«Девочка и тюрьма» – это реальная история, написанная от первого лица Людмилой Вебер, потомственной художницей и выпускницей ВГИКа… В 2016 году ее арестовали по ложному обвинению за организацию убийства. В этом деле смешалось все: многомиллионные бюджеты, голливудские звезды, верность и предательство шекспировских масштабов… Людмила оказалась в московском СИЗО № 6 и провела там 2 года 7 месяцев. В конечном итоге, суд присяжных признал ее невиновной и вынес оправдательный вердикт. Она вышла на свободу прямо из зала знаменитого Басманного суда.
v 1.0 – создание fb2 – (Alesh)
© Людмила Вебер, текст, иллюстрации, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024
Для чего я пишу эту книгу? Не знаю… Спустя годы после освобождения мне все еще снятся кошмары о том, что я в тюрьме… И наверное, мне необходимо выговориться, чтобы «отпустить» произошедшее и больше об этом не думать. И еще – для того, чтобы при непрекращающихся вопросах: «А как это было? А что там было?» – я могла бы спокойно отослать к этому тексту, не пересказывая все это снова и снова…
С самого начала хочу предупредить, что в этой книге не особо много будет о моем уголовном деле. Я хочу сконцентрироваться именно на изображении российской женской тюрьмы. Именно это будет главным!
О написании книги я задумалась, еще находясь в самой тюрьме, то есть в следственном изоляторе – СИЗО. Там я прочитала бестселлер «Оранжевый – хит сезона» об американской женской тюрьме. Я подумала – а почему бы и мне тоже не описать всю эту изнанку странного тайного места, о котором не принято распространяться в обществе? Говорят, по статистике треть нашего населения или сама сидела, или имеет родных-заключенных. И часть этих «сидельцев» – женщины. Чьи-то мамы, сестры, дочери… И то, что с ними происходит, когда они попадают в систему, не знает никто! Так что, возможно, найдутся желающие почитать об этой «дивной» стороне российской жизни.
Поэтому кому интересно послушать про «девочку и тюрьму», «девушку в автозаке» – погнали!
Меня арестовали 28 февраля 2016 года. Это был обычный день, обычное февральское воскресенье. Тихо падающий снег, малолюдный транспорт, сонные прохожие… И выходя в то утро из своей квартиры, я даже не представляла, что вернусь обратно лишь спустя два года и семь месяцев…
Ничего не предвещало такого внезапного поворота в моей жизни. Раз! В один щелчок! Это было ошеломляющее квантовое перемещение из моего привычного уютного мирка в совершенно другую вселенную… Именно так! Поэтому самой близкой аналогией того, что произошло со мной в тот день, является космический трип «прораба Владимира Николаевича», который буднично пошел купить макароны, а оказался на планете Плюк[1].
Так и я – буднично и привычно пошла в торговый центр «Атриум», в центре Москвы, а перенеслась на «планету Сизо». Меня резко выдернуло из моего мира, и я оказалась лишена привычных вещей – от зубной щетки до подушки – и оторвана от родных, друзей, просто знакомых… Попала во вселенную с потусторонними законами, правилами, понятиями, с особой парадигмой и языком, населенную чуждыми мне обитателями… Я попала в мир, с которым ранее сталкивалась только в фильмах и книгах, но не в реальной жизни…
Каждый, кто слышал мою историю и с кем я говорила в процессе происходящего или уже потом, произносил одно слово: «Бред!» И это правда было для меня невероятным бредом, нелепой фантасмагорией! Совершенно неожиданной и внезапной чушью! Поэтому и сам арест в «Атриуме» я помню обрывками, рваными, неумелыми монтажными склейками…
…На каком-то из этажей торгового центра ко мне со спины подходят три или четыре крупных молодых человека, берут под руки, быстро куда-то ведут… Спуск по лестнице… Вот мы уже в легковой машине: я на заднем сиденье, крепко зажата между этими парнями, даже рукой не двинуть… Они что-то говорят про то, что я задержана. Они улыбаются. Они выглядят симпатично: крепкие, хорошо одетые, даже харизматичные. И самая яркая моя мысль на тот момент: «Это, наверное, кино… Это нереально!»
Да! С того момента и началось ощущение нереальности происходящего, которое так и не покинуло меня до конца ареста. Впоследствии, находясь уже или в СИЗО, или в автозаке, или в «клетке» на судебном заседании, я смотрела вокруг и говорила: «Это нереально! Это происходит не со мной!» Настолько все было диким, чуждым, инородным…
Поэтому сейчас, когда я думаю о том, через что мне довелось пройти, я воспринимаю все это как некий фильм, который я долго-долго смотрела, но у моего персонажа была даже не главная роль… А скорее роль статиста, просто человека из массовки…
Совсем не помню, как очутилась в одном из кабинетов на Петровке 38, в том знаменитом по романам Юлиана Семенова п-образном здании. Мы должны были пройти через КПП, но мое сознание, все еще нокаутированное, ничего не зафиксировало.
Но кабинет уже помню. Да и как его не помнить, если я провела в нем часов девять! У меня забрали сумку, порылись в ней, вынули мои документы. Забрали пуховик, длинный шарф и bluetooth-гарнитуру.
Посадили на стул, который стоял посередине небольшой комнаты, очень скудно и совково обставленной. Напротив – письменный стол, на стенах – развешаны портреты каких-то прославленных сотрудников этих самых органов. «Внутренних органов»… Парни, которые меня привезли, и еще подошедшие молодые люди (вряд ли кто-то из них был старше сорока) окружили меня. И все – кто сидя, кто стоя, и даже нависая надо мной – стали слаженно и в унисон меня допрашивать.
Это были те, кого называют «оперативниками». Проникновенными голосами они говорили о том, что произошло страшное преступление – двойное убийство! Они описывали его кровавые подробности, они требовали, чтобы я подтвердила свое участие в этой бойне. О-о-о! Для меня все эти слова звучали как абсолютные нонсенс и нелепость, и я, разумеется, ничего не могла подтвердить. Ни слова! Да я даже и поверить не могла в их слова – ну никак!.. Потому что известие об убийстве моих друзей было для меня совершеннейшим шоком. Я не могла просто напросто «въехать» в эту информацию – не то что бы как-то это даже прокомментировать…
По фильмам я смутно помнила, что в данной ситуации я вроде бы имею право на звонок. Правда, смотрела я, в основном, американские детективы. «Звонок адвокату», «правило Миранды», «вам ясны ваши права?» – все эти фразы записались на подкорку… И я многократно прошу дать мне позвонить. А в ответ звучит «нет!» и «нет!»… И все эти голливудские картинки разбиваются вдребезги о нашу реальность…
Оперативники продолжают по очереди, хором, вразнобой кидать в меня фразы. Продолжают наседать и кружить вокруг меня. Кто-то подходит ближе, кто-то сходит с этой «карусели», потом снова на нее садится… И это кружение не прекращается до глубокого вечера. На просьбу выйти в туалет, попить воды или хотя бы взять салфетку из своей сумки я снова слышу «нет!» и «нет!»… И неумолкаемый ни на минуту словесный прессинг. А я зависла в ожидании, что все это вот-вот прекратится, что передо мной извинятся за «недоразумение», и я, наконец, пойду домой…
Они говорят много и говорят разное. С увещевательными интонациями. И мое сознание даже не фиксирует, что именно… Но одну фразу, глубоко меня пронзившую, помню отчетливо: «Сколько лет твоей маме?.. Скоро семьдесят? Что ж, увидишь ее лет через семь в лучшем случае, а может и вообще не увидишь!» О-о-о!..
Из здания на Петровке оперативники выводят меня уже под ночь. И снова, зажав меж собой, придерживая за предплечья, пешком ведут через несколько улиц, куда-то ближе к Тверской. Потом я уже хорошо изучила этот Тверской СО – следственный отдел, находящийся где-то на задворках моей любимой улицы. Но тогда я была совсем дезориентирована. И на тот момент я, конечно же, не подозревала, что дальше меня будут водить по улицам моего города уже только в наручниках и только люди в форме… А пока со стороны мы выглядим как обычная дружеская компашка, куда-то очень спешащая…
Входим в неприметный подъезд бежевого сталинского особнячка, поднимаемся по крутым лестницам. На четвертом, верхнем этаже меня заводят в кабинет. К следователю. Таким образом одна структура, оперативная, передает меня «с рук на руки» другой структуре – следствию. Следователь – человек совсем другого типа. Тоже молодой парень, но сутулый и худой. Белобрысый, какого-то болезненного вида, с красноватым лицом. Нервный и суетливый. Хотя в неплохом костюме и с дорогими часами. Он представляется: «Ливанов Владимир Владимирович, следователь Тверского СО», с явным удовольствием произнося свои имя-отчество. И утыкается в бумаги, которыми завален его письменный стол. Да и вся эта крохотная комнатка выглядит крайне захламленной, загроможденной офисной техникой и разными предметами. Все поверхности: стол, тумбы, подоконник, даже стулья – утопают под бумагами и папками.
Я задаю вопрос: «Можно ли мне позвонить?» Ливанов отвечает, что нельзя. Тогда спрашиваю: «Можно ли мне сходить в туалет?» Он, пожевав губу, разрешает. Я прошу взять с собой свою сумку, которую Ливанову передали оперативники, и теперь она валяется среди бумаг. Он пожимает плечами, передает мне сумку, но велит вынуть телефон. Я заглядываю в сумку. Телефон – «самсунговский» смартфон – на месте, и я передаю его следователю. Мы выходим из кабинета. Идем в самый конец узкого коридора. Ливанов пристраивается с сигаретой у подоконника и кивает на дверь в туалет – мол, заходи! Я захожу, прикрываю за собой дверь. Он не протестует.
Наконец, впервые за весь день я одна! Оглядываюсь. Это достаточно большое помещение. Видимо, туалет для сотрудников следственного отдела. Высокий шкаф с бытовой химией, зеркало, блестящая раковина, жидкое мыло, бумажные полотенца… Я включаю воду и лихорадочно роюсь в сумке. И – ура! Есть! В одном из многочисленных карманов сумки нахожу свой второй телефон. В целости и сохранности! Эта крошечная кнопочная Nokia была куплена мною в первую очередь из-за невероятного цвета. Я просто не могла устоять перед таким насыщенным ядреным оттенком фуксии! И второй аргумент для покупки – «про запас, на тот случай, если смартфон разрядится». Но я так толком и не пользовалась этой запасной трубкой. Разве что как вторым будильником. И теперь даже не знала, есть ли на этом телефоне еще деньги, можно ли по нему звонить.
Я ни секунды не раздумываю, кому позвонить. Потому что единственный номер, который помню наизусть – Андрея Мигачева, своего собрата по сценарному клубу «Диктатура», и этот номер не менялся у него со времен ВГИКа…
Набираю номер. Ура! Идут гудки! Ура! Андрей снимает трубку! Я полушепотом рассказываю о своей безумной ситуации. Стараюсь максимально точно описать, где именно сейчас нахожусь. И несмотря на внезапность и абсурдность услышанного, Андрей с полуслова включается в разговор. Спокойным уверенным голосом говорит, чтобы я не волновалась. Что мы еще над всем этим посмеемся – сегодня же, после того как меня отпустят. А сейчас он пришлет ко мне друга, адвоката, который во всем разберется…
– И без адвоката ничего не говори. Ни слова! Слышишь – ни слова! – это финальная инструкция Андрея.
Я отключаюсь, засовываю телефон в карман леггинсов TopShop. И под длинным объемным свитером даже не видно, что у меня вообще есть карманы. Споласкиваю лицо и смотрюсь в зеркало. И не узнаю себя – какое-то чужое осунувшееся лицо! Глаза провалились, болезненно блестят… Я вспоминаю, что уже почти 12 часов подряд я ничего не ела и не пила. Вдруг соображаю, что еще немного и в организме что-то надорвется! От обезвоживания как минимум. Ведь до этого момента я никогда в жизни не жила без какого-либо питья так долго. Просто не доводилось! В этом смысле я, как и все современные городские жители, была очень избалована. Ведь здесь, в мегаполисе, всегда имеется под рукой еда и вода. Утолить голод или жажду можно где угодно: в кафешке, в магазине, хоть у входа в метро… А тут 12 часов «всухую», на одном адреналине. Невероятно! И я заставляю себя сделать несколько глотков воды прямо из-под крана…
А в дверь уже стучат… Я выхожу – приободренная, с уверенностью, что скоро все закончится. Осталось только дождаться адвоката…
И вот я снова перед Ливановым и в его кабинете. Он сообщает, что подошел адвокат и «сейчас начнется мой допрос». Начнется допрос? А все эти 12 часов – что это тогда было? И еще думаю – как же здорово, что мой адвокат пришел так быстро: ведь с момента разговора с Андреем прошло минут пятнадцать, не больше! В кабинет входит высокий импозантный мужчина лет сорока, в дорогом костюме. Ливанов говорит, что это адвокат Верховцев и он будет представлять мои интересы.
Адвокат предлагает переговорить пару минут со мной наедине. Ливанов выходит. Я уверена, что это и есть мой «дружеский» адвокат, но на всякий случай спрашиваю: «Вы же от Андрея?» И к моему изумлению он отвечает: «Нет… Какого Андрея?»
Что? Кто этот тип? Откуда он взялся? Верховцев объясняет, что его попросил приехать следователь, и что он как раз был свободен, и поэтому он тут, чтобы мне помочь.
Потом я уже не раз слышала описание аналогичных ситуаций, как после ареста человеку предлагается адвокат. Предлагается следствием. И потому что он положен по закону, иначе ни одно следственное действие не будет считаться допустимым. Но еще и потому, что такой «дежурный» адвокат, подскакивающий по звонку следователя, как правило, «подсадной». То есть под личиной защитника он, по сути, выступает в роли того же следователя. Вытягивая под маской участия ту информацию, которую следствие будет использовать при обвинении. Прося и вразумляя сделать так, как нужно следствию: «…Вариант один – признай, подпиши, получишь по минимуму…» И очень многие свежеарестованные – напуганные, измотанные – поддаются на такие уговоры и подписывают все, что просит следователь. В этом, по сути, и состоит работа по сбору доказательств со стороны обвинения. Любым способом получить признание вины человека. И происходит это при участии такого «прикормленного» адвоката…
Я вижу, что Верховцев очень старается выглядеть дружелюбно и участливо, но в моем случае это не помогает. Он не от Андрея. Он чужой! Как же мне объяснить, что я не согласна с тем, что мне предлагают?..
– …Понимаете, я жду другого адвоката. Сейчас должен приехать адвокат, которого нашел мой друг, и вы мне совсем не нужны…
– Ничего страшного, э-э-э… Людмила Владимировна, давайте я побуду с вами до прибытия вашего адвоката. Ведь вы же не можете участвовать в допросе без защитника!
– Но почему нельзя дождаться моего адвоката? И провести допрос с ним? Он появится с минуты на минуту!
– А с чего вы вообще взяли, что он появится? Вы что, разговаривали с ним? Когда? Как?
– Я поговорила с другом по телефону. У меня есть второй телефон – вот он, и его у меня никто не забирал…
Верховцев удивленно смотрит на мою ярко-розовую «нокию» и выходит в коридор. И тут же в кабинет залетает Ливанов, со свирепым видом выхватывает телефон из моих рук.
– Так, начинаем допрос! В «качестве свидетеля», – Ливанов садится за стол, и заполняет первую бумагу, первый протокол…
И начинается тягомотная процедура «допроса». А по сути просто заполнение протоколов, где сначала я значусь как «свидетель», потом – как «подозреваемая», потом – как «обвиняемая»… Фиксируется время: начало и окончание первого допроса, второго допроса… Записываются слова «в присутствии защитника Верховцева…» Но на тот момент все это звучит для меня чуть более понятно, чем китайский язык. И только потом, когда все эти документы оказались у меня на руках, и я уже научилась разбираться в юридических терминах, они как-то идентифицировались в моей голове…
Ливанов стремительно что-то пишет, делает ошибки, чертыхаясь, хватает новые бланки, пишет заново… Но как бы он ни спешил, в самый разгар писанины открывается дверь и на пороге появляется человек: «Здравствуйте, меня зовут Марк Каверзин, я представляю интересы Людмилы Вебер». Ура! Наконец-то!
Марк просит минуту наедине, и Ливанов с Верховцевым с кислыми лицами выходят в коридор.
У Марка потрясающая внешность. Мощная, сильная фигура, спокойнейшее восточное лицо буддийского божества. Я вижу его в первый раз в жизни, но первое, что он делает – обнимает меня. И мне не надо даже спрашивать, от Андрея ли он. Это понятно и без слов. От него пахнет каким-то родным мужским парфюмом, и я дрожу от распирающих меня эмоций. Делаю сверхусилия, чтобы не разрыдаться. Марк это чувствует, гладит меня по голове и шепчет: «Ш-ш-ш… Все будет хорошо, не волнуйся!» От него исходят уверенность и надежность, и мне становится легче…
– Ты говорила что-нибудь?
– Нет… Но я ничего не знаю, мне и нечего говорить! Я вообще не понимаю, что происходит!
– Подписывала что-нибудь?
– Нет. Мне пока не давали ничего подписывать.
– Очень хорошо. Значит, я вовремя.
– Меня ведь сейчас отпустят?
– Я сделаю все, что смогу, положись во всем на меня…
Марк вышел в коридор и вскоре вернулся в кабинет вместе с Ливановым и Верховцевым. Те выглядели не очень радостно, но держались учтиво. Марк сосредоточенно изучил кипу документов, которые уже были собраны в картонной папке с надписью «Дело». Затем допрос возобновился, и Ливанов был вынужден вписать в протокол то, что с такого-то времени «допрос продолжен в присутствии защитника Каверзина». А дальше Марк вписал в эту бумагу уже свои замечания: было видно, что он прекрасно владеет ситуацией и знает, что делать, что писать…
Вот так, с места в карьер, он стал моим защитником… А мне нужно было только смотреть на Марка и делать то, что он говорит. Потому что он знал этот «китайский язык», а я – нет. И потому что он был единственным человеком в этом помещении, которому я доверяла абсолютно. Ведь его прислал мой друг, которому я так же безоговорочно верила. Марк сказал: «Доверься мне и делай, как я скажу!» Я и доверилась…
И только теперь, спустя 15 часов после задержания, я услышала, что никакого убийства не было. Все те кровавые ужасные подробности, которыми оперативники давили на меня все это время, чем «прессовали», пытаясь «взять на испуг», – все это было выдумкой, бредом, как я с самого начала и подозревала…
Помню, был задан вопрос: «Признаете ли вы свою вину?» Признаю вину? В этом невероятном преступлении? Нет! Категорически нет!..
Ливанов дает нам бумаги на подпись, потом набирает номер на стационарном телефонном аппарате: «Веди Коробченко».
В кабинет заходит незнакомый молодой человек, улыбается, здоровается со всеми, а вслед за ним появляется… Виталик. Вернее, я не сразу узнаю Виталика в этом осунувшемся, смотрящем куда-то в пол хмуром мужчине. Хотя видела его лишь сколько-то часов назад, и он вроде бы был в этой же одежде. Именно после встречи с ним в «Атриуме» я и была арестована. И у меня вспыхивает какой-то проблеск понимания того, что сейчас происходит.
Улыбчивый парень представляется: «Защитник Лукашин, в пользу обвиняемого Коробченко». Он садится на единственный оставшийся свободным стул. Виталик остается стоять у двери.
Ливанов начинает заполнять протокол и спрашивает Виталика, «подтверждает ли он свои ранее данные показания о том, что Вебер является заказчиком убийства Фетюхова?»
Виталик не отрывает взгляда от пола:
– Да, подтверждаю…
У меня внутри все падает. Я ошеломленно смотрю на Виталика. Как он может такое говорить?! Виталик! Ну ладно, он не близкий друг, но очень хороший знакомый, с которым мы достаточно долго работали вместе. Потом частенько встречались, обсуждали совместные проекты, строили планы… И Виталик неизменно демонстрировал, как тепло и по-дружески ко мне относится… Я не могла поверить своим ушам. Этого просто не могло быть! Это нереально!
Но это происходило. И это было реально. Ливанов с удовлетворением записал сказанное Виталиком.
– Вебер, что вы можете сказать по поводу показаний Коробченко? Подтверждаете?
– Что? Конечно, нет! Это совершенная глупость!
В дело вступает Марк:
– Нет, не подтверждает.
Ливанов хмыкает, записывает слова Марка, затем дает всем участникам «очной ставки» расписаться, и Виталик с адвокатом уходят.
Ливанов, пряча зевок, объявляет об «окончании следственных действий». На часах – три утра. Получается, меня допрашивали примерно 18 часов подряд. Потом из рассказов заключенных я узнала, что это далеко не рекорд. А скорее «лайтовая версия». Я услышала о допросах, длящихся дня по три. Кого-то в течение этих суточных допросов ненадолго выводили в коридор, и им удавалось подремать на стуле. Кого-то держали «в актовом зале»… Но в среднем, по услышанным мною историям, допрос длиною в сутки – это совершенно нормально. Сотрудники допрашивают, сменяют друг друга, едят, спят, когда им надо, а допрос идет своим чередом. Все в старых добрых традициях, описанных Солженицыным или Гинзбург. Почти ничего не поменялось…
Пожалуй, поменялось только то, что арестованных в общем и целом уже не били. Во всяком случае лично меня и пальцем даже не тронули! По рассказам других, их в основном тоже не трогали. Но я говорю только про женщин. С мужчинами, возможно, все по-другому. А с женщинами бывали лишь единичные случаи, когда их при допросах били, пинали ногами и так далее. Именно при допросах. А вот о том, как избивали при задержании, я слышала чаще. Но, как правило, это происходило при сопротивлении аресту. И скорее уже с бывалыми преступницами, причем с девиантными замашками. Я видела своими глазами справки о побоях, выданные таким женщинам при поступлении в СИЗО. Так что да, это факт – побои после ареста в том или ином виде бывали. Но, повторяю, скорее как исключение, чем правило. А главнейшим «насилием», пусть и опосредованным, оставалось лишение человека на многие-многие часы сна, еды, воды!..
Верховцев бурчит: «До свидания…», и спешно покидает кабинет. Я спрашиваю Ливанова: «Теперь вы меня отпустите?» Он молчит пару секунд и бросает, глядя куда-то в сторону: «Нет!» И тут меня охватывает леденящий ужас…
И тогда Марк снова попросил пару минут наедине со мной. Когда мы остались в кабинете вдвоем, он сказал, что следствие имеет право держать меня первые 48 часов, но заключать меня под стражу или нет – это будет решать суд, который состоится или завтра, или послезавтра. И что мне необходимо потерпеть до этого суда. А пока мне «нужно держаться» и «не падать духом»…
Ох… Не падать духом… Есть ли у меня выбор? Нет!.. Момент возвращения домой передвинулся в моем сознании «с прямо сейчас» на «через два дня», и меня накрыла волна апатии и огромной усталости.
Когда мы с Марком прощались, я попросила его позвонить моему сыну, предупредить, что я не приду ночевать, ну и как-то его успокоить. И еще Марк предложил отдать ему мою сумку – с ключами, телефонами и прочими мелочами:
– Тебе в любом случае не разрешат все это взять с собой…
Ливанов, соглашаясь, устало кивает: «Да, мы изымаем только ее документы – российский и заграничный паспорта…», – я по давней привычке носила все свои паспорта с собой.
Ливанов открывает папку «Дело», вынимает оттуда «красную книжицу», показывает Марку и мне – это мой загранпаспорт. Копается в папке дальше. Вдруг хмурится, и начинает быстро перебирать ворох бумаг на столе. Затем по очереди выдвигает ящики своего стола, и роется в них. Его лицо багровеет с каждой секундой поиска. Он вскакивает, начинает беспорядочно метаться по комнате и шарить во всех остальных бумажных кучах. Наконец, заглянув повсюду, куда только можно, Ливанов вдруг вопросительно смотрит на Марка: «Где ее российский паспорт?»
У Марка на лице еще бо́льший вопрос:
– В смысле?
– Где российский паспорт Вебер?
– Почему вы меня об этом спрашиваете? Я понятия не имею, где ее паспорт.
– Вы! Это вы забрали ее паспорт! Тайком! Пока я не видел!
– Что? Когда? Да вы представляете, в чем вы меня обвиняете?!
– Давайте сюда ее сумку!
Марк с негодованием сует Ливанову мою сумку. Тот начинает в ней рыться, тщательно проверяет все кармашки – и ничего не находит. Зло смотрит на Марка. Я тоже смотрю на Марка и не понимаю, что происходит.
– Паспорт Вебер у вас, лучше отдайте! – Ливанова аж трясет от бешенства.
– Послушайте, это абсолютное безумие! Я не понимаю, что за игру вы затеяли! Я никогда, слышите, никогда не нарушал и не собираюсь нарушать закон! Мне дорога моя лицензия адвоката, но больше всего я дорожу своей репутацией! Так что это совершенно нелепое обвинение! Да и зачем – мне – этот паспорт? Сами подумайте!.. Поищите лучше у себя. Где вы его видели в последний раз?
Ливанов стоит перед Марком, сжав кулаки. Марк на удивление спокоен, словно каменная глыба, словно он готов читать бесконечно этот внезапно затянувшийся постскриптум. А ведь за окном уже занимается рассвет…
Вдруг Ливанов выскакивает из кабинета. И тут же возвращается. С паспортом!
Марк смотрит на него с иронической улыбкой.
Ливанов, пунцовый как роза, глядя куда-то мимо, в пол, бормочет, что паспорт «лежал в ксероксе»… Мы с Марком переглядываемся. Что это вообще было?
– И?.. Может, вы изви…
– Вот! – Ливанов не дает Марку договорить слово «извинитесь», сует ему в руки мою сумку. – Все, до свидания!
Марк только разводит руками и качает головой. Что тут скажешь? Немая сцена…
Но вот Марку неизбежно нужно уходить. Нужно покинуть меня, дрожащую от напряжения и усталости. На прощанье он мне подмигнул и тепло улыбнулся – мол, не переживай, все будет хорошо…
И я осталась совсем одна. Сердце мое сжалось. Мне стало очень тоскливо и страшно, словно меня в полнейшем одиночестве вытолкнули в открытый космос: «Выживай!..»
…Я сижу на все том же стуле, в том же кабинете, в полузабытьи, пока Ливанов вызванивает конвоиров, ругается с ними, требует немедленно «забрать задержанную», но, видимо, на рассвете это не так уж и просто…
Потом мы сидим не менее полутора часов в ожидании, и Ливанов старается изо всех сил не клевать носом, пока, наконец, не входят конвоиры. Двое мужчин средних лет, с красными глазами, заспанные и недовольные. Эти люди в форме из Тверского СО будут неизменно сопровождать меня повсюду в течение следующих двух лет…
На меня впервые в жизни надевают наручники. И с этого момента начинается настоящая «кин-дза-дза». Потому что, пока ты еще находишься в нормальной человеческой обстановке: без наручников, среди мягких относительно стульев, больших зеркал и прочего – пока перед тобой окна без решеток, люди в гражданской одежде – это все-таки еще похоже на твой привычный мир. Пусть ты даже в статусе задержанного или арестованного.
Но с появлением конвоя и наручников картина полностью меняется! И мир вокруг наполняют совсем другие люди. И другие составляющие. Грязные ободранные стены и лавки, зарешеченные окна, голые лампочки без абажуров или плафонов, металлические двери без ручек, с замками только снаружи… Резко пахнущая осыпающаяся краска на всех поверхностях – самых тусклых безжизненных оттенков… Повсюду запах застоявшегося сигаретного дыма и старого железа, намертво въедающийся в кожу и в одежду… И постоянный жуткий лязг – от дверей, наручников, ключей, замков…
Но тогда, в том оглушенном состоянии, я все эти нюансы не особо заметила. Я просто старалась не свалиться – в буквальном смысле – от голода и усталости.
…Мы спускаемся на первый этаж, проходим через турникет и оказываемся в так называемом «обезьяннике». Это место, куда привозят всякого рода правонарушителей – начиная от бомжей и нелегалов без регистрации и заканчивая кем угодно…
Идет крайне медленная, даже заторможенная процедура моего «оформления». Заполняют формуляр – что-то вроде мини-анкеты: ФИО, место жительства, предыдущие правонарушения, особые приметы и так далее.
Потом меня фотографируют на небольшую пластмассовую «мыльницу» на фоне обычной коридорной стены. Дальше снимают наручники и дактилоскопируют – фиксируют отпечатки пальцев на специальной бумажной таблице. Это мерзковато в том плане, что сначала твои пальцы, а потом все ладони целиком – обмазывают черной жирной краской, которая моментально въедается в кожу, а потом попробуй это отмой! Особенно тем немылящимся мылом, что дают после процедуры.
Затем меня заводят в маленькую камеру без окон размером два на три метра. Где большую часть пола образует «двуспальная» лежанка-подиум с двумя синими поролоновыми матрацами. И, наконец, предлагают кипяток. Я обрадованно соглашаюсь.
Мне приносят кипяток в пластиковом стаканчике, и я пью его медленными глотками, испытывая настоящее блаженство. Я даже не представляла, насколько мне хотелось пить, насколько я замерзла! И вот теперь немного согреваюсь… Меня сразу охватывает сонливость, ноги подкашиваются, я почти падаю на матрац прямо в обуви и пуховике и «проваливаюсь» в какое-то мутное забытье.
Так заканчивается этот судьбоносный день, длившийся для меня почти 24 часа, этот первый день моего ада…
Просыпаюсь я от громкого скрежета открывающейся двери. Меня снова сковывают наручниками, выводят на улицу и сажают в мини-автозак – сине-белый микроавтобус, по форме похожий на маршрутку. Но это только по форме – изнутри это просто жуткая конструкция! Две крошечные камеры – в виде вертикально стоящих железных гробов. Это так называемые «стаканы», как я узнала впоследствии… В такой «стакан» с трудом втискивается один человек нормальной комплекции. И есть еще один отсек побольше – на нескольких человек – куда меня и запирают. Там мало места, всего сантиметров тридцать между коротенькими лавками, но самое главное – там дико холодно. Полное ощущение, что тебя засунули в морозилку! Поэтому едва присев на железную лавку, я тут же вскакиваю, только бы не соприкасаться с этой ледяной поверхностью.
На дворе стоит февраль, и пусть я и в зимнем пуховике, но одета достаточно легко. Ведь в обычной городской жизни не возникает ситуаций, где ты мерзнешь. В общественном транспорте – обогреватели, во всех магазинах и торговых центрах, офисных зданиях – тоже тепло. По улице ты перемещаешься быстро – от тепла к теплу – и не успеваешь даже прочувствовать зимнюю стужу по-настоящему…
Конвоиры садятся в два синих «маршруточных» кресла, установленных лицом к «стаканам». И видно, что этим достаточно крупным мужикам в объемном зимнем обмундировании – тоже невероятно тесно в этих креслах. Им даже ноги вытянуть некуда: пол завален запчастями, колесами, инструментами, бронежилетами, рюкзаками, какими-то пакетами…
Автозак трогается. Я стою, ухватившись за прутья решетки, мои руки в наручниках, а за окном мелькают улицы. И перед моими глазами всплывает сцена из фильма «Однажды в Америке». Та, в которой главного героя Лапшу под пронзительную музыку Морриконе везут в автозаке к огромным тюремным воротам. И он так же, как и я, держится за решетку окна руками, скованными в наручники. С болью и печалью глядя на зрителя…
Мое сердце скукоживается. Нет! Я не хочу быть в этом кино! Это вовсе не мое кино!
Меня привозят в изолятор временного содержания – ИВС, это где-то совсем недалеко, в центре Москвы. Конвоиры сдают меня с сопроводительными бумагами «с рук на руки» и уезжают.
А меня начинают снова «оформлять». Нет, отпечатки пальцев уже не берут. Но зато одна из сотрудниц, тетка с размытой внешностью, ведет в комнатенку с малюсенькой клеткой у стены. Заставляет войти в эту клетку, запирает и велит раздеться. Полностью! После секундного ступора я начинаю снимать вещь за вещью и передаю их этой тетке: сапоги, широкий свитер, леггинсы, гольфы, нижнее белье… Она все тщательно осматривает, прощупывает швы, карманы и так далее. Потом приказывает поднять волосы на голове, показать уши, открыть рот и высунуть язык, потом – нагнуться, раздвинуть ягодицы…
Увидев пирсинг на моем пупке, маленький золотой «банан», приказывает снять: «Не положено! Я передам конвою, они передадут следователю, потом там получишь…» Надо сказать, что я ничего не получила «ни потом», ни «там». И вообще никто так и не смог мне раскрыть судьбу моего единственного украшения, ведь при изъятии не была оформлена специальная бумага. Я тогда понятия не имела, что любое изъятие должно было как-то бумажно оформляться. Я вообще не знала, что мне нужно было требовать и какие у меня есть права… Да разве до соблюдения каких-либо прав мне было?! Я стояла в клетке, совершенно голая и дрожащая, перед рявкающей на меня теткой! Я не помню, когда вообще в последний раз стояла полностью обнаженная перед посторонним человеком! Возможно, в глубочайшем детстве, когда мама брала меня в общественные бани? Но в сознательном возрасте никаких «бань» уже не было. Потому что это совершенно не мое! Я в этом смысле очень закрытый человек. Категорически никаких раздеваний на публике!..
А тут абсолютно посторонняя персона без тени застенчивости рассматривает мою кожу на предмет татуировок, родинок, шрамов и прочих «примет». Чуть ли не под лупой! Заглядывает во все имеющиеся отверстия в теле на предмет контрабанды… Это вообще нормально?! И, возможно, гамма эмоций от негодования до жгучего стыда и накрыла бы меня… Но тетка эта просто не давала опомниться – подгоняла и кричала: «Пошевеливайся!..» Так прошел мой первый личный досмотр с полным раздеванием…
Потом мне вручили покоцанную алюминиевую кружку, такую же ложку, пакет с одноразовым постельным бельем и пакет поменьше с «гигиеническим набором». Провели по паре коридоров и завели в камеру. Мою первую тюремную камеру…
…Представьте комнатку примерно в шесть квадратных метров в форме пенала. Вдоль каждой стены – по койке, небольшое окошко под потолком, а у двери – стол. Над столом – полки, под ним – скамья. Все сделано из железа и плотно привинчено к стенам и к полу.
Напротив стола – туалет, он частично отгорожен от всего остального пластиковой полупрозрачной перегородкой до пояса. Сам туалет – это отверстие в полу, напомнившее туалеты на советских железнодорожных вокзалах. Так называемая «чаша Генуя». Между одной из коек и туалетом привинчена небольшая раковина.
Над дверью – сквозное отверстие за маленькой решеткой, в нем вмонтировано радио, которое звучит довольно-таки громко. Через пару джинглов я понимаю, что оно настроено на волну «Радио Маяк».
На одной из коек лежит ватный скомкавшийся матрасец неопределенной расцветки. Почти плоская подушка и тонюсенькое одеяльце. Распечатав пакет с бельем, я нахожу там наволочку и две простыни из какой-то полубумажной ткани тускло-синего цвета. Заправляю постель, нахожу в гигиеническом наборе зубную щетку, зубную пасту неопознаваемых марок, пачку прокладок «Ромашка» и рулон серой туалетной бумаги. Умываюсь, чищу зубы, после чего чувствую себя немного получше.
Время от времени я замечаю, как кто-то заглядывает в большой круглый глазок на двери. За мной наблюдают…
В какой-то момент дверь открывается, и охранник велит мне выйти и следовать за ним. Поднимаемся на несколько этажей выше, заходим в небольшой кабинет. В кабинете стоят простой стол и два стула. А за столом сидит… адвокат Верховцев! Я смотрю на него, опешив. Что он тут делает? А Верховцев приветливо улыбается, приглашает присесть. Охранник выходит.
– Людмила, здравствуйте!
– Э-э-э… Здравствуйте.
– Ну как ваши дела?
– Да вроде нормально…
– У вас в камере много народу?
– Нет, я там одна… Но почему вы тут?
– Людмила, меня весьма заинтересовало ваше дело. Оно непростое и очень необычное. Я бы хотел представлять ваши интересы в качестве защитника.
– Защитника? Но это невозможно! У меня же уже есть защитник – Марк Каверзин, вы же его видели!
– Да, я знаю… Мы с ним поговорили после допроса. Он мне обрисовал свое видение вашей защиты. Но я бы предложил другую, более выигрышную для вас стратегию. Если вы частично признаете вину, к примеру… И тогда завтра на суде я смогу добиться для вас домашнего ареста. И если у вас есть какие-то хронические заболевания, диагнозы, выписки из медицинской карты, то все это поможет… Вас отпустят домой, понимаете?
– Да, понимаю… Конечно, спасибо вам большое за участие, но мой адвокат – Марк Каверзин. И он сам со всем разберется…
– Хорошо, хорошо… Вы все же подумайте над моими словами. А завтра я все равно должен быть на суде, так как во всех документах заявлен как ваш защитник…
«Все это очень странно», – размышляю я, когда меня заводят обратно в камеру.
А спустя время вдруг открывается квадратное окошко в двери – так называемая корма – и оттуда выглядывает охранник. Велит мне подойти.
– Принимай передачку, – он начинает совать через окошко продукты: гранулированный кофе в прозрачном целлофановом кульке, а в другом – пакетики чая Lipton, буханку черного хлеба, шоколадки, сгущенное молоко в тюбике, арахис, сухари, сушки. Под конец вручает черный пустой пакет с надписью «Davidoff» и бланк со списком переданного: «Распишись!» В одной из граф я читаю, что кофе – это «Nescafe», а в другой нахожу фамилию-имя сына – значит, все это принес он!
Еда! Можно поесть! Но в первую очередь – кофе! Я стучу в дверь. Охранник смотрит в глазок.
– А можно кипятку?
– Сейчас принесут ужин, тогда и попроси.
И действительно – почти сразу же приносят ужин. Через корму в алюминиевой тарелке дают что-то вроде перловой каши, а в кружку наливают чай: «Посуду помоешь сама…» Также дают несколько кусков серого хлеба и горку сахарного песка на небольшой белой бумажке.
Я пытаюсь съесть несколько ложек этой безвкусной остывшей крупы. Мою посуду в раковине. Пью чай с орехами и сухарями… Потом прошу кипятка, делаю себе кофе со сгущенным молоком и, поглотив эти драгоценные «питательные вещества», начинаю чувствовать сильную сонливость…
Решаю лечь поспать. Матрац лежит на очень редких металлических полосках, поэтому, когда ложишься на него, то телу не просто неудобно, а крайне больно из-за этих прутьев. Я пытаюсь как-то смягчить это дивное ложе пуховиком, что лишь слегка улучшает положение. При этом – с потолка прямо в глаза бьет яркий свет, а еще оглушительно орет радио. Но я, несмотря на все эти неудобства, почти сразу засыпаю. Ведь я не железная, я «только учусь»…
Я просыпаюсь от того, что открывается дверь камеры. Заходит одна из теток в форме, кидает на вторую койку матрац с подушкой и одеялом. Вслед за ней входит женщина – с такими же пакетами белья и гигиены, что были у меня. Радио молчит. Лампа под потолком уже не горит, но свет идет из другого источника – «ночника» над дверью.
Тетка в форме грозно рявкает:
– Вот твое место! Застилайся, ложись и веди себя смирно, поняла? Поняла, спрашиваю?
Другая женщина бормочет что-то невнятное, видимо: «Да». Тетка в форме уходит, дверь закрывается.
«Надо же, – думаю, – а с этой совсем по-жесткому…» Разглядываю новую соседку.
Ей лет сорок на вид. Явно откуда-то со Средней Азии – смуглая, низенькая, немного пухловатая. С мокрыми всклокоченными волосами. Одета очень нелепо – в огромной черной олимпийке, сверху что-то типа небольшого фартука из синего нейлона, на ногах черные капроновые колготки. Сквозь колготки видно, что на ней нет… трусов. В качестве обуви резиновые «ашановские» шлепанцы.
Только потом, узнав историю этой женщины, я поняла, что с нее сняли все вещи, вплоть до белья, так как они были пропитаны кровью. Сняли и направили на экспертизу. Ее саму отправили в душ, а после вырядили в то, что нашлось под рукой.
Но на тот момент я ничего этого не знала. Я не знала, кто эта женщина и что она сделала, хотя в тот день ее кровавое преступление обсуждала вся страна…
Она застелила свою постель. Потом спросила про ужин. Я сказала, что ужин уже был, причем давно. Но если она хочет поесть, то пусть угощается тем, что есть у меня. Она сказала, что ее можно звать Гулей, поблагодарила, налила в кружку воды из-под крана и принялась грызть сухари и шоколад.
По-русски она говорила неплохо, хотя с акцентом и ошибками, и постепенно завязалась беседа. Она, видимо, хотела выговориться, а для меня это был первый собеседник, оказавшийся в таком же положении, как и я. Первый «сокамерник»… К тому же я хотела хоть ненадолго выпасть из круговорота своих мыслей, как-то отвлечься. Поэтому стала ее слушать очень внимательно…
Со слов Гули она работала няней у одной супружеской пары в Москве, смотрела за их девочкой-инвалидом. Девочку она очень полюбила, привязалась к ней, так как малышка совсем не могла сама двигаться, и Гуле приходилось все время носить ее на руках.
Я точно уже не помню всех подробностей рассказа Гули, но вроде бы она попросила у своих хозяев то ли небольшую прибавку к жалованию, то ли денег съездить на родину… Речь шла примерно о десяти тысячах рублей. Но хозяева отказали. И вот с того момента Гуля стала «слышать голос Аллаха», который повелел ей сделать то, что она сделала. Гуля с месяц или больше всячески сопротивлялась голосу, «спорила» с ним, но потом все же… обезглавила девочку.
Услышав это и поняв, что сидящая передо мной женщина не шутит, я припомнила, как резко с ней говорила сотрудница ИВС, приказав «вести себя смирно». И я вдруг осознала, что напротив меня – человек, который несколько часов назад убил другого человека. Своими руками! По-настоящему! Отрезав голову ножом!
Гуля детально описывала свои действия, тараща при этом свои черные выпуклые глаза, размахивая руками. Видимо, все подробности произошедшего все еще стояли перед ней, и она никак не могла их «развидеть». И то, как трудно поддавались ножу кости и сухожилия, и то, как пахла плоть, когда она ее подожгла… И то, как каждое ее действие инструктировал Аллах – «отрежь», «подожги», «пойди на станцию метро»…
Как можно такое безумие приписать голосу свыше? Боже мой, да она совершенно и безоговорочно невменяема! И мне стало страшно до невозможности! До жути! Пусть в глазок каждые десять минут заглядывает охранник, но что он сможет сделать, случись чего? О-о-о… Сон слетел с меня как по мановению руки.
Я заперта наедине с безумной маньячкой! В голове моей крутятся строчки из песни «Insane» от «The Bug». Но я стараюсь держаться спокойно. Хотя бы внешне. А Гуля продолжает рассказывать. Про свою жизнь на малой родине где-то в Узбекистане. Про то, как муж положил ее в психбольницу, так как она «слышала голос Аллаха». А потом, после больницы, муж не пустил ее домой и забрал себе трех их сыновей. И Гуля была вынуждена уехать сначала в Питер, потом в Москву. В Москве торговала зеленью у метро, а затем устроилась няней. К этой самой девочке-инвалиду… Голос велел ей подойти с рюкзаком к полицейскому, который должен был пристрелить ее «как шахидку». После чего она должна была встретиться с Аллахом на небесах… Вот такой финал для себя и ожидала Гуля. Но оказывается, ей уготованы еще страдания – и суд, и заключение. И она с радостью примет все это… «Иншаалла!» – с этими словами она подняла указательный палец к потолку…
Затем Гуля замотала себе голову своей одноразовой простыней – получилось что-то наподобие хиджаба. А другую простыню – расстелила на полу. Опустилась на этот импровизированный коврик и начала молиться… Но едва она приступила к ритуалу, как в камеру влетела все та же тетка в форме, схватила Гулю за локоть, подняла ее с пола, содрала с головы простыню:
– Я тебе что сказала – веди себя смирно! А ты хулиганишь! А ну ложись давай! Или тебя наручниками приковать?
И тычками, почти пинками Гуля была уложена на койку.
Мне оставалось лишь наблюдать эту сцену в немом изумлении и лежать, не шелохнувшись… После такой встряски всякое желание говорить у Гули отпало, она молча уткнулась лицом в стену, повозилась немного и затихла.
А меня такое бдение со стороны охраны слегка успокоило, и я снова стала погружаться в собственные тревоги: «…Почему это со мной происходит? А завтрашний суд – что там будет?.. Хорошо, что мама не узнает об этом, ведь она в другом городе… И какой Арчи молодец, что принес продукты, не растерялся… Но что он сейчас чувствует? Ведь он совсем один – наедине с этим кошмаром! О-о-о…» При этой мысли ком подкатил к моему горлу, и я с трудом сдержалась, чтоб не разрыдаться… Но нет! Нет! Нельзя! Нельзя вообще об этом думать! Я стала медленно-медленно дышать, считая вдохи и выдохи. И как-то незаметно уснула…
Я резко просыпаюсь от громкого звука включившегося радио. В голове вспыхивает: «Сегодня я буду дома!» Из динамика раздаются звуковые сигналы – и объявляют, что «…московское время шесть часов ноль-ноль минут». Корма распахивается, и охранник кричит: «Подъем!» Гуля резко садится на своей постели и сонно на него таращится…
Я чувствую себя донельзя разбитой. Все тело болит – и от двухдневного непрерывного напряжения, и от этого железного ложа. Делаю несколько упражнений на спину – становится полегче. Спала я не раздеваясь, и получается, что ношу эту одежду уже третьи сутки подряд. И хотя вся одежда серого цвета, и грязи на ней не видно, от нее здорово начинает попахивать… Как и от моего тела. А я такое ненавижу! Но что же делать? Я вижу, как Гуля раздевается до пояса у раковины – и начинает мыть плечи, локти, уши… Но я так не могу. Просто не могу раздеться здесь и мыться над этой раковиной! Лучше дотерплю до дома!
Примерно в семь часов приносят завтрак – рисовую кашу и чай. Сахарный песок на бумажке. Я сразу прошу кипяток, делаю себе кофе со сгущенкой. И хотя каша совсем несъедобна, пытаюсь поесть. За столом может разместиться только один человек, поэтому я ем, сидя на постели.
А после одиннадцати мне кричат: «Вебер, на выход, с вещами!» Эта кодовая тюремная фраза означает, что ты выходишь из данной камеры навсегда. Другой вопрос – на свободу или мыкаться дальше?.. Вещей у меня нет, только продукты. И я говорю Гуле, показывая на пакет с продуктами: «Вот, возьми это себе…» Я совершенно уверена, что мне этот пакет больше не понадобится…
Автозак подъезжает к Тверскому районному суду и застревает часа на полтора перед шлагбаумом. Потом подъезжает к самому зданию суда – малоэтажной старой постройке. Встает недалеко от входа. И мы… стоим тут еще часа два или три. Все это время конвоиры по очереди бегают в здание суда и обратно, выходят покурить, зависают в телефонах, жуют какую-то еду – в общем, всячески пытаются скоротать время. Потом я увидела, что «скоротать время» – это и есть основная работа конвоиров, и каждый справляется с ней в меру своей фантазии.
Начинает темнеть, когда поступает сигнал идти в здание. Девушка-конвоир пристегивает меня наручниками к своей руке – ведет, как водит мама за ручку годовалого ребенка. Второй конвоир шагает впереди нас, третий – сзади. Перед выходом все они облачились в бронежилеты, нацепили портупеи с огнестрельным оружием и дубинками. А мне проговорили предупреждение о «стрельбе при побеге». Потом я уже привыкла к этим мерам предосторожности при передвижении по «открытой земле» и вообще не обращала на это внимания. Еще одна из множества граней несвободы – не более того. Но та инициация произвела на меня крайне гнетущее впечатление.
…Конвоирша шепчет мне, что «там куча репортеров» и что, если я не хочу, чтобы меня снимали, я могу чем-нибудь закрыть лицо. Конечно же, я не хочу, чтобы меня снимали! Мне становится не по себе, сердце начинает колотиться. Не успеваю опомниться, как наша грозная процессия уже в коридоре, заполненном людьми с камерами. Они что-то кричат, сверкают вспышки фотоаппаратов. Я стараюсь максимально зарыться лицом в воротник куртки. От этого, а еще от волнения мне становится трудно дышать.
Конвоиры заводят меня в зал суда, там пока никого нет. Запирают в коричневую железную клетку, снимают наручники. Выстраиваются вокруг клетки по периметру.
Вдруг двери открываются, и в зал жужжащим роем влетают репортеры. Они подскакивают к клетке и снова начинают меня снимать. Меня накрывает облако жгучего стыда. Я вздрагиваю от вспышек и щелчков затворов фотоаппаратов, как от осиных укусов. Я не знаю, были ли в моей жизни – до и после – более жуткие и стыдные мгновения. Наверное, нет…
Я ведь была той, кто публикует свои селфи только с самым «выгодным ракурсом», кто просит друзей «удалить фотку со мной», потому что я там моргнула или просто «плохо получилась»… Той, кто дико расстраивается от любого дизлайка под фотографией или постом. От любого негативного коммента… От неодобрения в любой форме… Да, я всегда старалась быть хорошей и очень страдала от мысли, что кто-то – хотя бы один человек – вдруг подумает обо мне иначе…
И поэтому происходящее в тот момент было равно сдиранию с меня кожи прямо по живому. Самой жесточайшей пыткой: люди фотографируют меня в таком кошмарном виде! Да еще в таком позорном статусе! И все это появится во всех СМИ!
Данная публичная голгофа занимает первое место в моем рейтинге персональных кошмаров наяву! Наверное, это как первый абьюз, первое избиение, первое изнасилование. В первый раз – жутко больно. А дальше на том месте, которое испытывает боль, появляется рубец, но ты все же не перестаешь чувствовать это насилие…
Не перестаешь… Поэтому и в дальнейшем, при каждом следующем проходе по судебному коридору, меня неизменно накрывала волна жуткого потустороннего страха. При каждом проходе, которых на протяжении этих лет было около сотни… У меня начиналось сильное сердцебиение, темная пелена опускалась перед глазами, ноги подкашивались и наступало полуобморочное состояние. Я почти не могла дышать и готова была рухнуть в любой момент… Это была совершенно неподвластная моей воле реакция организма. И самое досадное, что даже после освобождения, когда спустя многие месяцы я оказалась в судебном коридоре в статусе свободного и полностью оправданного человека, при виде конвоиров, ведущих по коридору каких-то незнакомых заключенных в наручниках, у меня возникли все те же симптомы: сердцебиение, удушье, пелена перед глазами…
Что ж, эти первые «шпицрутены» глубоко меня шрамировали… а дальше становилось только хуже и страшнее…
Конвоиры велели репортерам покинуть помещение, в зал вошли участники процесса: Марк с кипой документов в руках, мужчина в черной длинной мантии – судья, адвокат Верховцев, еще какие-то люди… Началось слушание дела.
Стресс, в котором я находилась на тот момент, был настолько велик, что я почти ничего не помню об этом заседании. Только потом, из документов, я уловила фабулу процесса: следствие выступило с ходатайством о заключении меня под стражу, а защита в лице Марка рьяно пыталась это оспорить. Верховцева же хватало лишь на то, чтобы «поддержать позицию своего коллеги»…
Надо сказать, что на судах по мере пресечения не рассматриваются обстоятельства самого дела. «Виновен человек или нет?», «какие доказательства его вины имеются?» и так далее. На таком суде обсуждается лишь то, должен ли человек быть под стражей на время следствия или нет. Сбежит ли он куда-нибудь или нет? Опасен он для окружающих или нет?
Следствие говорит: «…Вебер, находясь на свободе, может продолжить заниматься преступной деятельностью, угрожать свидетелям и потерпевшему, иным путем воспрепятствовать производству по уголовному делу…», «…может скрыться от органов предварительного следствия и суда, так как имеет действующий заграничный паспорт».
Но секунду – мой загранпаспорт изъяли! Он лежит у следователя, в папке «Дело», вместе с моим российском паспортом! Но на этот аргумент никто даже не реагирует. Продолжу ли я заниматься преступной деятельностью? Секунду – а я вообще занималась ею когда-либо? Вот справки о том, что с точки зрения закона я всегда была чиста. Не аргумент? Вот еще кипа бумаг – это мои друзья за очень короткий срок собрали около 30 личных поручительств за меня. От моих коллег по киноиндустрии. Причем достаточно авторитетных коллег. Ведь есть же, скажем, у режиссера Карена Шахназарова авторитет? Или у сценаристки Натальи Рязанцевой? Но оказывается, что нет, в этом месте авторитета нет…
Все эти поручительства, все логичные и здравые доводы моей защиты – а Марк просто рвал и метал, с ходу круша шаблонные обвинительные формулировки следствия, – все это оказывается бесполезным.
Судья Закорючкин вышел на три минуты посовещаться «сам с собой», вернулся в зал и объявил о моем аресте на два месяца. Занавес…
Едва судья закончил читать свое постановление, как все участники процесса стали очень быстро разбегаться. Марк подошел к клетке:
– Вот подпиши этот документ – здесь. Мы обязательно подадим апелляцию!
– А… А что теперь?
– Теперь тебя должны отвезти в следственный изолятор. Я приду к тебе туда в самые ближайшие дни – там обо всем поговорим. Постарайся продержаться!
– Но когда? Когда ты придешь?
Тут встревают конвоиры: «Все! Заканчивайте!» – и начинают оттеснять Марка от клетки. Перед выходом из зала он успевает проговорить: «Я постараюсь во что бы то ни стало быть послезавтра, так что не волнуйся и жди!»
Конвоиры суют мне в руки копию постановления об аресте – лист формата А4, где так неумолимо определена моя судьба на следующие два месяца. Но на тот момент я плохо понимаю, что это за бумага. Складываю ее вчетверо и чисто автоматически кладу в карман куртки.
Конвоиры страшно спешат: «Давай-давай, быстрее расписывайся! Выходи! Быстрее!» – и, снова сковав наручниками, практически бегом выводят меня из зала. В коридоре уже никого, мы проносимся к лестнице, спускаемся вниз, я даже не успеваю опомниться, как вновь оказываюсь в автозаке. Конвоиры пыхтя рассаживаются по своим местам, автозак срывается с места.
– Ну что, старшо́й, арест? – спрашивает водитель у того, кто сел рядом с ним.
– А то!
– Ох, елы – теперь на «шестерку»?
– Ну! Гони давай!
«Старшой» оборачивается ко второму конвоиру: «Санек, вот, держи постановление. И зафиксируй: 19:30». Санек берет постановление, кладет его в папку, которую достает откуда-то из-под сиденья. Потом оттуда же достает пухлый журнал и пишет в нем, подсвечивая себе экраном телефона. Конвоирша, стаскивая с себя портупею и бронежилет, жалобно ноет: «Коль, может я не поеду, а? Мне на электричку надо успеть! Может, выкинете меня у Текстильщиков, а?..»
– Ну а чего ей ехать, Коляныч? – отрывается от журнала Санек. – Это ж на полночи ебатория! Ксюха тогда точно не успеет на электричку – ей что, с нами в подсобке ночевать?
– Ну да… Окейла, тогда, Ксюха, ты до Текстильщиков, дальше мы сами…
Я сосредоточенно вслушиваюсь в грубый разговор конвоиров, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Мне очень страшно вообще начать думать обо всем происходящем, и я делаю все, чтобы этого избежать. Смотрю на проносящиеся мимо огни, которые мне видны сквозь кусочек окошка. Отмечаю про себя, сколько раз мы тормозим у перекрестков. Или это пробки?.. Машина останавливается очень часто и вообще еле едет. Водитель включил сирену с мигалкой, но это практически не помогает. Машины теснятся со всех сторон и ехать некуда… Это самый разгар «часа пик».
На одном из перекрестков высаживаем Ксюху и дальше едем уже пободрее – центр Москвы остался позади.
Автозак подъехал к СИЗО – женскому следственному изолятору № 6. Другие его наименования – СИЗО-6, «шестерка», «Печатники», «женский централ». Вокруг сплошная темень, уличные фонари слабо освещают лишь узкий тротуар и часть дороги.
«Старшой» вышел из машины, и вернувшись через минуту, зло выругался:
– Так и знал, елы! – шесть машин, мы седьмые.
– Судовые есть?
– Да какая разница теперь! Скоро десять, проверка, то-се…
– Ага, еще если «зеленка» подъедет…
– Не каркай!..
Беззлобная ругань конвоиров означала то, что перед воротами в СИЗО-6 образовалась очередь из шести автозаков. Каждый автозак со своим «живым грузом» на борту должен был проехать через две пары ворот в специальный досмотровый шлюз. И так же, по очереди, автозаки были вынуждены выезжать обратно из изолятора. А поскольку этот шлюз вмещал только одну машину, то получается, что очередь в общем и целом состояла из 12 машин. Но если подъезжал «этапный» автозак, его обязаны были пропускать вне очереди – «по зеленке». Так как в нем везли людей на этап, а значит, им нужно было успеть к поезду, отходящему по расписанию. Поэтому «этапные» автозаки остальные очередники яро ненавидели…
На досмотр каждой машины уходило минут пятнадцать. Но иногда сотрудники, обслуживающие шлюз, могли начать пить чай, их могли отозвать на проверку, на учебную тревогу и тому подобное. И тогда весь процесс вообще зависал на неопределенное время. Из всех этих факторов и складывалось, что автозак мог простоять перед воротами очень много часов – как на въезде, так и на выезде…
Конечно, все эти нюансы я уловила только впоследствии, спустя множество «выездов» на автозаках всех сортов и размеров, в самое разное время суток… А тогда я понимала лишь то, что мы конкретно застряли, и ничего тут не поделаешь…
Конвоиры сначала вяло переговаривались, потом замолчали. Кто-то начал пялиться в телефон, кто-то дремать… Время от времени они по очереди выходили то покурить, то до ближайшего магазинчика за каким-нибудь перекусом, да и просто чтобы размяться… В какой-то момент «старшой», заметив мое измученное унылое лицо, попытался меня даже подбодрить: «Не боись! Тут тоже люди живут! У них тут и телевизоры, и чайники есть. Да и вообще – все, что захочешь можно достать. Хоть… водку! Санек, столько водка сейчас? Семь штук? Ого! Было же пять? Короче – были бы бабки!..»
Машина стояла как вкопанная по полчаса, если не больше. Потом снаружи начиналось движение, и мы продвигались вперед примерно метров на пять, затем снова замирали. Это была самая замедленная из всех пробок на свете – движение шло со скоростью улитки! И находиться все это время в заднем отсеке автозака было сущей пыткой! Когда машина двигалась, от мотора шел хоть какой-то теплый поток воздуха. Но в положении «замри» в машине все отключалось. Водитель пояснял это так: «А то сядет аккумулятор, и потом фиг заведемся!»
Мне было не просто холодно. Мне было адски холодно! Я не помню, чтобы я когда-то так промерзала! И чтобы не заледенеть, я все это время стояла, переминаясь время от времени с ноги на ногу. В эти минуты я бы все отдала за большой бумажный стакан с горячим кофе – ведь я снова провела целый день без еды и воды, а теперь вдобавок заживо замерзала.
Я не знаю, как я это выдержала… Под конец я просто не чувствовала ни рук, ни ног. Я была уверена, что на следующий день обязательно заболею, слягу с воспалением легких – как минимум! Ведь я заболевала всякими разными простудами и ангинами очень легко, почти моментально. От любого чиха со стороны окружающих, от малейшего сквозняка из окна, от кондиционера в машине или офисе, от обычного напитка комнатной температуры. Да и непонятно от чего еще – просто без повода.
И поразительным стало то, что после этой морозильной эпопеи я даже не чихнула! Это стало для меня одним из тех открытий, которые я сделала за годы пребывания в заключении. Открытий о безграничных возможностях человека. О том, как многое, получается, человек может выдержать, как много он может перенести…
А за эти первые несколько дней неволи мне довелось убедиться, что, оказывается, можно не пить, не есть, не спать больше суток. Очень долгое время «терпеть» без туалета. Промерзать насквозь и находиться в этом экстремальном состоянии несколько часов. И оказывается, все это тебя не убивает! Ты не умираешь от всего этого! Для кого-то, конечно же, это все банальность и повседневная рутина. Для каких-нибудь спасателей, экстремалов, путешественников и им подобных. Но лично для меня, «девушки из офиса», всю жизнь проведшую в комфорте и с бытовыми удобствами под рукой, это открытие стало удивительным.
Помню, однажды штурман команды «КАМАЗ-мастер» Айдар Беляев рассказывал мне о «Ралли Дакар», и тогда меня поразил один нюанс. То, что иногда гоночная машина находится в движении более 12 часов, в течение которых все члены экипажа не покидают кабину. И в эти часы – никаких туалетов и прочего. Я тогда изумилась – как это? Человек такое не выдержит! Это же невозможно! А Беляев сказал: «Возможно. Если надо, то возможно!»
И теперь я вдруг на своем личном опыте убедилась, что да, это возможно. Человек, если надо, оказывается, способен очень на многое!..
…И вот, наконец, спустя почти четыре часа, мы проезжаем через первые ворота СИЗО. Потом через еще одни ворота и заезжаем в шлюз – помещение, похожее на большой гараж.
Мотор глушат, и все конвоиры, включая водителя, выползают из автозака. Машину начинают досматривать: сначала в салон заходит первый человек с фонариком, заглядывает во все отсеки и углы, светит на меня – действительно ли «одна на борту», как заявили конвоиры? Потом заходит второй, и так же с фонарем все досматривает заново. Над самим автозаком установлена мини-вышка, откуда проверяющий смотрит – нет ли чего подозрительного на крыше автозака? И под самим автозаком – смотровая яма со ступеньками, как в автомастерских – откуда проверяется, нет ли чего на дне машины? После крика «Чисто!» – в автозак возвращается водитель и «старшой» Николай. Второй конвоир обязан остаться в шлюзе. Там же остаются их мобильные телефоны…
Затем автозак въезжает во внутренний двор изолятора, на небольшую заасфальтированную площадь. Едет вдоль стены жилого корпуса вниз, по спуску. И паркуется недалеко от подвальной двери сборного отделения. Иначе говоря, у «сборки». Николай берет папку с документами и направляется к этой двери. Мы с водителем ждем. Я могу думать лишь о том, что, наконец, попаду хоть в какое-то помещение – туда, где тепло.
Спустя минут десять Николай возвращается в автозак. Он захлопывает дверь с такой силой, что машина едва не переворачивается.
– А-а-а! Сука! Ливанов, блять, сука, неправильно оформил гребанное сопроводительное! Короче, ее не принимают! – Николай орет, нет – рычит.
– Да ладно! Серьезно? Вот пиздец! И что теперь делать?
– У-у-у! Не знаю! Звонить в «контору» буду! Разворачивайся! Поехали давай!
Я в ужасе замираю. Все мои робкие надежды на тепло, на туалет, на небольшую передышку в этой пытке разлетаются в пыль…
Автозак едет обратно к воротам и снова пристраивается в конец машинной очереди… Едва мы выезжаем обратно на улицу, Николай включает мобильник и начинает кому-то звонить, объясняя нашу дикую ситуацию: «Это пиздец какой-то! На «шестерке» нас завернули… Два часа ночи! Сколько еще нам с ней кататься?!»
– Ну и что? Куда ее? В ИВС?
– Не, ИВС уже не примет… В «контору» поехали, в приемнике переночует.
Поскольку на дворе была глубокая ночь и время пробок миновало, до центра Москвы, до «конторы», мы доехали относительно быстро. Я впала в некое состояние прострации – когда все процессы внутри тебя замирают, и ты уже перестаешь воспринимать что-либо… Помню только момент, когда меня завели в знакомую уже камеру в «обезьяннике», и там было тепло! А еще сама лежанка-подиум оказалась с подогревом, и вся поверхность под матрацем излучала тепло! Я сняла сапоги, засунула ноги под матрац и почувствовала приятное покалывание. Тепло стало разливаться по всему телу, и это было так прекрасно! У меня в голове была единственная мысль: «Наконец мне тепло!» С этой мыслью я и заснула…
На следующий день весь путь до изолятора повторился заново. Но поскольку мы выехали примерно в 11 часов утра, то все произошло в разы быстрее – без пробок на дорогах и без мегапробки у ворот. Мы простояли не более часа. При свете дня я увидела, что высокая буро-красная стена, за которой скрывался изолятор, похожа, скорее, на ограждение вокруг какого-то монастыря или чего-то подобного. Потому что над одной из круглых кирпичных башенок, воздвигнутых по периметру, сиял золотистый православный крест. И вся стена по всей протяженности была почему-то декорирована крестами. А еще на этой «парадной» стене отсутствовало украшение в виде колючей проволоки. «Колючка» была лишь изнутри – на внутренней стене, спрятанной от прохожих.
…На входе Николай предъявил правильную бумажку и СИЗО 6 распахнуло наконец свои гостеприимные объятия! Началось мое оформление. Эта процедура заняла несколько часов. Меня снова сфотографировали – на этот раз на фоне разлинованной в метры и сантиметры стены, причем никто не задумался о том, что я в этот момент в обуви на достаточно высоких каблуках. Внесли в анкету моих ближайших родственников и их контакты. Сняли отпечатки пальцев и ладоней – точно так же, как и в «обезьяннике» на Петровке – при помощи черной типографской краски. Но на этот раз женщина-приемщица подсказала, что «смывать лучше холодной водой – быстрее отмоется». Потом она провела личный досмотр с полным раздеванием, записала все приметы – «особых примет нет», только родинка «справа на подбородке». На этот раз то ли от моей невероятной усталости, то ли потому что это было уже не в первый раз, мое прилюдное раздевание догола прошло для меня намного будничней…
Здесь, на так называемой «сборке», а это своего рода «приемный покой», работали в основном женщины, так как именно тут происходили личные досмотры, которые могли производить только лица женского пола. Этих сотрудниц называли «дежурками». А мужчин называли «дежура́ми». Это были тюремные сотрудники самого низшего звена. И они все делали крайне неспешно. В темпе особого «тюремного вальса»: «Не спеши, а то успеешь…» Потом мне пришлось постоянно сталкиваться с этим тягомотным неспешным темпом. В СИЗО, в судах, в автозаках… Он означал – все происходит очень медленно, а ты должен… ждать и не дергаться…
Проведя через разные кабинеты «сборки», меня под конец завели в карантинный медкабинет. Фельдшерица, здоровенная бабища с короткой стрижкой, взяла кровь из вены для проверки на СПИД и Гепатит С. Записала с моих слов группу крови, мои диагнозы и жалобы на здоровье.
Дальше дежурка спросила меня, пойду ли я в душ? И добавила: «У нас девочки не любят, когда кто-то немытый!» Ох, она могла бы и не добавлять! Конечно, я пойду в душ! От меня уже очень прилично несло, волосы висели грязнущими сосульками, начинался зуд в разных интимных местах. Дежурка вручила мне гигиенический набор, два маленьких полотенца, ситцевый халатик в сине-белую клеточку, резиновые ашановские тапки и отправила в душевую: «Как помоешься, подожди на этой лавке».
И вот я в душевой. Пахнет застоявшейся водой и хлоркой. Это достаточно просторное обшарпанное помещение без окон, выложенное осыпающимся бурым кафелем. Высокий заплесневевший потолок. У стены – лавка и крючки для одежды. Посередине – полутораметровая перегородка, из которой в разные стороны торчат душевые лейки. Получается, что эти два отсека – на шесть человек. Но к счастью, я тут одна.
В гигиеническом наборе нахожу прокладки, зубную щетку, зубную пасту и кусочек мыла. Раздеваюсь, мгновенно покрываюсь гусиной кожей – вот это холод! И быстрее под душ!
Дождик едва теплой воды все же не только согрел меня, но на какое-то мгновение – почти смыл все мысли, оставив одни ощущения… Но когда я попробовала помыться этим красноватым, странно пахнущим, непонятной фактуры мылом – увы, ничего не вышло. Оно не пенилось и не мылилось. Но я все же попыталась намылить им волосы. И это было ошибкой – волосы еще больше засосулились, и теперь стали похожи на дреды.
Мне не сказали, сколько времени мне отведено на душ, поэтому я очень спешила – делала все максимально быстро. Маленькими вафельными полотенчиками, похожими скорее на кухонные, с непривычки высушиться не удалось. Как мне сушить голову? Эти длинные волосы, с которыми дома не справлялись даже огромные махровые полотенца? А если сейчас меня с мокрой головой выведут на улицу? О-о-о! Недолго думая, я взяла халат и намотала его на волосы. Вот так я стала применять робинзоновскую смекалку, заставляющую использовать в тюрьме все, что имеется под рукой. Не по назначению, а по необходимости…
Оделась, села на лавку, сижу жду. Всякий раз вскакивая, когда за дверью слышится шум: «Это за мной!» Но в душевую никто не заходит.
Так прошло около двух часов. Наконец, совершенно измотавшись от этого бездеятельного ожидания, – к чему я еще совсем не привыкла – выглянула за дверь. Никого. Пусто. Тишина…
Ну и ну! И что же делать? Жду дальше. Когда за дверью раздались очередные шаги, я робко высунулась в коридор и увидела одну из дежурок.
– Извините, мне сказали помыться, я помылась, куда мне идти дальше?
– Куда тебе идти? – она даже опешила от неожиданности. – Никуда! Сиди жди, сейчас за тобой придут.
«Сейчас» наступило, пожалуй, еще через час. Когда пришла дежурка и велела идти за ней, мои волосы уже были полностью сухими.
Мы остановились у одной из ближайших дверей: «Вот, возьми тут матрац». Я зашла вовнутрь – это была небольшая кладовка, где вдоль стен штабелями были навалены темно-серые ватные матрацы, горы подушек, одеяла.
– Любой матрац?
– Да, любой. И одеяло с подушкой.
Я взяла первые подвернувшиеся под руку матрац, подушку и одеяло. Дежурка велела скатать матрац в рулон, подушку засунуть внутрь, завязать эту «скатку» одеялом. Потом у одной из комнат мне выдали комплект постельного белья – грязно-серого цвета с кучей синих печатей, алюминиевую тарелку, кружку и ложку. Все эти вещи мне нужно было нести самой. Картина выглядела так: у меня в руках рулон матраца, сверху на него положили белье, а сверху белья – посуду. И даже странно, что эту трясущуюся конструкцию я донесла благополучно.
Наконец, мы подошли к камерам. У той, в которую меня начали заводить, стояла девушка в особой одежде. Юбка, рубашка, косынка на голове – все темно-зеленого цвета. Перед ней на низенькой тележке громоздились большие алюминиевые баки и кастрюли. Это была девушка из «хозотряда», состоящего из заключенных, отбывающих уже назначенное наказание здесь, в СИЗО. Такие девушки работали на всех хозяйственных работах – на кухне, уборщиками и так далее. Их называли хозками.
Хозка, увидев нас, спросила:
– О, я как раз ужин раздаю, ей раздать?
– Ты же будешь ужинать, – это был даже не вопрос, а утверждение со стороны дежурки.
– Да, конечно, спасибо!
– Давай свою тарелку. И кружку под чай.
Я затащила вещи в камеру, подала хозке посуду. Она налила чай, подала тарелку с картофельным пюре и отварной рыбой, минтаем. Наложила щедро, даже через край.
Дверь захлопнулась, они ушли. Буду ли я ужинать? Конечно! К тому моменту я настолько изголодалась, что и пюре, и минтай – а все было к тому же и горячим – показались мне такими вкусными, что я уничтожила объемную порцию достаточно быстро и без остатка!
В камере уже находилась другая женщина. Вернее, девушка – на вид ей не было и тридцати. Такая обычная среднестатистическая девушка из толпы. Она очень обрадовалась моему появлению, сказав, что не хотела оставаться в этой камере одна ночью. И вот я уже во второй раз столкнулась с неким фактором, скорее всего, системным, когда свежеарестованный человек находится в таком потрясении, таком возбуждении, что рад кому угодно. И ему крайне необходимо выговориться, рассказать о своих драматичных событиях – пусть даже абсолютному незнакомцу. Первому встречному. И едва я приступила к еде, эта девушка, представившись Анфисой, стала рассказывать про свое дело.
Анфиса жила с парнем в гражданском браке, и как-то раз, в процессе приготовления ужина, а именно нарезания овощей, она «нечаянно всадила в него нож…» Он подошел сзади, очень тихо, она резко обернулась – и готово! Ранение! «Нож был большой, очень острый – купили по акции в “Пятерочке”, понимаешь?..» Когда обратились в «скорую», объявилась и полиция. Парня везут в больницу, Анфису арестовывают, а двух ее малолетних детей забирают органы опеки. И вот она сидит в СИЗО и рвет на себе волосы. По 111-й статье УК, которую ей «вменяют», ей грозит от нуля до пятнадцати лет. А ее гражданский муж не является отцом ее детей. Он ранен легко – просто царапина, но когда его выпишут из больницы, он не сможет забрать ее детей…
Анфиса театрально, причем несколько раз, изображает то, как она резко оборачивается с ножом в руках, как наносится это ранение, как ее жертва падает…
А я даже не знаю, что и сказать. Разве что: «Напрасно “Пятерочка” затеяла эти акции с ножами…» Эта шутка, даже непроизнесенная вслух, конечно, крайне неуместна. Но. Она не раз мне вспоминалась впоследствии – когда от разных девчонок, девушек, женщин я слышала очередную историю про «…ударила ножом». Это, в принципе, были похожие обстоятельства – кто ругался, кто самозащищался, кто без памяти проснулся после новогодней пьянки, а рядом – мертвое тело… И всегда – этот чертов кухонный нож, причем купленный в «Пятерочке» – вот что странно!..
Потом Анфиса пожаловалась, что сидит тут, «на карантине», уже почти десять дней, а ее никак не «поднимают».
– На карантине? Это как?
– Ну здесь, в подвале, нас держат «на карантине», то есть временно. Ну вдруг ты болеешь или что… Так положено, в общем… А потом поднимут в другие, общие камеры – уже окончательно. Они там, наверху. – Анфиса тычет пальцем в потолок. – И там лучше намного. Есть телевизоры, чайники… Ну и… телефоны, понимаешь? Блин, мне так нужно позвонить! Я не знаю, где мои дети, что с ними!
– Телефоны? Правда?
– Да! Только тсс! Молчи об этом!
– А сколько тут, «на карантине», держат?
– По правилам до десяти дней максимум. Но чаще всего день, два, не больше. Из этой камеры при мне четверых девчонок привели и вывели уже на следующий день. А меня – все никак. Не понимаю, почему!
Ну я-то точно не смогла ей ответить, почему… Для меня все услышанное и увиденное было абсолютной terra incognita… И я погружалась в это, потому что была вынуждена… Волей-неволей. И волей-неволей мне пришлось осваиваться в этом очередном пристанище.
Карантинная камера была рассчитана на четверых – вдоль стен стояли две двухэтажные металлические кровати. Или «шконки», «шконари» по-тюремному. Жаргонными тюремными обозначениями спальных мест, а также ряда других предметов или действий пользовались, наверное, процентов девяносто заключенных. Не из-за того, что это было обязательным или это было «круто». А просто потому что это было удобно. Когда говорили, к примеру, слово «мойка», все понимали, что речь идет о тонком железном лезвии, вынутом из одноразового бритвенного станка. Одно точное слово вместо нескольких. Просто и практично.
Также и со шконкой. Что это такое? Это точно не кровать, не постель. Все мы знаем наши родные кровати и постели, и называть так это железное чудовищное устройство было бы кощунством. Поэтому – да, шконка. Убогое слово для убогой мебели. Но поначалу я с трудом выдавливала из себя это слово. Говорила «спальное место» или просто «место». То ли у меня было что-то вроде идиосинкразии к тюремному сленгу, то ли, избегая жаргонизмов, я подсознательно отгораживалась от новой жуткой реальности… Не знаю…
Анфиса расположилась на одном из нижних мест, а я – напротив нее, тоже снизу. Мы словно в карикатурном купе поезда.
Я застилаю постель, иду в туалет. Радуюсь, что пусть он и замызган, пусть с запашком, но находится в маленькой отдельной комнатке с дверью, с нормальным «человеческим» унитазом.
Мне очень хочется пить. Анфиса говорит, что единственное, что тут можно сделать, – это пить воду из-под крана, так как кипяток здесь не разносят. Она посоветовала налить воду в кружку и сначала дать ей отстояться. Наполнив кружку, я постигаю смысл ее слов: вода в ней – молочно-белая. Коктейль из хлорки? О-о-о…
Анфиса достает сигареты и спрашивает, направляясь в туалет:
– Ты куришь?
– Нет…
– Ого, тяжело тебе будет!
– Почему?
– Ну, понимаешь, в тюряге все курят… И в камерах все время дым стоит, будешь дымом дышать…
Анфиса закрывается в туалете. И вдруг я слышу, как она начинает кому-то кричать:
– Мишк! Ты там? А ко мне опять новенькую завели!
Глухой мужской голос отвечает что-то типа: «Красивая? Не хулиганьте там!»
Анфиса смеется, шутит в ответ, снова смеется, и этот незатейливый разговор длится довольно-таки долго.
Когда Анфиса выходит из туалета, поясняет:
– В соседней камере пацаны, познакомилась с одним…
– Как познакомилась? Где?
– Да нигде – только через туалет перекрикиваемся. Но он хороший пацан – вот сигареты передал.
– Но вы же громко кричите. А если услышат?.. Что будет?
– Да не услышат! Тут вообще никто не ходит. Даже если надо, не дозовешься никого…
Наконец, выключается свет, загорается ночник над дверью. Отбой. Нужно ложиться спать. Но легко сказать! К этому моменту я ощущаю, что в этой подвальной камере очень холодно. Не так как было в автозаке, но без куртки находиться тут невозможно. Выданное одеяло, напоминающее скорее кусок потертого серого драпа, совсем не греет. Постельное белье влажное. Что же делать? И я ложусь спать в куртке и в сапогах! Прямо на чистую простыню, отключив у себя в голове очередное цивилизационное клише.
И об этой первой ночи в СИЗО у меня в памяти осталось только вот это ощущение ядреного погребного холода. Того, как я старалась закутаться, натянуть на голову капюшон, превратиться в кокон. Возможно, фиксация на этих телесных переживаниях стала бессознательной уловкой моей психики, и это спасало меня от убийственной истерической реакции. Измотавшись за эти дни физически, то и дело промерзая насквозь, я достаточно резко закоченела не только телесно, но и эмоционально. Все внутри меня словно заморозилось, превратилось в лед, как у Кая после поцелуя Снежной королевы. Я сходу впала в это состояние «зомби», увидев в нем, пожалуй, единственное спасение. Понимая, что стоит только позволить этой глыбе начать таять, мой мозг и сердце просто взорвутся от яростного гнева и беспредельного ужаса…
На следующий день, после подъема в шесть, когда включился верхний свет, а в дверь постучали с криком: «Подъем!», и после завтрака в семь, который снова привезла хозка и который состоял из довольно-таки приличной каши и чая, пришла дежурка, назвала мою фамилию, велела идти за ней.
В коридоре уже собралось человек пять самого разного вида и возраста: от бабки, похожей на бомжиху, до клубной «цыпы» в мини-юбке и на гоу-гоу каблуках. Но всех, в том числе и меня, объединял крайне помятый и измученный вид.
Нашу мрачную процессию повели по каким-то бесконечным и запутанным коридорам, через множество железных дверей и клеток.
Вот мы очутились в высокой круглой кирпичной башне, стали подниматься по железной лестнице, куда-то под купол. В темно-красных стенах башни на разных уровнях вставлены окошечки-амбразуры, выложенные цветными стеклами. На одном из уровней огромные чугунные колокола – они так близко, что можно разглядеть затейливую резьбу. Приятно запахло ладаном. Именно тут, видимо, за одной из запертых дверей, находится православный храм для заключенных.
Поднимаемся на последний этаж. Открывается дверь – и мы из краснокирпичных псевдовизантийских интерьеров попадаем в больничный коридор. Такой типично бездушно-совковый. Бледно-зеленые облупившиеся стены, двери врачебных кабинетов, покрытые десятком слоев белой краски. Ободранные дерматиновые лавки вдоль стен. В воздухе стоит характерный больничный запах нашатыря и хлорки. Именно здесь со всей очевидностью проступает истинный дух данного заведения. Ведь раньше здесь была вовсе не тюрьма, а ЛТП – лечебно-трудовой профилакторий. Для тех, кого насильно лечили от алкоголизма. Мужчин и женщин, допившихся до «белой горячки». Именно они, потерянные создания, жили в этих камерах-палатах, ходили по этим коридорам. В понятно каком состоянии. И в этом воздухе словно бы все еще витает что-то насильственно-нездорово-психическое…
Медосмотр – часть карантинной «передержки» людей, попадающих в изолятор, где можно выявить опасные для окружающих заболевания.
Для этого нас по очереди начали прогонять через кабинеты стоматолога, флюорографии и дерматолога. Стоматолог, молоденькая блондинка, внимательно осмотрела мои зубы, с любопытством прощупав руками все пломбы и коронки: «А это что? А это?» Меня порадовало, что она хотя бы была в синих одноразовых перчатках. Флюорографию делала плотно сложенная девица в знакомой зеленой форме – юбка, косынка… Хозка? Дерматологом оказался коренастый, крайне подвижный мужчина восточного типа. Как выяснилось, он к тому был же заместителем начальника медсанчасти СИЗО. Все звали его попросту Равиль.
Равиль сидел за столом и что-то быстро писал. Не глядя на меня, спросил, есть ли какие жалобы. Я рассказала про свои суставы. Однажды во время съемок мне пришлось долгое время работать под проливным дождем. С тех пор и мучилась, была вынуждена пить хондропротекторы. Ежедневно. Равиль развел руками – мол, у нас нет таких препаратов, извини. И все – на этом медосмотр закончился.
Когда я и мои спутницы одна за другой закончили с кабинетами, поначалу мы скучковались у выхода из медкрыла. Так как было сказано: «Ждите, сейчас вас заберут».
Но прошел примерно час, а нас никто так и не забирал. И постепенно все разбрелись по медкоридору. Кто прикорнул на лавке, кто пошел искать туалет, кто присел на корточках у стены.
Стоять столбом на одном месте было невыносимо, и я тоже решила прогуляться. Под потолком вдоль одной из стен шли очень узкие окошки – как потом выяснилось, они выходили на «волю», на Шоссейную улицу, где находилось СИЗО-6. Коридор был достаточно длинный, с кучей дверей. Встречались таблички: «Терапевт», «Гинеколог», «Процедурная»… Вдоль стен висело несколько тематических стендов с картинками: о СПИДе, алкоголизме, вакцинации…
По коридору то и дело сновали люди в медформе – врачи и медсестры. Также все время прибывали и отбывали другие заключенные – их приводили дежура, оставляли, а потом забирали. Я не могла оторвать взгляда от этих женщин. Они резко отличались от напуганных карантинных барышень, во-первых, своим совершенно расслабленным, даже довольным видом. Многие оживленно болтали. Даже хохотали. Только потом я поняла, что внешняя веселость этих женщин совершенно не соответствует их реальному настроению.
Многие из них были в дорогой одежде, с чистыми ухоженными волосами. Большинство – аккуратно накрашены. У одной из них, загорелой стройной брюнетки с длинными шелковистыми локонами, словно бы сошедшей со страниц светской хроники, замечаю бутылочку питьевого йогурта. И не выдержав, подхожу:
– Извините, пожалуйста, не скажете, а откуда здесь берут эти йогурты? – я уже просто изнемогаю без молочных продуктов. И увидеть здесь – на фоне диеты из каш, чая и воды из-под крана – настоящую «Активию» было для меня равно чуду!
– В интернет-магазине. Ты с карантина что ль, новенькая?
– Ага.
– Скажешь родственникам положить тебе деньги на счет и сможешь покупать что захочешь. Это просто…
Мы промаялись в медкрыле еще часа два, не меньше. И когда дежурка привела нас обратно, уже раздавали обед. После еды меня и других карантинных снова куда-то повели. Финальной точкой маршрута стал кабинет в узком коридорчике, к дверям которого выстроилась длинная, более тридцати человек, очередь.
Пристраиваюсь в конце. Проходит более часа в ожидании. Женщины одна за другой заходят в эту дверь, а потом отходят в другой конец коридора. И вот наступает моя очередь. Захожу в небольшой кабинет. Дежур делает знак встать перед столом, на котором лежит куча папок – личные дела заключенных. За столом сидят трое мужчин в форме. Тот, кто с краю, строго говорит:
– Назовитесь.
– Вебер…
– Полностью! Фамилия, имя, отчество!
– Вебер Людмила Владимировна…
– Статья.
– Э… Статья?
– Статья, по которой обвиняетесь?
Ощущение некоего странного экзамена. И я понимаю, что не выучила этот билет. В постановлении о моем аресте было перечислено много разных статей, но я даже не стала вчитываться в эти цифры! Не то что бы запоминать! Я бормочу:
– Э… Извините, я не знаю… Э… «Убийство»?..
Тот, кто сидит посередине, худощавый, с серьезным непроницаемым лицом, уже нашел папку с моим делом и читает. Внимательно меня разглядывает. Потом о чем-то тихо переговаривается с остальными, делает пометку в папке, машет дежурному рукой. Дежур открывает дверь и кивает мне – мол, все! Выходи из кабинета!
Как оказалось, здесь была решена моя дальнейшая участь в СИЗО-6. Этот серьезный мужик по фамилии Решкин занимал серьезную должность. И ко всему прочему распределял вновь прибывших по камерам, что достаточно сложно, так как нельзя было смешивать различные контингенты заключенных. Рецидивистов и тех, кто арестован в первый раз. Тех, кто идет по тяжкому преступлению – убийство или разбой, и тех, кто по легкому – кража или мошенничество. Нельзя сажать в одну камеру соучастников преступления – так называемых «подельников». А еще отдельной строкой шла категория лиц, которых необходимо было запрятать в особо изолированное место – по прямому распоряжению следственных органов. И оказывается, я была причислена к последним. Поэтому Решкин распределил меня на «специальный блок» изолятора. Так называемый спецблок или попросту – спецы.
Но на тот момент я этого еще не знала, да и если б знала – что бы это изменило? Мне уже были неподвластны не только моя судьба, но и даже мое тело с его передвижениями. Нужно было идти – куда ведут, стоять там – где поставят, сидеть там – где посадят, спать там – где положат. Ты становился послушной марионеткой в руках другого человека, в буквальном смысле этого слова. Такой вот нюанс: за все время пребывания под арестом, а это два года семь месяцев, я не открыла своими руками ни одной двери! Их открывали передо мной «специально обученные люди». А я всякий раз должна была стоять перед дверью и просто ждать. И даже после освобождения эта привычка оставалась со мной на какое-то время – стоять перед дверью и ждать, что ее кто-то откроет…
Когда меня отвели обратно в карантинную камеру, у нас уже была новая соседка, и все мое внимание на какое-то время переключилось на нее. Это была совсем молоденькая девчонка – на вид лет пятнадцать, не больше. С длинными светлыми волосами и большими голубыми глазами. На вид настоящая Мальвина из сказки. Очень хрупкая и хорошенькая.
И я с удивлением слышу, что эта Мальвина находится на пятом месяце беременности. Хотя да, она в объемной кофте, поэтому живот не заметен.
Девушка рассказывает, что ее взяли за вымогательство. Она и ее парень расставляли сети для любителей маленьких девочек – богатеньких педофилов, а потом шантажировали их, вымогая довольно-таки крупные суммы.
– На самом деле мне 19 лет… – застенчиво улыбается Мальвина.
– Но погоди, ты же беременная была?
– Ну и что, живот пока не видно было. Я ела мало, старалась не поправляться…
– А кто отец ребенка?
– Мой парень, конечно же. Мы любим друг друга! Хотели заработать, чтобы уехать на Сейшелы…
– А где он сейчас?
– Я не знаю… – Мальвина хмурится. – Я не знаю, где он, и не знаю, что мне делать… Когда Макс все это придумывал, говорил, что мне ничего не будет, меня не посадят… А следак сказал – получишь от семи до пятнадцати!..
Мальвина начинает судорожно всхлипывать, Анфиса гладит ее по голове:
– Ну, ну, ладно… Тебе нельзя волноваться! Ты ж беременная – может, и не посадят. Или дадут совсем немного…
А после ужина в корму заглянула дежурка и крикнула: «Вебер! С вещами! Давай собирай там все: матрац, белье, посуду… И живее давай!» «Ну все, – думаю, – меня будут поднимать!» В коридоре топчутся несколько карантинных женщин, тоже с матрацами. Плетемся за дежуркой.
– Вы стойте здесь, а ты, – дежурка оборачивается ко мне, – иди за мной!
Я иду. «Кидай матрац сюда! Нет, белье не надо, только матрац… На, возьми этот!» – и она выволакивает из небольшого закутка синий матрац, похожий на тот, что был в «обезьяннике». Я уже знаю, что он сделан из какого-то плотного поролона, и на нем несравнимо лучше спать, нежели на жалкой скомканной ватной подстилке, что выдается для карантина.
У выхода из «сборки» меня забирает невысокий парень с испещренным оспинками лицом. Потом я узнала, что этого дежу́ра зовут Вася. Мы выходим на улицу. Уже стемнело. Идем мимо каких-то строений, деревьев, заборов. И я даже не спрашиваю, почему меня ведут куда-то через улицу, вместо того чтобы поднимать наверх, в общие камеры. Я уже понимаю, что тут не задают вопросы. Я забочусь только о том, чтобы как-то удержать в руках матрац – он же не скручен в рулон, как тот, предыдущий, – а также белье и посуду. А матрац то и дело выскальзывает, я то и дело притормаживаю, дежур тоже останавливается и терпеливо ждет. Ведь сотрудникам запрещено переносить вещи заключенных: сколько груза у тебя ни было бы, ты все обязан тащить сам…
Тормозим перед неприметной серой дверью. Дежур говорит в рацию:
– Пермь, шесть-три-шесть, вход в спецблок.
Дверь резко пищит, открывается. Нас встречает еще один парень в форме. Удивленно смотрит на меня, на мой матрац:
– Это к нам? Куда?
– В сто двадцатую.
– Как в сто двадцатую? Там и так плюс один!
– Серег, я не знаю! Значит, будет плюс два. Давай досмотри и отведи, я пошел за раскладушкой.
Серега ведет меня в досмотровую комнату. Посередине, так же, как и на «сборке», стоит железный стол. На него нужно положить свои вещи, которых у меня практически нет. Я не раздеваюсь, Серега охлопывает меня поверх одежды, приказывает вывернуть карманы. Потом забирает алюминиевые чашку и кружку и выдает мне взамен пластиковые, буро-желтого цвета.
Ведет по небольшому коридору до самого конца. Отпирает камеру.
– Заходи!
Я со своими нехитрыми пожитками протискиваюсь в камеру. В камере – женщины. Они громко и возмущенно начинают орать: «Да вы что – издеваетесь?.. У нас и так пять человек! Куда ее? На потолок? Позови Палыча!..»
Серега, не произнося ни слова, спешно запирает дверь снаружи.
Я с вещами замираю на пороге. И также недоумеваю – куда мне пристроиться? Может, и правда на потолок?
Камера крошечная. Вернее, она почти такая же, как и на «сборке» по размерам. Четырехместная, примерно двенадцать квадратных метров. Но здесь обитают… сколько… пять человек? Между двумя двухъярусными нарами – расстояние около полутора метров. И между ними втиснута раскладушка – для пятой девочки. Возле стола с лавками возвышается двухкамерный холодильник, на нем – большой плоский телевизор. Над раковиной и одной из тумбочек – глубокие полки, над столом – огромный шкаф для посуды и продуктов. На стене – несколько вешалок-крючков, на них висит куча одежды: куртки, халаты, кофты. У входа – обувь, ее столько, что не пересчитать. Все полки и поверхности заполнены и заставлены: посудой, бытовой химией, предметами гигиены, книгами, журналами, документами; все пространства под нарами плотно забиты сумками: спортивными и большими хозяйственными, из «Ашана». У изголовий спальных мест висят всевозможные полотенца, пакеты, мешочки, одежда… Я, конечно, разглядела все это не сразу. Но что возникло сразу же – это ощущение плотно сжавшейся вселенной. Словно типичный дом или квартиру вдруг раз и схлопнули в одну точку! Буквально до предела. Вместе со всеми необходимыми для жизни вещами. И произошло невозможное – все эти вещи вопреки законам физики каким-то образом втиснулись…
Это был абсолютный сюрреализм! Я почувствовала себя кэрролловской Алисой, попавшей в сжавшееся пространство. Я стояла на пороге камеры и не понимала, куда мне двигаться дальше. Эта «кроличья нора» была заполнена доверху, и еще для одного человека здесь категорически не было места…
Я отлично понимала то возмущение обитательниц камеры, с которым они встретили мое появление. Любой бы возмутился! В забитое до отказа помещение запихивают еще одного! Хотя здесь уже и так невозможно нормально жить: передвигаться, совершать необходимые бытовые действия, да и просто дышать. В этой камере была сломана вытяжка – крошеное отверстие, через которое должен циркулировать воздух, было заложено. А окно было заварено решеткой не только со стороны улицы, но и изнутри! Окно в двойную клеточку! Так что одну-единственную форточку можно было приоткрыть лишь совсем немного, сантиметра на два-три.
Дело усугублялось тем, что женщины ежедневно стирали вещи, а потом сушили их на веревках, растянутых по всей камере. Помимо этого, кто-то что-то постоянно варил с помощью кипятильника, беспрерывно включали чайник. По очереди одна мыла посуду, другая – голову или прочие части тела. Тут же, в одном из углов камеры, за целлофановой шторкой, находился туалет. И получалось, что в одной комнате пять женщин осуществляли все свои физиологические процессы на протяжении всего времени, практически не прекращая – по очереди, по кругу… Даже ночью физиологическая движуха не замирала. Люди – они же живые! Продолжали посещать туалет, храпели, выделяли газы – и все это в сантиметрах друг от друга… Изо дня в день, месяц за месяцем, год за годом…
Одна из этих женщин пробыла в СИЗО полгода, другая – месяцев девять, третья – два года, четвертая – четыре года… Когда позже я услышала от них эти цифры, у меня волосы зашевелились от ужаса. Такие сроки в этом аду нельзя было вообразить! Как это вообще возможно – столько времени тут прожить? И не повеситься на первой же попавшейся веревке? Не начать биться головой о дверь с воплями: «Выпустите меня!» Именно такое желание охватило меня, едва я оказалась в этом безвоздушном пространстве. Я не могла здесь находиться больше ни минуту! Мне хотелось кричать от отчаяния!
Но выбора не было… Ни у меня, ни у этих женщин, с нескрываемой злостью встретивших незваную гостью. Делать было нечего, и наступило принятие ситуации. Мой матрац поставили у двери, велели переодеть сапоги в резиновые тапки, и усадили за кухонный стол. Стали расспрашивать, за что я тут. Я вкратце рассказала. Одна из них – толстенькая очкастая тетенька по имени Тамара Репина – спросила, нет ли у меня каких-либо документов при себе. Я вспомнила про постановление об аресте, вынула из кармана пуховика и отдала ей. Она стала читать:
– О, Тверской суд! У меня тоже!.. О, судья Закорючкин! Он у меня тоже был… Какой же противный мужик…
Дальше у меня спросили: кто меня арестовал, сколько допрашивали, что я говорила, куда меня возили… Я рассказала, что могла.
– Так ты не призналась? На «пятьдесят первой», что ли?.. – внимательно посмотрела на меня Тамара сквозь очки.
– Что? Я не понимаю… Но мне не в чем признаваться…
И после этого «допроса» Тамара наконец оттаяла и стала ко мне почти добра. А за ней – и все остальные женщины вдруг обступили меня, предложили чай, печенье… Меня забросали вопросами: откуда я, кто я такая, чем занимаюсь, и какие новости на воле?..
Я очень обрадовалась тому, что их явная агрессия в мой адрес свернулась в клубок и отползла в сторону. Хотя бы на время. Я была счастлива этой передышке, этому почти дружелюбному вниманию. Откровенно поведала всю свою биографию, упомянув даже о том, что по первому образованию я художник.
При этих словах женщины возбудились: «Ого! Ты можешь рисовать? А что? Даже портреты? Здорово!»
Хмурая худенькая девушка, Фаина Ниханова, вдруг сунула мне в руки лист бумаги и карандаш и с горящими глазами попросила: «Нарисуй мой портрет! Нарисуешь?» Ну вот, подумала я, надо «платить» за чай… У меня в голове как-то сразу вспыхнуло это понимание. Что раз я взяла их угощение, что, если я хочу иметь с их стороны нормальное к себе отношение, я не могу ответить отказом. Я должна платить! Должна рисовать. По-другому – никак! «Конечно, – говорю, – садись там, напротив. Это займет минут тридцать… А есть ластик?»
Тамара сунула мне в руки старую зубную щетку с красной резиновой ручкой:
– Ластики тут запрещены. Мы пользуемся этим – нормально стирает…
– Запрещены? Но почему?
– Не знаю… Вроде боятся, что из них печати будут делать…
Фаина причесалась, придирчиво рассмотрела себя в маленьком ручном зеркальце и уселась напротив меня. А остальные расселись вокруг, с восторгом приготовившись к интересному зрелищу.
…И едва в моих руках оказались карандаш и бумага, едва мои пальцы стали летать, нанося линии и штрихи – сами, автоматически, вне моего сознания, как это всегда со мной происходило в процессе рисования, меня вдруг охватило такое восхитительное умиротворение… Я вдруг ощутила, что здесь и сейчас, в эту секунду я занимаюсь «своим» делом. Тем, для чего предназначена, тем, для чего мне от рождения был дан талант, причем немалый… И что бы ни происходило, этот дар – он всегда со мной. А значит, я всегда смогу рисовать и ощущать полноту бытия. И на какую-то долю секунды я ощутила самое настоящее счастье. И это было замечательно… Это было непередаваемое состояние – «…я рисую – и пусть весь мир подождет…»
С этого момента рисование в стенах тюрьмы стало для меня моим убежищем, моим источником силы. В минуты, когда рисовала, я словно покидала тюремные стены и меня оставляли все мысли и тревоги. В эти минуты я ни о чем не думала, впадая в некий созидательный транс. Следила за натурой, за объектом, за его контурами, тенями, изгибами, за их переносом на бумагу. Это было единственным, что в те минуты меня заботило. Меня охватывало невероятное спокойствие, и это было здорово! Думаю, что именно рисование меня спасло и не дало мне отчаяться. Помогло перенести многолетнюю изоляцию и не сойти при этом с ума. Помогло не сломаться, не потерять свое, человеческое…
И дальше я уже всегда с искренней радостью соглашалась рисовать для всех, кто меня об этом просил. Я всегда говорила: «Да!», потому что рисование стало жизненно необходимым для меня самой…
И вот я протянула Фаине ее портрет: «Ну как, нормально?» Сейчас уже не помню, насколько хорошо в том состоянии «с корабля на бал» я могла ее изобразить, но она осталась вроде бы довольной. По крайней мере, она, вся такая насупленная, вдруг заулыбалась и сказала: «Вот, Тамарочка, завтра передашь Тамику!» Тамара положила портрет в файлик между документами, и больше этот рисунок я не видела…
Тем временем мне захотелось в туалет. Мне показали, где он находится. Объяснили, что перед тем, как зайти за туалетную шторку, нужно включить воду в раковине. Для создания «звукового фона». А потом нужно обязательно помыть руки и выключить воду. Тамара вручила мне небольшой рулон серой туалетной бумаги: «Вот, это хозовская бумага, бери себе…» Я поблагодарила и зашла за шторку. Целлофан был светло-голубого цвета, плотным, непрозрачным. И я оказалась хоть в условном, но уединении! Глубоко вдохнула и выдохнула… Главное сейчас – не расплакаться…
Туалет был сконструирован очень странно: обычный фаянсовый унитаз почему-то замуровали в цемент, и все это покрыли бурым кафелем. Получилась широкая цементно-кафельная скамья. Я никак не могла сообразить, как этим пользоваться. На это нужно сесть? Но это же невозможно – будет очень и очень холодно! Можно мгновенно отморозить все свои нежные органы! Но тогда как? А вот как-то… Как-то пришлось приспособиться… Выбор был небольшой: или ты садишься на это ледяное седалище как на обычный стульчак, или нависаешь над этим. Вставать ногами было строго настрого запрещено. Надо сказать, эти невероятные сизошные туалетные конструкции стали настоящим кошмаром не только для меня, но и для многих других женщин, избалованных современной сантехникой. Что выливалось в дикие споры и скандалы по поводу того, нужно ли садиться на все это, или можно вставать ногами…
Почему я затрагиваю этот достаточно интимный момент так подробно? Возможно, потому, что с того момента, как тебя при личном досмотре раздевают догола и заставляют «присесть», и все твои сокровенности выставляются напоказ – вся интимность из твоей парадигмы улетучивается полностью. И ты в реальности, где нет места приватности, стеснительности.
А в этой камере – мало того, что под потолком были установлены две видеокамеры слежения – в стену напротив унитаза был вмонтирован глазок для охранников! Это помимо обычного глазка на входной двери! То есть от наружного наблюдения здесь вообще нигде нельзя было укрыться! И это нужно было принять как данность, как часть этого мира, часть этих правил и просто не обращать на это внимание…
Спустя какое-то время дверь в камеру открылась, и Вася затащил раскладушку. Металлическую, с деревянными перемычками, как у пляжных шезлонгов. Несколько деревяшек почти отвалилось и болталось на честном слове. Фаина достала откуда-то кусок веревки, прикрутила деревяшки на место, так что на раскладушке вполне можно было спать. Я улыбнулась Фаине с благодарностью.
Но возник вопрос – куда же эту раскладушку можно поставить? Места же совсем не было! Единственный подходящий по площади свободный кусок пола остался у входа, у самой двери. Один конец раскладушки упирался в дверь, а другой – в железные нары, где на нижнем ярусе спала Тамара, а наверху – тихая спокойная женщина по имени Света Ясенева. Лечь на раскладушку можно было только головой к двери. Так как над остальной частью сего ложа объемными снопами нависали куртки, пуховики и прочие вещи, висящие на настенных крючках. А вся обувь при этом оказывалась под раскладушкой.
Я застелила постель, и почти сразу же погас верхний свет. Включился яркий ночник над дверью. 22:00 – отбой…
Мои новые соседки стали переодеваться в пижамы, футболки и другую одежду для сна, по очереди чистили зубы и умывались. Мне переодеваться было не во что, и я решила спать в свитере и леггинсах. Снять с себя эти вещи я не решилась – все еще мерзла.
Я почистила зубы, легла на раскладушку, укрылась одеялом. Закрыла глаза. А в камере продолжалось движение. Женщины сновали от раковины и туалета – к своим спальным местам и обратно, время от времени натыкаясь на мою раскладушку. Топот ног раздавался прямо у моей головы, деревянные половицы нещадно скрипели… Через дверь я слышала, как лязгают замки от камер в коридоре, как звенят ключи, как пищат рации дежуров. Эта какофония не давала ни малейшего шанса заснуть. Но я так устала, и мне так хотелось хоть ненадолго уйти из этой жуткой реальности – хотя бы в сон… Я лежала с закрытыми глазами и представляла, что я – вдруг внезапно, по волшебству – исчезаю из этой камеры. Просто испаряюсь! И раскладушка остается пустой… Эта детская фантазия подействовала на меня как лучшее успокоительное, как снотворное. И я вдруг заснула… И потом, каждый раз, ложась спать и закрывая глаза, я стала рисовать себе одну и ту же картинку: как я бесследно исчезаю из этого места. Это стало моей бессловесной мантрой, мгновенно меня усыпляющей. И я делала так на протяжении всего времени, пока находилась в этой 120-й камере, около семи с половиной месяцев…
Проснулась я от резкого замочного лязга, который едва не оглушил меня. Я по неопытности поставила раскладушку вплотную к двери – и железная дверь срезонировала в металлический остов раскладушки и главное – в мою черепную коробку. Славный получился будильник! Но была еще ночь. Дверь открыли, и на пороге появилась пятая обитательница камеры: маленькая Фатимка Геджаева. Я села на раскладушке, жмурясь от света, а Фатимка замерла на пороге, не понимая, что это за препятствие перегораживает вход, и как ей теперь попасть в камеру? Серега крикнул:
– Давай-давай, заходи, чего встала!
– Перепрыгивай! – подала голос Тамара.
Фатимка изловчилась и наискосок перескочила через изголовье раскладушки. Обитательницы камеры повскакивали со своих мест, окружили Фатимку и начали расспрашивать. И она, пока раздевалась, а потом пила чай, рассказывала… У нее оказывается в этот день было первое судебное заседание. Они с адвокатом подали ходатайство о рассмотрении дела в военном суде, и суд ходатайство удовлетворил.
– Так это же очень здорово! – воскликнула Тамара. – Военный суд гораздо мягче!
– Да, адвокат так же сказал! – Фатимка звонко рассмеялась.
Все принялись ее поздравлять – ну типа все, скоро все закончится, скоро будешь дома!.. А я лежала на раскладушке в полном молчании, не участвуя в общем разговоре. Слыша, разумеется, каждое слово этих женщин. Но при этом и они, и я делали вид, что нас разделяет звуконепроницаемая стена. Такой вот вынужденный трюк, которому выучивались все тюремные обитатели. Мысленно звукоизолировать себя от остальных, вообразить, что тебя никто не слышит. И никто не видит. Да, научиться не видеть и не слышать остальных – пусть они в пяти сантиметрах от тебя. И надо сказать, многие выучивались этому настолько успешно, что реально начинали плохо слышать. Я замечала потом, как люди совершенно искренне выказывали ухудшившийся слух: «А? Что говоришь? Что сказал? Не слышу!»
Утром в шесть часов зажегся свет, раздался стук в дверь, и дежур прокричал: «Подъем!» Я начала, было вставать, но Тамара сказала: «Можешь еще спать, но только убери одеяло. После подъема спать под одеялом запрещено…»
Я увидела, как все остальные стащили с себя казенные одеяла, накрылись куртками, халатами и легли спать дальше. Я сделала то же самое, накрывшись пуховиком. «Что за странное правило? Где логика?» – крутилось в моей голове, и я снова потихоньку задремала.
Это правило, «убирать одеяло после подъема», надолго стало для меня рутинным раздражителем, впрочем, как и для всех остальных. Если человек не убирал в шесть утра одеяло, дежур начинал ругаться и мог даже ворваться в камеру и содрать одеяло со спящего. И, конечно же, зафиксировать это нарушение на бумаге. А все нарушения в деле заключенного имели некие последствия. Как минимум человек шел дальше уже под грифом «нарушитель». И никто не разбирался, что он сделал: спал ли под одеялом или напал на другого заключенного с заточкой…
То, насколько это было серьезным нарушением, я убедилась спустя какое-то время, когда однажды Фатимке предъявили распечатанные фотографии, сделанные камерами наблюдения. С таймкодами. На которых было зафиксировано, как она спит под одеялом в неположенное время. Причем на одной из фоток был достаточно крупный план лица Фатимки, где были видны все ее веснушки и прыщики. Такое вот неустанное заботливое наблюдение… Фатимку заставили написать объяснительный документ на предмет того, с каким таким умыслом она совершила «данное нарушение». Почему спала после подъема под одеялом? Звучит маразматично, но пришлось писать…
И каждому приходилось приспосабливаться к правилу с одеялами в меру своей изобретательности. Кто-то предусмотрительно еще с вечера накрывался поверх одеяла куртками или халатами. Кто-то маскировал одеяло простыней. Кто-то вообще не пользовался одеялом. Я долгое время по утрам вставала, прилежно убирала одеяло и накрывалась пуховиком. Потом я придумала сшить вместе два огромных махровых полотенца, и эта конструкция полностью скрывала казеное одеяло, так что можно было не беспокоиться. Вставать в шесть утра и начать бодрствовать – по крайней мере, в этой камере – было невозможно. Так как все остальные еще спали, и любой шорох был бы помехой. И кроме того, как продолжать лежать на своем месте, ты технически ничего не мог поделать…
Примерно после семи утра в двери, прямо над моей головой, с лязгом распахнулась корма, и раздался голос хозки: «Завтрак! Каша, чай…» Тамара подняла голову: «Если будешь кашу, возьми себе. Мы не будем…» Остальные даже не пошевелились. Я вскочила с раскладушки. Взяла с полки желтую пластиковую тарелку, кружку, стараясь не шуметь, подала хозке. Поела кашу, довольно-таки сладкую, попила чай. И после еды меня вдруг охватила жуткая сонливость. Все вокруг спали, я тоже легла и снова заснула.
Проснулась от того, что Тамара трясла меня за плечо: «Вставай, готовься к проверке!» Уже работал телевизор, часы на экране показывали 8:45. Женщины бегали по камере, умываясь, одеваясь, застилая постели…
Я смотрела, что делает Фатимка со своей раскладушкой, и делала то же самое. Собрала постель и одеяло в аккуратную стопку. Матрац поставила к стене, а раскладушку сложила. Дальше прошло минут сорок, и у двери раздался крик дежурного: «Проверка!»
Дверь распахнулась. Тамара выключила телевизор, внимательно осмотрела камеру – все ли нормально? На время проверки дверцы всех тумбочек должны быть открыты, и камера должна быть в идеальном порядке. Постели должны быть заправлены по струнке, посуда и вещи должны стоять на своих местах, все лишнее должно быть убрано-спрятано подальше от глаз…
Все по очереди вышли из камеры. Фатимка взяла свою раскладушку и сказала мне: «Возьми свою!» Мы вышли с раскладушками в руках, и оставили их прислоненными к стене у двери – и так до вечера.
Потом всех нас всех по одной досмотрели, для чего нужно было встать лицом к стене, ноги – на ширине плеч, руки положить на стену. Дальше мы выстроились в шеренгу у стены напротив камеры.
Двое дежуро́в вошли в камеру, один из них – с большим деревянным молотком. Из камеры раздались удары молотка о всякие поверхности. Я только потом поняла суть данного действа, когда перечитала «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Он писал, что конвоиры в целях предотвращения побегов досматривали вагоны и камеры с заключенными, простукивая все подряд деревянными молотками. И, видимо, как сформировался регламент данной процедуры в те далекие годы, так и не менялся по сей день. Все так же искались пустоты в стенах и перепиленные решетки, и еще – различные «курки», то есть тайники с «запретами».
Пока шло простукивание камеры, остальные сотрудники из группы проверяющих – а их было человека четыре или пять – стояли в стороне. Потом один из них спросил:
– Дежурная?
– Дежурная Ниханова, в камере шесть человек, все хорошо, гулять идем! – бодро отрапортовала Фаина.
Слова «все хорошо, гулять идем» были неизменной речевкой, завершающей всякий утренний отчет заключенных о положении дел в камере. Дежурному по камере необходимо было доложить, сколько человек на данный момент находится в камере, и обязательно произнести, что «все хорошо» – даже если творился полный кошмар, и что «гулять идем» – даже если никто гулять не собирается или гулять попросту не выводят. Эти слова даже превратились в тюремный жаргонизм, обозначающий торжество показухи и лицемерия. И когда сиделец хотел подчеркнуть, что с ним поступили крайне несправедливо, но пришлось это «проглотить» и смириться, он мог добавить: «Так что все хорошо, гулять идем!» И все понимали, о чем идет речь…
Однако иногда проверяющие все же могли спросить: «Есть вопросы?» И тогда заключенный мог озвучить свою проблему. Но даже этот момент негласно регулировался. Причем очень строго. «Старички» объясняли «новичкам», о чем можно спрашивать сотрудников, а о чем – категорически нельзя. На что можно пожаловаться, а на что – нельзя. К примеру, разрешалось задавать «личные» вопросы: сколько денег осталось на счету, куда делась посылка, посланная родственниками месяца три назад, или где передача… Другое дело, что чаще всего спрашивать о таком было бесполезно, так как тебе отвечали: «Напишите заявление». А дальше – как сложится…
Очень многое зависело от того, в какой камере ты находился. Было ли что-то, что эта камера могла «потерять» – если начать сильно жаловаться и портить тем самым отношения с дежурами? В этой 120-й камере не было ни телефонов, ни каких-либо других запретных вещей. И даже на прогулки здесь были обязаны водить ежедневно, так как за всеми действиями сотрудников спецблока наблюдали со стороны – из головного офиса ФСИН. По многочисленным камерам видеонаблюдения. И поэтому, в принципе, можно было пожаловаться на достаточно многое, чтобы заставить сизошников работать как надо. Но спецблоковские обитатели старались особо не наглеть: от хороших отношений с дежурами зависело все же многое. Например, разрешат ли они после подъема поспать несколько часов, пусть и не под одеялами. Или насколько жестко они проведут плановый обыск. Перевернут ли всю камеру, распотрошат ли все сумки, или же просто «пройдут по верхам» – для вида пролистнув пару книг и заглянув в пару пакетов…
Поэтому девчонки волей-неволей приучались чутко следить за лицами и интонацией проверяющих. И улавливать, можно ли в данный момент озвучивать просьбу: «…Поточите пожалуйста нож… У нас кран течет… Сломался бачок… Можно ли посмотреть телевизор после отбоя…»
Если на проверке присутствовал кто-то из медперсонала, то опять же только после специального приглашения можно было озвучить свои проблемы со здоровьем. Но все-таки вопросы от заключенных были на проверке, скорее, исключением, чем правилом…
После проверки новоиспеченные соседки стали объяснять мне особенности сложившегося тут распорядка, начиная с уборки помещения и заканчивая написанием писем домой. Я вникала в этот новый, совершенно незнакомый мне уклад первые дней десять. Наблюдала за тем, что делают все остальные. Училась. Смиренно выслушивала замечания, нотации и выговоры, когда совершала промахи и ошибки. Но все было достаточно понятным, и в конце концов я как-то ко всему приспособилась…
Вот на целый день из камеры забирают раскладушку. И что же делать? Фатимка показывает мне, что можно взять матрац и постелить на пол – это не запрещено. Она свой матрац расстилает посередине камеры. Я кладу у двери, там, где ночью стояла моя раскладушка. Словно собачью подстилку. Для этого всем приходится убрать свою обувь, но выхода нет. Единственное место, где я могу находиться в течение дня физически, – это поверхность матраца. Так как все остальные поверхности в камере уже заняты остальными людьми.
И вся моя дальнейшая жизнь так и начала проистекать на этой «подстилке» у двери. Я оказалась «прибита» к ней, словно собака к будке. В двух основных командах: или «сидеть» или «лежать». Иногда только отходя к кухонному столу, в туалет или к раковине. И всеми своими остальными делами – а это было чтение, написание писем, рисование, занятие физкультурой – я также была вынуждена заниматься на этом матраце, у самой двери. Если кто-то заходил в камеру или выходил из нее, то он просто перешагивал через матрац, а порой – через мои части тела.
Помимо перечисленных личных занятий, были и «общественные». Раз примерно в пять дней – приходилось убирать камеру. То есть дежурить. Это делалось по очереди. Нужно было помыть пол и почистить туалет. При этом все остальные должны были терпеливо сидеть на своих местах и не мешать уборке. Мне дали несколько дней понаблюдать, как происходит уборка, и только потом допустили к этому важному делу. И поначалу я была поражена, насколько тщательно здесь подходят к уборке. Камеру чуть ли не вылизывали! Старые убитые поверхности деревянного пола, а также унитаз и раковина – все это бесконечно чистилось и надраивалось различными моющими средствами. Возможно, это делалось и оттого, что не было других занятий, которым можно было бы себя отдать. Но также и потому что все понимали: при таком ненормальном перенаселении антисанитария просто недопустима! И, прежде всего, в интересах самих же обитателей камеры поддерживать тут абсолютную чистоту.
Другим «любимым» занятием тюремных женщин стала стирка. Они договаривались между собой об очереди на стирку и занимались этим ежедневно, иногда с утра до вечера. В этой маленькой камере – раковина была одна для всех нужд, поэтому необходимо было вписать стирку между мытьем посуды, голов и всего остального.
В мой первый день соседки, объясняя мне про стирку, настояли, чтобы я сняла с себя всю одежду и постирала – вне очереди. Мне дали на смену спортивные штаны, футболку, даже новые трусы. Дали стиральный порошок и таз. Я не спорила, потому что чувствовала, как жутко воняет моя одежда – многодневным потом, грязью, металлом и еще чем-то мерзким… Также, «скинувшись», женщины собрали мне предметы гигиены – кто мыло, кто прокладки, кто шампунь…
Это было негласным актом поддержки для всякого попавшего в тюрьму внезапно. То есть без вещей. Но делалось это не из гуманности и сочувствия. Основа «оказания первой помощи» была сугубо практической. Всякого вновь прибывшего отмывали и переодевали из соображений безопасности. В первую очередь, чтобы предотвратить заражение – мало ли какую бактерию новичок мог с собой притащить? И из-за плотной скученности – никто не хотел 24 на 7 находиться рядом с воняющим немытым человеком, сидеть с ним за одним столом, соприкасаться с ним… Так что всех новоприбывших в изолятор заставляли мыться и менять одежду чуть ли не насильно…
Когда привезли сизошный обед, его опять никто кроме меня не стал брать. Я быстро поняла – почему. Здешний огромный двухкамерный холодильник был плотно забит продуктами: сырами, колбасами, молочными изделиями, фруктами, овощами. Всем, что разрешалось приносить в передачах. Полки кухонного шкафа также ломились от сыпучих сухих продуктов. Там горами были навалены сухари, хлопья, чипсы, «дошираки», крупы. Такое продуктовое изобилие в камере, как я потом поняла, было не совсем типичным для СИЗО. Просто именно у этих женщин были родственники, регулярно снабжавшие их продуктами. Да так интенсивно, что что-то даже портилось, срок годности истекал и это приходилось «срочно спасать».
В основном же женщин-заключенных поддерживали с воли мало и редко, и они были вынуждены питаться непритязательной тюремной пищей. А «вольные» продукты являлись строгой частной собственностью. Никто просто так ни с кем не делился. «На чужой каравай рот не развевай!» – положение вещей было именно таким. Тебя могли угостить чем-то, но ты должен был понимать, что за это обязательно придется расплачиваться: своими продуктами, услугами, общением или еще чем-то…
У меня долгое время не было своих продуктов, поэтому поначалу я брала все хозовские завтраки, обеды и ужины. Потом, несколько раз сильно отравившись супом, – меня жестоко рвало после него – я стала брать только кашу и рыбу. Когда мне становилось плохо уже и от этой еды, так как все готовилось на каком-то полупромышленном жире, я перестала брать и это… И питалась только чаем, сухарями и овсяным печеньем – это все, что мои растерявшиеся близкие додумались передавать мне поначалу.
За первые пару месяцев заключения я, в принципе, и до этого некрупная, похудела почти до сорока пяти килограммов… На фоне голода и стресса у меня пропали менструации и возобновились только через полгода… Впервые в жизни я испытала, что такое настоящий голод. Когда ты действительно хочешь есть, но тебе просто нечего. Мне постоянно снилась еда – всякая разная. И самый частый сон был о яичнице с беконом… В тюрьме ведь запрещены яйца, правда, я так и не поняла – почему? И то, что они полностью ушли из моего рациона – и это после ежедневных привычных трех яиц на завтрак – оказалось весьма болезненным…
Надо сказать, соседки довольно-таки хладнокровно наблюдали за моей продуктовой эпопеей. Если они спокойно могли выручить не только с предметами гигиены, но и другими вещами: конвертами, бумагой, карандашами, носками, майками, то, когда дело доходило до еды, эмпатия резко аннигилировалась.
Прошло много времени, прежде чем я поняла истинную суть данного явления. А она была очень проста. Ведь еда – это основа для жизни. Ты жив, пока ты ешь. И в нашем обществе еда более-менее доступна. И даже если ты совершенно нищий человек, то наскрести мелочь на батон – все же не проблема. В самом крайнем случае ты можешь пойти хоть на помойку у супермаркета, или, допустим, просто постучаться кому-то в дом – и тебе подадут кусок хлеба. Ты не умрешь с голоду! В Москве, если приспичит, ты можешь достать еду в любое время суток. И самое главное – это зависит от твоей воли.
В тюрьме все это невозможно. От тебя вообще не зависит, получишь ты еду или нет. И даже если у тебя есть замечательные родственники, которые приносят тебе передачи, то может случиться что угодно, и ты эту передачу не получишь. Если они не смогут, например, подъехать к изолятору в пять утра, чтобы занять очередь, или не смогут получить специальный талон… А еще передача может потеряться, ее могут забыть на складе. К примеру, однажды Тамаре не донесли вовремя сумку с ее передачей, и на следующий день она увидела, что половина продуктов изглодана крысами. То же самое касается тюремного магазина: доставка так же может не приезжать по полмесяца, он может вообще перестать работать – и другой альтернативы нет…
То есть ты вынужден все время запасаться продуктами на всякий непредвиденный случай, а в тюрьме такого ждешь в любой момент… И этот страх – когда ты не знаешь, что ты будешь есть завтра, будешь ли есть вообще – он застревает в тебе. А поскольку каждый арестованный переживал голодные дни – кто только в первые несколько суток, кто гораздо дольше – то дальше он уже жил с этим страхом голода, постоянно помня о нем… И поэтому в тюрьме отношение к еде более сакральное, чем в обычной жизни. Тут едят больше, едят чаще, едят всякий раз, когда выпадает возможность. В СИЗО большинство людей очень сильно набирают вес. И не только потому, что перестают двигаться. А потому что подсознательно стараются поесть наперед, «про запас». И все неизбежно вынуждены начать относиться к качелям «голод-обжирание» более стоически, более философски, что ли… В итоге заключенные могут спокойно наблюдать как кто-то объедается, тогда как у других нет ни крошки…
И мне тоже пришлось научиться жить в ситуации, когда у тебя нет еды и неизвестно, когда она будет… Это, конечно, страшно, но в итоге я поняла, что меня «это не убивает»… Такой тяжелый опыт несколько переформатировал мои давние базовые страхи. К примеру, страх «голодной старости», всякий раз возникавший у меня при виде старушки у кассы, едва наскребающей мелочь на половинку батона… Я всегда страшилась такого будущего для себя, но после тюрьмы эта фобия прошла…
После обеда в корму заглянул дежур и прокричал: «Собирайтесь на прогулку!»
Мне объяснили, что на прогулку можно ходить по желанию, но я решила пойти обязательно. Чтобы хоть недолго побыть вне тесной камерной коробочки. Не прошло и полдня, а меня уже накрыла клаустрофобия, и я была рада вырваться на воздух.
На прогулку собрались я, Тамара и Света. Нужно было полностью одеться и ждать, когда за тобой придут.
– А когда придут?
– Никто не знает. Это всегда по-разному – могут через минуту, а могут через час…
И действительно – этот момент был совершенно непредсказуемым. Ты мог сидеть в куртке и сапогах, ожидая прогулку, и час, и больше. Иногда проходило аж несколько часов – приходил дежур, распахивал дверь с криком: «Прогулка! Выходим!» И тогда, конечно, никто уже не выходил, потому что все уже давно разделись и занялись чем-то другим…
В тот первый раз нас вывели достаточно быстро. Построили в шеренгу, вывели из спецблока во внутренний двор СИЗО. Я впервые шла по нему днем.
…Тамара шепчет мне, чтобы я заложила руки за спину. Теперь наша цепочка – действительно походит на цепочку заключенных – со сцепленными за спиной руками… Мы идем по чистой заасфальтированной площади, мимо высоченной краснокирпичной овальной постройки, покрытой крышей. Напоминает большой овин, только выполненный в городском ключе. Тамара объяснила потом, что это – прогулочные дворики, где выгуливают обитателей «больших камер». А нас ведут дальше, к воротам. Перед воротами – небольшая дверь. Вернее, она обычного человеческого размера. Но рядом с великанскими въездными воротами кажется небольшой. Мы входим в эту дверь, оказываемся в очень темном тесном коридорчике. Пахнет сырой штукатуркой, и там очень душно. Когда включается свет, я вижу, что мы идем мимо трех камерных дверей. Уже распознаю их – по глазкам и кормовым отверстиям. Это камеры карцера. Мы поднимаемся по ступеням – таким крутым, что дежур разрешает убрать руки из-за спины и держаться за стену. Дальше мы оказываемся в небольшом цементном «холле», и перед нами снова три камерные двери – с глазками. Это и есть прогулочные дворики. Я не сразу понимаю, что мы уже на улице, так как над нами крыша, и неба не видно. Но это все же улица.
Дежур отпирает один из двориков, и оттуда выходят… парни. Да, как оказалось, в женском следственном изоляторе содержатся и мужчины. Так называемые «бээсники». Бывшие сотрудники разных органов: ОМОНовцы, ДПСники, пожарные и прочие. Содержатся и всякие статусные арестанты, которых надо «спрятать». И на 2016 год в СИЗО-6 было более двухсот заключенных-мужчин. То есть столько, что для них даже был создан отдельный спортзал – в одной из камер на первом этаже. Но потом постепенно их стали вывозить и раскидывать по другим московским СИЗО, и к 2018 году на «шестерке» осталось не более двадцати «мужиков»…
Они проходят мимо нас очень близко. И это настолько неожиданные ощущения здесь, в заключении… Мужские запахи, мускулистые тела, а главное – глаза, которые впиваются в тебя с такой жадностью, с таким вниманием, которого на воле не встретишь никогда! Глаза – лазеры, прожигающие тебя насквозь, старающиеся ощутить и впитать тебя всю – только через взгляд, и только за выпавшие внезапные секунды…
Они приветливо улыбаются:
– Привет, девчонки!
– Привет, привет!
– Как дела?
– Нормально!
