощь?
— Здесь эхо?
Щурится.
— Паша, говори прямо, или я кладу трубку. В ваших играх я не участвую!
Паша тяжело вздыхает.
— Ладно-ладно, не злись. Говорю прямо — надо поговорить с глазу на глаз. Выйдешь?
— Что?! Куда?!
— Да к посту охраны, я тут.
Молчание. Катя смотрит на Сая во все глаза, но тот неумолим — хрен ему, а не «выйди на минуточку». И, кажется, Паша это чувствует. Еще раз усмехается и тянет.
— Или я могу зайти? Только вряд ли твой муж будет сильно рад меня видеть…
Однако ты сильно заблуждаешься. На это предложение Сай согласен. Он слегка щурится и кивает коротко, но Катя не спешит соглашаться. Чувствует подвох? Я его тоже ощущаю.
Что ты задумал?
Или просто не хочешь, чтобы она говорила с ним тет-а-тет? Понимаю. Я тоже не хотел бы, если честно…слишком этот Паша какой-то…блядь, наглый. Так и вижу, как бью ему по морде, и ничего с собой сделать не могу.
Терплю только ради Лизы, отвечаю.
Тем временем, Сай кивает еще раз, и тогда Катя закатывает глаза и вздыхает.
— Дом в конце улицы, зеленый фасад. На охране скажи, что ты к Салмановым. Если будут вопросы, пусть звонят.
— О, как серьезно…
— Паша! Давай только без дурости?!
— Как же я могу? Дурость — мое второе имя.
— Я серьезно. Без твоего обычного…всего!
Смеется тихо.
— Мы не виделись десять лет, Герда. С чего ты взяла, что я не изменился?
— Знаешь? Что-то мне это подсказывает…наверно, потому что дурость — действительно твое второе имя?
— Ха! Как закрутила…а раньше тихой была, скромной. У Лизы научилась дерзить?
— Или она у меня?
— А это уж совсем вряд ли. Ты в вашем неизменном дуэте всегда была ангелом. Еду.
Короткий гудок оповещает о конце разговора, но о начале чего-то другого. Смотрю на Сая. Он на меня нет. Намеренно уводит взгляд в сторону, а потом бросает.
— Ты останешься здесь, Адам.
— С чего вдруг?!
— Да с того, что вы друг другу морды разобьете, а мне только этого не хватало! Иди, встречай своего гостя.
— Что? — спрашивает Катя, но я уже все понял.
Он хочет получить информацию, а со мной это не получится. Возможно? Но пока Сай на меня внимания не обращает, на жену свою только.
— Иди, Катя, я на минуточку задержусь.
Когда она уходит, он переводит на меня взгляд и цедит.
— Я, блядь, заебался барахтаться, не зная глубины!
Значит, не ошибся.
— Сиди здесь и не действуй мне на нервы, ясно?!
— Что ты задумал?!
— А не очевидно?! Хочу знать, с кем мы имеем дело, твою мать! Все, разговор окончен!
— Тебе не кажется, что ты слишком много на себя берешь?!
— Зная все вводные?! Пошел ты! При тебе он молчать будет!
— А при тебе начнет петь как попугай голосистый?!
— Ну, так у нас будет хотя бы что-то! Сиди здесь! Точка!
Запятая, блядь!
Как же меня бесит, что он опять это делает — воспринимает меня исключительно как проблему, которую необходимо решить. Ну или как магнит для проблем? Не знаю даже, что хуже. Наверно, в этом уравнении нет положительных значений: и то и то — расклад дерьмовый.
Только я не успеваю даже возразить. Сай разворачивается и с силой толкает дверь, оставляя меня в очередной раз в дерьме с полным ощущением дерьма-родимого и внутри себя тоже.
Прямо как много лет назад, когда мне было семнадцать и меня окунуло в алкоголь и наркоту с головой. Тогда все решалось точно также: ты затыкаешься и делаешь, но никто не спрашивает у тебя…тебя, блядь! Потому что все, что касается чувств в нашей семье — это бред и глупость. Прямо по учебнику нашего отца: есть проблема? Реши ее! А все остальное — остаточное и за границами нужного.
Первое, что я слышу — это недовольного брата. Хотя, если честно, мне даже не нужно его слышать, я и так чувствую всю ту бурю, которая сейчас разворачивается и набирает обороты в его душе.
Не нравится.
Сай — помешанный на контроле человек.
Досадно, однако.
Нет, я честно пытался быть на него похожим, а особенно сильно пытался, когда познакомился с Лизой, но где я, а где он? Сами видите. Значит, пытался я херово. В конце концов, нас оценивают не по усилиям, а по итогу, а итог у меня так себе.
У него все иначе.
Даже сейчас, когда между ними с Катей явно проскочила кошка, я уверен, что в результате все будет нормально. Он хорошо умеет держать себя в руках.
Так мне всегда казалось, по крайней мере, но судя по тому, как тяжело он вздыхает, я чувствую, что возможно где-то просчитался.
А может быть, у них просто в ДНК вложено умение выводить из себя? От этой мысли я улыбаюсь, прижавшись головой к холодной стене. Не скрою, мне дико любопытно, что мог сделать этот ее брат, чтобы с порога так взбесить моего застегнутого на все пуговицы брата?
— Давай-ка без фамильярности, окей? Ее зовут Катя.
Слышу глухой смешок, до краев наполненный спокойствием и уверенностью в себе. Это приводит к определенным мыслям: он не лебезит, даже не пытается притвориться, а значит, за спиной у него есть фундамент. Это сразу ясно. Человеку, который работает с большими деньгами, издалека видно другого человека с хорошим капиталом. Считайте это привычкой или опытом, но по одному смеху я сразу понимаю: Паша не простой. Далеко не простой... Но кто он? Это уже вопрос гораздо интересней...
— Да брось, я же ничего такого не имею в виду, — отвечает ровно, чем только подтверждает догадки, — Это же я писал ей карточки с текстом, чтобы она его запомнила лучше. Когда под стол пешком ходила и участвовала в спектакле о девочке-Герде...
— Вообще-то, о Снежной королеве.
Катя поправляет его с улыбкой в голосе, тот дарит ей смешок.
— Правда? Мне всегда казалось, что о Герде...
Сай громко фыркает.
Понятно. Ревность. Прикрываю глаза с отстойной улыбкой и киваю сам себе.
Бесится.
У него, кстати, с ревностью разговор иной. Не такой, как у меня. И это может стать проблемой, конечно, если все пойдет по той же дороге — это его единственная, ахиллесова пята. Если я реагирую более-менее спокойно, то Сай может вывести из себя один неосторожный взгляд.
Отсюда, наверно, и стереотипы? О нас, восточных мужиках? Что нам крышу рвет и все такое? Ему точно рвет. Давай-ка полегче.
Звучит очередной вздох, принадлежащий Паше.
— Понял, принял. Ровно ты к этому относиться не сможешь.
— Не надо трогать!
Тихий звон, еще одна усмешка.
— Да я просто посмотреть. Фигурки крутые!
— Это коллекционная вещь!
— Да-да-да... Ух ты! А это ваши дети?
Еще один стук.
— Я же сказал — не надо трогать!
— Да боже, расслабься! — устало вздыхает, слышу шаги.
Тут вступает Катя.
— Паш, ты сказал, что тебе нужна помощь? Может, перейдем к делу, или ты так и будешь дальше выводить моего мужа из себя?
— Звучит заманчиво. Его достаточно просто вывести из себя, но…нет. Мне действительно нужна твоя помощь.
— С чем?
— Точнее будет сказать, с кем.
Понимаю даже я — Лиза; еще раньше, чем имя моей девочки действительно звучит из уст Кати.
— Ты хочешь помириться с Лизой.
Это не вопрос, да и глупо о таком спрашивать — очевидно, да.
Паша молчит.
Тишина давит.
Чего он тянет?!
Шаги.
Пауза накаляет сильнее. Такое ощущение, что ему самому необходимо собраться, и я его с какой-то стороны понимаю. Лиза — самая сложная женщина, которую я когда-либо знал. Нет, тем она и прекрасна, но все-таки…характер у нее, очевидно, не сахар. Они с Катей как две диаметрально противоположные оси — разные во всем. Если одна из них больше покорная, спокойная, мягкая, вторая — чистый пожар. Никогда не знаешь, как она отреагирует, но точно уверен, что отреагирует бурно: эмоции — ее второе имя. Прекрасное в своем несовершенстве, силе и притягательности.
Поэтому да, я его прекрасно понимаю. Сам не знаю, с какой стороны, блядь, к ней подступиться!
— Я дико скучаю по России. Не поверишь, но у меня над кроватью висят березы. Не какой-нибудь сраный лес, или, блядь, пляж. Что там еще модно вешать? Неважно. У меня висят березы…
— Трогательное откровение.
— Мне очень хочется вернуться домой, Кать, а какой дом без семьи? Никакого. Это просто пустые стены, и сколько в них ни пихай всяких статуэток или прочего дерьма — пусто там.
Слегка хмурюсь.
Кажется, я понимаю его сейчас еще больше, а еще, кажется, начинаю проникаться. То ли это действительно магия их крови, то ли, блядь, помешательство, но он становится мне ближе, даже если этого не знает. А еще, мне гораздо меньше хочется надавать ему по роже — приятный бонус…
— Ты ничуть не изменился.
— Правда? — весело спрашивает, но горечь оседает на кончике языка даже у меня.
Это больше притворство.
На самом деле, ему невероятно грустно. Как Лизе. Да…они действительно родственники, потому что так похоже выражать эмоции никто, кроме семьи не может.
— Вот это точно трогательное откровение.
Катя вздыхает со смешком.
— Я, конечно, просто в восторге от твоего стиля общения, ты же знаешь, но не очень понимаю, чего ты от меня хочешь? Поговорить с ней?
— Мы оба знаем, что это ни хрена не вариант. Только не с Лизой.
Это точно… тринадцать месяцев разговоров не привели ни к чему положительному, только к разрушению…Если она что-то вбила себе в голову, то поступит только так, как сама того хочет. И никак иначе.
— Она не будет слушать, упертая же до одури. Пока в башке заскок, помаши ручкой…
— И кто в этом виноват?
— О, прошу, давай ты не будешь говорить тоже, что говорит она, лады? Я не мог остаться. По многим причинам. А она могла поехать со мной, но что сделала?
— Перестала с тобой разговаривать...
— Она вела себя как чокнутая истеричка, и я неправ, что не пытался еще, знаю. Но я был молодым, считал, что она непременно поймет и простит меня...с возрастом. Думал, что остынет...
— Ошибся.
— Сколько бы я ни пытался, она заперлась на все замки. Лиза многое может простить, но когда ее бросают? Это ее...кхм...триггер. Так что да, хер мне, а не прощение. Надо было переть до талого. Но я правда не мог остаться. Кем бы я был? Учителем сраной информатики?! Или...ой, это уже детали...
На этот раз Катя вздыхает.
— Знаю. Да и она знает, но…
— Ее рог глубоко вошел в землю и бла-бла-бла. Я десять лет пытался, думаешь, этого не понимаю?!
— Почему сейчас? — звучит голос Сая, — Если ты все понимаешь, почему сейчас?
— Ситуация изменилась.
Вот теперь я слышу нотки злости в голосе Паше, и хорошо представляю себе его колючий взгляд. Снова, спасибо, Лиза. Думаю, они и в этом своем проявление очень похожи…
Очевидно, я прав, раз Сай громко цыкает, но Паша вдруг говорит.
— Да, это касается твоего брата. Очевидно, по-моему.
Наверно, он хочет меня защитить сейчас? Как всегда делает? Только я этого не хочу, да и слава богу, что слов Сай не находит. Молчит.
Паша тяжело вздыхает.
— В общем, ситуация изменилась.
— Она общается с вашим отцом…
— Едва ли это можно назвать общением...
— Так это правда?
— Когда она в Москву переехала, папа уже изрядно заебался терпеть ее заскоки. Пытался нахрапом взять...
— Кончилось, очевидно, так себе...
— Просто кошмар. Истерики были дикие! Но, в конце концов, им удалось прийти к консенсусу: десять минут раз в месяц.
— В смысле?!
— Она приезжает к нему на десять минут один раз в месяц. Папа все надеялся, что смягчиться, удастся как-то продлить сие удовольствие, да только хер и ему! Лиза несгибаемый человек. Ну...до недавнего времени.
— До...
— Развода, агась. Просила его помочь. Сбежать хотела...
Катя громко цыкает, а Паша опять усмехается.
— Спокойно, она быстро передумала. Сбежать — значит от всего отказаться. И от тебя в том числе...
— Так это его план или ее был?
— Это было коллективное творчество, но как эффектно, а?
— Охренеть можно от эффектности, — ядовито цедит Сай, Паша, чувствую, улыбается.
— Обидно, что твоего братишку наебали? Что ж, это почти сансара, дорогой друг. Где-то ты наебешь, где-то тебя. Увы.
— Он ее не наебывал!
— Да ну? То есть она знала, что он трахает все, что плохо лежит?
— Он не...
— Хватит! — перебивает на зачатках повышенного тона Катя, фыркает, — Это сейчас какое значение имеет?! Все сделано! Так что прекрати! А ты! Почему рассказываешь все это?!
— Нет смысла уже скрывать.
— Зачем вообще было это скрывать?!
— Это не у меня спрашивать надо, Катюша. Я же не чокнутый...
— Правда что ли?!
— Ха! Ну не так...чуть меньше?
— Ага, очень смешно.
— Если честно, я думал, что
— Нет…мы никогда не говорили о нем. Ты же знаешь, как она всегда реагирует.
— Я-то точно знаю…
— И на тебя тоже.
Коротко смеется.
— И это мне тоже известно.
— Я понимаю, что ты хочешь с ней помириться. Ты ее очень любишь…
— Естественно! Она же моя младшая сестра. Я видел, как она росла, и принимал в этом непосредственное участие! А еще...Марина...она никогда не была мне мачехой. Мамой? Да, но мачехой? Не-а. Ей бы хотелось, чтобы я был рядом с ее солнышком...особенно сейчас.
— Но я все равно не понимаю, как я могу помочь? Мы оба в курсе, что говорить с ней бесполезно, заставлять тем более…что я могу сделать?
— Что Лиза делает каждый раз, когда что-то вводит ее в ступор?
Пытается отвлечься.
— Отвлекается.
— А если ее обманывают?
Выясняет.
— Докапывается до причины.
— А если все это объединить?
— Бежит.
Хмурюсь.
— Именно так. Лиза всегда бежит, ей нужно время принять решение и осмыслить, поэтому она будет отвлекаться на какую-то херню.
— К чему ты клонишь?
— К тому, что она уехала из Москвы сегодня утром.
— Куда?!
Я тоже резко подаюсь вперед и напрягаюсь.
— Вчера она узнала, что моя чокнутая бывшая наебала ее, а Алиса живет все это время со мной.
— Что?!
— О, значит, и ты не в курсе. Трогательно. Итак, зная Лизу, что она будет делать?
Катя молчит, но тут и не надо ничего говорить — все и так ясно.
— Она поехала на разборки, — подводит итог Паша, невесело усмехаясь, — И они обернутся какой-нибудь дичью. Слезы там, сопли и бла-бла-бла. Я не хочу, чтобы она рыдала в каком-нибудь стремном баре одна, но я не могу поехать за ней сам. Психоз будет, истерика и все вышеперечисленное.
— Ты хочешь, чтобы я поехала за ней?
— Нет. Я хочу, чтобы ты поехала со мной в качестве…хм…булочки-прослойки в нашем сумасшедшем бутерброде.
Тупой шутки я, конечно, не понял, но Катя да, судя по смеху. Зато Саю совершенно несмешно…Он громко откашливается и цедит.
— Хрена с два она поедет куда-то с
— Ты серьезно? — усмехается уже саркастично, — Сколько можно? Что я ей сделаю?
— Я тебя знать не знаю и жену свою никуда не отпущу.
— А она что? Твоя рабыня?
— Она — моя жена.
— И что с того? Она — свободный человек, и, по-моему, достаточно благоразумна, ты не находишь? К тому же она знает меня. Или этого мало?
— Сай…
— Да, мало, — перебивает Катю Сай, — Ты — сын мошенника и вора…
— Блядь, потрясающе, — теперь перебивает Паша, а потом неожиданно добавляет, — Забавно такое слышать от тебя,
Повисает пауза. Мне кажется, что она вот-вот лопнет, ровно как мое прикрытие, потому что ровно через пару мгновений мне как будто придется покинуть свое укрытие, чтобы уберечь бессмертного брата Лизы от…смерти.
Ха! Почти поэзия…
— Мой брат поступил…
— При чём тут твой брат, а?
Теперь я в тупике. Хмурюсь, бросаю взгляд на Али, но тот тоже ни хрена не понимает. Кажется, у нас действительно слишком мало информации, чтобы хоть что-то понимать и хоть к чему-то быть готовыми…
Тем временем Паша громко откашливается.
— Меня зовут Павел Андреевич Долгоруков. Мне тридцать четыре года. Я работал во многих международных компаниях, а потом основал свою. Сначала она состояла из двух ноутов, но быстро разрослась. Выстрелила. Я переехал в Калифорнию, где она до сих пор прет танком. Остальное не поленись и прогугли,
— О чем ты говорил? Ты что-то имел в виду, когда…
— А это, мой дорогой друг, ты в Гугле не найдешь. Может быть, в другом месте? Если подумаешь. Очень хорошо подумаешь.
Злость в голосе теперь стала почти осязаемой, и мне это не нравится. Что, блядь, происходит?! И что это значит?! К чему тайны и ребусы?!
Чтоб тебя…
С этими Долгорукими никогда просто не бывает, да?
— Еще раз спасибо за гостеприимство,
Катя молчит всего пару мгновений, но потом я слышу ее голос…
— Да.
И он тот самый, который иногда и в ней просыпается. Стальной. Тот, что означает: ты-меня-не-остановишь голос. И, спорю на что угодно, тон этот приправлен не-смей-со-мной-спорить взглядом.
Даже у кроткой, домашней кошечки есть когти — об этом не стоит забывать…
— … Давай только ты не будешь напирать?
Отправив жену в путь-дорогу ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО НА ЕЕ МАШИНЕ, А НЕ НА ЭЛЕКТРИЧЕСКОМ СТУЛЕ в виде мотоцикла, который Сай моментально забраковал, мы думали недолго. Да тут и не надо быть гением, согласитесь, чтобы сложить такие простые числа.
Намек более, чем жирным.
Я коротко хмыкаю, прикрыв глаза и прижавшись затылком к холодной стене лифта, молчу. Не вижу смысла вступать в любую конфронтацию, которая все равно ничем не закончится. Я уже давно понял, что это бессмысленно. Проще промолчать и сделать так, как сам решил, чем объяснять кому-то вроде моего брата, куда он может засунуть свои блядские, гениальные советы.
Кстати, мы все-таки прогуглили брата Лизы, и у меня для вас две новости: Катя говорила правду, а за спиной у Лизы были такие защитные крылья, что даже мне было бы сложно ее достать. Если бы я вдруг решил ебнуться окончательно и пытаться вернуть ее не по доброй воле, а против нее. Притом жестко и без смазки.
Обломал бы зубы.
Ну…по крайней мере, здорово бы их подзатупил.
Павел Андреевич, блядь, не просто программист среднего руки. Он даже не программист хорошего, среднего класса! О нет! Этот чувак — молодое дарование, гений. Хотите хотя бы приблизительно понять степень его развития…хм, представьте себе Тони Старка, если бы он действительно существовал, уберите киношную графику, и вы получите его. Цифрового миллиардера из списка Форбс, который разработал одно из самых крутых приложений с пользовательской базой в миллиард человек. Плюсом добавьте пару неплохих игрушек на телефон, и можете смело знакомиться с уверенным, твердым специалистом своей области. Чуть ли не лучшим.
Я снимаю шляпу.
Если честно, меня всегда тянула эта область. В России она не так подвижна, как в тех же штатах, отсюда пониженная конкуренция. По крайней мере, на тот момент, когда я серьезно думал уйти в нее, так было. Отец был категорически против. Он представитель «старых» денег, твердых фундаментов, поэтому считает, что нет ничего ценнее нефти и золота. Это серьезный бизнес. Не спорю. Опять же, по мнению «старых денег» цифровая область — шальной заработок, неуверенный и несерьезный. Ха. Блядь, вот оборжаться можно, серьезно. Сейчас бы я с удовольствием ткнул бы его носом в собственную глупость, только мне не до этого.
И, кстати, о нем.
Лифт пищит, оповещая прибытие на нужный этаж, и я резко открываюсь от стенки и иду по коридору прямо. До знакомой двустворчатой двери стального, серого цвета.
Тут все серое. И я ненавижу серый, иногда даже слишком сильно. Этот цвет крепко ассоциируется у меня с разрухой, ведь именно отсюда пошел отсчет моего падения.
Не зацикливайся, сосредоточиться.
Правильно.
Не нужно быть гением, я уже говорил. Одного гения с головой хватит для одной истории. Но я понял, уловил: «ты не сможешь прогуглить», акцент на нашу фамилию. Очевидно, мы многого не знали ни только про их семью, но и про свою собственную.
Настало время развеять мифы.
Толкаю дверь, пока секретарша отца что-то вопит, только вот срал я на нее с высокой колокольни. Сай был прав: заебало барахтаться без понимания глубины. Хватит уже. Достаточно.
Отец вздрагивает.
Он ведет какой-то, судя по выражению его лица, серьезный разговор. Не удивлюсь, если на том конце провода очередные проблемы из-за тупости и жадности некоторых, блядских индивидуумов.
Меня дрожь на миг берет. Очень хочется заорать, только я себе не позволяю. Выпаливаю:
— Ты знаком с Андреем Долгоруковым?!
Знаком.
Я хорошо знаю своего родителя. Мы близки. Настолько, что я всегда могу прочитать его взгляд и все то, о чем он думает, поэтому сразу вижу — знаком.
По короткому ступору, по шоку, по страху?! Блядь, что ты натворил?…что он натворил? Что вас связывает?!
— Костя, я перезвоню.
Вешает трубку, глядя мне в глаза. Серьезно так. Еще молчит. Потом хмурится.
— Пожалуйста, не говори, что тебе хватило дурости и отваги сесть с ним за стол. Умоляю.
Не успеваю ответить, как удар его ладоней приходится по поверхности так, что опрокидывает нашу семейную фотографию.
— Блядь! Ты обещал! Вы оба дали мне слово, что никогда за карты не сядете и…
— Я не играл.
— Что?
— Не играл, но я спрошу еще раз. Откуда ты его знаешь?
Щурится.
В этом весь наш батя, твою мать, молчать будет до победного. Он считает, что ограниченная информация гораздо лучше полной. Якобы, так он сможет нас защитить, но, как по мне — херня все это несусветная! Просто бред и нежелание признавать собственные грехи.
Ухмыляюсь.
— Ты с ним играл, не так ли?
Отец выдерживает мой взгляд спокойно, этого у него тоже не отнять. Все-таки сила духа его равна миллиону кубометров, помноженных на вселенную. Сейчас он взвешивает ситуацию, скорее всего. Решает, стоит ли что-то вообще рассказывать, однако я тоже не голожопый малолетка больше. Если ты мне не расскажешь, я этого Долгорукова из-под земли достану, но, блядь выясню!
Я его сын. И как я, меня он тоже хорошо знает и понимает это. Ну…я так думаю примерно на девяносто процентов. Десять оставляю в остатке на всякий случай, прямо как он учил, когда говорил не полагаться на все сто процентов. Возможно, его пугает имя? Но по итогу это не имеет значения.
Также ровно отец переводит взгляд мне за спину и кивает.
— Сай, закрой дверь.
Кажется, я добился своего.
Расслабляет.
Больше нет смысла быть настроенным настолько воинственно — я могу вдохнуть полной грудью и выдохнуть весь углекислый газ, чтобы он не копился и не оседал на костях.
Итак.
— Откуда ты его знаешь?
Говорю уже спокойней, подхожу к его столу и занимаю одно кресло. Сай другое.
Отец достает сигареты.
Разговор точно будет непростым. Хм, забавно. Что же вас связывало?
В тишине слышится, как зажигалка чиркает под давление его воли, потом, чтобы было ясно насколько оглушающая тишина виснет в помещение в ожидании ответа, я слышу, как подгорает бумага.
Точно фитиль у динамита.
Не знаю, к чему такие ассоциации…хотя нет, почему? Знаю. Это будет взрыв, отвечаю. Правда всегда огнеопасна…
— Так вы знакомы? — не выдерживаю, прерывая задумчивость отца, и тот сразу кивает.
— Да. Мы познакомились много лет назад в одном игральном доме в Подмосковье.
— Ты…играл? — растерянно спрашивает Сай, и я понимаю его реакцию.
Представить нашего отца за столом? Это что-то совсем странное. Он не азартный человек от слова совсем. Прохладно относится ко всему, включая любой спорт. Даже у меня азарта больше…
— Было дело, — слышится его тихий смешок, но ни я, ни брат веселья не разделяем.
Сай спрашивает снова.
— Поэтому мама запрещает играть нам? Ты что-то проиграл? Ему?!
— Не совсем так. Я никогда не играл с Андреем.
— Я не…
— Андрей был моим очень хорошим другом много лет. Я даже стал крестным его сына, а потом…совершил ошибку.
— Ка…кую? — аккуратно спрашиваю на этот раз я, сразу встречаясь с ним взглядами.
— Я попросил его об одолжении, что привело к ужасным последствиям. Он меня так и не простил, да и я себя тоже…Пожалуйста, не говори, что вы связались с Долгоруковым…умоляю.
Усмехаюсь.
Нет, это действительно забавно. В теории точно…
Отвечаю ему его же словами:
— Не совсем так.
— Так ты с ним играл, да?!
— Я женился на его дочери.
Отец резко расширяет глаза, и я снова усмехаюсь, двигаюсь ближе к столу, а потом беру сигарету, поджигаю ее и киваю.
— Да. У него есть дочь. Елизавета
— Ты не проверил свою жену?! — вдруг повышает он голос, — Серьезно, Адам?! Ты не проверил, на ком ты женишься?! А если бы…
— Думал, что это сделал ты! — огрызаюсь и щурюсь.
Знаю, что сглупил. Наверно, и стоило бы? Да? В нашем кругу всегда проверяют женщин. Даже у Сая есть досье на его святую Катюшу, а я…нет, если так подумать, не жалею. Это ненормально, а я хотел, чтобы хоть что-то было нормально. Наверное, подсознательно я всегда знал, что рано или поздно разрушу наши отношения из-за своей конченой башки? Хотел хоть где-то не быть виноватым и мудаком? Возможно, проверь я ее изначально, сейчас не ловил бы такие приколы — это да; а я все равно не жалею.
Потому что верил ей как себе, и продолжаю верить несмотря ни на что.
Такая вот больная и странная у нас любовь однако.
А теперь дыши. Не психуй. Сосредоточиться…
— Рассказывай все, что между вами произошло. Я хочу знать.
— Это вас не касается. Мы с Андреем давно решили наши проблемы и…
— Это не тебе выбирать! Рассказывай! Или я к нему поеду, но, блядь, так или иначе все узнаю!
Мой голос эхом отбивается от стен и будто точно наводимыми ракетами бьет прямо по отцу.
Чего ты так боишься?! Какую тайну так усердно охраняешь?!
Сейчас уже дело не в Лизе. Точнее, не принципиально в ней, а в себе самом! Я хочу знать! Я, блядь, имею на это право!
Именно стук клавиш ноутбука нарушает тишину, а не радио, которое пусть и тихо, но играет. По крайней мере, для Кати это именно так.
Она напряжена.
Столько времени утекло…Павла ей довелось увидеть в последний раз чуть больше десяти лет назад. Тогда он был другим. Высокий, но щуплый, без всех этих татуировок, только блеск в глазах, да дюжая харизма. У них с Лизой она на двоих. В смысле, в каждом свой пуд, но это их здорово объединяет, и это именно то, что всегда ее поражало.
Невероятное обаяние и теплота взгляда.
У Паши и Лизы — разные мамы, тем не менее они очень схожи. Наверно, гены их отца доминантные, да? А может, просто звезды так совпали? Нет, тут точно дело в генах…
Интересно, мои дети тоже будут похожи больше на Сая?
Об этом она задумывается сильно, но скорее хочет отвлечься.
Неловкость.
Вот что она ощущает, пока старательно вглядывается в дорогу, чтобы только лишний раз не посмотреть на него.
Хотя хочется. Ой как хочется! Паша стал настоящим мужчиной, и сейчас, сидя в машине, наполняет запахом своего парфюма салон и все ее нутро. Он тоже другой, кстати. Более мужественный, с нотками цитруса, а еще солнца.
И он греет.
Так, что хочется врубить кондиционер помощнее, но она только ерзает на сидении и снова вслушивается в симфонию быстрых, лаконичных ударов.
Потом пропускает удар собственного сердца, когда взгляд случайно падает на его руки. Сильные, с ярким канатом вен, но если у ее мужа, пусть анатомия и схожа, они у него более грубые. У Паши они другие. Нежные, как у пианиста. На мизинце у него кольцо с каким-то причудливым камнем. Ей неожиданно хочется подтянуть руку поближе и рассмотреть вместе с татуировками и браслетами, но она себя одергивает и хмурится.
Господи, о чем ты думаешь вообще?
Паша вдруг тихо усмехается.
— Я все вижу.
О нет.
Катя краснеет так сильно, что могла бы сейчас встать заместо светофора и регулировать движение! Но она этого, конечно же, не сделает. А вот притворится, что ничего не понимает? Это всегда за милое дело.
— О чем ты?
— Ты меня рассматриваешь.
Ненавижу.
Паша — человек с особым стилем общения, от которого она уже успела отвыкнуть. Достаточно прямолинеен, слишком умен, саркастичен, а еще абсолютная заноза в заднице! То есть вывести из себя любого — за милую душу; притом делает он это обычно не специально, просто так уж сложилось.
А сейчас, она уверена, все с точностью до наоборот.
Поэтому фыркает и обещает себе не поддаваться на эти игры. Уж она-то точно сможет!
— Я не видела тебя больше десяти лет.
Отрицать — бесполезно; отнекиваться, чтобы выглядеть глупо? Тем более.
Паша это оценивает сразу.
— Очевидно. И? Каков вердикт?
— Ты все такой же самовлюбленный гад.
— Только теперь имею на это основания, не находишь?
Катя поджимает губы. Ей хочется сказать, что он и раньше мог быть таким, ведь он — самый умный человек, которого она когда-либо знала! Только вот, спустя свой брак, она поняла, что для мужчин самореализация стоит в углу стола. То бишь, он точно посчитает ее слова наивным бредом, посмеется и закатит глаза, отколов очередную остроту.
Ну уж нет, спасибо.
— Что ты там делаешь?
— Готовлю нам подушку.
— Какую подушку?
— Ну…разборка должна же чем-то кончиться? Предпочитаю забрать себе все козыря, чтобы побыстрее свалить из этой дыры и больше сюда не возвращаться.
— Ты настолько ненавидишь наш город?
Ей правда интересно; важно понять и точно знать ответ на этот вопрос! Это просто необходимость какая-то дурная, вызванная этой внезапной встречей…
Паша на миг замирает, потом громко фыркает и снова принимается быстро печатать.
— А за что его любить? Кучка нищих людей, у которых нет цели или возможности, но по факту, чаще всего, у них просто нет желания поднять свою задницу и изменить собственную жизнь! Они растят поколение таких же злобных, никчемных чмошников, которые способны только уничтожать, не давая ничего взамен.
Катя чувствует его короткий взгляд и еще одну ухмылку, прежде чем он возвращается к работе.
— Такая вот херовая Сансара у нас нарисовалась, скажи?
Это горько.
Конечно, их город далек от города мечты, а раньше было еще хуже. Девяностые только-только отступили, и то не до конца. В прошлый раз, когда они с Саем ездили к ее маме, видели, как какого-то парня избивает целая толпа на остановке.
Никто не помогал. Все проходили мимо…и раньше так было, но было и много хорошего же, да? Было же…для нее точно да. Очевидно, для него нет. Хотя…как она может его винить в этом? Лиза тоже ненавидит этот город и никогда туда не ездит. Лишь однажды Адам повез ее домой буквально силой! И то, чтобы попросить маму о благословении на ней жениться. Она провела в родных пенатах — серьезно! Без шуток! — всего сорок минут, а потом заставила Адама уехать. Он, конечно, сделал так, как она хотела. Как обычно, делал всегда. Ни о чем ее не спросил. Да и к чему эти вопросы? Катя тоже начинает корить себя за них, ведь они слишком много потеряли на этой земле…
Так что нет, малыш, это не личное оскорбление. Это просто истина, которую надо бы принять. Точка.
— Как ты думаешь, что там будет?
— Ор, крик, куча говна, которое будут лить на Лизу. Ты же помнишь ее? Так вот, ни хера не изменилось. Настя, как была конченой сукой, так ей и осталась.
— И тем не менее у тебя от нее ребенок.
Прозвучало несколько не так, как ей бы того хотелось. С каким-то укором, или, чего доброго, обидой? О нет. Нет-нет-нет! Ты обалдела?! А ну-ка убери все это немедленно!
Черт, надеюсь, он не заметил.
Катя решает ловко изменить тему.
— Как дела у Алисы?
Паша сразу теплеет.
— Ой, она у меня просто прелесть. Юное дарование! А еще…иногда мне кажется, что в нашей паре взрослая — она. Забавно.
Действительно. Катя мягко улыбается и кивает.
— В этом я не сомневаюсь.
— Ха! Подкол засчитан.
— Это констатация факта, извини.
— И то верно…
Снова повисает пауза, но на этот раз она позволяет себе бросить на Пашу короткий взгляд. Его кольцо в носу как раз ловит солнечный лучик, так что сдержать смешка уже не получается.
— Кольцо в носу? Серьезно?
Паша хитро смотрит в ответ.
— Ты бы видела, где у меня еще есть кольца…
О боже! Густая краска жарит щеки, Катя сразу отворачивается и откашливается.
Срочно смени тему!
— Ты сказал «юное дарование»?
— Она у меня занимается балетом. Очень талантливая!
— И захочет переезжать?
— Мы с ней об этом говорили, она не против. К тому же какая страна подарила миру балет?
— Россия.
— Точно. Ну…по крайней мере, это крепкая ассоциация. У нас есть крутые школы, она себе парочку подобрала уже…
— А где она сейчас?
— В лагере. Спортивный какой-то. Презентацию мне показывала…
— Презентацию?
— Ага, чтобы отпустил.
— А ты бы не отпустил?
Смех наполняет салон, притом принадлежит сразу им обоим. Даже легче дышать становится…напряжение будто сдувается, пока Паша притворно обиженно тянет.
— Вообще-то, я из тех самых, чокнутых родителей.
— Серьезно?
— Ага. Не люблю, когда моя принцесса где-то далеко от меня, но она уже взрослая. Я не могу приклеить ее к себе, а забирать что-то, чем она так горит? Не, это неправильно.
— Так Марина всегда говорила… — с тихой, но светлой печалью, Катя вспоминает свою крестную, и Паша тоже испытывает те же чувства судя по интонации.
— Это точно…Знаешь, я часто вспоминаю о ней.
— Правда?
— Ага. Она многому меня научила, да и другой матери я не знал, так что…
— Со своей ты так и не общаешься?
Фыркает.
— С кем там общаться? Думаю, ты прекрасно знаешь, что от нее ни хера не осталось, да и я знал только одну женщину — Марину. Она была моей мамой. Не мачехой, мамой.
Катя слегка прикрывает глаза.
Чтоб тебя!
Не надо было уводить разговор в эту степь…
— Прости…
— Ничего, я люблю вспоминать о ней. Тем более, когда общаюсь с Лизой, этого все равно не избежать.
Катя приподнимает брови.
— С чего бы? Они совершенно не похожи.
— ХА! И я того же мнения! Она же вылитый отец, только при ней этого не ляпни — прилетит по черепушке. Шутка ли? Возможно, но горькая и основанная на собственном опыте.
Катя не замечает, как начинает смеяться.
Это еще одна супер способность Паши — он всегда умеет рассмешить, даже если в комнате сидит слон, которого ты так отчаянно стараешься не замечать.
Она ведь правда отчаянно старается делать вид, что замечать-то и нечего, но…взгляд ее падает на фенечку на запястье, которой уже лет пятнадцать! Это Лиза, ее лучшая подруга, сделала, и Катя не расстается с ней ни на одно мгновение. Даже если бы кто-то спросил, она бы назвала этот браслетик своим самым любимым! Из бесконечного числа драгоценностей в своей шкатулке.
Это ведь Лиза…
Катя, Лиза…
она слегка хмурится, чуть сильнее сдавливает руль, а потом тихо шепчет.
— Она не знает.
— М?
Паша отвлекается от ноутбука, и Катя снова чувствует его взгляд, от которого сжимается так сильно, как только может.
— Говорю…Лиза не знает, что…случилось тогда в последний вечер, который ты провел до…в России…
Краска сжигает ее дотла, в носу начинает здорово так колоть, а Паша молчит. Теперь он откровенно пялится на нее, совершенно не щадя, и это здорово злит. Только она не смеет ответить…
Пожалуйста, скажи что-нибудь…
— Не думал, что у вас, девочек, есть друг от друга секреты…
— Паш, я серьезно. Она не знает, и я прошу…не рассказывать ей об этом.
Время тянется еще медленней, чем до этого момента. Накаляет. Она не имеет никакого понятия, что он ответит? Будет ли колоться ядовитыми шипами? или…
Нет.
Он не стал отпускать больше шуточек, лишь тихо, бархатно рассмеялся и прошептал.
— Не о чем знать, Катерина. Ничего не было. По крайней мере, я ничего не помню, а ты?
Катя решила не отвечать, и через пару мгновений гнетущей тишины, Паша снова начал активно печатать, а она…что ей оставалось? Она получила то, чего хотела, только жаль…что если он ничего не помнит, малышка не знает, как забыть…
Дверной звонок нарушает его умиротворение.
Андрей смотрит себе за спину, пару мгновений медлит, взвешивает. Это привычка осталась с ним с девяностых, когда каждый такой звонок мог означать проблемы.
Сейчас все иначе. Те времена прошли, но привычки — это вторая натура, и он им усмехается слегка.
Жизнь — тяжелая штука, а если ты выбираешь такую жизнь, готовься вздрагивать до конца своих дней. Что ж, это малая плата за будущее, которое теперь у него есть, и он с этим согласен.
Встает медленно, когда слышится второй звонок, оставляет сигарету в пепельнице и идет открывать. Посмотреть в глазок — это тоже привычка. Нет, он не отчаянный, он знает, кто он, поэтому всегда смотрит, прежде чем открыть.
Особенно если ему некого ждать.
Его дети уехали решать свои личные проблемы, а внучка сейчас в лагере. Он один. И он не жалуется, нет, давно привык, но эта встреча становится неожиданностью.
Андрей тихо усмехается и открывает дверь. На пороге стоит его старый друг. Лицо его немного осунулось, как будто он пережил сложную неделю или жизнь. Странно. Андрей не следит за его жизнь, хотя…это вранье. Следит, но так…ненавязчиво. Как если бы они учились в одном классе, и чисто из любопытства он иногда посещал бы его страницу в соцсетях.
— Неожиданно, — говорит он, отбиваясь от глупых ассоциаций, и Натан кивает.
— Да, я тоже так считаю. Лиза — твоя дочь, значит?
Андрей усмехается ярче, потом отходит в сторону и приглашает зайти старого друга. Тот сразу отвечает и делает уверенный шаг внутрь.
Двери закрываются.
— Я ожидал, что твой младший сын прибежит разбираться…
— Не думаю, что он до конца понимает, что за хрень происходит.
Андрей кивает, а Натан слегка щурится.
— Ты знал, что она выходит за него.
— Может, разденешься?
— Не передергивай! — отрезает старый друг, сверля его взглядом, — Ты знал!
— Очевидно, что да.
— Это месть?
— Прости?
— Давай только без игр! Скажи прямо! Это месть?! Так ты хочешь мне отомстить за то, что случилось много лет назад?!
Это немного неожиданно, если честно, и ставит в серьезный тупик. Андрей выгибает брови, совершенно не понимая, что его старый друг несет, а потом аккуратно спрашивает.
— Ты что пил? Натан, это несерьезно и…
— Я не пил, блядь! Только что мои дети пришли и сказали, что она — твоя дочь!
— И что с того?! При чем тут месть?! О чем ты вообще говоришь?!
В прихожей под тусклой лампой эти двоя стоят друг напротив друга и молчат. Конечно, им обоим известно многое, что могло бы толкнуть одного на путь мести, но выбрал ли он его? Теперь Натан видит, что нет.
Смирился? Это на него, однако, тоже не похоже…
— Почему ты ее не остановил? Позволил выйти за моего сына и…
— Ты знаешь Лизу достаточно хорошо, чтобы понимать: ее невозможно остановить, если она что-то решила.
— Ты пытался?
— Я не был в восторге от идеи, что она свяжется с кем-то из вашего общества. Ты прекрасно понимаешь почему.
— Он — мой сын!
— И он разбил ей сердце, Натан, а потом больше года не давал развода! Скажи мне, я разве был неправ?! По итогу?!
Натан поджимает губы. За поведение своего младшего отпрыска ему правда стыдно, но сколько бы он ни пытался убедить Адама…все зря.
— Он на ней как будто помешался, Андрей. Я пытался, но… Адам ее правда любит.
Андрей не знает, как на это реагировать. Когда его дочь заявилась вся в слезах и истерике, а потом он был вынужден наблюдать, как ее увозят насильно…ему было сложно понять. Да, он хотел уничтожить этого блядского Салманова, разбить ему морду, только вот…что-то мешало. И нет, это не старая дружба, а что-то иное.
Любовь? Согласитесь, это ведь едва ли любовь? Помешательство. Так точнее, только вот ни один помешанный не останется рядом со своей поблекшей игрушкой, да и не будет терпеть многое…а он терпел. Еще до того, как Лиза все узнала — терпел.
Тогда что им двигало? Этот вопрос мучает его до сих пор. Всегда есть причина, и он, познавший две стороны Луны, точно знает, что это так.
— Она знает? — вдруг тихо спрашивает Натан, и Андрей слегка мотает головой, чтобы вернуться в реальность.
— О чем именно?
— Ты же понял…Пожалуйста, прекрати прикидываться дурачком. У меня был охуительно долгий вечер сегодня…
И это правда.
— Нет. Она не знает.
— Ты так ей и не рассказал?
— Паша знает кое-что, но она…Лиза мне, во-первых, не поверит никогда. А во-вторых, посчитает эту историю попыткой отбелить свое имя.
— И? Ты не хочешь его отбелить?
— Больше всего на свете я этого хочу, Натан, давай ты тоже не будешь прикидываться дурачком. Она — моя малышка…
— Тогда почему ты не рассказал?
— Я же уже ответил: она не поверит, а посчитает это попыткой найти оправдания, что оттолкнет ее еще больше.
Снова молчание, которое длится недолго и нарушается тихим смешком Натана.
— Знаешь? Характер у нее…
— Знаю.
— Что знает Паша?
— Почти все, кроме главного.
Натан поднимает на старого друга глаза и тихо шепчет.
— Пожалуйста, не говори ему о главном.
Андрей видит то, чего не видит никто и никогда — страх; Натан не может себе его позволить, но сейчас…здесь…рядом с ним? Кажется, что все иначе. Потому что…
— Ты можешь не переживать за свою тайну, старый друг. Я никогда ее не раскрою.
И они оба знают, что это так…но перед уходом Натан тормозит в дверях и шепчет еще глуше.
— Они — мои дети, Андрей.
— Я знаю.
— Оба они — мои сыновья. Ничего не имеет значения, кроме этого.
— Спи спокойно, Натан. Я никому не расскажу эту тайну.
Тот кивает, хочет уже окончательно покинуть квартиру, но на этот раз его тормозит сам Андрей.
Слова летят прямо в широкую спину.
— Знаешь, по долгу своего опыта, я часто вижу, когда что-то не так.
Натан напрягается, но не поворачивается, лишь сильнее сжимает косяк двери.
— К чему ты это говоришь?
— Потому что я видел твоих сыновей, и тебе есть о чем задуматься, только думаешь ты не об этом.
Резкий разворот головы, глаза в глаза. После чего Андрей кивает.
— Тебе нужно переживать не за того сына, Натан. Потому что в другом я видел тот же блеск глаз, как и много лет назад…
— Ты ошибся.
— Ты прекрасно знаешь, что я не ошибаюсь. Не будь как твой отец, не закрывай глаза. Помоги своему ребенку. Обоим своим детям — это еще один, бесплатный совет по старой дружбе.
— Не быть как мой отец?
— Звучит проще, чем кажется, да?
Андрей закрывает дверь своей квартиры, а потом возвращается на кухню, где поджигает новую сигарету и берет стакан. Сейчас выпить нужно ему. Призраки прошлого придут, и он вспомнит о делах былого, что привели его к краху — это непременно. Но больше всего он хочет утопить другое чувство — страх и беспокойство за своего лучшего друга, чьи дети попали в сложную ситуацию. Оба его ребенка.
Только не будь, как твой сухой папаша, Натан…пожалуйста, не будь им. Ты же помнишь, к чему приводит тишина. Ты помнишь, как ломают цепи и ограничения…
Я не знаю, что чувствую по отношению к своему родному городу. Когда-то давно он для меня был наполнен счастьем, потом оно сменилось на обиду и разочарование. Дальше пришел страх вместе с диагнозом мамы, а затем наступила какая-то безграничная боль, которая накатывала волнами, но не проходила.
Оно до сих пор не прошла, если честно. Я часто вспоминаю маму, а оборачиваясь понимаю, сколько же она в жизни всего упустила. Если бы она уехала из этого города, а не ждала его всю жизнь? Сложилось бы все иначе? Заболела бы она? Я не спец в судьбе и прочих потусторонних материях, поэтому стараюсь не думать об этом, но каждый раз задаюсь рядом неприятных вопросов, как только вижу огромные буквы с названием нашего городка.
Вот прямо как сейчас.
Чуть сильнее сжимаю руль из светлой кожи какого-то бедного теленка, слегка хмурюсь. За долгие годы с тех пор как я здесь была, ничего так и не изменилось. Даже буквы эти чертовы никто не покрасил, словно намеренно добавляя в копилку еще пару причин считать это место полным безнадеги.
Я еду дальше.
По памяти перестраиваюсь вправо, ведь прекрасно помню, как Адам матерился, когда попал в яму левого ряда, которую, уверена, никто так и не заделал.
Хмыкаю. И правда, вон же она. Стала еще больше, неумело присыпана песком, отчего становится как-то досаднее. Наверно, этот город мог бы быть шикарным, если бы кому-то было дело, да? Но его никогда не было. Единственное шикарное место — это правый берег нашей речки, на котором построены шикарные коттеджи, да пара ресторанов, которые держат кто-то из верхушек власти. Все. Ой, нет, подождите! Главная улица! Конечно! Она здесь действительно шикарная. Рассекает город на две части как нож масло, а начало берет у огромного здания. Это дворец творчества юных, там же находится наша библиотека, а еще мэрия, но это уже другая история. Важное для меня — это два первых назначения: творчество и библиотека.
Ко всему этому приложила руку моя мамочка.
После того как она окончила университет, мама работала учителем рисования и библиотекарем во вторую смену. Именно она насобирала книг, чтобы дети хоть чем-то занимались, а еще именно она создавала кружки и занималась их развитием. Мама всегда считала, что в бандитство ребята идут не потому, что «все идут», а потому что больше заняться, по сути своей, им просто нечем! Вот…пыталась как-то исправить ситуацию, и мне кажется, что это снова в каком-то смысле касалось отца. Возможно, она считала, что если бы ему было чем заняться, он бы не свернул ни туда? Даже не знаю…у него ведь были мы, не так ли? И где он оказался? Уже известно.