Переговариваться с заключенными из других камер запрещено. Но поздороваться и спросить, как дела, в принципе, допускается.
Нас заводят во дворик, закрывают. Это прямоугольник площадью примерно 30 квадратных метров. Крашеные стены, у одной из стен – кривенькая скамейка. Очень неровный цементный пол, вместо потолка – сетка с решеткой. Над решеткой – крыша. Под крышей гуляет сильный ветер. Тамара поясняет, что это от того, что мы наверху, над воротами. А под нами – тот самый шлюзовой отсек, где проверяют автозаки…
Тамара взяла с собой молитвенник. И теперь она читает его в углу, про себя. Я и Света ходим туда и обратно… Потом Тамара заканчивает читать, откладывает молитвенник и начинает быстро наматывать круги. Я устремляюсь следом за нею…
Во время любой прогулки я старалась непрерывно двигаться, и неважно, какой она была длительности – полчаса, час или три часа. Однажды наша прогулка длилась часов пять, так как человек, который нас вывел, просто-напросто забыл про это. Он был начальником над спецблоковскими дежурами. Именно его звали Палыч. И поскольку следить за гуляющими не было его прямой обязанностью, то он и забыл про нас. И только в глубокой темноте спохватился, что людей нет на месте, и побежал ко дворикам. В камеру мы зашли почти перед отбоем. Мои соседки вопили, что будут писать жалобы! Ведь все это время нам не давали ни есть, ни пить, лишили туалета – а ведь это нарушения ПВР – Правил внутреннего распорядка! Но я, проведя эти часы на ногах и на свежем воздухе, была очень довольна.
Причем во время той памятной прогулки, спустя уже пару часов женщины начали выказывать нетерпение – когда же нас заберут? Потом уже и панику – нас что, вообще не заберут? Они стали и громко кричать, и барабанить в железную дверь. А потом даже написали на бумаге: «Нас забыли!» – и махали ею перед видеокамерой, установленной над дверью… Но все было бесполезно…
После того случая стало понятно, что ни одно видеонаблюдение за заключенными не ведется в нон-стоп режиме. И возникает такая же ситуация, как с «котом Шредингера». Ты никогда не знаешь, наблюдают за тобой в данный момент или нет. Сие неизвестно. Смирись и прими…
И эта полнейшая неопределенность касалась почти всех аспектов тюремной жизни. Ожидая какие-то текущие события, ты никогда не знаешь, произойдет ли оно наверняка. Когда оно произойдет? Чем оно закончится?.. Жизнь проходит под огромнейшим знаком вопроса. Куда тебя везут в автозаке на этот раз? Придет ли адвокат? Разрешат ли лекарства? Привезут ли продукты? Заберут ли что-то при обыске в камере? Будешь ли ты вообще завтра в этой камере? Проснешься ли ты наутро – ведь в камеру завели психически больную (людоедку, «вичевую», наркоманку, с туберкулезом и так далее)?..
Как сказал Экзюпери: «Пугает только неизвестность». И в тюрьме эту пытку неизвестностью использовали крайне эффективно. Всегда и везде. Когда людей вывозили или выводили, никогда не сообщалось, куда именно. Также заключенные не имели право иметь часы и знать время. И за решеткой каждый волей-неволей выучивался с точностью до минуты определять, сколько времени прошло с такого-то момента, и вообще – который сейчас час.
Но та первая прогулка длилась для меня вечность, хотя прошло не больше часа. Сначала оглушила пустота. Ведь люди неслучайно украшают пространство предметами, зеленью, декоративными элементами. Мы рождаемся и пребываем в некой культуре уюта, воспринимая как должное и мягкую мебель, и картины на стенах, и занавески… В тюремной же системе комфорт вытравлен напрочь! Голые стены и углы, только твердые поверхности: бетон, металл, штукатурка. Голые лампы без абажуров. Решетки вместо крыши. Решетки на окнах – иногда двойные, тройные. Нет ничего, за что может зацепиться глаз! И заключенные всячески воюют с этой убогой стерильностью. Как могут.
Здесь, во двориках, к примеру, разукрасили стены различными надписями. Лишь бы разбавить серость. Тут и тюремные клички, и номера камер, обозначаемых буквой «Х» – «хата», и статьи УК – уголовного кодекса, и полученные сроки. Различные изречения: от «АУЕ[2] – арестантско-уркаганское единство», до «всем свободы золотой!» Предупреждения о том, некто – «мусорская сука». И даже целые «чаты»: «Привет, я из такой-то хаты, зовут Маня», «Маня, привет, какая у тебя статья?» – и так далее и тому подобное. Я все перечитывала эти надписи, пока ходила круг за кругом. Невольно выучив каждое слово, каждую закорючку. И ходить вдоль этих стен оказалось тем еще развлечением! Ты идешь по кругу и тебя начинает укачивать. А организм ох как нескоро адаптируется к этому бесконечному кружению…
На прогулке каждый придумывал сам, чем ему заниматься. Я поначалу просто ходила кругами – то одна, то вслед за кем-то. Что ж, такое кружение в тюремном дворике – это классика. И на эту тему мне даже вспомнилась черно-белая иллюстрация из детской книжки про Чиполлино каких-то 50-х годов издания. Потом постепенно я стала находить варианты физических упражнений, которые можно было бы делать в этих двориках. Махи ногами, отжимания от стены и так далее. Здесь имелись небольшие железные клетки примерно метр на метр, похожие на те, что в зверинцах. Для совсем строго наказанных заключенных. Но эти клетки никогда не использовались. И на их прутьях вполне можно было подтягиваться, делать упражнения на пресс. Нужно было только включить фантазию и настойчивость. Пацаны в этих двориках как раз-таки очень усердно тренировались. Они приносили сюда двухлитровые бутылки из-под колы, наполненные водой. Вместо гирь и гантелей. И достигали впечатляющих результатов!
Помню совет, данный мне как-то одним из «бээсников»: «В тюрьме самое правильное – читать и качаться!» То есть – в крайне критической ситуации – быть максимально продуктивным. И глядя на умиротворенные довольные физиономии местных пацанов, на их накачанные тела, я понимала, что у них это прекрасно получается. И я все пыталась понять: как им это удается? Почему в тюрьме пацаны в большинстве своем словно вдруг мобилизуются и прогрессируют, в отличие от большинства женщин? Расспрашивала на эту тему тех девчонок, чьи мужчины: братья, женихи, друзья – так же сидят по СИЗО. И информация была достаточно однозначной: пацаны за решеткой чувствуют себя намного лучше, чем женщины…
Тюрьма – это абсолютно агрессивная среда, равная, по моему мнению, войне, с ее нескончаемым ощущением смертельной опасности. Что делает типичный мужской организм в такой среде? Он нападает. Реакция нападения – мчаться, бороться, то есть выплескивать адреналин и негатив куда-то вовне. Для организма это более здоровая реакция. А состояние защиты и осады вредит организму. Особенно на длительные сроки. Поэтому для мужчин-воителей такие адские условия – это, скорее, родная стихия. Рефлексия слетает с них, как осенняя листва. Остаются задорный цинизм и серия непрерывных раундов: со следствием, служащими СИЗО, судами, системой в целом. В промежутках между раундами – качание тела и мозгов. Никаких тебе тут: «Быть или не быть?» Однозначно – «Быть!»
В тюрьме мужчине приходится жить по режиму, нет доступного алкоголя, почти нет случайных половых связей. В тюрьме он абсолютно легитимно может перестать париться насчет крутизны тачки, повышения по службе, шубы для жены, айфонов для детей и прочего, что мотало ему нервы на воле. Он выпадает из беличьего колеса, и может, наконец, абсолютно расслабиться. И если включает мозг, бросает курить, начинает качаться, если его поддерживают с воли – а 90 % мужчин получают такую поддержку: еду, витамины, книги – то его организм в таких условиях начинает покрываться здоровыми мышцами, а мозг – новыми нейронными сеточками.
Но я не мужчина. И вся моя реакция на тюрьму была абсолютно защитно-женской: хотелось сжаться в непрерывных рыданиях, свернуться в клубочек, впасть в анабиоз и очнуться только на свободе. И только из какого-то необъяснимого упрямства я решила не поддаваться слабости и начать делать тут что-то правильное и полезное… А в ситуации, когда тебя замуровывают в тесную камеру, – самым полезным было выходить гулять. И я заставляла себя это делать. Вопреки всему – плохому настроению, плохому самочувствию. Это было правильно… «Читать и качаться»…
Я старалась двигаться везде, где выпадала возможность, везде, где находился хоть метр пространства. Я стала делать упражнения повсюду – конечно же, следя за тем, чтобы никому не мешать при этом физически. Повсюду, куда меня засовывала система. В автозаках, на «сборках», в подвалах суда, в коридорах СИЗО, даже в клетках, где проходили видеоконференции. Везде, где меня ставили на долгую паузу тупого ожидания. Все сидели, стояли или лежали. А я – занималась… И людям вокруг по большому счету было все равно, что ты делаешь, при условии, что ты никого не задеваешь. Но главное – мне самой было все равно, что на меня в этот момент кто-то смотрит. Срабатывала привычка жить под круглосуточным видеонаблюдением…
Помню однажды, во время одной из видеоконференций, где можно часами наблюдать за заключенными из других московских СИЗО – словно в условном шоу «Дом-2» – я увидела, как некий парень, видимо, устав сидеть в своей клетке, встал и начал отжиматься. Прямо во время видеотрансляции. И чихать он хотел, что все служащие Мосгорсуда, и все сотрудники изоляторов Москвы на него глазеют. И я очень хорошо понимала в тот момент, что им движет…
После прогулки нас тем же путем повели обратно на спецблок. Когда мы шли мимо двориков «для больших камер», было слышно, какой там стоит адский шум-гам. Разносились громкие крики – это перекрикивались-переговаривались заключенные в соседних двориках, слышались удары мяча – кому-то там разрешали брать мяч и играть. И все это перекрывала громкая музыка из динамиков по периметру постройки – играла какая-то попсовая музыкальная волна. Эта какофония была настолько обыденной для прогулочных двориков, что на нее никто не обращал внимания.
Когда я содержалась на спецблоке, все мои прогулки проходили в основном в тишине, и я долгое время не слышала никакой музыки. На первый взгляд, это вроде бы ерунда, есть вокруг тебя музыка или нет. Более-менее приемлемая, та, что ложится тебе если не на душу, то хотя бы на ухо… Но! Если учесть, что все мы давно уже живем с наушниками в ушах, под непрерывный фоновый саундтрек, причем специально подобранный, то не следует недооценивать его внезапное полное отключение. Этот элемент жизни в тюрьме терялся безвозвратно.
Я очень скучала по «своей» музыке. Но даже не представляла насколько, пока однажды, когда нас в очередной раз вели мимо «больших» двориков, не услышала вдруг из динамиков вместо вечного «Русского радио» – низкобасовые звуки deep-house. Некто, выбирающий радиоволны, вдруг выбрал соответствующий deep-house канал… И у меня совершенно непроизвольно вдруг выступили слезы… Значит, «тот» мир все еще существует… Я очень старалась гнать от себя мысли о том, что осталось за воротами тюрьмы, мысли о «том» мире. Чтоб не спятить! И вдруг «тот» мир так пронзительно, «во весь голос» о себе – раз! – и напомнил…
Когда мы вернулись в камеру, соседки показали мне полку с «камерными» книгами и журналами. Их можно было свободно брать и читать. Главное – «не загибать страницы и не мять». Я давно уже отвыкла от бумажных книг и тем более от такого трепетно-бережного отношения к ним и была приятно удивлена, так как книги всегда были важнейшей частью моей жизни.
Хорошо помню первую мою сизошную книгу – это был Акунин[3], из серии про Фандорина. Я читала все эти тома давным-давно, но это не помешало отдаться книге со всем вниманием, даже с жадностью.
В тюрьме от чтения не отвлекали ни интернет, ни сериалы, ни друзья. Напротив, самое интересное и манящее было теперь на страницах книг. И процесс чтения приобретал уже другое качество. Это было почти полное погружение в текст. И когда попадались книги, которые я читала впервые, то в промежутках между чтением или засыпая, я думала о них – что же там будет дальше? Куда забросит героя? И это было такое давно забытое чувство! Чувство чистой радости от чтения…
В основном, мне все-таки довелось перечитывать. Однако я находилась в экстремальных условиях, и знакомые страницы воспринимались тут совершенно по-новому. Глаз выхватывал строчки и фразы, которые раньше ускользали. И вот что удивительно – почти во всех текстах, которые мне попадались, и в книгах, и в журналах, я стала вдруг находить для себя некие слова поддержки. Слова, которые подсказывали, как себя вести. Что-то мне объясняли, куда-то направляли. И эти фразы очень сильно меня утешали и подбадривали. И вот наткнувшись в своем первом Акунине на строки: «Когда на благородного мужа обрушивается несчастье, первое, что он делает, – говорит судьбе «спасибо» и пытается извлечь пользу из новых обстоятельств», – я решила записать эту цитату в общую тетрадь в клеточку, которую мне отдала Тамара. Мелким почерком, в каждой клеточке – для экономии пространства… С того момента я стала выписывать понравившиеся мне цитаты из всего, что я читала. Я не вела в СИЗО никаких личных дневников, но вела «дневники цитат». И таких общих тетрадей по 90 страниц у меня за все время оказались исписанными аж шесть штук!
Что неудивительно – ведь я стала читать всегда и везде, где только получалось. Я всегда носила с собой книги. Зная уже, что обязательно где-то придется зависнуть в ожидании. Вызывают в медсанчасть, на получение посылки, на видеоконференцию, выводят ли на обыск, или на прогулку – ты уже знаешь, что на обратном пути можешь застрять в коридоре на час-другой. И берешь с собой книгу. А уж при выездах в суд я брала с собой по две-три книги одновременно. И дежура при личных досмотрах недоумевали: «Зачем тебе столько книг, Вебер? Да еще и газеты?!»
После того, как девчонки объяснили, что при помощи людей с воли и сервиса «Озон» я теоретически могу получить какую угодно литературу, я начала составлять списки. По которым просила родных и друзей высылать мне книги. Поначалу я решила заказать все на тему тюрем, лагерей и прочей неволи. В этот список вошли Солженицын, Гинзбург, Шаламов, «Комната», Наташа Кампуш, Достоевский… Все это я уже читала, но сейчас, конечно же, прочитала бы уже по-другому. И прямо «изнутри» ситуации. Мне хотелось обнаружить нечто, ставшее для персонажей этих книг спасением в подобных обстоятельствах. Найти рецепт выживания и вцепиться в него…
Незадолго до моего заключения, готовясь к нашему кинопроекту про летчика Девятаева, который во время войны убежал из немецкого концлагеря, я прочитала книгу Виктора Франкла «Сказать жизни “Да!”» – об Освенциме. Я помнила, какой силой и желанием жить наполнила меня эта книга тогда, при первом прочтении. И вот, оказавшись в тюрьме, я страстно захотела ее перечитать. Там были строки, которые могли бы стать здесь мне мощной поддержкой.
Но поначалу мои родные и друзья очень долго не могли разобраться, как работает система заказов «Озон» для СИЗО. В письмах они сначала писали, что «магазин отменил заказ», потом – что «книги были заказаны, курьер дошел до ворот изолятора, но его не пустили». Дальше заказ нужно было отзывать, оформлять заново. Причем доставка шла через «Почту России», а все знают, как работает эта почта… В общем, я еще очень долго ждала свои первые книги. Но маленькая Фатимка как-то спросила моего совета по поводу книг, которые она тоже решила заказать через «Озон». Она сказала, что во время учебы в университете ей было как-то не до художественной литературы. И может тут как раз получится что-то наверстать в этой области. Я надиктовала ей то, что на мой взгляд могло бы понравиться юной девушке, и в том числе рассказала про книгу Виктора Франкла. И когда ей пришла посылка с книгами, там был и Франкл. И Фатимка, добрая душа, сначала отдала эту книгу мне.
Это была небольшая книга, с твердой обложкой цвета неба, и я ее прочла буквально за день. И весь второй день выписывала понравившиеся цитаты, а это практически полкниги. И насколько же созвучны были те строки тому, что я переживала! Насколько ощущения человека в фашистском концлагере были близки тому, что испытывают заключенные современного следственного изолятора! И там, и там – неизвестно, когда наступит конец и какой он будет. И ощущение этой неизвестности просто сводит с ума, так как человек по природе своей склонен планировать будущее. И прямое указание Франкла было следующим: нужно несмотря ни на что придумать, вообразить себе будущее и держать на него ориентир. И я, хотя бы сотой частью своего оглушенного мозга, стала пытаться это делать… В общем, эта книга стала для меня реальным источником сил в мои первые тюремные дни. Объяснив заодно эмоции, которые я испытывала в заключении. А также во многом расшифровав поведение окружающих… И еще – читаешь и убеждаешься, что человек – невероятно сильное существо, которое способно пережить все что угодно. Пережить и идти дальше…
Я думала, что читать такого рода литературу – это естественное желание… Но оказалось, что у большинства окружающих меня женщин, эти «тюремные» книги вызывали отторжение. «Зачем ты это читаешь? Мы и так в тюряге – не нужно об этом еще и читать!» И едва Фатимка взялась за Франкла, соседки велели ей немедленно бросить эту книгу. Она, миролюбивое создание, не стала спорить, и принялась читать что-то другое…
Потом, когда ко мне пришла вся заказанная «тюремная» литература: и «Крутой маршрут», и «Архипелаг ГУЛАГ», и «Колымские рассказы», и «Записки из мертвого дома» – никто, кроме меня, и не стал читать «такую жесть». Хотя обычно в СИЗО ценна каждая книга, и она ходит-бродит по рукам, по кругу, пока не оказывается прочитанной почти всеми…
В следующих партиях книг я просила присылать мне уже другое. Поначалу решила перечитать «список Бахмутского» – моего любимейшего профессора ВГИКа по зарубежной литературе. Именно под его гениальным кураторством я открыла для себя всю мировую литературу от Гомера до наших дней. Он преподавал настолько виртуозно, что литература для меня навсегда осталась главнейшим из искусств и наук. Так в СИЗО попали «Кандид» Вольтера, «Божественная комедия» Данте, «Доктор Фаустус» Манна, «Гроздья гнева» Стейнбека, «Жерминаль» Золя и далее по списку. Обычно, когда к человеку приходила посылка с книгами, все книгочеи начинали рассматривать новинки, занимая на них очередь и предвкушая предстоящее чтение. Но мои «одиозные» книги, в большинстве своем, ни в этой, ни в других камерах не вызывали особого интереса. Несколько человек брались за «Жерминаль» или «Гроздья гнева» и тут же бросали. «Слишком тяжело» – не в плане языка, а по содержанию.
Однажды, уже в большой камере, одна цыганка, увидев у меня в руках «Божественную комедию», оживилась и, к моему величайшему удивлению, попросила почитать. Я тут же отдала. Она честно старалась читать, но дошла только до того места, где заканчивались мои подчеркивания. Я со своими личными книгами не церемонилась и всегда делала пометки. Дальше Данте надолго залег у нее где-то под подушкой, а потом со вздохами был возвращен. Как выяснилось, эта цыганка узнала о «Божественной комедии» из пресловутого сериала «Великолепный век», который здесь запоем смотрели всеми камерами, причем из года год. Были те, кто смотрел эту сагу уже по третьему-четвертому кругу. И как оказалось, некий персонаж сериала все время цитирует Данте и носит с собой «Божественную комедию». Что и вызвало такой забавно-просветительский всполох.
Потом уже, покончив со «списком Бахмутского», я стала просить высылать мне какие-нибудь громкие новинки, букеровских номинантов, бестселлеры последних лет. И тут мои сокамерницы были вознаграждены. «Девушку в поезде» с удовольствием прочитали абсолютно все вокруг. На нее моментально выстроилась очередь: «Кто следующий читает “Девушку в автозаке”?» – так в шутку стали называть эту книгу. Ее прочитала даже моя соседка-пенсионерка, которая кроме православной литературы вообще ничего не брала в руки. А по поводу «Заххока» Медведева ко мне даже подходили и жаловались: «…Ну вот, оборвалось на самом интересном месте! Скажи автору, чтоб писал продолжение!» Я сначала не понимала, в чем дело. Но потом выяснилось, что соседки решили, что это книга написана моим личным знакомым. Так как на первой ее странице было посвящение: «Людмиле с любовью!»
Как правило, я читала от трех книг одновременно. Когда у меня появилась английская грамматика, то по утрам, на свежую голову я корпела пару часов над упражнениями. Потом уже брала какую-нибудь книгу для «ума» – типа «Сила воли и самоконтроль», «Как работает мозг» или «Как мы принимаем решения»… Затем читала художественную литературу. Однако мимо меня постоянно курсировали другие потрясающие книги, которые мне не хотелось упускать, и я хваталась за них с какой-то неуемной жадностью. Это были и тюремно-библиотечные книги, в основном старая добрая русская классика, из советских фондов, 50–60-х годов издания. Иногда ни разу не открывавшиеся, пожелтевшие от времени. Книги выдавались на месяц, и в каждом новом каталоге было то, что мне хотелось почитать или перечитать. Я, кстати, наивно полагала, что в тюрьме обязательно должно иметься собрание сочинений Ленина, или «Капитал» Маркса. И где как не тут наконец полистать эти талмуды? Но, увы, ничего подобного не было…
Более интересные книги появлялись другими путями – по «межкамерным связям». В первую очередь – через «дороги». Иногда в одной «дорожной» поставке бывало книг по пятнадцать. И с чтением таких книг не следовало затягивать. Так, все камеры, к примеру, обошли тома «Шантарама» и приключенческий «Мотылек». «Тюремные люди» Ходорковского[4] – вот эту брошюру, как ни странно, читали с удовольствием. Может, из-за громкого имени ее автора. Бесчисленные любовные романчики, детективчики… Помимо «дорог», межкамерная связь осуществлялась через выезды на суды и выходы в следственные кабинеты или в медсанчасть. И во всех этих ситуациях между заключенными шел обмен книгами. То есть в камеру отовсюду попадали пачки новых книг, которые нужно было успеть «схватить» и быстро прочитать. Именно так, к примеру, я впервые прочитала почти всего Несбе…
Довольно-таки скоро у меня накопилось огромное число моих собственных книг, присланных с «Озона». И из них штук десять стабильно лежали непрочитанными, ведь новые книги мне доставляли постоянно, и я просто не успевала до них добираться. За два года семь месяцев у меня образовалось около семи больших ашановских сумок с вещами. И в них половину места занимали книги, хотя я все время что-то отдавала в «камерную» библиотеку, и вообще раздаривала всем подряд.
Хранение книг под конец стало самой настоящей головной болью. И не только для меня. В большой камере было достаточное число таких же фанатов чтения, как и я – со своими залежами литературы. В итоге камера «бурлила и пенилась» от книг. А с каждым новым начальником отношение к книжному «наводнению» все ужесточалось. Особенно красноречивым этот паводок бывал после обысков – когда вскрывались и потрошились все сумки, а книги разбрасывались во все стороны. И тогда дежура́, глядя на эти завалы начинали возмущаться: «Что это такое! У вас слишком много книг! Так нельзя!»
В итоге и начальство стало обращать на это свое внимание. Нам настоятельно советовали хотя бы часть книг отдать в камеры хранения. Бесполезно! Никто даже книжкой не шевельнул. Тогда была получена негласная рекомендация – прятать излишек книг на дно сумок, под вещи – подальше от глаз. И стопка книга на видном месте превратилась в нечто запретное. Потом пришло указание собрать все книги и отнести куда-то на цензуру. Поднялась волна возмущения – было понятно, что если книги заберут, то их никто уже не вернет в том же количестве и порядке. Но, к счастью, эта инициатива так и заглохла. Единственное, что было сделано, – это однажды в камеру принесли маленькую прямоугольную печать «Проверено». И велели за полчаса проштамповать все книги, которые были в камере. И когда наши книги были извлечены из всех загашников на свет божий и сложены в одну кучу, мы наконец смогли узреть нашу коллективную библиотеку во всей красе. Это было впечатляюще. Настоящий развал «Читай-города»!..
Помимо книг, в камеру попадали то газеты, то журналы, которые передавались, в основном, адвокатами. Я очень скучала по незамысловатым новостным текстам и набрасывалась на газетные заголовки, проглатывая их буквально за минуту. Получался эдакий симулятор новостной интернет-ленты. Когда в руки попадали всяческие гламурные или «желтые» журнальчики, тоже читала с интересом. Хотелось иногда как-то переключаться с серьезного чтива на непритязательные сплетни.
Однако наиболее полно представленным журналом в СИЗО была «Славянка». С хорошими иллюстрациями и мудрыми цитатами. Этот журнал регулярно приносили служители православной церкви, и его любили читать все, независимо от конфессий. Вообще к религиозной литературе тюремные люди относились очень почтительно. Как заключенные, так и те, кто в форме. Эти книги имели право лежать стопками на тумбочках, и никто никогда не докапывался до излишнего числа Библий или Псалтырей. А журналы «Славянка» никто не засовывал под матрацы, чтобы хоть как-то обезвредить впивающиеся в тело прутья нар. Тогда как все остальные журналы рано или поздно постигала эта участь.
Почему я так беспробудно отдавалась этому занятию – чтению? Конечно же, чтобы сбежать от реальности и убить время. Чтобы хоть немного, но поумнеть. Чтобы наткнуться на какие-то слова поддержки… Но самым главным мотивом все же было стремление выстроить эту свою подневольную жизнь по своему собственному сценарию. Я решила, что главным в моей жизни будет то, что зависит от моей воли, от моего желания. То, что мне «нужно и полезно». А все остальное – пусть прилагается, пусть будет досадным, но временным прерыванием этой моей «полезной» деятельности. И главными полезностями я стала считать чтение, спорт и рисование. Я была сосредоточена только на этом. Все остальное было в расфокусе. Ломая голову над английской грамматикой или Гегелем, я внушала себе, что занимаюсь чем-то полезным. Может, и обманывала себя, так как все прочитанное довольно-таки скоро улетучивалось из головы. Но я выбрала такой вот способ борьбы с реальностью…
Да, одним из главных моих занятий стало рисование. После моей первой прогулки ко мне подошла Тамара с журналом в руках и попросила нарисовать «вот этого котика». С того момента я стала рисовать почти ежедневно. Рисовала и «для себя», а еще всяческих «милых зверюг», цветы и прочие прекрасности – для детей, мам и подруг моих сокамерниц… Самое главное – Тамара дала мне несколько цветных карандашей. Самых обычных, школьных, жуткого качества. Но – цветных. Объяснив, что карандаши надо прятать – «это запрет».
– Как они тогда сюда попали?
– О… Мне они достались «по наследству»! Одной девочке их передали в передаче. Под видом простых карандашей. Они были не поточены, а цветные стержни закрасили сверху черной гелевой ручкой. Снаружи получились словно бы простые карандаши.
И правда – «рубашки» карандашей были черного цвета. И если замаскировать цвет стержня, то да, никто нипочем не догадается, что там внутри. И надо же было кому-то додуматься и провернуть такой фокус!
– Но почему цветные карандаши – нельзя? – я поверить не могла в этот абсурд.
– Не знаю… Считается, что с ними тут набивают татухи… Но это чушь. Татухи делают пастой из ручек, а ручки – разрешены. Правда только синие и черные…
Действительно, потом я несколько раз была свидетелем того, как и чем в тюремных условиях делают татуировки. Используются игла, стержень ручки – гелевой или шариковой. И цветные карандаши тут ну никак не вписывались!
В общем, тема цветных карандашей в СИЗО стала для меня настоящей «бондианой». Поскольку рисовала в камере я одна, хранителем карандашей пришлось стать тоже мне. «Спрячь хорошенько, чтоб не отшмонали!» – наказала Тамара, и я послушно засунула вязанный мешочек с цветными карандашами куда-то на дно сумки – подальше от глаз, посчитав, что так надежнее. Там и хранила.
Но однажды в камере начался обыск. Шмон! По правилам во время обыска в камере должен присутствовать кто-то из заключенных. Эдакий аналог «понятого». Обычно это тот, кто в данный день числится дежурным по камере. И тогда роль эта выпала как раз таки-мне. И так вышло, что это был самый жесткий, самый всепроникающий шмон за всю историю 120-й камеры. На это были, конечно, свои причины, но на тот момент я их не понимала. Я вообще в первый раз лично наблюдала обыск и впечатления получила самые незабываемые.
Я сидела на краешке постели и смотрела, как выворачиваются одна сумка за другой, и все вещи вытряхиваются на пол, образуя большую кучу посередине камеры. Как открываются все коробки, банки, косметички, папки с документами. Дородная тетя-дежур с дизайнерским маникюром вальяжно и методично вскрывает помады, тюбики с кремом, бутылки с бытовой химией. Перебирает и перенюхивает все, что только открывается или отвинчивается.
Вдруг в пачке чьих-то писем находит детский рисунок, нарисованный цветными карандашами. Какие-то каляки-маляки. И она вдруг начинает орать на меня: «Ага – цветные карандаши! Они запрещены! А они у вас есть! Где они?» Самое забавное то, что все цветные рисунки, которые я рисовала своим соседкам – не знаю даже, сколько сотен их в итоге было – отправлялись официальной почтой через сизошного цензора. И со стороны цензора никогда не было вопросов – а чем собственно рисуются эти собачки и птички?..
И вот настоящий казус – этот рисунок нарисован не здесь, но цветные карандаши да, имеются. И я понимаю, что вот сейчас эта дежурка найдет мешочек с цветными карандашами – и привет! Что тогда скажет Тамара? О-о-о!.. И когда эта тетя начала в чем-то копаться, повернувшись ко мне спиной, я тихонько вытащила мешочек с карандашами из своей сумки, которая стояла у дверей, и сунула туда, где она уже порылась. Как же в тот момент забилось мое сердце! И смех и грех, конечно, – подумаешь, карандаши. Ерунда какая-то! Но мне стало крайне не по себе. С каким же трудом далось мне, пусть и в такой мелочи, хоть сколь-нибудь нарушить правило! Хотя я далеко и не святая…
Итак, карандаши были спасены, а дежурка торжественно изъяла катушку черных шелковых ниток: «Это вы для межкамерной связи используете!» и… цветные стикеры.
Как потом выяснилось из разговоров моих соседок, кто-то где-то стуканул, что в этой камере прячут телефон. С одной стороны, это было дичью – как под двумя камерами видеонаблюдения, под двумя глазками и на таком крошечном пространстве прятать телефон? К нему ведь нужно зарядное устройство, а значит доступ к розетке и так далее. Но потом я узнала, что на спецблоке все же бывали телефоны. Правда, только в камерах пацанов и, конечно, на определенных условиях, при полной осведомленности сотрудников…
Но в 120-й камере такого по определению быть не могло. И от этого возмущению моих соседок не было предела. «Обидно, слушай, честное слово, ничего не сделал…» Увидев «мамаев курган» из вытряхнутых и перемешанных вещей, они похватались за головы и стали меня допрашивать: «Как все прошло? С каких сумок начали? Что нашли?» Я рассказала все, что вспомнила. Тогда они и сделали свои выводы о том, что именно искалось. Телефон!
Я же решила больше ничего нигде не прятать. Сложила все цветные карандаши в коробку к остальным простым карандашам и ручкам – да так и хранила их всегда. Найдут так найдут! Но на дальнейших обысках в этой камере на карандаши никто внимания не обращал. А когда меня отсюда перевели, карандаши эти вернулись обратно к Тамаре…
Однако я недолго пробыла без инструментов. Когда в новой камере узнали, что я художник, откуда-то взялись и карандаши, и фломастеры, и цветные ручки. В основном это богатство оставалось от тех, кто посещал психолога, им все эти «запреты» иметь вполне разрешалось. Некоторые мои соседки просили своих адвокатов купить цветных карандашей уже целенаправленно – специально для меня. И одной девочке удалось принести в камеру целый набор из 12 цветов – как-то так вышло, что в тот раз ее не обыскивали. А другой не повезло, карандаши при досмотре нашли и изъяли.
Так или иначе запретные цветные принадлежности для рисования в моем арсенале возникали уже независимо от моих действий… Люди вокруг проникались тем, что я рисую, и этот фактор действительно словно бы что-то менял вокруг… И не только для заключенных… Однажды наш надсмотрщик Палыч, увидев мои рисунки, немного помявшись, попросил нарисовать для него… льва. Я нарисовала – смачного такого, фотографической точности. Вся 120-я принимала участие сначала в поиске подходящей фотографии, с которой я этого льва срисовала. А потом – в передаче рисунка. Перед очередным обыском мы торжественно спрятали рисунок в газету, а выходя из камеры, Тамара шепнула «заказчику» о приготовленном тайнике. И тот торжественно, прямо на камеры видеонаблюдения отшмонал эту газету.
А однажды Тамара, вернувшись из следственного кабинета, попросила меня нарисовать для ее оперативника… индейца. Североамериканского. Сказала, что тот является фанатом данной тематики. Я, конечно, согласилась. Но попросила найти мне какой-нибудь исходник, чтобы костюм и аксессуары получились более-менее правильными. И вот вся камера снова уселась за журналы: «Вокруг света», «Караван историй», «National Geographic» – искать подходящую картинку. Не нашли. Потом кто-то додумался пересмотреть сканворды, которыми «болели» буквально все заключенные. Эдакие толстенные книжищи размером с телефонные справочники. И что вы думаете? Через несколько часов листания – нашли-таки индейца! Так что Тамарин оперативник остался доволен, и он передал мне в благодарность прекрасный чешский ластик «Koh-I-Noor». Это было так странно – получить запрещенный предмет от сотрудника правоохранительных органов…
Когда я оказалась в большой камере, меня фактически сразу зачисли «штатным» художником. Мне поручали рисовать объявления о курении – чтобы курили не больше трех человек одновременно, списки-расписания для дежурств, для посещения душевой, для стирки – то есть листы с указанием того, кто и когда занимается всеми этими делами. На листах этих можно было не просто писать тексты, но и иллюстрировать их. Мне все это было совершенно не в тягость. Тем более, такие «веселые картинки» становились единственной разрешенной декорацией на стенах камеры. Обклеивать стены какими-либо изображениями, рисунками или любой бумагой было категорически запрещено. Не разрешали вешать даже крошечные иконки. А тут целых три-четыре листа – украшай их, как хочешь! И я перерисовывала эти графики-календари множество раз – всякий раз изображая на них что-то новое. То утят, то котят, то Русалку, то Золушку. А однажды нарисовала знойную рыжую девицу в мини, сидевшую на стиральной машинке, в барабане которой крутятся доллары. Все это под заголовком «Стирка». Девчонки, глядя на эту игривую картинку, всякий раз довольно улыбались и отпускали шуточки.
Помимо этого, ко мне постоянно подходили с просьбами нарисовать открытки. Для мам, детей, любимых или для своих сокамерниц. Только последнее озвучивалось секретным шепотом. Нарисовав открытку, я передавала ее заказчице – также секретно, спрятав ее между страниц какого-нибудь журнала. Чтобы никто ничего не заподозрил, и приятный сюрприз не был бы испорчен. Так я стала единственным негласным поверенным во всех дружеских отношениях, которые заводились в камере. Потому что только мне открывалось, кто к кому испытывает симпатию, кто чьи дни рождения помнит, кто кого поздравляет с Восьмым марта, Валентином или Новым годом. И в эти праздники для меня, конечно же, наступали горячие денечки. Мне приходилось рисовать по двадцать открыток в день. Я порядком уставала под конец, но рисование было моей отрадой, да и видеть потом сияющие лица, получающие эти открытки, было безумно приятно.
Может, еще и поэтому моим карандашным запасом был озабочен уже весь коллектив. Пару раз во время обысков старшей по камере приходилось уламывать дежуров оставить найденные цветные карандаши в покое. И хотя в большие камеры приходили в основном за телефонами – не вмешивайся старшая – могли унести под раздачу много чего. Из вредности. В том числе и карандаши…
Самой главной своей задачей я считала создание иллюстраций из тюремной жизни и портретов заключенных…
Как это началось? Уже спустя день пребывания в СИЗО, я поняла, что весь этот мертвенно-бетонный мир, лишенный какого-то подобия тепла, цвета и уюта, настолько ненормален, настолько отличается от наружного мира, настолько скрыт от него – ведь здесь официально нельзя фотографировать, да и неофициально никто никогда этого почти не делает – что я решила отобразить все это житье-бытье в рисунках. И явить их всему свету. Такой вот у меня появился план. Чтобы не было совсем бессмысленным мое здешнее пребывание. Конечно, я в каком-то смысле «пудрила сама себе мозги», пытаясь придать этой тюремной жизни хоть какое-то подобие смысла, придумать себе хрупкую миссию – «показать всему свету мир СИЗО»…
В моей памяти навсегда отпечатались картины, которые мне довелось увидеть с момента ареста: суд по мере пресечения, няня-убийца, «обезьянник», личный досмотр, душевая на «сборке», карантин… И я очень быстро набросала эти пять-шесть рисунков. То, что я рисовала, сидя на полу, на матраце, невозможно было скрыть от снующих мимо сокамерниц. Но попросила посмотреть только Тамара. Я протянула ей рисунки и объяснила, что как только придет мой адвокат, я передам их на «волю». И Тамара пришла в дикую ажитацию – у нее аж глаза заблестели. Еще бы, начиналась какая-то новая интересная движуха в этой серой рутине! «Только спрячь получше, мало ли что – такая тема все-таки…» Я и сама понимала, что вряд ли люди в погонах будут в восторге от такой популяризации их бытия. Хотя сейчас-то понимаю, что формально – по закону – в этом рисовании не было никакого «нарушения».
Когда открылась корма и дежур произнес: «Вебер, с документами» – эта кодовая фраза означала, что меня сейчас выведут на «следку», в следственные кабинеты – я стала лихорадочно одеваться. Был март, лежал снег, я надела пуховик и сапоги. У меня не было никаких документов, и единственное, что я придумала – скрутить рисунки в рулон, и засунуть в сапог, под спортивные штаны, которые были широкими, и висели эдакими матросскими трубами.
Я вышла из камеры, дежур стал меня методично обхлопывать, но к сапогам нагибаться не стал. Сердце у меня в этот момент билось как очумелое. У меня было полное ощущение, что я отъявленная преступница и что совершаю в данный момент нечто совсем несусветное…
Но рефлексировать и переживать в этих стенах тебе особо не давали. Меня быстренько повели по коридору спецблока, потом по улице мимо ворот, к неприметной дверке. Подняли на второй этаж, я прошла по самой «следке» и вошла в нужный кабинет. И все это время, пока я шла, я чувствовала, как скрученные в рулон картинки скрипят, шуршат, и вроде бы с каждым шагом разворачиваются. И начинают пониматься вверх от трения. И вот-вот выскочат из сапога. Они почти и выскочили, но уперлись в штанину, которая раздулась совсем как парус. К счастью, эту трансформацию никто не заметил.
Я вошла в следственный кабинет. Марк! Как и обещал – пришел так быстро, как только смог! Хотя я только потом поняла, чего ему стоило сдержать свое обещание! Ведь для того, чтобы попасть в СИЗО, адвокат должен приехать сюда на рассвете и умудриться всеми правдами и неправдами встроиться в адвокатско-следовательскую очередь, в которую по официальным правилам нужно записываться аж за пару недель. Но Марк понимал, насколько жизненно необходимым было мне, свежеарестованной, увидеть своего адвоката, и совершил-таки невозможное – пришел!
Я бросилась ему на шею и, конечно же, разрыдалась. Слезы душили меня все эти несколько дней, но я не могла позволить себе плакать перед чужими, недружелюбно настроенными ко мне людьми. Успокоившись, сидя за столом напротив Марка, я спросила его тихонько:
– А… Здесь кто-то слушает то, о чем мы говорим?
– Ну да, вообще слушают. Только не в этом кабинете. Можешь спокойно говорить…
Как мне потом рассказали, только в двух кабинетах «следки» была подслушивающая аппаратура. И узнать об этом было легко – в кабинетах должны стоять небольшие тумбочки или ящики. Но здесь было пусто.
Я вытащила рисунки и передала их Марку. Говорю, что вот, мол, решила нарисовать как тут и что. И попросила передать ребятам, пусть выложат в Инстаграм[5]. Написала на бумажке логин и пароль. Марк, конечно, удивился – случай в его практике уникальный, но и виду не подал. Быстро накрыл мои рисунки какими-то бумагами – все-таки под потолком видеокамеры! И засунул всю эту кучу в свою папку. Так состоялся наш первый арт-трансфер.
Но, на самом деле, этот способ никуда не годился! Во-первых, спрятанные таким образом рисунки точно приобретали признаки какой-то нелегальщины. Мне же хотелось максимально ее нивелировать. Во-вторых, от нахождения в сапоге все довольно-таки сильно помялось. Поэтому дальше я стала готовить целую стопку бумаг по своему делу и между ними засовывать рисунки. И выходила из камеры уже с этой папкой.
Однако на спецблоке дежура все всегда досматривали и проверяли. В том числе частенько залезали в бумаги. И в конце концов я нарвалась на неприятности.
Случилось это так. Когда Марк пришел ко мне в следующий раз, он принес записку от моих ребят, где было сказано, что рисунки они получили. Что это «крутая тема», и, мол, я должна рисовать про это как можно больше, потом все это вырастет в проект – выставку или еще что-то… И что я должна сделать подробное описание к каждой иллюстрации. И их должно быть не менее пятидесяти. «Ого!» – подумала я, и стала рисовать как «не в себя» – каждую свободную минуту.
И вот я подготовила очередную партию рисунков – штук шесть-семь, и на отдельном листе – описание к ним, в пару предложений. К примеру: «Пермь, 636, вход в спецблок». «Пермь» – это позывной, который дежура всякий раз называли при переговорах по рации. На рисунке – дежур с рацией, я, мои сокамерницы стоим перед дверью в спецблок. Так мы возвращаемся с прогулки. Я выучила и этот позывной, и то, как выглядит эта дверь, буквально наизусть. Так как иногда, пока дежур безуспешно пытается докричаться до кого-нибудь «в эфире», всем нам приходилось там стоять по часу. Ожидая, когда же откроется эта пресловутая дверь.
Мне показалось, что для моей аудитории будет правильным и аутентичным вербализировать эту сцену, озвучив и позывной «Пермь». «Ну а что такого?» – думала я. Ведь все дежура произносили его по всему периметру раз по сто на дню, и ты слышал его и днем, и ночью. «Пермь» – это слово просто забивалось в твой мозг. И оно начинало крутиться в голове, слышаться со всех каналов телевизора – в новостях, программах… И только однажды я услышала позывной «Обнинск». А спустя год с лишним, кстати, «Пермь» заменили на «Амур», ну а следующие позывные я, к счастью, не застала…
На другой картинке была изображена маленькая Фатимка с распущенными мокрыми волосами, стоявшая перед окном в душевой. Окно это было единственным на спецблоке, которое можно было открыть нараспашку. На нем была только одна решетка! Поэтому в теплые деньки мы часто открывали его, чтобы хоть немного подышать свежим воздухом и посмотреть на кусочек неба. Пусть и в клеточку, но без стекла! Вообще, кроме неба и части противоположного корпуса в отдалении, в это окно больше ничего не было видно, так как перед спецблоком стоял серый шиферный забор. Подпись к этой иллюстрации гласила: «Единственное окно на спецблоке, которое открывается вовнутрь, находится в душевой».
Еще одна картинка изображала во всех подробностях то, как устроен досмотровый шлюз СИЗО. С соответствующей подписью. Ну и все такое прочее…
И вот меня вызывают к адвокату. Я выхожу со своей папочкой. Меня обыскивают, досматривают папку. А к тому моменту у меня было не так много бумаг по делу – штук пять, не больше. И среди них, если досматривать тщательно, легко обнаруживались рисунки. И дежур Вася их, увы, обнаружил! Говорит: «Не положено! Оставь в камере!» Но сообразив, что он уже запер камеру, а открывать дверь ему было и лень, и некогда, буркнул: «Сунь туда…» – указав на раскладушку, стоявшую у двери камеры. Он, к счастью, не стал их особо рассматривать, и я засунула рисунки за раскладушку, надеясь, что они доживут до моего возвращения…
Я очень расстроилась. Такое фиаско стало для меня все-таки очень внезапным, оно подзарубило всю мою «миссию»! Шла я со «следки» на спецблок крайне подавленная. Думая только о том, не нашел ли кто рисунки за раскладушкой? Целы ли они? И совершенно забыла про лист с описанием этих рисунков, который остался в тоненькой пачке моих бумаг!
А со «следки» меня вела и досматривала уже дежур-девушка. Мне не знакомая, не со спецблока. Рената, как мне объяснили потом, когда я описывала сокамерницам произошедшее. Эта дежурка была лесбиянкой, и она «крутила» отношения с одной из заключенных. Мне не были интересны все эти пикантности, но это многое объяснило про ее поведение. Ее пацанские манеры, ее какие-то неуловимо нелинейные действия. Нет, она ни в коем случае не выказала ко мне какой-то интерес. Но вот как ни крути – действовала совершенно по другой, отличной от других сотрудников, логике. Именно поэтому она, как я думаю, во время досмотра стала вычитывать мои документы. И это произошло в первый и в последний раз за все мое пребывание в СИЗО! Больше никому и никогда не приходило в голову читать все эти бумажки в моих папках и файлах… А эта Рената берет и изучает лист… с описанием моих рисунков. И на глазах… меняется в лице. От недоуменного до крайне подозрительного. Даже угрожающего!
– Это что? Кто это писал? Для чего? – в голосе Ренаты звенит сталь.
– Это я писала… Так просто, заметки… Я пишу… типа рассказ… – мой голос дрожит и едва слышен.
Блин, блин, блин! Я даже не знаю, что сказать! Покрываюсь холодным потом. Несу какую-то невнятицу и понимаю, что все эти записи – без рисунков – выглядят совершенно не так, как в приложении к ним. А вот как они выглядят?
Тут надо рассказать о событии, которое произошло буквально за неделю до описываемого случая.
Одним прекрасным весенним днем гуляем мы, как обычно, во дворике, который, как я упоминала, находится над воротами и шлюзом СИЗО. Гуляем, гуляем и вдруг слышим громкие хлопки. Треск, очень характерный такой. И хорошо знакомый всем нам – пусть и не служившим в армии девочкам, но – по фильмам и сериалам.
– Что это? Стреляют, что ли?
– Похоже на то… Может, опять учения?
– Может…
Поговорили и забыли. А на следующий день Тамара с горящими глазами возвращается со «следки» и рассказывает:
– Помните, вчера стреляли? Так вот – у нас на «шестерке» был побег! То есть попытка!
– Да ладно! Не может быть! Невероятно! – восклицаем мы хором.
– Да точно! Из какой-то мужиковской камеры с общего корпуса. Это даже по телеку показывали. Само задержание сняли на видео…
Надо сказать, что Тамара была главным поставщиком новостей на спецблоке. Во-первых, она несколько раз в неделю выходила на официально разрешенные звонки к маме и регулярно общалась с внешним миром. А во-вторых, она узнавала обо всем, что происходило во внутренней сизошной жизни на «следке». Куда ходила почти каждый день читать тома своего дела. И там, встречаясь со своими подельницами, а также с кучей других знакомых, которыми обзавелась на «шестерке» за два с лишним года, узнавала все наисвежайшие сплетни. И, возвращаясь, подробно делилась услышанным с нами, совершенно изолированными от мира барышнями.
Обычно это были новости о том, у кого начались суды, кому какой дали срок, кто на какую зону уехал, кто приехал, что говорят про амнистию и про «день за полтора», кого из сотрудников уволили, что появилось в магазине, какие новые правила в СИЗО ввели… Нечто будничное и даже повторяющееся. И на фоне этой рутины – новость о всамделишном побеге из этой проклятущей тюрьмы, пусть и неудачном, конечно же, произвела фурор! Весь изолятор «встал на уши» – от заключенных, до сотрудников. Все только и говорили об этом беспрецедентном событии. Так как никто даже из сотрудников СИЗО-6 не мог вспомнить, чтобы отсюда кто-то убегал или пытался убежать…
То там, то тут велись такие разговоры:
– Ну убежал бы, а дальше что? Всю жизнь бегать?
– Ну если бабок дофига, можно и уехать на другой конец земли…
– Можно, если нет семьи…
Ну а поскольку у многих все же были семьи, была ответственность, женщины-заключенные в основном крутили пальцем у виска – мол, «с ума сошел парень, зачем бежать? Куда бежать? Мужики, такие мужики, думают только о себе…» А как же дети или пожилые родители? Ну куда от них? И тут я горячо соглашалась с таким мнением. Бегать до самой смерти, не видя своих родных, друзей, похоронив всю свою предыдущую жизнь, – ни за что! Я даже мысли такой не могла допустить! И, к примеру, если б каким-то невероятным образом конвоиры «потеряли» бы меня где-то снаружи – я бы срочно кинулась к первому полицейскому, чтобы меня вернули обратно! Я даже не рассматривала какой-либо другой выход отсюда, кроме как через легальное снятие с меня обвинений и полноценное законное освобождение. Собственно, этот спич я и произнесла, когда мы рассуждали на тему побегов…
И ведь однажды судьба «подмигнула» мне, припомнив, видимо, то мое высказывание. И я оказалась ровно в такой ситуации: мой конвоир меня «потерял»…
Это случилось, когда меня уже стали вывозить на суды в автозаках-КАМАЗах. И в тот раз обратный путь из суда в СИЗО-6 был особенно долгим. Непредсказуемый судовой логист – а кто этот добрейший человек, выстраивающий судовые маршруты, так и осталось тайной за семью печатями – дал задание нашему КАМАЗу ехать в «Печатники» аж через пять судов. Я находилась в автозаке уже с трех часов дня. А на дворе перевалило за шесть вечера. Визит в каждый суд отнимет часа полтора – с пробками, ожиданием заключенных и прочим. Понятно, думаю, на «шестерке» окажемся еще очень не скоро. Стала проситься в туалет. Наконец, в одном из попутных судов меня вывели из автозака. Судовые конвоиры редко надевают наручники, как правило, они спешат и не сковывают. Только просят держать за руку. Чтобы с камер видеонаблюдения казалось, что ты в наручниках и пристегнут к сопровождающему. И в этот раз конвоир повел меня так же – без наручников. И привел в какой-то «вольный туалет». Не для заключенных. Я это поняла по тому, что это была отдельная кабинка, с замком изнутри, с нормальным человеческим унитазом, с освежителем воздуха – что вообще нонсенс! Конвоир впихнул меня в кабинку, закрыл снаружи дверь. Я же на путь к кабинке почти не обратила внимания – думала-то только о том, как дотерпеть. И как только «сделала свои дела» и открыла дверь – у меня аж закружилась голова…
Я стояла в обычном «вольном» коридоре, и вокруг – сновали обычные граждане. А мой конвоир куда-то подевался! Я почувствовала себя сущим пришельцем с другой планеты, хотя на меня никто и внимания не обращал. Ведь я была без наручников, в обычном пуховике, сапогах, шапке – почти такая же, как все. Меня выделяло, наверное, только выражение крайней растерянности на моем лице. Я медленно пошла в одну сторону, потом вернулась обратно. Потом пошла было в другую сторону – впереди замаячил выход. И мне стало страшно. А вдруг я потеряюсь? Меня хватятся? Нет и нет! Я даже думать не стала в этом направлении. Я встала у туалета как вкопанная. И стояла там минут пятнадцать, не меньше. Пока не прибежал взъерошенный конвоир: «А, ты уже все? Пошли!»
Уверена, что этот случай – редчайшее исключение. Видимо, конвоир, перевидавший на своем веку уже тысячи заключенных, понял по моим манерам и лицу, что я никуда не убегу. Даже если он будет гнать меня от себя пинками. Приобретенные психонавыки! В основном же, конвоиры отводили заключенных в специальный туалет в особом изолированном отсеке и весь путь не сводили с них глаз…
Но возвращаюсь к тому «предотвращенному» побегу из «Печатников». Очень скоро порции сплетен и новостей на данную тему сложились в цельную картину. Некий заключенный Елагин, «бээсник», шел по делу о «черном риэлторстве». А это означало, что в деле были трупы. То есть обвиняемому грозил двузначный срок как минимум. Или вообще – пожизненное. Елагин решил сбежать. Найдя помощников с воли. И очень простым способом – его должна была вывезти из СИЗО поддельная конвойная машина с ряжеными конвоирами. По фальшивым бумагам. Что в теории, пожалуй, вполне осуществимо. За день в одни только суды из изолятора может вывозиться до шестидесяти-восьмидесяти человек. И еще по следственным кабинетам или другим надобностям – до двадцати-тридцати человек. И еще этапируемые. Не забываем о других въезжающих и выезжающих машинах: с продуктами и товарами из магазинов, почтовые фургоны, «скорые помощи»… В общем, на то, чтобы полноценно «пробить» документы каждого вывозимого заключенного, просто нет ни времени, ни человеческих ресурсов.
Но как говорят, этот Елагин кому-то проболтался о грядущем побеге. Был пьян? Идиот? Неизвестно. Но проболтался. А тот, кто услышал, пошел и «настучал». И люди в форме решили взять его «тепленьким» при выезде из СИЗО. И взяли.
Тамара еще рассказывала, что в «больших камерах» девчонки, у кого были смартфоны, посмотрели о побеге видеоновости. И заметили такой нюанс: машина, на которой вывозили заключенного, не была полицейской. А это происходит в редчайших случаях – один на много сотен – чтобы машина, на которой вывозят заключенного, была обычной, гражданской. И на борту такой машины, как правило, находятся фсбшники…
Спустя какое-то время мы, гуляя во дворике, услышали, что в соседнем отсеке находится парень, участвовавший в этом побеге. Он громко перекрикивался с кем-то из третьего дворика – и стало ясно, кто он и за что сидит. Так мы узнали новые детали того побега.
Оказалось, что этот наш новый сосед – был как раз-таки помощником Елагина с воли. Он организовывал автотранспорт и так далее. И теперь сам оказался на «шестерке». И ему грозит «до трех лет лишения свободы». А самого Елагина в спешном порядке перевели в другое СИЗО. А еще в этой компашке была девушка, но ее даже не стали арестовывать. Но как в итоге закончилась вся их история, я не знаю…
…И вот после такой невероятной заварухи дежурка Рената находит у меня листок с теми записями. И я понимаю, что в свете «елагинского» побега бумажка с позывным «Пермь», с описанием «единственного открывающегося на спецблоке окна» выглядит очень подозрительно.
Я умоляющим голосом прошу Ренату вернуть мне листок или порвать его тут же, при мне. Рената с каменным лицом сворачивает его вчетверо и кладет к себе в карман. Я слезно прошу никому его не передавать. Она машет рукой – иди, мол, вперед.
Я иду в камеру, приготовившись к самому худшему. Меня слегка потряхивает. Я кляну себя на чем свет стоит: «Как я могла забыть про эту бумажку! Они же теперь невесть что подумают! Что же будет?! О-о-о!..»
И я даже не вспоминаю про свои рисунки, засунутые за раскладушку. Захожу в камеру, как во сне. И все как на духу описываю девчонкам. Но что они могут мне сказать? Впервые у них соседкой художница, решившая показать миру жизнь в СИЗО, впервые они в такой ситуации, когда эта дорожка свернула немного не туда…
«Они могут сделать что угодно!» – сказала опытная Тамара. Но они – то есть люди в форме – поступили, как обычно. Через полчаса пришли с обыском. Выходя из камеры, я спросила Васю: «Это же не из-за меня? А?» Он буркнул, пряча глаза: «Нет, нет, не из-за тебя! Иди давай!» Тогда я поняла – да, из-за меня…
А девчонки смотрели на меня насуплено. Ведь камеру только вчера обыскивали. Вообще плановые обыски проходили примерно раз в десять дней. Между ними могли затесаться еще несколько обысков. И да – могли обыскивать несколько дней подряд. А могли и месяц не обыскивать. Все это делалось понятно для чего – чтобы заключенные не смогли вычислить точный день обыска и спрятать разные «запреты».
Но этот обыск – все тоже как-то ясно это поняли – был из-за моей бумаги. В тюрьме редко бывают просто совпадения.
Вернувшись в камеру, мы увидели, что вещи особо не перевернуты – дежура так, «прошлись по верхам» и все. Вечером, забирая после проверки раскладушку, я незаметно прихватила и свои рисунки. Спустя пару дней все и думать уже забыли про этот случай. Но не я. День и ночь я пыталась придумать, как же мне теперь передавать Марку тюремные иллюстрации? Может, Рената все-таки выбросила ту бумажку? Может, обыск был не из-за меня? Я все ждала каких-нибудь еще последствий. Но ничего не происходило и я уже не знала, что и думать. И как мне быть дальше? Выносить рисунки к Марку или нет?..
Тогда я решила провести эксперимент. Нарисовала очень выразительного бурого медведя в подарок Марку на день рождения. Сделала соответствующую надпись: «С днем рождения!» Рисунок был черно-белый, по жанру – открытка, то есть совершенно безобидная вещь. Но на выходе из камеры, при досмотре, Вася нашел этот рисунок среди бумаг и сказал, что выносить его на «следку» нельзя!
– Но это же всего лишь поздравление с днем рождения! Почему нельзя?
– Разрешено только документы по делу. Все остальное не положено.
– Но это же просто один рисунок! В нем нет ничего такого! Можно ли в порядке исключения?
– Я это не решаю. Обратись к старшему оперативнику…
Что ж, думаю, мне терять нечего, спрошу этого старшего оперативника. Я выяснила у Тамары, кто это такой, и на следующей утренней проверке после слов: «Есть ли вопросы?» – подошла к этому сотруднику:
– Извините, можно задать вопрос?
– Да. Что?
Мы отошли в сторону.
– Можно ли передать моему адвокату поздравление с днем рождения в виде рисунка? – и показываю ему медведя.
Старший оперативник по фамилии Расколов, судя по рассказу Тамары, был очень… жестким управляющим. И по его горделивому наполеоновскому в чем-то облику я поняла, что он просто обожает свою работу… Он с полминуты молча смотрит на меня немигающими, слегка навыкате глазами. Наконец говорит:
– Нет, нельзя.
– Но почему? Это же просто медведь! Можно в порядке исключения?
И тут он внезапно насмешливо кривится:
– А что ты там, Вебер, писала, а? «Вход в спецблок»? «Окно в душевой»? Вот потому и нельзя! – резко разворачивается и уходит вслед за остальными сотрудниками.
При этих словах моя душа уходит в пятки. Я захожу обратно в камеру в полном ошеломлении. Во-первых, потому что теперь понятно – дежурка Рената передала-таки мой листок «наверх». И теперь неясно, что будет. Я что-то нарушила? Но что со мной тогда сделают?.. Или же не нарушила?.. А еще от того, что этот неизвестный мне ранее начальник, с таким жестким взглядом, оказывается, знает мою фамилию, знает меня в лицо… От его безапелляционного: «Нельзя!» А ведь делом моей жизни на данный момент было рисование и передача моих рисунков на волю… И вот – тупик! Что же мне делать?..
На прогулке я горестно выкладываю Тамаре весь свой разговор с Расколовым. И сетую, что теперь точно не смогу передавать рисунки адвокату. И она внезапно предлагает:
– А давай я попробую проносить рисунки на «следку»? У меня огромная папка с документами, и там их никто никогда не найдет. И я хожу на «следку» почти каждый день… И если нас вызовут в один и тот же день, мы пойдем вместе, а рисунки понесу я… Ну а твой адвокат просто зайдет к нам в кабинет, и я ему передам. Все просто…
Я с восторгом уставилась на Тамару. Действительно, она ходила на «следку» с толстенной папкой, страниц в четыреста, не меньше. Что не удивительно, ведь томов их уголовного дела было до полутысячи. Как собственно во многих уголовных делах по «экономическим» статьям. И читать эти тома люди ходили чуть ли не по полгода. Поэтому я знала, что Тамара будет ходить на «следку» в таком ежедневном режиме еще очень и очень долго.
Надо сказать, что в 2016 году на «следке» царили достаточно свободные правила. Вернее, правила не особо соблюдались. К примеру, оперативникам и следователям разрешалось приносить телефоны и прочую оргтехнику, не связанную со следственными действиями. И видеть какого-нибудь чувака в костюме, болтающего по телефону в коридоре «следки» было чем-то обыденным. По рассказам заключенных следователи частенько разрешали быстренько позвонить домой, прямо из кабинета, или показывали что-либо из интернетовских новостей. Естественно, это происходило в тех случаях, когда обе стороны, обвиняемый и обвинитель, приходили к некоему консенсусу, к соглашению. И в их отношениях наступала рутина. И следака́ тянуло разбавить ее неким человеческим действом…
Но телефоны проносились и тайно – адвокатами. Для своих подопечных. В то время вольных граждан не особо досматривали. И адвокаты приносили еду из «Макдака», спиртное, медикаменты, другие «запреты». Рассказывали о случаях, когда иных сидельцев уводили со «следки» напившимися вдрызг, и после такого гайки на какое-то время завинчивались, но потом все становилось по-старому.
Все арестанты: пацаны, девчонки – приходили на «следку», как на настоящую тусовку. Свободно, без чьего-либо присмотра общались, уединялись для интима в конвойных боксах, шатались по коридорам, заглядывали в кабинеты – друг к другу «в гости».
Я и сама не раз уже заглядывала к Тамаре в кабинет. Мое общение с Марком длилось недолго – обычно минут пятнадцать-двадцать. А дальше приходилось ждать по несколько часов, пока меня не отведут обратно на спецы. И как-то в эти часы ожидания я стала обходить от скуки все кабинеты, и вот в одном из них вижу – сидит Тамара. Она машет мне, радуясь возможности прерваться. Знакомит со своей подельницей Инной Сальцевич. Они в кабинете вдвоем, их опер куда-то вышел. Ему тоже дико утомительно сидеть и наблюдать, как две женщины листают тома дела «в темпе вальса», делают по ним всякие заметки в тетрадочке… И так каждый день. Жуткая тоска для всех соучаствующих…
И тут возникает эта увлекательная авантюра с рисунками. Я говорю Тамаре: «Хорошо, давай попробуем!»
Наступает день «икс». То есть, «заказывая» на «следку» Тамару, дежур произносит и мою фамилию. Значит, пришел Марк. Я отдаю Тамаре кипу рисунков, она засовывает их в один из файлов в своей толстой папке – между двумя листами какого-то текста. Я описываю Тамаре внешность Марка. И на это хватает буквально двух определений: восточного типа, мощный такой. Марка действительно трудно с кем-то спутать.
Тамара благополучно проходит досмотр. За два с лишним года все сотрудники изучили ее уже наизусть. Как Тамара шутит с некоторыми из них: «Мы уже почти семья! Со мной вы проводите больше времени чем с родными, да же?» Так что ее и правда шмонают спустя рукава. А я иду с пустыми руками – с меня и взять нечего.
И вот мы у входа «следки». Дежурный за окном раздает нам талоны с номерами кабинетов. Тамара шепчет мне: «Я в десятом». Я киваю. И прохожу в свой, двенадцатый кабинет, там меня дожидается Марк. В двух словах объясняю ему ситуацию. Он понимает все с полуслова и выходит из кабинета. А потом возвращается с рисунками. Ура! Все получилось!
Тамаре пришлись по вкусу эти шпионские игры. Она в красках потом описывала произошедшее в их кабинете:
– Какой твой адвокат крутой мужчина! Импозантный такой. Заходит, серьезно так говорит: «Извините, у вас нет случайно чистых листов?» А я его сразу узнала! И говорю: «Конечно, есть, возьмите, пожалуйста». А он: «Благодарю вас», – и серьезно так выходит.
«Что ж», – думаю. А завершить этот рассказ можно словами: «Штирлиц шел по коридору»… Но все равно, как же здорово, что все получилось! Расколов, давай, до свидания!
Впрочем, дальше я видела этого Расколова всего пару раз за несколько месяцев. И он ни разу ко мне не подошел. Видимо, все же понял, что я лишь безобидная художница-писательница, да, немного странная, но взять с меня нечего. А потом, с приходом нового начальства, Расколов и вовсе покинул наш изолятор…
А энергичная Тамара получила на ближайшее будущее самое настоящее развлечение. И еще она, к моему удивлению, успевала каким-то образом показывать мои рисунки всем своим знакомцам, приходившим в то время на «следку». И круг «фанатов» моего творчества стал немного расширяться.
Узнала я об этом так. Однажды меня повели со «следки» в камеру не напрямую, а через заход на общий корпус. Дежур решил «прихватить» оставленных там пацанов со спецблока. И вот мы идем с общего корпуса цепочкой – я и несколько пацанов. В одном из них я узнаю Тамерлана Эскерханова, про которого постоянно говорили девчонки в камере. Они неоднократно обсуждали его внешность, национальность, поведение и так далее.
Меня поразило то, как он себя вел в эти недолгие минуты, пока нас вели по сизошной площади. Этот чеченский парень, обвиняемый в убийстве Немцова, которому светит двузначная цифра тюремного срока, идет и радостно улыбается. Из окон общих камер высовываются пацаны и девчонки, они кричат сквозь решетки: «Эй, Тамик! Привет, родной! Здорово, брат! Как дела? Как жизнь?!» Тамик радостно машет руками, отвечает всем на приветствия. Он не держит руки за спиной, как полагается. Он громко кричит, он хохочет. И дежур совершенно не реагирует на эти вопиющие нарушения ПВР.
Ничего себе! Оказывается, человек в тюрьме может чему-то радоваться и чувствовать себя чуть ли не свободным? Меня тогда это просто потрясло, причем настолько, что, вернувшись в камеру, я тут же нарисовала это «явление сизошной рок-звезды народу». А через недели две, коротая время в коридоре «следки», я снова столкнулась с Тамиком. Он стоял там со своей адвокатшей. И когда Тамик узнал, кто я и откуда, он приветливо воскликнул:
– О, привет! Ты рисуешь! Я знаю, видел, как ты меня нарисовала! Марин, это ж она – художница, помнишь, мы рисунок видели? Хорошо нарисовала, молодец!
«Ну Тамара! И когда только успела!» – подумала я, но на сердце стало тепло. Художник ведь не может без зрителя. Без отклика, без признания. Ну я-то уж точно!.. Мы с Тамиком разговорились. Слово за слово и тут выяснилось, что мой защитник Марк является в то же время и адвокатом его подельника – Заура Дадаева. По этому самому «делу Немцова». «Надо же, как тесен мир!» – думаю. Вот это совпадение! Наверное, это хорошо. И Тамик, видимо, так решил. Обрадовался: «Передавай привет Марку, как в следующий раз увидишь! Он очень хороший человек и адвокат сильный!»
…За семь с половиной месяцев моего пребывания на спецблоке я в своих картинках фактически исчерпала все темы и сюжеты бытовой сизошной жизни. Я проиллюстрировала почти все локации и сцены, которые попадались мне на глаза: «следку», прогулочные дворики, медсанчасть и так далее. После перевода в общую камеру я увидела еще пару «кадров», которые ранее мне были недоступны: большая камера с кухней и душевой, спортзал, общие конвойки, храм… Так появился еще ряд тюремно-бытовых рисунков.
Но самым радостным для меня было перейти к рисованию портретов заключенных. Когда я начала эту серию, то почувствовала, что вот оно – настоящее искусство! Я видела, что у меня хорошо получается, и это приносит мне огромное удовольствие. А главное, мои «натурщицы» тоже чувствуют, что участвуют в чем-то важном и позитивном…
На спецблоке, кроме Фаины в первый вечер, мне больше никого так и не довелось нарисовать. Хотя я предлагала много раз. Поэтому я рисовала исключительно по памяти – и людей, и места, и интерьеры. И эти мои рисунки по жанру напоминали, скорее, комиксы.
Но в общей камере все резко изменилось. Узнав о новенькой-художнице, ко мне тут же подошли с просьбой нарисовать портрет. После первого портрета образовалась целая очередь на эту «услугу». Рисовала я все так же – простыми карандашами на офисной бумаге А4. На один портрет уходило час-два от силы. Но иногда попадались лица и, как ни странно, потрясающе красивые, которые почему-то приходилось рисовать по дня два подряд. Ну никак не получались!
Мы садились к кому-нибудь на верхний ярус нар, выбирая время после обеда и надеясь, что эти пару часов нас никто не потревожит и что освещение не изменится. Я просила мою натурщицу сидеть неподвижно, но мне совершенно не мешало, если она разговаривала. Наоборот, получалось даже лучше: разговоры во время сеанса между художником и натурщиком придавали процессу какой-то очень волнующий, исповедальный оттенок. Человек чувствовал, что вовлечен в нечто сакральное, ощущал себя защищенным и раскрывался, что ли, в этих наших беседах… Так я узнавала много личных историй о своих соседках. Очень часто то, о чем не знал никто. Но думаю, не знал оттого, что попросту не спрашивал. Или не слушал. А я – слушала. Сидела и слушала часами. И человеку становилось легче…
Иногда эти «сеансы» все же прерывались людьми в погонах. То вызовом в медсанчасть, то вызовом на «следку», то обыском, то приездом «магазина»… То просто натурщице нужно было срочно покурить. Потом какое-то время уходило на то, чтобы восстановить позу, или же вообще приходилось переносить «сеанс» на следующий день, так как свет поменялся. Так что я училась творить в таких «полевых условиях», невзирая ни на что.
После «сеанса» я подписывала рисунок своим ником из соцсетей «lumyness». Ставила дату и с легким сердцем отдавала портрет. А дальше он уплывал в неизвестном направлении – к чьим-то родителям, детям, друзьям, или просто в папку между листками дела… Мне это было неважно. Для меня «сеансы» были потрясающей терапией. В эти часы я являлась человеком, занимающимся «своим» делом, «смех и радость приносящим людям»… И это было волшебно!
Иногда мне удавалось договориться с какой-нибудь женщиной о том, что я нарисую ее портрет и оставлю его себе, для своей интернет-галереи. Увидев какое-то очень красивое или очень интересное лицо, я просто не могла устоять. И просила попозировать «для себя». Но и в этом случае люди также оставались довольными. Ведь они вроде бы приобщались к вечности…
Помню, однажды к нам в камеру завели женщину из соседней камеры. На вид ей было лет семьдесят. Она выглядела очень живописно – эдакая косматая ведьма с большими голубыми глазами. Целый день я смотрела на нее, смотрела и, наконец, попросила попозировать. Эта мрачная и грозная на вид старуха оказалась очень милой и интеллигентной дамой, и она, немного смутившись от моего внимания, согласилась. И в процессе разговора выяснилось, что она вообще-то учительница. С грамотнейшей речью, учтивыми манерами. А арестовали ее за удар ножом при самообороне. Пресловутым ножом из «Пятерочки».
В итоге получился один из самых выразительных портретов, которым я искренне горжусь. У этой женщины, имя которой я так и не успела узнать, на следующий день после «сеанса» состоялся апелляционный суд и ее отпустили домой. Получается, вовремя я успела ее «перехватить». И я была очень рада за исход дела этой бабули.
В другой раз с просьбой попозировать я подошла к девочке-транзитнице Гоар. «Транзитницами» называли женщин-заключенных, которых привозили в Москву из разных регионов на неопределенное время. К примеру, для психиатрического освидетельствования в институте имени Сербского. Или попросту – на «Серпах». Или они ждали депортации в свою страну – как правило, в страны ближнего зарубежья: Казахстан, Таджикистан и другие. Или женщины ехали по этапу в колонию из каких-то региональных СИЗО, но почему-то через Москву. Транзитницы задерживались на неопределенное время: от одного дня до нескольких месяцев.
Гоар прибыла из подмосковного города и ждала отправки на «Серпы». Ее обвиняли в покушении на убийство, вроде бы связанное с ребенком. А такое в тюрьмах крайне не приветствуется, поэтому Гоар вела себя очень тихо и незаметно…
Я же глаз не могла оторвать от ее словно бы выточенного из белого камня личика. С идеально правильными чертами, с огромными черными глазами. Словно принцесса Будур из нашей сказки про Алладина, только еще более совершенная. Она рассказала мне во время «сеанса» о своем деле. По ее словам, она была совершенно невиновна, и теперь очень переживала за своих детей. У этой 27-летней хрупкой девочки было двое детей, причем старший сын – был уже подросток. Спустя какое-то время ее увезли на «Серпы», потом отправили обратно в Подмосковье, и как сложилась судьба этой девушки, я не знаю. Но ее удивительное лицо и хрупкая как веточка фигурка навсегда остались и в моей памяти, и в моей личной галерее.
Другая транзитница, с такой же восхитительной внешностью, – девочка Пирус из Дагестана. Ее, несмотря на ужасающее преступление, которое она совершила, – убийство и расчленение отца – тепло приветила старшая нашей камеры, так как та была ее землячка. А землячество в тюрьме считалось значимым фактором.
Пирус было лет двадцать с хвостиком. Удивительно красивое и тонкое личико. Еще больше, чем Гоар, похожая на царевну Будур. Хрупчайшее тело – у нее была серьезная анорексия на нервной почве, официально даже диагностированная. При этом вела себя Пирус свободно и открыто, не стесняясь рассказывала всем о деталях своего преступления, о том, какой «звездой интернета» она стала сразу же после ареста. Смеялась, танцевала и с радостью позировала мне несколько раз. Так у меня и появился один из ее портретов.
С «Серпов» Пирус вернулась несколько угнетенная. Ее признали вменяемой, чего ни она, ни мы не ожидали. Ведь у нее явно что-то сдвинулось по фазе. Пирус убила отца, который много лет мучил и насиловал сначала ее, потом принялся за ее младшую сестренку. И хотя то, что некогда полнокровную девушку почти сожрала анорексия – доказывало, что в ее голове какие-то поломки – врачи это проигнорировали. Пирус признали здоровой и отправили на родину. Дальше я слышала, что там ей вроде бы дали три года, но опять же это были всего лишь слухи, обсуждаемые в том контексте, что «…в Москве за такие убийства дают двузначные цифры, а в Дагестане – всего лишь три года!»
Однажды я попросила попозировать одну немного странную женщину, Ларису. Мне показались интересными ее глаза. «Странная», потому что она, несмотря на достаточно длительное пребывание в камере, оставалась дикой и настороженной, время от времени взрывающейся громкими истериками. Было ей за сорок, статья – какая-то пьяная поножовщина. Да-да, и нож опять же из «Пятерочки». Она держалась напряженно, главным делом из-за того, что заехала на «шестерку» после приговора, после домашнего ареста. Дали ей три года, а прокурор этот приговор решил обжаловать. И вот она как на иголках более полугода ждала апелляционного слушания. Когда я попросила Ларису позировать, она долго допрашивала меня: «А зачем, а для чего, а куда?» Но в итоге согласилась.
Она рассказала, что ее взрослый сын с ней не общается, и ее никто не поддерживает. Но самым удивительным было то, что Лариса тоже оказывается училась на художественном. И всю свою жизнь провела в среде художников. В какой ипостаси, я так и не поняла, но тут же воскликнула: «Ого! Так почему же ты не рисуешь?! Давай я тебе дам бумагу, карандаши! Рисуй!» Меня удивило, что тот, кто умеет рисовать, не пользуется своим талантом здесь, в этой удручающей обстановке. Ведь это так облегчает тюремное житье! Но Лариса отмахнулась: «Нет-нет! Я не хочу! Я не рисую!» «Ну ладно», – думаю. Однако после того, как я ее нарисовала и забрала этот портрет себе, как в самом начале мы и договорились, Лариса подошла ко мне с вопросом:
– А куда ты денешь этот портрет?
– Я же сказала, опубликую на своей страничке в соцсети…
– И это все увидят? Зачем? Не надо! Я не хочу!
– Ну хорошо, – я пожала плечами, и совершенно не стала спорить. Нет так нет. Это лишь один из сотен портретов. – Хочешь, я порву рисунок прямо на твоих глазах? Не проблема… Только ты подумай, вдруг ты для этого тут и оказалась, чтобы в итоге твой портрет оказался в моей галерее?..
Лариса подумала немного и сказала: «Ну хорошо, публикуй»… Я и опубликовала.
А на апелляции Ларисин приговор – три года колонии – остался в силе, и тогда она немного оттаяла. Стала улыбаться, стала выглядеть более расслабленной. И когда пришло время этапирования, вся камера скинулась и собрала ей необходимые вещи: сумку, продукты, предметы гигиены, одежду.
Ну а «вишенка на торт» прилетела к нам от этой Ларисы спустя пару месяцев. Когда пришел наш оперативник Артем, надзирающий за нашей камерой, и сообщил, что одна из наших бывших сокамерниц – а именно эта Лариса – накатала на СИЗО-6 жалобу. Как будто бы ее здесь, в данной камере, притесняли, мучили, чуть ли не били. Мы смотрим на Артема растерянно, а он не менее растерянно смотрит на нас: мол, что за фигня? Ведь за такие жалобы кто-то нехило дрючил сизошное начальство, а оно дрючило всех нижестоящих.
Артем раздал всем распечатанные бланки для объяснительных и вежливо попросил – именно попросил, так как формально к такому не принудишь – написать тех, кто помнит эту Ларису, как все было на самом деле. Девчонки, возмущенные таким неслыханным поклепом, конечно же, согласились. И написали, что никто никогда не притеснял гражданку такую-то, и вообще она сама была асоциальной и скандальной особой… В тот день Лариса, думаю, икала очень долго – столько «добрых» слов было сказано в ее адрес…
Вообще я не никогда не считала, сколько портретов в итоге я нарисовала в этой «большой» камере. Думаю, за все время около двухсот-трехсот. И я надеюсь, что моменты рисования этих вот портретов стали чем-то чудесным и существенным в общечеловеческом смысле. Ведь это были моменты, словно бы вырезанные из реального вольного мира и вклеенные в тюремную действительность.
Да и само умение рисовать – это разве не чудо?.. Я до сих пор не понимаю до конца, как и почему я пошла в своей жизни не путем художника, а свернула куда-то в сторону кинопродюсирования. С какого такого перепуга?.. До сих пор ломаю над этим голову, перебираю и анализирую свои поступки, события из жизни…
После получения диплома художника-аниматора я пошла во ВГИК. И вместо художественного факультета выбрала сценарно-киноведческий. Хотя конкурс и там, и там был одинаковым… Я хотела научиться писать, говорить, анализировать… Хотела получить полноценное гуманитарное образование. Такой был мотив. Потом пошла в продюсеры. Рисование окончательно было задвинуто на задворки. Художничала редко, нерегулярно. Для себя, друзей – в качестве развлечения или по необходимости. Если был нужен эскиз постера к фильму или раскадровка, или макет какой-нибудь брошюры…
Но вот я оказалась в тюрьме. И только здесь по-настоящему задумалась о своем истинном предназначении, да и о своей жизни в целом. Как и абсолютно всех людей, сюда попавших, меня стал терзать вопрос: «За что я тут?» «За что» – не в фактическом смысле, а в кармическом, судьбоносном…
Ты задаешь себе этот вопрос, варишься с ним какое-то время и начинаешь меняться… Происходит внутренняя трансформация, эдакий «фокус-покус», и тогда ты можешь сказать, что «тюрьма заставила меня переосмыслить свою жизнь». Разобрать эту свою жизнь и собрать заново в лучшем варианте… Вырасти, помудреть, подняться над собой. И в основе данного процесса как раз-таки и лежит эта эмоция, этот вопль души: «За что? Что я сделал не так?!»
Попав за решетку, я вдруг увидела свою жизнь словно бы со стороны. Ясно и четко. Как картину в рамочке. И что же я увидела?
У меня был талант, а я его закопала. Во время учебы на художника, да и в кино, я была окружена все-таки творцами. И как-то привыкла, что все вокруг умеют рисовать или писать. Что все творят и креативят. Типа – подумаешь, есть дар… а вот и нет! Дар – это действительно «дар», он не для всех. Начав рисовать в тюрьме, я будто заново увидела, что у меня-таки есть этот дар, что он реален. Я увидела реакцию «зрителей» на мое творчество. Благоговейно-восторженную. Ведь здесь ни один человек не мог такое делать! Здесь это было дано только мне. И этот вопиющий факт придал новый оттенок моей боли. Ведь если тебе был дан настоящий талант, то это действительно ответственность! У меня аж волосы зашевелились от ужаса: какого черта я делала всю свою жизнь! Да как я посмела взять свой талант и просто вот так закопать! Oh My God! Может, поэтому я здесь? Ведь сказано же, что «искусство мстит», что «талант мстит, и чем больше талант, тем страшнее месть»! Я им не пользовалась так, как должна была, и, может быть, я тут из-за этого?..
Мне, как и всякому человеку, была дана свобода воли, свобода выбора в этой жизни – распоряжайся этой свободой как захочешь, как душа пожелает. На свое полное усмотрение. А я оказалась слабой, глупой, ленивой. Я не справилась с этой свободой. Не распорядилась ею, как должна была. Потратила ее на пустое. «Я бросила рисовать» – такой вот простой ответ явился мне на вопрос «За что?» В этом-то и заключалось мое преступление, за которое я тут расплачивалась: «Я бросила рисовать…» «Не справилась со свободой, ну, значит, она тебе не нужна», – такое вот кармическое обвинение вдруг я услышала…
Когда я все это осознала, меня здорово припечатало. И пришло понимание, что мне обязательно надо рисовать, причем постоянно, чтобы наверстать упущенное! Чтобы вымолить себе прощение. Чтобы Небо меня простило и снова вернуло мне свободу, которой дальше я уж точно распоряжусь правильно!
Следом – другое осознание: так вот, оказывается, как резко и внезапно у человека можно отобрать все! В одну секунду! И ровно так же, внезапно, может быть отнята и жизнь в целом! Как писал Булгаков: «Да, человек смертен… Плохо то, что он иногда внезапно смертен».
Вот так вот ходишь по свету, тратишь свои годы непонятно на что, думаешь, что вот-вот, «с завтрашнего дня», займешься главным, заветным… А ведь завтрашнего дня вообще может не быть!
И я стала рисовать. Просто одержимо. Ежедневно, по много-много часов. Думала: «Ладно, я не знаю, когда я окажусь на свободе, да и вообще – доживу ли до нее». Ведь тюрьма – это место, где нет слово «завтра», так как с тобой здесь в любую минуту может случиться что угодно… Но я буду рисовать – здесь и сейчас. Наверстывая упущенные годы творческой немоты и смиренно надеясь, что Небо меня в конце концов простит и вернет мне мою свободу…
…С первых же дней пребывания в СИЗО меня очень «ломало» без телефона. Мне постоянно мерещился виброзвонок, рука рефлекторно лезла куда-нибудь в карман, под подушку – нащупать трубку. И такое творилось со многими. Но спустя время это, конечно же, прошло.
За такой длительный срок ты привыкаешь к тому, что у тебя нет телефона. К тому, что ты не можешь кому-то позвонить, написать, когда хочешь. Ты не можешь тут же получить ответ, не можешь в любой момент залезть в интернет и найти какую-то информацию, какую-то новость. Ты привыкаешь жить без соцсетей, без лайков, без лавины всяких разных постов и комментариев, без ленты новостей… И в итоге оказывается, что все это не особо-то тебе и нужно. Тебе нормально… Угнетает только то, что твоя коммуникация с близкими людьми растягивается на недели и месяцы! Ну что ж, ты должен принять эту данность и ценить каждую строчку каждого полученного письма. И каждую возможность коротенечко поговорить по телефону.
Мой первый телефонный разговор в СИЗО состоялся спустя почти полгода после моего ареста, когда меня все еще держали на спецблоке.
А случилось это так. Тамара имела около шестидесяти «разрешений» на официальные звонки. И просилась звонить так часто, как только могла – по несколько раз в неделю. Вот и в тот день, перед тем как нас вывели гулять, она выпросила у дежура Васи возможность сходить позвонить.
Гуляли только я и Тамара. И Вася поленился вести нас с прогулки сначала в камеру, а потом снова вести Тамару на звонки. Он вообще не был трудоголиком. Поэтому он тупо повел нас в отсек с телефонными автоматами, где оставил одних, пообещав вернуться минут через двадцать.
Тамара очень обрадовалась такому раскладу. Обычно дежур стоит и наблюдает за звонками. Чтобы заключенный мог набрать только одному собеседнику, причем на разрешенный номер, хотя за набираемыми цифрами никто особо не следил. Но когда тебя вот так вот запирали в комнате с телефонными автоматами, можно было звонить кому угодно и сколько угодно – лишь бы хватило денег на карточке.
Тамара поговорила с мамой, потом с подругой, а потом спрашивает: «Люд, а ты не хочешь поговорить с кем-нибудь? Давай, у меня есть лишняя карточка!»
Я недоумевающе смотрю на Тамару. От мысли, что я сейчас услышу чей-то родной голос из наружного мира, у меня даже закружилась голова. Ох!.. Но кому же позвонить? Набираю Арчи. Недоступен. Растерянно смотрю на Тамару. Она подбадривает меня: «Давай, звони еще кому-нибудь! Быстрее, не тяни!»
Я набираю номер Андрея:
– Алло, привет, это я…
– …Ого! Привет! Ничего себе! Как ты там? Как здоровье?
– Да нормально… Здоровье в порядке…
– Ну молодец, что смогла позвонить! У тебя появился телефон? Не могу понять, что за номер?
– Нет! Ты что?! Какой телефон! Я же сижу на спецблоке!
– А как тогда…
– Ой, все, больше не могу говорить! Пока! – краем глаза я вижу возвращающегося Васю и едва успеваю повесить трубку.
Весь обратный путь на спецы мое сердце колотилось так, что я думала Вася точно должен его слышать! Остаток дня я провела в состоянии полной прострации… Этот секундный разговор с близким человеком стал для меня настоящим шоком. Ведь к тому моменту я столько месяцев сидела в абсолютной изоляции! Письма в то время приходили очень редко, а потом и совсем куда-то пропали. Марк тоже не приходил – был поглощен «делом Немцова», да и повода особого не было. И все лето я провела, запертая на спецблоке, в каком-то беспросветном вакууме, в жутчайшем одиночестве. С ощущением, что весь внешний мир, все мои родные, все мои друзья куда-то исчезли. Их нет! Есть только эта камера, прогулочный дворик и душевая. Вот три места, где я стабильно пребывала. А вокруг меня – только мои соседки по камере и несколько дежуров, нас охраняющих. Я настолько отвыкла от всех остальных людей, настолько одичала, что меня потряс не то чтобы голос близкого человека, а сам факт существования еще какого-то человека где-то там – вне этого крошечного мирка спецблока.
Это был показательный пример того, как разрушительно действует такая полная изоляция от внешнего мира, от людского потока, от каких-либо перемен. Как губительна для психики подобная консервация в микроскопической камере. Как легко от такого человек может спятить! Да, я вовсю старалась держаться. Но уже чувствовала, что еще немного и у меня все-таки поедет крыша…
Ну а когда меня перевели наконец в большую камеру и у меня появилась возможность быстренько звонить с нелегальных трубок, то это стало огромным облегчением – иметь вот такую моментальную аудиосвязь с внешним миром.
Телефоны доставались из разных укромных мест после отбоя, после 22:00, и на звонки всегда формировалась очередь. Иногда приходилось ждать до полуночи, чтобы тебя наконец позвали «на звонок». И разрешалось поговорить лишь несколько минут. Я с трепетом относилась к каждому такому звонку и очень ценила эту возможность. И хорошенько продумывала – аж за несколько дней – кому звонить и о чем говорить на этот раз. К тому времени я уже примирилась с отсутствием частых коммуникаций с близкими. И поэтому старалась говорить по телефону только про самое необходимое, насущное. Длительная изоляция на спецблоке приучила меня к тому, что каждая возможность поговорить с близкими – это что-то драгоценное. Это настоящее событие!
Да и само пребывание в СИЗО очень скоро дало понять, как, на самом деле, ценно – иметь возможность пообщаться с близким человеком в любой момент! Увидеть его, обнять, взять хотя бы за руку… Ведь пока ты в тюрьме, ты всего этого лишен. И в письмах я постоянно напоминала всем своим друзьям: «Цените возможность обнять своих близких! Возможность разговаривать с ними, смотреть в глаза!» Я-то раньше этого совсем не ценила. Никогда… И отсюда, из тюрьмы, мне представлялось невероятным, что можно хоть как-то злиться на своих любимых людей. Как-то раздражаться на них, ворчать, ругаться. Нет! Пусть делают и говорят что угодно – лишь бы были рядом!
Надо сказать, что очень многие женщины начинали испытывать похожие чувства. Мы не раз говорили про то, какой ерундой теперь кажутся старые домашние обиды и ссоры – из-за каких-то сущих пустяков. «…Да разбрасывает он носки, не закрывает зубную пасту – да и ладно! Какая это чепуха! Да на здоровье!»
Для меня основной связью с миром стали все же письма. В общем и целом, писало мне не так много людей, но несколько человек делали это стабильно, и это меня очень поддерживало.
Написание писем – давно забытый навык – стало достаточно регулярным для меня занятием, занимающим приличное время. Я писала очень длинные письма сыну и маме, письма покороче – друзьям. Поначалу писала черновики, потом переписывала начисто – особенно так называемые электронные письма.
Да, помимо обычных писем в конвертах с марками, современная тюремная система предлагала вариант электронной связи. Но тут для начала твои близкие должны были зарегистрироваться на сайте неких ФСИН-услуг и оттуда оплатить возможность написать такое электронное письмо. После чего на бумаге А4 можно было написать текст, указать номер оплаченного письма, электронный адрес человека, которому посылаешь, и тогда твой респондент спустя какое-то время получал скан этого листа. Не факт, конечно, что такое письмо не попадет в папку «спам». Или человек, набирающий электронный адрес, не сделает ошибку. Но такие письма все же более-менее доходили. И я даже стала рисовать там черно-белые картинки. Ведь в правилах не указано, что ты должен именно писать, а не рисовать.
С воли тоже могли присылать электронные письма, и они приносились в камеру в распечатанном виде. Это было и проще и привычнее: не надо заморачиваться с конвертами, марками и поисками оффлайн почтовых ящиков. Удобной опцией было то, что к такому электронному письму можно было приложить оплаченный ответ. Заключенный получал его в виде бланка со штрихкодом. И это давало дополнительную гарантию, что письмо из СИЗО не потеряется среди спама и дойдет до адресата. Минус был только в том, что весь свой текст надо было втиснуть на лист А4. Поэтому я и писала черновики, чтобы если что вычеркнуть совсем ненужные вещи.
Момент получения писем был одним из самых ярких и радостных в серых тюремных буднях. Письма доставляли через день – три раза в неделю, и ты начинал реагировать на приход «почтальона», как собака Павлова. И, не получив ни одного письма, впадал в жуткую фрустрацию. Поначалу я совсем не получала писем. И с грустной завистью смотрела, как Тамаре, к примеру, приходит по пять-шесть писем за раз. В первые месяцы мои друзья пребывали в настоящем шоке от произошедшего. Они все надеялись, что меня вот-вот выпустят. И все не понимали, как со мной связаться, как мне написать? Арчи тоже долго не мог разобраться со ФСИН-почтой, а бумажные письма приходили от него редко. Мама поначалу вообще была не в курсе того, куда я попала. Она жила в другом городе, в интернете не сидела и ничего о моем аресте не слышала. А когда приезжала в Москву, внук говорил, что я «уехала на съемки». Ведь он тоже был уверен, что меня вот-вот выпустят, и не хотел «волновать бабулю». Я поначалу была с этим согласна. Зачем тревожить пожилого человека? Разволнуется, распереживается, и мало ли что… Но мне все же было очень тяжело, что я никак не могу поговорить с мамой, не могу ей написать. И это добавляло мне немало страданий…
А спустя полгода, когда мой срок содержания под стражей продлили уже до девяти месяцев, и Марк безапелляционно объявил, что, к сожалению, теперь меня совершенно точно не выпустят и что теперь моя судьба изменится только после вынесения приговора, – я убедила Арчи поговорить с бабушкой. И все ей открыть. Потому что поняла, что ситуация становится все более неопределенной. А возможность поговорить с родной мамой – хотя бы сейчас – нельзя упускать! Пусть хотя бы через письма – это все же возможность! И я жаждала получить эту возможность…
К счастью, моя мама проявила в тот жуткий момент все свои самые стоические качества. И сумела выдержать и эту новость, и всю мою неволю, длящуюся два с лишним года. Она начала писать мне почти каждую неделю, вкладывая в конверт пустой конвертик с маркой, чтобы я тут же без проблем могла ей ответить. Да, в итоге, больше всего писем у меня накопилось от мамы. Написанных на бумаге, крупным четким почерком, где она рассказывала о каких-то житейских «стариковских» делах. Это нехитрое повествование меня очень успокаивало и давало ощущение жизненной опоры.
Я же в каждом письме молила ее держаться и не волноваться. Писала о том, как она мне нужна, как я ее люблю! Писала все те слова, которые я уже очень давно перестала ей говорить в реальной жизни. Наше с мамой общение до СИЗО свелось к очень скудным встречам. По паре раз в год, когда она приезжала к нам в гости. Мы крайне редко созванивались, говорили мало и кратко. Так вот как-то незаметно и постепенно сложилось… А, оказавшись в изоляторе, я вдруг ясно поняла, как же это все было неправильно! Просто преступно! Иметь возможность пообщаться с самым родным человеком на земле и не делать этого! Почему так? Ведь ты точно знаешь, что любишь этого человека бесконечно и безусловно! Но привыкаешь не разговаривать и не видеться с ним…
Я старалась гнать эти мысли, потому что как только в голове возникало слово «мама», к горлу подступал ком, и я была готова разрыдаться! И когда у меня появилась возможность переписываться с мамой, чтение ее первых писем и процесс написания ответов – все это неизбежно сопровождалось глазами на мокром месте. Тут я ничего поделать не могла… Потом слезы постепенно исчезли. Я увидела, что мама стойко переносит это испытание, что она держится ради меня и делает все, чтобы меня дождаться. Занимается спортом, здоровьем, старается не нервничать, не пить всякие дурацкие таблетки. И тогда осталась только радость – от понимания, что мама все равно мыслями всегда рядом со мной, думает обо мне, заботится. Все-таки безусловная материнская любовь – это величайший дар для каждого человека. В переписке мы наверстали все упущенное за последние годы нашего с ней отдаления друг от друга…
И когда я вышла на свободу, мы с мамой продолжили активно общаться. Стали созваниваться каждый день, ровно в восемь вечера, и разговаривать – иногда по часу. Это стало нашим неизменным ритуалом. И я с огромным удовольствием обсуждаю с ней любые темы, незначительные по сути. Просто повседневные заботы, рецепты, телепередачи, погоду. Да все что угодно! Но вся эта милая чепуха для меня очень значима. И когда меня спрашивают: «Что изменилось в твоей жизни после тюрьмы?» – я могу точно сказать, что, во-первых, изменились отношения с моей мамой. Меня словно заставили проснуться, крикнув в самое ухо: «Эй! Очнись! У тебя есть потрясающая мама, которая любит тебя больше жизни! Цени это!» И я научилась ценить это и каждый день говорить ей, что я ее люблю и что она мне очень нужна…
И, конечно же, меня очень поддерживала моя однокурсница по ВГИКу Маша Заславская. Потрясающая девушка – умница и красавица. В институте и после него мы не были особо близки. И вдруг она показывает себя самым верным и внимательным другом. Она мне пишет, я ей отвечаю. И она не прекращает писать и дальше, как сделали многие после пары отправленных мне писем. Более того – чем дольше мы переписывались, тем интереснее становилось это делать – и мне, и ей. Она писала мне, как вся ее семья – люди, с которыми я даже не знакома, переживают за меня. Она заказывала мне необходимые товары из магазина, она регулярнейше поставляла мне книги из «Озона». Она делала все эти крайне важные для меня вещи – постоянно и неизменно. И я знаю, что именно в ее постоянности и заключался настоящий подвиг. Подвиг, который полностью оценить просто невозможно…
Я никогда не досадовала на тех, кто прислал мне пару писем и пропал. Или на тех, кто мне вообще не писал. Боже упаси! Возвращаясь мыслями к «вольной» жизни, я понимала, что там катастрофически ни на что не хватает времени. Даже электронное письмо написать некогда! И это нормально и понятно. Другой ритм, другая плотность событий, это во-первых. А во-вторых, я понимала, что обычному человеку очень тяжело и очень страшно взять и ввязаться в «тюремные коммуникации». Я знала это по себе.
Незадолго до ареста на одном из собраний нашего сценарного клуба «Диктатура» мы заговорили о режиссере Олеге Сенцове[6], который тогда находился в самом начале своего долгого заключения. И постановили – раз он наш коллега по цеху, раз он киношник, нужно «заочно» принять его в члены нашего клуба! Написать ему, съездить к нему в колонию, как-то поддержать. И лично мне было поручено написать ему письмо. Я разыскала на просторах интернета его сестру, написала ей о клубе, о предложении стать его членом. И сестра Сенцова ответила мне: «Напишите Олегу письмо сами, это его обрадует…»
Ну так вот. Я ведь так и не написала Сенцову этого письма! Как только я начинала думать о том, что мне нужно будет послать куда-то в эту страшную систему письмо, «засветить» там свои личные данные – у меня внутри все замирало от какого-то первобытного ужаса. Ничем не объяснимого. И я ничего не могла поделать. Все тянула и тянула с этим делом.
Конечно, если бы на следующем собрании нашего клуба я получила бы нагоняй за прокрастинацию – наверное, я подсознательно ждала этого «волшебного пенделя» – я бы собралась с духом. И написала бы Сенцову. Но тут меня арестовали, и я оказалась по другую сторону барьера…
…Из СИЗО я стойко писала всем, кто мог бы порадоваться моим письмам, даже не надеясь получать ответы. Я посылала письма, рисунки – с единственной мыслью – напомнить людям, что я еще существую на этом свете. Что я еще жива: «Люди, ау! Не забывайте меня!» Я написала электронные письма нескольким своим очень старым знакомым – тем, чьи мейлы помнила наизусть. Кто-то откликнулся, предложил помощь, и меня это здорово подбодрило.
Я безоговорочно радовалась каждой полученной весточке – ото всех, кто мне писал. Особенно трогало, когда получала письма от людей, с которыми даже не была знакома. Каждое письмо – бумажное ли, электронное ли – было на вес золота, и я бережно хранила их – все до единого!
И в минуты тюремного отчаяния, в минуты, когда было так тяжело физически, что хотелось кричать и плакать от усталости, невыносимого напряжения, недосыпа, я напоминала себе, что есть люди, пусть их и немного, которые меня ждут, которые меня поддерживают, которые верят в меня и которые мне пишут! И я продолжала держаться, в том числе ради них…
Так сложилось, что для меня эти письма и люди, которые их писали, были на протяжении всего времени более реальными и настоящими, чем те, кто меня окружал. Во-первых, потому что письма были незримым мостом, связывающим меня со свободой, с тем миром, куда я была устремлена всеми фибрами своей души.
Но вторая, более существенная причина моей отчужденности от тюремных людей заключалась в том, что мои первые соседи вели себя так, что у меня навсегда отпало малейшее желание заводить здесь какие-либо отношения.
Конечно же, в первые дни, в состоянии дичайшего стресса, мне хотелось броситься прямо в объятья этих новых знакомых. В поисках утешения и дружбы. Мне так хотелось выплакаться, подбодриться, найти опору в этих людях. Находящихся в том же положении и способных понять мои страдания. И если бы они меня не оттолкнули тогда, если бы встретили мои первые душевные порывы с теплом и сердечностью, моя история в тюрьме сложилась бы по-другому.
Но все пошло как пошло. Буквально на второй день пребывания в 120-й я почувствовала, что изначальный всплеск благожелательности к моей персоне схлынул. И на меня надвигается волна враждебности. Отчужденности. Как раз в те дни, когда я больше всего нуждалась в поддержке. Вокруг меня воцарилась ледяная зона, и мое «замороженное сердце Кая» застыло уже окончательно. И когда я попала уже в большую камеру, где были совершенно другие люди, среди них – очень теплые, дружелюбные, забавные, интересные, я так и не смогла переломить себя и сблизиться хоть с кем-то… Только лишь с парой человек получалось общаться более-менее…
Я заперла свое сердце на гигантский замок, отослала ключ подальше на волю и стала следовать тут только голосу разума. А разум же говорил, что люди, ставшие моими соседями, находятся рядом со мной по принуждению. Тогда получается, что и дружба с кем-то внутри этих стен тоже по принуждению. Ведь мы друг друга не выбираем, нас соединяют насильно. А вот окажись мы на воле – заговорим ли мы вообще? Вопрос. Так что нужно посмотреть, что с нами будет на воле. И я была готова подождать, чтобы посмотреть…
Ну а вообще жизнь с тюремными людьми стала настоящим квестом, на прохождение которого мне понадобилось около года. Думаю, этот путь проходил каждый, кто попадал в СИЗО. Человек зашвыривался в камеру в крайне стрессовом состоянии. Потом проходили дни. Он вступал в коммуникации с одними, потом уже с другими, приходящими следом. И каждый новый контакт строился уже с учетом предыдущего. С учетом ошибок и достижений. Все как в жизни, только в безумно концентрированной форме. Ведь контакт с окружающими был непрерывным. Ты живешь с одними и теми же людьми день и ночь. Они круглосуточно находятся в сантиметрах от тебя. И каждый твой взмах ресниц является частью коммуникации.
Обычно человек осваивается в тюрьме за пару месяцев, а затем – он уже как рыба в воде. Правила игры понятны, и только успевай отрабатывать их на постоянно сменяющихся игроках.
Моя адаптация несколько подрастянулась. Ведь я на очень долгое время была буквально замурована с одними и теми же людьми, словно в затонувшей подводной лодке. Состав камеры на спецах менялся очень и очень редко. За семь месяцев к нам завели только трех новичков и появление каждого из них было масштабнейшим событием, меняющим абсолютно все. А в большой камере, если вычислить среднее арифметическое, новички заводились в камеру через каждые три-четыре дня. То есть человеческий трафик был колоссальным. И если захотеть, ты мог корректировать свое поведение с каждым новоприбывшим в нужную тебе сторону. Твои коммуникации становились все более и более эффективными. И пусть это звучит как-то сухо и механически, но по сути так все и происходило. Я это видела на множестве живых наглядных примеров. Человек заходил в камеру одним, начинал общаться в одной манере, а через какое-то время он менялся просто кардинально!
У меня же такой возможности не было. Какой «испуганной зайкой» я «заехала» в 120-ю камеру, таковой в ней и оставалась. Правильно это было или нет – я не знаю. Может, мне нужно было меняться, становится более хищной, «показывать зубы», но я не могла. Я просто была такой, какой была. И очень от этого страдала…
Мои первые ощущения от общения с сокамерницами на спецблоке были весьма удручающими. Как ни старалась я быть приветливой, услужливой и покорной, все равно всеми фибрами души чувствовала исходящую от них крайнюю неприязнь. «Почему? Что я делаю не так? Надо стараться больше!» – крутилось у меня в голове. Меня понесло по привычной с юности колее. Если мною были недовольны, я начинала искать всяческие изъяны в самой себе. Начинала винить во всех грехах именно себя. А главное, в том, что я недостаточно идеальна. Когда ты живешь в этой схеме десятилетиями, очень сложно перестать ей следовать. Особенно в крышесносящих обстоятельствах. Особенно когда действуешь «от первого лица», «здесь и сейчас», а не анализируешь это постфактум под кофеек и завернувшись в уютный пледик.
И оказавшись в 120-й, встретив волну презрения со стороны моих соседей, я моментально впала в убежденность, что я никчемный человек, грязнуля, неряха, неумеха. И вообще, в подметки не гожусь этим мега-женщинам. Ни доброго слова поддержки, ни улыбки, ни сочувственного взгляда – ничего. А ведь все это очень нужно, если ты попадаешь в такую ситуацию. И все это возможно – даже в тюремных условиях – ведь потом я в этом убедилась!
И хотя меня не били, не орали на меня во все горло, не швыряли в меня предметами, все же ежесекундно происходил некий психологический абьюз, состоящий из взглядов, перешептываний за спиной, иногда игнорирования и молчания, иногда упреков и нареканий. Единственная, кто вела себя более-менее приветливо, пусть и редко, и деланно-фальшиво – это Тамара Репина. Да, я очень хотела верить, что она и правда ко мне добра, но слыша обрывки ее слов, сказанные обо мне за глаза, – всякий раз словно ошпаривалась кипятком.
Как-то раз, после отбоя, я лежала с закрытыми глазами на своем спальном месте, изо всех сил стараясь уснуть. А мои соседки в это время сидели и вовсю болтали – так происходило почти всякий раз после того, как гасили общий свет. Я услышала, как разговор в очередной раз зашел обо мне. И вдруг Тамара под всеобщий громкий хохот предложила «выбить ножки» моей раскладушки, чтобы я упала. Вот прямо в тот момент – пока я «сплю». Услышав это, я аж задрожала от ужаса. К счастью, они тут же отмели эту идею, хотя долго еще со смехом обсуждали, что бы было дальше – упади моя раскладушка? Конечно же, ничего бы страшного не произошло. Ну подумаешь – свалилась бы на пол! Ничего бы не сломала, не разбилась бы – не стеклянная… Но в тот момент я почувствовала себя такой беззащитной! Я и так в тюрьме! А тут выясняется, что меня в любую минуту могут начать третировать еще и физически. Ты лежишь ночью на раскладушке – в одном помещении с посторонними людьми… И это, поверьте, реальное испытание! Чувство, что ты словно распятая лягушка на столе лаборанта, и он может сделать с тобой что угодно, пока ты спишь…
Все это сильно меня тряхануло. И после этого мне стали сниться настоящие кошмары. Будто я лежу на раскладушке, на меня набрасываются мои соседки, начинают душить. А я кричу и не могу пошевелиться. Я реально кричала и просыпалась по ночам от своего же крика. И мои соседки просыпались. И, блин, упрекали меня за эти ночные крики… И это было какой-то кафкианский замкнутый круг!..
А самое удручающее, что и по сей день – на свободе – я по-прежнему кричу во сне. Хотя уже и не просыпаюсь от своих криков. Та ситуация видимо надолго меня надломила…
Примерно за пару дней я выучила, как зовут моих новых соседок, у кого какие статьи, кто сколько времени тут находится. И у кого какой статус…
Тамара Репина считалась негласной старшей камеры. Маленького роста, полная, в роговых очках, с длинными волосами ниже пояса. Ей было около пятидесяти лет. Но выглядела она гораздо младше своего паспортного возраста. В первую очередь за счет гладкого круглого лица. И еще, наверное, потому что говорила она, в основном, тоненьким девчачьим голосочком. На самом деле Тамара обладала способностью говорить очень разными голосами: низким, высоким, даже каким-то детским. И с разными людьми в разных ситуациях она использовала разные тональности. Поначалу это казалось странным, но потом я привыкла. Как-то я пошутила, что ей нужно озвучивать мультики, и Тамара, ухватившись за эту мысль, добавила в свою «палитру» голос «Пятачка», «Совы» и прочих героев мультяшек.
Но несмотря на свою моложавость, Тамара смотрелась настоящей ретро-дамочкой. Эдакая героиня фильма «Афоня», просто потому что она одевалась в стиле 70-х. В отличие от большинства тюремных обитателей она носила легкие цветастые халаты, тогда как все предпочитали ходить в спортивных костюмах. Треники, олимпийка, а на ногах – сланцы-вьетнамки, попросту «лягушки», надетые поверх носков – это была негласная сизошная мода. Тюремный шик. Я больше, кстати, нигде не видела, чтобы наши люди, причем массово, носили эти вьетнамки. И не в бане или на пляже. И не на голые ноги, а именно с носками. И зимой, и летом. А вот Тамара как раз могла ходить практически в любую погоду с голыми ногами – в одних шлепанцах. Тогда как я в иные моменты готова была спать чуть ли не в зимних сапогах – настолько в камере бывало холодно.
На тот момент мне казалось невероятным, что Тамара сидит на «шестерке» уже более двух лет – срок этот представлялся огромнейшим. Она была настоящим «старосидом» – так называли тех, кто задержался здесь на долгие годы. До тюрьмы она работала в некоем колл-центре, предлагающем услуги экстрасенсов. И их арестовали практически целым офисом. В нескольких камерах «Печатников» были рассажены остальные подельницы Тамары. Им вменяли 159-ю статью – «мошенничество», а также 210-ю – «организация преступного сообщества», как оказалось самую жуткую статью нашего уголовного кодекса. Если эта статья шла как довесок к какой-либо «экономической» статье, то считай – дело «швах!» Во-первых, из-за данной статьи человека можно было держать в СИЗО на стадии следствия сколько угодно. Люди и сидели тут по пять, шесть, даже семь лет. Тогда как по остальным статьям срок следствия все же был ограничен восемнадцатью месяцами. К тому же если по просто мошенничеству можно было отделаться «условным» наказанием, то по 210-й – срок шел от пяти лет. Это если первая часть статьи. А если вторая часть, то от 12 лет. У Тамары и всех ее подельниц как раз была вторая часть. И я очень даже понимала, как их потряхивало под этим «дамокловым мечом».
Надо сказать, что под таким «дамокловым мечом» жило большинство обитателей тяжелостатейных камер. Под жуткой угрозой огромных «двузначных» сроков. Все испытывали этот перманентный стресс. Тяжелостатейники буквально излучали животный страх и нечеловеческое напряжение. И мне это вовсе не мерещилось. Когда я встречала заключенных из легкостатейных камер, различие в «аурах» бросалось в глаза особенно резко. Легкостатейниц ожидали небольшие сроки – от нуля до трех лет. Очень многие из них выходили из зала суда на приговоре – «за отсиженное». Я видела, что легкостатейники смеялись, беззаботно болтали, строили планы на ближайшее будущее – на воле. Они знали, что больше, скажем, года или трех им не дадут, и могли ориентироваться на эту веху. Тогда как тяжелостатейники были бы рады получить эти три года. И это было бы большим счастьем для них! Но в большинстве случаев срок за «тяжкие статьи» крутился около пресловутой «десятки». О каких планах на будущее тогда могла идти речь? В глубине души человек понимал, что жизнь его кончена. Потому что десять лет зоны прикончат любую женщину. Даже если она и выживет, уйдут и молодость, и здоровье, и красота…
Думать об этом было жутко. И Тамара, конечно, думала. Но играла в то, что ее история закончится хорошо. Перекатывалась по камере хохочущим колобочком, готовя с утра до вечера всевозможные тюремные блюда. Готовить и поглощать еду было ее настоящей отрадой. И именно в ее исполнении меня поразил гений человеческой изворотливости, находящий в тюрьме совершенно неожиданные применения продуктам и предметам обихода. Используя пластиковый контейнер для слесарных инструментов, майонезные литровые ведра и кипятильник, Тамара пыталась готовить все на свете – начиная от типа «борщей» и «солянок» до псевдосметанных тортиков и тирамису. Поначалу для меня это было удивительно. Но потом я привыкла – многие женщины в тюрьме кулинарили, это была обыденность.
Однако я все же никак не могла понять: как можно испытывать хоть какое-то желание готовить, не имея нормальной плиты и посуды? В этих оплавленных и побуревших от многочисленных варок пластиковых емкостях? Это напоминало детские игры в песочнице, когда водичка в консервной банке становилась супом, а комок мокрого песка – пирожком. Но тут это все было по-настоящему, люди готовили и ели эту непонятную еду. Фактически из той же песочной консервной банки. Часами варили свеклу и морковь с помощью кипятильника. Закидывали в воду картошку, выловленную из хозовского супа, консервы из «судового пайка», куски колбас, сосисок из передач, кетчуп, майонез – все, что подворачивалось под руку. Все это опять же часами вываривалось в майонезных ведерках. И мало того, что это варево представляло собой крайне неаппетитное зрелище, но к тому же – оно дико воняло. И этим острым запахом пропитывалось все вокруг: вещи, волосы, постель. Но женщины поглощали эти блюда с непостижимым удовольствием!
Максимумом же моей тюремной готовки было заваривание овсянки или гречки кипятком – и так на протяжении всего срока. Я очень сильно соскучилась по нормальной еде: супам, вторым блюдам и чему-то такому существенному. Но так и не смогла переступить через себя и отведать подобный тюремный «деликатес». Видимо, для этого мне нужно было пройти через более длительный голод…
Тамара и не отрицала, что еда – это ее любимое занятие. И когда Фаина ругала ее за то, что она слишком много ест, хотя типа собиралась худеть, Тамара говорила: «Ну да, я люблю вкусно поесть… Ну и что?» Действительно, ну и что? Для нее готовка и поглощение этой еды были реальным утешением. Здесь каждый пытался справиться со стрессом своим собственным способом. И данный способ являлся не самым плохим…
Ну и в первый же вечер мне представилась возможность понаблюдать, в чем еще Тамара находит себе утешение. Незадолго до отбоя она налила в небольшой пластиковый тазик горячей воды, опустила туда ноги, сняла свой халат, прикрыла свою пышную грудь полотенцем. Позади нее пристроилась соседка Света и начала массировать ей шею, плечи, спину, втирая в кожу ароматный крем. Тамара потом объяснила, что у нее «проблема с больной шеей» и она не может спокойно заснуть без такой терапии. Но на самом деле, я думаю, что Тамара просто-напросто тупо кайфовала от массажа. Ведь это действительно очень приятная процедура, которая снимает любое напряжение – и физическое, и нервное. Я потом наблюдала подобные сцены в другой камере. Вдруг появлялась некая «массажистка», вдруг начинались сеансы массажа. Причем достаточно короткие сеансы – три-пять минут. Так как «телесные» контакты между заключенными вообще-то запрещены. Если за этим делом застукают, легко могут поставить «розовую полосу» за «лесбийские отношения».
Но в случае с Тамарой сеансы массажа происходили не только ежедневно, но и достаточно протяженно – минут по тридцать-сорок. Дежура почему-то закрывали на это глаза. Что было странно…
Все это длилось до тех пор, пока Свету не перевели в другую камеру. Тамара попыталась рекрутировать на должность «массажистки» еще кого-либо, но никто не соглашался. В итоге она какое-то время поныла, похныкала: «Ой, шея болит, хвост отваливается». И… успокоилась.
Понятно, что дело было не в шее, а, скорее, в тоске по тактильным контактам. Тамара буквально вцеплялась в любую возможность получить от своих соседок какие-либо «услуги», связанные с прикосновениями. Кого-то просила причесать ее длинные волосы, кого-то – накрасить ей лицо. Уверена, что это были лишь подсознательные поползновения, никакого намеренного «лесбийства». И Тамара, да и все вокруг меня, были настолько гетеросексуальными женщинами, что это висело в воздухе. Отсюда, возможно, и возникала та напряженная враждебность, излучаемая нормальными женщинами в этом тюремном мире, лишенном мужчин. Если ты женщина, то как ни пытайся быть милой и хорошей с другой женщиной, та невольно будет испытывать к тебе неприязнь. Только за то, что ты не мужчина…
Чувствовалось, что Тамаре очень не хватает этого мужского мира, полноценной бабьей жизни. Ее женское естество устремлялось навстречу каждым «штанам», возникавшим поблизости. Будь то заключенный, человек в форме или хозник. Оперативник, следак или адвокат… При виде мужчины Тамара резко менялась: начинала кокетничать, хихикать, говорить тоненьким голосочком. Она ярко красилась, распускала свои длинные волосы перед выходом на проверку: «Как же – ведь там будут мужчины!» Летом носила высокие неудобные каблуки, яркие короткие платья с разрезами и при каждом удобном случае старалась «оголить» свое крутое белое бедрышко.
Мне все это било по глазам особенно резко, так как мои-то эмоции были противоположными. Мне хотелось спрятаться от любых глаз, тем более – этих «псевдомужских». Завернуться в кокон, в бесформенный балахон – лишь бы никто не смотрел – ни мужчины, ни женщины. Я не хотела ощущать это липкое разглядывание моего тела – что неизбежно, если ты ходишь полуголой или в обтягивающем. Поэтому до самого конца я носила в СИЗО свободные спортивные вещи и только так чувствовала себя защищенной.
Поэтому на первый сеанс массажа Тамары я внутренне разинула рот и еще долго его не закрывала. По окончании сеанса Тамара достала свои многочисленные пахучие кремы и медленно-медленно стала натирать себе голую грудь, ноги, руки, живот… «Я так релаксирую, – оправдывалась Тамара, в ответ на насмешливые подколки Фаины. – Ну и чем еще тут заниматься, если не уходом за собой?»
У Тамары на тот момент было штук шесть-семь сумок и баулов, и половину вещей составляли различные кремы, шампуни, лосьоны и прочая косметика. У нее еще не заканчивались одни средства, а она все получала и получала новые. И не раз во время обыска дежурки, натыкаясь на залежи кремов, помад и средств для волос, изумлялись: «Ну куда столько-то?!»
Иногда зацикленность на косметике приобретала у Тамары забавные формы. Однажды ей принесли передачу, а в списке переданных вещей была вычеркнута некая маска для волос. Сначала Тамара просто расстроилась: «Блин, опять неудачная смена! В прошлый раз пропустили, а теперь – нет!» Но когда она пошла на звонки, поговорила с мамой, то выяснила, что маску вроде бы приняли.
Тамара стала возмущаться: «Украли! У меня украли маску!» И стала писать заявления о пропаже этой маски начальнику СИЗО и его заместителям. День за днем. На утренних проверках стала жаловаться всем сотрудникам, которые только попадались, в числе которых иногда попадался и сам начальник. Услышав, о чем идет речь, эти мужчины в форме изумленно таращились: «Что? Какая маска? Это что вообще такое?» Когда заключенные устраивают бучу из-за лекарства, чайника, удлинителя и чего-то другого действительно нужного – это понятно. А тут – совсем ерунда, какая-то маска для волос. Это что – жесткий троллинг?..
Но был регламент, и на жалобы заключенного необходимо было реагировать. И неважно, что предмет жалобы такой нелепый. Поэтому примерно через два месяца Тамаре наконец принесли какую-то маску для волос. Которую заставили купить сотрудника, принимавшего ту злополучную передачу. Маска была не та, намного дешевле и хуже. Но Тамара была удовлетворена. Да и мы тоже! Потому что воровство из наших передач было делом обыденным. Просто не всегда доказуемым, как в случае с маской. Из мешков с орехами, конфетами, яблоками и прочей сыпучестью недоказуемо исчезали существенные граммы. Дорогие кремы менялись на дешевые, хороший шоколад – на суррогат и так далее. Поэтому, когда Тамара так разоралась по поводу этой маски, она все сделала правильно. Так она словно бы замаркировала свои передачи: «Не трожь, убьет!»
Сознательно или бессознательно Тамара копила свои запасы косметики – я не знаю. Но вскоре я увидела, что это было не так уж и глупо. «Куда столько?» – «Да на всякий случай!» «На всякий случай» и «про запас» – в тюрьме это были очень весомые мотивы. Мало ли что случится? А случалось всякое, даже самое абсурдное.
Вдруг внезапно из списка разрешенных вещей для передач убирают все кремы, лосьоны и шампуни. И разрешаются только покупки во фсиновском интернет-магазине. А там продается лишь продукция «Чистой линии». Мы, конечно, шутим, что «амбассадором “Чистой линии”, помимо Полины Гагариной, стало женское СИЗО № 6». Но страшно злимся. Тамара напряженно подсчитывает, на сколько месяцев хватит ее собственных запасов. Надолго. Но что делать остальным? Ведь на «шестерке» более тысячи женщин!
И вот в интернет-магазине раскупается вся продукция «Чистой линии». «На всякий случай». На начальство, в ОНК – сыпется лавина письменных жалоб: «Как можно в женском изоляторе запретить передачи кремов, шампуней и прочего?.. А если не у всех есть возможность отовариваться в интернет-магазине?.. Что тогда делать?» Становится очевидным, что нововведение это крайне дурацкое. И через пару месяцев все возвращается на круги своя.
Далее очередной начальник СИЗО в рамках метения «новой метлой» вдруг вводит запрет на декоративную косметику. То есть запрещаются всяческие помады, тени, румяна и так далее. И это в женской тюрьме! Большая часть обитательниц которой не прекращают красить губы и ресницы по утрам. И тут декоративную косметику перестают принимать в передачах. Дается приказ изымать ее при обысках в камерах. Отслеживается, чтобы женщины вообще не красились. Но, к счастью, большинство сотрудников понимали маразматичность этого новшества и начали тихонечко предупреждать перед обысками: «Девчонки, прячьте косметику, что найдем – придется забрать!» Ну и приходилось прятать тени и помады в самые разнообразные места: в упаковки с прокладками, в коробки с чаем, среди печенья и сушек. Ровно так же нам сигналили перед приходом руководства: «На обходе будет сам начальник! Бегите умываться!» Бежали и умывались…
Потом все пошло по привычной схеме – жалобы в ОНК, руководству всего ФСИНа, и декоративную косметику довольно-таки скоро снова разрешили. И даже стали продавать ее в интернет-магазине: «Красьтесь на здоровье!»
…А вообще это хороший вопрос – почему женщины в тюрьме продолжали следить за своей внешностью? Куча мотивов, актуальных на свободе, здесь отпадали. Но большинство все же ухаживали за собой – да еще как! Активнейше мазались кремами, делали всяческие маски – на волосах и на лице, проводили все виды депиляции, часами занимались маникюрами-педикюрами… А зачем, для кого – это было необъяснимо… Но лично я все это приветствовала. Пусть лучше арестантки выпускают пары в гиперуходе за телом, готовке или стирке, чем в скандалах и драках…
…Долгое время Тамара была единственной, кто в 120-й хоть как-то со мной общался. Она очень миленько говорила со мной своим детским голоском, а мое киношное ухо очень резала его наигранность. «Ну и ладно, – думала я, – зато она хотя бы со мной разговаривает. А то, что так фальшиво – в тюрьме, наверное, только так и происходит… Это нормально…» Мол, вариация на тему «не верь, не бойся, не проси»… И только попав в другую камеру и встретив других людей, я увидела, что это ничуть не нормально. И что понимание нормальности в тюрьме остается ровно таким же, как и на воле. Нет никакой разницы!..
Но на момент пребывания на спецблоке я довольствовалась тем, что есть, и все равно пыталась быть благодарной Тамаре хотя бы за некоторое дружелюбие. Потому что остальные мои соседки вели себя совсем отчужденно. Они, конечно, отвечали на вопросы, но скупо и строго по делу, не глядя мне в глаза. Но так чтобы сесть и поговорить на всякие разные темы – такого не было. Я словно бы оказалась в статусе бойкотируемого «Чучела»[7]… Почему это произошло? Кто его знает. Наверно, какая-то комплексная причина: жуткое перенаселение камеры, многолетняя тюремная усталость этих женщин… И кто знает, возможно, я все же вела себя так, что вызывала у них отторжение… Я очень старалась со всеми подружиться, старалась be nice… Но увы – упиралась в явную оборону.
Думаю, мое неумение вписаться в этот мир было связано еще и с тем, что я никогда не существовала в женских коллективах. Училась, работала, дружила – в основном только с пацанами. Ведь киномир в массе мужской, а если есть девчонки, то они такие же «повернутые», как и я. Поэтому с бабскими взаимоотношениями: сплетнями, интригами, расследованиями – я впервые столкнулась только тут, в изоляторе. И поначалу это вгоняло меня в ступор. И только со временем я научилась справляться со всеми этими «женскими» моментами…
Но фальшивость и наигранность Тамары распространялась не только на меня. Она «переигрывала» во всем и со всеми. «Письма! Письма!» – громко кричала и хлопала в ладоши в момент принесения почты. «Кухня! Кухня!» – когда приносили платные обеды. «Что было! Что было!» – вращая глазами, возбужденно рассказывала о каком-то случае на «следке». «Что за еперный театр?» – невольно морщилась я. Но я вовсе не хотела вешать на Тамару ярлык «джокера». Я не знала ее до тюрьмы, не видела ее первые дни заключения. И уверена, что там, на свободе, она была вполне нормальной и естественной… Очевидно, что в ее лице нашла воплощение та степень тюремной деформации, при которой обман самой себя перешел в непрекращающуюся игру с окружающими. А это очень тяжело – постоянно играть и притворяться. Слишком тяжелая статья, слишком безысходная перспектива, одно потянуло за другое… И вот она – жизнь на грани сценической истерики.
…Тамара не сразу оказалась на спецблоке. Она рассказывала, что первый год она провела в большой камере. Потом ее переводили из камеры в камеру множество раз. Пока не водворили на спецблок. И здесь, по ее словам, были самые прекрасные условия на «шестерке». Она с ужасом вспоминала жизнь в больших камерах: «Там такие грубые женщины-дежура! Драки и скандалы! “Вичевые” и всякие наркоманки! Воруют вещи! Всем не хватает еды, и люди ругаются из-за хозовских обедов! Все курят!» В общем, ее рассказы нагоняли настоящий ужас, и я со страхом смотрела на толпы галдящих женщин из больших камер, когда доводилось с ними пересекаться. Я радовалась, что я в маленькой камере, и меня миновали все эти дикости, которые описывала Тамара.
«Но почему ты все же попала на спецблок?» – спрашивала я. Я уже знала, что это «особое» место для «особых» людей. Для тех, кого должны полностью изолировать – или по указанию следствия, или же по приказу начальника СИЗО – за какую-либо провинность. Но Тамара объясняла это тем, что своим дружелюбным поведением она якобы заслужила хорошее отношение со стороны дежуров, и они как-то помогли ей оказаться в этом «элитном» местечке.
И действительно, Тамара обращалась к людям в форме исключительно со словами: «Извините, пожалуйста», «будьте любезны», «будьте добры», «спасибо огромное». Очень стараясь, чтобы ее слова звучали искренне. Она рассказывала, что поначалу это вызывало у них ступор, но потом они привыкли и в ответ тоже стали полюбезнее. «Вежливость – лучшее оружие вора!» – я воочию убедилась, что это работает. И взяла себе это на заметку. И при коммуникациях с людьми в погонах тоже стала применять всяческие «извините, пожалуйста».
Когда я попала в 120-ю камеру, Тамара находилась на стадии ознакомления с материалами дела. Она ходила на «следку» почти ежедневно и называла это работой. «Завтра мне на работу», – говорила она. Конечно, шутя, но в этих словах было гораздо больше смысла, чем могло показаться поначалу…
Ведь все попадают в тюрьму достаточно взрослыми, будучи в прошлом кем-то в социальном плане, с занятиями и профессиями, в которых можно расти… И неважно – работа эта где-то в офисе или же работа домохозяйки и мамы. Главное – ты что-то делаешь и видишь плоды своих трудов. Ведь все человеческие занятия на воле – это все же созидательная деятельность. И нормальному человеку это необходимо как воздух! В тюрьме все оказываются в положении, когда ты лишен возможности жить созидательно, деятельно, осмысленно. Единственное, что ты можешь делать – это сидеть и терпеть страдания. Это все!
Едва попав за решетку многие пытаются учить права и законы, штудируют уголовный и процессуальный кодексы. Пишут горы судебных бумаг – с надеждой как-то повлиять на ход своего дела. Но после пары судов по мере пресечения, после череды чужих обвинительных приговоров, наблюдаемых ежедневно, после сотен горестных драм вокруг – очень быстро приходит понимание, что как бы тщательно ты ни изучил уголовное право ты ни на что не повлияешь! Поэтому большинство забрасывают кодексы подальше и берутся за любовные романчики. И единственный выход – принять свое пребывание в тюрьме как новое место работы, где ты… работаешь заключенным.
Я так и сказала себе: так вышло, что мне приходится «работать» заключенной в СИЗО. Есть должностные обязанности: будь бесконечно терпеливым, предельно вежливым и вообще следи за каждым своим словом. Будь всегда настороже, ни к кому не лезь, избегай общения с людьми в форме. Занимайся только тем, что нужно тебе, но не мешай при этом другим… И да: не верь, не бойся, не проси… И я старалась делать эту «работу» по возможности максимально хорошо.
В свои «рабочие» дни Тамара просила кого-либо дежуров разбудить ее часов в семь: «Василий, вы же не забудете про меня? Разбудите?» И Вася да, ровно в семь тихонечко ее будил. Дальше Тамара завтракала, причесывалась, красилась, наряжалась в «парадные» одежки, собирала сумку. То есть следовала тем же ритуалам, что и сотни тысяч свободных женщин, собирающихся на работу в приличных платьях, на высоких каблуках, с яркой помадой на губах. И когда Тамара, вся такая «начипуренная», благоухающая, возбужденная, выскакивала из камеры под звук лязгающей двери, возникало ощущение некого сюра.
Да и позже, видя здесь, как какая-нибудь девчонка наряжалась и делала супер-прическу – словно ей идти на свадебный банкет – я так же испытывала стойкий когнитивный диссонанс. Слишком абсурдное получалось сочетание. Накрашенная расфуфыренная женщина с локонами, декольте и на шпильках – и вот эти камеры, решетки и наручники. Все это никак не монтировалось! Иные женщины натягивали каблуки и неудобные юбки, делали укладки и красили ногти – чуть ли не ежедневно, с каким-то ломовым упорством. Но с другой стороны я очень понимала их такое женское цепляние за все эти штучки и финтифлюшки. Чтобы просто вопреки всему и вся!..
Тамару приводили со «следки» под вечер. Хоть и уставшей, но очень довольной. Тогда как по выходным, без этих актов социализации, она грустнела и скучнела.
После «следки», раздеваясь, умываясь и особенно стараясь намыть руки, Тамара делилась своими впечатлениями. Руки она отмывала от въевшейся копоти. Именно копоти. Дело в том, что в конце 2015 года произошел пожар в здании ГСУ МВД, где выгорели два этажа и несколько отделов. И тома Тамариного дела тоже горели. Да не сгорели, а только обуглились. Просто поразительно! Я сама видела эти обгоревшие тома, когда однажды зашла в Тамарин кабинет поздороваться. Подержала в руках обугленный пухлый том, ощутила запах гари, полистала обожженные по краям страницы. Подивилась – почему же эта бумага не сгорела? Вообще-то это была не привычная обывателям бумага А4 плотностью 80 г/м2, а намного плотнее и тверже, что ли. Видимо, это давняя сложившаяся практика – распечатывать уголовные дела на специальных листах, чтобы в огне не горели и в воде не тонули…
Так или иначе, Тамара не раз сетовала, что мол жалко, что тома ее дела не сгорели полностью. Полагая, что тогда и дело бы развалилось, и ее бы отпустили.
Тамара описывала свой «рабочий день», а мы, соскучившись по новостям, преданно слушали. Она возмущалась по поводу беспредельностей, обнаруженных в своих документах. Надуманных и нелепых несостыковок, положенных в доказательную базу. Говорила, что такое дело нельзя допускать в суд, что все сфальсифицировано! Но суд все же был назначен, и Тамара стала к нему готовиться. Она уже знала, какой выматывающей историей это будет и стала набираться сил. Спать, есть и отдыхать впрок.
– На суд придется ездить два-три раза в неделю – и так почти год!
– Не может быть! – восклицали мы, новички, не в силах вообразить такие громадные сроки.
– Может! – авторитетно говорила Тамара и приводила в пример дела по аналогичным статьям. А длительность судебного процесса в принципе можно было вычислить по количеству томов дела, по числу фигурантов, эпизодов и тому подобному.
В конце лета Тамаре пришло обвинительное заключение. Аж в двадцати томах! В каждом томе – листов по триста. Это была адова куча бумаг форматом А4, загруженных в несколько офисных коробок из-под ксерокса. И для того, чтобы передать их Тамаре, дежур был вынужден отпереть дверь камеры – так как коробки не пролезали в корму.
Но самый главный подвох был в том, что весь текст был распечатан двусторонним способом. Шрифтом то ли «9», то ли вообще «8» – то есть очень и очень мелко. Тамара стала листать свое «обвинительное» и схватилась за голову: «Как это читать? Через лупу? Я же посажу последнее зрение!» Однако если бы все было распечатано обычным способом, то коробок было бы раза в четыре больше.
Встал вопрос – где все это хранить? Камера и так была забита под завязку. В итоге Тамара соорудила из томов обвинительного что-то вроде прикроватной тумбочки, встречающей немым укором всякого входившего в камеру сотрудника. Личные вещи полагалось куда-то прибирать и распихивать, но против материалов дела – возразить было нечего. Мы даже стали подумывать – а не соорудить ли из этих томов какой-нибудь уютненький пуфик?
Но потом, когда Тамара ознакомилась с этими документами, она решила их все же уничтожить. Причем подгрузила к этому делу всех сокамерниц. Мы уселись перед кипой страниц и стали рвать их на мелкие части – одну за другой. Вот тогда я снова ощутила, какую все-таки неубиваемую бумагу используют правоохранительные органы! Листы рвались с большим трудом, и мы все закончили с порезанными пальцами.
Когда Тамара читала обвинительное, она нашла множество совершенно белых листов – без текста. С точки зрения закона – это было вопиющее нарушение. И Тамара сказала, что это очень хорошо. Так как это дает прямой повод или вернуть дело «на дослед», то есть обратно к органам следствия, или отменить дальнейший приговор, если он не устроит. Что давало возможность максимально растянуть время до окончательного вынесения приговора. Чтобы это заняло года три-четыре. И в итоге их всех отпустили бы домой – «за отсиженное». Это было голубой мечтой Тамары и ее подельниц – уйти домой прямо из зала суда…
И вот в конце лета Тамара получила назначение на суд. И ее стало потряхивать в ожидании. Ни одна из нас еще не представляла, что это такое. Но судя по тому, как Тамара с каждым днем все больше и больше заводилась, мы догадывались, что суд – это нечто страшное… Со своего первого заседания Тамара вернулась в камеру уже после отбоя. Мы услышали шум мотора КАМАЗа, лязг откидывающейся лестницы, характерный такой звук, который наверняка въелся в душу каждого сидельца. И вот заводят Тамару. Она взволнованно рассказывает о первом слушании, о том, что судья, некий Ярубов, как говорят, «очень хороший». И то, что он мужчина, тоже хорошо, значит, будет поснисходительнее – к ним, «бедным женщинам». И что он уже надиктовал расписание судов – и да, действительно, заседания будут проводиться по три раза в неделю.
Так Тамара стала выезжать на суды. Я наблюдала за этим примерно месяц. И увидела, как это выматывает. Тамара прямо на глазах стала худеть и бледнеть. Еще она жаловалась, что две трети из всех заседаний были напрасными выездами. То не придет чей-либо адвокат, то не успевает судья, то кто-то из участников процесса на больничном. В общем, заседания переносились и откладывались. Мы стали шутить, что таким макаром Тамара не год, а целых три года будет судиться! Но ей это уже не казалось смешным. Хотя мы ведь почти напророчили…
Другой значимой фигурой 120-й камеры была Фаина Ниханова. На момент нашего знакомства ей исполнилось 37 лет, но она выглядела гораздо моложе своего возраста, и – в отличие от Тамары – скорее за счет своей субтильности.
Не знаю почему, но Фаина оказалась чуть ли не единственной женщиной со всей «шестерки», кто испытывал ко мне какую-то особенно демонстративную неприязнь. Все остальные, с кем мне довелось жить бок о бок все эти годы, были ко мне скорее равнодушны, некоторые впоследствии даже дружески настроены. Но, увы, не Фаина. В 120-й камере она со мной почти не разговаривала. Вечер, когда я нарисовала ее портрет, был первым и последним, когда она проявила ко мне что-то человеческое.
А потом словно отрезало. Бойкот. Она даже не отвечала на мои какие-то бытовые вопросы. Просто делала вид, что меня нет. Но я не раз слышала ее враждебные высказывания в мой адрес в разговорах с другими. Причем Фаина и не думала понижать голос.
Почему она отнеслась ко мне так неприязненно? Поначалу я винила во всем себя: «Какая же я неумеха – ни стирать, ни убираться толком не умею! Какая же я глупая – говорю какую-то ерунду…» Но очень скоро я поняла, что дело не во мне.
Я увидела, что Фаина и с остальными соседками вела себя крайне жестко. Как-то маленькая Фатимка, совсем еще ребенок, вдруг стала рыдать о том, что ей давно никто не пишет писем. Мне стало ее безумно жалко. И я даже взяла маленький листочек и написала: «Дорогая Фатимка, вот тебе письмо, не грусти! Тебя любят…» И тайком сунула ей в руку это письмецо. И она заулыбалась сквозь слезы. Но Фаина грубо и с напором стала Фатимку стыдить. И даже орать: «Кончай реветь! Ты в тюрьме! А ну собери сопли!» А я подумала: «Блин, как это неправильно! Кричать на плачущего ребенка…» Но вслух ничего не сказала…
Это меня, конечно, поразило, но и показало, что в «черном списке» Фаины нахожусь не только я. Она вообще в любой момент могла вспылить и накричать на любого, кто подвернется под руку. И сокамерницы Фаину побаивались. Но мне было проще не демонизировать Фаину, а объяснять ее злобность… скажем материнской болью. За ее маленького пятилетнего сыночка, который находится где-то там, далеко… И еще – усталостью от СИЗО, которой объяснялось большинство аффектов его обитателей.
Когда я прибыла в камеру, Фаина держала голодовку, и поэтому в основном лежала на верхнем ярусе нар – так называемой «пальме». Спала или просто смотрела в потолок. Потом я поняла, что «сидение на голоде» – это вполне любимое ее состояние, и повод тут не важен. В тот раз голодовка Фаины была связана с тем, что она вся покрылась какой-то сыпью. Тюремный врач прописал ей мазь, лошадиные дозы активированного угля, воздержание от аллергенов. Ну а голод она «прописала» себе сама.
Неистовая натура Фаины, ее энергия, запертая в этой тесной клетке, бурлила и пузырилась, обжигая время от времени тех, кто был рядом. И я думаю, что она устраивала себе сеансы голода еще и поэтому. Чтобы хоть ненадолго, но впасть в обессиленное сомнамбулическое состояние. Обесточиться. Иначе – будет взрыв.
Она могла не есть целыми неделями, и это в условиях тюрьмы – где каждая калория на счету! Вот такая вот сила воли. Безусловно, Фаина – это одна из самых сильных женщин, которые мне попадались на тюремном пути. И одна из самых уверенных в себе. Что мне казалось странным, ведь она была совсем не красавицей. Плюс от постоянных голодовок лицо ее сильно исхудало, осунулось. Но она совершенно искренне вела себя так, словно бы являлась «Мисс Вселенной»…
Фаина была родом из Владикавказа – по национальности кем-то вроде осетинки или типа того. В Москве работала врачом-рентгенологом в достаточно весомом учреждении, под патронажем знаменитого нейрохирурга. На «шестерке» она оказалась в качестве обвиняемой по 163-й статье УК РФ, по громкому «делу о «Матросской тишине». И обвинялась в вымогательстве в составе группы лиц из сотрудников СИЗО и заключенных. Меня поразило то, как Фаина с какой-то вызывающей хвастливостью рассказывает о своем деле. Совсем не тушуясь своего статуса преступницы. Гордо описывает свою роль в этом преступлении, своих «авторитетных» подельников, свою связь с «криминальным авторитетом» Эльдаром Векуа, от которого она родила сына. И который в лучших криминальных традициях – взял и «подвел под статью» мать своего ребенка.
А роль Фаины заключалась в том, что миллион рублей, добытый вымогателями, был переведен на ее личную банковскую карту. В деле говорилось, что вымогаемая сумма в целом была одиннадцать миллионов, поэтому все обвинялись в вымогательстве в особо крупном размере.
Своим поведением Фаина демонстрировала осведомленность обо всех малейших нюансах, связанных с пенитенциарной системой. Еще бы, ведь ее Эльдар – профессиональный сиделец, давно уже обитающий на «Матросской тишине». И она многие годы ходила по тюрьмам на свидания, заказывала товары в магазине для заключенных, носила передачки, общалась с сотрудниками. То есть знала всю эту структуру практически наизусть. И оказавшись уже внутри системы, Фаина была в курсе «правил игры». Она знала, что здесь можно и нужно делать. Но на то, чтобы выбраться из СИЗО хотя бы на домашний арест, шансов у Фаины не было. Уж точно не по тем статьям, что ей вменялись. На этом этапе следствия она, увы, не могла ни на что повлиять.
Но повлиять на другие аспекты своей судьбы она все же могла. Даже находясь за решеткой. Фаина знала, как ей добиться того или иного результата и активно действовала. И ей словно было неважно: устраивать движуху в камере или же за пределами. За все дела она бралась с небывалой активностью.
После того, как я в первый вечер нарисовала Фаинин портрет, я ее несколько дней почти не замечала. Она почти все время лежала и только время от времени вставала с постели, выходя на уколы в медсанчасть.
Но вот наступил момент, когда она спустилась со своей «пальмы» и объявила, что заканчивает голодовку и начинает есть. Поела совсем чуть-чуть и вдруг заметила, что полка для сушки посуды – покрылась плесенью: «Нужно отмыть!» Взяла моющие средства, губку и давай драить эту полку. «О! Наконец Фаина вернулась!» – засмеялся кто-то из сокамерниц.
Тогда я не поняла этот пассаж, но потом все встало на места. Когда раз за разом воочию наблюдала, куда еще Фаина выплескивает свою неуемную энергию. На тщательнейшую уборку всего вокруг и постоянную стирку своих вещей. А еще – на мытье своего тела – без всякого малейшего стеснения. Каждые утро и вечер она раздевалась по пояс и плескалась перед раковиной, не обращая никакого внимания на камеры видеонаблюдения. Мыла руки, мыла ноги, задирая их прямо в раковину, и никто не смел возражать. Все, кто хотел помыть посуду, постирать, вынуждены были терпеливо ждать, когда она закончит – настолько Фаина их вышколила.
Поначалу я с изумлением наблюдала за этим, на мой взгляд, неадекватным поведением. Конечно, не одна Фаина нон-стоп осаждала эту несчастную раковину с желанием помыться и почиститься. Кран не закрывался с утра до глубокой ночи – мылись и стирались все. Просто Фаина делала это наиболее неистово, что ли. Как-то очень уж неуемно…
Но потом я уже не обращала на это внимание. Ведь со временем я вроде бы поняла, что происходит с человеком в условиях изоляции и повторяющихся событий, стресса и страха. Просто нейроны лобных долей деградируют или вовсе отключаются. Человек становится более примитивным. Мозг засыпает, и им начинает управлять лишь элементарная компульсивность. И кто-то бесконечно чистит свои перышки – как Фаина. Кто-то готовит и поглощает еду – как Тамара. Да и мое непрерывное чтение и физкультура были ведь из той же серии…
…Фаина находилась в СИЗО месяцев пять. А это значило, что ей нужно было сидеть еще примерно год – до окончания следствия по делу. Целый год надо было чем-то себя занимать, и одним из главных «развлечений» Фаины на момент моего поступления в камеру был заочный роман со знаменитым Тамерланом Эскерхановым. Тамиком.
Тамика держали в 118-й камере спецблока. Между нашей и его камерой была 119-я камера, а еще душевое помещение. Но Фаина все же умудрилась с ним познакомиться. Через перекрикивания в прогулочных двориках. Слово за слово, они заговорили друг с другом, рассказали каждый о себе и дальше начали общаться – то «через голос», то через записки.
Всякий раз, когда нас выводили в душевую – это было раз в неделю – между Фаиной и Тамерланом оставалась лишь одна стенка. Фаина залезала на подоконник в «предбаннике» душевой и болтала с Тамиком о всякой всячине – разумеется во всеуслышание. Это была типичная для тюрьмы форма «межкамерной связи»: когда люди, сидящие в соседних камерах, или даже не в соседних, общаются через форточки. Невзирая на то, что их слышат все вокруг.
Когда нас всей камерой выводили в душевую, все мероприятие занимало чуть ли не полдня. Хотя по регламенту на мытье одному человеку отводилось лишь пятнадцать минут. Но пока все по очереди мылись, пока ждали дежуров, могло пройти и часа три. И это было крайне бестолковое и утомительное времяпрепровождение – ни почитать, ни подвигаться. Ты бесконечно стоишь на крошечном пятачке, в полумраке, на холоде. И дежуров это не волнует – они отведут обратно в камеру, когда им вздумается.
Но Фаина «развлекалась» в душевой по полной программе. Помимо болтовни с Тамерланом и остальными пацанами, она частенько залезала в камеру хранения, которая находилась в этом же отсеке. Камеру хранения отделяла от предбанника душевой недостроенная стена. То есть под потолком была оставлена узкая щель. Тамара подсаживала Фаину кверху. И худенькая Фаина умудрялась в эту щель пролезать.
Но зачем? А вот зачем: камера хранения представляла собой небольшой чулан с полками, где лежали подписанные сумки заключенных с разными «лишними вещами». А еще на полки выкладывалось всякое разное, чем обитатели спецов между собой обменивались. Нелегально. Когда в душевую выводили какую-либо камеру, кто-то из ее жильцов – самый гибкий и плоский – так же пролезал в эту щель под потолком. И что-то забирал или оставлял где-нибудь между сумками. Сотрудники вообще туда не заглядывали, так что данный канал «межкамерной связи» работал вполне успешно.
В первую очередь обмен шел книгами и журналами. Но не только. К примеру, Тамик оставлял для Фаины шампуни, кремы, всякие милые мелочи. Фаина – вышитый своими руками платок, молельный коврик – Тамик был мусульманином. Также обменивались продуктами: были и конфеты, и печенье, и даже колбаса…
Я не знаю, чем для Фаины был заочный роман с Тамерланом. Способом ли забыться или вполне органичным для страстной женщины чувством к мужчине, пусть и в экстраординарных условиях? Это для меня тюрьма была «Мордором». А для Фаины это было обычное место для житья. Поэтому она вполне могла вести себя как типичная женщина. Встретив объект для флирта, строить с ним отношения, пусть и через несколько стенок.
Забавным было то, что Фаина и Тамерлан поначалу вообще не видели друг друга. А только слышали. Они встретились лишь спустя несколько месяцев после знакомства. И вышло так, что мне тоже довелось присутствовать при этой знаменательной встрече.
Вообще обитатели СИЗО противоположного пола могли встретиться и нормально пообщаться лишь на «следке». Но Фаину на «следку» не выводили. Она была на тот момент, по ее выражению, на «глубоком морозе»: ни следственных кабинетов, ни телефонных звонков – ничего. И Фаина решала все эти вопросы с вызывающим уважение упорством. Вот она забрасывает своего следователя лавиной заявлений, требуя провести с ней допрос. Месяцы тишины, и наконец – следователь является. Следственно-бюрократическая машина медленно, но верно – срабатывает! Фаину выводят на «следку».
А спустя полчаса вызывают и меня. Ко мне в тот день пришел Марк. Мы недолго пообщались, после чего я пошла, как полагается, в отсек с мини-конвойками. Где скапливались остальные заключенные, дожидающиеся развода по камерам. Здесь хоть и накурено, шумно и тесно, но все расслаблены, болтают друг с другом, обмениваются разными новостями, смеются. Сюда не заглядывают сотрудники, и этот закуток – хоть небольшое, но приватное место. Единственное место без надзора и видеокамер.
И в разнородной толпе я не сразу обнаруживаю Фаину, молча забившуюся в самый отдаленный угол. В явном напряжении. И она явно обрадовалась, увидев меня – хоть кого-то ей знакомого. Одно то, что Фаина заговорила со мной почти дружески, показало, как ей тут некомфортно. Ведь она оказалась на «следке» чуть ли не впервые. И я тогда подумала, что, возможно, не такая уж она крутая и бывалая, какой всегда показывала себя перед нами – сокамерницами.
А я уже привыкла к свободным обычаям, царящим на «следке». Перекидываюсь парой слов с остальными. Они по традиции спрашивают, из какой я камеры, я отвечаю. Они просят передать привет Тамаре, я киваю… Затем выхожу побродить по коридорам, к дверям следственных кабинетов – поискать, нет ли каких знакомых лиц? И вдруг вижу: стоит Тамерлан со своей адвокатшей Мариной, они, как обычно, курят. И меня осеняет – ведь тут же рядом Фаина! Та, с кем у Тамика что-то вроде заочного тюремного романа! А они ведь еще ни разу не видели друг друга! Подхожу к нему:
– Тамик, привет!
– О, привет!
– Слушай, Тамик, а ведь тут со мной – Фаина!
– Где? На «следке»?
– Да! Подожди, я сейчас ее приведу!
Я бегом за ней: «Фаин, тут Тамерлан! В коридоре! Идем!» Фаина с круглыми глазами выходит за мной в коридор, на ее лице – немного безумная улыбка. Тамерлан обнимает ее: «Привет-привет! Наконец-то увиделись! Что-то ты совсем худая! Не ешь ничего?..» Я оставляю эту влюбленную, как мне тогда виделось, парочку и ухожу к остальной толпе. Тихо радуюсь пусть небольшому, но позитивному событию, к которому я оказалась причастна…
Но, увы, дальше этот псевдороман вдруг стал сходить на нет… Почему? Неужели из-за того, что увидев друг друга в реальности, и Фаина, и Тамерлан подразочаровались друг в друге?.. И когда мы выходим в душевую в следующий раз, и Фаина просит Тамика отозваться, вместо него отвечает его сокамерник. Говорит, что Тамик занят, молится, говорить не может… Ага, ну-ну… Фаина тогда здорово обиделась на Тамика. А всем стало понятно, что она теперь вовсе не «номер один» в списке Тамерлана! Но все же она безусловно оставалась в этом его списке…
Вообще тюремные контакты и отношения между мужчинами и женщинами нельзя было толковать однозначно. С одной стороны, да, люди стремительно кидаются друг к другу – от отчаяния и безысходности. То есть, с кем довелось пересечься – с тем ты и начинаешь строить общение. И все это прекрасно понимают. Но, с другой стороны, в тюрьме подчас и заводились самые крепкие и верные отношения, «на века», что романтические, что дружеские.
Развитие отношений между Тамиком и Фаиной проистекало в первую очередь из того, каким по своей сути был сам Тамерлан. А был он очень общительным и дружелюбным. Его знали абсолютно все обитатели «шестерки»: и заключенные, и сотрудники. Он умудрялся перекинуться дружеским словом с каждым, кто попадался ему на пути. Угостить каждого встреченного знакомца-незнакомца сигаретой или конфетой. И бросать людей, с которыми он сошелся, было не в его обычаях. Для него все были «братьями» и «сестрами»…
И поэтому Фаина, несмотря ни на что, продолжала и в дальнейшем получать приветы и подарки от Тамерлана. Но жар, с которым она бросалась на каждый подвернувшийся разговор с Тамерланом, все же поостыл и с ее стороны…
А на спецах время от времени появлялись персонажи, которые заинтересовывали Фаину не в меньшей степени. Очень показательным было то, с каким интересом она общалась с другими обитателями спецблока. И с каким презрением относилась к нам, своим соседкам по камере. Складывалось ощущение, что на нас Фаина смотрит крайне снисходительно. С высоты звания «доверенного лица криминального авторитета», как было прописано в ее обвинении. И носит она это звание с нескрываемой гордостью. Как «корону». И вообще ничуть не чурается своей причастности к криминальному миру. Поэтому чем «заслуженнее» был преступник, тем приветливей с ним была Фаина.
Вот однажды мы слышим, как в соседней 119-й камере, до этого пустовавшей, начинает громко кричать мужчина с кавказским акцентом: «Дежур! Дежур! Мне нужен телевизор! Мне нужен холодильник!» Причем кричит очень громко и властно. Бесстрашно и бесконечно. Дежура ругаются, требуют, чтобы он замолчал. Потом и вовсе куда-то испаряются. А парень этот все кричит и кричит. Пока ему наконец не притаскивают требуемое.
Затем он начинает «вызывать на голос» соседей. Но поскольку единственные его соседи это мы, то поначалу в ответ он получает лишь тишину. Он же орет почти на все «Печатники»! Слишком напористо. Слишком в открытую. Это отдает или безумием, или полным незнанием здешних порядков. Но оказалось, что кавказец знает тюремную кухню лучше всех нас, так как живет в ней половину своей сорокалетней жизни.
В какой-то момент Фаина высовывается в форточку и отзывается на горячие призывы незнакомца. С того момента они начинают болтать постоянно – то через форточки, то в прогулочных двориках. Часами. И мы не можем не слушать этот «радиотеатр». Выясняется, что наш громкий сосед – это «вор в законе» Леван Абуладзе. Известный в «профсоюзных» кругах как Леван Сухумский. Загребли его, потому что «так надо было». Он гулял с ребенком, а ему подкинули наркотики. В СИЗО он просидит пару месяцев, не больше, так как взял «особый порядок». Он прекрасно знает, как пойдет его дело, чем закончится его суд. А здесь, в женском изоляторе, его «морозят». Лишают контактов с внешним миром. Держат в одиночке. Что ж, так тут поступали со многими «ворами в законе» – не он первый, не он последний…
Никто из нас, первоходов – то есть новичков в тюремном деле – никогда не видел до этого, что заключенный в тюрьме может вести себя так нахраписто и беспардонно. Может не выходить на проверку, не вставать по утрам, часами орать во всю глотку пока тебе не принесут требуемое. Потом я увидела, все бывалые преступники примерно так себя и ведут. Так называемые второходы. Рецидивисты. Те, кто в изоляции уже не первый раз. Они внаглую игнорируют правила. И сотрудники это принимают… Понимают, что тем терять нечего, и принимают все их закидоны.
Леван смотрел телевизор по ночам – причем на полной громкости, так как был глуховат. Нам же это не разрешалось. Да, нам иногда удавалось договориться с дежурами оставить телевизор до одиннадцати или до двенадцати. Но это происходило крайне редко и только по определенным поводам. А у Левана ящик не выключался сутками…
Также Леван умудрился пронести в свою камеру мобильник – получил через адвоката, который ходил к нему почти каждый день. Но в тот же день его запалили – пришли с обыском и тут же изъяли телефон. И Леван устроил форменную истерику, начав орать и крушить камеру. Тогда его отвели в карцер на 15 суток.
Но поскольку карцерные гуляли с нами же, в соседних двориках, нам удалось услышать все подробности про его изъятый телефон. Леван изумлялся, как так сотрудники быстро вычислили, что в его камере находится мобильник? Ведь до этого момента его вообще не обыскивали. А тут пришли, как только он начал звонить и говорить. Моментально! И он сделал вывод, что в камерах спецблока стоит прослушка. Которая и засекла его мобильник. Мы после этой новости сначала немного напряглись – неужели нас и правда слушают? Но потом махнули рукой. Пусть слушают, если хотят. Все наши разговоры в основном были бабско-бытовыми, и если нас, и правда, кто слушал, то огромное им сочувствие!
Впервые я увидела, как выглядит Леван в то время, когда он сидел в карцере. Нас вели мимо карцерных камер на прогулку. Стояли адская жара и духота, и дверь в карцер была распахнута настежь – Леван как-то добился этого послабления. Голый по пояс, с узким грузинским лицом, с небольшой бородой, очень молодой на вид, он сидел на откидном сиденье и читал газету. Увидев нас, чуть не выскочил из камеры. Заулыбался, закидал приветствиями. Но нас очень быстро увели наверх, во дворики.
После карцера Леван стал вести себя потише. Меньше кричал, почти не ругался с сотрудниками. Мы почти его не слышали. У него начались суды и выезды, и он уже, видимо, настроился на дальнюю дорогу…
Фаина с самого начала рассказала Левану о своем деле, о своей связи с Эльдаром Векуа. Леван сообщил, что да, пересекался с таким по «профсоюзным» делам. И Фаина стала для него как бы «своей». «Сестрой». Он стал относиться к ней именно как к сестре – очень уважительно. Тогда как со всеми остальными обитательницами спецблока отчаянно флиртовал. Со всеми, кого мог увидеть хоть вполглаза.
Пока он сидел в карцере, туда в соседнюю камеру привели заключенную из общего корпуса. Ее называли Птичка. Небесной красоты черноокую девочку, хрупкую и длинноволосую. Так Леван чуть с ума не сошел от страсти. Вопил на всю «шестерку», что это «любовь всей его жизни»! Не стесняясь вообще никого – ни заключенных, ни дежуров. Когда Леван снова оказался в камере, он умудрился вычислить окна Птички, которые находились в противоположном корпусе, через площадь. Но «Ромео» это не остановило – он кричал своей Птичке, махал руками, а она появлялась в своем окне и махала ему в ответ.
Вообще на спецблоке было две женские камеры: наша 120-я и 115-я. В 115-й сидели девочки-легкостатейницы. Мы старались поддерживать с ними максимально дружеские отношения – везде, где удавалось пересекаться. Обычно женские камеры выводили на прогулку вместе. И за весь неблизкий путь до прогулочных двориков мы зачастую друг с другом перемешивались, болтали и обменивались новостями.
Однажды в 115-й появилась девушка Жанна. Ее взяли по какой-то банковской статье, и меня она поразила своим внешним видом. Как с обложки фитнес-журнала – очень стройная, с красивыми чертами лица и с беспрестанной улыбкой. Она была из тех немногих, кого почти каждый день навещал адвокат. Потом я поняла, что адвокат этот также был ее возлюбленным. Однажды увидела, как его стали выгонять из кабинета, потому что «положенное время истекло». Ну он и сказанул лишнего – мол, «имею право общаться со своей девушкой сколько нужно!» «Со своей девушкой? Так вы ей кто? Адвокат или жених?»
И глядя на Жанну, сияющую и спокойную, мы все были уверены, что она выйдет домой – прямо из зала суда. Что ей дадут год-полтора – не больше. Ведь она легкостатейница. И для меня было настоящим шоком, когда я услышала в 2018 году, что Жанне дали шесть лет.
Но тем летом 2016 года беды ничего не предвещало, и Жанна сияла надеждой на весь наш спецблок. Глядя на нее, я хоть на секунду, но забывала, что нахожусь в тюрьме – настолько не тюремный был у нее вид. Но ее сияние заметила не только я. Наш Леван умудрился через какую-то щель, через глазок заметить красавицу Жанну. И снова потерять голову. Но, в отличие от Птички, Жанна полностью игнорировала темпераментного кавказца. Он кричал ей во время каждой прогулки, а она молчала. И только изредка насмешливо бросала «да» или «нет». Но Леван ничуть не смущался и продолжал признаваться Жанне в своих чувствах, кричать, что обязательно найдет ее на воле! И все это на потеху всем гуляющим, да и дежурам тоже.
Конечно же, и Леван, и девочки, отвечающие на его пылкость, – прекрасно понимали, что играют в некую игру отчаявшихся сердец. От скуки, от накопившихся эмоций, от безнадеги. Но в то же время – как ни парадоксально – этот тюремный флирт был очень и очень настоящим…
Всего Леван пробыл в «Печатниках» около пяти месяцев. Ему дали четыре года, что в принципе очень немного по наркотической статье. И он принял это как должное.
Перед отъездом Леван договорился с дежурами о передаче Фаине цифрового рекордера для телевизора. Это было в нарушение всяких правил, но в итоге в нашей камере появилось цифровое телевидение с сотней каналов в прекрасном качестве! Фаина очень быстро разобралась, как работает рекордер, пульт от него, программа передач, которую можно было отследить в меню рекордера. Все это казалось небывалым роскошеством – ведь до этого мы пользовались комнатной антенной, еле ловящей три с половиной канала. А о программе передач даже и мечтать не могли! Да, все же Фаина умело выстраивала тюремные связи, и нас это весьма впечатлило…
А тюремная история Левана закончилась весьма забавно. Он отсидел на знаменитом «Владимирском централе» свои четыре года, «от звонка до звонка», а в 2020-м году его должны были посадить уже по новоиспеченной «примовой» 210-й статье УК о «ворах в законе». Дать от восьми до пятнадцати просто за то, что он имеет такой титул. Но наши правоохранители каким-то образом сумели Левана потерять. Он то ли сбежал из здания суда, куда его доставили на заседание по мере пресечения, то ли вообще не доехал до суда. В общем, скрылся от закона в неизвестном направлении. Об этом трубили многие СМИ, оттуда я и узнала о «новых приключениях» Левана…
Но следующая Фаинина «привязанность» была совсем иного сорта.
После Левана 119-я камера стояла пустой не так уж и долго. Как-то вечером мы услышали громкие женские крики сначала в коридоре, потом уже в соседней камере. Кто-то упорно кричал, чтобы «позвали начальника». Это длилось больше часа. Но в итоге дежур убедил крикунью утихомириться, так как «сейчас уже поздно, а начальство появится только завтра».
Фаина выждала какое-то время, и сама стала орать в форточку: «Привет, соседка!» Соседка живо откликнулась. Так мы и узнали о новой обитательнице спецов. Ее звали Риана. Ей не было и тридцати, но она уже была бывалой рецидивисткой. Она сидела на общем корпусе, но в результате неких нарушений загремела в карцер. Карцер для нее – это ерунда, не впервой. Но что Риану по-настоящему взбесило – это то, что прямо из карцера ее закинули на спецблок. «Все мои вещи в камере! Моя семья! Я хочу домой!» – громко возмущалась Риана. Да, именно «домой». Спустя какое-то время почти все арестанты начинали называть свою камеру «домом». Это происходило как-то незаметно. Вот ты ненавидишь это место, а после долгого тяжелого судебного выезда вдруг роняешь «скорее бы домой!», имея в виду именно свою тюремную камеру…
А семьей называли тех нескольких людей, с которыми заводились хозяйственно-дружеские отношения. С кем человек начинал делить продукты, вещи, предметы гигиены. С кем тесно общался, раскрывал душу…
Риана обвинялась в убийстве сотрудника правоохранительных органов. Но, по ее рассказу, она была не виновата. Она промышляла перепродажей краденого: золота, дорогих гаджетов и так далее. И как-то в парке было найдено тело сотрудника полиции, ограбленное, со следами клофелина в крови. А Риана была задержана позже – с перстнем, принадлежащим этому человеку. Но украшение попало к ней через цепочку перекупщиков. А в том парке она вообще ни разу не была. «Пусть проверяют видеокамеры! – требовала Риана. – Нашли крайнюю!»
На следующее утро Фаина покричала-покричала в форточку, но в ответ была тишина. Мы решили, что Риану увели-таки на общий корпус…
Затем нас выводят гулять. Меня и Тамару, больше никто не пошел. Смотрим – из соседней камеры выходит смуглая девушка с огромными надутыми губами и Рианиным голосом говорит: «Привет, девчонки!» А голос у нее удивительно приятный, звонкий и сильный. Начинает с тобой говорить, и ты волей-неволей вовлекаешься в беседу. Вот она с нами и заговорила: «Вы соседки Фаины? Передавайте привет!» «Ага, передадим…»
Вернувшись в камеру, мы рассказали Фаине о встрече, и на следующий день она вышла на прогулку вместе с нами. И вот тут уж новые «подружки» наобщались вдоволь – нас поместили в соседние дворики. Риана поведала, что вчера ее вывозили на допрос, а когда она вернулась – то увидела, что в эту 119-ю камеру поселили еще двух старух-рецидивисток. А еще принесли сумки с ее вещами. Это означало, что Риану теперь уже окончательно перевели на спецблок.
Как же она разозлилась! В своей камере на общем блоке она была кем-то вроде старшей. То есть занимала высшее положение в камерной иерархии. Вся ее жизнь там была прекрасно обустроена – насколько это возможно по тюремным меркам. К тому же, Риана была из очень обеспеченной семьи, и ей регулярно поставляли и вкусную еду, и шмотки, и мобильные телефоны. Она ходила в спортзал, в парикмахерскую, поддерживала связь со своим любимым, сидящим в другой тюрьме. И вдруг оказалась тут, на спецах – на полном «морозе». Да еще и с такими соседками! По ее словам, это были какие-то старые полубомжихи, одна из которых чуть ли не под себя ходила. То есть запах от них исходил соответствующий. Бабки-рецидивистки, по ее словам, ничуть не смущаясь разграбили ее сумки, пока она была в отъезде. За день сожрали все колбасы и сладости, скурили сигареты. «Хорошие сигареты! “Парламент”! Нет бы “Тройку” взять!» – досадовала Риана. Каково было жить в таком соседстве – причем крайне близком?
Риана громко материлась, проклиная сизошное начальство: «Они специально меня доводят! Я им устрою!» Не знаю, из-за чего у них начался конфликт, но выиграть Риана никак не могла… хотя и очень старалась.
Она поведала нам о своей задумке – поджечь в камере свой матрац. И пусть ее тогда опять посадят в карцер! Но так она хотя бы добьется разговора с начальством. Где попробует хоть о чем-то договориться. Мы же, услышав этот план, пришли в ужас. Только пожара нам тут не хватало! Частенько, обсуждая гипотетическую возможность подобного стихийного бедствия в СИЗО, мы приходили к неутешительному выводу – зэчек никто спасать не будет. Знатоки пенитенциарной системы говорили, что сотрудникам гораздо проще дать людям сгореть заживо в запертых камерах и потом отчитаться по трупам, чем выпустить их из горящего здания и, возможно, дать кому-то под шумок сбежать. Что типа за трупы сотрудники не несут никакой ответственности. А вот за побеги – да.
Насколько равнодушны сотрудники к заключенным, попавшим в опасную ситуацию, мы, кстати, вполне убедились на собственном опыте. Как-то раз – около полуночи – у нас вдруг внезапно срывает кран с горячей водой. Из открывшегося отверстия мощнейшим потоком начинает хлыстать горячая вода. Прямо фонтанирует! Мы, естественно, все разом просыпаемся, вскакиваем со своих мест. Что делать? Горячая вода, почти кипяток, брызжет во все стороны: на стены, потолок, вещи. Фаина как-то исхитряется пригасить этот фонтан полотенцами и направить основной поток в раковину, но его часть все равно изливается во все стороны. И очень скоро нашу камеру начинает затапливать. В буквальном смысле. Конечно же, мы с первой минуты катастрофы – стучим в дверь, орем: «Дежур! Один два ноль – срочно! Авария!» Кричим и в окно, и в коридор. Машем руками перед нашими видеокамерами. Но все бесполезно! Вокруг стоит гробовая тишина. Сотрудников как ветром сдуло… И незримые фсиновские наблюдатели, видимо, как на грех покинули свои посты…
А уровень воды медленно, но верно – все поднимается. Мы собираем обувь с пола, поднимаем сумки. Сидим на своих спальных местах, поджав ноги. Пытаясь разглядеть друг друга в облаках горячего пара, клубящегося над водой. Мы понимаем, что нашим тюремщикам будет совершенно наплевать, если нас затопит, если мы задохнемся от этого кипяточного воздуха…
Примерно через часа полтора у нашей двери наконец появился дежур Вася. Проснулся, наконец! Тогда уже он достаточно оперативно пригнал хозника-сантехника, который перекрыл всю воду на спецблоке. Почти до утра мы сначала вычерпывали воду, потом старались максимально высушить пол… Та еще была ночка…
Весь спецблок сидел без какой-либо воды до следующего дня, пока нам наконец не починили кран. И тогда мы особенно остро ощутили, насколько же мы зависим от малейшего шевеления пальца этих пресловутых людей в погонах. Вот сидишь ты без капли воды – ни попить, ни в туалет сходить. И ничего с этим поделать не можешь… Для свободных горожан в случае такого экстренного отключения воды пригоняют к подъезду цистерну с водой. А нам никто не принес даже и стакана…
С тех пор мы всегда на всякий непредвиденный случай держали в камере несколько двухлитровых бутылок с водой. И эти запасы нас не раз выручали, так как полное отключение воды тут было, увы, не редкостью…
Поэтому услышав о безумной идее Рианы организовать очередное стихийное бедствие на спецблоке, мы хором принялись ее отговаривать. «Риана! Не вздумай поджигать матрац! Он же не ватный, а поролоновый! Он не будет гореть, а будет плавиться и дымить!» – вразумляла Риану одна из моих соседок, женщина с каким-то высшим техническим образованием.
Риана ее услышала. И… разбила окно. Как она умудрилась это сделать, я не знаю – ведь в камере не было металлических предметов, а окно защищено решеткой как снаружи, так и изнутри. Но вот раздался грохот стекла, прибежали дежура. Крики, вопли – и Риану снова уволокли в карцер.
Когда прошли положенные пятнадцать суток в карцере, и Риана вернулась в камеру, то выяснилось, что окно в камере так и осталось разбитым. Риана стала возмущаться, ведь приближались холода, а в камере, помимо нее – старые люди. Но окно не чинили. И тогда спустя пару дней Риана подожгла… подушку.
Мы почувствовали запах гари, быстро прошедший через разбитое окно, а потом – и в нашу форточку. Риана прокричала, что подожгла подушку. Стали истерично вопить и ее старухи, и мы впервые услышали, что те реально существуют. Снова прибежали дежура, и все повторилось как в прошлый раз, только пошумнее. Тушили подушку. Риану тащили в карцер. Утихомиривали старух.
Риане снова дали пятнадцать суток – это максимально возможный срок для карцера. Но потом по отбытии наказания ее на одну ночь вернули в 119-ю камеру. А затем снова отправили в карцер. Видимо, сотрудники разозлились не на шутку.
Узнавать про Рианины новости мы могли только во время прогулок – ее выводили гулять все так же одновременно с нами. И вот Риана рассказывает Фаине, что у нее начался жуткий цистит. Еще бы! С приходом осени в карцере воцарился погребной холод. Риана жаловалась на острую боль внизу живота, и Фаина предложила передать ей свои лекарства. Антибиотики. Риана с радостью приняла это предложение: «Конечно, малыш, давай, если сможешь»… Только вот как это сделать? Они стали думать.
Фаина берет упаковку таблеток с собой на прогулку. И просит дежура, когда мы проходим мимо карцера, передать лекарства: «Это просто противовоспалительное! Смотрите, на блистере написано!» Но дежур категорически отказывает: «Не положено!» Ну ладно. Поднимаемся на крышу. В соседний дворик приводят Риану.
Как же передать упаковку, если дворик – это запечатанная коробка, и даже вместо неба – мелкая сетка плюс решетка? Но, как во всякой казенной системе, тут тоже находится дыра. В самом углу потолка – то ли сетки не хватило, то ли кто-то ее отодрал. Дыра – и над нашим двориком, и над соседним. Фаина умудряется вскарабкаться по довольно-таки высокой стенке к этой дыре. И просунуть туда руку с упаковкой таблеток. И бросить их в соседний дворик. И ей словно все равно, следят на ней видеокамеры в данный момент или нет. Главное – она снова сделала что-то по-своему!
И все же самым главным, что заботило Фаину, было то, что она осталась без общения со своим маленьким сыном. Хотя бы по телефону, хотя бы по несколько минут. И поначалу разрешение на телефонные звонки ей категорически не давали. Как и меня, следствие закрыло ее на спецблоке, чтобы оставить без вербальной связи с внешним миром.
Но Фаина настойчиво писала жалобы и заявления – следователям, их начальникам, потом начальникам начальников… А поскольку право на телефонные звонки своим родственникам все же закреплено законом, Фаина наконец-то получила разрешение на… один телефонный звонок. Об этом ей и сообщил пришедший для допроса следователь. Он принес это разрешение и, как полагается, передал его сизошным сотрудникам. И Фаине оставалось только дождаться, когда ее вызовут на звонок.
Она несказанно обрадовалась и с нетерпением стала ждать момента, когда нашу камеру поведут на звонки. И вот приходит дежур, велит, как обычно, собираться Тамаре. А про Фаину ни слова! Говорит, что «разрешение на звонок Нихановой к ним еще не поступило». Фаина ждет следующего раза – ну мало ли, может, бумага еще не попала из одного кабинета в другой. Бюрократия – ничего не попишешь… Но и в следующий раз ее не вызывают. И через неделю. На проверке Фаина рвет и мечет: «Где мое разрешение на звонок? Такого-то числа следователь принес его в СИЗО лично! Почему мне до сих пор не дают поговорить с ребенком?!» Сотрудники клятвенно обещают разобраться, найти это разрешение, но время идет, а воз – все еще там…
Фаина наконец понимает, что ее единственное, с таким трудом добытое разрешение, разгильдяйски потеряли, и никто особо не хочет рыть носом землю, чтобы его найти. И она решает… начать голодовку.
Вообще голодовка в тюрьме – одна из самых крайних и неоднозначных мер, на которые может пойти заключенный, чтобы добиться своих целей. И это почти единственная мера, которая может сработать. Теоретически. Чтобы все получилось, проводить голодовку необходимо по всем правилам. Для начала – официально известить начальство и медработников. А еще желательно людей с воли: членов ОНК, адвокатов, следователей. Всех, кого можно. Потом нужно дождаться, когда тебя отведут в отдельное изолированное помещение. К примеру, в карантинную камеру. И только тогда начать голодать.
Также нужно определиться, сухая это будет голодовка или с водой. На сухие голодовки идут в самых последних случаях. И я ни разу не слышала, чтобы на такое решались женщины. Сухая голодовка – это тяжело и очень опасно для здоровья. Можно моментально его просадить, а тюремная машина попросту не успеет провернуть свои шестеренки. Но если голодовка с водой, то есть шанс, что спустя пару недель твои жалобы и заявления дойдут до адресатов и, возможно, на что-то повлияют.
Как правило, голодовка начинается с целью повлиять на следствие. Я слышала от женщин несколько историй, что это срабатывало. И если причина именно такая, находящаяся за пределами изолятора, то местные сотрудники голодовке особо не препятствуют. И хоть вяло, но соблюдают все положенные регламенты…
Но Фаина начала действовать по своему собственному сценарию: она не стала дожидаться, чтобы ее изолировали, а попросту объявила о своем решении во время раздачи пищи. Сотруднику, сопровождающему хозку.
– Передайте, что я объявляю голодовку, пока мне не принесут разрешение на телефонный звонок!
Дежур изумленно вскинул брови, хмыкнул и пошел дальше. Возможно, решив, что Фаина шутит. Да и мы все тоже не сразу поверили, что Фаина серьезно решила получить свой телефонный звонок таким одиозным образом. Но Фаина не шутила! Она действительно перестала есть. Пила только воду.
Дальше на проверках и при раздаче пищи Фаина снова и снова заявляла о голодовке и повторяла свои требования. Сотрудники недоуменно смотрели на нее. Чтобы заключенный держал голодовку из-за такой ерунды? Это странно!
Так прошло несколько дней. Мы все ждали – выведут ли Фаину из камеры? Ведь при голодовке положено, чтобы человека изолировали, чтобы он был один в помещении, без продуктов, без холодильника, полного еды. А еще – под медицинским наблюдением. Но сотрудники делали вид, что ничего не происходит. А если ее не выводят, значит, все не по-настоящему! Значит, Фаина портит свое здоровье зря! Так чем же это все закончится? Возможно, ничем…
Но поскольку спецблок – особая зона, под особым наблюдением как тюремного начальства, так и самого ФСИНа, мало-помалу новость о «голодовке Нихановой» из-за телефонного звонка доползла до нужных кабинетов, и в один прекрасный день ее вызвали на разговор. Где ей сообщили, что ее разрешение на звонок нашлось, и она в тот же день сможет выйти позвонить. И пусть начинает есть!
О чем нам и сообщила Фаина, вернувшись в камеру и победоносно улыбаясь. Она своего добилась! И этому оставалось только поражаться…
Чуть позже с таким же упорством Фаина отдалась другому занятию. А именно – тотальному погружению в ритуальный ислам. И мне довелось стать свидетелем того, как она прошла этот путь от полного отрицания всех мусульманских обрядов – до страстного их исполнения…
Не раз она вступала в диспуты с маленькой Фатимкой о том, какая это чушь – все эти намазы, посещения мечетей и так далее. Спорила как заправский полемист: «Какой в этом смысл? Зачем? Богу же неважно, соблюдаю я ритуалы или нет! Главное – вера!» Вообще Фаина любила подискутировать на самые разные темы: религия, политика, медицина, да неважно что… Лишь бы был повод проявить свое ораторское мастерство. И когда она начинала во весь свой громко-скрипучий голос сыпать фразами, то спорить с ней пропадала охота у всякого.
Наша православная часть камеры не особо прислушивалась к диспутам на тему ислама. Мы видели, что Фатимка прилежно следует всем положенным ритуалам: читает намаз по часам, носит хиджаб, ест определенную пищу. А Фаина время от времени спорит с ней о бессмысленности всех этих обычаев… Но проходит какое-то время и вдруг Фаина сама решает начать читать намаз. Когда мы об этом услышали, то ушам своим не поверили! А Фаина вдруг стала учить молитвы, обсуждать их с Фатимкой. То есть всерьез стала готовиться к ритуалам, над которыми еще недавно потешалась. И вот в один прекрасный день Фатимка отдала Фаине один из своих хиджабов. Фаина совершила омовение, нарядилась в это одеяние – безусловно своеобразно-красивое – и… стала читать намаз. День за днем, по пять раз в сутки. А поскольку к тому моменту в камере было уже два человека, читающих намаз, то с появлением третьего началась настоящая кутерьма. За которой остальным обитателям камеры оставалось лишь молча наблюдать.
До тюрьмы я ни разу не сталкивалась с мусульманскими обрядами, поэтому все в них стало для меня новьем и откровением. В назначенный час мусульманка шла к раковине, долго мыла лицо, уши, руки и стопы ног. А потом брала двухлитровую пластиковую бутылку с водой, шла к унитазу, чтобы над ним хорошенько подмыться. И это тоже длилось очень долго. В нормальном жилье эта проблема, видимо, решалась наличием биде. Ну а в тюремных условиях биде заменяла бутылка с водой. И теперь все эти «омовения» свершались тремя лицами – по кругу – пять раз в сутки. В очередной раз приходилось перестраивать гигиеническую логистику – втискивать еще одну единицу в мусульманское расписание и двигать бытовые нужды остальных обитателей камеры. Хотя если вспомнить, сколько времени Фаина проводила у раковины до своего «намазного ренессанса», то изменилось-то не так уж и много…
И вот, совершив положенное омовение, мусульманка расстилала коврик или на своем спальном месте, или на полу, где-нибудь в уголочке камеры. И приступала к долгим, почти часовым молитвам – сначала стоя, потом – сидя. Фаина и Фатимка молились на верхних ярусах нар и, когда вставали в полный рост, почти касались головой потолка. А третья мусульманка молилась на полу. Все это – в крошечной камере. Впечатляющее зрелище! Особенно в ночные часы, когда три темные фигуры мрачными силуэтами словно бы парили в пространстве…
Несмотря на неудобства, доставляемые данным действом, сама стойкость и последовательность мусульман вызывала огромное уважение. Ведь они читали молитвы и днем, и ночью – строго по своему расписанию. Очень часто недосыпая, так как в тюрьме нет возможности отсыпаться, когда вздумается. А многодневные посты и всяческие рамаданы! А полный отказ от воды и пищи – от рассвета до заката! Причем в условиях тюрьмы – когда и так с питанием не лучшая ситуация… В общем, как ни крути – необходимо иметь огромную веру, чтобы все это выносить – день за днем. И огромную силу духа! Ну духа Фаине было не занимать. Поэтому она с полной отдачей погрузилась в заучивание молитв, мусульманские посты и многочисленные намазы…
Этот треш, когда в маленькой четырехместной камере трое из шестерых круглые сутки молились – длился до того момента, пока на это не обратили внимание люди в погонах. А не обратить внимание они не могли! Официальный регламент, конечно же, не запрещал совершать различные религиозные обряды. Но когда половина камеры ночью не спит, а молится – это, видимо, уже вызвало беспокойство. Причем двум из наших мусульманок вменялись террористические статьи, и их сплоченное поведение, а также увеличение их рядов давало повод для каких-то мер. Поэтому, когда Фатимку вдруг внезапно перевели в другую камеру, Тамара резюмировала: «Этого и следовало ожидать! Слишком много у нас развелось мусульманок!»
Нас осталось пятеро, но ровно на один день. В камеру привели нового человека, и теснота никуда не делась. Больше всех от этой скученности негодовала, конечно же, Фаина. Вообще, она ни на минуту не смирялась с кошмарными условиями жития в этой камере и постоянно воевала за какие-либо улучшения. Именно она затащила в камеру крайне необходимые предметы быта, которыми пользовались все обитатели: удлинители, фумигаторы от комаров, клеенку для стола, фильтр для воды, огромный вентилятор, шторы для туалета. Для себя лично добилась разрешения на эпилятор, причем добивалась его многие месяцы. И все вокруг – и мы, и сотрудники – недоумевали, мол, зачем в СИЗО эпилятор? Такого не просил никто и никогда… Но она решила его потребовать и добилась своего…
Но все эти вещи не могли исправить того, что 120-я камера была слишком мала для шестерых человек. А сизошное руководство, судя по всему, никак не собиралось решать ситуацию, хотя по новостям, приносимым Тамарой, некоторые большие камеры общего корпуса были заполнены всего на треть…
И Фаина взялась за тяжелую артиллерию: накатала кучу жалоб на нарушения правил содержания заключенных под стражей. Перечислила все недостатки этой камеры, не забыв про огромные щели в деревянном полу толщиной с большой палец… Жалобы пошли в Роспотребнадзор, ОНК, разные санитарные службы – и, разумеется, начальству СИЗО. Также Фаина написала заявление с требованием перевести ее в другую камеру – с нормальными условиями. И подбила написать такие же заявления остальных моих сокамерниц. Я же ничего писать не стала. На тот момент мне было непонятно, как нужно поступать. Да и все эти условия содержания, на которые женщины жаловались, мне казались не такими уж и существенными на фоне моего дела. Я думала: «Ну подумаешь – станет немного лучше. Но факт останется фактом: я все равно буду в тюрьме».
Все это закончилось тем, что тюремное начальство поступило по своей обычной логике – получить требования заключенных и поступить ровно наоборот. Именно меня – ту, кто не просился из этой камеры, в итоге и перевели… Это произошло еще и потому, видимо, что Решкин, человек, отдавший распоряжение спрятать меня на спецблоке, к тому моменту уже ушел из СИЗО-6. А его преемник уже не посчитал нужным и дальше меня «морозить». А Фаину пока еще «морозили». Ее дело было напрямую связано со всем ФСИНом, с системой тюрем. И пока шло следствие, за ней велся неусыпный контроль. Поэтому Фаина понимала, что пока что со спецблока ее не выведут. И добивалась только того, чтобы в камере осталось четыре человека. И, как обычно, она своего добилась…
Маленькая Фатимка была прехорошенькой. Невысокая, с длинными черными волосами, с огромными карими глазами. А когда носила цветные линзы – серые или зеленые – становилась просто изумительной! На нее серьезно заглядывался даже дежур Сережа, над чем мы постоянно подшучивали.
Фатимка напоминала крошечную фарфоровую куколку, особенно в те моменты, когда облачалась в мусульманскую одежду. Она выглядела как настоящая картинка во время своего намаза, когда аккуратно и размеренно совершала все положенные жесты и поклоны. Это было поистине гармоничное зрелище. Очень эстетичное!
Несмотря на свой юный возраст, Фатимка была ортодоксальной мусульманкой, просто до мозга костей. Она знала арабский язык и читала Коран в оригинале. И судя по ее рассказам, до ареста вела активную подвижническую деятельность. То есть помогала всем, кто подворачивался под руку. Слушая ее истории, как она кому-то покупала продукты, отвозила вещи или устраивала ночлег, мы поражались, как она могла находить на все это время? При этом учась на отлично на пятом курсе Сеченовского университета! И это в 18 лет, когда большинство только оканчивает школу!
Но в Фатимке, видимо, бурлила жажда деятельности. Она без разбора бралась за любые добрые дела. И в результате… попала в тюрьму. Однажды ее попросили проводить незнакомую девушку в аэропорт. Девушка была русской, недавно обратившейся в мусульманство, плохо знала город, и ей требовался провожатый. Фатимка с радостью согласилась помочь «сестре». Но на следующий день после проводов к ней на факультет приходят с допросом, а потом – арестовывают. В доме ее дяди, где она жила, делают обыск, изымают компьютеры, телефоны… И ее обвиняют в терроризме. Оказывается, та русская – была под колпаком ФСБ как завербованная террористами ИГИЛ[8], и за ней следили. А тут случайно появилась и Фатимка. И теперь ей вменяют участие в этой запрещенной организации.
Вкупе ей могли бы предъявить и финансирование ИГИЛ – та девушка попросила Фатимку перевести немного денег на карту. Но, к счастью, денег не оказалось. «А то я обязательно бы перевела!» – рассказывала Фатимка.
– Я раньше всегда переводила всем, кто меня просил… Нам же по вере положено выполнять все просьбы…
– Эх ты, балда! Разве так можно жить? А если бы попросили отвести пакет, а там – взрывчатка или наркотики? А ты и не знаешь! – возмущалась Тамара…
– Я бы и отвезла…
– Значит, тебе повезло, что тебя арестовали раньше. Из-за этой ерунды. Иначе рано или поздно ты вляпалась бы по-настоящему… А сейчас – поменяешь наконец свои мозги…
Но Фатимка и не думала меняться. И в тюрьме она вела себя как истинная мусульманка. Вернее, как ей казалось, должна была себя вести настоящая мусульманка. К примеру, раздавать все, что у нее есть, всем вокруг – начиная с продуктов и заканчивая вещами и деньгами.
Когда в первые месяцы у меня не было ни передач, ни товаров из магазина, именно Фатимка взялась меня материально поддерживать. И делала она это не из-за моих каких-то качеств или симпатии ко мне. А именно в рамках своей подвижнической миссии. Она буквально заставляла меня: «Пойдем со мной на терминал, я закажу тебе все нужное!» Я же, лишенная элементарных предметов гигиены, недолго колеблясь, соглашалась. Конечно же, я знала, что в тюрьме тебе никто ничего не дает просто так. Но Фатимка была единственным исключением, и я это видела. Едва ей приносили передачу – с кучей продуктов и вещей, – она все без остатка раздавала своим соседкам. И если кто отказывался брать, она искренне расстраивалась. Я видела, что она немного не от мира сего. И что в любом случае потратит свои средства – если не на меня, то на кого-то другого… Причем, как оказалось, в таких благотворительных акциях она опустошала свой счет до конца и потом сама долго сидела без денег…
Именно благодаря Фатимке я совершила свои первые покупки в интернет-магазине, который мы называли терминалом. В определенный день недели дежур кричал в корму: «Собирайтесь на терминал!» И те, у кого на счетах имелись деньги, начинали быстренько собираться. Это было очень приятным событием. Еще бы! Дополнительная возможность выйти за пределы спецблока, прогуляться по улице, побывать на общем корпусе, поглазеть на других людей, а главное… посидеть за компьютером. Вернее, постоять.
Терминал представлял собой старый плоский монитор, прикрученный к стене в холле общего корпуса. Под монитором – небольшая деревянная полочка, на которой лежит клавиатура и мышка. Сам процессор компа спрятан в деревянном ящике, висящим тут же на стене. Чтобы начать делать покупки, необходимо было включить монитор, и когда он загорался, на экране появлялось две графы – для логина и пароля. Логин и пароль были у каждого заключенного свои собственные. Их приносили из бухгалтерии, когда на имя заключенного кто-то клал деньги.
После ввода данных человек попадал на сайт магазина, где было около десяти разделов: горячие блюда, книги, бакалея, молочные продукты, предметы гигиены, журналы и так далее. Чтобы что-то купить, нужно было найти нужный раздел, выбрать товар, положить в корзину и оплатить покупку. Перечень товаров время от времени менялся: что-то появлялось, что-то наоборот исчезало – раскупалось и больше не завозилось. Поэтому, когда ты натыкался на трудноуловимую вещь, типа одеяла, тазика, журнала «Вокруг света», ее нужно было срочно покупать, если позволяли средства… В целом, примитивный онлайн-магазин. И за пределы этого сайта, естественно, никуда нельзя было выйти.
По заверениям моих близких, на мой счет уже давно были положены деньги, но логин и пароль мне все не приносили. Тамара говорила, что это обычное дело: «Бухгалтерия крутит бабки…» И даже у всесильного Тамерлана так: ему давным-давно кинули деньги – «30 тысяч!» – а на счету их все нет и нет…
Я очень расстраивалась, когда всякий раз на утренней проверке мне вручали ответ из бухгалтерии, что мол, денежных средств на мое имя не поступало. А у меня не было ни туалетной бумаги, ни прокладок – вообще ничего! И когда Фатимка предложила купить мне что-нибудь на ее деньги, я согласилась.
Когда Фатимка ввела свои логин и пароль, она сказала: «Давай, сама закажи, что тебе надо. Тут все просто», – и отошла в сторону. Я взялась за компьютерную мышку и начала кликать по ссылкам. И какое же было приятное чувство: снова погрузиться в сетевую заводь, хоть и такую мелкую. Почитать списки товаров, просмотреть все, что есть. Поглазеть на примитивные малопиксельные фотки продуктов и вещей…
Так делал каждый, кто даже пришел за одним куском мыла. Тщательно изучал весь каталог. Листал страницу за страницей. То есть просто глазел… И человека никто не торопил. Стоявший следом в очереди терпеливо ждал, так как знал, что и его никто торопить не будет, а даст насладиться процессом шоппинга.
Обычно дежура приводили нас к терминалу и убегали по другим делам. Оставляли тут без присмотра. Так как в холле видеокамер не было, и значит, за это нагоняй они не получат. А уйти мы никуда не сможем. Так как все коридоры вокруг под видеонаблюдением, и ни один вменяемый заключенный туда не сунется, иначе влепят полосу за «склонность к побегу»… Мы кучковались у терминала минут двадцать – полчасика, и за это время мимо могли провести много разных групп заключенных – кого со «следки», кого на другой этаж. При виде знакомых можно было перекинуться парой слов – дежура не обращали на это внимания…
В общем, Фатимка несколько раз оплатила мне покупки. Но когда ко мне на счет наконец поступили средства, она с возмущением отказалась от возврата долга. И объяснила, как смогла, про свои принципы и про свою веру…
Фсбшники, ведущие дело Фатимки, в какой-то момент поняли, что на одних проводах в аэропорт ее дело не состряпаешь, и решили построить обвинение на перепосте публикации о террористах на ее страничке во «ВКонтакте». Но страничка у Фатимки была закрытой, и тот пост она сама же удалила. Поэтому дело было фактически высосанным из пальца. Тем возмутительнее было то, что ее держали под стражей – совершенно невиновного человека! Но несмотря на очевидность ее невиновности, гарантии на счастливый исход не было никакой. И Фатимка это понимала. Терроризм – заклятая статья, и просто так с ней на свободу никто не уходит. А ФСБ – слишком серьезные противники. То есть судьба ее – как ни крути – висела на волоске…
Фатимка очень пыталась отстраниться от своего уголовного дела. Занять себя хоть чем-то отвлекающим. Просила меня научить ее рисовать. Изучала вместе с Фаиной – фактически со своей коллегой – медицинские учебники. Выспрашивала у Тамары кулинарные рецепты и записывала в общую тетрадь, и в итоге почти ее заполнила. Вышивала огромные сложные узоры, хоть это и было нелегальным занятием. Пяльцы и цветные нитки при этом приходилось припрятывать. Заниматься шитьем в СИЗО, в принципе, не возбранялось. Но держать в камере иголку – как железный и острый предмет – было запрещено. Если человек хотел что-то зашить, нужно было попросить иголку и ножницы у сотрудников – под подпись дежурного. Их давали на несколько часов. А иногда и не давали, ссылались на то, что некогда.
Поэтому заключенные всеми доступными способами пытались завладеть иголками на постоянной основе. Кому-то умудрялись передавать их в передачах – спрятанные в различных предметах. А еще можно было сломать выданную иголку, как бы нечаянно, и вернуть лишь одну половинку. А в следующий раз, выждав какое-то время и снова получив иголку, отдать следующую сломанную половинку. А целая иголка оставалась в камере и тщательно пряталась, как правило, в пустом стержне авторучки.
Дежура, выдающие колюще-режущие предметы, сменялись, поэтому за круговоротом иголок никто особо не следил. И никто не заморачивался, если иголки вдруг ломались, а половинки терялись. Но Фатимке вот с этим не повезло! Как-то она занималась вышиванием и – совершенно по-честному – сломала выданную иголку. А дежур Сережа – то ли потому что был к ней неравнодушен, то ли потому что встал не с той ноги – вцепился в Фатимку мертвой хваткой. И стал требовать объяснительную. Мол, напиши, как все произошло! Почему иголка сломалась? В итоге вся камера взялась сочинять этот нелепый текст, и все страшно развеселились: «Иголка сломалась, потому что я совершала швейные движения, и она была сделана из непрочного материала»…
Но несмотря на все эти развлечения, Фатимка постоянно находилась на взводе, и это было видно по ее сильно скачущему настроению. То она несколько часов подряд прыгает и танцует под какой-нибудь праздничный концерт по телевизору за компанию с Фаиной, – то заливисто хохочет вместе с Тамарой почти до полуночи. Причем так громко, что прибегают дежура и требуют утихомириться. То рыдает в голос – из-за свидания, из-за письма… А главное – из-за ударов, которые обрушивались на нее во время следственных действий и судов.
Вот она приезжает с выезда и со слезами рассказывает, как фсбшники требуют перевести ее дело из военного суда обратно в гражданский. Что может привести к крайне жесткому приговору. А ведь все дела, связанные с терроризмом, должны рассматриваться военным судом, если так пожелает обвиняемый!.. Или фсбшники провели экспертизу того поста во «ВКонтакте». И в заключении написано, что этот текст о казнях и других ужасах написан самой Фатимкой. Что конечно же ложь, так как копий данного текста, опубликованных гораздо раньше – и совершенно разными людьми – в интернете предостаточно!
Мы пытаемся успокоить Фатимку, приводя все эти разумные доводы. Мол, суд не сможет проигнорировать эти факты. Суд должен ее отпустить! Но Фатимка, зная, что пути отечественного правосудия неисповедимы, продолжает рыдать в подушку, и успокаивают ее лишь многочасовые молитвы…
Фатимку перевели на общий блок в самый разгар ее судебных заседаний. В тот день, когда она была на выезде, приходит вдруг дежур и требует «собрать все вещи Геджаевой». Мы сначала даже подумали, что ее каким-то удивительным образом выпустили из зала суда… Но, поразмыслив, Тамара, как самая бывалая, заключила, что по этой логике за вещами должны были прийти на следующий день. А Фатимку, скорее всего, переводят в другую камеру. И действительно, когда дежур заглянул в корму еще раз, он подтвердил эту догадку: «Да, ее переводят. Вещи заберут после ужина…»
И как же это было жестоко – вот так вот, в отсутствии человека – убирать его из камеры! Без возможности попрощаться и самому собрать свои вещи! Мы повздыхали и собрали Фатимкины нехитрые пожитки, стараясь ничего не забыть. Времени было предостаточно, и мы написали ей коллективную записку со словами поддержки. На следующий день Тамара принесла нам новости со «следки». Фатимку перевели в 107-ю камеру, где находится ее подельница Инна Сальцевич. Так что с Фатимкой все в порядке и она передает нам огромный привет!
Фатимка пробыла в большой камере до конца лета, до самого приговора. Поначалу она очень часто передавала в нашу камеру записки и приветы. И я ей тоже писала, вернее рисовала разные ободряющие открытки и рисунки. Последний такой рисунок изображал Фатимку, едущую на велосипеде по «карте желаний». Фатимка часто мечтала вслух, чем же она займется на свободе. Покатается на велосипеде, пойдет в университет, поест мороженное и так далее. Я все это и нарисовала. Эдакую визуализацию ее желаний… Но чем дольше она была в большой камере, тем уже меньше нуждалась в нашей поддержке. Тамара с досадой описывала новую Фатимкину жизнь. Мол, совсем забыла про спецблок, нашла новых подружек, гоняет «дороги»…
А однажды корма в нашу камеру распахнулась, и сияющий Сережа вдруг прокричал: «Вашу Геджаеву освободили!» Мы даже спросить ничего не успели, как корма захлопнулась обратно.
После похода на «следку» Тамара принесла ошеломляющие подробности: «Да, действительно, Фатимке зачли отсиженный срок – восемь месяцев – и назначили штраф в 400 тысяч рублей. И отпустили из зала суда!» И хотя у нее в анамнезе остаются судимость, жесткий надзор и невозможность свободно перемещаться по миру – так как это фсбшная статья – она все же будет на воле! И мы все очень и очень обрадовались за Фатимку. Эта малышка как никто другой заслуживала освобождения…
Когда я попала в 120-ю, мне было очень странно наблюдать за непрекращающейся суетой, царившей вокруг. Готовка сменялась стиркой, потом шла уборка – и так бесконечно. Но была одна женщина, которая вообще не участвовала в этой карусели. Ее звали Римма Дидух. Сидела она по знаменитому делу «Мерлиона», по пресловутому сочетанию 159-й и 210-й статей. На вид ей было лет за сорок, но сколько в действительности – можно было только догадываться, настолько размылась и обезличилась ее внешность от долгой тюремной жизни.
Римма провела в СИЗО космические для меня на тот момент четыре года, и я смотрела на нее как на чудо дивное. Этот срок, конечно же, полностью объяснял и ее лежачий образ жизни и какую-то запредельную безучастность к происходящему. Меня она практически не замечала, но не по злому умыслу, а именно из-за своего полусонного состояния. Однако именно она – единственная в этой камере – откликнулась на мой призыв нарисовать ее портрет. Правда, почему-то мы все откладывали и откладывали это мероприятие, и я ее так и не нарисовала. Потому что через десять дней моего пребывания в этой камере Римме приказали «собрать все свои вещи». Ее переводили. Римма совершенно равнодушно собрала свои баулы, попрощалась с девочками, вышла из камеры и бесследно растворилась в сизошном пространстве. Единственное, что я услышала о ней, что в итоге ей вроде бы дали семь лет…
Почему Дидух вывели из этой камеры, объяснилось очень скоро. Когда на пороге появилась женщина, при виде которой Тамара и Фаина радостно завопили: «Моторина!» Да, место в 120-й было специально освобождено для Наташи Моториной, обвиняемой по громкому «делу Гайзера», губернатора Республики Коми…
Вообще, когда я увидела ее впервые, то подумала: «Что за бомжиха?» Наташа выглядела как запойная пьяница. Сдувшиеся худые щеки, висящие пустыми кошелечками, выпуклые мешки под глазами, жидкие сальные волосья в небрежном пучке, темноватые стертые зубы. Она была в джинсах огромного размера, подвязанных каким-то облезлым шнурком, сутулая, несуразная. С испуганными выпученными глазами. В общем, глядя на нее никто бы не подумал, что перед ним бывшая высокообразованная учительница русского языка, а ныне – обвиняемая в миллиардных хищениях директор какого-то ООО.
Моторину арестовали еще осенью 2015 года, а поскольку дело было крупным и важным и курировалось ФСБ, то несмотря на место преступления – город Сыктывкар – всю их «гайзеровскую банду» распихали по московским тюрьмам. Ее подельники сидели в особом крыле «Матросской тишины». А Моторина попала в «Печатники», где и очутилась на спецблоке. Именно под нее здесь была сформирована камера, куда к ней и подселили Фаину, Тамару и прочих. Я так поняла, что формировать камеру на спецах под особо статусного сидельца – по указанию следствия – было обычной в СИЗО практикой. Таким же образом здесь формировались камеры под Евгению Васильеву по делу Минобороны, Надю Толоконникову[9] из «Pussy Riot», под украинскую снайпершу Надежду Савченко. И вот теперь – под подельницу губернатора Гайзера…
Перед Новым годом Моторину этапировали в Сыктывкарское СИЗО – для проведения всяческих следственных действий. И там она просидела несколько месяцев, пока ее снова не вернули сюда, в «Печатники». Моторина попросила своих фсбшных следаков, чтобы ее вернули к тем сокамерницам, с которыми она была ранее. А поскольку фсбшные щелчки пальцев – прерогатива для сизошного начальства, то место в переполненной 120-й камере моментально расчистилось. Так Моторина снова оказалась под крылышком Тамары и Фаины, которые опекали ее с самого начала. Но, в принципе, любой, кто поближе узнавал Моторину, с готовностью брался ее и опекать, и всячески ей сочувствовать – настолько Наташа была доброй и безобидной.
Все в моторинском деле все было прозрачным и понятным. Во-первых, она ничего не скрывала – да там и нечего было скрывать. Во-вторых, давала читать свои документы всем желающим… И каждому было более чем очевидно, что человек сидит ни за что… Вернее, из-за дружбы с женой Ромаданова, который являлся помощником Гайзера. Наташина ООО-шка на совершенно легальной основе оказывала гайзеровским структурам какие-то юридические услуги. И когда в окружении Гайзера начались аресты, то после ареста Ромаданова загребли и Наташу. Искали похищенные миллиарды. Наташа с горькой улыбкой рассказывала, что при обыске ее жалкой однушки оперативники были в совершеннейшем изумлении: «Это действительно ваша квартира? А где деньги? А где золото и бриллианты?» Но ничего такого там не было. Наташа действительно работала за обычную зарплату и не участвовала ни в каких махинациях. Но увы, обвиняемый по такому «заказному» делу, тем более в сопряжении с таким громким именем, не имеет никаких шансов доказать, что «он не верблюд».
Арест стал для Наташи настоящим потрясением. На нервной почве она потеряла половину своего веса, что объясняло и свисающие щеки, и несоразмерные штаны… Когда она показала свои фотографии из вольной жизни, разница между тем, что было и тем, что стало была прям огромной. На фотографиях полугодовой давности это была не Моторина, а какой-то другой человек…
Пребывание в Сыктывкарском СИЗО добило Моторину окончательно. Она пробыла там месяца три, два из которых содержалась в одиночке. И не потому что это делалось специально. А из-за того, что на тот момент в целом городе не нашлось арестованных женщин, чтобы посадить к ней сокамерницу. Гробовым голосом Наташа рассказывала, как встретила Новый год в полном одиночестве. Как не могла есть ту несъедобную сизошную еду, а с передачами там было устроено очень непросто. Как она чуть не померла от сырости и холода…
Сыктывкарская зима и острый стресс – что-то порушили в ее организме. И у Наташи началось непрекращающееся кровотечение, какие-то бесконечные месячные. Каждый день она тратила по коробке тампонов, а кровотечение все не проходило. Лишь иногда немного уменьшалось. Но подчас «лило как из ведра». В такие минуты Моторина лежала на постели, с практически белым лицом и не могла даже вздохнуть – от любого движения кровотечение только усиливалось. Фаина злилась со страшной силой. Кричала: «Ты что! Хочешь сдохнуть? Почему на проверке не просишь прислать врача? Почему молчишь?!» А тихая благовоспитанная Наташа лишь смотрела на нее испуганно, молчала и терпела дальше.
И вот однажды, уже после отбоя, Наташа стала протекать совсем уж критически. Вся ее постель пропиталась кровью. Увидев эту картину мы реально перепугались – а если Моторина действительно истечет сейчас кровью и помрет нафиг?!
Фаина выругалась, стала долбить в железную дверь и кричать: «Дежур! Вызови врача!» Но никто не приходил. Наши дежура частенько после отбоя куда-то надолго сматывались. По одной из версий – поиграть в карты. Вот и в этот раз на стук Фаины никто не откликнулся. Тогда Фаина прибегла к проверенному сизошному способу вызова врача. Залезла на окно и стала орать в форточку во все горло: «Один два ноль, врача срочно! Один два ноль, врача срочно!..» Повторяя этот призыв раз за разом. Ее крик подхватили пацаны из мужских камер: «Один два ноль, врача срочно!»
Думаю, услышав такой крик единожды, никто до конца жизни не «расслышит» его обратно… Вот наступает отбой. Гасят свет. Все укладываются спать. И уже практически засыпают. И вдруг в уличной ночной тишине раздаются долгие истошные вопли, иногда хоровые: «Один ноль три! Врача срочно!» Или: «Два два три! Врача, срочно!» Цифрами озвучивается номер камеры, куда требуется врач. Протяжные голоса долгим эхом отражаются от внутренних стен изолятора и от этого звучат еще более потусторонне. Все тюремные жители неизбежно просыпаются, и многие камеры подхватывают крики, удесятеряя общий кошмар и хаос. Это может длиться и минут двадцать, и дольше, пока со двора не раздастся крик раздраженного дежурного: «Не орите! Вызываем врача! Все! Отбой!»
Наконец корма в нашей камере распахнулась:
– Эй! Тихо! Вас услышали! Что случилось?
– У женщины кровотечение! Очень сильное!
– Как фамилия?
– Моторина…
– Ладно… Сейчас будет врач.
Фельдшер Верочка, хорошо известная медикаментозная наркоманка, явилась достаточно скоро. У нее яркие рыже-красные волосы, блуждающая улыбочка на лице. Присела к Моториной, начала успокаивающе ворковать:
– Ничего страшного… Сейчас сделаем укольчик… Сколько вам лет? Ага… Так это аменорея – совершенно нормально для начала климакса…
Моториной сделали укол какого-то кровоостанавливающего. И это правда помогло. Но через день кровотечение усилилось снова. И теперь, уже наученная горьким опытом, Моторина не стала молча ждать кризиса, а попросила прислать врача заранее. Более того, она написала о своей проблеме письмо друзьям, и те достаточно быстро достучались до ее фсбшных следаков – мол, ваша подследственная в СИЗО-6 едва не померла от кровопотери, ей не оказывают медицинскую помощь, примите меры и так далее!
И вот Наташу потащили в медсанчасть, и, как она нам потом рассказала, там состоялся целый консилиум. Медицинское заключение которого ввело ее в полный ступор. В ее медкарте написали, что причиной кровотечения стал… выкидыш. И теперь ей «оказывают необходимое лечение».
– Выкидыш? Да у меня климакс начинается! Да у меня лет десять не было мужчины! – Наташа не знала, смеяться ей или плакать, однако уколы ей стали делать регулярно. И через неделю кровотечение прошло окончательно.
В общем, эти заморочки со здоровьем не прибавляли Наташе оптимизма, и она легко начинала депрессовать, особенно когда циклилась на своих злоключениях. И Фаине не раз приходилось цыкать на нее: «Хватит скулить! Ты взрослая баба! У тебя есть сын! Хотя бы ради него – давай, приходи в себя!»
И Моторина стала потихоньку приходить в себя. Тут сказались и дружеское отношение к ней сокамерниц, и мощная поддержка с воли. Ее московские друзья начали буквально ее закармливать. Ежедневно заказывали по пять-шесть разных блюд из «платной кухни», передавали разную вкуснятину. И Моторина оживилась, ее щечки стали понемногу надуваться, а бока – округляться. Хотя до прежних форм дорасти было нереально. Поэтому Моториной пришлось повздыхать, да и ушить свои широченные штаны…
Также ее друзья поназаказывали гору книг с «Озона», а больше всего Моторина любила читать классическую литературу, поэтов серебряного века. Часами могла лежать, уткнувшись в книгу и грызя при этом одну конфету за другой, так она и испортила свои зубы… Филолог в прошлом, Моторина предложила нам писать небольшие диктанты. Откликнулись только мы с Тамарой и с удовольствием стали писать под диктовку отрывки из Гоголя, Толстого, Достоевского…
Также ей стало приходить много писем: от сына, друзей, учеников – она занималась к тому же и репетиторством. А поскольку ее дело было очень громким, особенно в Коми, то ей писали даже незнакомые люди. Подчас очень странные. Практически сталкерские. Наташа зачитывала нам некоторые из них, и мы изумлялись – сколько же на свете нездоровых людей! Так как тексты были совершенно безумными.
В общем, лето Моториной проходило вроде бы неплохо, настроение ее было умеренно трагическим. Лишь изредка она вздыхала о своей прошлой жизни, о работе, о поездках в свою любимую Италию… Но держалась! И мы полагали, что Наташа наконец примирилась с участью заключенной и как-то потихоньку дотянет в тюряге до самого суда.
Но в один прекрасный день Моторина уехала на следственные действия – и… не вернулась.
Люди с выезда могли приехать очень поздно, иногда даже под утро. Но если человека не оказывалось на месте и после подъема, это точно означало, что он вырвался из лап СИЗО – тем или иным способом. И это всегда страшно будоражило тех, кто тут оставался. При мне в первый раз это произошло именно с Моториной. И это настолько меня потрясло, что я даже написала об этом в своей «летописи значимых событий». Где обычно фиксировала лишь личные моменты: когда пришел адвокат, когда какое письмо получила, когда принесли передачу… И вот я записала: «05.07.2016 г. – освободили Моторину». Мне показалось, что я стала свидетелем настоящего чуда! И высоченные толстенные стены тюрьмы словно бы стали немного поменьше. Словно чуток раздвинулись, и сквозь них забрезжил свет. «Значит и отсюда люди уходят! Они здесь не навсегда!» – думала я с изумлением. Теперь я убедилась в этом воочию!
Но как же Моторина вышла из СИЗО? Куда? В каком статусе? Пока это было непонятно… Утром на проверке дежура ни словом не обмолвились о том, что в камере не хватает человека. Ну и мы пока помалкивали. А потом Тамара попросилась на звонок. А когда вернулась, стала рассказывать:
– Говорила с мамой, Наташка ей уже отзвонилась… Сказала, что она теперь на домашнем аресте, здесь, в Москве, в квартире у друзей… А по поводу своих вещей, сумок сказала, что ей ничего не нужно – она их забирать не будет. Мол, делайте с ними, что хотите…
Ситуация немного прояснилась. Знающая Тамара стала рассуждать:
– Значит, она не на следственные действия поехала, а на суд по мере пресечения. Из СИЗО отпустить ее мог только суд. А следак, видимо, подал ходатайство о домашнем аресте…
Тамара рассказала, что Наташа, оказывается, очень сильно надеялась, что ей вот-вот изменят меру пресечения. Она бесконечно умоляла помочь ей с этим своего Ромаданова. Дать нужные показания. Начать сотрудничать со следствием. И наконец ее старый друг якобы заключил со следствием сделку, одним из условием которой был домашний арест Моториной. Тут и ее проблемы со здоровьем оказались очень кстати… Но то были слова Моториной и Тамарины догадки, а что там произошло на самом деле – не знал никто…
Мы начали разбирать нехитрые Наташкины пожитки. Вернее, Тамара – как официальная правопреемница. Вообще здесь широко практиковался обычай передачи вещей «по наследству». То есть именно тогда, когда человек покидал изолятор – уходил на свободу, или же отправлялся на этап – он оставлял свои вещи кому-нибудь, с кем находился в хороших отношениях. Потому что забирать тюремные вещи домой считалось плохой приметой. А на этап много вещей не потащишь – тяжело, да и не все разрешено. Поэтому всяческие пледы, полотенца, куртки, тазы могли за сизошную жизнь поменять десятки владельцев… И забирать себе это бэушное барахло не считалось зазорным. В тюрьме любая вещь ценилась на вес золота – будь то копеечный пластиковый футляр для зубной щетки, полотенце или же расческа… Все без исключения было ценным. И чем дольше человек находился в СИЗО, тем больше у него собиралось таких унаследованных вещей.
У Тамары за годы ее сидения накопилась куча барахла, в том числе и унаследованного, поэтому она забрала себе только Наташкину зимнюю куртку и спортивную сумку. Остальное раздала сокамерницам. Мне достались пушистое махровое полотенце и симпатичная голубая мыльница. Эту мыльницу я через пару лет тоже передала одной из сокамерниц и уверена, что и по сей день ею кто-то там пользуется…
Фаина забрала себе электронный измеритель сахара в крови. Его ценность была в том, что он показывал время – что для заключенного, лишенного часов, было настоящей находкой… Распределили между собой важные предметы гигиены: шампунь и зубную пасту, туалетную бумагу, прокладки, тампоны… Продукты Моториной пошли на общак. То есть их имел право брать каждый, кому они могли понадобиться.
Через пару дней Моторина прислала Тамаре электронное письмо, где она передавала всем привет и благодарила за поддержку, за теплое отношение. Рассказывала, что живет у друзей и присматривает за их ребенком-школьником. Репетиторствует…
Потом она пару раз заказала для всей камеры «платные обеды»… И потихоньку пропала с горизонта. Тюрьма выпустила ее из своих клещей… В итоге Наташа просидела на домашнем аресте около двух лет… А на суде ей дали восемь с половиной лет реального срока… И каково это было – из дома возвращаться за решетку, хорошо уже зная, какой это ад – лучше не думать…
Сначала над Тамарой спала очень тихая и незаметная Света Ясенева. Лет за сорок, худая. С очень грустным лицом. Она молча гуляла с нами на прогулках, а после отбоя – массировала Тамарины белые плечи…
Света была из Выборга, обвинялась по какой-то таможенной статье. А также – по 210-й, поэтому преступление шло как особо тяжкое. Их «организованное преступное сообщество» было достаточно большим – на одной только «шестерке» сидело несколько подельниц. И дело было громким, так как главный обвиняемый являлся владельцем бутиков Cartier, о нем много писали СМИ. Но сама Света – явно просто попавшая под раздачу – была обыкновенной офисной служащей. Не мошенница, не контрабандистка, а простая российская женщина средних лет…
Со мной Света хоть почти и не общалась, но именно она в первый же день отдала мне футболку и нижнее белье, чтобы я могла переодеться. Я еще больше оценила этот жест, когда Свету – примерно месяц спустя – выводили из камеры, и в руках у нее был лишь небольшой пакетик с парой-тройкой вещей. Когда Свету «заказали», то есть крикнули в корму: «Ясенева, собирай вещи!» – Тамара аж запричитала: «Ох, лучшей соседки у меня не будет!» Света тоже всплакнула – любой волей-неволей привыкает к месту обитания. Но делать нечего – избежать перевода в другую камеру было практически невозможно…
Свету увели.
А уже перед отбоем в камеру вошла высокая пухленькая девушка в юбке до пола, с раскладушкой в руках…
Она встала на пороге, испуганно оглядывая тесную камеру, набитую людьми, и совершенно не понимая, куда ей приткнуться. Ей указали место на полу посередине камеры – мол, можешь разложить раскладушку здесь… А она все стояла, не в силах пошевелиться, словно боясь отойти от двери, и тихонько скулила: «Какой кошмар… Куда я попала… Как тут ужасно… Я хочу в другую камеру…» И стала плакать.
Я вспомнила свои первые ощущения от попадания в это крошечное пространство, и в душе горячо посочувствовала новенькой. Ведь действительно – первое время в этой «обувной коробке» очень и очень страшно. Нет места, нет воздуха, тебе хочется начать долбиться о железную дверь и истошно вопить, чтобы тебя отсюда выпустили…
Я все это понимала… Но мои соседки по камере очень возмутились такому хаянию их места обитания: «Смотрите, какая принцесса! Явилась прямиком из дворца, видимо?» Потом, правда, стали успокаивать: «Чего разнылась! Никто тебя отсюда не выведет, ишь чего захотела… Да ты и не видела, что творится в других камерах – там сплошные воровки и наркоманки! А у нас – самая лучшая, спокойная камера во всем изоляторе! Давай ложись!»
Девушка наконец легла, повсхлипывала и заснула…
Так в нашей камере появилась знаменитая «террористка» Алла де Гармо. «Какая странная у тебя фамилия, откуда она? Ты что, француженка?» – спросила Тамара. «Нет, я русская… А фамилия в честь моего любимого рок-музыканта. Я решила взять и поменять свою фамилию на эту…» – объяснила Алла. А Тамара – покрутила пальцем у виска. Мол, да. Девочка – ку-ку…
Некрасивая, нескладная, с выпирающими круглыми боками вместо талии, кажущимися еще круглее из-за длинной объемной одежды, Алла напоминала карикатурную бабу на самоваре. Но вот голос у нее был поистине необыкновенный. Нежный как ручеек, чарующий…
Алле было 33 года, но по умственному развитию она была сущим ребенком. Пожалуй, даже наша Фатимка была более зрелой и осознанной, чем Алла. И поэтому Фатимка с самого начала взяла с ней покровительственный, почти материнский тон. А услышав, что Алла – мусульманка, назвала ее «сестрой» и принялась всячески утешать и опекать.
Алла без утайки рассказала свою печальную повесть. Да и потом ничего не скрывала. Возвращаясь со следственных действий, а затем – из судов, делилась всеми подробностями, просила почитать ее бумаги, поэтому мы все волей-неволей были в курсе ее уголовного дела.
Она работала продавцом в торговом комплексе при «Олимпийском», а по соседству был мусульманский магазин. И вот она как-то туда зашла, разговорилась с продавцами. Примерила хиджаб. Ей понравилось то, как она в нем выглядит, и тогда она решила… стать мусульманкой. И понеслось – общение в мусульманских группах в соцсетях, знакомство со всяческими «Абдулами» и «Ахметами», посты с игиловскими[10] лозунгами у себя на страничке… И к ней, естественно, приходят фсбшники. Заводят уголовное дело за призывы к терроризму. Но отпускают под подписку о невыезде. А она берет у своего Абдулы пятьсот долларов и фальшивый паспорт и едет в Сирию. И где-то на полпути ее ловят все те же фсбшники. После месяца содержания во Владикавказском СИЗО – ее этапируют в Москву и, минуя даже карантинную камеру, водворяют к нам на спецблок.
– Какая же я дура была, что поехала в Сирию! Сидела бы сейчас дома! С мамой! С кошками! – со слезами восклицает Алла.
– Конечно же, дура! Просто идиотка! – соглашаемся мы хором. – Как можно было, получив «подписку о невыезде» и шанс отделаться условкой, ломануться в Сирию и заработать верный срок? Да по твоей статье дают двузначные цифры! Чем ты вообще думала?!
– Не знаю… Я вообще не думала. Абдула сказал – поезжай, я и поехала. Я просто хотела замуж… Я сама во всем виновата…
Нам было очевидно, что девка точно не дружила с головой – раз вляпалась так по-идиотски. И продолжает не дружить, как показали дальнейшие события…
Алла рассказала, что после ареста фсбшники очень сильно на нее орали, ругали, всячески прессовали: мол, ты такая-сякая, мы с тобой по-хорошему – дали подписку о невыезде, а ты что творишь! А ну давай сотрудничай со следствием, подписывай все, что мы скажем, и тогда, возможно, мы тебе чем-нибудь поможем!
– Да, правда, я сама накосячила… Я их подвела… Я сама во всем виновата… И я подписала все, что они мне дали… Я согласилась со всем. Признала вину… Они обещали мне помочь. Обещали дать маленький срок…
– Да ты совсем с ума сошла! – изумлялась Тамара. – Они же тебя развели как лохушку! И ты даже не знаешь, что ты там наподписывала!
И действительно, впоследствии, когда Алле принесли обвинительное заключение, и она стала его читать, выяснилось, что она подписала признание в том, что собиралась ехать в Сирию в качестве террористки. Чтобы после обучения вернуться в Россию и совершить здесь террористический акт, взорвать себя нахрен!.. «Какой кошмар! Я этого не говорила! Я же просто ехала выйти замуж! Зачем они так со мной!» – жаловалась нам Алла.
Но было поздно. И она никак не могла отказаться от подписанного или дать новые показания, так как фсбшники убедили ее взять «особый» судебный порядок. «Особый порядок» означал, что проходит только одно заседание, где подсудимый не имеет права голоса, так как он уже априори признал свою вину. И на суде озвучивается только приговор. Судебно-следственная машина обожает «особый порядок», так как доказывать уже ничего не надо, исход суда всегда четко предрешен, и все происходит очень быстро, без сопротивления обвиняемой стороны. А подсудимые могут получить за сотрудничество небольшую скидку срока. Вернее, надеются получить, потому что стопроцентно это, конечно же, никто не мог гарантировать. Как правило, подсудимый получал меньше на одну треть от максимума. Но если он шел по обычному пути, то есть боролся, защищался на суде – то по общей статистике он получал гораздо меньше тех, кто брал «особый порядок». И вообще имел хоть какой-то, но шанс уйти из зала суда домой…
Алла купилась на уговоры фсбшников из-за полной неосведомленности в этих судебных делах, а еще потому что очень и очень испугалась. Было видно, что у нее нет ни одного друга, даже знакомого нормального, кто мог бы ее морально поддержать, дать какой-то вразумительный совет. Только мама-инвалид, которая сама нуждается в помощи… И именно из-за тотального одиночества Алла и вляпалась в эту историю. Она просто хотела завести отношения…
А ведь если бы она поговорила хоть с каким-то мало-мальски нейтральным адвокатом, или же хотя бы почитала уголовный кодекс, то узнала бы, что ее поступок – побег в Сирию с целью выйти замуж – не попадает под террористическую статью. Эту статью она получила исключительно по собственному наговору на саму себя…
Фсбшник, который ее курировал, оказался тонким психологом. Он выказал к ней теплое отношение, проявил участие и в результате совсем задурил ей голову. Когда Алла, по возвращении со следственных действий рассказывала, что они «заезжали к ней домой». Что она смогла «увидеться с мамой», с кошками, которых было у нее аж шестнадцать штук – и это в крошечной хрущевке! Что «Никита даже поменял нам лампочку». Что ей «купили шаурму», разрешили «зайти в мечеть и купить Коран». То мы рты разевали от изумления. Нас-то всех возили в автозаках, в наручниках и под конвоем…
А когда Алла стала жаловаться своему Никите на то, как в СИЗО плохо: тесно, страшно и так далее – ее моментально отправили в институт имени Сербского, на обследование. Выяснить, отвечала ли она за свои действия или была невменяема? В первую очередь туда отправляли тех, кого обвиняли в преступлениях против личности: убийства, похищения, торговля людьми… Реже – по другим статьям, уже по желанию следствия. Но чтобы попасть на «Серпы», нужно дождаться очереди. Ведь число палат и мест ограничено, а везут туда людей со всей страны.
Фсбшники же организовали Алле на «Серпы» настоящую экспресс-отправку. Вне очереди. Она пробыла там положенные 28 дней, а по возвращении долго вздыхала по тамошнему житью. Ведь там у нее была настоящая кровать, а не эта жалкая раскладушка. Очень хорошее питание с молоком, маслом и яйцами. А также с возможностью свободно выходить из палаты, сидеть в комнате с телевизором или в столовой, гулять во дворе с деревьями… Просто ясли-сад по сравнению со следственным изолятором…
Аллу признали вменяемой, но все же указали, что у нее имеются какие-то расстройства психики – из-за тяжелого детства, из-за воспитания и так далее… Так что она очень рассчитывала получить смягчение приговора.
Алле очень понравилось на «Серпах», и фсбшники пообещали ей, что она сможет попасть туда еще раз. Во второй раз на «Серпы»? Небывалое дело! Небывалая щедрость! Как тут устоять?! Особенно такой простецкой натуре! Аллой, судя по всему, овладел «стокгольмский синдром». Она вдруг придумала себе, что влюблена в этого фсбшника. Мы день и ночь только и слышали: «Никита то, Никита се…» Она даже стала сочинять для него стихи, а меня просила рисовать миленькие любовные открыточки. Которые дарила ему при новых выездах…
Поэтому ее возмущение тем, подо что в результате подвел ее «Никитушка», слышали только мы. Ему-то она не жаловалась, а послушно выполняла все, что ей приказывали… На суде выступать не стала. И получив пять лет вместо обещанных трех, поревела пару ночей в подушку и примирилась: «Эх… Я сама во всем виновата…» Тем более опекуны ее пока не бросали.
А не бросили ее, во-первых, для того, чтобы показать по телевизору – в качестве примера раскаявшейся террористки. В СИЗО-6 приехал телеканал ТВЦ, Аллу вывели на «следку», и там – под зорким наблюдением Никиты – Алла должна была поведать на камеру обо всех своих деяниях. Вернее, о тех, что ей сочинили фсбшники. Она и поведала. А мы – посмотрели эту программу на следующий день по телевизору. Заметив, как Алла замялась при вопросе: «Вы правда хотели стать шахидкой и подорваться?», Тамара спросила:
– Почему ты ответила утвердительно? Ты же явно хотела сказать «нет»!
– Хотела… Но Никита стоял прямо за телекамерой и так на меня посмотрел! Он мне сказал перед съемкой: «Смотри, не бузи! Не подводи меня!»
А во-вторых, Алле предложили стать свидетелем по другому делу, против ее старого знакомого Абдулы, которого должны были вот-вот поймать, а потом – судить. Алла согласилась. Еще и поэтому ее этапирование в колонию после получения «законки» откладывалось на неопределенный срок.
Обычно после приговора заключенный писал апелляционную жалобу, рассмотрение которой могло тянуться многие-многие месяцы. Иногда – даже до года. А после апелляции человек – если не отправлялся домой – получал документ о вступлении приговора в законную силу. Так называемую «законку». И максимум через десять дней его отправляли в колонию.
А насчет Аллы сизошное начальство получило от ФСБ особое предписание. О том, что она должна оставаться в изоляторе – несмотря на вступление приговора в законную силу. Видимо, такое редко, но бывает… И СИЗО отдало ФСБ «под козырек» – так что Алла осталась и дальше жить в нашей 120-й камере.
Алла боялась колонии как огня. И все ломала голову, как же ей остаться в Москве? Сначала написала заявление с просьбой оставить ее на «шестерке» в качестве хозработницы. Но ей отказали. Так как террористическая статья для этого не подходит. Тогда Алла подумала, а вдруг она вообще сможет выйти на свободу? Если получит президентское помилование? Так Алла приступила к эпистолярным занятиям. Правда, это случилось не без нашего участия.
…Она все ныла и ныла: «Ах, что же мне делать, кто же мне теперь поможет?» А Тамара возьми да предложи: «Ну напиши Путину – вдруг он поможет?» Вообще-то это было шуткой, но Алла ухватилась за эту идею, и в итоге – написала-таки Путину. Прошение о помиловании.
Для того, чтобы написать такое прошение, необходимо было заполнить специальные бланки. И когда Алла обратилась к сотрудникам с просьбой выдать ей такие бланки, те слегка растерялись. Ведь из СИЗО крайне редко пишут эти прошения. Люди просто не успевают это сделать, так как отправляются на этап…
Поэтому бланки принесли Алле спустя где-то месяц. Но она не теряла времени даром и стала писать заодно прошения, заявления и всяческие просьбы об участии в ее судьбе по самым разным инстанциям. Жириновскому, Андрею Малахову, Борису Корчевникову, правозащитнику Бабушкину, в различные газеты и журналы…
В прессу Алла решила обратиться после своего дебюта на телеканале ТВЦ. Ей понравилось быть в центре внимания. Она попросила меня помочь составить ей текст обращения к остальным СМИ. Я согласилась – мне это было несложно… Алла озвучила, что именно ей хочется написать в этом обращении, и я состряпала ей черновик на пару страничек А4, который она и стала переписывать, меняя только имена после слова «Здравствуйте…»
Адрес Малахова показывался по телевизору в конце его телепрограммы. Адреса прессы мы выудили из наших газетных архивов. А вот адреса различных депутатов и политиков подсказали попросить у воспитателя. Чем в СИЗО занимался воспитатель – никто толком не понимал. Но обычно именно к нему отправляли с разными странными нерегламентированными вопросами и просьбами.
В то время на спецблоке появилась новая воспитательница – Алина Петровна. Очень молоденькая, едва за двадцать. Эдакая девочка с косой. Поэтому мы звали ее попросту «Алина»… И, видимо, чтобы компенсировать свой несерьезный вид держалась она очень сурово и подчас даже жестоко. К примеру, однажды после этапирования Левана Сухимского из его камеры вынесли оставшиеся вещи. Среди которых была Библия на грузинском языке. Мы, проходя мимо камеры, увидели ее, валяющуюся прямо на полу, в куче другого хлама. Тамара спросила у дежура:
– Почему Библия лежит на полу? Это же неправильно! Это кощунство! Нельзя ли ее забрать?
– Нельзя! Алина Петровна велела уничтожить, так как не на русском языке…
Тамара, очень трепетно относящаяся к книгам вообще, но к религиозным особенно, – она никуда не выходила без карманной Библии – долго еще возмущалась по этому поводу. Очков новой воспитательнице это явно не прибавило.
К тому же вопросы и просьбы заключенных во время проверок Алина частенько игнорировала, отходила в сторону, делая вид, что ничего не слышит. Это закончилось тем, что на Алину посыпался поток жалоб… И тогда сизошное начальство, видимо, хорошенько ей «вставило». Так как с какого-то момента Алина вдруг сама стала подходить к нам, заискивающе заглядывая в глаза: «Нет ли у нас каких-то просьб? Вы только скажите!»
И вот тогда-то мы и посоветовали Алле попросить у этой воспитательницы все нужные ей адреса: «Мол, пользуйся моментом! Пока она добренькая!» И Алина очень скоро принесла длинный список адресов, добросовестно выписанных на бумажку. Пиши – не хочу!
Алла стала писать о том, как она раскаивается, как она хочет помочь всем тем, кто может попасть в сети террористов-вербовщиков. И она просит ходатайствовать за нее с тем, чтобы ее срок был сокращен…
Таких писем она написала около пятидесяти. То есть писала буквально с утра и до вечера. А иногда и ночью – при свете ночника. Исписала кучу ручек, стерла все пальцы… Но, несмотря на мозоли, боли в спине и садящееся зрение, все писала и писала, так как остановиться и ничего не делать было еще страшнее.
Мы были рады, что Алла хоть на что-то отвлекается, потому что настроение у нее после приговора катастрофически ухудшилось. В преддверии неизбежного этапа она все больше причитала и плакала…
И даже многочасовые намазы не несли ей умиротворения. Возможно, потому что Алла так и не стала истинной мусульманкой. Когда она только появилась в нашей камере, на следующий же день, во время проверки, она попросила отвести ее к православному батюшке. Так как «передумала быть мусульманкой, и теперь ей нужна православная поддержка»… На что Алина сказала, что узнает, когда сюда, на спецблок, соберется батюшка, и сообщит об этом…
Однако с этого момента за Аллу взялась Фатимка. Она буквально накинулась на нее: «Ты что, при первых испытаниях сдаешься? Разве так можно? Не бросай ислам! Давай делать намаз вместе!» И Алла согласилась. И когда воспитательница сообщила, что батюшка «…придет на Пасху», Алла сказала: «Нет, мне уже не надо… А можно поговорить с каким-нибудь имамом?» На что удивленная Алина ответила: «Нет, имам в наше СИЗО не приходит…»
А на Пасху на спецблок и правда пришел батюшка – в полном облачении, с помощниками в рясах. Они принесли небольшие симпатичные куличи и крашенные яйца – подарки для заключенных. Нас предупредили с раннего утра – мол, приберитесь хорошенько в камере и ждите… Но точное время не назвали. Мы долго сидели в напряженном ожидании, и вот, ближе к обеду, услышали где-то далеко – в коридоре – раскатистое церковное пение. Батюшка начал свой обход спецблока, и пение постепенно приближалось.
Мы находились в самом конце коридора, и церковники появились на пороге нашей камеры только через полчаса. Нас выстроили в линию, батюшка добродушно поздравил нас с Пасхой и спросил: «Есть православные?»
Откликнулись только двое: Тамара и я. Моторина замялась, а наши мусульманки – отрицательно замотали головами и отступили назад. Но батюшка, ничуть не смущаясь, щедро окропил всех нас святой водой. Алла аж запищала от неожиданности. Также он освятил стены и пол камеры и перед уходом пожелал нам «скорейшего освобождения». Алла потом долго отфыркивалась, вытирая мокрое лицо, а Тамара укоряла ее: «Ну ты что? Святая вода никому не повредит!»
…Алла стала читать с Фатимкой намаз, подолгу обсуждала с ней положения Корана и даже начала учить с ее подачи арабский язык. А когда наступил рамадан, то стала поститься. И была очень довольна, когда в результате ей удалось скинуть несколько килограммов.
Вообще Фатимка оказалась единственной поддержкой и опорой для Аллы, которая с первого дня стала здесь новой «девочкой для битья», заняв мое «изгойское» место. Я это особенно почувствовала, когда Тамара во время прогулки вдруг начала мне жаловаться с возмущением – какая же эта «де Гармо бестолковая плакса…»
Про себя я выдохнула с облегчением – наконец-то мой персональный ад начинает немного остывать. Но в качестве платы я должна была не вмешиваться в травлю де Гармо и молча выслушивать перемывание ее костей за спиной… Я и помалкивала – потому что была еще слишком слабой и напуганной. Старалась быть во всех этих тюремных дрязгах и разборках «нейтральной Швейцарией».
Но Фатимка не была «Швейцарией». Она встала на дыбы. Ее явно возмутило то, как все ополчились против Аллы. И она посчитала своим долгом заступиться за «сестру по вере». В пику всем – стала уделять той максимальное внимание. Она затаскивала Аллу к себе на «пальму», и там они часами о чем-то шептались. Стала делить с ней еду, принадлежности для молений. Читала ей письма своих друзей и близких…
И когда Фатимку вывели из камеры, Алла осталась в полном вакууме. Она сидела на своем молельном коврике – такая одинокая, такая потерянная, с красными заплаканными глазами, и эта трагическая картина все же тронула сокамерниц. С Аллой стали держаться более дружелюбно, давать ей разные советы, тогда-то она и взялась за свою писанину.
Но, как потом выяснилось, лучше бы она ничего никому не писала. Такой обильный поток посланий – да еще по таким одиозным адресам – не мог не привлечь внимание сотрудников СИЗО. И очень скоро все это дошло до ее фсбшных кураторов. И Аллу, не дожидаясь процесса над Абдулой, в срочном порядке этапировали в мордовскую колонию. От греха подальше!.. Спустя несколько лет я наткнулась на ее интервью в местной мордовской газете, где она рассказывала, что собирается вернуться в православие… Ну а президент ее так и не помиловал…
Когда Фатимку вывели из камеры, Тамара предположила, что это из-за того, что в камере собралось слишком много мусульманок.
– Они, конечно, видят, что тут полкамеры делают намаз. Они же не слепые! А зачем им тут ячейка террористов?.. Ниханову не тронут. Де Гармо – тем более. Вот и убрали Геджаеву! – возмущенно шептала мне Тамара.
Я в принципе разделяла ее негодование. Фатимка была очень хорошей, и ее все любили. Лучшую соседку трудно было найти… Но все же Геджаеву могли перевести просто потому, что понадобилось место для новой «жертвы» спецблока. И появление этой жертвы не заставило себя ждать. Уже на следующий день, как обычно, ближе к отбою, на пороге камеры возникла упитанная женщина лет пятидесяти, в смешных круглых очках, в трениках и футболке.
– Здрасьте. Меня зовут Ольга Ивкина, куда мне прилуниться? – спокойно и деловито поинтересовалась новенькая, затаскивая в камеру матрац, раскладушку и множество баулов.
Все сразу поняли, что эта женщина не новичок, а переведена сюда с общего корпуса. И действительно, Ольга Ивкина была таким же «старосидом», как и Тамара. Отсидела по общим камерам уже более двух лет. Прекрасно знала все нюансы сизошной жизни, прошла здесь через все возможные «медные трубы». Поэтому, когда ей указали поставить раскладушку на мое бывшее место, у самой двери, она ничуть не смутилась. У двери так у двери…
По негласным тюремным правилам, обычно на освободившееся место мог претендовать «следующий по очереди» человек. Поскольку я пришла в камеру следом за Фатимкой, то мне и досталось ее спальное место на втором ярусе нар. Над Тамарой. Я была практически счастлива! Настолько разительным был переход от придверного собачьего обитания до обладания собственным местом на нарах. Да и еще и на «пальме»!
Ивкина прекрасно знала, что ей нужно лишь немного потерпеть жизнь на полу и вскоре она получит место. К тому же – как «старосид» – она имела право получить его вне очереди… «И вообще, меня вот-вот должны отправить на “Матроску”!» – заявила она.
«Матроской» называли больничное крыло СИЗО «Матросская тишина», куда свозили всех московских заключенных, нуждающихся в медицинских обследованиях или каких-либо непритязательных курсах лечения. Конечно, здоровье там не подправляли. Просто врачебного наблюдения было чуть больше, чем в обычных изоляторах, да и перечень выдаваемых лекарств пообширнее. Ну и содержание – все же больничное. А значит, одноярусные койки и неплохое питание.
Большинство заключенных стремились попасть на «Матроску» прежде всего для того, чтобы сменить обстановку и отдохнуть. Но главное, чтобы получить официальный диагноз о наличии какой-нибудь хронической болячки, что впоследствии могло помочь при вынесении приговора…
«Матросская тишина» была мужской тюрьмой, к тому же – «черной». Поэтому заправляли там не сотрудники, а сидельцы. То есть были доступны и телефоны, и всяческие поблажки. И многие хотели попасть на «Матроску» еще и поэтому.
Женщины, приезжающие с «Матроски», рассказывали, что как только кого-то из новеньких заселяют в камеру, то приходит дежур и лично приносит «босяцкий подгон»: сладости, предметы гигиены, сигареты. Эдакое «добро пожаловать» от смотрящих… И почти в открытую предлагается помощь: от получения нужных диагнозов до личного мобильника. Но это уже небескорыстно…
И конечно же, чтобы попасть на «Матроску» заключенному нужно было приложить немало усилий. Постоянно жаловаться на здоровье, требовать медпомощи, забрасывать жалобами медсанчасть. А когда тебя наконец услышат и одобрят оправку на больничку, нужно еще долго-долго дожидаться своей очереди.
Ивкина была на стадии скорейшей отправки на «Матроску», когда внезапно во время шмона у нее нашли телефон. Как рассказывала потом всеведущая Тамара, Ивкина требовала у сокамерников немалые деньги за пользование своим телефоном. И так зарабатывала. То есть деньги должны были падать на телефонный счет, а потом они выводились и обналичивались… Получалось тысяч сорок-пятьдесят в месяц, что совсем не хило для заключенного, сидящего взаперти. Но людям в камере такой циничный «бизнес на костях» не нравился. И Ивкину сдали оперативникам. Сдали всю ее схему. Прям написали официальный донос. Поэтому сотрудникам пришлось реагировать – по-настоящему расследовать это нарушение. И если при обычном раскладе никто не докапывался, откуда взялся телефон, и кто его принес, то теперь в Ивкину вцепились. Вынь да положь – как получила телефон? А она не говорит. Потому что иначе под замес попадет ее дочь, которая этот телефон организовала, и весь этот телефонный бизнес с воли поддерживала. И вот Ивкину прячут на спецблок, чтобы она ни с кем не могла связаться.
Так что «Матроска» была необходима Ивкиной еще и из-за ее тюремного бизнеса. Ей необходима была связь с волей, с дочерью… На следующий день, когда Тамаре приказали собираться на звонок, Ивкина обратилась к ней с просьбой:
– Ты не могла бы, если получится, позвонить моей дочери по телефону? И кое-что передать?
– Конечно… Давай, пиши номер и что конкретно передать…
Ивкина настрочила предупредительное послание, и после звонка Тамара сообщила, «что все-все передала». Но Ивкина не думала успокаиваться. Рассовывая свои многочисленные вещи по разным углам камеры, она нечаянно ударилась головой о стол. Совсем легонько. И, подумав секунду, улеглась прямо на пол, сказав нам совершенно спокойным голосом:
– Девчонки, вызывайте врача. Скажите, что Ивкиной плохо!
Мы стали стучать в дверь. Дежур открыл корму:
– Что?
– Ивкиной нужен врач!
– А что с ней?
– Смотрите сами…
Дежур обозрел лежащую на полу тушу и спешно побежал за врачом. Спешно – потому что фельдшерица Верочка появилась почти сразу же.
Заплывает в камеру:
– А кто это у нас тут лежит? Ага, Ивкина, понятно… Ну давайте, мы сейчас вам укольчик сделаем, вставайте, вставайте… Вот сюда… Нужно лечь, послушать… А куда ей лечь?.. Вот сюда давайте…
Ивкина укладывается на моторинское место, Верочка ее слушает, измеряет давление, делает укол…
– Вот… Готово… И что же у нас случилось? – щебечет Верочка…
– Стало плохо, начала падать, ударилась головой, боюсь, что сотрясение…
– Давайте посмотрю… Даже шишки нет… Нет никакого сотрясения, успокойтесь, Ивкина…
– У меня голова кружится и тошнит. И давление. И диабет. Мне нужно на «Матроску»! Когда меня отправят?
– Скоро, очень скоро. Потерпите немного, Ивкина…
Когда Верочка ушла, Ивкина резво вскочила и стала дальше раскладывать свое барахло. Нам же оставалось только молча офигевать. И от спокойной наглости Ивкиной, и… от содержимого ее баулов.
А все баулы Ивкиной были забиты какими-то рваными тряпками, пустыми контейнерами, коробочками, пакетиками – сущим хламом. Ей не хватало только тележки из супермаркета, чтобы туда все это водрузить. И получился бы завершенный образ типичной европейской или американской бомжихи, которая бродит по городу с тележкой, полной пустых бутылок и пластиковой посуды…
Да и одежда Ивкиной соответствовала: застиранная футболка, вся в дырках, безразмерные штаны, растянутые в коленках. На ногах – рваные резиновые тапки. Да и остальное ее тряпье было ничуть не лучше. Мои сокамерницы, рьяно бдящие за своей внешностью, были явно фраппированы. И больше всего тем, насколько безразлично Ивкина относилась к тому, что на ней надето… Потому что она рассуждала так: «Мы же в тюрьме – зачем здесь наряжаться?» Мне эта парадигма была близка. Я тоже не хотела выглядеть в тюрьме привлекательно. Но я понимала, что приличный вид необходим прежде всего для моей же безопасности. Чтобы попросту никого не бесить своей неряшливостью и неопрятностью. А Ивкина была именно такой – бомжацкого вида теткой.
А ведь она обвинялась по делу о крупном мошенничестве с финансовыми пирамидами. В ее деле фигурировали убытки в более чем сто миллионов. И были сотни потерпевших. А сама Ивкина была одной из самых умных и хладнокровных женщин, что мне попадались на «шестерке». Вот пример того, как форма может врать о содержании!
Ивкина имела несколько высших образований: техническое, экономическое и еще какое-то… То есть и горы бумаг, и кропотливая работа с лавиной документов были для нее делом привычным. И, попав за решетку, Ивкина основательно взялась за юриспруденцию. Решила как бы освоить новую профессию. Это было абсолютно возможным – стоило только захотеть – тем более за два года. Сиди и зубри УК и УПК, и их многочисленные издания с примечаниями. А практической работы выше крыши – бери дела своих сокамерников и вперед!..
Чем Ивкина и занималась. Она стала помогать всем желающим с их уголовными делами: писать «апелляшки», «касатки», жалобы, ходатайства. Не совсем бесплатно, конечно. Но тут выигрывали все стороны, так как у большинства сидельцев не было адвокатов по соглашению и им реально требовалась помощь…
Также она баловалась написанием всяческих жалоб в ОНК и правозащитникам, сочиняла разоблачительные статьи о российской судебной системе, о работе ФСИНа, и парочка ее текстов к тому моменту были даже опубликованы в «Комсомолке».
А еще она была бойцом. В особенности касательно своего дела. Для начала Ивкина объявила голодовку с требованием заменить ей следователя. И ее следователя, Приманкова, не только заменили, но и вскоре посадили. Правда, по другому уголовному делу, связанному с отжатием квартир. Но так совпало, что его посадили в наш изолятор. На спецблок, в 118-ю камеру, вместе с Тамерланом Эскерхановым. И когда Ивкина попала на спецы – здесь на тот момент содержался и ее бывший следак. Такая вот ирония судьбы!
Однажды, когда нас вывели гулять, у двери в прогулочный дворик мы нос к носу столкнулись с выходящими оттуда пацанами из 118-й. Среди них был ничего не подозревающий Приманков. Каково же было его изумление, когда он услышал:
– Здорово, Приманков! А куда ты все-таки дел мой телефон?
Приманков, естественно, никак не ожидал увидеть здесь свою бывшую подследственную и лишь пробормотал:
– Зрасьте, Ольга Михайловна…
А Ивкина, ехидно посмеиваясь, рассказала нам, о каком таком телефоне она спрашивала. Попросту о том, что изъяли у нее после ареста и следов которого потом никто не смог найти. Она ведь сумела добиться, чтобы ее дочери были переданы практически все вещи, изъятые при обыске. Все, кроме телефона…
Мы веселились, пытаясь представить, что сейчас чувствует Приманков, и что подумал о нем дежур при вопросе о телефоне. То, что хоть чей-то следователь посажен, казалось всем нам высшей кармической справедливостью. Некой общей победой. «Все они тут будут!» – можно было слышать при подобных разговорах…
Потом частенько, когда мы гуляли со 118-й одновременно, Ивкина вовсю болтала с Приманковым через стену о всяком разном. Почти дружески. Даже сочувствовала: Приманков говорил, что ему обещают пятнадцать лет, а это все-таки овердофига… А по поводу того пресловутого телефона он побожился, что ничего не знает…
Сочетание статей, по которым обвиняли Ивкину, 159-я и 210-я, позволяло держать ее под стражей до бесконечности. Но она стремилась к тому, чтобы ее дело не смогло дойти до суда. Оно было настолько небрежно состряпано, а бухгалтерия их фирмы была настолько чиста, что имелись железные шансы развалить весь процесс… К тому же все ее подельники, они же владельцы бизнеса, успешно скрылись на просторах нашей планеты и были объявлены в федеральный розыск…
Когда пришло время ее первого судебного заседания, Ивкина уверенно заявила: «Суда не будет. Нас вернут на дослед…» Суды возвращали дело обратно на доследование тогда, когда, изучив материалы дела, видели, что у подсудимого есть основания оспорить вынесенный приговор. А кому это надо? Пусть лучше следователи еще поработают, что-то расследуют, переделают, что-то дособирают… Но обычно следствие не заморачивалось, и спустя несколько месяцев заново распечатывались все те же материалы, все тот же приговор – и дело снова отправлялось в суд…
У Ивкиной все вышло именно так, как она предсказывала. Суд ее дело не принял, вернул обратно следствию, чтобы те исправили хоть что-то… Она приняла эту новость с совершеннейшим хладнокровием. Типа: «Ну ок. Посмотрим, что будет дальше…» Складывалось впечатление, что Ивкина совершенно не переживает из-за того, что она оказалась в тюрьме несправедливо, что сидит здесь так долго… Она словно находилась в положении шахматиста над шахматной доской: «Ага, какая интересная партия… Ну-ка я сделаю такой ход, а теперь такой…»
Вскоре она, как и планировала, уехала на «Матроску». А вернувшись, поняла, что со спецблока ей удастся выбраться еще очень не скоро… Значит, нужно здесь как-то обживаться… Когда Моторина ушла под домашний арест, то Ивкину как «старосида», человека в возрасте, да еще и с болячками – естественно, положили на это место. Алла, которая по очередности должна была лечь на нары, даже пискнуть не успела. Так и осталась на раскладушке.
Ивкина какое-то время сидела тихо, ни во что не вмешиваясь, ни с кем особо не разговаривая. Просто сидела и наблюдала: что за порядки у нас в камере, и какие между сиделицами отношения. А потом начала действовать. Она-то и предложила начать писать жалобы на условия содержания в этой камере, которые нарушали все мыслимые санитарные стандарты… Сначала накрутила Фаину, затем подключила и остальных. Она, видимо, рассуждала так: «Дело кончится тем, что кого-то выведут из камеры. И если не меня, то хотя бы станет не так тесно…» Ведь она, в отличие от всех нас, не боялась больших камер, а напротив – стремилась туда вернуться.
От нее-то я впервые и услышала, что в больших камерах живется гораздо лучше, чем тут, на спецах. Мне после Тамариных страшилок о наркоманках и воровках, сидящих в общем корпусе, было любопытно: а так ли там на самом деле? Ивкина, когда мы остались наедине, сказала, что нет. Не так! И вообще, там живут совершенно адекватные люди, в отличие от… Да, конечно, бывает всякое: и драки, и разборки, и воровство – но все это только звучит ужасно, а переживается вроде как легко… Если ты сама ведешь себя нормально, адекватно.
Возможно, здравомыслие – вообще ключ к выживанию в любых условиях. Ведь какой бы ужас вокруг Ивкиной ни творился, она всегда была совершенно спокойна и не проявляла никаких эмоций. Просто наблюдала. Сидела и помалкивала – за документами, книгами или вязанием – ни с кем особо не сближаясь и следуя своей собственной стратегии…
То, что один день в тюрьме совершенно похож на другой – абсолютная правда. Во многом из-за жизни по режиму, из-за повторяющихся событий, из-за однообразной обстановки и окружения. Это порождает странный эффект: с одной стороны, время здесь тянется как резина, а с другой стороны, недели, месяцы и даже годы пролетают со страшным свистом – и только успевай считать новогодние праздники.
Мое основное время заполняли одни и те же ежедневные занятия, которые я уже описывала: чтение, рисование, прогулки. И очень редко в это рутинное существование вклинивалось какое-то неожиданное событие. За время моего пребывания на спецблоке их было не так уж и много, но тем не менее – все они производили мощную встряску.
Хорошо помню свой первый выезд на суд по продлению меры пресечения. То есть на «продленку», как тут выражались. Меня арестовали в начале марта на два месяца и за несколько дней до окончания этого срока – в конце апреля – должны были вывести из СИЗО, чтобы продлить мой арест еще на какой-то срок.
Но дни идут, меня никуда не вывозят. Наступает последний возможный день, когда меня еще можно держать под стражей. Проходит утро, потом приносят обед, дело близится к вечеру – тишина. Мои соседки, конечно же, в курсе моих ожиданий и делают невероятные предположения: «Неужели отпустят? Неужели не станут продлевать?» В моем сердце разгорается безумная надежда: «Да! Наверное, никакого суда не будет! Меня отпустят!» Когда приносят ужин – а меня все еще не вызывают – моя уверенность в предстоящем освобождении становится настолько крепкой, что я начинаю фантазировать, куда я пойду завтра, с кем повидаюсь, что сделаю… Планирую свободную жизнь: «В первую очередь – в Starbucks! Закажу свой любимый пряный чай латте!» Наивная! Тогда я еще не знала, что смена меры пресечения на более мягкую – это что-то экстраординарное. И тот, кого упекли под стражу, в 99 % случаях обречен на долгое сидение в тюрьме…
После шести вечера корма распахивается и дежур выпаливает: «Вебер! Собирайся на выезд! Срочно! У тебя пять минут!» Мое сердце падает. Вот оно! Неизбежное! Страшное!
…Но рефлексировать нет времени. Я спешно переодеваюсь в одежду, в которой меня арестовали, – она лежала выстиранная в отдельном пакете, дожидалась своего часа. Дежур быстро выводит меня из камеры, и мы почти бежим к выходу из спецблока. У крыльца стоит легковая иномарка с надписью «полиция». Меня сажают на заднее сиденье – между двумя конвоирами. Одна из них – девушка. Не та, что была два месяца назад. Не Ксюха. Какая-то другая. Пока машина резко трогает с места, она пристегивает меня к своей руке наручниками. Машина стремительно въезжает в ворота СИЗО – по причине неурочного часа к ним нет очереди. Мы выезжаем в город и мчим с включенными мигалками на полной скорости. Это был первый и последний раз, когда меня везли на легковой полицейской машине, дальше – были лишь сплошные автозаки.
…За окнами проносятся дома, торговые центры, кафешки… Вот проехали «Охотный ряд», вот «Атриум»… Я смотрю на все это с ошеломлением. Этот мир теперь такой недоступный!.. Он на одной планете, а я – на другой… На мои глаза наворачиваются слезы от мысли – а вернусь ли я туда когда-нибудь?..