Тихо вздыхаю, постукивая пальцем по рулю. Красный. Я гипнотизирую его, потому что хочу побыстрее покончить с делом, в которое сама до конца не верю. В смысле…что я здесь вообще делаю?! Хочу заглянуть этой сучке в глаза. Зачем? Без понятия. Возможно, мне просто нужно отвлечься, чтобы не принимать решения по поводу Паши? Я ведь, буду с вами откровенна, безумно его люблю. И скучала. Постоянно…мне так не хватало его эти долгие годы, но сначала упорство, потом обида…они мешали мне просто отпустить и наслаждаться нашим общением.
Как будто культивируя эту чертову обиду, я становилось счастливее…Нет, на самом деле. Не становилась. Зачем это делала? И продолжаю делать? Мою гордость разве прищемит, если я просто признаю, что он был прав, когда уехал? У него здесь не было будущего, мне ли не знать. Я сама свалила раньше, чем мне стукнуло восемнадцать…
Прикрываю глаза.
Я веду себя как идиотка, знаю. Будто, несмотря на возраст, так и не смогла повзрослеть и стать умной женщиной, а все еще тот обиженный волчонок, которого все бросили…
Нет, это совершенно точно немыслимо. Ему достаточно было всего лишь вернуться и надавить посильнее, чтобы я уже перестала злиться…то есть я настолько не могу держаться одной позиции? Меня настолько болтает? Или дело в том, что я…давно его простила и просто ждала, чтобы он вернулся и попытался исправить. Сделал хоть что-то? Этого я ждала? Поступков?
Ох, ладно. Слишком сложно.
Я срываюсь с места и попадаю на эту самую, главную улицу. Вообще, можно было бы поехать и другим путем, но я намеренно этого не делаю. Хочу поздороваться.
Вдоль дороги посажены шикарные кусты сирени, и я хорошо помню, как мама всегда выходила обедать на улицу в теплую погоду и долго смотрела вдаль. О чем она думала? Я так ни разу и не спросила, а сейчас жалею.
Может быть, хотела уехать? Может быть, ждала
— Здравствуй, мама…
И я как будто чувствую ее ответную улыбку…
***
Где работает эта сучка я, конечно же, знаю. Выяснить не так сложно, особенно учитывая все мои ресурсы, но вот что для меня стало новостью — это то, что салон красоты «Гортензия» (да-да, вы не ослышались) не просто место ее ссылки, а полноправная собственность.
Не удивлюсь, если на мои, блядь, деньги. Условно на Салмановские, но все же за мои, согласитесь!
Не сказала бы, конечно, что я высылала ей миллионы, но последние три года брака (не считая тринадцати месяцев где-то между) я отправляла ей достаточно. Адам никогда не спрашивал у меня про мои траты, ну а мне не составляло труда где-то себе что-то не купить, но дать деньги своей племяннице.
Стыдно было дико!
Каждый раз глядя Адаму в глаза, я испытывала безграничные муки совести — это правда; но рассказать? Мне казалось, что это еще хуже. Мне и так особо похвастаться нечем было в плане семейных связей, а тут уж совсем пиши «пропало». Особенно если учитывать тот факт, как они относились к детям и к мужчинам, которые их бросают. Притом все Салмановы поголовно.
А история вон как выкручивается. Скажите, достаточно забавно? Как Сансара — ты обманул; тебя в ответ. Наверно, где есть ложь, места для чего-то светлого никогда не будет? Даже несмотря на любые, положительные мотивы…
Ну что ж. Ладно…
Я уже здесь. Стою прямо перед входом и понятия не имею, что делать дальше. Что говорить, что делать, даже причину своего нахождения в этом городе до конца все так же не понимаю, но упорно пру вперед.
Выхожу из машины, закрываю ее и медлю еще, потом поправляю кожаную куртку и высоко задираю голову. Скажем так, это я делаю в любой ситуации, потому что мне кажется, что какую бы херню ты ни задумала — главное, делай ее уверено, и все получится.
Примерно как с моим «толстым» костюмом.
Отец не мог поверить, что эта лажа прокатит, да никто не верил, даже Катя! Но посмотрите, где мы теперь? И утритесь! Главное, уверенность — это залог успеха в девяноста процентах случаев.
Итак.
Погнали.
Захожу в салон и невольно отгибаю уголки губ. Здесь, скажу я вам, вполне себе ничего. До московских, конечно же, далеко, но гораздо лучше, чем я ожидала.
Светлая, зеркальная плитка, стены цвета слоновой кости, огромная картина с гортензиями, чтобы никто случайно не забыл, куда он попал. Разглядываю дизайн помещения и подмечаю, что тут, скорее всего, работал дизайнер, а Настюша, видимо, раскошелилась. Что ж. Круто. Поздравляю.
— Здравствуйте, вам помочь? — спрашивает тоненьким голосом девочка с ресепшена, которая попутно подмечает все то, что я из себя представляю.
Конечно же, нет. Только то, что на мне одето, но мы же все хорошо знаем, что встречают нас по одежке, а провожают по уму? Отлично.
Слегка усмехаюсь и подхожу ближе, пряча брелок от машины в карман.
— Мне нужна Анастасия, здравствуйте.
— Анастасия…в смысле наш парикмахер? Да-да, я с удовольствием вас запишу на…
— Нет, ваш директор. Хозяйка. Или кто она у вас? Позовите, пожалуйста.
Девушка замирает, неуверенно косится куда-то вглубь салона, потом на меня смотрит.
— Эм…извините, а по какому вопросу?
— А она сильно занята?
— Ну…она же директор.
Сука она, а не директор.
— Скажите, что это ее
— Просто Лиза?
— Она поймет. Позовите, пожалуйста.
Я жду совсем недолго, но к моменту, когда слышу тонкий стук шпилек, уже успела возненавидеть гортензии всей душой. Они здесь просто повсюду! И можно было бы не делать столь явный акцент, но кто их разберешь? Местных дизайнеров…
Вздыхаю и перевожу взгляд на Настю. Сразу подмечаю, что она изменилась. Я запомнила ее девчонкой с яркой помадой и тенями, которые не подходили к ее коже, а еще ее непомерно короткую юбку и большие амбиции, которая она мечтала воплотить через то, что прикрывала эта самая юбка. Точнее, едва ли прикрывала. Не знаю, добилась ли она тех высот, которых хотела, но сейчас она выглядит иначе.
Высокая, статная женщина с черными волосами в низком хвосте. Губы из тонких стали «теми самыми», а привычная помада (правда, уже нормально подобранная) подчеркивает их величину и явное назначение таких размеров.
Мама назвала бы ее «аксессуаром в тренде», а как по мне, она мерзкая, меркантильная сука и никакая юбка-карандаш вкупе с красивой, белой блузкой этого не изменит.
Ничто не может изменить нашу суть. Слышали о таком выражении? Что-то близкое к «рожденный ползать, летать не сможет» и наоборот. Ты просто тот, кто ты есть — здесь и сейчас, здесь и везде, здесь и всегда.
Я вот, судя по всему, брошенный ребенок, потому что незаметно для себя тушуюсь и немного сжимаюсь. Даю заднюю. Забавно, но даже с Адамом этого себе не позволяла, хотя…он-то меня любит, и я это знаю, поэтому никогда не навредит мне.
Ха! Это звучит как шутка, наверно, но что я могу сделать, если так чувствую? Здесь я ощущаю противоположное и жалею, что снова выбрала побег за непонятно чем, а не разбор того, что важно.
Не надо было сюда приезжать.
Почему-то я уверена, что это будет больно…
— Лиза? Какая неожиданная встреча...
От ее голоса меня тошнит, но я не позволяю всем призракам ожившего прошлого помешать мне или унизить. Ну уж дудки! Гордо задираю нос и улыбаюсь.
— Я привезла деньги. Решила, что на этот раз хочу отдать их лично.
— Хм… — Настя тянет с мерзкой усмешкой, потом пару раз кивает, — Ну хорошо. Давай лично.
— Но сначала…Я хочу увидеть Алису.
Замираем друг напротив друга. Я не пытаюсь скрыть сарказма, яда, злости, а она просчитывает, видимо, что мне известно? Или что? Что она пытается сделать?
— Ладно.
Так, я в тупике. Не успеваю скрыть этого, смотрю на нее и тупо хлопаю глазами, но потом себя одергиваю — вижу и в ней сарказм. Мы обе знаем, что Алисы с ней нет, только вот она играть решила до конца. Как говорится, наглость — второе счастье.
— Только вот понимаешь какое дело, Лизочка… Алиса сейчас не в городе.
— Правда? И где же она?
— С моей мамой во Франции. Хочешь, могу показать
Нет, она откровенно надо мной насмехается! И это уже бесит…
— Я знаю, что Паша давно ее забрал, Настя, — цежу и надеюсь…что? Увидеть раскаяние? Серьезно?!
Потому что это глупо. Настя бросает взгляд на свою подчиненную и манерно дергает рукой:
— Иди-ка…попей кофе.
Девчонка сбегает сразу же. Хорошо оддрессировала, и это подсказывает мне, что передо мной уже давно не та идиотка, которая все вешалась на Пашу, почуяв перспективу. О нет. Она другая…она выросла и изменилась. В отличие от меня.
— С чего это вдруг ты захотела увидеть
Первый удар ниже пояса, потому что это правда. Когда я покинула этот город, Алису больше не видела — мне действительно было дико стыдно перед ней. Так бывает, наверно? Когда ты перекладываешь ответственность за чужие ошибки на себя, особенно если тот, кто облажался — твой брат.
И она знает, куда бить. Знает!
Щурюсь.
— Ты меня слышала, Настя? Я все знаю.
— И дальше что?
Очередной тупик.
— А ты не хочешь ничего объяснить?! — зачем-то спрашиваю, на что получаю смех.
Мерзкий такой, издевательский. Такой, когда ты ощущаешь себя невольно изваленной в дерьме. Будто ты все еще ребенок, которого ни во что не ставят…
— Слушай, мне, честно, по хер. Ты серьезно проделала такой путь, чтобы обсудить это?!
— А ты серьезно собралась взять мои деньги?!
— Ну все эти годы же брала.
— Ты — сука.
— Ой, ранила в самое сердце. Долго придумывала этот спич? Какая у него цель, Лиза? Чего ты хочешь?
— Верни все, что у меня украла.
Смех повторяется, но становится еще громче. Настя откидывает голову назад, отвратительно махает руками и почти зарабатывает себе удар в нос, только я пошевелиться не могу. Смотрю, как завороженная, будто меня снова предали…
— А ты шутница. Что я у тебя украла?
— Деньги, которые я тебе все эти годы отсылала!
— В этом-то и главная загвоздка, малышка. Ты
— На ребенка! А не на твои салоны!
— Ебанулась? Этот салон стоит миллионы, а не те гроши, которые ты швыряла мне с барского стола!
— Ах гроши?! Что-то ты их не стеснялась брать!
— И сейчас бы не постеснялась, малыш. Я не виновата, что ты не общаешься со своим братом и не знаешь ничего о его жизни. Это же ты предпочла не слушать, забыла?
Второй удар ниже пояса, потому что…блядь, кого мне винить в собственной тупости?! Я же все сама…я сама! Отказывалась его слушать, говорить с ним, облажалась, а теперь…чего я требую теперь?!
Чувствую себя дурой. Я и есть дура, наверно, поэтому и не знаю, что сказать, тем временем, как она выдувает свои губы и отгибает их уголки вниз, а потом подносит кулачок к глазам и театрально трет им, будто плачет.
Снова издевка…
— О, маленькая, бедная Лиза. Как жаль… Деньги понадобились, да? Но тут тебе не обломится.
— Мне не нужны деньги, мне нужна справедливость! Ты врала мне!
— И это снова не мои проблемы, а что касается остального — брось притворяться. Все знают, что он наконец-то бросил тебя.
Третий удар ниже пояса.
Нет, я сознательно шла на все это, но не думала, что буду делать, когда мне носом ткнут в мой развод. Точнее, я не думала, что меня им можно будет ткнуть так. Здесь и сейчас. При этих обстоятельствах.
— Следишь за моей жизнью? — тихо спрашиваю, пытаясь скрыть свои истинные чувства, на что получаю очередную ухмылку.
— Да, но не из-за тебя. Знаешь, я все эти годы спрашивала себя, как такая, как ты, смогла отхватить такого мужика?! Адам же успешный, влиятельный и чертовски сексуальный! А ты. Посмотри на себя, Лиза. Ты его недостойна. И никогда не была достойна.
— Господи, не говори, что
— У меня уже есть мужчина, конечно, но чем черт не шутит? Всякое может быть, земля-то круглая.
— Он на тебя никогда в жизни не посмотрит.
— На тебя же посмотрел. Странно вообще. Я видела всех его женщин до тебя, и…нет, ну серьезно. Как так вышло?! Ты?! Полторашка с непропорциональным телом и…вообще…ты?! Этот брак был изначально обречен, дорогая. Не тот уровень, знаешь ли.
— Пошла ты на хер.
— Охо-хо…как грубо. Аккуратней, малыш, за тобой больше никто не стоит, но ничего. Я спишу это на шок от внезапно вскрывшейся правды, а теперь развернулась и съебала из моего салона! Один звонок, Лиза, и ты из города не уедешь.
— Я…
— Вали, пока можешь, Миронова. Теперь я здесь и царь, и Бог, ясно?! А кто ты?! Без своего мужа?! Просто ничтожество. Как твоя мамаша.
Четвертый удар. Я чувствую, как начинает дрожать подбородок, как сильно я сжимаю свои пальцы, как не могу дышать, но не понимаю…за что она так? Нет, мы никогда не были подругами, даже больше скажу — она меня бесила, но! Когда Настя узнала, что забеременела, я была с ней рядом. И когда родила тоже. И с ребенком помогала и…да много чего было! За что сейчас такая агрессия?! Притом что я ничего не сделала, а ей все мало…
Пухлые губы искажает некрасивая гримаса, она осматривает меня с головы до ног, как что-то непотребное, кивает.
— Ничтожество. Жалкая, никому не нужная дворняга. Закончились твои пять минут счастья, и скоро о тебе все забудут. Как твой отец и брат забыл. Салманов. Не знаю, что ему в башке переклинило, но, наверно, то же что и когда-то попало в твоего отца. А потом все просто закончилось, ага? Помнишь? И кому нужна была твоя мамаша?! Знаешь, может, тебе тоже…не знаю, сходить и подцепить где-то рак? Сдохнешь и, быть может, тебя хоть кто-то вспомнит. Из жалости.
Больше я не могу слышать. Это слишком! Разворачиваюсь и позорно сбегаю с поля боя, ведь…это самое страшное для меня. У каждого брошенного ребенка-сироты есть такой триггер, наверно.
Быть забытой, ненужной…преданной.
И, мне кажется сейчас, что все ее слова — это правда, которую я так отчаянно старалась не замечать. Может быть, я на самом деле не заслуживаю быть любимой, поэтому от меня все уходят? Вдруг…это действительно так? И дело не в отце или Паше, даже не в Адаме, а во мне?
Дело всегда во мне...
Я чувствую себя выброшенной на берег рыбкой. Маленькой, одинокой. Точно волчонок, как в давно минувшие дни, сидящий там, где когда-то сидела мама. Смотрящий туда, куда она смотрела.
Не знаю точно, почему меня так подкосила эта встреча с Настей. Вообще, я стараюсь не обращать внимания на все то, что говорят вокруг люди — это пустое. Они всегда говорили, говорят и будут говорить, особенно не имея возможностей сделать что-то еще — только и остается, что пытаться принизить тебя, чтобы возвысить себя. Это аксиома человеческой натуры, ее не вычеркнешь и не перепишешь: чем душа твоя меньше, тем длиннее и грязнее твой язык. Точка.
Когда я вышла за Адама, только в этом укрепилась.
Конечно, с подобным я сталкивалась очень много раз. Нет, никто не позволял себе в открытую говорить все то, что вывалила на меня сука-Настя, но бывало, что я замечала их взгляды. С вопросом. Кричащим таким, мол, какого хрена?! И дело тут не в моей самооценке, а в реальности. Ты, так или иначе, задумываешься порой, а действительно, какого хрена?
Первое. Он богатый. Не просто богатый, а неприлично богатый. У его семьи очень много ресурсов, что, я думаю, ясно и без уточнения: нефтяной бизнес предполагает огромное количество ресурсов, а если этот бизнес развивали не одно поколение? Охо-хо, считай — империя.
Второе. Адам — охренительно красивый мужчина. На него обращают внимания все, начиная с совсем зеленых дурочек, заканчивая дамами преклонного возраста. Стоит ему улыбнуться, как подруги его матери тут же начинают краснеть и путаться в словах! Я часто хихикала, глядя на это, а потом шептала ему что-то вроде: да ты укротитель женских сердец! Повелитель милф и шугар деди в одном флаконе! Потому что это правда.
Третье. Он не тупой, то есть вообще. Обычно, когда мужчине дано столько, сколько дано Адаму, притом дано это природой, а не заработано лично — расслабляет. Действительно, зачем пытаться, развиваться, если тебе достаточно всего лишь улыбнуться, и весь мир у твоих ног? Это не про Адама. Он очень много читает, чтобы быть на равных с братом и отцом, въедливо вникает в суть любой проблемы, а еще постоянно развивает свой кругозор. Так что, если у вас были какие-то стереотипы о золотой молодежи, сотрите их на хрен — он не один из них. Умный, обаятельный, интересный — вот какой он на самом деле. Тот, кто может поддержать любой разговор и не выглядеть при этом глупо.
Сверху добавьте знание культуры высшего света, и вот вам вполне логичный вопрос: какого хрена? Я ведь…объективно, совсем из иного теста. Взбалмошная, взрывная, о манерах слышала разве что очень поверхностно (на тот момент, когда мы поженились точно). Я пришла совсем из другого мира. Несмотря на моего отца, денег у него я никогда не брала, поэтому знаю, что значит «экономить», жить от зарплаты до зарплаты, получить эту самую зарплату не с тысячами нулями после запятой, а, дай бог, хотя бы с обычным их количеством.
Так что да. Мы едва ли «пара» в обширном понимании этого слова, и, кроме нас с ним, точек соприкосновения не было. Мы их развивали. Он старался вовлечь меня в свой мир, я его в свой, и оба этого хотели, иначе наш брак не продержался бы и года — что логично. Только дурак будет думать, что отношения строятся на сексе, это ведь далеко неправда — если не о чем говорить, до свидания.
В общем, это ли меня задело? Нет. На самом деле, нет. Конечно, было неприятно выслушивать такую суровую правду, но в действительности я к этому уже привыкла. Да и неправда это давно, так что пошли они все! Дело в другом…
В том чувстве, которое неожиданно свалилось мне на плечи — будто ничего не изменилось, и ты все тот же ребенок, который отчаянно хочет семью, но отчаянно не имеет возможности ее вернуть. Вот в чем вся загвоздка: я будто стала собой десятилетней давности, чей отец — мудак; брат — не лучше, а мама умерла.
Только это не так.
Я вздыхаю, повторяя рисунок каменного фонтана под своей задницей. На самом-то деле ты давно выросла, Лиза, и если это так (а это так), не будь идиоткой.
Думай.
О чем?
О том, что меня в принципе загнало в этот город — о Паше, конечно же. Все остальные аспекты моей жизни — это слишком сложные материи, к которым и подходить сейчас резона нет. Давай решать проблемы по очереди, то есть по нарастающей с меньшего. Меньшее — это Паша.
Что мы имеем?
Я знаю, что могла бы поехать с ним. Да, это так. Отец много раз предлагал мне переехать к нему в Москву, после того как умерла мама. Притом я серьезно — очень много раз. Он приезжал к нам с Пашей каждую неделю, но по итогу уезжал ни с чем, и если Паша к нему относился попроще, (наверно, потому, что они оба мужики), то я абсолютно категорично. Устраивала дикие истерики, а потом вообще перестала к нему выходить — и так пару лет. Поэтому в тот момент я совершенно точно не воспользовалась бы его предложением. Ни. За. Что.
Дальше. Мог бы он остаться со мной? Конечно, мог бы, но что дальше? Мой брат отличается острым умом всегда. В смысле…он непросто «умный» — о нет! Я не знаю, как он это делает, но его мозг заточен на высшую математику, физику и прочие прелести ученого мира. Да, он мог бы остаться со мной, но что было делать с его талантом? Просто похоронить себя в угоду глупому ребенку? (А тогда я была именно такой — глупой, истеричной, только-только вступивший в период пубертата). Если перевернуть ситуацию, готова ли я сама пожертвовать своей мечтой? При всех вводных? Ведь не было никаких по-настоящему серьезных причин не ехать, а здесь…кем бы он стал? Паша очень часто задавал мне этот вопрос — кем бы я стал, Лиза?! И я почти всегда язвила в ответ, но если отбросить обиду и подумать: какое будущее его ждало бы, пойди он у меня на поводу? Учитель информатики? Местный автомеханик? Кто? Кем бы он был?
Наверно, я утрирую. Если подумать обстоятельно, с его стремлением, он вполне мог бы построить карьеру и здесь, не принимая помощь отца, но смог бы он добиться того, что есть у него сейчас?
Конечно, я знаю, что у него есть. Никогда не призналась бы никому, но все эти годы я слежу за его деятельностью и знаю, что у Паши своя фирма. Он занимается разработкой приложений, которые имеют просто-охренеть-какую популярность! И…в сухом остатке, этого бы не было, не уедь он тогда.
Значит, мне остается ответить на последний вопрос. Честно, без утаек и убрав подальше ущемленное эго — а сама я готова была бы отказаться от возможности выстрелить на мировом уровне? Да или нет?
И, кстати, думать мне нужно быстрее.
Не знаю, обедала ли мама здесь затем, чтобы видеть, кто прибывает в город — это все еще вечная загадка, — но я вижу. Катина машина спокойно себе едет прямо на меня. В том, что это именно ее машина — сомнений нет; не из-за каких-то опознавательных признаков, которые ее отличают, конечно же, а просто чуйка говорит — она. Еще она говорит, что Катя не одна приехала за мной…
Пашу я увидеть не то что не готова, напротив. Я не удивлена, когда тачка паркуется и из нее выходит мой надоедливый брат, но я немного тушуюсь, когда чувствую его взгляд, потому что чувствую себя как-то совсем уж жалко. Приехала сюда зачем-то сама, а теперь протираю штаны здесь как маленькая девочка. Собственно, почему как? После того как Паша улетел в Европу на практику, он раз в полгода возвращался ко мне, и каждый раз я сбегала сюда.
Боже, какой все-таки сюр…
Вот ты иногда творишь хрень, да? И объяснить себе не можешь: зачем?! У меня, видимо, не период такой, а вся жизнь — я делаю что-то абсолютно нелогичное, сама себе объяснить не могу причины, а потом сижу и обтекаю.
Наверно, пора взрослеть.
Вздыхаю, когда он подходит ближе. Аккуратно так, будто всего мгновение, и я сорвусь и сбегу восвояси, потом с собаками ищи эту истеричку! В принципе, это тоже не «будто» — я так всегда и делала, и пора бы что-то менять.
Не поднимая глаз, говорю.
— Я так и не поняла, что она видела здесь, раз постоянно сидела и смотрела. Потому что я ничего не вижу…
Чувствую, что он вздыхает как будто с облегчением, потом подходит еще ближе и садится рядом.
Мне хочется рыдать.
Приехал…за мной! Неужели это мне и нужно было? Походу дела, да, ведь очень хочется сейчас развернуться, обнять его покрепче и пожаловаться на свою сложную судьбу.
Этого я, конечно, не делаю, и даже разрыдаться себе не даю — просто носом шмыгаю и потираю его, потом издаю гулкий смешок.
— Не знаю, чего я ожидала от этой подлой суки. Деньги она мне, конечно же, не вернула. Да и нужно ли это? Я могу отдать их сама. Из того, что он мне оставил после развода.
Паша тихо цыкает.
— Оставь, я перевел уже твоему Салманову предположительный долг.
Резко поднимаю глаза.
— Перевел?
— Перевел, — усмехается, глядя на меня, потом достает из-за уха сигарету и крутит ее в руках, вынимает зажигалку, — Только он обратно скинул вместе с примерным маршрутом, куда мне сходить. Грубый он у тебя какой-то! Папа говорил, что ты обратное утверждала…
Не выдерживаю и издаю тихий смешок. Это тоже правда — чтобы Андрею нос утереть, все эти годы я пела Адаму громкие дифирамбы, которые были…ну слегка преувеличены. Нет, он действительно негрубый, конечно, но только со мной — с остальными…там уж как повезет.
Вздыхаю еще раз.
— Как Катю сюда притащил?
— Отпросил у мужа.
— Серьезно? — брови взлетают наверх, Паша зажигает сигарету и кивает пару раз.
— Ага.
— Как тебе удалось? Сай обожает все контролировать…
— Заметил. Но мне разве можно отказать? Я же такой очаровательный…
— Ну конечно. То-то ты вечно по лицу получаешь…
— Эй! Получал! Когда был хлюпиком, теперь смотри какие у меня мышцы!
Демонстрирует свой ярко выделенный пресс, подняв футболку — морщусь.
— Фу! Спрячь свои телеса, я же ослепну!
— Сучка!
— Заноза в заднице!
Это тоже «привет» из прошлого, конечно же, когда мы были очень близки. Наверно, кто-то сочтет такое общение неправильным, но для нас это не имеет никакого принципиального значения — потому что даже сейчас, осознав, что что-то, кажется, вернулось к нам обратно — мы улыбаемся.
А потом я вдруг теряю остаток брони.
Не знаю, как это происходит и почему. Просто рядом с ним невозможно притворяться — Паша сама непосредственность; тепло; обаяние. Он настолько «он», в нем настолько нет примесей лжи и притворства, что ты сам невольно становишься похожим.
Как зеркало, он заставляет тебя повторять, вырывая все то, что ты надеялся спрятать в глубине души своей искренностью — и вот я уже прикладываю ручки к лицу и начинаю всхлипывать. Слезы неконтролируемой рекой текут-текут-текут. Почему? Не уверена точно. Меня обидели, и я хочу пожаловаться? Это точно да…
— Она…она сказала про маму гадости, и про меня тоже. Про Адама трепалась, мол, как он мог быть женат на мне? Я же этого недостойна! И вообще…
Паша перебивает меня крепки объятием за плечи, и через мгновение я уже утыкаюсь носом ему в грудь.
От него пахнет апельсинами. Как всегда. Это же его любимый фрукт… мама вечно ради него очереди стояла!
Улыбаюсь вдруг.
— От тебя пахнет как в детстве.
— А от тебя каким-то бредом. Еще раз, что она там сказала?
— Да забей, я просто…
— Ну уж дудки! Ты приехала сюда из-за меня, поэтому давай-ка, рассказывай.
Он всегда был таким. За него всегда можно было спрятаться, он всегда тебя защитит, и даже не потому что ты его сестра! Просто Паша по-другому не может. Он абсолютно всегда горой стоит за слабых, за это, кстати, в основном и отхватывал — влезал «не туда» без мыла, даже зная, что не вывезет.
— Пойдешь отстаивать мою честь? — после рассказа, глаза поднимаю и спрашиваю с улыбкой, он восклицает.
— А то ж! Никто не будет про мою сестру нести какую-то лажу, и, кстати…Это Адаму повезло, что ты выйти за него согласилась! И что-то мне подсказывает, он думает так же.
— Да, конечно…
Бросаю взгляд в сторону Катиной машины. Она уже достаточно давно стоит на улице, не решаясь подойти, но я вижу, что волнуется. Смотрит коршуном, ручки ковыряет — моя девочка…
— Катя переживает.
— Ты потоп развела, естественно она переживает.
Толкаю Пашу локтем вбок.
— Не будь задницей.
— Извини, это моя суть. Все, погнали.
— Куда?
Насторожившись, поднимаюсь следом за ним, а Паша фыркает.
— Как куда? У нас же миссия по возврату денежных средств!
— Да забей, это бессмысленно…
— Уверен, что у меня получится лучше, чем у тебя. Поспорим?
По блеску глаз вижу наличие плана, поэтому спорить не спешу. Прищуриваюсь — ухмыляется нагло, бровями играет, глаза расширяет бешено.
— О господи! Что ты сделал?!
— Пока ничего.
— Но у тебя есть план. Даже не отрицай — я знаю все выражения
— Льстит, что ты так старательно блюдешь выражения этого лица, но я отрицать и не собирался. Естественно, у меня есть план! У меня всегда есть план, Хвостик.
— Не называй меня так! — ершусь, он улыбается очаровательно.
— Даже не надейся. Кстати…
Вдруг он останавливается, сделав всего шаг к машине Кати, потом смотрит на меня.
— Хочешь, открою секрет?
— Не уверена…мне это аукнется?
Жмет плечами, загадочно улыбаясь — точно аукнется, только интерес сильнее. Я манерно вздыхаю, глаза закатываю, но киваю.
— Ладно уже…говори.
— Знаешь, почему мама любила здесь бывать?
Невольно напрягаюсь, пока Паша переводит взгляд на дорогу.
— Это было
— Кто тебе это рассказал?! — резко перебиваю, хмурюсь, — Он, да? Чтобы…
— Тормози, Лиза, не
— Что?
— Ну да. Интересно было, чего она именно здесь все время сидит, вот и спросил.
Говорю же. Паша — он такой. Что на уме, то на языке, притом искренне и честно — такому невозможно отказать…
Тем временем я перевожу взгляд на сиреневую аллею и чувствую, как сердце мое начинает чаще биться…
— Конечно, он не всю эту аллею ей посадил на тот момент. Денег-то было — кот наплакал. Хватило всего на три куста. Остальное — потом было…
— Немыслимо…
— Почему? — усмехается и глаза на меня опускает, — Ты же прекрасно знаешь, что они очень любили друг друга. Можешь беситься и придумывать сколько угодно, демонизировать папу хоть до морковкина заговенья, только это отрицать не выйдет…
— Сложно это не отрицать, когда ты знаешь, чем все кончилось…
Его лицо становится неожиданно задумчивым и серьезным, и я слышу, как тихо он тянет:
— И у Луны есть две стороны, чего говорить об отношениях тогда, м?
Говорят, что ничего не происходит просто так, а еще говорят, что все, что происходит — к лучшему. Знаете, я долго в этом сомневалась, сидя в нашей с Адамом квартире и гадая, кого из моделей на этот раз он затащил в койку. В такие моменты над подобными присказками ты смеешься с особой остервенелостью; злостью; обидой и болью. Ты ненавидишь того, кто придумал весь этот бред, и отчаянно желаешь ему пройти через все то дерьмо, которое выпало на твою долю, но в перспективе…
Все-таки, наверно, прав этот кто-то был.
Нет, конечно же, положительное в том, что твой брак рухнул, а семья не сложилась, найти сложно. Да невозможно фактически уж будем откровенны, да? Но сейчас я, по крайней мере, могу выдернуть из всего случившегося хоть что-то хорошее.
Паша — мое хорошее.
Если уж мы будем открывать все карты, сбрасывать козыри и проделывать остальные манипуляции с окончанием притворства, то я скажу, положа руку на сердце: не случись развода — ни за что бы с ним не помирилась! Ну или на смертном одре, дай бог. И знаете, что еще? Я бы бесконечно об этом жалела — стопроцентная информация, ведь я даже сейчас жалею, что мы столько лет потеряли…
Его не было на моей свадьбе…
Неприятно ежусь, прикрываю глаза, чтобы отогнать эти мысли. Они мне не нравятся, ведь я хорошо помню, как стояла тогда в комнате для невесты и отчаянно желала, чтобы он вдруг оказался здесь. Просто приперся без приглашения, и все тут!
Он приперся позже. Если в тот момент я злилась, то сейчас…я так счастлива!
Подложив руку под голову, наблюдаю за ним, а сама возвращаюсь в события однодневной давности…
Я снова поднимаюсь по ступенькам дебильного салона Насти, немного тушуюсь, только действительно немного. Рядом идет Паша — с ним сложно чего-то бояться. Он поразительно уверен в себе в любой ситуации, и это, скажу я вам, именно то, что нужно. У него, кстати, я и научилась нос выше задирать, мол, все тебе нипочем, даже если "почем", и еще как "почем"! Примерно по горло. Удушающе и тесно.
Вздыхаю, смотрю на него, как бы спрашивая: может, не надо? Паша усмехается и резко дергает дверь на себя: надо.
Ответ короткий, разногласий не терпит.
Точка.
Мы попадаем внутрь.
Бедная девушка с ресепшена смотрит на меня круглыми глазами, потом одаривает еще более удивленным взглядом Пашу. Знаю, притащила подмогу, так как сама не справилась, знаю! Ну и что?! Имею право! Я хочу, чтобы за меня заступались, понятно?! На это я тоже имею право! Конституционное, если угодно!
Право на защиту от змееподобных сук, чья бравада растеклась по полу сильнее, чем слюни всех моделей Москвы по моему мужу! Проверьте. Уверена, там есть такой пункт!
Но сейчас о главном.
Девушка не спрашивает, чего нам надо, а сразу вскакивает со своего места и спешит вглубь. Через пару мгновений я слышу стук каблучков — уже
Спешит. Ха! Ко мне так не бежала! Наверно, ей доложили, что я с мужиком, и мне вот интересно. О ком она подумала? Об Адаме? Или о Паше?
Судя по тому, как она замирает, стоит ей показаться в зоне видимости — вариант номер один.
Из-за этого внутри меня зажигаются костры, на которых я мечтаю ее спалить! Но нет. Нельзя. Держу лицо, ухмыляюсь и присаживаюсь в кресло, Паша тем временем манерно поправляет волосы, убирая их назад.
— Ого, как ты замерла. Неужто не рада видеть?
Откашливается. Видимо, все, кто когда-либо общались с моим братом, несколько переняли его суперспособность, ведь и она задирает нос и криво ухмыляется в ответ.
— Не каждый день увидишь бывшего, который свалил в Европу без тебя.
— Претензия едва ли уместна. Мы с тобой не встречались.
— Я родила тебе ребенка!
Мгновение Паша медлит, потом пару раз кивает и отводит взгляд в сторону — злится. Он именно так злится. Прячется за ухмылкой, не хочет показывать глаза, однако быстро не выдерживает, и все равно ты попадаешь под эти прожекторы, похожие на два маленьких солнца. Только размер — последнее, что важно. Они оставляют на тебе ожоги вполне себе ощутимые, чтобы вы знали…
Сейчас это и происходит. Паша сжигает ее дотла, цедит.
— Ты гордишься тем, что родила? Настюша, я тебя огорчу, наверно, но способность к размножению — не твое достижение. Каждое живое создание в мире может воспроизводиться. Так или иначе.
Настя издает ядовитый смешок.
— Ничего другого я от
— Если ты считаешь, что можешь бравировать нашим прошлым, я тоже кое-что напомню: ты продала свою дочь. Ты ее, блядь, продала! Поэтому завали на хер — даже в животном мире о своих детенышах заботятся лучше!
Она ловит ступор, пока я неусыпно наблюдаю. Неужели, мне тоже удосужилось выглядеть так глупо? И заметьте! Не очень-то приятно, когда и тебя тыкают носом в свое дерьмо. Наверно, так оно работает повсеместно — ты всегда ловишь ступор в ответ на правду и не знаешь, что тебе сказать, чтобы оправдаться. Потому что оправдаться невозможно, можно только принять…По крайней мере, так ты не будешь выглядеть настолько жалко…
— Да…тоже кое-что умею, согласись? И я тебе не Лиза. Ты меня не запугаешь.
— Я еще даже не начинала…
— Рот завали! — рявкает внезапно резко.
Я удивленно бросаю на него взгляд. Никогда не видела Пашу таким…взрослым, понимаете? Он всегда был для меня тем мальчишкой, с которым я выросла. То есть тем, кто неспособен вот так разговаривать с кем угодно — а он неспособен. Точнее, не был. Добрый, мягкий, теперь стал другим. Это не плохо, наоборот. Он стал явно сильнее, и нет, это не пагубное влияние денег — ни в коем случае! Скорее ответственность сделала его таким.
Он вырос. Стал мужчиной. Твердым, если присмотреться и выпросить…и мне это нравится.
Я улыбаюсь слегка, слушая дальше то, что он говорит как симфонию Бетховена. Столь приятна ода даже не мне! Не моей защите! А его взрослению…
— Я не желаю слушать тебя и быть рядом с тобой дольше, чем это необходимо. Мы здесь, потому что ты украла кое-что у моей сестры. Ты это вернешь…
— Но…
— Я сказал! Ты вернешь! И сделаешь это прямо сейчас. В противном случае, дорогая, будет так: я взломал твою хренову систему и получил доступ к базе данных. Моментально выброшу ее в сеть — это первые потери, которые понесет твой ублюдский салон. Дальше я примусь за твоих поставщиков. Либо заказ оформлю, либо еще какую-нибудь херню выдумаю — по сути своей, сейчас это значения не имеет. Поверь мне, я найду, как тебя достать. И я буду доставать. Кажется, ты хотела взять дом в ипотеку? И туда я тоже засуну свой длинный нос! Мало?! В ход пойдет все, пока от тебя не останется нихрена!
В конце своего спича даже я втягиваю голову в плечи — так пугает его хорошо поставленный, командный голос, — чего тогда о Насте говорить? Она бедная стоит ни жива ни мертва! Лупит глазами. Кажется, даже ее кроваво-красная помада стала бледнее…
— Паш, у меня…у меня нет таких денег и…
— Пиздишь? Мне? Серьезно?! Или ты думаешь, что я не проверил состояние твоих счетов?! Тогда ты еще тупее, чем была раньше, мать твою!
Она громко сглатывает, Паша щурится.
— Вернула. Ее. Деньги. Сейчас! Не выводи меня, Настя! Ты знаешь, что здравого смысла у меня нет!
Это, кстати, тоже правда…
Все знают. Кто его знает…
Так что буквально через пять минут я довольная выхожу на улицу, проделывая нехитрые манипуляции со своим счетом — то есть перевожу долг Адаму, потом бросаю на Пашу взгляд.
— Ты был…
Он шумно вздыхает и направляет лицо к небу.
— Знаю. Мне это самому не нравится…
— А по мне — круто!
Усмехается, переводит взгляд на меня, жмет плечами.
— Наверно. Но, знаешь, иногда все-таки давит.
— То есть…неужели ты делаешь то, что нужно, а не то, что хочется?
— Чтобы иметь возможность делать то, что хочется, иногда нужно делать то, что нужно.
— Вау…как по-взрослому. Ты ли это? Или тебя похитили инопланетяне и подменили? Ты далеко от зоны 52 жил?
— Я на все сто процентов натуральный! В бизнесе иные правила, Хвостик. Иногда надо быть очень жестким, чтобы удержаться. Тебя с радостью собьют с ног и затопчут, если ты позволишь. Тогда просрешь абсолютно все, что имеешь, а кому этого захочется?
— Но тебе…неприятно, да?
— Быть жестким? Не особо люблю занимать такую позицию, что есть, то есть…Это действительно давит, иногда слишком сильно, но выбора нет, Лиз. С волками жить и все такое…Кстати, Зона 52* — миф, но в любом случае она находится где-то в районе Лас-Вегаса, а не в Сан-Франциско.
Подмигивает и подталкивает меня к моей машине, и я иду покорно. Но не из-за его приобретенных примочек, просто вдруг думаю: интересно, Адам считает так же? В смысле…ему тоже приходится делать то, что надо, чтобы делать то, что он хочет? И это на него давит? Забавно, ведь я под этим ракурсом даже не смотрела на его работу. А вдруг и правда? Могло ли быть так, что его работа как-то сыграла в том, что произошло, а если так, то почему же тогда он молчал?…
В этот момент телефон вибрирует в моей руке, и пока Паша издевается над Катей, я смотрю на экран:
Слегка улыбаюсь. Вообще, я не хочу ему отвечать, но…пальцы живут своей жизнью.
Невольно представляю, как он сейчас сидит где-то в кресле, держит телефон. Его руки напрягаются, обрисовывая канаты вен сильнее, сам он слегка улыбается. Почему-то я хочу, чтобы он улыбался, когда со мной общается…ты дура? Вопрос, конечно, риторический. Всем ясно, что да...
В груди становится теплее. Ты волнуешься за меня?
Пару раз моргнув, с силой выдираюсь из воспоминаний, где потекла точно масло на солнце. Мне до сих пор печет от его проклятых сообщений! Где-то на уровне ребер, точнее глубже. А если еще точнее, то непременно в самом центре моей души.
Дура.
Моргаю еще, откидываю волосы назад и говорю, чтобы хоть как-то отвлечься.
— Господи, ну что ты делаешь?!
Паша резко поднимает на меня глаза и дергает головой, будто это был самый глупый вопрос на свете.
— Боевую машинку-робота. Не видно что ли?!
Действительно. Мы в пятизвездочном ресторане на семидесятом этаже. Вокруг люди в лучших нарядах от ведущих брендов. И мы. Нет, не так. Я и он. Потому что мне хватило ума одеться прилично, а не в драные джинсы и черную, потертую футболку! А еще, конечно же, хватило ума не раскладывать детали от своей гипотетической машинки-робота по столу с дорогущим фарфором и серебром.
— Просто…
— Лиза! Ты отвлекаешь меня!
Простите-извините, твою мать!
Отпиваю шампанского, незаметно кошусь в сторону на присутствующих. Конечно же! Ну, разумеется! На нас все исподтишка глазеют. Дохожу до стола Салмановых, где сейчас сидят оба брата, Катя и Алишер — оттуда пялятся не украдкой! Катя вон вообще сейчас лопнет от смеха.
Беру телефон.
Катя глупо и раздражающе хихикает.
Через мгновение происходит очевидное. Катя начинает громко ржать, откинув голову назад, я молча качаю головой, а наша Примадонна ведет плечами и шипит под нос.
— Ну что такое, а?! Это ресторан или цирк?! Зачем так громко ржать?!
Что на это ответить — без понятия. Я тупо дергаю руками, даже не знаю, кому это адресую: всевышнему разве что.
И в самом деле. Это ресторан или цирк?!
На этом все.
Мне остается только снова наблюдать за ним, и это все-таки приятно…Нет, серьезно. Несмотря ни на что — приятно. Он так увлечен своим делом…чем бы он там ни занимался. Всегда круто наблюдать за человеком, который дышит тем, что делает…
— Паш, твои пельмени принесли…
Резко поднимает на меня глаза и отсекает твердо.
— Лиза! Я занят!
Не обижаюсь вообще. Только улыбаюсь шире, а еще себя в нем узнаю…я ведь также себя веду, когда рисую…
Так проходит еще полчаса. Я на него смотрю дурой, иногда дергаю, чтобы позлить, но больше все-таки молчу. В какой-то момент мне неизбежно становится немного скучно, и я откидываюсь на спинку стула, разглядываю народ. Они уже тоже потеряли всякий интерес, о чем-то оживленно беседуют, а я медленно скольжу по залу дальше.
Пока не сталкиваюсь с тем, с чем сталкиваться себе не разрешаю. Но такова жизнь — ты мало что можешь по итогу…
Адам.
Он смотрит на меня не отрываясь. Медленно подносит бокал с виски к губам, глаза горят, как тысяча бриллиантов. На их дне — огонь; соскучился?
Ухмыляюсь.
На самом деле, мысленно стараюсь отодрать себя от него, но это что-то на невозможном. Будто я — королевская кобра, а он — чертов заклинатель. Ужасно привлекательный, в светлом свитере, брюках. Весь такой идеальный и злой. Порочный. Ненавистный.
Вспоминаю об этом, благодаря чему мне удается разорвать нежелательный контакт, и сразу мой телефон вибрирует.
Я знаю, что это он. Нутром чувствую…
Блядь.
Цыкаю, блокирую экран и хочу спрятать мобильный подальше, но мне снова падает сообщение…
Не дышу.
Ненавижу.
Дышу, но лучше бы не дышала…вместе с кислородом, по нутру бегут мурашки, опускаясь прямиком в трусики.
Господи, я точно наркоманка… потому что его слова зеркальны. Я себя без него не чувствую…
Прикрываю глаза.
Чтоб тебя…
Мурашки становятся больше…
— Ха!
От приступа перевозбуждения меня отвлекает громкий крик Паши. Я аж вздрагиваю и обливаюсь шампанским, которое явно дало мне в голову, раз я вообще еще не заблокировала этот проклятый номер!
Смотрю на брата с укором.
— Ты больной?!
Но злюсь слабо, если честно — я ведь искренне ему благодарна за замашки сумасшедшего ученного.
— Мама меня проверяла, так что нет! — фыркает, потом ставит машинку на пол и бешено расширяет глаза, — Сейчас я покажу силу своего мозга!
Сказанное звучит приговором. В следующую секунду этот монстр, который больше похож на терминатора-убийцу из ужастика резко газует, да так резво, что я не успеваю понять! Вообще! Ничего! А уже звучит звук ужасающего удара.
Убийца врезается в какого-то бедолагу, который, кстати, совершает эффектное сальто, прежде чем шлепнуться на землю.
— Твою мать! — резко вскакиваю и ору на Пашу в голос, уже не стесняясь абсолютно ничего, — Ты больной! И если скажешь, что мама тебя проверяла, я скажу — она явно подкупила комиссию!
Не даю ему ответить. Сразу несусь в сторону потерпевшего, чтобы хоть как-то сгладить…произошедшее, присаживаюсь перед ним на корточки и шепчу.
— Пожалуйста, простите…С вами все в порядке?
Он громко стонет, распластавшись на полу. На лице куртка. Я молюсь всем богам, чтобы за ней не скрывалась какая-нибудь ужасающая травма, но когда стягиваю ее, чтобы помочь…замираю.
Глаза сами собой лезут на лоб.
— Г…Глеб?!
Вот тут происходит неожиданный твист. Честно. Я этого правда никак не ожидала, да и кто будет? Встретить свою первую, детскую любовь? Вот так?
Когда-то он был лучшим другом моего брата, но после его отъезда, он тоже уехал. Кажется, в Питер. И я уехала… ну и…вот как бы все. Пути/дороги разошлись, я и думать о нем забыла, а теперь…
Он здесь. И здесь он явно неслучайно. Еще и изменился так...Я жадно изучаю лицо, знакомое с детства, сразу отмечаю татуировку. Роза прямо на щеке! Обычно, я не очень хорошо отношусь к татуировкам на лице, но ему идет...Это стоит признать. А еще, как и Паша, из хлюпика он превратился в...мужчину, и это неожиданно смущает.
— Глазам своим не верю… — шепчу, а он приподнимается на локтях, разминая шею.
— И тебе привет, Хвостик.
Моя дурная кличка сейчас — дело последнее. Тем более, голос виновника этого обстоятельства отвлекает нас обоих.
— Это тебе за уничтожение моей мечты, сволочь!
Синхронно поворачиваемся на него — стоит. У стола, на губах горит улыбка сумасшедшего ученного, после он расширяет глаза и добавляет.
— Говорил же: отомщу! И мстя моя холодна и страшна! Точнее, сногсшибательна! В прямом смысле этого слова!
*Секретный полигон «Тонопа» ВВС США расположен в 48 километрах к юго-востоку от одноимённого города в штате Невада
Я не могу перестать смотреть, как она улыбается.
Лиза сидит рядом со своим братом, громко смеется, притом настолько искренне, что все мое нутро теплеет, а с губ не сползает ответная улыбка.