Из слов моих сопровождающих, я поняла, что мой суд был назначен аж на два часа дня, и туда привезли всех… кроме меня. Меня – забыли… Что ж, такое бывает. И не так уж и редко, как выяснилось. Когда необходимо доставить более чем одного заключенного, да и еще из разных СИЗО, «служба доставки» иногда дает сбой. Человека могут забыть привезти на суд. И если это обычное судебное заседание, оно, как правило, переносится на другой день. Но если это суд по мере пресечения, то тут никак! Никакое происшествие, никакое событие не может отменить суд по мере пресечения. Причем человек должен быть лично доставлен в зал! Во что бы то ни стало! Таков закон. А если его не будет на суде лично, то и стражу ему продлить невозможно. И если к этому моменту срок его стражи заканчивается, то его придется выпустить на свободу… Поэтому суды по мере пресечения работают до «последнего посетителя»: иногда и после полуночи, и в выходные. Чтобы людей могли спокойно привозить и арестовывать.
Мои конвоиры недовольны – кто-то из них прохлопал мою доставку. И теперь они мрачно рассуждают: «Суд закончится после восьми, значит – пока вернемся обратно в «Печатники», встрянем в самую очередь, и эта история надолго!» «А могли бы уже ехать сейчас назад!» – злобно добавляет «старшой» Николай…
И я понимаю, что мой адвокат, получается, ждет меня уже более пяти часов. Да и все мои друзья, которые должны были прийти на заседание, тоже все эти часы торчат в суде.
А еще меня окончательно прибивает то, как уверенно конвоиры планируют мою обратную доставку в изолятор. И ничуть в этом не сомневаются! Как будто это дело уже заранее решено, а постановление – напечатано и подписано.
Но дело и правда было решено… Когда меня привели в зал Тверского суда, там был только Марк с помощниками, но моих друзей и близких уже не было. Меня завели в клетку. Марк успел шепнуть, что все ждали меня до шести вечера – а дальше в суде посетителям находиться нельзя, и поэтому им пришлось уйти…
Суд прошел минут за десять. Основное время заняло красноречивое выступление Марка. Прокурор же сказал только стандартное: «Ходатайство о продлении ареста поддерживаю…» – и судья удалился в совещательную комнату.
Через минуту судья вышел уже с постановлением о продлении ареста, которое, видимо, было распечатано еще днем, когда он «продлевал» остальных фигурантов дела. Прочел вслух с пулеметной скоростью – и… все. Меня снова арестовали на месяц!
Вопреки мрачным прогнозам конвоиров мы вернулись в «Печатники» задолго до отбоя. Когда я вошла в камеру, Тамара сказала:
– Продлили все-таки… На сколько?
– На месяц…
– А… Ну это у всех так. Потом продлят сразу на три месяца… Подельников видела?
– Нет… Я была одна.
– Ну это у многих так… Потом будут возить уже с подельниками…
И Тамара во всем оказалась права.
На следующий суд по мере пресечения – через месяц – меня «заказали» уже с утра. Было почти лето, жарко, поэтому я не взяла верхнюю одежду, а только пакет с шоколадкой и литровым «Мажителем». Девчонки подсказали: «Все равно это на целый день, так что бери с собой что-то пожевать…»
Меня погрузили в задний отсек маршруточного автозака, мы постояли какое-то время в очереди на выезд, а когда выехали и помчались по шоссе, я решила, что в суде мы окажемся минимум через час. И давай пить свой «Мажитель». От волнения я никак не могла остановиться и все отхлебывала и отхлебывала из коробки. Пока вдруг не поняла, что выпила… почти весь литр напитка. И очень скоро об этом пожалела. Да еще как!
Несмотря на мигалки, мы успели встрять в солидные пробки и хорошенько в них постоять. И вскоре я почувствовала, что неплохо бы мне попасть в туалет…
Через два часа мы затормозили, «старшой» вышел, а потом вернулся, злобно матерясь: «Ну все, пиздец! Встряли! Перед нами восемь машин!» Остальные тоже разразились руганью, и я поняла, что происходит что-то не то…
– Извините, а мы у суда, да?
– Нет! Мы на «Бутырке»… За подельниками твоими приехали…
– А когда приедем в суд?
– Когда, когда… Дай бог, через часа два…
Ого, подумала я. Я не вытерплю! Да я уже – лопаюсь! Нет, тут не до церемоний, нужно проситься в туалет немедленно!
– Извините, мне надо в туалет. Пожалуйста!
– Да ты что? Куда мы тебя поведем? Мы в городе сейчас! Терпи до суда…
– Я не могу… Если бы могла, то не просила бы, поверьте.
– Ну не знаю… Может, когда заедем вовнутрь… За ворота… Попробуем что-то придумать.
На «Бутырку» мы заехали только через… часа три. И я хорошо запомнила каждую минуту этого стояния перед воротами. Это была поистине пытка. Настоящая физическая пытка, только опосредованная.
В этом дремучем автозаке не было кондиционера, и когда машина вставала – воздух прогревался до каления. Было очень душно, несмотря на распахнутые окна. И все конвоиры очень скоро повыпрыгивали из салона на улицу – походить-поразмяться, поболтать с коллегами из других машин. Они милосердно открыли дверь в мой отсек и даже дверь автозака, чтобы я совсем не задохнулась.
Но проблема с туалетом полностью затмевала всю эту жару и духоту… Я старалась максимально расслабиться, почти не дышать, не шевелиться… И хотя мой мочевой пузырь раздулся до небывалых для меня размеров, и я все думала: «Еще чуть-чуть и все прорвется наружу…» – но я выдержала. В общем, возможности человеческого организма нами и впрямь недооцениваются…
Когда подошла очередь нашего автозака, и мы подъехали было к шлюзу, перед нами вдруг возникла огромная фсиновская фура, требуя пропустить ее «по зеленке». Мы дали задний ход, и я даже застонала от разочарования. Водитель посмотрел на меня сочувственно: «Все понимаю, но сама видишь, что происходит…» Они действительно ничего не могли поделать. В городе выпустить меня из автозака было невозможно. Да и куда идти? «Бутырка» находится в самом центре Москвы, вокруг нее – жилые дома, дворы, детские площадки – и все это заполнено обычными гражданами…
Наконец, мы въехали в шлюзовой отсек. И, несмотря на пограничное состояние, в котором я находилась, мне очень хорошо запомнилось представшее передо мной зрелище.
Так же, как в «Печатниках», все мои конвоиры и водитель покинули автозак, и я осталась в нем одна. Резко пахну́ло псиной. Почти вплотную к дверям стояло сооружение наподобие металлических строительных лесов, выкрашенных красной краской. В нижнем ярусе находились клетки с овчарками, которые заливисто лаяли. Всего собак было около десяти.
По боковой лесенке данной конструкции поднялся сотрудник «Бутырки» – проверить крышу автозака. А в салон вошла девушка с фонарем. Рукава ее рубашки были закатаны по локоть, и оба ее мускулистых предплечья были покрыты сплошными цветными татуировками. Выбритые виски, длинная лихая челка на один глаз – выглядела она очень живописно.
Наконец, досмотр позади, мы подъезжаем к дверям бутырской «сборки». И тут выясняется, что моих подельников даже еще не «заказали».
Николай яростно матерится:
– Опять, мать ее, забыла позвонить!
– Кто? Дарина?
– Ну а кто ж!..
– Ну наша мадамка в своем стиле…
И конвоиры издевательски смеются. А я понимаю, что, получается, пока моих подельников «закажут», приведут на «сборку», выведут к автозаку, может пройти куча времени. И снова напоминаю про туалет. «Старшой» чешет голову:
– А до суда ты не дотерпишь? Тут рядом же…
– Нет! Нет! Вы что? Вы же обещали! Я сейчас разорвусь!
– Ну ладно, Санек, своди. Все равно еще час тут проторчим…
Ничего себе, думаю: «Они что, если бы не задержка с доставкой, не повели бы меня в туалет? О-о-о!» И, скорее всего, так и было бы!.. Хотя потом я узнала от опытных сидельцев, что по закону конвой обязан предоставлять заключенному возможность посещать туалет каждые три часа. И если они этого не делают, нужно спрашивать номер значка конвоира и грозить жалобами. Но тогда я этого не знала и взывала исключительно к их человечности. Пыталась пробудить жалость. И они сжалились!
Санек пристегнул меня к своему наручнику и повел к дверям местной «сборки». Архитектура «Бутырки» красноречиво вопила о своей древности… Красная деревянная дверь была очень высокой, метров семь, арочного типа. И на итальянский манер в ней была прорублена другая дверь – уже человеческих размеров. В нее-то мы и вошли.
Оказались в огромном холле с высоченными округлыми потолками. Прошли через рамку. Конвоир меня отстегнул, и я наконец попала в туалет. Это был просто восхитительный момент! Момент величайшего облегчения! Вот уж точно, чтобы заставить человека почувствовать себя по-настоящему счастливым, нужно дать ему хорошенько помучиться, а потом вернуть все как было. Этого будет достаточно!
Назад я шла, паря словно на крыльях. Даже этот Санек повеселел, глядя на блаженное выражение моего лица. Мы шли не спеша, и я смогла оглядеться. «Бутырка» отличалась от «Печатников» не только старинной архитектурой. Здесь здание тюрьмы стояло посередине двора, а сам двор был огорожен высокой стеной. Причем двойной, и внутренняя стена была сетчатой. Между стенами шла узкая «полоса отчуждения», и я увидела, как за сеткой ходят вооруженные охранники с собаками…
Где-то через час привели моих подельников. Меня же при этом посадили в «стакан». Потому что я была одна, а их – трое. Им и достался большой отсек.
…В летний сезон в тесном железном «стакане» автозака катастрофически не хватает кислорода. И хотя на дворе солнечно, в «стакане» – темно, словно в гробу. И только через круглый глазок на двери пробивается солнечный луч. И проявляется на противоположной стенке в виде ярких цветных кружков стробоскопа. Я сижу, едва дыша, прислонив голову к стене, не сводя глаз с этих пляшущих пятен. Голова кружится, сознание ускользает, перед глазами начинают скакать уже не только эти стробоскопические шары, а пятна и мушки, сопровождающие обычно сильную усталость или физическое напряжение. Или же это какие-то другие пятна, идущие из моей головы. А может и из сознания – то ли пятна, то ли образы…
В остатках моего сознания появляется мысль, что я сейчас отключусь. По-настоящему так. А потом, возможно, и совсем отключусь. Навсегда. Задохнусь в этом металлическом футляре окончательно нафиг. Умру. И никто даже глазом не моргнет в этой машине. Ну подумаешь – очередная заключенная! Кому какое дело! И в этом безвоздушном мраке я ощущаю себя такой одинокой, никому не нужной, всеми забытой, брошенной на произвол судьбы, на погибель… В этот момент – нет рядом никого и ничего! Только темнота и одиночество! И я вдруг начинаю страстно молить про себя: «Господи! Будь со мной!.. Ты мне так нужен!.. Не покидай меня!..» И вдруг чувствую словно бы чье-то едва уловимое дыхание ли, присутствие ли – не знаю. Ощущаю что-то необъяснимое… И мне становится полегче. А вслед за этим приходит спасительная мысль, что скоро я увижу Марка – и уже точно не буду чувствовать себя такой брошенной…
Но когда мы подъехали к Тверскому суду, оказалось, что нам снова нужно ждать, там снова очередь. Перед нами должно пройти еще несколько процессов… В итоге суд состоялся только около восьми вечера. И в зале заседания кроме участников процесса снова никого не было…
Меня завели в клетку – вместе с моими подельниками, и мне стало дико некомфортно. Прям не по себе! Ведь теперь я и правда была словно бы одна из них. «Но я не одна из них!» – хотелось мне закричать…
До этого момента я была знакома только с одним из них – Виталиком. Двоих других я видела впервые. Это были отец и сын Полянкины. Очень похожие друг на друга невысокого роста мужички. Только один молодой – лет двадцати пяти, а другой старше – лет пятидесяти. Виталик тихо о чем-то с ними переговаривался, почти не обращая внимания на процесс. И все они делали вид, что меня в этой клетке вообще нет. Как бы не замечали…
Когда судья зачитывал постановление о продлении ареста – теперь уже на три месяца, как Тамара и предсказывала, – я упала духом ниже некуда: «Ну все… Это конец… Три месяца! Это так долго! Я не выдержу! Это невозможно выдержать!»
Марк сказал, что он обязательно подаст апелляцию, но, скорее всего, меня оставят под стражей до конца лета. И что он не сможет приходить в «Печатники». Типа в этом нет смысла. Я обреченно кивнула. У меня просто не было больше сил, чтобы продолжать страдать. Я слишком устала за этот бесконечный мучительный день. Мои эмоции закончились…
И вот мы выходим из здания суда на вечернюю улицу. И у самого порога я вдруг вижу Арчи, Андрея, Машу и всех остальных моих друзей – человек двадцать, не меньше. Они так близко! И начинают махать руками и кричать:
– Люда! Держись! Мы с тобой! Борись! Мы тоже делаем все возможное! Все получится! Мы тебя любим!
Конвоиры убыстряют шаг, а мои ребята бегут рядом и все кричат слова поддержки…
У меня, едва я их увидела, буквально перехватило дыхание! И ком подкатил к горлу: я не могла произнести ни слова. И только когда меня заталкивали в «стакан» автозака, я вдруг разревелась – прямо во весь голос. И в этом рыдании было все: и пережитые физические страдания, и разочарование от продления ареста, и отчаяние от того, что я останусь в изоляторе в полном одиночестве до конца лета… Но была и… радость. Невероятная радость и счастье – от того, что мои близкие и друзья меня не забыли! Они тут! Они ждали меня весь этот проклятый день – и дождались, зная, как мне необходимо увидеть любящие лица! Это был какой-то, блин, катарсис! И столь поразительный клубок эмоций, который я испытывала, пожалуй, первый раз в жизни!..
Долго еще перед моими глазами стояла эта картинка: мои друзья, машущие мне и кричащие слова поддержки…
В «Печатники» мы вернулись около полуночи, так как на обратном пути снова заезжали на «Бутырку» с ее огромными очередями, а потом стояли в не меньшей очереди у «шестерки»…
Когда я вошла в камеру, девчонки уже спали. Одна Тамара подняла голову с подушки и разочарованно пробормотала:
– Вернулась? А мы уж стали думать, что ты дома…
Я горько улыбнулась в ответ… Я уже понимала, что Тамара почти не шутит. Ведь всякий раз, когда кого-то увозили на «продленку», его соседи в глубине душе хоть немного, но надеялись, что этот человек больше не вернется… Что его отпустят. Как бы неприязненно или даже враждебно заключенный ни относился бы к своему сокамернику – он искренне желал ему свободы. И горячо радовался, если вчерашний враг – освобождался! Такой вот парадокс…
На следующий день после «продленки» началось мое первое тюремное лето… Серое, тягучее, беспросветное лето, где каждый следующий день был похож на предыдущий. И разбавили его лишь несколько небольших событий.
В конце июня в корму камеры заглянул дежур: «Постройтесь!» Впоследствии я поняла, что так всегда говорили перед тем, как в камеру должны прийти посетители.
Обычно в камеру, кроме сотрудников, проводящих утреннюю проверку или обыск, никто не заходил. Но время от времени были и нерядовые визитеры. В первый раз я таковых увидела на Пасху – пришел батюшка со своей свитой. А в этот день пришли члены ОНК.
Они пришли так быстро, что ни я, ни де Гармо не успели убрать свои матрацы с пола, и правозащитницам, а также сопровождающим их сотрудникам пришлось перешагивать через мой матрац, лежащий у самой двери. В камере стало яблоку негде упасть. Правозащитницы – Анна Каретникова, высокая, очень худая женщина, с волосами соломенного цвета, и Зоя Светова, темненькая, с очень приветливым лицом. Обеим за сорок. Они как-то очень скорбно оглядели нашу крошечную камеру, матрацы на полу, кучи вещей, вылезающих изо всех углов. Зоя сказала:
– Добрый всем день… А кто из вас Вебер Людмила?
При звуке своего имени я вздрогнула и выступила вперед:
– Это я…
– Людмила, здравствуйте! Мы пришли к вам, от ваших друзей… Узнать, как вы тут живете? Все ли в порядке? Есть ли жалобы на содержание? Нужно ли чего?
В голове моей вихрем закрутились сразу сотни жалоб на все вокруг. Да что тут говорить – все и так было очевидно!.. Но глядя на напряженные лица оперативников, которые внимательно на меня смотрели, я интуитивно поняла, что жаловаться на условия содержания не следует… У одного сотрудника работал видеорегистратор, а другой держал в руках планшет и записывал каждое услышанное слово.
Я сказала:
– Передайте, что у меня все в порядке. Условия нормальные…
– А где ваше спальное место?
– Вот оно, – я указала на свой матрац.
– На полу? Вы спите на полу?!
– Нет, на ночь заносим раскладушки…
– Ясно… Но тут… тесновато.
– Да, но мы привыкли.
– И душно очень… Проветриваете?
– Конечно, проветриваем. И гулять ходим каждый день.
– Ну хорошо… До свидания, Людмила… Держитесь тут, мы все делаем, чтобы вам помочь…
Потом я поняла, что вела себя совершенно правильно. Тамара мне объяснила, что в СИЗО немыслимо высказывать жалобы посторонним без согласования с самими сотрудниками. И при дальнейших визитах ОНК – особенно часто они приходили в большие камеры – я убедилась, что именно так все и заведено.
Обычно перед визитом ОНК в камеру заходит оперативник, и предупреждает: «Никаких жалоб», «Можете жаловаться по медицинским вопросам…», «Можно спросить про работу магазина…» Почти всегда разрешалось просить помощи в рамках своего уголовного дела. Но самое лучшее было помалкивать, потому что чем быстрее «онкашники» покидали камеру, тем сотрудники СИЗО были счастливее…
«Ну и ну! – воскликнула Тамара, когда визитеры нас покинули. – В первый раз ОНК пришли на спецблок. Из-за тебя! Удивляюсь, как их вообще сюда пустили… Наверное, с боем прорывались!» В тоне ее слышалось уважение. Мой статус в ее глазах явно подрос… Я же была невероятно рада, что мои друзья нашли такой изумительный способ донести свой привет в это жуткое подземелье…
Дальше Зоя и Анна еще несколько раз приходили ко мне на спецблок, передавали приветы от друзей, сообщения от Марка, с которым вовсю начали общаться на воле… Однажды они пришли во время нашей прогулки, и их отвели прямо в карцерный отсек. Меня же спустили с крыши, и мы пообщались, стоя в темном предбаннике карцера, прямо перед дверями камер… Причем более уже свободно – сотрудник, сопровождающий правозащитниц, вышел, оставив нас наедине. Но я уже давно махнула рукой на условия содержания – ни один «онкашник» их не изменит, поэтому мы говорили только по моему уголовному делу…
Выяснилось заодно, что Зоя узнала обо мне от моей однокурсницы по ВГИКу – Нелли Муминовой, которая в свою очередь уже нахлебалась по горло от нашей судебно-правовой системы. Ее муж Саша Егай, бывший сотрудник МЕНАТЕПа Ходорковского[11], был несправедливо обвинен по экономической статье, полтора года отсидел на «Бутырке» и только чудом отделался таким «смешным сроком». А Нелли поневоле пришлось окунуться в этот мир судов, СИЗО, свиданий, передач. Изучить его вдоль и поперек. И она знала, что немаловажным фактором в таких делах является поддержка правозащитников. Поэтому и прислала ко мне Зою Светову.
Дальше я встречала Зою не очень часто, а вот Анна Каретникова бывала на «шестерке» регулярно. Особенно на общем корпусе. Туда она, конечно, приходила не ко мне лично, а ко всем страждущим…
Она входила в камеру, нагруженная тяжелыми ашановскими сумками, забитыми документами. Присаживалась на чье-нибудь спальное место, и к ней выстраивалась очередь из тех, кому требовалась какая-то помощь. По медицине или в делах… И Анна все подробно записывала в толстую тетрадь…
Худенькая, немного взъерошенная, в роговых очках, пахнущая свежим воздухом и парфюмом, она – вольный человек, добровольно пришедший в тюрьму, словно приносила с собой частичку свободы. Женщины болтали, что Анна сама когда-то сидела. Только так они могли объяснить ее подвижничество: «Какой нормальный будет ходить к заключенным просто так?»
А с Зоей я встретилась уже после освобождения и еще раз горячо поблагодарила ее за помощь и поддержку. И это был прекрасный разговор за чашечкой чая… И было нечто фантастичное в том, чтобы увидеть человека, с которым ты познакомился в тюрьме, уже на воле, в уютном кабинете, за красивым столом…
В июле ко мне пришел Арчи, наконец добившись от моих следаков разрешения на свидание. И вот я живьем оказалась словно в сцене фильма, когда по одну сторону стекла сидит заключенный, а по другую – тот, кто пришел на свидание…
У входа в помещение для свиданий стояло нечто подобное будке охранника – для надзирающего сотрудника. Само помещение представляло собой большую вытянутую комнату, разделенную пополам десятью застекленными боксами. Заключенные помещались каждый в свой отдельный бокс и запирались снаружи на замок. В каждом боксе стояли маленький стол, сплошь исписанный и исцарапанный, и приваренная к полу табуретка. На столе – стационарный телефонный аппарат. На «вольной» половине комнаты также тянулись столешницы – с телефонами на них. Но боксов не было – только небольшие стеклянные перегородки, разделяющие посетителей.
Обычно сначала приводили заключенных, запирали по боксам, и только после этого заходили посетители, часто – не сразу. Их же тоже требовалось досмотреть, проверить паспорта, изъять мобильные телефоны и другую технику… Когда запускали посетителей, каждый шел к своему человеку, садился напротив и снимал телефонную трубку. И только после этого заключенный мог поднять уже свою трубку. Свидание начиналось…
В трубке все время трещало и фонило. Абсолютно не скрывалось, что разговоры прослушивались. Но не особо ретиво – кому нужно слушать эти тысячи бытовых по большому счету бесед – о родных, домашних делах, продуктах и здоровье?.. Прослушка велась, скорее, для проформы…
Но береженого бог бережет, и поэтому если требовалось обсудить что-то, о чем лучше никому не слышать, то нужно было взять лист бумаги (на свидание все приносили бумаги и ручки) и написать то, что требуется. Потом – приложить к стеклу, и собеседник все это спокойно читал. И писал ответ уже на своей бумаге.
Телефонные аппараты были такими древними и раздолбанными, что частенько просто переставали работать. И тогда приходилось ждать прихода хозника-ремонтника. А свидание прерывалось.
По правилам на свидание отводился ровно час. Но бывало так, что давали поговорить и два часа, и даже больше… Все зависело от сотрудников на посту и от их занятости. Если они были завалены разными другими поручениями, то тогда разрешали пообщаться и подольше…
То наше первое свидание стало для меня огромным потрясением. Арчи показался мне очень худеньким, бледным, испуганным. Совсем ребенком… И мое сердце просто кровью обливалось, когда я размышляла, а каково же ему – переносить весь этот кошмар?..
Потом мы не раз обсуждали с сокамерницами, кому же в итоге тяжелее проходить тюремные испытания: нам, сидящим в изоляции, или нашим близким, которые нас любят, переживают за нас? Они ведь не знают, как нам тут живется, и воображают всякое. А у страха глаза велики, и, начитавшись о тюремных кошмарах в интернете, можно потерять последний покой! Наверное, тяжело и тем, и тем… Просто по-разному. И одинаково тяжело для обеих сторон – жить с чувством полного бессилия перед тяжелым катком судебно-правовой машины, остановить который невозможно никому и ничему…
Арчи, немного помявшись, наконец сообщил мне, что мой любимый персидский кот Боно, которого я назвала в честь солиста U2, умер через несколько месяцев после моего ареста. Он жил у меня пятнадцать лет… Я ухаживала за ним каждый день – кормила, расчесывала, гладила. Всякий раз, когда я возвращалась домой, он встречал меня нежным мяуканьем. Здоровался так… Боно реально понимал человеческую речь: «Нельзя!», «Боно хороший…», «Иди сюда…» Да он сам был почти человечком!.. И вот – его хозяйка вдруг исчезает. Кот начинает тосковать и … умирает.
Это известие стало для меня раной, которая не заживет уже никогда… Услышав про Боно, я поспешно отогнала его образ подальше, так как чувствовала, что иначе разревусь и уже не смогу остановиться. А ведь свидание скоро закончится! Я с трудом, но продолжила разговор… Так потихоньку я училась переключать свои эмоции и внимание с того, что не нужно, на то, что нужно. Буквально в ручном режиме…
Как-то раз, в начале августа, дежур велел мне собираться на выход с документами. Это означало, что меня поведут на «следку». Я удивилась и обрадовалась – значит, Марк все-таки нашел время и решил навестить меня внеурочно! Я спешно собрала накопившиеся рисунки, спрятала в уже достаточно толстую собственную папочку, в один из файликов между документами, и буквально на крыльях помчалась на «следку». Дежур аж окликнул: «Погоди, куда так бежишь!»
На входе мне назвали номер кабинета, где меня ожидают. Я, улыбаясь, распахнула дверь и увидела там… следователя Ливанова, сидящего за столом.
– Здравствуйте, Людмила Владимировна!
– Здравствуйте, а где мой адвокат?
– Пока не пришел… Мы его оповестили… Но он что-то опаздывает, а может, и вообще не придет… Так что давайте без него…
– Что без него?
– Я пришел, чтобы предъявить вам новое обвинение… Вот, ознакомьтесь… Подпишите! – и достает из своей папки кипу листов.
Тут мне вспомнились слова Тамары, которые она повторяла неоднократно, описывая различные ситуации допросов и других следственных действий: «Никогда ничего нельзя говорить и подписывать без своего адвоката… Следак вообще может принести диктофон и начать тебя записывать, а ты и не узнаешь…»
Ну, думаю, ладно… Достаю листочек и пишу: «Я не буду ничего больше говорить, не буду ничего подписывать без своего адвоката…» Ливанов, и без того гиперрумяный, багровеет и сует мне бумаги чуть ли не в руки:
– Ну вы хотя бы прочитайте, а подпишете уже с вашим адвокатом!
Я демонстративно скрещиваю руки на груди и отворачиваюсь. Боковым зрением вижу, что Ливанов листает передо мной страницы. То есть, он что, так вот меня ознакамливает с документами?
И тут на меня что-то находит, и буквально какая-то сила срывает меня с места. Я встаю, подхожу к двери и выглядываю в коридор. Мимо как раз идет сотрудница «следки».
– Извините, тут пришел следователь, но нет моего адвоката. Я с ним разговаривать не буду. Вы не могли бы меня отвести обратно? – спрашиваю.
Я сама себя не узнаю. Я никогда не сопротивлялась людям в погонах. Всегда делала то, что они говорили. Надо расписаться – расписываюсь. Нарушают – не нарушают – меня это не заботило… А тут – не знаю… То ли меня вывело из состояния непротивления то, что я ожидала увидеть Марка, но не увидела и не передала ему рисунки. То ли подействовало действительно вопиющее нарушение моих прав, от которых и так остались одни обломки… Но что-то во мне взыграло…
За моей спиной появляется Ливанов. Сотрудница смотрит на него вопросительно. Он злой и красный.
– Ладно, – говорит, – мы закончили…
Через неделю меня снова вызвали на «следку». Я догадывалась, что скорее всего это снова Ливанов, и молила, чтобы на этот раз пришел и Марк.
И действительно, в кабинете меня ждали Марк и Ливанов. Я облегченно выдохнула. Марк попросил дать нам поговорить минуту наедине. Ливанов вышел… Марк сказал, что у него, к сожалению, очень мало времени – оказывается, они ждали меня уже больше часа, и ему уже нужно бежать! «Но ты ни о чем не беспокойся! Я прочитал все бумаги, сейчас подпишешь, я за всем прослежу!»
Я быстренько передала ему рисунки и пересказала случившееся неделю назад. «Молодец! Ты все сделала правильно!» – успокоил меня Марк.
Но когда я прочитала новую версию обвинения, спокойствие меня покинуло. И надолго. Там было написано, что меня обвиняют в организации убийства… двух лиц. И теперь уже не только Данилы, но и его жены – Нади!
У меня перед глазами всплывает сцена, где мы празднуем новоселье в их крошечной квартирке на Бабушкинской, сидим у подаренной мною фондюшницы, едим гренки, беззаботно хохочем… Убийство Данилы и Нади… «Это какой-то нонсенс! Это нереально!» – я просто потрясена.
– Марк, они что, с ума посходили? Это же еще больший бред, чем первое обвинение!
– Ничего страшного! Чем больше бреда, тем лучше! – успокаивает меня Марк.
Он продиктовал мне, что я должна написать в протоколе: «С предъявленным обвинением не согласна». Не согласна-то не согласна, но я еще долго ходила как в воду опущенная под впечатлением от этого документа…
Когда спешащий Марк покинул кабинет, Ливанов, собирая свои бумажки, разбурчался:
– Зря вы, Людмила Владимировна, так себя вели! Я просто хотел, чтобы вы ознакомились с документом…
– Но вы же не пригласили моего адвоката? Почему? Это же нарушение! Нарушение прав человека!
– Это формальность, а вы за нее цепляетесь!
Я гляжу на этого взвинченного, с нездоровым красным лицом человека, явно чего-то нехило употребляющего. В дорогом костюме, с увесистыми золотыми часами и с не менее увесистым золотым браслетом, с дурацкими золотыми печатками разных калибров. И вдруг на меня снова что-то находит:
– Послушайте, Владимир Владимирович, когда вы окажетесь на моем месте – разве вы не захотите, чтобы ваши права не нарушались? – говорю я очень дружелюбно и невинно хлопаю глазами… Совершенно намеренно употребив в этой фразе «когда», а не напрашивающееся «если»… Мне вспомнились кучи историй о посаженных следаках и местная всеобщая убежденность, что рано или поздно их ожидают камеры для «бээсников»… И я опять решила взбрыкнуть…
Ливанов, услышав это, аж затрясся:
– Вы зачем такое говорите?! Что вы имеете в виду, а?!
Я тут же опомнилась и думаю, зря я это сделала, и пытаюсь как-то «обезвредить гранату»:
– Извините меня, пожалуйста! Я ничего не имею в виду… Я же сказала гипотетически, понимаете? Ги-по-те-тически…
– Не надо даже гипотетически! Такие вещи вообще нельзя говорить! Такие слова – это… не шутки!
Я поняла, что прошлась по больному. Но, глядя на Ливанова, любой бы предположил, что больное там ох как превалирует! И когда именно этого человека подломит – это только вопрос времени…
Когда я вернулась в камеру, то постаралась в красках описать наш разговор со следаком и его истерическую реакцию. Девчонки славно повеселились. А вообще всякий раз, когда кто-то описывал свое общение со следственными органами, это для всех становилось небольшим мастер-классом. Как противостоять произволу следователя, как защищать свои права, как должны проходить те или иные процедуры…
В конце августа состоялся следующий суд по продлению моей меры пресечения. И он ничем не отличался от предыдущего кроме того, что друзья меня у входа не встречали, а сидели уже в зале заседания. Я была уже опытной и знала, что пить в этот день нужно по минимуму. Так я и поступала во все дальнейшие выезды – практически не пила целый день. А вернувшись в камеру, выпивала перед сном литра полтора жидкости за раз, компенсируя обезвоживание. Сначала было трудно, но потом я привыкла. И я больше не удивлялась, глядя на постящихся мусульман: как это можно прожить весь день без глотка воды? Оказывается, можно…
Все эти выезды на суды по мере пресечения очень сильно меня истощали: и морально, и физически. Надо было выдержать многочасовое сидение в автозаке, и при этом мы сначала непременно заезжали за моими подельниками. Сначала ездили только в одно СИЗО – на «Бутырку», а потом одного из подельников перевели в «Медведково» – и длина маршрута увеличилась. С юго-востока, где были «Печатники», мы были вынуждены ехать сначала на дальний север Москвы, потом в центр, на «Бутырку», и только после этого в суд. Иной раз конвоирам давалось поручение заодно транспортировать совсем посторонних заключенных – то в следственный кабинет, то в другой изолятор. И тогда дорога занимала бесконечное количество времени.
Меня чаще всего сажали в «стакан». И только однажды этот маршруточный автозак оказался настолько забит арестантами, что и все «стаканы» были заняты. И меня посадили в мягкое кресло – на место одного из конвоиров, пристегнув наручниками к какой-то внутренней ручке.
Я с жадностью уставилась в окно – так давно уже не видела ничего, кроме тюремного двора или улицы у здания суда. Мы ехали к какой-то дальней окраине Москвы. Я не узнавала ни улиц, ни района. Но это было неважно… Главное, я смотрела на мир не через решетку, я видела дорогу, дома, мчащиеся машины… А когда мы въехали на высокую эстакаду, словно взлетев к бескрайнему небу, усыпанному пушистыми облаками, то передо мной открылся такой восхитительный вид! Далекий горизонт, высоченный голубой небосвод… Все это кричало о просторе и бесконечной свободе! На мои глаза навернулись слезы. Почему я раньше никогда не замечала, каким красивым может быть обыкновенное небо?!.. Почему я никогда не ценила возможность просто прогуляться по свежему воздуху и полюбоваться тем, что меня окружает?! Просто ехать, куда глаза глядят… Просто смотреть на облака… Какая же я была бесчувственная балда, что не делала этого раньше! И как же я была рада увидеть эти просторы хотя бы так – через окна автозака! Этот миг под облаками стал настоящим утешением для меня в ту длинную мучительную поездку…
А в сентябре меня повезли на психиатрическую экспертизу под названием «пятиминутка». И произошло это так.
Внезапно, где-то после трех дня дежур велел мне собираться «на выезд». Я удивилась – куда это? Суд по мере пресечения вроде бы был недавно. Куда же меня могут вывезти? Да еще под вечер? Тамара предположила – может, на допрос или очную ставку?
Когда же я села в автозак и спросила у «своих» конвоиров, куда мы едем, они ответили: «На пятиминутку. На экспертизу».
Однако нам не повезло. У ворот изолятора образовалась такая огромная очередь, что мы выбрались наружу где-то без пятнадцати пять. Едем по Шоссейной улице, и конвоиры начинают дискутировать, успеем ли мы за пятнадцать минут добраться до психиатрической больницы имени Алексеева, где обычно проводятся все уголовные «пятиминутки»? Больница вроде бы находится от «шестерки» не так далеко. Где-то тут же, в юго-восточных краях Москвы. Но они быстро решают, что ни за что не успеем! «Старшой» Николай звонит начальству, докладывает, что на «пятиминутку» мы не успеваем. Выслушивает дальнейшие указания. И… вместо того, чтобы отвезти меня обратно в СИЗО, от которого мы толком даже не отъехали, мы мчим в город. В центр! Николай как-то виновато поясняет:
– Мы не можем сейчас вернуться – видала же, какая очередь! Опять встрянем часа на три… А у нас дела… Ты в конторе посидишь пару часов, а потом мы вернемся, и тогда обратно на «шестерку»…
Ну от меня-то вообще ничего не зависит, думаю… Оставалось только вздохнуть и принять все как есть…
«Конторой» конвоиры называли Тверской СО, куда меня когда-то привезли после ареста. Я сразу узнала эти коридоры-холлы, хотя и была тогда в помраченном состоянии. Это был тот самый «обезьянник». Казалось, что прошло уже сто лет с того памятного момента. Я прислушалась к себе и поразилась – насколько же я за эти полгода внутренне изменилась! Словно тогда здесь находился совсем другой человек, а не я! Я вспомнила свое ощущение вселенского ужаса от этих стен, от этой атмосферы, и внутренне усмехнулась. Сейчас я ничего уже не чувствовала! Звенящая пустота – вот что было у меня внутри…
Меня посадили не в камеру с матрацем, как тогда. А в треугольную клетку, где-то в самых дальних глубинах «обезьянника». Николай запер клетку на замок, пообещал вернуться как можно скорее и умчался прочь. Я равнодушно осмотрелась. Здесь царил полумрак, и вокруг не было ни души. В клетке, вдоль «катетов», были вмонтированы железные лавки. Ну что ж, думаю. Надо воспользоваться тем, что меня оставили совершенно одну, и хорошенько отдохнуть от народа. От постоянно окружающих меня то заключенных, то людей в форме.
И я действительно отдохнула за те пять часов, что мне пришлось пробыть в этой клетке. Позанималась, подремала, порелаксировала. И действительно расслабилась. Внутри меня словно что-то разжалось. Я ощутила тогда, каким, оказывается, невероятным грузом для моей психики является круглосуточное пребывание среди людей, причем не очень дружески ко мне настроенных. Я, конечно, старалась об этом не думать, не замечать этого. Старалась обманывать себя. Делать вид, что все нормально. Но в тюремной жизни не было ничего нормального! Жить в паре сантиметрах от кучи народа, да еще круглые сутки! Когда даже находясь в туалете – ты все равно рядом со всеми. В тех же паре сантиметрах. Ведь все это – смертельно опасно для человеческой психики! Я грустно подумала: «Сколько же я еще продержусь, пока не слечу с катушек?»
А на экспертизу меня привезли на следующий день. Конвоиры – ну ничему не учатся! Опять приехали поздно, около трех. И конечно же, мы опять долго простояли у ворот. До половины пятого. Но они решительно настроились добраться до места назначения до пяти, поэтому водитель погнал как сумасшедший. Врубив мигалки, врываясь на встречные полосы, лихо вписываясь в повороты. Скорость была невероятная.
Меня в заднем отсеке болтало немилосердно, и я изо всех сил цеплялась то за лавку, то за решетку на двери. Но на одном из ухабов не удержалась: руки соскользнули, меня швырнуло вниз. И я шмякнулась на пол, ударившись при падении о лавку. Со всей дури! У меня аж в глазах потемнело. Боль невероятная! Я осторожно села, попыталась вздохнуть. С трудом, но получилось. Но при вздохе – какая-то очень непривычная боль в районе легких. Ну все, думаю, наверное, ушиб ребра, или в худшем случае – треснуло…
Так и вышло. Это был перелом нескольких ребер, как позже показал сделанный на свободе рентген. И заживали они почти полгода. Кожа над ребрами сначала посинела, потом – пожелтела, а полностью синяк сошел месяца через два. Очень долго я ощущала при движениях и свои легкие, и свои ребра. Но помня, что единственное лечение при такой травме – вовсе не гипс, а время – даже не стала обращаться к сизошным медикам, понимая какие они дивные «профессионалы». «Что они сделают? Ничего… Да я сама виновата – надо было держаться получше!» – рассуждала я, надеясь, что все заживет само собой. И, к счастью, все зажило…
Врачиху, которая должна была проводить психиатрическое освидетельствование, мы застали на выходе из больницы. Она, в пальто, с сумкой, шла на парковку. Николай как-то умудрился ее засечь, остановить и убедить вернуться в кабинет. От машины к зданию мы все неслись настоящим галопом.
Таким образом, буквально через минуту в медкабинете нарисовалась следующая мизансцена. Врачиха, все в том же пальто, сидит за своим столом. Слева и справа от нее – молодые парни, тоже в уличных куртках. Видимо, обязательные члены психиатрической комиссии. Консилиума. Один из них присел на стул, другой стоит у двери, одной ногой почти наружу… Я – ровно так же, в верхней одежде, в шапке – сижу напротив, на стуле. Одной рукой пристегнута к Николаю. Спешка ничуть не скрывается – все жаждут уложиться в пару минут и побыстрее отсюда свалить.
Меня спрашивают о школьных годах, о кружках, которые я посещала в детстве, о хобби… Просят отнять от ста семь, потом еще семь и так еще несколько раз. Я стараюсь, считаю – и отвечаю правильно… Показывают цветные квадратики, просят назвать самый любимый и самый нелюбимый цвета. Я называю желтый как самый любимый и черный как нелюбимый. Никто даже не уточняет, а почему же я тогда одета во все абсолютно черное? Я же действительно просила передавать мне только черные вещи – из-за практичности, из-за нежелания пачкать другие цвета тюремными воспоминаниями. И черный для меня стал цветом тюрьмы – потому и самым нелюбимым…
Задают еще несколько таких же викторинных вопросов – и… экспертиза закончена. Как я потом прочла в обвинительном заключении, на этом «собеседовании» я была признана вменяемой и отвечающей за свои действия…
В моем случае все заняло несколько минут. Действительно «пятиминутка». Хотя некоторые побывавшие на подобной экспертизе, рассказывали, что их допрашивали часа по два-три. Причем в нескольких кабинетах, у разных специалистов. А про «любимые цвета» ходила байка, что ни в коем случае нельзя называть любимым красный цвет. Так как это цвет крови.
Но сколько бы эта экспертиза ни длилась, она была сущей формальностью. Фикцией в чистом виде. Абсолютно все, насколько мне известно, признавались на ней вменяемыми. И если требовалось, чтобы человека признали невменяемым, то ему приходилось пройти все круги ада на «Серпах». Полежать несколько недель под круглосуточным наблюдением в стационаре. Но итоговое решение врачей, в первую очередь, зависело от пожелания следствия. Признать психом или не признать – как следователь скажет, так и будет. И достаточно часто обвиняемых в очевидно жестоких убийствах и последующих расчлененках, признавали совершенно вменяемыми…
17 октября 2016 года, за час до отбоя, когда «ничто не предвещало», вдруг открывается корма и дежур Вася говорит:
– Вебер, собирай все свои вещи.
– Что случилось? – подлетаю я к нему.
– Тебя переводят в другую камеру. Собирайся быстрее! У тебя 15 минут.
Корма захлопнулась, а мое сердце отчаянно застучало. От неожиданности, от страха перед будущим. В голове запрыгали мысли: «Куда меня переводят? В какую камеру? Что со мной будет? А-а-а-а! Я не хочу! Я тут уже привыкла! Здесь у меня наконец появилось место на нарах! А что будет там? В тех неизвестных камерах, среди новых людей?..»
У Тамары тоже растерянное лицо:
– Ну ничего себе!.. Специально, гады, перед отбоем «заказали»…
Да, переводили практически всегда перед самым отбоем, потому что частенько человек при таком известии начинал активно сопротивляться. Требовал позвать начальство, всячески бузил. А если есть данность, что поздно, ночь, и «начальство будет только завтра», то до человека быстрее доходило, что всякий бунт обречен…
Но я все же стала стучаться в корму:
– Василий! А нельзя ли попросить отложить перевод до завтра? Эй! Ну нельзя же так внезапно! Ведь скоро отбой!
Корма открывается. Вася смотрит на меня с нескрываемым сочувствием и говорит тихо так:
– Нельзя… Слушай, я тебя понимаю. Я рад бы что-то изменить, но и ты пойми – я тут вообще ничего не решаю. Так что давай, собирайся. Не трать время…
Я смотрю в Васины глаза – голубые и всегда немного полусонные. И понимаю: Вася и правда хотел бы мне помочь, но он здесь действительно ничего не решает.
Я вспоминаю все моменты нашего с ним общения. Не раз, застряв на неопределенное время перед входом на спецы, мы стояли и болтали с ним о всякой всячине. И Вася рассказывал, к примеру, как он ходил на собеседования в различные места. Он все мечтал изменить свою жизнь, сменить работу и устроиться хотя бы охранником в магазин. Но его никуда не брали. Услышав о том, что он работает в СИЗО, ему неизменно отказывали. «Это как клеймо! Так и придется тут торчать до самой пенсии…» – говорил он с грустью. А вот как Вася рассуждал по поводу видеокамер, понатыканных по всем сизошным углам: «Вы думаете, эти видеокамеры, чтобы за вами наблюдать?.. Нет! Это – чтобы наблюдать за нами! Не сделали ли мы что-то не то? Чтобы поймать нас, сотрудников, на каком-то проступке… Даже самом мелком. А потом – вздрючить… Так что это мы тут под постоянным наблюдением, а вовсе не вы. Вы никому по большому счету не интересны…»
Что ж, этот Вася – неплохой парень, и он просто выполняет свои обязанности. И теперь его обязанность – вывести меня со спецов…
Поняв, что судьба моя уже решена, я начала метаться по камере и собирать вещи. А девчонки принялись мне помогать, чтобы я уложилась в 15 минут. За полгода у меня накопилось очень много разного барахла. Все, в основном, лежало в ашановских сумках, которые мы вытягивали у дежуров, приносящих передачи.
Именно вытягивали – выпрашивали, выманивали всеми возможными способами. По негласным правилам, именно родственникам было предписано покупать эти сумки, но при этом заключенным они почему-то не отдавались. Через корму зашвыривались пакетики, кулечки с продуктами, вещи, коробочки, тюбики, а сумка оставалась в руках сотрудника. «Сумку – не положено!»
И тогда заключенный, униженно улыбаясь, начинал скулить: «Мне негде хранить вещи! Дежур, отдайте, пожалуйста, сумку. Ну пожалуйста!» И в одном случае из четырех дежур, секунду помявшись, отдавал эту сумку. Это вовсе не было показателем его доброты и милосердия. Нет, просто-напросто в этот самый раз дежур вспоминал, что сейчас ему с сумкой идти куда-то неудобно, что есть другие срочные дела. Так что проще сумку оставить тут, заключенному.
Таким образом, к осени у меня скопилось штук пять таких сумок: зеленых, бордовых, с цветочками. Они стояли под нарами, практически являясь аналогами выдвижных ящиков.
Когда я собрала свои вещи, они как раз заполнили все эти сумки. Одежда, обувь, полотенца, предметы гигиены, книги, продукты… Но надо еще куда-то разместить минеральную воду – шесть полуторалитровых бутылок. И пачек восемь молока! Молоко я заказывала сразу с запасом – по десять литров за раз – поскольку магазинная доставка работала крайне нерегулярно.
Как же мне все это тащить? Я задумалась. Кто-то из девчонок дал совет: «Распихай молоко и воду по сумкам – и вес распределится более равномерно». Я так и сделала. Рассовала минералку и молочные пачки по сумкам, посильнее их утрамбовав. Вроде получилось.
А еще же белье и матрац!
Матрац, хотя и был поролоновый и негнущийся, мы совместными усилиями все же скатали, засунув вовнутрь подушку. Сверху обвязали простыней, чтоб получилась ручка. Вроде можно нести… Я попробовала приподнять каждый баул – тяжело, конечно, но вроде по силам.
Едва мы заканчиваем, появляется Вася: «Вебер, выходи!» Дверь распахивается, я натягиваю пуховик и начинаю выносить сумки. Девчонки мне помогают.
Стоим у двери в коридоре. Тамара бросается меня обнимать – на глазах слезы, у меня тоже. Все остальные тоже как-то дружески и жалобно улыбаются… Даже Фаина… Ого, думаю – значит, они меня все же приняли! И даже что-то ко мне чувствуют! И я, оказывается, тоже что-то к ним чувствую! Что-то типа дружеское… Что ж, как-никак они все же неплохие люди, просто сильно уставшие… Да и привыкли мы друг к другу, что ли…
– Слушай, ты не бойся! – тараторит Тамара. – Тебя переведут в камеру к тяжелостатейникам. Это 106-я, 107-я, 213-я или 308-я… Во всех камерах сидят мои подельницы или знакомые – ты скажешь, что сидела с Репиной, и тебя примут как надо…
– Ну все, все, закругляйтесь! – торопит нас Вася.
Девчонки машут мне руками, он закрывает камеру. Смотрит на кучу моих баулов: «Ну давай, неси все к выходу!» И топает вперед. А я вслед за ним. Тащу все мелкими перебежками – по два баула за раз. Пять сумок и скатку с матрацем.
Прощайте, спецы!..
На выходе Вася перепоручил меня другой сотруднице. Она пришла за мной с общего блока. Увидев мои сумки, заворчала: «Блин… Сколько же у тебя барахла!.. Ну, давай, пошли…» На улице была почти ночь, но все вокруг было освещено тюремными прожекторами. Мы шли уже хорошо знакомым мне путем через площадь, ко входу в общий корпус. Я все так же – перебежками – переносила по два баула за раз от одной остановки к другой. Дежурка всякий раз останавливалась, терпеливо меня поджидая…
И хотя я очень спешила, дело продвигалось медленно. И тогда на полпути дежурка – высокая и дородная женщина – вдруг взялась за мои две сумки и потащила их вперед. То есть стала мне помогать! Я внутренне прифигела: «Сотрудникам же не положено!» Но внешне даже глазом не моргнула, а постаралась ускориться. И вот наконец мы добрались до холла – туда, где стоит терминал. Дежурка приволокла откуда-то тележку, на которой днем развозят тюремную еду. Велела мне погрузить туда свои баулы. «Умно!» – горячо одобрила я про себя. Погрузила, покатила – все бегом, бегом. И буквально через минуту мы оказались перед 107-й камерой. И буквально – за минуту до отбоя…
Дверь в камеру распахнулась. Я стала затаскивать туда свои баулы. Потом встала и, ничего перед собой не видя, сказала куда-то вперед: «Здравствуйте! Где мне расположиться?»
И тут общий свет погас. Включились яркие ночники, освещающие пространство перед дверью, которое называлось «пятачком»… Меня окружили несколько человек. Одна из них – старшая Снежана Лемехова, а другая – я ее тут же узнала – была подельница Тамары, Инна Сальцевич. Инна что-то тихонько сказала Снежане. Я догадалась, что она объясняет – кто я такая, откуда перевелась и так далее. И видимо, поручается за меня, как Тамара и обещала… Потому что Лемехова, до этого слегка напряженная, тут же выдохнула и потеряла ко мне всякий интерес. «Так… Ну ладно, – ты сейчас ляжешь вот на это место. Залинка, давай собирайся – ложись туда. А наша «старшая по чистоте», Яна Авдеева, все покажет и объяснит… Подходи к ней со всеми вопросами…» – быстро распорядилась Лемехова и куда-то исчезла.
Мне выделили место – на одноярусных нарах у самой двери. Живущая там до этого девушка Залинка быстренько собрала свои вещи, и я стала застилать освободившуюся шконку.
Обустраиваясь, я старалась хоть немного, но прийти в себя. Но у меня ничего не получалось: от большой камеры у меня попросту голова шла кругом!
Несмотря на то, что был уже отбой, в камере стоял страшный шум и гам. Вокруг туда-сюда носились люди – причем на меня почти никто не обращал внимания. После тесной конуры спецблока камера казалась просто огроменной – в полумраке ночника я не могла разглядеть даже границ этого пространства.
Разложив свои вещи, я подошла к Яне, сидящей на противоположных по «пятачку» нарах в кучке оживленно болтающих девчонок. Я робко попросила показать мне, где здесь туалет и прочее. Яна с радостью откликнулась. Вообще это входило в обязанности «старшей по чистоте» – провести вводный инструктаж для каждого новоприбывшего и объяснить правила проживания в данной камере. А в каждой камере правила были свои, и они строго соблюдались.
Но к тому же Яна была просто очень хорошей… Едва заговорив с ней, я поняла – что она простая, бесхитростная и очень доброжелательная – и внутренне обрадовалось. Мне, напуганному и дрожащему новичку, как раз такой проводник и требовался. Она сидела по 111-й статье – пьяная драка с поножовщиной, закончившаяся царапиной – чепуховая история. Но у нее был рецидив, поэтому ей дали четыре года. Она жила где-то в подмосковном селе, не имела особого образования. Но, может, в этой ограниченности и крылась ее отзывчивость. И в первое время я обращалась к Яне с разными вопросами довольно-таки часто, и она всегда терпеливо мне помогала. За что я была ей очень благодарна…
Итак, мне провели небольшую экскурсию. Вся камера представляла собой эдакое «трехкомнатное» пространство. И главной комнатой была общая «спальня» – она же «зал» – размером примерно в восемьдесят квадратных метров. С шестью большими окнами. На входной двери на уровне глаз – вмонтирован трапециевидный железный короб, аж с тремя глазками, направленными в разные стороны. Чтобы наблюдающие могли обозревать все углы камеры. Рядом с дверью, на стене – красная пластиковая кнопка. На нее нужно нажимать в экстренно-срочных ситуациях: когда нужен врач, сорвало кран и тому подобное, тогда снаружи в коридоре замигала бы сигнальная лампа.
Кухня – метров двадцать, и туалетно-душевой отсек – метров пятнадцать. Двери между отсеками, естественно, отсутствуют…
Спальных мест – сорок одно. Почти все нары двухъярусные, и только вокруг «пятачка» – три одноярусные койки. Яна предупредила, чтоб я ни в коем случае не ходила к углам камеры, а держалась посередине, поближе к своему месту.
В туалетном помещении – три унитаза. Каждый из них отделен от другого длинной душевой занавеской. А четвертый унитаз – самый близкий к раковинам – открыт. «Туда мы вываливаем остатки пищи», – пояснила Яна.
– Все новенькие пользуются двумя ближними туалетами, а дальний – для стариков. Туда тебе нельзя…
– Ясно… А старики – это как?
– Те, кто сидит больше года. Ты же меньше?
– Меньше. Семь с половиной месяцев…
– В душ нужно ходить каждый день – в свое время. Я запишу тебя в очередь. Вот тут на стене список… Тебе когда удобнее?
– Вечером, наверное…
– Хорошо, но до ужина. Совсем вечером и после отбоя ходят только старики, – и действительно, в душевом отсеке шумела вода: кто-то мылся…
– Курят по три человека. Видишь объявление? – Яна ткнула на бумагу на стене.
– Ясно. Я не курю…
– Стирают раз в неделю, тоже по списку – в этом «джакузи», – Яна указала на низкую квадратную раковину у самого пола. – Здесь же можно мыть ноги, обувь и все уличное…
Надо сказать, что, пока Яна мне показывала туалетное помещение, там буквально бурлила жизнь: кто-то умывался у раковины, кто-то стирал, кто-то стоял в очереди к унитазам, кто-то выбрасывал мусор, кто-то курил… Люди клубились и толпились, беспрерывно друг друга задевая. Такие клубящиеся массы были неотъемлемым свойством больших камер. Вскоре я совершенно к этому привыкла и вообще перестала обращать внимание – есть ли кто вокруг? И сколько вообще рядом человек? Жизнь «локоть к локтю» стала привычной и ненапряжной.
Дальше Яна повела меня на кухню. Там стояли четыре разноразмерных стола со скамьями вокруг – все железное и прибитое к полу. Три холодильника. На одном из них – плоский телевизор. На дальних стенах висели кухонные шкафы.
Тут же в стене имелось еще одно отверстие в камеру – кухонная корма. В нее выдавались обеды-ужины. Также – передачи, посылки, товары из интернет-магазина. Через нее же забирались письма и заявления, которые накапливались в течение дня в специальном почтовом кармашке, подвешенном рядом с кормой. Тут же висел список всех тех, кто в данный момент содержался в камере – ФИО и дата рождения.
– Тебе можно садиться за эти два стола, – указала Яна на большие столы. – А вот за эти нельзя.
– Они для стариков? – догадалась я.
– Да, для стариков… Завтра «старшая по кухне» найдет тебе место в шкафу – для посуды… Продукты лучше держи у себя под шконарем. А место в холодильнике тебе дадут. Да, и после отбоя на кухне сидеть нельзя!
«Ну ладно…» – подумала я, искоса взглянув на нескольких женщин, сидящих за столом для стариков…
Напоследок Яна спросила, записывая в тоненькую тетрадь мои ФИО, дату рождения и статьи:
– С какого дня ты на «шестерке»?
– С первого марта…
– Да, ты сидишь больше полугода… Значит, «генералить» тебе не надо… Но те, кто до года – у нас дежурят. Ты сама будешь дежурить или продавать?
– Что продавать?
– Дежурства. Одно дежурство стоит три пачки сигарет. Любых.
А… Ясно. Я уже слышала, что в больших камерах царят реальные товарно-денежные отношения. Все можно купить и продать. Особенно за сигареты…
Убираться мне не улыбалось. И не потому что я белоручка и лентяйка. Просто за свое житье-бытье на спецах я поняла, что уборка камеры у меня получается хуже некуда. Мою уборку постоянно критиковали и обсмеивали. В общем, едва терпели. И я была уверена, что в большой камере я точно облажаюсь, и еще неизвестно, как мне это отрикошетит! Нет, лучше не рисковать…
– Да, я буду продавать!.. Но у меня пока нет сигарет… Мне нужно их заказать…
– Ну ладно… Завтра разберемся. А пока все, ложись спать… После отбоя нужно лежать на спальном месте. Ходить по камере нельзя.
«Гмм…» – подумала я, глядя на снующих вокруг меня женщин…
Все то время, пока Яна водила меня по камере, у меня в голове крутилось: «Нет, я не смогу здесь находиться! Здесь так много людей! Здесь так шумно! Я не выдержу! Мне нужно вернуться обратно…» Но внешне я старалась держаться изо всех сил и делать вид, что совершенно спокойна… Однако перед тем, как лечь спать, я попросила Яну найти Инну Сальцевич и спросить, могу ли я подойти на пару минут?
Яна пошла, спросила, а потом провела меня к спальному месту Инны. Та приветливо пригласила меня присесть:
– Как тебе тут? Норм?
– Ну не знаю… Слушай, скажи, а я смогу как-то попросить перевести меня обратно на спецы?
– Можешь попробовать. Написать заявление. Если тебе действительно это надо. Но подумай… Здесь неплохо.
– То есть ты бы никогда не ушла в маленькую камеру?
– Поверь, у меня был выбор. И не раз! И я, конечно же, выбирала большую камеру. Но у каждого свои запросы…
«Так, что же мне делать…» – в голове моей роятся и кружат обрывки разных мыслей и сведений… «Ну я дубина! – вдруг осеняет меня. – Тут же должны быть телефоны!»
– Инна, скажи, а тут есть «та самая вещь»? – я делаю многозначительное ударение на последних словах, вспомнив поучения Тамары – никогда не называть телефон словом «телефон».
Инна улыбается:
– Да, есть… Когда придет время – тебя сами позовут…
И в этот момент я решаю больше не рыпаться и принять этот поворот в своей судьбе. Таким каков он есть. Принять то, что меня перевели в большую камеру. В первую очередь – ради телефона…
И прежде всего, мне нужно попробовать заснуть. Я легла, привычно накрыла глаза куском черной ткани, заткнула уши берушами, но, несмотря на все эти манипуляции, так и не смогла сомкнуть глаз. Во-первых, после размеренного полусонного существования на спецах – весь этот переезд стал для меня очень мощной встряской. Нервное возбуждение никак не проходило, и спать мне ничуть не хотелось, хотя я чувствовала себя очень уставшей. А во-вторых, камера была наполнена оглушающими звуками бурной жизни. Со всех сторон доносились громкие голоса и смех, мимо меня с громким топотом проносились люди. Пол у моей головы нещадно трещал и скрипел. И общая какофония вовсе не думала стихать…
Едва я начинала дремать, как меня будоражили все новые взрывы голосов и звуков. Так я и лежала без сна, пока вдруг не услышала, как открывается корма, и дежурка кричит: «Подъем!» Ого! Вот и шесть часов утра! В камере зажегся общий свет, и вокруг меня снова забегали люди. Я поняла, что мне лучше встать, тем более Яна еще вчера предупредила, что дежура особенно строго следят за теми, кто спит близко к дверям. Мол, «не лежи после подъема под одеялом»… Я встала крайне разбитая и вялая. Но надеялась, что за день я так устану, что потом уж точно смогу заснуть…
Но еще несколько дней мне не удалось нормально поспать, и вот по какой причине. Напротив моего места обитала девчонка лет двадцати, которую все звали по фамилии – Краснюк. Она с самого начала стала вдруг пристально на меня таращиться, что бы я ни делала, чем бы ни занималась. Я же старалась вообще на нее не смотреть. По ее виду и поведению я поняла, что это не совсем нормальный человек. Вернее, совсем ненормальный! Ее волосы были взъерошены, глаза блуждали, изо рта текли слюни, руки ходили ходуном в диких судорогах. Она бегала по камере, дергая себя за волосы, громко и бессвязно выкрикивая: «Пауки! Пауки!» Раскачивалась, сидя на своей постели. Иногда билась головой о стены.
И в один прекрасный момент, увидев, как я складываю свои вещи, вдруг бросилась на меня с кулаками: «Это моя куртка! Отдай!» Но схватить меня она не успела – на нее вдруг налетели три-четыре девчонки, повалили на пол и скрутили. Видимо, за ней велось пристальное наблюдение. Краснюк дико заверещала, стала отбиваться, попала кому-то в нос, брызнула кровь. Ее стали пинать и мутузить и даже закричали: «Тащите веревки!»
Сказать, что я испугалась – ничего не сказать! Еще ни разу за все время в тюрьме на меня не посягали физически! Никто даже пальцем не притронулся. И вдруг – такой замес! С этого момента я стала бояться нападения этой чокнутой Краснюк. И мне было особенно стремно ложиться и засыпать по ночам. Ведь если я засну, то буду совершенно беззащитна перед этой сумасшедшей. Ночью-то ее не успеют остановить… Иными словами, первые ночи в общей камере стоили мне немалых нервов…
Позже Краснюк как-то плавно потеряла ко мне интерес, и я стала меньше напрягаться по ее поводу. Да и мои новые соседки, проявившие ко мне мегадружелюбие, чуть завидев Краснюк, таращащуюся на меня, очень грубо и громко орали ей: «А ну отвернись! Чего уставилась?!»
Я перестала стрессовать, наконец адаптировалась к шуму после отбоя и стала мгновенно отрубаться, едва моя голова касалась подушки. И непрерывный сон с десяти до шести, а дальше – досыпание до утренней проверки обеспечивали мне бодрость и хорошее самочувствие в течение всего дня. Где-то через неделю я полностью привыкла к жизни в большой камере, и спецы вспоминались мне как далекий страшный сон…
Да, официальный подъем в СИЗО был в шесть утра. Но я, как и многие, даже не просыпалась. Я прятала одеяло то под простыней, то под большими полотенцами, то под халатом, и спала себе под этим сооружением, пока не раздавался громкий крик «старшей по чистоте»: «Девочки, доброе утро! Без пятнадцати девять! Подъем!» Тут уже надо было точно встать, заправить спальное место и еще задрать кверху матрац, обнажив железный кроватный каркас. Также снять все веревки, которые на всю ночь натягивались по всей камере – под потолком, на окнах, между нарами…
Проверки я обычно дожидалась, сидя на кухне с кружкой кофе, с какой-нибудь книжкой и время от времени поглядывая на телевизор. На кухне в это время было немного народу, так как основная масса успевала позавтракать сизошной кашей, которую раздавали в восемь утра. Утро, пожалуй, было единственным временем, когда я в большой камере смотрела телевизор. Там шли разные утренние шоу по «Первому каналу» или по «России». А по выходным – музыкальные чарты, программа «Сто к одному» и прочая развлекаловка. Я смотрела телевизор впервые лет за десять. Ведь своего у меня дома не было. Когда сломался телевизор, я просто не стала заводить новый. И снова оказалась у телеэкрана, только попав в тюрьму. Так что, увидев, что и кого показывает наше ТВ, была мягко говоря обескуражена. Словно и не было этих десяти лет моего телеаскетизма. На экране были все те же самые персонажи, что и в 2005 году. Те же артисты, те же передачи и программы. Я ничего не пропустила! Неужели и через десять лет будет все то же самое?..
Где-то около десяти часов дверь в камеру распахивалась, и раздавался крик дежурки: «Проверка!» Выход в коридор сорока человек занимал приличное время, поэтому даже если кто-то в это время находился в туалете, он успевал доделать все свои дела и спокойно выйти. Последней из камеры выходила старшая, внимательно осмотрев камеру: все ли в порядке? Все ли постели заправлены? Все ли «запреты» спрятаны? Также на время проверки распахивались все форточки – для проветривания…
Из камеры нужно было выходить, заложив руки за спину, и держать их так на протяжении всей проверки. На самом деле такое правило было применимо к любому передвижению заключенного вне камеры: руки должны быть за спиной, и ни в коем случае – не в карманах. За нарушение заставляли писать объяснительные, могли даже вывести на комиссию.
Меня однажды лично застукал с руками в карманах сам начальник СИЗО. Нас с группой девчонок вели по лестнице, а я, как-то подрасслабившись, замечтавшись, засунула руки в карманы. И тут – внезапно – начальник! И я ведь даже его не узнала, он был свеженазначенным! Начальник остановил нас, сделал мне замечание и приказал сотруднику, который нас сопровождал, «принять в отношении меня меры». Как же я тогда испугалась! Ну, думаю, все – теперь в моем деле появится нарушение! И что же со мной будет? Но дежур, к счастью, спустил все это на тормозах. Это был Артур, или Артурчик – один из самых любимых всеми девчонками дежуров – за адекватность, добродушие и за то, что никогда не проявлял излишнего служебного рвения. И в тот раз он только упрекнул меня:
– Ну ты что? Сама же на ровном месте нарвалась! И меня подставляешь!
– Ну прости, Артур! Я совсем забылась, не нарочно же! – говорю ему жалобно…
И эта история магическим образом была забыта. Но после этого я просто маниакально стала следить за своими руками и держала их за спиной уже во всех ситуациях. Автоматически. Эта привычка сохранилась у меня даже на какое-то время после освобождения…
Итак, на время проверки все сорок человек выстраивались вдоль длинного коридора. На тюремном жаргоне коридор этот назывался «продолом». Причем все новички шли в самую глубь коридора, к концу шеренги. Хотя, если очень захотеть, можно было пристроиться в любое место. Но я никогда не любила стоять вблизи сотрудников – так и держалась в самом конце…
После этого нас всех, одну за другой, обыскивали-ощупывали дежурки. Ежедневная лайтовая версия личного досмотра. Первое из подчас десяти ежедневных ощупываний…
Поначалу во время проверки все заключенные выстраивались лицом к сотрудникам. Но вот в СИЗО сменяется начальство, и вводятся очередные дурацкие новшества. И одно из них как раз коснулось того, каким образом заключенным нужно выстраиваться на проверку. А именно – лицом к стене. И так вот стоять всю проверку, чтобы не дай бог не взглянуть на сотрудников. Когда мы услышали об этом в первый раз, то просто выпали в осадок. Что за новости такие? Мы где, в концлагере? Оказалась, что да – почти что. Вроде бы таким образом выстраивают заключенных в мужских зонах строгого режима, откуда как раз и прибыл новый начальник.
Но по большому счету нам было безразлично – лицом ли стоять к сотрудникам или же… задними частями тела. Все глубочайше презирали этих людей в форме, и никакие их действия не имели значения. Они были абстрактными представителями мучающей нас системы и просто не воспринимались живыми людьми.
Пока мы стояли замершими истуканами вдоль коридора, в камеру заходили несколько дежуров, начинали обстукивать нары деревянными молотками, проверяли общий порядок. Проверяли красную тревожную кнопку – нажимали, и лампочка в коридоре мигала. Чаще всего никто ни к чему не придирался. Очень редко могли докопаться до лишнего матраца или подушки. Или найти картонки или журналы под матрацем, с помощью которых всякий старался проапгрейдить неудобные ячейки своих нар. Если обнаруживался какой-то такой непорядок, то в камеру звали старшую. И отчитывали. Старшая всячески извинялась и старалась сгладить ситуацию. Это была ее ноша – отвечать за все косяки камеры, мелкие и крупные…
На проверки в общие камеры почти никогда не приходило начальство или кто-то высокопоставленный. Только пара рядовых сотрудников и иногда – фельдшер. И пока шло обстукивание камеры, можно было задать им какие-то вопросы, и при этом уже разрешалось развернуться лицом.
А вот по четвергам фельдшер приходил обязательно. Вернее, одна из нескольких сизошных фельдшериц. Ведь по четвергам был «голый день»! Это особый вид утренней проверки, когда при выходе из камеры каждого должен осмотреть медик. На предмет всяческих телесных повреждений. Заключенный раздевался, и его осматривали на предмет различных синяков, ран, ссадин. Что ж, по сути, это было оправданной процедурой. Мало ли, где кого в тюрьме бьют или истязают?! Но в камерах первоходов «домашним насилием» и не пахло, и это действо приобрело совершенно петрушечный характер.
Все происходило так. Сначала перед проверкой за дверью орали: «Голый день!» Но нам и без того уже было слышно, как к двери с грохотом подтаскивают ширму. Дальше дверь открывалась: там стояла тетя в медицинской форме, за ее спиной – белая металлическая ширма. И каждой нужно было пройти перед медичкой, засучив штаны по колени – чтобы были видны икры ног. И задрав кофту, футболку или свитер – так, чтобы была видна грудь. Грудь при этом должна была быть обнаженной – никакие бюстгальтеры в этот момент не допускались! Если какая-нибудь особо стеснительная новенькая не задирала кофту достаточно высоко или была в лифчике, то начинались громкие препирательства, и вся очередь на выход зависала. В основном же, никто особо не стеснялся, напротив – все выходили в настроении: «Какой же это бред!» – и подхихикивали. Момент с обнаженной грудью длился не более секунды, после чего она быстренько прикрывалась. А штанины приспускались уже в строю. В общем, все это было «театром» и в чистом виде формальностью. И только один раз – за два моих года в большой камере – нам приказали выйти на «продол» по-настоящему раздетыми. В одних трусах и замотавшись простыней. А при выходе нужно было простыню снять и показать не только грудь, но и спину. Вот это мероприятие было да, намного стыднее…
Кстати, на спецах «голого дня» вообще не было – возможно, потому что там дежурами работали только пацаны…
Вечерняя проверка отличалась только тем, что в камеру дежура не заходили. Они стремились поскорее нас всех пересчитать, загнать обратно и убежать по своим делам. Вечером начальство уезжало, и мелкие сотрудники наконец могли передохнуть.
А вот по воскресеньям вечерняя проверка немного затягивалась. Проходила еженедельная церемония под названием «минута славы». Дежур доставал пачку личных карточек – эдакие маленькие картонные папочки размером с тетрадку. В них была вклеена фотография заключенной, сделанная при приеме в СИЗО, как правило, невероятно страшная. Написаны арестные статьи, год рождения и прочие вводные данные. Карточки располагались по алфавиту. Дежур начинал по очереди зачитывать фамилии. Женщина, которую называли, должна была выйти из строя, подойти к сотруднику, назвать свои имя и отчество, а также статьи, по которым ее обвиняют, и после этого зайти в камеру.
Но поскольку дежура торопились – это же вечер воскресенья – то они всех подгоняли: «Быстрее! Иди!» Поэтому каждая оттарабанивала свой текст на ходу, не останавливаясь. И те, у кого статей было много, договаривали, уже находясь в камере…
Именно таким образом мы узнавали, кто за что сидит. И если кто-то свежепоступивший надеялся скрыть свою историю – то надеялся зря! Кто-то из женщин называл это «минутой позора». Кому-то было мучительно стыдно. Особенно новеньким и особо впечатлительным. Ведь во всеуслышание приходилось называть свои преступления, подчас очень страшные…
Через одного звучали 111-я, 105-я, 162-я, 163-я, 210-я статьи – те самые, «особо тяжкие». Но эти цифры никого не впечатляли – разве что дежуров. Сокамерницам по большому счету было глубоко фиолетово, у кого какие статьи. Никто никогда никого не осуждал, не преследовал ни за какие преступления. В этой камере были именно такие порядки – она славилась абсолютнейшим миролюбием!
Большинство на «минуте славы» скорее веселились, чем наоборот. Дежура очень часто коверкали написанные вручную фамилии. Тогда все начинали поправлять и смеяться. Иногда сами дежура отпускали шуточки – особенно если статьи контрастировали с внешностью заключенной. В общем, в камеру после этой процедуры девчонки заходили с улыбками. И с мыслью, что вот и еще одна неделя осталась позади…
После утренней проверки наступало время относительной свободы: каждый обитатель камеры начинал заниматься своими собственными делами.
Часть женщин ложилась спать. Чаще всего «ночные жители» – те, кто по ночам вел активную деятельность – к примеру, владелицы личных телефонов. Или те, кто сидел на успокоительных: валерьянке, димедроле и так далее. Такие спали и днем, и ночью… И поэтому днем даже назначались «часы тишины»: громкие разговоры не приветствовались, выключался телевизор, обычно работающий без перерыва.
Такой разный режим дня у обитателей камеры приводил к тому, что очень долго можно было вообще не сталкиваться с человеком, который жил не по твоему графику. К примеру, была одна девочка, Ирка Зарубина, с которой мы пересекались только раз в неделю, когда нас вызывали на терминал. Во время моего бодрствования – она спала, и наоборот…
Я с удивлением обнаружила, что на терминал из этой камеры ходим только мы с Зарубиной. Остальные или не имели денег на счету – таких было подавляющее большинство – или имели мобильные телефоны и надиктовывали свои заказы родственникам, попросту не заморачиваясь с походами на терминал.
И вот когда дежур вызывал нашу камеру на терминал, я бежала будить Ирку – по ее просьбе. Она вскакивала, полусонная, взъерошенная. И мы шли к терминалу вдвоем. Торчали там по полчаса. А так как нас было всего двое, то мы успевали и поскучать, и поболтать о всяком… Зарубина уже слышала обо мне от своей подельницы Светы Ясеневой – той, что сидела со мной в 120-й камере и шла по таможенному делу. Поэтому Ирка отнеслась ко мне, почти незнакомке, сразу же вполне дружелюбно.
Именно Зарубиной я спустя где-то две недели после моего появления в 107-й камере посетовала, что, мол, почему-то меня никак не зовут попользоваться телефоном. Ведь я помнила слова Сальцевич: «Тебя сами позовут…» И терпеливо ждала. Но меня все не звали и не звали, и я не понимала – в чем же дело? Мне что – не доверяют? Я что, им не понравилась?..
То, что в камере есть мобильники, я убедилась чуть ли не в первые дни! Легко было понять, что их очень много, так как едва наступал отбой, телефонами начинали вовсю пользоваться, и не услышать этого было нельзя…
Вообще, именно телефоны были главнейшим жизнеобразующим фактором в тюрьме. Телефоны, и тем более с интернетом, переносили тебя во внешний мир. Они приравнивали тебя к обычным людям. Они фактически делали тебя свободным! Поэтому главной общей задачей для всех обитателей камеры было – сохранить телефоны любой ценой!
Днем, до отбоя, телефоны прятались. За исключением редких экстренных случаев. И правильно – ведь днем в любое время могли ворваться люди в форме, иногда даже за десять минут до отбоя. И начать обыск. Но после отбоя – по официальным правилам – доступ в камеру сотрудникам был закрыт. И тут наступало время относительного раздолья.
Все угловые спальные места завешивались хозовскими одеялами цвета тусклого асфальта, которые идеально сливались с ночными сумерками. Получались отделенные от остальной камеры «комнатки» – эдакие отдельные купе, заходить в которые можно было только по персональному приглашению. Там-то в основном и обитали владельцы мобильников, так как необходимо было тщательно скрывать и свечение трубок, и удлинители для зарядников. Да, в камере имелись удлинители. И они подсоединялись к весьма удобно расположенным в этих углах розеткам.
Телефоны доставались из самых разных укромных мест. Это делалось совершенно тайно ото всех, но одна процедура извлечения из тайника была понятна и открыта. Каждый день после 22:00 мы становились свидетелями следующего священнодействия. Старшая выгоняет всех из туалетного отсека, и туда заходят четыре девочки – те самые хозяйки трубок, которые нужно достать. У самого входа в туалетный отсек стоят нары. Девчонка, которая живет на верхнем ярусе, берет в руки одеяло и занавешивает этим одеялом вход в отсек. Получается временная дверь. Дальше мы все слышим только то, как во всех кранах, а также в унитазах – включается вода. Стоит громкий шум водяных потоков, и это длится минут десять. Потом владелицы телефонов быстренько выскальзывают обратно, и ныряют в свои «шалашики». «Дверное одеяло» убирается, и доступ в туалеты снова открыт.
Весь этот процесс выглядел настолько театрально, что мне, как и всем, конечно же, было дико любопытно – что же происходит за этим занавесом? Где же там прячутся эти трубки? Через какое-то время я, увы, узнала об этом. Почему увы? Потому что во время очередного обыска – о ужас! – была обнаружена вся «туалетная» заначка – все четыре телефона в одном месте, да еще и с зарядниками! Тайник весьма банально был устроен в вентиляционном отверстии за решеткой. Такое очевидное место! Было удивительно, что его не обнаружили еще раньше!..
Но так или иначе – телефонная связь в камере в ту эпоху была весьма обширной. Так почему же меня не звали ею воспользоваться? Услышав мои жалобы, Зарубина подмигнула мне: «Не переживай! Сегодня позвонишь!» Серьезно? Получается, меня не звали, потому что я не просила? Мне просто-напросто нужно было озвучить просьбу о звонках! Так просто!..
И действительно, вечером мне велели подойти к спальному месту старшей. Старшая Лемехова, естественно, обитала в углу, причем в самом «козырном», в самом большом по площади. Она пригласила меня присесть, и сказала, что я буду звонить с трубки «вот этой девочки, Алены». И указала мне на свою соседку. Алена протянула мне средних размеров смартфон, с ярко светящимся в кромешной тьме экраном. Я взяла его дрожащими руками. Да это какое-то чудо! Сколько же времени я не прикасалась к мобильному телефону!..
Лемехова добавила, что если у меня есть возможность, то пусть мои родные кинут денег на номер Алены. Сколько смогут. Я с радостью согласилась. И все устроила – попросила об этом своего верного Андрея. В тот же вечер Алене на счет упали две тысячи рублей. И дальше я примерно через день просила Алену дать мне позвонить. И смогла наконец пообщаться со всеми своими близкими и друзьями… Я была так счастлива! И не подозревала, что очень скоро эта лафа закончится.
Оказалось, что Алена со дня на день ожидала этапирования в свой родной Ижевск. Она обвинялась по «народной» 228-й статье – наркотики. В Москве ее держали из-за сопутствующей 210-й, но теперь по каким-то причинам рассмотрение ее дела направили обратно к месту преступления – в Ижевск.
Но как же в течение всех своих путешествий между городами Алена умудрилась сохранить свой смартфон? Вместе с зарядным устройством? При этапировании? Это же нереально! Оказалось, что вполне реально. Возможно, благодаря Алениному положению… Печальному положению…
Дело в том, что она практически не ходила. Вернее, ходила с большим трудом, очень редко и с палочкой. Она была очень молодой, очень красивой, но с изуродованным болезнью грузным телом, а теперь – еще находилась в заключении. Бедняга! Но, как говорили про Алену, она была очень «ушлой». И пользовалась своим несчастным положением вовсю. Она смотрела на окружающих огромными грустными глазами, и всякому поневоле становилось ее жалко. Она никогда не вставала с постели при сотрудниках – ни при проверках, ни тем более при обысках. Ее огромное тело лежало на постели с обреченной неподвижностью, укрывая где-то в своих глубинах запрещенные предметы…
И вот спустя дней десять моей телефонной идиллии я вдруг слышу, что Алену «заказывают с вещами на выход». А через несколько часов она уже стоит на «пятачке» у двери – с палкой, в верхней одежде, в окружении сумок – и прощается со всеми…
По тюремной традиции, каждого уходящего человека – неважно куда: на волю ли, или с этапом – провожают всей камерой. Конечно же, если это происходит не в ночное время. Уходящий говорит небольшую прощальную речь, обычно что-то вроде: «Спасибо всем, простите за все, всем скорейшего освобождения!» А все остальные стоят вокруг и громко хлопают, выкрикивая всякие пожелания. Многие – плачут… В общем, церемония эта всегда впечатляет и трогает за душу… Затем человека выводят. Если баулов много, то остальные девчонки помогают вынести их за дверь…
В случае с Аленой дежур разрешил помочь донести ее сумки аж к дальнему холлу, так как сама Алена ни за что бы не справилась.
И вот она покинула камеру, и я, переварив увиденное, призадумалась: «Как же мне дальше звонить?» Спросила об этом Зарубину. Она сказала: «Не переживай! Будешь звонить от меня…» Но по каким-то причинам меня «прикрепили» к одной из трубок Лемеховой, и теперь я могла звонить только раз в неделю, а то и реже.
Но дружеские отношения с Зарубиной у нас продолжились в том же «терминальном» русле. Встречаясь с ней раз в неделю, мы иронично интересовались друг у друга – что новенького произошло за это время?
Я ей очень сочувствовала: Ирку арестовали через два месяца после рождения ребенка. Были так же арестованы ее муж и брат. И я даже не представляла, каково ей было сейчас думать о своих родных и об оставленном крохотном малыше… На «шестерке» Ирка находилась уже почти год, и она сама, да и все ее подельники, отчаянно боролись за смену меры пресечения, засыпая вышестоящие органы лавиной жалоб и ходатайств. Невысокая, с длинной косой ниже пояса, лет тридцати, она казалась воплощением стойкости и несгибаемости. У нее был тот тип лица, на котором будто бы застыла вечная улыбка. Зарубина улыбалась, что бы вокруг ни происходило… И когда при том пресловутом обыске из туалета «ушел» ее телефон, она лишь усмехнулась. Типа подумаешь! И действительно, «подумаешь»: достаточно быстро Ирка получила уже новую трубку.
В принципе, в тюрьме заиметь мобильник мог любой – были бы деньги. Смартфон с доступом в интернет стоил 70 тысяч рублей. Телефон с кнопками – так называемый «фонарик» – 35–40 тысяч.
Львиную долю телефонов продавали сами сотрудники СИЗО. Это был совершенно рутинный, но дико прибыльный бизнес. Телефоны продавались заключенным, потом время от времени отшманывались, потом снова продавались. С гигантской маржой.
Деньги за телефоны переводились родными и близкими заключенных на указанные банковские карты. А однажды я услышала о более «шпионском» способе транзита. Как-то разговорилась в автозаке с женщиной, которая до своего ареста помогала своей подруге, сидевшей в «Печатниках». И вот как эта женщина «организовывала» для подруги телефон: ей пришло сообщение с указанием, что она должна положить телефонную трубку и деньги в пакетик, а пакетик засунуть под такую-то коробку, лежащую на улице у такого-то угла, недалеко от сизошной ограды. Она так и сделала, и уже вечером подруга позвонила ей из камеры. Телефон благополучно попал к адресату.
И да, дикой иронией стало то, что эта женщина очень скоро уже сама угодила в тюрягу. И уже сама озаботилась тем, как же ей достать трубку. Но, как я потом убедилась, это было достаточно распространенным явлением. Многие из тех, кто так или иначе носил своим родным и друзьям передачки, заказывал им продукты и так далее, впоследствии сами оказывались в местах не столь отдаленных… А вот почему так происходило – вопрос…
В общем, в 2016–2017 годах раздобыть телефон на «шестерке» было лишь вопросом денег. Но достаточно больших. Если ты хотел иметь свою трубку, ты должен был быть готов выкладывать по 40–70 тысяч весьма регулярно. Такое могли позволить себе единицы. И Зарубина как раз-таки входила в их число.
Она была сестрой главного обвиняемого по их делу. Того самого знаменитого владельца бутиков Cartier. И эта компания взяла на себя полное содержание всех посаженных в СИЗО сотрудников. Полную оплату любых расходов – будь то адвокаты, продукты питания, книги, спортзал, мобильная связь – все, что душе угодно. При таком раскладе отшмонанный телефон действительно был лишь временным неудобством…
Еще один канал поступления телефонов в камеру был через «дороги». Поставщиками в большинстве таких случаев выступали те, кто отправлялся на этап и хотел сбыть свою трубку, которую неизбежно бы отшмонали где-нибудь на пересылке, или же в самой колонии. А так человек хотя бы мог неплохо заработать.
Чаще всего трубки приходили от пацанов. Вот уж у кого не переводились телефоны, так это у них! Они привозили трубки с «выездов», получая их от арестантов из «черных» СИЗО, приносили со «следки» от адвокатов. И благополучно проносили их в камеры, так как их почти не обыскивали на входе, на «сборке». Причем по очевидной причине – личными досмотрами там занимались сотрудницы-женщины. Они тщательно обыскивали женщин, но не притрагивались к пацанам. И те, получается, шли по «зеленому» коридору, минуя ручные досмотры, зачастую заряженные техникой по самые уши. Хотя пронести что-то через «сборку» было и так не очень сложно любому бывалому сидельцу.
Впервые я услышала о «сборке» еще на спецах от Тамары Репиной. Она рассказывала об этом месте как об одном из самых жутких на «шестерке». «Там так ужасно, так ужасно!» – все повторяла она. И очень радовалась, что нам, обитателям спецов, не нужно было проходить через эту самую «сборку».
Но жители общих камер были вынуждены проходить через нее всякий раз, когда их заводили или выводили из корпуса. То есть путь в камеру был не прямым, а «транзитным». И мог растянуться во времени до бесконечности.
Находилась «сборка» на минус первом этаже, то есть, по сути, в подвале. На том же уровне что и карантинные камеры. Попадали на «сборку» через небольшой предбанничек. Там за окошком сидел сотрудник и следил за всеми входящими и выходящими людьми. Дальше шел обыкновенный учрежденческий коридор с кабинетами во все стороны. Один конец коридора был отгорожен решеткой – там находились две совершенно одинаковые камеры, где запирались заключенные. Каждая представляла собой прямоугольник примерно в двадцать пять квадратных метров. Высоченный потолок, под потолком, напротив двери – узкое окошко. По периметру вдоль стенок – пристроены деревянные лавки. У самой двери – туалетный отсек, загороженный пластиковыми хлипкими стенками. На первый взгляд, мало отличающееся от любой тюремной камеры помещение. Но это на первый взгляд…
Однажды после моего перевода на общий корпус я возвращалась со «следки». И вместо того, чтобы отвести в обратно в 107-ю, меня отправили на «сборку», в одну из этих «сборочных» камер.
Едва я вхожу в камеру – на секунду замираю как вкопанная. Потому что не знаю, куда ступать дальше. Весь пол покрыт слоем грязи, шелухи от семечек и окурков. Однако понимаю, что вот так стоять неизвестное количество времени тоже невозможно. И начинаю осторожно ходить по периметру. Стараясь ни до чего не дотрагиваться. О том, чтобы сесть на лавку, даже и речи не может быть! Потому что грязью покрыт не только пол, но и все остальные поверхности: лавки, стены, перегородки туалета. Все покрывает серый жирный слой копоти. Визуальную грязь дополняет острая вонь из туалета и от застоявшегося табачного дыма. Представьте себе худший вокзальный сортир времен позднего СССР и умножьте это на сто. Вот в каком состоянии была эта камера! Что очень странно, особенно на фоне того, с каким рвением чистились и драились все остальные помещения в данном СИЗО.
Стены были покрыты различными рисунками и надписями. Почти всплошную – до того уровня, куда могли дотянуться человеческие руки. Номера хат, имена, ауешные[12] лозунги, жалобные стихи, приветы всем подряд. И множество сообщений о том, кто на какую зону едет. Дело в том, что человек, отправляющийся на этап, должен был долгие часы куковать на этой «сборке». В ожидании этапной машины. И только когда приезжал «зеленый» фсиновский КАМАЗ, заключенный наконец узнавал, куда его этапируют, на какую именно зону. По правилам, сложившимся еще в сталинские времена, этапируемому запрещалось знать о месте назначения. А то мало ли – вдруг его дружки захотят организовать побег где-нибудь по пути? Пункт назначения раскрывался только в самый последний момент. И тогда этапируемый быстренько царапал здесь, на стенке, сообщение. К примеру, такое: «Аня, Х-204, Мордовия». Это означало, что Аня из 204-й камеры едет в Мордовию. А на следующий день какая-нибудь девчонка из 204-й камеры попадала сюда, на «сборку», и находила это послание. Так все и узнавали, кто куда уехал. Так и работал пресловутый «тюремный телеграф», через который передавались все местные новости, слухи и сплетни.
Но больше всего мне запомнилась огромная надпись у самой входной двери: «Твори бардак, мы здесь проездом!» Эта разухабистая надпись казалась криком души человека, застрявшего в когтях пенитенциарной системы. Человека в злом отчаянии. Которому уже нечего терять. Это было словно лихое итоговое резюмирование постулатов: «Никого не жалко!» и «Не мы такие, жизнь такая!»
Но, пожалуй, эта надпись воплощала не только отчаяние тюремного сидельца. Возможно, лозунг: «Твори бардак, мы здесь проездом!» – таился в душе каждого гражданина нашей родины. Нашей несчастной страны. Где мы живем с постоянным ощущением «проезда» через некую «сборку». В состоянии непрерывного пути. Из точки рождения – к некоему счастливому будущему, все убегающему от нас куда-то вперед…
Я стою и глазею на эту надпись как завороженная. А в ушах стоит громкий лай собак. Я догадываюсь, что где-то неподалеку держат овчарок, которые охраняют эту тюрьму. И я вспоминаю, где еще я слышала ровно такой же захлебывающийся лай. Такой же непрекращающийся и злой. В фильмах о фашистах! Где показывали концлагеря. Там звучала точно такая же фонограмма!..
И от этого гулкого инфернального лая – просто мороз по коже. А может, еще и от того, что в этом помещении – невероятно холодно. Я думала, что холодно было в карантинной камере. Но оказывается, здесь еще холоднее!..
И вот эти составляющие: грязь, вонь, лай собак, дикий холод – делали эту сборочную камеру такой жуткой. А то, что сидеть тут приходилось по много-много часов, превращало ее в настоящую пыточную.
В тот первый раз я пробыла там около часа. Пока меня наконец не повели досматривать. «Ручной досмотр» происходил в первом кабинете. Здесь обыскивали тело, вещи, сумки и так далее. Именно здесь меня раздели догола и ощупали всю одежду в тот день, когда я только поступила в СИЗО. В следующем кабинете стоял сканер с лентой для просвечивания сумок, такой же, как на входе в железнодорожный вокзал или метро. В кабинете напротив стоял прибор, где досматривали заключенных с помощью рентгена. Специальная рентгеновская установка для персонального досмотра Homo-Scan. В ней человек сканировался с головы до ног – и тогда ни в каком телесном отверстии ничего уже нельзя было утаить. Дальние кабинеты были превращены в мини-конвойки для тех, кого уже досмотрели.
По логике, каждого заключенного, которого привозили на автозаке или приводили со «следки», нужно было сначала посадить в одну из сборочных камер, а затем – прогнать через все виды досмотра. По очереди. И в финале запереть в мини-конвойку. При этом за каждым должно было вестись неустанное наблюдение, чтобы человек, переходя из кабинета в кабинет, ничего никому не смог бы передать, и вообще – куда-либо спрятать. Это в теории. Но на практике этот протокол выполнялся, если досматривалось лишь несколько заключенных одновременно. А если десять, или двадцать, или больше, то – с большими огрехами.
Сотрудников на «сборке» всегда не хватало. Хорошо, если работали пара-тройка человек, но чаще всего это была одна единственная дежурка. А автозак подвозил скопом до сорока заключенных. Автозаков могло быть и несколько. Так на «сборке» собиралось до восьмидесяти человек одновременно, и всех нужно было сначала оформить на бумаге, потом прогнать через досмотровые кабинеты. И тогда начинался сущий хаос.
Люди бегали между кабинетами. И в этом сборочном коридоре за ними никто не успевал приглядывать. В то же время сюда просачивались те, кто только что приехал. За которыми тоже никто не смотрел. Так что тут почти всегда царил такой бардак, что особо ловкий заключенный перед тем как попасть на ручной обыск, а затем – на Homo-Scan вполне мог незаметненько передать «запрет» своим соседям. И без проблем забрать уже после досмотров. Вот так вот и проносились в СИЗО пресловутые телефоны…
Поскольку центром мироздания в тюрьме были телефоны, вокруг которых все и вертелось, то все трагедии, драмы, победы строились на том, нашли или не нашли тот или иной телефон при очередном обыске…
А обыск к нам нагрянул уже на третий день моего пребывания в 107-й. Дверь камеры с грохотом отворилась, в нее не спеша ввалились несколько сотрудников: «Обыск! Все выходят! Дежурная остается!»
Здесь имелась в виду та дежурная, которая значится таковой в журнале сотрудников. Фактически фейковый человек. Мы узнавали о том, кто назначен официальной дежурной только на вечерней проверке. Сотрудники вписывали в свой журнал кого придется. Причем в совершенно случайном порядке. Некоторые фамилии «дежурили» в этих записях по несколько дней подряд. Первой обязанностью такой дежурной было назвать на проверке число людей, находящихся в камере. А второй – расписаться в журнале за выдаваемые в камеру нож и ножницы. Но у нас за все это расписывался любой подвернувшийся под руку человек. Потому что сотрудники могли назначить дежурным того, кто в тот день вообще вывозился из СИЗО. Они-то не следили за такими «мелочами». Именно поэтому в камере всегда велись свои собственные списки, в которых и значились реальные дежурные.
Но сейчас на обыске вместо официальной дежурной остается старшая. Сотрудникам – фиолетово. Они не возражают. Все обитатели камеры начинают собираться на выход. Кто слезает со спального места, кто спешно бежит в туалет, кто одевается потеплее. Людей много, и процесс выхода длится минут десять-пятнадцать. В коридоре каждого вышедшего обыскивают: дежурка обхлопывает с ног до головы, заставляет вынуть все из карманов.
Нам приказывают выстроиться по парам, ведут по коридору, а затем – на второй этаж. Заводят в две небольшие камеры: одна глухая, без окна – для некурящих, а вторая, с зарешеченным окном – для курящих. Я захожу в ту, где не курят. Это помещение площадью метров пятнадцать, стены – не гладкие, а бугристые, словно из гигантской вулканической пемзы. Все выкрашено грязно-серой краской. Пол покрыт потрескавшимся кафелем. Очень холодно. Да, сюда нужно надевать уличную одежду…
Нас человек пятнадцать, и кое-кто, конечно же, курящий, просто не захотел стоять в сплошном дыму. Кто-то облокачивается о стену, кто-то присаживается на корточки. Кто-то ходит туда-обратно. Кто читает книгу, кто разгадывает сканворд. Все молчат. В воздухе такое напряжение, что хоть маслом режь…
Невозможно подсчитать, сколько всего обысков я прошла за все время заключения. Думаю, намного больше сотни… Сколько это было минут, сколько часов напряженного ожидания! Стоя в этой шмоновой камере. Или же в прогулочном дворике – иногда во время обыска выводили туда, особенно когда в СИЗО проводилось несколько обысков одновременно… И каждый раз это было настоящее испытание для психики. Да! Минуты обыска в большой камере были самыми стрессовыми для всех, и неважно, был ли ты персональным хозяином телефона или же нет. Если в камере находилась труба, то ею по справедливости могли воспользоваться все. Поэтому все одинаково переживали, найдут ли телефон именно в этот обыск, или же пронесет…
В тот раз был типичный, так называемый «плановый» шмон, который время от времени полагалось проводить в каждой камере. Силами самих сотрудников СИЗО.
Стандартный шмон проходил очень лайтово. Дежура просматривали пару сумок, а дальше – в течение минут сорока сидели и пили чай, как предполагали девчонки. Смотрели телевизор и курили. Ведь видеокамер в камере не было, и сотрудникам можно было делать тут что угодно. А поскольку во всех остальных местах изолятора за ними следили по видеокамерам, то получается, они могли расслабиться только в камерах заключенных. Вот такой вот парадокс…
Но так было, если перед сотрудниками не стояло задачи найти трубку. А вот если такая задача стояла, то тогда переворачивалось все, что можно. Вытряхивались все вещи, потрошились все сумки – особенно в угловых местах. И хотя заключенные достигали невероятного мастерства в деле прятания телефонов, зарядок и прочего, при должном старании сотрудники неизбежно что-нибудь да находили.
Но зачастую это был вопрос договоренности между камерой в лице старшей и людьми в форме. Пройдет ли конкретный обыск с потерями или же нет. Иногда старшей сразу предлагали: «Выдайте одну трубку, и мы уйдем. А вы сохраняете остальные – до следующего раза…» Иногда просто тупо искали до первой трубки и уходили.
Люди в форме в принципе понимали, что вообще без телефонов в тюрьме нельзя. Нельзя заключенных лишать абсолютно всех трубок! Если не будет возможности звонить, они взбесятся. У них поедет крыша. А еще – им нечего будет терять, и тогда их нельзя будет контролировать… А вот по чуть-чуть изымать телефоны – можно и нужно. Это бизнес. Факт отжатия телефона в таком плановом обыске обычно нигде не фиксировался, потому что дальше он шел на продажу в какие-нибудь соседние камеры.
Вернувшись в камеру после быстрого лайтового шмона, мы заставали относительно небольшой беспорядок, но главное – улыбающуюся старшую. Да, если старшая была веселой, то все выдыхали с облегчением. Значит, все прошло хорошо. Все трубки на месте! Девчонки быстренько убирались, и все возвращалось на круги своя.
Но если мы застревали в шмоновой камере часа на полтора-два, то было очевидно, что обыск идет не «по верхам». И все серьезно. И действительно, уже на подходе к камере мы видели валяющиеся на «продоле» коробки, веревки, контейнеры, журналы, вязаные пледы – все это при жестких обысках безжалостно изымалось под грифом «запретов». А заходя в камеру, мы обнаруживали раскуроченные сумки и спальные места. И главное – горестное лицо старшей. И все было понятно без слов. Тут же всех облетали новости об «ушедших» трубках. И траурная атмосфера воцарялась очень надолго…
Когда уходила та или иная трубка, это меняло многое. Это означало, что у каждого человека в камере будет меньше времени на телефонные разговоры, что давать звонить будут реже… А если уходило несколько трубок, то положение становилось и вовсе печальным…
Но по несколько трубок одновременно отшманывалось, как правило, лишь при фсиновских обысках. Именно эти обыски были настоящим кошмаром – не только для сидельцев, но и для сизошных сотрудников. Потому что, во-первых, изъятые трубки покидали территорию изолятора. И, во-вторых, наши сотрудники должны были лично отвечать за найденные трубки. Официально как-то за это объясняться. Писать отчеты и рапорты. И подчас получать взыскания.
Фсиновские обыски проводила специальная бригада сотрудников ФСИНа. Эдакие молодцы-архаровцы. В какой-то особой форме. Иногда со своими собаками. Все здоровые, сосредоточенные, с внимательными строгими лицами. С повадками кадровых военных. Прямо «солдаты рейха» в чистом виде. Они разительно отличались от наших местных дежуров, расхлябанных и недалеких. Один из таких архаровцев увидел как-то мои зашнурованные кроссовки и нехило так на меня наехал: «Почему шнурки? Откуда шнурки? Не положено! А ну снять!» Что? Я хожу в этих кроссовках уже невесть сколько времени, и ни один наш дежур не обратил на них внимания! Даже не почесался! А тут такой наезд… Я стою, глаза в пол, дрожащим голоском оправдываюсь, с интонацией «не ругайтесь, дяденька»:
– Э-э-э… Я не знаю… Мне так передали в передаче. Я не виновата…
Фсиновцы приезжали толпой человек в десять, с кучей больших металлических кейсов. В них находились различные приборы для обыска – их-то мы и боялись больше всего. Эти приборы могли найти все и везде…
Такие обыски начинались с того, что фсиновцы вваливалась в камеру всей толпой, быстро рассредоточивались по углам и внимательно за всеми следили. Чтобы никто ничего не успел спрятать. Так мы и собирались на выход: одевались, бежали в туалет – под стальными пристальными взглядами.
У выхода каждый подвергался тщательнейшему личному досмотру. Это вам не небрежное ощупывание или вялое сканирование «ракеткой» в исполнении сизошных дежуров. Тут все было по-гестаповски дотошно. Нужно было встать лицом к стене, широко расставить ноги, руки – на стену. Женщина-фсиновка тщательно прощупывала каждую складочку одежды, каждый шовчик. И сканировала тело каким-то суперприбором, который громко пищал у каждой пуговички или молнии. Этот досмотр на выходе мог длиться минут сорок – никто никуда не спешил. Какое настроение – такой и мрачно-похоронный темп. А в камере в качестве понятого оставалась та дежурная, что была указана на тот день в журнале. Никаких тебе старших, никаких поблажек…
Фсиновские обыски обычно проходили раз в несколько месяцев. И если бригада набрасывалась на СИЗО, то это означало, что они будут шуровать тут несколько дней подряд. И будет обыскиваться какой-нибудь один этаж. А вот какой именно этаж, и какие камеры – вопрос. Говорили, что камеры им указывают сами сотрудники изолятора. Те, камеры, которые провинились к примеру. Те, которые нужно наказать, проучить. Но это были лишь догадки…
Насколько я поняла, ФСИН сформировал для обысков специальный «летучий» отряд. Члены которого совершали набеги то на одно СИЗО, то на другое – и так по кругу. То есть на обыски приезжали фактически одни и те же люди, которые волей-неволей превращались в «старых знакомых». Одного из этих фсиновцев наши девчонки особенно отличали. По имени Давид. Он работал в системе уже много лет. И о нем постоянно курсировали слухи: то его на чем-то поймали, то уволили, то отправили на зону строгого режима. В общем, чувак постоянно ввязывался в истории.
Очень высокий, с великолепной мощной фигурой, статный. С выразительным, красивым какой-то крайне отталкивающей красотой, лицом. Так должен выглядеть типичный киношный антагонист. Я почему его так запомнила: однажды этот Давид появился у нас на «шестерке» в качестве… дежура! Выходим мы как-то на прогулку, а тут – Давид. Ничего себе, думаю! Почему он тут? Зачем? Он ведет нас по коридорам, подводит к одному из прогулочных двориков, открывает дверь. Я смотрю прямо перед собой и пересекаюсь взглядом с его большими темно-голубыми глазами – и получается, видимо, слишком пристально. Он вдруг грозно рявкает: «Чего уставилась!» Ох, от неожиданности я аж подскочила. Быстро опускаю глаза, и на обратном пути смотрю только под ноги.
Через пару дней Давид исчез, словно бы его и не было. Что произошло? Думаю, что его закинули к женщинам за какую-то очередную провинность. И то, что наказание длилось всего несколько дней, говорило о его непотопляемости…
Обычно информация о набеге фсиновцев становилась известной сидельцам еще до начала шмона. Такие вести распространялись по изолятору моментально. По телефонам или по другим каналам связи. Люди старались к этим обыскам подготовиться. Припрятать телефоны как можно дальше и глубже…
В других СИЗО – мужских и «черных» – дежура сами предупреждали о фсиновских шмонах. Более того, пацаны собирали все свои трубки и отдавали их на «передержку» сотрудникам. А после ухода фсиновцев пакет, набитый гаджетами, в целости и сохранности возвращался в камеру. Настоящий перворазрядный сервис!
Нам, естественно, такое и не снилось. В лучшем случае дежурка могла лишь предупредить старшую о грядущем обыске. Если, конечно, отношения старшей с людьми в погонах были налаженными. Моя первая старшая, Лемехова, как раз-таки сумела выстроить такие особые отношения.
Высокая, черноволосая, 32-летняя Лемехова выглядела гораздо взрослее своих лет. Вернее, солиднее. Она держалась очень спокойно и уверенно. Эдакая бывалая, прошедшая огонь и воду атаманша из «Бременских музыкантов». Она мало вмешивалась в мелкие бытовые конфликты внутри камеры, отсыпаясь целыми днями после ночных телефонных бдений. Но очень твердо держала внешнюю оборону.
Именно при ней в камере изобиловали телефоны. Именно ее предупреждали об обысках. Помню, подозвали ее как-то к корме, она с кем-то поговорила, а потом вальяжно, буднично так оповещает камеру: «Девочки, сейчас будет обыск… Спрячьте все эмки и мойки». Что такое «мойка» – я уже знала. Но второе? Спрашиваю соседку:
– А что такое «эмка»?
– Да это малява! – смеется та…
То, что Лемехова по сути была все же еще совсем девчонкой, чувствовалось, когда она устраивала в камере общие игры. Она очень любила так вот повеселиться. Обычно уже после ужина внезапно приказывала: «Играем в фанты!» Или в «испорченный телефон». Или в «Угадай, кто ты?» В общем, в любые игры, где требовалось более десяти участников. Тут же набиралась толпа желающих. Принять участие в игре мог каждый. Все это дело очень любили – половина камеры играла, а вторая половина собиралась вокруг в качестве зрителей. Это и правда было очень увлекательно – часа на два-три люди совершенно забывали, что они в тюрьме. Исполняли самые причудливые фанты: «залезть на тумбочку и пропеть петухом», «сказать такие-то слова сотруднику во время вечерней проверки, какую-нибудь полную нелепость», «нарядиться в такую-то одежду и так выйти на проверку» и так далее. Пели песни, ломали головы над ребусами и загадками. Все от души хохотали: и участники, и зрители…
Но очень скоро я услышала, что Лемехова вот-вот отправится на этап. Оказывается, у нее уже имелся приговор – восемь лет за участие в банде «черных риелторов». И она ждала «апелляшку». На этом слушании ей не скосили ни дня и буквально через день – «заказали» на этап.
…Поздняя осень 2016 года. Мы все выстроились тесным кружком на «пятачке» вокруг Лемеховой. Она в короткой кожаной куртке и выглядит непривычно взволнованной. В руках – небольшая сумка, на которой пришита бирка из белой ткани. На бирке черными нитками вышиты ФИО, год рождения, дата начала срока и дата окончания срока. Лемехова говорит прощальную речь, голос ее дрожит, в глазах слезы. Сейчас эта «атаманша» такая беззащитная! И от этого у меня тоже комок подкатывает к горлу.
Лемехова говорит всем спасибо, желает «скорейшего освобождения» и другие полагающиеся в таком случае слова. Но самое главное – называет свою преемницу. Называет нашей следующей старшей – Ракият. И просит поддержать ее решение…
Ракият очень сильно отличается от Лемеховой. Ей под пятьдесят, она из Дагестана. Но маленькая, худенькая, поэтому выглядит гораздо моложе своего возраста. Арестована пять месяцев назад – по 172-й, банковской статье, и 210-й. А по сути – за то, что являлась гендиректором ООО, замешанном в каком-то многомиллионном мошенничестве.
У нее два высших образования, и более умной и уравновешенной женщины мне в тюрьме не встречалось. Я ни разу не видела, чтобы Ракият вышла из себя, показала свои истинные эмоции. Она всегда пребывала над ситуацией, «над схваткой». Никогда не выходила из роли мудрой педагогини-наставницы. Именно Ракият все время успокаивала сумасшедшую Краснюк, когда та начинала на меня кидаться или еще как-то буянить. Отвлекала ее разговорами-уговорами, давала всяческие вкусняшки. Лишь бы в камере были тишина и порядок. Лишь бы в камеру не совали свой нос сотрудники… «Так вот почему она себя так вела! – соображаю я. – Видимо, она уже тогда готовилась стать старшей!»
Но знала ли Ракият, во что ввязывается?..
Почти сразу же после отъезда Лемеховой на нас посыпались «телефонные трагедии». Мало того, что Лемехова забрала из камеры два своих собственных телефона: смартфон и фонарик – на следующий день проходит плановый обыск, и наши собственные сотрудники забирают два других телефона. На следующем обыске – еще один. Начались перешептывания, что Лемехова перед этапом нас сдала. То есть рассказала, в каких местах у кого что спрятано. Вроде как она была сексотом – работала на сотрудников. И собиралась работать на них и дальше – вернее, уже на следующих сотрудников. Иначе как бы она осмелилась забрать на этап свои телефоны?..
Я как раз только-только услышала о таком явлении как тюремный сексот и еще находилась под впечатлением. Дело в том, что здесь мне рассказали, что моя бывшая сокамерница Тамара Репина, оказывается, очень хорошо знакома всем местным старосидам, и у нее на общем корпусе сложилась определенная репутация. Меня просветили, что Тамара была сексотом, «ментовской стукачкой», то есть работала на сизошных оперативников. Сообщала им, что происходит в камерах, втиралась в доверие к новичкам – если бывали такие задания, давала наводки на телефоны. И ей за это платили – официально переводили деньги на личный сизошный счет. Именно из-за этого ее переводили из камеры в камеру, и в итоге спрятали на спецблоке, под круглосуточное наблюдение. Так как по всему периметру у нее набралось слишком много врагов, и попади она снова в любую большую камеру, то ее там разорвали бы на части!
Услышав эту историю, я прибалдела. Ничего себе! Долго переваривала, вспоминая, крутя в голове Тамарины слова, взгляды, действия. Эта версия вроде бы многое объясняла в ее поведении. Да, Тамара хвасталась, что некая «подруга» ежемесячно кидает ей на счет по десять тысяч рублей. Да, она настойчиво предлагала передать что-то моим друзьям или родственникам через ее «маму», когда ходила «звонить». Да и не только мне она предлагала эту «братскую» помощь. Я искренне полагала, что Тамара делает это по доброте души. Но как было на самом деле, я не знаю…
И все это действительно оправдывало ее параноидальный страх перед большими камерами. И тот факт, что ее – столько времени прожившую на общем корпусе – вдруг засунули на спецы. Что случалось не с каждым…
Если это было правдой, – за что я не ручаюсь, так как «свечку-то не держала» – то в принципе допускаю, что Тамара вступила на этот путь вовсе не по злому умыслу. Скорее всего, все началось с какой-то ерунды. Допустим, ее прижали местные опера из-за мелкого косяка. Стали стращать всякими ужасными последствиями. И она согласилась сначала на одно, потом на другое. И вот дорога назад уже отрезана…
К тому же я сама успела столкнуться с тем, как могут прессовать заключенных оперативные сотрудники СИЗО, вынуждая делать то, что им нужно. Нет, они не бьют, не истязают… Но женщинам очень часто хватает лишь словесных запугиваний – особенно свежеарестованным, тем, кто в системе впервые…
Как-то раз меня – в череде остальных – пригласил на личную беседу наш «любимый» оперативник Артем. Я оказываюсь с ним нос к носу в глухом крошечном помещении – в три квадратных метра, не более. Посередине втиснут стол. За ним, на стуле сидит Артем. Миловидный парень лет тридцати, голубоглазый и блондинистый, очень похожий в своей форме на члена зондеркоманды. На второй стул, напротив, присаживаюсь я.
В руках Артема – папка с моим личным делом. Он очень вежливо просит рассказать про мое уголовное дело, про предъявленное обвинение. Причем из его слов я понимаю, что он основательно прогуглил мою историю, изучив всю соответствующую прессу: «Да, да, слышал – свидетель Олег Тактаров из Голливуда… Да, так вы вину не признали? Да, ваш адвокат защищает и Дадаева…» Дальше Артем спрашивает, не нужна ли помощь в моем деле?
– Спасибо огромное, мы справляемся…
– Ясно… Как вам живется в камере? Все ли хорошо? Как сокамерники?
– Да, все хорошо, спасибо большое. Люди вокруг очень хорошие…
– Все ли ведут себя нормально? Нет кого-то, кого не должно быть в этой камере? Кого следует перевести в другое место? Как вы считаете?
– Хм… Вы знаете, даже если кто-то поначалу совершает промахи, попав в эту камеру, в итоге все выравниваются. Так как ко всем очень добры и новичков поддерживают…
В общем, сижу и излучаю доброжелательность и позитив. И Артем как-то сразу скучнеет. Понимает, что каши со мной не сваришь, и резко заканчивает разговор, прося позвать следующего…
Я поняла, что это был один вариантов первоначальной «вербовки», которую по должности своей волей-неволей должен проводить каждый сизошный оперативник, ведя личные беседы с заключенными и выцеживая тех, кто мог бы ему пригодиться. Представляю, как легко мог бы подобный разговор свернуть совсем в другое русло. «Не нужна ли помощь по делу?» – «Нужна…» – «Мы поможем, но на определенных условиях…» Или: «Как считаете, кого нужно вывести из камеры?» – «Иванову…» – «Ах Иванову? А за что? А что она сделала? Пиши заявление об этом. Нет. Не отпирайся, ты уже назвала ее фамилию – под запись видеорегистратора…» И так далее и тому подобное. Если перед тобой человек в форме, если он начинает говорить с тобой очень доброжелательно, мягко – одно это может здорово ошеломить! Сбить с толку. И ты при этом легко можешь сболтнуть лишнее. А если сболтнешь, то все – увязнешь по уши!..
Рычагов давления на заключенных в СИЗО было не так чтобы много, но все они были действенными, так как здешним женщинам хватало даже движения офицерских бровей, чтобы испугаться за свое зыбкое положение.
Во-первых, могли поместить в карцер. Формально только до пятнадцати суток. А на деле после пятнадцати суток через день могли дать еще пятнадцать, потом еще пятнадцать и так до бесконечности. Взять ту же Риану! По рассказам тех, кто побывал в карцере, это было жутковатым местом. Крошечная камера без окон. Спальное место убирается на весь день, и ты можешь сидеть только на откидном сиденье. Тебе не приносят почту, передачи, продукты из магазина. Тебя лишают твоей личной одежды и выдают бесформенный тоненький комбинезон. Запрещены кремы, витамины и прочие необходимейшие вещи. Мало места, света и воздуха, так что толком не почитаешь, не подвигаешься… Летом очень душно, зимой и осенью – убийственный холод. И представьте, что такая нездоровая байда тянется месяцами…
Весьма существенной угрозой был перевод в другую камеру. Этого не желал ни один заключенный. Ни за что! Человек в своей первой камере приспосабливался к порядкам, к людям, заводил «семью». Со временем получал хорошее спальное место, обрастал барахлом. И мысль о переезде в следующую камеру, где все нужно было начинать сначала, пугала каждого до чертиков. Я много раз слышала от тех, кого все же переводили, как они стремятся вернуться обратно. Пишут заявления, просят вызвать к начальнику. Я видела, как людей выводили из камеры, а они отказывались это делать, кричали, плакали, цеплялись за шконки. И их выволакивали волоком… Да я и сама лично, когда мне внезапно сообщили о переводе, тоже очень сильно испугалась и была готова закатить истерику. Хотя жизнь в 120-й камере мне очень и очень не нравилась. Но вот что делает привычка! Поэтому сотрудники при необходимости часто грозились этими переводами…
Помимо всего этого в личное дело мог быть внесен рапорт о нарушении, могла быть поставлена полоса: «синяя» – для суицидников, «красная» – за склонность к побегу, «розовая» – за лесбиянство и так далее.
А если человека этапировали в колонию, то личное дело со всеми этими полосками и нарушениями ехало вместе с ним. И если нарушений оказывалось несколько, если у него были полосы, то человеку могли отказать в УДО – условно-досрочном освобождении. А УДО для заключенных было чуть не святым понятием. Каждый, получивший срок, тут же высчитывал, сколько ему остается сидеть с учетом УДО: половину, одну треть, три четверти от общего срока…
Являлась ли на самом деле Тамара сексотом или нет, я не знаю, но если и так – выходит, не одна она этим занималась. А вообще, многие заключенные в той или иной степени были вынуждены вступать в своеобразные коллаборации с сотрудниками. Те же старшие по камерам – чтоб разруливать текущие вопросы. Или те, кто хотел иметь телефоны. Или наркотики… Особенно не гнушались данными «опасными связями» бывалые рецидивистки или же прошедшие через колонию. Такие прожженные дамы действительно были способны на все, и я это видела своими глазами…
Пока Лемехова была старшей, нашу камеру практически не трогали. Телефоны «уходили» только на редких фсиновских обысках. «Свои» же нас «чудом» обходили. Но после отъезда Лемеховой «оберег» был снят. И мы это сразу же почувствовали. Трубки раз за разом начали находить и забирать на всех последующих обысках. Телефонное оснащение нашей камеры стало катастрофически падать.
Ракият, несмотря на все свои изумительные качества, не смогла достигнуть «волшебных» договоренностей с нашими сотрудниками. Почему – не знаю. Возможно, она просто была другой. «Не одной с ними крови». Но, возможно, в СИЗО просто-напросто изменилась ситуация. Сменилось руководство, и стали завинчиваться гайки…
И теперь нам приходилось полагаться только на собственную смекалку и удачу. Прятать телефоны еще лучше, еще тщательнее.
Я с самого начала ломала голову: где же тут, в тюремной камере, можно спрятать телефоны? Это же практически нереально! И для меня это так и осталось тайной за семью печатями, за исключением пары случаев. Своими глазами я этой процедуры никогда не видела. Знаю лишь по рассказам, что телефоны прятались в сыпучих продуктах: в коробках или мешках с какой-нибудь крупой, макаронами, хлопьями. В стиральном порошке. В толстых книжках. В матрацах или подушках. На дне мусорного бака…
Поначалу телефоны и все причиндалы к нему заворачивались в фольгу от шоколадок. Это вроде бы спасало от металлоискателя. Спасало ли на самом деле – непонятно, но однажды в камере устроили настоящий сбор. Всех тех, кому Ракият доверяла, она попросила принести ей такую фольгу. Я тоже распотрошила все свои шоколадки и сдала фольгу на общее дело.
А потом я узнала, что телефоны стали заворачивать в… пластиковые пакетики от «Почты России». Да, как ни странно, но именно эта упаковка вроде бы действительно защищала от сканирования. Эти пакеты попадали в камеру тоже полулегально – от адвокатов. Так как письма приходили в обыкновенных бумажных конвертах, а если присылалась такая пластиковая бандеролька, то упаковку, как правило, не отдавали. Но мне однажды случайно все же передали такой пакет, там были большие сканворды. Пакет был большой, формата А4. Такой, конечно же, не годился для прятания маленьких предметов. Но глядя на него, меня не раз спрашивали, нет ли у меня случайно меньших размеров?..
По-моему, и эти почтовые пакеты не очень-то работали. Потому что почти всякий фсиновский обыск заканчивался потерей хотя бы одной трубки. Да и наши сотрудники не отставали – беспощадно забирали все, что умудрялись найти. И с конца 2017 года трубок в камере оставалось раз-два и обчелся. А новых почти не поступало. Говорили, что новый начальник СИЗО задумал перекрасить наше заведение в «красное», то есть полностью избавиться от нелегальщины. Поэтому были перекрыты все каналы, по которым мог пополняться запас телефонов.
Так, в начале 2018 года с «шестерки» вывезли почти всех пацанов – неизменных поставщиков телефонов. К тому же и сами сотрудники совершенно перестали «сотрудничать». Практически перестали торговать трубками.
Так что мобильников во всем СИЗО становилось все меньше и меньше. А начальственная цель, видимо, была свести их число к нулю. И это превратилось в настоящую агонию, размазанную во времени, финал которой случился как раз в момент моего освобождения – в сентябре 2018 года…
Вскоре после утренней проверки в камере начиналась ежедневная уборка. Эта задача падала на двух текущих дежурных. Те же, кто сидел больше года – старики – не дежурили. А остальные назначались по списку. Дежурные должны были подмести и протереть полы, отдраить кухню и туалеты…
Когда подметались полы, всегда поражало – какая же гора пыли и мелкого мусора собирается здесь ежедневно. Откуда столько? Ведь все стараются соблюдать чистоту! Особенно много было волос. Еще бы – в камере сорок женщин, и от каждой сыпятся волосы. Девчонки даже шутили, что надо бы набивать этими волосами подушки – зачем, мол, понапрасну выбрасывать! Но, когда в душевой волосами забивался водосток, и нас начинало заливать, становилось уже не до шуток. Дежурные чистили все сливные отверстия по несколько раз в день, но засоры случались постоянно. И когда душем становилось совсем невозможно пользоваться, приходилось вызывать хозника-сантехника…
Но вообще «рабочий день» дежурных начинался уже в шесть утра. Сразу же после того, как включался общий свет, и дверь в камере открывалась, нужно было вынести в коридор бак с мусором.
Целые сутки этот бак стоял рядом с туалетами и накапливал в себе мусор. Бак представлял из себя огромную пластиковую бочку, размером в половину человеческого роста. И она неизменно заполнялась: коробками, бумажками, волосами, тряпками, остатками еды, очистками, контейнерами… Оставалось только удивляться, откуда этот мусор вообще брался – да еще в таких количествах? Причем ежедневно!
Дежурные с грохотом выволакивали бак из камеры. Дальше им занимались уже хозники: отвозили баки на тележках, опорожняли и затем привозили обратно к дверям камеры. Перед утренней проверкой дежурные заволакивали пустой бак обратно.
Однажды наши дежурные выходят за баком – а его нет… Коридор пуст. Бак пропал!
– А где наш бак? – спрашивают у сотрудника.
– Понятия не имею! – ему вообще все равно, что мусорного бака нет. Это не его проблема.
Но что делать людям в камере? Куда весь день складывать мусор, который непрерывно все извергается и извергается, словно из какого-то волшебного горшочка?
Приспособили какую-то маленькую жалкую коробку. Но она совершенно не спасала.
А спасла нас Зарубина.
Нас с ней как раз повели в тот день на терминал. И повел дежур Артурчик. Возвращаемся в камеру. И вдруг Зарубина видит, что дверь в соседней 106-й камере распахнута.
– А что там случилось? Куда всех вывели? – спрашивает Зарубина.
– Там будет ремонт.
– Ремонт?.. А можно забрать их мусорный бак? – заныла она умоляющим голосом. – Там же все равно все вынесут перед ремонтом! А у нас бак пропал! Нам мусор некуда складывать! Артур, ну пожалуйста? Можно?
– Ладно, ладно! Только быстро!
Ну Зарубина, ну молодец! Юркнула в пустую камеру, выходит уже с баком. Идем дальше. Ирка старается не греметь, тащит эту громадину на весу. Идет, такая довольная. В тот день для нас она стала просто героем!..
По субботам в камере проводилась более тщательная уборка – «генералка». В ней участвовали человек шесть-семь. Из тех, кто сидит менее полугода. Распределением работ занималась «старшая по чистоте». Намывались до скрипа полы, стены, окна, полки, двери, стирались все шторы и тряпки… Все это занимало часов пять, и на время уборки туалет закрывался. И все безропотно ждали его открытия… В тюрьме неизменно все приобретали навык терпеть. Терпели и тут – ради чистоты…
Примерно раз в месяц необходимо было сделать полную уборку своего спального места. Никто вроде бы насильно делать это не заставлял. Но если ты вдруг забывал или ленился убираться, тебе напоминали об этом. Вежливо так. Так что хочешь не хочешь – приходилось браться за таз, тряпки и губки. Нужно было вытащить все свои сумки и баулы, протереть их влажной тряпкой. Свернуть матрац и промыть железные прутья нар. Вымыть пол – под нарами и вокруг, по периметру. Некоторые особо ретивые мыли при этом и стены, и подоконники, и окна. А некоторые чистили свое спальное место вообще каждую неделю.
Получалось, что несмотря на всю скученность, в этом помещении было гораздо чище, чем у иных дома. Я так и писала своим родным и друзьям в письмах: мол, не волнуйтесь за чистоту вокруг меня – все вокруг драится и чистится с утра до ночи!..
Я с самого начала объявила Яне, что буду «продавать» свои дежурства. Но вот проблема – у меня пока не было сигарет. Заказ из терминала доставят неизвестно когда, а дежурство наступало в ближайшие дни… И типа что же мне делать? Яна сказала, что это вовсе не проблема. И вот ко мне подходит девушка лет тридцати, темненькая, с колючими глазами, и говорит:
– Ты продаешь дежурство?
– Да, но у меня нет сигарет…
– А что есть? Мне нужно собираться на этап, и я возьму «мыльно-рыльные»…
«Мыльно-рыльными» назывались всяческие предметы для личной гигиены: шампуни, мыло, зубные пасты и прочее. И мы с этой девушкой – а звали ее Тося Скородумова – договорились о «цене»: шампунь и бальзам для волос. У меня как раз были нераспечатанные флаконы. Так Тося отдежурила за меня несколько раз, а потом уже возникли другие желающие…
Вообще Тося «зарабатывала» себе на этап всеми возможными средствами. Она, как и большинство обитателей камеры, не «грелась». То есть не получала передач и не имела денег на счету. И поэтому ей приходилось крутиться как белка в колесе, чтобы иметь элементарные предметы гигиены: туалетную бумагу, мыло и так далее. Она нанималась к людям со стиркой, бралась за все возможные дежурства, перешивала всякие вещи… Лишь бы хоть немного подзаработать. Поначалу я отнеслась к ней очень сочувственно. Но затем ощутила с ее стороны волну какой-то адской враждебности. Она вдруг перестала со мной разговаривать и даже смотреть на меня… Я сначала переживала, как обычно, ища в себе вымышленные прегрешения. Я что-то сделала не так! Я виновата!.. Но потом мне объяснили, что Тося такая со всеми – очень неровная и вспыльчивая. И чем ближе надвигался ее этап, тем она становилась невыносимей.
Она вздрагивала от каждого стука кормы: «Кто это? Спецчасть?» «Спецчастью» называли сотрудницу, которая ежедневно приносила в камеру различные официальные бумаги для заключенных. От органов следствия, из судов, ответы на всякие ходатайства, жалобы. «Спецчасть» всегда означала, что принесли что-то неприятное. Это вам не письма из дома! В том числе именно «спецчасть» приносила «законку» – бумагу о вступлении приговора в законную силу. И вот после этой бумажки заключенный должен был бежать собирать сумки, так как выдернуть его в дорогу могли уже в любой момент. В общем, не испытывать волнения в такой ситуации при слове «спецчасть» мог только кто-то со слоновьими нервами. И это явно была не Тося.
Эта девушка была яркой иллюстрацией того, как сильно человек может бояться и мандражировать перед этапом. Как это ожидание неизвестной и тяжелой дороги поедает человека заживо…
Меня часто спрашивают: «Что было самым страшным в тюрьме?» Так вот, самым страшным было экзистенциальное знание об этапе.
Тяжелая рутина сизошной жизни быстро усваивалась. Человек привыкал и к сидению в тесноте, и к обыскам, и даже к тяжеленным выездам в суды. Грубо говоря, жизнь за решеткой содержала не более ста единиц информации, и ты достаточно быстро их выучивал. А когда выучивал, то ничего уже не удивляло и не трогало, и один день становился похожим на другой. Но в этой однообразной жуткой беспросветности все же было свое не менее жуткое развитие. Как правило, все шло к этапу. И каждый очень быстро усваивал, что такое этап и «с чем его едят».
Ожидание этапа и отправку туда смело можно сравнить с ожиданием смертной казни и ее исполнением. По эмоциям, уверена, это очень близко. В нашей стране – мораторий на смертную казнь. И ее не применяют к женщинам. Но этап по инфернальности и реальной убийственности очень близок к электрическому стулу.
С самого начала ты волей-неволей начинал слышать рассказы про колонии, про этапирование, а потом – особенно если содержался в большой камере, где сорок с лишним человек – ты практически еженедельно кого-то провожал в дорогу. И мог наблюдать и буквально соучаствовать в процессе сборов на этап.
Наблюдать и слушать… Ты слушаешь описание того, какой реальной пыткой является сам процесс этапирования, который может длиться месяцами. Человека перевозят из одного регионального СИЗО в другое, там держат неделями и месяцами – в самых суровых условиях. Ты понимаешь, как мало с 1937 года изменились «столыпинские» вагоны, где по 12–14 человек набивают в купе, и держат в них, совсем не выпуская… Мало того, что ты читаешь об этом в книгах о «сталинских ГУЛАГах», ты ежедневно сталкиваешься с женщинами-транзитницами, которые только вчера лежали в этих самых вагонах. Именно лежали, как чемоданы, еле втиснутые на багажные полки, не имея возможности ни встать, ни сесть, ни выйти в туалет. О том, что в туалет нужно ходить в заранее приготовленный мусорный пакет или в ведерко из-под майонеза, ты сначала слушаешь ошарашено. Но когда это повторяет второй, третий, десятый – уже с тупым равнодушием… И когда ты смотришь в глаза этих женщин, переживших «столыпин», понимаешь, что они побывали по ту сторону ада – не меньше…
Тося сидела по 105-й статье. Но не за реальное убийство, а за «угрозу убийством» бывшему любовнику, оказавшемуся к ее несчастью сотрудником полиции. Который решил ее проучить и посадить. И дали ей восемь лет. За смс-ку с угрозами. Да, наш закон вполне позволял приравнять это к неоконченному убийству. Тося так сильно нервничала и переживала, что у нее на фоне стресса выпали почти все зубы. И доброжелательности ей это, конечно, не добавило…
Когда Тося со мной еще разговаривала, она спросила, верующая ли я. И подарила мне деревянный крестик на шелковой нитке. Я с благодарностью взяла – почему бы и нет? Но прошло несколько дней и вся моя шея под этой ниткой вдруг покрылась красными пятнами, которые нестерпимо чесались и горели. И никакая мазь не помогала. Увидев мой алый «ошейник», соседки посоветовали поскорее снять этот крест и убрать от греха подальше. И дали протереть пятна «святой водой», принесенной из тюремного храма. И пятна на моей шее – о чудо – прошли! Скорее всего, дело было в аллергической реакции на эту нитку. Но мои православные дамы были убеждены, что это были козни «колдуньи» Тоси, наведшей на меня порчу через эту нитку. Они рассказали мне шепотом, что Тосю не раз ловили за обрядами «вуду» и всякой другой черной магией.
Надо сказать, что вера в трансцендентальное в тюрьме присутствовала в гиперконцентрированном виде. Причем настоящая, искренняя такая вера. Начиная от православной веры и заканчивая учениями Таро. И, живя в этой полумистической атмосфере, ты ею неизбежно проникался… Поэтому на тот момент я довольно-таки серьезно отнеслась к этой истории с ниткой и решила держаться от Тоси как можно дальше. А когда ее наконец забрали на этап – выдохнула с облегчением…
Раз в неделю «старшая по чистоте» объявляла на всю камеру: «Девочки, постельное!» Это значило, что нужно было собрать все свое постельное белье: две простыни, наволочку, два полотенца – и сдать под роспись. В назначенный час женщины по очереди раскидывали белье по разным кучам на полу, потом оно завязывалось в баулы и дожидалось отправки. И часть дня все сидели на голых матрацах. За бельем приходила специальная сотрудница с двумя помощницами-хозками. Тогда баулы снова развязывались, и белье по несколько штук просовывалось в корму. А по другую сторону кормы – хозки белье принимали и подсчитывали. Сколько грязных простыней, наволочек, полотенец забиралось, столько стиранных и выдавалось.
Но каким-то образом в камере постоянно скапливались и лишние полотенца, и простыни, и наволочки. Во-первых, кто-то успевал покупать новое белье в сизошном магазине, оно там время от времени появлялось. Во-вторых, если сильно захотеть, можно было взять разрешение на домашнее белье – и получить его через передачу. В этих случаях хозовское белье тоже никто не забирал обратно. Также когда женщины внезапно уходили домой прямо из зала суда, про их вещи – включая белье, матрац и прочее – никто из сотрудников не вспоминал. Таким образом в камере заводилось не только лишнее белье, но и лишние матрац с подушкой. Другое дело, что матрацы время от времени отбирались. Но хозовским бельем никто не интересовался. Сколько бы простыней ни лежало на постелях – на обысках ничего не изымали. Таким образом это белье и «жило» в камере, переходя «по наследству» из рук в руки. У меня в какой-то момент накопилось аж целых шесть простыней… Так я и сдавала в стирку еженедельно шесть простыней и шесть же получала…
Кто-то свое белье не сдавал, а предпочитал стирать сам. Постиранное своими руками белье казалось и чище и пахло лучше. Еще иногда его не сдавали, потому что вместо хорошей большой простыни могли вернуть короткую и в пятнах, и тогда пришлось бы спать на таком ужасе всю неделю.
Но стирка в тюрьме, а главное – сушка постиранного – были сродни настоящей спецоперации. Дело в том, что по официальным правилам сушить вещи в камере было запрещено. Предполагалось, что для этой цели служат две небольшие двухметровые веревки, натянутые в туалетном отсеке. Что было полным абсурдом, так как там могло поместиться только штук десять единиц вещей. А за один только день в большой камере простирывалось в десять раз больше. К тому же – в туалете нон-стоп шел процесс курения, и там все время стояло облако сигаретного дыма. Постиранные вещи неизбежно пропитывались отвратительным запахом, что не нравилось даже самим курильщикам. В итоге в туалете доставалось вешать новичкам или тем, кто был наказан. А места для сушки в самой камере надо было еще заслужить…
Веревки в СИЗО были запрещены официально. Их нельзя было ни иметь, ни тем более – получать через передачи и посылки. О таком чуде как силиконовый моток бечевки для сушки белья, продающийся в каждом хозмаге, нельзя было и мечтать. И по данному вопросу в тюрьме издавна сложился негласный распорядок. Сидельцы, получая вязанные вещи: свитера, шапки, кофты – распускали их на нитки, и из этих мотков плели веревки. И самым тщательным образом их прятали: в сапоги, карманы сумок, среди упаковок с продуктами…
В камере стабильно имелось штук двадцать крепких длинных веревок, и ими пользовались те, чья очередь на стирку выпадала на данный день. Постирав свои вещи, человек вешал их на веревку, протянутую под потолком. От решетки окна – к решетке вентиляционного отверстия, находящегося на противоположной стене. Таким образом, каждый день натягивалось около десяти-пятнадцати длинных веревок, на них развешивались мокрые вещи, простыни, полотенца. Камера становилась похожей на палубу пиратского корабля с разноцветными разноразмерными парусами.
Все сотрудники, естественно, были в курсе ситуации со стиркой. Заглядывая в камеру раз по десять на дню, они видели и висящие веревки, и мокрые вещи на них. Но обычно делали вид, что ничего не замечают. Все прекрасно понимали, что такой ораве женщин сушить свои вещи, кроме как на этих веревках, больше негде. Поэтому на обысках найденные веревки отжимались только изредка. А снимать их требовали только на время утренней проверки. И в дни, когда по камерам ходило с обходом какое-нибудь приезжее начальство. Дежура при этом заглядывали в корму и предупреждали: «Ждем комиссию! Снимите веревки!» И тогда веревки и недосохшие вещи необходимо было на время спрятать и терпеливо ждать отмашки, мол, «…все, уехали, развешивайтесь…»
Как в таких условиях еще и мучиться со стиркой простыней – в голове не укладывалось! Мне с лихвой хватало возни с примерно десятью еженедельно стираемыми предметами одежды. И с постельным бельем я решила точно не заморачиваться. Хотя этот вопрос можно было бы решить иначе – попросту «продажей» стирки. За те же сигареты.
Глядя на то, как я стираю свои вещи, меня не раз спрашивали, почему я это делаю сама. Почему не нанимаю кого-нибудь? Видимо, из-за того, что я продавала дежурства, я производила впечатление состоятельной барышни, способной оплачивать любую рабсилу. Но мне почему-то даже в голову не приходило нанимать человека для стирки. У меня имелось не так много вещей, они не так уж и сильно пачкались за неделю, да и были они такими убогими, такими «тюремными», что стирать их супертщательно, еще и за плату было бы кощунством…
И только однажды я «заплатила» одной женщине за стирку своего махрового халата. Это был уютный пушистый халат огромного размера. С капюшоном, с эмблемой какого-то европейского отеля и явно оттуда… прихваченный. Прислала мне его моя вгиковская однокурсница Юлечка Ким. К моей великой радости: здесь большой махровый халат был очень кстати! Он был незаменим при любом холоде и сквозняке, которые постоянно царили во всех помещениях. Помимо того, что в него можно было кутаться днем, а ночью и утром он прекрасно шел вместо одеяла. При этом ты ничего не нарушал, так как укрываться халатом разрешалось, а одеялом или пледом – нет… Единственный минус этого халата был в его цвете: белом. Как только я его надела, Зарубина засмеялась: «О! Умка с крайнего Севера!» Но шло время, и халат медленно, но верно все серел и темнел. И в какой-то момент, услышав в очередной раз замечание: «Пора тебе, Люда, стирать свой халат!» – я не выдержала, и решила, что да, пора.
Сама я такую историю бы не осилила. Не со своими слабыми руками. В мокром виде я его даже не подняла бы. Не говоря уже о том, чтобы отжать. Дело в том, что постиранные вещи следовало выжимать практически насухо. Ведь иначе весь пол в камере покрылся бы лужами. К тому же веревки натягивались не только над полом, но и над постельными местами. И допустить там капанье с мокрых вещей никак было нельзя.
Поэтому процесс отжимания становился почти искусством, которым овладевали далеко не все. В камере было лишь несколько женщин с сильными руками, которые славились своими «прачечными способностями» и которым обычно платили за стирку те, кто не хотел стирать самостоятельно.
Но я обратилась не к ним, заслуженным прачкам 107-й, а к женщине-транзитнице по имени Дана. И вот почему.
Дане было около сорока лет, и она прибыла на «шестерку» из области. Ее привезли к нам «суды по существу», и судил ее Мособлсуд. Ее обвиняли в убийстве по пьяни. Классический случай: собралась пьяная компания, а наутро – труп. В результате всем соучастникам, а их там было двое или трое, шьется 105-я статья часть вторая, где наказание идет от 8 до 15 лет. В Москве женщинам по таким делам обычно давали сроки около восьми лет. Но Мособл дал Дане одиннадцать! То есть жестковато. Она была очень простой, но нервной женщиной. И настолько хаотичной в своих решениях и поступках, что успела жестко накосячить в этой камере. После чего «старшие» сделали ей серьезный выговор. За что точно – не знаю, но ходила Дана после этой взбучки как побитая собака и стала практически парией…
К тому же, как очень многие обвиняемые по похожему преступлению, Дана осталась без какой-либо поддержки с воли. И вот бегает она по камере – в шоке от такого жуткого приговора, без посылок и передач, без возможности заработать – и пытается выпросить у сокамерниц хоть что-то: продукты, предметы гигиены, туалетную бумагу. У меня же попросила «взаймы» сигареты…
Понимание того, что всякий, кто оказался в тюрьме, должен тщательно взвешивать не только слова и поступки, но и «добрые дела», пришло ко мне не сразу. И только с опытом. Когда в первый раз – еще в 120-й камере – мне принесли мой заказ из магазина, я разложила все свои продукты на столе. На общак. Орешки, конфеты, чай, сахар и прочее. И пригласила всех угощаться. То ли я предположила тогда, что раз я всех угощу, то и меня в дальнейшем будут справедливо ответно угощать. То ли вообще ни о чем не думала… Не знаю… Но когда мои соседки весьма рьяно набросились на угощение, и мои орешки с печеньками очень скоро закончились, я обнаружила, что дальше, увы, никто не спешит выкладывать на общак свои запасы съестного. Что в тюрьме все это работает несколько по иным законам. И со справедливостью – никак не связанным… Что ж, я сделала тогда определенные выводы.
Но дальше мне пришлось усвоить еще ряд тюремных уроков. И один из них был таким, что если у тебя что-то берут «взаймы» с обещанием это вернуть, то это не означает, что так все и будет.
Я-то полагала, что всякий взрослый человек отвечает за свои слова и обещания. Что если ты знаешь, что не сможешь что-то вернуть, то не имеешь права это брать. Но забывала при этом, что мы – в тюрьме, и здесь тебе многое неподвластно. Да, у тебя берут что-то взаймы и даже честно хотят это вернуть, но элементарно может не оказаться такой возможности… Я поняла это не сразу. Поэтому, когда поначалу ко мне кто-то подходил и спрашивал, нет ли у меня туалетной бумаги, мыла, губок, сигарет и прочего, я честно говорила, что да, есть. У меня же все это имелось! А следующий вопрос был о том, не могу ли я «одолжить» то-то и то-то… на пару дней. Ну на пару дней – могу, конечно! Опять же, я не могла соврать, глядя в глаза человеку. Причем я верила, по-настоящему верила каждому сказанному мне слову. И давала – «взаймы»… А потом – проходили дни, недели, месяцы… Я тратила свои запасы, одолженное мне не возвращали, и я сама сидела то без туалетной бумаги, то без прокладок… Сидела и кляла себя за наивность и всеверие… И говорила себе: «А чего ты хотела? Ты забыла, что вокруг большинство – преступницы? Причем настоящие?»
Поэтому с трудом, но я научилась отвечать на всякие просьбы «дать взаймы»: «Нет, я не могу…» И ведь это оказалось несложно. Человек это принимал и оставлял меня в покое…
Одолжив Дане несколько пачек сигарет и не получив их обратно в течение скольких-то месяцев, я махнула на них рукой: «Сама, дура, виновата. Забудь об этом…» Но вот одна из соседок, Надежда Вячеславовна – страшная чистюля и аккуратистка – начинает меня отчитывать за мой грязный халат. Мне становится стыдно. Действительно, я его совсем замусолила – но что же делать? Постирать такую махину мне не под силу. Он тяжелый, объемный. Я не выжму. Да он неделю будет сохнуть! И Надежда Вячеславовна советует мне попросить постирать халат эту самую Дану. Женщину крупную и крепкую. К тому же уже скурившую кучу моих сигарет. Все мои соседи были в курсе ситуации – в тюрьме же ничего не скрыть… Точно! Прекрасная идея! И Дане не надо думать о своем долге, если она вообще об этом думает. И мой грязный халат перестанет мозолить глаза моим чувствительным соседкам. Бинго!..
Так и произошел мой первый и единственный наем тюремной рабсилы – почти случайно, благодаря определенным обстоятельствам…
Практически ежедневно днем в большую камеру приходил дежур со списком людей, которых вызывали в медсанчасть. Кого-то по заявлению, кого-то на какой-нибудь плановый осмотр.
Обычно набиралось человек семь-восемь…
Я терпеть не могла ходить в медсанчасть и добровольно шла туда только по самой крайней необходимости: просить разрешение на медицинскую передачу. Да, чтобы получить элементарные витамины от родственников, ты должен был выпросить бумагу с разрешением на передачу именно этого витамина. А потом – просить снова и снова… И не всегда с успешным исходом…
С самого начала, увидев, что врачей в тюрьме как таковых нет, и любая просьба о медпомощи тут бессмысленна, я запретила себе даже думать в сторону медсанчасти. «Я не буду болеть, и точка!» Тем не менее раз в несколько месяцев меня туда вызывали против воли: то «на флюшку» – сделать флюорографию, то сдать кровь – ее брала хозка, причем через отверстие в решетке, то к гинекологу – от обследования у которого я всегда отказывалась, так как говорили, что гинекологическое зеркало там используется одно на всех. А так ли это – проверять вообще не хотелось!..
В медсанчасти ты мог застрять на несколько часов, и это было самое глупое времяпрепровождение из возможных – сиди и жди, когда тебя отведут обратно. Даже если ты с книгой. Но очень многие записывались на медку так часто, как только могли. Во-первых, попросить лекарства. Если повезет, можно было получить зеленку, йод, хлоргексидин, дешевые таблетки от кашля, спрей от насморка… Но самое главное – здесь можно было свободно пересечься с людьми из других камер и наобщаться от души… И даже если тут не было твоих подельников или знакомых, то всегда можно было передать записку – маляву. Обычно человек, приходя на медку, задавал вопрос: «Есть кто из… 108-й камеры? Из 302-й?..» И так далее. Если кто-то откликался, ему тихонечко передавалась бумажка, сложенная во много раз, со словами: «Отдай тому-то…» Малявы прятали обычно в носок или в обувь. Так, чтобы дежур, обыскивающий заключенного при всяком входе или выходе из камеры, ничего не нашел. Дежура обычно охлопывали тебя поверх карманов, а в носки и обувь не лезли.
Именно на медке я впервые увидела вблизи второходов – бывалых рецидивисток, сидящих в отдельных камерах. Как же разительно они отличались от нас, первоходов! Во-первых, внешне – все они за редким исключением, были какими-то потасканными, помятыми, поцарапанными. Независимо от возраста. Они словно выползли на свет из какой-то дыры, со страшного бодуна… Подавляющее большинство второходов, которые приходили на медку, в действительности являлись наркоманками – с опухшими исколотыми руками и ногами. И шли они сюда, чтобы выклянчить что-то вместо дури: валерианку, димедрол, пустырник. И им давали эти препараты. Чтобы хоть немного угомонить. Ведь вели себя второходы крайне вызывающе. Могли ругаться с сотрудниками, громко матерясь. Смеяться и орать на весь коридор. Развалиться на скамейке или прямо на полу – и начать дремать. В общем, по всему ощущалось, что тюрьма для них абсолютно привычна и даже комфортна… И они здесь далеко не в последний раз…
Пару раз в медсанчасти мы пересекались с мамочками. То есть женщинами-заключенными, живущими в СИЗО с маленькими детишками. При виде малышей люди всегда приходили в неописуемый восторг. Еще бы! Настоящие детишки – ты мог увидеть их живые невинные глазки, ощутить нежный младенческий запах. Как тут не вспомнить о своих детях, как тут сдержать слезы умиления!.. Кстати, это поразительно, но, независимо от возраста, большинство здешних обитательниц были матерями. Это было типично – девчонка лет двадцати, а у нее уже есть ребенок или даже двое…
Мамочек на «шестерке» любили все: и заключенные, и сотрудники, и медперсонал. С ними всячески нянчились, и им очень многое разрешалось. Для них в СИЗО выделили две камеры. Там стояли одноярусные кровати. Именно кровати, а не нары. И конечно же, настоящие детские кроватки и различные предметы обихода для детей. Рассказывали, что там имелись даже утюги, плитки, стиральные машинки – небывалые для тюрьмы вещи!
А еще мамочки могли получать в передачах любые продукты без исключения! Невиданные для остальных заключенных черешню, арбузы, дыни. Все виды колбас и солений. Все виды круп, макарон, овощей и мяса – ведь они имели официальное право готовить в камере…
В разряд мамочек женщина попадала только после родов в заключении, при решении оставить ребенка у себя. И она могла жить с ним в СИЗО до того, как ему исполнится три года.
Пока женщина была беременная, вплоть до самих родов, она содержалась в обычной общей камере. У нас в 107-й однажды была такая женщина. Вернее – девушка. Ее звали Инесса. Совсем молодая, красивая и совершенно бестолковая. Ей вменяли разбой и вымогательство – очень жесткие статьи. Но было очевидно, что эта глупышка оказалась в тюрьме только из-за парня, отца своего ребенка, который натворил делов, а Инесса – хрупкая влюбленная барышня – просто была с ним рядом. Она такой и попала в камеру – тоненькой, грациозной. Лишь спустя месяцы понявшей, что беременна. И хотя Инесса была полной бестолочью, к тому же подчас вздорной и неуправляемой, все ей всячески сочувствовали и помогали, чем могли. Самым нелепым было то, что ее отец был судьей в каком-то российском регионе. Такой вот жизненный казус – девочка из статусной «правоохранительной» семьи взбунтовалась и свернула не туда… Родители ее страшно разозлились, и она – беременная, обвиняемая – осталась безо всяческой поддержки с воли.
Девчонки в камере следили, чтобы Инесса нормально ела, добивались для нее диетического питания – с маслом и яйцами, требовали для нее витамины из медки. Давали ей одежду, подкармливали продуктами из своих запасов. Запрещали курить. Хотя частенько Инесса взбрыкивала – меняла свою «диету» на сигареты и курила втихаря в туалете за занавеской. Если она ввязывалась в конфликты, то «старшие» всегда вставали на ее сторону. Еще бы! Ведь, по сути, она единственная в этой камере занимается самым важным на свете женским делом. Вынашивает ребенка!
Так, медленно но верно, Инесса все округлялась и наливалась, словно спелое яблоко. И однажды, незадолго до родов, она получила посылку от отца – с разными гостинцами и вещичками для малыша. Видимо, родительское сердце все же не выдержало и сжалилось над горемычной…
За пару дней до родов – Инессе приказали собрать вещи, и ее перевели в одну из камер для мамочек. Вскоре мы узнали, что у нее родилась девочка. Обычно, когда женщина в СИЗО начинает рожать, то вызывается «скорая», которая отвозит ее в ближайший родильный дом. Там она рожает, пристегнутая наручниками к операционному столу, в присутствии сотрудника СИЗО. И сразу же после родов ее отвозят обратно в камеру, в каком бы состоянии она ни была. А новорожденного привозят отдельно и попозже… Это при хорошем сценарии. А бывали случаи, когда роды у женщины начинаются очень быстро. Да еще и раньше времени, то есть прямо в камере. И «скорая» не успевает приехать вовремя. Инна Сальцевич рассказывала, как она сама лично присутствовала при таких родах, прошедших прямо на полу душевой. Туда женщину оттащили, чтобы было куда стекать кровавому потоку. И роды пришлось принимать сизошной фельдшерице, а ассистировать – сокамерницам… «Крови было просто море… И запах крови стоял в душевой еще очень долго», – вспоминала Сальцевич.
А спустя пару месяцев «тюремный телеграф» донес до нас, что Инессе дали девять лет…
А вот выйти на прогулку в большой камере оказалось проблемой. В мой первый день на вопрос дежура: «Гулять идете?» – я крикнула: «Да!» И больше никто не откликнулся… Дежур изумился: «Одна? Из всей камеры? Нет! Одну не поведем!» – и захлопнул корму. Я растерялась и расстроилась, так как уже привыкла гулять ежедневно: «Почему не поведут одну? На спецах – выводили в любом количестве!» Хотела начать было спорить, но мне посоветовали смириться, мол, здесь такие вот правила.
А вокруг никто даже не обратил на это внимание. Все или спали, или лежали с книжками, или занимались еще какими-то делами. Прогулка моих новых сокамерников, видимо, вообще не интересовала. Но я решила не сдаваться. Всякий раз, когда дежур звал нас на прогулку, я откликалась, что я пойду. И пыталась сагитировать еще кого-нибудь: «Ну давай, пойдем! Там свежий воздух!» Поначалу люди реагировали вяло. Но в конце концов немного расшевелились. И где-то через неделю человек пять выразили желание пойти подышать воздухом. Пять человек из нескольких десятков – это тоже очень мало. Требовалось человек двадцать, что было совершенно нереально. Но все же, немного поартачившись, дежур повел-таки нас на улицу! И я наконец увидела, как выглядят общие прогулочные дворики изнутри.
Чтобы попасть в прогулочные дворики, нужно было пройти с четверть корпуса по коридору первого этажа к специальному уличному переходу, который напоминал узкий тоннель и отгораживался от внешнего мира высоким забором. По обеим сторонам забора высились деревья. И это были единственные деревья, которые обитатель тюрьмы мог видеть достаточно близко. Видеть, но не трогать.
Да! На протяжении двух лет семи месяцев я ни разу не дотронулась ни до единого дерева! И это были поистине невероятные ощущения, когда оказавшись на свободе, я подошла к первому увиденному дереву и обняла его за ствол, потрогала кору. Это было чудом… Я тут же вспомнила сцену из фильма «Калина красная», где главный герой – бывший заключенный – обнимает березки и ласково с ними разговаривает. И хотя я много-много раз смотрела этот фильм на воле, но никогда толком не понимала истинную подоплеку этой сцены. А теперь поняла! Поняла, что основана она на совершенно реальных впечатлениях какого-то реального бывшего сидельца…
…У самого входа в большие дворики сплошной забор сменялся решетчатым, и через решетку можно было увидеть прогулочный дворик мамочек. Временного лимита для прогулок с детьми не было, поэтому мамочки при хорошей погоде гуляли практически с утра до вечера.
Двор мамочек был точной копией типичной московской детской площадки, что в тюрьме выглядело очень странно. С цветным пластиковым напольным покрытием, яркой горкой, домиками, качелями, лавочками. Женщины с колясками спокойно болтают, малыши играют и весело смеются. Это производило немного сюрреалистичное впечатление. Словно яркую картинку из мирной жизни грубо вырезали и вклеили в эту цементную тюремную реальность.
Несколько раз мы видели тут и Инессу с дочкой, и всегда ее тепло приветствовали как свою… Все-таки мы – считай всей камерой – «вынашивали» ее младенца, и это был в каком-то смысле и наш ребенок…
А дальше заключенных заводили под большую крышу общих двориков. На плане местности это сооружение представляло бы собой огромный овал, рассеченный посередине узким коридором. По обеим сторонам коридора – десять пронумерованных дверей с глазками, ведущих в сами дворики.
Дворики были разной формы: многоугольники, квадраты, треугольники… И разных размеров – от шестиметрового до стометрового… Заключенные, конечно же, предпочитали дворики побольше и поровнее. Но тут как везло. Заводили в свободные дворики, а в большой двор в составе нескольких человек пускали и того реже: «Вас слишком мало! Вам не положено!»
Один из прогулочных двориков был для малолеток, и нас туда никогда не заводили. Несовершеннолетние обитатели «Печатников» жили в двух больших камерах на втором этаже. Они имели собственные условия содержания и свои привилегии. И одна из них – это иметь свой отдельный прогулочный дворик с разными ништяками в нем. Я сама лично не видела, но говорили, что этот двор похож на настоящую спортивную площадку, что там есть кольца для баскетбола, турники, футбольные ворота…
В конце 2016 года прогулочные дворики для больших камер поразили меня тем, насколько они были замусоренными и в буквальном смысле загаженными. Ведь за чистотой двориков на спецблоке с огромным рвением следили сами заключенные: и девчонки, и пацаны. Однажды, ближе к лету, мы во главе с Фаиной несколько дней подряд своими руками выметали из тех дворов цементную пыль, мелкий мусор и камни. А потом ежедневно поливали пол из бутылок с водой – для большей чистоты. И если замечали хоть одну бумажку, то поднимали шухер, мол, кто это тут смеет мусорить?! И мусорили там только чужаки из карцера.
А здесь – в общих двориках – повсюду валялись фантики, шелуха от семечек, коробки, пластиковые бутылки. Все стены были не только исписаны, но и заляпаны какой-то гадостью. Также воняло мочой – иные дамы здесь, немало не стесняясь, ходили по-маленькому, не желая терпеть до камеры… Первый раз при виде того, как вроде бы очень аккуратная и приятная на вид девушка вдруг пошла и «присела» в угол, я поразилась. Но потом уже не обращала на такие сцены никакого внимания.
Однако с приходом нового начальника и в этих двориках поселилась чистота. Здесь установили камеры видеонаблюдения, побелили все стены, повесили объявления о строгих санкциях за мусор. Каждый раз, выводя нас из дворика, дежур заглядывал и проверял – все ли чисто? Гулять тогда стало намного приятнее.
Я гуляла всегда, когда удавалось. Ну а остальные гуляющие все время менялись. Кому-то все же надоедало сидеть в камере, кто-то хотел покурить на свежем воздухе, а кто-то выходил поговорить с подельниками и знакомцами. Заключенные, выходя на прогулку, начинали выкрикивать номера интересующих их камер, и если эта камера гуляла, то начинался громкий разговор. Через стенку. Иногда люди пели. Пели хором, пели одни и те же песни, пели жуткими невыносимыми голосами. Какую-нибудь «Батарейку» или что-то из репертуара Гагариной: сверхжалобное и заунывное… Наверное, так выплескивались накопившиеся напряжение и усталость. И эти песнопения я до сих пор вспоминаю с содроганием…
Нагулявшись, многие начинали барабанить в железную дверь и орать во все горло: «Дежур! Домой!» Особенно, если проходило больше часа, и на улице стоял мороз. Но дежура, услышав такие крики, поступали всегда наоборот – уводили орущую камеру в самую последнюю очередь. «Нечего было кричать!»
Чтобы люди не перекрикивались и не орали, очень часто в двориках включали на полную громкость радио, причем самые разные каналы: от «Energy FM» до – о, ирония – «Милицейской волны». И приходилось слушать то, что выбирал невидимый нам ди-джей…
Очень редко дежура наблюдали за гуляющими сверху – со специальных мостков, проложенных прямо над прогулочными двориками. В такие моменты мы чувствовали себя совсем как в нацистском лагере. Все-таки человек в форме, вышагивающий над твоей головой – это очень давит… Но обычно так бывало лишь тогда, когда СИЗО посещали с инспекциями всякие важные люди, а в обычные дни дежура не заморачивались.
Огромной радостью для меня на общем корпусе стала возможность посещать спортзал. Вообще первый абонемент мне купили еще на спецблоке. Однажды во время проверки воспитательница объявила, что у меня оплачен спортзал, но «тем, кто сидит на спецблоке, ходить туда не разрешено…»
Так что мой абонемент так и оставался неиспользованным, пока я не попала в общую камеру. И здесь я вдруг вспомнила: «Я же могу ходить в спортзал!» Я поспрашивала девчонок: как вообще устроен процесс посещения спортзала? И обнаружила, что опять-таки никто кроме меня в этой камере спортзалом не интересуется. Кроме опять-таки Ирки Зарубиной.
– Ты ходишь спортзал? – обрадовалась я.
– Да, хожу. Вернее, ходила. Хотя у меня и сейчас есть недоиспользованный абонемент… Но мне все лень…
– Ясно… Ну и как там? Нормально?
– Да ничего нормального… Но ты сходи – может, тебе понравится…
Зарубина подсказала мне, что, как только придет сотрудница, отвечающая в том числе и за спортзал, мне нужно объявить ей, что у меня есть абонемент и что я хочу его использовать. Так я и сделала. Когда пришла эта сотрудница – а ее звали Ираида Андреевна – я назвала свою фамилию, рассказала про оплаченный давным-давно абонемент. И оказалось, что да – он действителен! И через пару дней я вышла на спорт.
Ираида Андреевна уточнила у меня, когда мне удобно ходить заниматься: «В восемь? В девять?» Что? Да в девять я только просыпаюсь! Говорю: «Мне чем позже, тем лучше. Но утром я точно не буду ходить!» И она стала приходить за мной примерно в одиннадцать.
Когда меня привели в спортзал в первый раз, там занималась всего одна женщина. За целый час мы с ней не проронили ни слова, но в конце, когда за нами пришли, она вдруг подмигнула и сказала: «Классно позанимались, да?» Ее звали Рита, она была очень худой и долговязой, и я с удивлением узнала, что она, оказывается – бабушка! Вот бы никогда не подумала: настолько Рита выглядела молодо и даже «пацанисто»! Мне очень нравилось, что она всегда широко улыбается и настроена на позитив. Рите уже вынесли приговор, и дали ей шесть лет за какое-то там мошенничество. И да, она улыбалась, когда рассказывала и о своем приговоре, и о том, что у нее в очередной раз отжали телефон. Примерно с год мы пересекались с ней в спортзале, пока не прошло ее безрезультатное апелляционное слушание – после чего она уехала на зону…
Помимо меня с нашего этажа в спортзал время от времени выходила только одна девчонка. Из соседней камеры. Как оказалось, это была подельница Ирки Зарубиной – Настя. Очень приятная, общительная и совсем еще молодая. Она постоянно передавала приветы Ирке, и мы обе при этом улыбались. Я прекрасно знала, что они и без моих приветов ежедневно общаются по телефону. А Настя знала, что я знала. Но дружеские приветы в тюрьме лишними не бывают.
Всякий раз, когда я шла в спортзал, мне было трудно предсказать, кого я там увижу и сколько человек там будет заниматься. Я могла оказаться в полном одиночестве. А иной раз в зал набивалось столько людей, что яблоку негде было упасть, и на маты на полу образовывалась очередь.
На входе в спортзал нужно было поздороваться со всеми, несмотря на очень громкую музыку. Вообще, заключенные здоровались со всеми, заходя в любое общее помещение в тюрьме, это считалось хорошим тоном и признаком зрелого сидельца. Дальше можно было обойти всех знакомых и уже с каждым приватно перекинуться парой слов. Чаще всего, мы делились новостями о прошедших или предстоящих обысках, у кого с какими результатами они прошли. О злополучных фсиновских рейдах – иногда меня даже специально просили «старшие» моей камеры: «Узнай, на каком этаже они шмонают…»
Я, конечно же, соглашалась с ролью разведчицы, так как понимала, что действую в общих интересах. Я одна из всей камеры ходила в спортзал, поэтому иногда даже выступала курьером, передающим всяческие сообщения, приветы и… малявы – парочку раз… Но именно пару раз, да и то, в самом начале. Мне не очень хотелось нарушать правила, поэтому я старалась по возможности не связываться с малявами. Хотя в случае со спортзалом я спокойно могла бы проносить туда десятки маляв за раз, и ничего бы не случилось.
Дело в том, что Ираида Андреевна была одной их тех редчайших сотрудниц изолятора, кто никогда не унижал ни себя, ни заключенных доскональными личными досмотрами. Она чисто символически, «на видеокамеру», охлопывала твою одежду, почти ее не касаясь, просила приоткрыть пакет или сумку, и даже не заглядывала туда. И была крайне уважаема всеми заключенными за безусловно человечное с ними обращение. Она относилась ко всем очень мягко, с большим пониманием, и с позиции «на равных», что бесконечно ценилось всеми ее подопечными. Ее любили и старались не подводить. Она стала единственным сотрудником СИЗО, о ком мы с бывшими сокамерницами по сей день вспоминаем с теплом и уважением.
Женский спортзал находился в подвале, на том же уровне, что и «сборка», и карантин. Это был отдельный отсек, довольно-таки просторный, размером с одну треть от обычного школьного спортзала, с узкими окошками под потолком. В конце 2016 года спортзал представлял собой весьма плачевное зрелище – с обшарпанными стенами, протекшим потолком, и лишь с парой покореженных едва работающих тренажеров.
Однако имелись обручи, неубиваемая штанга с кучей блинов, боксерская груша с перчатками, турник. На полу в углу лежали спортивные маты. Я обычно занимала один из матов. И так проводила весь свой час – за разными махами и скручиваниями. Но самое главное – в спортзале стоял старинный кассетник с радиоприемником. И мы сами могли выбирать радиостанции! Девчонки обычно выбирали что-то бодрое – «Like FM», «Динамит FM» – и врубали на полную громкость. И это было так классно! Занимаясь под музыку, ты мог на целый час забыть о том, где находишься. Это был фактически час свободы! К тому же нас оставляли в зале совершенно без присмотра – делай что хочешь! Поэтому многие приходили сюда реально отдохнуть от камеры: поболтать, потанцевать, просто поваляться на матах…
За все время я видела лишь одну девчонку, Мишаню, профессионально и въедливо занимавшуюся со штангой и каким-то сложным пилатесом. У нее было отличное сухощавое тело, с прорисованными мышцами, с красивыми цветными татуировками «якудза-стайл». То, как она упорно и грамотно работает с весами, потом вдумчиво растягивается, очень стимулировало не филонить, а вкалывать – раз ты пришла в спортзал. Я вслед за ней старалась выкладываться по максимуму, до седьмого пота, так что приходилось менять за час несколько футболок. А в один прекрасный день эта «суперспортсменка» вдруг пропала… Ираида Андреевна рассказала по секрету, что Мишаня ушла… домой. С апелляции. То есть ей скинули часть оставшегося срока. «Так вот почему она так усердно пахала над своей фигурой! – осенило меня. – Она готовилась к свободе!» А сидела Мишаня за мошенничество с автомобильными страховками…
Запомнилась мне тут еще одна девчонка – Клавдия. Сидевшая по «народной» 228-й статье… Она выглядела как настоящий Гаврош: в огромных шароварах ниже колен, в какой-то смешной кепке, безразмерной футболке. Лет двадцати пяти на вид, с черными взлохмаченными мальчишескими вихрами. Вот уж кто точно даже не думал заниматься тут спортом! Она валялась на матах и писала стихи на больших альбомных листах. Иногда что-то рисовала. А иногда просто спала, невзирая на громкую музыку и грохот штанги – видимо, Клавдия была из «ночных жителей». Услышав любимые песни, она вскакивала и начинала танцевать. Так, как будто ее никто не видел – сама непосредственность! Эта удивительная девчонка вела себя так, словно находилась вовсе не в тюрьме, а в каком-то андеграундном чиллаут-пространстве…
…А однажды я встретила в спортзале… Риану. Чему несказанно удивилась! Не узнать ее было невозможно – карикатурно раздутые губы, выбритые виски, татуированные пирсингованные брови… Ее из спортзала уводили, меня же только привели – и единственное, чем нам удалось перекинуться, – это «привет-привет!» Но раз она попала в спортзал, значит, решила я, она своего добилась. Вернулась-таки на общий корпус!
Через пару недель, сразу же после отбоя, я услышала Рианины громкие крики из подвальных карантинных камер. Я сразу узнала ее голос. Она вызывала свою камеру, которая находилась как раз над нами, на втором этаже. Так мы узнали, что за очередной проступок Риану закрыли на карантине. А карцер, видимо, был переполнен. В то время еще гоняли «дороги», поэтому как раз через нашу камеру Риане и спускались различные грузы. Она просидела в этой карантинной камере около недели…
Намного позже я услышала очередные новости про Риану. Про то, что ее окончательно водворили на спецблок. А закрыли ее туда по следующей причине. Оказывается, Риана сумела вовлечь в свою контрабандную деятельность сотрудника СИЗО, на чем они оба и погорели. Да так, что об этом даже написали в газетах. Я сама лично видела заметку про Риану в «Комсомолке». Там говорилось и про сотрудника, которого она соблазнила, и про то, как он проносил для нее на «шестерку» мобильные телефоны, косметику и нижнее белье. Два последних пункта – это как-то совсем непонятно. Ведь и косметику, и белье можно получить совершенно легально – через передачи или посылки… В газете написали, что в отношении «сотрудника А.» ведется проверка. И мы долго гадали, кто такой «этот А.», и знаем ли мы его лично? И, конечно, поражались изворотливой цепкости Рианы, которая больше походила на героиню американского криминального триллера, чем на обычного реального человека.
А дальше «тюремный телеграф» принес новость, что Риана получила 15 лет…
…А еще в спортзале мне вдруг встретилась Аня Каганская. Как же я была удивлена!
– Как ты тут оказалась? Тебя перевели со спецов? – спрашиваю.
– Да. На полуспецы. Я в 110-й камере…
– Молодец! Добилась-таки!
Как и меня, Аню Каганскую запрятали на спецблоке по указу следствия. Но в 115-ю камеру. С легкостатейниками. Она попала в СИЗО на месяц позже меня. И оказалось, что мы были косвенно знакомы еще с воли. Как-то Тамара принесла газету, где была заметка о том, что арестована Аня Каганская, жена знаменитого автоблогера-ютубера Эрика Давыдыча, и что ее привезли в «Печатники». А моя кинокомпания незадолго до этого делала проект, куда мы как раз пригласили Давыдыча. Уже договорились обо всем, он согласился сниматься, но в самый последний момент что-то слетело. Но тем не менее знакомство имело место. И когда я прочитала, что жена Давыдыча – человека, связанного с моей прошлой жизнью – находится теперь там же, где и я, то обалдела. «Вот так повороты судьбы!» – думаю.
Я решила, что, скорее всего, жену такой знаменитости посадят на спецблок. Поэтому, когда нас в очередной раз повели гулять вместе со 115-й, и я увидела среди них незнакомку лет сорока, в дорогом спортивном костюме, со следами пластики на лице, то решила, что это и есть супруга Давыдыча. Подошла к ней и спрашиваю:
– Ты Аня Каганская?
– Да…
– А я Люда Вебер… Мы с твоим мужем были знакомы. Он должен был сниматься в нашем фильме.
– А-а-а! – на лице Ани облегчение. – Очень приятно!
– У нас в камере есть газета со статьей про тебя и про твоего мужа. Хочешь почитать?
– Конечно!
– Тогда в следующий раз вынесу.
– Спасибо тебе большое!
На следующую прогулку я вышла с газетой, и, пока мы шли мимо карцерных камер, я передала ее Ане. Думала, что в полутьме никто не заметит. Но дежур, который нас вел, заметил. И начал орать:
– Заключенная! Что ты ей передала?
– Ничего…
– Она ничего не передавала, – говорит Аня, – вот смотрите.
Показывает руки, выворачивает карманы. В одной руке – у нее газета, но дежур даже не смотрит на эту газету. Ему даже в голову не приходит, что газета и есть та самая «контрабанда». И ему ничего не остается, как от нас отцепиться.
– Межкамерная связь запрещена! – на всякий случай рявкает он, и мы идем дальше. Аня довольно улыбается и подмигивает.
Так и началось наше общение…
Было очевидно, что Аню арестовали, чтобы оказать давление на Давыдыча. Чтобы она дала на мужа нужные показания. Для этого ее и закрыли на спецы, где нет ни просвета, ни связи. Но следствие просчиталось. У этой женщины оказался стальной характер, и она с самого начала стала вести себя как настоящий боец. Меня поражало, насколько мужественно и стоически держалась Аня на протяжении всего времени и какие трансформации она тут прошла.
Когда она только сюда попала, то на вид это была средних лет женщина – грузная, с тяжелой походкой, со вторым подбородком, и следы былой пластики ситуацию не спасали. Но Аня решила извлечь из своей неволи максимальную пользу, если ее вообще можно было тут извлечь. Она решила похудеть, и реально скинула, наверное, половину своего веса. Когда я увидела ее в спортзале – через полгода после нашего знакомства – передо мной была буквально тростиночка. Плюс Аня осветлила свои волосы и из жгучей брюнетки стала блондинкой.
– Какие кардинальные изменения! Выглядишь невероятно! – одобрила я. – Да твой Давыдыч теперь тебя не узнает!
Аня рассмеялась: «Да, его ждет много сюрпризов!» Она действительно очень изменилась. И не только фигурой. Походка стала легче, движения стали более юными, порывистыми.
Но внешность была не главным, чем тут занималась Аня. Она с самого первого дня взялась за борьбу по своему делу. Взялась штудировать наши законы. И начала сражаться за свою свободу. Конечно, у нее было несколько мощных адвокатов – они почти ежедневно приходили к ней на «следку». Но и сама она постепенно становилась докой в уголовном праве. Когда начинала сыпать статьями, положениями, решениями Верховного суда, голова шла кругом. Как это все только помещалось у нее в голове? И слушая ее, я понимала, что с таким напором Аня точно выберется отсюда.
И действительно, сначала ей удалось вырваться со спецов. Сюда, на общий корпус, где посвободнее. Где можно ходить в спортзал, затащить телефон… А потом я узнала, что она наконец-то сумела уйти на домашний арест. Через год пребывания в СИЗО. Сменить меру пресечения по такому громогласному показательному делу – это было настоящим прорывом! И когда я услышала об этом, мысленно поздравила Аню. Она вышла из этой истории фактически победителем. А когда и ей, и ее Давыдычу на приговоре дали «за отсиженное», и они ушли домой – это реально можно было засчитать за победу! Они оба сумели выгрызть свою свободу у несгибаемой системы…
…В 2017 году новое начальство решило сделать в спортзале существенный апгрейт: стены и потолки покрасили в зефирные детсадовские цвета, завезли новые тренажеры. Стало симпатично. Но тут на спортзал… подняли цену. Если раньше нужно было платить 2500 рублей за 24 часа занятия, которые можно было использовать по желанию – хочешь занимайся по часу, хочешь – по два или три часа (кто-то так и делал). То по новому прейскуранту ты платил эту сумму за десять двухчасовых занятий. Лично мне целых два часа в зале делать было нечего. Я так интенсивно занималась, что и за час полностью выматывалась, и возвращалась в камеру практически на полусогнутых. К тому же теперь оплачивать спортзал мог только сам заключенный – деньгами со своего счета. Тогда как раньше купить абонемент для тебя могли с воли. Это оказалось тоже очень неудобным нововведением. Так как деньги на счета заключенных поступали с задержками, и с сизошной бухгалтерией люди вообще предпочитали не связываться. Поэтому я стала ходить в спортзал крайне редко, занималась спортом в основном или в камере, или на улице. Да и многие женщины в тот момент тоже побросали спортзал, и я видела, что раз от раза посетителей тут становится все меньше и меньше…
Примерно в то время, когда я перешла в большую камеру, в СИЗО ввели новые правила по выдаче посылок. Если раньше присланные в посылках вещи приносили прямо в камеру, то сейчас посылку нужно было идти получать лично. И это было большим прорывом: теперь ты мог своими глазами увидеть, что именно прислали и что из присланного изъяли. Эта процедура стала абсолютно прозрачной.
Дежура приходили и называли фамилии тех, кто вызывался «за посылками». Мне посылки приходили не очень часто, а вот книги с «Озона» – частенько, и это тоже считалась посылкой. Поэтому я была настоящим завсегдатаем посылочного отдела. Перед выходом из камеры я брала с собой сумку или пакет, чтобы сложить туда присланное, так как посылочные коробки и ящики на руки не отдавались. Дежура собирали народ из нескольких камер, и таким образом за посылками выходила группа из 10–15 человек, все с большими пустыми сумками и пакетами.
В посылочном блоке стояла маленькая стеклянная будка, заваленная посылками, и в ней сидели один или два сотрудника. Чем больше было сотрудников на выдаче, тем быстрее двигалась очередь из заключенных. Но так или иначе вся процедура занимала не менее часа. Так как каждая посылка вскрывалась, из нее вынималось все содержимое, и если там было что-то запрещенное, то это откладывалось в сторону. Потом составляли список выдаваемых вещей, и ты должен был расписаться – что «получил то-то и то-то, претензий нет». Если присылали запрещенные предметы, то их вносили в отдельный список. Затем их отправляли в камеру хранения, на имя заключенного.
Если находили запрещенные продукты, то по правилам сотрудник должен был составить «акт об утилизации» и на твоих глазах каким-то образом уничтожить этот продукт. Но вот тут-то и начинались фокусы. Вообще, родственники прекрасно знали, что именно входит в список разрешенных предметов и продуктов. И присылали именно то, что полагается. Но вот с трактовкой разрешенного начинались проблемы. К примеру, колбаса не той степени сырокопченности. Или сало не в той упаковке, что надо. Какой-то не тот вид лапши. Или смесь орехов или конфет: «Так не положено! Надо по отдельности…»
Причем причисление продукта к запрещенному исходило исключительно от сотрудника, проверяющего посылку. Если попадалась нормальная смена, то все выдыхали с облегчением – значит, придираться не будут и выдадут все, что прислали. А если смена неудачная – пиши пропало! Много чего могут не отдать! Самое главное, что «актов об утилизации» никто не составлял. Продукты просто выбрасывались в мусорную корзину. Якобы. Девчонки были уверены: «Да они все это забирают себе – никто же не проверяет! А камер видеонаблюдения там нет…»
…Однажды я получаю вещи из очередной посылки. И вдруг сотрудница достает некий предмет и говорит изумленно: «Плеер…»
Я аж подскочила:
– Не может быть! Где?
– Вот! Это что, над тобой так пошутили, Вебер?
– Ох… Наверное… А можно хотя бы в руках подержать?
Сотрудница усмехнулась и передала мне в руки коробочку. Я покрутила ее в руках, с нежностью погладила. Sony Walkman! Наушники в виде плеера! Как же это удобно!
– А может все-таки можно забрать? Ведь в списках запрещенных предметов нет плеера!
– Не выдумывай, давай сюда!
Я тоскливо вздохнула и отдала обратно.
– В камеру хранения?
– Да! Куда же еще?..
– А если написать заявление начальнику? Может, есть шансы получить? – я никак не могла смириться с такой потерей…
– Да ты что, Вебер! Исключено! Заберешь, когда из СИЗО выйдешь, ничего с ним не случится…
Так и вышло, распаковать и рассмотреть этот плеер я смогла только после освобождения…
Я знала, что получить плеер в камеру было нереальной затеей. И попросила об этом так, для порядка… Попытаться забрать из посылочной все, что тебе прислали, использовать для этого уговоры, подкуп, лесть – совершенно не считалось зазорным. И у многих это хорошо получалось: поноешь, поуговариваешь, подкинешь шоколадку – глядишь, сотрудник сдастся на мольбы и возвратит отжатое: «Ладно, забирай, только чтоб никто не видел!»
Мне же эти уговоры давались с трудом. У меня неизменно изымали всю «запрещенку»: цветные карандаши и ручки, пояса, шарфы, духи… Пару раз я попыталась спорить, а потом – забила. Даже когда изъяли десять пачек сушенных бананов и цикорий, и спорить не стала. Хотя имела основания, так как такие же продукты продавались в интернет-магазине!
У меня рука не поднималась «нарушать» правила. Или же мой мозг был для этого слишком медлительным, не криминально заточенным… Однажды стою я в посылочном отсеке с книжкой, дожидаюсь своей очереди… А из двери будки вдруг вываливается… килограммовая пачка гречки. Настоящей цельной гречки, которая здесь была запрещена по каким-то непонятным причинам. И вот эту пачку видимо у кого-то изъяли и выбросили, но она нечаянно выкатилась в коридор. Причем прямо ко мне под ноги. А сотрудница-то ничего и не заметила… Мои сокамерницы стояли немного поодаль. И увидев гречку, стали громко мне шептать: «Людка, смотри!» И делать руками жесты, чтобы я быстренько подняла эту пачку и куда-нибудь заныкала. А я – ворона – стою и глазами хлопаю, даже пошевелиться не могу. Пока тормозила, подлетела какая-то посторонняя девица, и гречка мгновенно исчезла…
Вообще шустрые и ушлые заключенные всегда старались утащить из посылочной не только свое, но еще и, к примеру, посылочные коробки, которые официально забирать запрещалось. Опустошенные, они лежали в коридоре без присмотра, и при большом желании и сноровке коробку легко можно было смять, спрятать и пронести в камеру. А иметь такие коробки было ох как удобно! В них можно было хранить много всякий всячины – от овощей до книг…
Мы брали эти коробки очень редко, и если только дежура разрешали. А однажды я была свидетелем того, как девчонки-второходы – громкие и наглые – просто взяли коробки в открытую. А когда дежур попробовал что-то пикнуть, они жестко цыкнули на него, и тот сделал вид, что ничего не происходит. Я с любопытством разглядывала этих девиц, словно выходцев с того света. У одной все тело было сплошь покрыто какими-то подозрительными язвами. У другой – синюшными татухами плохого качества. Они болтали про своих «жен», дожидающихся в камере. Обнимались и ржали как кони, и тут же ругались. Стояли пошатываясь, глумливо улыбаясь, будто под сильным градусом или кайфом… В общем, производили неизгладимое впечатление…
В посылках не разрешалось посылать что-либо в стеклянных и металлических банках. И если таковые присылали – кофе, чай, сгущенку, тушенку, крем – то нужно было это тут же вскрыть и пересыпать-перелить в целлофановые пакетики. А как это все хранить дальше – то была исключительно проблема заключенного.
Но все же через посылки часто посылались и явные запреты, но только хорошо замаскированные. К примеру, в СИЗО были запрещены духи. Женщины просили своих респондентов залить духи в какой-нибудь крем в пластиковой упаковке и хорошенько это размешать. Получалась сильно ароматизированная субстанция. Душись – не хочу… Или другой пример – краска для волос, хна. Все это так же могли намешать в шампунь, и получалась неплохая оттеночная смесь, что было настоящим спасением для седеющих дам…
Также в бутыли с шампунем или бальзамом прятали металлические пилки, ножнички для маникюра, иголки… Некоторые умудрялись засовывать туда наушники, симкарты и другую мелкую «оргтехнику», упаковав все это в презервативы…
Когда человек с посылкой возвращался в камеру, было принято устраивать торжественный unpacking. Показывать присланные гостинцы и обновки всем своим соседям. Тебя совершенно естественным образом могли попросить: «Ну хвастайся, что тебе прислали?» Такое вовсе не являлось пустым любопытством, просто нам всем так не хватало и своих домашних вещей, и магазинов с полками и товарами, да просто новых «вещевых» впечатлений! Ведь вокруг все время были одни и те же вещи и предметы… Поэтому, когда кто-то показывал что-то свежеприсланное, желание поглазеть и пощупать новое было самым чистым и невинным. Ради самого процесса глазения и щупания…
Подчас это мероприятие превращалось в настоящее базарное шоу, в котором принимала участие вся камера. Дело в том, что в посылках – в отличие от передач – можно было присылать бесконечное количество вещей. Как одежду, так и обувь. Тогда как в передачах заключенный мог получать эти вещи лишь два раза в год, а в остальное время – только продукты и предметы гигиены. Но посылки никто и никогда не контролировал. Ты мог получать столько одежды, сколько вздумается, чем многие женщины активно пользовались.
В нашей камере какое-то время находилась одна азербайджанка – Тарана, работавшая до ареста на вещевом рынке «Садовод». Где торговала различным шмотьем – от платьишек до шуб. Так она, видимо, от тоски по своей торговой движухе стала вдруг наказывать своим близким присылать в посылках чуть ли не по сотне этих рыночных вещей. Сарафаны, платья, юбки, босоножки и прочее – самых разнообразных фасонов и расцветок. И когда Тарана возвращалась из посылочной с огромными баулами, набитыми тряпьем, – а-ля челночница – то рассчитывать получить обнову могла каждая. Тарана совершенно бескорыстно раздавала присланные шмотки – всем, кто просил. В первую очередь, она, конечно же, одаривала «старших». Остальные получали по остаточному принципу. И это было для всех настоящим пиром духа – примерять новые пестрые платья и блестящие туфли, щупать ткани, разглядывать этикетки. На какое-то время приходило ощущение, что мы в магазине или на рынке, но никак не в тюрьме. Наверняка ради этого Тарана все и затевала!
Она, несмотря на свой безумно взрывной характер, была доброй и очень сильной женщиной. Сидела за какую-то дурацкую драку, в которую попала за компанию со своим мужиком. И была уверена, что выйдет из зала суда, отделавшись годом, отсиженным в СИЗО. Но ей дали два года. Помню ее вымученную улыбку на следующий день после приговора. Еще накануне она уверяла всех, что уйдет домой. И вот не ушла… Тарана изо всех сил старалась скрывать свою боль, свое разочарование, но ее эмоции выдавали громкие скандалы, которые она устраивала, а иногда – настоящие драки…
Раз в месяц в большую камеру приходила сотрудница тюремной библиотеки – пожилая дремучая тетя в синем халате – и кричала в корму: «Библиотека!»
Это означало, что по всей камере нужно разыскать и собрать все библиотечные книги, которых на месяц выдавалось около сорока штук. И за это дело отвечал специально назначенный человек. Обычно кто-то очень неравнодушный к книгам. Действительно, чтобы отвечать за книги в камере, нужно было обладать этим качеством, ведь обязанность эта была по большому счету неблагодарной. Человек расписывался за получение сорока книг, то есть брал на себя личную ответственность за их сохранность и обязывался сдать все эти книги обратно. А если какая-то книга терялась, то наступали санкции. Ответственный писал объяснительные и придумывал как компенсировать утерянную книгу.
Казалось бы, куда может пропасть книга из наглухо закрытой камеры? Но я сама пару раз была свидетелем того, как в поисках библиотечной книги мы перерывали всю камеру, но так ничего и не находили!.. Вообще, каждый, кто брал библиотечную книгу, должен был расписаться за нее в специальной тетрадке. Но некоторые могли этого не сделать. Намеренно или просто по забывчивости. Так или иначе – книга пропадала бесследно.
Обычно, когда книга терялась, то в дело вмешивалась старшая. И требовала, чтобы каждый проверил свои тумбочки и сумки. Мало ли, вдруг кто взял, засунул куда-то и забыл. Не раз такая забытая книжка находилась под матрацем какой-нибудь любительницы «романчиков».
Но бывали случаи, когда книги увозили транзитницы. Или кого-то внезапно переводили в другую камеру, и человек просто-напросто забывал вернуть книгу на место. Тогда старшей приходилось вести с «библиотечной тетей» настоящие торги. Та требовала пожертвовать в пользу тюрьмы личные книги. И не какие там попало, а популярные, интересные…
Когда книги наконец успешно сдавались, нам выдавали один из десяти тюремных каталогов – тоненькую тетрадочку с написанным от руки списком из примерно ста книг. Каталог выдавался минут на пятнадцать, а за это время необходимо было отобрать желаемое и написать уже свой список.
Очень скоро я стала принимать самое активное участие в составлении этого списка, так как была одним из немногих знатоков литературы в камере. И на мой выбор в принципе можно было положиться. Я выписывала штук десять наименований – в основном из мировой классики, еще сколько-то выбирали остальные книгочеи. А оставшийся лимит тратился на любовные романчики и детективы Донцовой, Устиновой, Поляковой…
Книги библиотекарше помогала приносить хозка. Их по одной передавали в корму, и мы складывали их на полу у двери. Потом – переносили в картонную коробку. Единственную коробку, которую легально разрешалось держать в камере. Затем мы записывали принесенные книги в тетрадку, и только после этого был разрешен набег на «библиотеку». Половина книг разбиралась сразу. Читали почти все и всегда. И неважно, что основным спросом пользовалось непритязательное бульварное чтиво. Арестант имел право получать свое книжное утешение, и подчас оно было единственным в его горькой жизни. И это все понимали.
Мы старались заботиться обо всех книгах, которые попадали в наши руки – будь они из тюремной библиотеки или из нашей, «камерной». Когда детективы или любовные романчики, зачитываемые до дыр, начинали рассыпаться, мы их тщательно подклеивали. Но как же чинить книги, если в СИЗО запрещены скотч, клей и изолента? Тюремная смекалка нашла такой выход: от бутылок с шампунями и лосьонами отдирались цветные этикетки, с клеевой поверхностью на обратной стороне. Они-то и использовались вместо скотча. Ими вообще подклеивали все, что нуждалось в починке: книги, тетрадки, коробки и даже сумки… В общем, на ура шла всякая бумажка с липучей поверхностью. Я, к примеру, так использовала «озоновские» этикетки, которые находила почти на всех присылаемых мне книгах…
Осенью 2016 года за книги в камере отвечала Томская Лариса. Родом с Украины, девушка около тридцати. Она с большим трепетом относилась к книгам и была, по моему мнению, лучшим «библиотекарем» из возможных. Когда она увидела, что я тоже люблю литературу и разбираюсь в книгах, то стала частенько зазывать меня «к себе». То есть на свое спальное место, расположенное в противоположном конце камеры. Показала, какие книги есть лично у нее. И я много чего стала у нее брать. На мой второй день в 107-й я пришла покопаться в «камерной библиотеке» и обнаружила там тоненькую книжку на английском языке из разряда учебной литературы. И обрадовалась. А Томская, глядя на это, вдруг вытащила из своих закромов бестселлер Даниелы Стил в оригинале: «Ты читаешь на английском? А вот это хочешь почитать?» Я взяла эту практически новую книгу, полистала и увидела, что в принципе читать можно. Почти все понятно. И с благодарностью взяла. Так Томская и отметила мои особые книжные запросы…
Она стала показывать мне свои стихи, к написанию которых у нее был настоящий талант. Причем писала она очень быстро и почти не задумываясь. Поэтому ее частенько использовали в качестве «штатного» поэта. Например, если нужно было кого-то поздравить с днем рождения, Томскую просили написать пару куплетов. Она сочиняла, и получалось так смешно и задорно, что все просто хватались за бока!
Томскую обвиняли по редкой в нашей камере 228-й наркотической статье. И это было достаточно нетипичное обвинение. Она работала в диджитальном рекламном агентстве. Занималась рассылкой спамовских писем. Однажды к ним поступил очередной заказ – сделать рекламную рассылку. И оказалось, что это была реклама наркоты. Причем не прямая, а что-то вроде приглашения поработать наркокурьером. Наподобие той рекламы, что встречается на асфальте и стенах домов по всем городам страны.
Так или иначе – дело завелось, всех сотрудников агентства арестовали, навесили им также 210-ю. Поэтому Томская и оказалась в камере для тяжелостатейников. И дали ей в итоге шесть лет. Все посчитали, что ей дико повезло. С такими статьями – и такой относительно небольшой срок! Но все равно – для человека, который просто занимался рассылкой спама, совершенно не подозревая о преступной подоплеке своих действий, это очень много. На фоне таких историй поневоле начинаешь думать, как же вообще опасно жить и что-то делать в нашей стране. Как легко любой человек может загреметь в тюрьму – и совершенно не по своей воле…
Вскоре Томская дождалась своего апелляционного слушания, оно осталось безрезультатным. И она поехала на этап…
А старшая Ракият стала подыскивать нового библиотекаря. И внезапно… предложила эту должность мне. Я внутренне схватилась за голову и стала категорически отнекиваться: «Ты же видишь, что в моих вещах сплошной хаос! Я вообще очень рассеяна, и точно не услежу за порядком в библиотеке! Нет, нет, нет – я не смогу!»
Я не шутила. Мое спальное место было одним из самых захламленных в камере, но мне это спускали как художнику и не особо за это шпыняли… И к тому же, у меня постоянно не хватало времени на мои собственные дела. Я все время жила с ощущением, что я не успела сделать то одно, то другое… Мне было вовсе не до библиотеки!
Ракият повздыхала и не стала на меня давить. Она понимала, что меня разумнее припахивать в другой, более эксклюзивной ипостаси – когда нужно что-то нарисовать. И в этих случаях я никогда не отказывала…
Стали искать библиотекаря дальше. Но никто не горел желанием браться за такую ношу. Да, читать любили все, но отвечать за сохранность тюремных книг – извините! И пришлось назначить на эту должность человека в приказном порядке. В общем, нашли кого-то из недавно прибывших, а дальше так и пошло – библиотекой занимался кто попало и всегда из новичков…
Главным отличием большой камеры от спецблоковской – был все же не размер помещений и уровень свободы передвижения, а люди. Вернее, их количество и колоссальный человеческий трафик. Да, в большой камере более-менее держался определенный неизменный костяк сидельцев – тех, чьи дела предполагали долгое следствие, долгие суды. Но при этом все же постоянно кого-то уводили, кого-то заводили. И поэтому ты никогда не знал абсолютно всех обитателей камеры по именам, да и в лицо – чаще всего тоже. Так выходило, что каждый выбирал для общения только нескольких человек в камере, а остальных как бы и не замечал. И его не замечали в ответ.
Хотя в первый год моего пребывания в 107-й я все же знала большинство ее обитателей. И не только в лицо, но и по именам. Ведь мне довелось рисовать портреты многих из них. Но чем дальше, тем больше новоприбывших выпадали из фокуса моего внимания. Если раньше каждый новенький вызывал у меня интерес – что за история, что за статья, – то со временем я перестала за ними следить, перестала вглядываться и запоминать лица. И в какой-то момент – ближе к своему «финалу» – я поняла, что едва знаю лишь десятую часть камеры, в которой живу. Остальные люди были мне совершенно не знакомы…
Поводом для сближения в первую очередь служило соседство по спальным местам. Куда лечь человеку – безапелляционно решали «старшие» камеры. И только заслуженные старосиды могли высказывать свои пожелания при выборе мест и соседей. А все остальные должны были подчиняться без звука. Какое место тебе укажут – туда и идешь. Вообще назначить место человеку было достаточно сложной логистической задачей. Иногда совещание по этому поводу длилось по несколько часов или даже дней. Тут необходимо учесть, насколько человек удобен в быту, много ли у него вещей, какой у него возраст, что со здоровьем, какие привычки… Учесть все нюансы отношений с потенциальными соседями – начнутся ли конфликты или все пройдет мирно…
Мой спецблоковский бэкграунд приучил меня к абсолютно самодостаточному существованию. Я пришла в эту камеру клинической одиночкой. Я не стремилась общаться, знакомиться, заводить друзей, делиться сокровенным. А ведь большинство тех, кто попадал сюда свежеарестованными – особенно поначалу – буквально кидались в пучину общения со всеми, с кем доведется. Искали утешения, поддержки, теплых слов. И почти всегда получали все это в избытке. На моих глазах раз за разом возникали настоящие дружеские союзы, а мне лишь оставалось смотреть на эти кадры со стороны. Я понимала, что мой «фарш» уже не провернуть обратно. И я никогда здесь не смогу сблизиться с кем-то по-настоящему.
Да, быть ровно-приветливой со всеми. Дружелюбно поговорить с тем, кто ко мне подойдет. Но никогда ни к кому не лезть по своей инициативе. Я интуитивно нащупала такой вот стиль поведения и следовала ему на протяжении всего времени. И, как оказалось, это было на удивление мудрой стратегией. Потому что я не раз наблюдала картины, когда еще вчерашние, чуть ли не в десна целующиеся подружки сегодня разругивались вдрызг! С криками на всю камеру, иногда даже с тумаками… Вчера еще люди делили меж собой сигарету, кусок хлеба, часами шептались о чем-то личном, а назавтра – обвиняли друг друга в том, кто больше потратил туалетной бумаги или сахара… И навсегда переставали разговаривать… И это представало очень жалким и грустным зрелищем.
Хотя, конечно же, бывали и иные картины. Я видела примеры настоящих искренних отношений, которые продолжались и за пределами камеры… Жалею ли я, что не смогла такое испытать – не знаю… Я вела себя так, как вела. Не хотела притворяться и быть тем, кем не являлась. Я просто следовала своему внутреннему голосу…
На своем первом спальном месте у «пятачка» я прожила дней десять. Эти три одноярусные шконки у самого входа в камеру назывались «тормозами». Это были самые неудобные для проживания места в камере. Тот, кто спал на «тормозах», был всегда на виду. И у сокамерников, и у сизошного персонала. Ведь эти места находились под прямым обзором глазков и кормы. Спать под одеялом нельзя, лишние вещи держать в открытую нельзя… Поэтому на «тормоза» селили всех новичков, а также тех, кто был в опале. Ну или тех, за кем был необходим особый надзор – типа той же Краснюк. Из этой логики – чем дальше место располагалось от входной двери, тем оно считалось козырнее…
Но мне после спецблоковского круглосуточного наблюдения все эти моменты не казались чем-то страшным. Я спокойно читала, рисовала, занималась гимнастикой, не обращая внимания на бегающих мимо людей и на постоянный пригляд сотрудников.
Рядом со мной лежала молодая женщина по фамилии Теплова. Тоже на одноярусных нарах. Лет тридцати пяти, уже получившая восемь лет за бытовое убийство. Ножом из «Пятерочки». У нее была удалена одна почка, и она твердо рассчитывала, что по состоянию здоровья ей удастся вскорости получить полное освобождение. Из-за своей инвалидности большую часть времени она проводила лежа, на постели. И при этом она была безумно общительной. Возле нее стабильно собиралось человек пять-шесть. Кто-то садился на ее постель, а кто-то присаживался ко мне. Меня всегда переспрашивали: «Можно ли присесть?» Я – чем бы при этом ни занималась – никогда не отказывала. Всегда ровным вежливым голосом отвечала: «Да, конечно, без проблем…» И продолжала делать свои дела, совершенно не обращая внимания на толкотню на моей постели. Так и сидели они у меня с утра до самого отбоя, как птички на жердочке. И как мне показалось, немало изумлялись моей кротости и миролюбию. Почему я их не выгоняю? Почему разрешаю у себя толпиться? Ведь они мне явно и откровенно мешают! Почему же я терплю?
Я же внутренне усмехалась. О… Знали бы они через какие тернии на спецблоке я прошла!.. Было забавно видеть, как они, скорее всего подсознательно, прощупывают границы моего терпения. Видимо, предыдущая жиличка закатывала им немалые истерики. А я – почему-то нет… Но мне эти девчонки-болтуньи и правда не мешали. К тому же я была уверена, что все это не протянется слишком долго…
И вот через десять дней, понаблюдав, насколько спокойно и ровно – невзирая ни на что – я себя веду, старшая дала мне указание собирать вещи и переезжать. И внезапно меня селят практически в угловом «купе», то есть на соседнем от угла нижнем месте. Возле окна. В самом «элитном микрорайоне» камеры.
Подозреваю, что в принятии этого решения поучаствовала моя новая соседка по нарам – Надежда Вячеславовна. Одна из самых уважаемых женщин в этой камере. Правда, оказавшаяся в этой роли почти невольно. Просто она сидела в камере достаточно долго и рядом своих действий заслужила, чтобы к ее мнению прислушивались…
Надежда Вячеславовна, или попросту Вячеславна, как ее все звали – обычная пенсионерка, которую арестовали за то, что она работала кассиром в одном из московских банков. Вот именно – только лишь за это. За то, что выполняла свои служебные обязанности за обыкновенную зарплату. А дело было заведено даже не на ее банк. А на фирму неких турецких товарищей. По политическим мотивам. Из-за знаменитого скандала между Россией и Турцией по сбитому самолету в 2015 году. После которого была отдана негласная отмашка «мочить турецкие фирмы». И вот одну турецкую компанию, работающую на нашей территории, и «замочили». Взяли за вывод за рубеж «полутора миллиардов». А Вячеславну – за осуществление этих операций в банке, где она работала. За такую «банковскую» статью в принципе под стражей не держат. Но им всем вменили 210-ю. Поэтому и турки-миллиардеры, и простые россияне с ними работавшие – все, как миленькие, были вынуждены сидеть по СИЗО…
Я, конечно, не представляла, каково это – в таком возрасте, после десятилетий банковской рутины, после мирной жизни в кругу семьи, с детьми, мужем и внуками – вдруг оказаться в таком торнадо. История Вячеславны была типично-вопиющей историей обычного среднестатистического человека, не помышляющего никакими криминальными деяниями, и вдруг по злому року оказавшемуся в тюрьме. Ирония судьбы состояла еще и в том, что муж Вячеславны был в прошлом сотрудником правоохранительных органов. А теперь его жена превратилась в зэчку.
Вячеславна переживала свою эпопею очень тяжело. Рассказывала, что от нервов она сильно потеряла в весе, что в ее возрасте совсем не комильфо. Сильно поседела. Она вспоминала, что первые месяцы после ареста пластом лежала на нарах, ничего почти не ела, не двигалась и ни с кем не разговаривала. «Я все ждала, что в камеру войдет мой Славик, и заберет меня отсюда…» – с грустной усмешкой говорила Вячеславна. Признавая, как сильно поначалу «поехала кукухой». Жизнь под дамокловым мечом давалась ей нелегко. 210-я статья не давала никакого шанса выйти на волю «за отсиженное» – она шла минимум от пяти лет. А поездка на зону для обычной московской пенсионерки – сродни смертному приговору.
Я видела, что Вячеславна живет в постоянно длящемся стрессе, лишь ненадолго выныривая из него в моменты общения со своими домашними по телефону. И еще в моменты молитв. Да, попав в тюрьму, Вячеславна полностью ушла в православие. Она сама рассказывала, что раньше практически никогда не ходила в храм, не молилась. Но тут все изменилось – она пришла к вере…
Из сомнамбулического состояния Вячеславну стала вытаскивать ее сокамерница Уля Доброва, которая была младше ее лет на пятнадцать, но, если честно, выглядела почти такой же седой и измученной. Доброва стала зачитывать ей различные православные тексты, учила обрядам. Они стали вместе молиться – по утрам и вечерам. И Вячеславне это все очень помогло. К тому моменту, когда меня поселили на ее нары, она уже почти пришла в себя. Стала снова набирать вес, ухаживала за своей внешностью, поддерживала общение с сокамерниками. Временами смеялась. И в какие-то моменты даже искрила остроумием, проявляя весьма ироничный нрав. Доброва обитала на соседней с Вячеславной «крыше». И обе эти женщины сумели у себя «наверху» создать свой замкнутый уютный мирок, в котором они могли на время спрятаться от горьких мыслей. И Вячеславне лишь требовалась спокойная адекватная соседка, которая не вторгалась бы в ее тихую гавань, не шумела бы, не мешала бы ей молиться. И меня, видимо, посчитали таковой. Так я и поселилась «на первом этаже» ее нар, а она стала моей «крышей»…
Мы жили с Вячеславной в качестве соседей по нарам достаточно тихо-мирно. Она у себя на «пальме» – с молитвенниками и иконками, а я внизу – с рисованием, книжками и качанием пресса. Поначалу мы с ней почти не разговаривали – звучали только вежливые приветствия или обсуждения бытовых моментов. Она общалась, в основном, только с Добровой или с Маришкой. Я же молча читала или рисовала. Нас полностью устраивало такое невмешательство в жизни друг друга. И поскольку это был «угол», куда посторонние не имели доступа, тут, в принципе, можно было вообще молчать днями напролет…
Вячеславне много раз предлагали спуститься на первый этаж – все-таки пожилой возраст. Да и по статусу положено. Но она категорически отказывалась. Ведь окна в тюремных камерах находились почти под потолком. И выглянуть в окно можно было только с «пальмы». А внизу почти всегда царила полуподвальная темень. Вячеславне же нравилась жить на свету. У окна. Светло, видно двор, деревья в отдалении, цветочные клумбы, небо – пусть все это и в клеточку. Так она частенько и сидела часами – уставившись в окно, спиной к двери. «Не хочу смотреть на эту камеру! Видеть ее уже не могу!» Иногда и я к ней присаживалась. Поглазеть на эти клумбы и деревья. Вячеславна подмечала каждый распустившийся цветочек и издали определяла, что там понасажали хозки – а за клумбами ухаживали именно они – гвоздику ли, астры или азалии…
Из нашего окна также виднелись высокие въездные ворота, закрывающие шлюз, и днем они выглядели достаточно банально. Но с наступлением темноты на них лучше было не смотреть. Их выкрасили красной краской, и внутренние стены шлюза тоже были красного цвета. И когда ворота медленно разъезжались в стороны, все внутри шлюза начинало светиться ярко-багровым заревом. И издали это выглядело так, как будто в кромешной темноте вдруг распахивалась заслонка в огромной великанской печи. И то, что верхняя часть ворот была сводчатой формы, только усиливало это сходство. А из этой печи будто бы вырывалось наружу настоящее адское пламя. И Вячеславна не раз восклицала: «Ужас какой! Словно ворота в ад!» И да, это зрелище было по-настоящему инфернальным…
И вот здесь, поселившись под Вячеславной, я оказалась рядом с самым главным человеком не только в нашем углу, но и во всей камере. Рядом с Маришкой…
Маришка Заворжан. Именно ее я имела в виду всякий раз, когда упоминала «старших». Да, формальными старшими были сначала Лемехова, потом Ракият. Но нашим реальным «боссом» была Маришка. Именно она «рулила» нашей камерой и принимала все решения. И это была одна из самых удивительных, самых ярких женщин из всех встреченных мною не только в тюрьме, но и вообще в этой жизни…
Осенью 2016 года Маришке исполнился 31 год. А арестовали ее в 27… Да, она сидела на «шестерке» уже пятый год.
Родом она была из Молдавии, а по национальности – гагаузка. Очень красивая, с огромными темными глазами, с длиннющими вьющимися волосами. Невероятно стройная. И самое поразительное – одевающаяся так, словно бы находится не в тюрьме, а как минимум – выбралась на шопинг в какой-нибудь ТРЦ «Европейский».
Но даже не это было главным. Глядя на Маришку, ты понимал – она живет! По-настоящему. Каждую минуту. Именно тут – в тюрьме. Человека более витального, более полноценно живущего я вообще не встречала! Я вот по поводу себя самой почти всегда ощущала, что не живу, а лишь приноравливаюсь к жизни. Пробую, пишу черновик – словно бы в ожидании, что завтра или «с понедельника» наконец-то начну жить по-настоящему. Но Маришка именно что жила. Здесь и сейчас. Она не приценивалась к жизни, не откладывала ее. Она испытывала все полагающиеся впечатления и эмоции от жизни на все сто процентов, на тысячу процентов! В реальном времени! И вот эту ее витальность и удивительную энергию и чувствовали все, кто ее окружал. Маришка вызывала эмоции у всех безоговорочно. Ее можно было или сильно любить – таких было большинство – или ненавидеть – таких единицы – но равнодушным к ней оставаться было невозможно…
Ее обвиняли в каких-то совершенно небывалых преступлениях: разбое и грабеже, с применением оружия. 161-я, 162-я статьи, очень серьезные части. А еще – в организации банды, по достаточно уникальной 209-й статье УК РФ. И больше ни у кого, кто мне встречался на тюремном пути, не было такой «крутой» статьи. Говорили, что будто бы она со своими братьями выставляла офисы. Но незнающему человеку эти обвинения казались полной чушью. Со стороны, глядя на Маришку, никто бы не сказал, что она действительно совершила то, что ей предъявляли…
Кстати, примечательным было и то, что ни одного реального доказательства ее вины у стороны обвинения не было, только признательные показания одного из членов банды, которого следаки запугали. Он и наговорил на всех. И на себя в том числе…
Но нашим органам этого, как водится, стало совершенно достаточно, и к осени 2016 года Маришке уже вынесли приговор. И на момент моего прибытия в 107-ю она ожидала апелляционного слушания, которое, кстати, должно было пройти в Верховном суде. А это неслыханная редкость…
Я еще спала на «пятачке», когда пробегающая мимо Маришка внезапно со мной заговорила. Она увидела, что я перебираю присланные из интернет-магазина продукты и среди них какую-то быстро завариваемую кашу. Она заинтересованно стала рассматривать этот пакетик:
– Что это? Каша? Это кипятком заваривается, да?
– Да…
– Вкусная, да? Мне на этап скоро ехать – хочу взять такие каши…
– Да вроде вкусно… Если хочешь – возьми попробуй.
Тут Маришка оторвалась от пакетика и впервые взглянула мне в лицо:
– Спасибо! От души!
И убежала.
А я разочарованно подумала: «Ну вот, скоро уезжает… Так жалко…»
В первый раз я услышала о Маришке еще на спецах. Тамара, придя как-то со «следки», сообщила Ивкиной: «Заворжан дали 11 лет!» И многозначительно покачала головой. Мне эта информация ничего не говорила, просто необычная фамилия врезалась в сознание, и еще – такой гигантский срок. А Ивкина издала сочувственный возглас.
В 107-й камере я уже своими глазами увидела, кто такая эта знаменитая Заворжан. И в моей голове никак не сопоставлялись – вот эта девушка с обликом «Равшаны Курковой», беззаботно порхающая по камере, и этот чудовищный срок – 11 лет…
В тот самый момент, когда я впервые увидела Маришку – такую красивую, в обтягивающей стильной одежде, энергично носящуюся в каких-то своих делах, при этом она громко с кем-то болтала и смеялась – я была просто поражена! Мне показалась, что посереди этого серого унылого помещения парит удивительно прекрасная сияющая Жар-птица. Маришка собой словно бы освещала и раскрашивала все вокруг. Я подумала в тот момент: «Как можно так выглядеть и так себя вести в этой жуткой тюряге? Так красиво – восторгался во мне художник – и так… свободно?» Потому что Маришка словно бы пребывала в двух пространствах одновременно. Здесь, в неволе, и на свободе… А когда я узнала, что Маришка находится тут уже много-много лет, я окончательно прибалдела. «Этого не может быть! Человек просто не может столько лет сидеть в этой клетке и так выглядеть. И так беззаботно смеяться!..»
И вот при мысли о том, что эта волшебная птица скоро упорхнет, на душе становилось грустно…
Наступил день Маришкиной апелляции – она ожидала его более полугода. Обычно апелляционные слушания проходили в Мосгорсуде и, чаще всего – по видеосвязи, в самом СИЗО. Но поскольку это было слушание в Верховном суде, Маришку без вариантов должны были вывезти в город. Еще накануне ей сообщили, что назавтра у нее запланирован выезд.
Маришка стала готовиться. Я, как и все вокруг, потом не раз еще наблюдала, как она готовится к таким мероприятиям. Маришка делала это совершенно открыто, «на публике», никого не стесняясь и вовлекая в этот процесс кучу народу.
Во-первых, она бесцеремонно располагалась на чьем-нибудь месте на «пятачке», словно в собственной гостиной на диване. Ведь тут было и свободное пространство, и неплохое освещение. И хозяйка постели даже не смела пикнуть, ведь это была сама Маришка! И «принять» ее у себя считалось честью. Дальше кто-нибудь из «специалистов» начинал укладывать Маришкины волосы – это тоже считалось привилегией. В камере всегда находились бывшие парикмахерши или те, кто когда-то работал в салонах красоты. Сначала длиннющие Маришкины волосы бережно расчесывались и вытягивались с помощью фена и специальных масел. Затем собирались в хитрую прическу из замысловато переплетенных косичек.
Вообще плетение друг другу всяческих косичек было одним из самых любимых занятий среди женщин-заключенных, от которого обе стороны получали немало удовольствия. Женщины возились с волосами часами, благо времени было в избытке. И достигали впечатляющих результатов. Я ни у кого – ни до, ни после – больше не наблюдала таких искусных, таких сложносочиненных косичек и причесок, как тут, в изоляторе…
Далее Маришка начинала подбирать себе наряд для выезда. Или из своих вещей, или же могла спокойно взять чье-нибудь, более подходящее. В обычаи тюрьмы, да и любого женского общежития, входило делиться друг с другом нарядами для особых случаев. В данном случае – для выезда на суд. Причем женщины всегда искренне старались помочь друг другу стать попрезентабельнее, попривлекательней. С охотой предоставляли «в аренду» свои платья, туфли, сумки…
Вот и в этот раз Маришка придирчиво стала примерять какие-то офисные пиджачки Ракият, у которой было полно деловых костюмов из прошлой корпоративной жизни. Стояла задача представить Маришку перед судьями строгой и скромной девушкой. Максимально не похожей на участницу банды грабителей.
Маришка уже знала, что ее судьями в Верховном суде будут мужики. Что это давало? Возможно, шанс, что к ней, единственной девушке в этой группе обвиняемых, будет проявлено снисхождение… Поэтому она старалась одеться не только по-деловому, но и привлекательно…
Я не раз слышала дискуссии на тему «как нужно одеваться для суда». Нужно ли наряжаться? Краситься? Надевать ли яркое? Или все черное? И так далее и тому подобное…
То, что перед судьями нужно предстать в максимально аккуратном и чистом виде, принималось всеми безоговорочно. А вот дальше начинались жаркие споры. Кто-то считал, что нужно выглядеть «серой» безобидной «мышкой», чтобы не раздражать судью, особенно если это судья-женщина. Кто-то напротив, наряжался, словно на свадьбу. Я же, когда сама поучаствовала в судебных заседаниях, поняла, что от внешнего вида подсудимого вообще ничего не зависит! Решения принимаются совершенно на других основаниях. К тому же, зачастую судьи даже не смотрят на обвиняемого. Особенно во время судов по мере пресечения. И я видела, что иные умудренные опытом рецидивисты приезжали на суды в крайне затрапезном виде – например, в сланцах на босу ногу и в растянутых трениках…
Но однажды я все же наблюдала, как внешний вид девушки вроде бы сыграл свою роль при вынесении приговора. Именно что «вроде бы», так как что там было на самом деле – никак не узнать.
Это случилось с девушкой, которая до меня занимала спальное место на «пятачке». Залинкой. Кабардинкой по национальности. Она была Маришкиной ровесницей. Удивительно правильные черты лица, прекрасная белоснежная кожа, пышненькая выразительная фигурка в виде песочных часов делали ее похожей на антикварную статуэтку.
Ее обвиняли по такой же 162-й статье, как и у Маришки, только по более легкой – второй части. За разбой с применением оружия в составе группы лиц. Но без 209-й. И она тоже шла по делу с кучей соучастников-пацанов.
Залинкины суды проходили в самый разгар зимы. И меня поражало то, в каком виде она ездит на эти суды. В элегантном полувечернем платье с открытой спиной, на ногах черные капроновые чулочки и туфельки на каблуках. Сверху – коротенькое норковое манто без рукавов. В таком виде ей было самое место в театральной ложе, но никак не в автозаке или на «сборке»… Причем в страшнейшие морозы, когда можно было легко дать дуба…
«Зачем? Зачем такие мучения? – размышляла я. – С голыми руками и ногами? Она же отморозит себе все на свете! Заболеет! Какая-то глупость!..»
И не я одна этому изумлялась. Я услышала как-то, что сокамерницы обсуждают Залинкин «театральный наряд». И кто-то знающий сказал, что судья Залинки – мужчина. И что она ради него так старается. Все поулыбались, типа «ну-ну, пусть старается!», и забыли…
Но вот Залинка приезжает с приговором. Сияет как начищенный пятак. Ей дали всего три с половиной года! Тогда как всем остальным в ее банде – в два раз больше. Все начинают Залинку поздравлять – она получила «меньше меньшего». Чудо какое-то! Чудо? Кто-то сделал вывод, что не зря, мол, Залинка морозилась в своих чулочках. Сработало!..
…А Маришка вернулась со своей «апелляшки» крайне воодушевленная. Верховные судьи удовлетворили ходатайство обвиняемой стороны и дали указание следствию провести голосовую экспертизу ее «прослушки». И кто знает, что эта экспертиза может показать? И кто знает, что будет дальше?.. Единственное, что стало понятно, – этап Маришки откладывается, и она задерживается в СИЗО еще как минимум на несколько месяцев.
Маришка бросилась к Добровой и стала благодарить за помощь. Ведь именно Доброва составила Маришкины апелляционные бумаги, именно она разобралась в ее деле, нашла нарушения и несостыковки, давшие основания для апелляции.
Доброва вовсе не была юристом по образованию. Но, как и многие попавшие в тюрьму, стала им по призванию. Ей нравилось копаться в этих УК и УПК, в статьях, комментариях, решениях Верховного суда. Все свое свободное от молитв время она посвящала штудированию юридической литературы, имеющейся в камере в избытке. Но самое главное – она совершенно бескорыстно, от чистого сердца помогала всем желающим разбираться с их уголовными делами. И у нее получалось!
Вот и в этом случае получилось. Маришка как-то сунула ей одну из своих бумажек, в которой она, нерусская по рождению, почти ничего не поняла. Доброва взялась почитать, потом попросила еще и еще. В итоге прочла все материалы дела. И нашла там множество нарушений, допущенных следствием. В частности, то, что Маришкин двоюродный брат, сдавший всю банду, дал свои показания в отсутствии адвоката. И это значило, что такие показания нельзя было считать действительными, законными. А без этих признательных показаний – дело рассыпалось…
В итоге у Маришки появилась некая надежда, что на апелляции ее приговор все же изменят. А пока нужно было ждать экспертизу, вынесения решения и продолжать эту жизнь в изоляции…
А ее жизнь в изоляции была давно уже налажена и отлажена.
Основное Маришкино время наступало после отбоя. И проводила она его в непрерывном телефонном общении. У Маришки всегда были телефоны – в лучшие времена аж до трех штук. Но вот почему? В первую очередь, из-за мощной ауешной[13] поддержки, связанной с ее криминальным прошлым. Она состояла в так называемом «профсоюзе», была полноцейнейшим его членом. То есть пока Маришка лихо и даже талантливо трудилась на преступной ниве, срубая на своих бандитско-грабительских делах миллионы, она прилежно отчисляла в кассу «профсоюза» положенный немалый процент. Также поддерживала тех членов «профсоюза», которые время от времени оказывались на нарах: в виде передач, посылок, иными словами – «грева». Маришка имела достаточно высокий статус в этой иерархии и вела себя в полном соответствии с теми самыми понятиями. И вот теперь, оказавшись уже в свою очередь в трудной жизненной ситуации, Маришка имела полное право на фидбек. На всеобъемлющую поддержку своего «профсоюза» и его членов. То есть на тюремное обеспечение по «полному пакету».
Поэтому-то по внутритюремным цепочкам Маришке стабильно доставлялись телефоны. Она могла рассчитывать на новую трубку всякий раз, когда ее телефон вдруг отшманывался.
И выходило так, что Маришку знали не только все московские сидельцы, но также – внесизошные сотрудники. К примеру, тот самый фсиновец Давид, когда появлялся у нас во время шмонов, неизменно перекидывался с Маришкой парой слов о ее братьях-подельниках и про «как дела?»… И это было так странно – словно бы лиса при набеге на курятник заводила вдруг дружескую беседу с «приветом от брата»…
По сравнению с большинством попавших в СИЗО женщин, Маришка вела достаточно благополучную тюремную жизнь. Получала с воли заказные обеды, хорошие шмотки и косметику Chanel. Да все что душе захочется! Внешне это казалось чем-то роскошным, но какая боль переживалась Маришкой изнутри – боль не только за себя, но и за своих близких – и что ощущала она на самом деле, такая молодая и красивая, попавшая в тюрьму в самые лучшие девичьи годы, оставалось только догадываться…
А внешне – Маришка да, выглядела непотопляемо жизнерадостной, цветущий и беззаботной. Частично это объяснялось наличием такой вот мощнейшей «профсоюзной» поддержки. Как с воли, так и изнутри тюремной системы. Она всегда была уверена, что вечером на другом конце трубки ее ждут верные люди, готовые откликнуться на любую ее просьбу, готовые в любой момент подставить плечо.
Маришка совершенно не стеснялась болтать по телефону «на полной громкости», не приглушая голос, не шепча, хотя на дворе стоял отбой и все вокруг могли слышать каждое произнесенное ею слово. Да все уже давно привыкли, что из ее угла раздается громкая болтовня. И звонкий смех, которым сопровождался каждый ее разговор.
И да, в первую очередь, она звонила членам пресловутого «профсоюза». С просьбой что-то разрулить или организовать. Особенно часто – некоему Мартину, занимающему супервысокое место в той самой иерархии и соответственно способному решать Маришкины заморочки чуть ли не магическим способом. Как-то Маришка поделилась, что она в свое время сама «грела» Мартина, когда тот «катался с крытки на крытку» – с Владимирского централа еще куда-то, по всем российским тюремным дорогам. Его кидали с места на место, а она вместе со своими братьями привозила ему передачи. Целые баулы всяческой снеди. И все это пошло ей в зачет. А теперь уже Мартин был на свободе и поддерживал Маришку. По абсолютно всем позициям: от поиска адвоката до решения вопроса в какой сизошной камере ей сидеть…
Также Маришка звонила своим братьям и говорила с ними на гортанном гагаузском языке. Очень похожим на турецкий. С братьями она была очень нежна, было видно, как она их любит и переживает за них. И иногда даже по-семейному ругает – особенно если кто-то из них косячил…
Говорила со своими родителями, живущими в Молдавии. С бывшими сокамерницами, которые уже освободились, а освободившись, не забыли про Маришку. Даже наоборот, всячески поддерживали – передачками и долгими ночными беседами. И одна из них, Лина, показав особую преданность, стала Маришке практически сестрой…
Общалась с соседскими камерами на предмет новостей и «дорог», с поклонниками из других московских СИЗО, чаще всего – с неким Гришей. Часами флиртовала и нежничала, заливаясь русалочьим смехом: «Ха-ха-ха! Ну Гришка, ну прекрати, как тебе не стыдно! Ха-ха-ха!» Что было совершенно понятно – ведь Маришка была в том самом возрасте, когда строятся отношения! И в ее случае смартфон действительно был самым настоящим волшебным тоннелем, через который она еженощно «сбегала» из этой пресловутой железной клетки. Сбегала куда подальше…
После ночных бдений отсыпалась Маришка, естественно, днем. Прямо до вечерней проверки. Бывало, вскакивает спросонья и бежит на «продол» прямо так, в пижаме с розовыми котятами, с распущенными волосами, свисающими ниже попы. Зрелище прямо-таки умилительное, и я однажды стала свидетелем следующей сцены, связанной с этой умилительностью…
До того, как у нас появился Артем, нашим оперативником был Вадим Петрович. Взрослый дядька, в отличие от Артема. Хорошо так за сорок. Худющий, похожий на Кощея, с пронзительными умными глазами. Он уже миллион лет работал в сизошной системе, держался очень спокойно и по-свойски. Его все звали просто Вадим. Так вот, на одной из вечерних проверок мы уже длинным ручейком бредем обратно в камеру. А Маришка задержалась – просит разрешить посмотреть телевизор после отбоя. У Вадима. Он, в принципе, не против. Стоит, добродушно улыбается. Как я уже говорила, вечерняя проверка была крайне неформальным мероприятием. И настроение сотрудников при этом соответствующее – в предвкушении скорого отдыха после дневной круговерти. То есть настрой у всех благостный, самый подходящий, чтобы что-то попросить. И тут я вижу, что Вадим этот дергает Маришку за ее длинные локоны. Легонько так… Она отмахивается, говорит что-то… А он смеется, дергает дальше…
Этот мальчишеский жест Вадима, и вся эта уютная почти семейная сцена меня немало изумили! Словно брат дергает сестру за косички. И на секунду создалось ощущение, что все мы – в игре, и эти люди – играют. Вернее – эти «дети». И сейчас они не в тюрьме, а где-то на детской площадке. Играют. В «полицейских» и «воров». Фантастическое ощущение! Поэтому и запомнилось…
Дело тут было в Вадиме, в первую очередь. Он столько лет проработал на «шестерке», проводя здесь дни и ночи, что это место стало для него как бы вторым домом. Плюс он был одним из тех сотрудников, кто все-таки видел в заключенном человека. И это считывалось в каждом взгляде и жесте Вадима. Поэтому вскорости, когда он объявил, что выходит на пенсию и увольняется, девчонки завздыхали: «Блин, еще одним нормальным сотрудником меньше!..»
Ну плюс и Маришка за все эти годы поневоле сроднилась с этим местом. Шли годы, заключенные приезжали и уезжали, а Маришка все еще сидела на «шестерке». И для сотрудников, также годами торчащих в этих стенах, она стала практически своей. Поэтому на многие моменты, связанные с Маришкой, смотрели сквозь пальцы. Ей было позволено то, что не позволялось другим.
Взять ее спальное место. Оно находилось в одном из углов камеры. И было обустроено совершенно по-домашнему. На пестром пушистом покрывале лежали всяческие плюшевые подушечки и мягкие игрушки. На стене – наклеены вырезанные из фольги звездочки и разные милые картинки. По периметру нар натянуты резиночки, которые выполняли роль карнизов. С них свисали огромные цветастые платки. Когда Маришка к себе забиралась, то задвигала эти импровизированные шторы и пряталась за ними ото всех словно в шалаше.
И сотрудники закрывали глаза на все эти явные нарушения. Они словно бы ничего не замечали, хотя ни игрушек, ни картинок на стене, ни занавесок в СИЗО иметь было нельзя. Просто категорически! Занавешивание вообще было одним из самых главных поводов докопаться до заключенного. Никто, конечно же, не осмеливался занавесить свое спальное место среди бела дня по примеру Маришки. Да и она сама делала это не особо часто. Но почти у всех были натянуты веревочки, где время от времени требовалось повесить какое-нибудь полусырое полотенце или футболку. Чтоб досохло. Так дежура временами настолько лютовали, что, увидев в глазок такое висящее полотенце, распахивали корму и начинали орать: «Эй! Опять занавесилась! А ну сними! Не положено!» Еще иные, особо вредные дежура, очень любили во время проверок или обысков пообрезать эти маленькие веревочки. Хотя они обычно завязывались так, чтобы не было видно со стороны. Но Маришкины причиндалы оставались в сохранности…
Хотя нет. Однажды один дежур все же докопался до Маришкиного занавешивания. И вот как это вышло.
Это был новенький дежур по имени Леша. Едва он появился в нашем крыле, девчонки мигом дознались, кто он, что он и откуда прибыл. В принципе в женском СИЗО каждый новичок мужского пола брался в оборот: с ним и заигрывали, его допрашивали, с ним пытались выстроить какие-то отношения. И только от самого сотрудника зависело, что ему делать с этим женским гипервниманием. Как реагировать? И некоторые, молодые и недалекие, «плыли», начинали ответно эмоционировать и болтать.
Этот Леша сразу же разболтал, что его перевели с мужской зоны, что сам он родом из деревни. Да ему и болтать не пришлось – и так было видно, что это очень простой сельский парень. Который впервые оказался в городе и тем более впервые среди стольких женщин. Он велся на абсолютно все заигрывания наших девчонок. Смешно смущался и краснел. Но особенно он был очарован, конечно же, Маришкой. Мы видели, как он перед ней млеет. И не зная, видимо, как еще к ней подступиться, по какому такому поводу с ней заговорить, стал доматываться до ее занавешенного места.
– Заворжан! – кричит он в корму.
– Что? – Маришка вынуждена просыпаться и бежать на зов.
– Почему твое место занавешено?
– Да я сплю, епэрэсэтэ! – ругается не выспавшаяся и от этого очень злая Маришка.
– Ясно. Но занавешиваться запрещено!
– Да ладно тебе! Я пошла! – Маришка спешит закончить этот пустой разговор и снова улечься спать.
– Не да ладно, а пиши объяснительную!
– Чего?
– Пиши объяснительную!
– Значит так, да?
– Значит так!
– Хорошо, напишу!
– Когда?
– Завтра!
– Ладно!
И Маришка идет спать. Разумеется, совершенно ничего не собираясь писать.
А назавтра разговор повторяется один в один, с той лишь разницей, что Леша теперь доматывается с объяснительной.
– Заворжан!
– Чего?
– Где объяснительная?
– Завтра напишу!
И так тянулось несколько дней подряд. Пока Маришка не шуточно так разозлилась.
– Людка! – позвала она меня к себе после очередного «сердечного» разговора с Лешей. – Ты же рисуешь, да?
– Ну да…
– А ты можешь нарисовать… Знаешь, такую картинку – где я отдаю этому Леше объяснительную?
– Хмм… Типа как сценка с персонажами?
– Ну да. Чтобы главное было видно объяснительную эту. Хочу отдать ему эту картинку. Пусть успокоится, наконец!
Мне стало интересным поучаствовать в этой шутке, и я нарисовала следующую картинку: Маришку – со всеми ее особенностями, лицо, фигура, волосы. И Лешу – тоже очень похожим, в защитной форме, с простецким веснушчатым лицом. В руках Маришкина фигурка держит объяснительную, похожую на свернувшийся клубком свиток. И этот свиток такой длиннющий, что заполонил все свободное пространство между фигурками. А в самом начале свитка – надпись: «Объяснительная». Маришка как увидела эту картинку, схватилась за бока от смеха: «Ну пусть только теперь он придет делать мне мозги!» «Делать мозги» на тюремном жаргоне означало мотать нервы. Это было весьма популярное здесь выражение.
А Леша не заставил себя долго ждать. Тут как тут! Открыл корму:
– Заворжан! Написала объяснительную?
– Ага! Несу!
И Маришка понесла к нему картинку. Отдала, смеется. И не знаю, что там подумал этот Леша, но тема с объяснительными была закрыта. А вскоре и сам Леша испарился с наших глаз долой. То ли его перевели в другое крыло, то ли вообще убрали из СИЗО. Таким простецам в женской тюрьме совсем не место…
А так больше к Маришкиным вещам никто не лез. И весь ее угол выглядел таким уютным и ламповым, что глаза радовались. Она умела обустраивать пространство вокруг себя максимально эргономичным образом. То ли природный талант, то ли долгая тюремная практика – но все ее многочисленные модные вещи лежали, идеально сложенные и упакованные так, что занимали очень небольшой объем, и под ее нарами оставалось даже свободное место. И это было удивительно. И недостижимо!
Почти у всех женщин вещей было столько, что под нары нельзя было даже руку просунуть – настолько плотно прилегали друг к другу эти сумки, пакеты, баулы. Но мало того – вещами также забивались все свободные ниши и пространства вокруг нар – особенно просвет между оконной стеной и нарами. И тут главным становилось то, чтобы все эти нагромождения не бросались в глаза сотрудникам. Необходимо было создавать «видимость пустоты». Так как заполненность пространства сигналила, что у сидельцев слишком много вещей. «Лишних» вещей…
Да, между сотрудниками и заключенными шла непрекращающаяся война за «лишние» вещи. В идеале люди в форме хотели бы, чтобы у человека была максимум одна сумка с вещами и чтобы под нарами было пусто. Они все время выкатывали претензии – особенно после обысков: «У вас в камере слишком много барахла! Так не должно быть! Избавьтесь от лишнего!». Но возмущались они только потому, что им прилетало от начальства. Время от времени камеру посещала очередная комиссия с начальником во главе, видела наши баулы, выпирающие из-под всех спальных мест, и после этого начиналось.
Чаще всего, приходила директива: «Сдайте лишние вещи в камеру хранения!»
В общем корпусе это означало практически перестать пользоваться этими вещами. Камера хранения находилась неизвестно где, прямого доступа к ней заключенные не имели. Если тебе требовалось что-то получить из этой камеры, приходилось писать заявление, а потом ждать получения дни, недели, а иногда месяцы, потому что сотрудников в СИЗО не хватало. И камера хранения была последним пунктом в их списке приоритетов.
Но приказ есть приказ. Все понимали, что в камеру хранения все же нужно что-то сдавать. И желательно побольше – тогда от нас на какое-то время отстанут. Так мы и поступали. Каждый старался найти в своих вещах максимально ненужное, что-то несезонное и собрать показательный баул. В него засовывалась опись сдаваемых вещей. На всякий случай. Потому что бывали истории, когда вещи из камеры хранения пропадали.
Если общее число сумок получалось небольшим, тогда мы собирали общаковское барахло. Для количества. В назначенный час приходила сотрудница и относила эти баулы в камеру хранения. И на какое-то время вопрос с «лишними» вещами закрывался.
Но эта мера помогала очень и очень мало. Ведь ненужные вещи в тюрьме не держали. Заключенные имели только действительно важное: верхнюю одежду, обувь, белье, полотенца, одежду для выездов, спортивные костюмы, халаты… Ну как без всего этого? Что-то все время стиралось – сушилось. В чем-то нужно было ходить по камере, выходить на улицу, ездить на суды. И все это в течение года, двух, трех… Плюс различные запасы гигиены: начиная от порошка и шампуней, заканчивая туалетной бумагой – это все тоже порой занимало пару сумок. Средства гигиены держали с запасом, ведь возможность получить новые была не всегда. Дальше шли запасы продуктов, которые тоже приходилось хранить под нарами. А еще книги! Раз, два, три – и у каждого в среднем набегало пять-шесть баулов барахла для повседневного пользования.
Так что никакая камера хранения ситуацию не спасала. И сотрудники, заходя в нашу камеру, неизбежно в это упирались. Но не сдавались.
Однажды вдруг приходит известие: будут взвешивать все наши вещи! И максимум, который положен на каждого заключенного, это 20 кг. Со всеми продуктами. Что?! Как?! Услышав это, я чуть не упала. Вячеславна сочувственно говорит: «Ну все, Людочка, ты попала!» У меня же всегда хранилось очень много литровых пачек молока. Все сначала удивлялись, а потом привыкли, что из интернет-магазина молоко ко мне приходит целыми заводскими упаковками, по десять пачек в каждой.
И если сейчас начнут взвешивать мои сумки, то молоко займет половину веса! А как же остальные вещи? Как же книги? Одних книг у меня явно килограммов на десять! И такая ситуация была у очень многих. У людей хранилось множество «тяжестей»: соки, минеральная вода, литровые шампуни, жидкости для мытья посуды, килограммовые пачки сахара, круп и так далее. Куда все это девать? Сдавать в камеру хранения? Да люди в форме совсем с ума сошли, если толкают на такое!
Я буквально забегала по потолку. Что же делать? Уже приготовилась на крайняк раздать все молоко соседкам и передать все книги в камерную библиотеку. Да и остальные сокамерницы принялись тщательно аудировать свои баулы. От чего еще можно избавиться? Что можно срочно съесть и выпить?..
Несколько дней провели мы в страшной ажитации. Наконец пришли известия из соседних камер, прошедших это самое «взвешивание». И мы выдохнули. Все закончилось как обычно! В лучших традициях совково-номенклатурной системы: нелепое распоряжение руководства, невыполнимое на практике, в итоге было исполнено чисто для галочки.
Самые первые камеры заставили взвешиваться с продуктами. Это оказалось неимоверно долго и геморройно. Сотрудники сразу же увидели, что одни только продукты у каждого могут весить более 20 кг. Тогда решили продукты не трогать. Также решили оставить в покое хозяйственные средства и предметы гигиены – все эти коробки, бутылки и флаконы.
Следующие камеры уже тащили на взвешивание только одежду, книги и так далее. Причем женщины сразу же сообразили, как и тут сберечь свои позиции. Очень простое решение! Владельцам кучи баулов передать часть тем, у кого вещей мало или вообще нет. Кому-нибудь из новеньких, еще не обросших барахлом. А такие безвещевые люди водились в каждой камере.
Итак, к нашему взвешиванию мы обладали уже всей нужной информацией. Все старосиды и барахольщики подыскали себе напарников. Я тоже заранее сговорилась с одной из новеньких, что она на взвешивании запишет пару моих сумок на свое имя.
Мы выходим из камеры. С баулами. Сотрудники заходят в камеру проинспектировать – всю ли одежду мы забрали? Только ли продукты и хозтовары оставили? Ну вроде да. Все в порядке. В камере непривычно пусто…
Дальше мы медленно бредем на «сборку». Именно там проходит взвешивание. У каждой – более чем по две сумки. Поэтому перетаскиваем свои вещи мелкими перебежками, как во время переезда. Я тоже тащу свои сумки сама и не гружу ту новенькую. Записать чужой вес на себя – это одно. Сама старшая приказала нам сколлаборироваться – ведь это общая проблема! Но перетаскивание личных вещей – головная боль их владельца.
И вот наконец мы у нужного кабинета. Там, где нас обычно раздевают догола, установили хозяйственные электронные весы. Именно туда каждый поочередно заходит со своим добром. Все проходит именно так, как мы и представляли – в полном хаосе. Народ с сумками клубится в коридоре, никто ни за кем не наблюдает. Из сотрудников – только одна дежурка, сидящая у весов. Можно было вообще весь свой груз оставить в коридоре и зайти с одной только сумкой. Никто бы даже глазом не моргнул.
Тем не менее я всучила две свои сумки новенькой. И пошла взвешиваться сама. В итоге на меня записали 12 кг, а те две сумки – набрали еще более 10 кг. С этим знанием я и ушла. У остальных картина была похожей. По весу был недобор, а по факту… И все это взвешивание превратилось в профанацию в чистом виде, с которой всем участникам просто хотелось покончить как можно быстрее.
Эта спецоперация по взвешиванию в итоге ничего не дала: вещей в камере не убавилось. Хотя на какое-то время сотрудники от нас отцепились. Потому что от них отцепилось начальство. Ведь работа была проделана, и по ней отчитались…
Ну ладно, мы живем дальше. И тут – как гром среди ясного неба приходит известие: каждый заключенный должен оставить при себе строго ограниченное число одежды – и вот вам список! И действительно, выдают распечатанную бумажку. Мы недоуменно на нее таращимся. Это что, чья-то шутка? Там значится: пять пар трусов, два лифчика, две пары носков, один спортивный костюм. Обувь – одна уличная пара, одна – для помещения. Один халат, две футболки. Одни брюки или юбка. Сезонная куртка или пальто, шапка. И все…
Невероятно! Да ни одна заключенная не впишется в этот список! Мало того, что у всех вещей было гораздо больше, чем тут написано. Все носили совершенно разное! Кто-то только спортивные костюмы, кто-то только юбки. Мусульманки вообще – лишь хиджабы. У людей была куча своих привычек и фетишей. Одна женщина, к примеру, жить не могла без черных капроновых колготок – и где же эта вещь в списке?
Но особенно всех взбесило то, что было указано, сколько трусов должна иметь заключенная. Вот тут народному возмущению не было предела: «Они что? Будут считать наши трусы? Копаться в нашем белье и пересчитывать? Да это полный беспредел! Мы будем жаловаться в СПЧ!»
Недели две в камере, да и на всей «шестерке», все бурлило и кипело. Все с гневом обсуждали этот маразматический список, составленный по указанию нового начальника СИЗО. Того самого, кто прибыл с мужской зоны строгого режима. Он фанатично старался причесать «Печатники» под свое предыдущее место работы. Навести идеальный порядок, до скрипа завинтить все гайки. Начал с «дорог» и телефонов, а теперь вот полез в наши трусы!
И с трусами он действительно перегнул. Женщины начали жаловаться ОНК, в прокуратуру, в другие организации: «Чтобы жить по такому списку, человека должны держать в СИЗО не более двух месяцев! А не годами! Сначала поменяйте законы, а потом уже считайте трусы!»
Вся эта лавина жалоб и всеобщего возмущения в итоге подействовала. Инициатива со списком одежды тихой сапой замелась под ковер, и как-то незаметно про нее все забыли. Наши вещи оставили в покое.
Вернее, их число. А вот объем по-прежнему был важен. И главной задачей оставалось сложить все таким образом, чтобы вещи занимали как можно меньше места. Необходимо было создавать видимость для всех проверяющих, что в камере мало вещей. И если кому-то удавалось сделать так, что под нарами зияли пустые дыры – это считалось великим достижением!
Так вот, у Маришки этот фокус получался виртуозно. За годы отсидки она стала в этом деле настоящим профи! Вещей у нее накопилось много, но пространство они занимали минимальное. И однажды Маришка по этому поводу даже преподнесла мне персональный мастер-класс.
…Как-то после очередной проверки подходит к моему спальному месту Ракият. Рассматривает его нахмурившись… Ничего не говорит. «Что случилось?» – думаю. И после этого вдруг подходит… Маришка. Тоже начинает все разглядывать. Заглядывает за спинку нар, неодобрительно качает головой. Ну конечно, тут любой закачал бы! За спинкой нар – в нише между стеной и этой спинкой – горой навалены друг на друга мои пакеты с вещами. И гора эта – высотой чуть ли не в полтора метра! Я особо не заморачивалась тем, как все это складывать, просто засовывала вещи в пакеты как попало. А потом – пакет на пакет – тоже как попало. И никто до сего момента моим бардаком не интересовался.
И вот дежура на проверке вдруг узрели этот «мамаев курган» и сделали нашей старшей выговор. Ай-ай-ай…
– Ты можешь это все убрать? – спрашивает меня Маришка.
– Нет, не могу. У меня много вещей. Куда я их дену?
– Ты что, всем в этих баулах пользуешься?
– Да. В этом пакете – вещи на ночь. В этом – на улицу. В этом – полотенца. Тут – белье. Здесь туалетная бумага – про запас…
– Так. Стоп. Ясно. Давай посмотрю…
И Маришка вдруг начала вытаскивать все мои пакеты и вытряхивать оттуда содержимое. Дошла до спортивной сумки, стоявшей на полу в качестве пьедестала. Вытряхнула и ее.
– Показывай, чем ты чаще всего пользуешься.
Я показала.
– Вот это и это положим наверх. Остальное вниз.
И она начинает аккуратнейшим образом складывать все мои вещички. Все до единой! Разглаживает каждый носок, каждое полотенчико – все это плотно кладет друг на дружку. Мне при этом страшно неловко. Совершенно незнакомый человек перебирает и укладывает мое барахло. На тот момент это был третий лишь раз, когда Маришка со мной вообще заговорила. Причем мои вещи выглядят далеко не идеально – все помятое, скомканное, словно пережеванное. Трусы, носки… Даже какие-то оставленные на тряпки обрывки. Маришка не гнушается ничем, перебирает все до единого своими белоснежными длинными пальцами. Ешкин кот! От стыда мне хочется провалиться на месте!
Все это длилось часа два. И результат был достигнут впечатляющий! Все, что раньше лежало у меня в скомканном и скрученном виде, что было накидано как придется – теперь лежало аккуратными стопками. Из туалетной бумаги вынуты все серединки, рулоны теперь не круглые, а сплющенные. «Поняла, как ее надо складывать?» – учит Маришка. И моя гора вещей стала ниже ровно в два раза! Я была в шоке. «А что, так можно было?» Да у Маришки поистине золотые руки!..
Пришла Ракият, глянула на мое место – ушла довольная.
Я поблагодарила Маришку, но она махнула рукой:
– Главное – так и складывай теперь. Чтобы вещи не выпирали. Чтобы дежура не докапывались. Понимаешь?
И убежала к себе.
Ну конечно! Маришка, в первую очередь, пеклась о стабильности в камере. Чтобы к нам лишний раз не лезли сотрудники. Именно ради этого она два часа копалась в вещах постороннего человека: тогда она едва знала меня по имени…
Ну а я с того момента так и делала. Засунула свои разгильдяйские художнические привычки куда подальше. И начала складывать все максимально аккуратно и компактно. Тот Маришкин мастер-класс прошел для меня не зря…
Я хорошо помню этот день – 6 декабря 2016 года. Ко мне на свидание пришел Арчи, накануне своего дня рождения, и я вернулась в камеру в таких расстроенных чувствах, с таким заплаканным лицом, что Доброва тут же это заметила и спросила, что со мной такое? Я поделилась с ней своими впечатлениями от свидания, она поохала, посочувствовала. Не помню, стало ли мне легче. Но тут случилось событие, сразу же отодвинувшее мои личные переживания далеко на задний план. Незадолго до отбоя дверь нашей камеры отворилась, вошла дежурка и сказала: «Принимайте гостей!» И поспешно вышла.
И в камеру стали заходить люди. Вполне себе тюремного вида. С матрацами, ашановскими сумками… Один, два, три, пять, десять… пятнадцать. Мы сбились со счета! В камеру вошло около двадцати человек. Они заполнили все открытое пространство перед дверью, все ближайшие проходы. Встали, замерев в ожидании. И сразу же стало неимоверно тесно. Как в метро в часы пик…
Одна из «гостей», высокая и здоровенная такая баба, с широкими бодибилдерскими плечами, сказала:
– Здравствуйте! Мы из 106-й камеры. Нас раскидали… Я старшая… Зоя Норкина.
Мы изумленно уставились на новоприбывших. Их же намного больше, чем свободных мест в нашей камере! Куда их селить? Это дурдом! Поднялся возмущенный ропот.
Ракият уже стояла у кормы и о чем-то переговаривалась с дежуркой. Потом объявила:
– Девочки, спокойно! Завтра-послезавтра лишних людей уведут в другие камеры. Нужно перетерпеть лишь пару дней… Все будет хорошо!
Но мы понимали, что хорошо уже не будет. Дело в том, что у нас к этому моменту из сорока одного места – девять мест были свободными. То есть было достаточно малолюдно и просторно. Удобно! Когда рядом с тобой появлялись свободные нары, ты словно бы немного выдыхал. Словно появлялось больше воздуха. Ты мог присесть на это место, положить туда свои вещи. Да и просто сам факт, что хотя бы именно оттуда на тебя никто не таращился, никто не дышал, намного облегчал твое существование. Ведь жить в сплошном человеческом окружении на 360 градусов – то еще испытание!..
Чем меньше людей, тем больше места за столами на кухне, в холодильнике, меньше очереди в туалеты, в душ, на стирку… Вообще, согласно ПВР – правилам внутреннего распорядка – в тюрьме на каждого заключенного полагалось по четыре квадратных метра. Если пересчитать, то по закону РФ в нашей камере должно быть человек пятнадцать. Двадцать – максимум!
Но и тридцать – по сравнению с сорока – это было все же более-менее. И мы уже привыкли к малолюдности. И тут в камеру набивают более пятидесяти человек! Как кур в инкубаторский курятник! И теперь люди, как эти бедные куры, предназначенные на убой, могут только стоять, плотно прижавшись друг к другу! По крайней мере – в данный момент картина выглядела именно так…
Но я уже жила в адской тесноте. Так что, вздохнув про себя, махнула на это рукой. У меня было личное спальное место – чего же мне беспокоиться?
Да и остальные женщины побурчали-побурчали и смирились. Доброва даже стала вспоминать, как когда-то в 107-й было более семидесяти человек. И ничего – как-то жили…
– Где же они спали?
– Застилали весь пол. Все проходы… Натягивали веревки между вторыми этажами – клали на них матрацы. Спали на кухне: на полу, на столах…
– Это же ад какой-то!
– Нет, это тюрьма…
Поскольку приближался отбой, то Ракият быстренько разложила часть людей на свободные нары в рандомном порядке, остальные расположились на полу.
– Пока ложитесь так, а завтра я распределю места как положено…
Пока все раскладывались, я пошла к Оксане Казаковой, одной из наших старосидов, сидевшей на «шестерке» уже пятый год. Поболтать о новеньких.
– Сыгранем в «угадай статью»? – говорю.
– Сыгранем… Тем более, сегодня такой богатый «улов».
У нас с Оксаной сложилось что-то вроде ритуальной игры. Как только в камеру заводили новенькую, я ее спрашивала: «А у этой какая статья?» И Оксана обычно всегда угадывала. Во всяком случае с ходу распознавала – насильственное преступление или же нет…
– Так… Ну вот эта – за что-то мелкое. Грабеж, наверное. Эта – тоже воровка. «Дитя Ашана», скорее всего. Эта – за убийство. И эта тоже. И эта… – диагностирует Оксана.
– А их старшая?
– Убийство! Однозначно!
– Однако… воровки и убийцы… Ну все как обычно – к нам прибывают «лучшие люди нашего СИЗО».
– Да, Люда, все как обычно – нам везет…
Вот так мы посмеялись с Оксаной над ситуацией и разошлись.
Вообще, Казакова была крайне неординарной женщиной. Племянница знаменитой поэтессы Риммы Казаковой. Всю жизнь работала на разных экономических должностях и попала в тюрьму по обвинению в мошенничестве и участии в преступном сообществе. По классическому сочетанию 159-й и 210-й статей. В качестве гендиректора проворовавшегося ООО. А владелец ее фирмы сумел удрать от правосудия. Куда-то на морские берега…
Казакова отчаянно сражалась за свою свободу. Нашла множество нарушений, допущенных следствием. Сумела вернуть дело на дослед, потом – на повторное слушание. И в итоге ее первый приговор – 17 лет (!) снизили до 14 лет. Но и это было безумно много! Для женщины на пенсии. Кем она выйдет после такого срока? Едва передвигающейся скрюченной бабкой? Если вообще выйдет!.. Мы все наблюдали за ее эпопеей с огромным сочувствием. Ведь она не была убийцей, как некоторые. И получила при этом 17 лет! Да тем же убийцам давали гораздо меньше! А тут человек лишь руководил фирмой и подписывал бумажки. И вот эта нелогичность и несправедливость судебно-процессуального катка – просто вымораживала. Даже навевала некий мистический ужас. Получается, попасть в тюрьму и отхватить такой лихой срок может чуть ли не любой наш гражданин? Ведь все где-то и кем-то работают! И все конторы так или иначе нарушают законы – по-другому они просто загнутся и не выживут… В общем, грусть и печаль…
Казакова держалась отменно. Очень мужественно! Под стать своему колоритному облику. Ей было лет под шестьдесят или даже больше. Но при общении с ней эпитет «старая» просто улетучивался из головы. Внешне Оксана походила одновременно на рокершу и ведьму. Шер и Кита Ричардса в женском обличье. Носила джинсы в обтяжку, кожаную куртку. Черные длинные волнистые волосы, всегда густо подведенные черным глаза, длинные ногти. На руках – множество браслетов. Металл в СИЗО запрещали, поэтому она носила разные фенечки из кожи. А еще – красную нить на запястье. Смотрела прямо в глаза, не мигая. Улыбалась редко. Но если смеялась, то очень заразительно и искренне. Имела взрослую дочь и внуков. Но почти не говорила о них. Старалась делать вид, что у нее никого нет. «Я совершенно одна на этом свете. Я запретила дочери вспоминать про меня, писать или что-то посылать», – говорила она оловянно-равнодушным голосом. Но при этом, когда в редкие моменты речь заходила о ее семье, все же было не скрыть, как безумно Оксана по ним всем тоскует.
Как-то раз она тихонько попросила меня перерисовать с фотографии портрет дочери и двоих ее внуков. Достала пачку фоток, стала перебирать, и ее суровое лицо буквально засветилось от нежности. Я увидела, как она на самом деле их любит! Я, конечно же, нарисовала этот семейный портрет. Один в один… А спустя время она подзывает меня к себе – и показывает новую фотографию. С дочкой, зятем, и у тех на руках – младенец. «Вот, мой новый внук… С ума сошли дети – родили еще одного на старости лет!» – ворчит Казакова, а сама так и сияет.
– Люда, а ты смогла бы пририсовать на тот рисунок еще и третьего внука? Чтобы все трое были на одном портрете? Это, наверное, очень сложно будет? – спрашивает, немного помявшись.
– Смогу… Почему бы и нет. И вовсе не сложно…
Конечно же, такая дорисовка не составила мне труда. Чудеса «фотошопа», только в ручном, карандашном, исполнении. В итоге все три ее внука в фотографической точности оказались на одном листе бумаги. Казакова осталась несказанно довольна. И презентовала мне в благодарность элегантный клатч, связанный из мусорных пакетов. Клатч был сделан настолько искусно, что если не знать, из чего эта вещь, ни за что не догадаешься! Казакова имела много таких штучек: надарили за долгие тюремные годы за разные услуги. А конкретно этот клатч ей связала девочка-наркоманка, которой она помогала с апелляцией… «Наркоманки очень хорошо вяжут, это отвлекает их от ломок…»
Казакова не спала по ночам. Сидела и писала под скудным светом из ночника. Писала бумаги по своему делу, по чужим делам… А еще сочиняла стихи – как и ее знаменитая тетя-поэтесса. О тюрьме, свободе, надежде… Исписала несколько общих тетрадок. Я брала почитать, и некоторые были очень сильными. Я их даже переписала…
А в самый первый раз я обратила внимание на Казакову после одного случая. Примерно дней через десять после того, как я появилась в 107-й, с апелляционного слушания не вернулась одна девчонка. Женя Белоборова. Молодая, высокая, симпатичная. Приезжая, из Воронежа. Ее приговорили к трем годам за вымогательство у… благотворительного фонда. Как такое уголовное дело вообще могло возникнуть – не представляю, но оно было. С этой Женей я не общалась. Я только-только начала осваиваться в этой камере, присматриваться к ее обитателям. И заметила, что Белоборова и Казакова – а они были соседками – часами сидят вместе. То над бумагами, то просто о чем-то разговаривают. Дружат и семейничают – поняла я… И вот Белоборова уезжает на апелляционное слушание и не возвращается. Я не знаю точно, что случилось во время заседания, но ее освободили прямо в зале Мосгорсуда. И вместо того, чтобы ехать в колонию на три года, она уехала домой в Воронеж. Все в камере, конечно же, безумно радовались. Я же, наблюдая первое при мне такое полноценное освобождение, тоже возбудилась: «Как так? Как такое возможно? Значит, возможно!..» А Казакова стала разбирать оставшиеся вещи Белоборовой – по праву «наследования» – и что не нужно – раздавать сокамерницам. Подозвала и меня.
– Люда Вебер, подойди! Может, тебе нужны простые карандаши? Линейка? – спрашивает.
– Конечно! – говорю. Линейка? Конечно же, нужна! Ведь в СИЗО линейки запрещены. Их нельзя получить ни через передачу, ни через посылку. Почему нельзя – совершенно непонятно. Но нельзя. И вот – настоящая пластмассовая линеечка.
– Спасибо, – говорю. И немного помедлив, спрашиваю, – а как Жене удалось освободиться? На апелляции выяснилось, что она невиновна?..
– Как? Да просто она наконец-то захотела на свободу! Очень сильно. И только тогда смогла выйти. Вот и все…
– Что вы имеете в виду? – я недоверчиво уставилась на Казакову. Шутит, что ли? Я-то хотела услышать мануал на тему «как доказать свою невиновность». Что-то юридическо-процессуальное. А тут – такой поворот…
А Казакова серьезно так, пристально на меня смотрит. Не шутит.
– Подойди ко мне попозже, а лучше завтра, – говорит, – кое-что покажу.
Подхожу к Казаковой на следующий день. И она достает потрепанную тоненькую книгу. Это был один из томов «Трансерфинга реальности» Зеланда.
– Объяснять не хочу. Но ты попробуй достань себе этого автора. Почитай, и все поймешь сама. Мозгов у тебя хватит.
И я поняла, что большего Казакова не скажет. И уж тем более о подробностях апелляционного слушания Белоборовой. Я полистала протянутую мне книгу – ранее я никогда не слышала о Зеланде. Вижу, что никакого отношения к юриспруденции она не имеет. Это некая трансцендентальная коуч-программа. Но Казакова говорила об этом с такой проникновенной серьезностью, что я решила достать все тома этого «Трансерфинга…» и прочитать.