Как же она хороша…
Красива? Безусловно. Лиза всегда выглядит на миллион долларов, ведь чувство вкуса у нее безупречное, но я сейчас не об этом. Она хороша в своих проявлениях. Немного наивных, где-то детских, но настолько объемных, что это трогает сердца всех, кто ее такой видит.
Мне довелось часто видеть ее такой. Когда глаза горят, когда смех заставляет тьму отступать и светлеть — мой лучик света, мой Рассвет. Она стала им и навсегда будет им. Никто не сможет этого изменить, да и как? Разве это возможно? Взять и забыть ее? Мне все советуют именно так и поступить, но вы только посмотрите на нее. Сейчас Паша сует ей какую-то коробку из синего велюра. Украшение. Конечно, я сразу это понимаю, а она медлит. По-детски улыбается, демонстрируя свои очаровательные ямочки, потом бросает на него хитрый взгляд. Лиза, как и любая другая женщина, любит украшения. И да. Конечно, она тоже понимает, что там внутри — играется.
Я слышу…
— Оттуда на меня сейчас что-то выпрыгнет?
— Только если восторг и обожание. Мне, разумеется. А то посмотрите! Этого вон… — Паша толкает «Глеба» в плечо, — Обняла даже! А меня?!
Лиза фыркает и отмахивается.
Мне даже интересно, что он туда запихнул, и я слегка щурюсь. Жду.
Кстати, пока жду — Глеб этот мне, естественно, не нравится. Тот факт, что она его обняла — еще меньше. Если совсем честно, думал, что сгорю, когда это случилось. Сердце аж из груди вырвалось, а во рту разлилась горечь. Как Катя его описала, спокойствия не прибавило...
«Лучший друг Паши» — и взгляд такой до омерзения раздражающий. Тоже хитрый как у лисы.
Веду головой по кругу, разминаю шею, снова концентрируюсь на Лизе. Плевал я на этого Глеба — похеру! Похеру — похеру — похеру! ПО. ХЕ. РУ.
Лиза.
Она как раз открывает ларец и застывает. В прямом смысле этого слова! А я ерзаю в кресле. Так она не реагировала на мои подарки никогда. Даже на то колье, где было столько бриллиантов, будто в него запихнули целую шахту по их добыванию. И размером они были с кулак…что же там?
Через мгновение ответ на этот вопрос поднимается с подушки аккуратными, маленькими пальчиками.
Диадема?!
Даже не так! Самая настоящая корона.
Лиза — молчит; Катя — ржет.
Бросаю на нее непонимающий взгляд. Я хорошо знаю Лизу и вряд ли она бы оценили такой подарок…В смысле…конечно, оценила бы в теории, но одевать бы не стала. Потому что вульгарно. И странно. Я буквально слышу, как моя девочка говорит это тоном, полным сарказма, а еще морщит носик, так что нет, она не оценит. Разве что за этим не кроется какая-то история? А судя по улыбке Кати, именно так и есть.
Буравлю ее взглядом, который она перехватывает, пару мгновений вроде спокойно отвечает, но потом сдается и закатывает глаза.
— В детстве у Лизы была диадема, но…
— Но?
— Паша ее сломал. Случайно. Сел, раздавил, а больше таких не было. Она очень плакала, и тогда он пообещал ей, что обязательно купит целую корону, когда вырастит. Еще круче! И вот…
Понятно.
Слегка закатываю глаза, но внутри тепло. У нас с братом тоже такое было, только с машинкой. Он сломал мой любимый, радиоуправляемый мустанг, а на восемнадцать лет исправился — купил такую же, только в настоящем размере.
Я ее разбил, когда влетел дерево после вечеринки, где я позволил себе слишком много. В очередной раз. Но в последний.
По спине идут холодные мурашки, которые я сбрасываю, ведя ими, снова концентрируюсь на Лизе. Мне она нужна, чтобы убрать тьму — нужна ее улыбка. И я ее получаю.
Лиза улыбается, даже смеется, а в глазах слезы. Но не те, что я видел так часто, а хорошие. Добрые. Слезы счастья.
Блядь.
Стало только хуже.
На меня снова давят воспоминания о том, как я не сдержал свое слово. Не сделал ее счастливой…а, напротив, сделал очень больно.
Блядьблядьблядь.
Хмурюсь и поднимаю два пальца в воздух, чтобы подозвать официанта.
— Еще виски.
Он кивает и уходит, а Сай бросает на меня взгляд.
—
— Здесь эхо?
— Нет, просто это уже третий стакан, Адам.
Охуенно.
— С каких пор ты считаешь мои стаканы? — саркастично смотрю на него, но во взгляде моем преобладает злость.
Какого хера ты лезешь не в свое, блядь, дело?! Твоя любимая женщина рядом, вот и занимайся своим делом, а от меня отъебись!
Все это горит на языке, но вместо того, чтобы произнести мусор, я утыкаюсь в свой стейк. С кровью.
Как символично. Чудовищу нужно мясо с кровью, тьме нужна жертва. И сколько не веди плечами, правда сжимает мне горло стальной хваткой. Приходится даже ослабить галстук, потому что я задыхаюсь.
Твою мать.
Сука.
Как будто в груди все в фарш, и я знаю почему, но ни за что это не озвучу. Прикрываю глаза на мгновение, чтобы унять ужасную боль под ребрами, и снова иду к своему маяку.
На ее голос…
— …Да что ты говоришь?!
— Серьезно! Я не люблю моделей!
Паша произносит это как будто специально громко, но отвлекает. Усмехаюсь, бросаю на него свой саркастичный взгляд, как и половина мужиков этого зала.
Ну да, блядь, кому ты лечишь? Не любит он моделей.
Лиза озвучивает коллективное мнение вслух.
Сначала, конечно же, смеется со своей короной на голове, потом кивает пару раз и тянет.
— Ну да, ну да. А трава у нас нынче растет голубая. Кому ты заливаешь?!
Его громкий смех привлекает еще больше внимания, я тем временем быстро обследую зал, чтобы понять…
И понимаю.
В каждом месте вроде этого есть особая зона. Обычно у бара. Там сидят девушки, мечтающие обзавестись богатым, щедрым спонсором. Проще говоря, витрина — выбирай любую. Они сделают все, что ты захочешь, когда ты захочешь и сколько ты захочешь — если сойдетесь в цене, конечно же.
Сейчас вся эта витрина смотрит на Пашу.
Усмехаюсь.
Наверно, они уже прогуглили, кто же он такой, и готовятся нанести сокрушающий удар. Еще бы! Новый миллиардер в наших джунглях. Каждая хочет быть первой, кого он заметит… а Лизу вряд ли устроит такой расклад.
Это намерено, малыш? Уверен, что да.
Она отгибается на спинку стула, будто наслаждается моментом, но вместе с тем заинтересована услышать то, что скажет ее брат. Я думаю, она не ожидала отрицания, а готовилась самолично расписать все «плюсы» таких связей, а он ее, кажется, удивил…
Ну и? Что же ты скажешь?
Паша улыбается нагло, как обычно. Нарочито медленно пьет свое шампанское, потом отгибается также как она. Че-е-ерт…сейчас они очень похожи…Но не об этом речь. Он покручивает внушительный камень на мизинце и, наконец, кивает.
— Ладно. Хочешь правды? Модели — шикарны.
«Бам!» — одними губами отвечает она, открывает рот, чтобы выплеснуть немного яда, но вдруг он поднимает указательный палец к потолку и говорит дальше.
— Но! Есть оговорочка.
— И какая же? Только блондинки?
Клянусь, если он сейчас это подтвердит, то половина сучек Москвы станет блондинками.
Усмехаюсь этой мысли, сам смотрю на Лизу.
Она злится.
И это снова неприятно.
Потому что я знаю, что злится она из-за меня. Наверно, Лиза теперь ненавидит моделей, хотя в этом, поверь, смысла нет.
Они — пустышки. Жаль, я не могу тебе этого объяснить, чтобы ты
— Мне нравятся модели мирового уровня. Типа Шейк, Кемпбелл там…не знаю, Адрианы Лимы?
Лиза громко прыскает, а потом начинает ржать. Я тоже улыбаюсь. Губа у тебя, парень, не дура — нормально…
— Я в том смысле…Да хватит ржать!
— Да ты просто охренел!
— Я не сказал, что единственные женщины, которых я рассматриваю — это они! Я имею в виду, что на них охренительно приятно смотреть!
— А на других противно?
— Ты не слышишь, да?
— Я слышу прекрасно и все понимаю…
— Нифига ты не понимаешь, а вот если дашь мне закончить — поймешь!
Пару мгновений она медлит, а я молюсь, чтобы тему не сменила, потому что чувствую, что, возможно…только возможно! Паша сможет объяснить ей то, что она не хотела слушать от меня.
Пожалуйста…
— Ладно. Говори.
Улыбается.
И я вместе с ним слегка, ведь жду с замиранием сердца, что же будет дальше…
— Красивых женщин — много. Все красивые! Но! Если мы говорим конкретно про моделей, то те женщины и те
— И в чем же их принципиальное различие?
— Да в том, что кому-то вроде Наоми Кемпбелл не нужно
Она поднимает брови.
— Что ты смотришь? Это правда.
Смотрит на Глеба, тот слегка жмет плечами и снова принимается за свои пельмени.
Мудак. Еще и с татуировкой на морде. Мудацкой.
Так, ладно, не отвлекайся!
— …У них есть имя, популярность, бабки. Они не просто картинки! Это профессия. Я знаю пару моделей из Виктории Сикрет, и я охренел, сколько они тратят на спортзалы, занятия, и как на самом деле происходят все эти съемки!
Лиза поднимает брови, а Паша расширяет глаза и возмущается. Притом вполне натурально.
— По десять часов в ледяной воде, Лиза! Ты себе это представляешь?! Они работают как проклятые, чтобы
— Да ну?
— В моем мире — да; за чужие не берусь отвечать.
— Аксессуары…— тихо отвечает она, Паша кивает.
— Ага. Именно. На каждой из них есть ценник, а это уже не отношения. Разве что рыночные. То есть, ты им платишь — они делают все, что ты захочешь. И я не говорю о том, что нет чувств, мы это опускаем. Искренность там, любовь — вообще забудь! Это касается даже секса, ради которого их в принципе и покупают. Говорят тебе: что ты хочешь, чтобы я сделала? — его передергивает, — Фу, аж затошнило! И кого-то это, возможно, устраивает — судить не буду; у каждого свои мотивы, — но мне это неинтересно. Такие рабские отношения, когда тебе слово боятся сказать, чтобы
Вроде бы задумывалось как шутка. По крайней мере, некоторые жены оценили — улыбаются вон сидят; мужчины некоторые тоже. Но не Лиза. Она задумчиво потирает край стола, хмурит бровки, а потом внезапно бросает на меня взгляд.
И я, блядь, умираю.
Сразу как мудак по стойке смирно, внутри все поджалось, по спине холодный пот. Даже яйца втянулись внутрь, будто их сейчас натрут на терке.
Ну же, любимая. Пойми ты наконец…пойми, умоляю. Его послушай! Раз меня не слышала…
Но я не знаю, что у нее в голове, а глаза свои Лиза прячет.
Выдает притворный смешок и цыкает.
— Глубокая мысль.
— Я люблю характер! Ничего с собой поделать не могу. А еще мне нравятся умные! Моя бывшая девушка — микробиолог…
Дальше я уже особо не слушаю. Паша рассуждает о характере, рассказывает про бывшую, а я залпом выпиваю стакан виски и заказываю еще.
У меня по-прежнему нет ни малейшего понимания, что у нее в голове, и это рубит на части. Ведь Паша прав: это не блядские отношения! Я не питаю к ним чувств, потому что знаю, зачем покупал их тело — мне просто нужно было сбросить стресс. Банально. И грязно. Жесткий секс, которым я просто не мог позволить себе заниматься с любимой женщиной. Я просто не мог! Потому что одного раза мне хватило за глаза и за уши…
В воспоминаниях возникает то утро, которое решило все. Лиза. Ее улыбка. И ее тело, которое ужаснуло настолько, что потом меня тошнило еще минут сорок, а она заботливо бегала к ванной и стучалась через каждые пять минут.
— Адам? С тобой все нормально? — слышу ее голос, в носу режет, а потом чувствую сильный толчок в плечо.
Открываю глаза.
Я не там. Я в ресторане. Рядом Сай, обеспокоенно смотрит на меня и хмурится.
— Что?
— Говорю...с тобой все нормально?
Нет, брат. Давно уже ненормально…
— Да. Просто что-то стейк не зашел…
Отодвигаю тарелку подальше. Меня снова мутит и хочется проблеваться, чтобы избавиться от дерьма, которое с силой оплетает и давит хребет.
— А она что тут делает?! — шипит Катя, я моргаю пару раз.
Хмурюсь.
Не уловил, но сейчас доходит — смотрит мне за спину. Я, как мальчишка ссыкую повернуться и увидеть одну из своих «аксессуаров», но делаю это и вижу незнакомку. Рост средний, волосы черные, длинные. Одета в облегающее, красное платье. Не местная — сразу видно. Слишком вульгарная, дешевая. Точно не моя.
— Кто это?
Катя щурится и цедит.
— Бывшая девушка Паши. Мать Алисы.
К которой они ездили — понял, принял. Катя особо ничего не рассказала о том, как они съездили, но по тому,
Если что-то устроит, самолично вышвырну ее из этого города!
Вот о чем думаю, пока наблюдаю, как тонкая фигура на огромных шпильках плывет по залу прямо к столу, где сидит Лиза. Она напряглась, аж вцепилась в подлокотники! Смотрит на нее волком, Паша не шевелится. Глеб саркастично поднял брови, но и в его глазах горит неприкрытая, жгучая злость, даже ненависть.
Я снова обращаюсь в "слух".
— Паша… — сладко тянет и явно имеет какое-то продолжение, но он перебивает ее шумным выдохом.
Трет лицо.
— Бля-я-я…пожалуйста, скажите, что я перепил шампанского и это самый конченый глюк из всех!
Дамочка поджимает губы. Лиза уголком своих слегка улыбается, но следит за ней так, будто в следующую секунду бросится.
А она может.
Короче, я готовлюсь, если что прийти на помощь, и подаюсь вперед.
Но ничего не происходит.
Он резко поднимает глаза и цедит.
— Какого хера ты здесь забыла? Две встречи за десять лет — уже много!
— Я приехала на выходные, отдохнуть! Ну и вот…случай.
Глеб усмехается и мотает головой.
Понятно — пиздит.
— Ну да. Конечно. Я похож на мудака? Если что, напоминаю, уровень моего IQ настолько выше твоего, насколько Луна от земли. Представляешь, как это много?
— Пожалуйста, ну прекрати…
Она тянется к нему, а он так резко отшатывается, что дергает стол.
Со звоном падает бокал.
Ее рука замирает в воздухе.
— Не-смей-меня-трогать. Никогда, блядь!
Вздыхает.
— Я просто хотела тебя успокоить…
— Повторить про IQ? Потому что если да, то словами про Луну и землю я, кажется, сделал тебе комплимент.
— Да боже! Я давно мечтала попасть в этот ресторан, а тут вы! Никакого заднего помысла!
— Заднего помысла?! Что это вообще значит?!
— Что я не специально, — цедит, — Но я рада, что встретилась с вами. Хотела извиниться за то, как повела себя там и…за деньги.
И глазами лупит, мол, честная. Только от слов ее разит двуличием, и вряд ли кто-то в этом усомнится.
Паша наклоняет голову набок. Едко усмехается.
— Ага, ну конечно.
— Паш…
— Мне неинтересно слушать. Лиза, а тебе?
— Нет, — цедит Лиза, и он кивает.
— Видишь? Всем поебать на твои извинения, так что, будь добра, развернись и вали к своему столику, если ты тут просто по воле случая! У меня семейный ужин.
Она снова поджимает губы и, клянусь, готова сжечь его дотла, но подчиняется. Кивает, делает шаг назад.
— Хорошо. Прости еще раз — это все, что я хотела.
С этими словами она покидает их зону комфорта, но…блядь, вторгается в мою.
Проходит мимо, занимает соседний столик и стреляет глазами. Я хмурюсь. Что это было, твою мать?! Бросаю взгляд на Лизу.
Она с нее внимания не отводит вообще! И совершенно точно мечтает облить керосином и поджечь. Провожает-провожает-провожает, а когда та садится — резко на меня! Я хмурюсь еще сильнее.
Веду головой.
Что происходит?! Потому что будто что-то происходит! И я не слышу, но она явно говорит меня, ведь через мгновение Паша оборачивается и смотрит точно мне в глаза.
Какого…хера?! Я ее не знаю! Очень хочется оправдаться, но поздно. Контакт прерван, они понижают тон, так что даже обрывка разговора неслышно, а я остаюсь в неведении…только чувствую горячую пульсацию со стороны этой странной телки — она то и дело посматривает на меня.
Пиздец, приплыли…
Сколько я уже выпила? Без понятия.
После четвертой бутылки шампанского мне уже вовсе не до счета.
Вокруг все кружится.
Я как будто на карусели, и лица, сменяющие друг друга по мере того, как вечер становится еще более томным, мне не нравятся. Они похожи на маски, на оскалы.
Представители местной фауны становятся развязней и смелее. Музыка громче. Свет глуше.
К Паше валят знакомиться. Он достаточно активно со всеми общается, но это больше похоже на обнюхивание, и мне совсем неинтересно. Кажется, к столу только что подошел Егор Ревизов. Если честно, я планировала побесить им Адама — хотела как-то подстроить нашу «встречу», возможно сходить на свидание, чтобы уколоть! И вот тебе шанс! Бери! Он здесь! Но мне насрать.
Черт возьми, мне так похеру на него — я смотрю на Адама.
Сай и Катя уже ушли. Она подбежала к нам попрощаться, обняла Глеба, обменялась парочкой теплых фраз, одарила Пашу саркастичным взглядом за его выходку с машинкой, потом ушла с мужем.
А он остался.
Они с Али сидят и без устали что-то обсуждают. Может быть, очередную, блядь, гениальную бизнес-идею, которую никогда не воплотят в жизнь, потому что Адам не уйдет из компании отца. Ни за что! Хотя иногда мне казалось, что он этого очень хочет. Будто, знаете? Тебя заставили носить костюм, который тебе везде жмет, но ты продолжаешь натянуто улыбаться, ведь это правильно.
Так нужно.
Кому, правда, нужно? Никто в душе не ебет, но нужно. А значит — прем.
Это печально, наверно, но тоже похер.
Я наблюдаю за тем, как его окружают модели и злюсь.
Опять эти бабы…
Клянусь, я буквально кожей чувствую каждый их взгляд. Он словно раскаленный хлыст проходится прямо по душе. И разговорчики…я слышу их сердцем, пусть не физически — и желаю, чтобы однажды кто-то посадил всех этих сук на одну, надувную лодку, а потом толкнул ее в открытый океан. И все. И нет проблем!
Проблемы, конечно же, есть и так просто от них не избавиться, да и суть то не в бабах!…но я об этом сейчас тоже не думаю.
Только о приближении к нему длинных ног и грязных пальцев, от чего сердце мое отчаянно воет. Он их не замечает вообще, только иногда смотрит на меня, как будто проверяет. Чего ты высматриваешь?! Козел. Как же я тебя ненавижу…
Хочется рыдать.
Я дошла до той стадии алкогольного опьянения, когда мне хочется рыдать! А он дошел до той стадии, когда хочет секса. Чувствую это через весь зал еще через…сколько? Полчаса? Час? Время бежит странно, и я его совсем не чувствую.
Хоть что-то я сейчас не чувствую, да? Забавно. Хоть что-то для меня эфемерно.
А теперь он встает. Его немного шатает, но он слегка усмехается, глядя на Али. Что-то говорит. Ты уходишь? Ты
Господи, как же я хочу его обнять.
Быть рядом.
Чувствовать…
Но он уходит.
Я выдыхаю с облегчением, когда вижу, что его пиджак остался висеть. Значит, скорее всего, в туалет.
Слава богу.
Нет, стоп, рано радуюсь! Следом встает Настя. Эта чертова сука, которая положила глаз на
Твою мать…
— Сейчас вернусь, — кидаю Паше, иду следом.
Меня шатает не слегка. Чуть не валюсь на официанта, и он что-то говорит мне, мол, нужна ли помощь? Блядь, нет. А вот кое-кому она точно пригодится! Вырву все эти странные волосища к чертям собачьим! Я убью ее! Отвечаю!
На миг останавливаюсь, держась за стену. Спокойно. Дыши. И двигайся! Держи в руках свой вестибулярный аппарат, пожалуйста, ага? А то уж точно не до драки будет! Позорно завалишься куда-нибудь и все. И до свидания.
Фух. Спокойно.
Сворачиваю в темный коридор, где располагаются уборные. Еще пару шагов, будет еще один поворот, а там еще один коридор и заветная дверь.
Нет, я не верю, что он ее…не верю! Он этого не сделает! Несмотря на остальных — не сделает! Адам знает, кто она. Я уверена, что Катя рассказала, и он не поступит так со мной! Те другие? Это не то. Они ранили меня, но я об этом не знала. А эта блядь? Он знает и этого никогда не сделает!
Я в него верю.
На миг снова торможу и тихо усмехаюсь. Забавно, да? Я в него верю. Но это так…
Еще раз перевожу дыхание и делаю шаг, чтобы сразу срисовать картину маслом.
Адам стоит у стены, напротив него Настя.
Не может быть!
Резко даю по задней скорости и прижимаюсь спиной к стене.
Не может быть! Нет-нет-нет!
— …Я подписана на тебя во всех соцсетях…
— Да что ты? — усмехается Адам в ответ на эту тупорылую реплику.
— Конечно! У тебя очень интересный контент, да и посмотреть есть на что…
Выглядываю.
Она проводит пальчиком по его груди, и я уже собираюсь выбежать и толкнуть ее, желательно, в мир боли и вечных мук, но…
Адам резко перехватывает ее руку и дергает на себя.
Она морщится и пищит.
— Ай! Мне больно!
— Ты, блядь, за кого меня принимаешь, а?! Я, по-твоему, школьник с недоебом?! Который сразу клюнет на твои конченые приемчики?!
— Я не…
— Я знаю кто ты! И я знаю, что ты сделала.
— Слушай, ну да! Да! Я не сказала Лизе правду, но…ай! Да больно!
— Ты думаешь, что мне на это не насрать?! Или на деньги не похер?! Тогда ты просто конченная сука и овца! Я говорю сейчас о другом!
— А о чем?! — верещит, — Отпусти!
— В душе не ебу, что ты сказала Лизе, когда она приезжала, но я знаю, что она из-за тебя плакала, а такого я не прощаю.
— Что? — растерянно шепчет, пока мое сердце часто-часто стучит.
— Никто не заставит мою женщину плакать!
— Твою женщину?! Да вы развелись! АЙ!
Теперь она натурально орет, но Адаму абсолютно плевать. Наверно, мне следует испугаться? Или хотя бы удивиться? Что он может быть таким жестоким? Но…извините, этого ничего нет — есть только бесконечное…восхищение? Удовольствие? Желания?
Я, твою мать, хочу его так, что мне внутри все скручивает!
Больная…потому что я — больная! От такого мужчины любая нормальная бежать будет, роняя тапки, а я прикрываю глаза и прикусываю губу.
Черт, малыш, когда ты злишься…ты — Бог…
— И ты подумала, что сможешь приехать сюда и что? Пофлиртовать со мной? А дальше прыгнуть в мою постель?!
Сильный толчок. Он настолько сильный, что я слышу эхо того, как ее тело бьется о стену, и мне приятно…
Со мной точно не все в порядке…что-то на задворках сознания шепчет, но игнорируется. Я только слушаю…
— Даже если бы я не любил Лизу, то скорее позволил бы выебать себя стаду диких кабанов, чем посмотреть на тебя. Но я люблю. И мне, кроме нее, никто на хер не нужен, особенно сука, которая заставила ее плакать. Имей в виду,
Тут без вариантов.
Если он хочет, то может заставить бояться себя голосом, взглядом, энергией. Что сейчас и происходит.
Настя буквально пулей вылетает из-за поворота, рыдает, держится за руку, но меня не замечает. Проносится, оставляя за собой только шлейф вонючих, дешевых духов.
А он все стоит…
Я слышу, что не двигается. Просто стоит. И когда выглядываю — вижу, как прижимается спиной к стене, прикрыв глаза, а лицо направляет к потолку. Его кадык красиво дергается, и весь он — мой темный Бог моего темного сердца.
Тебе сейчас больно? Клянусь, я это ощущаю. Сдавленную, тупую, но острую боль, которая пульсирует у меня под ребрами.
Его боль…
Одной рукой я держусь за стену, чтобы не рухнуть на пол от внезапно нахлынувших чувств, сама не отрываюсь от него. И Адам это чувствует…
Поворачивает голову, пару раз моргает, а потом вдруг комично открывается от своего места, будто я застукала его за чем-то неприличным.
Еще через мгновение говорит:
— Я не знаю, что она тебе сказала, но я ее в первый раз в жизни видел сегодня. Клянусь, Лиза!
Такой растерянный…
Он так хочет, чтобы я ему поверила. Так отчаянно…боится, что не поверю.
Но, брось, малыш. Это сейчас неважно.
Если честно, то все неважно.
Я даже не решаюсь, а знаю, что буду делать дальше.
Отрываюсь от своего места и буквально бегу к нему, врезаясь в тело. Адам тут же обнимает меня. Так крепко…
Что-то шепчет.
Я не слышу. Сердце также отчаянно стучит, как и его…
Ищу губы своими. Мои родные губы, которые я знаю наизусть. Я хочу их почувствовать! Должна. Или сдохну! Клянусь, я сдохну, если не почувствую его внутри себя.
— Я так тебя хочу, — говорю какой-то бред, пока он прижимает меня к себе за бедра и страстно отвечает.
Какое-то сумасшествие.
В голове вообще ничего нет! Кроме него…
Нахожу пряжку ремня, пытаюсь ее открыть прямо в коридоре, но Адам перехватывает мои руки и заводит их за спину. Шепчет…
— Не здесь.
Непонимающе смотрю на него — улыбается.
— Забыла? Никакого секса в туалетах между нами не будет. Я не стану трахать тебя там, где кто-то пятнадцать минут испражнялся! Ты не этого достойна, Рассвет.
Тихо смеюсь.
О да. Это правило…его правило! Столько раз обломал меня и ни разу не поддался! Даже сейчас стоит на своем…
— Как я могла забыть?
— Наверно, в этом моя вина…
На миг становится горько, потому что это действительно твоя вина. Все это…
Но я забываюсь снова, когда смотрю в его глаза.
— Тогда увези меня…домой.
И на этот раз просить дважды не надо.
***
Я вообще как будто не существую, только ощущения, что его губы сразу везде.
Пальцы.
Они жестко, но одновременно так бережно скользят по коже наперегонки с мурашками, что у меня подгибаются колени.
Это похоже на вихрь.
Я будто в торнадо.
Тонкие лямки блестящего платья бережно опускаются вниз, а он прикусывает тонкую кожу на шее, вызывая дикие перепады. Как если бы я прыгнула из горячего источника прямо в ледяной океан.
Откидываю голову назад и издаю громкий стон.
Адам крепко прижимает меня к себе, цепляясь за толстые, деревянные поручни, рычит. Пальцы вонзаются в бедра до боли, но это сладкая боль. Приятная.
Я снова издаю стон, а потом прикусываю его нижнюю губу. На вкус она как горький шоколад и перец. Сладкий, но острый. Опасный, но такой ручной.
Мой.
Между нами огонь. Я не могу дышать — я задыхаюсь от возбуждения. Все мое тело — это один сплошной нерв, даже ноги дрожат!
Я их почти не чувствую.
Резко поворачивает меня к себе спиной и прижимает к поручню.
— Держись, — рычит на ухо, прикусывает его, а я ничего не соображаю.
Но слушаюсь.
Намертво цепляюсь за единственную свою поддержку, когда резко Адам дергает меня на себя за бедра.
Частое дыхание.
Перед глазами все двоится. Руки немеют. Это признаки сердечного приступа? Едва ли. Точнее, возможно, но едва ли это со мной действительно происходит. А вот он происходит.
Я слышу, как звенит пряжка ремня, и напрягаюсь от нетерпения. Выгибаюсь в спине. Подаюсь к нему.
Возьми меня. Сейчас. Я хочу этого так сильно…
И он будто слышит.
Наполняет до краев одним размашистым движением, и тишину разбивает его глухой стон. Мой звучит сразу за ним.
Я прикрываю глаза — ресницы дрожат. Вспотевшие, мокрые пальцы скользят по гладкому дереву, но я держусь. И он держит. Оплетает талию лозой, наклоняется ближе, но не двигается — ждет: я должна привыкнуть.
Адам боится сделать мне больно.
Это неожиданно бесит!
Я хочу его! Сейчас же! Давай!
Вздрагиваю, когда влажные губы касаются между лопатками и ведут выше.
Нежность.
Нет, это хорошо, что он ее проявляет. Я люблю и так тоже, но сейчас мне не это нужно! Поэтому я отстраняюсь и сама насаживаюсь на него до конца — хорошо. Я снова издаю громкий стон, прикусываю губу, и да. Звучит, как призыв к действию, который Адам чувствует.
Он рычит, перехватывает мои бедра и наклоняет меня вперед, а потом входит-входит-входит. Фрикции безумны. Мы безумны! Но как же это правильно… У меня уже связки болят, насколько так и должно быть!
Вот именно так, и никак иначе — с ним. В его руках, в его объятиях чувствовать каждый его сантиметр. Чистое безумие, как кайф по венам, адреналин…любовь.
Я выгибаюсь сильнее, закидываю руку за голову, чтобы обнять его, и запускаю пальцы в волосы. Слегка сжимаю их на затылке. Наслаждаюсь каждым движением, каждым выдохом воздуха мне на кожу, каждым поцелуем и каждой секундой.
Каждой его частью.
— Я тебя люблю… — шепчу, будто в бреду, — Да, я почти…да…да!
Меня разрывает на части. Плотину прорвало, атомные бомбы сброшены, мир уничтожен, и ничего не осталось больше.
Содрогаюсь так сильно, что ноги подкашиваются. Я почти падаю на холодные ступеньки, но рядом с ним упасть невозможно. Адам всегда здесь. Он подхватывает меня, прижимает к себе, укутывает в свой кокон, двигается медленно, разнося и множа ощущения, дает возможность насладиться ими до конца. Только когда оргазм немного отступает, подхватывает меня на руки и несет наверх.
— Моя любимая девочка, моя родная… — слышу его шепот через толщу воды, миллионы децибел собственного пульса.
Он хриплый, низкий, надрывной — он и есть с надрывом.
Адам отчаянно по мне скучал, но, малыш, поверь, я от тебя недалеко ушла. Поэтому не могу оторваться. Я целую его везде: губы, щеки, глаза. Обнимаю крепко, будто если отпущу, он развеется как мираж. Или кошмар. Нет, все-таки кошмар, потому что я боюсь этого. Внезапно понимаю, что так дико этого боюсь — однажды не увидеть, не почувствовать, забыть…
И плачу.
Сама не замечаю, как мои щеки становятся мокрыми.
— Не оставляй меня…
— Я тебя никогда не оставлю, Рассвет, — шепчет нежно, а потом мы валимся на кровать.
Холодный шелк — снова перепад. Я вздрагиваю, как если бы меня ударило током, но сразу принимаюсь его раздевать. Плевать на боль! А это будет больно — подсознание отчаянно орет, но мне плевать! Я просто хочу его тело. Видеть и чувствовать — мне всегда мало. А еще больше хочу его душу. Ее мне никогда не будет достаточно.
Любимая душа. Порочная, темная, но такая светлая...
Мужчина — противоречие; у душа у него соответствует.
Мне всего в нем мало.
Сама беру член за основание и направляю в себя, а в следующий момент наши стоны убивают холод этой спальни. Мой эхом разносится по дому, будто хочет проникнуть в каждый его миллиметр. Наверно, действительно хочет, ведь я хочу.
Это чувство…
Ты дома. Тебе тепло. Хорошо. Тебя здесь ждут и любят.
Он любит.
Теперь он двигается плавно, медленно. Пробует момент на вкус, наслаждается им и тянет.
Шепчет…
— Я никогда не смогу тебя забыть. Ты — моя жизнь. Без тебя меня просто не существует. Любимая…самая лучшая…моя Лиза…мой Рассвет.
А я знаю, что это правда. Когда не думаешь, не помнишь, не копаешься, чувствуешь — каждое слово, каждое его движение, внимание — все правда.
Нежность...
Он дарит мне всю свою нежность до последней капли. Всю свою ласку. Заботу. Темную, порочную, но я ее такой выбрала и не имею ничего против.
Я его выбрала.
Знала, какой он. Знала, кто он. Я все всегда знала, и это был мой выбор...
Адам...мой выбор. Смерть, боль, страсть, огонь...любовь. Это все — мой выбор...
Этой ночью все сомнения остаются вместе с моим платьем. Одиноко лежать и гнить у подножия лестницы.
И знаете? Им там самое место.
Сейчас это так.
Когда есть только голая правда — это так…
Когда я просыпаюсь, до меня не сразу доходит, что вчера случилось.
И нет, не само собой, что самое обидное. Даже не против моей воли! Что тоже, как бы ни звучало драматично, досадно. События встают в одну линейку, как плитки домино, если перемотать время назад до того, как они упали.
Одно толкает другое. А руки мои! Я
Примирение с братом. Настя. Ревность. Много шампанского. И он. Загнанный в угол «Он» — вечная причина моего падения с большой буквы.
Которое сейчас крепко обнимает меня и не спит.
Я чувствую это; ты всегда это чувствуешь, если знаешь кого-то также хорошо, как я знаю его. Дыхание не такое, объятие иное, кажется, что даже энергия его по-другому перетекает, чем во время сновидений — и это тоже, наверно, правда. Не знаю, я об этом никогда не задумывалась, как и о том, что можно знать кого-то настолько хорошо, чтобы не глядя определить его состояние.
А я и это могу.
— Я чувствую, что ты уже проснулась, — говорит тихо, прижимая к груди сильнее.
Он тоже.
Мне хочется рыдать.
Нос колет, в глаза как будто гору песка насыпали! И легкие печет.
Сегодня я впервые проснулась в спальне нашего дома, но не так, как мечтала. А я так много мечтала…
Сейчас словно на горе сожженных углей лежу. Аж пеплом пахнет…Когда-то наше место, дом, будущее, сейчас стало пепелищем со стойким запахом дыма и керосина, баклажка с которым у него в руках была! И до сих пор есть…
Ничего ведь не изменилось.
Прикрываю глаза, выдыхаю и беру его за запястье, чтобы встать. Адам не сопротивляется, но делится горечью, что разливается на его языке. На моем теперь тоже не сахар…
— Ждешь пожеланий доброго утра? — ядовито интересуюсь, садясь лицом к окну.
Ищу глазами свое белье. Хотя бы на него надежду, пусть и сомневаюсь, что осталось что-то целое.
Не помню.
— Ты не видел…?
— Не делай вид, будто я тебя сюда силой притащил, хорошо? — говорит тихо, но я слышу недовольство в голосе, хмыкаю.
Понятно. Помощи здесь ждать глупо. В принципе, ничего же не изменилось? Вот и не плошай сама. Наклоняюсь, сразу срисовываю свои трусики и подцепляю их указательным пальцем.
Позор. Какой же позор…сильная и независимая, блядь, ага, конечно. Где платье потеряла, а? Независимая. «Сама». Мисс пошел-он-на-хер. Госпожа я-равездусь-и-играть-будем-по-моим-правилам.
Дура. Какая же ты слабохарактерная дура…
— Будешь меня игнорировать?
Встаю, кутаясь в одеяло.
— А что обсуждать? Напились и трахнулись по старой дружбе — для тебя это едва ли что-то новое.
— Не смей так говорить!
Чувствую требовательный взгляд в спину, который бесит.
Резко поворачиваюсь, выгибая брови.
— Не сметь так говорить?! А как мне говорить?! Подскажешь?!
— Вчера между нами все было не так, как обычно бывает в таких ситуациях!
Бесится.
Я вижу, что Адам злится. Вон как огромные брови рухнули на глаза, как мышца истерично сжимается на челюсти. Ха! Нет, вы представляете?! Он смеет еще злиться! Мудак!
— Прости, — ядом плещу еще больше, — Я не знаю, как «обычно» бывает, но поверю тебе на слово. Как специалисту!
— Блядь, завязывай!
Тоже встает, заслоняя своей спиной выход — а это мне уже не нравится.
— Отойди.
— Нет.
— Что за приколы?! Отойди с дороги, я хочу уйти!
— Ты говорила вчера, что любишь меня!
— Я была в говно! А ты, разумеется, этим воспользовался!
Повышаю голос, потому что…блядь! Потому что! Мне больно, ясно?! Быть здесь! Здесь! Где все должно было быть по-другому! Я не так…я…Я! Хотела! По-другому! А за то, что все рухнуло — ненавижу сейчас его еще больше! Наверно, не до конца протрезвела…
Адам ловит ступор.
Я знаю, что это значит. Очевидно, да? Раз могу определить затылком спит он или нет. Это та стадия, когда он злится настолько, что слова сказать не может. Кулаки сжимает, не дышит. Смотрит. Будто видит впервые!
Нет-нет-нет…я не хочу ничего выяснять! Пожалуйста! Только не это…
— Отойди с моей дороги.
Не слышит.
Делает на меня шаг — я от него.
— Адам…
— Ты долго будешь притворяться?! — рычит чуть слышно, а я от досады рот открываю!
На миг сама теряюсь, но быстро нахожусь и цежу.
— В каком смысле… «притворяться»?!
— Нам было хорошо этой ночью! И нам всегда было…
— При чем здесь секс?!
— А я и не про секс говорю! Я про жизнь! Нашу жизнь!
Я его убью. Серьезно. Ты издеваешься?! Специально давишь на больные мозоли?! Ублюдок!
Так хочется все ему высказать, но я знаю, что в этом нет никакого, твою мать, смысла. Просто ноль — он меня никогда не услышит. Никогда не станет тем, кто поймет, потому что твердолобый баран, который уперся и все! Все! Так что уходи. Молча, Лиза. Просто…пожалуйста, уходи.
Это плохо кончится…
Но я не могу. И нет, не потому что он перегородил мне дорогу! Что-то внутри, что действует отдельно от мозга, не дает.
Я смотрю на него еще пару мгновений, вижу в глазах искреннюю веру в свои убеждения, и это окончательно меня выбивает из седла.
Поправляю одеяло на груди и наклоняю голову набок.
— Наша жизнь, говоришь?
— А что? Плохо было? Не пизди!
— Да нет, было хорошо. Только вот…разобраться хочу. О какой жизни ты говоришь? О той, где я думала, что ты меня любишь?
— Я тебя люблю.
— Или о той, где ты трахал каждую суку, которую видел, м? О какой
Пауза, а потом что-то на потрясающем:
— Все было не так.
Впору рыдать, но я смеюсь.
Он молчит.
Кулаки только сжимает. И? Сжимай сколько влезет.
Гордо задираю нос, отрезаю эмоции и цежу.
— Мне насрать, как было. Отойди, я хочу уйти.
— Ты хочешь остаться.
— Серьезно? Ты так в этом уверен?
— Под алкоголем люди не врут.
— Судя по тебе, утверждение весьма сомнительное.
— Блядь, да сколько можно!
Со злости Адам пинает свои штаны, которые отлетают в сторону. Очень тупо так. Ремнем еще бьются о шикарный паркет…и мне хочется заорать на него, чтоб аккуратней был! Я ведь так долго его выбирала! Но потом я вспоминаю: дом этот не мой. И жизнь больше мне не принадлежит…
— Если меня не слышишь, то брата своего послушай!
При чем здесь Паша?!
— Не впутывай в наши отношения Пашу!
— Да я не об этом! Вчера! Ты спрашивала про моделей! Он тебе все объяснил! Так это было!
Говорила, что отринула эмоции? Ну, что ж…извините, кажется, я снова вам соврала.
Потому что заявление поджигает меня изнутри всеми вулканами мира!
— И мне должно стать легче?! А?! Это что-то меняет, по-твоему?!
— А НЕТ?!
— А ДА?! ТЫ МНЕ ИЗМЕНЯЛ!
— ЭТО НЕ ИЗМЕНА! ЭТО, БЛЯДЬ…
— Если ты еще хоть раз скажешь ту херню, что нес тринадцать месяцев кряду — я тебя убью, клянусь!
— Да ты уже убила!
Вот это заявление…
Стоит. Тяжело дышит. Аж дергает от злости! А я просто глазами луплю. Теряю голос, но не злость. Шиплю с нескрываемым сарказмом.
— Наглости вам, конечно, не занимать, сударь…
— А ты думаешь, что только тебе херово? — также шепчет в ответ, — Думаешь, что ты одна переживала? Или тебе одной больно? Я подыхаю без тебя, Лиза! Мне дышать нечем!
— И кто в этом виноват?!
Молчит.
Серьезно?!
Нет, стоп-стоп-стоп. Хватит. Говорю же, этот тупой разговор не имеет ровно никакого смысла, поэтому я хмыкаю и делаю шаг к двери.
Но Адам реагирует тоже. Делает свой, преграждая дорогу.
Поднимаю брови.
— И? Дай мне пройти!
— Нет.
— Блядь, не беси меня еще больше! Или драться будем?! Вот до чего дошли?!
— Нет. Не драться. Но я тебе докажу.
Запахло жареным.
Не нравится мне выражение его лица…задумал что-то! Флер «приключений» на весь дом взорвался.
— Что ты мне докажешь? — спрашиваю аккуратно, сама незаметно отступаю.
Ну как? Мне в это очень хочется верить, только вряд ли это так: потому что он оценивающе осматривает меня и усмехается.
— Боишься меня?
— А надо?
Хмыкает, но не отвечает. А я как-то…теряюсь.
Чтобы было до конца ясно: я знаю, что Адам далеко не ангел. В нем живет тьма. Он порочный, может быть жестоким, но меня эта его сторона никогда не касалась. Я лишь однажды ее видела. Несколько лет назад, когда он вернулся со своей первой командировки в новой должности.
Тогда было…странно. Немного страшно, потому что вел он себя совершенно иначе, немного не по себе, потому что я его таким никогда не видела. Но мне не было больно! Он не причинил мне вреда. Адам никогда его не причинял…по крайней мере, физического, да и больше таких отношений между нами не было, чтобы допустить хотя бы малейший на это шанс. Я до сих пор думаю, что он просто перебрал в самолете, вот и понесло куда-то не совсем туда? А не туда ли? Не знаю. Но вот в чем уверена: если тогда мне не надо было бояться, чего сейчас напряглась? Делать мне больно — не лучший вариант заставить меня остаться, согласитесь.
Немного расслабляюсь, но все равно волнуюсь. Он же у меня король противоречий, так что как циферки при умножении в уме держать надо, так и здесь.
Всегда будь начеку.
Только маху я дала, пока рассуждала…
Не успеваю понять, а он подскакивает, вырывает меня из одеяла и кидает на кровать. Не больно, конечно, но все равно! Знаете! Страшно, да! Слишком стремительное нападение какое-то, да и потом, если ты не ожидаешь такого поворота? Охо-хо-хо…вряд ли улыбаться будешь! Вот и я не радуюсь, а ору.
— Ты больной что ли?!
— Да, Лиза, — хрипло шепчет на ухо, — Я — больной. Прости за это…
— Простить?! Отпусти! Ты…
Я даже придумать не успеваю, "что" он — наглые пальцы стаскивают трусики, а это совсем не тот вектор, по которому я хочу следовать.
Начинаю брыкаться. Бью его, куда придется, кряхчу глупо, но на той стороне глухая стена, лишающая меня белья.
Продолжаю бороться.
Впиваюсь ногтями ему в шею, грудь, толкаю, извиваюсь, как королевская кобра — мои руки попадают в капкан его пальцев. Он с силой сжимает запястье, а потом наспех обвязывает их моими собственными трусиками! Возмутительно! Какого черта?! Но это что еще?! Через мгновение руки прижимаются к холодной, деревянной спинке кровати, а кружева обматываются вокруг одного из столбиков прочной цепью.
После этого он отстраняется.
Широко распахнув глаза, я смотрю наверх, потом медленно опускаю их на Адама и шепчу.
— Ты…ты…я…
— Теперь страшно? — хмыкает с какой-то странной грустью, я хмурюсь.
Спокойно. Мысли разумно.
— Держать меня вздумал привязанной?
— Рассвет…
Горячие пальцы ласково касаются бедра, но я дергаюсь и шиплю.
— Не трогай!
— Ты не этого хочешь.
— Да что ты?!
Хмыкает. Ведет рукой дальше, будя во мне постыдную волну мурашек…
Я пытаюсь еще. В смысле, мыслить разумно, а не истерично. Говорю почти спокойно:
— Ты думаешь, что секс что-то изменит? У нас с ним никогда проблем не было. По крайней мере, я так думала.
— И ты думала верно.
Не поднимает глаз, следит за тем, что делает со мной — я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, когда пытка переходит на внутреннюю часть бедер.
Боже…
Запрокидываю голову и молюсь, чтобы не застонать. Так нечестно! Ты знаешь все мои слабые места…
— …У нас в постели все было великолепно.
— Тогда почему? — вырывается против воли, и он замирает.
Молчит.
Господи, как же я ненавижу твое молчание — аж до режущей боли в глазах.
Не ответит.
Он никогда не отвечает…
— Секс в любом случае здесь ни при чем, Рассвет. Мы не будем заниматься сексом.
— Тогда отвяжи меня и…
— Мы будем заниматься любовью.
С этими словами Адам раздвигает мои ноги и ложится сверху, оставляет поцелуи на плечах. Я все еще пытаюсь бороться, отпихиваю, но он по-прежнему не замечает как будто! Даже когда я шиплю:
— Это ли любовь?! Против воли?!
Усмехается!
— Иногда с тобой надо против воли, любимая. Все в свои руки брать, иначе ты вечно будешь убегать от правды.
— От какой правды я, по-твоему, убегаю? — шепчу, и он поднимает глаза.
В них столько всего намешано: вина, боль, сожаления…любовь. Огромное желание все исправить, вернуть. Перестать чувствовать эту ужасную боль, которая режет нас обоих изнутри…
Но как вернуть? Я тоже спрашиваю его. Не голосом, конечно — он снова не ответит…глазами. Душой.
Как вернуть, Адам? Ты ведь даже не пытаешься…
— Мы любим друг друга, — шепчет наконец в ответ, слегка касаясь губами моих, — Мы скучаем друг без друга. Нам обоим плохо. И ты ведь тоже дышать не можешь, Лиза…я знаю.
— Замолчи…
— Ты не хочешь слышать? Хорошо. Я докажу тебе по-другому. Только не сопротивляйся. Не пытайся слушать память, разум, слушай меня иначе: телом. Если ты отключишься, ты все поймешь. Как ночью понимала.
— Я…
— Пожалуйста, Лиза. Выслушай меня…прошу…
Блядь, как же я тебя ненавижу…
Мне так хочется стать вдруг Снежной королевой. Знаете, чтобы не чувствовать ничего? Чтобы переть не оглядываясь. Чтобы не поддаваться…А по итогу что? Я — Герда. Та глупая девчонка, которая бежала за бессердечным мальчиком по льду босая. Она хотела его спасти…
Забавно, что когда-то Катя получила эту роль в нашем детском спектакле, потому что по итогу Гердой стала не она, а я. Ведь все, что я делаю — это пытаюсь его спасти. Снова и снова. Тринадцать долгих месяцев, миллион попыток разобраться, найти ответы, заставить его слышать меня! Понять…
А он? Он — Кай. Мальчик, который насмехается над глупостью своей маленькой, наивной тени. Она себе пятки в кровь, лед под кожу, он все дальше-дальше-дальше…Она за ним в снега и бури, а он…он просто не хочет быть спасенным.
Одинокая слеза-льдинка вырывается из моих глаз и царапает кожу, пробираясь по виску к волосам, где обязательно затеряется, как миллионы других таких же льдинок. Одиноких, горьких…
Но на этот раз что-то меняется…
Адам тихо вздыхает и подхватывает ее губами, медленно ведет ими по моей щеке, обнимает крепче, будто старается согреть от моего одиночества. Слегка задевает нос своим. Он хочет поцеловать меня, но я резко отвожу голову в сторону, и он тихо смеется.
— Плевал я как ты выглядишь… — хрипло шепчет, — Мне так насрать было…Потолстеешь? Худой будешь? Похеру. Я люблю твою непокорную, дикую душу, Рассвет. С ней любая ты — моя любимая.
Ненавижу…
Заткнись!
До боли сжимаю кулаки, чтобы немного отрезветь, а в этот момент Адам поворачивает мою голову обратно и снова наступает.
— Я всегда тебя хотел. Тогда, сейчас — неважно. И никто с тобой не сравнится, Лиза. Ни одна модель, даже мировая — никто.
— Не говори то, во что сам не веришь.
— Я никогда тебе не врал. Думаешь, сейчас начну?
Прикусываю губу, потому что не знаю, что ему ответить. Как противостоять? Мое сердце сейчас разорвется на части, а если попытаюсь — точно ничего от меня не останется. Но останется ли после? И будет ли после?
— Молчишь, потому что знаешь. Это не тот момент, чтобы врать, даже если бы я этого хотел.
— Ты красиво говоришь, но…
— Я душой с тобой всегда. Никого и никогда сюда не пущу. Только тебя.
— Прекрати…
— Это тоже правда. Только ты внутри, и я только твой.
— Господи…да замолчи ты наконец! — рычу от злости и бессилия, саму на части рвет, — Заткнись! Я не хочу этого слышать!
— Хочешь…Просто я…впутал тебя туда, отчего поклялся защищать.
— О чем ты?
Напрягаюсь, словно вот-вот раскручу этот хитрый клубок. Вот оно! Клянусь, я что-то нащупала! Вот! Держу в руках, а он молчит. Застыл весь. Замер. Глаза закрыл и только дышит тяжело.
Не молчи.
Говори.
Умоляю.
Объясни мне, что с тобой происходит, ты же хочешь. Просто…говори…
— Не молчи, Адам. Пожалуйста…
— Я не знаю как сказать.
— Во что ты меня впутал?
— В грязь. Я не хотел, Лиза. Я правда этого не хотел…Счастливой только видеть мечтал. Как ты улыбаешься, смеешься...Весь мир к твоим ногам положить, но не это все. Прости за меня...мне правда очень жаль.
Его голос хрипит и дрожит. Сердце мне рвет на части…
— Адам…
— Поцелуй меня.
Пару раз моргаю, а он снова смотрит на меня, и в нем еще больше отчаяния и боли.
— Пожалуйста. Поцелуй меня и выслушай…так, как я могу — душой тебе все расскажу.
И вот она дилемма. Я могу сказать, что не хочу. Знаю что могу. Еще я знаю, что если действительно захочу — он меня отпустит. Если, если, если…
Только вот проблема в том, что я холод пятками чувствую, а это значит, я снова она. Да. Девочка-Герда, которая отчаянно стремится вслед Каю. Она его почти нашла. В той самой крепости изо льда. Он составляет слово «вечность», и он умрет там…в холоде, темноте и одиночестве, если его Герда не справится.
Какая же ты дура, Герда…какая…дура…
Да, это так. Я знаю. Он сам не справился, он облажался, он все разрушил, и что делаю я? Правильно. Медлю мгновение, а потом подаюсь вперед и нежно его целую.
А потом он заполняет меня собой, соединяя наши души. Я не отталкиваю его, даже когда руки мои свободны от пут — ближе прижимаю.
Сердца бьются в унисон.
Адам целует меня везде. Он нежен. Он ласков. Он осторожен. Я чувствую себя самым важным человеком на свете. Любимой, желанной женщиной. Единственной женщиной. И он прав был, это не секс, а любовь. Та степень близости, когда вы — одно целое.
А знаете, кто еще прав был? Отец.
Все мы Герды, когда любим…
В моменты отчаяния тебе очень хочется найти хотя бы какой-то выход из ситуации; помощь. Такие моменты бывают у каждого в жизни — ты в тупике, вокруг стены, назад ты не хочешь, но и идти тебе некуда. Застой. В нем ты купаешься, пока не надоедает смотреть в "ничто", ну или пока не понимаешь: стагнация — это тоже не выход. Ты идешь дальше. Тебя толкает инстинкт самосохранения — ведь идти, значит развиваться; двигаться вперед — значит дышать.
В момент моего отчаяния я решила обратиться к людям, которые переживали что-то похожее на мою ситуацию. Самый простой выход найти таких людей — это интернет, а самый простой способ найти ответы на свои вопросы, зайти на женский форум. Да-да, знаю. Это все равно, что самой себе диагноз поставить через поисковик — такой же маразм, но с другой стороны, почему нет? Это опыт. Опытом принято делиться, если кому-то это нужно, а мне было просто необходимо. Так вот. Я нашла тысячи женщин, которые были на моем месте, но при этом не одной, которая там бы была на самом деле. Вот такое противоречие. Сотни преданных, все разные, все равны.
Спойлер: я не нашла никакого выхода. Пробивать стену пришлось самой, потому что все, чему учат женщины: забудь, переживи, умой лицо, и жизнь заново начинай. Не ной. Ну это так, конечно, образно и размыто, утрировано, хотя суть понятна. Часто мелькал еще один совет, как способ выжить — познакомиться с кем-то. Найти другого. Пойти на свидание. Позволить себя отпустить.
Поцеловать.
Заняться сексом.
Простите, но, блядь, какого хера?! Кто пишет весь этот маразм, а?! Вы вообще нормальные?! Как же меня бесило…черт, как бесило! Я сразу чувствовала себя какой-то не такой, понимаете? Ведь при одной только
Они не он.
Закрываю глаза и позволяю своей душе плакать, пока сверху падают горячие капли душа. Нет, мне бы хотелось, наверно, чтобы все иначе было. Может быть, даже хотелось бы, чтобы его не случилось вовсе со мной. Но все так.
Он есть.
Он лежит там, в спальне, раскинув руки. Смотрит в потолок и снова молчит…
Наверно, он и не собирался говорить? На что я вообще надеялась? Собирать по крошкам правду? Так устала…у меня уже нет никаких сил.
Возможно, следует прислушаться к совету. По-настоящему его забыть…
«Когда бежишь от себя, есть вероятность еще дальше заблудится» — слышу голос Андрея, и фразу, которую он сказал, когда я плевалась ядом и говорила, как ненавижу Адама. Что обязательно найду себе мужика, чтобы ему было также больно!
Он сказал не спешить. Это не выход. Когда бежишь от себя — есть вероятность сильнее заблудиться.
Надо просто подождать.
Перетерпеть.
Ограничить связь.
Пока она не истончится.
Так порвать ее будет проще.
Месть? Кому от нее по итогу лучше, если я снова оказалась здесь? В доме, где так мечтала прожить всю свою жизнь. А сейчас здесь холоднее, чем в замке Снежной королевы. Может быть, это он и есть? И мой Кай по-прежнему собирает слово «вечность» изо льда, только Герда заебалась. Ее ноги кровоточат, от души одни лоскуты.
Герде, наверно, пора подумать о себе. Ведь невозможно спасти того, кто не хочет быть спасенным…
Когда я захожу обратно в комнату, Адам на меня даже не смотрит. Он и не шевелился как будто. Так и лежит. Так и смотрит.
Подбираю трусики.
— Ты уйдешь, да? — звучит еле слышное, и я прикрываю глаза на мгновение, но потом решительно их натягиваю и хмыкаю.
— У меня нет ни одной причины остаться.
Потому что ты, блядь, снова молчишь! Но этого я не скажу. Мне кажется, бессмысленным снова и снова повторять очевидное. Кричать. Биться головой о стену.
Нет просвета.
И его не будет… я чувствую, что не будет.
— Вещи, которые ты привезла — висят в шкафу.
Больно.
Я успела перевести пару коробок, потому что мне не нравился пустой шкаф. Казалось, что ему одиноко. А может, внутри дрожало что-то? И мне просто не верилось, что все может сложиться у нас? Что это не сон? Наши отношения до дома были какими-то медовыми, сказочными, словно невозможными! А когда дом почти был готов — вот-вот должна была начаться реальность.
Мне было страшно, что ее никогда не случится.
Что мне не могло так повести! Это все нереально! Мечта, до которой я почти дотянулась, которая вот-вот должна бахнуть — нереальная. И я повесила вещи. Как знак, что все всерьез.
Забавно, что через неделю после этого, мой мир рухнул.
Молча подхожу к гардеробной и действительно нахожу там свои вещи. Они висят так же, как и висели.
Глаза снова наполняются слезами.
Такое ощущение, словно я просто вышла ненадолго, а не ушла навсегда.
И так обидно…
Потому что мне бы этого хотелось. Чтобы все было иначе, а не так, как есть.
Внезапно накрывает злость.
Я срываю свой спортивный костюм и напяливаю его. С одурью кусаю губу, чтобы больно было физически, а не душой.
Она мечется по клетке. Бьет крыльями по цепям. Ломает их, но снова бьет. Она рвется к нему — хочет ударить, встряхнуть!
Да очнись ты наконец! Хватит…вести себя так! Хватит! Я же уйду! Ты обещал, что не отпустишь, но я уйду! Клянусь! Пожалуйста! Не дай мне уйти! Очнись…
Но в ответ тишина.
Адам не реагирует.
Интересно, о чем он думает? Нет, вру, мне неинтересно. Да и знаю я. Он уверен, что я вернусь. Он мне не верит. И я…могу ли винить? Едва ли. Говорю, а делаю ровно противоположное…
Но я люблю. Отчаянно. Бесконечно. Оправдание ли? Наверно, уже нет. У него тоже истекла дата годности — хватит; я устала.
Выхожу одетая, разворачиваюсь к двери, но тут слышу голос:
— Лиза, пожалуйста…
Встает.
Резко, рывком, делает ко мне шаг. Я застываю.
Он тоже останавливается.
Дышит тяжело.
Ты не хочешь меня отпускать? Я чувствую. Так сделай что-нибудь! Объясни мне…
— Ты же любишь меня!
Нет, это не то.
Горько усмехаюсь.
— Что я смешного сказал?! — злится сильно, — Это разве не так?! Так! И я тебя люблю!
— Знаешь, что меня поражает на самом деле? — спрашиваю тихо, он молчит, — Как ты можешь…так говорить? После всего?
— Я говорю это, потому что правда…я…
Рычит.
Я слышу и чувствую, как стремительно он приближается, но не стараюсь сбежать. Я устала бегать.
С силой поворачивает на себя. В глазах снова то же отчаяние, как кривое зеркало. Я в нем вижу душу свою разломанную…
И смотрю. Смотри! Это и твоих рук дело. Это ты сама позволила с собой сделать…
— Ты же не хочешь уходить!
— Не хочу.
Тоже правда. К чему сейчас врать?
— Рассвет, тогда останься… — шепчет с надрывом.
Руки на щеках ласково обнимают, большие пальцы нежно гладят. Он смотрит на меня так, как смотрят на любимую; он любит; но иногда одной любви недостаточно…
Я отстраняюсь и горько усмехаюсь, глядя себе под ноги.
— Конечно, я хочу остаться здесь. С тобой. С любимым мужчиной в доме, который должен был стать моим будущем…
— Он и сейчас может, любимая…
— Нет, уже не может, — поднимаю взгляд, полный соленой влаги, — Все рухнуло. Ты все разрушил, когда…
— Я тебе никогда не изменял.
Из груди рвется еще один горький смешок, и я стираю слезы рукавом своего худи.
— Видишь? Ты даже не можешь признать! И никогда не признаешь! Но это так! Когда ты спишь с другой женщиной…
— Я с ними не спал.
— Ты их трахал.
— Вот именно.
— И ты ждешь, что мне этого будет достаточно? — спрашиваю еле слышно, он немеет.
Ненадолго. Снова тянется — только я отступаю.
Мотаю головой.
— Не надо. Не трогай. Ты делаешь только хуже…
— Лиза…
— Я очень устала, Адам. Сражаться с тобой, как биться со всеми стихиями сразу. И внутри, и снаружи. Это больно.
— Есть разница, — говорит хриплым голосом, брови хмуря, — То, что было с ними, и что есть с тобой…
— Не имеет значения! — повышаю голос, перебивая, — Я все это уже слышала, но не имеет значения! Для меня это не аргумент!
— А что для тебя будет аргументом?!
— Ты знаешь.
Открывает рот, когда я перебиваю его, и тут же захлопывает. Потому что действительно знает. И потому что не скажет. Он же никогда не врет — он не даст обещание. Быть его единственной? Он никогда не скажет мне этих слов…
И я прикрываю глаза, роняя слезы, улыбаюсь сквозь боль. Киваю.
— Видишь? Достаточно лишь напомнить об этом — и ты сразу сдуваешься. Любовь твоя проходит…
— Она не проходит!
— Тогда скажи мне! Всего два слова! Давай! «Ты единственная»! Скажи!
Молчит, от злости мышцы на щеках ходуном ходят, и это худшее, что я видела. Даже хуже, чем его измены…
Отступаю еще на шаг и жму плечами.
Он делает свой на меня.
— Я не могу дать тебе этого обещания, потому что…
Затыкается.
Я снова, как дурочка, жду…слишком долго жду, чтобы насадить на тоненькую цепочку еще хоть какую-то крупицу из его прошлого, но…время откровений прошло. Он мыслит здраво. И его тайна для него важнее…
Мотаю головой с горечью.
— Вот и все.
— Лиза, пожалуйста…
— Пожалуйста, «что», Адам?
— Останься.
— С кем? Мужчина, который был со мной рядом пять лет — мираж; его не существует.
— Существует. Я могу им быть!
— Нет, не можешь. Твои тайны, принципы, твои любовницы — это важнее. А с меня хватит. Я больше не могу пытаться…я устала. Прости.
Разворачиваюсь и делаю шаг к лестнице, когда в спину летит:
— Если я признаю, что изменял тебе, то никогда не верну.
Замираю.
Слышу, он снова шагает ко мне, но останавливается. Не сокращает дистанцию, будто боится…
— Я помню, каково это…когда тебе изменяют. Когда тебя предают. Если я признаю это, то признаю, что делал то же самое. А это не так.
— Как ни называй, это все равно было. Ничего не поменяет…
— Поменяет!
Делает еще один шаг.
— С ними было только мое тело и та часть меня, которую я не хотел показывать тебе.
Хмурюсь и поворачиваюсь. Долго смотрю ему в глаза. В них опять эта пропасть, обрыв, полный одиночества, боли и страха. И он опять толкает меня к нему…
— Я бы приняла тебя всего, Адам. Это любовь…
— Нет, — мотает головой и отступает во тьму комнаты.
А я за ним.
— Адам…
— Нет! — продолжает мотать головой и отступать дальше, — Я не…не могу! Расскажу — и все изменится. Навсегда. Ты никогда не…нет!
Замираю.
Он, как испуганный зверь, и мне так жаль. Так больно. Я так хочу помочь, но сердце мое рвется, и душа воет.
Это слишком больно…
Всхлипываю и закрываю лицо руками. Не в силах держаться больше…все снова рухнуло. Моя сила — ненастоящая; она разлетается, как если карточный домик толкнуть — в пух и прах.
— Лиза, пожалуйста, не плачь… — хрипло говорит, обратно на свет ко мне тянется, но я отшатываюсь.
— Не подходи… — шепчу, всхлипываю некрасиво, — Просто…блядь, не подходи! Сколько можно?! Издеваться?!
— Я не…
— Не «что»?! Не изменяешь?! Не режешь меня каждый раз своим молчанием?! Я же знаю, что ты что-то скрываешь! Не дура! Поняла! Но тайны твои тебе дороже!
— Не в этом дело!
— А в чем?!
Молчит.
Это уже даже несмешно.
Киваю пару раз и отступаю еще.
— Хватит с меня. Храни их. Лелей. Оберегай. Трахай телок, ври себе, что это не измена — делай что хочешь. А с меня правда хватит уже!
Сбегаю с лестницы, по пути подбираю свой телефон, платье, и слышу в спину:
— Ты любишь меня! Лиза! Остановись!
Останавливаюсь.
Но не для того, чтобы вернуться.
Я говорю правду…
— Да, люблю, ты прав.
— Ты не одна в этих отношениях. Я тоже…
— Молчи.
— Молчать?! Нет! Не стану я молчать и…
— И что?! — смотрю на него снизу вверх, всхлипываю, плечами жму, — Если бы ты любил, то знал бы, что принять своего человека любым — не проблема. Вот что делает любовь. Она принимает, прощает, помогает и никогда не бросает…
— И я чувствую это к тебе. Ты врала мне. Столько лжи! Но я не злюсь. Даже могу, кажется, понять, хотя не до конца уверен в причинах — плевать! Я принимаю! И прощаю! Все унижения, которые ты свалила мне на голову. Что ржут у меня за спиной…Ты хоть представляешь, чтобы
Теперь молчу я. Он спускается по ступеньке ко мне, голову набок наклоняет.
— Ты же знаешь, что я не вру. Ты знаешь, какой я.
— Гордый.
— Именно. Моя гордость — мой грех. Я очень гордый, и это...сложно...переступать через себя. Но я переступаю.
— И что? Чего ты хочешь от меня в ответ?
— Ничего.
— Не ври.
— Не вру. Я это делаю не для того, чтобы что-то получить. По-другому не могу.
Молчу. Он спускается еще на одну ступеньку ближе ко мне. Шепчет хрипло...
— Пожалуйста, не уходи. Останься. Мы что-нибудь придумаем, все будет, как раньше.
— Я не хочу, как раньше.
— Не ври…
— Я и не вру. Жить за розовым стеклом? Я не готова. Прошлое — прошло. Я туда не вернусь.
— Но наша любовь не прошла, Рассвет… я ее чувствую, и ты, уверен, тоже.
— Когда-нибудь она пройдет, — отвечаю тихо, а губы так и горят, — Невозможно любить незнакомца вечно, Адам. И когда-нибудь я стану по-настоящему свободной, клянусь. Сейчас я возвращаюсь, и, наверно, вернусь еще, но это время тоже кончится. Однажды я не посмотрю на тебя лишний раз. Потом проигнорирую сообщение и не буду об этом жалеть. Искренне. Потом не услышу звонок. А потом настанет день, когда я не захочу ехать к тебе, видеть тебя, обнимать, касаться…Тогда я стану свободной. Тогда моя любовь умрет, оставив за собой лишь шрамы, но и они пройдут. Все проходит, если не питать, а то, что ты даешь…мне этого уже мало.
Адам хмурится слегка, глаза — дыры; в них плещется снова столько всего…но это правда. Прости, малыш. Это правда…
— Однажды… — проглатываю сухую таблетку, — Я встречу другого мужчину, и он не будет тобой, но это не значит, что будет плохим. Он не будет меня обижать. Он никогда не скажет, что трахать кого-то — это не измена, потому что не захочет никого, кроме меня. И он будет любить меня. По-другому, так как ты не можешь. Честно и открыто — вот что случится однажды, Адам. Я в это верю. И тогда я улыбнусь, может, даже посмеюсь, ведь думала, что этот мужчина — ты. Но это не так. Знаешь почему? Ты будешь и дальше греть свои тайны, страшась вытащить их на свет, чтобы не дай бог кто-то тебя не осудил! Твой эгоизм и дальше будет на первом месте. Ты никогда его не переступишь. А это не та любовь, которую я достойна.
Бросаю на него взгляд, но сразу увожу, потому что мне больнее оттого, что я вижу перед собой. Каким его вижу. Потерянным. Убитым. Одиноким. Напуганным. Загнанным зверем, раненным…
Но как же я? Где я в этой истории? Герда, которая продолжает бежать по льду босая? Или Герда, которая наконец-то думает о себе?
Резко распахиваю дверь, и солнце бьет прямо в глаза. Щурюсь. Ты всегда щуришься, выходя на свет, после кромешной тьмы. Ну или когда понимаешь, что иногда нужно выбирать себя, а не того, кто никогда не поставит тебя на первое место.
— Оставайся в своей тьме со своими тайнами, Адам. С меня хватит…
Всю дорогу до дома я рыдаю безжалостно и горестно. Лежа на заднем сидении, с привычным сопровождением — Ваха крутит баранку молча. Наверно, привык. Это не впервые. За тринадцать долгих месяцев он столько раз видел мои слезы, что впору, наверно, платить, как личной жилетке. Пусть он никогда не реагирует, пусть и делает вид, что ничего не происходит, но его тихое присутствие как-то облегчает. Наверно.
Но сегодня многое меняется…слова, которые надо было сказать раньше — сказаны; солнце, которое я так долго не замечала — светит и греет. А моя жилетка в какой-то момент обретает человечность и тихо говорит на светофоре примерно за пару кварталов от дома.
— Я знаю, что он может быть мудаком.
Удивляюсь.
Хмурюсь.
Поднимаю глаза, но он не оборачивается. Пальцем только постукивает по рулю, будто ничего не говорил. Но он еще не закончил!
Вздыхает тяжело…
— Мои слова, наверно, и смысла не имеют, но мне сложно смотреть на то, как…рушится что-то, что впервые имеет значение.
— Все уже рухнуло. Скоро у тебя не будет необходимости участвовать в этой драме… — сопротивляюсь неуверенно, он хмыкает.
— Вы же здесь, Лиза. Значит, еще не все потеряно.
Теперь хмыкаю я. Очень хочется сказать что-то ядовитое, но я не успеваю — продолжает, легко тронув машину с места.
— Я много его женщин видел. Очень много. Но это все другое, а вы…Знаете, я когда впервые вас увидел, сразу понял, что вы станете его женой.
— То есть рогатой идиоткой, которая должна будет делить своего мужа с
Мягко усмехается, только горько как-то одновременно…
— Не это на вашем лице написано.
— А что тогда?
— Что любить вас будет.
Смешок рвется и из моей груди, но перед глазами быстро встают слезы. Я закрываю лицо ладошками, еле дышу, а он вздыхает.
— Знал, что будет непросто. С ним уже давно непросто… вы мне, наверно, не поверите? Адам другим был. Когда-то он совсем другим был…
— Мне это должно как-то помочь?
— Вы же здесь. Значит, хотите, чтобы помогло хоть что-то…
— Я…
— Он скрывал свои…интрижки.
Пиздец.
Усмехаюсь зло, цежу.
— И?! Мне легче должно стать от этой информации?!
— Вы не понимаете, Лиза. В их мире такое не скрывают. Любовниц заводят, чтобы ими хвастаться. Адам — держал все за семью печатями. Он не хотел, чтобы кто-то знал. Заставлял их подписывать контракты.
— Я все еще не улавливаю твоей мысли, Ваха.
— Она простая: он не хотел вас унижать. Спросите у кого угодно, вам каждый скажет, что уверен в его верности.
— Я спрашиваю у тебя. Ну? Он был мне верен?
Вижу, как поджимает губы. Я еще раз усмехаюсь.
— Видишь, как просто?
— Он никогда не брал машины, на которых ездите Вы. Он никогда их не приближал. Никогда не возил в рестораны, никогда не возил по магазинам. Ни в коем случае — к вам в дом. Все было покрыто тайной. Быстро и грязно.
Еще один упертый баран! Я сжимаю с силой кулаки, сажусь, проделываю дыру в затылке, но что сказать? Наорать? Нахамить? Смысл? Просто отвожу взгляд. Мне недолго здесь осталось — в этой проклятой тачке, где от кожи пахнет им…
Голова болит.
— Вы знаете, каким он был раньше?
— Боже…пожалуйста…— прикрываю глаза от внезапно накатившей боли в затылке, — Замолчи…
— Он был другим, — настырно продолжает, — Пока не стал притворяться тем, кем вы его знаете.
— И каким же?!
— Стальным, серьезным. Будто ничто пробить его не может, но это не так. Вы когда-нибудь задавались вопросом, что происходит в его командировках? Чем он занимается на самом деле?
Хмурюсь.
— И там тоже море шлюх?
— Никаких шлюх. Только если моральных.
Хмурюсь сильнее…
— Что это…значит?
— Узнайте, что он делал в командировках. Держите в голове, что он…человек чувствительный. Да вы и сами знаете, даже если сопротивляетесь. У него душа не такая, как у Натана Альбертовича или Сая Натановича. Они отчасти виноваты…они. Поставили его на эту должность! Свалили все на его плечи! Они…
Слышу, как трещит кожа, хмурюсь сильнее.
— Что за загадки, Ваха?
— Просто…узнайте. Вы поймете, когда узнаете…
— Почему ты просто не можешь мне сказать?
Машина останавливается рядом с моим домом.
— Мы уже приехали.
Понятно. Очередные тайны, здрасте. Хмыкаю, открываю дверь, но проигнорировать физически не могу. Бросаю…
— Мне надоело уже, Ваха. Пытаться что-то выяснять, а встречать стену.
— Тут стену не встретишь. Факты — вещь упрямая.
Мужчина бросает на меня серьезный взгляд, щурится слегка, а потом понижает голос.
— Брак — это сложно, Елизавета Андреевна. Принято, что мужчина для женщины скала, и это правильно. Он был вашей скалой все эти годы. От многого вас защищал, берег, но мужчина… в действительности-то не скала. Понимаете?
Понимаю.
— Думаешь, я не пыталась? — шепчу в ответ, он хмыкает.
— Никогда Адам не скажет вам прямо, ему стыдно. Он ненавидит свою слабость, потому что думает, что если он слабый, то не тянет. Отец — его ориентир, брат тоже, а они не слабые. И он пытается. Только копает себе могилу…
— И я что могу?
— Я вам уже сказал. Не ждите его, сами делайте. Знаете, как говорят? И в горе и в радости. А знаете, как еще говорят? Мужчина от внешнего мира — скала, женщина внутри скала. Союз таких людей, которые друг друга прикрывать будут там, где слабо — он никогда не рухнет.
— А я не прикрывала?
— Вы пытались, но вы молоды, Елизавета, и не знали, как правильно. Я вам подсказываю: узнайте, что было в его командировках.
Мурашки пробегают по спине, и я выдыхаю как бы невзначай.
— Будут еще подсказки?
Ваха долго на меня смотрит, потом взгляд переводит в лобовое и совсем тихо говорит.
— Узнайте, как он разбил красный мустанг.
***
После того как в мою квартиру вторглись, я, конечно же, сменила зону дислокации. Просто из вредности, если честно, ведь понимала: если Адам захочет войти, он войдет. Но это неважно! Я хотела его зацепить, показать, что не рада его появлению, поэтому сняла другую квартиру. Поближе к земле. Всего на пятнадцатом этаже элитного комплекса с крутой охраной. Кстати, она была больше похожа на квартиру, чем на бордель.
Приличного вида холл. Белый. С яркими лампами и глянцевой, мраморной плиткой. Большой коридор — кухня. Тоже светлая. С французскими окнами, диванчиком — очень уютно. Также здесь было несколько спален, которые я планировала приспособить под гостевую и кабинет.
Но я сейчас о планах не думаю.
В голове крутится загадка про командировки. Особенно мигает красный мустанг. Адам рассказывал, что он разбил его, но очень «вскользь». Никаких деталей. Потом еще дергался, нервничал, если я пыталась вникнуть.
Но мне какое дело?!
Закатываю глаза. Внутри — досада. Мне все еще больно. Тяжелый разговор на плечах стальными руками давит к полу.
Думай о себе. Сейчас думай о себе…
Слышу шум. Хмурюсь, вглядываясь вглубь квартиры. Показалось? Да нет! Еще чего! На кухне кто-то гремит сковородками.
Что за хрень?!
Медленно присаживаюсь и хватаю железную ложку для обуви. Крадусь. Еле ступаю! А потом выпрыгиваю из-за угла, чтобы застать врасплох!
— НА!
Визг долбит по перепонкам.
— Твою мать! — ору, со злости откидываю ложку на пол, — Ты что тут делаешь?!
Паша стоит, держится за грудь. Голый по пояс, морда опухла — красота.
Пару мгновений лупит в меня глазами, потом выдыхает и цыкает громко.
— Завтрак готовлю!
— Я…ты…боже!
Рычу от злости, сталкиваюсь взглядом с Глебом, который с интересом за мной наблюдает.
Так. Спокойно. Ты взрослая уже.
— Спрашивать, как ты попал в мою квартиру — смысл имеет вообще?!
— А спрашивать, где ты таскалась всю ночь — смысл имеет? — передразнивает сволочь!
Закатываю глаза.
— Я в душ.
— Есть будешь? — кричит в спину, но есть я не хочу.
Сдохнуть хочу.
— Нет!
— А я гренки мучу! Уверена?!
Мне хочется послать его на три буквы вместе с его гренками, но я только дверью хлопаю.
Это были самые ужасные две недели моей жизни. Ну или почти.
Я рухнула в прошлое, оказавшись там же, откуда так отчаянно старалась выбраться. В то время, когда только узнала о его измене…и будто не было ничего! Не было костюма, не было плана, ничего не было!
Я просто лежу, смотрю фильмы, иногда рисую. Почти никуда не хожу. Не хочу, потому что! Боюсь его встретить…
Справедливости ради Паша спасает. Хорошо, что он сам себя пригласил здесь жить. Помогает мне не разволиться на части, не умереть от тоски, а еще понять, как развивать бизнес, потому что творить — дело одно, а вот вести дела — совсем другое. И мне это не нравится. Я в этом полный ноль! Поставки, цифры, бухгалтерский учет — будто с другой планеты термины!
Вот, посоветовал мне записаться на бизнес-курсы, чтобы вразумить что куда. Говорит, пока будет помогать, но скоро уже не сможет. У него грандиозные планы на Россию. Пока он не определился какие конкретно, конечно, но он может не спешить. Ему некуда бежать. Это дает шанс мне. Подучиться, так сказать, заполнить пробелы.
От Кати помощи мало.
У нее семья, дети, ей не до этого всего. Надо как-то самой, если я хочу чего-то добиться…
Изучаю, вот, сижу.
Бизнес.
Фу, гадость-то какая! Не так я себе это представляла. Хотела рисовать и быть свободной, а тут на тебе! Контракты, поставки, цифры.
Убейте меня.
Ко всему прочему, я себя еще чувствую просто отвратительно! Как будто промокашка использованная. Вафля. Сегодня утром состояния тлена достигла и вовсе совершенно других высот...
Резко вскакиваю и бегу до туалета, а через мгновение меня выворачивает так, что ноги подкашиваются.
Жизнь — боль. Серьезно, убейте меня, пожалуйста!
Подоткнув голову рукой, не могу даже глаз открыть! Вся трясусь…заболела?! Или это нервы? Депрессия? Снова Адам? Он мне сегодня снился. Будто во тьме стоит, руки ко мне тянет и просит о помощи…
Глаза режет, в носу колет. Я съезжаю по стеночке, плюхаюсь на пол и еле дышу.
Господи, как же мне херово…отовсюду дергают…оставьте вы меня в покое!
Но он нам только снится.
— Эй! Ты где?!
Паша, как обычно, заходит без стука. Ненавижу эту его тупую привычку, хотя уже привыкла. Поднимаю глаза — в дверном проеме возникает его дурная башка.
Хмурится.
— Чего расселась?
— Ты обожаешь козырять своим IQ. Серьезно задаешь этот вопрос?
— Тебя стошнило?
Хочется рвать на себе волосы от тупости.
— Нет, мне по кайфу у туалета сидеть!
Встаю и подхожу к раковине, шиплю.
— Это все ты и твоя блядская утка! Говорила, не надо заказывать ее, а ты…
— Мне-то неплохо.
Одариваю его взглядом, полным ненависти, вызываю улыбку.
Руки поднимает, как бы защищаясь.
— Прости.
— Что ты хочешь? И опять без стука!
— Я спешил!
— Паша. Что. Ты. Хочешь?!
— Да дом же еду покупать. Сгоняешь со мной?
Медленно перевожу на него взгляд. Не надо обманываться — я вижу себя в отражении и искренне не понимаю: ты идиот?! Я похожа на бледную поганку! Думаешь, мне сейчас до домов твоих?!
Сказать что-то взглядом — талант. Я им владею отлично, потому что через мгновение Паша издает нервный смешок и кивает.
— Понял, принял. Тупой вопрос.
— Именно, — цежу, он вздыхает.
— Ну ладно…тогда одни как-нибудь. Фотки-то посмотришь? Или видеозвонок? Примешь?
— Боже…
— Ну что! Пожалуйста! Я волнуюсь! Мне нужна женская оценка! Вдруг Алисе не зайдет?
— Попроси Катю?
Мнется.
— Думаешь? Это не наглость?
— С каких пор тебя заботит наглость?! Напоминаю. БЕЗ СТУКА!
Теперь фыркает, глаза закатывает.
— Фу на тебя, ядовитая ты кобра! Я хотел узнать твое мнение и всего лишь!
Снова: убейте меня.
Присаживаюсь на край ванной, холодной водой прикладываюсь ко лбу, но киваю.
— Ладно, господи! Только замолчи!
— То есть, возьмешь трубку?
— Есть шанс этого избежать? Зная тебя?
— Ммм…ты права! Его нет! Супер! Тогда я позвоню…
— Вали уже, умоляю. Меня бесит твой голос!
Фыркает, однако отталкивается от дверного косяка и уходит.
Точнее, мне бы этого хотелось, но мы о Паше говорим, так что…вдруг в меня летит то, чего я никак не ожидаю.
— Ты в последние дни нервная пиздец. Теперь еще и тошнит. Лиз, а ты случайно...не беременная?
Ржу. Вот серьезно. В голос.
— Ты идиот?! От кого?! От ноута?! Если что, техника еще до такого не дошла и...
— А мне стоит напоминать о той ночи, когда я не видел смысла спрашивать, где ты шлялась?
Леденею. В одну точку смотрю, а Паша снова появляется в проеме. Наверно, это задумывалась как шутка? Да? Он ведь улыбается, но тут же застывает, когда видит меня.
Беспомощно поднимаю глаза.
Он молчит.
Потом шепчет.
— Лиза? Ты же предохранялась?
Моргаю часто-часто.
— Лиза?
— Я не помню…
— Бля-я-ядь…ты серьезно?! Ща в аптеку…нет, сразу в больницу поедем!
— Нет, стой! Этого не может быть! Это…
— Вы занимались сексом?! — неожиданно серьезно спрашивает, а я точно ребенок…
Просто глазами хлопаю.
Очевидный ответ без ответа, да? Ему, по крайней мере, этого достаточно. Хмыкает, кивает и говорит:
— Одевайся. Поедем сдавать кровь.
— Паша…я…
Так напугана, что пиздец. У меня все внутри льдом покрывается. Этого же не может быть, да? Не может…
Паша подходит ближе, руки мои сжимает и в глаза глядит уверенно. Не боится…
— Без паники, окей? Просто проверимся. Все будет хорошо.
Но будет ли? А? Когда ты понимаешь — доигралась, допрыгалась.
Через полтора часа я сижу в приемной врача, сжимая белый лист с результатом ХГЧ, который гораздо превышает норму.
И так все становится реально. То, о чем я говорила, помните? Не с домом, конечно, а с двумя полосками — так кончаются игры. Так я становлюсь взрослой. Так все меняется.
Прижимаю руку к животу.
Ну привет, да?
Верно ведь говорят. Если это судьба — так просто она тебя не отпустит.
Даже умудряюсь улыбнуться! Вы представляете?
Нашел-таки лазейку. Зацепился. Сволочь, гад, но так забавно…в момент, когда я решаю, что все — все только начинается.
Надеюсь, наш ребенок будет таким же настырным, сильным и целеустремленным, как ты.
Первые три дня я ходила из угла в угол. Даже сделала тест! Не знаю зачем. Просто так, наверно? Просто, чтоб было? Чтобы все точно было, понимаете?
Две упрямые полоски были настойчивыми и четкими.
Все точно. Все есть. Он есть. Или она…это уже неважно, в принципе.
Еще один день трачу, чтобы осознать, но потом времени больше как будто бы нет.
Беру телефон и пишу:
Ответа приходится ждать достаточно долго, чтобы я начала нервничать, а потом бежать к телефону, роняя тапки.
Чуть не грохнулась по пути, блин…
Как-то холодно. Мне это уже не нравится, а внутри какое-то странное чувство растет…тревоги? Страха?
Да брось, Лиза! Естественно, ты волнуешься. Такая новость…
Сбрасываю ему адрес своей квартиры, и сразу ловлю ответ.
Все.
Мне не очень, конечно, хочется куда-то ехать — я все еще чувствую себе совсем неважно, тошнит постоянно и вообще…но рассказать ему почему-то сейчас важнее.
Я же должна? Поэтому? Или…жду чего-то другого? Не знаю. Я правда не знаю…
Собираюсь быстро. Надеваю платье-пиджак, шпильки, чтобы выглядеть шикарно. Так я могу скрыть волнение; когда хорошо выглядишь — чувствуешь себя в броне. Не знаю, как у других, но у меня так.
Темная машина приезжает через полчаса. Я сажусь внутрь, она медленно трогается.
В салоне стоит тишина.
Она какая-то неправильная, слишком…слишком! Знаете? Нехорошая. Я хочу спросить у Вахи, но что спрашивать — не могу придумать, поэтому закрываю рот и отворачиваюсь к окну. Долго смотрю на пейзаж. Как он сменяется с городского на сельский — лес, густые сумерки, грозовые, недобрые тучи.
Волнение внутри нарастает с каждым пройденным километром по отношению к
Конечно, я узнала, куда меня везут. Туда же, откуда я две с половиной недели назад сбежала. Я бы эту дорогу из тысячи, с завязанными глазами угадала бы…
Там мое сердце. И делай что хочешь, но там оно. Томится, ждет. Ждет же?
Стоп, почему я об этом спрашиваю? Я же знаю, что ждет…
Когда мы заезжаем в поселок, я бросаю взгляд на Ваху. Фонарь освещает его лицо, и я хмурюсь — под глазом очень внушительный синяк.
Откуда?
Снова хочу спросить, ведь наконец-то придумала вопрос. А не могу. Потеряла время…
Машина тормозит перед холодным, будто погасшим фасадом.
Нигде нет света, кроме одного окна на первом этаже.
Это…не то чтобы странно, но мне странно! Внутри что-то бьется, и я неожиданно боюсь открыть дверь и переступить порог.
Мне натурально страшно…
Что-то не так.
— Я буду тут, — слышу глухой голос Вахи, — На всякий случай.
На какой «всякий» случай? Мне это совсем не нравится.
По хребту проходит холодная волна.
— На…какой случай? — еле слышно спрашиваю, но он только поджимает губы и уводит взгляд в лобовое стекло.
Понятно. Ответа и тут ждать не следует, придется выяснять самой, как я понимаю.
Беру себя в руки. Придумала тоже! Успокойся! Ты просто себя накрутила. Сны всякие…они виноваты! Не ссыкуй! Давай!
Открываю дверь и выхожу на улицу. В этот момент Ваха шепчет:
— Помогите ему, Лиза…
Но так тихо, что я думаю — это нервы. Наверно, мне показалось…
Он ведь даже не поворачивается! Так и сидит сиднем…
Точно показалось.
Мотаю головой, дверь закрываю и поворачиваюсь к безжизненному зданию.
Сейчас оно кажется дважды пепелищем.
Колючим.
Опасным.
Обжигающим даже взор, что говорить о душе, в которой образовалась смута?
Пару раз сжимаю и разжимаю кулаки, а потом нос задираю и иду по дорожке к главному входу. Стук моих каблучков эхом разносится по тихой улочке.
На миг оборачиваюсь — машина по-прежнему стоит. Из окна с водительской стороны высунулась рука, в ней сигарета. Дым медленно ползет к небу, где даже звезд нет…
Усмехаюсь нервно. Ну…накрутила, да? Я же себя накрутила? Пожалуйста...
А сердце отбивает: нет, не накрутила. Все плохо. Я не знаю почему, что случилось, но все плохо…
Отчаянно смело нажимаю на золотую ручку и захожу внутрь.
Дом встречает меня тишиной загробной, а потом я слышу, как что-то с силой разбивается. Вздрагиваю.
Дверь за моей спиной с силой хлопает.
Я хочу обернуться и открыть ее снова, чтобы была хотя бы призрачная надежда…на что? На спасение? Какая глупость…но я хочу, только не успеваю.
Слышу глухой, хриплый смех со стороны кухни.
— Ну и? Чего ты еще хочешь,
Замираю.
Вглядываюсь в темноту, пока из нее не появляется хорошо знакомая фигура. Только я ее одновременно будто бы вижу впервые…
Пошатывается. Потом яркой вспышкой в комнату врывается свет, сопровождаемый тихим щелчком.
Я не морщусь, не моргаю, смотрю уверенно на него. И действительно вижу впервые…
Адам не брился уже несколько дней и на него это совсем непохоже. Но еще больше не похоже его состояние: он сильно пьян.
Я никогда его таким не видела.
Хмурюсь. Разглядываю жадно, подмечаю все: и сбитые кулаки, которые отлично вяжутся с синяком Вахи, и взгляд его бешеный. Загнанный. Злой, но полный боли и отчаяния. В руках почти выпитая бутылка виски.
Он делает большой глоток и даже не морщится, а усмехается, глядя на меня.
— Ну? Ты снова вернулась, да? — выставляет в меня палец, головой ведет, — Ой, нет. Прости. Пока что. Так ведь было? Трахнуться по старой дружбе, пока не встретила своего принца на белом коне.
Хмурюсь сильнее, но молчу. Не то чтобы я боялась…просто мне определенно не нравится это его состояние.
В нем как будто нет его…
Тем временем Адам делает еще один большой глоток, только глаз от меня не отводит. Будто боится, что меня здесь нет? Почему я об этом думаю? Не знаю…
— Ну и что ты молчишь? Так много в прошлый раз трепалась…и? Давай, блядь! Говори! Чего ты хочешь?! Трахнуться? Дыру мной заткнуть, а?! Ну?!
Продолжая усмехаться, он подносит бутылку к губам, но неожиданно переводит вектор — она летит в стену рядом с ним.
Резкий, глухой звук удара. Колотых частиц. И фонтан из осколков...
Я сильно вздрагиваю, сжимаюсь, когда децибелы мгновенно возрастают.
— ГОВОРИ, ЧТО ТЕБЕ НАДО!
— Я хочу поговорить!
Выдыхает смешок и кивает пару раз. Идет к дивану. Ему плевать, что на полу море стекла, а я делаю шаг непроизвольный вперед — волнуюсь.
Сердце стучит в горле.
— Адам, там же…
— Мне похуй. Говори.
Садится, смотрит перед собой. Не на меня. Мне остается только его затылок…
Я делаю еще один маленький шаг, разнося стук каблучков по комнатам.
— Почему ты…в таком состоянии?
— А чем тебе не нравится мое состояние,
— Догадаешься сам?
Усмешка.
— Боюсь вряд ли. Ты же хотела видеть меня настоящим — так вот он я. Что? И это не устраивает? — еще одна усмешка, — Понимаю.
— Я хотела не этого…
Глухой смех проникает мне под кожу. Он ненастоящей. Ядовитый. Злой. И полный боли…
Адам откидывает голову на спинку дивана, смотрит в потолок.
— Знаешь…тебя хер поймешь. Маленькая лгунья...
— Я хотела...
— Бла-бла-бла. Слышал. Поговорить.
— И кто это решил?
— А что тут решать? Достаточно посмотреть на тебя сейчас, — бросает притворно-хитрый взгляд на меня через плечо, снова отворачивается, — Вон стоишь. Жмешься. Ты же боишься меня, признай.
— Я не...
— ПРИЗНАЙ!
— Когда ты в таком состоянии?! ДА! Себя видел?!
Усмехается.
— А что нам делать, если это мое обычное состояние? Что если я все это время просто притворялся, а?
— Это неправда...
— Правда...хочешь правды? Давай ей в глаза посмотрим наконец, окей?
— Я не против.
Еще одна насмешка.
— Она не против...
Я ее игнорирую, покрепче сцепляя руки на груди.
— Какая же это будет правда, м?
— Что с нас хватит уже разговоров.
Молчу.
— Думаю, ты с этим тоже согласна. Это тупик.
— Адам…
— Нет, я серьезно! — бросает на меня еще один взгляд пьяных глаз, только без притворства, скорее полного печали, — Любовь…шутка ли? С чего я решил, что могу на нее рассчитывать?
В носу начинает колоть. Я не знаю, что ему ответить — смотрю и молча сжимаю себя руками, пока слезы копятся в глазах.
— Не плачь, Лиза. Хватит уже слез, — глухо шепчет, потом откашливается и давит еще один смешок, — Нас обоих они изрядно заебали, не находишь?
— Адам…
Но он не слышит, да и я не нахожусь с ответом. Слова просто теряются. Все слова, кроме его имени…
Он встает. Чуть не падает, и я снова шагаю к нему непроизвольно, потому что так отчаянно хочу помочь…но в меня летит предупреждающий взгляд и жест ладони.
— Не подходи! — рычит — замираю.
Выравнивается. Вздыхает. И поворачивается ко мне лицом, а на нем не одной эмоции — стена.
— Ты правильно сделала, что ушла от меня, — говорит сухо, ровно, — Вот и держись этой позиции. Не возвращайся больше. Мы развелись, и это не твой дом. Ты была во всем права.
— Адам, я…
— Хватит. Блядь, хватит уже, — отступает назад, — Я заебался объяснять. Ты не слышишь. Но хочешь? Окей. Я признаю! Да, я тебе изменял. Сколько раз? Хуй его знает. Я потерял счет. Их было слишком много. Ты спрашивала почему? Потому что это моя суть. Я — мажор и ублюдок, а любовь? Это тоже моя блажь. Мне было интересно, но мне не понравилось. У нее слишком высокая цена,
Открываю рот, чтобы сказать…что? Не знаю. А он не хочет слушать — делает еще один шаг и кивает на дверь.
— Уебывай из моего дома. Тебе здесь больше не рады. Живи свою жизнь правильно. Хорошо. Встреть мужчину, который тебя достоин. Того, кто будет тебя беречь и никогда тебе не изменит. Я — не тот мужчина. Я никогда не смогу дать тебе обещание, которое ты так хочешь от меня услышать. Просто не знаю как, понимаешь? Я не умею по-другому. Выбирая между тобой и остальными, я выбираю остальных. Так ты будешь цела. А я больше не буду эгоистичной мразью, которая думает, что у него еще есть шанс…
— Адам, что ты несешь? — еле слышно шепчу, делаю к нему шаг, а слезы катятся из глаз.
Срываются. Разбиваются, как я…
— Остановись…
— Это я и делаю. Останавливаю, Лиза. Тебя.
— Но…
— Уходи и никогда больше не возвращайся. Я тоже больше не приближусь. Клянусь.
— Адам…
— Уебывай! — повышает голос, и я вздрагиваю, теряя его во тьме, — Просто, блядь, уходи.
Шепот растворяется в глухом доме. Свет гаснет. Шаги отдаляют его от меня…
Такое ощущение, что сейчас был пройден какой-то рубеж, после которого уже ничего не будет так, как было «до»…
Я все еще завидую вам. Женщинам, которые могут легко взять и уйти от мужчины, даже если они любят. Потому что я не могу. Это выше моих сил. Сейчас включительно.