И да. Маша прислала мне через «Озон» все пять томиков Зеланда. Я их сложила в «клатч», подаренный Казаковой, и все они поместились в нем тютелька в тютельку. Влезли словно в родной футляр… Я стала внимательнейшее читать. Том за томом. Несколько раз перечитывала. И долгое время ходила под большим впечатлением! Я поняла, что именно тогда имела в виду Казакова и почему эти тексты показались ей такими действенными. Конечно, когда жизнь загнала тебя в каменный мешок и оттуда нет никакого реального выхода, сознание и подсознание поневоле начинают искать другие лазейки. Трансцендентальные. Да что тут говорить! Все обитатели тюрьмы этим занимались. Каждый на свой лад. Вячеславна – сидя над православными молитвенниками. Фатимка – над Кораном… А Казакова, получается, – над «Трансерфингом…»
Помогало ли все это? Безусловно! Помогало в первую очередь держаться. Не отчаиваться, не ломаться. Помогало продолжать надеяться на счастливый исход. Во всяком случае, Казакова держалась очень круто! Даже когда прошла ее апелляция, и ей скинули всего пару лет из ее четырнадцати. Она совершенно спокойно прокомментировала это событие. Мол, у них «духу не хватает отменить 210-ю статью». Ведь тогда ее придется не только тут же отпустить, а еще и начать выплачивать компенсацию – за пересиженное. Но то, что они скинули срок – пусть и ненамного – только подтверждало, что ее преследование – незаконное…
После прихода 106-й мы пусть со скрипом, но стали приспосабливаться к перенаселенности. Стали потихоньку общаться с новоприбывшими… Узнали, что в 106-й камере начали делать ремонт. И их целиком должны были перевести в уже отремонтированную пустующую камеру. Но в последний момент произошел большой конфликт, практически бунт на корабле: половина людей захотели выбрать в старшие другую девчонку, которая этот бунт и подготовила. А остальные были за Зою Норкину. Начался скандал, дошло даже до драки. К Норкиной полезли с кулаками, та ответила – и понеслось! В дело вмешались сотрудники, и камеру было решено разделить. Людям предложили выбрать, с кем они уходят. Вот так вот приверженцы Норкиной и оказались в нашей камере.
После обеда начали распределять спальные места. Ракият долго совещалась с Маришкой и остальными нашими старосидами. Также призвали на совет и Норкину. Она должна была подсказать, кто из ее людей как себя зарекомендовал, у кого какие заболевания и прочее…
И вот началось глобальное переселение. Эдакая игра в пятнашки. Почти всех пришлось двигать-перемещать. Переместили и меня.
Мне приказали переехать на соседние нары – на верхнее место. А я уже привыкла к этому нижнему, и мне совершенно не хотелось перемещаться. Я попыталась возразить: «А может, не надо?» Может кого-то другого передвинете, а меня, мол, не трогайте. На что Ракият посмотрела на меня ледяным взглядом: «Переезжай!» – и все тут. Это было в первый и последний раз, когда я попыталась спорить с решениями старшей. Я поняла, что слово старшей – действительно закон – по крайней мере, в этой камере. Повздыхала и стала собирать вещи.
Во мне говорила инертность и тяга к чему-то привычному. А может, лень и страх перед всякими переменами. Все вот эти жалкие качества человеческой натуры. Ведь очень скоро я поняла, что наверху, на новом месте, гораздо удобнее! Рядом никто не гоняет «дороги», не мешает спокойно спать. На втором ярусе светлее. Поэтому удобнее и рисовать, и читать, и писать… Никто не видит, чем именно я занимаюсь. Никто не заглядывает в мои записи. Можно сказать, что я – в относительном одиночестве…
Теперь по одну сторону от меня было место Вячеславны. Но в данный момент ее не было – она уехала на «Матроску», чтобы получить справку о хронических пенсионерских заболеваниях. По другую сторону оказалась Поля Митрова, молчаливая девушка с нездоровой полнотой и с грустными голубыми глазами. А внизу подо мной поселили женщину из 106-й камеры. Луизу. Она стала одной из самых пожилых дам в нашей камере. Ей было около 70 лет. Но она совершенно выбивалась из ряда тюремных старух своей неординарностью!
Луизу обвиняли в вымогательстве у партнера по ее собственной фирме. Но по ее словам, ничего такого она не совершила. Партнер написал на нее заявление в полицию, чтобы выдавить из бизнеса и стать его единоличным владельцем. Луиза находилась все следствие под домашним арестом, но на время судов ее посадили в СИЗО, где она жила уже несколько месяцев.
Луиза владела крупным строительным бизнесом и имела неплохой счет в банке. С соответствующими атрибутами роскошной жизни. По крайней мере то, что мы видели, красноречиво об этом свидетельствовало. Ухоженное моложавое лицо, со следами пластических операций. Сухощавая стройная фигура. Хорошая осанка – совершенно не стариковская. Носила она молодежные спортивные костюмы дорогих брендов: Chanel, Louis Vuitton и что-то там еще. Она пользовалась дорогой косметикой, ходила на прогулки и во дворике все время старалась заниматься гимнастикой. Проявляла редкую в этих краях бодрость и деятельность. Читала книги, учила французский язык, чередуя эти занятия с работой над документами. В тот момент у Луизы как раз шли суды. Самый разгар разбирательства. И она настраивала себя очень по-боевому. Луиза уверяла, что непременно выйдет на свободу: «Потому что дело дутое, и у обвинения нет никаких доказательств! Правда на моей стороне!»
Так и вышло. Спустя примерно пару недель Луиза не вернулась с приговора. Болтали, что ей удалось «договориться» с судьей, но что там было на самом деле – конечно же, никто не знал. Главное – она ушла домой, и сизошный кошмар коснулся ее совсем ненадолго.
Луиза тесно общалась со своей сокамерницей по 106-й, девочкой Замирой. Они очень подружились и несмотря на то, что Замира годилась ей во внучки – держались на равных. Помимо того, что они семейничали, то есть вместе ели, делили хозяйство, вещи – Луиза помогала Замире с бумагами. Еще учила французскому. Заставляла вместе заниматься гимнастикой. Иными словами, всячески опекала. И говорила, что после того, как Замира освободится, она возьмет ее к себе на работу. Были ли это просто пустые обещания, которые так часто раздаются в тюрьме?.. Не знаю. Надеюсь, что нет, так как далее освободившаяся Луиза вроде бы помнила о своих посулах. Замира рассказывала, что Луиза приходит к ней на суды. «Такая красивая, в норковой шубе, со своим молодым мужем!..» Также Луиза делала для Замиры заказы в магазине. Значит, она и правда думала о своей любимой подопечной.
Симпатичная, очень искренняя, с приятными манерами – Замира не могла не нравиться. На вид ей было едва за двадцать. Восточная внешность: раскосые глаза, белое анимешное личико, длинные черные волосы. А когда ей «по наследству» перешли все Луизины брендовые костюмы, Замира стала выглядеть во всех этих «гуччи-версаче» настоящей красоткой…
Она побывала замужем здесь, в Москве. Родила ребенка. И уголовное дело ее было совершенно диким! Ее обвиняли в организации вымогательства у собственного бывшего мужа. Но в реальности – она лишь попросила какого-то своего знакомого «серьезно» поговорить с бывшим, чтобы тот выплатил набежавшие алименты. К ее несчастью, муж был сотрудником правоохранительных органов, а тот «знакомый» оказался бандитом со стажем, успевшим засветиться в нескольких преступных эпизодах. Его в тот момент как раз «вели»: прослушивали и записывали. Поэтому и просьба Замиры «разобраться с мужем» тоже оказалась на пленке.
Данный эпизод следствие могло бы и проигнорировать. Их-то не очень интересовала история с алиментами и какая-то девица. Но бывший муж Замиры выжал из ситуации максимум. Написал заявление, поговорил с кем надо – и вот Замира оказалась в тюряге. В итоге ей стали вменять еще и участие в реальной преступной группе. И наказание ей грозило серьезное. Так что когда Замира вернулась с приговора, привезя цифру «четыре года», то была более чем довольна. Ей дали «ниже низшего»! Она говорила, что ей очень повезло! И тут сыграло роль наличие маленького ребенка. А я думала, в чем же «повезло»? Она же по сути не виновата! Ведь очевидно, что ее бывший просто мстит. Он, по ее словам, очень не хотел отдавать ей ребенка. А теперь – воспользовался ситуацией и вовсе посадил в тюрьму… У меня в голове не укладывалось, ведь он когда-то любил эту девушку, а сейчас она к тому же мать его ребенка – и разве можно поступать с ней так жестоко?..
Но Замира упорно твердила: «Мне очень повезло…» А дальше по этой логике – ей повезло еще больше. На слушании апелляционной жалобы – ей скинули целый год! То есть ее срок с четырех лет снизился до трех, что было большой редкостью. На «апелляшке» редко срезали срок, да еще и на целую четверть. Вся камера тогда несколько дней радостно гудела – хоть кто-то отвоевал кусок свободы! Все очень радовались за Замиру, а она – больше всех. Сложилось ли у них дальше с Луизой – я не знаю. В любом случае – она была молодой, красивой, и все у нее и правда было впереди…
Двадцать с лишним человек из 106-й прожили у нас не два дня, как обещали сотрудники, а намного-намного дольше. Поначалу было очень неудобно и очень тесно. Люди роились повсюду: гигантские очереди в туалет, в душ, за кухонные столы. В такой экстренной ситуации разрешили мыться и стирать по ночам. И вода в душевой и постирочной лилась почти круглые сутки. По ночам лишние занимали весь свободный пол: на кухне и даже на «пятачке». Повсюду громоздились матрацы, сумки, баулы. Дежура на утренней проверке закрывали глаза на этот хаос, а мы демонстративно вообще перестали следить за приличным обликом камеры. Жили в состоянии: «Да здравствует бардак!» Так все и попривыкли к этой, казалось бы, невыносимой тесноте.
А к нам все заводили и заводили новых людей. Почти каждый день на пороге камеры появлялся кто-нибудь с матрацем. Ракият пыталась возмущаться: «Ну куда? У нас и так на полу спят!» – но все больше для проформы. Мнение заключенных для дежуров ничего не значило. И тем более то, что кто-то из них спит на полу. Не они же там спят…
И вот, почти под Новый год к нам заводят Ольгу Ивкину. Заходит такая в камеру – все в тех же трениках и футболке, с той же кучей баулов с хламом. Значит ей удалось-таки вернуться на общий корпус! А я и думать уже забыла о ней, и обо всех тех, кто остался на спецах. Удивилась: «Надо же как бывает – снова в одной камере!»
Когда Ивкина сообщила, что она прибыла со спецов, меня подозвала к себе Маришка. Расспросила, как там и что, чем занималась Ивкина на спецблоке, как себя вела… Я рассказала все, что смогла вспомнить. То есть ничего плохого о поведении Ивкиной сказать не могла. Нормальная адекватная тетка. Ну а поскольку Ивкина и правда была крайне адекватной, то приняли ее неплохо. В 107-й она не так уж выделялась из общей толпы своим нелепым расхристанным видом. Публика тут была более разношерстной, в отличии от спецблочной «элиты». Здесь сидели женщины совсем без какой-либо поддержки с воли – без вещей, продуктов, предметов гигиены. Выглядеть расхлябано не возбранялось, главное – быть всегда чистой и хорошо пахнущей, вот за этим следили строго! Здесь ценились не внешность и одежда, а человеческое нутро, которое в тюрьме вылезало на всеобщее обозрение очень быстро.
Ивкиной сразу же выделили спальное место на нарах – с учетом ее возраста, болячек, и того фактора, что она старосид. Практически в день прибытия дали возможность позвонить, да и потом никогда в этом не отказывали. Ивкина осталась довольна и ничего не замышляла. У нее как раз надвигалась очередная серия судов, и единственное, что ее интересовало – это доступная мобильная связь. Было не до интриг и не до «бизнеса». Ей только-только прислали второе обвинительное – не менее объемное, чем когда-то было у Тамары. Ивкина быстренько проштудировала его и объявила: «Ничего не поменяли, вот идиоты! Нас же снова вернут на дослед!..» Так и вышло: и вторая попытка начать ее суды закончилась ровно тем же – она съездила на первое заседание, и дело снова ушло на дослед. Сразу после этого Ивкину повезли на очередной суд по мере пресечения. И она с него… не вернулась. Уехала домой! Ведь к тому моменту Ивкина содержалась в СИЗО более трех лет. То есть все законные сроки содержания под стражей на досудебной стадии уже истекли. Этот фактор, вкупе с горой написанных ею жалоб, ходатайств, заявлений, плюс имеющиеся медицинские заключения – перевесили наконец чашу правосудийных весов в ее сторону. Ивкину отпустили-таки под домашний арест. Железная тюремная челюсть разжалась, и жертва ускользнула…
…А мы продолжили жить дальше. Поначалу люди из 106-й общались, в основном, только друг с другом. Но неизбежно началась диффузия. Слово за слово – и стали возникать новые взаимные симпатии и дружеские союзы.
Очень многим новоприбывшим наша камера пришлась весьма по вкусу. Я даже услышала комментарий, резанувший ухо: «Какая богатенькая, сладенькая камера…» Ну и разбойницы! «Сладкий» – так разводилы обычно говорят о том, от кого хотят поживиться. Я задумалась. В нашей камере, возможно, действительно было относительно «сладко». Все еще полно телефонов, и 106-ю к ним допустили в первый же вечер. Все, кто захотел, смогли позвонить домой и рассказать свои новости. Причем предоставляли эту опцию у нас совершенно бесплатно. А в 106-й, судя по всему, с телефонами был большой напряг… А еще у нас никто ни к кому в принципе не лез, каждый мог делать все, что хочет – лишь бы не мешал другим… Скорее всего, в других местах порядки были гораздо жестче…
К тому моменту, когда сотрудники объявили, что десять человек из 106-й должны приготовиться к переводу, легко нашлись те, кто решил остаться у нас более чем добровольно. Зоя Норкина быстро составила список тех, кто уходит, передала его дежурке, и спустя пару часов в нашей камере остался ровно сорок один человек, столько, сколько и положено…
Благодаря такому вливанию состав нашей камеры изменился невероятно быстро. Да так, что, когда Вячеславна вернулась с «Матроски», измученная и похудевшая, она очень долго не могла опомниться от этих изменений. Сидела, выпучив глаза: «Кто все эти люди? Как будто в другую камеру вернулась!»
За два дня до Нового года ко мне подбегает Маришка:
– Людка, есть важно дело! Нужно нарисовать на окнах новогодние картинки. Ну там снежинки, Деда Мороза, елку… В общем, нарисуешь? По-братски?
«По-братски» – любимое Маришкино тюремное выражение, заменяющее «пожалуйста».
– А разве это разрешено? – удивляюсь я.
– На Новый год – да, разрешено… Сможешь?
– Ну конечно, смогу! А чем?
– Зубной пастой. Я тебе все найду.
– Так… А чем рисовать-то? Не пальцами же!
– Ну щеткой зубной. Больше ничего нет. Щетку тоже дам…
– Хм… Да щетки у меня самой есть. А нет случайно кистей? Ну для макияжа. Старые какие-нибудь кисти для румян, для теней?..
– А что, ими можно?
– Конечно! И такой кистью было бы намного лучше, чем зубной щеткой…
– Хорошо, я поищу!
И вот Маришка притаскивает кучу белых тюбиков с зубной пастой – она кликнула клич по камере: «Девочки! Сдайте всю хозовскую пасту!» – и почти все безоговорочно выгребли свои запасы. Нам ежемесячно раздавали бесплатные гигиенические наборы: маленький унылый NoName тюбик с зубной пастой, кусок хозяйственного мыла и пачку прокладок. Той пастой никто почти не пользовался, так как она была жуткого вкуса и разъедала слизистые. Но ее применяли как средство для полировки кранов, чайников, чистки обуви и так далее. И вот теперь она пригодилась как краска. Маришка подсказала, как можно сделать голубой цвет – в зубную пасту нужно выдавить пасту из синей ручки. Я так и сделала. Кто-то выделил пару тюбиков «Colgate» с пастой зеленого цвета. Круто! Значит, можно будет нарисовать все в цвете!
– А сможешь достать красную ручку? – спрашиваю. Красные ручки в СИЗО не разрешались. Опять же – по неведомым мне причинам. Но я знала, что некоторые умудрялись их как-то получать. Я видела, как их использовали для рисования самодельных карт – «бубей» и «червей».
Конечно же, Маришка достала красную ручку! Ей никто не смел отказывать. Также она нашла мне и кисточку для румян, которая выглядела почти как настоящий колонок для акварели – с пластиковой ручкой, длинным ворсом.
Я безусловно обрадовалась этому заданию. Еще бы – наконец-то выпадает возможность порисовать на больших поверхностях! Пусть и зубной пастой! Нужно разукрасить целых шесть огромных окон, и я могу изобразить что захочу! В рамках техзадания конечно. Я рисовала целый день. До окон можно было достать, лишь взобравшись на второй ярус нар, и все, кто жил перед окнами, безоговорочно уступали мне свои постели. К вечеру на стеклах появились изображения Деда Мороза, снеговика, елки, мешка с подарками, надписи из еловых лап – «2017», «С Новым годом!» и… деревянной уютной избушки с табличкой «Милый дом». К этому моменту я уже несколько дней вовсю корпела над новогодними открытками – мне их поназаказывали почти все девчонки. Пришлось нарисовать штук пятьдесят разных рисунков. Поэтому над новогодними сюжетами я даже не задумывалась. Просто взяла и перенесла несколько иллюстраций с открыток на окна. Смасштабировала!
Когда я закончила, Маришка пришла в восторг:
– Очень красиво! Людка, ты молодец! Осталась еще паста?
– Да. Полно…
– Класс! Давай еще дверь разукрась!
Она с остальными девчонками занималась тем, что обклеивала все стены и поверхности камеры вырезанными из бумаги снежинками. Клеили на мыльный раствор. И как раз добрались до входной двери.
Я разрисовала еловыми лапами всю дверь плюс прошлась вдоль проема, по корме, вокруг глазков. В итоге эта жуткая, ненавистная всеми дверь преобразилась, стала нарядной и даже немного сказочной. Да и вся камера узнавалась с трудом. Помимо снежинок – повсюду появилась невесть откуда взявшаяся цветная мишура. Девчонки обмотали ею нары: изголовья, лесенки и прочие железные элементы. И убогие облупленные шконки чудесным образом превратились в ажурные сверкающие конструкции. Со всего потолка свисали серебристые нити дождика. С длинных галогеновых ламп, а еще кто-то придумал намотать дождики на маленькие комочки ваты и облепить ими сам потолок. И теперь возникало ощущение, что мы в пещере, а откуда-то сверху свисают тоненькие сосульки. На тумбочке, стоявшей на «пятачке», появилась миниатюрная пластиковая елка с крошечными игрушками. Это Маришка вытащила ее откуда-то из своих загашников.
Оксана Казакова тоже вытащила елочку. Еще меньшего размера, но украшенную светодиодами на батарейках. И когда ее включали, та начала переливаться веселыми цветными огоньками… И откуда у нее такое сверкающее чудо?.. Хотя, конечно, за столько тюремных лет Оксана чем только тут не обзавелась. У нее был даже собственный холодильник! Да, одним из трех наших холодильников владела Оксана. Она каким-то образом договорилась с тюремным начальством, организовала покупку этого холодильника и его дальнейшую транспортировку. Даже вообразить не могу, каким образом эта белая двухкамерная громадина была доставлена сюда, в СИЗО? В своем холодильнике Оксана пользовалась только одной полочкой. А все остальное было отдано на общак…
Я оглядывалась вокруг и поверить не могла – неужели это наша камера? Когда дежура на следующий день пришли на утреннюю проверку, они тоже, видимо, были поражены получившейся красотой. Потому что после этого к нам в камеру стали вдруг забегать и другие сотрудники. Посмотреть. А перед самим Новым годом зашел и начальник СИЗО. Поздравил с наступающим, пожелал всем здоровья, благополучия и… свободы. И еще добавил, что наша камера украшена лучше всех в изоляторе. Его что, заколдовал добрый волшебник? Но всем стало очень приятно от такого комплимента!
Да и вообще, все эти новогодние «каникулярные» дни оказались неожиданно теплыми, светлыми и очень спокойными. Все расслабились и будто бы выдохнули, так как точно знали, что в ближайшие десять дней не придется ехать ни в суд, ни на допрос или еще как-то мучиться… Не работали почта, спецчасть, медка, спортзал, посылочная… Число вторжений сотрудников в нашу жизнь свелось к минимуму. Остались лишь раздачи еды, проверки и прогулки…
Дежура все это время почти не появлялись, а если кто-то и приходил, то ненадолго и в крайне благодушном состоянии. Маришка сказала, что в эти дни не бывает обысков. Так что мы выдохнули еще и в этом смысле. Хоть ненадолго, но «разжали булки»…
Очень многие наполучали гостинцев для праздничного стола, и в камере образовался катастрофический переизбыток быстропортящейся еды: рыба, нарезки, колбасы, сыры, фрукты, зелень, тортики… Все три холодильника были набиты под завязку. А многое просто не влезло. И тогда лишнее вывесили в пакетах на улицу, на мороз. Из форточек.
Вячеславна решила вывесить за окно свою копченую курицу. А когда стала затаскивать обратно в камеру – то курица не смогла пролезть сквозь прутья решетки. Заморозилась в неподходящей позе, раскорякой. Застряла! Вячеславна дергает ее туда-сюда – ничего не выходит. Подоспела и Доброва на помощь. Ни в какую! И вот они вдвоем, в четыре высунутые из окна руки – пытаются как-то заломать заледенелые растопыренные ноги и крылья этой курицы, чтобы та наконец пролезла. Машут руками, кряхтят, переругиваются. И это зрелище показалось мне таким домашним, таким потешным, что я – неожиданно даже для самой себя – стала вдруг смеяться. И что вы думаете – я наблюдала за Вячеславной, а Маришка, оказывается, наблюдала за мной! Или вернее – за всем на свете. Вот у кого всегда ушки на макушке! Услышав мой смех, она вдруг воскликнула:
– Людка! Да ты оказывается умеешь смеяться! В первый раз вообще вижу, что ты смеешься! Вот так чудеса! – и сама заулыбалась.
А я задумалась. Ничего себе! Выходит, я – незаметно для себя – превратилась в Царевну Несмеяну? В маленького Тима Талера?[14] Я и правда за этот почти год ни разу не рассмеялась, а улыбалась, пожалуй, лишь пару раз… Почему? Как так вышло? Я словно заморозилась, как эта пресловутая курица, и отложила все свои эмоции на будущее – на то время, когда окажусь на свободе. Можно ли было считать меня живой в таком случае? Жила ли я? Я не знала… Что ж, это все очень грустно, но по-другому я тут не продержалась бы…
Но в новогодние праздники я все же чуток оттаяла. Не могла не оттаять!
Девчонки суетились на кухне, строгали салаты. Под «Голубые огоньки», «Иронию судьбы…», идущие по телеку непрерывным потоком. Хохотали над выученным наизусть «каждое 31 декабря мы ходим в баню…», подпевали Киркорову и Лепсу. На кухонных столах и тумбочках были выставлены миски с конфетами, яблоками, мандаринами – для всех желающих. Новогодние звуки из телевизора, характерный цитрусовый запах, разносившийся по всей камере – все это чуть ли не автоматически вызывало ощущение праздника. По условному рефлексу мы все, как собаки Павлова, вдруг повеселели и приободрились. Заблестели глаза, на лицах появились улыбки. В голосах зазвучала радость.
Ближе к полуночи атмосфера праздника усилилась. Все достали свои лучшие одежки, накрасились. Запахло духами – Маришка, обожающая Chanel № 5, вынула из тайных загашников ароматный «запрет» и щедро обрызгала себя и все вокруг. Раз в год не жалко! Люди в спортивных костюмах и с бесцветными лицами словно бы исчезли. Кто все эти барышни? Какие-то шикарные незнакомки! И я даже в какой-то момент едва узнала Ракият, Томскую, остальных… В ярких приталенных платьях, длинных узких юбках, с вечерним макияжем, со сложными прическами. И это было поразительно! Я словно бы узрела, какими эти девчонки могли бы быть в параллельной реальности, живи они сейчас на свободе…
У меня не было ни платья, ни специальных нарядов. Но я тоже поддалась всеобщей волне. Переоделась в неудобные узкие джинсы и кофту в обтяжку, которые все лежали на дне сумки мертвым грузом. Накрасилась. Очень ярко. Мне тоже захотелось побыть немного другой. Вспомнить себя прежнюю. А Маришка, впервые увидев меня с макияжем, поразилась: «Людка! Круто ты накрасилась! Можешь и меня так же?» – «Да, могу!» Я прихватила свое единственное тутошнее богатство, тени Guerlain, и пошла красить Маришку…
Тем временем, пока все красились и переодевались, Ракият по очереди вызывала народ к себе – «зайти» домой. То есть позвонить. Поздравить с Новым годом. Да и все в этот вечер достали свои трубки чуть ли не с обеда и болтали вовсю, почти не таясь. Ведь наступило негласное «водяное перемирие». По закону этих гребаных джунглей… Я тоже набрала сыну, друзьям, поговорила со всеми от души. И градус моего счастья повысился еще больше…
Ближе к одиннадцати вечера Оксана Казакова вышла на «пятачок», и громко объявила, чтобы все бросили свои дела минут на десять и подошли к ней. Она подготовила шуточный новогодний сюрприз. Который по сути пришлось исполнять не кому иному как… мне. Накануне Оксана позвала меня к себе и попросила нарисовать «Почетные грамоты». Что-то наподобие школьных грамот за разные достижения – с заголовком, именем-фамилией и небольшим тематическим рисунком в «подвале». Штук двадцать. С разным содержанием. Она дала мне заготовленные фразы, листы А4, карандаши. Текста на каждой грамоте вроде бы немного, но его нужно было написать «жирным шрифтом», потом нарисовать вензеля, разлиновку, рамочки, картинки. Все это отнимало кучу времени. И я почти до самого отбоя возилась с этим заданием. У меня аж пальцы занемели. В грамотах я писала что-то вроде: «Звание “Лучший исполнитель душераздирающих песен” присуждается Немцуровой Лене». Эта Немцурова любила иногда попеть: в прогулочном дворике, в туалете – и голос у нее был замечательный. За что она и получала сие «звание». И еще Лена была цыганкой – поэтому я нарисовала пляшущую цыганку в длинной юбке и с бубном в руках.
А вот, к примеру, для Зарубиной Оксана сочинила надпись: «Звание “Тише, мыши, кот на крыше!” присуждается…»
– Почему мыши? – спрашиваю Оксану.
– А кто же еще? Ты же видишь, какой они цирк устраивают каждый раз после отбоя: занавешивают туалет, потом как мышки – раз-раз – и по своим углам. И шуршат там всю ночь…
– Ну не знаю… А она не обидится?
– Да нет! Я уверена!
Зарубина и правда не обиделась. Получив грамоту, от души посмеялась. Как и все вокруг. Девчонки выстроились перед Оксаной полукругом, она зачитывала грамоту, и, когда вручала, все хлопали и хохотали. Получилось очень весело…
Для новогоднего застолья многие разбились на компании. Те, кто «семейничал», более-менее дружески общался между собой, накрыли для себя небольшие импровизированные «столы» – прямо на спальных местах. В этот день разрешалось.
Тот же, кто был «ничей», мог сесть за кухонные столы, где были выставлены общие угощения. К конфетам и мандаринам там добавились нарезки, сыры, салаты, газированные напитки. В эту ночь каждый мог объесться вкусностями до отвала. Поскольку я ни с кем не «семейничала» и не компанейничала, то на бой курантов собиралась засесть на кухне перед телеком, а потом пойти спать. Но тут ко мне вдруг подходит Казакова:
– Люда, ты с кем встречаешь Новый год?
– Да вроде ни с кем…
– А приходи к нам на огонек? В нашу компанию?
– К вам?
– Ну да. Мы с Вячеславной и остальные… Придешь?
– Ладно… Приду! Спасибо!
– Ну так мы ждем! Кружку захвати…
Оксана Казакова обычно держалась особняком, вне компаний и толп. Как в принципе и я. Но не в эту ночь. И мне стало очень тепло и приятно, что обо мне кто-то подумал и позвал к себе…
И где-то без пятнадцати двенадцать я пришла. На огонек. В буквальном смысле. Оксана включила свою елочку, зажгла две толстые декоративные свечки – тоже запрет! – и стало очень уютно и по-домашнему. Посередине постели была расстелена белая простыня вместо скатерти, на ней – пластиковые блюда с разными деликатесами: сервелат, сыр «маасдам», помидорчики черри, креветки, виноград, селедочка и – вау! – даже бутерброды с красной икрой! А вот и размороженная копченая курица Вячеславны. Лежит, вся раскуроченная, но от этого не менее аппетитная!
Вокруг «стола» расселись Оксана Казакова, Вячеславна, уже знакомая мне Поля Митрова, миниатюрная пенсионерка Ольга Николаевна – она спала на соседних нарах. И Уля Доброва. Ну и я примостилась с краешка. Все с кружками.
Оксана разлила всем «Спрайт»:
– Давайте проводим Старый год!
Мы чокнулись и выпили.
– Закусываем, девочки! – скомандовала Оксана.
«Девочки», и я в том числе, принялись усиленно жевать. И ждать боя курантов. Звук телевизора на кухне выкрутили до предела, так что, когда начал выступать Путин со своим традиционным новогодним пожеланием, всей камере было прекрасно слышно. Да и притихли все. Замолчали. Только чей-то дурашливый голос было воскликнул: «Ты давай амнистию нам желай! Золотую!» – но тут же пропал под громкое шиканье. Ведь наступил невероятно важный момент – сейчас, под бой курантов надо будет загадать свое сокровенное желание! Мои сотрапезницы придумали написать свои желания на бумажках, сжечь их, размешать со «спрайтом» – как на свободе обычно делают с шампанским. В воздухе запахло жженной бумагой. И вот оно: «Бам! Бам! Бам!..» Все сосредоточились. Думаю, ни в какой другой момент в этом тесном пространстве камеры, да и всей тюрьмы не концентрировалось такое число человеческих мыслей о свободе. Конечно же, каждая из нас желала свободы. Чего же еще?..
И вот наступил Новый 2017 год. Все радостно заорали: «Ур-ра! С Новым годом! Поздравляю!» и стали чокаться. Спрайтом, колой, фантой. Стали бегать от одной компании к другой и поздравлять всех, кого не еще поздравили. К нам подошла Ракият, потом прибежала Маришка, со всеми пришлось чокаться и «выпивать». Воцарилась по-настоящему радостная волнующая атмосфера. Будто бы пройдя этот новогодний ритуал, все хоть немного, но приободрились. У каждого появилась хоть небольшая, но надежда на чудо. Вдруг в новом году все наконец изменится?
Где-то через полчасика Вячеславна и Доброва отправились на боковую. Я же высидела до часу ночи. Потом понимаю, что несмотря на невероятное возбуждение, совсем клюю носом – все-таки уже привыкла к режиму. И тоже пошла спать. Засыпала под громкую музыку из телевизора, смех и разговоры. Почти счастливая…
На следующий день – просыпаюсь от толчка в бок. Пока не знаю, во сколько именно. «Что такое?» Слышу голос Поли Митровой – это она меня разбудила: «Проверка!» Вскакиваю, все форточки открыты – проветриваем, и воздух кажется ледяным. Я натягиваю свой теплый банный халат – спасибо, Юлечка! Быстро спускаюсь вниз, откидываю матрац, и даже некогда проверить, висят ли на веревках вещи – надо бежать на «продол»! Все девчонки точно так же, только что проснувшиеся, полусонные, в сомнамбулическом состоянии, натыкаясь друг на друга, устремляются вон из камеры. Стоим на «продоле», ждем. Ожидание кажется бесконечным. Дежура, видимо, никак не налюбуются на нашу разукрашенную камеру. Меня от резкого пробуждения аж пошатывает. Обычно я планомерно так просыпаюсь от голоса «старшей по чистоте»: «Девочки, без пятнадцати девять! Пора вставать!» И тогда вытаскиваю из ушей беруши, неспеша начинаю раскачиваться… Но сегодня – впервые так резко вскочила на проверку – прямо ото сна. Прямо как Маришка, которая ложится под утро, и бредет на «продол» в «летаргии», а после проверки благополучно снова проваливается в сон.
Нечаянно наступаю на стоящую позади меня девчонку. Она в тапочках на босу ногу, громко охает. Извиняюсь.
Наконец стихает стук молотка, мигает сигнальная лампа, дежура выходят из камеры: «Если нет вопросов – заходим!» Девчонки, зевая и потягиваясь, нестройно просачиваются в камеру. Кто руки за спину, кто – нет. В этот день на порядки и правила всем плевать.
Я иду на кухню – посмотреть который час. Точное время мы обычно узнавали, залезая через электронное меню в настройки телевизора. Оказывается, уже 9:45! Это неплохо. Нам дали выспаться! Ведь накануне я легла где-то в полвторого – впервые за десять месяцев так поздно.
Мда… Вот и исполнилось ровно 10 месяцев с того момента, как я нахожусь в СИЗО-6. И этот первый день нового 2017 года, это тюремное первое января запомнилось мне с предельной подробностью. Хотя и было весьма будничным, без каких-либо происшествий.
Вот я иду к своему спальному месту и разворачиваю матрац. Теперь уже спешить некуда. Но все делаю привычно споро. Залезаю наверх с коробкой от «Рациона питания», где храню гигиену и всякую всячину. Протираю лицо мицеллярной водой, мажусь кремом. Прячу в маленький пластиковый футляр бесценные в этом месте беруши. С грустью смотрю на оставшиеся таблетки глюкозамина. Хондропротекторы, которые мне необходимо ежедневно принимать для суставов. Осталось всего пять штук. Решаю сегодня не пить, чтобы растянуть наподольше. Ведь медпередачу не получу еще недели две…
В большую полотняную сумку складываю полотенца и халат, которые использую вместо подушек и одеяла, запихиваю ее под нары, к остальным вещам…
Ставлю чайник. Раздумываю, чем же позавтракать. Накануне съела кучу всего непривычного. Напилась спрайта и колы. И последствия как-то ощущаются. В животе дискомфорт. Решаю поесть на завтрак лишь геркулес. А дальше по возможности быть на кофе с молоком весь день. Заливаю кипятком хлопья. Иду ставить чайник во второй раз. Уже для чая. Мой чайник всего на пол-литра, поэтому приходится греть воду множество раз.
И вот завтрак готов. Сижу, ем. Обычно это мой самый долгий прием пищи за день. Завтракаю я обычно не спеша. Остальная еда всегда на бегу. За столами девчонки доедают новогодние угощения, и… обсуждают зашедшую накануне новенькую:
– Прикиньте, она, оказывается, действительно сидела!
– Как сидела? По-настоящему? На зоне?
– Да! Целых восемь лет!
– Не может быть! А как ее могли к нам поместить? Мы же первоходы!
– Да она сидела не в России, а в Украине… Поэтому у нас считается тоже первоходом.
– А за что сидела?
– Говорит, что за кражу…
– Что? У них в Украине за кражу дают восемь лет? Ну ничего себе! Да у нас за убийство столько не дают!..
Все смеются. Праздничное настроение все еще никуда не ушло.
И да, накануне, уже после проверки в нашей камере действительно появилась новенькая. Она с порога объявила, чтобы все ее называли Муркой. Стоит у дверей, улыбается. Молодая, стройная, чернявенькая. Казакова, лишь взглянула на нее, говорит:
– О! Эта сидела!
– За что?
– Да что-то легкое. Иначе не улыбалась бы так… Какая-нибудь грабежная кража…
Выходит, Казакова с этой Муркой попала прямо в точку. К нам приехала настоящая воровка! Сижу и удивляюсь провидческим способностям Оксаны. Вдруг на кухне появляется сама Мурка. Со своей улыбочкой, разбитными, расхлябанными движениями. Видно, что она чувствует себя здесь совершенно как рыба в воде. В отличие от обычных новичков.
Мурка садится рядом со мной и, когда протискивается в узком пространстве между мной и нависающим над головой кухонным шкафом, вдруг приобнимает меня за плечи. Я аж вздрагиваю. До этого момента здесь никто ко мне не прикасался, кроме дежурок на обысках. Я невольно ежусь. И думаю: «Блин, воровка-рецидивистка, и теперь со мной рядом!» А потом осекаю себя: «А у самой-то вон какая статья!» Становится даже смешно…
На кухне появляется Ольга Николаевна. Подходит к нам. И протягивает Мурке контейнер с конфетами и печеньями:
– Возьми! Пригодится!
– Спасибо! – Мурка улыбается еще шире.
Она как раз пьет чай из покоцанной алюминиевой кружки. И такой сладкий подгон ей как нельзя кстати.
Уходя с кухни, я замечаю в общаковом контейнере порезанный и подвядший уже лимон. Беру пару кусочков и решаю почистить свой чайничек от накипи. С накипью в чайниках здесь были большие проблемы. Поскольку вода из-под крана была ужасной, с содержанием хлора и кучи других химических элементов, то накипь образовывалась постоянно. Причем весьма обильная. И боролись с ней всеми доступными средствами. А доступны были только пищевые продукты. Девчонки заливали в чайники колу, фанту, пепси, закидывали лимоны. И кипятили. Я тоже купила для этих целей бутылку пепси. Но она не помогла, накипь на спирали лишь приобрела коричный оттенок и никуда не делась. Сейчас же, увидев завядший беспризорный лимон, дай, думаю, попробую с ним прокипятить свой чайник. Попробовала. И что же! Лимон подействовал прекраснейшим образом! Спираль полностью очистилась и аж засверкала!
Тогда я вытащила свою «пепси» – двухлитровую едва начатую бутылку – и спрашиваю:
– Кому пепси?
– Мне! – у меня тут же вырвали бутылку из рук. Такими штуками в тюрьме не разбрасываются. «Ну прекрасно, – думаю, – вот и еще немного места под нарами освободилось». И тогда я решила немного покопаться в своих завалах. Может, избавлюсь еще от чего-то ненужного? В итоге нашла пластиковую кружку и ложку, которые у меня лежали уже много месяцев. Без дела. Пошла и отдала их Мурке.
– Возьми! Все же лучше, чем эти жуткие хозовские…
Мурка удивленно смотрит на меня, на кружку – симпатичную, в красно-белый горошек:
– Спасибо! Но она же совсем новая! За что?..
– Да ни за что! Просто так!
Действительно – я и сама не понимаю, почему я подошла и отдала ненужные мне вещи именно Мурке. Наверное, подсознательно скопировала добрый жест Ольги Николаевны…
Тут ко мне подходит Томская – с полотенцем на голове – и говорит: «Люда, душ сейчас свободен – советую пойти! Наконец нормальный напор! Хоть голову помыть можно!»
И я решила пойти. Обычно в душ нужно было ходить по очереди, по специально составленному списку, который висел на стене возле душевой. И моя очередь наступала около восьми вечера. Но временами, очень редко, душ «простаивал», и можно было пойти помыться вне очереди. Кому угодно. И это даже поощрялось, чтобы не скапливалось число не помывшихся людей.
Я взяла свой пакет с «мыльно-рыльными» и пошла в душ. Действительно – напор воды был замечательный! Все последние дни перед Новым годом вода текла еле-еле. И была едва теплой. Такое в изоляторе происходило, если во всех камерах начинали пользоваться всеми кранами одновременно. А перед праздниками все мылись-стирались особенно ударно.
Я обрадовалась такому напору и начала стирать накопившиеся у меня нестиранные футболки, белье и носки. Да, для стирки вещей выделялся специальный день, и тогда нужно было стирать крупные вещи в тазу, в так называемом «джакузи». Но когда человек шел в душ, там разрешалось постирать какую-нибудь мелочь: майку, трусы и типа того. Чтобы белье всегда было свежим. На помывку и такую стирку как раз уходило минут пятнадцать – время, которое выделялось каждому на душ. Конечно, никто с секундомером не следил, сколько ты там моешься, но нас обязывали хотя бы примерно укладываться в тайминг. Все предпраздничные дни из-за завала с рисунками и еле-еле текущей воды я ничего не стирала. И теперь мне нужно было неизбежно разгребать мой нестиранный запас. «Как хорошо, – думаю, – что и народу никого нет, значит, можно побыть тут подольше!» Моюсь, стираюсь и не замечаю, как проходит, пожалуй, раза в два больше положенного времени…
Вообще, зависнуть под тюремным душем – очень просто. Это единственное место, где ты находишься в полном одиночестве, пусть от остальных тебя отделяет лишь тонкая занавеска. Звук льющейся воды глушит нескончаемую тюремную фонограмму. И если закрыть глаза, можно на секунду представить, что ты дома, на свободе… Но только на секунду. Так как мысль о том, что за тобой в этот момент может наблюдать дежур из коридора, никогда не даст тебе полностью расслабиться и замечтаться.
Да, за женщинами в душе наблюдали в глазок дежура! За полностью обнаженными женщинами… И очень часто – дежура-мужчины. Причем этот глазок ни в коем случае нельзя было ни заклеивать, ни чем-либо закрывать. Если кто-то особо трепетный и стеснительный залеплял глазок ватным диском, прокладкой, куском туалетной бумаги, или завешивал его полотенцем или халатом, то тогда сотрудники начинали дикие разборки: «Кто заклеил глазок в душе? Фамилия? Пиши объяснительную!» Такая вот была данность ежедневного тюремного быта. Поэтому ты засовывал весь свой стыд и стеснение куда подальше, раздевался догола, включал воду и просто старался ни о чем не думать…
Очнулась я от недовольного крика Залинки:
– Вебер! Это ты там? Ты скоро выходишь?
– Да, да! Пять минут, и выхожу!
Выскакиваю из душа. И… натыкаюсь на Маришку.
– Людка, гулять звали. Идешь? – спрашивает она. Все в камере уже привыкли, что если зовут на прогулку, то я обязательно иду. И если в этот момент я не у кормы, то меня везде ищут, чтобы сообщить о прогулке. Странно, что в этот раз меня разыскала Маришка. Странно, что она не спит…
– Ага! – отвечаю я и бегу одеваться.
Достаю пакет с «гуляльными» вещами, натягиваю штаны для сноуборда, присланные моей Юлей, пуховик. Как обычно, делаю все это в спешке, не представляя, когда нас заберут. Могут через минуту, а могут – через час, поэтому нужно быть наготове как можно скорее.
Дверь открывается, едва я успеваю обуться. Выбегаю на «продол». Там уже стоит Вячеславна. Больше никого.
– Вас что, только двое? – изумляется дежурка.
– Похоже на то…
– Вы издеваетесь? Двоих не поведу! – говорит она сердито.
– Ну дежур, ну пожалуйста! Ради праздника! – уговаривает Вячеславна, с мегаласковой интонацией.
– Ну пожалуйста, дежур, – присоединяюсь я.
– Ну ладно, ладно, идем… – дежурка поддается не столько нашему нытью, а скорее страху попасться. Ведь мы уже вышли в коридор, засветились под видеокамерами, и загонять нас обратно – весьма чревато…
Мы просимся в большой дворик. Но тут дежурка непреклонна: «Нет! Не положено! Вас всего двое!» – и открывает треугольный дворик. Что ж, ладно, здесь тоже славно. Погода очень хорошая, около нуля. Тепло и солнечно. Мы с Вячеславной не курим, поэтому воздух вокруг чистый и свежий. Красота! Я начинаю ходить в быстром темпе по кругу, Вячеславна тоже, но на меньшей скорости. Невидимый диджей включил «Русское радио», и я полностью погружаюсь в эти звуки. Вдруг слышу, как диктор говорит, что через несколько минут… наступит Новый год, поздравляет всех с наступающим и так далее. Как так? Ведь Новый год уже наступил! Меня осеняет безумная мысль, что нам включают не эфир, а запись. Не может быть! Неужели кто-то здесь, в СИЗО, этим заморачивается? Ради чего? Чтобы отцензурировать что-то непозволительное?.. Поломав голову над этим вопросом, я плюнула и решила не грузиться. Все равно не узнаю истину…
Где-то в соседнем дворике раздается громкий крик: «Сто седьмая гуляет?» Но ни я, ни Вячеславна – не откликаемся. Мы не поклонники «прогулочного общения». «И чего драть горло? Говорят-то – ни о чем! О ерунде какой-то!» – не раз возмущалась Вячеславна, когда начиналось такое перекрикивание…
Примерно через час бодрого шагания, я сбавляю темп и пристраиваюсь к Вячеславне. Накануне она вернулась с «Матроски», где пробыла три целых недели.
– Ну и как там? – спрашиваю.
– Да ужасно, Людочка. Не понимаю, чего туда все рвутся… Я там почувствовала себя еще в большей тюрьме, чем тут. Прям как в настоящей клетке!
– Камера была маленькой?
– Да! На «Матроске» все камеры – такие…
– Как на наших спецах. Все понятно. Поэтому и такие ощущения. Сжатое пространство потому что…
– Да, наверное… И когда сидишь там сутками, крыша потихоньку и едет…
– А гулять? Что, не выводили?
– Выводили. Но только в восемь утра. Куда я в такую рань, Людочка?
– Значит целых три недели не гуляли?
– Значит, так…
– Плохо! Так получается, у нас, на «шестерке», лучше?
– Как ни смешно, но да… Я даже соскучилась.
Когда нас забирают, Вячеславна делает вывод, что мы гуляли где-то часа полтора. Это очень неплохо. Чудесная вышла прогулка!
Вернувшись в камеру, натыкаюсь на Зарубину. Идет с кухни. Взъерошенная, зевающая.
– Ирка! Будем сегодня проситься на терминал? – спрашиваю.
Дело в том, что накануне, когда Артур вывел нас на терминал, на экране тюремного дисплея сияла надпись: «www.складсизо.рф не работает до 8.00 утра 1 января 2017 года». Так что мы не смогли ничего заказать. Артур развел руками, мол, я тут ни при чем. И посоветовал: «Попробуйте завтра попроситься, может, выведут?»
Но сегодня, 1 января, Зарубина была настроена скептически:
– А смысл теперь? Все равно до 15 января люди не работают. Даже если мы что и закажем, никто ничего не привезет…
– Логично… Тогда увидимся через две недели!
Зарубина сонно улыбнулась и пошла к себе, на боковую.
А я вернулась на свое место. Развесила вдоль шконки мокрые вещи – они все дожидались меня в «банном» пакете. Достала сумку-портфель формата А4. Из болоньевой ткани, с надписью «Moscow Business Square». Память о прошлой жизни. Сувенир, полученный на одном из моих кинорынков. А теперь я хранила здесь разные бумаги, тетрадки, рисовальные принадлежности – очень удобно. Полезла к себе наверх. Мне нужно было дорисовать несколько новогодних открыток «по заказу».
Рисую. И поневоле слушаю, что происходит в камере. А слышнее всего – телевизор, работающий на полную громкость. Там показывают «Старые песни о главном». Опять поют Киркоров, Басков и остальные. Девчонки довольные – подпевают. «Интересно, – думаю, – а хоть когда-нибудь будет петь кто-то другой?..»
…Но вдруг начинает звучать песня «Дилайла» в исполнении Тома Джонса. И я моментально чувствую ком в горле, а на глазах выступают слезы. Автоматически. Эта песня была гимном на наших уроках английского в институте. Мы пели ее перед каждым занятием… ВГИК, мои любимые однокурсники и ощущение, что все самое важное и лучшее – только предстоит… А теперь я тут – в тюрьме… О нет! В этом месте нельзя так думать и вообще нельзя о чем-то вспоминать!..
Я слезаю со своей «пальмы», иду умыться и высморкаться. Затем – на кухню, выпить кофе с молоком. Там все переключились на мультфильм «Король Лев». И девчонки обсуждают, какие мультфильмы еще будут в новогоднем телерепертуаре. Какие мультики кому нравятся, какие – самые лучшие. Вспомнили все: от «Покахонтас» до наших «Богатырей». И вдруг непонятно как – разговор съезжает к статье 228 УК РФ и видам наказания за разные подпункты! Как это произошло? В какой момент? Вот дурдом!.. Впрочем, такое очень часто тут происходило. Чуть ли не всегда! С чего бы ни начался разговор, он неизбежно выруливал на самое насущное – статьи, приговоры, амнистию и прочее…
В 19:40 дверь со скрежетом открывается: «На проверку!» Я открываю форточку у своего окна и бегу на «продол». Сегодня воскресенье, а значит – «минута славы». Перед тем как зайти в камеру – каждый называет свои статьи. Когда доходит очередь до новенькой – Мурки – она говорит: «161-я…» Грабеж… Что ж, Казакова опять попала в яблочко!
До отбоя остается еще несколько часов. Время после проверки – самое расслабленное и ненапряжное. Обысков обычно не бывает. Никого никуда не выводят. Все дела закончены, и девки настроены особенно благодушно и лирично… Вот и сейчас – наступает один из таких моментов. Лена Немцурова, наша цыганочка-певунья, затягивает в туалетном отсеке грустную и очень красивую песню. Под сигаретку. Вокруг нее собираются остальные куряки и просто слушательницы. Такой вот вечерний соул-джаз-сейшн…
А меня подзывает к себе Оксана Казакова. У нее опять собрались – Вячеславна, Митрова и остальные. Вся вчерашняя «банда».
– Люда! Иди к нам! Не хочешь первое января отметить? – Оксана поднимает кружку со спрайтом.
– О нет! Мне вчерашнего хватило, – но я все равно присоединяюсь к компании.
А тут Вячеславна, оказывается, принесла маленький фотоальбомчик, и все разглядывают ее фотографии. Цветные, десять на пятнадцать. Из «прошлой жизни». Я тоже разглядываю. А там – все такие улыбающиеся, яркие. Внуки, дети…
– О, Надежда Вячеславовна! Это ваша дочь? Просто копия! – говорю.
– Да нет… Это я… Перед арестом. Полтора года назад… – горько усмехается Вячеславна.
Я удивленно смотрю на фотографию – там симпатичная цветущая женщина лет пятидесяти максимум. Белокурые локоны, густая челка, пухлые румяные щечки. Потом на Вячеславну. Седую, высохшую, сгорбленную. Почти настоящую старуху. А главное – такую грустную. Ничего себе! Я действительно не узнала ее на фотографии! Блин, как неловко-то!..
– Ой, извините меня! Я же без очков – просто не разглядела хорошенько…
– Да ладно, Людочка! Тут что с очками, что без очков, гляди – не гляди – все одно… Тюрьма не красит…
Вот и отбой. Проделав все положенные нехитрые процедуры – чистка зубов, умывание – иду спать. Хотя большинство и не думают ложиться. Еще бы, сегодня за телек гонять уж точно не будут. Можно подольше посидеть на кухне. Потусоваться в туалете, собраться на шконках, болтая в сумерках о том о сем… Я ложусь и благодарю Небо за этот день. Я приучила себя – вот так вот перед сном – наводить на прошедшие события дня луч позитива. Просто говоря про себя: «Господи, спасибо за все и прости за все…» Что бы ни происходило… И это дарило мне необходимое спокойствие. Я засыпала почти с безмятежностью…
Очень быстро проваливаюсь в сон, и сквозь беруши неизбежно пробиваются привычные звуки камеры. Звуки телека с кухни, шум льющейся воды из душевой, а рядышком – звонкий голос и хохот Маришки, болтающей по телефону…
После каникул, в середине января, меня вдруг вызвали на «следку». Зачем? Неужели какой-то сдвиг по делу? Вызов на «следку» заключенного был неизменно связан с уголовным делом, с какими-то действиями по нему. А в моем деле уже четыре месяца как совершенно ничего не происходило – как вывезли в сентябре на психиатрическую экспертизу, так и все – наступила полная тишина.
Захожу в следственный кабинет, а там – следователь Ливанов собственной персоной. И еще какой-то дядечка. Лет пятидесяти, в помятом костюме, с не менее помятым лицом. «Кто это такой? Что происходит?» – думаю.
– Людмила Владимировна, здравствуйте! – говорит Ливанов.
– Здравствуйте…
– Я пришел сообщить вам об окончании следствия…
– Ясно…
– И будем подписывать 215-ю статью…
Но я почти с ходу поняла, куда он ведет. Я уже прекрасно знала, что означало «сообщение об окончание следствия» и что такое 215-я статья УПК РФ. Это означало, что расследование по моему делу завершено, меня об этом уведомляют, и это фиксируется специальным протоколом. Дальше мне дадут ознакомиться с материалами дела, с тем, что они там нарасследовали. Это распространенная схема: год следствия, а потом – начало судов. И выходит, единственным следственным действием по моему делу была моя психиатрическая экспертиза. Выходит, именно для нее меня держали в СИЗО уже почти год! Вот они – реалии отечественного уголовного производства. Браво!..
– Понятно, а где мой адвокат? Где Марк Каверзин?
– А его не будет. Вот – вместо него будет другой защитник, – и Ливанов указывает на дядечку.
Ну е-мое! Мы же это уже проходили! Ливанов что, издевается? Это сраное «дежавю» какое-то! Ведь он уже приходил сюда без Марка! И чем это закончилось? Ничем хорошим. Сейчас то же самое. И то, что он притащил сюда какого-то левого адвоката, ситуацию не улучшает!
– Владимир Владимирович! Я не буду участвовать в следственных действиях без своего защитника. Извините…
– Но защитник-то присутствует! То есть ваше право на защиту не нарушено!
– Это не мой защитник! У меня есть адвокат по соглашению! Каверзин Марк Юрьевич! И вы это прекрасно знаете! Почему вы его не пригласили?
– Я пригласил! Я его уведомил! И не моя вина, что он не пришел! А в этом случае согласно статье 50 УПК РФ – вот вам другой адвокат… Все по закону!..
– Я ничего не знаю. У меня есть защитник по соглашению, и без него я ничего подписывать не буду!
– Ну и не подписывайте! Все равно 215-я будет подписана! Просто в вашем присутствии…
Ну ладно. Я сажусь напротив Ливанова, рядом с этим помятым дядечкой. Ливанов листает протокол, ставит свои подписи, потом дает листы на подпись сему адвокату, уточняя всякий раз у меня: «Вы точно подписывать отказываетесь?» – «Точно отказываюсь!» Пусть пишут, что хотят, я же буду действовать согласно мантре: «Без своего адвоката ни ногой!» Вернее – ни рукой… А адвоката Ливанов притащил совсем какого-то завалявшегося. Такое ощущение, что тот трое суток ночевал где-то на вокзале – и в чем спал, в том и явился сюда, в изолятор. Резкий запах немытого тела. Волосы засаленные, давно не стриженные. А тыльная сторона ладоней покрыта красной шелушащейся коростой. Выглядит очень стремно. Экзема? Проказа? Бррр! Видимо, это какой-то совсем уж беспризорный «дежурный адвокат». Разве востребованный адвокат попрется сюда в «Печатники» по одноразовому случайному поводу?..
Вечером я набрала Марку и рассказала в двух словах о произошедшем.
– Ливанов сказал, что тебя уведомил…
– Ничего подобного! Никто меня не уведомил! Иначе я бы пришел! Беспредел какой-то!..
– И что теперь делать?
– Ничего, я разберусь! Не волнуйся!..
Через четыре дня меня снова ведут на «следку». В кабинете – Марк, еще какой-то парень в потертых синих джинсах. Ну и Ливанов. Всякий раз, когда я вижу Марка, чувствую радость и облегчение. То самое состояние, когда ты полностью под защитой и можешь ни о чем больше не волноваться. Да, Марк умеет вызывать такое ощущение, в этом у него настоящий талант!
Он говорит:
– Люда, познакомься, это Геннадий Силеверстов. Мой помощник. Он тоже будет работать по твоему делу.
Парень протягивает мне руку. Ему лет тридцать на вид. Приятная улыбка, умные голубые глаза. Прекрасно! Теперь против Ливанова нас целых трое!
Марк уже, видимо, обо всем переговорил с Ливановым, и мы сразу же приступаем к делу. Начинаем подписывать… 215-ю статью! Заново! Во второй раз! А предыдущий протокол что, теперь ничтожен? Канул в Лету? Ну ничего себе!
Я послушно ставлю подписи везде, где показывает Марк. А он, в дополнение к протоколу, пишет довольно-таки увесистый текст о том, что такого-то числа следователь Ливанов В. В. попытался провести данное следственное действие с нарушением прав Вебер Л. В., что он не оповестил об этом адвоката по соглашению, чему имеются такие-то подтверждения, и что он просит исключить следователя Ливанова В. В. из следственной группы, о чем прикладывает свое ходатайство…
Ливанов читает эту запись, нервически пожевывая губы. Но ничего не говорит. Ну а что тут скажешь? Ведь все это чистая правда…
Я не знаю, сработали ли данные действия Марка, но Ливанова с тех пор я больше не видела. Его исключили из состава следственной группы по моему делу. Благодаря ли ходатайству Марка или из-за чего-то еще – не известно. А конвоиры потом рассказали, что он вроде бы вообще ушел из Тверского СО…
Через три дня меня снова вызвали на «следку».
Захожу в кабинет – а там незнакомый парень. Блондин лет тридцати пяти. Очень высокий и мускулистый, с добродушно-спокойным лицом.
– Здравствуйте, Людмила Владимировна… С сегодняшнего дня вы начинаете ознакомление с материалами дела…
И достает из пакета отброшюрированные тома. Шесть толстенных книжищ формата А4.
– Хорошо. А вы кто?
– Кириллов Вячеслав Михайлович. Оперуполномоченный Тверского СО… – и протягивает мне удостоверение.
Ага, оперативник! Ясно. Ну что ж, ознакомление, так ознакомление. Сажусь, открываю первый том. Читаю. Я не знаю, что мне искать, на что обращать внимание. Но я видела, что Тамара читала свои тома, выписывая оттуда разные нужные моменты в специальную тетрадочку. И я решила тоже, если что-то замечу не то, переписывать это в тетрадку. Тетрадка у меня уже была приготовлена.
В первом томе были подшиты первичные процессуальные документы. Различные постановления. Непроходимые дебри канцелярщины. Но что делать?.. Я усердно читаю и выписываю кратенько даты и фамилии. Так проходит пара часов.
– Я выйду ненадолго, – говорит Кириллов.
– Ладно…
Возвращается пропахший сигаретным дымом. Сидим дальше.
– Вы будете сегодня читать второй том? – Кириллов не выдерживает. Он явно подустал просто сидеть и пялиться на то, как я читаю и пишу.
– Наверное, не успею. А что?
– Мне уже пора…
Он протянул мне бумагу, где была нарисована табличка с несколькими колонками. В них попросил вписать дату, сколько страниц и томов было мною прочитано, и поставить подпись. Рядом расписался сам.
– Завтра придете?
– Не знаю. Скорее всего…
Кириллов пришел на следующий день, и ситуация повторилась. Я читаю тома, он сидит напротив, уже с газетой «Метро». Сидит, разгадывает кроссворд. А в руках – карандаш, с насадкой-ластиком в виде большой головки гномика. Желтого цвета. И я вспоминаю, как Тамара принесла мне кохиноровский ластик от своего оперативника. Тогда у меня отложилось в памяти, что и эти люди из органов – «тоже люди». «Была не была! – думаю. – Попрошу!» Ведь Тамара, когда я уходила из камеры, забрала у меня тот подарок, и мне вместо ластика все еще приходилось пользоваться ручкой от зубной щетки.
– Извините, Вячеслав Михайлович, а вы не могли бы отдать этот ластик мне? Это же ластик? Правильно? – спрашиваю.
– Да ластик… А вам зачем? – удивляется Кириллов.
– Я рисую… Я художник, понимаете? А в СИЗО ластики запрещены…
– А-а-а… Берите, конечно… Мне не жалко! – заулыбался Кириллов.
Я обрадовалась. А он не так уж и плох! Даже симпатичный на вид.
– Спасибо огромное!
– Слушайте, а почему в СИЗО запрещены ластики?
– Понятия не имею… Но это еще ладно. А вот то, что цветные карандаши запрещены – это совсем печаль!..
– И чем же вы рисуете?
– Да чем попало! В основном черно-белые рисунки. А хочется, конечно, в цвете…
В этот раз чтение томов шло намного веселее. Кириллов вовсю улыбался, да и вообще – его тянуло поболтать. Он и стал болтать.
– У вас сегодня, я смотрю, хорошее настроение? – говорю.
– Да, неплохое…
И Кириллов рассказал, то наконец-то впервые за несколько месяцев на его территории совершено убийство. Он же из убойного отдела – и наконец-то у него появилось реальное дело «по профилю», «на земле». «На земле» – это означало не в кабинете, не с бумажками. Вот он и радуется. Хотя убийство-то – пустяковое по его словам. Какие-то пьяные гастробайтеры разругались, и один придушил другого телефонным проводом.
– Вы хотите сказать, что в центре Москвы, в районе Тверской, за несколько месяцев происходит лишь одно убийство?
– Ну да…
– Так это хорошо! Радоваться надо!
– Да чему радоваться? У нас же плановое хозяйство. Есть план, а убийств все нет и нет. Не самому же идти и мочить кого-то…
Мда… Ну и дела… «Кому война, а кому мать родна»!
– Ясно… А по 228-й, наверное, легче план выполнять? – я вспомнила рассказы о том, как стряпаются «наркообвинения»…
– Еще бы! Гораздо легче! Если не дотягиваешь до плана, набираешь знакомых «бегунков», и пара «эпизодов» как на блюде… Ну а чего? Ведь все равно – берем-то их за дело!..
Ах ты, «цветочек аленький», думаю. Сидит, здоровый, румяный и такой собой довольный… И самое главное – я его совершенно понимаю. Ведь у него нет выбора, можно действовать только так и не иначе! Выходит, он тоже заложник этой «плановой системы». Либо ты крутишься в ней как послушный винтик, либо выпадаешь нафиг…
Наступает третий день ознакомления с материалами. Сажусь, открываю очередной том. А мой оперативник вдруг достает из пакета – большую новую коробку цветных карандашей. Из 18 цветов! А следом – альбом для рисования. На обложке надпись: «Для акварели».
– Вот… Вы говорили, что вам рисовать нечем…
– Ого! Спасибо огромнейшее! Это… Это просто невероятно! – лепечу я обалдевшим, срывающимся от радости голосом.
Я действительно потрясена до глубины души. Зачем? Почему? С какой такой стати? Но этот человек – мой процессуальный враг – вдруг проникся моей ситуацией, специально пошел в магазин, купил карандаши и альбом. А затем принес их сюда, в изолятор. Этот ерундовый поступок действительно дорогого стоил! По крайней мере, в моих глазах. И этого я никогда не забуду!
Но самое главное – мне удалось в целости и невредимости донести все это богатство до камеры! Это был тот редкий случай, когда сотрудницы «сборки» не досматривали содержимое моей сумки – лишь быстренько прогнали через сканер и все. Мне несказанно повезло!
В тот же вечер я опробовала новые карандаши – нарисовала изумительно цветной рисунок – лес, а посреди деревьев – девушку. Поставила свой автограф. На следующий день – достаю этот рисунок и протягиваю Кириллову.
– Вот. Это вам. Подарок. В благодарность… Вашими цветными карандашами нарисовала…
Он берет, и говорит:
– Очень красиво. Спасибо… А я у вас в последний раз сегодня…
– В последний? Почему?
– Следователь вышел в суд с ходатайством, чтобы вас ограничили в ознакомлении…
Так. Ясно. Я уже слышала о таком фокусе, устраиваемом следствием. Если обвиняемый слишком долго ознакамливается с томами дела, следователь обращается в суд. И суд выносит решение – ограничить обвиняемого по времени. Но такое обычно происходит, когда дело состоит из сотен томов и подсудимый растягивает чтение на несколько месяцев. Человек их читает и читает, и конца этому не предвидится. Я же изучаю свое дело всего четвертый день. И томов у меня всего шесть! Зачем же меня ограничивать через суд? Где тут логика?
– Хм… Вы же видите – я почти все дочитала! Остался один том. Еще один день – и закончили бы!.. Не понимаю, какой смысл устраивать этот суд? Это же какая-то глупость! Невероятно!
– Я тоже не понимаю… Но решать не мне. Так что сегодня попрощаемся…
Ну надо же! Какой все-таки там у них творится дурдом… Ну ладно…
– Тогда прощайте, и еще раз большое спасибо за карандаши! – говорю Кириллову под занавес.
– Прощайте… И удачи!
Оперативник ушел, и больше я его никогда не видела. Надеюсь, его судьба сложилась более-менее удачно…
Ну а я стала ждать, когда меня вывезут в суд, и до выезда решила сходить в парикмахерскую. Да, на «шестерке» имелся почти настоящий салон красоты, где за оплату колдовали над твоей внешностью – волосами и ногтями. В каталоге интернет-магазина была отдельная графа, где перечислялись данные услуги, и при наличии денег и желания – ты мог спокойно выбрать и оплатить все, что тебе нужно. Различные виды стрижек и окрашивания, маникюр, педикюр… По слухам, тут даже можно было договориться об инъекциях в губы и прочие места…
Я выбрала самую простую услугу – подравнивание волос. Оформила специальный бланк, и теперь мне нужно было просто подождать, когда меня вызовут в парикмахерскую.
До этого момента я не раз слышала от своих сокамерниц, что стричь волосы в тюрьме – плохая примета. Может, поэтому я не видела никого, кто сходил бы в парикмахерскую и вернулся постриженный. Максимум, что делали мои соседки – маникюр и окрашивание волос. Да и то – пара человек. Остальным было не до этой ерунды. И я сама тоже не стала бы стричься – не из-за суеверия, а просто чтобы не стричься… Но после ареста у меня выпала почти половина волос, видимо, на фоне стресса. А потом выпавшие волосы отрасли обратно. И сейчас, спустя год, половина волос были короткими, а остальные «старые» волосы висели нелепыми длинными клочками. И я рассудила так: раз мне теперь придется регулярно ездить на суды, то лучше организовать прическу, о которой не надо заботиться. Ведь будет не до этого…
И вот меня повели в парикмахерскую. Она располагалась на… «сборке». Да-да, прямо напротив конвойки, в которую сгоняли заключенных, прошедших досмотр. Сама парикмахерская была поделена на две маленькие комнатки: прихожую и основную часть. И едва я туда вошла, меня словно бы вихрем перенесло в вольный мир! Такой здесь стоял резкий, даже ядреный запах типичной парикмахерской! Пахло специфическими средствами для волос и звучала бодрая танцевальная музыка. Так что возникала полная иллюзия, что ты в обыкновенном «вольном» салоне красоты, а вовсе не в тюрьме.
Да и весь интерьер прекрасно дополнял это ощущение! В прихожей стояли журнальный столик, заваленный толстыми глянцевыми журналами, и мягкие кресла – для ожидания. Полированный сервантик, уставленный яркими флакончиками: красками, шампунями и прочими средствами для волос. Там же пристроилась магнитола с антенной, настроенная на радиоволну «Динамит FM». На стене – большое зеркало, а вокруг – рекламные постеры с улыбающимися красавицами. Во второй комнате – трехстворчатое зеркало с подсветкой, и даже специальная раковина для мытья волос. На высоких этажерках – инструменты, расчески, и прочая парикмахерская утварь. Галогеновый голубоватый свет – непривычно яркий…
Парикмахершей была хозка. Девушка в хозовской форме. И вот эта форма жутко-зеленого цвета и возвращала тебя на землю. Такого грязно-загаженного зеленого оттенка ткани я не встречала больше нигде. А еще она была в черных капроновых гольфах на голые ноги – предписанных всем осужденным. Да, точно, я в тюрьме… Хозка позвала меня в кресло. Очень симпатичная, очень молодая. С длинными, замысловато промелированными волосами. И в синем парикмахерском фартуке.
– У тебя заявка на «подровнять»? На сколько сантиметров?
– Сама смотри. Надо чтоб стало одинаково, – я распустила свой разношерстый хвост.
– Ого… Понятно…
И хозка приступила к работе.
Я полагала, что она просто расчешет волосы и парой небрежных движений отстрижет мне рваные неровные концы, на этом все и закончится. Но нет! Эта милая девушка возилась со мной не меньше часа. Сначала помыла голову. Потом высушила. Потом стала стричь слой за слоем, с использованием кучи расчесок и зажимов. Затем начала сушить и вытягивать мои пряди специальными утюжками, чем-то их опрыскивая. И это были великолепные ощущения. Я полностью расслабилась и совершенно потеряла ощущение реальности. Сидела с закрытыми глазами, слушала музыку и кайфовала. Улетела куда-то в стратосферу – не меньше… Когда в финале я взглянула на себя в зеркало – результат меня просто потряс! Никогда еще мои волосы не выглядели такими ровными, густыми и блестящими. Словно бы парик-шапочка из искусственных волос.
– Ничего себе! Как картинка! Спасибо огромное! От души! Ты талантище!
– Да не за что, – усмехнулась хозка.
Добрые слова – это единственное, что могла получить хозка за свой труд. За эту стрижку с моего счета списали 200 рублей. Но эта девушка не получала с этого ни копейки. Поэтому она старалась не за деньги, а ради «любви к искусству». В данной ситуации явно был главным «путь», а не «результат». А так, я слышала, что основной ее клиентурой являлись наши сизошные сотрудницы. Вот их, опять же за бесплатно, она стригла и красила целыми днями. И маникюр им делала. Поэтому-то все дежурки тут и щеголяли длиннющими креативно разрисованными ногтями…
Когда я вернулась в камеру, моя новая прическа произвела настоящий фурор. Девчонки подходили и дивились на мои «новоприобретенные» волосы, такие густые и ровные. Некоторые даже просили потрогать… И забавно, что после этого пример моего кардинального преображения стал вдруг как бы заразительным. Мои сокамерницы отбросили суеверия и начали стричься. Здесь же, в камере. Ну по крайней мере – ровнять волосы. Кто умел держать в руках ножницы выступал в роли парикмахерши, а «клиентка» усаживалась на перевернутом ведре, посередине туалетного отсека. С завязанной вокруг шеи простыней. И начинался процесс. Прям вот несколько человек в течение недели – раз, и обкорнали свои отросшие локоны. Даже Маришка поддалась этой волне и решилась подстричься. Она, как и все, верила в тюремную примету и за все годы ни разу не стриглась. За пять лет ее волосы отросли аж до середины бедер. И вот теперь она тоже уселась на ведро. Подставила голову под ножницы. И после стрижки осталась с волосами лишь по пояс.
Решилась постричься и Вячеславна. Правда не на ведре, не камерными ножницами. А тоже сходила в парикмахерскую. Все эти игры со стрижками были, конечно, полной ерундой «по сравнению с великой отечественной». Просто забавно было видеть, как легко вдребезги разлетаются на твоих глазах некие страхи и приметы. Хотя в тюрьме суеверия и подобные штуки имели очень большую силу…
Не успела я привыкнуть к ощущениям от новой прически, как около трех часов дня меня «заказали» на выезд. Вот оно! Началось! За мной приехали мои старые знакомые – конвоиры Тверского СО. Погрузили в свою раздолбанную маршрутку и повезли в Тверской суд. Это были уже хорошо знакомые моменты: долгий и нудный выезд из СИЗО, трясучая дорога под аккомпанемент сирены, бесконечное стояние у шлагбаума, потом – у самого здания суда.
И вот наконец меня повели в конвойный отсек. Само здание было старым и маленьким, и все в нем было тесным и неудобным – в том числе и эти секретные помещения. Мы прошли через крошечный предбанник, в котором куковали сами конвоиры. С диванчиком, телевизором, чайником и прочими нужными для долгого сидения вещами. Дальше – были три конвойки, в одну из которых меня и засунули. Она представляла из себя очень узкую, пеналообразную нору. Даже щель. Словно выдолбленную в скале. Подземельные ощущения дополняли волнообразные стены, сделанные словно бы из огромной серой губки. Свет был тусклым и каким-то темно-желтым. При котором невозможно не то что читать, а вообще что-либо видеть. У узкой части стены – не менее узкая скамейка. Пол – неровный, цементный, и его даже нельзя было разглядеть при этом свете!
…Мне пришлось торчать в этом склепе несколько часов. И когда меня привели в зал заседаний – часы на стене показывали уже восемь вечера.
В зале – вижу Гену, помощника Марка. Он подходит к клетке, куда меня завели:
– Марка сегодня не будет. Его нет в городе. На заседании тебя буду защищать я…
– Хорошо!
– Не волнуйся! Сделаю все, что могу…
Но меня можно было и вовсе не защищать. Заседание оказалось чистым фарсом. Судья Саранцева с непроницаемым видом выслушала доводы – мои и Гены – мол, «тома дела читались в течение всего четырех дней, остался один том, и ограничивать меня во времени – незаконно…» Противная сторона – юная следачка Жихарь Дарина Сергеевна – настаивала, что меня нужно ограничить, потому что… потому. И судья моментально вынесла постановление – да, ограничить!.. Ну конечно! Что бы ни запросил следователь на суде – судья с этим неизбежно соглашался! Но более абсурдного слушания я еще не видела. В чем его смысл? Что он меняет?.. Я так и не поняла, зачем следствие решило его инициировать. И сопротивлялась лишь по инерции. «Дерусь, потому что дерусь»…
В «Печатники» меня вернули около десяти вечера. Сборочные камеры как раз заполнялись возвращающимися из судов женщинами. Безумно усталые, полностью выжатые – они бросались на лавки, присесть или прилечь. Примерно половина их них нещадно курили, и в воздухе стояла плотная завеса дыма. Дышать было практически нечем, но это никого не волновало. Я пристроилась у самой двери и старалась втягивать воздух из щели, ведущей в коридор, что едва получалось… А тем временем заводились все новые и новые партии женщин. Мест на лавках уже не оставалось, люди садились прямо на пол, невзирая на невероятную грязь. А под занавес – народу стало так много, что новоприбывшим приходилось просто стоять и топтаться посередине.
Прошло часа полтора, когда дежурка наконец распахнула дверь:
– По три человека, выходим!
Люди встрепенулись. Три наиболее бодрых барышни сорвались с места и выскочили за дверь. Ну все! Это означало, что запустился процесс досмотра. Сейчас всех по очереди быстренько обыщут и разведут по камерам!
Однако «быстренько» не случилось. Прошло примерено минут пятнадцать, когда дежурка забрала еще троих. А следующих – минут через двадцать. Все заволновались – почему так долго? Что происходит?
…И вот мне удается попасть в очередную тройку. Нас выводят из сборочной камеры и ведут на досмотр. В уже знакомой досмотровой посередине возвышается прямоугольный металлический стол. Какие бывают в моргах. Одна из стен представляет собой прозрачную перегородку. За ней виден офисный стол, заваленный бумагами, с кучей телефонных аппаратов и компьютерных мониторов. А за столом сидит… дежур! Парень-дежур! Когда меня досматривали в мой первый день в СИЗО – я этого даже не заметила. Видимо, совсем была «не в сознании».
Нам приказывают снять с себя все вещи, кроме трусов, и выложить их на этот железный стол. Мы начинаем раздеваться. Одновременно, втроем. Я стараюсь не смотреть ни на раздевающихся барышень, ни на двух дежурок, в четыре руки ощупывающих нашу одежду, ни и тем более – на парня за стеклом. Сосредотачиваюсь лишь на том, чтобы побыстрее снять с себя всю одежду. Когда снимаю обувь и носки, понимаю, что придется встать босыми ногами прямо на этот грязный холоднющий пол. Но что поделать… Когда остаюсь в одних трусах, мне приказывают их приспустить и присесть на корточки. У меня – самый разгар месячных. Но мне совершенно все равно. Я приспускаю трусы, а дежурка пластмассовым голосом говорит: «Убери прокладку». Я отдираю от трусов пропитанную кровью прокладку – там естественно ничего больше нет – и дежурка кивает: «Одевайся!»
Теперь нужно выложить на стол все содержимое пакета. Там лишь бутылка с водой, недоеденная шоколадка, книга и пачка прокладок. Мои соседки так же выгружают свои сумки. У них вещей побольше. Дежурка быстренько все это перебирает, и нас гонят в кабинет напротив на рентген. Где стоит пресловутый Homo-scan – небольшая квадратная кабинка зеленого цвета. Такая примерно, как в аэропортах. Поэтому заключенные называют эту штуку «аэропорт». Залезаю в аппарат, пакет оставляю снаружи. Изнутри аппарат напоминает кабинку для моментальных фотографий, только нет шторки. Я встаю на нарисованные на полу отпечатки человеческих ног. Смотрю прямо перед собой, начинается сканирование. Рядом с аппаратом – стол с компьютером. Дежурка следит, как на мониторе появляется изображение моего туловища, внутренних органов, раскрашенных в сизо-синие, красные и оранжевые цвета.
Дальше – нас заводят в следующий кабинет, туда, где обычно сканируют «ручную кладь». Мой пакет быстренько прогоняют через вещевой сканер. Но еще тут почему-то топчутся несколько женщин – из тех, кто ушел на досмотры намного раньше. Мне приказывают встать рядом с ними.
– Вы чего тут делаете? Вас что, еще не досмотрели? – спрашиваю шепотом.
– Досмотрели! А теперь они сканируют! – шепчет одна в ответ.
– Что сканируют?
– Пальцы сканируют! И заносят в цифровую базу. Видишь, им новую «игрушку» притащили. Дактилоскопический сканер…
Я смотрю – и действительно, у прибора, похожего на обыкновенный сканер для бумаг с откинутой крышкой – только большего кубообразного вида – одной из женщин сканируют ладони рук. Получается, это будет сканирование «номер три»? Да сколько же можно?
– Видимо, хотят всех внести в эту новую базу… Говорят, они с Нового года этой хренотенью занимаются… А эта штука едва работает! С одной возились полчаса, не меньше! – возмущенно шепчет женщина.
– Полчаса? На одного? Так на «сборке» не меньше пятидесяти человек! Это когда же со всеми закончат?
– Таким темпом – едва под утро!
Мы обреченно замолкаем…
Перспектива вырисовывалась печальная. Мы прекрасно знали, что пока не досмотрят всех людей, собравшихся на «сборке», в камеры никого не поднимут. Здесь главенствовало правило: «Семеро ждут одного». И неважно, сколько было на часах – одиннадцать ночи, полночь или три утра… Дежуркам по барабану, они-то вышли на свою смену со свежими силами, а после смены – пойдут отсыпаться. И излишне суетиться, отводить в камеру каждого человека в отдельности – им недосуг. С какой такой стати?..
Наконец, подходит моя очередь к дактилоскопическому сканеру. Дежурка создает новый файл, начинает вбивать туда одним пальцем мои ФИО, год рождения, место жительства, статьи и так далее. Потом начинается сканирование пальцев. Я прикладываю сначала одну ладонь целиком, потом другую. Затем – все пальцы по одному. Итого двадцать раз. Но на экране – на отпечатках подушечек нескольких пальцев вылезают красные крестики. Знак того, что линии на коже не запечатлелись как положено. Дежурка сканирует эти пальцы еще и еще. А они все не получаются! Она смазывает мои подушечки детским кремом, просит нажимать посильнее, послабее, но ничего не выходит. Один палец – все еще под красным крестом. А это не дает завершить оформление файла. После каждого сканирования сначала появляется синий экран и изображение грузится чуть ли не с минуту. Я понимаю, что компьютер, к которому подключен сканер, невероятно тормозит. Видимо, этот системный блок стоит тут еще с прошлого века…
И вот, после примерно двадцатой попытки, программа принимает мой несчастный отпечаток. Дежурка облегченно вздыхает и ставит меня у разлинованной в сантиметры стены – сделать фото. В фас и профиль. Меня уже фотографировали тут год назад – на «мыльницу». И теперь фоткают заново – уже на цифровой носитель. Я снова в сапожках на каблуках, и значит, мой рост опять будет показан неправильно. Но дежурке на это плевать – ну а мне-то тем более!..
Наконец, процедура моего цифрового оформления закончена. Меня запирают в конвойку для тех, кого уже досмотрели. Эта глухая, без окон, крошечная камера, размером примерно в восемь квадратных метров. Без лавочек. Здесь можно только стоять. Те, кого сюда заводят после досмотра, поначалу присаживаются у стен на корточки, а по мере заполнения – вынуждены вставать, так как дальше люди вмещаются только в стоячем положении. Через часа два, когда все оказываются в положении килек в консервной банке – так, что не поднять даже руку – начинается волнение. На экране дактилоскопического сканера кто-то глазастый заметил часы: «Уже половина третьего! Утра!» Безумие! Но все и без часов прекрасно ощущают, как много прошло времени. Беспредельно много! Меня забрали на выезд после обеда, но и то я чувствую себя смертельно уставшей. Как же держатся на ногах остальные? Те, кто встал в четыре-пять утра – почти сутки тому назад?!..
– Мне завтра ехать в суд! То есть сегодня! Вернусь в камеру – и тут же обратно, на выезд!
– И мне!..
– Да они совсем охерели! Так нельзя!
Женщины начинают барабанить в дверь:
– Дежур! Домой! Дежур! Эй!
Когда дверь распахивается и в камеру запихивают очередную досмотренную, все начинают орать:
– Дежур! Поднимите нас в камеру! Сколько можно! Три часа ночи!
– Сейчас, сейчас! Не орите! Сейчас пойдете!
Где-то через полчаса нас наконец выводят из конвойки. А в коридоре – толпа оставшихся девчонок. Они тихонько сообщают, что их пальцы не сканировали, и вообще – не досматривали, просто перегнали из сборочных камер сюда… Ну понятно. Видимо, до дежурок дошло, что они налажали с этим сканированием пальцев, устроив его посередине ночи…
Нас всех ведут по длинному извилистому коридору, мимо карантинных камер. Дальше – мимо женского спортзала, по железной винтовой лестнице – на первый этаж.
Здесь, на площадке, дежурка оставляет тех, кто обитает на первом этаже – меня и еще примерно десятерых. Одной из заключенных вручаются наши личные карточки. Мол, стойте, ждите, за вами придут… А вся остальная толпа поднимается дальше – на второй и третий этажи.
Мы стоим на этой площадке в совершенном одиночестве. Безо всякого присмотра. Но никому и в голову не приходит шагнуть куда-то в сторону. По всем коридорам развешаны видеокамеры, и попадать под них без сопровождения – себе дороже! Через минут десять, треща рацией и гремя ключами, появляется наша собственная этажная дежурка. Зевает и потягивается, видимо, только что со сна…
Она забирает карточки и, сверяясь с ними, начинает разводить нас по камерам. Вот подходит к 107-й, отпирает дверь с громким лязгом. Я ныряю в камеру. Тут тихо. Почти все уже спят. Я вижу, как из-за дальней шконки показывается голова Ракият. Она неустанно бдит – кого привели? Увидев меня, кивает и исчезает обратно.
А я, стараясь не скрипеть половицами, иду к своему месту. У меня одно-единственное желание: рухнуть на постель прямо так – в сапогах и куртке. И вырубиться. Но тут так нельзя. И я, сжав волю в кулак, снимаю с себя сначала уличную одежду, затем – то, в чем была на заседании – темно-синее трикотажное платье, лосины, водолазку. Все мои вещи, а также волосы – густо пропитаны сигаретным дымом. Завтра придется все перестирывать. Переодеваюсь в свою обычную камерную одежду – футболку и треники.
Иду на кухню. Беззвучно мерцает телевизор, но никого нет. Я достаю из холодильника питьевой йогурт и глазированный сырок. Вяло жую и пью, тупо уставившись в стол. Не чувствуя никакого вкуса. Я такая уставшая, что голод и жажда не ощущаются. Но понимаю, что нужно перекусить. Хотя бы через силу…
Дальше мне нужно тихонечко достать пакет с «мыльно-рыльными», полотенце и пойти в душ. Это строжайше обязательная процедура. В туалетной натыкаюсь на цыганку Лену Немцурову. Она курит. Я начинаю чистить зубы.
– Люда, как поздно тебя подняли!
– Угу… – мычу я в ответ.
– А мы уж думали ты не вернешься, – улыбается Лена.
Обычная шутка. Для тех, кто приезжает с судов слишком поздно. Я устало усмехаюсь в ответ. Появляется Маришка. Бодрая, энергичная – сейчас для нее самый разгар движухи:
– Немец, хватит курить! Иди! Там срочно!
Лена убегает.
– Людка, ты только с выезда, что ли? – замечает наконец меня Маришка.
– Ну да…
– Да ты что! Скоро ведь подъем! Ох… Меня так же поздно привозили…
Через день меня снова забирают на выезд. На этот раз – к следачке Дарине Сергеевне.
Я в знакомом коридоре Тверского СК. Только заводят в другой уже кабинет. Здесь просторней и уютней – светлый кожаный диван, удобные мягкие стулья. Пахнет дорогими духами и кофе. На окнах – портьеры, на стенах – пейзажи в рамочках. Боже мой, как же я отвыкла от этого нехитрого человеческого интерьера!
Вижу Марка и Гену. Интересно, сколько уже времени они нас ждут? Марк просит снять с меня наручники. Конвоиры возражают: «Не положено!» Марк настаивает: «Как же она будет писать?» Следачка Дарина – молодая, симпатичная, с ярко нарисованным лицом. Длинные наманикюренные ногти, блестящие отутюженные волосы. Эдакая «цыпа». Она не хочет ни ссориться, ни спорить. Ей нужно, чтобы все прошло быстро и гладенько. Чтобы поскорее свалить с работы. Она нежненько повторяет просьбу Марка, и тогда меня расковывают.
Начинается процедура подписания статьи 217 УПК РФ. То есть это все – конец следствия, конец ознакомления с материалами дела.
– Но я же не дочитала тома до конца! Зачем вы вообще устроили этот суд по ограничению? Мне оставалось совсем немного!
– Людмила Владимировна, вы можете ознакомиться прямо сейчас. Вот тома дела. Будете читать? – благодушно улыбается Дарина. И пододвигает ко мне стопку знакомых пухлых книжищ.
Я вопросительно смотрю на Марка. Он кивает:
– Да, ты, если хочешь, можешь дочитать сейчас…
Но я отрицательно качаю головой. Нет, не хочу. Понятно, что сейчас я ничего толком прочесть не в состоянии. Да и смысл? Сейчас меня заботит лишь одно желание – поскорее покончить с этим кабинетом и вернуться в изолятор, дабы снова не застрять до утра на пресловутой «сборке». Поэтому мы быстренько подписываем протокол – я и Марк. И меня уводят обратно в автозак. На этом все. Данный раунд закончен.
В этот раз на «шестерку» я попадаю в районе семи вечера. Судовых еще нет, в сборочных камерах пусто, и меня прогоняют через все досмотры достаточно быстро.
– Пальцы сканировали уже? – спрашивает дежурка, зависнув у дактилоскопического сканера.
– Сканировали…
– Как фамилия?
– Вебер…
Она набивает в окошечке поиска мою фамилию:
– Людмила Владимировна?
– Да.
– Ага… Подойди…
Я подхожу к сканеру. Дежурка берет указательный палец моей правой руки, прикладывает к стеклу. Сначала экран монитора синий, а потом загружается схема ладони. На месте этого пальца выскакивает красный крестик. Тормозить данный агрегат не перестал, и процесс явно затягивается. Дежурка снова прикладывает мой палец – синий экран, потом крестик. Она прикладывает большой палец – опять крестик. Чертыхается:
– Да что за пальцы у тебя! Система не хочет принимать! Так и было, когда сканировали?
– Да, так и было… Но потом все вроде отсканировалось.
– А какой палец нормально прошел, не помнишь?
– Да вроде этот, – показываю безымянный.
– Ну давай попробуй его!
Я прикладываю безымянный палец, и – о чудо! – на схеме ладони – на месте безымянного пальца появляется зеленая галочка. Ура! Система меня приняла! Снова синий экран, и на экране выстилается моя фотография – та самая, сделанная в день сканирования. Я совершенно отвыкла от своих изображений и смотрю на экран как завороженная. Неужели это я?.. Я вспоминаю, что в тот момент мне буквально кричать хотелось от усталости. А тут такая спокойная и вроде нормальная на вид…
Через неделю меня снова забирают на выезд.
– Куда? – спрашиваю своих конвоиров.
– В Мосгорсуд!
Да. Это будет суд по мере пресечения. Сегодня – 27 февраля 2017 года. И завтра у меня истекает срок содержания под стражей, потому что исполнится ровно год с момента моего ареста. А когда человек сидит за решеткой год, то меру пресечения для него уже избирает Московский городской суд. Не районный суд, а поглавнее…
Целый год за решеткой! Какой печальный юбилей! Украден целый год моей жизни! Из скольких? Сколько мне вообще осталось? И сколько еще заберет тюрьма?.. В таких грустных раздумьях меня привозят к зданию Мосгорсуда.
Я сижу в «стакане» автозака, так как большой отсек занят моими подельниками – по пути мы заехали за ними сначала на «Бутырку», потом – в «Медведково». Я не вижу, как выглядит здание суда снаружи и что это вообще такое. Слышу лишь, как конвоиры привычно ворчат, что перед нами «куча машин» и что «в очереди на въезд стоять будем не меньше часа». Но мы простояли – все три…
Вот неспешно въезжаем, снова стоим – сколько-то еще времени. Вот снова трогаемся. Останавливаемся. Слышны далекие мужские крики, лай собак… Когда ты заперт в тесной коробочке, где так темно, что не видно ни зги, ты вынужден переключаться на другое: или превратиться в слух, пытаясь по звукам разгадать, что происходит снаружи; или погрузиться в свой внутренний мир, отдаться своим мыслям, ощущениям и даже подремать. И я сижу, смиренно лавируя между этими состояниями. Ну а что еще остается?..
Наконец слышу, что из автозака выводят моих подельников. А потом – открывается дверца и моей коробочки. Я щурюсь от света – за несколько часов глаза совсем отвыкли…
Меня сковывают наручниками. Я оглядываюсь вокруг: так вот он какой, Мосгорсуд! Это место похоже на огромную парковку в каком-нибудь типичном торговом центре. Только освещение здесь помрачнее, и вместо легковушек – сплошные автозаки всех форм и размеров. Но в основном – КАМАЗы. Сине-белые прямоугольные махины. Рядом с ними наша маршрутка выглядит жалкой пигалицей. А роль посетителей ТЦ исполняют камазовские конвоиры. Их тут множество, они в особой черной форме, в бронежилетах и берцах. Кто курит, кто болтает, кто просто слоняется между машинами.
Мой тверской конвоир пристегивает меня к своей руке, и мы идем через парковку, дальше – по лестнице, наверх. Через два пролета выходим к конвойному отделению. Тут перед специальным турникетом сидит охранник. Проходим. Оказываемся в ярко освещенном длинном коридоре с серыми дверями, утыканными друг напротив друга. Их примерно штук сорок. Это мосгоровские конвойки. На дверях – большие круглые глазки и кормовые отверстия.
Мой конвоир расковывает меня и убегает, а местный сотрудник – пристав в черной форме – ведет дальше. По коридору вышагивает парень в гражданской одежде: свитер, джинсы – и с красной повязкой на бицепсе. Дружинник?.. Меня подводят к двери, на которой оттрафаречен красной краской номер «25». Сотрудник велит мне оставить у двери пакет, где у меня вода, орешки и книга. Я смотрю – тут, на полу, уже лежат чьи-то вещи.
– А если мне что-то понадобится? Вода, еда?..
– Тогда попросишь. Выдадим.
– А можно сейчас книгу взять?
– Можно.
Я вытаскиваю книгу, кладу пакет на пол. Захожу. Внутри крошечной глухой комнатушки, площадью всего метра в три, сидят две незнакомые женщины. На лавочке напротив двери. Говорю: «Здрасьте», – они отвечают… Куда же мне приткнуться? Лавка узкая, короткая. Но деваться некуда – я еле втискиваюсь между женщинами, как обычно втискиваются на свободное сидячее место в метро. Так мы и сидим втроем на этой лавке. Едем кто куда в этом вагончике судьбы…
Все молчат. Я пытаюсь читать. Но ни фига не получается. Мне пока еще непривычно и очень неудобно сидеть. Ноги, спина, шея быстро затекают и начинают ныть. К тому же, тут темновато и душновато. Вскоре одну из моих временных соседок уводят. Видимо, на судебное заседание. Когда ее забирают, я быстро выкрикиваю в дверь: «Извините, а можно в туалет?» В ответ слышу: «Да! Жди!»
…Дверь конвойки открывается. Пристав ведет меня в начало коридора, открывает дверь туалета: «Заходи…» Я пытаюсь, было, закрыть за собой дверь, но он меня останавливает, мотает головой: «Нет, не положено!» Что? Нельзя закрыть дверь в туалете? Это как? Пристав встает в проеме, слегка боком. Смотрит то ли в сторону, то ли куда… Вернее, я пытаюсь убедить себя, что он смотрит не на меня. Туалет – уже знакомо-тюремный – «чаша Генуя». Подиум и дырка в полу, с рифленым обрамлением для ног. Как назло – освещение очень яркое. Или мне кажется?..
Я забираюсь на этот постамент, присаживаюсь над дыркой и оказываюсь прямо лицом к двери. Стараюсь смотреть куда-то в пол, но все равно краем глаза вижу ноги этого прелестного господина. А еще замечаю за его спиной того парня с повязкой, который все вышагивает по коридору туда-сюда. Просто чудесно! Выйдет ли из меня хоть капля, вот так, при «свете софитов»? А ведь мне очень надо! Дорога заняла много-много часов, и, хоть я предусмотрительно почти ничего не пила, в моем организме, оказывается, имеется куча жидкости… Которая сейчас требует выхода!
Я не эксгибиционист ни разу, а прямо-таки наоборот. К тому же тема туалета для меня, типичной благовоспитанной девочки, была всегда несколько табуирована. Нужно в туалет где-нибудь в гостях – просишься туда как-то осторожно, подбирая выражения. И в удобный момент, чтобы никто не стоял слишком близко к этому самому туалету. А если в туалете есть раковина, то ура! Тут же включаешь воду, чтобы скрыть все неделикатные звуки. И так далее и тому подобное… Но год в тюрьме, в условиях без какой-либо приватности, явно «пошел мне на пользу». Все эти милые сцены: досмотры с раздеваниями, «голые дни», заглядывание в прокладки – вихрем проносятся перед моим внутренним взором. Моя рефлексия длится ровно секунду. Что ж, смотрит ли кто-то на меня, слышит ли – какая разница?! Пофиг!.. И я почти равнодушно «делаю свои дела»…
Потом наступает долгое ожидание в душной конвойке. Моих соседок уже и отвели, и привели, а я все сижу! И от этого сидения на одном месте просто изнемогаю… Наконец, спустя несколько часов меня выводят в коридор. Там стоят «мои» подельники. Я не видела их уже много месяцев. Полянкин-старший мне кивает, а младший бурчит что-то вроде: «Здрасьте…» Ого! Что это? Обрели тюремную вежливость? Но Виталик молчит и делает вид, что меня не существует…
Нас, заключенных, четверо. И конвоиры – тверские, которых всего двое, плюс один мосгоровский – какое-то время совещаются. Как нас всех так сковать, чтобы отвести в зал заседаний? По правилам, каждый заключенный должен быть прикован к человеку с погонами. А еще по одному конвоиру должны идти свободными, без наручников спереди и сзади. У нас же такой расклад не выходит.
И они придумывают: переплетают руки Виталика и Полянкина-старшего, а-ля «парочка» на прогулке. А сами кисти рук – в наручники. Причем перед туловищем, а не за спиной, как полагается сковывать заключенных мужского пола. К ним же пристегивается конвоир. Получается эдакая цепочка из трех «скованных одной цепью». Со мной и Полянкиным-младшим проделывают то же самое. Мы становимся второй цепочкой. Мосгоровский конвоир встает впереди, а парень с повязкой – позади. Вот так кортеж!
Начинаем движение. Как же неудобно! Идешь и все время смотришь вниз – как бы не наступить на идущих рядом, как бы не споткнуться и не упасть… Поднимаемся по какой-то глухой лестничной клетке. Это еще более неудобно! Один пролет, второй, третий, четвертый… Идем быстро, мое сердце колотится – то ли от долгого подъема, то ли от мандража. Совсем близко пыхтят Полянкин-младший и конвоир… Тут обычные лестничные марши сменяются железными, типа чердачных… Взбираемся по ним. Под самую крышу. Дверь открывается, и мы вдруг сразу же оказываемся в зале заседаний.
Там пусто. Нас заводят в специальный отсек для арестных заключенных. Он с прозрачными стенами, и я уже знаю, что эта штука называется «аквариум». Мне рассказывали, что в Мосгорсуде – в отличие от районных судов – в залах нет клеток. «Так более гуманно». Но эта гуманность только видимая. Когда начинается заседание, я понимаю, что в этой стеклянном боксе – ничего не слышно! Он почти непроницаемо-сплошной, с небольшим отверстием сбоку, типа кормы. И с вертикальной щелью с фронтальной стороны. Такой узкой, что толку от нее немного. Через нее еле улавливаешь какие-то обрывки фраз. Сам зал большущий, и остальные участники процесса – сидят где-то там, далеко. И тут, в «аквариуме», едва понимаешь, что же там такое происходит в этом зале?..
А происходит там все то же самое. Судья, которого я даже не разглядела – мужчина это или женщина – продлевает наш срок содержания под стражей еще на месяц. И, как обычно, в очень быстром темпе. Марк едва успевает подойти к щели и проговорить в нее: «Мы подадим апелляцию!» – как их с Геной начинают выгонять из зала. Я лишь устало киваю в ответ. Я уже железно понимаю, что все эти суды по мере пресечения и все апелляционные слушания по ним – чушь собачья! Какой это уже по счету суд? Пятый? А может уже шестой? И каждый раз одно и то же – «…может скрыться от следствия и суда… продолжить заниматься преступной деятельностью… иным образом воспрепятствовать производству по делу…» Все эти УПКашные фразы, которые слово в слово переписывались из одного постановления в другое – причем абсолютно для всех. Одинаковые слова для всех заключенных всей нашей необъятной родины…
Около полуночи – я снова на сизошной «сборке». Поскольку привезли меня поздно, досмотры и сканирования снова заняли несколько часов… Дактилоскопический сканер снова завис, ни в какую не желая считывать мои пальцы. Дежурка и кремом их смазывала, и уже сама по-разному прижимала к стеклу сканера – то сильно, то слегка боком, то совсем легонько. А на экране – все выскакивала ошибка. Наконец, она сдалась:
– Ну все, хватит! Черт с ними, с этими отпечатками! Иди давай!..
Ну я и пошла… Мое дело подчиняться…
Надо сказать, что дальше с этим сканером все проходило именно в таком ключе: в половине случаев отпечатки – мои или других женщин – не считывались, и дежурки, чертыхаясь, махали на это дело рукой. Установка в СИЗО этого агрегата, призванного отслеживать, кто в такой-то день покинул изолятор и кто сюда вернулся, фактически обессмысливалась. Процесс сканирования проводился для проформы. Считались – не считались твои отпечатки – плевать, иди дальше… Эта штука лишь отнимала драгоценное время заключенных, удлиняя ночные пыточные досмотры…
А еще это сканирование вроде бы означало, что электронные отпечатки пальцев попадали в какую-то общую надзорную базу. И, значит, различные передвижения заключенного становились более отслеживаемыми. Но я так и не увидела, что это работает. У меня были большие сомнения, что эта сизошная база вообще коннектилась с какой-то другой. Однажды меня везли в камазовском автозаке, и при въезде на «Бутырку» в машину вдруг поднимается сотрудник с мини-сканером и начинает сканировать у всех отпечатки. Машина была набита мужиками, и я была единственной женщиной. Когда очередь дошла до моих отпечатков, этот карманный сканер ничего не показал. Меня в той системе не было! Человек в форме спрашивает:
– А вы вообще содержитесь в СИЗО?
– Ну да… на «шестерке». Уже год…
– Хм… Ну ладно…
Сотрудник ушел. Повторяю – такая проверка встретилась мне лишь раз за все мои бесчисленные поездки в автозаках. Получается, все эти новые технологии или вообще не использовались, или же работали в наших реалиях, как обычно, «по-советски», шаляй-валяй. Собственно, как и вообще все наши гостехнологии…
Где-то через две недели приходит сотрудница спецчасти и называет в числе других и мою фамилию. Народу в камере много, и из спецчасти каждый день кто-то что-то да получал. Иногда аж полкамеры. Вот и в этот раз у кормы выстроились человек пятнадцать. Наступает моя очередь, я сначала расписываюсь в специальном журнале, а затем сотрудница протягивает мне прошитую пачку бумаг. Толстенную такую. «Обвинительное заключение!» – тут же понимаю я.
Иду к себе. Вячеславна спрашивает:
– Обвинительное?
– Ага…
– Дай-ка глянуть. Не самое большое из тех, что я видела…
– Это точно…
Ну да. Мое обвинительное – толщиной, пожалуй, с кирпич – было, по сравнению с теми, кого судят по 159-й, детской книжкой-малышкой. Но у некоторых обвинительные состояли вовсе из нескольких страничек – у тех, кто к примеру, шел по делу один, с одним «эпизодом»…
– А бумага-то какая толстая! Я такую ни в одном магазине не видела. И где они ее берут? – качает головой Вячеславна.
– Не знаю… Может, специальную какую-то выпускают? На заказ для органов? Она ведь даже не горит…
– Ну-ну… Если захотят, сгорит как миленькая… На, забирай. Приятного чтения!
Ага… Очень приятного! Вздохнув, я принялась читать. И вскоре поняла, что обвинительное заключение, по сути, представляет собой сокращенный вариант материалов дела. Собранных в одну кучу. Как ни пыталась я вчитываться в тексты во время ознакомления, сидя на «следке», все равно тогда не особо получалось сосредоточиться. И теперь я могла переварить все это уже в более спокойном состоянии.
С самого начала шло то самое обвинение, которое меня когда-то так поразило. Где было написано, что я «заказала» убийство Данилы и Нади. «В корыстных целях» – такой вот мне приписывали мотив. Дальше шли различные бесчисленные протоколы. Получается, протокол – это такая бумажка, которая должна сопровождать каждый шаг следственных органов. Но по сути эти протоколы, написанные канцеляризмами, представляли собой переливание из пустого в порожнее. Или же мне – не юристу – просто так казалось…
Пожалуй, самую содержательную часть составили допросы всех фигурантов дела: обвиняемых – трех моих подельников, – потерпевших и свидетелей. И еще были распечатки ОРМ – оперативно розыскных мероприятий. Попросту – прослушек. Их было очень много. Такие долгие неоднократные переговоры-разговоры…
Я многого все еще не понимала, но теперь передо мной стала вырисовываться хоть какая-то версия произошедшего… Дело началось с того, что в полицию явился некий гражданин Селигеров и заявил, что ему дали заказ на убийство. Заказ дали Полянкины – отец и сын. Старые знакомые и собутыльники. Полянкины же – после ареста – заявили, что заказ этот они получили от Виталика. А Виталик обвинил во всем меня… Ну это я, в принципе, и так более-менее уже знала. Но то, что хэдлайнером обвинительной стороны выступает сам Данила, стало для меня полной неожиданностью. По его словам, я, оказывается, не только якобы хотела присвоить нашу кинокомпанию, но также не хотела возвращать займы, которые получила от Данилы…
Я задумалась. Займы мне и правда когда-то перечислялись. Но не Данилой, а от компании. Мы таким образом обналичивали средства компании на различные текущие расходы. Было ли это законным или нет – тогда я не задумывалась. Но это было вроде нормы, как и для многих фирм вокруг… Я как-то поинтересовалась – почему для обналички нужно перечислять именно займы? Не проще ли на расходы просто снимать деньги со счетов компании? Наша бухгалтерша объяснила, что когда компания перечисляет кому-то займ, то эти перечисленные суммы как бы остаются в компании. То есть денег вроде стало меньше, но капитал компании при этом не уменьшается. И оборотные средства в выписке о финансовом состоянии юрлица оказываются впечатляющими для различных заказчиков и контрагентов. Что нам тогда и требовалось. Производить впечатление, что у компании очень много средств…
Поначалу Данила перечислял займы от компании на свое собственное имя, на имена друзей, еще каким-то людям. Итого – миллионов на двадцать, не меньше. Потом он подключил к этой схеме меня, бухгалтершу и других сотрудников. Так займы – один, второй, третий – стали поступать на мой счет, после чего мне нужно было ходить к банкоматам и снимать наличку. Ходить много раз, и каждый раз снимать определенный лимит, чтобы не платить комиссию. Все деньги, естественно, я несла Даниле, и они шли «на съемки, на покупку и ремонт техники» и так далее. По крайней мере, так говорил Данила…
Когда он попросил меня об этой услуге в первый раз, я сначала напряглась: «Как же так? Получается, на мне будут висеть эти займы? Долговые обязательства? Я не хочу!» Но Данила меня успокоил: «Не волнуйся. Я очень скоро сделаю возврат займов от твоего имени. Никаких долгов не будет!» Я всегда доверяла Даниле безусловно и поэтому согласилась. И спустя какое-то время он действительно оформил эти возвраты. Когда я увидела бухгалтерские платежки, у меня гора упала с плеч. Все-таки для меня это были гигантские деньги! Увидела, успокоилась и забыла напрочь… С тех пор прошло несколько лет. А теперь эти пресловутые займы становятся мотивом преступления?! Это как вообще?..
Тут я вконец расстроилась и решила поделиться с Вячеславной. Она только отмахнулась:
– Знаю-знаю! Обналичка через займы – обычное дело. Все компании этим занимаются!
– Но мне-то от этого не легче! Здесь ведь не говорится о том, что это была обналичка. Это преподносится как мотив!
– Хм… Но если компания практиковала займы, это должно быть отражено в бухгалтерских документах. О движении денежных средств. Это я как банковский работник говорю. Найдите эти документы!..
Через неделю «спецчасть» принесла мне бумажку, где было написано, что такого-то числа состоится судебное заседание по моему делу. И состоится оно… в Басманном районном суде. Вот это новость! Как же так? Мое дело вел Тверской СО, в Тверском же суде весь год продлевались мои меры пресечения. И теперь внезапно дело переходит в Басманный суд? Тот самый, из-за которого родилось знаменитое выражение «басманное правосудие», тот самый, где шло дело Ходорковского[15] и прочие громкие дела! И меня, получается, вписывают в ту же компанию?..
Накануне выезда в суд я задумалась – как бы мне на следующий день не проспать? Спрашиваю Вячеславну. А она советует: «Попроси Зарубину. Она как раз не спит в это время». Точно! Подхожу к Зарубиной:
– Ирка, разбудишь завтра в пять утра?
– Разбужу. Что, Людка, суды начались?
– Ага…
– Ну держись там…
И я пошла спать. Но к моей огромной досаде я все никак не могла заснуть. В голове все роились мысли: «Как там все будет? Что будет? Кто придет на суд? Чем все закончится? Когда закончится? А вдруг Ирка забудет разбудить?» Я крутилась с одного бока на другой, сон не шел ни в какую, и только через несколько часов я слегка задремала. И едва провалилась в сон, а меня уже кто-то трясет за ногу. Поднимаю голову и вижу в полумраке Зарубину. Киваю, мол, поняла, встаю…
Ох. Вот это состояние! Я сажусь, а у меня аж искры из глаз! Я капитально не выспалась! Трясу головой, чтоб хоть как-то прийти в себя… За окном – темнотища. Вокруг все еще спят. Тихо, только слышен храп разной громкости и тональности. А одна девчонка яростно скрипит зубами – такая у нее болезнь. Звучит жутковато…
Но нет – спят не все. Встали еще две женщины – им тоже ехать в суд. Мы молча ходим туда-сюда по камере, стараясь особо не шуметь. Мне удается довольно-таки тихо заправить постель и переодеться – все «выездные» вещи я вытащила из сумок еще накануне. Сходила умыться, почистить зубы и двинула на кухню.
Тут уже бесшумно работает телевизор. Какой-то новостной канал. В углу экрана – часики. Ага, половина шестого. Есть время, чтобы спокойно позавтракать.
Я кипячу воду, делаю кофе – полкружечки. Помню, что перед выездом пить много нельзя! Завариваю кашу и начинаю собирать еду на весь день. Вернее, перекусы: йогурт, шоколадку, орешки. И горячую воду в бутылке. Все это складываю в сумку из плотной ткани с замком. Мне эту сумку почти накануне прислала моя Маша из «Озона». Специально для выезда на суды. Большого размера, с кучей карманчиков. Вячеславна ее одобрила: «Ого! Отличная сумка! Черная – значит, не загваздается в этих автозаках! И вместительная какая!» И правда, в нее прекрасно влезли и мои документы с обвинительным во главе, и пакет с продуктами, и книги со сканвордами. Пластмассовая кружка, ложка. Очки в футляре. А еще обязательные предметы гигиены – рулон туалетной бумаги, бумажные носовые платки, детский крем…
И вот мы, «судовые», сидим втроем на лавке перед бесшумным телеком, в куртках и уличной обуви – готовые к выходу. Ждем. А в камере потихоньку начинается движение. Народ просыпается. Заходит «старшая по кухне», зевает и подтягивается. Подходит к телеку, прибавляет звук. Теперь уже можно. Развешивает цветные тряпки на веревочки под столами, подтаскивает к кухонной корме стопку алюминиевых тарелок. Готовится к приему завтрака. Появляется Сальцевич, идет к холодильнику. Кивает мне молча…
И вот в одно мгновенье – в камере загорается верхний свет, лампы дневного света начинают мигать и громко щелкать, лязгает замок, дверь распахивается, и две дежурные девочки с грохотом выволакивают на «продол» бак с мусором. Тут же раздается отдаленный крик из коридора: «Судовые! Выходим!»
Это нам! Мы вскакиваем, хватаем свои сумки и бежим к двери.
Выходим по одной. У входа – дежурка с нашими личными карточками в руках. Проверяет – те ли люди вышли? А на «продоле» уже маячат судовые из предыдущих камер нашего этажа. Заспанные, хмурые, тоже с сумками.
Мы трое выстраиваемся лицом к стене, поднимаем руки. Дежурка вяло, чисто на видеокамеру обхлопывает каждую поверх одежды, и мы пристраиваемся к остальным. Шагаем по коридору. Из следующих камер ровно таким же манером все выходят и выходят люди. Те, кому тоже в суд. В итоге нас набирается приличная толпа – человек двадцать. Мы спускаемся на минус первый этаж. Идем к сборочным камерам. Они распахнуты настежь. Я заглядываю в первую – нет, здесь почти все курят, надымили – хоть топор вешай! Иду ко второй – здесь тоже курят, но всего пара человек. Нахожу свободное место и сажусь. К этому моменту я уже чувствую себя крайне усталой. И поэтому мне совершенно все равно, что тут вокруг дикая грязь и вонь. Да и всем вокруг, судя по всему, плевать на это тоже.
Тем временем прибывают все новые и новые судовые с других этажей. Становится все оживленнее. Люди из разных камер здороваются, передают приветы, обмениваются новостями. Иные с порога спрашивают: «Есть кто из 306-й? Из 213-й?.. А кто пересечется с Матроской? У меня эмка в Лефортово! А у кого подельник с Медведей?» Это означает, что у них малявы на руках – в соседние камеры или в другие изоляторы, и они ищут через кого бы передать. Если кто есть – тот откликается. Передать маляву, тем самым поддержать «арестантский уклад» – святое дело…
Получается, «сборка» превратилась в то самое место, где как раз-таки и осуществлялись запрещенные межкамерные связи. Выходил абсурд в чистом виде! Сначала руководство СИЗО ломало голову, как бы рассадить отдельно первоходов и второходов, как бы спрятать друг от друга подельников. А потом людей сводили вместе на «сборке», где все сидели по много часов утром и вечером. И тут подельники спокойненько обсуждали свои дела и стратегии, второходы вовсю делились своим преступным опытом. Не говоря уж об обмене малявами и прочей нелегальщиной. Тут же куковали те, кому на этапы, и все вокруг чуть ли не «в прямом эфире» узнавали секретные этапные сведения. В общем, как бы тут ни пытались заизолировать человека – ни фига это не работало!..
…Я сижу со сканвордом в руках. Почти машинально вписываю в клеточки хорошо известные мне слова. Скучные и бестолковые. Занимаюсь этим только для того, чтобы не заснуть на ходу. Потому что именно сейчас, спустя три часа после пробуждения, на фоне долгого неподвижного сидения меня начинает накрывать волна недосыпа. Я прямо физически ощущаю, как мой организм отчаянно требует сна. Буквы перед глазами разъезжаются, начинает слегка знобить, и такая охватывает зевота – аж до слез! Вот бы лечь и укутаться в теплое одеяло… И заснуть… Или наоборот – выпить настоящего кофе! Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить аромат молотых зерен… Не, не получается… Слишком бьет по мозгам эта резкая вонь из смеси табака и сортира… Кстати, о сортире. Надо бы туда сходить перед поездкой в автозаке! Достаю из сумки рулончик бумаги и иду к туалетному отсеку. Сюда все это время кто-нибудь да заходит. По тюремной выучке – безо всякого стеснения. Разве что с крайней брезгливостью. Ведь тут-то и есть самая настоящая грязища. И зайти-выйти отсюда, не запачкавшись – та еще задача! Я отрываю кусочек бумаги и через него осторожненько берусь за ручку дверцы. За перегородкой стоит унитаз, в лучших сизошных традициях вмонтированный в покрытый коричневыми плитками постамент, и крошечная цинковая раковина. Раковина сразу же переходит в унитазный подиум. Пола нет! И тесно настолько, что будь я размера XXL – я бы попросту сюда не влезла. Все до жути грязное, занавозенное, заваленное бычками, загаженными бумажками, прокладками, залитое то ли водой, то ли мочой. И я какое-то время размышляю – куда же мне наступить, чтобы не очень сильно вляпаться…
Наконец из коридора далекий дежуркин голос начинает выкрикивать фамилии. Ну все! Прибыли судовые КАМАЗы! Начинается суета. Те, кого называют, спешно подхватывают свои сумки и выбегают из камеры. Остальные тоже собираются, застегиваются, подтягиваются ближе к выходу. Кто-то мчится в туалет. Напоследок.
Услышав «Вебер!», я выхожу из камеры. В коридоре, рядом с предбанником, над столом стоит дежурка. Я подхожу к ней. На столе – лежит стопка серых картонных папок «Дело». Верхняя папка открыта.
– Так… Вебер… Людмила Владимировна?..
– Да…
– Бери паек.
Ах да, паек! На полу у стола стоит огромная картонная коробка, а в ней – ровными рядами вложены уже знакомые мне коробочки «Рациона питания». Я сто раз видела их пустыми, но то, что там внутри, сама еще не пробовала. Вытаскиваю одну и шагаю в предбанник. Здесь поджидают два камазовских сотрудника в зимнем форменном обмундировании. У одного в руках что-то вроде небольшого блокнота в руках. Только вместо чистых листов – разлинованные. Он задает вопросы и заполняет один из этих «путевых листов»:
– Фамилия, имя, отчество?
– Вебер Людмила Владимировна…
– Какой суд?
– Басманный…
– Что везешь с собой?
– Вы о чем?
– Какие продукты?
– Э… Вода, шоколад, орехи… Йогурт… Вот паек еще – показываю серую коробку.
– Лекарства есть?
– Нет.
– Проходи!
Я выхожу на улицу. Уже совсем светло. И хотя на дворе конец марта – стоит настоящий мороз! Рядом топчутся те, кто вышел до меня. Курят. Я спускаюсь с крыльца, отхожу подальше и оглядываюсь. Весь этот подвальный этаж нашего корпуса и уличное пространство у входа словно бы утоплены в длинном бетонном тоннеле. То есть центральная сизошная площадь находится прямо над нашими головами. А мы тут – внизу. У двери к стене прислонены несколько деревянных ящиков, заботливо прикрытых газетами. Замена лавочек? По одну сторону от входа – штук десять зеленых мусорных контейнеров, а по другую – гигантский завал из железного тюремного барахла: тумбочки, шконки, лавки, решетки. Все ржавое, покореженное. То тут, то там шныряют кошки…
Я глубоко вдыхаю морозный воздух. И на крошечную секундочку чувствую что-то вроде проблеска радости. Пусть здесь жутко несет помойкой, и место это – настоящая свалочная клоака. Но после вонючей конвойки – это просто Альпы!
Выходят наши конвоиры, говорят: «Проходим!» Быстрыми широкими шагами устремляются вперед. Нас, судовых, человек двадцать пять. Мы мелко семеним за ними, едва успеваем. Поднимаемся по тоннелю наверх. Вдоль тоннеля – череда припаркованных сине-белых КАМАЗов с надписью «Полиция» У одного из них останавливаемся.
Один конвоир залезает вовнутрь, и с грохотом откидывает железную лестницу. Женщины выстраиваются в очередь и начинают по ней взбираться. Вернее, карабкаться – лестница очень уж крутая. Влезаю и я. Основное место внутри занимают два длинных прямоугольных отсека, они отгорожены от тамбура решетчатыми дверями. Сейчас обе эти двери распахнуты, и нужно пройти в один из отсеков. На выбор. Но я мнусь – ведь там все будут курить! Спрашиваю: «А можно мне в “стакан”?» Оба «стакана» – одноместные крошечные отсеки, похожие на те, в которых меня уже возили – стоят запертые.
– В «стакан»? А чего так? Садись со всеми! – недовольно хмурится конвоир. Ему, видимо, не охота возиться со «стаканом», с открыванием-закрыванием лишних дверей.
– Меня укачивает! – вспоминаю я советы опытных путешественниц. И этот аргумент срабатывает.
– Ладно, встань сюда. Жди.
Я встаю рядом с ним и жду. Когда в автозак поднимается последняя женщина, конвоир запирает оба отсека, открывает «стакан». Ох. Настоящий гроб! И я лезу в него добровольно! Но лучше уж сюда, чем в клубы табачного дыма. Я втискиваюсь на узенькую скамеечку. «Стакан» закрывается. Нет, это не гроб. Это настоящая морозильная камера! От стен, от скамейки, отовсюду исходит леденящий холод! Я же вроде подготовилась и оделась как можно теплее! Но это ничуть не спасает. И я промерзаю насквозь за считанные секунды.
В машине запускается мотор, трогаемся с места. И воздух мгновенно заполняют выхлопные газы. Специфические такие, от солярки. Какая же это гадость, какая вонь! Что ж, холод – это еще не самое тут плохое. Добавилась газовая атака. Теперь я в газовой камере!
…Я не понимаю, как долго мы едем. По ощущениям – бесконечно. Когда тебя физически пытают, время растягивается. Здесь примерно то же самое. Когда КАМАЗ приходит в движение, то выхлопы слегка рассеиваются, а когда начинает елозить на одном месте – видимо, на светофорах, в пробках – то и дышать становится нечем. Но в движении все хотя бы прогрелось, так что холод перестал быть таким доставучим.
Наконец, мы останавливаемся. Мотор глушится. В тишине слышу, как болтают и смеются девчонки в отсеках. В тамбуре возится конвоир.
– Командир, куда приехали? – раздается женский голос.
– Не знаю… – бурчит он в ответ.
И он ведь не врет. По правилам, сотрудник, запертый с нами внутри КАМАЗа, тоже оказывается в совершенной изоляции. Зачастую он действительно не знает, куда в данный момент подъехала машина, и не может отсюда даже выйти, так как внутри на двери нет ручки, а замок открывается только снаружи!
Но вот дверь со скрежетом открывается. К нам врывается свежий воздух. Я встаю со скамейки, чтобы продышаться через отверстие глазка. Прямо передо мной – распахнутая дверь, кусок улицы, белеет снег.
– Преображенский суд! – кричит голос с улицы.
– Кто в Преображенский? – спрашивает конвоир, гремя ключами.
В одном из отсеков раздается голос:
– Я…
– И все? Ты одна?
– Нет, я тоже! – отзывается другая.
Конвоир откидывает железную лестницу и отпирает отсек. И к нам поднимается новый человек в форме. Пристав Преображенского суда. С улицы кричат: «Антонова!» Из отсека выбирается первая женщина. Пристав приковывает ее наручниками к себе. Он стоит так близко от моего глазка, что я ощущаю острый запах какого-то мужского дезодоранта. «Олд спайс»? И я даже могу дотронуться пальцем до его спины. Если высуну палец через глазок. Они выходят. А в тамбур поднимается еще один пристав. Снова крик: «Докучаева!» Из отсека вылезает Докучаева. И вся процедура повторяется. Потом нас всех снова запирают, и КАМАЗ снова приходит в движение. Ровно таким же образом происходят остановки у Таганского суда, у Тверского суда… Женщин выгружают, автозак потихоньку пустеет.
Спустя часа два я наконец-то слышу с улицы: «Басманный суд!» Вот оно! Я вскакиваю и выглядываю в глазок.
– Кто в Басманный? – спрашивает наш конвоир.
– Я! Это я! Я тут! – говорю ему через отверстие.
Он отпирает мою дверь, а тем временем на улице раздается: «Вебер!» – и в тамбур взбирается очередной товарищ в форме. Пристав.
– Вебер? – бросает на меня скорый взгляд своих серых глаз.
– Да…
Он высокий, седоватый, лет пятидесяти. С какой-то едва уловимой усмешечкой. Я уже знаю, что нужно делать и протягиваю ему руки. Он надевает мне наручники и пристегивает к своей руке. По лестнице спускается первым. Я – за ним. Как бы сейчас не загреметь! В наручниках, да еще с сумкой, спускаться дико неудобно! Но он почти галантно подставляет мне свою твердую руку – страхует. И я благополучно приземляюсь на снег. Мы перед невысоким старинным зданием. Вокруг – несколько парней в форме, у одного овчарка на поводке. Окружили по периметру. Ну правильно – а вдруг я захочу сбежать?
Заходим в неприметную дверь, дальше спускаемся в подвальный этаж. Идем мимо комнаты с мониторами и оказываемся в небольшом коридорчике с лавочками. Здесь штук десять дверей. Конвойки для заключенных. Пристав снимает с меня наручники и открывает дверь под номером пять.
– Посиди тут. А сумку оставь на лавке…
– А как же вещи, еда?
– Все получишь, погоди. Сначала тебя нужно досмотреть…
Я захожу в конвойку. Что ж, она гораздо больше, чем в Мосгорсуде, и намного уютнее, чем в Тверском. Желтые стены и оранжево-желтый свет с потолка. Лавка – широкая, длиной почти с мой рост. Не полка в купейном вагоне, но почти. Мусор нигде не валяется, на стенах – несколько едва заметных надписей, типичный арестантский бред, но в глаза почти не бросаются. «А тут – ничего…» – делаю я вывод.
Спустя минут пять дверь открывается. На пороге – светловолосая девушка в форме: «Выходи!»
Подходим к лавочке, где лежит моя сумка.
– Так, давай показывай, что у тебя тут…
Я выкладываю содержимое сумки на лавку. Девушка внимательно осматривает каждый предмет. Открывает очечник:
– Так, очки со стеклами. В камеру их брать нельзя… Оставишь тут и возьмешь перед заседанием.
– Ясно…
Отвинчивает крышку у тюбика с детским кремом. Выдавливает немного себе на руку. Распечатывает коробку с пайком, смотрит, что там внутри. Открывает крышечку у питьевого йогурта, нюхает. Ощупывает пакетик с арахисом, перебирает пачку документов – бумажку за бумажкой:
– Что, 159-я статья?
– Нет… 105-я…
Она бросает на меня быстрый удивленный взгляд. Я прямо вижу, как она внутренне напрягается:
– Да?.. А чего столько документов?
– Не знаю… Сколько есть…
– Хм… А вот это запрещено. Изымаем! – у нее в руках палетка теней Guerlain.
– Что? Почему?
– Тут зеркало. Запрещенный предмет. Нужно изъять.
Да ладно! Серьезно? Я возила эти тени с собой повсюду на все выезды, не столько из-за самих теней, а сколько из-за небольшого зеркальца, вмонтированного в крышечку. Это вообще было моим единственным зеркалом в тюрьме, и теперь они что, у меня его забирают? У меня прям все упало…
– Раздевайся давай!
– Раздеваться? Мне что, все снимать?
– Нет-нет, не все. Только верхнюю одежду…
Я снимаю пуховик, олимпийку. Девушка ощупывает меня поверх одежды.
– Бюстгальтер с косточками?
– Нет, я убрала, – я действительно давно уже вытащила из него косточки, по совету сокамерниц.
Дальше она ощупывает пуховик, олимпийку. Очень тщательно.
– Тут шнурок! Это тоже запрещено! – показывает на кончик шнурка. Из капюшона олимпийки. Ох! И как я не подумала про него! Вот балда! Надо было давно уже вытащить!..
– Или вытаскиваем, или всю олимпийку заберем.
– Вытаскивайте, – вздыхаю я.
– Теперь обувь!
Я сажусь на лавку, снимаю невысокие сапожки. Те самые, в которых меня арестовали.
– Тут супинаторы! Запрещено!
– Что? Не может быть!
– Да! Вот они. Нужно вытащить. Или будешь без обуви.
– Но как же… Я же все время в них ездила… И никто никогда никаких супинаторов не находил! Меня же сто раз уже обыскивали!
Я вконец расстроилась. Да что же это такое! Сейчас раскурочат мою единственную в тюрьме приличную обувь, и привет!
– Ну пожалуйста, может можно как-то обойтись? Как же мне в них потом ходить?
– Ну я не знаю… Пойду за руководством. Пусть решает…
Девушка возвращается с тем седым мужиком, что меня привел. Оказывается, он и есть руководство! Начальник! Он берет в руки сапожок, осматривает.
– Да, есть супинатор… Да ты не бойся, я аккуратно выну, будет совсем незаметно.
– Точно?
– Точно! Я их столько повынимал, какой-никакой опыт есть! – и он весело подмигивает.
Я киваю. Начальник быстро вытаскивает из-под стелек узкие железные полоски и протягивает мне сапоги: «Вот, смотри, ничего не испортил!» Я смотрю – и правда, на вид все в порядке. Все целехонько! Прямо гора с плеч. Обуваюсь.
– Ну что? Мы можем приобщить супинаторы к изъятым вещам. Они тебе нужны?
– Да нет… Что я с ними буду делать?..
– Выбрасываем?
– Ну да… Послушайте… А можно мне тени вернуть? Я все время ездила с ними, и никто никогда не придирался. Ни в СИЗО, ни в других судах…
– Какие тени?
Девушка показывает коробочку:
– Вот эти. Тут зеркало.
Начальник сочувственно так говорит:
– Нет, к сожалению, не можем. У нас же есть перечень запрещенных предметов. А если придут с проверкой, найдут? Нам же и влетит! К тому же, мы под видеокамерами сейчас…
– Ясно…
– Да ты не переживай! Мы оформим изъятие, запечатаем все в пакет, и ты получишь эти вещи в СИЗО. Должна получить…
– Ага…
– Так, теперь сумку оставляй на лавке, а что нужно – забирай в камеру.
Но мне как раз все и нужно! Не просто так же я привезла все эти вещи!.. Только как мне их теперь занести? Без сумки?.. Я складываю все в олимпийку, и получается эдакий узел. С ним в руках и захожу в конвойку.
Перед тем, как меня запирают, спрашиваю начальника:
– А скоро суд?
– Да кто ж знает?.. Когда вызовут… И ты вроде не одна по делу?
– Не одна…
– Ну вот. А пока никого еще не доставили. Ты первая. Так что жди…
Ну что ж. Ждать так ждать. Я аккуратно складываю все свои вещи в одном конце лавки, и все равно остается прилично места – можно даже прилечь. Что я и делаю. Сворачиваю пуховик вместо подушки и ложусь. Чтобы хоть немного, но прийти в себя после этой долгой дороги. Лавка хоть и деревянная, но очень жесткая. И лежать на ней даже больно. Но я так сильно не выспалась, что мне удается ненадолго задремать. Буквально на несколько минут. «Провалиться». Будят меня многочисленные мужские голоса за дверью. Я прислушиваюсь и среди них узнаю знакомые. Это же мои подельники! Вот слегка заикающийся голос Виталика – с характерным украинским говором. А вот необычной тональности – немного похожие на женские – голоса Полянкиных. Значит, их уже привезли! И сейчас досматривают.
Время в ожидании заседания тянется медленно. Но не критически тягостно. В этой крошечной комнатке я оказываюсь предоставленной самой себе. Впервые за долгие месяцы – в одиночестве. Могу делать, что захочу. Но на самом деле занятий не так уж и много… Читаю книгу, потом берусь за сканворд. Потом снова за книгу. Это одна из моих любимых – «Полет над гнездом кукушки», но текст почему-то улавливается с трудом… Делаю упражнения на спину и шею, чтобы размяться. Стучусь в дверь, прошу кипятка. Корма открывается – там незнакомый щуплый парень в форме. С электрическим чайником. Я подставляю кружку – он наливает кипяток. Пью с шоколадкой. И вообще, нужно перекусить! Смотрю, что там есть в коробке с «Рационом питания». Консервы в гибком золотистом металле: рисовая каша, гречка с говядиной, паштет, овощная закуска. Несколько белых пакетиков с сахаром, чай, две упаковки сухого печенья «Армейские галеты». Я открываю все консервы по очереди и пробую. Все, в принципе, съедобно, правда, безвкусно и с каким-то активным промышленно-жировым оттенком. Нет! Такое пока не хочу. Оставляю галеты, а остальное сгребаю обратно в коробку – потом выброшу… Стучусь в дверь, прошусь в туалет. Отводит этот же парень. Туалет – просторный, чистый, похож на мосгоровский. Но дверь, к счастью, можно закрыть за собой без проблем. Споласкиваю руки, лицо. Вода – только холодная. Зато бодрит!..
Под вечер, по моим расчетам, где-то часов в пять, я услышала, как в коридоре начались какая-то возня и разговоры. И тут постучали в мою дверь: «Вебер, готовься!» Я вскочила. Начинается! Дверь открыла уже знакомая девушка-пристав. В коридоре – Полянкины и Виталик. Их сковывают. Девушка тянется ко мне с наручниками.
– Погодите, мне нужны очки!
– Бери! Побыстрее!
Я бегом к лавке, достаю очки из очечника. Надеваю, и все вокруг становится более четким. Тем временем начальник приковывает к себе Виталика, двух Полянкиных сцепляют вместе, затем – к щуплому парню. А меня приковывает к себе девушка. «Не сильно давит?» – спрашивает тихонько. Я мотаю головой: «Нет, нормально…» Про себя удивляюсь – разве не видно, что наручники настолько мне велики, что если я захотела бы, то смогла бы вытащить из них свои руки даже без расстегивания?..
Начинаем движение. Меня ведут последней. Проходим через слабо освещенное просторное помещение, заваленное огромным количеством коробок и толстыми картонными папками «Дело». Папки беспорядочными штабелями лежат повсюду и главное – на полу, прямо под ногами. Что это? Архив? Склад?..
Выходим к лестнице, поднимаемся на один пролет, проходим через турникет. Поднимаемся дальше, а к нам навстречу спускается какой-то человек в обычной одежде. Начальник громко предупреждает: «С дороги!» Мужчина испуганно бросается обратно вверх по лестнице. Мы на гражданской территории! Среди вольных людей! И действительно, дальше мы выходим в коридор, наполненный обычными посетителями Басманного суда. Наша процессия идет мимо них. А эти свободные граждане – кто стоящий, кто сидящий на лавке – с испуганным любопытством смотрят на нас во все глаза, как на зверей в цирке. Мое сердце бьется как сумасшедшее, и я начинаю задыхаться… Перед глазами прыгают яркие пятна, и все вокруг плывет… Еще немного, и я потеряю сознание… Да что же со мной такое? Почему я так реагирую? Это страх, самый настоящий первобытный страх перед неведомой опасностью… Тот самый страх, который сковывал какого-нибудь неандертальца, встретившего саблезубого тигра, и ситуация понятно чем заканчивалась… Нет! Нет, нужно как-то успокоиться! Но как?
У входа в зал краем глаза замечаю своих друзей: рыжеволосую Машу Заславскую, высоченного Игоря Носачева… Они смотрят на меня, улыбаются. Молодцы, пришли! А главное – дождались! Испытываю и радость и какой-то невероятно жгучий стыд. Из-за того, что они видят меня в таком положении. И хоть я в нем не по своей вине, но тюремная, арестная тема в моем понимании все еще крайне позорна…
Однако я в ситуации, где нет места и времени эмоциям и рефлексии. Все происходит очень быстро. Заводят в зал. Потом – в клетку, всех по очереди. В клетке – так же по очереди всех расковывают. Конвоиры выстраиваются по обе стороны клетки. Зал среднего размера, типично-стандартный. Загроможден угловатой коричневой мебелью: столами, стульями, лавками. Яркий галогеновый свет. За окнами – чудесный вид на заснеженную московскую улицу, от которого я уже отвыкла…
Приглашаются участники процесса и зрители. Заходят Марк, Гена, какой-то рандомный прокурор, Маша, Игорь. Больше никого… Появляется судья Борисова. Молодая симпатичная женщина, с короткой стрижкой, в черной мантии. И вот наконец начинается мой процесс! Спустя почти год после ареста – мое дело наконец начинают «рассматривать по существу»! Но единственное, что происходит в этот день, это то, что Борисова объявляет, что срок содержания под стражей всех «подсудимых» – да, теперь мы в таком статусе – продлевается на… шесть месяцев. Удар молоточком, судья уходит, и заседание окончено!
Ну и ну! Так быстро! Хотя я уже слышала, что на первом судебном заседании ровно это и происходит. У абсолютно всех подсудимых продлевается «стража». И у всех – на полгода – вне зависимости от того, сколько будет длиться процесс и чем он закончится. Человеку могут вынести приговор уже на следующем заседании и отпустить домой «за отсиженное». Или же будут возить на суды все эти полгода, а потом продлят еще на полгода и так далее. Все эти вариации пересказывались вокруг меня сотни раз. Так что произошедшее на моем первом заседании – вовсе не удивительно!
Дальше все быстренько сворачивается в обратном направлении – всех «вольных» выпроваживают из зала, нас сковывают наручниками и выводят в коридор в том же порядке. В коридоре маячат Маша и Игорь. Ждут моего выхода. Когда я прохожу мимо, слышу их голоса: «Люда, держись! Мы с тобой!» И меня охватывает какое-то необъяснимое блаженство. Здесь смешивается все: и осознание того, что «главный ужас дня» уже позади, и того, что у меня есть такие верные друзья. Что есть люди, которым я небезразлична, ради которых мне нужно держаться! Все это здорово меня подбадривает! И усталость, и весь мой недавний животный страх – улетучиваются…
После еще нескольких часов кукования в конвойке – за книгой, сканвордом, упражнениями, снова книгой – дверь наконец растворилась: «Вебер, иди бери сумку и давай собирайся! Поторапливайся!» Я бегу к лавке, хватаю свою сумку и – обратно в камеру. Складываю вещи и слушаю, как из соседних камер по одному выводят моих подельников и других сидельцев. Подходит моя очередь. Парень-пристав спрашивает:
– В туалет надо?
– Да, надо!
Ого, думаю, помнит о самом важном для заключенного, респект!..
– А вот еще тут мусор – куда его? – показываю коробку от пайка.
– Возьми и выкинь там, у туалета, в корзину… Побыстрее только! Ты тут последняя…
Но я и так стараюсь не тормозить. Понимаю, что уже очень поздно. И когда мы поднимаемся по лестнице из подвала и проходим по улице три метра до автозака, я вижу, как сильно уже стемнело. Если бы не фонари, не было бы видно ни зги…
На входе в автозак прошу посадить меня в «стакан». «Да тебя и так в “стакан”, по-другому не получится!» – усмехается автозаковский конвоир и кивает на зарешеченные отсеки. И пока мне снимают наручники, в слабом свете желтой лампочки я успеваю разглядеть, что они забиты пацанами, заключенными мужского пола. Самого разного вида и возраста. Среди них замечаю одного из Полянкиных. Значит, нас везут вместе…
Раздаются возгласы: «Ого, кто пришел! Смотри – девчонка! Здравствуй, красавица!.. Эй, привет!» Я молча ныряю в свой «стакан». Автозак начинает движение. Пацаны же продолжают орать: «Эй! Милая! Как тебя зовут? Откуда ты? Какая у тебя печаль? Какая статья?..». И им совершенно по барабану, что в тамбуре сидит конвоир. Да и конвоир никак не реагирует. Я же – молчу. Потому что не знаю, как правильно реагировать на эти крики. А еще недоумеваю, почему мои так называемые подельники ничего не говорят. Они же прекрасно знают, кто я и что у меня за «печаль». Могли бы удовлетворить всеобщее любопытство… А они как в рот воды набрали. Странно…
Пацаны покричали-покричали и угомонились. Все, кроме одного. Самого настырного, с кавказским акцентом. Он все никак не может от меня отцепиться: «Эй, красавица! Не молчи! Поделись! Расскажи, что случилось? Я помогу!..» А я молчу.
– Эй! Это очень невежливо – вот так молчать. Я же по-хорошему! От души! – в его голосе звучат уже угрожающие нотки.
Блин… Я ведь понимаю, что сейчас не права. Что согласно тюремным традициям, мне нужно было по крайней мере ответно со всеми поздороваться… И этого чувака, видимо, выбесило именно то, что, зайдя в автозак, я не промолвила ни слова…
– Послушайте… – подаю я голос. И стараюсь держать максимально вежливо-уважительный тон. – Прошу у всех прощения, но я сейчас в таком состоянии, что не в силах говорить… без обид.
– Ого!.. Вот оно как!.. Тогда ладно, – тон бойкого говоруна мгновенно меняется на сочувствующий. – Держись, сестренка… Если что – обращайся!..
– Спасибо… Еще раз извините.
– Конечно…
Уф, пронесло! Я понимала, что, скорее всего, никто из этих пацанов никогда ничего не смог бы мне сделать. Но все равно не хотела «раскачивать лодку». Нарушать арестантский миропорядок. Ну его! А вежливость и правда оказалась тут «лучшим орудием вора»…
Автозак тем временем остановился. Я слышу, как открывается дверь, на борт поднимаются люди. Скрежет замков, лязг ключей.
– Здорово, пацаны!
– Здорово! Какой суд?
– Тверской…
Так, ясно. Проходим тот же маршрут, что и утром – только наоборот. Наш автозак собирает заключенных. Правда, на этот раз мужчин. И действительно, дальше мы заезжаем в Таганский и Преображенский суды, и на борт каждый раз поднимается по нескольку заключенных. У Преображенского суда пацаны начинают возмущаться:
– Эй, куда? На головы садиться? Уже перебор! Хорош грузить!
– Да все, все! Едем в Мосгорсуд. Потерпите!..
Автозак продирается дальше сквозь московские вечерние пробки. И естественно, все терпят. И я терплю – жуткий недосып, усталость и нехватку кислорода. Солярочную вонь и густой табачный дым, беспрепятственно обволакивающие все внутренности автозака. Все сливается в один плотный адский клубок. И я начинаю незаметно отключаться, впадать в легкое полузабытье. Мужские голоса переходят в отдаленное ровное гудение. Проходит неизвестно сколько времени, автозак резко тормозит, потом снова едет, снова тормозит. И я прихожу в себя. Ага, видимо, мы у Мосгорсуда. Потихоньку заползаем на парковку.
Припарковались, глушится мотор. Дверь открывается. Я привстаю и выглядываю в глазок. Наш конвоир выпрыгивает наружу, к другим товарищам в форме. Они жмут друг другу руки, курят, потом куда-то уходят. А мы – остаемся одни. Хорошо хоть дверь открыта. Появилось чем дышать. Проходит еще сколько-то времени, среди пацанов поднимается ропот: «Чего так долго!.. Эй! Есть кто?.. Выгружай давай!» Когда конвоир возвращается, ропот переходит в громкие крики: «Сколько можно ждать?! Давай веди в туалет! Пять часов катаемся!..»
– Ладно, ладно! Сейчас уже пересадят! Тихо вы! – огрызается конвоир. Снаружи раздается крик: «Бутырка! Выходим!»
– Кто с «Бутырки»? – конвоир начинает греметь ключами.
– Я! И я! Тута мы… – раздаются нестройные голоса.
Конвоир отпирает один из отсеков. Оттуда, пригнув головы под низкой дверью, по очереди выходят человек пять заключенных. Один за другим выпрыгивают наружу. Среди них – Полянкины.
– Все? – голос снаружи.
– Все! – наш конвоир.
– Теперь «Лефортово»!
И все повторяется заново. Так же по очереди выходят несколько человек из «Лефортово». Затем – «Матросская тишина», «Медведково». Среди тех, кто из «Медведково», вижу Виталика. Уже вышли все – опустели оба отсека. Тут слышу: «Печатники!» Так это же меня! Откликаюсь: «Я тут!» Конвоир отпирает мой «стакан». Неловко спускаюсь наружу. Меня встречает очередной человек в форме, с блокнотиком: «Иди за мной!» Не сковывает. Повсюду беспорядочно, под разными углами стоят автозаки. Мы пробираемся между ними витиеватым маршрутом. Вокруг суета и движуха – в разные стороны разводят заключенных. Кого куда. Со всех сторон слышны крики, гомон, а вдалеке – лай собак.
Подходим к одному из автозаков. Парень говорит: «Поднимайся!» Встречающий спрашивает: «С шестерки?» Я киваю. Открывает один из отсеков. А там уже три женщины. Две сидят, а одна – лежит на лавке с закрытыми глазами. Спит? Я говорю: «Здрасьте». Сажусь. Отсек представляет собой длинный узенький пенал серого цвета, с двумя деревянными лавками друг напротив друга. Каждая лавка рассчитана человек на шесть. Расстояние между лавками всего сантиметров тридцать, и мои колени почти упираются в лавку напротив.
Сколько же мы будем вот так сидеть? Вытаскиваю книжку. Думаю, может, почитать? Но свет настолько тусклый, что букв почти не видно. Да и состояние крайне разбитое. Может, лучше подремать?..
Одна из женщин – вернее девушка – прильнула к решетке на двери и начинает ныть:
– Командир, отведи в туалет! Очень нужно! Ну пожалуйста!
– Не могу… Ты что не видишь – я же тут один, – вяло отвечает «командир».
– Так позови кого-нибудь! Два часа уже тут сидим!..
– Вы что, действительно два часа тут сидите? – я не верю своим ушам.
– Ну да, – отвечает девушка.
– Если бы! Два часа – это мы в Мосгорсуде. А до этого четыре часа еще катались! – откликается вторая женщина. – Меня из суда вывели в три. Еще обрадовалась – думаю, пораньше приеду… Ага, счас! – злобно добавляет она и достает сигарету.
– И что, за это время ни разу не выводили в туалет? – изумляюсь я.
– Почему не выводили… Выводили… В Симоновском. Но это когда было-то!
– Понятно… – говорю я и замолкаю. Что тут еще скажешь?.. И женщина замолкает. Лишь глубоко затягивается сигаретой, а затем стряхивает пепел на пол, заваленный бычками, фантиками и прочим мусором.
– Эй! Командир! Ну отведи, а!.. – снова канючит девушка.
– Ладно, ладно, отведу! Человек придет и отведу… – бубнит командир, уткнувшись в телефон.
Девушка достает сигарету и тоже закуривает. Я отодвигаюсь подальше, в глубину отсека. Дальше сидим молча. Уже в привычном ожидании. Прикрываю глаза и пытаюсь заснуть, но ничего не получается. Я впадаю в какое-то неопределенное пограничное состояние – настолько измотана, что все до одной мысли улетучились. И мне уже совершенно безразлично, что со мной происходит и что будет дальше…
Из оцепенения выдергивает распахнувшаяся дверь.
– «Печатники», на выход! – раздается снаружи.
– Ой, а меня в туалет отвести? Командир, ты же обещал! – напоминает девушка.
– Все, уже поздно! Пересаживаемся! Там и попросишься! – виновато бурчит командир, отпирая наш отсек. Надо сказать, конвоиры, в общей массе, – достаточно человечные люди. Хотя страшно заматываемые на своей нечеловечьей работе. И они выводят в туалет, если есть такая возможность. Но в большинстве случаев – все же тянут до последнего, как вот этот сейчас…
Мы выбираемся наружу. Цепочкой семеним за очередным дядечкой в форме. Подходим к очередному автозаку. А там к нему уже выстроились несколько женщин. Одна за другой вкарабкиваются на борт. Ну и мы следом за ними.
Поднявшись, спрашиваю: «А можно в стакан?» – «Нет! Все уже занято!» Вздыхаю и захожу в открытый отсек. Здесь дико тесно. Уже человек двенадцать! Я еле втискиваюсь в едва ощутимую щель между сидящими. Все сидят, засунув ноги в ноги друг друга. Я просовываю свои колени между коленями женщины напротив. Такого близкого телесного контакта с кем-либо у меня давно уже не было. Но мне совершенно пофиг. Как и всем остальным.
Кое-как расселились, разместились. Несколько женщин тут же закуривают. Раздаются возмущенные голоса:
– Ну девки, может, не надо сразу курить! Подождите, когда поедем! Когда вытяжку включат!
– Ты что! Да я целый день терпела! В этом сраном Мосгоре! Я умираю как хочу курить! – звучат не менее возмущенные ответы.
Резонно! Полемика заканчивается, едва начавшись. Все знают, что в Мосгорсуде действительно не разрешают курить. Отсек мгновенно заполняется дымом. Одна из курящих сидит прямо напротив, фактически в нескольких сантиметрах. Я зарываюсь носом в платок, намотанный на шею, и стараюсь дышать как можно реже и тише…
Пока сидим, девчонки, знакомые между собой, делятся впечатлениями дня. У кого как прошел суд. У кого отложили слушание, у кого был допрос свидетеля, у кого приговор. Какие фокусы выкидывал прокурор. В каком суде какой судья – более-менее или зверюга. Какие бестолковые потерпевшие. А все вокруг – невольные слушатели. Запоминают, мотают на ус…
– У нас потерпевшая, бабуля – божий одуван – на каждое заседание ходит. Все спрашивает – а когда деньги выдадут? Ну комедия! Подойдите-распишитесь! Думает, что после приговора – сразу так и выдадут. Это ей еще следаки напели!.. Только ничего она не получит, кроме как по 20 рублей в месяц! У нас в ходе следствия никаких средств не обнаружено… И генеральный директор в розыске…
Все смеются. Знают уже, что когда закрывают какую-нибудь контору, колл-центр или банк, следаки, чтобы набрать как можно больше потерпевших, обещают тем незамедлительный возврат похищенных средств. Иными словами, тупо врут! Ведь средства будут только потом вычитаться из мизерной зарплаты осужденных. Которая в колониях всего рублей триста-пятьсот в месяц…
– А у меня опять новый прокурор. Уже четвертый по счету. Я говорю – отложите заседание! Ему же нужно время для ознакомления! Но ни фига… Сидит, все путает, несет какую-то отсебятину. А судье фиолетово…
Вокруг понимающе хмыкают. Конечно, фиолетово. Главное, чтобы процесс шел. Да и действительно, какая разница, новый это или старый прокурор, знает он материалы или нет? Он же просто функция! Чисто символическая фигура в нашем российском процессе. Его вполне могла бы заменить говорящая кукла, которая произносила бы лишь: «Доводы обвинения поддерживаю»…
– А у нас досудебщицу закрыли. Шла по особому порядку. Сегодня вот был приговор. Получила шесть с половиной! А пообещали небось пару лет или вообще условку. Но ничего, теперь посидит так посидит. Сполна… Мразь! И если к кому в камеру заведут – знаете, что делать. Фамилия Тельпухова.
Поднимается возмущенный гул. Конечно, все знают, что делать. После различных детоубийц в тюремном «расстрельном» списке шли как раз-таки досудебщики. Те, кто соглашался на сделку со следствием, давал показания против остальных фигурантов, и зачастую только на таких показаниях и строилось все обвинение. Так как других доказательств вины кого-либо в деле не было. И если бы не эти «трусливые мрази», большинство таких дел попросту бы развалилось, и всех бы отпустили…
– А может, и сама эту тварь на «сборке» встречу! – добавляет жертва досудебщицы, зло сверкая глазами. – …Кстати, о «сборке»! Сколько мы еще тут будем стоять? Почему не едем?
– Действительно! Кого ждем? Пора ехать! Алло! Командир! – соседние женщины словно просыпаются.
– Да тут нет никого. Мы одни!
– Серьезно? Чего они тянут? Уже десять! Пока доедем – будет полночь! Мне завтра снова на выезд! Эй! Поехали давай! Сколько можно нас мариновать! – крики переходят в настоящее буйство. Женщины начинают барабанить кулаками в стены автозака. – Эй! Эй! Поехали!
В соседнем отсеке тоже стучат. Автозак начинает мелко дрожать. Дверь открывается. Снаружи мужской голос:
– Тихо вы! Успокойтесь! Ждем еще человека, приведут – и поедем!
– В смысле «ждем человека»? У нас уже полный автозак! Издеваетесь? Эй! Поехали давай! А мне в туалет надо! Или едем, или ведите в туалет! Эй, командир!
Но дверь уже закрылась. Женщины продолжают кричать и стучать, но потихоньку всеобщее неистовство неизбежно стихает. Наступает тягостная тишина. Однако не менее неизбежно какое-то время спустя дверь снова открывается. На борт поднимают последнюю женщину и впихивают в наш отсек. Она замирает на пороге с ошалевшим видом.
– Чего встала, садись давай! – бурчат женщины. Они умудряются раздвинуться и освободить немного места на лавке. Новоприбывшая садится почти напротив меня. Одновременно мотор автозака бодро заводится, и мы начинаем движение. Поехали!
Я украдкой разглядываю эту новенькую. И ощущение того, что вижу что-то странное – все усиливается. Лет сорока, в стильном пальто, без шапки. Ухоженная. Но лицо уставшее и грустное. На руках – свежий красный маникюр. А прическа очень изысканная, с искусно уложенными локонами. Покрытыми лаком для волос! Лаком? Невероятно! Так-так… А еще у нее в руках – совершенно пусто! Ни единой вещички! Так-так… Да она же действительно новенькая! Свежеарестованная!
– Вас что, сегодня арестовали? – не выдерживаю я. Женщина поднимает на меня красные, явно заплаканные глаза:
– Да… В зале суда…
– Ох! Сочувствую!
Мда… Я прекрасно понимаю, каково этой бедняжке и что она сейчас чувствует. На вид вполне приличная женщина, даже дама. Совершенно из другого мира. И явно не преступница. Скорее всего, по какому-нибудь экономическому делу…
Женщина тихонько зашмыгала носом, и из ее глаз потекли слезы. Я полезла в сумку и достала упаковку бумажных носовых платков:
– Вот, возьмите!
Она кивнула мне с благодарностью. Высморкалась. А я достала тюбик детского крема, истраченный наполовину, и протянула ей:
– Вот еще – тоже возьмите! – я помнила, как остро не хватало мне в первые тюремные дни хоть какого-то элементарного крема.
– Что вы, что вы!.. Мне все передадут!
– Я знаю… Но это когда еще будет! А на первое время пригодится!
– Спасибо большое! – женщина попыталась улыбнуться и спрятала крем в карман пальто.
Мы мчим достаточно бодро. Еще бы – уже поздно, и все пробочные часы давно закончились. Нас вовсю трясет и мотает, но поскольку падать из-за тесноты некуда – никто не жалуется – все только ахают на резких поворотах. Вот знатно так тряхануло, и чуть ли не до потолка всех подбросило. А потом – через метров двадцать – еще раз как тряханет!
– Ага, на Шоссейную заехали! Тут два лежачих полицейских! Значит, почти приехали, – комментирует кто-то бывалый.
И минут через пять мы и правда затормозили. СИЗО! Въезжаем в шлюз. Глохнет мотор, выключается свет, камазовский конвоир вылезает наружу. На борт поднимается человек с фонариком. Светит нам в лица: «Сколько вас тут?» «…А сколько нас?» – пересчитываемся.
– Пятнадцать!
– Четырнадцать! – это из соседнего отсека.
– И два в «стаканах»… Так, всего тридцать один…
Человек с фонарем уходит. Выехав из шлюза, автозак проезжает метров триста и тормозит. Приехали! Мотор затихает, дверь открывается, и наш конвоир спускается наружу.
– Эй! А мы? Долго нам тут еще сидеть? – загалдели женщины.
– Сейчас все узнаю! Ждите!
– Выпусти на улицу! Хоть на воздухе подождем!
– Ждите, сказал!
– Но хотя бы дверь не закрывай!
Дверь он не закрыл. И на том спасибо! На нас пахнуло свежим холодом. Ждем дальше. Несколько женщин снова закурили – но сейчас, у финишной прямой это уже неважно! Мысли всех устремлены к этому последнему рывку – поскорее бы пробраться сквозь оставшиеся препятствия, через сборочный конвейер и очутиться наконец в теплой постели.
– Чья сегодня смена на «сборке»? Кто знает?
– Марья Геннадьевна вроде…
– Нет, Марья Геннадьевна была утром. Сейчас уже не она. Хотя жалко, она бы быстро всех раскидала.
– Да, жалко…
– Кажется, сейчас дежурит Наташа-солярий…
– О! Нет! Тогда мы с ней встряли по полной!..
– Мда…
Помолчали.
– Да чего так долго-то! Проверка же давно закончилась, все на месте…
– Вот-вот… Приедешь к десяти – сидишь. Потому что проверка. Приедешь после десяти – тоже, блин, сидишь!
– По ходу много автозаков. И мы в очереди.
– А сегодня вообще большой выезд был? Кто в курсе?
– Ну больше ста человек – точно…
– Машин пять-шесть…
– Но наша машина из Мосгора наверное последняя выехала. Не просто так же именно мы эту новенькую ждали…
Помолчали еще.
– Девки, давайте стучать! Невозможно уже тут сидеть!
– А чего стучать-то? Кто нас услышит-то? Они все ушли на корпус… Да и услышат – тут всем пофиг…
– И мне пофиг! Я буду стучать! Мне в туалет надо, не могу!
Но стучать никому не пришлось. Раздалось кряхтенье поднимающегося конвоира. Он быстренько отпер все отсеки, и мы по очереди начали выбраться из автозака. От долгого сидения и тряски мое тело почти разучилось двигаться. Я спускаюсь по железной лесенке на негнущихся ногах. В каком-то замедленном режиме спрыгиваю с последней ступеньки на снег, словно из «пепелаца» на поверхность безвоздушный планеты Хануд[16], и ночная тьма вокруг, подсвеченная прожекторами, только усиливает это впечатление. Девчонки вокруг потягиваются, переминают затекшие конечности и охают. Засиделись…
Наш автозак припарковался почти у края площади, на уровне первого этажа. В окнах камер темно – уже давно отбой, но тут в зарешеченной форточке появляется чья-то голова:
– Эй! Лилька! Это ты?
– Да! Вы еще не спите? – откликается одна из приехавших.
– Тебя ждем! Чего привезла?
– Три года! Прокурор запросил шесть!
– Ура! Молодец! Поздравляю!
– Ага! – улыбается Лилька. – Ложитесь давайте! Когда еще меня поднимут!
– Да нет! Мы уж подождем!..
Когда из автозака вылезает последняя женщина, мы начинаем движение вниз по тоннелю, к «сборке». Конвоир застревает у машины, и мы не спеша, нестройной растянувшейся толпой идем сами по себе, почти свободно. Проходим мимо двух автозаков, припаркованных вдоль тоннеля. Подходим к сборочному входу. Он заперт. Нужно ждать, когда отопрут. Мы оказываемся совершенно одни в этом пространстве. Ни единого человека в форме. Так странно. И так непривычно…
Кто-то начинает курить, кто-то отходит в сторону – пошептаться. Кто-то усаживается на ящики. Неужто не насиделись?.. Я начинаю бродить туда-сюда, чтоб не стоять на месте и не мерзнуть. Снова перед глазами мусорные бачки, горы металлолома, кошки… Неужели я видела все это всего лишь сегодняшним утром? По ощущениям – прошла как минимум неделя! Хотя и в самом деле – времени-то прошло немало – более пятнадцати часов. Пятнадцать часов сидения в автозаках и в конвойках! Пятнадцать часов непрерывной опосредованной пытки!.. Я смотрю на далекое темное небо – сейчас оно не в клеточку – и стараюсь дышать как можно глубже. Надышаться свежим воздухом. Потому что уже знаю, что скоро снова окажусь запертой в вонючем каменном мешке. И снова неизвестно на сколько часов. Но я гоню эти мысли и просто дышу. Просто смотрю на небо и ни о чем не думаю…
А дальше началась уже знакомая сборочная экзекуция. Пара часов ожидания в конвойке, заполненной измученными нон-стоп курящими женщинами. Я осматриваю толпу и не нахожу своих сокамерниц, которых сегодня тоже вывозили на суды. Видимо, им повезло: приехали пораньше, и их уже подняли в камеру… Потом досмотры, раздевания догола, сканирования, снова досмотры. Потом дальняя конвойка – уже мини-размера, куда всех набивают, словно килек в консервную банку. Но правда всего минут на сорок…
На каком-то этапе я вспоминаю про свои тени, изъятые в Басманном суде. Начинаю приставать к дежурке:
– У меня забрали вещи в суде, сказали, что в СИЗО вернут…
– Сейчас некогда. Потом напомни…
– Хорошо. А когда?
– Что когда?
– Когда потом напомнить?
– Ох, ладно! Как фамилия?
– Вебер…
– Ладно. Жди. Посмотрю…
Дежурка уходит и возвращается с небольшим бумажным свертком:
– На, держи!
Это обыкновенный лист формата А4, свернутый в пакет, и скрепленный с нескольких сторон степлером. На свертке написана моя фамилия. Я разрываю бумагу и с облегчением нахожу внутри свои тени и… шнурок от олимпийки.
– Все на месте? – спрашивает дежурка.
– Ага! Спасибо большое!
– Зачем же ты взяла это с собой?
– Да я в первый раз! Я не знала, что нельзя… Теперь больше не возьму…
И вот наконец нас ведут по сборочному этажу. У карантинных камер маячат несколько женщин со скрученными в рулоны матрацами в руках. У них крайне зашуганный вид, и… мокрые волосы. Новенькие! Кажется, их переводят из карантина в общие камеры. И действительно – они пристраиваются к хвосту нашей процессии. Еле поспевают, неловко волоча по лестнице свои матрацы.
Когда мы подходим к нашей камере, то одной из этих новеньких говорят: «Ты тоже в сто седьмую!» Заходим вдвоем. Из полумрака выныривает Ракият:
– Вебер, ты мало того, что шлялась полночи, да еще и кого-то к нам привела? Вот и отпускай тебя из дома!
Я устало улыбаюсь – мол, да, смешно! – и спешу к своему спальному месту.
Ракият и «старшая по чистоте» тихонько пристраивают новенькую на свободный шконарь, я же – почти ничего не замечаю. Поглощена единственной мыслью – поскорее разделаться с вечерними процедурами и спать! Заглянув на кухню, вижу, что часы бесшумно работающего телевизора показывают без пяти минут два. Первый день моих судов наконец-то позади…
В следующий раз меня вывезли в суд через пять дней. Сажусь в автозак и вижу в одном отсеке Тамерлана. «Привет!» – говорю.
– О! Привет!
Дальше продолжаю уже из «стакана», куда попросилась по традиции.
– Тамик, а ты куда? – спрашиваю.
– Как куда? На заседание! В военный суд.
«Как на заседание? – думаю. – Если у Тамика заседание, значит, и Марк там будет. Он же защитник его подельника, Заура… А как же мое заседание?»
– А во сколько у вас суд?
– Не знаю… Кажется, в одиннадцать.
– Ясно. А у меня в час вроде. Надеюсь, Марк успеет.
– Да не волнуйся. Никто никуда не денется. Суд будет – хочешь ты или нет…
– Да это ясно…
Я уже поняла, что наше заседание, скорее всего, проведут с опозданием. И мне-то было все равно: днем ли заседать или вечером. Да хоть ночью! Один фиг я буду на ногах и уставшая. Я переживала только за Марка. Получалось, что ему нужно бежать из одного суда в другой. Переключаться с одного сложного дела – а там, в военном суде, ведь тоже шел суд присяжных – на другое! Сколько сил и нервов в один день…
И вот мы подъехали к военному суду. Тамик приготовился на выход:
– Инне привет большой передай! – это он о Сальцевич.
– Ладно! А ты – Марку!
Тамерлан широко улыбнулся, подмигнул и вышел.
Чуть позже и меня высадили у Басманного суда. Как я и предполагала, мое заседание началось уже под вечер. И Марк выглядел, да, слегка подуставшим.
Сначала всех обвиняемых заставили представиться, назвать год рождения, семейное положение, место жительства, место работы и прочие устанавливающие личность данные. Еще был вопрос от Борисовой: «Были ли судимы, привлекались ли?» Из ответа Полянкина-старшего последовало, что он – да, был судим, причем неоднократно. Давным-давно, за какие-то мелкие преступления вроде краж. Но сейчас те судимости типа погашены. Остальные обвиняемые не судимы и не привлекались. Дальше судья стала зачитывать обвинительные заключения на каждого. Всего четыре почти одинаковых текста. После чего мои адвокаты – Марк и Гена – заявили ходатайство об ознакомлении с материалами дела, представленными для суда стороной обвинения. Борисова согласилась и объявила, что заседание откладывается на неделю. На этом все закончилось.
Выезжаю через неделю. А в автозаке снова Тамик. Он, видимо, уже был готов ко встрече со мной и быстро протянул через решетку небольшой пакет. Конвоир при этом сделал вид, что ничего не заметил. Я снова сажусь в «стакан». А Тамик говорит:
– Это тебе. И Инне тоже. Передай ей. Ладно?
– Конечно! Спасибо.
Заглядываю в пакет, а там две шоколадки и две пачки жвачки. Ничего себе! Откуда у Тамика жвачка? Она же в СИЗО запрещена! Ну Тамик, ну дает!..
Дальше все шло по накатанной – остановка у военного суда, потом у Басманного. Выход на заседание поздно вечером. Но Марк, к моему удивлению, ничуть не уставший, а в очень даже бодром настроении. На первой же минуте заседания заявляет ходатайство, в котором говорится, что обвинение, которое представлено в данном суде, существенно отличается от того, которое мне предъявили ранее. И порядка ста документов в материалах дела также отличаются от тех, которые были в томах ранее. В тех томах, которые читала я и которые также читали мои адвокаты. Они все скопировали и теперь могли продемонстрировать «как было» и «как стало». То есть новые материалы сфальсифицированы, выражаясь УПКашным языком. Марк размеренно и методично зачитывает перечень сфальсифицированных документов, и одно только перечисление занимает больше часа! В финале он заявляет, что на основании вышесказанного судебное разбирательство необходимо прекратить и вернуть дело обратно в прокуратуру. Вот такое вот было озвучено ходатайство…
Для меня это заявление стало такой же неожиданностью, как и для остальных участников процесса. Все попросту остолбенели, слушая речь Марка. Судья-то уж точно. Она минуты три посидела молча, а потом объявила, что заседание переносится на завтра.
Когда нас вели назад, мои подельники стали ворчать, что назавтра опять не смогут выспаться. Я тоже это прекрасно осознавала. Мне не нужно было долго высчитывать, сколько времени доведется поспать лично мне. От силы часа три-четыре. Но ежедневные суды – это то, через что рано или поздно проходят почти все. Это неизбежное зло, которое нужно просто принять. «Ну что ж, – думаю, – недосып и усталость – это все будет завтра. Значит и страдать начну завтра…»
В ту ночь, как и предполагала, я смогла поспать лишь три часа. Меня опять поздно привезли и поздно подняли. И на следующий день я уже с самого начала чувствовала себя абсолютно разбитой. К тому же я не помыла голову и ходила в нестиранных вчерашних вещах, пропахших сигаретным дымом, железом и соляркой. И о том, как я выгляжу со стороны, старалась даже не задумываться. Бодрости это не добавляло. Как же мне продержаться до вечера? Смогу ли я? Смогу не смогу, а надо! С этими мыслями я и шагнула в клетку зала судебных заседаний, когда нас туда привели. Но пробыли мы там совсем недолго.
Судья Борисова в первую же секунду начала зачитывать постановление о том, что в связи с тем, о чем на вчерашнем заседании заявлял Марк, наше дело возвращается обратно в прокуратуру. Судебное слушание прекращено! Борисова быстро уходит, шелестя шелковой мантией. Минутная немая сцена. «Занавес!»
Марк, крайне довольный, подходит к моей клетке.
– Марк, что это означает? – спрашиваю.
– Означает, что пока все! Отдыхай! В общем, не беспокойся, все идет как надо!
Я смотрю на улыбающееся лицо Марка и чувствую, как меня накрывает волна эйфории. Я прямо физически ощущаю, как меня отпускает тяжеленное напряжение этих двух судебных недель. Недосып? Усталость? Их словно ветром сдуло!
Вечером к автозаку меня повел начальник басманной конвойки. Идет, посмеивается:
– Что, отъездили уже?
– Пока да…
– Молодцы, быстрые ребята!..
А я подумала: «Когда теперь я снова вернусь в это здание? Сколько времени мне дано на передышку?» Когда я вернулась к себе в камеру и подошла к Сальцевич – передать позавчерашние гостинцы от Тамика – то заодно рассказала о произошедшем, о возврате дела прокурору. Опытная Инна меня успокоила. Мол, расслабься, должно пройти прилично времени, пока дело перешлют в прокуратуру, потом обратно к следакам и дальше по цепочке. Так что несколько месяцев я совершенно точно могу не дергаться. Ничего не будет происходить!
Однако кое-что все же произошло. Примерно через месяц меня вывезли в Мосгорсуд. Оказывается, прокуратура подала апелляционную жалобу на решение Борисовой. То есть обвинение было с этим решением не согласно. Ну что ж. Не все же коту Масленица, как говорится. Извините!
Выезд в Мосгорсуд ничем не отличался от предыдущего посещения этого места. Но само заседание было примечательным. Во-первых, не было моих подельников. Мне никогда не доставляло радости сидеть с этими людьми в одной клетке или аквариуме, быть словно одной из них. И я радовалась, что хотя бы в этот раз я в аквариуме одна. Во-вторых, я увидела на зрительских местах Арчи и Федю Лясса. Моего дорогого собрата по ВГИКу, давней дружбой с которым я невероятно гордилась. Еще бы! Ведь Федя теперь был не только одним из самых востребованных операторов в нашей стране. Он много и успешно работал в самом Голливуде! И несмотря на свою безумную занятость, нашел время и пришел на мой суд! У меня даже слезы на глазах выступили, когда я его увидела. Он широко улыбнулся и помахал мне рукой. Но во время процесса очень внимательно слушал и смотрел. Еще бы! Это оказался в своем роде уникальный процесс!
В ходе «судебного следствия» Марк долго и методично зачитывал перечень сфальсифицированных документов, а затем на трибуну в качестве свидетеля вдруг вызвали… мою следачку. Жихарь Дарину Сергеевну. Ничего себе!
И Марк начинает ее допрашивать. Прямо вот по-настоящему. Оказывается, что большая часть подделанных документов была подписана именно ею. Как так вышло? Почему эти бумаги отличаются от ранее представленных обвиняемой стороне? Дарина – в своем полицейском синем костюмчике с погонами – краснеет, мнется, запинается, мычит что-то невразумительное. Сначала говорит, что эти документы – правильные документы. Потом, что ничего не знает. Затем, наконец, выдает, что она видимо «случайно распечатала черновик». Звучало это, конечно же, крайне по-детски. Один раз можно распечатать черновик. Но более ста раз?.. В общем, следачку хорошенько так размазали по стенке. Причем сам судья пару раз поймал ее на явном вранье, обличил и прямо-таки разозлился!
Когда нас уводили со слушания, мосгоровский пристав, к которому я была пристегнута, не выдержал и откомментировал услышанное: «Первый раз в жизни видел, как допрашивают следователя. И как тот посыпался…». На второе заседание меня вывезли через неделю. Судья должен был объявить свое решение. И он объявил вполне ожидаемое – после такого-то разгромного допроса Дарины: «В жалобе прокуратуры – отказать!» То есть сторона обвинения пошла далеко и лесом! Значит, теперь мое дело действительно отправлялось на доследование. На несколько последующих месяцев.
Таким образом, 30 мая 2017 года «первый сезон» моих судебных слушаний официально закончился. И я выдохнула. Постаралась максимально расслабиться и вернуться в свою сизошную рутину…
Я с невероятным облегчением погрузилась в тюремную повседневность, стараясь поскорее, как кошмарный сон, забыть эти выезды и все, что с ними связано.
И тут, где-то через неделю, дверь камеры открывается, и на пороге вдруг появляется… Фаина Ниханова. С кучей вещей, среди которых ее знаменитый вентилятор. Сказать, что я буквально опешила – ничего не сказать. Выходит, она добилась перевода на общий корпус! Вот дает! Вот это упорство!.. И меньше всего я ожидала получить ее в качестве соседки. Снова! Но ничего не попишешь…
В тюрьме ты поневоле учишься принимать любые события не склоняя головы, а «держа лицо». Чтобы потом не было «мучительно больно» за свою вольную или невольную слабость. Я училась быть такой – сильной и спокойной. Не всегда, конечно, получалось, но за подавляющее большинство моментов мне не стыдно. И за момент новой встречи с Фаиной в том числе. Я ей улыбнулась и тепло поприветствовала, зная, как важна человеку в новой камере любая поддержка. И сработало! С этого момента Фаина относилась ко мне более нормально, более человечно что ли… Нет, я не стала ей нравиться. Но, кажется, раздражала уже поменьше. И может, за прошедший год она тоже поменялась: пообтесалась и смягчилась. Ведь после спецблока, из которого ей удалось-таки вырваться, она побывала еще в нескольких камерах, что должно было хоть немного, но сбить ее корону.
В общем, увидев Фаину в 107-й камере, я подошла к нашим «старшим», и как водится, вкратце рассказала все, что про нее знала. Это приняли к сведению, и ее в принципе встретили очень благожелательно. Сразу выделили неплохое спальное место. Фаина очень быстро здесь освоилась. И нашла себе новых «подружек» по нраву. К примеру, сошлась с одной интересной и неоднозначной женщиной – Ветой Осиповой.
В противоположном от Маришки углу камеры сначала обитала Лемехова, а потом в этом «купе» поселились Ирка Зарубина и ее подруга, вернее – «семейница» – Вета Осипова. У обеих имелись свои телефоны, поэтому эта парочка вела самый что ни на есть ночной образ жизни. Днем они спали, на кухне появлялись только после отбоя, и если с Зарубиной я встречалась хотя бы во время походов к терминалу, то Осипову я увидела в первый раз только во время обыска, когда нас согнали в шмоновой бокс.
Она стояла рядом с Зарубиной со сканвордом в руках неподалеку от меня. И глядя на нее я подумала: «Какая хмурая девочка…» У нее был крайне болезненный и уставший вид. Но именно девчачий. И не зная, кто она, я дала бы ей максимум лет двадцать восемь. Каково же было мое удивление, когда я узнала, что Осиповой на самом деле далеко за сорок, что у нее двое взрослых детей и даже есть внук. Не может быть! Она совершенно не вязалась со словом «бабушка»!
Но я поразилась еще больше, когда выяснилось, что Осипова находится в СИЗО уже четыре года! «Ну и дела! – подумала я. – Какой бы тогда была ее внешность, если бы не тюрьма? Как у пятнадцатилетней?..»
Конечно же, при ближайшем рассмотрении становились заметны едва проступившие морщинки на ее лице. Но все равно – эта женщина в условиях тюрьмы выглядела потрясающе! И в первую очередь за счет фигуры и осанки. Осипова в прошлом занималась художественной гимнастикой, и ее тело красноречиво об этом свидетельствовало. Тоненькая, гибкая, с выгнутой поясницей и длинной шеей. Она была замужем за спортсменом, а ее сын профессионально играл в хоккей. Однажды кто-то сболтнул, что грядущий матч с ее сыном будут транслировать по телеку, и многие бросились его смотреть, хотя с роду не интересовались хоккеем.
Вот именно, что «кто-то сболтнул». Сама Осипова была очень молчаливой. Даже, пожалуй, самым молчаливым человеком в камере. Ее практически не видели и не слышали днем. Она, если и выходила из своего угла, то вообще ни с кем не разговаривала. Кроме своей Зарубиной, Маришки и еще парочки «старосидов». Была ли это многолетняя накопившаяся усталость от тюрьмы и постоянного людского окружения? Или же она просто-напросто являлась типичным интровертом?..
Ее обвиняли по 159-й и 210-й статьям. В крупном заемно-кредитном мошенничестве по компании «ПИК». В деле было много обвиняемых, огромный ущерб, сотни потерпевших. Осипова работала в этой фирме обычным менеджером, и я не думаю, что ей хоть что-то перепало из этих сотен украденных миллионов. Но обычно в таких делах под раздачу попадают все сотрудники компании вне зависимости от полученной выгоды.
Первый их суд, длившийся год, закончился возвратом дела на дослед. Сейчас их судили уже во второй раз. Осипова выезжала на суды три раза в неделю, и они шли уже не первый месяц. Неудивительно, что она выглядела такой замученной…
Но тем не менее Осипова умудрялась находить силы, чтобы заниматься спортом. В дни свободные от судов, она занавешивала после отбоя свое спальное место и занималась там, скрывшись от любопытных глаз. Я узнала об этом совершенно случайно, когда однажды подошла к Зарубиной – та еще днем попросила меня нарисовать ей открытку и пообещала выдать для этого некоторые рисовальные принадлежности. Я подхожу, а Зарубина говорит: «Давай попозже, сейчас Ветка занимается, а все лежит у нее под шконарем…»
Я смотрю: Ветино место по периметру занавешено простынями, и они ритмично колышутся. От движений. «Так она, оказывается, качается! Вот почему у нее такая нереальная фигура! – осенило меня. – Какая же молодец!»
Через час я снова прихожу в их угол, Вета уже закончила заниматься, убрала свои «шторы» и сидит с бутылкой воды в руках, запыхавшаяся и разрумянившаяся после спорта.
А Зарубина достает из сумки планшет формата А4 и сует мне со словами: «На, забирай себе. Я этим не пользуюсь, а тебе нужнее!» Таким вот образом у меня и появился в тюрьме настоящий планшет. И это был классный подарок, потому что через передачу получить его было невозможно: на нем были запрещенные в тюрьме металлические детали. Такое случалось со многими вещами: при приеме передач что-то запрещалось, но едва это каким-то образом попадало в камеру, то словно бы становилось невидимым. Шнурки, платки, шарфы, свечки и прочее. «Л» – логика…
А вскоре Зарубина уехала на суд по мере пресечения – и… не вернулась с него. Тут же стало известно, что всех женщин по их делу перевели на домашний арест и эпатировали в Питер. Пошли сплетни, что сработали вовсе не бумажки-жалобы-ходатайства, а «переговоры» со следствием, типа наконец стороны «договорились». Да, деньги не могут решить в тюрьме все-все. Но они могут многое!
В любом случае это было здорово! «Наконец-то Ирка увидит своего ребенка!» – обрадовалась я. А дальше я слышала, что они с подельницами добились уже подписки о невыезде, то есть еще более мягкой меры пресечения… Однако на приговоре Зарубина получила-таки восемь лет колонии. Правда, с отсрочкой в исполнении из-за наличия несовершеннолетнего ребенка. А вот ее подельнице Насте пришлось ехать на зону. И это после подписки о невыезде! После жизни на свободе, где она стала ходить в бассейн, заниматься танцами и прочими замечательными вещами! Каково это было – даже трудно вообразить…
А дальше вынесли приговор Осиповой. Ей дали шесть лет. Что ж, для обвиняемой по 210-й статье, в принципе, немного. Но тем не менее… Она и ее многочисленные подельники подали апелляции, слушание которых нужно дожидаться много месяцев. Все время ожидания апелляции ее по-прежнему было не видно и не слышно. Но поскольку Зарубину отправили на домашний арест, то Осипова осталась без своей верной визави. Поэтому она стала иногда выбираться из своего угла. Частенько бывала у Маришки и даже заглядывала к нам с Вячеславной. Перекинуться парой едких шуточек. Что ж, получается, Осипова вовсе не была клинической отшельницей. Но больше всех она стала привечать Фаину Ниханову. На почве поддержания фигуры, всяческих диет, голодовок и вообще всего медицинского. А еще у обеих были похожие язвительные характеры и острые насмешливые языки.
Но вот наступает день Осиповской апелляции. Слушание проходит не по видеоконференции, а живьем. То есть Осипову и ее подельников вывозят из СИЗО. Вся камера замирает в напряженном ожидании: с чем она вернется из суда? А, может, не вернется? Может, повезет?
Так было всегда. В камере всегда были в курсе значимых слушаний, которые проходили у людей. Будь то приговор или «апелляшка». Когда человека увозили на такое решающее заседание, оставшиеся обсуждали меж собой сколько лет дадут, изменится ли что-то на «апелляшке» и так далее. Именно эти события наиболее волновали и интересовали сидельцев. Все, что происходило во внешнем мире, было покрыто туманом и дымкой. Являлось чем-то далеким, нереальным и ненужным, если только речь не шла об амнистии. А настоящие животрепещущие новости приходили из судов.
И когда человек возвращался с выезда, весть об его приговоре неизбежно облетала всю камеру. Приехавший объявлял об этом с порога, если люди еще не спали. Или же делился с ближайшими соседями. Тогда остальные узнавали обо всем на следующий день. Скрывать такие вещи в тюрьме было совершенно бессмысленно. Это понимал любой здравомыслящий человек, наблюдая за тем, как все тут устроено. Здесь каждый имел право задать вопрос любому о статье и о полученном сроке. И на такие вопросы следовало отвечать прямо и честно. Такая вот установилась норма поведения.
Когда я проснулась на следующий день, то Осиповой в камере не оказалось. Вячеславна поспешила сообщить, что Вету привезли поздно, а сегодня снова увезли. На продолжение заседания. «Ну правильно, у них же тьма народу! Они, наверное, даже «апелляшки» не все еще зачитали… Может, и завтра вывезут», – рассуждала мудрая Вячеславна. И она попала в точку!
Осипову вывезли и на третий день. Тогда у девчонок стала просыпаться надежда, что такое длящееся по времени заседание должно закончиться чем-то позитивным. Откуда такие мысли? Да все просто. Наблюдая за миллионом заседаний и слушаний, «всеобщим тюремным разумом» вывелась некая корреляция: чем быстрее проходит апелляционное слушание, тем оно более безрезультатное. Особенно, если оно проходит по видеосвязи… А вот если человека вывозят в суд, да еще несколько дней подряд, то это означало, что дело разбирают более тщательно. И есть большой шанс, что в результате что-то изменится.
Так и вышло! На следующий день после финального слушания Осипова сообщила, что им всем «сняли» 210-ю! И теперь ее окончательный приговор – четыре с половиной года. Которые истекают через… десять дней! Невероятно! Через десять дней Осипова окажется на свободе!
Это была потрясающая новость, и все в камере страшно обрадовались! Ведь каждое такое событие дарило остальным надежду на то, что даже самый долгий срок может в любой момент внезапно закончиться, что может «отвалиться» статья, измениться приговор, и все эти жуткие годы борьбы – вовсе не впустую. Главное, не сдаваться и не отчаиваться!..
Маришка весь день радостно хохотала, все не могла нарадоваться и наобниматься с Осиповой: «Как же классно! Ох, Ветка! Поздравляю. От души!» Маришка особенно бурно реагировала на такие новости. Она любила подсчитывать, перебирать, сколько освобождений ее сокамерников произошло за такое-то время. Сколько людей из камеры ушли прямиком домой. И вот что она отметила. Раньше, в предыдущие годы – а она сидела в СИЗО с 2013 года – таких событий было гораздо меньше. Людей почти не отпускали. А сейчас то один уйдет, то другой. «Это же хороший знак? Значит, там в системе что-то меняется?» – с надеждой вопрошала Маришка…
Ну и сама Осипова, конечно же, радовалась. Я наконец увидела, как она улыбается. Прям другой человек! Отпускала шуточки: «Ну все, приду домой, скажу мужу: “Выгоняй любовницу! Жена откинулась!”, или “Ну все, муж, придется тебе пожизненно меня содержать!”» Это она о том, что ей, как и остальным ее соучастникам, присудили выплату ущерба потерпевшим в размере нескольких сотен миллионов рублей. То есть сумму, которую она – простой российский гражданин, да и к тому же теперь еще и бывшая зэчка, – никогда в жизни не сможет выплатить…
Когда Осипова ушла, самое шикарное угловое место в камере осталось свободным. И она, естественно, оставила свой мобильный. На общак.
И ее спальное место, и трубка перешли, ко всеобщему удивлению, к Осиповской «крыше» – Олесе Павловой. Которую все называли попросту «Павлуша». Почему «к удивлению»? Потому что никаких заслуг, никакого «статуса» Павлуша не имела. Она заехала в камеру несколько месяцев назад по 228-й статье. И была тут единственной, кто получил эту статью совершенно справедливо – как настоящая героиновая наркоманка с долгим-долгим стажем. О чем явно свидетельствовали одутловатые кисти ее рук. Которые меня сначала удивили, а потом я поняла, что у всех героиновых наркоманов такие конечности, без единой вены или прожилочки, неестественно вздутые, словно накачанные гелем.
Вообще Павлуша была достаточно симпатичной. На вид лет двадцать восемь, аккуратный носик, выразительные сине-голубые глаза с необычно узкими зрачками. «Это, наверное, ее природная особенность, не может же героиновый эффект их так зацементировать…» – размышляла я, когда рисовала ее портрет.
Как-то так вышло, что я стала общаться с Павлушей одной из первых в камере. Она заехала к нам в самый разгар очередной волны перенаселенности. Шла зима 2017 года, и людей в камере все прибавлялось и прибавлялось. Когда к нам пришла 106-я – мы все ворчали: «Ах, ах, нас так много, нам так тесно!»
Неопытные! Как же мы ошибались! Настоящая теснота наступила-то именно сейчас. Уже и на кухне спали человек восемь: и под всеми столами, и между ними. Тогда пришлось класть людей перед входной дверью, прямо на «пятачке». Наступил момент, когда весь пол в камере после отбоя покрывался матрацами, и мы едва могли ходить по узким проходам между ними, или вообще приходилось через них перепрыгивать. То есть, вместо положенных сорока человек, в камере содержалось около шестидесяти… Стало как в муравейнике. Днем лишние новенькие куковали или на кухне, или на нарах вокруг «пятачка», или разбредались по новоприобретенным друзьям. Душ не выключался круглые сутки. Очереди в туалет никогда не рассасывались. Но мы все же старались как-то это выносить. И вести себя по-человечески…
В один из этих дней, после отбоя, иду я мимо матрацев на полу и вижу у одной из новеньких несколько белых офисных коробок. Я заинтересовалась, спрашиваю: «Что это такое? Откуда такие коробки?» И Павлуша, а это была она, с готовностью мне показала, что это – ее обвинительное заключение. Она тут же рассказала, что она – наркоманка, что ее обвиняют не только по 228-й, но еще и по 210-й статье. «А, ну да, 210-я! Миллион томов!» – подумала я, вспомнив коробки Тамары. И еще оказалось, что Павлуша все время следствия находилась под подпиской о невыезде, то есть жила дома, свободно передвигалась по городу, но в какой-то момент не пришла отметиться, и тогда ее закрыли в СИЗО.
– Ты была под подпиской? С 210-й статьей? И умудрилась это испортить? Ну ты даешь! Вот бестолочь!..
– Ну да… Сама дура, накосячила… – добродушно улыбнулась Павлуша.
В общем так, слово за слово, и началось мое с ней общение. Павлуша мне сразу понравилась. Она была очень простой, спокойной, и от нее исходила какая-то добрая аура. Общаясь с ней, ты не чувствовал никакого подвоха, никакого двойного дна или подтекста.
Она попросила меня почитать и растолковать ей кое-что из ее бумажек – у Павлуши кроме школы не было никакого образования. Я говорю: «Я же не юрист! Вряд ли я помогу…» Но взяла. Чисто из любопытства. Все-таки это была практически единственная девчонка в нашей камере, обвиняемая по такой статье. А я только что прочла книгу Евгения Ройзмана[17] «Город без наркотиков» – нашла в камерной библиотеке. И все еще находилась под большим впечатлением от этой темы. Думаю, будет ли в Павлушиных документах что-то похожее?
Но это оказалось совсем другое чтиво. Если у Ройзмана жесткий боевик в стиле 90-х, то тут как-то все буднично и очень похоже на какой-нибудь трэшовый бульварный романчик. Но в принципе, совершенно типичная история. Итак, город Зеленоград, Павлуша – закоренелая наркоманка, мать-одиночка. Нужно как-то зарабатывать. На жизнь и на наркоту. Она становится «закладчицей». Сотрудникам же нужна раскрываемость. Они вербуют кого-то из наркоманов-закладчиков. Павлушу ловят. Она соглашается помочь поймать еще нескольких бедолаг. И так по кругу, по цепочке.
Иногда встречались курьезные моменты.
– Павлуш, вот тут описывается обыск. Находят пакетики с наркотой, весы. Изымают. Это понятно. Все правильно. Но я не понимаю, почему еще изъяли телевизор и велосипед? Где логика?
– Ну… Наверное, потому что решили, что это куплено на деньги от продажи наркотиков…
– Что? Серьезно? А почему тогда остальные вещи в квартире не изымают? Чайник там или микроволновку? Стиральную машинку? Почему так избирательно? Там что, стоит подпись, что это на наркобабки куплено? Нет ведь!
– Хм… Я не знаю тогда. Тоже не понимаю…
Но самое интересное в материалах было то, что главой всей этой банды наркобарыг было «неустановленное лицо», которого все называли «Баха». Все деньги – а в деле фигурировали какие-то космические суммы – стекались к этому «Бахе» и дальше исчезали в неизвестном направлении. Полиция похватала кучу мелких закладчиков, слепила из них ОПС – «организованное преступное сообщество», но главу ОПС так и не поймали.
– Кто такой этот Баха? Он что – чеченец или дагестанец? «Это же кавказское имя?» – спрашиваю Павлушу.
– Я не знаю, Люд…
– Ты сама лично его видела?
– Никогда. Только смс-ки получала. Его никто никогда не видел… Но я слышала, что ловят уже более десяти лет и никак не могут поймать. По нему открыта куча других дел.
И действительно, позже я несколько раз слышала на «сборке» от других девчонок, обвиняемых по таким же «наркоманским» статьям, что в их делах фигурировал некий «Баха». И это странно… Может, все такие дела штампуются по одному файлу? По шаблону? Где априори вписан «главарь» «Баха» как «неустановленное лицо»? Да существует ли вообще в реальности этот человек?..
Павлуша рассказывала о своих трудовых буднях закладчицы. Как, гуляя с маленьким ребенком во дворах, делала закладки, как получала за это небольшие деньги.
– Небольшие – это сколько?
– В месяц тысяч по семьдесят выходило. Поступали на мой киви-кошелек.
– Так это нормальные деньги…
– Но по сравнению с тем, что имел «Баха» – копейки.
– А сколько он имел?
– Примерно миллион. В день.
– Нет! Не может быть! В документах, конечно, огромные суммы указаны, но не столько же!
– Да, Люда, да!.. Они же не все киви-кошельки отследили. В деле лишь небольшая часть…
Кстати, о закладках и киви-кошельках. Однажды на «сборке» я стала свидетелем любопытной сцены.
Стою я как-то в коридоре перед кабинетом со сканером Homo-Scan. И как раз вваливается толпа из подъехавшего автозака. А с ними человек в форме из этого автозака. Чужой, в общем, сотрудник. Эти автозаковские дядечки обычно совали документы в окошко регистрации, которое в предбаннике, и никогда не заходили в сам коридор. Очень уж спешили убежать обратно в автозак. А этот, к моему изумлению, вдруг зашел. Зашел и идет по нашему коридору. Прям Штирлиц… Уверенными шагами подходит к красной трубе, торчащей под пожарным шкафом. И засовывает за нее небольшой пакетик. И быстренько уходит.
Я стою, хлопаю глазами. «Ах ты, поганец! – думаю. – И ведь, скорее всего, не в первый раз это проделал».
Я рассказала Павлуше об увиденном. И она подтвердила мою догадку.
– Да, он сделал закладку. Так все и происходит. Мне уже предлагали купить дозу. Здесь, на «шестерке»… Но у меня нет таких денег.
– Погоди. А как он получит свои деньги?
– Да все так же. Через киви-кошелек. Родные или друзья, которые на свободе, должны перекинуть.
Мне нравились Павлушина честность и прямота. И их оценила не только я. Очень скоро каким-то образом ее из толпы новичков выцепила Осипова и сделала своей «крышей».
И вот Павлуша, еще вчера куковавшая на полу возле входной двери, оказалась в самом престижном углу камеры – на «пальме», под крылышком заслуженного старосида. И очень скоро она стала еще и хранителем осиповского телефона. Не знаю точно, где она его прятала, но делала это так умело, что телефон этот не находили при обысках рекордно долго. Может, так проявились Павлушины навыки «профессиональной закладчицы», кто знает… Поэтому-то, когда Осипова ушла домой, наши «старшие» недолго думая спустили Павлушу вниз, на осиповское место, и поручили ей ежевечерний «пропуск» на звонки какой-то части людей. В том числе и меня.
Я была рада такому положению вещей. Потому что с Павлушей мне было очень комфортно. В отличие от других она никогда не торопила: «Давай быстрей звони! Пять минут, не больше! У меня еще куча людей в очереди!» При ней можно было говорить по телефону сколько понадобится. И всегда можно было договориться прийти позвонить вне очереди или в какой-то определенный час. Эта добрая душа никогда ни в чем мне не отказывала. И когда она уехала на этап, я точно была одной из тех, кто вспоминал о ней с настоящим теплом.
На приговоре Павлуше дали девять лет. Она отнеслась к этому совершенно спокойно. Говорила, что да, она виновата, и наказание ее совершенно заслуженно. И хорошо, что дали столько, а не какую-нибудь двузначную цифру. Тем смешнее выглядела ее реакция, когда на «апелляшке», которую она по традиции написала, ей скинули… два месяца. Вот это Павлушу почему-то невероятно рассердило.
– Не, Люд, это что, шутка такая? Два месяца? Из девяти лет! Да зачем?
– Ну ладно, Павлуш, все-таки два месяца. На шестьдесят дней меньше…
– Это же курам на смех! Лучше бы написали «бэзэ» и все. Чем так издеваться!
В общем, ее возмущению не было предела. Это был единственный момент, когда я видела, чтобы Павлуша вышла из себя. Она едва успокоилась.
«Странно все-таки устроена человеческая психика», – подумала я. Иногда вне всякой логики… Ведь срок Павлуши сократили, пусть и на такую смешную цифру. Почему же это ее расстроило?.. У меня не было ответа.
На осиповское место по логике должна была бы претендовать другая заслуженная старосидка нашей камеры – Инна Сальцевич. Она находилась в СИЗО с 2013 года, и у нее тоже имелся телефон. Кому как не ей самое место в этом угловом «купе»?
Но Сальцевич всячески отказывалась переходить на данное место. Да, оно было самым удобным и просторным, самым скрытым от глаз. Но именно оно находилось под ударом при обысках. Особенно при фсиновских. В угловых местах люди в форме копались тщательнее всего. Поэтому предусмотрительная Сальцевич выбрала местечко поближе к центру камеры. Прямо у входа в туалетный отсек. И жила там, годами умудряясь пользоваться телефоном чуть ли не под прямым обзором из глазков… И делала она это весьма хитро. После отбоя укладывалась якобы спать, накрывалась одеялом с головой и возилась там с телефоном сколько душе угодно.
И вообще, Сальцевич была поистине неординарной женщиной. Возраст – слегка за сорок, лицо – весьма симпатичное, голубые глаза, ямочки на щеках, приятная улыбка. Типичная прибалтийка – Сальцевич была родом из Латвии.
Она заметно выделялась из толпы своими выдающимися внешними данными. В буквальном смысле. Очень высокий рост, очень длинные стройные ноги, пышная силиконовая грудь шарами, выразительная попа – делали ее похожей на ростовую куклу Барби.
Дело дополняли длиннющие русые волосы. Обычно Сальцевич заматывала их в объемную бабину на макушке, но, когда в редкие моменты распускала – чтобы расчесать, нанести маску – я, да и все, кто становился свидетелем этого зрелища, буквально рты разевали. Волосы Сальцевич были ниже колен и, если учесть ее рост – это была какая-то невероятная длина. И невероятный объем! Говорили, что именно в своей огромной волосяной шишке на голове она и прятала телефон. Что ж, правда это или нет, но волос для этого у нее было предостаточно.
Когда я попала в 107-ю и встретила тут Сальцевич, то обрадовалась – хоть какое-то знакомое лицо! Ведь мы уже встречались на «следке». И поначалу Сальцевич передавала мне от своей подельницы Тамары разные письма. Эдакие новости со спецблока. Обо всяких мелких событиях, происходящих в 120-й камере. Я ей пару раз ответила. Нарисовала несколько рисунков. Однако эта переписка очень быстро прервалась – настолько мое бытие заполнилось новыми впечатлениями от жизни в общем корпусе, настолько молниеносно отдалился от меня тесный мирок спецблока, настолько много новых и быстро сменяющихся людей оказалось вокруг. Не знаю… Ощущения сродни переезду из глухой деревушки с тремя домиками в огромный мегаполис.
В общем, Тамара скоро поняла, что мне не до нее, и наша связь прекратилась. С Сальцевич же наоборот. Не скажу, что мы стали особо много общаться, ведь у Сальцевич, как и у меня, был свой режим, куча каких-то своих занятий. Пересекались мы, в основном, на кухне за завтраком. Около девяти утра, когда я пила кофе с книжкой, дожидаясь проверки. Там же сидела Сальцевич. Тоже с книжкой. Она, как и я, была страстным книгочеем – именно в этом мы и сошлись. У нее под шконарем тоже скопилось несколько ашановских сумок, набитых книгами, причем весьма незаурядными. И я частенько посещала эту ее «библиотеку», и она охотно делилась со мной своими запасами.
После проверки Сальцевич отправлялась на боковую и спала практически до ужина. Когда я стала ездить на суды, то увидела, что ее основное время начинается с пяти утра. Пока основная масса народу дрыхла, она делала гимнастику, принимала душ, возилась со своими волосами – в общем, вовсю пользовалась тишиной и малолюдностью. После ужина она читала или сидела над кроссвордами и сканвордами. Почти ни с кем не разговаривала, хотя знала обо всем, что происходило как в камере, так и вовне.
Сальцевич сблизилась только с одной женщиной в камере – пенсионеркой Ниной Александровной, даже «семейничала» с ней. Почему? Может, потому что Нина Александровна была тоже достаточно неординарной. Очень умная, ироничная, интеллигентная. И очень жизнерадостная: она все время улыбалась и напевала себе что-то под нос. Тоже «мошенница». Осенью 2016 года она ездила на суды и запомнилась мне тем, как нетипично закончилось ее судебное разбирательство. Перед приговором Нины Александровны по камере прошла новость, что ей дадут два с половиной года. Именно такой срок запросил для подсудимой прокурор. Суд же всегда давал столько, сколько запрашивала сторона обвинения. Или поменьше. Это была неизменная схема, по которой обычно проходили суды. Нина Александровна – как и все вокруг – была уверена, что и в этот раз все пойдет по той же схеме, и что она уйдет из зала суда прямо домой, потому что пробыла на «шестерке» как раз два с половиной года.
Перед самим приговором Нина Александровна раздала все свои тюремные вещи – не тащить же их домой. Попрощалась со всеми. И поехала в суд. С настроем, что вечером окажется дома. Как же все обалдели, когда примерно в полночь Нина Александровна вернулась обратно в камеру. Как так? Как такое возможно? Почему? Оказалось, что несмотря на запрос прокурора, судья решил дать ей три года. Оказалось, что хоть очень редко, но такое бывает! Это был, конечно же, невероятный удар для бедной пенсионерки. Ведь вся ее семья явилась в тот день на суд, чтобы встретить бабушку, обнять ее. И тут такое! Нина Александровна попсиховала, пошумела, но делать нечего. Стиснула зубы, взяла себя в кулак – и настроилась выдержать в тюрьме еще полгода. И выдержала – деваться-то некуда…
…Вообще-то я услышала о Сальцевич задолго до того, как с ней познакомилась. Тамара настолько восхищалась своей бывшей коллегой по работе, а затем подругой по несчастью, что не могла не говорить о ней. Из Тамары буквально выплескивался вал информации о статной прибалтийке. Точнее о ее страстном романе с… Тамерланом.
Да. Со слов Тамары – Тамерлан, увидев Сальцевич однажды на «следке», смертельно в нее влюбился. Сальцевич ходила на «следку» читать материалы дела, и чтобы встречаться с ней, Тамерлан просил своего адвоката приходить на «шестерку» чуть ли не ежедневно. Он буквально потерял голову! И стал ухаживать за ней всеми максимально доступными способами. Засыпал малявами и подарками, начал заказывать для нее продукты из интернет-магазина, книжки с «Озона» – то есть все эти книжные залежи Сальцевич были от Тамерлана. Но главное, он нанял и оплатил ей адвоката и… организовал ей телефон. Чтобы беседовать со своей любимой долгими ночами.
Вот что рассказывала Тамара. Ей нравилось обсасывать эти почти киношные страсти, я же просто радовалась за едва знакомых мне людей: «Надо же, оказывается и в тюрьме возможны высокие чувства. И в тюрьме возможно что-то хорошее. Круто же!..»
Когда я оказалась в 107-й камере, то уже лично убедилась, что да, Тамерлан действительно поддерживает свою даму сердца, заботится о ней. Помимо прочего он постоянно посылал ей посылочки через «дороги», когда те еще функционировали. А когда я пересекалась с ним то на «следке», то в автозаке, он неизменно передавал для Сальцевич приветы и гостинцы. И я видела, что Тамерлан говорит о ней с искренней нежностью…
…Но однажды мы с Маришкой вдруг разговорились о Тамерлане, и всплыла эта тема – его чувств к Сальцевич. И Маришка вдруг выдает:
– Какие чувства? Очнись! Да он ей присовывает на «следке». Вот и все!
– Что? Не может быть! Как? Где?
– Да где и все – в мини-конвойках! А я ему говорю: «Нашел с кем связываться! Чего, мол, позоришься?» А он мне: «Да ладно тебе! Что такого? Я же не монах в конце концов!» Понимаешь?
– Погоди, я же видела, как он о ней говорит. Здесь не только секс. Не может быть, что все так примитивно!..
– Ты, Людка, как маленькая, честное слово! Ну а как еще? Он же мужик. Он в тюрьме. Ему надо. Вот он и «греет» Сальцевич за эти услуги. Да она до Тамика вообще почти голая была! Ни вещей, ни продуктов, ни тем более – телефона. Ну, считай, «заработала» теперь…
Этот разговор произвел на меня тягостное впечатление. Неужели все так и было? Так банально и однозначно?.. Но мне – великовозрастной Бриджит Джонс – не очень хотелось снимать розовые очки и покидать мир сказочных принцев и принцесс.
А слова Маришки показали мне, что она была настроена к Сальцевич, мягко говоря, не дружески… К тому же я ни разу не слышала, чтобы они вообще разговаривали. Вячеславна подтвердила, что да, Маришка и Сальцевич находятся в контрах. Старые врагини. Какая-то давняя, никому не известная история.
Надо же… Я, конечно, однозначно была на стороне Маришки. Но и с Сальцевич тоже общалась. Пусть только о книгах. Так как же мне быть? С кем мне быть?.. Однако Маришка и не требовала всеобъемлющей преданности. Она была мудра не по годам и не запрещала общаться с другими. И что касается Маришки и их отношений с Сальцевич – дальнейшие события показали, что в тюрьме дружить или враждовать с кем-либо на все сто процентов попросту невозможно…
Да и чем бы Сальцевич не занималась с Тамерланом на «следке», она не выглядела от этого менее крутой. Наверное, все-таки важнее не то, что о человеке говорят, а то как он себя ведет. День за днем, минута за минутой. Именно так в тюрьме определялась истинная цена человека.
И люди, проявляющие незаурядные стойкость и самообладание при самых тяжелейших испытаниях, причем длящихся во времени, встречались здесь далеко не часто. А Сальцевич была как раз такой. Она потрясала своей выдержкой, спокойствием, а главное – несгибаемостью.
…Как-то летом 2017 года по телевизору показали разоблачительный документальный фильм-расследование об их «банде экстрасенсов». Сальцевич с подельницами уже год как ездили на суды, и дело шло к приговору. В этой документалке они все, конечно, предстали страшными злодейками. Сто пятьдесят обманутых граждан! Двести миллионов рублей украдено! Кто-то из потерпевших покончил с собой! Довольно-таки длинный фильм был сделан в жанре чернушных НТВ-шных программ, и его с большим вниманием и удовольствием посмотрела вся камера. Женщины битком набились на «кухне» и жадно ловили каждое слово с экрана. Еще бы! Ведь показывали кого-то из «наших»!
А это было любимейшим развлечением в тюрьме – посмотреть по телеку репортаж или новости про кого-то из заключенных. И не только про сокамерников – а про всех, кого арестовывают или судят. Поэтому во время каждого выпуска криминальных новостей перед телевизором всегда был аншлаг. Как-то раз показали, как на свободу прямо из зала суда вышел скандально известный Сергей Полонский, так женщины чуть ли не «чепчики в воздух бросали»: «Кинул систему! Красавчег!» А тут показывают саму Сальцевич! Нашу собственную «звезду»!..
После этой программы все по умолчанию поняли, что сроки обвиняемым грозят нешуточные. Такой разоблачительный фильм означал заказ на «показательное дело». Вячеславна, очень сочувствовавшая Сальцевич, скорбно качала головой и говорила: «Закатают по полной!»
И вот Сальцевич, ездящая на суды три раза в неделю, резко перестает выезжать. По камере тут же пошли разговоры: «Все! Приговор! Вынесли!» Но какой приговор? Сколько? Сальцевич молчит, а все с ума сходят от любопытства. Сколько дали-то? Но спросить никто не решается. Сальцевич так себя поставила, что с ней не пофамильярничаешь…
Но в общей камере скрыть что-либо невозможно. Маришка каждый день мониторила сайт Мосгорсуда, и когда там опубликовали приговор, тут же всем рассказала. И, о ужас! «Экстрасенсам» дали поистине чудовищные сроки. Сальцевич – 13 лет, а Тамаре – 15 лет. А остальным членам «банды» – от условного до 16 лет. Вот тебе и «судья-мужчина, снисходительный к бедным женщинам»!
Но поразило меня не это. Любой другой от такого дикого приговора в тринадцать лет впал бы в истерику, ну хотя бы на какое-то время. Но не Сальцевич! Она ни на секунду не потеряла лицо. Ходит себе по камере, словно ничего не произошло, с неизменным спокойствием занимается повседневными делами, приветливо улыбается. Она напомнила в этот момент оркестрантов с тонущего «Титаника», которые с невероятным самообладанием отыгрывали свой концерт до последнего вздоха и всплеска. Вот уж кем точно мог бы гордиться Достоевский, сказавший как-то, что «человек должен быть достоин своих страданий»! И нужно отдать должное, Сальцевич была именно достойна.
Близость к окну, особенно к угловому, дала мне возможность своими глазами увидеть, как в тюрьме работают «дороги». Когда я только «поступила» в большую камеру – это было, пожалуй, самое свободное, самое либеральное время для сидельцев «Печатников». Самый расцвет тюремной «оттепели». В то время «дороги» действовали вовсю, и за них почти никогда никого не наказывали.
Едва начинался отбой и гасился верхний свет, из всех тюремных форточек начинали вылетать веревки с «конями», раздавались крики и переговоры дорожниц и дорожников.
Процедура запуска «дороги», в принципе, была простой. Для начала – дорожница собирала по всей камере грузы. То есть малявы и посылки, предназначенные к отправлению по самым разным камерам. Пересылать можно было все, что угодно – лишь бы это пролезало через прутья решетки: от туалетной бумаги и сигарет до мобильных телефонов. Особенно объемными становились бандероли в разгар праздников – на восьмое марта или Новый год. В такие дни по «дорогам» шли килограммы апельсинов, яблок, конфет, палки различных колбас, головки сыров, сигареты целыми блоками…
Каждую маляву необходимо было сложить в маленький квадратик, засунуть ее в обертку от сигаретной пачки и запаять этот целлофан подожженной спичкой. «Запечатать», чтобы письмо гарантированно дошло до адресата в целости. Частенько после отбоя в камере начинало хорошо так попахивать паленым – это готовились к отправке малявы… Сверху пакетика надписывался номер камеры: «Х-205» к примеру. «Х» – это хата, то есть камера… И имя респондента.
Если «дорога» запускалась налево, то в нее закладывались все малявы и грузы для камер, расположенных по левую от нас сторону. Если наверх, то, соответственно, на верхние этажи и так далее.
В большинстве случаев наша дорожница получала транзитные грузы и малявы, которые просто нужно было передать дальше. Она рассортировывала их по направлениям. Таким же образом поступали остальные дорожники. Так груз мог гарантированно добраться с одного корпуса на другой. Я слышала только об одном случае, когда груз вдруг куда-то пропал на полдороге. Всплыли какие-то острые отношения между дорожницами из соседних камер. И разборки по этому поводу были крайне жесткими. В итоге, конечно, во всем разобрались и виновных строго наказали.
Когда весь груз был подготовлен, дорожница брала саму «дорогу» – длинную крепкую веревку, привязывала на один ее конец носок с засунутым туда куском хозяйственного мыла. Это и был так называемый «конь». Затем дорожница стучала в стену соседней камеры условным стуком. И когда дожидалась ответного стука, то высовывалась в форточку крайнего окна:
– Один ноль шесть! Готова?
– Да!
– Лови!
Наша дорожница высовывала руку с веревкой и «конем» из окна, раскручивала этот «поплавок» и закидывала его в сторону 106-й настолько далеко, насколько могла. А дорожница из соседней камеры стояла с вытянутой рукой и дожидалась, когда до нее долетит брошенная веревка. Расстояние между окнами составляло не более трех метров, и поймать веревку с «конем» при определенной сноровке можно было достаточно просто… Схватив веревку, соседняя дорожница кричала: «Дома!», что означало, что между камерами установлена «дорога». Она привязывала к нашему концу свою веревку, и происходил обмен грузами и малявами. В финале веревки расцеплялись и «дорога» закрывалась: «Все, расход!»
Дорожницей могла стать далеко не каждая заключенная. На эту должность назначалась всегда молодая и подвижная девчонка, которая несколько часов кряду могла быстро бегать от одного конца камеры к другому, по многу раз забираться на окна, которые располагались достаточно высоко от пола. И чтобы подобраться к форточкам, нужно было залезать на тумбочки или даже на «пальмы».
Осенью 2016 года дорожницей в 107-й камере была девчонка, которую все звали Птичка. Да, та самая Птичка, в которую по уши втрескался «вор в законе» Леван Сухумский, пока сидел в карцере. Что неудивительно, ведь Птичка была очень красивой. Тоненькая, белолицая, с длинными темными волосами ниже попы… Родом из Молдавии. Возраст – всего девятнадцать лет, и уже получила срок – восемь лет – за разбой в составе группы лиц. Когда я узнала о ее сроке, меня поразило, насколько ее поведение не совпадало с таким увесистым приговором. Возможно, она переживала и горевала внутренне. Но внешне это никак не проявлялась. Птичка беззаботно порхала по камере, звонко хохотала или пела – она очень любила петь, и у нее это очень хорошо получалось.
Птичка была «семейницей» Маришки, самой ее ближайшей подругой. Ведь она, как и Маришка, тоже была гагаузкой. И они частенько говорили между собой на колоритном гагаузском языке. Маришка очень нежно относилась к Птичке, как к любимой младшей сестренке. Заботилась о ней, взяла на себя полное ее обеспечение. Да и многие в камере ее любили. Я это почувствовала, когда в декабре наступил день рождения Птички, и мне пришлось нарисовать штук двадцать поздравительных открыток. А Маришка придумала нарисовать целый мини-альбом. Где главная героиня принцесса, которую похищает дракон, а потом ее спасают из темницы. Эдакая многостраничная цветная сказка на тему освобождения. Я возилась с этими рисунками в тот день не покладая рук, аж все пальцы стерла. А наша поэтесса Томская сочинила к каждой иллюстрации уморительные стихи. Поздравительный альбом выдался на славу, и в момент вручения Птичке стихи торжественно зачитали вслух, всем на потеху. Это было одно из немногих дней рождений, в праздновании которого принимала участие вся камера. Дни рождения остальных девчонок проходили куда менее публично.
Обычно после утренней проверки Птичка ложилась спать и беспробудно дрыхла примерно до пяти вечера. Проснувшись, она быстро готовила ужин – для себя и Маришки, быстро стирала или убиралась в их углу. Она все дела делала очень быстро – с ее-то кипучей энергией…
Но настоящее время Птички начиналось после отбоя. Как вихрь носилась она от одного окна к другому. А поскольку поначалу я спала как раз у «дорожной» форточки, то с непривычки каждый раз, когда Птичка взбиралась на мою тумбочку, я вздрагивала и просыпалась. Ведь железная тумбочка резонировала в привинченные рядом нары, и ты не мог не чувствовать этой тряски. Но потом я привыкла и спала уже, не обращая на это никакого внимания. То же самое касалось другого ночного занятия Птички – многочасовых телефонных звонков. Ее спальное место находилось рядом с моим, через проход. И поначалу не слышать того, что говорится у тебя практически под ухом – в относительной ночной тишине – было не так уж и просто.
В тот момент у Птички был самый разгар отношений с неким Магой, сидящим в одном из московских мужских СИЗО. И вся камера могла подчас слышать их бурные любовные перепалки по телефону. Поначалу я думала, что Мага – это какой-то ее бойфренд из прошлой жизни, или в худшем случае подельник. Но оказалось, что это «заочник» – то есть сиделец, с которым Птичка даже ни разу не виделась живьем. Но как же они познакомились? Ведь официально коммуникации между заключенными разных тюрем запрещены! Им даже не разрешено переписываться!..
Но парни и девчонки все же умудрялись знакомиться. Иногда во время выездов в больших судовых автозаках. Но, в основном, знакомились через телефоны. К примеру, сидят в мужском и женском изоляторах подельники. В их камерах есть телефоны. Они начинают созваниваться. А сокамерники рядом просят познакомить с «друганами» или «подругами». Симпатичными. Настроенными флиртовать и поддерживать «удаленные» отношения. Скидываются номера. Или как в тюрьме говорят «цифры». Идет обмен фотографиями. Всяческие видеозвонки. Так и происходят заочные знакомства.
С Магой у Птички состоялось как раз такое телефонное знакомство, перешедшее в достаточно официальную связь. По крайней мере она его называла своим «мужем». Казалось бы, между ними все очень серьезно. И вдруг по «тюремному телеграфу» выясняется, что этот Мага мутит ровно такие же «серьезные отношения» с другой девчонкой. И не с кем-то, а со знаменитой на всю «шестерку» Рианой. Темпераментная Птичка приходит в бешенство, посылает Магу на все четыре стороны. Мага умоляет его простить. Настоящие шекспировские страсти – куда деваться!.. Возможно, и поэтому еще Птичке было плевать на полученный восьмилетний срок – мол, не до такой ерунды. А возможно из-за ее молодости. Ведь в этом возрасте, когда впереди целая жизнь, мало что выглядит страшным. И когда у Птички настал день апелляционного слушания, она пошла на него без переживаний и каких-либо эмоций. И вот возвращается и со смехом рассказывает: «Мне скинули полгода! Надо же… А я даже и не просила ни о чем… Пусть подавятся они этим сроком! Думают, я буду страдать! Да пошли они все!»
Так и уехала она вскорости на этап – веселая и несгибаемая… С принципиальной позицией: «Не страдать, и все тут!»
Следующие после Птички дорожницы были уже не такими шустрыми и умелыми. Просто череда рандомных девчонок из тех, кто помоложе. И в то же время на «шестерке» постепенно стал меняться режим в сторону все большего завинчивания гаек – когда ко всему прочему новое начальство решило избавиться и от «дорог». По всему периметру под окнами стали вырубаться кусты и деревья – для лучшего обзора. На улице установили множество видеокамер, направленных на окна. Каждую ночь запускались патрули – дежура стали ходить под окнами с фонариками. Частенько после отбоя, если выглянуть в окно, можно было наткнуться взглядом на проходящего в нескольких сантиметрах от тебя сотрудника. Кольцо наблюдения за нами стало сжиматься прямо на глазах! И необходимо было ждать долгие часы после полуночи, прежде чем запустить «дорогу». Причем делать это очень тихо и осторожно. Всякий раз рискуя попасться на видеокамеру.
Пускать «дороги» в таких условиях стало очень сложно и чревато последствиями. За «дороги» начали сурово наказывать. Минимум – это могло стоить объяснительной для дорожницы, со всеми вытекающими. Поэтому в дорожницы шли с большой неохотой. Фактически по принуждению. Кто попало. И конечно же, статус дорожницы потерял всякую значимость…
А иные санкции за «дороги» стали просто катастрофическими…
Однажды в одну из карантинных камер «Печатников» поместили очередного «вора в законе». Некоего Хаджи, связанного с делом знаменитого «деда Хасана». И почему-то его поселили не на спецблоке, а засунули на карантин. Он почти сразу же установил коннект с Маришкой. Послание от него доставили через телефонную связь из другого мужского СИЗО. Определенные люди «попросили» нашу камеру помочь этому человеку: установить «дорогу» с карантином для того, чтобы передать Хаджи мобильник. И это могли сделать только мы, так как его камера находилась как раз под нашей. Самое главное – как только этот «вор в законе» появился в «Печатниках» – все камеры общего корпуса напрямую предупредили, чтобы не было никаких «дорог» с карантином! Оперативники поговорили со старшими камер и вот прямо-таки выдали твердое указание.
Но просьба другой стороны, по «профсоюзной» линии, естественно, перевесила чашу весов. Если те «авторитетные» товарищи попросили – нужно выполнять. Без раздумий. Маришка и не стала раздумывать!
В общем, мы установили «дорогу» и «вор в законе» получил свой телефон. Сотрудники прознали об этом практически сразу. Причем не наши, а какие-то «головные» фсиновцы. И устроили выволочку сотрудникам «шестерки», мол, «почему не обеспечили изоляцию? Вы ответите за это!» А те в свою очередь напустились на нас…
Обычно миролюбивый дежур Артур прям взбесился – прибежал с молотком и гвоздями, и забил наглухо три из наших шести окон: «Чтобы больше никаких «дорог!» И нам пришлось жить с забитыми окнами, без возможности нормально проветривать камеру, много-много месяцев.
Далее посыпалась череда ежедневных обысков. Причем крайне жестких. Все вытряхивалось, веревки, пледы, контейнеры и коробки – выбрасывались. Отнималось все, что формально иметь запрещено, но на что обычно закрывались глаза. Но самое главное именно тогда мы потеряли практически все наши телефоны.
Я хорошо запомнила один из таких дней. Меня вывозят из СИЗО на «следственные действия» – в кабинет следователя. И так вышло, что в тот раз меня очень быстро доставили обратно. Уже часа в четыре я оказалась в «Печатниках». Достаточно шустро прошла личный досмотр, а также просвечивание через Homo-Scan. И вот дежурка подымает меня в камеру, и я радуюсь, что мне не пришлось сидеть на «сборке» целые часы. «Сегодня мне повезло!» – думаю. Ага, счас…
Едва я вошла в камеру, как к нам врываются наши сотрудники и приказывают выходить. Обыск! Опять! Но вместо того, чтобы отвести в шмоновую камеру, нас спускают на «сборку». И заставляют всех по очереди проходить через Homo-Scan. Просвечиваться! Мы, конечно же, в шоке – такого во время обысков еще не бывало! Хотя слышали, что некоторые камеры заставляли «проходить» даже через гинекологическое кресло. И то, и то – кромешный ужас. На кресле насильно лезут тебе в промежность, на сканере облучают рентгеном! Мы молча проходим через этот чертов «аэропорт». Получается, что в тот день я прошла через облучение аж два раза. Вот уж «повезло», так повезло!..
Дальше нас загоняют в одну из этих вонючих «сборочных» камер. Часы тягостного ожидания… Уже давно прошел ужин, и приближается время отбоя. Плотной толпой мы теснимся в небольшом пространстве. Уставшие, голодные, без еды и воды… А главное с огромной тревогой, что происходит в нашей камере? Почему мы тут так долго? Сколько уже прошло? Два часа? Три?
И вот нас наконец подымают обратно в камеру. Она раскурочена до основания. Вытряхнуто все, что можно… Это настоящий разгром! Тут же всех облетает новость, что «ушло» целых три трубы. Да это настоящая катастрофа!..
И тут в камеру заходит старшая оперативница общего корпуса. Бастинда, как ее все называли. И которую все страшно боялись из-за ее гестапо-стайл-обращения с заключенными. Мы выстраиваемся перед ней по струнке. А Бастинда начинает орать, что отныне мы будем жить в аду, что наша жизнь а-ля пионерлагерь закончилась! Что зря мы не послушались указаний по поводу того «вора в законе»… И что завтра нам предстоит «проход с матрацами».
При этом известии у меня просто волосы зашевелились от ужаса. Да и не только у меня! Все мы не раз слышали про это легендарное наказание. Заключенным приказывают собрать по сумкам все свои вещи, включая даже продукты. Собрать постельное белье, матрацы. Далее всех выводят из камеры и заставляют вынести с собой эти самые сумки, подушки, матрацы. И гонят со всеми этими баулами и матрацами по всем тюремным этажам. Несколько раз, по кругу… Начинается поистине сатанинское ралли. Тут и один переезд из камеры в камеру со всеми вещами равен тектоническому сдвигу. А если одновременно со всеми вещами перемещаются сорок человек, и их гоняют по всем этажам, – как это выдержать – я даже не представляю!
В тот момент мы напугались не на шутку! Но к счастью, на следующий день нас вывели на обыск лишь в прогулочный дворик. Без вещей. И всего минут на двадцать. Вернувшись, мы нашли почти не тронутую камеру. И выдохнули с облегчением. Кажется, критический момент миновал! И действительно, с того дня репрессии прекратились. То ли наши «старшие» смогли-таки умилостивить людей в погонах, то ли те, изъяв практически все наши телефоны, попросту посчитали, что с нас хватит, но от нашей камеры отстали.
Но «дороги» с того момента для нас были оборваны довольно-таки надолго. Несколько раз к нам пытались протянуть «дорогу» и всякий раз мы отказывались: «Сорян, мы на “морозе”… У нас забиты окна!» И долгое время сизошные «дороги» протягивались, минуя нашу камеру…
Когда я переехала к Вячеславне, на соседнем нижнем месте – жила женщина по имени Фаридка. То ли с Казахстана, то ли с Узбекистана. И у нее «в гостях» постоянно тусили ее юные землячки – почти девочки – Ярка и Наргиз. Фаридка была этим девчонкам как мать, да и по возрасту она вполне годилась им в матери. Ей около сорока, Ярке – двадцать, Наргиз – едва исполнилось девятнадцать. Они все вместе готовили, кушали, что-то шили, мастерили.
Надо сказать, что в тюрьме люди из «диаспор» практически всегда стремились образовать мини-семью. Землячество и общий язык имели огромное значение. И когда в камере собиралось несколько человек одной национальности, они почти всегда образовывали «аул», как тут говорилось. Эти женщины общались между собой, дружили, часто вели одно хозяйство. Тогда как нас, «русскоговорящих» фактор одного языка ну никак не сближал! А еще они отличались от общей массы тем, что, как правило, носили национальную одежду: пестрые восточные платья, платки, халаты, шаровары, хиджабы…
Целыми днями эта троица сидела на постели Фаридки, обложившись подушками и щебеча что-то на своем языке. И поскольку они на свой азиатский лад были фамильярно-общительными, то очень часто обращались и ко мне на ломанном русском языке, с самыми разными вопросами. Есть ли у меня дети и родители, большая ли у меня семья? А что я рисую? Что читаю? Иногда вопросы были достаточно бесцеремонными, к примеру: «А дай посмотреть твой… пресс?» Часто просили нарисовать различные мусульманские храмы, узоры, разные жанровые картинки. Или просили объяснить свои бумаги по делу, которые были написаны по-русски, и они там практически ничего не понимали. Я им ни в чем не отказывала. Показывала свой пресс, рисовала, читала бумаги. Даже написала пару ходатайств. Я как-то очень прониклась историями этих восточных женщин и ничуть не сопротивлялась их активному вторжению в мое личное пространство…
Фаридка выглядела как типичная мусульманка средних лет: длинная черная коса с изрядной долей седины, грустные черные глаза, большие натруженные руки…
Она была гастробайтершей в Москве, работала в торговых рядах и одна содержала троих маленьких детей, оставшихся на родине. Регулярно посылала им деньги и гостинцы. Как-то раз она собрала очередную посылку с вещами и продуктами – всего примерно тысяч на сорок. И договорилась с одним своим земляком, что тот, когда приедет в ее село, передаст эту посылку ее родным. И еще передаст немного денег наличными. Но этот земляк ничего не передал. Ни посылки, ни денег. Фаридка не раз пыталась с ним поговорить, мол, что происходит? Сначала этот прощелыга говорил, что скоро-скоро все передаст, пусть она не беспокоится. Потом стал говорить, что он ничего у Фаридки не брал, и пусть она отстанет! Фаридка снова приходит с ним поговорить, прихватив с собой родную сестру, которая тоже работает в Москве. Сестры пытаются убедить земляка вернуть посылку и деньги обратно. А тот записывает разговор на диктофон, идет с этим вещдоком в полицию. И на сестер заводят дело о вымогательстве, да еще «группой лиц». По 163-й статье УК РФ. Их арестовывают и закрывают в СИЗО, и вот они сидят тут уже больше года. Из-за того, что просто требовали вернуть свое имущество…
Поначалу меня эта история очень поразила. Как так? Человек просто пытается вернуть свое, а его же за это – и арестовывают! Но потом я услышала еще кучу аналогичных историй. Как ты просто пытаешься вернуть одолженные средства или получить невыплаченную зарплату. Этот разговор твоим оппонентом записывается, и все! Ты заезжаешь в тюрьму. А надо было самому идти в полицию и заявлять о долге! Эдакая игра на опережение: кто раньше побежит к «правоохранителям», тот и будет потерпевшим. Тот и будет прав…
Мы с девчонками, обсуждая подобные фабулы, на полном серьезе пришли к выводу, что, блин, ведя с кем-то такие переговоры, всегда нужно исходить из того, что тебя могут записывать! И использовать записанное против тебя! И необходимо быть крайне осмотрительным в своих высказываниях. Следить за каждым произнесенным словом, в буквальном смысле! А не «наговариваешь ли ты сейчас на статью»? И однозначный вывод: просить вернуть долг – небезопасно! Иногда проще махнуть на потерянную сумму рукой и навсегда забыть. В итоге дешевле обойдется…
На момент нашего знакомства у Фаридки как раз начинались суды. Она подробно пересказывала происходящее, и я не уставала поражаться казуистичности нашей правоохранительной системы. Родные нашли для сестер хороших адвокатов «по соглашению», из «диаспоры». И эти адвокаты смогли инициировать уголовное дело уже в отношении того воришки-земляка. В этом встречном деле уже сами сестры выступали как потерпевшие, а тот негодяй стал обвиняемым в краже посылки и денег. То есть правовая система признала, что тот человек совершил преступное деяние. Но это никак не отразилось на судьбе сестер – они по-прежнему сидели в тюряге! Единственное, что приносило им небольшое облегчение – соседство их камер. Они находились через стенку друг от друга и могли время от времени переговариваться через форточку…
Однако игнорировать факт встречного дела было нельзя, к тому же тот «земляк» сбежал из России, его объявили в международный розыск. В итоге суд «перебил» сестрам статью о вымогательстве на «самоуправство», и им дали по полтора года. Полтора года – это максимум по «самоуправству», а по 163-й статье – наказание шло до семи лет. То есть Фаридка и ее сестра чудом избежали ломового срока. Все говорили, что если бы не их усердные адвокаты, то суд ничего не стал бы менять, и они бы точно поехали на зону! Так как говорить по-русски они толком не могут, а суды обычно не церемонятся с такими обвиняемыми…
После приговора Фаридка, конечно же, выдохнула. Получить полтора года, сидя в камере для тяжелостатейников, это, считай, небывалое везение!
Но тут нарисовалась новая проблема. До конца срока Фаридки и ее сестры оставалось еще три месяца. И их вполне могли успеть отправить на зону. Заключенный в таком случае пишет апелляционную жалобу, чтобы оттянуть время. До ее рассмотрения как раз может пройти несколько месяцев, и все это время человека продолжают держать в СИЗО. Конечно, существовала крошечная вероятность, что в результате апелляционного слушания срок вдруг может увеличиться. Но я ни разу не слышала, чтобы такое происходило. Львиная доля апелляционных слушаний заканчивалась решением: «оставить без изменений». То есть «бэзэ».
Но все равно, зная и эту статистику, и буквы законы, где прописано, что апелляция не должна ухудшить положение заключенного, каждый, кто подавал такую жалобу, всегда волновался за ее исход: «А мало ли что?..»
К примеру, был в камере случай: одной восемнадцатилетней девочке дали всего год. А она сидела на «шестерке» уже одиннадцать месяцев. И несколько дней после приговора она все металась между двумя решениями, писать «апелляшку» или нет? С одной стороны: если не напишет, то максимум через десять дней ее точно повезут на этап. А этап – дорога до зоны – длится несколько месяцев, от одного российского СИЗО до другого, с карантинами и передержками. Со сменой кучи поездов с этими жуткими «столыпинскими» вагонами. И этот месяц ей точно придется провести в этом убийственном путешествии. Но в итоге страх, что на апелляции ей вдруг смогут увеличить срок, перевесил. И девочка эта не стала писать «апелляшку». Хотя пробовала убедить сотрудников «шестерки» задержать ее отправку в колонию. Билась в истерике, рыдала, пыталась сымитировать суицид, просилась на прием к психологу, к начальнику СИЗО. Безумные конечно же идеи, сотрудники вообще не решают такие вещи. И очень скоро ее увезли на этап.
Оставшиеся на «шестерке» месяцы Фаридка провела в очень нервном состоянии. Она завела себе календарь и начала вычеркивать каждый прошедший день. Громко объявляя, сколько дней ей еще осталось до свободы. И чем ближе был этот день «икс», тем чаще и громче она стонала: «Как же я хочу на волю. Как же я устала… Как же я соскучилась по детям… Ох, как же еще долго мне тут сидеть!» Женщины, слушая эти причитания, начинали серьезно заводиться: «Да ты совсем берега попутала! Пара месяцев и ты гарантированно будешь на свободе! А мы понятия не имеем, когда выйдем! А вот этой, этой или этой дали девять, одиннадцать, семнадцать лет!.. Да ты охерела со своим нытьем!»
Но Фаридка не унималась. Становилась все более нервной и вспыльчивой. Начало прорываться наружу все, что сдерживалось долгое время. И я даже не успела понять почему и как, но в какой-то момент Фаридка разругивается вдрызг со своей подопечной Яркой. Они яростно орут друг на друга на своем языке, затем вцепляются друг в друга, начинают мутузиться и царапаться. До кровавых ран! Девчонки их разнимают, разводят по разным углам камеры. Фаридку не наказывают в силу ее положения. А Ярка – молодая, бестолковая – попадает в настоящую опалу. Ее селят на место возле двери, на «тормоза», она долго ходит с глубокими царапинами на лице и руках, и с ней никто почти не разговаривает. А затем ее вообще выдворяют из камеры…
Из-за чего поругались эти две особы никто так и не узнал. Но случай этот как раз-таки был характерным примером того, насколько эфемерной может быть тюремная «дружба взасос». Насколько зыбкой и псевдонастоящей.
Наконец для Фаридки и ее сестры наступил долгожданный день освобождения. За неделю до этого прошло их апелляционное слушание, решение осталось без изменения, и теперь они гарантированно отправлялись на свободу. «С чистой совестью». Оказавшись на воле, Фаридка несколько раз звонила Вячеславне и сообщала свои новости. Мы удивлялись, почему Фаридка все не возвращается на свою родину, ведь она так об этом мечтала! Уехать из «проклятой Москвы», жить наконец со своими детьми, которых она толком не видела уже много лет, и все они так из-за этого страдали. На протяжении всего срока – это была ее идея фикс. Она бредила своими детьми и встречей с ними и день и ночь. Но увы и ах! Фаридка так никуда и не поехала, а просто-напросто вернулась в дотюремную колею. На свой московский рынок… Видимо, и такое бывает, как только человек попадает на свободу, все возвращается на круги своя, и все его благие намерения – рассыпаются в прах…
А вот другая подопечная Фаридки – Наргиз – была очень спокойной и незаметной. Она почти не говорила, а если и говорила, то тихим голоском, почти шептала. Маленького роста – метр сорок, не больше, с кукольным детским личиком, и на вид ей можно было бы дать лет 12 максимум. Ее крошечность однажды даже стала причиной курьезного случая. Как-то во время проверки все женщины как обычно вышли из камеры, старшая прошлась по проходам, проверила все ли вышли и… не заметила спящую Наргиз, укрывшуюся одеялом с головой. Настолько та была маленькой и плоской. Настоящая птичка-невеличка!
Хорошо, что это была вечерняя проверка, при которой дежура не всегда пересчитывают заключенных. А иначе поднялась бы тревога. И Наргиз впаяли бы нарушение. А так все обошлось: женщины вернулись в камеру, обнаружили спящую и только посмеялись. Как можно сердиться на такую кроху?..
И тем удивительнее звучали преступления, которые ей вменялись. А шла она с кучей своих подельников по похищению человека, вымогательству и разбою. 126-я, 163-я, 162-я статьи УК РФ соответственно. Да еще и совершенные «группой лиц по предварительному сговору», то есть при крайне «отягчающих обстоятельствах». И Наргиз вменялась организация этих преступлений. Девчонки не переставали над ней беззлобно прикалываться: «О, да с тобой надо поосторожнее! Да ты же известная похитительница людей! А ты еще не организовала тут банду случайно?» Да и дежур Артур всякий раз над ней подшучивал: «Да ты за что сидишь? Котят, что ли, похитила?» Наргиз в ответ лишь смущенно улыбалась. Применительно к ней эти обвинения и правда звучали забавно – настолько не совпадал ее внешний вид с такими жуткими статьями.
Но что же она на самом деле натворила? А по сути ничего. Ее подельники – какие-то дворники-гастробайтеры, которых можно встретить в каждом московском дворе, решили получить долг с другого такого же гастробайтера. Наргиз же попросили позвонить тому по телефону и попросить выйти во двор. Чувака схватили, заперли где-то в подсобке. Все. End of story. И нелепые междворнические разборки вылились в действительно серьезное преступление, за которое им всем светит наказание от пяти до двенадцати лет.
Девчонки очень даже сочувствовали Наргиз. В первую очередь из-за ее детской внешности – она невольно напоминала об оставленных дома детях, о материнских чувствах и так далее. Ей подкидывали одежду, продукты. Если что, заступались. Поскольку она была тихой и незаметной, «старшие» при очередных переселениях частенько забирали ее в углы. Делали своей «крышей» – что означало дополнительные привилегии в пользовании телефонами.
Но. Как всегда было «но»… Наргиз на поверку оказалась не такой уж и простой! Не таким уж «одуванчиком». Вот Маришка селит ее в своем углу. Делает своей «крышей». А Наргиз вдруг проявляет свой норов. Заявляет, что ей там не нравится. Там шумно! Там постоянные разговоры, не прекращающиеся целыми ночами!..
Ну конечно там шумно, ведь «телефонная станция» начинала свою работу после отбоя, и это могло длиться до самого утра. А Наргиз это «мешало». Когда Маришка услышала это заявление, она прям изумились. В первую очередь тому, что «валаамова ослица» вдруг заговорила. Заговорила Наргиз, которая всегда молчит! Ну и ни один вменяемый человек никогда по своей воле не отказывался жить в углу – то есть пользоваться телефоном по первому требованию. Ради такого каждый был готов потерпеть некоторые неудобства…
А еще все заметили, что Наргиз «глотает» одну библиотечную книгу за другой. Причем читает в основном русскую классику – толстые серьезные книги. Вот это было странно. Мы же думали, что она едва говорит по-русски!
Я заподозрила, что эта малышка не так проста, как кажется, еще тогда, когда она вдруг стала ходить со мной на прогулку. Единственная из всех обитателей камеры неизменно отзывалась на мой призыв погулять. Выходила, как и я, в любую погоду. А потом, насмотревшись на меня, стала делать всяческие упражнения во дворе. Вообще заниматься во дворике, глядя на меня, начинали очень многие женщины. Но почти все спустя какое-то время бросали. Слишком скучно. Слишком безрезультатно. А ведь чтобы чувствовать результат, необходимо пахать как дьявол. А кому охота мучить себя, ведь «мы и так в тюрьме»! А вот Наргиз, на удивление, не сдавалась. Упрямо гуляла и занималась. И читала. Молодец, что тут скажешь…
Но не считая этих моментов, Наргиз продолжала вести себя в камере очень тихо и незаметно. И как-то совершенно незаметно покинула ее. Судья дал Наргиз всего два года. С нее сняли обвинения в организации преступления. Я уверена, что все это – благодаря ее кукольной внешности. Если представить на ее месте женщину другой комплекции и возраста, то скорее всего, приговор был бы гораздо суровее. Наверное, Наргиз повезло. Она как раз досиживала в СИЗО эти два года. И ей не пришлось ехать на этап. И однажды она ушла домой, чего почти никто из ее сокамерников и не заметил.
…Когда Фаридка освобождалась, Вячеславна ворчала: «На кого же ты меня бросаешь?..» Она, конечно же, шутила, но все же не совсем. Фаридка к тому моменту полностью взяла на себя обслуживание всего быта Вячеславны. Стирала, мыла посуду, следила за ее продуктами, делала уборку, вязала, штопала… Она была очень аккуратной и чистоплотной – лучшей «домработницы» не пожелаешь. За это Вячеславна ее кормила, давала предметы гигиены, кремы и прочее. Вячеславне с предельной регулярностью приносили обильные передачи из дома, так что у нее всегда имелись хорошие продукты: фермерские молоко и творог, сырокопченые колбасы, свежие овощи и зелень – все что пожелаешь! Так что содержать еще один рот Вячеславне было совершенно не трудно. А Фаридку, всю свою жизнь работавшую руками, ничуть не затрудняли «домашние обязанности». В итоге образовался такой вот бартерный симбиоз.
Помимо Вячеславны Фаридка обслуживала и Маришку. Занималась стиркой, что-то ей шила. Взамен получала возможность звонить и защиту в конфликтных ситуациях. Все по-честному.
Но Фаридка уходит, и на целый спектр услуг образуется зияющая вакансия. И надо еще очень постараться, чтобы отыскать того, кто бы мог так усердно и тщательно заниматься этой пресловутой стиркой-уборкой. С трудом, но такой человек нашелся.
В камере была еще одна Фаридкина землячка, с которой она общалась. Девушка лет тридцати. По имени Хадиджа. Невысокого роста, с длинной черной косой, с длинными раскосыми глазами…
Хадиджа всегда держалась в стороне, возможно потому, что вообще не говорила по-русски, а может из-за своего характера. Она казалась весьма нелюдимой. Проходила она вроде бы по 105-й статье – что-то, связанное с убийством. Вроде бы это было неоконченное преступление, как у Скородумовой. Никто толком не знал. Она ни с кем, кроме Фаридки, не разговаривала, проводя на своем спальном месте целые дни: или шила, или молилась. Да к ней никто и не лез…
В первый раз я обратила на нее внимание, когда вдруг услышала, как Фаридка громко ей что-то выговаривает. Практически ругает. Фаридка обычно говорила очень тихо, а тут – разошлась. «В чем дело? – спрашиваю. – Почему ты так на нее кричишь?»
И Фаридка рассказала, что Хадиджа, оказывается, беременная. И решила избавиться от ребенка, уже записалась на аборт. А Фаридка пытается ее отговорить. Мол, и грех это, и очень опасно для здоровья, так как срок уже большой, месяцев пять или шесть… Я удивилась: по маленькой и субтильной фигурке Хадиджи и не скажешь, что она на таком сроке. И, конечно же, горячо поддержала: «Аборт – это неправильно! Это ужасно! Отговори ее!»
Но ничего не вышло. Хадиджа сделала, как задумала. Через пару дней ее забрали из камеры, потом она вернулась уже проабортированная. Насколько я поняла, ее отвозили на операцию в какую-то стороннюю больницу. Хадиджа пролежала несколько дней в лежку, стиснув зубы. Молча страдая от болей. А потом ничего, оклемалась. Стала ходить, заниматься привычными делами. Разговаривать, даже смеяться. И все очень быстро забыли о произошедшем.
Лишь потом я узнала, что Хадиджа забеременела от мужа своей сестры. И именно покушение на его убийство ей вменялось. Он дал на нее показания, из-за него она получила в итоге восемь лет колонии. И поэтому никакого ребенка от этого некогда любимого человека она не хотела! А как отнеслась ко всему этому ее сестра – это уже совсем за скобками… Такие вот горячие восточные страсти.
В общем, уходя на волю, Фаридка передала все свои хозобязанности Хадидже. Хадиджа к тому времени уже почти все понимала по-русски, но по-прежнему не говорила. Но этого и требовалось. От нее никто не ждал болтовни – нужно было просто работать. Хадиджа молча стирала и убиралась, и на какое-то время хозяйственный вопрос в нашем углу был закрыт.
А как-то в камеру завели еще одну восточную барышню – Гулю. Ее поселили рядом с Хадиджей. И очень скоро они стали не разлей вода. Часами сидели вместе и о чем-то тихонько щебетали на своем языке. На русском эта Гуля тоже почти не говорила. Но умудрилась начудить такого, что о ней вскорости заговорила вся камера!
Дело было так.
Гулю арестовали за то, что она пыталась украсть из супермаркета сколько-то коробок с конфетами. В принципе, так называемые «дети Ашана», то есть те, кто попадался на воровстве продуктов из магазина, сидели в камерах для легкостатейников. Или вообще не сидели в тюрьме. Потому что 158-я статья – «легкая», чепуховая. В некоторых же случаях задержание при таком преступлении сопровождалось какой-нибудь потасовкой с охранниками магазина. И тогда обычная «кража» превращалась в «грабеж», в «тяжелую» статью. И человек заезжал в нашу камеру.
Гуля была высокой, здоровой такой девахой. При том, что ей было лет двадцать пять, из-за своей крупности выглядела она гораздо старше. И ее традиционно, как новенькую, поставили дежурить. Убираться, подметать, чистить туалеты и так далее. А она оказалась страшной лентяйкой. К тому же хитрожопой. Мягче и не скажешь. Отчебучила такой номер, что хоть стой, хоть падай!
Вдруг мы узнаем от Хадиджи, что Гуля беременна. Мол, вот она только что вернулась с медки, и там этот факт подтвердили. Причем беременна двойней. И что типа Гуля пытается узнать, как ей записаться на аборт.
О! Мы как услышали об этом, начинаем Гулю отговаривать. Мол, как же так! Уничтожить целых две жизни! А ведь двойня – это такая редкость, это так здорово! Мы все спешим уверить Гулю, что будем ее поддерживать здесь, на «шестерке». И с такой статьей ее скоро выпустят. А на воле тоже найдутся люди, которые ей помогут, потому что дети – это прекрасно, и так далее и тому подобное. Для нас становится даже какой-то миссией – спасти неродившихся Гулиных детей. Сделать здесь, в тюрьме, что-то хорошее… К уговорам подключается даже старшая Ракият. И Гуля, так и быть, сдается. Сообщает, что оставит детей. Ура! Все девчонки в восторге! Как же, у человека будет двойня! Хоть что-то настоящее – мирозданческое – происходит в нашей камере!
Гулю тут же освобождают ото всех трудовых обязанностей. Переселяют с верхнего яруса нар на нижний. Следят, чтобы она не курила. Начинают ее подкармливать. Давать всяческие вкусняшки. Постель Гули просто заваливается тортиками, шоколадками, печеньками. Она начинает день за днем раздуваться. Начинает ходить тяжелой утячьей походкой беременных. Сидит и гладит себя по округлившемуся животику.
А девчонки начинают требовать от сизошной столовой диету для Гули. Ведь всем беременным положена диета: вареные яйца, масло, творог, молоко, сок, курица… Требуют, требуют, а диеты все нет! Хозка, разносящая диету, говорит, что ей ничего на Гулю не передавали, что, мол, обращайтесь в медсанчать, все распоряжения идут оттуда! Хорошо. Девчонки начинают донимать наш медперсонал: где диета для такой-то беременной заключенной?
И что же мы слышим в ответ? Такой заключенной нет в списках беременных!
Как нет? Вы проверьте! Вот же она – уже пару месяцев как беременна! А нам отвечают: не беременна! Отстаньте от нас!
В игру вступает Ракият. Нужно же заступиться за бедную беременную девушку, не говорящую по-русски. Нужно выбить ей и диету, и все что положено!..
Ракият добивается того, чтобы Гулю вывели на медку. На персональный прием. И она сама идет вместе с Гулей, чтобы проконтролировать все лично.
Когда они возвращаются в камеру, мы просто поражены тем, как рассерженна Ракият. Пожалуй, это был единственный раз, когда я видела хоть какие-то эмоции в глазах этой кремень-женщины.
Оказалось, что Гуля – вовсе не беременна! И гинеколог, немало удивленная такой настойчивостью, полностью ее осмотрела и не нашла никаких следов беременности. То есть не было даже выкидыша, что хоть как-то оправдывало бы поведение Гули!
Мы все были немало обескуражены и не на шутку возмутились. Это надо же так «развести» всю камеру! Так водить всех за нос! И на что эта Гуля надеялась? Ведь нельзя же изображать псевдобеременность бесконечно! Что это – невероятная наглость или просто глупость?
Гулю тут же из углового «купе» переселяют на самые «тормоза». В наказание! Нас всех очень и очень обидел такой циничный обман. Такая спекуляция на самом сокровенном! Ведь в этой камере, где женщинам грозили гигантские сроки, дети были самой больной, самой невыплаканной темой. Кто горевал об оставленных дома, кто – о нерожденных. А Гуля так запросто решила поиграть с этими материнскими чувствами! И ради чего? Лишь бы не драить унитазы?..
А пребывание Гули в камере закончилось еще более удивительным образом. Проходит еще пара месяцев, корма распахивается, и Гулю «заказывают» на выход с вещами. Ее освобождают! Все впадают в настоящий ступор. От удивления.
Как же так вышло? Мы вдруг вспоминаем, что Гулю недавно вывозили из СИЗО. Но это было один раз, и причем ее вернули очень быстро, практически сразу же после обеда. А поскольку с ней кроме Хадиджи никто не разговаривал, то никто так и не понял, что ее, оказывается, вывозили на судебное заседание. Единственное и окончательное, где она получил свой приговор – полгода заключения. И полгода как раз на днях и истекали.
Гуля уходила из камеры без единой сумки, даже без пакета. Совершенно налегке – какой сюда и пришла. Уходила улыбаясь. И с ней все, несмотря на ее заскоки, очень тепло попрощались. Потому что человек выходил на свободу! А любое освобождение было для всех праздником! Поэтому Гулю мы проводили с легким сердцем.
И даже потом, когда после ее ухода одна девочка обнаружила, что у нее пропали какие-то эксклюзивные сигареты, и путем нехитрых расспросов вскрылось, что эти сигареты видели в последний раз у Гули – мы все только посмеялись. Типичная Гуля! Бестолочь и воровка! Что с нее взять! Жалко только, что тюрьма не вправила ей мозги, ведь так недолго заехать и во второй раз…
А тут вскоре засобиралась и Хадиджа. Наступил срок ее апелляционного слушания. Поначалу она после приговора даже не хотела подавать «апелляшку». Вот такая странная восточная женщина! Почти сто процентов заключенных в СИЗО писали апелляционные жалобы. Это была фактически незыблемая последовательность действий. Особенно если человек получал приличный срок, а не уходил на свободу… А восемь лет – еще какой срок! Но Хадиджа упрямо и молча собиралась на этап еще при Фаридке. И хорошо, что Фаридка в тот момент забила тревогу и попросила всех вокруг вразумить Хадиджу! Уговорить написать апелляцию. И нужно было успеть подать ее в течение десяти календарных дней после приговора! Жалобу ей, не говорящей и не пишущей по-русски, составила Доброва, наш «штатный» юрист. Успели чуть ли не в последний день.
Конечно же, это не сработало. В судьбе Хадиджи ничего не поменялось. В принципе, все прекрасно понимали, что на «апелляшках» что-то менялось в очень редких случаях. И основное назначение этих жалоб имело сугубо практический характер: задержаться в СИЗО. Пусть СИЗО и считается объектом строго режима.
И вот Хадиджа уехала. И когда я огляделась вокруг, вдруг поняла, что наш «аул» фактически опустел. Где вы, луноликие восточные барышни? Ау? Вот странно. Их что – перестали арестовывать?
В камере осталась только одна-единственная представительница восточных народов. Таджичка по имени Раджабой…
Она появилась в 107-й незадолго до меня. Ее перевели из какой-то другой камеры, а до этого из СИЗО Московской области. Ей было лет тридцать пять. Очень высокая, с длинным тонким станом, с длинными черными волосами ниже пояса. Родом из реального аула. Она неизменно носила национальные таджикские костюмы: цветные штапельные платья, облегающие талию, и такого же цвета штанишки. Смотрелось это очень колоритно, и очень шло Раджабой. Может еще и потому, что она была весьма красивой и грациозной.
Сидела она по редкой у нас 228-й статье. Плюс 210-я – куда же без этого! По словам Раджабой наркотиками занимался ее муж, а ее взяли просто «за компанию». Правда это была или же нет, я не знаю. Мне кажется, похоже на правду. Потому что все интересы Раджабой, все, так сказать, ее жизненные навыки составляли лишь хозяйственно-бытовые работы, забота о детях, рукоделие и молитвы. Она пробыла рядом со мной почти два года, и за это время мы прошли через многое. Через такие моменты, когда люди волей-неволей все же показывают свое истинное нутро. Вываливают наружу свои нелицеприятные качества. И Раджабой была не исключением. Она показала себя несдержанной, вспыльчивой, мстительной. Иногда превращалась почти в фурию – что неудивительно, ведь Раджабой провела в заключении уже более трех лет. И я представляю, как она измучилась… Но представить ее в составе преступного сообщества, распространяющего наркотики, я не могла.
Поначалу с ней почти никто не общался. Ее спальное место было напротив входной двери, и она жила там себе тихонечко, очень замкнуто, в основном вязала и молилась.
Однажды она подошла ко мне и попросила нарисовать открыточки для детей. Для двоих своих малышей, оставшихся на попечении сестры. Я нарисовала. Потом ей понадобилось изобразить мечеть в тетрадке для молитв. Я снова согласилась. Раджабой, видимо, прониклась моим добрым отношением. И предложила связать что-нибудь для меня. Из мусорных пакетов. Я задумалась…
Надо сказать, что вязание всякой всячины из мусорных пакетов было одним из тех уникальных тюремных явлений, с которым я нигде больше не сталкивалась. Как это делалось? Нужно было закупить несколько упаковок мусорных пакетов – количество зависело от размера желаемого изделия. В тюремном магазине продавались черные пакеты. Из них получались черные вещи. А если кто-то хотел расцветку повеселее, нужно было попросить передать цветные пакеты через передачу. Это не запрещалось. И тогда на выходе получались изделия самых разных расцветок. А связать можно было что угодно! Но в первую очередь – корзинки для душа. Делались самые настоящие маленькие корзинки-лукошки, с ручкой. И туда клали шампуни, мыло, мочалку и другие «мыльно-рыльные» принадлежности. Можно было ходить с такой корзинкой в душ, а потом хранить ее под спальным местом. В душе под струями воды все промокало насквозь, а под кроватью – подсыхало. Просто и удобно!
И Раджабой предложила мне связать такую корзинку «для душа». Но я в ней не нуждалась – меня устраивал обычный пакет. А Раджабой говорит: «Давай тогда свяжу сумку?»
Да, многие женщины вязали себе сумки. Причем я повидала бесчисленное количество их вариантов – от миниатюрных до гигантских. Украшенные узорами, цветами, надписями. Одноцветные, двухцветные, пестрые. С завязками, с замками-молниями, на пуговицах. Люди хранили в них вещи, ездили с ними в суды на выезды. Иногда попадались изделия, так искусно выполненные, так тщательно и аккуратно, что хоть на выставку отправляй! Мы иногда даже шутили, глядя на такое: что, мол, нужно открывать тюремный промысел – и продавать все эти сумки, кошелечки, обложки для книг, шкатулочки на волю. «На этом и озолотиться можно!»
И я решила, что вообще-то мне не помешает сумка. Для бумаг А4, журналов и книг. И главное, чтобы эту сумку я смогла привязать к кровати, чтобы получилась эдакая подвесная полка-кармашек.
Я нарисовала Раджабой картинку, как я представляю эту сумку. Мы определили размеры. В общем, задизайнили. Я заказала в магазине мусорные пакеты – сначала три упаковки, потом еще две, а в итоге их понадобилось штук десять.
И наконец Раджабой вручила мне сумку. Эдакий деловой портфель для бумаг. С длинными ручками, которые можно было привязывать куда угодно. И получилось действительно удобно: в этой подвесной полке, а-ля почтовый ящик, я хранила все, что на данный момент читала или просто просматривала. От пяти до десяти книг, а также карандаши, бумаги и прочие мелочи. И эта сумка благополучно выдерживала немалый груз – за все время даже не подумала как-то треснуть или порваться. Вот такое крепкое изделие получилось из обыкновенных мусорных пакетов!
И самое главное – ни один дежур, ни один фсиновец за все время не придрался к сему сооружению и не потребовал снять. Эта вещь одна из немногих, которую оставили себе мои бывшие сокамерницы после моего освобождения. Уверена, что и сейчас этим подвесным «шкафчиком» кто-то благополучно пользуется!
Раджабой вязала мне сумку больше месяца, и за это время мы с ней как-то втянулись в общение. Я приходила на ее спальное место, она показывала мне, что получилось. Мы обсуждали размеры, примеряли – влезает ли формат А4? Достаточная ли длина ручек? И разговаривали о том о сем – Раджабой довольно-таки неплохо говорила по-русски.
Однажды я увидела, что у нее красные опухшие глаза. Будто бы недавно плакала. Я спросила, в чем дело? И тут Раджабой рассказала, как в предыдущей камере у нее возник конфликт, и ее даже побили в результате – из-за того, что она читала намаз и кому-то этим помешала. И в нашей камере ей вдруг тоже начали выказывать такие же претензии. Ее соседки. Типа она им мешает, когда начинает молиться.
Я не знала, что и сказать. С одной стороны, я прекрасно понимала соседок Раджабой. Чтение намаза происходило пять раз в сутки, и каждый раз она расстилала свой коврик для молений между нарами. На какое-то время проход был закрыт. И всем соседям Раджабой приходилось подстраиваться к этой ситуации. А вокруг и так мало места, и так сплошная теснота и неудобства, поэтому далеко не всякий согласится ужиматься еще больше. Ради чего? Ради кого? Ради довольно-таки неуравновешенной таджички?
Но я постаралась утешить Раджабой. Постаралась объяснить ей, что по большому счету люди вокруг злятся не на нее лично, а они просто-напросто устали, замучились в тюрьме. Тогда Раджабой успокоилась. Ей, видимо, просто нужно было выговориться, и чтобы ее хоть кто-то поддержал добрым словом. С этого момента у нас с Раджабой установились почти дружеские, насколько это возможно, отношения.