Все, на что меня хватило — отъехать к пункту охраны, набрать номер телефона и после разговора покинуть салон, где вдруг стало слишком душно.
Меня тошнит.
Держась за шершавую будку, меня так сильно тошнит и потряхивает, что я не разгибаюсь вообще. Снова и снова выворачивает. Ваха дает воду — я ее пью и все по новой.
Этот ребенок меня доконает…
Сначала его тупой папаша, а потом он. Или это сговор?
Злюсь. На губах ощущаю соленый привкус собственных слез и огня, который пылает в глубине моего сердца, потому что…блядь, если не он, я распадусь на части от ужаса и паники.
За него.
Что-то в его глазах…так сильно меня напугало. Слова? Я не обратила на них внимания, в них ведь нет…боже! В них ничего не было! Глупая попытка меня оттолкнуть и не грамма правды: он сдался. Вот что я услышала на самом деле. И нет, не в борьбе за мое сердце — он сдался в борьбе за себя, а это гораздо страшнее…
— Лиза, с вами все…в порядке? — слышу тихий голос Вахи, когда перестаю выплевывать на траву собственные легкие.
Мотаю головой. Отвечаю хрипло.
— Нет…
— Может быть, скорую?
— Не надо
— Тогда…
Поднимаю резко глаза.
— Я не узнавала о том, на что ты намекнул.
Поджимает губы и уводит глаза в сторону. Это меня бесит куда сильнее вдруг! Чем все остальное…чем я сама. Почему не узнала? Боялась? Да, наверно, так. Но теперь у меня уже нет пути назад.
На самом деле, его нет с тех самых пор, когда я впервые увидела этого мужчину, но сейчас я готова признать.
Я не брошу его никогда. Я не оставлю его. Ни. За. Что. Блядь! Считайте меня кем угодно, мне настолько плевать, что даже не буду тратить время и придумывать метафоры — они того не стоят. Ничего не стоит. Только тот, кто любил — поймет.
Не отрекаются любя.
Еще Алла Борисовна говорила — нет, не отрекаются. Я с ней согласна. Это просто невозможно — бросить его сейчас невозможно. Когда я нужна ему как, наверно, никогда раньше…
— Не отворачивайся от меня! — рычу, — Я хочу знать! Сейчас! Говори!
Ваха бросает на меня взгляд и снова уводит его в сторону.
— Я не могу.
— Не можешь, значит?! — делаю на него шаг, выбивая из рук бутылку с водой, — Не можешь?! Ты видел в каком он состоянии, блядь?!
Коротко кивает, и я щурюсь.
— И?! Тебя ничего не смущает?!
Ваха глубоко вдыхает, потом поворачивается на меня. Брови кустистые хмурит. Сейчас его синяк выглядит еще больше, чем при том скудном свете фонаря — мда…приложил он его знатно, конечно…
— Я не могу, — цедит, — У меня связаны руки.
Что-что, прости?! Пару раз хлопаю глазами, голову вперед подаю, будто если ближе буду, то смысл его слов дойдет до меня лучше. А то как же!
Поясняет.
— Все сотрудники подписывают договор, Елизавета Андреевна. О неразглашении. Мой имеет особые условия…
Блядь! Ты серьезно?! Какого черта?!
Хватаю его за грудки и ору:
— Какой на хер договор?! Ты охренел?! О чем ты думаешь?! О бабках?! Да?! Я сама оплачу твой штраф, если это принципиально и…
— Что здесь происходит?!
Голос гремит, прерывая зачатки моей истерики. Точнее, перенаправляя их.
Резко поворачиваю голову — Сай стоит скалой, хмурится. Взгляд тяжелый, даже злой. И ноздри еще дует, как дракон…
Прекрасно.
Отпускаю Ваху и злобно усмехаюсь.
— Наконец-то. Ты не сильно торопился.
Лицо Сая становится еще жестче. Конечно, я догадывалась, что мои пируэты в восторг приводят только Адама. Наверно, остальная часть его семьи считает, что я поступаю неправильно; что не имею на это никаких прав! Что я перегибаю. Знаете? Унижаю сильного мира сего. Отнимаю его авторитет.
Пошли вы все! Очень хочется заорать, но я не ору. В целом, насрать мне, что Салмановы теперь обо мне думают. Если верить Вахе, то к состоянию
Он делает на меня шаг и опасно шепчет.
— Думай, с кем ты разговариваешь, Лиза. Я тебе не Адам!
Да. Ты не Адам. Ты — мудак…
Агрессивно щурюсь.
— Об Адаме вспомнил?! Видел, в каком он состоянии?!
Сай поджимает губы, потом смотрит в сторону померкшего особняка.
Еще мгновение — кивает и поворачивается к своей машине с коротким «ясно».
Что там тебе ясно?! Я не успеваю уточнить — он слишком быстро идет, и я прекрасно понимаю, что сейчас не до этого тупо! Бегу следом.
— Стой! Я поеду с тобой!
— На хер иди, Лиза.
Козлина!
— Он — мой муж!
Резко поворачивается и рычит.
— БЫВШИЙ! Забыла?! Он твой
И вот вроде бы, он говорит правду? Я с ней согласна, не буду спорить, только мне слышится в его словах жирное обвинение. Мол, твоя вина. Все это — твоя вина! Его не волнует, почему и зачем — главное, что младшему брату плохо. Наверно, я могу это понять, поэтому и злость моя тухнет. Точнее, говорит не так ярко, но шепчу я твердо в ответ.
— Я поеду с тобой.
Это не вопрос. Это не просьба. Так я ставлю его перед фактом, а все выяснения наших отношений — идут на хер. Это сейчас не принципиально. Мне, ему…Сай это тоже понимает. Всего мгновение стоит друг напротив друга, потом он коротко кивает.
Пулей оббегаю машину, а стоит только двери хлопнуть — срываемся с места.
Я бы даже улыбнулась. Никогда не подумала бы, что у нас со старшим Салмановым будет своя команда по спасению мира, но вот мы здесь — и это странно. Нет, я хорошо отношусь к Саю, даже несмотря на тот бред, который он вздумал тыкать мне в лицо, но мы никогда не были близки…
Он просто старший брат моего мужа. Мы ни друзья, ни враги, семья ли? Тоже не знаю. Все эти годы что-то между нами стояло стеной, и это был не мой выбор. Адама. Только сейчас я понимаю — это он ее построил. Но зачем?
Тачка тормозит с визгом, отвлекая от вопросов. Я упираюсь в торпеду, чтобы не треснуться о неё носом, Сай бросает на меня взгляд и тихое:
— Прости.
Плевала я!
— Пошли скорее!
Только дотрагиваюсь до ручки — Сай вдруг хватает меня за локоть. Тормозит. Когда я смотрю на него — он на меня уже нет. Куда-то в приборку пялится, не мигает, говорит глухо.
— Лиза, ты многого не знаешь о нем…
Вы бы знали, как меня заколебало это слышать!
Вырываю руку.
— Мне плевать! Пошли! Он же там один!
Поднимает глаза. В моих слезы стоят, и я уже совсем не злюсь. Умоляю.
Что мы здесь делаем, Сай? Пожалуйста, пошли. Он же там один…
— Адам очень не хотел, чтобы ты знала о его прошлом, — говорит тихо, я моргаю, чтобы обрести фокус — теряю слезинки сразу.
Всхлипываю еле слышно.
Мотаю головой.
— Я пойду. Мне плевать на все. Я…пойду.
Потому что хватит! Ну серьезно! Хватит пытаться меня защитить от чего-то, хрен пойми чего вообще! Мне плевать…
Все, что есть в моей голове: он там. Он один. И ему очень-очень плохо…
Больше Сай не пытается меня остановить. Кивает коротко, покидает машину. Я за ним следом, только даю себе мгновение на то, чтобы вернуть самоконтроль.
Который исчезает тут же, когда мы заходим в дом.
Все вокруг — осколки. Видимо, когда я выбежала из дома, Адам хорошенько прошелся по интерьеру кувалдой. По крайней мере, я надеюсь, что не руками. Света нет. Он не выключен — выбит. Шикарная люстра вон свисает, как уродливая макаронина.
Фотографии…рамки валяются на полу. Статуэтки. Вазы. Картины. Диван…он вспорот. Обивка валяется облачками на горе пепла, как последний оплот чистоты или типа того…
Я на все смотрю и глазами только хлопаю, потому что говорить не могу. Сердце стучит в горле, в висках отдается тупая боль, а потом я резко смотрю в темноту. Туда, где снова бьет один-единственный источник слабого света и слышится одно-единственное доказательство, что в этом доме есть кто-то живой.
Звон.
Бутылка? Стакан? Неважно. Я слышу звон и знаю, что он там. Но…вдруг понимаю…
— Иди, — шепчу еле слышно, а сама отступаю вправо к лестнице.
Там две огромные двери, а за ними столовая с огромным столом из дуба. Дальше терраса. Прямо как я мечтала: место, где собиралась бы вся наша большая семья, которую я запланировала, когда сказала ему «да»…
— Я буду там.
Сай не спорит, кивает слегка и идет к свету, хрустя осколками по полу.
Я знаю, что могла бы пойти, но должна ли? Нет. На самом деле, нет. Мне не нравится думать так, но я развелась с ним. Я хотела сделать ему больно. Я хотела вытащить его из зоны комфорта, чтобы раскрыть все его тайны. Чтобы заставить говорить! Поэтому да, я действительно в каком-то смысле, наверно, виновата, что Адама так подкосило.
Я его подкосила.
Но самое главное, мне кажется, что при мне он и дальше будет исполнять. Адам так боится, что я что-то узнаю…нет, он ничего не скажет. Это ему сейчас нужно — говорить. Со мной не может? Пусть поговорит с братом. Сай — единственный вариант. У них с Адамом очень сильная связь, он ему доверяет, поэтому я и позвонила. Ему. Не Али или Натану Альбертовичу, а именно Саю…
Он должен помочь.
Тем временем я отодвигаю стул и сажусь, даже не подозревая в какую клоаку себя загоняю…
Пустой дом имеет очень хорошую акустику, замечали? Конечно же, да. Но знали ли вы, что если в доме разнести все в щепки, то слышимость тоже увеличивается? Нет? Теперь знаете.
Я отчетливо слышу, как открывается дверь. Потом смешок Сая. Ненастоящий, то есть невеселый, а такой, что должен подчеркнуть вроде бы и беззаботность, вроде бы и несущественность произошедшего, но главное — показать: я не сержусь. Все нормально.
— Не вписался в поворот? — говорит небрежно, и я слышу раздавленный, ответный полусмешок, полустон Адама.
— Агап. Не вписался.
Его речь сложно понять. Она стала еще хуже, пьянее, чем полчаса назад. Когда он успел так накачаться — вопрос риторический, конечно. Столько выжрать и говорить членораздельно? Не надейся.
Я напрягаю слух и все свои способности разбирать нечленораздельное, а потом слышу вздох.
Дальше двигается стул, царапаясь о плитку ножками.
— Ну что случилось, Адам?
Адам тихо смеется. Но не так, как я бы хотела, чтобы он смеялся. Нет бархата, только осколки…
— Я выгнал ее на хер. Приезжала…пошла она! Отсюда…подальше.
— Кто?
— Рассвет…моя Лиза.
Сердце подпрыгивает, когда звучит мое имя — Сай молчит недолго.
— Зачем ты ее выгнал? Хотел же, чтобы вернулась…
— Хотел, а потом понял. На кой хер? Я же, блядь, дерьмо…больно ей делаю. Я больше не могу смотреть, как ей больно, брат…не могу. Это…так бьет в ответ, что я не…
Что-то падает.
Осколки множатся…
— Блядь. Разбил…
Еще один смешок.
— Она бы убила меня…выбирала посуду эту сраную. Дом создавала для меня, а я…сука, достоин?! Да как же!
Удар. Гремит еще больше стекла, разбиваясь о плитку с таким остервенением, что я вздрагиваю всем телом.
Сай вздыхает.
— Адам, успокойся. Ты просто перебрал и…
— Да нихера! Открой глаза!
Грохот — я снова вздрагиваю. Ножка стула опять царапает пол, за ней сразу вторая.
— Куда тебя понесло?! Там осколки!
Борьба.
— И ЧТО?! — Адам орет в голос, снова борьба — толчки, — Да пусти! Какая на хер разница?!
— А ну! Угомонись, или я тебя быстро угомоню сам!
— Думаешь, что я боюсь?! — усмехается и снова повышает голос, — Да посмотри на меня!
Шлепок.
— Смотри, блядь! Я уже мертвый!
— Ты че несешь, придурок?! Охерел?!
Опять борьба. Удары. Стуки. Грохот.
Все это кружит-кружит-кружит вокруг меня, дерет душу. Его тяжелое дыхание, отчаяние, выраженное в хрипах и стонах, а потом в реве…
— Отвали от меня!
Прикрываю уши руками, которые трясутся так сильно… в его голосе стоит то, что я не готова услышать…
Боль, выраженная в рваном тоне, в…какой-то абсолютной точке, до которой он дошел, сжираемый изнутри чем-то, что он не может озвучить…
И это до жути пугает.
Я еле дышу, слез не чувствую, но знаю, что они есть…
И у него есть…
Я знаю. Не вижу, но слышу — есть. Они до чертиков пугают Сая.
Слышится еще один звук удара, а потом его тихий, до ужаса надрывной, его шепот…
— Адам, да что с тобой происходит?
Адам начинает чаще дышать.
— Адам? Адам...твою мать! Адам!
Я резко поворачиваюсь и порываюсь встать, чтобы ворваться на кухню и быть рядом. Так сложно оставаться на месте…Я ведь дико хочу быть рядом с ним. Сама на грани истерики…держусь исключительно на адреналине.
Уже делаю шаг, но слышу…
— Я…блядь, я такая мразь…
Слова бьются. Рассыпаются. Обдают меня холодом, мурашками. Со всех сил сжимаю край стола, задерживаю дыхание, а его ломается еще больше…
— Как же я себя ненавижу…Не надо было…не надо! Приближаться к ней. Нельзя. Я же знал, что нихера не получится…Так старался нормальным быть, а я не могу! Я больше не могу…это мое наказание. За то, что я сделал!
— Адам! — Сай повышает голос, — Да о чем ты говоришь?! Что ты сделал?! Какое на хер наказание?! О чем ты?!
Глухой выдох.
— Меня это раздирает на части…— шепот, и в ответ Сай тоже шепчет.
— Не молчи, малой. Ты же знаешь, я всегда за тебя всех порву. Рассказывай. Ты можешь мне доверять...
Его голос тоже рвется. Мне на миг стыдно, что я слышу все это, но лишь на миг…Потом. Потом я сделаю вид, что этого не было, но сейчас — я должна все знать…
— Ты помнишь…ту вечеринку? Новогоднюю? Университетскую?
Холод доносится даже до меня, хотя я понятия не имею, о чем речь. Но судя по тону Сая, меня не глючит — это что-то «ледяное», настолько плохое, что безжизненное…
— Да… почему ты…Стой, ты говорил…
— Я помню, что я говорил. Это была ложь.
— Ты был там?
— Все там были. Абсолютно все…
Тишина разъедает и одновременно заставляет сердце биться чаще. Я уже рук не чувствую, так сильно сжимаю стол.
Шаги.
Сай будто мотает головой.
— Ты не мог в этом участвовать! Я тебя знаю! Ты бы этого не сделал!
Глухой смешок.
— Но я участвовал.
Снова тишина…
В чем? В голове долбит всего один вопрос...
— Мы с Али приехали уже навеселе. Тамара была там. Она жалась в углу, мы удивились, что ее вообще пригласили, обменялись остротами между собой и ушли бухать дальше. Отмечать… — горько шепчет, — Потом были наркотики. Блядь, их было столько…Я помню, как сидел в комнате и рук не чувствовал…все мазалось. Мне было плохо, и я понять не мог, где реальность, а где приход…И я слышал. Крики. Из соседней комнаты. Я их слышал! Не понимал. Они казались чем-то…нереальным, Сай...они были такими нереальными...Только внутри я...я вру себе, но на самом деле... я знал, что там происходит что-то очень плохое.
— То есть тебя там не было?
— Я был! Всего через стену!
— Но...
— Надо было встать! Как ты не понимаешь?! Я
— Адам…
— Она шла к окну! — упрямо тараторит дальше, — А я смотрю. Просто. Блядь. Смотрю. И не могу пошевелиться! Вижу, как за ней выходят эти мрази…ухмылки их! Нет, оскалы! Они что-то говорят мне, но я не слышу. Все смазано. И четко лишь то, как она залезает на подоконник и прыгает…
Медленно опускаюсь обратно на стул, сжимаюсь. Адам всхлипывает — это по мне бьет сильно, и я жмурюсь. Не хочу этого слышать. Это больно слышать, но я снова не понимаю, насколько яма глубока…
— Я столько раз в кошмарах это видел...и всегда у нее не было туфли...
Еще один всхлип.
— Я сидел...я все видел, слышал, но я не помог. Меня вытащил Али. Мы сбежали. Испугались. Потом были разборки, но все молчали — ты знаешь, все всегда молчат! Своих...мы
Злость проникает в его голос, а Сай откашливается.
— Адам…
Снова шаг.
— Ты же понимаешь…что ты не виноват? Не ты был в той комнате.
— Я ей не помог, Сай!
— Ты не мог этого сделать.
— Если бы я не ужрался! Этого! Бы! Не! Случилось! Она была бы жива!
— Адам, очнись! Ты был один! Сколько их было?! Старших?! Сколько?!
— Какая разница?...Я даже не попытался ей помочь, я...
— Ты хорошо себя в восемнадцать помнишь?! А?! Ты еле подтянуться мог хотя бы раз! Я прекрасно знаю,
— Я...
— Нет, Адам! Не смог бы! — рявкает он, потом быстро идет — наверно, к нему, ведь дальше я слышу звуки, схожие с…объятиями? И тихий-тихий голос, — Мне тоже жаль, что это произошло. Девчонка такого не заслужила, но…
— Ей только восемнадцать стукнуло!
— Тебе тоже! Их было больше! И они были сильнее!
— Я просто слабак...
— Нет, твою мать!
Но он будто не слышит…
— ...И она…она…она не одна из нас! Никто за нее не заступился! Представляешь, чтобы такое случилось с кем-то из нашего круга?! Да никогда!
— Ты в этом не виноват! Ты ее туда потащил?! Ты ее заманил на вечеринку?!
— Нет…
— Ты к ней прикасался?!
— Я бы никогда не взял женщину силой...Никогда!
— Тогда почему ты винишь себя?! Когда это были
— Это еще не все, Сай… — жалобно шепчет, — Это только начало…
— Адам?
— Помнишь…через неделю я разбил мустанг?
Вздрагиваю.
— Да…
— Отец был в гневе. Он, наверно, подозревает, что я врал тогда…намекал ведь много раз…
— Даже если подозревал, то он знает, что ты к этой мерзости отношения не имеешь!
— Мерзость… — глухо усмехается Адам, — К этой нет.
— Не понял.
— Ты помнишь, как он тогда разозлился? Орал…ты же был с ним. Ты должен помнить…
— Я помню. Он попросил Изи приехать и проследить за тобой…
По моей коже при упоминании Изольды почему-то идут огромные мурашки.
Она мне не нравится.
Если поначалу, я восхищалась ее внешним видом, то чем больше сталкивалась — тем противнее было послевкусие. Не знаю почему. Я с Адамом никогда не делилась своими мыслями, боялась, наверно, обидеть? Но сделать с собой ничего не могла…
А теперь. Мне совсем не нравится, что в этой ужасной истории возникает это блядское имя.
Тем временем Адам горько усмехается.
— И она приехала…
Тишина. Сай долго ждет, но слишком быстро теряет терпение…Не знаю почему, что он увидел, раз вдруг слышится такое напряжение в его голосе.
— Адам, что ты хочешь сказать? Продолжай!
— Не могу… — еле слышно шепчет, а я, как наяву, вижу, что он мотает головой и старается опять сбежать.
Слышится возня, но Сай сейчас явно сильнее. Давит…
— Адам, блядь! Говори!
— Я не могу…не могу…Я…
— Адам!
Его дыхание становится еще тяжелее. Время течет, как озеро. И да, я знаю, что озеро не течет — в этом и смысл. Потому что все три, часовые стрелки замирают…
— Ада…
— Она…она угрожала мне.
Сай шумно выдыхает. Но Адам не слышит — шепчет дальше.
— Она сказала, что у нее есть доказательства, что я был там. Что это я сделал с Тамарой... Она сказала, что это моя вина. Что я виноват! И я знаю, что виноват...Мама...Изи сказала, что все ей расскажет. Отцу. Тебе...И она сказала, что вы поверите...что никогда больше...не...я никогда больше не буду их сыном...они...ты...Она…она угрожала, если я не…блядь!
— Что ты должен был делать взамен на ее молчание, Адам? — старается сохранять спокойствие, но это сложно.
Потому что интуитивно он, как я, вдруг все понимаем…
Не знаю, как это работает…
Просто ты слышишь, как тяжело дышит человек, которого ты любишь. И все понимаешь…
— Она говорила… — еле слышно шепчет, — Она говорила, что я должен быть с ней. Она говорила, что мне понравится. Потом говорила, что я похож на Кристиана.
Кто такой Кристиан?...
— …Потом… — тихо всхлипывает, — Она стала водить меня…по всяким местам. Я не мог отказаться. Это было плохо, но стало бы хуже. Мама бы не выдержала, и я ходил…Она заставляла делать разное. Говорила, это мой единственный шанс быть адекватным...Сначала я не верил, но потом...потом поверил. Потому что на самом деле стало легче. Не было ярости. С каждым разом всего становилось меньше...Она говорила, что это единственный способ сдерживать мои…порывы. Агрессию. Ее нужно сублимировать. Секс — это единственный выход, который у меня есть. Потому что я похож на него. Мне ничего не поможет, потому что я…я похож на него! Папа ошибается. Она говорила, что он…он ошибается. Мне ничего не поможет. Только она. Она знает выход…
— Адам...
— Лиза...
Вздрагиваю от своего имени, а Адам шумно выдыхает.
— Я ее так люблю, Сай. Она — единственное, что...важно, понимаешь? Я ее так люблю. Моя Лиза. Девочка моя...Я...Хотел ее защитить. Я так хотел...я...Она же мой свет. Рядом с ней тоже было лучше, но по-другому. Ушло, а не становилось меньше, понимаешь? Я все еще чувствовал рядом с ней, не было пустоты, а наоборот...Просто не было плохого — только тепло...Но потом...она...Я сделал ей больно.
Что?...
Не понимаю. Хмурюсь...не было такого!
— После первой командировки...
Что "после первой командировки"?! Ну да! Было неожиданно, порочно даже, запретно, но больно?! С чего ты взял?!
— ...Синяки...на ее теле...
Ах вот оно что. Но, простите...у нас такое было не один раз! Ну да, тогда было больше, но...твою мать! Чтобы такая мелочь привела к таким последствиям?! Ты не пробовал со мной просто поговорить?!
— ...меня сорвало. На ней. Я просто не мог себя сдержать! И я сделал ей больно. Надо было уйти сразу, твою мать! Изи права была! Я не способен на нормальные отношения! Она говорила, что секс — это только тело. Рядом с Лизой секс стал...большим. Это была любовь, но в тот вечер...Надо было тогда развестись...Но....Я не смог! Потерять ее все равно что подохнуть! И я...все они...Я хотел ее защитить...сбросить стресс там, чтобы ее это дерьмо не касалось! Я знал, что поступаю нечестно. Знал, что это неправильно...Но по-другому...не было выхода! Уйти от нее выше моих сил. Эти...они ничего не значат! Я клянусь! Я люблю Лизу...я ее люблю...
Я не могу это слышать. Он говорит дальше — про грязь, про ненависть, про свои эмоции, но слова исчезают. Его дыхание — оно ворует смысл. Связи. И это уже набор каких-то звуков, какофония…
Истерика…
Встаю резко и выхожу на террасу.
Я просто не могу слушать это дальше…
Сколько проходит времени — не знаю. Я стою и смотрю на темный пруд, который обнимают плакучие ивы.
В небе висит луна.
Она освещает ровно стриженный газон синим светом. И меня, наверно, тоже.
Задумываюсь.
Ха, как забавно, да? Когда правда открывается, все становится светлее…вон и звезды загорелись…
Наконец, за спиной раздаются шаги, но я не оборачиваюсь. Продолжаю смотреть на небо и потирать палец, где все еще чувствую
— Я уложил его спать, — говорит тихо Сай, подходит и встает по другую сторону от широко распахнутых, стеклянных дверей.
Бросаю на него взгляд.
Луна-проказница не скрывает, что глаза у старшего Салманова на мокром месте. Но мы об этом никому не расскажем никогда. Это что-то личное. Что создает между нами связь, которую мы не смогли создать за пять лет.
Семейное. Теплое.
Не зря же говорят, что горе объединяет…
Сай молчит.
И я бы молчала, но это в другой жизни...
— О какой вечеринке он говорил?
Чувствую короткий взгляд на своей щеке, но это ощущение быстро пропадает. Сай снова гипнотизирует озеро перед собой, говорит хрипло...
— Это случилось, когда Адам только поступил в универ. Его после Ясмин занесло сильно. Родители переживали, я тоже. Но такое случается...особенно в первый раз тяжело.
— Тогда он
— Ага. Наркотики, выпивка, приводы. Дрался очень часто. Злился постоянно. Отец пытался воздействовать, но Адам...не работало ничего. Время близилось к Новому году. В нашем кругу принято закатывать вечеринки. Студентики...сама понимаешь.
— Да.
— С Адамом девчонка училась.
— Тамара.
Медлит, но кивает.
— Да. Она не из нашего круга, поступила по заслугам.
— То есть бюджет.
— Ага. Умная...была.
— Они дружили?
— Нет. Адам тогда ни с кем не дружил, кроме Али. Тот его старался в рамках держать. Вроде и вписывался за ним следом, но чтобы присмотреть. Понимаешь?
— Понимаю...
— Они пошли на эту вечеринку. А там... Тамару туда, думаю, заманили просто. Она отличницей была, но даже не типаж. Обычная такая...Скорее всего...кхм...это был спор или что-то вроде того.
Ошарашено смотрю на Сая, но тот хмурится и не отвечает мне. Только перед собой. Однако говорит...
— Знаю, о чем ты думаешь. Что за мерзость? Но, Лиза, деньги развращают. Иногда ты думаешь, что можешь себе позволить все.
— Ты знаешь...кто это был? Кто это сделал с ней?
— Выяснил. Надо было убедиться, что Адам не при чем.
— Ты сомневался?
Пару мгновений снова молчит, но потом головой мотает.
— Нет, я знаю, что он на такое зверство неспособен. Отец нас не так воспитал, да и он...Он просто не смог бы. Не тот он мужчина. Даже сейчас не тот! А тогда? Точно нет, но...мне надо было знать наверняка.
— Я даже спрашивать не буду. Он не мог.
— И ты права. Меня уверили, что его в том списке мразей не было.
Наконец он смотрит на меня тяжело так...серьезно. Между бровей закладывается внушительная морщинка...
— Ты никогда не задавалась вопросом, почему мы держимся особняком?
— Всегда казалось, что это как-то связано с вашей...религией?
Слегка улыбается и мотает головой.
— Нет. Это как раз связано с такими вот ситуациями...Эта грязь...К сожалению, такое случается чаще, чем хотелось бы. Мы с такими людьми не общаемся и дел не ведем никогда, но они есть. Деньги...
— Развращают.
— Да...
Опускаю глаза. Мне снова хочется молчать, но шепчу слово, которое оставляет на языке неприятное послевкусие.
— Она его изнасиловала, Сай.
Он резким движением потирает нос и опускает глаза в пол.
— Да…я…я…блядь! — рычит, злится, с остервенением толкает дверь, так что она почти добавляет разрухи и осколков, и только чудом остается целой, — Я убью эту старую суку! Я ее просто уничтожу! Тварь! Я…
Меланхолично вздыхаю.
— И какой в этом смысл?
Резко переводит взгляд на меня, лицо перекашивается оскалом-усмешкой.
— Какой в этом... смысл, прости?!
Еще раз вздыхаю и поворачиваюсь к нему лицом. Разглядываю его недолго и вижу боль, обиду, злость, но на себя больше — не уберег, вовремя не заметил, не помог. Я понимаю…я чувствую все то же самое. И ненависть его к этой мрази разделяю, только не это сейчас самое важное.
Адам — он важнее…
— Кто такой Кристиан?
Сай тихо фыркает.
— Папин брат.
Хмурюсь.
— Почему я о нем никогда не слышала?
— Потому что...мы о нем не говорим.
Осознание резко бьет по голове.
— Он...был развращен, да?
Я вижу, как сильно напрягаются желваки у Сая, и мне не нужно слышать, чтобы понимать...
— Как они связаны с этой...?
Не могу подобрать слова...
— Они должны были пожениться, но он сдох раньше.
— Он умер?
— Не сам. Его убили. Выстрел в сердце и, поверь, никто по нему скучать не стал.
— Кроме, очевидно...
— Пожалуйста, хватит...
Неприятно. Даже стыдно? Понимаю...
— Ты...знал, что она...в смысле...что такое...возможно?
— Пошутила сейчас?! — рычит, — Если бы я мог предположить, что эта тварь...Я бы...клянусь, я бы задушил ее собственными руками и, клянусь еще раз, меня бы не мучала совесть!
Понятно...
— Чем он занимается, Сай? В своих командировках?
Снова вытирает нос и уводит взгляд в сторону.
— Он ездит по объектам и решает...некоторые проблемы.
— Какие проблемы? — осторожно интересуюсь, дергает плечами.
— Разные. Добыча нефти — дело опасное. Бывает. Когда случаются аварии, нужен человек из верхов, который приедет и наведет порядок.
Замираю.
Пару раз хлопаю глазами.
Что, простите?!
— То есть он регулярно встречался...с пострадавшими?
— Типа того.
— Чтобы окончательно все точки выставить...Он ездил по местам добычи, когда случались ЧП, смотрел людям в глаза, а они его поносили и винили за смерть своих близких?! Я ПРАВИЛЬНО ПОНИМАЮ?!
Сай кусают губу, но в глаза мне не смотрит.
Охренеть!
Серьезно?!
— Вы...вы охренели?!
— Тормози!
— Тормози?! Вы сбросили на него все дерьмо?!
— Он никогда не говорил, что ему в тягость! Наоборот!
— А ты бы сказал?! Он же так боялся разочаровать вас с отцом, а вы...
Прикладываю трясущиеся пальцы ко лбу.
Теперь мне понятно.
Адам...он может быть стальным. Для всех. Но я знаю...его душа другая. Она бережная, ласковая, нежная. Ранимая. Он редко позволяет ее увидеть, но мне можно...Я ее видела. Он не врал — пускал меня туда всегда; там, где тепло и слабо. Туда, где нет брони и масок. Туда, где он — это он, и там, где место есть только для меня...
— Вы так часто повторяли, что он с детства был чувствительным, а потом взяли и кинули его в бассейн с акулами...
— Не утрируй, твою мать! Адам — взрослый мужчина!
— И что с того?! Это значит, что он не может чувствовать?! Что он не переживает?! Да хера с два!
— Я тоже этим занимался!
— Если ты можешь выдержать, не значит, что остальные на это способны! У каждого своя грань, чтоб тебя! И потом...Давай ты не будешь тут мнить себя непонятно кем, ладно?! Только не ты! Или напомнить, как рыдал, когда сына своего впервые увидел?!
Сай опасно сверкает глазами, но ничего не говорит. Потому что нечего сказать...
Он понимает, что облажался. Знает...
И я отступаю. Скандалом делу не поможешь...
— Сай, ты же понимаешь, что ему нужна помощь? — спрашиваю тихо, он хмурится, — Профессиональная, я имею в виду…
Хмурится сильнее, но глаза в пол опускает.
Боже! Упертые бараны-Салмановы…
— Я знаю, что вы плохо относитесь к психологам. Адам всегда называет их шарлатанами. Но это не слабость — ему нужна помощь. И это не слабость…обратиться за помощью.
Вздыхает, достает из пиджака сигареты, но не спешит зажигать. Крутит их в руках, задумчиво вглядываясь в ночь. И, наконец, говорит…
— Ты права, только вот он вряд ли согласится…А эта…
— Сейчас самое важное — он. Не месть, он. Этой мрази даже в стране нет, поэтому не думай о ней сейчас. Адам — ты должен убедить его обратиться за помощью.
Сай хмыкает, но кивает.
— Было бы это просто еще…
Открывает пачку. Тут я улыбаюсь и делаю на него шаг, кладя руку сверху. Удивленно поднимает глаза.
— Я думаю, что с этим я тебе помогу.
— И как же?
— Я беременна, Сай.
Застывает. Потом его глаза округляются, он резко смотрит на мой живот, потом зачем-то оглядывается и снова на меня — зло…
— И ты молчала?! Я бы никогда не позволил тебе во всем этом участвовать!
— Мне и не нужно твое позволение.
— Как заговорила! Глупая девчонка! Это все — такой стресс! Ты о ребенке подумала?!
— Я только о нем и думаю! — цежу в ответ, отступаю и облокачиваюсь на дверь сложа руки на животе, будто защищаю его.
Молчу недолго. Провожу ладонями пока еще там, где нет и следа
Шепчу.
— Как думаешь? Ему будет лучше, если его отец сойдет с рельс? Не дай бог, что-то сделает с собой? Или просто нажрется и впечатается куда-нибудь? И никогда его не увидит?
Поднимаю глаза — в них опять стоят слезы.
— Нет. Не будет. Адам нужен ему. Он нужен…мне…нам. Понимаешь? Но сначала ему нужна помощь. Он должен понять, что не виноват. И все эти пять лет — он был лучшим мужем. Собой. Вот он настоящий, а не та чушь, которую навязала эта сука!
Повисает пауза. Кажется, я вижу во взгляде Сая уважение, киваю.
— Только…
Уголки губ дрогают в улыбке.
— Ну конечно…только? Ты без оговорок не можешь.
— На этот раз она логична.
— И в чем ее суть?
— Адам не должен знать, что я все знаю.
Выгибает брови.
— Не говори ему, что пришел сюда не один. Скажешь, что я позвонила и просила приехать, чтобы помочь ему, но меня здесь сегодня не было. Ясно?
— И…почему?
— Если он узнает, что я в курсе — это будет лишним стрессом. Ты же знаешь…Адам — самый гордый человек в этом мире. Это его ахиллесова пята. Нельзя по ней бить сейчас. Да и потом...скажи, по какому мужчине не ударит...такое?
Не отвечает, потому что знает: это за гранью. Это уже слишком. Мужчину можно уничтожить и меньшим, а так? Тем более...
Киваю еще раз.
— Поэтому ты должен молчать. Он сам расскажет, когда будет готов — я в это верю. Ты об этом позаботишься. Помоги ему. Я же могу на тебя положиться?
Цыкает.
— Он — мой младший брат, Лиза! Работа...она и на меня влияла, конечно, и да, это тяжело! Да! Но я не думал...а тут...я...естественно, я сделаю все, что могу! Даже больше!
— Хорошо. А я пока уеду… — хмыкаю, отрываясь от своего места, — Паша купил дом в тихом, спокойном месте. Поживу пока там. Подальше от стресса…
— Тоже логично.
— Да…— бросаю на него взгляд, — Я не хочу уезжать. Хочу быть рядом с ним, но он не готов…Это обидно, ведь в горе и радости…
— Я передам ему твои слова.
— Скажи, что я буду ждать весточки. Хорошо?
— Хорошо.
Киваю и поворачиваюсь к выходу, но в спину мне вдруг летит…
— Я же могу сказать ему о ребенке?
— Ты
— Он ради тебя их свернет, Лиза. Если я скажу, что ты на самом деле от него уйдешь — послушает. Дошел уже до точки невозврата, теперь точно послушает.
Слегка улыбаюсь.
— Знаю…думаю, что он...наконец-то рассказал, потому что подумал, что я уже ушла.
— А ты ушла? — тихая надежда в голосе заставляет меня улыбнуться уверенней.
Я поворачиваюсь лицом к Саю и слегка жму плечами.
— Боюсь, я его никогда не брошу на самом деле. Я люблю его. Несмотря ни на что. Я так сильно люблю его, что буду рядом...даже после всего. Развод — херня. Он всегда был херней. Попыткой заставить его...прекратить вести себя так! Услышать меня! Я хотела, чтобы он меня услышал и понял, но...теперь это значения не имеет. Я приняла решение.
— Какое?
— Адам — мой муж. Отец моего ребенка. И я его, твою мать, не брошу! Дура? Наверно...
— Ты не дура, Лиза. Он тебя правда очень любит. Никого так не любил никогда...
— Знаешь? Я так долго мучилась вопросом...почему? Почему он спит с ними? У нас же все так хорошо, он меня любит, и я это знала! Всегда знала, даже в моменты отчаяния, но тогда почему?
Сай поджимает губы и прячет глаза.
Хмыкаю.
— Теперь я, наверно, больше понимаю. Я не простила его, передай это тоже. И не готова простить, но я готова дать ему шанс ради того, что у нас было, есть и может быть. Ради нашего ребенка... Только сначала он должен обратиться за помощью. Скажи, что нам нужен
— Я тебя понял.
— И скажи... — голос падает до шепота, — Что тогда...я говорила все это, но думала о нем. Потому что я всегда хотела, чтобы это был он. Ладно? Передай. Он поймет.
Сай слегка кивает, и я покидаю дом, полный осколков не только вещей, но и душ. Всех нас, кто теперь повязан в этой истории. Но я верю, искренне и глупо, возможно, верю! Что все еще можно собрать. Если постараться...
А ради такой любви, как наша? Стоит не только стараться изо всех сил, но и биться с особой жестокостью.
Перевожу взгляд в окно, а сама недобро усмехаюсь. Ну, Изи, подожди. Совсем немного. Ты так пожалеешь, что твоя вонючая душонка не сгорела дотла или не захлебнулась в ботоксе, который ты себе вкалываешь. Это я тебе обещаю.
Ведь за него я сотру тебя с лица земли.
— Паш? — говорю ровно, тихо, серьезно.
Паша сразу это чувствует и напрягается.
— Что случилось?
— Я приеду через полчаса примерно. Будь дома, окей? Есть разговор.
— Интригуешь?
Вроде усмехается, но я чувствую, что это маска. Прячет волнение. Не стоит. Со мной все хорошо. Теперь ведь моя очередь сильной быть ради него, и я буду.
Все ради тебя...
Ради
Кладу ладонь на живот, как будто теплым одеялом укрываю.
Ничего, малыш. Мы с тобой бойцы. На такое способны вместе, что закачаешься! А нашему папе нужны сейчас именно такие бойцы. Чтобы закачаться можно было...
Голова трещит по швам.
Я давно это состояние не ловил, но я хорошо его помню. Только в этот раз оно другое. Бухло не забрало воспоминания…
Всю ночь мне снилась Тамара. Смешная девчонка, которая вечно задирала нос повыше и старалась не реагировать на насмешки.
Мы не были друзьями, но она мне нравилась. В смысле, как человек она, наверно, была классной. Иногда я жалею, что не знал ее, но больше я жалею, что в ту, роковую ночь принял слишком много и не смог ей помочь.
Это режет меня изнутри.
Именно та ужасная ночь стала отправной точкой, а дальше все — снежный ком. Одно за другое цеплялось, катилось. Я держал изо всех сил. Поклялся себе, что стану сильнее. Чтобы в следующий раз помочь! И я стал. Физически. Но чем больше набирал массу, тем сложнее было удерживать этот ком.
Он становился все больше…
И наконец кости сломались, руки не выдержали.
Все рухнуло.
Я помню каждое слово, которое вчера сказал. Ненавижу себя больше. Теперь и Сай в этой истории со мной. Теперь он знает. А я чувствую себя таким ничтожеством…
Чертов слабак. Сраный трус. Ебанный, слабый трус.
Всю ночь мне снилась Тамара. А в какой-то момент, когда она повернулась — это была уже Лиза. Избитая, уничтоженная, изнасилованная Лиза. Моя девочка. Я не смог ее защитить, не смог ее уберечь…и мои руки по локоть в ее крови.
Этот сон уже тоже был. После той командировки. Первой. Когда я сорвался и не смог себя сдержать…
Перед глазами возникает ее образ. Точнее, образ нашей старой кровати, которую после той ночи я сжег на хер на каком-то пустыре. Сразу и квартиру выставил на продажу — все, лишь бы отделаться, а образ до сих пор со мной.
Как она лежит рядом. Маленький котенок. Беззащитная. Со светлой, нежной кожей, с огромными синяками на ребрах, бедрах, руках.
У них мои отпечатки. Это я сделал. И мои руки в крови…
Еще лучше я помню, как она повернулась и улыбнулась мне. По обыкновению светло, чисто, нежно…за что я себя возненавидел троекратно, твою мать!
Почему ты мне улыбаешься?! Разве ты не видишь?! Я — чудовище, Лиза…
Первая — моя реальная помощница. Она давно строила мне глазки, поэтому это был самый быстрый и простой способ. Кстати, Настя была достаточно профессиональной, так что я действительно рассчитывал на это ее качество, когда подсовывал контракт с весьма четкими границами.
Главная: это нихрена не отношения! И их не будет. Только секс. Быстро, когда мне нужно и как мне нужно. Все.
Я не питал к ней даже симпатии. На самом деле, до той стремной ночи я считал ее чем-то вроде степлера. И нет, у меня не возникло чувств и потом, когда наши отношения расширились дополнительными пунктами ее
А вот она изменилась.
Стала наглеть. Потом еще и еще, пока однажды не заявила, что хочет большего. Мол, мне этого недостаточно. Да пошла ты! Помню, как объяснил ей все еще раз, помню, как она не поняла. И да, я помню, как мне пришлось угрожать ей реальным, тюремным сроком за нарушение личных границ.
Этим не горжусь, поэтому впоследствии устроил ее к своему знакомому итальянцу, так мы и разошлись.
Наши встречи длились год.
Потом была Саша. Она работала в кафешке на первом этаже нашего здания. Обычная девчонка, и мне казалось, что она будет довольна условиями: я хорошо оплачиваю свои потребности. Все честно. Все прозрачно. Но снова мимо… все по той же схеме, только еще раньше. Она продержалась три месяца и исчезла также, как появилась. То есть внезапно.
А потом я познакомился с Милой. Той самой. Последней…
Когда Лиза застукала нас…я прикрываю глаза и внутренне весь напрягаюсь от резкой, сильной боли. Воспоминания до сих пор очень сильно давят на меня, и я никак не могу отпустить тот…ужасный…твою мать! День! Все! Тогда все было ужасно! Я чувствовал все, что чувствовала она, и ненавидел себя до бесконечности в квадрате.
Наверно, надо было уйти тогда. Но как? Взять и порвать отношения, которые так много значат? А они значат все, понимаете? Вряд ли.
В тот момент мы с Милой были на стадии разрыва. Она тоже начала заговариваться, тихо, но я знал, чем это кончится. Мне это было не нужно. Я написал ей сообщение, что на этом наше сотрудничество закончено, но эта сука! Чтоб ее! Она знала, в каком я буду состоянии после встречи акционеров.
Она знала, что меня снова отправят
Как раз тогда бахнула очередная авария, а это означало одно: мне снова придется ехать. Видеть. Все это видеть — невероятно сложно! И знать, что в каком-то смысле ты виноват! Твой недосмотр! Ты же главный, друг, значит, ты за все отвечаешь!
Не знаю, как отец выдерживает…мне это дается невероятно сложно.
И она знала…как воспользоваться ситуацией в свою пользу! Потому что это был первый раз, когда я сорвался в офисе. Наверно, так должно было случится.
Все тайное рано или поздно становится явным…
Перевожу взгляд на часы. Двенадцать. Конечно, чисто теоретически, я могу и дальше лежать здесь. Прятаться. Но какой в этом смысл? Рано или поздно мне придется спуститься вниз к брату.
А он ведь там. Я слышу, как копошиться. Что делает? Наверно, убирает за мной мой бардак. Как обычно.
Может быть, уже хватит? Чтобы за тобой все убирали твое дерьмо, а? Помнишь, ты поклялся, что не будешь слабаком?
Помнишь.
Тогда встань, твою мать, и посмотри ему в глаза!
Еще десять минут мне требуется, но наконец я спускаюсь. Уже нет осколков, следов моего взрыва не осталось. Последствия максимально минимизированы, а с кухни слышится чудный аромат яичницы.
Потрясающе просто. Здорово откатывает в детство, и стыдно, но деваться некуда.
Иду.
Запихнув руки в карманы черного худи, появляюсь в проеме и сразу вижу его. Стоит, хмурится, смотрит в сковородку, думает…Знаю о чем. Прости, брат, вывалил на тебя дерьма…
Откашливаюсь.
Сай резко поворачивается, на миг застывает, но потом слабо улыбается.
— Как чувствуешь себя, лапуля?
Усмехаюсь.
— Как будто меня по башке шарахнуло.
— Дрался вчера только ты. Садись, — отворачивается — мой дискомфорт однако все равно растет, — Я приготовил завтрак.
Тихо вздыхаю.
Хочется курить. Очень. Но я иду к барной стойке и опускаюсь на стул.
Посмотреть на него не могу. Куда угодно, но на него. А Сай и не требует. Копошиться еще, потом ставит передо мной тарелку, занимает место напротив.
Молчим.
Что говорить-то? Обсудим, как меня растлила мамина лучшая подруга? Или как я угашенным смотрел на самоубийство девчонки, которую изнасиловали мрази из
Однако…черт, что со мной не так? Если я чувствую разочарование…наверно, какая-то часть меня хотела бы другой реакции.
Плевать. Все это лирика и сопли. Хватит об этом думать и…
— Нам надо поговорить, — вдруг звучит так неожиданно, что я роняю вилку.
Резко поднимаю на него взгляд.
Сай смотрит в ответ. Я боюсь увидеть жалость? Ага, именно. Но ее там нет.
Злость? Есть. Поддержка? Любовь? Тоже. Но жалости нет, или я просто так боюсь ее разглядеть, что прикидываюсь? Снова занимаюсь самообманом?
— Адам…
— Я знаю, что ты скажешь. Давай не будем.
Мгновение молчит, а потом вдруг еще неожиданней. Повышает голос!
— Пошел ты на хер!
Хлопаю глазами, как мудак.
— Прости? — усмехаюсь, но Сай не разделяет веселья. Даже притворного.
Резко толкает тарелку от себя, упирается руками в стойку и нависает. Глядит точно мне в душу, цедит…
— Мы больше не будем закрывать глаза на проблемы! Хватит!
Хмыкаю.
— Круто сказал. Жизнеутверждающе. Долго репетировал?
— Прекрати вести себя, как мудак!
— О, я еще и веду себя…
— Я все знаю! Ты все рассказал! Поэтому да! Ты мудак, если думаешь, что я сделаю вид, будто этого не было!
Застываю. Мое лицо сейчас, наверно, выглядит как маска.
Что ж. С другой стороны — этого следовало ожидать…
— Как ты вообще здесь оказался? — спрашиваю тихо, он фыркает.
— Сам как думаешь?!
Я хочу, чтобы было не так, как я думаю…
— Лиза мне позвонила!
Блядь.
Нутро покрывается дикой дрожью.
— Она…она тоже слышала? — еле говорю.
Если она знает…это конец. Твою мать! Это конец…Лиза больше никогда не посмотрит на меня, как на мужчину, который сможет уберечь и защитить ее от всего. Я навсегда буду для нее трусом и слабаком…навсегда…
Однако…камень с души все-таки падает, когда Сай на миг прищуривается, но потом мотает головой.
— Нет. Она позвонила и рассказала, что с тобой что-то происходит. Она не дура! Она чувствует все! Попросила приехать к тебе, а сама уехала. Ты ее выгнал!
Да, я помню.
Это было ужасно. Очень больно, неправильно, и каждое слово резало мне щеки изнутри, кромсало язык, пока я буквально выталкивал их из себя, но…
— Надо было сделать это раньше, — говорю тихо и снова беру вилку.
Сая такой ответ не устраивает.
— Ты охерел?! Какой раньше?!
— Это правда, брат. Ей лучше будет без меня…
— Но…
— Хватит!
Только взял — сразу и швыряю. Столовый прибор отлетает от стойки и падает куда-то, сам я вскакиваю. Бессмысленный треп! Хватит! Особенно о ней…
— Я не буду, блядь, об этом говорить! Забудь! Точка!
— Я сказал…
— Это было давно! — ору в голос, — А я тебе не баба, чтобы сопли на кулак наматывать. Со мной все нормально!
Какое мерзкое вранье, сударь. Отвратительно просто. Хочется душ принять…
Кстати, хорошая идея. Чтобы смыть этот позор с себя одного душа, правда, будет мало, но это неплохое начало, а?
Разворачиваюсь, только вот делаю всего пару шагов, потому что в спину мне летит…
— Она не успела тебе сказать, да?
Резко замираю. Также резко оборачиваюсь.
— О чем ты?!
Вдруг у Лизы что-то случилось? я помню, она же хотела поговорить…вдруг что-то случилось, а ты снова намудил? Твою мать…
— Что с ней?!
Шагаю обратно, Сай фыркает.
— Очухался?
— Я СПРОСИЛ! ЧТО С ЛИЗОЙ?!
Сердце ускоряется за секунду на максимум. Я жду ответа, как до этого ничего не ждал…ни разу. Ни одного, гребаного раза.
— Все с ней нормально! Угомонись!
Не слышу. Пока не получу ответ, не успокоюсь — подскакиваю и хватаю брата за грудки.
Мне почему-то так страшно…вдруг с ней что-то случилось, а меня не было рядом?…
— Говори! ЧТО С ЛИЗОЙ?!
— Ты ебнулся?!
— ДА ГОВОРИ!
— Все с ней нормально! Лиза беременна!
Простое слово иногда равняется камню по темечку. В моем случае это так.
Я даже не помню, как отступаю от брата. Потому что все вокруг кружится, а сердце в груди барабанит…
Беременна…
Моя Лиза…
Моя девочка беременна…у нас…ребенок. Будет ребенок! У нас!
Улыбаюсь совершенно по-дурацки. Глаза на мокром месте. Поднимаю их на Сая, из груди рвется новый, счастливый смешок.
Он тоже улыбается в ответ…
— Это правда? — тихо уточняю, кивает.
— Правда, Адам. Ты скоро станешь отцом…
В груди моей столько любви сейчас. Больше не болит. Не бьет. Одно тепло, которое медленно разливается по телу.
Отцом…
Я буду отцом…
Брат подходит ближе и кладет руки мне на плечи. Смотрю на него. Все еще ошарашенный…
— Адам, послушай меня, окей?
Киваю автоматически.
— Я знаю, что…ты не хочешь говорить о том, что произошло, но…надо, брат. Надо говорить.
Не понимаю. При чем здесь это?!
Сай будто мысли мои читает и снова кивает.
— Ты должен…справиться с тем, что произошло. Ты должен излечиться. Уже не ради себя, пойми. Ты больше не один. У тебя теперь есть семья…
— У меня она давно есть.
— Знаю, но чем твое молчание помогло?
Отвожу взгляд. Ничем, блядь. Все максимально плохо…
Она же никогда меня не простит…
И снова. Сай делает это снова…
— Лиза сказала, что не понимает, что тебя дерет на части, но она чувствует, что что-то дерет. Сказала, что хочет дать тебе шанс…
Резко вскидываю взгляд.
— Не может быть! Она никогда меня не простит…
— Кто так решил? Ты или она?
— А ты бы простил?
Виснет пауза. Я горько усмехаюсь и киваю пару раз.
— Вот именно. Я же изменил ей…
Вдруг улыбается.
— Что смешного?
— Подвижки, брат. Ты наконец-то назвал вещи своими именами — это шаг вперед.
— Чем он мне поможет? Я помню каково это, когда тебя предают…
— Но ты ее не предавал.
— Разве?
— Думаю, что в твоем случае — да. Но она должна понять все.
— Ты намекаешь, что я должен ей рассказать?! Ни за что!
— Она имеет право знать. Она
— Она меня таким никогда не примет…
Отступаю.
— Нет…не могу. Я…нет…им с малышом будет лучше…
— Заткнись. Не вздумай даже продолжать!
Цыкаю, но глаза поднять не могу чисто физически. А потом звучит тихое…
— Она сказала, что хочет дать тебе шанс ради вашей семьи.
Теперь, кажется, я не смогу их опустить. Цепляюсь за брата, как за спасательный круг. И смотрю, смотрю, смотрю…
А он не врет…
— Она хочет попробовать, но с
— Типа психолог? — иронично, но скорее очередная маска — в чем-то Сай прав.
Я мастер по маскам…
— Не типа. Психолог.
Усмехаюсь; еще одна маска…
Но и ее он ловко срывает.
— На что ты готов, Адам?
Снова смотрю ему в глаза. На этот раз твердо, пока он брови свои поднимает и продолжает.
— Ты говорил, что на все пойдешь ради Лизы, помнишь? Теперь там не только она. Еще и твой малыш. И что? Бросишь их?
— Я никогда ее не брошу! А ребенка своего?! Тем более!
— Так, блядь, докажи это! Хватит бегать! Тебе нужна помощь! И это нормально, ясно?! В этом нет ничего постыдного!
Молчу. В этом и правда есть резон, я знаю, но…как рассказать такое снова? Кому-то?
— Адам… — Сай кладет руку мне на плечо, снова привлекая внимание, — Так надо. Ради нее…
— Я ради нее все сделаю.
— Знаю.
— Но я…мне стремно об этом говорить, Сай, — произношу правду, от которой губы горят.
Он мягко улыбается, и снова никакой жалости! Лишь участие…
— Ты ничего постыдного не сделал, Адам. Не тебе должно быть стремно…
Очухиваюсь вдруг…
— Ты родителям не сказал?!
Пожалуйста…
— Нет. Никто не знает, кроме нас.
Это уже хорошо.
Киваю пару раз, а потом слышу последний гвоздь в крышку гроба своего сомнения…
— Она сказала, что ты — ее муж. Она тебя не бросит ни за что. Развод лишь повод заставить тебя открыться. Слышать ее, говорить…
Прикрываю глаза и усмехаюсь.
Лиса…
Знает, как меня успокоить…
— Она не готова тебя простить, брат, врать не буду. Но на что ты готов ради нее?
— На все, — отвечаю четко, — Я готов ради нее на все.
— Тогда докажи это. Вернись к ней собой, а не тем, кем тебя сделала эта старая сука! Потому что ты не такой. Ты не Кристиан. И никогда им не был.
Блядь…
— Адам — ты светлый человек. Добрый. Ты всегда переживал, если не мог помочь кому-то. Помнишь? Отхватывал, но пер за слабых. Как ты можешь сомневаться после этого?
— Я очень изменился.
— Нет. Ты до сих пор такой, просто прячешься. Эта тварь заставила тебя прятаться! Не позволяй ей. Не позволяй и дальше влиять на свою жизнь! Отнять у тебя твоего ребенка и твою женщину! Особенно когда она так ждет тебя обратно…
Глаза жжет. Твою мать…
Прикладываю к ним указательный и большой, а говорить не могу…киваю. Как мудак.
Сай обнимает.
Как в детстве, он прикладывает лоб к моему. Его голос тоже рвет — и так становится не так обидно что ли? По крайней мере, я чувствую себя меньшим неудачником, а потом еще и слышу…
— Она тебя любит. Ждет весточки. Напиши ей, окей? И еще…чтобы это не значило: в вашу последнюю встречу Лиза говорила о тебе. Она всегда говорит о тебе, брат, потому что всегда хотела, чтобы это был ты.
Я похожа на шар.
Поджав губы, шлепаю себя по бедрам и вздыхаю. Это, конечно, не так. Только в моем случае и с моей одеждой, как с платьями Веры Вонг даже лишняя пара миллиметров в талии уже фатально.
То есть перевожу. Мне нечего надеть. А выбрать надо что-то шикарное…
Снова хмурюсь и поворачиваюсь к горе тряпок, сваленных в кресло. Не то, не то, в это влезла, но тоже не то. Все не то!
Подступают слезы.
Вообще, я уже привыкла к таким переменам настроения, но сейчас мое расстройство имеет право считаться заслуженным. Я хочу выглядеть шикарно, потому что собираюсь…да-да. Собираюсь…
Перевожу взгляд в сторону яркого монитора. Прикусываю губу. Страшно, но одновременно так волнительно…
Так, ладно, Лиза. Давай. Глупости всякие тут устраиваешь! Оттягиваешь момент! Давай! Сначала дело, потом будешь мучаться муками выбора...
Напяливаю через голову объемную кофту и сажусь за компьютер, а потом замираю. Прямо как в плохом сериале, с драматично поднятыми пальцами над клавиатурой — глупо хихикаю.
Господи, я сумасшедшая.
Ласково глажу свое пузико, к которому тихо обращаюсь.
— Ты делаешь меня такой, маленький. Совсем спятила мама твоя…
И это правда тоже. Мое настроение теперь стало своеобразным таким лото: то рыдаю, то хихикаю. Сейчас, правда, свалить на ребенка собственные глупости сложно. Не в нем же дело...Я с Адамом не виделась все эти три долгих месяца! И наконец...
Ох, боже.
Ты точно сошла с ума!
Резко отстраняюсь к спинке стула, а сама перевожу взгляд в окно. Там идет тихий дождь, и мне так любопытно…чем ты сейчас занимаешься, малыш?
Мы не виделись три месяца, и это так…ужасно. Внезапно это просто пытка, но так надо…
Снова смотрю в экран, нажимаю на стрелочку назад и появляется он. Точнее, не он, а его сообщения…
Мы переписываемся. Снова глупо хихикаю, лаская курсором заветное имя. По почте, представляете? Слава богу, не по голубиной, конечно, но все равно…что-то в этом есть…
Таким было его первое сообщение. Нелепейшее, надо сказать…
Я еще до конца понять не поняла, как на мой ящик упало еще одно.
Это сообщение было уже поприятнее, конечно, и без тупого окончания в виде формального «уважения». Оно на этот раз было настоящим, по крайней мере, я его почувствовала.
Только…
Он опять соврал. Это уже было обидно, и я почти расплакалась. Если меня заставляли рыдать мелочи, то в этом, наверно, ничего удивительного не было, да?
Я постаралась понять. Изо всех сил. Конечно, потом прогрызть ему плешь, но все-таки сейчас понять. Наверно, он не мог позволить себе быть открытым даже в такой мелочи, поэтому сослался на несуществующую командировку. А ее ведь не существовала — я уточнила.
Правда, ответ от Сая пришел мне в тот момент, когда я читала третье сообщение…
Если бы кто-то видел меня в тот момент, то сумасшедшей сказалась бы я, а не он. Сидела, рыдала, улыбалась совершенно по-дурацки,
Он, сам того не понимая, уже сделал шаг, когда рассказал мне правду…
Мне очень хочется написать еще много чего. Например, что я горжусь им, что я в него верю, но я не знаю, как он воспримет мои слова, поэтому стираю все это. Нет, не надо давить. Нельзя. Пусть…
А потом мне падает еще одно сообщение, которое заставляет сердце чаще биться, ведь я представляю, как он нервничал, когда его набирал…
Тогда я сразу коснулась живота, потому что моментально поняла о чем он.
Улыбнулась шире…
К сообщению приложила результаты ХГЧ, а потом не сдержалась…
Так началась наша переписка.
Волнительная, местами глупая.
Целый месяц он писал мне хотя бы раз в день, спрашивал, как мое самочувствие? Я спрашивала, как у него дела? Писал, что скучает…и что все идет своим чередом, так говорит доктор.
Доктору надо верить.
Я вот своему гинекологу верю — наш малыш развивается хорошо. Даже слишком! Он сильный, нет никаких отклонений, и я знаю, что это так. Посмотрите на нас! Мы сильные. Кто бы что ни говорил — мы с ним сильные, а значит, и ребенок наш будет особенным.
😂
Это грело. Кажется, терапия действительно шла ему на пользу, если он даже в такой мелочи сначала думал обо мне, а не о себе. Ведь чесались же руки, уверена, написать мне по-другому.
И в другом тоже чесались.
Месяц прошел…долго. Меня тошнило, я пухла, злилась…Андрей и Паша приезжали, на них все шишки градом сыпались — капризной я стала просто жуть! Родителям Салмановых пока попросила не рассказывать.
Это чисто на панике какой-то дурной. Мол, нельзя рассказывать заранее, хотя бы до второго триместра. Знаю, что эта придурь обычно не касается родителей мужа, только вот не в нашем случае. Аниса сто процентов рассказала бы Изольде, и я почему-то уверена, что ее персона стала бы чем-то живым, а не далеким.
Мы к такому пока не готовы.
Ни я, ни Адам, что важнее.
Он вернулся в Москву, но это ничего не значило. Это было только начало. Он продолжал двигаться вперед… и позволить этой твари все зарубить на корню? Нет. Ни за что! Она и без того слишком многое сделала…
Что же касается нас.
Я ожидала, что он приедет, если честно, и стало немного обидно, когда Адам продолжил держать дистанцию. Не появился. То есть, вообще никак, кроме как на почту.
А потом я кое-что заметила.
У Паши рядом с домом есть парк большой, где я часто гуляла, чтобы сохранить хоть какую-то активность. Так вот. Примерно через неделю после его приезда в Москву, когда я шла по привычному маршруту, съедаемая горестью из-за утреннего приступа тошноты, а еще жгучей обидой, которую приходилось сдерживать — ведь я не знала, а может быть, наша дистанция и не его выбор? Может быть, так доктор сказал? И кто я, чтобы ломать эту явно идущую ввысь траекторию из-за своего эгоизма? Правильно, стоит отступить. Понимаете? Пусть все идет своим чередом.
Но я заметила машину.
Она стояла вдалеке, а меня так прошибло…Сначала я думала, что это что-то на психическом. Мол, ищу его во всяких тенях, а если точнее, во всех подряд, но на следующий день машина стояла там же.
И на следующий.
И потом.
Еще через неделю я решила спросить…
Адам ответил сразу же.
И вроде пустое сообщение, да? А я чувствовала, как оно пронизано нервом...
Улыбнулась.
Ответ не приходил долго. Почти десять минут, и я уже вся извелась. Подумала, может, не надо было так? В смысле…может быть, надо было по-другому сказать? А потом ноутбук тихо пиликнул…
Так трогательно…
На самом деле, честно, да, хочу. И я уже хотела написать, но замерла. Отстранилась.
Что-то внутри подсказало мне тогда, что это не то решение, которое сейчас надо принять. И нет, не из-за нервов не потому, что я снова буду психовать, гадать, докапываться…Хотя, ладно, отчасти все же да, но основная причина все равно в другом.
Я сама за собой не замечала, а делала это. Жалела его. Корила себя за неправильную формулировку, раздумывала долго, прежде чем что-то ответить — это плохо. Я знаю Адама лучше остальных, я прожила с ним целых пять лет, поэтому понимаю: самое худшее для этого мужчины — прищемить его гордость.
Особенно сейчас, когда от нее так мало осталось.
Особенно тогда, когда он только-только начал открываться! Нет! Нельзя. Дистанция — вот что сейчас нам нужно. Держаться на дистанции, как бы сложно ни было. И как бы мне ни хотелось, чтобы он был рядом и ходил со мной к врачам, чтобы жалел, когда тошнило, чтобы ухаживал…
Нельзя.
Сейчас мне надо было думать о нем, поэтому я вздохнула и написала.
Я не могла не улыбаться в тот момент. Снова, будто ничего серьезного, но каждая черная буква была пропитана нежностью…
Конечно, я разрешила. С тех пор дом Паши стал овощной лавкой, плюс аптекой с лучшими витаминами, а еще филиалом цветочного.
Но сегодня все изменится.
Думаю, я справилась со своими порывами, да и, если откровенно говорить, я безумно хочу его увидеть. А завтра…такой повод! Можно будет узнать пол ребенка. Врач сказала, что это, конечно, не точно-точно, но все равно…
И я так хочу, чтобы он услышал, как бьется сердце нашего малыша…
Поэтому вздыхаю, кошусь на гору одежды, но мотаю головой. Что-нибудь подберу. Хватит трусить!
Сижу, нервно потирая пальцы. Минута проходит, еще одна, и еще, превращаясь в десять. Пятнадцать…
Уже плакать хочется! Почему он молчит?!
Выдыхаю с облегчением. Какой против?! сумасшедший…
Риторический вопрос.
Конечно, знает. Думаю, он знает все, что меня касается.
Улыбаюсь…
И нет бы, да? Разозлиться? Слежка, все дела — это не самое приятное, но я чувствую не поводок на шее, а мягкое объятие его рук на своих плечах. Защиту. И поддержку…
Быстренько стираю слезы, усмехаюсь и снова пишу. Тихо постукивая клавишами…
😂
Ты — невозможный мужчина, Адам. Я не знаю, как у тебя получается это делать, но я не могу дождаться завтрашнего дня, когда я тебя увижу. Несмотря ни на что.
Ты снова и снова заставляешь биться мое сердце чаще. И когда ты такой — когда ты не притворяешься кем-то, когда ты — это ты…я забываю обо всем плохом. Оно стирается, будто не с нами случилось. А, может быть, это все ты?
Мягко укладываю руки на свой живот и глупо улыбаюсь.
Ты, да? Делаешь меня такой? Нежной? Это ты стираешь все плохое? Посылаешь мне в мозг гору гормонов, потому что хочешь, чтобы твой папа был рядом?
Понимаю.
Я тоже хотела, чтобы мой папа был рядом…
— Лиза! Иди кушать!
Как раз его голос звучит с первого этажа, и я вздыхаю, оборачиваюсь, но потом все-таки встаю и тихо цыкаю.
— Ну, малыш, пойдем? Андрей приготовил нам рыбку. Возможно, если ты и дальше будешь делать из меня женщину из сахарной ваты, то я даже разрешу тебе называть его дедушкой…
Еще раз глупо усмехаюсь, ведь в этот момент малыш как будто недовольно ерзает внутри меня. Конечно, это невозможно, я знаю, но почему-то все равно чувствую это слишком ярко. Мол, ты мне еще запрещать будешь?! Я сам решу!
Решишь, конечно. Не думаю, что с такими родителями, хотя бы у кого-то в этом мире будет возможность заставлять тебя делать что-то. Ты сам. Да...ты всегда сам будешь решать, что для тебя лучше. Это я тебе обещаю...
Я жду его достаточно долго, чтобы успеть себя накрутить.
Десять минут.
Пятнадцать.
На меня уже косятся странно, но я продолжаю стоять под козырьком суперкрутой частной клиники, куда меня, разумеется, определили. Тут уж без вариантов.
Вздыхаю.
С надеждой смотрю на въезд, но там глухо, как при самом жарком солнце в пустыне! Разве что перекати-поле не хватает…
Не приедет? Передумал? Может быть, ему не разрешили? Ну…врач, я имею в виду. Возможно, его выздоровление слишком сильно от меня зависит? Возможно, я могу ему навредить?
Да…все может быть, но мне не легче.
Еще раз вздыхаю, заставляю себя не рыдать, хотя очень хочется, и все-таки захожу в здание.
Там красиво.
Светлый, огромный холл. Приличного вида люди, сотрудники в белоснежной форме. Просто рай! Пример для подражания всех больниц мира! Мерка, как она есть. Только у меня одной здесь похоже на душе кошки скребут, особенно когда я смотрю в сторону семейных пар. Больше, конечно же, на отцов…
Сразу кладу ладошку на живот.
Ничего, малыш, надо просто потерпеть. Он обязательно приедет, когда сможет. Видимо, сегодня не такой день…
— Здравствуйте. Я — Елизавета Салманова и…
Это не было звуком. Не было глазами. Это было сердце.
Оно вдруг пропускает удар, и я буквально кожей чувствую его присутствие.
Замираю.
Потом слегка улыбаюсь.
Я чувствую его! Понимаете? Всеми фибрами своей души. Она дрожать начинает…
Медленно поворачиваюсь.
Адам стоит на ступеньках, которые ведут на второй этаж к кабинетам. Он смотрит на меня не мигая, и в глазах его такая буря эмоций… Экий жгучий, огненный, необъятный коктейль — да, малыш, я тоже по тебе скучала.
Я уже ничего не слышу.
В ушах долбит пульс, он же отражается в горле. Моя кожа покрыта мурашками, а дыхание все никак не может прийти в норму — тянет, рвет, давит. И все к нему. Ближе.
Не замечаю, как отрываюсь от своего места и медленно иду. Он тоже спускается. Наверно, даже если бы сейчас случилась война, все кризисы мира, революция — боже, да что угодно! Включая Армагеддон…я бы не смогла перестать на него смотреть.
Жадно скольжу по лицу, где замечаю перемены. Я сразу их вижу! Нет, он все такой же. Гладко выбритый, с аккуратной прической, в футболке и классических брюках — но он другой. Адам смущен, немного растерян, волнуется. И взгляд… да, я вижу, что он смотрит на меня, как на самое дорогое свое сокровище. И до этого смотрел…когда я шла к алтарю — он так на меня смотрел! Будто на мне весь мир сошелся.
Это происходит снова.
Сейчас.
Здесь, спустя три месяца разлуки.
Боже…как же я по тебе скучала…
И мне так надо его коснуться! Понимаете? Будто если не потрогаю, то обязательно умру. Лишь от одной мысли, что это сон…
Но он реален.
Я не совсем отдаю себе отчета, когда касаюсь его ладони. Адам вздрагивает. Наверно, ты не ожидал? Я тоже не ожидала. Клянусь! Я не думала, что эта встреча будет такой… Возможно, планировала подержать холод. Возможно, хотела поиграть? Что-нибудь такое точно, но точно не то что вышло.
А я себя контролировать не могу!
И он тоже…
Наши пальцы соединяются, взгляды так и не были разорваны. Они — одно целое. И я не могу напиться им…
Тобой.
Делаю шаг. Еще ближе. А потом обнимаю. Мне просто нужно это! Также, как до этого, когда я думала, что дотронуться — залог моей жизни. Теперь этого мало.
Прижимаюсь щекой к груди, где тарабанит сердце. Спорю на что угодно, также как мое. Нежно глажу его щекой. Чувствую, что Адам теряется еще больше, но совсем на короткий миг, потому что дальше обнимает за плечи.
Его руки слегка подрагивают.
Господи…пожалуйста…я тебя умоляю. Пусть…умоляю! Пусть это будет начало. Мы же так любим друг друга, ну разве ты этого не видишь? Пожалуйста…не дай нам потеряться. Помоги ему. Умоляю…пожалуйста. Помоги ему вернуться ко мне…к нам. Он ведь так нужен…
***
Оказалось, Адам приехал раньше на целый час. Бегал по больнице. Это он сообщает мне смято, смущенно. Все время улыбается и глаза прячет, как школьник — так мило; да и я далеко от него не ушла. Не знаю, куда деть руки, все время поправляю волосы или свое платье. Минуту назад, прижавшись к моему виску мимолетно, Адам шепнул, что я самая красивая — и от этого мое сердце тает.
Оживает…
Оказалось, Адам приехал раньше на целый час, чтобы я не сидела в очереди. Представляете? А еще он самолично осмотрел палату, где я буду рожать. Ну…по плану. Сказал, что до этого видел только фотки, теперь убедился лично — нам этот вариант подходит. Хотелось усмехнуться и выдать что-то ядовито-саркастичное, да только не нашла я ничего в загашнике.
Мой малыш, кажется, против хамства его отцу. Даже в шутку. А вот чтобы превратить меня в девочку с нашего первого свидания — это да. Это он только рад!
Но мне забавно.
После тех объятий мы, конечно, больше друг друга не касались. Держим дистанцию, пока идем до кабинета, но она не холодная. Она другая. Как когда ты слишком хочешь быть ближе, но стесняешься.
Шутка века!
Мы были вместе так долго. Мы очень много занимались сексом! Очень много! И в разных местах, конечно же. А теперь…вот стесняемся как дети.
Трогательно, надо сказать.
Эффект усиливается дальше, когда мы попадаем в кабинет. Мой врач — Зоя Олеговна, — уже ждет. Она бросает пару шуток про «очень ответственного папу», который даже на кресло мне помогает залезть, придерживая за поясницу.
Снова просится что-то саркастичное, но я не могу. Не могу! Глядя на его искреннее беспокойство, выдавить из себя что-то едкое? Выше моих сил.
Он так забавно хмурится…
А сам на живот смотрит. Только на него! Это второе его сокровище, второй его мир.
Единственный раз, когда он отводит глаза — это когда я юбку задираю, чтобы оголить это его сокровище. Тут я уже не выдерживаю…
— Боишься, что я ослеплю тебя своими элегантными формами?
Тихо цыкает и бубнит себе под нос.
— Прекрати, Рассвет. Ты выглядишь великолепно, просто…
Заминается. Я решаю ему помочь, натянув на себя покрывало. Сама ловлю улыбку врачихи, глаза слегка закатываю, мол, дурак! Но свечу-у-усь, девочки, ярче солнца.
— Я прикрыла свой срам.
Наконец, слышу смешок Адама. Он по-озорному, по-детски, хулигански даже! Бросает на меня взгляд и тоже закатывает глаза, мол, молодец, прищучила меня!
Но зла в этой комнате нет. Видимо, гормоны добрались до отсека моего мозга, потому что я снова не помню, чтобы оно когда-либо было в принципе.
Я так счастлива…
— Сейчас будет прохладно.
С этими словами, как по всем традициям лучших (и не очень) мыльных опер, мне на пузико бахает холодная жижа. Слегка вздрагиваю — Адам тоже.
Черт! Да он такой нервный, испуганный!
— Успокойся, — шепчу ему, но он не отвечает.
Не может. Смотрит внимательно на живот, дергает плечами, типа все хорошо, и переводит взгляд цепких глаз в монитор.
Следит.
За каждым изменением, движением! Он просто не может налюбоваться, а потом происходит это…
— Ну вот…ваш малыш! Хороший, сильный ребенок.
И правда он. Закусываю губу, взгляд теряет фокус. Чувствую, рыдать я все-таки буду…
— Он такой маленький… — тихо говорит Адам, но скорее неосознанно.
Потому что он сейчас — сама неосознанность.
Делает шаг. Как под гипнозом! И поглощает каждый пиксель.
Наверно, если его сердце измерить сейчас — это будет что-то определенно очень быстрое. Очень-очень быстрое.
Смахиваю слезы, улыбаюсь — он такой счастливый…
Ты правда счастлив? Правда… Мне не нужно слышать — я это чувствую.
— Ну… — начинает врач, и Салманов сразу реагирует, резко повернув на нее голову.
— Что-то не так?! Какие-то проблемы?!
Усмехается.
— Нет, никаких проблем нет. Ребенок здоров, развивается правильно, просто он большой. Уже сейчас ясно…
— А кто это будет?
— Давайте посмотрим…так…ну же, малыш, не прячься, — еще один смешок, пока прибор рыскает по моей коже в поисках заветной информации, — Стеснительный.
Это он в отца…
Который вообще не дышит! Замер! Глаза выпучил!
— Адам, дыши, — шепчу, но опять никакой реакции.
Он только быстро смотрит на меня — снова в экран. Губу прикусывает…
Ох, боже. Бедолага…
— Так, родители. Кажется, у вас будет мальчик!
Мальчик…
Так приятно отражается в сердце…
— Мальчик, — повторяю тихо, а Адам сразу за мной.
— Сын…у нас будет сын.
— С очень сильным сердцебиением! Готовы услышать?
Киваю.
И если до этого момента мне казалось, что самый счастливый миг — вот он! Нет. Самый счастливый пришел вместе с уверенными ударами маленького сердца.
От которого дух захватило. Горло зарезало. В носу закололо — только теперь от счастья! От самого великого счастья…
Я улыбаюсь во все тридцать два, издаю еле слышный выдох, а когда на Адама смотрю — рыдать хочется просто максимально! Он быстро прикладывает указательный и большой палец к глазам, отворачивается — тебе тоже, да? Так это нормально…все это нормально.
Тянусь, касаюсь нежно руки и когда он смотрит мне в глаза — шепчу.
— Я тоже безумно счастлива, малыш. Спасибо тебе…
— Мне? — хрипло усмехается, — Это тебе спасибо, Лиз. Это ты сделала это чудо…
И поспорить бы. Мне очень хочется поспорить! Сказать, что одна бы я не справилась, но мне кажется, что говорит он сейчас не об этом. О другом…
А я все равно отвечаю!
— Одна бы я не справилась.
И не только потому, что хочу его поддержать! А потому что я действительно вижу, как ты стараешься меняться. И как у тебя получается — это тоже чудо. Заставить тебя сдвинуться с места даже тебе самому — это большое, большое чудо. Значит, ты этого действительно хочешь, да? Значит, у нас все еще есть шанс…может быть, он был всегда? И тогда значит, что я не зря за тебя столько боролась.
За нас.
Машина медленно останавливается напротив входа в Большой театр, и я с замиранием сердца смотрю на величественное,
Красиво.
Сегодня здесь много народа, нужных людей, а еще много потенциальных проблем, конечно, да и вообще все достаточно сложно — но я позволяю себе на мгновение замереть и насладиться.
Сегодня я расскажу всей элите Москвы, что у нас будет ребенок. Сегодня узнает его семья. «Сегодня» станет тем самым днем отсчета, потому что я уверена, что она тут же нарисуется на горизонте.
Я это знаю!
И делаю очередной свой выбор осознанно.
— Лиз, ты уверена? — звучит тихий голос Паши, хмыкаю.
— Между двух зол, что обычно выбирают?
— Я предпочитаю вообще не выбирать.
Теперь усмехаюсь и бросаю на него взгляд. Потом крепко сжимаю ладонь на рычаге передач, которую он так и не убрал. Будто еще мгновение — возьмет и просто сорвет тачку с места! Унося меня подальше от потенциальной опасности.
Но нет.
Нет.
В этом, по сути своей, нет смысла. Я действительно делаю свой выбор осознанно, ведь выбираю его. Свою семью. И борьбу за свою семью.
— Она все равно узнает, Паша. Это случится так или иначе, понимаешь?
— Всегда можно уехать. В L.A сейчас круто.
— Я не стану бежать, — говорю жестко, — Особенно от старой, вонючей извращуги! Нет! Не побегу.
— Лиз…
— Он — моя семья. Наш ребенок — моя семья. И он заслуживает, чтобы его воспитывали сильные родители, которые могут его защитить, а не прятаться по угла! Я могу. И Адам тоже может. Ему просто нужно дать на это шанс. Тем более, я не позволю какой-то твари отнять у моего сына ничего, особенно его отца!
Паша поджимает губы. Он знает. Я рассказала. И он, конечно же, согласился помочь, ведь как оказалось, наша история с Салмановыми гораздо глубже…
Но это сейчас не главное.
Мы все продумали. Все! И это уже наша игра, план и стратегия, в которой первым пунктом стоит относительно простое — выйти из машины.
Так начинается борьба.
Снова смотрю на здание и тихо, недобро усмехаюсь.
— Она все равно узнает, и я не позволю, чтобы ее появление стало для меня сюрпризом. Хватит! С этого момента решать буду я. Когда нам расставить точки над «i» и при каких условиях — решать буду я. Пусть Изи и покажется, что ситуацией все еще руководит она…
Паша улыбается, я слышу по голосу…
— Я буду держать руку на пульсе. Уверен, что мы найдем много чего интересного, а отец поможет увидеть, где искать. И как это использовать. Она не с той семьей связалась. Определенно.
— Она связалась не с той семьей еще на этапе, когда возомнила, что может шантажировать Адама. Как только Натан Альбертович узнает…
— Мы ее со всех сторон поимеем, малышка.
— Точно.
Поворачиваюсь, напоследок обнимаю брата, а потом выхожу. Хватит уже мять булки — пора действовать!
На мне шикарное платье. Как черная, вторая кожа. Открытые плечи, подол ниже колена, небольшие каблучки. Живот, даже если не сильно пока вырос, но и этого достаточно, чтобы разобрать мое интересное положение.
Я его поглаживаю, еще больше акцентируя внимание. Чтобы все видели. Чтобы даже если Аниса не расскажет — ей все равно передали.
Сама блещу всеми красками мира.
Адам знает, что я буду здесь. Я ему сказала, когда он довозил меня до дома. Сегодня с утра мне пришли украшения от него. Шикарное, бриллиантовое колье с самым крупным камнем-сердцем, похожим на «сердце океана». К нему сережки и браслет. Кольцо — то самое от Гарри Уинстона, которое когда-то он дарил мне на помолвку.
Я во всеоружии.
Спокойно прохожу мимо гудящей толпы. Вижу, как смотрят. Хотя нет, не так — чувствую. На меня обращены все взгляды большого зала, где собрались самые сливочные сливки Москвы. Они перешептываются у меня за спиной; возможно, гадают, чего от меня еще ждать? Что же я выкину? Ждут шоу. Конечно, смотреть на унижение сына одного из самых богатых мужчин России, да что России? Натан Альбертович входит в список Форбс! А тут какая-то Лиза его сына дерьмом мажет прилюдно! И главное, безнаказанно.
Мне почти жаль их огорчать.
Сегодня шоу не будет. Его больше вообще не будет! Сражение закончено. Оружие сложено. Нет, не сложено — перенаправлено, а пока…
Я нахожу взглядом их.
Салмановы стоят почти в центре зала, и здесь все: Натан Альбертович в шикарном костюме ручного пошива, рядом Аниса. На ней очень красивое платье от Valentino. Я это знаю, потому что хорошо осведомлена в предпочтениях старшей женщины семьи Салмановых. Она — человек привычки, верная до мозга костей всему начиная от любимого мужа, заканчивая любимым брендом одежды. И это хороший выбор! Для своего возраста Аниса выглядит как девочка. У нее красивая фигура, которую подчеркивает черная, легкая ткань, ниспадающая до самого пола, как гладь темного озера. И вышивка! Чудо как хороша!
Моя Катя ей полная противоположность. В смысле, она тоже выглядит, как самый редкий бриллиант. Красивая, тонкая, счастливая. Ей идет улыбка — да и она всегда улыбается рядом со своим мужем. Облачена в светлое платье от Elie Saab. Без бретелей, с россыпью миллиона кристаллов разных цветов — все равно блестит ярче их всех вместе взятых.
Сай. Он тоже бесспорно красив. Очень красив. Выбрал, скорее всего, тоже ручной пошив. То есть что-то созданное исключительно для него, по его меркам и вкусу, прямиком из Италии. Никакого «готового платья» в его гардеробе в принципе и нет. Как отец. В этом они бесконечно похожи, конечно же…
Но где Адам? Слегка хмурюсь, пробегаюсь по людям — нет его. Это меня немного напрягает, но я уже рядом. Позиции сдавать некогда — попала под цепкий взгляд Натана Альбертовича.
Поворачивать поздно.
Подхожу.
Слегка улыбаюсь и киваю ему.
— Добрый вечер, Натан Альбертович.
Наши отношения заиграли для меня новыми красками, конечно же. Думаю, для него тоже. По крайней мере, судя по живым огонькам в глазах — точно.
Знаю. Теперь и вы знаете — нас связывает что-то большее. Да. Мой отец. Теперь я тоже в курсе, и это меняет все. Наверно, поэтому вы так на меня смотрите? Без злобы? Будь на моем месте кто угодно, смотрели бы так же? Я не уверена. Хотя…не думаю, что Адам позволил бы смотреть на меня иначе. Он бесконечно жаден до расправы, когда разговор заходит за мою скромную персону в негативном ключе. Никто не имеет права отзываться обо мне плохо, даже его отец — он просто не позволит. Нет.
Но хотел ли этого Натан Альбертович в действительности? Интересно было бы узнать, а пока он слегка кивает, пряча улыбку за бокалом шампанского. Оборачивается Аниса.
Я ей тоже улыбаюсь, хотя и сразу замечаю некоторую злость. Ну да. Мать. Теперь я и тебя понимаю лучше. Скорее всего, будь на месте Адама мой сын, я бы тоже злилась на женщину, которая заставила его страдать. Не знаю, как это работает, но работает же! Пусть ты и понимаешь, что сын сам виноват, а того, кто его обижает, все равно тихо ненавидишь.
Она меня не ненавидит, конечно, просто злится. Стараясь это контролировать, что я ценю. Этого уже много.
— Здравствуйте, Аниса Махмедовна.
Она на миг поджимает губы, переступая через какую-то огромную глыбу льда, но выдавливает улыбку и кивает в ответ.
— Здравствуй, Лиза. Ты чудно…
Вот оно.
Этот момент.
Когда она проходится по мне взглядом, не акцентируя внимания на украшениях, но резко тормозя ниже. Там, где моя рука покоится на слегка округлившемся животе, и я уверена, что она смотрит на него! Даже не на кольцо, которое снова есть на моем пальце — она смотрит на живот.
И не она одна.
Отойдя чуть в сторону, открыв образ и своему мужу, теперь я нахожусь под прицелом обоих глаз родителей своего мужчины…и это чертовски волнительно! Но в хорошем смысле…
Слегка улыбаюсь.
Аниса резко смотрит в глаза, и в ее я вижу застывшие слезы. Улыбку и слезы — да, да, знаю. Я знаю! Сама такая же…
— Господи, Лизонька…
Тут же смягчается она, делая на меня шаг.
— Это…это…то, что я думаю? Это…
— Извините, что вы узнаете так…
— Да какая разница «как»?! — выдыхает женщина, оборачиваясь на своего мужа, — Нат, ты видишь?! Нат! Не могу поверить! Это же…она...ребенок! Милый, у них будет ребенок!
Он мягко приобнимает ее за плечи.
— Для Адама это тоже будет сюрприз? — тихо спрашивает, а улыбаться не перестает.
Усмехаюсь.
— Нет, он знает. Я сразу ему сказала. Простите, что вам нет...мы были немного...эм...заняты.
— Что-то не так?! С ребенком... — начинает свекор, но я его перебиваю мягко.
— Нет, с ребенком все отлично. Мы больше разбирались с...другими обстоятельствами. А он... — ласково касаюсь живота, — Здоровый, большой...Вчера вот были вместе с Адамом на УЗИ.
— Господи! УЗИ! И…
— Когда же ты устанешь разбивать мое сердце? — вдруг звучит незнакомый голос, и я резко поворачиваюсь.
Передо мной стоит мужчина. Я его вижу впервые, вот честно! Значит, не местный. А улыбается так широко, будто мы с ним под венец идем через десять минут!
Я напрягаюсь. Неловко смотрю в сторону родителей Адама, те на меня. Как? Не понимаю. Точнее, не успеваю разобрать — мужчина говорит дальше.
— Я не могу оторвать от тебя глаз.
Напрягаюсь еще больше.
Так, что происходит?!
Мне на миг кажется, что сука-Изи все-таки переиграла меня. Сейчас будет первый акт оперы до начала оперы? Мол, нагуляла ребенка, теперь пытаюсь выдать за наследника Салмановых?! А у самой вон мужик!
Стоп. Без паники!
Одариваю его ледяным взглядом и хмыкаю.
— Вы меня с кем-то перепутали, до свидания.
Отворачиваюсь.
Черт, что сейчас будет? Мне серьезно придется их убеждать? А вдруг, чего доброго, начнут говорить про тест на отцовство? Будет полный отстой, конечно. Знаю, меня зацепит. Очень. Да и кому бы понравилось? Видеть в глазах родителей мужа осуждение? Сомнение? А его там и нет. Стоят, улыбаются, из груди Сая вовсе рвется смешок, и мне очень хочется поинтересоваться, что именно его так насмешило, но…
— Как я могу перепутать свой Рассвет с кем-то другим?
Резко застываю и округляю глаза.
Поворачиваюсь.
— Что?
Мужчина улыбается шире.
— Мне всегда нравилось, как жестоко ты реагируешь на комплименты других мужчин, моя
Он пытается передать
Молча пробегаюсь по залу и сразу нахожу, что меня действительно может заинтересовать.
Адам.
Он стоит у стены напротив, прижавшись к ней спиной. В руках бокал с шампанским, который он медленно крутит, а смотрит-то как…божечки. Я моментально вспыхиваю, ощущая дико активные мурашки, которые бегают-бегают-бегают, отправляясь под кожу до самой души по давно истоптанным дорожкам.
Мамочки…
Тихо усмехаюсь.
— У него плохо получается быть тобой.
Мужчина отвечает со смешком.
— Похоже, что эта роль исключительно моя, да?
— Похоже. И что за дурость? Могу поинтересоваться?
Адам слегка жмет плечами.
— Забыла, что выиграла у меня
Мурашки бьют под дых.
Вот черт!
Я даже дар речи теряю, а он смеется. Как под гипнозом смотрю на мощную шею, на кадык, потом на грудь. На нем черная рубашка, расстегнутая на первые пуговицы, черный пиджак, классические брюки. Ставлю голову на отсечение, это Армани. Остальное Адам считает излишним пафосом и вечно подтрунивает над отцом и братом.
Ему идет. Ему бы все подошло…он ведь такой красивый. Идеальный. Воплощение женских грез и фантазий, только на пальце его мое кольцо. И он мой.
Снова опускает на меня взгляд черных глаз, никого не замечает вокруг. Для него никого не существует, кроме меня…
— Поразительно, да? — говорит мужчина рядом, — Я заставил тебя онеметь от шока. Кажется, на этот раз очко в мою пользу, Рассвет?
Сволочь.
Я не могу сдержать смешка, пока сердце тарабанит. И, возможно, кто-то бы непременно разозлился, что он смеет разыгрывать меня! Но! Я не могу. Мне нравится эти игры. Я их главный фанат.
И теперь ход за мной.
Их по сути своей два — я могу подыграть, покрутить носом, заставить его и дальше общаться со мной через посредника, а могу…
Еще раз усмехаюсь и огибаю незнакомца, с которым мне, если честно, и стоять-то рядом неприятно. Уверенно иду к нему. К тому, с кем приятно…
Адам жадно следит за каждым шагом. Подбирается, прекращая так вальяжно придерживать собой стену. Выпрямляется. Не ожидал, да? Знаю, что не ожидал, по глазам это вижу.
Останавливаюсь прямо напротив, сама брови поднимаю и забираю у него бокал, чтобы дальше опустить на поднос мимо проходящего официанта. Просто так.
— И кто теперь выиграл?
Смотрит. Так красиво смотрит…я питаюсь этими секундами. Сейчас я чувствую себя самой желанной, любимой и нужной. Королевой. Это дико льстит. Еще больше а он польстил мне, когда прилюдно решил соблюдать
Делаю к нему еще один шаг, нагло задираю голову, чтобы смотреть в глаза, и шепчу.
— Если бы я хотела общаться с кем-то другим, я бы не вышла за тебя замуж, Адам.
— Ты больше не моя жена, Лиз, — отвечает тихо, на что я усмехаюсь.
— Это действительно так?
Опять молчит, но недолго. Головой слегка ведет, глаза прячет, а сам улыбается. Но горько как-то…
— Для меня нет, но…я же обещал не давить.
— Ты и не давишь.
Резко смотрит в глаза.
— Пойдем.
Беру его за руку и нагло веду обратно к семье. Они, кстати, наблюдают за нами…кхм, как бы сказать? Шокировано? Да, ближе к истине. И они ли одни? Абсолютно точно нет. Кажется, что в зале становится слишком тихо, и это довольно забавно, если задуматься. Наш развод стал самым громким событием, а примирение самым тихим? И неважно, что применения пока не случилось — это им знать необязательно. После выброшенного белого флага следуют переговоры, но их детали — это наша жизнь, а в нее больше никому хода нет.
Я только руку его сильнее сжимаю, пальцы переплетаю, когда мы останавливаемся перед Салмановыми. Адам приобнимает меня за плечи. Аккуратно очень, потому что он тоже знает: мы не помирились, осталось много открытых гештальтов, но мы вместе. Я даю ему на это шанс…прилюдно, с подтверждениями. Я готова работать и стараться ради тебя.
А ты? Знаю, что да. Когда поднимаю глаза и с его взглядом сталкиваюсь — он горит тысячами звезд, надеждой, благодарностью. Так что мне не нужно слышать ответа…
— Что же это, дети? — тихо шепчет Аниса, сама улыбается.
Жму плечами.
— Мы решили попробовать еще раз, но теперь по-взрослому, Аниса.
— Первый звонок.
Пора.
Конечно, тут уже без вариантов. Под пристальным вниманием высшего общества Адам ведет меня в свою ложу, ограждая от толпы одной своей аурой. Усаживает рядом.
Это будет опера. «Пиковая дама», если быть точнее. И я нахожу в ней особого вида символизм, и нет, не из-за совпадения своего имени с одним из главных персонажей. Там тоже есть старуха, есть молодой мужчина и девушка. Только Адам — это не Германн. Он проник в дом путем обмана, он пользовался любовью, как разменной монетой, он хотел узнать тайну. Думаю, Адам больше всего хотел бы забыть свою тайну, да и меня он не использовал, скорее пытался защитить. Но здесь есть старуха, которая знает секрет. Которая ловко им бравирует и думает, что верховодит.
Дудки.
Я не позволю свести Адама с ума, и сдохнешь ты не от страха перед оружием в его руках. Потому что руки будут моими, но держать будут не пистолет, а эту самую тайну. Твою тайну. Думаю, даже их ворох, если честно.
Развязка близко.
Я это чувствую, когда гаснет свет, и зажигается сцена.
Укладываю руки на мягкую преграду партьера. Она красная, как кровь. Яркая. Но я ее не боюсь, потому что знаю, что правда на моей стороне, а значит, и победа тоже. К тому же, у меня действительно есть причины забрать эту самую победу, и они гораздо более весомые, чем у нее.
— Я очень тебя люблю, — вдруг слышу тихий шепот на ухо, а потом легкое прикосновение к позвонкам.
Адам не спешит сближаться, хотя я знаю, что хочет. Он всегда хочет меня касаться, и сейчас для него мука этого не делать.
Он же обещал не давить...
Улыбаюсь.
Поворачиваюсь лицом к нему, сталкиваюсь с его яркими глазами. Они так пылают, что у меня сердце нисходит на бег, полет! А внизу живота все резко обрывается и тяжелеет.
Господи, какой же ты красивый...я так хочу ощутить твои прикосновения, что не могу сдержаться. Подаюсь вперед, нежно касаюсь губ, но поцелуй выходит почти целомудренным. Адам его не углубляет, а я не настаиваю. Прижимаюсь к его лбу своим и несколько раз киваю.
— И я тебя, — шепчу в ответ, — Спасибо, что не сдался, малыш. И что стараешься...
— Спасибо, что поверила в меня, Рассвет. Я ради тебя на все готов, и с каждым днем это ощущение только крепнет.
Я знаю... потому что вижу. Ты не тот человек, которого я видела в высотке на рубеже тринадцатого месяца. Ты уже не тот...
Эта маска была уничтожена первой.
Мое утро начинается с неприятного.
— Она в Москве.
Это мне говорит Паша, который «держит руку на пульсе», когда заходит ко мне в комнату в очередной раз без стука. Я как раз вышла из душа и досушила волосы, так что сидела перед зеркалом, где и столкнулась с ним взглядами.
Он был хмурым. Очень-очень хмурым и злым. Паше не нравится все то, что я делаю, но он понимает. В моих словах ведь есть доля правды, вот она — перед нами. Изи прошла контроль и сейчас заказывает такси, так что скоро будет у Салмановых.
Я в этом не сомневаюсь. Знаю.
С того вечера в опере прошло три дня — ей немного надо. Киваю и звоню Анисе. Она постоянно на связи, все ждет, когда я к ней приеду — очень хочет поболтать, но пока я отказывалась. Ждала. Этого часа. Нет, конечно, ей я рассказывать ничего не планирую, но дом родителей Адама — самое безопасное место. Да и мне не надо, чтобы эта тварь подловила меня где-то в другом месте, а она подловит. Я это тоже знаю. Чувствую.
— Ты готов? — тихо спрашиваю Пашу, он ухмыляется.
— К чему там готовится, господи боже? Естественно!
Вот и договорились. Еще через час я сажусь в машину, он садится рядом. Заводит. Пристегиваемся. Мне на телефон падает еще одна смс-ка от Адама…
Прости, малыш, не сегодня. Я перелистываю нашу переписку наверх и слегка прикусываю губу…
Прости, малыш. Прикрываю глаза, потом засовываю телефон в сумочку и вздыхаю.
— Звонил?
— Пятнадцать раз.
— Пытается остановить?
— Да.
— А мне стоит?
— Нет.
Вот и поговорили. Паша хмыкает, заводит двигатель и выезжает с территории, а я смотрю в окно на дом. Красивый. Деревянные панели цвета карамельного дерева, ровные линии. Квадраты. Это рай современной архитектуры, обнятый со всех сторон многовековыми соснами.
Очень спокойно.
Будто весь мир подождет.
Мне нравится здесь прятаться от стресса, правда. Но…прятаться больше не вариант. Я хочу раз и навсегда расставить точки над «i», пока Паша будет колдовать над ее техникой.
Что-то мне подсказывает, там мы найдем много чего интересного.
Потому что не верю! Я. Не. Верю! Что Адам был единственным… Эта женщина — отрава; она — яд. А яд любит много жертв. Это его суть — проникать в души и калечить, убивать. И ее суть ничем не отличается.
Я знаю.
Прости, Адам. Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я с ней встречалась. Знаю. Но это для твоего и нашего блага. Прости…
В раздумьях не замечаю, как мы останавливаемся перед домом. И все вроде бы так хорошо! Фасад купается в солнце, птички чирикают. Но я чувствую пульсацию вокруг как ореол. Плохую пульсацию, темную.
Смотрю в сторону — машина Адама косо припаркована, будто наспех.
Все-таки приехал…черт. Выдыхаю без облегчения, скорее вешая на сердце гирю побольше, но что поделать? Я, наверно, знала, что он все равно приедет…
Паша смотрит на меня.
— Все нормально?
— Да, пошли.
Выходим. Я указываю ему влево и говорю:
— Там будет дверь для прислуги. Заходишь, поднимаешься на второй этаж. Эта сука всегда останавливается во второй комнате справа. Понял?
— Разберусь. Ты справишься?
— Разберусь.
Брат бросает на меня взгляд, но слишком многое на кону, и он знает — я никогда не передумаю! Потому что не боюсь. Я. Ее. Не. Боюсь! И бежать — не побегу никогда! Так что он уходит, и я ухожу — вперед.
— Здрасте-здрасте! — притворно весело тяну, как только толкаю их большую дверь, — Аниса, вы в доме?
— Лизонька!
Слышу.
Во второй гостиной.
Ну, хорошо…
Я их дом теперь отлично знаю. Очевидно. Делаю пару шагов, потом толкаю двустворчатые двери и вот тут-то замираю.
Мизансцена странная.
Посередине комнаты стоит Адам. Нет, не так. Он не стоит — он буквально в землю врос. Надулся будто. Кулаки сжаты, напряжен до предела…
Напротив него она. Мерзкая сука! В шикарном платье пастельно-розового цвета. Оно облегает ее тело, как вторая кожа, а волосы создают жгучий контраст.
И улыбка…
Эта проклятая улыбка, чтоб ее! Я столько раз видела эту улыбку, и как же она меня раздражала… Мне всегда казалось, что она смотрит на меня с долей иронии, знаете? Так, снисходительно-подчеркнуто-надменно. Но я думала, что это отношения связано с ее дочерью, а точнее с тем фактом, что я Адама у нее «увела». Как все получается, да? Плевала эта тварь на свою Ясмин. Это была не злость из-за неудавшегося брака. Это была злость из-за ревности.
И сейчас я вижу ее. Вместе с ненавистью, которая клубится на дне ее жестоких, черных глаз.
— Ооо… Елизавета, — тихо тянет, а точно шипит!
И я хмурюсь. Делаю неловкий шаг вперед, мол, не понимаю же, что происходит! Аккуратно спрашиваю.
— Здравствуйте? Адам, что ты…
Аниса пару раз моргает. Тут явно что-то происходило, пока меня не было, но она явно не понимает что…
Так жаль.
К сожалению, она единственная, кто не понимает… Аниса не знает. Это очевидно. Наверно, Адам просто что-то сказал? Может быть, как тогда с Ясмин? Он потребовал, чтобы Изи покинула дом? Но его мама не знает, откуда такое желание? Если бы она знала — разговор был бы другим, совершенно точно!
— Лизонька, проходи и…
— Нет, — раздается глухой голос Адама.
Его мама тихо цыкает.
Я вижу, что она тоже старается спустить очень накаленную ситуацию на тормоза. Улыбается — только улыбка эта больше испуганная. Она боится, потому что чувствует! Тут что-то не так… Аниса же мать. Она хорошая мать! И она знает — ее сын не просто так встал в позу. Но она старается…
— Адам, ну прекрати, пожалуйста. Ты ведешь себя…
— Я сказал! — рычит, резко переводит взгляд на маму, — Лиза не будет находиться в одном доме с этой сукой!
Тишина звенит всеми колоколами мира. Оглушает.
Мда…я не это планировала, честно! Не это! Но, как обычно бывает, ничто не идет так, как мы задумали…
И все же я стараюсь, как Аниса, сгладить ситуацию. Что-то исправить…потому что мне кажется, что сейчас грянет молния. А этого нельзя допустить! Мама такого не заслужила…
— Адам? — делаю маленький шажок, но он тут же оборачивается и рычит уже на меня.
— Стой на месте!
— Адам! Это не серьезно! — Аниса начинает выходить из себя и повышает из-за нервов голос, — Прекрати себя так вести! То, что произошло между тобой и Ясмин давно в прошлом!
Изи имеет наглость усмехнуться.
Боже…какая же ты сука! Ну как?! Как это возможно?! Чтобы моя мама умерла от болезни, а ты…ты жила?! КАК?!
Но это вопрос риторический…
Я шепчу.
— Адам, посмотри на меня…
Не реагирует. Он смотрит только на Изи, как будто…ты боишься? Он ее боится? Да, точно…он как будто ее боится!
— Адам? — шепчу еще тише и делаю маленький шажок, а она наконец-то открывает свой рот.
— Адам, брось. Это и правда несерьезно. Столько лет прошло…или
Меня обдает мурашками от такого жирного намека, и я вдруг вспоминаю…сколько этих паршивых намеков было за пять лет…господи! Их столько было! Почти каждый раз, когда она приезжала в Россию, что случилось, конечно, нечасто, но было! И каждый раз она…смотрела на него странно, глубже, чем допустимо! И намекала…примерно, как сейчас!
Я ее убью.
У меня никогда не возникало желания кого-то убить! Даже тех сук…которые лезли к Адаму — нет! Побить? Возможно! Но убить?! Никогда…А эту! Она же до сих пор его за горло держит и давит-давит-давит. Я раньше этого не понимала, но теперь, когда знаю правду...мне так...до ярости больно! Что моего любимого человека мало того, что заставили поверить в какую-то херню, так продолжают нашептывать! Она же в его голове до сих пор! Она там! И она шипит змеей в самые сложные моменты его жизни. А еще сжимает-давит-крушит...
Хватит!
Срываюсь и быстро подхожу к Адаму. Беру за руку. Не могу допустить, чтобы он и дальше был против нее один! И встаю прямо перед ним. Решительно, бескомпромиссно.
— Не смей говорить с ним, ты усекла?! — рычу, перенимая его манеру, — И смотреть не смей! Намекать! Закрой свой блядский рот и…просто…не нарывайся, старая, вонючая сука!
— Лиза! — Аниса в ужасе прикрывает рот рукой, но мне себя затормозить — не вариант вообще.
Сердце колотится, как бешеное. Я часто дышу. Смотрю на нее, сама до боли в пальцах держусь за Адама.
Как же я тебя ненавижу, тварь…
А она усмехается! Вы представляете?! Потом голову назад закидывает и натурально ржет! Доводя меня до вибрирующих, красных точек перед глазами…
— Лизонька…Я же просто пошутила. Конечно, он давно забыл мою дочь. Это так…просто…
— Закрой рот, — хрипло шепчу, — Я советую тебе заткнуться сейчас.
— Ты мне советуешь?
Изи вздергивает черную бровь и наклоняет голову набок.
— А немного на себя берешь? Советы раздавать?
— Даже мало.
— Вон оно как…— кивает пару раз, но улыбается только шире, — Я спишу твои слова на беременность. Видимо, ты не готова услышать мои извинения…
— Засунь их себе в задницу!
— Ничего. Я понимаю. Тоже была на твоем месте…кстати, об этом. Так чудесно…
Господи, да ты больная, да?!
Ее взгляд опускается на мой живот, и мне натурально стремно. Она же
— Ребенок, значит…мои поздравления.
Пошла ты.
— И какой срок?
Молчу. Она не отрывается от моего живота, который я хочу защитить. Укладываю на него руку.
— Не твое дело!
— Да брось, — бросает на меня наглый взгляд с кривой усмешкой, — Я же буду почти бабушкой…
Дальше все происходит, как в замедленной съемке. Я вижу, что Изи тянет руку к нашему малышку, Адам за спиной каменеет еще больше. А потом бах! И взрывается. Резко шагает вперед, хватает ее за запястье и с такой силой толкает, что она падает на пол и прокатывается чуть ли не до стены.
А я уже за другой стеной. Его спина — вот моя защита.
Одной рукой Адам сильно прижимает меня к себе, загородив от опасности, еще и теснит в сторону. Его мама кричит…
— Адам! Ты совсем с ума сошел! Что же ты творишь и…
Я слышу, как она делает пару быстрых шагов в сторону своей подруги, но замирает.
Потому что это наконец-то происходит. Тайное становится явным…
— Когда мне было семнадцать, она меня растлила!
Бам!
И я прикрываю глаза, упираясь лбом ему между лопаток…
Не верю, что я это сказал.
Губы горят, как будто я лавы выпил, тело меня не слушается! Кажется, я даже на мгновение теряю нить со своей реальностью, готовый брякнуться в обморок, как гребаная принцесса! Но нет! Нет! Здесь Лиза. Я должен ее защитить.
Это выше меня.
Адреналин. И одна только мысль — я должен ее защитить.
Кажется, это что-то животное…
Я никогда не позволял себе бить женщин — это правда. Отец воспитал меня иначе. Он всегда говорил, что как бы себя ни вела оная, ты не имеешь на это прав! Никаких! Потому что ты сильнее априори. Какой бы женщина ни была — физически ты всегда будешь ее превосходить. Поэтому не смей даже думать об этом!
Но сейчас другая ситуация.
Изи для меня больше не женщина. Она — угроза. Лизе и моему ребенку. Я же знаю, на что она способна. Я помню, как ей нравилось. К сожалению, я этого никогда не забуду…
Картинки острыми краями вонзаются в мозг.
Темная комната одного из борделей Москвы, где каждый посетитель — глубокое инкогнито. Круглая кровать посередине. Крики вокруг.
Им всем это нравится, Адам. Это секс. Тот самый секс, который ты пока не понимаешь, но он поможет. Ты станешь чувствовать себя лучше…
Хлыст с острыми краями. Белая спина. Она скоро станет кроваво-красной и синей от ударов. А потом будет секс. Опять. И кинжал. Опять.
Я уже чувствую железный запах, который будто въелся в мою кожу, и сколько бы я ни принимал душ после, от меня все равно разит кровью и ее духами из кислых лимонов. Настолько кислых, что они жгут вены изнутри.
А на ухо:
Тебе же стало легче…
— Что ты сказал?
Возвращаюсь в реальность, когда еле слышный шепот мамы разбивает звенящую тишину.
Блядь.
Я так хотел тебя защитить от этой информации, мам. Прости меня…
Но мой психолог говорит, что это не выход. Прятать голову в песок невозможно больше! И если я хочу излечиться — я должен рассказать. Конечно, едва ли он имел в виду «так», но как уж вышло, да? А вышло откровенно скверно.
— Прости меня, — говорю также тихо, а сам Лизу к себе сильнее прижимаю.
Она не сопротивляется. Вкладывает свою ладошку мне в руку и сжимает, чтобы я знал: она рядом.
И усмехнуться бы, но как? Мама так смотрит на меня…с таким ужасом…
Я держу его крепко, чтобы он знал, что не один. Я рядом, малыш. Я всегда буду рядом с тобой.
Адам дышит тяжело. Я слышу, как это дыхание ворует буквы, а потом выглядываю и смотрю на Анису. Она вся побелела…мне даже страшно, что с ней что-то случится, но…я говорила вроде? Нет? Скажу сейчас. В любом случае это лишним не будет: Аниса — хорошая мать; она сильная женщина, и она боец.
Мы встречаемся с ней взглядами.
Наверно, она ищет во мне помощи? В смысле…отрицания? Или чего-то, что скажет ей…этого не было! Моего ребенка не могли! Его не могли…! Но я слегка киваю.
Так нужно.
Раз уж так случилось — так просто нужно…она должен знать, потому что она — мать. Я бы хотела знать, чтобы помочь. Я и хотела знать, чтобы помочь! А если бы это был мой сын? Совершенно точно.
Изи как будто не существовало в эти мгновения. Только мы втроем. И жаль, что это не так…
Вдруг комната взрывается ее смехом.
— Растлила? — фыркает, и я слышу, что поднимается на ноги, — Ты с ума сошел?
Аниса молчит. Я молчу. И Адам тоже. Но смотрим на нее — на змею, которая пытается выкрутиться…
— До чего ты дошел, мальчик мой, в попытках отомстить моей дочери. Теперь будешь клеветать?
Адам сильнее сжимает мою ладонь.
— Это…правда? — тихо шепчет Аниса, но змея смотрит только на Адама.
— Ну? И что же ты молчишь?! Ты отомстить мне так решил?! Ясмин была девчонкой всего лишь! Она…
— Я спросила! — вздрагиваю от крика мамы, — ЭТО ПРАВДА?!
— Аниса, ты сумасшедшая, да?! — резко отвечает Изи, — Ты что…веришь в этот бред?! Да я…
— Мой сын о таком не стал бы врать!
— Ха! Да ну?! Напомнить, о чем он врал когда-то…
— О таком он никогда не врал! И не стал бы! Он — хороший мальчик!
— Ты многого не знаешь о своем… «хорошем мальчике»… — шипит с улыбкой она, — Ты слепая, если в это действительно веришь. Твой сын…
— Заткнись!
Ого…
Я в жизни Анису
— Не смей говорить про моего ребенка неправду!
— Может быть, ты сама у него спросишь? М? Про…Тамару, например?
Адам сжимается, как будто его плетью щелкнули. Я тут же обнимаю его за торс и рычу.
— Какая же ты тварь…
Хочу добавить что-то еще. Что-то, что узнала от Сая, например, но не успеваю. Аниса чеканит.
— Мой сын допустил ошибки в своей жизни, и я это знаю, но я никогда в жизни не поверю, что он мог участвовать в той истории! Он просто не мог этого сделать! Адам никогда бы не поступил так с женщиной!
— Ты понятия не имеешь, что твой сын делает с женщинами.
Звучит так ядовито…
А потом…
— Так это правда…
Тишина режет. Смешок — накаляет.
— Растлила ли я его? Нет, дорогая подруга. Он сам этого хотел.
Бам!
Это признание похоже на…раскат грома. Оно бьет прямо в середину комнаты, прямо в сердце, из-за чего я обдаюсь мурашками и шумно выдыхаю.
Подлая, мерзкая сука…
— Я этого никогда не хотел, — глухо хрипит Адам, на что получает еще один смешок.
— Да ты что? Мальчик мой…
— НЕ СМЕЙ НАЗЫВАТЬ ЕГО ТАК!
Аниса делает пару стремительных шагов, но Изи, как дикая кошка, отпрыгивает в сторону и заходит за светлый диван.
Взгляд ее совершенно сумасшедший…маски пали. Теперь она — как она есть. Больная тварь…
— Не приближайся ко мне! Аниса! Ни шагу!
Аниса тяжело дышит и сжимает кулаки. Изи тихо усмехается, блеснув недобро глазами.
— У меня есть пара козырей, ты же знаешь. Понимаешь, о чем я…
— Закрой рот…
— Зачем? Ты так беспокоишься о своем
— Я СКАЗАЛА — ЗАТКНИСЬ!
— Я уйду! И ты никогда не расскажешь Натану о том, что здесь сегодня было. Ясно?! Или…пеняй на себя. Ты же не хочешь этого, да? Чтобы кое-что всплыло на поверхность…
— Мам? О чем она? — спрашивает Адам, но Аниса молчит.
Только крепче кулаки сжимает, но молчит.
А мне страшно. Потому что я-то знаю о чем она…
— А правда. О чем я, Аниса? Расскажем? Или, конечно, можем подождать... Натан скоро приедет. И Сай, возможно? Давай им позвоним? Пригласим?
— Мам?
— Адам, я… — растерянно шепчет Аниса, и на это больно смотреть!
Чтоб тебя!
Просто ужасно… использовать такую тайну — высшая степень уродства человеческой души…
— Если ты хочешь свалить, — встреваю я, глядя на нее исподлобья, — У тебя есть ровно пять минут, чтобы это сделать. И да, без вещей.
— Маленькая дворняжка все еще лает? Лизонька, тебе бы молча стоять. Чтобы не казаться такой идиоткой, как в последние пять лет…
— Не смей с ней так…
— Разговаривать? Почему, Адам? Она же верила в твою любовь. Забавно, да?
— Я в нее верю, потому что это правда!
— Да ты что? Правда? Тупая идиотка! Да он не любит тебя и никогда не любил! Он всегда будет только моим…
— Ты больная. Лечиться надо. Серьезно.
— А ты, Адам? — игнорирует меня, переведя взгляд на Адама, — Помнишь, я же тебе говорила, что она тебя бросит? Ты помнишь? Она никогда не примет тебя таким, какой ты есть… никогда!
Эти слова звучат особенно жалко, учитывая, что я здесь и крепко сжимаю его руку. Но мне страшно, что он все-таки в это поверит, каюсь. Поэтому я ласково глажу его большим пальцем и говорю.
— Малыш, не слушай ее. Это неправда. Я здесь. И я тебя не брошу никогда…
— Я знаю.
— Дурак!
Наша нежность бесит ее больше. Выносит землю из-под ног. Кажется, она даже готовится к прыжку, как королевская кобра! Но я перевожу на нее взгляд и ухмыляюсь.
— А время-то идет… Кстати, я не сказала? Мой брат сейчас на втором этаже имеет твой ноутбук во все отверстия разом.
Изи резко замирает.
— Кажется, я вижу страх в твоих глазах? — со смешком тяну дальше, — О да. Это он. Интересно, что же мы там такого найдем?
— Как ты…
— Ты же любишь шантажировать, да? И я, оказывается, тоже очень люблю это делать. Он вскроет его, если уже не вскрыл, и тогда польется дичь. Готова поспорить — ее там на три жизни вперед хватит! А твой козырь? Ха! Ты серьезно думаешь, что он сработает?
Изи щурится.
— Ты понятия не имеешь...
— Так уж вышло, что имею. Помнишь Андрея?
Лицо натягивается маской, а я триумфально расширяю глаза и киваю.
— О да. Помнишь. Так вот, он — мой отец.
Шумный выдох. Она резко леденеет, а я тихо усмехаюсь.
— Вот так-то лучше, дорогая. Все козыря бьет один хитрый джокер. Я все знаю. Он мне все рассказал...
— И что?! — пытается держать лицо, — Я...
— Они уже едут сюда. Он и Натан Альбертович, старая тварь. Подождем? Посмотрим вместе, что же Паша найдет в недрах твоей больной башки?
Нет, не подождем. Я вижу по глазам, что она хочет со мной сделать, но знаю, что не сделает. По крайней мере, сейчас.
Изи стоит еще мгновение, а потом кидается к двери. Еще секунда, и ее нет — остался только шлейф ее духов с кислым привкусом лимона.
Теперь я, кажется, знаю, почему Адам ненавидит лимоны…
— О господи…
Аниса грузно опускается на диван, а мы так и стоит. Посреди безумия, боли и тайн прошлого…
Адам не поворачивается. Заслоняя меня от ее духа, вдруг роняет тихое…
— Ты знала, да?
Я прикрываю глаза и прислоняюсь к его спине, шепчу в ответ.
— Я ничего не знаю, малыш. Пока ты мне сам не расскажешь — я ничего не знаю…
Водитель везет ее в аэропорт, а она считает про себя от ста до нуля.
Изи знает, что только так сможет вернуть себе благоразумие, а его вернуть нужно.
Неужели он рассказал?...
Этого она никак не ожидала. Это плохо. Нет, на Анису ей по большому счету всегда было плевать. Она считает ее жалкой в какой-то мере, слабой в другой, в третьей — обычной наседкой, но вот ее муж…Натан — это проблема. Когда-то давно он не представлял угрозы, как младший брат. Слабый брат. Тот, кому не суждено было получить компанию, поэтому и не нужно было наращивать массу брони. Другое дело Кристиан…
Сердце Изи начинало биться быстрее, только когда она вспоминала о Кристиане.
Идеальный. Вот каким он был. Высокий, прямой взгляд, чувственные, полные губы. Он — образец надежности, силы, мужественности. Как она и говорила, идеальный мужчина. Если бы не одно, жирное «но»: Кристиан был игроманом.
Это обнаружилось внезапно. Резко она бы сказала. Все шло так хорошо, а потом, когда Альберт поставил его во главе фирмы — как подменили. Он стал пропадать в казино и не признавал своих проблем. Из-за этого он и умер еще спустя пару лет. Нет, конечно, не из-за этого, но карты стали началом длинной цепи событий. И да, у него был не один недостаток, конечно же…
Изи не любила вспоминать о втором. Но как о нем забыть, если все эти годы он мелькал перед глазами? Рос? Становился мужчиной? Как же она ненавидела его…блядский выродок от блядской телки. Нет, это она его убила.
Усмехнувшись, Изи потерла свое кольцо с огромным рубином и самой себе кивнула. Она. Это она его убила, а кто держал пистолет так ли важно? Нет, совсем нет.
А сейчас это вообще дело давно забытого прошлого. Сейчас она чувствует взгляд Натана себе в лопатки, и это уже очень плохо. Ведь да, время ушло, оно многое поменяло и перевернуло: Натан тебе не мальчишка, он — мужчина. И ради своего сына? Он сотрет ее в порошок…когда он узнает — черт, как же все плохо…
Прикрыв глаза, Изи позволяет себе откинуться на спинку мягкого сидения и немного успокоиться. Восемьдесят пять. Восемьдесят четыре. Восемьдесят три.
Нет! Какого хера, собственно?! Она должна будет прятаться всю оставшуюся жизнь! А они?! Жить?! И эта тварь! ЛИ-ЗОНЬ-КА! Такая же сука. Какая же она сука! Посмела! Угрожать! Мне?! Да ты берега перепутала, дорогая!
Отняла у нее Адама…
Она отняла у нее Адама! Он ее! Только ее!
Поддавшись порыву, Изи быстро достает телефон и усмехается, когда находит нужное имя в списке контактов. Ну, раз ей все равно прятаться, да? Почему бы не оставить после себя действительно достойную память?
Несколько коротких слов.
Приказ по-простому. Ну ничего. Ясмин справится. Она знает. Изи хорошо воспитала свою дочь…
— Не заезжай в аэропорт, поезжай дальше, — командует она, — Там будет скрытый заезд на частную полосу. Слева.
Фу. Какая мерзость.
Изи морщится от приступа гадливости, что ей — ЕЙ, ТВОЮ МАТЬ! — пришлось заказывать машину через какое-то там приложение! Где это видано?! Сколько унижений…
Ну ничего. Вы еще за все мне ответите, твари!!!
Семьдесят пять. Семьдесят четыре. Семьдесят три.
Когда машина останавливается у частного бизнес-джета, на который Изи указала, она и не думает обмениваться любезностями. Выходит, громко хлопнув дверью, и быстро идет в сторону самолета.
Ее уже ждут.
Ее маленький мальчик. Один из многих. Но самый верный. Она его недавно приобрела. Познакомились на частной вечеринке в Ницце, куда он прилетел с семьей. Молодой, зеленый, еще даже не окончил университет! Ну и что? Ей нравятся молодые мальчики. Они более выносливые.
И послушные, конечно же.
— Изи, что случилось? — стоило ей переступить порог, как мальчишка вскакивает и хмурится.
Волновался? Господи, какая трогательная забота.
Изи натурально передернуло от этих соплей, и она не собирается сейчас скрывать своего отношения.
Опускается на сидение и рыкает.
— Давай только без драмы. Взлетаем!
Мальчишка хмурится сильнее, делает к ней шаг и тихо шепчет.
— Изи, у тебя проблемы? Ты только скажи! Я тебе помогу! Я…
— Блядь! Я сказала! Завали и давай команду, Коля!
— Любимая, ты можешь со мной обо всем поговорить!
Она натурально рычит. Терпения, которого и без того было на донышке, совсем не хватает. Изи резко поворачивается и ядовито цедит.
— С чем ты мне поможешь?! Убьешь эту суку и ее выродка?!
— О чем ты? — не понимает, а ее только больше распаляет его огромные глаза, наполненные ненужными ей чувствами.
Любовь, граничащая с обожанием.
Подкидывает дров тот факт, что Адам, как бы она его ни дрессировала! Никогда так на нее не смотрел. Никогда!!! Мало того, ей пришлось шантажом заставлять спать с ней! В первый раз, конечно же. Изи — искусна в сексе. Она любит многое, знает многое, и уж точно больше этой вонючей Лизы! Что она может?! Постанывать в такт в миссионерской позе?! Адаму этого никогда не будет достаточно! Ему нравится жестко. Ему нравится по-разному. Он любит брать ее голову и трахать, пока та не начинала захлебываться слюной. Душить. Он любит жестко… Лиза — его, блядь, Лиза! Ничтожество! Пустое место! Но он смотрит на нее так, как сейчас смотрит на Изи этот щенок — с любовью, и это бесит.
Ненависть опаляет кости, крутит внутренности, и она поддается ей. Она всегда ей поддается. Она любит ей поддаваться.
— Не понимаешь? Все ты хорошо понимаешь, милый мой, — сладко тянет она, сама взгляд-нож вонзает прямо в сердце.
Очень жаль, что это всего лишь долбанная метафора.
— Лизонька. О ком еще может идти речь? Об этой мелкой, зарвавшейся суке! И ее пузе!
Николай резко дергает головой назад и молчит. Изи он моментально перестает интересовать.
Нет, она не выдохлась, просто он — слабак. Скучный, пресный мальчишка.
Хмыкает и отворачивается, открыв свою сумочку.
— Неважно. Ты — слабак, Коленька, поэтому будь душкой. Дай команду и заткнись, я…
Речь неожиданно обрывается самым что ни на есть фееричным образом. Изи поначалу даже не понимает, что происходит, она будто просто утратила какие-то очень важные связи.
В ушах еще так противно звенит…что происходит?
Медленно подносит руку, которую почти не чувствует — просто знает, что она есть! — к голове. Там что-то влажное и горячее. Что это?
Смотрит на свои пальцы. Снова не понимает. На них…это кровь? Но откуда?
Поднимает глаза.
Напротив стоит Коля. В его руках бутылка с шампанским, а сам он дышит часто и хлестко.
Вот тогда-то нейроны и метнулись резко ракетой: Изи начала соображать.
Она выставляет руки перед собой и шепчет, пока кровь капает на ее красивое платье. Ну это ничего…говорят, солью надо, да? Хотя какая разница? Изи никогда не стирала собственную одежду, и почему сейчас об этом думает?
— Коля…я…
Язык не слушается. Заплетается. Она прикрывает один глаз, его заливает кровь.
Вдруг становится дико страшно. Забавно. Когда ей в последний раз было страшно? Наверно, когда-то очень-очень давно. В самом детстве. Пока отец не уничтожил ее невинность, размазав кровью по собственным простыням с ромашками.
С тех пор Изи ненавидит ромашки. Серьезно! Она их видеть не может, тошнит сразу, появляется аритмия, позвонки скручивает холодом.
Сейчас ей позвонки тоже скручивает, а Коля наступает.
— Слабак, значит?! — орет так, что Изи сжимается.
Ее снова бросает в прошлое, когда на нее так же орали.
Пожалуйста, не надо…
— Я — слабак, сука?!
Он хватает ее за волосы. Голову простреливает боль. Беспомощно расставив руки в стороны, Изи летит на красный ковер.
Тогда ковер был синим, но в принципе это неважно. Она и синий видит, и красный видит, и все мешается в сознании, как если закинуть в миксер все ингредиенты ее любимого коктейля.
Сзади наваливается тяжелое тело. Она чувствует, как в спину давит колено, и страх накатывает новой волной.
Все было точь-в-точь… все было так же.
Нет-нет!
— Да, сука!
Коля остервенело рвет подол ее платья, трусики. Она барахтается. Кровь идет из носа, а может, нет? Она не может понять. Пытается бороться, но как? Он сильнее. Папа сильнее…
— Отпусти, папа!
— Да! Называй меня папочкой! Это я, не он! Я! Вот зачем ты захотела в Россию, да?! К НЕМУ?! К НЕМУ, СУКА?!
Изи орет, но крик — это просто бульканье. Она ничего не может сделать. Это выше ее сил.
Только скрести ковер ногтями. Только надеяться на чудо.
— Я ЖЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, СУКА! ЛЮБЛЮ! Я! А НЕ ОН!
Толчки похожи на раскат грома над маковым полем. Также кроваво и паршиво…или нет? Она чувствует, как внутри зарождается то, что неправильно. Это неправильно…так не должно быть…
— Я БЫЛ С ТОБОЙ! Я ТВОЙ! ЗАЧЕМ ОН ТЕБЕ НУЖЕН?! Сука-сука-сука!
Шею обвивает толстый ремень. Он затягивается, душит, а воспоминания окончательно соединяются с реальностью. И она уже не знает, где правда, а где выдумка. Она улетает и слышит только…
— ВОТ ТАК, СУКА! ТОЛЬКО Я ЗНАЮ, КАК ЗАСТАВИТЬ ТЕБЯ КОНЧИТЬ! Только я! Только я…
Это судьба, наверно? В последний раз Изи усмехается и падает во тьму, где так приятно быть…неправильно, но приятно. Хорошо. Она в этой тьме с четырнадцати лет. Во тьме с настойчивым запахом лимонов…
Я не мог просто так ее отпустить.
Это просто невозможно! Слишком уж хорошо знаю, на что Изи на самом деле способна. Особенно когда она в гневе.
Это чревато.
Я не собираюсь рисковать своей женщиной, нашим ребенком, мамой! Никем! Сегодня это закончится. Так или иначе.
Поэтому я оставляю их. Прошу Лизу побыть с мамой, а она не хочет меня отпускать…я же вижу. Ей страшно. Тебе страшно? Рассвет, все будет хорошо.
Я целую ее в губы и шепчу:
— Все будет хорошо, но так надо. Побудь здесь…
Лиза соглашается. Я вижу, знаю, чувствую, как ей сложно — но она меня отпускает.
Обещаю вернуться, как можно скорее! И я непременно вернусь, но только после того, как поймаю эту тварь.
Быстро обхожу водителей в потоке. Догадываюсь, что она поперлась в аэропорт. После того как все вскрылось? Это единственное место. Она улетит. Я это знаю.
По дороге звоню и говорю, чтобы мне дали информацию. Ваха обещает все решить — окей, я ему верю.
Сбрасываю звонок и с силой сжимаю руль. Дышу. Что буду делать — без понятия, честно. Это вопрос, который я буду решать по мере продвижения ситуации. Посмотрим. Но то, что я ее не отпущу — это факт.
В аэропорту много народа. Я бегу к кассам, сам ищу ее глазами. Черт! Нет! Вроде женщина идет впереди похожа, но я не добегаю до нее, потому что знаю, что это не Изи. Нет лимонов — лимоны всегда значат Изи. Без них ее просто не существует.
Да чтоб тебя!
Осматриваюсь. Ничего! Куда ты делась, сука?! Она бы не успела сесть на самолет! Это невозможно!
Звонит телефон.
— ДА?! — рявкаю, Ваха не обращает внимания.
Сразу говорит.
— Она заказала такси и доехала до Шереметьево, но не до основного здания. Машина проследовала до частного въезда и…
ДА *БАННЫЙ В РОТ!!!
Сбрасываю и несусь к выходу. У меня мало времени, поэтому я стараюсь не думать о том, какого черта она забыла именно там? Изи богатая, но не настолько, чтобы летать на частных самолетах! Кого-то подцепила? Это может быть проблемой, Адам.
Да, точно.
Именно поэтому я замираю перед самолетом, как только торможу и резко покидаю свой автомобиль.
Это может быть проблемой. Я без понятия, кто там с ней. И чем это может обернуться! Логичней было бы уехать. Потом решить проблему. Надо просто усилить Лизе охрану, сказать отцу, чтобы сделал то же самое и…
Все мысли пропадают, когда я слышу крик, доносящийся из салона. Женский крик. Я такой уже слышал когда-то…примерно так же кричала Тамара, сражаясь за свою…жизнь, наверно? Это ведь не просто честь. Это жизнь. Мне ли не знать…мою почти отняли точно так же…
И я ловлю ступор.
Руки мурашками кусачими покрываются. Сердце леденеет. Хребет скручивает спазмом, как и желудок. Лоб покрывается испаренной…
Я знаю, что там…там внутри Изи. Я знаю это. И я ее ненавижу всеми фибрами своей души. Так может быть…и хер бы с ним? Уйти? Просто уйти. В конце концов — это, наверно, судьба? Рок? Не знаю… но что-то с силой приковывает меня к месту, а потом звучит еще один крик.
Булькающий такой.
Отвратительный…
Это выше меня.
Делаю шаг, как вдруг на плечо опускается ладонь, и я резко оборачиваюсь.
— Отец? — хрипло выдыхаю, бросаю взгляд на Лизиного папу, хмурюсь, — И вы? Что…что вы здесь делаете?!
— Полагаю, то же, что и ты.
Андрей поджимает губы и уводит взгляд в сторону, а я смотрю на отца. Он сейчас до бесконечности хмурый и твердый, поэтому я сразу понимаю — знает.
Он знает…
— Адам, садись в машину и уезжай. Дома тебя ждет жена. Позаботься о ней. И о маме. Мы скоро приедем.
Он произносит тихо, немного хрипло, но уверенно и четко. Сзади снова раздается крик…
Я дергаюсь, только не успеваю сделать и шага — отец перехватывает мою руку и мотает головой.
— Не ходи. Не надо.
— Но…
— Адам, она это заслужила!
Мой отец не отличается жестокостью, я это знаю. Он — хороший человек. Я это и раньше знал, а когда стал работать на ЧП, понял вдвойне. Он никогда не зажимает оплату для семей и вообще делает все возможно для пострадавших. Поэтому да, я знаю, что он — хороший человек. И он бы никогда не позволил…происходит тому, что происходит сейчас в бизнес-джете. Но он сейчас не хороший человек, а родитель. Отец сына, с которым случилось плохое…много плохого. Очень много плохого.
Наверно, я бы поступил так же? Возможно, не могу отрицать. Я боюсь представлять, что с моим ребенком случится то же самое. Даже не так, это мой самый страшный кошмар, поэтому да. Я не знаю, как повел бы себя, но знаю, что потом…наверно, я бы жалел. И он будет жалеть. Когда перестанет быть родителем, чьи принципы затуманила боль.
Я вырываю руку и делаю шаг к джету, сам головой мотаю.
— Прости, пап. Я так не могу…не могу…
Ведь и правда. Я не могу…кем бы Изи не была, но стоять и слышать, при этом ничего не делать? Это выше моих сил. Я потом себя возненавижу, а у меня только начало получаться отпускать это чувство. Не хочу. Не позволю ей посадить еще одно семечко! И делаю это даже больше не для нее, а для себя. Может быть, так я пытаюсь заслужить прощение за то, что когда-то не помог Тамаре? В конце концов, скорее всего, это обычная сумма слагаемых, и какая разница, что именно мной руководит?
Я взбегаю по ступенькам и врываюсь в салон самолета. Он светлый…был. Сейчас заляпанный кровью, с таким же стойким запахом, от которого желудок скручивается.
На сидениях разводы. На столике лужица. Отпечатки.
Это страшно, поэтому на мгновение я теряюсь, но потом прихожу к себе. Когда звучит хрип…
Концентрируюсь и подлетаю к мужчине. Из-за адреналина я не понимаю, кто это, какого он размера и вообще ничего! Просто хватаю его за плечи и с силой дергаю на себя.
Он орет. Захлебывается слезами. Пытается дотянуться до Изи, которая лежит без движения с обмотанным ремнем безопасности вокруг шеи.
— Бля-я-ядь… — слышу глухой шепот со спины, и чувствую то же самое.
Это ужасно.
Ее платье порвало. Белье тоже. На ногах кровавые разводы. А парень орет отчаянно.
— ОТПУСТИ МЕНЯ, ПУСТИ! ЕЙ ТАК НРАВИТСЯ! ОНА ЛЮБИТ ТАК! ОНА ХОЧЕТ ЭТОГО! ОНА ТАК ХОЧЕТ!!!
Я знаю. К сожалению, я это знаю…
Прикрываю глаза и отворачиваюсь в сторону отцов. Даже они стоят оцепенелые...такую картину действительно не каждый выдержит, понимаю. Меня самого мутит, и только этот буйный — причина, почему я отсюда еще не свалил.
Он продолжает рваться, но я не замечаю. Гляжу на отца и понимаю, что проблемы только как будто начинаются...
Его взгляд.
Он тяжелеет, бледнеет, потом покрывается коркой льда. И он смотрит на буйного так, будто его знает...
— Блядь, — слышу его тихий шепот.
Хмурюсь. До меня еще не дошло, а папа шепчет уже мне.
— Это Ревуцкий.
Меня резко бьет под дых.
Явно не Егор, значит...
— Коля? — тихо зову на ухо, он замирает на мгновение.
Тело деревенеет...дышит часто, не двигается больше. А потом размякает...
— Твою мать... — повторяет отец, прикрыв глаза, но быстро берет себя в руки и достает телефон, — Я должен позвонить его отцу.
— Натан...
— Андрей, он должен узнать первым...
"Если бы это был мой сын, я должен был бы узнать первым..." — вот что я слышу. Наверно, даже могу понять...поэтому не обижаюсь. Пацаненка к себе только сильнее жму, внезапно ощутив с ним какую-то странную связь.
Андрей бросает на нас взгляд.
— Ты как?
Я бросаю свой в ответ.
— Все нормально. Проверите ее?
Он кивает, а когда протискивается мимо шепчет:
— Можешь, кстати, называть меня по имени. Судя по всему, нам еще много лет предстоит общаться...
Я ничего не отвечаю. Сердце лишь теплом обдает.
А Коля сбито шепчет...
— Я ее так люблю…она говорила, что любит меня. Только меня! И она любит…она так любит! Она любит так…так…и меня…а я ее…я так ее люблю…
Лед пробирается под кожу и заставляет все нутро сжаться. Я уже не держу Колю, а обнимаю. Потому что знаю, каково это — быть на его месте. Я там не был никогда, конечно, всегда знал, что рано или поздно вырвусь. Но вдруг? Мое "рано или поздно" могло бы обернуться противоположным? И вдруг я рано или поздно все-таки оказался бы в ее лапах? Так цепко, как она хотела? Она ведь не оставляла попытки. Могло бы такое случится? Что однажды я бы сдался? Допускаю. Просто я вовремя встретил Лизу. Женщину, которая стала моим маяком. Теплом. И Рассветом, что пришел после великой тьмы и спас меня.
Она спасла меня.
Снова и снова.
Она всегда меня спасала, любила и боролась. Моя Лиза...
— Она жива, — говорит Андрей, потом тянется к карману, но вдруг замирает, — Мне стоит звонить в скорую?
— Ты спрашиваешь...разрешения?
— Это твой выбор, Адам. Не мне его делать.
Отец снова поднимается в салон, и я опять встречаюсь с ним взглядом. Он слышал? Возможно. Разочарую ли я его своим решением? Тоже возможно. Наверно, он хотел бы отомстить? Не знаю. Но я другое выбираю. Не для нее — для себя. И для этого пацаненка. Для отца. Для нас всех...
— Да, звони.
Мода циклична.
Я хорошо это знаю, ведь мода — моя жизнь, страсть, мое призвание.
Оказалось, что некоторые истории тоже цикличны.
Когда я стою в комнате, где впервые была с ним наедине, это отрицать смысла не имеет. Даже забавно…
Тихо усмехаюсь, потерев губы, покрепче себя обнимаю, глядя во тьму.
Я уже знаю, что случилось. Чувствую ли сатисфакцию? Честно? Об этом я совсем не думаю.
Я жду его.
Адама, Натана Альбертовича и папу забрали в полицию для дачи показаний. Сай и Катя приехали в дом, чтобы быть с нами — семья держится вместе. Мы ждем возвращения…
Я глажу по своему животу и слегка улыбаюсь. Он скоро вернется, малыш. Совсем скоро…
Вздыхаю и отрываюсь от своего места, делаю пару шагов, и тут же дверь резко открывается.
— Боже мой! — вздрагиваю, но Паша не реагирует.
Он на редкость серьезный.
Быстро проходит в комнату и плюхается на кровать с ноутбуком Изи наперевес.
Я сразу морщусь.
— Сними эту гадость с моей кровати!
— Шутки давай-ка в сторону отбросим, ага? Подойди и посмотри, что я нашел!
Мне это уже не нравится.
Паша и до этого накопал на Изи очень много интересной информации. Например, она прячет свои деньги, обходя налоговую. Не-е-ет, это не тот секрет. Может быть, вы удивитесь, если я вам скажу, что есть серьезные подозрения, что эта женщина связана с продажей живого товара? В смысле, людей? С проституцией? Да. Это уже немного интересней, согласитесь.
У меня от таких новостей волосы дыбом встали, но снова стараюсь не думать о том, что чувствую по поводу того, что с ней произошло. Лучше переключиться.
И что такого тогда, при всех наших «шикарных» вводных, Паша нашел еще?!
Подхожу. Не хочу, но иду, а когда останавливаюсь рядом, вижу на экране папку.
— Она была под паролем.
— Была?
— Пф!
Улыбнуться бы, но взгляд у моего брата слишком уж хмурый…
— Паш, что ты нашел?
— Видео.
— Какие…видео?
Сердце отправляется куда-то в пятки, ведь я различаю всполохи жалости в его глазах, и мне это совсем не нравится.
— Паш?
— Лиз, лучше их не смотреть, но…там, короче, жесть.
— В…каком смысле?
Паша молчит, а потом поворачивает ко мне ноутбук. Там очень много картинок, подписанных фамилией, именем и отчеством очень влиятельных людей. И до меня сразу доходит…
— Их было…много?
— Честно? Эта тетка трахнула почти весь высший свет, Лиз. Записала это на видео и…думаю, шантажировала? Потому что там не просто секс…
Сердце пропускает удар.
— А он? — Паша слегка сжимается, — Паш, он там есть?
Секунда. Вторая. Третья. Наверно, мне не нужно слышать ответа? Я его уже знаю.
Паша поднимает глаза — теперь не отвертеться. Я все еще не слышу, и он все еще молчит, но я точно знаю ответ.
А потом Паша делает то, что Паша всегда делает. Слегка улыбается и мотает головой.
— Его там нет.
Это значит: я так сотру эти видео, как будто его никогда и не было в этом списке.
Прикрываю глаза и пару раз киваю. Шепчу…
— Спасибо…
Брат отмахивается в своей манере, хочет еще что-то сказать, но тишину темной комнаты нарушает тихий стук в дверь.
Я сразу напрягаюсь и перевожу взгляд на дверь, которая открывается.
На пороге стоит Адам.
Он выглядит каким-то до жути потерянным, немного напуганным и шокированным.
Это режет.
Смотрит на меня…
— Привет, — еле слышно выдыхает, а я сразу шаг к нему делаю.
Так хочу быть рядом… но он отступает.
Господи, опять?
— Мне в душ надо, — торопится объяснить, будто мысли мои читает, — Я просто хотел сказать, что приехал. И…если ты не против…Я бы хотел поговорить.
В комнате повисает тишина, которую нарушает Паша. Он откашливается, встает и неловко мнется, почесывая затылок.
— Пойду я, наверно, ага?
— Не надо, — перебиваю, бросаю на него взгляд и усмехаюсь, — Оставайся. Наверно, мы сегодня будем тут ночевать. Поздно уже куда-то ехать.
Сама иду к Адаму. Он не уходит, ждет, смотрит поглощая…
— Ну? Пошли?
Не бежит, но отступает еще немного, чтобы пропустить вперед. Улыбается…
***
Я даю Адаму время собраться, поэтому отпускаю его в душ одного. Сама переодеваюсь в его рубашку и сажусь на диванчик, поджав ноги под себя.
В окно светит луна…
Как тогда. Как в первую нашу ночь светила, и я снова улыбаюсь, вспоминая то далеко прошлое…Тогда я не думала, что все так закрутиться. Я не думала, что наш роман случится в принципе! Не думала, что он продлится так долго, что я выйду за него замуж. Не думала, что он разобьет мое сердце…
Я ни о чем таком не думала, малыш, представляешь? Провожу ручкой по животу и слегка улыбаюсь. И я уж точно не думала, что ты у нас появишься, после всего, что произошло.
— О чем ты думаешь?
Я не вздрагиваю, когда слышу его голос. Как будто чувствую его сердцем, пусть и не слышала, как приблизился на расстояние вытянутой руки.
А теперь смотрю и не верю…
Адам — тот самый мужчина, с которым я прожила пять лет. Теплый, домашний, со взъерошенными волосами. Он немного смущен, ближе ко мне не подходит, хотя хочет этого — и это неожиданно так тепло отражается в моем сердце…
— Думаю, что тогда…в нашу первую ночь, даже не подозревала, куда все это заведет меня…
Адам усмехается и пару раз кивает. Садится рядом, но так, чтобы между нами сохранилась дистанция.
Помнит.
Бережет мои требования…
Я этому тоже тихо усмехаюсь, а он вдруг спрашивает.
— Ты жалеешь? Что тогда позвала меня?
— Нет.
— Правда?
Бросаю на него взгляд и снова киваю.
— Иногда я ненавидела себя за то, что была такой слабой и не могла от тебя уйти, но сейчас это прошло. Если бы я ушла, не было бы его…
Ласково очерчиваю живот рукой и жму плечами.
— Как можно о чем-то теперь жалеть?
Адам долго молчит. Мы смотрим на Луну, слушаем, как где-то поскрипывают кузнечики и квакают лягушки, а потом вдруг…
— А я о многом жалею…
Замираю.
Словно боюсь его спугнуть…да почему будто? Я действительно боюсь его спугнуть. Даже не дышу…слушаю…
— Больше всего мне жаль, что я думал…Ты меня не примешь таким, какой я есть.
Хочется фыркнуть. Мол, ты охренел? Я давно тебя приняла! Давно! Но я опять же молчу…
Говори со мной. Только не останавливайся…
Он тяжело вздыхает и трет глаза. Позволяю себе бросить беглый взгляд, но потом смотрю уже открыто. Адам уперся локтями в колени, лицо спрятал ладонях.
И снова говорит…
— Я не знаю…когда мне лучше начать рассказывать? Ты беременна…
— Сейчас! — выдыхаю слишком резко, и он тихо усмехается, но рук не отнимает.
— Ты права. Слишком долго ждала правды…но я боюсь навредить малышу. Тебе нельзя волноваться…
— Если что — я тебя остановлю.
Кивает.
— Хорошо. Я не хочу рассказывать тебе, что она заставляла меня делать. Возможно, когда-нибудь…если в этом будет необходимость, ладно?
— Подробности мне не нужны. Если только ты захочешь их рассказать…
— Спасибо.
Вздыхает и наконец-то отпускает себя. Пальцы сцепляет вместе, хмурится, трет их. На меня не смотрит, но позволяет мне наблюдать за собой… не спорит.
— Я никогда не хотел тебе изменять.
Сердце пропускает удар…
— Мы начали так стремительно и…помнишь, я испугался? Сбежал тогда? На первом свидании?
— Да.
— Я боялся, что ничего не получится. Она говорила, что отношения для меня — это не вариант. Я просто не справлюсь. Мне всегда будет недостаточно кого-то одного, и я боялся, что она права.
— Но ты вернулся…
Адам тихонько усмехается.
— Вернулся. Не смог не вернуться. Мне так к тебе хотелось, Рассвет. Я не буду врать, что это была любовь с первого взгляда. Тяга — да, ты меня привлекала — очень. А потом…когда я приехал, понял, что уезжать уже и не хочу. Рядом было так спокойно. И оказалось, что тебе так просто открыться! Я же никому не рассказывал про Ясмин. Это унизительно! И тебе мог бы не рассказывать, ты же совсем не давила, но я захотел. Потом забрать тебя захотел. А потом взять в жены и никогда с тобой не расставаться.
Он поднимает глаза и смотрит точно мне в душу.
— Я не знаю, как это произошло и когда, но я понял, что без тебя просто не смогу. До тебя было темно и холодно. Мне было одиноко. Плохо. Воспоминания сильно давили. А когда ты появилась…все отрицательное отступило. Я будто снова стал возвращаться к тому, кем был до Изи.
Я слегка морщусь, слыша ее имя, и он прикрывает глаза. Улыбается, но горько. Кивает.
— Прости…не буду называть ее по имени.
— Спасибо.
Опускаю глаза на свои руки теперь я, потому что знаю, что дальше будет «та-самая» часть.
И не ошибаюсь…
Через пару мгновений голос Адама звучит глуше…
— Впервые это произошло, когда я вернулся из первой командировки. Там случилась очень серьезная авария, многие пострадали. Я, как на репите видел их лица, крики, плач детей…и не сдержался. Она учила меня, что единственный вариант заставить всех замолчать — это жесткий секс. Это продолжалось долго, Лиз, не один раз или даже месяц. Почти год она промывала мне мозг.
Я слегка сжимаюсь, и Адам сразу реагирует, подавшись вперед.
— Мне продолжать?
Нервно так…но я не могу успокоить его голосом. Получается только кивнуть пару раз.
Адам медлит, и только спустя почти минут продолжает…
— Я не выдержал и сорвался в свое прошлое. Просто хотел, чтобы они замолчали…Не проконтролировал порывы. Я сделал тебе больно, и на следующий день ты так улыбалась мне, а я ненавидел себя…еще больше! Как я мог? Тебя? Ранить? Это было ужасно…
— И тогда ты…
— И тогда я принял решение, что больше никогда не приближусь к тебе в таком состоянии. Но я знал, что оно не уйдет.
Адам снова закрывает лицо ладонями, пару мгновений дышит тяжело, а потом хрипло шепчет…
— Их было трое. Это было дико сложно. Я всегда знал, что поступаю нечестно и неправильно, но у меня не было выбора. Уйти разве что? Но я не мог представить себя без тебя, хотя это было бы честно. Я постоянно…я так боялся, что ты узнаешь, Лиза…блядь, я так этого боялся…Тебе было бы больно, и это приводило меня в отчаяние. Когда я представлял себе твое лицо…я…
Жмурюсь.
Господи, главное — сейчас не зарыдать, иначе он замолчит навсегда! Но как? Когда он сам…
Твою мать!
Не выдерживаю и подползаю к нему, стараюсь обнять, но он брыкается. Отстраняется. Лопочет что-то еще, мол…
— Лиза, не надо. Я этого не заслужил еще и…
Да заткнись! Просто. Завали!
С силой толкаю его назад, а потом по-хозяйски забираюсь на колени и перехватываю его лицо руками.
Не вижу, но пальцами чувствую влаги, и сердце мое сильнее сжимается…
Знаю, что не заслужил. Я знаю! А вот как иначе? Не знаю.
Прижимаюсь к нему лбом и глухо шепчу.
— Нам еще предстоит много пройти друг к другу, Адам. Наладить отношения. Восстановить доверие…
— Ты разве когда-нибудь сможешь мне доверять?
— Если ты пообещаешь мне, что никогда не будешь ничего скрывать. Все это произошло, потому что ты боялся говорить! Но я понимаю. Правда. Она внушила тебе, что я тебя не приму, но теперь ты знаешь, что это неправда. Ты же знаешь?
— Да.
— Ты мне веришь?
— Конечно, Рассвет…
— Тогда мы справимся. Я тебя очень сильно люблю и буду за тебя бороться, но ты мне нужен, понимаешь? Одна я не справлюсь…
— Ты никогда одна не будешь, — Адам сжимает мои ладошки на своих щеках, потом поднимает глаза и уверенно говорит, — Я люблю тебя. Только тебя. Это не оправдание, но никто из них ничего для меня не значил.
— Мила сказала, что их было больше, — вдруг говорю, но сразу язык прикусываю.
Он хмурится.
— Что?
Ба-а-а-лин…
Хотя. Почему это «балин»?! Я получила свободу на вопросы и ответы! Тем более, я имею право знать!
Поэтому подбираюсь и отстраняюсь. Киваю.
— Она подловила меня после…того случая. И сказала, что ты меняешь женщин раз в месяц, только она задержалась надолго, но с ней параллельно есть еще кто-то...
Адам недолго хмурится, но потом фыркает и мотает головой. Сам руки мне на бедра укладывает и ближе к себе тянет…
— Это неправда. Их было трое. Я делал это не потому что мне было по приколу, не потому что я хотел кого-то ещё, и точно не потому что что-то к кому-то почувствовал. Я тебя никогда не предавал. Ты просила называть вещи своими именами, и я готов…да, это была измена, но не было предательства.
— В чем разница?
— В том, что предательство — это чувства. У меня к ним не было чувств. Это была сделка. Как Паша сказал — все равно что трахнуть надувную куклу.
Из груди рвется смешок, и Адам его ловит, отвечая слабой улыбкой.
— Прости…дерьмово звучит, я знаю. Все это было огромным комом моих ошибок, но никакого предательства не было. Клянусь. Я никогда не думал, что кто-то из них может тебя заменить. Никогда с ними не говорил. Мне было насрать на то, что они думают, чего хотят. Это был только секс. Быстрые, грязные встречи в снятой на чужое имя квартире.
— Квартире?
— Я не мог вести их в гостиницу. Вдруг кто-то увидел бы? Ты бы могла узнать…Этого я не допускал. Никто не должен был знать. Контракт с безумно строгими рамками помогал. Как только они подходили слишком близко к тому, чтобы их нарушить — я рвал его сразу же.
— Почему?
— Потому что мне это было не нужно. Они были только для того, чтобы не сорваться на тебя снова…
Смеюсь уже не таясь. Адам все еще сжимает мои бедра, но потом отпускает и убирает руки. Помнит — границы…
Я же смотрю на него и слегка щурюсь.
— А с чего ты взял, что...тогда после твоей первой командировки, ты сделал мне больно?
Ловит ступор. Жду. Но он молчит...и тогда я хмыкаю.
— Видишь, как важно говорить?
— Лиза, не надо меня оправдывать...
— А я и не оправдываю, но мне не было больно.
— У тебя были синяки.
— У меня часто были синяки.
— Но не такие...
— И тем не менее, больно мне не было. Это...скажем так, было необычно, ново, но мне не было больно. Мне было хорошо. С тобой мне всегда было хорошо...
Адам замирает окончательно. Опускает голову, хмурится, и тогда я слегка касаюсь его щеки и шепчу.
— Не надо было говорить?
Выдыхает смешок и мотает головой.
— Да нет, просто...блядь, я такой мудак, да?
— Что решил решить за меня? Да.
— Кажется, я поверил не тому человеку...Она говорила, что я в таком состоянии... опасен. Я себя не сдерживаю, и это кончается плохо. А еще...некоторые мои бывшие любовницы меня боялись и больше ко мне не подходили...Один раз и...
Кривлюсь и перебиваю.
— Не знаю, в каком месте ты опасен, но ты не сделал ничего ужасного в ту ночь.
Выгибает брови.
— Что? Не смотри на меня так! Это правда. Поэтому всегда так нелепо выглядят твои вопросы, боюсь ли я тебя? Нет-нет и еще раз нет! Рядом с тобой я всегда чувствую себя в безопасности...
Его пальцы на моих бедрах напрягаются, а я продолжаю...
— Про твоих...кхм, бывших...Адам, Паша кое что нашел в ее ноутбуке.
— О чем ты?
— Коллекцию видео.
Деревенеет. Я же отвожу глаза в сторону окна и продолжаю свою мысль.
— Она трахнула почти весь ваш "круг", и у меня вопрос...Она могла шантажировать твоих девочек? Чтобы
— Да, — звучит хриплое, я киваю пару раз.
— Тогда предположительный ответ, полагаю, найден?
— Лиз...
Знаю, о чем он хочет спросить, поэтому быстро мотаю головой.
— Нет. Я их не смотрела. И нет. Тебя там нет.
Повисает пауза. Недолгая, но, наверно, нужная. Я думаю, что он знает...это не совсем правда, но он благодарен, как я Паше была благодарна...
Поэтому дальше его голос становится таким горьким и нежным одновременно...
— Я знаю, что у меня все равно нет оправданий, Лиз. Все очень дерьмово. Я здорово тебя подвел, но…если ты дашь мне шанс…
Я хочу сказать, что уже дала ему шанс, но в этот момент происходит то, что не требует больше никаких слов.
Толчок. Изнутри.
Резко расширяю глаза, и Адам тут же напрягается. В глазах пробегает нерв, он подается на меня и выпаливает.
— Лиз? Все нормально? Ты себя плохо почувствовала? Что-то с ребенком?
Завороженно смотрю на него с открытым ртом.
— ЛИЗ?!
Начинает нервничать сильнее. Наверно, если бы я молчала еще хотя бы секунду, Адам сорвался бы с места и побежал вместе со мной к врачу! Притом на своих двоих…
— Он…толкнулся, Адам! Толкнулся! В первый раз!
— Что-о?...
Ох, боже! Закатываю глаза и хватаю его за руки, прижимая к животу. Потом в глаза смотрю и шепчу.
— Скажи что-нибудь.
— Что?
— Да что угодно! Говори!
— Я люблю тебя больше жизни, Рассвет.
В этот момент это происходит снова. Я замираю, потом резко смотрю на него и расширяю глаза.
— Почувствовал?! Ты почувствовал?!
Он почувствовал. Я по глазам вижу. По глазам, полным восторга, счастья и безграничной любви…
«Лиза, вы не сможете родить сама…»
К такому выводу пришел врач, спустя овер дохера часов ее мучений! Я думал, что врежу ему прямо на месте, и если бы не был так сконцентрирован на Лизе, так бы и поступил! Но она была такой…испарина на лбу, губы, искусанные в кровь…взгляд напуганный...
Черт, как же ей было больно…
Конечно, все это время я был рядом. Она наотрез отказалась от партнерских родов, и как бы я ни убеждал ее четыре месяца кряду — ни в какую. Она с чего-то взяла, что после такого зрелища я сменю ориентацию! Ха! Пошутила?! Конечно, шутила. На самом деле, потом она все-таки призналась, что боится:
— Ты потом меня не захочешь…
Я попытался ее переубедить. Честно! Это же бред какой-то, с чего ты взяла?! Но она была несгибаема. Попросила меня не делать этого, и я допускаю, что раньше все равно попер напролом, но наши отношения сильно изменились. Я продолжил работу с психологом, и однажды она попросила взять ее с собой.
Там мы стали говорить еще больше.
Движение вперед. Движение вверх. Она ведь права была, наша любовь стоит того, чтобы за нее сражаться. Я наконец-то к этому готов, поэтому каждый день стараюсь быть мягче, уступаю ей, себе, своему прошлому.
О нем, кстати, вспоминать уже не так больно. Изи впала в кому, а когда ее вывели из нее — так и осталась лежать. Ее больше не существует, осталась только оболочка, и мне, как бы стыдно ни было, стала проще дышать.
Однажды Лиза тихо прошептала мне ночью:
— Я плохой человек, если рада этому? В смысле…я чувствую…удовлетворение. Адам, мне не грустно, не жаль, что с ней такое случилось… Она — монстр. Но если я…
— Тш-ш-ш… — обнял ее крепче и оставил мягкий поцелуй в висок со словами, — Ты не плохой человек, Лиза. Ты — самый лучший человек.
— Но…
— Никаких «но». Если тебе станет легче, я чувствую то же самое. Тогда мы оба плохие, да?
Она тихонько хихикнула, свернулась калачиком и уткнулась мне в грудь носиком.
— Муж и жена — одна сатана, да?
— Мы не женаты.
— Заткнись…
Ну да, подтруниваю. Но мне хотелось отвлечь ее от грузных мыслей, и получилось. Я не хочу, чтобы Изи влияла на мою жизнь хотя бы на одно мгновение — хватит! Психолог помог понять: действительно, хватит. Нельзя поддаваться. А мысли? Это просто мысли, и мы оба имеем на них право. В конце концов, после всего…
Вот черт.
Выдыхаю шумно, в который раз доходя до стены напротив.
Я так нервничаю, что готов даже об Изи думать! Рядом Паша тихо усмехается.
— Господи, да сядь ты уже!
Бросаю на него злой взгляд. Ну так, притворно злой. С Пашей по итогу мы поладили и поладили настолько, что я решил уйти из нашей компании. Это тоже было достаточно сложным решением, но я объяснил отцу, что просто больше не могу. Хочу чего-то другого. Чего-то, что не будет жрать мою душу.
Да, я наконец-то признал, что этот бизнес — не мое на все сто процентов. Просто. Не. Мое. Я не создан для этого! И так иногда случается. Это дорога Сая. Возглавить его, вести вперед, выбивать в лидеры — у него отлично получается! А я нашел призвание в другом.
Мы создаем компьютерную игру. Ну как? Они с Глебом создают, я занимаюсь продвижением компании, рекламой, контрактами. Короче, всем, в чем шарю, а они не сильно любят. Каждый нашел свою нишу, так сказать, разделил обязанности. Всем Сенькам по шапке.
К Глебу я больше не ревную. Ну…почти. Ладно, немного ревную, ведь он — Лизина первая любовь, хотя головой и понимаю: бессмысленно. Он — занятой до мозга костей. Его любимая жена умерла, так что теперь его мудацкая татуировка не кажется такой уж мудацкой, ведь он сделал ее в ее честь…
Я бросаю на него взгляд, и, кажется, сейчас только он меня понимает в этой тихой приемной. Слегка мотает головой, говоря, мол, не волнуйся. Она сильная.
А я не могу…
Сердце так и тарабанит, поэтому я снова стараюсь концентрироваться на ней…
Лиза тоже работает с нами. Она ненадолго отложила свои мечты о собственном бренде одежды и включилась в создание игры. Теперь она — графический дизайнер, то есть создает персонажей, фоны, локации. Это ей нужно. Игра будет посвящена ее маме, как дань памяти. Принцесса, которая спасает себя и королевство от страшной болезни земли, и она обязательно с этим справится. Она обязательно выживет…
— Серьезно. Посади задницу на стул, хватит маячить! — Сай фыркает, но я даже на него не реагирую.
Обхожу сотый по счету полукруг, потом упираю руки в бока и смотрю в потолок.
Господи, как же я боюсь…
— Адам… — мама подходит и мягко сжимает предплечье, — Пожалуйста, успокойся…
Я смотрю на нее и вижу любовь. Наши отношения не пошатнулись, после того как все всплыло. Мне было страшно, что именно это и случится, а еще было страшно, что она не справится, но мама у меня сильная. Конечно, она все еще переживает, но мы сильно сблизились, поэтому я стараюсь ее поддерживать.
Прямо как в детстве.
И сейчас также доверчиво смотрю на нее и шепчу.
— Мам, вдруг что-то пойдет не так? Это же операция…
— Все будет хорошо, дорогой. Лиза у нас девочка сильная…
— Она самая сильная!
Это правда. Кто еще сможет так? Простить своего мудака-мужа, принять его со всем дерьмом и бесконечно долго бороться за нашу любовь в одного? Никто. Никто на это не согласиться…а она смогла. Прошла. Так стойко!
Но… это совсем не значит, что иногда она не может быть слабой, и я боюсь, что сейчас…что-то может пойти не так.
Плюхаюсь на скамейку у стены. Тру лицо. Адам, тормози. Все будет хорошо! Она справится. Все будет хорошо…
Резко подаюсь вперед. Локти упираю в колени, снова тру лицо. Такое ощущение, что я не выдержу ни секунды больше! И уж точно не смогу просто сидеть здесь спокойно…
Бах!
Вздрагиваю и резко перевожу взгляд в сторону. У медсестры падает железный поднос, а потом открываются двери операционной.
Вскакиваю.
Доктор идет в мою сторону, а у меня земля из-под ног уходит. Как в замедленной съемке я вижу, что он снимает маску. Дышит. Почему он так дышит?! Не понимаю…
А сердце тарабанит сильнее, пока резко не замирает вместе с ним напротив.
— Как она? — тихо спрашиваю, врач поджимает губы.
— Ваш сын родился здоровым мальчиком.
Это хорошо. Это очень хорошо! Я радуюсь, выдыхаю, но…стоп…
Резко смотрю на него и с силой сцепляю пальцы вместе.
— А Лиза? Как она?
Молчит.
Он слишком долго молчит…
А мне горло сдавило…
— Мне очень жаль, — наконец-то говорит тихо, — У нее открылось сильное кровотечение, которое мы не смогли остановить и…
Слова тают. Я ничего не слышу. Что? Что он сказал? Что это значит? Я не понимаю…
Я…
Что это значит?! Где Лиза?!
Последний вопрос звучит слишком громко, отбиваясь от стен рикошетом. Врач кладет руку мне на плечо и повторяет.
— Мне очень жаль.
Нет. Нет! Этого не может быть! Нет! Я же ей столько еще не сказал! Я не успел! Я…я не сказал ей, что она — моя единственная!
— … Адам, ты меня слышишь?
Часто-часто моргаю, поднимаю глаза и вижу бутылку с водой. Ее мне протягивает Андрей, слегка улыбается и кивает.
— Успокойся. Все будет хорошо. У Лизиной мамы тоже было кесарево, это не так страшно, как тебе кажется.
Я снова моргаю, пока внутри меня все еще идет переработка собственной души, органов и костей. Блядь, подумается же такое…конченое воображение! Просто конченое!
И не отпускает.
Я трясущимися руками беру бутылку, делаю большой глоток, не чувствуя ничего, кроме адской пульсации под кожей. Потом выливаю часть воды на лицо.
Стучу по щекам.
В себя вернись, безумец! Все нормально! Не было этого!
Но сердце мое не слушается…
А потом раздается оглушающий грохот. Я смотрю в сторону и вижу, как медсестра кряхтит, собирая на поднос лекарства.
Откат.
Это в прямом смысле откат! Кровь вся резко рухнула куда-то в ад, а самого меня за пупок так дернуло, что я подавился вдохом.
Бдыщ!
Конечно, никакого стука не было. Дверь операционной открылась спокойно, но я настолько нервный, что слышу сейчас и вижу все ярче!
Врач. Зеленая форма. Маска. Он идет ко мне, снимая по пути, и я проваливаюсь куда-то под землю. Как будто все повторяется снова…
Нет-нет-нет! Нет! Она не умерла! Нет!
Резко вскакиваю и в один прыжок преодолеваю расстояния, хватаю его за руку и дергаю на себя.
— ЧТО С ЛИЗОЙ?!
Бедный мужик в ужасе. Я понимаю, правда. Наверно, я выгляжу сейчас как безумец. Нет, совершенно точно…
— Успоко…
Чувствую, что со спиной кто-то подходит. Отец. Он кладет руку мне на плечо и сжимает, тихо шепчет.
— Адам, спокойно. Дай доктору сказать…
— Она жива?! — перебиваю его, у самого голос ломается, как у девчонки, — Пожалуйста…пожалуйста, скажите, что с ней все нормально…
Я не могу дышать. Перед глазами все плывет, и до меня не сразу доходит, что он сказал…
— Что? — глупо переспрашиваю, и только потом вижу улыбку.
— Я сказал, что были кое-какие осложнения, но Лиза справилась со всем сама. Поздравляю, у вас родилась девочка.
— Как девочка? — переспрашивает отец, врач издает смешок и жмет плечами.
— Хитрая, маленькая малышка. Обманула нас всех!
— Ну...это она точно в маму...
Выдыхаю смешок. Чувствую, что теряю фокус, а еще огромную любовь, которая медленно разливается по всему телу…
— Я могу их увидеть? — шепчу, врач на меня взгляд бросает и вздыхает.
— Обычно мы даем мамам отдохнуть, но, боюсь, если я вам этого не позволю, вы возьмете палату с боем.
Это точно.
Слышу смешки, но не могу оторваться от врача — он кивает и приглашающим жестом указывает себе за спину.
— Пойдемте.
По итогу даже здесь все вышло несколько иначе… я буквально бежал до палаты, а врачу пришлось выкрикивать навигацию откуда-то со спины.
Несколько шагов — и я уже у двери. Врываюсь дикарем, а на пороге застываю.
Лиза лежит в кровати. Такая маленькая…волосы мокрые облепили лицо, уставшая, но…черт! Я никогда ее такой красивой не видел. Моя девочка держит на руках маленький сверток в розовом одеяльце и улыбается. Что-то говорит, а потом поднимает глаза, полные слез и выдыхает мое имя.
— Адам…
Я не знаю, как описать то, что дальше со мной происходит. Это такой взрыв…в груди печет, голову ведет, меня просто сносит!
Быстро подхожу к ее кровати, а вокруг ничего, кроме нее и нет… на колени встаю, прижимаю голову к плечику.
И говорю-говорю-говорю…
— Лиза…прости меня, умоляю. За все. За все мои ошибки, за все, что я сделал. Клянусь, я стану лучше. Тем, кто тебя заслуживает. Я буду им, чего бы мне ни стоило! И никогда…ты слышишь? Лиза, девочка моя любимая, малышка, мой Рассвет, я никогда больше не сделаю тебе больно. Всю жизнь одну тебя буду любить. Умоляю, прости меня…пожалуйста…
Задыхаюсь. Поток слов невозможно остановить. Слезы тоже. Но я их не стесняюсь. Это выше меня. Просто…выше…меня…
Она тихо шепчет.
— Адам? Что случилось?
Мотаю головой.
— Я…боже… Лиза, я боялся, что потерял тебя. Мне такое надумалось, я…а я же не успел тебе все сказать. Не успел исправить…я…я так боялся тебя больше никогда не увидеть.
— Малыш?
— Лиза, умоляю, прости меня. Клянусь, я буду любить тебя до последнего своего вздоха. Просто…пожалуйста, не оставляй меня никогда. Умоляю…
— Малыш, посмотри на меня.
Поднимаю глаза, вижу, как она обеспокоено на меня смотрит, хмурится. А потом вдруг тихо цыкает, кладет ручку на щеку и уверенно, четко говорит.
— Я никогда тебя не брошу, слышишь?
— Да…
— И я тебя простила.
— Лиза…
— Адам, я
— Ты — моя единственная.
Замирает.
Я убираю волосы с ее лица и заглядываю в глаза, киваю с улыбкой.
— Я люблю тебя больше жизни, Елизавета. Ты — единственная. Моя единственная…
Вижу, как ее подбородок начинает дрожать, но мотаю головой.
— Не плачь. Хватит на сегодня моих слез, окей? Познакомь меня с дочкой лучше…
Лиза издает тихий смешок и смотрит на малышку, которая с интересом наблюдает за этой сценой.
— Она нас всех обманула, да, малышка?
Я застываю. Никого красивее не видел…маленькая крошка с моими глазами, которая тянет ко мне ручку и улыбается.
— Мои девочки…
Сердце щемит. Разрывает. Снова щемит…я так счастлив. Это бесконечно и до конца моих дней — теперь я это понимаю…
— Ты не расстроился? — слышу тихое, — Хотел же мальчика?
— И какой от них толк? На меня посмотри... — улыбаюсь своей дочке, сам глаз от нее отвести не могу, — Можно я подержу ее?
Лиза передает мне ребенка, и я, как учили на курсах, поддерживаю головку, поднимаю ее на руки и понимаю. Я уже никогда не буду прежним. Никогда.
— Я так долго ждал тебя, доченька... Как я мог жить без тебя все это время? А? Малышка моя, как? — спрашиваю у своей девочки тихо, — Я тебя безумно люблю. Моя маленькая девочка...
— Вы так трогательно смотритесь вместе...
Бросаю на Лизу взгляд, она слезки вытирает. Счастья, конечно, и это греет душу. Но все равно не нравится...
— Не плачь, Рассвет...
— Прости...
— Я...
— М?
— Я бы хотел назвать ее Амала.
— Амала?
— Да, — снова смотрю на доченьку и улыбаюсь, — Оно означает «надежда». Она — моя маленькая Надежда...ты не против?
— Нет, — тихо говорит Лиза, и когда я бросаю на нее взгляд, она снова смахивает слезы.
Ну ничего. Я все сделаю, чтобы она никогда не плакала больше, а если и случится, то только, как сейчас, от счастья...
— Спасибо тебе, Рассвет. Ты дала мне все, о чем я даже не мог мечтать…
— Я бы одна не справилась, малыш.
— Не уверен в этом, но приму твои слова за аванс…
Потому что моя жена — самая сильная женщина из всех, кого я только встречал, а я? Мне еще многому нужно научиться, чтобы хотя бы немного приблизиться к ней…но у меня есть Надежда, ради которой я буду очень стараться. Всю свою жизнь и даже больше...
Когда ты взрослеешь, ты перестаешь верить в сказки.
Знаете, иногда я их даже ненавижу. Конечно, они учат нас, что хорошо, а что плохо. Как правильно, а как нет. Показывают очень наглядно зло и добро. Делят. На черное и белое. Только в жизни так не бывает. После «долго и счастливо» — вы не сможете взобраться на коня и скакать в закат. Точнее, сможете, конечно, только ваша дорога никогда не будет прямой, как лист бумаги. Этого в сказках не говорят, опускают. Наверно, злонамеренно все-таки, ведь когда ты сталкиваешься с диссонансом, ловишь дикий ступор.
Как в моем случае.
Прошло больше двух лет с тех пор, как я впервые узнала, что мой муж мне изменяет. Это было больно. Очень больно. Но кому я рассказываю? Вы все и сами видели. И мой ступор, и мой диссонанс тоже видели. Ведь никто меня не учил, что делать, когда ты натыкаешься на кочку.
Уходить! Кричат гордые и смелые, да и я того же мнения. Если вас предают — надо сразу уходить! Без шансов! Но что делать, если тебе изменяли, но при этом не предавали? И где найти сил, чтобы хотя бы попробовать разобраться?
Я не знаю. Прошло больше двух лет, с тех пор как я узнала, но этого ответа так и не нашла. Потому что я не знаю, правда! Где я нашла силы, чтобы бороться за нас.
Хорошие, добрые сказки этому не учат. В них все поделено и разбито, в них нет полумер, нет других оттенков: только белое и черное. А жизнь…она не такая. В ней намешано столько, что черт голову сломит! И этому нас никто не учит, этому мы учимся сами.
Каждый принимает свое решение. Исходя из своих данных, и я приняла свое. Бороться и стараться. Как бы страшно ни было, как бы ни грозились, что он непременно сделает то же самое на всех женских форумах — я их не слушала. Только себя.
И знаете? В моем случае сработало все, как надо.
Адам не стал другим человеком, это тоже надо обозначить, конечно, но при этом он изменился. Поначалу мы говорили чуть-чуть, потом все больше и больше. Он открывался мне, пока не осталось ничего, что он хотел бы скрыть. И я вижу глаза — его глаза горят, как в день нашего знакомства на залитой солнцем площадке перед домом Анисы и Натана Альбертовича.
Он меня любит.
Наверно, дело в этом, да? В женском сердце твоем. Ты ведь чувствуешь. Женщины всегда чувствуют! Когда их любят. А я никогда не переставала ощущать, что он ко мне тянется. Что он мне доверяет несмотря на свои секреты, ведь впускает так глубоко, как никогда и никого не впускал. И не впустил бы, я точно знаю. Там только я — в душе его, в сердце, в нутре, которое знаю наизусть. Я прорастаю все глубже, а он меня поливает, как свой аленький цветочек. Внимание, любовь, комплименты, секс — всего стало больше.
Оберегает…
Я улыбаюсь, когда вспоминаю, как он вечно вокруг меня носится. То павлином, чтобы показать, какой у меня крутой муж. То защитником и стеной, если ему не нравится какое-то негативное внимание. Он рядом. Адам всегда рядом…
И я не жалею.
Серьезно.
После рождения нашей маленькой девочки, наши чувства перешли на новый уровень. Меня спросят, простила ли ты его? Наверно, да. Иногда колет все еще где-то в глубине сердца, но я смотрю на своего
Адам меня никогда не предавал.
У него не было в сердце женщины, он не улыбался ей, он не тратил свое тепло на другую, воруя его у меня. Он был тем, кем его сделали. Тем, кем его
И теперь он рядом. А я не волнуюсь. Совсем нет…когда ты видишь, с какой любовью твой мужчина смотрит на вашего ребенка? Когда ты видишь, как он каждый раз после этого на тебя смотрит и благодарит? Одним взглядом признается в любви, в чем-то вечном? Как можно волноваться?
Мудрые люди говорят, что измену простить можно. Предательство — нет. Эти мудрые люди, кажется, разбираются в жизни куда лучше, чем в сказках, ведь они знают — всякое может быть. Ухабы, ямы, даже провалы! Это неизбежно. А вот розовые замки, где все всегда хорошо — скорее блажь и глупость веры. Так просто не бывает. Тебе надо смириться, и вопрос лишь в том, как будет дальше? Как ты это переживешь?
Я считаю, что пережила я все просто великолепно. Заставить такого барана, как Адам, сдвинуться с места? Пойти на лечение? Попросить о помощи? А потом говорить? На такое способен не каждый. А я смогла. Потому что он меня любит, и это еще одно подтверждение: такой, как Адам не станет скакать вокруг тебя с бубном. Он просто кивнет, отпишет тебе все, что полагается и забудет — а он не забыл. Он сражается за меня до сих пор.
Каждый день.
И я его люблю.
Теперь по-взрослому. По-настоящему. Не как в сказке любят, а глубоко и бесконечно. Где-то на уровне существа своего, там, где поддерживают, даже если ты оступаешься. Там, где вытягивают, где ты не справляешься. Там, где тебе особенно сложно и больно. Там, где уязвимо и голо — вот так мы друг друга любим теперь. Без купюр, красивых слов и обещаний.
— Рассвет… — подкравшись незаметно, Адам обнимает меня за плечи и оставляет нежный поцелуй на щеке.
Я улыбаюсь. Вздрогнув, сразу расслабляюсь и падаю ему на грудь, блаженно прикрыв глаза.
— О чем задумалась? — шепчет, и я также в ответ.
— Да так…ни о чем. Почему ты дома? Я думала, что у тебя сегодня встреча по вопросам рекламы?
— Отложили ненадолго. Паша там что-то недокрутил.
Издаю тихий смешок и киваю. Эх, Паша…у него все вечно в последний момент! По-идиотски. Взрослый вроде человек, отец! А куда там? Ответственность? Не, не слышал.
— Злишься?
Адам спускается к шее и жмет плечами.
— Привык уже. Да и разве это плохо? Я могу приехать и пообедать с женой и дочерью. Кстати, где моя Надежда?
— Спит твоя Надежда. У нее график!
— Ах да…график…как я мог забыть?
— Очень смешно.
Адам знает о расписании дочери лучше, чем я. Он вообще все о ней знает! Однажды ночью, когда я спросила, почему он так долго тянул с ребенком? Хотел ли? Адам признался, что ему было страшно.
Все. Так и ответила тогда! Ты бы дал ему все.
И это тоже правда. Может быть, если бы нам ребенка послали раньше, не было бы всего этого? Но я не думаю так. Иногда, то есть действительно редко только. Потому что Надежда наша не позволит. Случись что-то иначе, чем есть, ее бы с нами не было, а я себя без дочери больше не представляю.
И он тоже.
Адам — прекрасный отец. Когда он приходит домой, то ребенка с рук не спускает. Он говорит с ней, играет, вникает в сказки, которые читает. А еще она спит у него на груди, пока он работает.
Две части одного целого. Моя семья…
В глазах неожиданно появляются слезы, но они другие. Не режущие, а те, что помогают мне каждый день утверждаться в том, что я сделала правильный выбор, когда его простила — это слезы бесконечного счастья. Когда ты просто не выдерживаешь столько любви и выплескиваешь ее из себя водой из глаз.
— Эй, ты чего? — шепчет мне на ушко, но я мотаю головой, а потом оборачиваюсь и кладу руки на щеки. Целую…шепчу.
— Я люблю тебя, малыш.
Адам отвечает охотно. Почти сразу подхватывает меня под колени и прижимает к панорамному окну нашего нового дома.
Тот мы продали. Как этап, закрытый навсегда, попрощались с прошлым и въехали в дом недалеко от Паши. Примерно в таких же объятиях леса, примерно там же, где спокойно и хорошо.
А между нами все только накаляется.
Я дышу чаще, по телу пробегает хорошо знакомая дрожь, в груди бьется трепет. И его шепот сносит последние границы…
— Пока малышка спит, как думаешь? Могу я позаботиться о своей
Разряд тока.
Он делает это специально, я знаю. После пяти лет, пока не мог произнести этих слов, теперь он говорит их постоянно…для меня. Просто, чтобы я помнила…
— Твоя единственная была бы совсем не против.
***
Амала проснется совсем скоро, я знаю это. Адам тоже. Поэтому мы лежим совсем немного в объятиях друг друга, а потом он встает. Тянется к домашней футболке, к штанам, хочет побыстрее пойти в спальню к дочери, чтобы быть там, когда она откроет глазки. К сожалению, нагрузка на его новой работе не маленькая, поэтому он часто лишен таких вот обычных радостей. Новая компания — это всегда сложно, а когда ты создаешь еще и такой объемный продукт, так тем более.
Это будет игра. Она будет про мою маму. И я там главный, графический дизайнер со штатом в десять человек. Да, я совсем не об этом когда-то мечтала, но как я могла отказаться? Тем более, я нет-нет, да вернусь к костюмам. Просто для себя. Возможно, когда-нибудь их увидит свет. Пока я не уверена, что это будет скоро. Маленький ребенок, муж, моя семья…все-таки это у меня в приоритете. Сейчас я лучше понимаю маму, если честно. Она тоже когда-то отказалась от части своих амбиций из-за меня и Паши. Конечно, ты можешь этого не делать, но тогда страдает вторая сторона: внимание. Твоему ребенку будет его не хватать, и тебя будет не хватать, когда ты так ему нужна. Тут уж, как говорится, выбирай, что ближе и где ты готова отнять, а где прибавить. Я не готова отнимать у дочери ничего, у Адама ничего, и у себя ничего. Когда-нибудь у меня обязательно будет маленькое ателье. Возможно, когда мы с Адамом пойдем на пенсию? А что? Отлично звучит, согласитесь. Где-нибудь на побережье, вдвоем: я рисую и шью, он занимается подсчетом. А потом идем на вечерний променад.
Шикарно…
На миг я так глубоко погружаюсь в свои мечты, что не замечаю, как он уже идет к выходу. Стоп. Лиз, не сейчас. Ты хотела с ним говорить, помнишь?
Конечно, помню. Я помню. Катя…она не выходит у меня из головы, и я помню…как ту ночь, когда я рассказала ему правду…
Он впервые говорил со мной, и я не могу отпустить его от себя дальше, чем это необходимо. Конечно, когда я сказала, что наш малыш толкнулся, Адам соврал. Он не мог этого почувствовать, в чем почти сразу и признался. Понурив голову, расстроено очень, прошептал.
— Я не чувствовал толчка.
Так трогательно. Я тихо рассмеялась, а он резко на меня посмотрел и добавил.
— Скорее…по тебе его почувствовал, понимаешь? Ну…я имею в виду…
— Я понимаю, что ты имеешь в виду, успокойся.
Приложив пальцы к губам, я прижалась к его лбу ненадолго. Конечно, понимаю. Это может быть как самовнушение, так и простой, но мощный мой восторг, который шибанул его настолько, что ему показалось — он почувствовал. Конечно, не мог.
— Обидно, что не могу, — вдруг говорит, и я тихо засмеялась.
— Ну что поделать? Такая жизнь. Несправедливая негодяйка. А теперь пошли спать, там об этом и подумаешь.
Взяв его за руку, отвела на кровать, а потом легла рядом. Так мы здесь и оказались.
Я знаю, что я все еще его не простила, и знаю, что нам много над чем работать осталось, много чего рассказать — этого никто не отменяет. Но эта ночь…пусть она будет нашей.
А потом я хмурюсь.
К Луне подбираются тучи, которые напоминают мне о кое-чем важном. То, о чем рассказал отец. То, о чем он попросил никому не говорить. Но эти тайны…разве я могу требовать от него честности, при этом храня ТАКОЙ секрет? После того, что я узнала?
Тайное всегда становится явным.
Это аксиома. И я боюсь, как бы эта аксиома не разрушила мой хрупкий мир, поэтому шепчу.
— Адам? Ты еще не спишь?
— Нет.
Обнимает сильнее.
— А что? Ты чего-то хочешь? Попить? Или может быть, кушать?
Прикрываю глаза со смешком.
— Беременные не всегда хотят кушать.
— Ой ли?
Теперь смеюсь. И правда. Каждый раз, когда мы переписывались — я говорила, что ем. Да и Катя постоянно что-то хомячила…понятно, откуда такие выводы.
Жаль, им я улыбаться и дальше не могу. Тучи как будто становятся ближе…
— Мне надо тебе кое-что рассказать.
Немного напрягается, шепчет в синем свете луны.
— Что?
— Твой отец поделился, что он с моим — старые друзья?
— Да.
— А…про Кристиана? Он сказал?
— Да.
Замолкаю. Как такое вывалить на человека? И правильно ли я выбрала время? Может быть, надо было подождать?
Адам как будто чувствует мое замешательство и нежно переворачивает на спину. Нависает сверху. Хмурится сильнее.
— Лиза? Что такое?
— Я просто…
Замолкаю, потому что не знаю. Еще я жалею, что вообще открыла эту тему, а Адам вдруг вздыхает.
— Ты думаешь, что я — такой же, как он, да?
Говорит с отвращением. Господи! И он туда же…
Вот о чем я и говорила! Тайны — это плохо! Они способны разрушить все…
Нежно укладываю руку на его щеку и мотаю головой.
— Адам, он…не был таким, как ты думаешь.
— Что, прости?
— Вам о нем не рассказывали не потому, что он был…
— Они были помолвлены с И…с ней. Лиза, они были близки. Мне можешь не рассказывать…я…слишком хорошо знаю, что это значит.
— Но…
— Лиза, пожалуйста. Не надо, — вздыхает и откидывается на кровать.
Я привстаю на локтях и смотрю на его лицо. Оно бесстрастное, а это значит, что внутри него сейчас буря. Я это слишком хорошо знаю, чтобы попытаться себя обмануть…
Чертовы тайны! Вот куда они приводят! К самокопанию!
Вдруг вздыхает.
— Знаешь…я долго думал, откуда это в ней? И мне страшно…признавать, что вполне возможно когда-то она сама была жертвой. Такой же, как я или тот же Коля. А самое ужасное думать, что это он ее такой сделал, и я…
Резко перебиваю, прильнув к нему всем телом. Утыкаюсь лбом в щеку. Часто дышу.
Прости меня, Адам…
— Малыш, послушай меня сейчас очень внимательно, хорошо? Твои родители не говорили о Кристиане не потому, что он был
Адам слегка отстраняет меня и заглядывает в глаза. А из них слезы водопадом…потому что все! Буквально все в наших с ним судьбах было так связанно…так странно сплетено…
— Лиз, я… не знал. Он этого не говорил.
— Они скрывают. Папа рассказал мне об этом из-за нее…в общем, он думает, что это именно она убила Кристиана.
— Что?...
— Он ее бросил перед свадьбой, потому что никогда не любил. Они не были близки. Его заставили на ней жениться, но этого так и не случилось. Кристиан…он влюбился, Адам. В русскую женщину.
Адам хмурится сильнее, а я продолжаю, набрав побольше воздуха в грудь.
— Поэтому твои родители никогда не были против наших союзов, понимаешь? Они все-все видели…как он страдал, когда ему навязали жену. Как он…пытался найти выходы. Твой отец считает, что именно поэтому он и влез в карты. Он хотел будущего, потому что…Адам, прости меня, но…женщина…та женщина…она была беременна от твоего дяди.
Он резко отстраняется от меня, но я тянусь обратно. Кладу руку на грудь, где тарабанит сердце, упираюсь в него лбом. Молчу долго, а потом шепчу еле-еле слышно.
— Прости меня, Адам…но они молчали поэтому. У твоих родителей только один…родной ребенок. Прости…
— Адам, подожди. Нам надо поговорить.
Муж резко замирает и резко поворачивается. У него еще остались остаточные точки, поэтому фразу эту он боится, как огня. Черт.
Слегка улыбаюсь, кутаюсь в наше шелковое одеяло, сажусь.
— Это касается…Сая.
Хмурится, но при этом расслабляется. Хорошо…
— А что с ним?
— Я с Катей встречалась сегодня.
— Ага. И?
Делает аккуратный шаг в мою сторону. Он знает, что я хочу сказать. С тех пор как той ночью первых откровений, я рассказала ему «страшную тайну» их семьи, мы много раз говорили об этом. Но сегодня кое-что изменится…
— Малыш, она за него волнуется. Говорит, что-то не так…
Адам прикрывает глаза.
Он дико боится, что истина выплывет наружу, да и я боюсь. Правда ведь боюсь. Только мы, мой отец и его родители…
— Он не может ничего знать, — хрипло говорит, потом отворачивается и прижимается лбом к стеклу.
Я хорошо знаю это его состояние. Отрицание. К сожалению, даже спустя почти три года он это так и не смог перебороть, хотя старается. Он верит, что однажды это получится, а я не знаю, если честно. Вполне возможно, что на все стрессовые ситуации он всегда будет реагировать так же. Сначала отрицать, а потом уже действовать. Кое-что мы поменять никогда не сможешь, кое-что, как ДНК, просто часть нашего характера и нашего защитного механизма.
Единственное, на что он может повлиять — это время принятия. По итогу, так оно и есть, скорее всего. А я? Я могу ему в этом помочь. Хотя бы просто быть рядом…
Встаю, таща за собой одеяло, подхожу и обнимаю за талию. Носом утыкаюсь в спину. Глажу его кожу. Жду.
Я рядом, любимый. Я с тобой…
Наконец-то он накрывает мою руку, прижимая ее к себе ближе, а потом вздыхает.
— Спасибо… — в голосе улыбка, я киваю пару раз и тоже вздыхаю.
— Я знаю, что мы договорились оставить все в той комнате…
— И я помню, что тебе это не нравится.
Адам оборачивается. Солнце красиво играет в зеркале напротив, попадая в его темные глаза и делая их похожими на растаявший, молочный шоколад. А еще оно делает его красивее, и боже…как же мне хочется смотреть на него вечность…
— Я не скажу никому, я же дала слово и тебе, и папе.
Слегка улыбаюсь.
Папа…
Столько мне времени потребовалось, а еще один любимый человек, чтобы помочь преодолеть свою ненависть и приблизиться к прощению. Нет, я все еще не простила его, но наши отношения намного теплее сейчас. Мой яд все еще присутствует, конечно же, и острые шуточки тоже, но их уже меньше. И да, я снова называю его отцом, ведь на самом деле так его любила…да и люблю до сих пор. Иногда это сложно. Временами напротив. А с другой стороны…почему бы не попробовать, да? Просто попробовать? Если я смогла простить Адама, то и его когда-нибудь тоже.
— Я знаю, Рассвет.
— Но ты не думаешь…что он должен знать, что…Кристиан не был плохим человеком на самом деле?
Опускает глаза.
Я касаюсь его подбородка пальцем и шепотом добавляю.
— Помнишь, что сказал мне один мудрый и дико сексуальный мужчина? Жить, ненавидя своего отца, очень сложно.
Адам тихо усмехается.
— И кто тебе такое только сказал? Надо ему…не знаю, сюрприз какой-нибудь преподнести? Например, какое-нибудь белье на его дико сексуальной женщине?
— Его дико сексуальная женщина услышала, но ей, по-моему, велели не надевать никакого белья в их спальню? И вообще ничего. Если мне, конечно, не изменяет память.
— Она тебе не изменяет, — кивает с охотой, а потом подтягивает меня ближе и оставляет поцелуй на губах с шепотом, — Я подумаю, что можно сделать. И я прослежу, чтобы с ним все было нормально. Спасибо, Рассвет. Теперь пойду к дочери, ладно? Она с минуты на минуту проснется. Хочу быть первым, кого она увидит.
Киваю пару раз и срываю еще один поцелуй, но потом отступаю. А потом смотрю в спину. Почти отпускаю, и я правда хочу его отпустить, но мы договорились, что не будем скрывать наши страхи, поэтому и свои я сейчас озвучиваю…
— Адам… — муж останавливается, слегка повернув голову вбок — слушает очень внимательно, — Сай, конечно, ничего не знает, но…мне страшно, понимаешь? Что вся та история с…ней…слишком просто закончилась. Ну…ты понимаешь, о чем я…
Медленно поворачивается окончательно. И я смотрю в его глаза, в которых нахожу точно то же самое, что есть у меня на сердце — он думает о том же, я это чувствую…
А потом и слышу.
— Мне тоже страшно, Лиз. Я хорошо знаю, на что она была способна, а если ее загнать в угол, как тогда?
— Она могла что-то оставить.
Кивает слегка.
— Я прослежу.
— Хорошо.
— Все будет нормально…
Киваю теперь я, но на душе странная тревога. Мне кажется, что вся эта история еще далеко не кончена…мне кажется, что снова что-то грядет, а тучи возле моей луны становятся снова ближе…