Во-первых, я, если можно так сказать, вынесла ее имя в массы. До этого все называли ее только по фамилии – Каракулова. А именем никто не интересовался. Скорее всего, из-за местной тенденции к упрощению сложных азиатских имен. Когда в камеру попадала барышня со сложносочиненным именем – какая-нибудь Гюльминай – да еще и плохо говорящая по-русски, то ей проще было назваться «Гуля». И никто не заморачивался – Гуля так Гуля… Но мне казалось очень интересным узнавать настоящие имена своих восточных соседок, и я старалась их запоминать.
Поэтому еще при первом разговоре с Раджабой я задала вопрос:
– Как произносится твое имя?
– Рад – жа – бой…
– О! Как необычно! «Раджа» и «бой»… Бой – по-английски мальчик… Мальчик-раджа… Я запомню!
И стала ее так называть в глаза и за глаза.
И Маришка, как-то услышав это, даже удивилась: «Ты о ком говоришь? Об этой? Раджабой – это ее имя? Я и не знала…» Так потихоньку все вокруг и приучились называть Раджабой по имени.
Когда на нас надвинулась лавина обысков, во время которых один за другим стали уходить телефоны, все в числе прочего стали строить предположения, что возможно в камере есть стукачка, которая сдает телефоны. И Вячеславна уверенно указывала на Раджабой.
– Но почему? Не может быть, что это делает она! – возражала я.
– Может! Ведь ее неспроста турнули из предыдущей камеры! Она наверняка сдавала там телефоны!
– Там был конфликт из-за ее молитв… Она мне про это рассказала…
– Она могла и наврать! К тому же посмотри, ее постоянно вызывают к оперативнику…
Убежденность Вячеславны меня обескураживала. Неужели Раджабой «стучит»? В голове не укладывается! Но ведь ее и правда частенько вызывают из камеры. Куда она ходит? Неужели к оперативнику?
Я решила не заморачиваться этим вопросом. Правду мы все равно не узнаем… Но общаться с Раджабой не перестала. Она выучила меня нескольким фразочкам на своем языке. И стала называть меня Гюзалем – «дорогая».
И наши встречи начинались так:
– Гюзалем, асалем!
– Асалем, гюзалем…
Это стало нашей фишкой, хоть немного, но поднимающей настроение.
А однажды мы как-то обсуждаем с Вячеславной очередную потерю телефона и ломаем голову, как можно уберечь оставшиеся… Как и где их прятать? Вячеславна вдруг и говорит:
– Я знаю, где нужно прятать!
– Где?
– Нужно отдавать Раджабой!
– Что? Но почему? Вы же говорите, что она стукачка!
– Вот поэтому-то у нее искать и не будут!
Я решила, что Вячеславна просто шутит. Она была очень острой на язык и любила парадоксально так пошутить… Выдать что-нибудь эдакое! Но нет! Вячеславна вовсе не шутила. Она поделилась своей нетривиальной идеей с Маришкой. И с того момента судьба Раджабой круто развернулась.
В это время как раз забрали на этап Хадиджу. И место прачки снова оказалось вакантным. Тогда стирать для нашего угла решили предложить Раджабой.
Это было очень технично придумано. Она теперь имела и право, и повод наведываться на нашу половину, подходить к Маришке, брать грязные вещи, тазы, порошок. Возвращать постиранное, развешивать белье. Со стороны картина выглядела именно так. Отличное прикрытие! И заодно она забирала и приносила телефоны. А по ночам ее вызывали делать звонки на родину. Это был главный бонус, ради которого она трудилась.
Так постепенно к Раджабой привыкли и стали ей доверять. И прачкой она оказалась превосходной! И стирала безупречно, и выжимала белье практически досуха. Вообще, глядя на нее, было очевидно, что эта женщина очень органична в роли хозяйки, матери и хранительницы очага. Ей бы жить в большом сельском доме, ухаживать за членами семьи, за коровами, птицей… Зимними вечерами заниматься рукоделием. И именно из-за этой близости к земле она так страдала в тюрьме! Читать, писать, размышлять – все это были чуждые ей занятия. Ей нужно было жить на природе, работать руками, а не сидеть день за днем в крошечном пространстве…
Когда необходимость прятать телефон именно в ее вещах отпала, так как схроны периодически менялись, Раджабой стала для нашего угла уже окончательно «своей». Так называли тех людей, на кого могли положиться, тех, кто будет «за тебя» при любом раскладе.
Раджабой переселили на нашу половину камеры. Рядом с Маришкиным углом. И то, что она по пять раз на дню читает намаз, перекрывая все движение вокруг себя, тут тоже играло на руку – зато никто лишний раз не сунется!
Раджабой продолжала усердно трудиться, то есть стирать на всю нашу «аристократическую» компанию, и не менее усердно молиться. И молилась, и мечтала она, конечно же, о свободе. К тому моменту как начались ее суды, она находилась в заключении уже более четырех лет. Ее дело рассматривали в Мособлсуде, поэтому в дни заседаний она возвращалась в камеру достаточно рано, иногда даже до ужина. Но это ей было не важно, самое главное – с чем она возвращалась, с какими итогами этих заседаний! И чем меньше времени оставалось до приговора, тем больше Раджабой нервничала. Она и так была очень горячей – могла вспыхнуть от любого неосторожно сказанного слова. А тут стала совсем «не приближайся, убьет»! Но мы все понимали и старались проявлять снисходительность.
Раджабой получила семь лет. Она очень обрадовалась, так как набор ее статей предполагал срок от десяти лет. Иными словами, она получила «ниже низшего». Может, учли ее сотрудничество, или же стало очевидно, что она невиновна, не знаю… Все ее подельники получили гораздо большие сроки!
Раджабой тут же принялась высчитывать, сколько ей остается сидеть до УДО, а сколько, если примут закон «день за полтора». При любом раскладе получалось гораздо меньше, чем она уже отсидела. Раджабой выдохнула, повеселела, написала при помощи умных голов «апелляшку» и стала спокойно дожидаться слушания своей жалобы. Ей пришлось просидеть на «шестерке» почти год до этого момента. И вот за это время как раз-таки и приняли тот самый долгожданный «волшебный» закон «день за полтора».
Надо сказать, что об этом законе я слышала с самого первого дня своего пребывания на «шестерке». Сначала от Тамары, которая периодически приносила самые разнообразные слухи и новости на эту тему. То появилось чье-то интервью в интернете. То написали статью в какой-то газете. То Госдума приняла закон в таком-то чтении. Тамара, как никто другой, уповала на принятие этого закона – ведь он был очень выгоден прежде всего для тех, кто сидел в СИЗО годами. Для таких, как Тамара и ее подельницы. И со слов Тамары этот закон железно должны были вот-вот принять!
Потом, когда в камере появилась Ольга Ивкина, я услышала альтернативное мнение по этому вопросу. Ивкина была настроена более настороженно. Она говорила, что принятие этого закона мусолится уже давным-давно. Что типа бывалые сидельцы рассказывали, что об этом законе рассуждали еще лет десять назад. Ровно так же, как и о «золотой амнистии». Все это – мифы, которыми живут заключенные во все времена. И пусть о «дне за полтора» говорят в прессе, пусть его обсуждают в правительстве – но нет гарантий, что все это не затянется еще на десятилетие…
Доводы Ивкиной были более чем разумными. Думаю, что большинство заключенных относились к этому так же скептически. Типа давайте-давайте, надейтесь. Все это сказки! Поэтому, когда закон «день за полтора» действительно приняли – это стало просто сенсацией! Сначала мы об этом услышали от кого-то, кто приехал с выезда. Потом в камере появились распечатки закона из интернета. Потом номер «Российской газеты», где уже все было опубликовано официально. Наконец-то слухи и разговоры стали реальностью: закон, о котором заключенные так долго говорили и мечтали, был принят!
Раджабой, когда услышала об этом, чуть с ума не сошла от радости. Ведь если пересчитать ее дни в изоляторе, получается, что она отбыла уже почти весь свой срок. Остается совсем чуть-чуть! И скоро она будет дома! Увидит своих детей, родных! В общем, Раджабой летала как на крыльях.
Мне же смотреть было больно, как она радуется. Как строит планы о скорой свободе… Ведь оказалось, что не все осужденные имеют право на пересчет своих дней в СИЗО. Есть исключения. И те, кого обвиняли по наркотическим статьям, как раз попадают под это исключение. В числе террористов, государственных преступников, убийц детей и прочих отщепенцев. В газете, в распечатках, черным по белому были перечислены статьи, к которым не применим закон «день за полтора». Среди них были и статьи Раджабой!
Когда мы с Вячеславной и Ракият почитали эти бумаги, то разом подумали о Раджабой. И договорились ничего той не сообщать. Чтобы не расстраивать. А то мало ли что она может выкинуть сгоряча…
А принятие закона «день за полтора» медленно, но верно стало менять тот судебно-процессуальный расклад, который успел сложиться к середине 2010-х годов.
Как было раньше? Следствие было заточено на то, чтобы как можно дольше заволокитить досудебный этап, чтобы растянуть его на предельно возможные сроки. От момента заведения уголовного дела до момента отправки в суд практически всегда проходил год. Это было словно бы санкционировано нашим УПК, где черным по белому значилось: «Следствие может вестись до 12 месяцев, а если нужно – то 18 месяцев…» А если это была 210-я статья и «очень нужно», то намного дольше!
Дальше начинались суды, которые могли длиться в среднем от полугода до полутора лет. А дальше шел процесс апелляции – тоже год-полтора. Или возврат дела на доследование…
И все это время человек сидел в изоляторе. И всем следственно-судебным винтикам было только на руку иметь у себя в «рабочих списках» такое-то количество рабочих единиц. То есть уголовных дел, находящихся в работе.
Ну и всю пенитенциарную систему такое положение дел тоже удовлетворяло. От каждого заключенного успевали покормиться все стервятники: и следаки, и судьи, и владельцы колоний… Всем доставались почти равные куски пирога.
И вот принимается закон «день за полтора». И что же происходит? А то, что колонии начинают проигрывать. У очень многих заключенных сроки пребывания на зонах – после пересчета – уменьшаются. Или же люди вообще туда не доезжают. Если человек просидел два года в СИЗО, а ему дают три, то он уходит домой. А раньше год пахал бы на галерах!..
А если человек сидит в СИЗО четыре года? Или пять? Или шесть? А бывали и такие! И у них с пересчетом получается: шесть – девять лет соответственно! Они с еще большей вероятностью не поедут в колонию!
А если человек по пересчету вообще пересиживает свой срок? Или какая-то статья на апелляции вдруг «отваливается», и он опять-таки пересидел, то что же? Выплачивать компенсацию? Нет, ни за что!
В общем, «день за полтора» превратился для сидельцев в акт неслыханного гуманизма, а остальным участникам системы принес сплошную головную боль.
Мы, естественно, стали активно обсуждать, что и как теперь в жизни заключенных изменится? И пришли к циничному выводу, что самое вероятное просто-напросто будут увеличиваться сроки, присуждаемые на приговорах – чтобы компенсировать все эти пересчеты «день за полтора». «Значит, будут больше давать… Ведь колониям по-прежнему нужны рабы…»
Увеличились ли даваемые сроки я так и не узнала. Но вот какие изменения произошли при мне. После приговора и до слушания апелляции людей перестали оставлять в СИЗО. По крайней мере в «Печатниках». Мы вдруг обнаружили, что приговоренных стали сразу же отправлять на этапы. Это неслыханно! Среди сидельцев началась паника. Ведь очень многие строили свои жизненные планы с учетом своего пребывания в изоляторе до слушания апелляции. А тут, получил приговор – и давай, до свидания! И никаких тебе нескольких месяцев спокойной сизошной жизни! Люди стали возмущаться: «Как же так? Ведь до слушания апелляции приговор еще не вступает в законную силу! Человек еще не считается осужденным! Как же его могут гнать на этап? Ведь его теоретически могут еще и оправдать!..»
Во время очередного визита ОНК мы спросили об этом правозащитников. Оказалось, что теперь по какому-то нововведению, людей, получивших приговор, станут пересылать в региональные СИЗО, расположенные на полпути в колонии. И там они должны будут дожидаться слушания апелляций. И что это делается вроде бы для того, чтобы в московских СИЗО не было бы перенаселения. Вранье это или нет, но сигнал был нехороший. Беспокойный…
Следующим по логике шагом был бы приказ следствию – по возможности ускориться в своих действиях. Чтобы человек до суда не сидел в изоляторе по году или два. А получал бы свой приговор как можно скорее. И ехал себе в колонию на максимально возможный срок! Произошло это или нет, я также не знаю…
Но думаю, что содержание людей в СИЗО по лет пять-шесть точно осталось в прошлом. И уж точно рекордные под восемь лет к 2018 году. Была тут одна легендарная барышня с таким невероятным сроком. Кореянка по имени Сун… как-то там. Со статьями 228 и 210, с кучей подельников и сотнями томов дела. Так вот – она просидела в СИЗО именно восемь лет! У нее прошло несколько судов, в том числе и суды присяжных. Были возвраты дела на дослед. Все это неимоверно растянуло ее пребывание на «шестерке». А дали ей лет пятнадцать или около того.
Я видела эту Сун пару раз во время выездов. На «сборке». Она, как только заходила в сборочную камеру, укладывалась на лавку, если были свободные места, и тут же засыпала. Хоть утром, хоть вечером. Ну конечно! Сколько раз ее вывозили в суды за все эти годы? Считаем: в неделю по три раза, а в году сколько недель? А сколько лет подряд? Выходит, тысячу раз? А может, две тысячи?.. И она, видимо, совершенно привыкла к этому образу жизни. Чувствовала себя на «сборке» почти как дома. Так что засыпала тут без проблем… За эти восемь лет Сун выучила русский язык, и сама писала свои апелляции, жалобы и ходатайства. Упрямо боролась за свою свободу. Ведь спасти ее могли только эта упертость и стремление идти до конца. Поскольку статья ее была наркотическая, и закон «день за полтора» для Сун не действовал. Как и для Раджабой…
Цыгане были второй ярко выделяющейся национальной диаспорой в камере, да и вообще в СИЗО. И поначалу у нас жили лишь две цыганки.
Одна из них – наша признанная певунья – Ленка Немцурова. Или «Немец», как ее иногда называли. Молоденькая девчонка лет двадцати пяти. Невысокая, с европейским лицом, с длинными неестественно густыми пшеничными волосами. Густота волос особенно бросалась в глаза, когда Ленка заплетала косу. И коса ее получалась толщиной почти с шею. Все вокруг только ахали: «Ах, какие чудесные волосы!» На что Ленка очень злилась: «Отстаньте! Обыкновенные волосы!» Она очень боялась, что такие комплименты могут вызвать «сглаз». И частенько засовывала свой длинный хвост под кофту. Прятала.
Когда Немцурова молчала, когда не было видно ее сильно подпорченных зубов и она спокойно и надменно смотрела на тебя своими светло-бирюзовыми глазами, ее лицо выглядело удивительно прекрасным. Лицо того же средневекового типа что и у «Девушки с жемчужной сережкой». И я это постаралась подчеркнуть, когда рисовала ее портрет.
Она попросила нарисовать портрет в первые же дни моего пребывания в 107-й. Но дальше мы с ней почти не общались. Ленка жила в противоположном углу камеры, она была «крышей» у второй нашей цыганки. По имени Мамика. Они «семейничали». И проводили вместе все свое время. Ленка говорила, что Мамика – ее какая-то дальняя родственница. Вполне возможно, ведь наверное все цыгане друг другу какие-то родственники…
Мамике было лет сорок пять, но выглядела она лет на пятнадцать-двадцать старше. Грузная, с обвисшим лицом, с неряшливым узлом редких полуседых волос. Однако считывалась былая красота – результат причудливых генетических скрещиваний. Изумрудные глаза, особенно яркие на фоне нездоровой смуглой кожи. Ямочки на щеках, появляющиеся при улыбке. Улыбалась Мамика с удовольствием – к месту и не к месту. Она вставила себе по цыганскому обычаю коронки на все 32 зуба. Но коронки последнего поколения, белоснежно-фарфоровые. Поэтому, улыбаясь, Мамика старалась показать зрителю весь свой зубной арсенал.
«Наверное, это помогало ей мошенничать…» – думала я. Да, Мамика сидела за какое-то очень крупное мошенничество, связанное с «черным риелторством». К тому же их группе вменяли и 210-ю статью – организованное преступное сообщество. То есть это были очень мощные преступления, за которые грозили двузначные сроки. Мамике же дали «меньше меньшего» – шесть лет. Потому что она заключила сделку со следствием: попросту сдала всех своих подельников, дав на них показания. Поэтому судили Мамику отдельно. Она отсудилась и получила свой приговор гораздо раньше, чем вся остальная ее банда.
Немцурова же была начинающей преступницей. И сидела за очень смешное и жалкое преступление. Они с подружкой попытались украсть сторублевую футболку из магазина «Твое», но поцапались с охранниками на выходе из магазина. Ее даже избили при аресте, и на «шестерку» она заехала со следами побоев. О чем ей, как ни странно, наша медсанчасть выдала справку. Таким образом, Ленке с подельницей вменяли не обыкновенную кражу, как должны были, а по давней следаковской традиции – «разбой», вполне себе серьезную статью.
Я долгое время практически не замечала ни Ленку, ни Мамику. Они тусовались в своем углу. Не гуляли. Днем не появлялись ни в туалетной, ни на кухне. Мамика имела свой телефон, поэтому они бодрствовали по ночам, а днем отсыпались.
Так и жили наши цыганки, несмотря на разницу в возрасте, душа в душу, пока к нам не завели девчонок из 106-й камеры, среди которых тоже была цыганка. Роза Алексеева. И со знакомства с этой неоднозначной девушкой началась моя «цыганская» эпопея в СИЗО.
В первый раз я заметила Розу, когда спускалась со своей «пальмы». И вдруг смотрю: вместо моей нижней соседки пенсионерки Луизы, которая уехала в тот день на суд, лежит девушка непонятного возраста в бледно-фиолетовой махровой пижаме. Лежит и охает.
– Что случилось? – спрашиваю.
– Ох, мне очень плохо… Очень болит голова. Я страдаю от мигреней. Ох… Ах…
– Но что ты делаешь тут?
– Мне Луиза разрешила. Мне дали вот то место – наверху. Но там слишком ярко от лампы. Мне больно там лежать. Мне нужен полумрак!
Так и внедрилась эта цыганка в мой ареал обитания. Поначалу Роза жила подо мной только в дни Луизиных судов. А после скорого Луизиного освобождения водворилась уже окончательно. Это было довольно-таки престижное место, но Роза так громко и навязчиво разыгрывала больную в первые дни своего появления в камере, что ее поселили там без лишних проволочек. По здоровью.
То, что она симулирует, я поняла почти сразу же. По совокупности косвенных признаков. Да, Роза очень громко стонала. И ей даже вызывали «врача». Фельдшерица Верочка сочувственно охала, давала ей анальгин и рекомендовала не вставать. Розу даже несколько раз рвало – после чего она лежала и вовсе полумертвая. Но ее крайне анорексичная фигура – думаю весила она не более сорока пяти килограммов – говорила о том, что возможно, она была давней булимичкой. И вообще складывалось впечатление, что такие игрища на ниве своего здоровья и внешнего вида весьма привычный для Розы способ манипулирования. Своим стонущим обглоданным видом она пыталась вызывать к себе жалость. И это у нее получалось.
Однако едва Роза переехала ко мне, все ее приступы мигрени моментально прошли. И более чем за полгода ее пребывания в нашей камере так и не возвращались. Но ни я, ни кто-то другой о ее недугах и том «балагане», что она устраивала, не вспоминали. Думаю, все вокруг с самого начала прекрасно понимали, что Роза «представляет». Она делала это весьма театрально и неестественно. Как-то уж очень очевидно для всех, а тюремные люди очень чувствительны к фальши.
При этом здесь все понимали еще и другое. Если человек идет на такой шаг, начинает «разыгрывать» и «представляться» – значит, что-то его на это толкает. Ведь устраивать спектакли – это не такое уж и приятное дело. Значит, нужно подыграть и посочувствовать…
Официально Розе было 38 лет. Но из-за ее дикой худобы, казалось, что намного меньше. Особенно если не приглядываться к морщинкам на лице и руках и к гармошечным коленкам и локтям. Лицо некрасивое, глаза небольшие, непонятного грязного цвета, а вот нос – большой и выразительный. Ей бы родиться мальчиком… Но все искупала безграничная уверенность в своей привлекательности. В своем праве просить и требовать все, что пожелается. И эта невероятная уверенность Розы стала для меня одним из главных доказательств того, что она не врет о своем статусе. О своей семье.
А оказалось, что Роза была самой настоящей «цыганской принцессой», дочерью цыганского барона. Из тех самых жутко богатых цыганских семей, чьи дома, набитые золотыми унитазами и коврами, можно встретить на фотках, гуляющих в интернете. Как образцы трешово-китчевых интерьеров. Конечно же, о своем статусе Роза поведала не сразу – это выяснилось постепенно. Просто за месяцы тесного общения волей-неволей то одно обронится, то другое, таким образом пазл и сложился.
Жила Роза где-то в Подмосковье. Официально ее семья владела местной сетью «Пятерочек». Но основой капитала, скорее всего, были все-таки типичные для цыган наркотики. В любом случае Роза являлась очень обеспеченной мадам. Об этом ей не надо было даже рассказывать. Достаточно было наблюдать, как она, вернее ее родственники напропалую сорят деньгами на ее содержание в СИЗО. Ей еженедельно приносили обильные передачи, с кучей различных деликатесов: от всевозможных колбас до экзотических сладостей. Что было странновато, ведь Роза практически ничего не ела! При этом, обсуждение списков продуктов и вещей, которые нужно заказать на следующий раз, было одним из ее любимейших занятий. Возможно, это стало для нее суррогатом «шопинга».
Ее лимит на вещевую передачу, которую можно передавать заключенному только раз в полгода, был уже исчерпан. Но она договорилась с девчонками, которые вообще не «грелись», и ее передачи со шмотками приносили на их имена.
Также ей присылали кучи посылок, набитых одеждой, и тут для Розы было полное раздолье, ведь на вещи в посылках не было никакого лимита. И она отрывалась по полной – гора ее барахла стремительно росла! Множество летних сарафанов и платьев в пол, длинные юбки, кофты, рубашки, ветровки, сапоги, пуховики, спортивные костюмы… При этом все присланные вещи были сплошь дорогих брендов, причем совершенно новыми, с этикетками – и это в тюрьму-то! И ведь львиную долю вещей Роза вообще даже не носила! Многое отдавала Ленке, Маришке, Ракият – сразу же при получении. Что-то успевала лишь примерить. Остальное просто скапливалось в ее сумках. В итоге, когда Роза уехала, все это неношеное барахло осталось в камере на общак.
С таким же шопоголическим подходом Роза организовала себе доставку медицинских передач. Ей нужна была лавина медикаментов: ферменты для пищеварения, витамины, мази, жаропонижающие. Со своими цыганскими чарами она умудрялась получать в медсанчасти кучу рецептов на такие «спорные» препараты как успокоительные, обезболивающие и снотворные, причем не только на свое имя, но и на имена сокамерниц. И в камеру начался приток самых разных медикаментов. Еженедельно приносили медицинскую передачу то на имя одной девчонки, то другой – и все от Розиных родных. Я даже не представляю, во сколько все это в итоге обошлось! Роза пила все эти препараты горстями, но также охотно делилась таблеточками со всеми, кто просил.
Непрекращающиеся передачи, огромные заказы из интернет-магазина, да и всякие мелочи в виде брендовых сумок и косметичек, люксовой косметики, предметов гигиены, которые Розе присылали, все это буквально вопило о ее благосостоянии.
Особенно на фоне Ленки Немцуровой, у которой не было вообще ничего и никого – ни малейшей поддержки с воли! До прихода 106-й Ленка жила на полном содержании Мамики. Но вот появилась Роза, и тогда все изменилось. Они сошлись просто мгновенно. Видимо, тут сказались и близость по возрасту, а главное – по состоянию духа. Ведь Мамика держалась солидной, пожилой женщиной. А Роза была все-таки молодой. Вела же себя и вовсе как девчонка. Что Ленке было гораздо интереснее.
Практически с первых дней эти две цыганочки стали не разлей вода. Поскольку Роза поселилась у меня, то и Ленка стала проводить целые дни на наших нарах. Они полулежали и часами болтали по-цыгански. Мне это не мешало, и я поначалу вообще не обращала на них внимания. Подумаешь, раньше кто-то сидел и болтал под боком по-киргизски, теперь – по-цыгански. Завтра появится кто-то еще.
Но вышло иначе.
Роза почему-то очень мною заинтересовалась. Она стала со мной частенько заговаривать. Расспрашивать. О моем деле, о моих занятиях, о книгах… О каких-то посторонних предметах. Всякий раз цеплялась ко мне словно репей. Я же, по заведенной традиции, вежливо на все расспросы отвечала. Рассказывала. Объясняла… В итоге оказалась втянутой в это общение. При этом у Розы был такой доброжелательный вид, что казалось, будто она очень искренна в своем внимании, будто действительно ищет со мной дружбы.
Но никакой дружбы она, разумеется, не искала. Ей просто было скучно, а я показалась ей чем-то интересной. Вот она и липла ко мне, желая получить немного развлечения.
Я не отказывалась и не отталкивала. И когда уставала от своих занятий и хотела сделать перерыв, то присаживалась к цыганкам, и мы болтали о том, о сем.
Вот Роза к примеру, сетует, что как раз перед арестом на нее должны были оформить очередную «Пятерочку». Но не успели. Арестовали ее за какой-то пустяк. «Сидела в машине», пока ее подельница где-то то ли крала, то ли мошенничала… Но деталей преступления Роза так и не рассказала. Здесь она держалась молотком!
Не раз Роза с наслаждением вспоминала, как она… воровала люксовую косметику в крупных сетевых магазинах типа «Рив Гош», «Л’Этуаль» и прочих. Она прямо смаковала эти моменты, описывая как незаметно берет с полок коробочки с духами, помадами, тенями, как избавляется от этикеток, как ловко прячет все это в сумке и в карманах, а затем платит за какую-то одну упаковку и спокойно проносит остальное мимо охранника и детекторов.
– Особенно любила выносить «Праду» и «Гермес». Это такие запахи!.. – Роза ностальгически зажмуривается.
– Роза, да ты чокнутая! – говорю. – Ты что, не могла все это просто купить?
– Конечно, могла, – Роза довольно улыбается, – и я даже почти ничем не пользовалась, все раздавала подружкам. Но понимаешь, мне просто очень нравится воровать. Я делаю это ради удовольствия!
И тогда я подумала, что возможно, Розу сцапали на такой вот краже. Стащила «Праду», и привет…
О том, что ее преступление было пустяковым – свидетельствовало то, что ей дали на приговоре лишь год. Но, о ужас, оказалось, что у Розы на тот момент уже был условный срок – три года. И вот теперь этот условный срок приплюсовали к ее году в качестве реального. И теперь ей предстояло отсидеть целых четыре года! Ей, дочке цыганского барона!
Именно от Розы я напрямую услышала, что длина срока в нашем суде вполне решаема деньгами. Она вела часовые телефонные переговоры со своими родными и адвокатом, и все мы узнавали много чего интересного… Так что в ее случае – торги по энной сумме за такой-то срок – были реальными. В общем, ее семье предложили схлопнуть срок до условного – за пять миллионов рублей. Примерно по миллиону с лишним за год. Такая вот в Москве существовала расценка. Потом я еще несколько раз слышала похожую информацию уже от других людей. Мол, год свободы стоит от миллиона…
Но трагедия Розы оказалась в том, что ее семья подумала-подумала – и… отказалась платить такие бабки. Они решили, что пусть Роза доедет до колонии, и там, на месте, в каком-нибудь дальнем регионе, ее освобождение обойдется подешевле. Цыгане такими цыганами оказались…
Роза страшно расстроилась. И плакала, и часами лежала пластом. Снова перестала есть, а едва поев, бежала к унитазу – вырывать. Опять стала ссыхаться, хотя до этого она вроде бы немного поправилась. Роза не хотела ехать ни в какую колонию! Она хотела домой. И немедленно!
День и ночь она бредила своим домом, своими детьми. У нее был родной маленький сын, которого она обожала. Видимо, поздний, выстраданный ребенок. И приемная маленькая дочка. Вернее, дочь ее родной сестры, которая тоже давно уже где-то сидела. Но от этого не менее любимая. И разговорами с этими детьми Роза утешалась долгими тюремными ночами. Очень скоро после прихода в нашу камеру Роза обзавелась своим личным телефоном. «Мири принцессочка, мири чиренгори[18]», – только и слышалось с ее спального места по ночам. Так она называла свою «дочку». Частенько слышались всхлипывания. В такие минуты мы действительно сопереживали Розе…
Но Роза не была бы Розой, если бы и на этой ниве с ней не случилось бы принцессового казуса. Она, видимо, настолько расслабилась по поводу своего телефона, настолько забылась, что стала держать его у себя в кармане практически целыми днями. А во время проверок, где нас досматривали, просто оставляла его под подушкой.
И в один прекрасный день дежур на утренней проверке просто так, случайно, поднимает Розину подушку, и буквально столбенеет. На одеяле лежит телефон! Ничем не укрытый, не замаскированный. «Ну как будто не в тюрьме, честное слово!»
Тут же вызвали Ракият с «продола» – она-то потом и рассказала об увиденном. Дежура, посмеиваясь, зафиксировали изъятие: «Ну вы совсем, девчонки, берега потеряли!..» Более нелепой потери телефона трудно было представить! Роза расстроилась, но несильно. Очень скоро она завела себе новую трубку и еще какое-то время наслаждалась общением с внешним миром.
Вообще Роза не слишком любила о чем-то задумываться и грузиться. Она жадно цеплялась за развлечения и новые впечатления. К примеру, часто просила меня пересказать какую-нибудь книгу или фильм. И я пересказывала любимые вещи – «Комнату», «Жизнь Дэвида Гейла»… Иногда к нам подсаживались еще девчонки и с увлечением слушали. Ого, сколько внимания! Как-то специально для этой расширенной аудитории я пересказала старый отечественный фильм «Криминальный талант» 1988 года. Как же девчонки были довольны! Как же хохотали в финале! Еще бы, история очень близкая для всех, но героиня сумела объегорить следака. Одна даже записала название фильма: «Выйду – обязательно посмотрю!» Я же в те моменты вспоминала рассказы Довлатова о тюремных «чтецах», которые развлекали «блатных» пересказами романчиков. Мда, в какой же еще классической сцене окажется мой персонаж?..
Дальше Роза, увидев, что я занимаюсь английским, вдруг решила, что ей тоже нужно проводить время с пользой, то есть учить английский. Она стала просить меня заниматься с ней. Сидеть и обучать. Но тут я сказала «нет». У меня и так ни на что не хватало времени! Я вручила Розе простейший разговорник: «Вот, учи сама! Ты же читаешь по-русски? А тут все просто…» Но Роза категорически не хотела быть самостоятельной. «Нет, я не смогу, мне нужно вслух все объяснять и произносить. А я буду повторять…» «Понятно, – думаю, – какая избалованная цаца! Тебе хочется, чтобы с тобой возились, нянчились…»
– Хорошо, – говорю. – Вот тебе алфавит. Как только выучишь все буквы, а их немного, я начну с тобой заниматься…
– Супер, – обрадовалась Роза.
Но она, как я и ожидала, не выучила ни одной буквы. Минуты три повтыкала в учебник и сдалась. Тема с английским была забыта.
Также мгновенно, едва начав, Роза бросила гимнастику. Посмотрев на мои занятия, захотела так же: «научи да покажи» упражнения для пресса, попы, бицепсов. Я посоветовала ей начать хотя бы с приседаний. Она поприседала минуту, а потом рухнула на постель: «Нет, больше не могу!» А на следующий день едва ходила, так у нее ломило мышцы. Глядя на ее роботско-старушечью походку мы беззлобно подтрунивали: «Может, попросить для тебя кресло-коляску?..»
Роза действительно была слишком изнежена и избалована. И больше всего она любила валяться на постели и сплетничать с Немцуровой. Они говорили на так называемом «русском цыганском». Оказалось, что на свете есть много разновидностей цыганского языка. Ленка с Розой, а также Мамика относились к «русским цыганам». И я как-то случайно-стихийно стала вдруг открывать для себя этот новый язык.
А произошло это так. Вот они болтают и болтают на своем языке прямо у меня под ухом. И я волей-неволей начинаю выделять отдельные слова, которые очень много раз повторяются. Они буквально въедаются в мозг! И мозг начинает биться над тем, что же они означают?
Первое запомнившееся слово: «Ракирес». Его эти болтушки произносили очень часто. Я не выдержала и спросила – что это означает? Ленка смущенно заулыбалась и сказала, что она не может мне этого сказать. Что им, цыганам, запрещено учить «чужих» своему языку. Ну ладно, думаю. Нет, так нет…
Но мыслительный процесс было уже не остановить. Как-то Ленка общалась через форточку со своей подельницей Биланой, сидящей в 106-й. И все кричала: «Шунес мэ?.. Шунес?» И тут меня осенило! Да она же говорит: «Слышишь меня?.. Слышишь?» И тогда я спрашиваю Ленку: «Шунес – это слышишь?» Ленка вытаращила глаза: «Да… Правильно… Как ты узнала?»
С этого момента так и пошло. Я прислушивалась к тому, что говорит Ленка – а голос ее был очень сильный и выразительный, и она всегда говорила громко и очень разборчиво. И чем больше цыганских слов я начинала понимать, тем легче становилось догадываться об остальных словах. Вскоре я поняла, что «ракирес» означает «говорила». Ведь Ленка с Розой пересказывали друг другу всякие сплетни и чужие разговоры, вот и получается: «Она сказала, я сказала».
Я не сдавалась и уточняла уже у Розы, правильно ли я понимаю такое-то слово? Роза была более открыта в этом смысле и, смеясь, поправляла меня, когда я ошибалась, и подсказывала новые слова. Так постепенно я научилась понимать этот русско-цыганский язык. Не такой уж и сложный, в принципе. И иногда даже сыпала различными словечками и целыми фразами. Ленка смотрела на меня с мистическим ужасом, а Роза… Роза хихикала – для нее это было очередным развлечением.
Для меня уже не было секретом, что Ленка и Роза очень любили перемывать косточки всем, кто попадался на глаза. Обсуждать внешность, одежду – и все это о человеке, который сидит в полуметре от них. Но ничего при этом не понимает. И вот это веселило цыганок больше всего.
А еще оказалось, что они не только обсуждали всех вокруг, но и давали им клички! Вернее, Роза давала. И некоторые из них приживались. К примеру, именно с ее легкой руки Ольгу Ивкину все стали называть «Гугл». За эрудицию. Так как о чем бы ни спрашивалось – Ивкина всегда знала ответ. Память у нее была будь здоров! Поэтому так и повелось: «Так, следующая пусть идет Гугл…», «Позови мне Гугл…», «Эй, Гугл…», «Окей, Гугл!» А Ивкина и не обижалась ничуть…
И каково же было мое удивление, когда я вдруг узнала, что Роза дала прозвище и мне! Или как она говорила: «Тюрьма дала…» Как-то я услышала, что Роза, говоря с Маришкой, произносит словосочетание «Людка Космос». А на тот момент в камере никаких Люд, кроме меня, не было. Я сложила «два плюс два» и спрашиваю Розу:
– Это ты меня что ли называешь «Космос»?
– Ну да… – немного помявшись, отвечает Роза. И лукаво улыбается.
– В смысле?
– Ну вот так… «Тюрьма дала тебе имя».
– Хм… Но почему «Космос»? Надеюсь, не в честь сериала «Бригада»?
– Что? Нет! Какого еще сериала?! Просто ты, Людка, странная. Словно не от мира сего… Как из космоса… Полуян?[19]
– Полуян…
А Маришке очень понравилось называть меня «Космос». Ну нравится, так нравится. Мне было совершенно все равно. Не обидно, а даже забавно. И поэтому, когда я слышала, что Маришка кричит: «Космос!» – я откликалась. Так это и длилось какое-то время. Но остальные люди не стали заморачиваться и по-прежнему называли меня лишь по имени или фамилии, а затем и Маришка переключилась на другие раздражители, так что моя «тюремная кличка» вскорости вообще канула в Лету. Иными словами, тюрьма как «дала», так и «забрала» у меня имя…
Когда из камеры ушла Лемехова и старшей стала Ракият, цыганку Мамику выдворили из ее шикарного углового места у окна. Шикарного, потому что в том конце камеры по каким-то причинам между нарами были сделаны очень широкие проходы – каждый более метра. В отличие от угла, где обитала я. У нас между нарами было расстояние менее полуметра. Ракият забрала себе место Мамики. А сама Мамика переселилась в наш угол. То есть оказалась в двух шагах от меня.
И теперь, уже зная цыганский, я поневоле понимала многое из того, что она говорила по телефону во время долгих ночных бдений. Говорила она, в основном, со своим великовозрастным сыном. Сетовала и ругалась. Он не посылал ей передачи, не пополнял ее счет. Он неправильно тратил ее деньги, был игроманом… И Мамика частенько даже плакала в разговорах с ним.
Вообще складывалось впечатление, что по всем фронтам у Мамики наступает полный швах… А один из «ударов» нанесла ей Ленка, почти прекратив с ней общаться. И как иначе? Ведь капризная Роза забирала все ее внимание. И однажды Мамика не выдержала, устроила разборки: «Ты меня бросила! А я о тебе как о дочери заботилась!» На что Ленка оправдывалась: «Ну Роза же новенькая, ей нужно помочь, ее нужно поддержать! Она же сестра!..» Покричали немного и вроде остыли. Однако ситуация не менялась. Ленка продолжала все свое время проводить с Розой. И Мамика устроила второй скандал. Причем эти разборки уже слышала вся камера. Наши цыганки орали и ругались во весь голос. И рассорились уже окончательно… В ситуацию пришлось вмешаться Маришке, ведь она была одинаково близка с обеими цыганками. Маришка стала их уговаривать как-то помириться. Не усугублять ситуацию! Но точка невозврата была уже пройдена. Ленка окончательно «ушла» к Розе. В том числе на ее полное обеспечение.
А Мамика осталась на какое-то время в совершенном одиночестве. Она лежала у себя в углу целыми днями, закрывшись шторкой. И лишь под вечер где-нибудь в туалете или на кухне я натыкалась на ее угрюмое осунувшееся лицо… Она казалась просто олицетворением настоящей цыганской трагедии.
Но главные трагические события были еще впереди.
И все началось с появлением Кармы…
Однажды дверь камеры открывается, и к нам, с парой дорожных сумок, заходит… цыганка. Лет за сорок на вид, жилистая, смуглая, с выразительным улыбающимся лицом. Маришка кидается с ней обниматься: «Карма! Какими судьбами?» Та в ответ: «Маришка, солнце мое! Как я тебе рада!..»
Оказалась, что эта цыганка уже сидела пару лет назад тут на «шестерке», в одной камере с Маришкой. Получила свой немалый приговор, уехала в колонию. А сейчас она вернулась в качестве свидетеля по другому делу. Давать показания. Дело было большим и сложным – типично цыганским. И поэтому Карма вполне могла провести в СИЗО и полгода, и больше. Так и вышло, в итоге она пробыла у нас месяцев девять-десять.
Кармина фамилия была Чеботарь. Но это по паспорту. Как на самом деле – неизвестно. И вроде бы была она с первой судимостью. Но в реальности, я подозреваю, судимостей, как и паспортов, имелось гораздо больше. Очень уж бывалой и прожженной оказалась эта женщина!
Красотой Карма не блистала, выглядела уже достаточно потасканной, с парой золотых передних зубов, сверкающих при ее вечной змеиной улыбке. Да и все ее манеры и повадки были змеиными, вкрадчивыми.
Она вела себя настолько дружелюбно и мило со всеми, начиная от Маришки, заканчивая какой-нибудь безымянной транзитницей, что никто не смог бы усмотреть в ней хоть какие-то вражеские намерения. А их оказался целый вагон. Карма вынашивала поистине дьявольский замысел, который отрикошетил в итоге по всем. А мы – простые обыватели, не преступники по сути, неопытные первоходы, ничего и не подозревали поначалу! Принимали все за чистую монету, думая, что если человек на людях ведет себя правильно и доброжелательно, никому не мешает, то это неплохой человек.
И только, когда произошло сначала одно ужасное происшествие, потом другое, постфактум все встало на свои места. Стало понятно – кто же на самом деле был «режиссером» этого кошмара и ужаса. Ужаса и кошмара…
В первые несколько дней все было тихо. Карму положили на неплохое место – нижнее, у окна, близко к углу, хоть и не в самом углу. Мы ее не видели и не слышали. Она осматривалась, отсыпалась, в общем, приходила в себя после этапного пути…
Больше всех ее появлению обрадовалась Мамика. Еще бы! Цыганка! Да еще и близкая ей по возрасту! Конец ее одиночеству! Мамика сразу же прильнула к Карме как к родной. Они стали проводить все время вместе, «семейничать» и так далее…
И вдруг я вижу, что в нашем углу появляется Ракият. Здоровается с нами, как-то внимательно присматривается. Мы с Вячеславной переглядываемся. Что-то тут не так! Ракият крайне редко заходила на эту половину камеру. Да и то подходила только к Маришке. А тут – сразу к нам… Что-то назревает!
И действительно. Ракият пришлось пойти на крайне неприятный для нее шаг. Она уступила свое удобнейшее место Карме и переехала в наш тесный угол. К Карме быстренько присоединилась Мамика, и тот угол снова стал полностью цыганским.
Вот так вот просто сдать свои позиции перед только что заехавшей цыганкой – Ракият попросила Маришка. А Маришке, видимо, дала понять об этом сама Карма. Что вот то шикарное место в углу – нужно отдать ей! Это, в принципе, соответствовало негласному тюремному правилу: побывавший в колонии человек был по «рангу» круче любого «старосида». И имел больше привилегий. Маришка же, видимо, думала, что, если она отдаст Карме теплое местечко – та этим удовлетворится. И жизнь в нашей камере пойдет своим обычным чередом…
Но не тут-то было! Не прошло и недели, как во время очередного «планового» обыска у Маришки вдруг изымают один из ее телефонов. Причем спрятанный настолько хитро, настолько креативно, что неосведомленный человек ни за что бы его не нашел!
Маришка какое-то время назад придумала сделать косметичку с двойным дном. Она попросила одну девочку, которая очень круто вязала из мусорных пакетов, связать плотной вязкой эдакую маленькую квадратную сумочку. Два дна которой так плотно прилегали друг к другу, что непосвященный нипочем бы об этом не догадался! Причем благодаря плотной вязке полотно сумки получилось твердым и негнущимся, словно пластик.
Маришка засовывала свой плоский смартфон в конверт «Почты России», и затем все помещалось вовнутрь двойного дна. И самое главное: Маришка каждый раз наглухо обвязывала это отверстие ниткой и крючком. Так что в итоге к тайнику и не подобраться! Чтобы достать телефон, нужно было снова распустить обвязку.
Сама косметичка набивалась всякими тюбиками, баночками, щеточками и лежала себе благополучно где-то в глубине тумбочки. Никто из людей в форме не утруждался подробным рассматриванием этой вещицы. Тайник благополучно работал долгие месяцы. И даже фсиновцы пропускали его мимо своих загребущих лап. И вдруг внезапно этот тайник находят наши дежура-дуболомы!
Маришка с искаженным от горя лицом держит в руках опустошенную косметичку, нить распущенной обвязки болтается сиротливым хвостиком. Маришка начинает крушить все вокруг. Из ее угла во все стороны летят посуда и книги, лежавшие на тумбочке. Она яростно ругается. «Гады! Гады!.. Совершенно новый! Ни разу еще не пользовалась!»
Так мы понимаем, что у Маришки забрали только что полученную трубку. Она пришла накануне ночью, по «дороге» – из пацанских камер. Причем трубка была абсолютно новая – прям из магазина – что в тюрьме большая редкость. Какой-то только что выпущенный «самсунговский» суперплоский смартфон. «Как они узнали?!» – рвет на себе волосы Маришка. Она реально в тот момент вышла из себя! «Кто меня сдал? Радуетесь, да? – кричит она на всю камеру, а мы все притихшие – испуганно наблюдаем за этой бурей. – Вас «пропускают», вы говорите с родными! Не платите ни копейки! И после этого сдаете!»
Да, нас «пропускают»… Дают «звонить». Все правильно. И, если бы тайник действительно сдала бы одна из нас – это обвинение оказалось бы справедливым. Ведь именно благодаря Маришке у людей есть возможность поддерживать связь с домом! Но мы ничего не сдавали! Мы же не сумасшедшие. Зачем нам пилить сук, на котором сидим?..
Мы с Вячеславной сидим и тихонечко обсуждаем произошедшее.
– Маришка думает, что это Сальцевич ее сдала, – шепчет Вячеславна.
– Сальцевич? Не может быть! Зачем? Она же не идиотка…
– Маришка ищет крайнего… А у Сальцевич ни разу за эти годы не забирали телефон. Маришка считает, что неспроста. Что типа Сальцевич «стучит» и сдает.
– А вы что думаете?
– Я думаю, что Сальцевич не виновата. К тому же я когда-то была ее «крышей», и она всегда давала мне звонить. Никого Сальцевич не сдает! Просто она очень хорошо умеет прятать. Я-то уж видела!..
– Ну так скажите Маришке об этом!
– Да она в таком состоянии разве послушает? Ей нужен козел отпущения… А правду она знать не хочет.
– Какую правду?
– Такую. Что это Карма сдала телефон!..
Да. Вячеславна произнесла вслух то, что крутилось и в моей голове. Если брать во внимание факты, то вывод напрашивался именно такой. У нас уже был «плановый» обыск – на второй день после появления Кармы. И на нем уже изъяли один из телефонов. А спустя пару дней еще один и снова потеря… И вот – третий обыск. И снова потеря, да еще какая!
– Ты посмотри, Людочка! Вокруг почти ничего не перевернуто! Никакого бардака! Углы вообще не тронуты! Они точно знали, куда идти и где искать!.. А сколько раз в эти дни Карму вызывали из камеры? Да ведь точно к оперативнику!
С доводами Вячеславны трудно было не согласиться. Действительно, как только Карма заехала в нашу камеру, в корму ежедневно кричали: «Чеботарь!» И после этого она уходила на полчаса, на час, в полном одиночестве. Мест в изоляторе, куда можно выйти из камеры, не так уж и много. Прогулки, медка, «следка», посылочная… И поводы для этого настолько для всех прозрачны, настолько легко вычисляемы, потому что дежура всегда громко, на всю камеру проговаривают, куда кого вызывают. И единственно куда вызывают «без цели» – это кабинет оперативника. Так что нетрудно догадаться, куда все время бегает Карма. Конечно же, к Артему! Но поначалу это не было чем-то из ряда вон, ведь она приехала из колонии, так что мало ли… Вдруг эти посещения связаны с ее статусом осужденной? Но после обысков данные походы к оперативнику уже виделись в новом свете. Она, очевидно, ходила сдавать наши трубки!.. Корреляция была железной – Карма в нашей камере лишь неделю, а ушло уже три телефона!
К тому же в самые первые дни Карма очень подолгу сидела у Маришки в углу и что-то там заливала ей в уши. Мы засыпали под их воркотню и смех. И глазастая Карма вполне могла увидеть этот хитрый тайник, ведь Маришка давала ей пользоваться телефоном.
Но чтобы сложить «один плюс один» в этой ситуации, нужно было посмотреть на все действительно со стороны, без эмоций. А это стало нелегким даже для нас с Вячеславной. Уж очень подлым и жестоким казалось такое поведение. Ни один нормальный человек, хотя бы с небольшим уровнем эмпатии, на такое не способен! Это насколько нужно быть бесчеловечным и отмороженным, чтобы вот так вот воткнуть нож в спину тому, с кем за минуту до этого вел себя как вернейший друг? От Кармы только и слышалось: «Дорогая Маришечка, красавица моя…» И, разумеется, «дорогая Маришечка», с ее-то пассионарностью, не могла допустить и мысли, что Карма может оказаться такой коварной. Она отнеслась к ней очень участливо, сразу же выдав ей безграничный кредит доверия, как «своей». Чем Карма и воспользовалась…
И теперь, видя, как убитая горем Маришка мечется в своем углу, Карма полезла ее утешать: «Маришечка, успокойся, солнце мое…» Но тут же отступила – в таком состоянии Маришку лучше было не трогать! Нужно ждать, пока та успокоится сама.
Но Маришка и не думала успокаиваться. Она забарабанила в дверь и начала звать дежура. Открылась корма. «Позови Артема!» Пришел Артем. Маришку вывели на «продол», и они стали разговаривать неподалеку от двери. Послышался Маришкин голос. Сначала ровный, а потом срывающийся на крик. Вернулась она очень быстро. Еще более злая. Видимо, она попыталась уговорить Артема вернуть ей телефон. Совершенно безумная затея! Напрасная!..
На что она рассчитывала? Но ей так было жалко потерять новую, еще не опробованную игрушку, что она не могла рассуждать здраво. Поэтому она и на вечерней проверке снова попыталась позвать оперативника. Но дежур лишь махнул рукой – мол, отстань.
В камере установилась очень мрачная атмосфера. Все ходили притихшие. Тише воды, ниже травы. И тогда Карма вдруг подошла ко мне и пригласила в свой угол. До этого момента мы с ней еще не разговаривали. Но она уже прознала, что я рисую. И вот теперь она обратилась ко мне как к художнику.
– Слушай, – говорит, – я хочу немного повеселить народ, а то совсем тоска и горе. Хочу открыть… салон. Буду гадать… Чтобы все немного развлеклись. Можешь нарисовать мне вывеску?
– Хм… Конечно, мне несложно…
– Повешу вот сюда, – показывает на спинку нар, – пусть там будет нарисована цыганка, карты. И надпись: «У Кармы».
– Ладно, – говорю, – только размер будет совсем небольшой. Ведь у меня бумага А4. Обычный листок. А когда нужно?
– Сегодня сможешь?
– Хорошо…
Развеселить народ – идея хорошая. Что бы я ни думала по поводу Кармы, нарисовать эту вывеску мне не составит труда. К тому же я хотела посмотреть, что она будет делать дальше. Какова ее стратегия?
Через минут сорок я принесла Карме симпатичную картинку – с черноокой цыганкой, картами и залихватской надписью. Все как она заказывала. Карма восторженно заохала, поблагодарила. Предложила мне погадать. Я отказалась, сославшись на то, что мне некогда. И стала ждать открытия этого магического заведения.
Но Карма ничего так и не открыла. Один день бежал за другим, не появилось ни намека на гадательный салон, ни звука! И вот эта незначительная ситуация и стала для меня лишним подтверждением Карминой вины. Она в тот день видимо не ожидала, что Маришка расстроится настолько сильно, что начнет так рыдать и метаться. Просто сердце кровью обливалось при виде ее заплаканного потерянного лица. И в Карме, судя по всему, что-то дрогнуло, и ее мысли спорадически заметались: что делать? Чем всех отвлечь?.. Что ж, надо признать, натура Кармы была не только дьявольской, но и креативной… Это же надо додуматься – открыть гадательный салон! Да еще и с вывеской! Жаль, что на следующий день она видимо остыла и «забила» на эту идею.
Но, по совести, конечно же, Карма вовсе не была дьяволом во плоти. Ее просто «довели до жизни такой». Это из серии: «Не мы такие, а жизнь такая».
Мы, первоходы, еще находящиеся под следствием или на стадии судов, не представляющие, что такое реальная зона, не могли полностью уяснить, чем руководствовалась Карма. СИЗО по сравнению с колонией – это действительно пионерский лагерь. Здесь люди – все еще «люди» по большому счету. Особенно те, кто попал в систему в первый раз. И здесь все еще царят человеческие законы. А на зоне – уже нет. То жуткое место неизбежно формирует из человека зверя. Единственная цель которого – выжить любой ценой! Человек должен перестать быть человеком, иначе система его разжует и выплюнет. И выживает тот, кто способен на наихудшее: предательство, ложь, коварство, насилие…
Да, я только лишь слышала о колонии. Из рассказов тех, кто там побывал. Некоторые бывали уже не раз. И это были жуткие рассказы. Но красноречивыми были вовсе не слова рассказчиков. А их внешний вид. Манеры, повадки. Передо мной представали уже не обычные люди, а действительно пережеванные и выплюнутые системой существа. Вот что страшило…
Но еще более страшным веяло от поступков таких людей. В частности, от поступков Кармы. Цинично и практически в лобовую покромсавшую мирный порядок нашей камеры в своих личных интересах. Что с ней сделали на зоне, раз она так безоглядно приучилась всаживать ножи в спину тех, кто ей доверял? Через что ей пришлось пройти, что она, не задумываясь, попрала базовые законы человеческого сосуществования?
Маришка приняла ее максимально участливо, по-родственному. Выдала ей все возможные преференции. «Все мое – твое». Казалось бы, живи спокойно и пользуйся. Но нет! За тот сравнительно небольшой срок, на который Карму поселили на «шестерке», она решила отыграться за все свои зоновские страдания и получить в этом пионерском лагере все возможные ништяки. Личный телефон, главенство в камере, возможность диктовать свои собственные порядки… И самый простой способ получить все это – работа сексота.
Это мы, свежеарестованные, гнушались не то, чтобы сотрудничать с людьми в форме – да просто разговаривать с ними – и то давалось с напрягом! Для нас сотрудники любого ранга и подразделения были непримиримыми врагами!
Но в колонии дела обстояли иначе. Заключенные и сотрудники сплетались в тесных объятьях, прорастали друг в друга, так, что без крови не оторвать. На этом строился весь лагерный уклад. В руках сотрудника зоны были и кнут, и пряник, которые заставляли заключенного то подпрыгивать от боли, то мурчать от удовольствия. И если ты хотел пряник, ты четко знал, что нужно делать…
Пройдя такую школу жизни, причем, возможно, уже не раз, Карма стала мыслить как опытный сиделец. Как прожженный второход. И ведь не случайно первоходов и второходов не селили вместе. Слишком разные у них жизненные принципы! Так что, вернувшись в СИЗО, Карма незамедлительно объявила о своих коварных планах нашему оперативнику. В «доверительной беседе» предложила сотрудничество взамен на определенные условия. И практически сразу же принялась «отрабатывать». Сначала сдала за неделю три наших телефона. Сдала Маришкин сокровенный тайник. А потом решила добить ее окончательно…
Уверена, что вывести Маришку из 107-й – придумала именно Карма. Потому что Артему было совершенно наплевать, кто в какой камере живет и чем там занимается. Лишь бы был порядок и регулярно «находились» телефоны.
А вот Карме присутствие Маришки ох как мешало! Как ни крути, именно Маришка принимала все решения в нашей камере. От назначения человеку спального места до допуска позвонить… И Карма при ней имела статус «дорого гостя», не более. Она же хотела развернуться в полную силу, установить собственные порядки, казнить и миловать на свое усмотрение. Карма хотела «на царство»…
Маришкина истерика по поводу раскрытого тайника длилась несколько дней. Она все пыталась выторговать телефон обратно и постоянно требовала Артема. Что было очень на руку Карме. Которая, видимо, предложила Артему решить «проблему с Заворжан» кардинально.
И вот через три дня, где-то после обеда, в корму вдруг заглядывает дежур и выкрикивает фамилии трех наших барышень, в том числе и Заворжан. И велит им всем… собирать вещи. Типа их всех переводят в другую камеру…
Известие это звучит словно гром среди ясного неба. Все буквально замирают и недоуменно глазеют друг на друга. Что? Заворжан переводят? Да это невозможно! Маришка казалась безусловно стабильным элементом 107-й камеры, чем-то вечным и базовым. На ней держался весь миропорядок, все мироустройство. Невозможно было даже представить, каково это – жить в 107-й – без Маришки? И меньше всех такого ожидала сама Маришка. Она тут же начала барабанить в дверь: «Дежур! Дежур! Позови Артема!»
Приходит Артем. Маришка снова выходит с ним на «продол». Возвращается со слезами на глазах. Злая. Бросается в свой угол, задергивает шторки.
Мы все испуганно молчим.
Спустя какое-то время за шорку к Маришке наведалась Вячеславна. Возвращается с потемневшим лицом. Пересказывает, что Артем непреклонен. «После вечерней проверки Маришку выведут!» А повод типа такой, чтобы в камере стало посвободнее. Но было очевидно, что все это вранье и что главная задача – убрать отсюда Маришку. А двух других девчонок выводят для прикрытия «операции». За компанию!
Мы с Вячеславной полушепотом обсуждаем ситуацию и снова приходим к консенсусу: во всем виновата Карма! Но разве Маришке об этом скажешь? Да и как сейчас это поможет?
Привезли ужин. Маришка вылезла из-за шторки и начала потихоньку копаться в сумках. Неужели собирается? И тут смотрю, к ней подошла сначала Ракият. Потом подтянулись Роза и Ленка Немец. Потом и Вячеславна слезла со своей «пальмы» и тоже подошла к Маришке. Все «свои» собрались. Вся Маришкина банда. И я услышала, что началось обсуждение вариантов – что бы такого сделать, чтобы Маришку не вывели?
Тогда я тоже спустилась и подошла. Пристроилась в уголочке. Слушаю. Я ведь тоже из «нашего угла». Хотя постоянно общаюсь только с Вячеславной и Розой. Но меня никто не прогоняет. Получается, я тоже вроде бы «своя».
Перебираются самые разные идеи. Пойти к начальнику? Но когда он еще примет? Только завтра в лучшем случае… Срочно позвонить ОНК? Но когда они придут? Через пару дней? Да и в чем тут нарушение прав заключенного? Формально – ни в чем… Может, Маришке не выходить из камеры? Но тогда сотрудники войдут и вытащат Маришку за руки и за ноги, такое уже видели…
Накидываются идея за идеей, а время бежит! Близится час икс – проверка! Я тоже шевелю мозгами… Не выходить из камеры, не выходить из камеры… Может, всем не выходить из камеры?.. На проверку? Но суть-то в том, что сотрудники могут ворваться в камеру и все равно вытащить Маришку! Да и вообще могут сделать тут все что угодно! Ведь в нашей камере нет видеонаблюдения! Стоп! Видеонаблюдение есть в коридоре! И если что-то делать – только там!
И вот внезапно, по наитию, я, молчавшая всю дорогу, вдруг озвучиваю:
– Давайте во время проверки заявим, что мы все не войдем обратно в камеру. Что мы все – не согласны с решением вывести Маришку. И будем стоять на «продоле», пока они не изменят это решение. Под видеокамерами с нами ничего не смогут сделать. Никого не тронут… Все получится, если все сорок человек будут заодно… Артему не нужен бунт в СИЗО – да еще по такому дурацкому поводу…
Все смотрят на меня с изумлением. И с восторгом. Вот оно – решение!
– Ну ты, Людочка, даешь! Не ожидала от тебя! – говорит Вячеславна, удивленно улыбаясь.
Господи, да я сама от себя не ожидала! Как мне вообще могла прийти в голову такая идея? Не знаю. Возможно, видела в одном из ста тысяч фильмов или читала в какой-то книжке. Но идея была явно художественной. Красивой только в теории. Но вот как она осуществиться в реальности – вопрос. Причем я же всегда придерживалась правила «ни во что не вмешиваться!» Но я совершенно не хотела принимать то, что Маришку должны вывести из этой камеры! Видимо, мне было не все равно, как я ни пыталась быть ко всем и всему индифферентной. Но Маришка – эта чудесная Жар-птица в железной клетке – никого не могла оставить к себе равнодушной. И я поневоле включилась в ситуацию.
Итак, мы решили сделать это. Устроить «показательный бунт». Ракият и Ленка бросились инструктировать всех девчонок. Я не слышала, что именно они говорили, какими конкретно словами, и как люди отреагировали: включая Сальцевич и саму Карму, весь вечер тихонечко сидевшую у себя в углу… Но отказать общему голосу камеры никто не мог. Выбора тут не было – нужно было поступить «по-арестантски»! Как все! И точка!
И вот в «час икс» мы выходим на вечернюю проверку. Выстраиваемся на «продоле». Ничего не подозревающая дежурка, Марья Геннадьевна, нас пересчитывает, и тут Ракият говорит:
– Мы заранее просим прощения. Но вся наша камера не согласна с переводом Заворжан. Поэтому мы не войдем обратно в камеру до тех пор, пока это решение не изменят!
Марья Геннадьевна буквально превращается в соляной столб. Смотрит на своего помощника – безымянного бессловесного мальчика-дежура. Тот пожимает плечами.
– Да вы что?.. Это что – шутка? – Марья Геннадьевна все никак не въезжает.
– Нет. Мы выражаем наше несогласие. Будем стоять в коридоре. Всей камерой.
Марья Геннадьевна начинает бегать перед нашим строем, машет руками, как на кур:
– Заходите в камеру немедленно! Заходите, я сказала!
Бегает и поглядывает на видеокамеру под потолком.
На фоне остальных дежурок Марья Геннадьевна была одной из самых нормальных, адекватных женщин. Грузная, уже под пятьдесят, она умудрилась дотянуть до таких лет в СИЗО и не растерять остатки человечности. И в этой ситуации ее стало даже жалко. Ведь тут она совершенно ни при чем!
– Не зайдете?
– Нет…
– Вы хоть понимаете, что вы творите?
– Понимаем!
– Хорошо, я пошла за Артемом Дмитриевичем!
Артем примчался моментально. Красный как помидор. Прошелся по «продолу» – глазами зырк-зырк. Вот они какие – бунтовщицы! Я смотрю перед собой на стену оловянными, ничего не выражающими глазами. Остальные делают то же самое.
Артем тоже посматривает на видеокамеру. Скрипит от злости зубами. Да! Мы действительно под видеонаблюдением и ничего с нами тут не сделать! Может, он и хотел бы дать волю рукам и затолкать нас в камеру насильно, но до нас и пальцем нельзя дотронуться. Не положено!..
Артем принялся угрожать Ракият:
– Да вы представляете, что с вами сделают? Это же нарушение! Вам всем – всем, слышите, – поставят полосы, на вас всех составят рапорты – а потом вашу камеру раскидают! Вам это нужно? Вы этого добиваетесь? А ну заходите сейчас же!
– Мы все знаем, и мы готовы к последствиям… А пока будем стоять в коридоре…
Да. Артем совершенно прав. К нам очень легко могут применить все эти дисциплинарные взыскания. Но мы уже прыгнули в пропасть и остановиться невозможно. Чем бы все это ни кончилось…
Артем переговаривается с Марьей Геннадьевной. Она должна была проводить проверки в следующих камерах. А мы стоим тут уже минут сорок. И теперь все задерживается на совсем неопределенный срок. Весь тюремный распорядок ломается и летит через голову. И чем дольше мы будем бунтовать, тем масштабнее станет кавардак…
Артем пытается уговорить по-хорошему:
– Ну вы поймите, начальника СИЗО уже нет на месте, а все решения по переводам принимает он… Вы ничего не добьетесь сейчас. Зайдите в камеру, а мы все решим завтра!
– Мы все понимаем, но сейчас исключительный случай. Мы уверены, что с начальником, если это он принимает решение, есть экстренная связь.
Нет, нас не пробить. Я вижу, что Артем растерян и не знает, что делать. Стоит такой разрумянившийся, взъерошенный такой… «Да он же еще совсем мальчик! Фактически ребенок еще! – вдруг понимаю я. – А вздумал со взрослыми тетями в игры играть!..»
Артем спешно уходит. И спустя минут десять возвращается. Не один. С ним ДПНСИ – дежурный помощник начальника СИЗО, а еще незнакомый серьезный седоватый дядя. Судя по всему, старший оперативник или замначальника СИЗО. Кто-то очень важный! В сопровождении двух дежуров не с нашего этажа.
Они все посмотрели на нас, прошлись перед строем. Не произнеся ни звука. Потом ушли. И Артем повел Ракият вслед за ними. Ну все, думаю, скоро конец фильма. Только вот какой это будет конец?
А конец оказался счастливым. Ракият вернулась минут через десять. На лице – облегчение:
– Девочки, заходим!
Мы тут же нестройным ручейком двинулись в камеру. И Ракият объявляет:
– Все получилось! Маришку не переведут! Никого не переведут!
Мы все заорали:
– Ура! Мы победили!
В тот вечер все мы действительно испытали настоящее всеобщее единение и воодушевление. Мы выступили одним фронтом, смогли проявить свою волю и прогнули систему! Отстояли хоть что-то! Значит, мы все еще люди! Человеки! И неизвестно, кто радовался больше, мы все или сама Маришка, со лба которой наконец исчезла напряженная испуганная морщинка. Она выдохнула и счастливо улыбалась.
– Девочки, спасибо! За вашу поддержку! От души! – благодарила она всех, пока ее обнимали.
После этого случая отношение ко мне Маришки круто поменялось. Нет, я не стала с ней общаться интенсивнее, по крайней мере не с того момента. Да и вообще, по сравнению с теми, с кем Маришка сходилась, все наши «общительные моменты» можно было пересчитать по пальцам. В чем была виновата только я. Но с того дня Маришка стала держаться со мной действительно как со «своей».
Для начала, она стала вообще меня замечать и, видимо, что-то там обо мне думать. Она, мимо которой за эти долгие годы на «шестерке» проходили тысячи человек, она, которая приучилась никого не видеть и не запоминать чьих-либо имен, чтобы попросту не спятить. Поэтому если она все же наводила на кого-то свой фокус, если проявляла к кому-то внимание – то это действительно дорогого стоило. Это было по-настоящему!
Раз она подозвала меня к себе в угол. И говорит:
– Людка, ты же много читаешь? Ходишь с книгой постоянно.
– Ну стараюсь…
– И ты много знаешь наверняка…
– Да ты что, Мариш. Я ничего не знаю. Так, обрывки какие-то…
– Ну все равно больше, чем я, знаешь… Так вот, я хочу, чтобы ты со мной время от времени сидела и разговаривала. О книгах, о разных вещах.
Ого… Ничего себе! Что бы ни двигало Маришкой – просто желание со мной потусить, и книги являлись лишь поводом, или же она, как Роза, захотела получить тут немного «образования»… в любом случае – это будет стоить моего времени… А время для меня тут было весьма ценным.
– Нет, Мариш, я не смогу… Я вообще плохо что-то объясняю. Я ж не учитель, – стараюсь говорить как можно осторожней и мягче. – К тому же, у меня вообще ни на что не хватает времени. Я, наверное, самый занятой человек в СИЗО…
Я все-таки не сдержалась и ляпнула про свое время. А Маришка поразилась моему отказу. Она напрямую предложила тусить с ней. И получила отказ! Возможно, впервые в жизни… И фразочка «самый занятой человек в СИЗО» ее цепанула. «А я что – разве не занята?» – спрашивает сердито. И она не раз после этого громко мне кричала: «Эй, самый занятой человек в СИЗО!..» Как бы в шутку. Но я слышала в ее тоне легкую обиду.
Но я поступила как поступила. После своего трагического опыта со спецблоковскими соседками я категорически не хотела тут ни с кем сближаться! И мне действительно ни на что не хватало времени. Но, если честно, то были лишь рациональные отговорки. А вот сердцем я тут же почувствовала сильное сожаление, что оттолкнула Маришку. А еще полный раздрай. Я безумно жаждала и дружбы, и общения и в то же время хотела, чтобы меня все оставили в покое. Такие вот взаимоисключающие страсти меня терзали. И самое удручающее заключалось в том, что этот раздрай зародился во мне еще очень давно… Задолго до тюрьмы. Очень часто я чувствовала себя предельно одинокой, но вместо того, чтобы вступать с людьми в дружеские отношения, я их отталкивала и пряталась от них. Моя дурацкая особенность делала меня очень и очень несчастной. А тюрьма все это только усугубила…
Но все же Маришка не стала обижаться на меня по-настоящему. Она принимала людей такими, какие они есть, к тому же видела их насквозь – в этом она была дока (Карма – редкое исключение). И она понимала, что ничего плохого я к ней не имею. И раз я «занята», нужно как-то к этому приспосабливаться. И она придумала как.
Роза, видимо, успела разрекламировать ей мои «кинопересказы». И Маришка попросила меня составить список фильмов, которые я бы посоветовала ей посмотреть. На смартфоне. Вот это дело было для меня совсем несложным! Я быстренько написала штук десять фильмов, которые на мой взгляд ей бы понравились. Маришка отсматривала фильмы, делилась впечатлениями и просила новые списки. Так и пошло… Предлагала я ей совершенно разное. Классные западные драмы: «Славные парни», «Доберман», «Связь», «Пуля». Из наших предложила посмотреть «Родину». И вот этот фильм Маришке настолько понравился, что она даже захотела поговорить с режиссером – Петей Бусловым. Такая вот идея… Просто позвонить Пете и поговорить с ним. Хоть о чем-то… И это было вполне осуществимо – достать его действующий телефонный номер и созвониться. Ведь у нас с Петей имелись общие друзья, к тому же мы учились вместе во ВГИКе. И я пообещала Маришке устроить это знакомство. Но вскоре и мне, и Маришке пришлось переключиться уже на новые события. На новую драму.
Карме, которая проиграла тот бой, пришлось смириться с тем, что Маришка останется вечным главенствующим элементом в этой камере. И на какое-то время она подуспокоилась. Сидела в своем углу с личным телефоном, полученным от Артема, и практически оттуда не вылезала.
Карма поселила у себя на «крыше» молодую бойкую девчонку – Леру, пришедшую к нам из 106-й. Лера сидела за очень глупое преступление, над которым потешалась вся камера. Украла несколько банок с зеленым горошком, но ей по старой доброй традиции приписали разбой. И дали ей в итоге многовато – целых два года! Леру никто не поддерживал с воли, но ее это не смущало, ведь она работала даже в «мафии нищих» – «нищенкой с младенцем» – и могла найти «сахарок» повсюду.
Поначалу Леру взяла к себе «крышей» сама Маришка. Целую ночь они хохотали над байками и историями, которые травила Лера. А на следующий день Леру «изгнали из рая». Что-то она там такое то ли сказала, то ли сделала – в общем, «попутала берега». Чем-то очень сильно задела Маришку. И Маришка ее выгнала. Вычеркнула ее из своей реальности.
Мы слышали, как Маришка громко выговаривала:
– Даже не заговаривай со мной!
– Ну Мариш, ну прости меня!..
– Нет, нет! Не подходи ко мне больше! Никогда!..
Леру отправили на другой конец камеры. После Маришкиной обструкции с ней никто не хотел связываться, и она какое-то время мыкалась в одиночестве. Дошла до того, что начала выпрашивать у всех подряд жалким голоском туалетную бумагу и сигареты. И когда появилась Карма – Лера к ней тут же и прилепилась. Она заявила, что в ней тоже есть цыганская кровь, и в это вполне верилось. Она хорошо пела, почти как и все наши «ромалы»… Карма ее приветила, взяла на полное обеспечение, а взамен Лера принялась вовсю «шестерить». Готовить, стирать, убираться, мыть посуду. Делать чай и кофе и таскать к ним в угол. И даже тарелки с едой таскать, хотя по правилам камеры есть на спальных местах запрещали. Максимум что разрешалось – погрызть конфетку или орешки из пакетика. Так называемый сухой корм. Но для Кармы сделали исключение. Лишь бы она не «пылила».
Однако Лера не только занималась бытовым обслуживанием наших пожилых цыганок. Она повсюду шныряла и лезла – «шпионила» для Кармы. Подслушивала, подсматривала.
…Когда наш угол собрался как-то на очередной боевой совет, и началось обсуждение «Кто виноват?» и «Что делать?», снова вслух проговорили, что во всем виновата Карма. Но это уже утверждала не только Вячеславна, но и Ракият. И они пытались донести это до Маришки. Приводили в пользу этого существенные доводы. Но Маришка ничего не хотела слышать. И Ракият, и Вячеславна пытались вразумить ее – и так, и эдак. Бесполезно!
Однако эти доводы услышали наши болтушки-веселушки – Роза с Леной. Они бросились это обсуждать уже между собой. Причем не особо скрываясь. Особенно было слышно бесхитростную Ленку, она громко возмущалась, что нельзя терпеть «Карму-стукачку», и «надо что-то с ней сделать»! Полагаю, что этот разговор услышали еще несколько человек, а потом – еще несколько. Ну, а у Леры были ушки на макушке. Она тут же донесла об услышанном Карме. И та стала готовить ответный ход…
Эти скрытые, почти незримые процессы тлели пару дней. Внешне в камере стояли тишь да гладь. Лично я, полностью ушедшая в свои обычные занятия, вообще ничего не замечала. Все шло как обычно, совершенно рутинно…
И вдруг раздаются громкие крики. Я отрываю голову от книжки и вижу следующую картину. Карма – на нашей половине камеры. Стоит у спального места Ленки. Руки в боки, лицо искажено от ярости. Рядом с Кармой стоит Мамика. Тут же – Лера. Ага. Телохранители! Ленка – красная, растерянная, сидит на постели и таращится на Карму.
Карма кричит во весь свой цыганский голос: «Кто стукачка? Я стукачка? А ну повтори это вслух!» И начинается…
Маришка и Ракият подскакивают к Карме. Карма не успокаивается. Она орет так, что, наверное, слышно даже в коридоре. Обзывается по-всякому, говорит, что никогда не была стукачкой и что за такие наветы с Ленкой нужно сделать то-то и то-то.
Ленка сначала открикивается, пытается отвечать, у нее тоже мощный голос. Обстановка накаляется. Все девчонки в камере бросают свои дела и молча замирают. Смотрят на эту сцену. Которая из вербальной перепалки вдруг превращается в экшн-боевик. Карма внезапно набрасывается на Ленку и начинает мутузить. Одной рукой хватает за толстенную косу, другой – бьет по лицу, по бокам – по всем местам, куда попадается… Бьет кулаком, ногами… Ленка вопит от боли. Маришка тут же бросается к Карме и оттаскивает ее от Ленки.
– Карма! Ты чего! Разве так можно? – чуть не плачет Маришка. – Хватит! Отстань от нее! Успокойся!..
Маришка сидит на постели и обнимает дрожащую Ленку. Но Карма не отступает. Никуда не уходит. Она уже вошла в раж и продолжает орать о том, что «за такие слова» – Ленку нужно «порвать на части»! Что клевета не прощается! Что она не допустит, чтобы ее позорили перед людьми! А ничего, что людям – то есть нам – совершенно плевать на эту Карму? И в глаза бы мы ее не видели! Все вокруг давно догадываются, что именно из-за Кармы в нашей камере начались проблемы.
И Карма понимает, что ее раскусили… Но продолжает разыгрывать невинность. Ее ор не прекращается. Она уже договаривается до того, что обещает достать на воле всех родных Ленки. Что им всем не поздоровится!
Ленка ревет в голос. «Что вы от меня хотите! Отстаньте! А-а-а!» – рыдает она, едва соображая, что происходит. Никто никогда не видел гордую Ленку в таком беспомощном, раздавленном состоянии. Ее обычно надменное лицо обезображено гримасой боли и отчаяния. Ленку в этот момент становится невероятно жалко…
Действительно, чего хочет Карма? Чего добивается? Разыгрывая эту безобразную, жуткую сцену? Почему она никак не угомонится?
А добивалась она следующего. Не против Ленки она выступала в тот момент. Что ей эта маленькая глупенькая цыганочка! Карма решила показать всей камере, что будет с тем, кто посмеет что-то вякнуть в ее сторону. Вы можете думать о ней что угодно: стукачка, предательница, сексотка. Но не произносите это вслух! А если произнесете, вас ждет страшное наказание! Для этого она и устроила эту показательную порку в лучших ургаканских традициях – демонстративно, во всеуслышание. Максимально «пыльно». Произвела эдакий акт устрашения. Что, конечно же, не могло не сработать!
Нас это действительно впечатлило. Мы, первоходы, никогда не участвовали в таких показательно-жестоких сценах. Максимум, что здесь происходило, взаимное расцарапывание разругавшихся азиатских барышень. Но то были секундные, а главное, спонтанные вспышки. А Карма действовала хладнокровно. Она заранее запланировала то, что в какой-то момент начнет бить Ленку. Причем бить сильно, жестоко. Было очевидно, что ей пришлось сначала себя эмоционально «накачать», чтобы раскочегариться. Кричать, ругаться, обзываться… А потом уже она набросилась физически. И тут-то ее преступный анамнез – «разбой с причинением тяжких телесных повреждений» – проявился во всей красе.
Вот эта-то продуманность и впечатляла! Но я бы не сказала, что маневр Кармы был действительно умен. Она руководствовалась целью «поставить» себя в этой камере, закрепить свой авторитет. Но мы находились не в колонии, а в СИЗО. А это все же совсем другой мир. Мы сидели в камере, где никому ни до кого по большому счету не было дела. И тут людей интересовало только одно-единственное – можно сегодня позвонить домой или нет? И называют ли кого-то «стукачкой» или нет – какая разница! Хоть тушкой, хоть чучелком назови, главное, есть ли у человека телефон. И дает ли он тебе звонить…
Карма решила разобраться с Ленкой по законам зоны. На всякий случай, видимо. Совершить упредительно-показательный удар. Но я уверена, что если бы она никак не отреагировала, то ничего бы для нее не изменилось.
Карма продолжала орать на Ленку, пока в корму не забарабанил дежур:
– Эй! Что за шум? А ну прекратили!
И только тогда Карма замолчала и ушла на свою половину.
Ленка еще какое-то время повсхлипывала и успокоилась. А на следующий день все вели себя так, как будто ничего не произошло.
А где-то через неделю Карма вдруг снова заговорила со мной. Мы были в туалетном помещении, я как раз занималась заменой нарисованных графиков дежурств и стирок. И тут Карма за спиной. Смотрит на рисунки, улыбается.
– А нарисуй мой портрет? Я слышала, ты рисуешь и портреты тоже?
Я удивленно гляжу на Карму. Да как она смеет просить меня о чем-то? Она, напавшая на Ленку? Она что, не в курсе, на чьей я стороне?
– Хм. Надо подумать. У меня сейчас столько рисунков в работе. Очередь. Все ждут. Плюс надо читать бумаги по делу… Пока не смогу, в общем. Полуян? – добавляю по-цыгански – «поняла?»
Карма смотрит на меня непонимающе. Тогда я произношу еще несколько цыганских фраз и уже в лоб спрашиваю: понимает ли она мои слова? Я же по-цыгански их говорю! Карма смеется и говорит, что нет, не понимает, так как она – не русская цыганка, а с Украины. И у них – совсем другой язык.
Стоим за этой светской беседой, обсуждаем различные цыганские наречия, сравниваем русские и украинские варианты. Как будто ничего не случилось! И Карма – сама благовоспитанность, куда деваться!..
Я подхожу к Маришке и рассказываю о просьбе Кармы. Говорю, что я впервые отказала кому-то в этой тюрьме в рисовании портрета. А Маришка искренне удивляется:
– Отказала? Но почему?
– Как, почему? Ты забыла, что Карма сделала с Ленкой? Я не могу после такого ее рисовать! Она же, блин, наш враг!
– Да тихо, тихо… Могла бы и согласиться! Ничего такого… – Маришка усмехается.
Что? Серьезно? Что, у них у всех «люди в черном» стерли память? У меня возникло ощущение, что я одна помнила про ту безобразную сцену недельной давности.
Не знаю… Но тем не менее я извлекла из этого очередной тюремный урок. Оказывается, здесь нужно уметь забывать. Отпускать. Не зацикливаться. И даже прощать. Жизнь идет дальше, и ситуации меняются ежедневно. Это тюрьма! И кто знает, возможно, сегодняшний враг станет тебе завтра другом и соратником. Опытная Маришка знала это лучше всех.
А Ленка забыла про произошедшее, кажется, одной из первых. Потому что в то время она была загружена своим уголовным делом и думала день и ночь только о нем…
Месяца два назад ей вынесли приговор – один год. Невероятно маленький срок для этой камеры! Когда она приехала с приговора, все ее поздравляли и чуть ли не на руках качали. Да и сама Ленка, обычно важная и непроницаемая, хохотала и прыгала в тот момент как маленькая. Она победила! Она, задрипанная бесприютная цыганка, человек второго сорта в нашей стране, не умеющая ни читать, ни писать! И которую собирались закатать «по полной» на несколько лет уж точно! И вдруг сумела увернуться от удара системы!
Немцуровой в ее деле очень помогла Оксана Казакова – «наше мудрейшество». Помогла подготовить речь перед судом: «прения», «последнее слово». Буквально составила текст и часами сидела с Ленкой, репетировала, пока та не заучила все до буквы.
Ленке необходимо было вызвать к себе со стороны суда жалость, правильно разыграть козырь – справку о побоях, выданную в СИЗО. И как-то нивелировать тот факт, что у ее подельницы – Биланы – оказался в сумке электрошокер, который та выхватила в драке с охранниками магазина. Электрошокер – это крайне отягчающее обстоятельство, практически оружие. И разбой получал квалификацию с «применением оружия». За что давали «до десяти» лет…
Но Оксана сумела подобрать такие слова для Ленки, что судья смог очнуться, что ли… И разглядеть за нагромождением грозных обвинений реальную картину произошедшего. Случилась просто магазинная кража, а охранники буквально перегнули палку. И цыганки начали защищаться. Одна из них – да, шокером.
Ленка показала на суде такое неприкрытое раскаяние, такое отчаяние – рассказом о своей полубродяжьей судьбе, о своих малолетних детях, которых у нее оказалось, к моему удивлению, аж двое! Что судья – нормальный мужик – проявил адекватность и не стал ломить сроки. Дал Ленке год, а Билане – полтора.
Немцурова наконец выдохнула. На «шестерке» она уже десять месяцев, еще два месяца – и свобода! Но выдохнула она ненадолго. Перед ней стала типичная для таких раскладов дилемма: подавать или не подавать апелляцию? Не подашь – увезут на этап, а подашь – мало ли что будет?
Несколько ночей Ленка сидела с Оксаной, горячо обсуждая, что же делать? В итоге они решили – подавать! Оксана написала текст жалобы в двух экземплярах, и процесс был запущен. Теперь оставалось только ждать, чем все закончится. Повезет ли Ленке еще раз?..
Апелляцию Немцуровой назначили за день до окончания ее годового срока. В тот день Ленка нервничала еще больше, чем перед приговором. Еще бы! Ведь свобода так близко, вот она – ее можно практически потрогать! А если что-то пойдет не так?..
Но все прошло как нельзя лучше. Никто еще не радовался апелляционному решению «бэзэ» – «оставить без изменения» так, как Ленка. Это означало, что на следующий день она уйдет домой!
Утром после завтрака дежур крикнул в корму долгожданное: «Немцурова! С вещами на выход!» Сейчас это означало – все, человек выходит на свободу. Ленку бросились обнимать и поздравлять. Она счастливо улыбается. Прощается с Розой, с Маришкой. Даже с Мамикой подошла обняться, поручкалась и с Кармой. Типа зла не помнит. И вот ее уводят.
Как обычно, момент чьего-то освобождения – необыкновенно важный для всех арестантов. Все неизбежно заговаривают о свободе – как там? Что там происходит?.. Каково это – выйти своими ногами за ворота СИЗО, и без наручников, без охраны – пойти куда тебе угодно?
Ленка говорила, что тут же двинет в Ленинградскую область, где-то там у нее есть родные. «Как же она доберется до Питера? Где найдет деньги? А где там заночует? – мы с Вячеславной пытаемся представить тернистый Ленкин путь на свободе, и резюмируем: – Да какая разница!.. Неважно, где спать – хоть на лавке, хоть в кустах… Главное, что на свободе!» Я не раз слышала рассуждения женщин-заключенных о том, что если их выпустят за ворота, на свободу в абсолютно голом виде и скажут «иди!» – они пойдут. Голые. Не задумываясь!
Итак, Ленка Немец ушла. Но не совсем…
Она принялась названивать Маришке практически каждый вечер. Она уже добралась до Питера, обосновалась у каких-то родственников, но СИЗО почему-то ее не отпускало. Она говорила с Маришкой, говорила с Розой, даже меня подозвала пару раз к трубке. И это было так странно – слышать по телефону голос человека, с которым ты столько месяцев провел в одной камере. Такой знакомый и в то же время неузнаваемый цифровой голос.
Ленка говорила, что она скучает по нам и… по «шестерке». Нонсенс! Безумие! Она жаловалась Маришке, что никак не может привыкнуть к воле. Там проблемы! Нужно их решать! Нужны деньги! Нужно работать. Все дорого. Все заняты своими делами. И ты остаешься в одиночестве… Я слушала, как Маришка часами уговаривает Ленку не паниковать, держаться, не косячить. Немного потерпеть, и все образуется. Маришка, шестой год сидевшая в тюрьме, учила тому, как жить на свободе: «Немец, да ты что! Ты чего ревешь? Ты же на воле! Радуйся! Отдохни немного и займись делом!..»
А я думала, Ленка что, с ума сошла? Про какие деньги она болтает? Про какие такие проблемы? Ведь она – на свободе! Она может делать все, что пожелает! Ведь теперь ее жизнь только в ее руках! И она должна, просто обязана – ценить свободу! Ценить по-настоящему! Именно сейчас, после тюрьмы! Так почему же она тоскует по тюрьме? Почему так несчастлива? Это просто невероятно!..
В тот момент я была твердо уверена, что освобождение должно дать бывшему заключенному такое безусловное ощущение счастья, что никакие житейские проблемы не смогут его омрачить. Что если ты свободен, можешь быть нищим и бездомным, и при этом испытывать истинное блаженство и умиротворение. Из тюрьмы свобода виделась абсолютнейшей неоспоримой ценностью! На фоне которой голод, холод и прочие лишения казались сущей ерундой. Как же я еще мало понимала про природу человека!..
Больше месяца Ленка названивала нам со своими жалобами и стонами… То в истерике, то бухая, то накурившаяся. Мы уже стали рассуждать, что таким макаром она снова вляпается в историю, и глядишь, снова заедет в тюрягу. Не в нашу, так в какую-нибудь еще.
А вишенкой на торте оказалось известие, что Ленку звали не вовсе «Ленка». А Анжела! В какой-то момент она созналась в этом Маришке. Что, блин?.. Анжела? Серьезно?
Да, Немцурова попала в СИЗО по поддельному паспорту. Удивительно, но даже у этой бродяжки имелся фальшивый документ. В самых лучших цыганских традициях. Как же это удобно, иметь несколько паспортов! На всякий случай. Такой вот случай.
Мы с Вячеславной, конечно, порассуждали, насколько имя «Анжела» не вяжется с Ленкой… Но главное, нас удивило, каким таким образом наша правоохранительная система пропускает сквозь свои пальцы людей с фальшивыми паспортами? Казалось бы, всеобщая цифровизация, единый реестр, СНИЛС, ИНН и прочее. У полиции – электронные базы данных, отпечатки пальцев в электронном виде. Где все это? Какой толк от этих достижений цивилизации, если всякий может жить по фальшивым документам, совершать по ним преступления, попадать по ним в тюрьму – и никто даже не почешется? Система-то, оказывается, совсем дырявая!..
А еще было немного обидно, что Ленка, получается, все это время врала нам всем в лицо. О чем еще кроме своего имени она наврала? А ведь мы принимали все ее истории за чистую монету! Вот и верь после этого цыганам!
Мы начали шутить над Розой: «А тебя как зовут на самом деле? Мирабелла? Эсмеральда?» Та только хитро улыбалась. И я вдруг в очередной раз поймала себя на мысли: «Боже мой, ведь я все время забываю, что я в тюрьме, и тут могут быть настоящие преступники! Которые целенаправленно нарушают закон! А я все время исхожу из того, что кругом никто не виноват и никто не врет… Люда! Очнись наконец!»
Так Роза осталась без своей маленькой цыганской сестренки. Не скажу, чтобы она слишком горевала или тосковала, все-таки они с Ленкой – то есть Анжелой – принадлежали к разным социальных классам. Ленка была почти отребьем, а Роза росла в огромном доме с прислугой. «Девочка с серебряной ложечкой». Вернее, с золотой. С Маришкой у нее было гораздо больше общего в этом смысле. И в конце концов произошло то, что давно уже напрашивалось: Маришка поселила Розу рядом с собой.
После отъезда Птички Маришка все еще держала это место пустым. И никто даже не вякал. Никакое перенаселение в камере не имело значения. Даже если бы в камеру завели сто человек, Маришка – если бы этого захотела – все равно могла бы держать место рядом с собой незанятым. Таково было ее негласное право! Для дежуров создавалась видимость, что на этом месте кто-то спит: матрац держали застеленным, лежало постельное белье, так что никто ни о чем не догадывался. Да и никто и не стал бы сильно копать в этом направлении. То, что происходило в камере, оставалось в камере. Главное, чтобы никто ни на что не жаловался!
И хотя Роза очень быстро стала для Маришки «своей», «семьей» в тюремном смысле, делила с ней свои продукты, предметы быта, вещи, но на «свое пространство» Маришка еще долго ее не впускала. Возможно, Маришке нужен был перерыв в человеческой близости. Что объяснимо, ведь она столько лет в постоянном людском окружении!
И вот Маришка наконец селит Розу «у себя». Проведя с ней профилактическую беседу, чтобы Роза не лезла к ней лишний раз с болтовней, не приставала, не докучала. И Роза – хроническая болтушка и веселушка – отнеслась к этому настолько серьезно, что стала проводить почти все свое время, шатаясь «по гостям». На спальных местах других девчонок. А когда возвращалась к себе, то сидела там тихонько, как мышка. Чтобы ненароком не рассердить Маришку. Она даже попыталась начать читать книги, что было совсем ей не свойственно.
Роза сильно изменилась за время пребывания в нашей камере. Зашла одним человеком, а вышла буквально другим… То ли это мы на нее так повлияли, то ли – нерадостное разрешение ее дела. Но она уже не была прежней болтуньей и сплетницей, сующей нос во все на свете. Она словно повзрослела, что ли… Возможно, впервые в жизни.
Ей предстоял неизбежный этап, а потом жизнь на зоне. И куда она поедет – никто, разумеется, не знал. В итоге забрали ее к черту на кулички, куда-то в район Перми. Мало кого из женского московского СИЗО отвозили настолько далеко! Роза дала о себе знать через много месяцев – кто-то из ее родных позвонил Маришке и сообщил новости. И все эти несколько месяцев – Розина дорога и длилась. Все, как описывалось русскими классиками. Пересылка в Сибирь, длиною в полгода…
Из информации, донесшейся до меня спустя годы после освобождения, я поняла, что Розе в итоге пришлось отсидеть почти весь свой срок в колонии. Никто цыганскую принцессу так и не выкупил. Никто так и не спас.
А наша «холодная война» с Кармой тем временем и не думала прекращаться. Эта сексотка продолжала свое черное дело: телефонов в нашей камере становилось все меньше и меньше. И все жили с постоянной задачей, куда и как спрятать телефон, чтобы уберечь? В этих заботах пришлось поучаствовать и мне, ведь вышло так, что в какой-то момент я тоже стала хозяйкой одного из телефонов. Вернее, одной из хозяек.
…Как-то раз меня пригласила к себе Ракият и сообщила, что внезапно появилась возможность приобрести телефон очень недорого. Купить его можно вскладчину. И не хочу ли я присоединиться?
– Если будешь участвовать, то с тебя пять тысяч.
– Хорошо! Мне нужно поговорить с волей, и тогда я отвечу.
– Ладно. Сегодня вечером поговоришь…
Я уже знала, что с таким предложением к кому попало не обращаются, что это право нужно заслужить, и была очень польщена. Плюс оплатить приобретение телефона означало получить гарантированный доступ к звонкам. А мне этого очень хотелось!
После отбоя Ракият дала мне позвонить. И я, недолго думая, набрала Вите Тимшину, своему бывшему коллеге и верному товарищу еще со вгиковских времен. Объяснила в двух словах ситуацию. Он тут же согласился помочь. Ракият дала номер карты Сбербанка, я скинула его Вите, он сразу же перевел деньги. Так все и произошло. На следующий день телефон уже был в нашей камере – пришел по ночной «дороге». И я звонила Вите уже со «своей» трубки.
Это был какой-то гибрид смартфона и кнопочного телефона. Старинная модель, очень маленького размера, а для тюрьмы это настоящая находка!
И хотя Ракият вела переговоры с участниками сделки со строжайшей секретностью, я вскорости выяснила, что одной из совладелиц телефона стала Вячеславна, другой – Ольга Николаевна, а третьей – моя соседка по нарам, еще одна пенсионерка – Алевтина Николаевна. Я прямо как Сол Гудман какой-то, оказалась в компании пенсионеров! Такой вот у нас образовался секретный клуб.
Алевтину Николаевну поселили ко мне после Розы. Эту бедную женщину взяли под арест после приговора. И трудно было представить более не сочетавшегося с тюрьмой человека. Она походила на героинь советского кино: очень интеллигентная и воспитанная, с безупречными манерами, проявляющимися в каждом слове и жесте. И никому даже не надо было спрашивать по какой статье она заехала – конечно же, по «экономической»! Она работала бухгалтером в какой-то прогоревшей ЖКХ-фирме. Все время судов и следствия Алевтина Николаевна находилась под домашним арестом, и очень надеялась, что ей не дадут реальный срок. Но увы, его дали. Целых шесть лет!
И вот она стоит на пороге нашей камеры – в юбке миди по моде 80-х – до середины икр, в кофточке на пуговках из той же эпохи, в черных капроновых колготках. На голове – шелковый платок. Прямо копия киногероини Ии Савиновой. Глаза – огромные, испуганные, заплаканные.
Ракият поговорила с ней и быстро поняла, что за этой женщиной нужен пригляд, хотя бы в первое время. Слишком в чужеродную среду она попала. Когда она поселила Алевтину Николаевну ко мне, то попросила, если что помочь новенькой. Я согласилась. Но вокруг Алевтины Николаевны и без меня тут же возник круг опекунов – наша православная диаспора во главе с Вячеславной.
Дело в том, что за время своего домашнего ареста Алевтина Николаевна стала страстной прихожанкой и в СИЗО заехала с кучей молитвенников, акафистов и псалтырей. На этой почве они с Вячеславной и сошлись. А еще на той, разумеется, что они все-таки были близки по возрасту и обе имели мужей, дожидающихся жен из тюрьмы, и поэтому могли часами обсуждать своих «Славиков» – их супруги оказались тезками.
После приговора адвокат Алевтины Николаевны написал «апелляшку». И теперь ей предстояло пробыть в изоляторе до самого слушания. Мы ей объяснили, что, скорее всего, ей придется ждать полгода, не меньше. А пока нужно как-то налаживать здесь жизнь. И поскольку у нее имелись родные, то все устроилось довольно-таки неплохо. Ей прислали вещи, домашнее постельное белье. Стали регулярно закупать продукты и товары из интернет-магазина, ежедневно заказывали горячие обеды, кулинарию. Да в таком количестве, что она не успевала все это съедать! Блюда портились, и Алевтина Николаевна их даже частенько выбрасывала. Глядя на это, многие возмущались: «Еду в тюрьме нельзя выбрасывать! Да это же грех! Почему бы не отдать лишнее тому, у кого ничего нет? Ведь большинство сидит тут безо всякой поддержки!»
Я тоже так считала и сама старалась раздавать лишние портящиеся продукты – что, правда, случалось нечасто. И Вячеславна – как бы хорошо ни относилась к Алевтине Николаевне – тоже неодобрительно качала головой, когда поднималась эта тема: «Надо хотя бы сказать родным, пусть перестанут заказывать столько еды! А так выбрасывать – не хорошо это!» Но в глаза Алевтине Николаевне Вячеславна этого не говорила. Да и остальные молчали. Потому что каждый имел право делать со своей едой все, что захочет. Однако это походило на сцену с какой-нибудь помещицей, которая на глазах голодных крестьянских ребятишек кормит пирожными свою пухлую собачку. А те смотрят и глотают слюнки…
Так почему же Алевтина Николаевна, эта чувствительная, возвышенная дама поступала так… не деликатно, что ли? Так гадко? Причем так не по-христиански? Хороший вопрос.
Я видела, что Алевтина Николаевна очень старается быть хорошей. Молится с утра до ночи. Держится со всеми вежливо и доброжелательно. Однажды к нам заехала бабка-транзитница. Восьмидесяти с лишним лет. Эта бабка едва ходила, даже едва двигалась. Ни есть не могла, ни одеваться самостоятельно. Только лежала. Так Алевтина Николаевна вдруг бросилась за ней ухаживать. Стала кормить с ложечки, стала ходить с ней в душ, одевалась в хозовский халат и прямо там под душем мыла эту бабку. Прям самаритянка, не меньше! И длилось это достаточно долго, пока бабку не увезли на «Серпы».
Но тюрьма – это то место, которое подымает из человеческого нутра самое подлинное. И не только самаритянское. А иногда самое неожиданное. И неприятное. И когда это всплывает, то это неизбежно видят все. Вот в чем еще суть… Здесь ничего ни от кого не скрыть. Все твои косяки выставляются на всеобщее обозрение словно под светом софитов. И от этого они кажутся еще более безобразными. И дальше ты должен с этим как-то разбираться. Или что-то менять в себе, в своем поведении. Или делать вид, что ничего не происходит. То есть прятать голову в песок. Алевтина Николаевна выбрала второе.
Это не говорило о том, что она плохая. Вовсе нет! Я убеждена, что на свете нет никого, кто идеален и кто всегда поступает правильно. Тем более в тюрьме. Я, к примеру, уж точно! Просто Алевтина Николаевна прошла это испытание вот таким вот образом. Так, как смогла. Вот и все…
Она просидела на «шестерке» восемь месяцев. До «апелляшки». И чуда, на которое она очень рассчитывала, о котором столько молилась, не случилось. Ее приговор оставили без изменения. Алевтина Николаевна поплакала, погоревала. И принялась подсчитывать. Она просидела под домашним арестом почти два года, значит, их можно вычесть из шести. Плюс СИЗО. В итоге ей остается до конца срока немногим более трех лет. В тот момент еще не приняли закон «день за полтора», и день домашнего ареста приравнивался к одному дню в изоляторе. Алевтине Николаевне, можно сказать, повезло. Так как потом «день» домашнего ареста стал считаться как лишь «половина дня» в СИЗО. И по новым правилам ей осталось бы сидеть не три, а целых четыре года!
А дальше у нее может быть УДО, причем достаточно скоро. Все вокруг старались внушить несчастной женщине эту спасительную мысль, и она за нее уцепилась. И уехала на зону в достаточно бодром настроении. К счастью, ее надежды оправдались. Алевтина Николаевна просидела в колонии год с хвостиком, после чего прошло слушание по УДО, и ее отпустили. Отмолила-таки себе почти два года свободы!
Другая пенсионерка – Ольга Николаевна – находилась в этой камере уже достаточно давно, более двух лет. Очень маленькая, очень худенькая, и при этом обладательница огромнейшего бюста. С испуганной улыбкой, с большими печальными глазами… Ольга Николаевна никогда ни к кому не лезла, тихонько сидела на своем месте и читала – или любовные романчики, или же молитвенники.
Казалось бы, что эта старушка – божий одуванчик – делает в тюрьме? Судя по обвинению, Ольга Николаевна и еще одна бабуля напали на третью бабулю и отняли у той деньги – какую-то чепуховую сумму. В общем, получились разбой и грабеж. Очень серьезные статьи! Ситуация, реально притянутая за уши. Недоразумение! Просто три бабки поругались и вмешали в свое дело полицию. В итоге две из них заехали в тюрягу. Ольга Николаевна имела нормальную обеспеченную семью, жила недалеко от центра Москвы. У нее был любящий взрослый сын, который всячески поддерживал ее в СИЗО. Дома ее ждали две любимые собачки – пекинесы – я не раз рисовала по их фотографиям открыточки. Какой тут мог быть грабеж? Какой разбой?
Наблюдая за Ольгой Николаевной день за днем, я ни за что не могла поверить, что она реально сделала то, за что ее судили. Ну никак в голове не укладывалось! Ольгу Николаевну все в камере очень любили. Да и я, когда с ней познакомилась поближе, тоже полюбила. Она была очень простой и искренней. И на редкость добрейшей душой. Из тех, у кого можно что-то попросить и тебе не будет при этом дискомфортно. Она оказалась единственным в тюрьме человеком, к кому я обращалась пару раз с просьбой «дать взаймы»: бумагу там или сахар. С остальными же старалась придерживаться принципа: «Не верь, не бойся, не проси…»
Именно Ольга Николаевна, ангельская душа, стала первой, кто приветил нашу знаменитую арестантку Лизу Симонову. Лизку.
…На дворе стояло жаркое лето. И вот на пороге камеры возникает маленькая хрупкая девочка. Такая… летняя-летняя. На вид лет… тринадцати. Длинные ровно подстриженные волосы пшеничного цвета. Спокойное открытое лицо без грамма косметики, лучистые голубые глаза, на губах полуулыбка. Как оказалось, это особенность Лизкиного лица – застывшая загадочная полуулыбка. Как у юной Джоконды. В коротенькой синей юбочке воланами. Тонкое бедро – забинтовано. Накануне приговора Лизка сделала большую татуировку на бедре. Как потом рассказывала, она не думала, что ей дадут реальный срок, вот и набила татуху – огромного цветного осьминога.
Все время до приговора она проходила под подпиской о невыезде, то есть фактически на свободе. И вот получила три года реального срока! А судили ее по делу Максима Марцинкевича, того самого знаменитого «Тесака». За участие в группе «Оккупай-педофиляй-наркофиляй». Как Лизка рассказывала, они ловили на «живцов» педофилов и нарколыг, а потом сдавали тех ментам. Но иногда, видимо, случались эксцессы в исполнении – нарколыгам и педофилам раздавались тумаки. Но глядя на Лизку, похожую на миниатюрную девочку-анимешку из японской манги, нипочем не верилось, что она как-то участвовала в этом раздавании тумаков. Я так поняла, что все они даже не задумывались, что нарушают какие-то законы. Для нее и основной массы этих ребят это было типа игры в «робин гудов». Ну по крайней мере, так Лизка рассказывала.
И вот теперь этих юных «мстителей» наказали уже самих. За разбой. Посадив в тюрьму всерьез и некоторых из них надолго. Тесаку дали десять лет. Но для маленькой Лизки – еще вчерашней школьницы, а теперь первокурсницы юрфака, выданные нашим правосудием три года оказались тем еще «обухом по голове». Никто такого не ожидал! Все ее подельники, адвокаты, правозащитники были уверены, что ей дадут условный срок. И точно не посадят в тюрьму. Поэтому Лизка пришла на приговор в таком неподходящем наряде и без заранее приготовленной «тревожной сумки» со всем необходимым.
Теперь ее адвокаты собирались написать на приговор апелляционную жалобу. Рассмотрения которой ей придется ждать на «шестерке». Сколько ждать – неизвестно. Но, скорее всего, очень и очень долго…
Ольга Николаевна, как увидела ее, тут же встрепенулась:
– О! Я ее знаю! Вчера вместе ехали в автозаке! Хорошая такая девочка! И совсем молоденькая еще, бедняжка…
Ольга Николаевна подождала, когда с Лизкой переговорят наши «старшие», а затем позвала ее к себе в «гости»:
– Присаживайся! Можешь сидеть у меня сколько захочешь! Места хватит.
И Лизка пару дней сидела у Ольги Николаевны – с книжкой в руках. Которую взяла в камерной библиотеке. Сидит в своей короткой юбочке, напряженная, прямая как палка. Смотрит в книгу, а страницы не переворачивает. Словно ждет чего-то! Видимо, еще не совсем осознала, что она действительно в тюрьме. По-настоящему. И это вовсе не игра!
Этот добрый жест Ольги Николаевны был как нельзя кстати. Дело в том, в камеру снова заселили слишком много людей. Пусть не под шестьдесят человек, как зимой, но мест на всех все же не хватало. Несколько лишних человек спали на раскладушках, которые по утрам нужно было выносить из камеры. Лизке и пришлось стать одной из таких «лишних». Правда на очень короткое время.
Маришка в тот же вечер рассказала, что ей по поводу Лизки отзвонились еще накануне. Все-таки ее подельник Тесак, сидевший на «Матроске», обладал каким-то там влиянием. «Вежливые люди» попросили принять Лизку как полагается, присмотреть за ней и всячески приветить. В общем, «быть ласковой, одеть, обуть и накормить…» Поэтому Лизке очень скоро выделили хорошее спальное место – в обход всяческих очередей. И никто не задавал вопросы, все принимали существование некоторой тюремной иерархии и исключительных случаев. Лизка была самым настоящим исключительным случаем!
С самого первого дня ей стали приносить горы писем. Их доставляли по понедельникам, средам, пятницам, и почти все письма оказывались для Лизки. Десять-двадцать писем «для Симоновой» очень скоро стали для всех привычными. Ей писали незнакомые люди – фанаты и поклонники. Как поп-звезде какой-нибудь. Но и друзья, и родные с самых первых дней стали оказывать Лизке всю необходимую поддержку. Тут же организовали ей доставку продуктов, передач, книг и всего прочего.
Несколько раз в неделю ее стабильно навещал адвокат. И Лизка выходила на «следку». Просто ради того, чтобы развеяться. Возвращалась с журналами, жвачками и какой-нибудь вкуснятиной из «Макдака». Один визит адвоката в женское СИЗО стоил минимум 20 тысяч рублей. И судя по всему, Лизкины «покровители» ничего для нее не жалели. Очень скоро она получила свой личный мобильник – маленький айфон. И наушники к нему. И стала получать все это регулярно, когда что-то отшманывалось. Несколько трубок она принесла как раз-таки со «следки».
Именно к Лизке стала персонально приходить небезызвестная правозащитница и журналистка Ева Меркачева. Она заходила в камеру в составе других «онкашников», а потом уединялась с Лизкой на кухне. Ева, как оказалось, защищала Лизку на суде как общественный защитник, делала с ней несколько интервью и теперь очень переживала за свою подопечную.
Но все это не спасало. Пребывание в тюрьме давалось Лизке нелегко. Еще бы – ей всего девятнадцать! Самое время гулять, учиться, любить… А тут сиди целый день в каменном мешке! Мне было невероятно жаль эту девочку, так отважно бросившую свою жизнь, свою свободу и свое будущее – под каток госмашины. В надежде эту госмашину вразумить и улучшить. Прям «Александр Матросов» и «Зоя Космодемьянская» в одном лице! Более бесполезного самопожертвования трудно было представить.
Поначалу Лизка, правда, держалась бодро. Ведь она много лет жила в тесной связи с пенитенциарной системой: писала письма, носила передачи, ходила на свидания к своим друзьям по «Оккупаям…» из мужских СИЗО. Она многое уже знала о тюремной жизни. Теоретически. Прекрасно разбиралась во всех тонкостях АУЕ-мира[20], ориентировалась «в понятиях», могла растолковать, кто из обсуждаемых пацанов – «мужик», а кто «бродяга-стремяга». И решетки ее не пугали. А скорее, напротив. Пока впечатления были новыми – было интересно. Какие порядки в женской тюрьме? Что тут творится? Как тут жить?.. Но правила усваиваются практически за неделю. А дальше ничего нового не происходит. И все очень быстро опостылевает. И что же делать дальше?..
Вот Лизка говорит, что напишет книгу о тюрьме. Вернее, о гимнастике в тюрьме. «Чтобы время за решеткой шло не зря», – на что я мысленно аплодирую, ведь сама старалась жить так же. Один из ее друзей-сидельцев выпустил самиздат, посвященный этой теме. Как трениться в тюремных условиях, как качать мускулы с помощью подручных средств в камере и так далее. И Лизка решила выпустить свой – женский вариант тренировок. В камере появляются распечатки того текста. Довольно-таки интересные. Упражнения описаны правильные, подходящие. Но проблема тренировок – хоть в тюрьме, хоть на воле – заставить себя ими заниматься. Регулярно. Каждый день. Вопреки настроению, самочувствию и тому, что происходит вокруг. А вокруг теснота, тоска и беспросветность. Сорок страдающих женщин. Как бы с ума не сойти – какие уж тут тренировки! И я сожалела, что Лизка забросила эту идею, даже к ней не приступив.
Она начала было учиться английскому, обложилась учебниками и грамматикой, но тоже быстро забросила. Разве что стала много читать. Заказывала книги из «Озона». Получала их очень часто и помногу. Советовалась со мной, что заказать? Я писала ей списки. И мы с ней даже стали координировать друг друга: «я заказываю то-то, а ты – то-то», чтобы не дублировать заказы…
Мы с Лизкой разговаривали не очень часто. В основном лишь о книгах. Но я сразу поняла, что она в десятки раз мудрее большинства обитателей 107-й. Еще меня подкупала в Лизке широта ее души и совершенно нетюремная щедрость. Однажды, увидев мои расхристанные кроссовки с вываленными наружу язычками, лишенные шнурков после обыска – она вдруг вручила мне новый набор силиконовых заменителей шнурков. Ранее не виданный мною гаджет! Я с благодарностью взяла. И стала, наконец, ходить в «зашнурованной» обуви. А потом Лизка и вовсе подарила мне свои новые зимние «угги». Ни за что, просто так… Даже когда я нарисовала ей пару картинок «на заказ», Лизка поспешила мне «заплатить» – внезапно вручила коробку «Raffaello», заранее выспросив про мои любимые конфеты. А сколько раз она откликалась на мою просьбу дать позвонить – вне очереди, посреди ночи – и не счесть!
К остальным Лизка была также щедра и справедлива, что ли… Поэтому вряд ли нашелся бы хоть один человек, испытывающий к ней что-то неприязненное, несмотря на ее явную привилегированность. Да, Лизка очень быстро заняла одно из главных мест в камерной иерархии. Маришка поселила Лизку рядом с собой, в своем углу. Она ее очень полюбила. Как младшую сестренку. Или даже дочку…
– Лизка так напоминает меня в прошлом! Я была такой же глупышкой… Меня тоже интересовала вся эта блатная романтика… – говорила Маришка, вздыхая.
– Не говори «Лизка»! Как будто кошку зовешь! Что это за имя такое! – ворчала Вячеславна. Она тоже весьма прикипела к Лизке. И называла ее только «Елизавета». Ее внучку тоже звали Елизавета, и Вячеславне явно нравилось произносить вслух родное имя. Я понимала чувства Вячеславны. Внешне Лизка походила на образцовую Красную шапочку – милую, с ясными чистыми глазами, которая пошла навестить бабушку, но по пути угодила в самую пасть прожорливого волка. Это не могло не трогать.
Но для остальных тюремных обитателей юный возраст Лизки был не важен. Она очень быстро стала настоящим местным «авторитетом». Причем заслуженным. Проявляя, где надо и жесткость, и твердый характер, мало вяжущийся с ее ангельской внешностью. Глядя на все это, до меня потихоньку доходило, почему на воле ее называли «Лютая». Она и тут – на «шестерке» – была реальной «лютой». И во многих вопросах намного опытнее и взрослее большинства тех, кто тут находится. Меня-то уж точно…
Ольга Николаевна тоже души не чаяла в Лизке. Но сама никогда к ней лезла, не обращалась, и тем более никогда не напоминала, что именно она была первой, кто приютил ее на своей постели. Но, думаю, Лизка и сама этого никогда не забывала, она иногда подходила к Ольге Николаевне, предлагая то одно, то другое. При этом милая старушка краснела от смущения как пунцовый мак. И это выглядело очень трогательно. Ольга Николаевна вообще очень сильно стеснялась, когда к ней выказывали внимание…
…Лизкина апелляция состоялась спустя примерно год. Возвращается она из Мосгорсуда и рассказывает, что по одной ее статье приговор отменили и дело направили на новое рассмотрение. А по второй статье – оставили «без изменений».
– И как это понимать? Что теперь будет? – спрашиваем Лизку.
– Понятия не имею, – пожимает она плечами.
А дальше случилось следующее. Через дней десять Лизке вдруг приносят «законку». Самую настоящую бумагу о «вступлении приговора в законную силу». На Лизке – лица нет. И мы тоже в шоке. Это что же – теперь ее на этап отправят? И вообще, разве так бывает? Никто ничего не понимал. Но здесь явно крылось какое-то нарушение регламента.
– Лизка, надо что-то срочно делать! Это же какая-то ошибка! Надо ее исправлять! – говорим.
А Лизка и без наших слов носится как подорванная. Написала заявление на прием к начальнику СИЗО. Попросилась на разговор с Артемом. Но главное – сообщила своей Еве Меркачевой, чтобы и та со стороны воли что-то поделала. Чтобы сходила на прием к кому надо и разобралась. Та и сходила. А потом еще и в СИЗО пришла, поговорить и начальником, и с Лизкой.
Таким образом, или что-то одно, или все меры в совокупности сыграли свою роль – на этап Лизку не забрали. И мы все, но в первую очередь – сама Лизка – выдохнули с огромным облегчением. Так она и продолжила сидеть с нами дальше, дожидаясь следующего своего процесса.
…Итак, мы четверо – я и мои сокамерницы-пенсионерки – стали владелицами своего собственного телефона. И я наконец смогла вполне прочувствовать, каково это – иметь свой телефон в тюрьме? Да, можно было звонить, когда захочешь, не спрашивая разрешения. Разумеется, после отбоя. Но я звонила очень коротко и далеко не каждый день. Я попросту отвыкла вести разговоры «ни о чем», и телефон мне требовался только для того, чтобы сообщать моим родным и близким какие-то фактические просьбы и пожелания. Заказать в магазине то-то, прислать то-то, заканчивается такой-то препарат – нужна медицинская передачка и так далее. И только очень редко разговор заходил про «как дела и как жизнь»…
Да и вести задушевные беседы в окружении десятков любопытных ушей не очень-то и хотелось. Ведь когда я звонила, со мной рядом всегда находились люди, и они, естественно, слышали все, о чем я говорила. Я не могла переступить через себя и вести в такой ситуации какие-то личные разговоры. Хотя некоторые безо всякого стеснения и напряга вели очень интимные телефонные беседы, причем на полной громкости.
Две Николаевны также звонили не каждый день, руководствуясь, видимо, такими же соображениями. А вот Вячеславна как раз-таки звонила домой ежедневно и говорила с домашними подолгу. С мужем, снохой, с внуками. С очень пожилой мамой. Ее не заботило, что все слышат, как она с трепетом и нежностью желает маме спокойной ночи или восторгается лепетом внука Егорки. Она жила ради этих минут общения с семьей, и только это поддерживало ее на протяжении дня – то, что вечером она услышит голоса родных. Вот она-то буквально жить не могла без телефона! И поэтому практически с самого начала, как только представилась такая возможность, она стала «вкладываться» в трубки. Тратить на них немалые деньги. И этот телефон был у нее далеко не первым. Я как-то спросила:
– Сколько же трубок вы потеряли за все время?
– Лучше не спрашивай… Много. – Вячеславна печально улыбнулась. – А сколько еще потеряю?
Также по нашей трубке «пропускались», то есть звонили, человек семь из нашего угла. Таково было негласное правило этой камеры. Каждый хозяин трубки обязывался брать на себя «общественную нагрузку» и давать пользоваться телефоном еще кому-то. Причем безвозмездно. Это делалось вовсе не из гуманных соображений. Это был расчет в чистом виде. Вернее – прямой подкуп. Людям давали звонить, чтобы у тех не возникало ни малейшего стимула пойти и сдать телефон оперативнику. От обиды или зависти: «мол, у нее есть трубка, а у меня нет, ай-ай-ай…» А когда каждый знал, что ему тоже дадут позвонить, он априори становился на сторону владельца телефона.
Да, иметь свою трубку было очень удобно. Но при этом чрезвычайно геморройно. Теперь приходилось жить с постоянной тревогой, а вдруг сегодня будет обыск, а вдруг ее отшмонают? Иначе говоря, в диапазон стресса добавлялся еще один элемент, и радости это не доставляло…
Задачей куда спрятать трубку, занимались обычно или Маришка, или Ракият. Они совершенно оправданно не посвящали даже нас – владельцев телефона – куда на этот раз он будет спрятан. Чтобы не было лишних «утечек».
Но однажды это изменилось.
Приглашает меня как-то к себе Маришка, сажает рядом и внимательно рассматривает. С ног до головы.
– Людка, слушай, я смотрю, ты такая укутанная ходишь все время…
– Ну да… Мне не жарко.
Я действительно носила вязанные гетры, объемными кольцами обвивающие мои щиколотки. Несмотря на адскую летнюю жару и духоту, царящую как в камере, так и на улице. День и ночь люди включали все имеющиеся в камере вентиляторы, но все равно обливались потом и снимали с себя все, что только могли. Одна я почему-то мерзла и куталась…
Маришка задергивает «шторки», достает из кармана сверток и протягивает мне. И я сразу узнаю наш телефончик, завернутый в пакетик «Почты России».
– На, попробуй, засунь его в свой носок. Чтобы не было видно.
Я внутренне оторопела. «Чего?!»
Но ничего не сказала. Взяла, засунула под носок, с внутренней стороны щиколотки, там у косточки как раз была «впадина» подходящего размера, куда телефон и поместился. Сверху замаскировала все это гетриной.
– Ну как? – спрашиваю.
– Вроде ничего незаметно… Ходить так сможешь?
– Попробую… А долго ходить?
– Будешь выносить его из камеры. На время прогулки. Ты же каждый день гуляешь, так ведь?..
– Так…
– А пока походи по камере. Я посмотрю со стороны, заметно или нет…
Маришка отдернула шторки, я вышла, а она – следом…
Я начинаю шататься по камере, захожу на кухню, потом к раковинам. Маришка вроде бы не смотрит на меня, но держится где-то неподалеку. Время от времени я бросаю взгляд на свою ногу – мне все кажется, что абсолютно всем видно, что у меня из-под гетрины что-то выпирает. Но мне это лишь кажется! Маришка улучает момент и одобрительно показывает мне палец вверх – мол, все ок!
Я совершенно не понимала, чем руководствовалась Маришка в тот момент. Как вынос телефона из камеры на время прогулки может его спасти? Но ей было виднее. Не моего ума дело! «Ладно, – думаю, – сделаю как велено. Посмотрим, что из этого выйдет…»
Вскоре нас вызвали на прогулку.
Когда при выходе из камеры нас обыскивала дежурка – мой пульс подскочил до небес! Обычно дежурка охлопывала меня поверх одежды в районе туловища и бедер и никогда не спускалась ниже коленей. Ни одна из сотрудниц этого не делала. Видимо, им всем было лень нагибаться. Но вдруг именно сейчас именно эта дежурка доберется до щиколоток? По закону подлости?
Но нет. Все прошло как обычно. Я выдохнула. Иду по коридору, руки за спиной. Следом за мной идет Вячеславна. Наблюдает за моей ногой. Она, конечно же, в курсе. Ведь именно Вячеславна предложила Маришке использовать меня в качестве «мула». Она все смотрела на мои укутанные ноги, смотрела и не раз выговаривала: «Людочка, что ж ты так паришься в своих гольфах! Жарко же! Сними их наконец!» А я не поддавалась: «Мне холодно! У меня ноги мерзнут!» И Вячеславна вдруг придумала, как можно использовать мою мерзлявость на благо.
Поначалу сверток очень сильно мне мешался, но я быстро привыкла к этому чужеродному элементу и перестала его замечать. Я решила, что буду заниматься всеми обычными вещами на прогулке: упражнениями, чтением. Делать все, как всегда. Чтобы никто ничего не заподозрил. Так все и вышло, я благополучно позанималась, почитала, и мы вернулись в камеру.
В камере я огляделась – где Маришка? Что мне делать дальше? Но Маришки я не увидела, никто никаких знаков мне не подавал, и я пошла на кухню – готовить себе чай. «Сколько же мне еще так ходить?» – думаю. И только подумала, как на кухню заходит Вячеславна с кружкой, проходит мимо меня и глядя куда-то в сторону шепчет: «Потом мне отдашь…»
Я даже не оборачиваюсь. Не спеша пью чай. Потом чуть ли не насвистывая, выхожу из кухни, иду на свое спальное место. Беру книжку, ложусь, типа читаю. Вячеславна сидит рядом с молитвенником в руках. Друг на друга мы по-прежнему не смотрим. Продолжаем разыгрывать сюжет из шпионского триллера. Мне и смешно, и в то же время таких захватывающих ощущений я давно уже не испытывала. Я словно участвую в какой-то азартной игре. Мне и страшно, и крайне интересно! Вячеславна шепчет: «Давай!.. Осторожно, главное, чтоб цыгане не заметили!» Под «цыганами» она имеет в виду Карму и ее верных прихлебателей – Мамику и Леру. Последняя все время шныряет по камере туда-сюда и зыркает глазами по нашей половине. Мамика ведет себя еще наглее. Подходит то к Ракият, то к самой Маришке с какими-то надуманными предлогами. Поэтому приходится держать ушки на макушке.
Я тихонько оглядываю камеру. Наших врагинь не видно. Я, не отрываясь от книги, засовываю руку в носок, достаю сверток и кладу его под сложенное вафельное полотенце рядом с собой. Потом захлопываю книгу. Спускаюсь со своей «пальмы». Иду в туалет. Когда возвращаюсь на место – под полотенцем пусто. А Вячеславна продолжает молиться…
Все, моя миссия выполнена! Я чувствую огромное облегчение. Все-таки таскать на себе нелегальный запрещенный предмет – невероятно нервное занятие! Это длилось от силы часа два, но по ощущениям словно бы целый день прошел!
Но нервное – это одно. Это было и безумно опасно! Ведь если бы меня поймали люди в форме, мне бы грозило суровое наказание. Занесение в личное дело, рапорт, всяческие объяснительные. Могли поставить полосу, отправить в карцер. Перевести в другую камеру, снова засунуть на спецблок. Да мало ли разных мер! И я ничего бы не смогла поделать, и никто в этой ситуации меня бы не защитил.
Никакое обладание телефоном не стоило таких жертв. Так почему же я вела себя так опрометчиво? Почему так рисковала? Не знаю… Об этой стороне медали – возможных санкциях – я в тот момент вообще не думала. Заботилась только о том, чтобы наш телефон не запалила Карма и ее компания. Мой здравый смысл в этой ситуации отключился напрочь, и я продолжила участие в этой авантюре.
Мы установили негласный ритуал. Часов в одиннадцать утра, перед прогулкой, Маришка передавала телефон Вячеславне, что было более естественным, ведь они общались намного чаще. Затем Вячеславна подкладывала ко мне на постель полотенчико, я доставала сверток и быстро засовывала его в свой носок. Шла в туалет, чтобы расположить его более аккуратно и незаметно. Потом в ожидании выхода на улицу я занималась обычными делами. На улицу шла под наблюдением Вячеславны. После прогулки возвращала сверток по ее же сигналу. Примерно одним и тем же способом…
Но это происходило не каждый день. Иногда меня не «загружали» и по два дня, и по три. И тогда я уходила гулять «пустой». На чем строился этот график, если он вообще на чем-то строился, я по-прежнему не понимала.
Так прошло примерно недели две. Пока вдруг я чуть… не попалась.
В тот день я пошла на прогулку «без груза». Занимаюсь себе во дворике, радуюсь, что сегодня мне не надо беспокоиться о том, видно ли из-под носка телефон, не выпадает ли он? Значит, можно подвигаться поинтенсивнее, на всю катушку…
Вдруг дверь в прогулочный двор открывается, и к нам заходят несколько незнакомых человек в пятнистой форме. Фсиновцы! У одной тетки в руках супернавороченная «ракетка». Нам приказывают построиться и подходить к ней по очереди для персонального досмотра. Обыск? Здесь? Во дворике? Ничего себе!
Мы подчиняемся. Выстраиваемся в шеренгу, подходим одна за другой.
Наступает мой черед. Фсиновка тщательно сканирует каждую складочку одежды. Заставляет вынуть все из карманов. Сканирует и перелистывает всю книгу. Как и всем тем, кто в закрытой обуви, велит ее снять. Я снимаю один кроссовок, второй. Вытряхиваю под внимательным зорким взглядом. Затем фсиновка меня ощупывает с головы до ног, добирается до моих гетр. И хоть я не была «заряжена», у меня в тот момент душа ушла в пятки. От мысли: «А если бы была?» Вот тут-то я и попалась бы!..
Когда фсиновцы ушли, я плюнула на свой спорт – не до того! И подошла к Вячеславне. Ходим по кругу и пытаемся обмозговать ситуацию, понять, что это вообще сейчас было? Почему эти архаровцы появились здесь? На моей памяти такого не было ни разу! Ни разу еще фсиновцы не заявлялись в прогулочные дворики. Да и «наши» дежура тоже никогда сюда не заглядывали. Вячеславна тоже не смогла припомнить, чтобы при ней когда-либо шмонали во двориках. Так в чем же дело? Самое логичное объяснение, что сейчас в нашей камере начался фсиновский шмон. Поэтому и нас пришли обыскать. На этом мы и сошлись…
Возвращаемся в камеру, в полной уверенности, что тут побывали фсиновцы. «Ну что? Что было? Нашли что?» – спрашиваем девчонок чуть ли не с порога.
На нас смотрят удивленно.
– Вы о чем?
– Как о чем? Об обыске!
– Каком обыске? Не было никакого обыска…
Мы с Вячеславной бросаемся к Маришке и рассказываем ей о произошедшем во двориках. Во всех подробностях описываем, как именно нас обыскивали-ощупывали. Маришка тоже ничего не понимает. Если у нас в камере не было никакого обыска, так почему к нам во дворик пришли фсиновцы? Это очень странно…
Вячеславна делает мрачный вывод:
– Это неспроста. Кто-то явно стуканул, что во дворике есть что искать… И нам просто повезло, что в этот раз у Людочки ничего не было!
Маришка говорит, что вечером она «зайдет», то есть позвонит, в другие камеры, может, кто-то что-то слышал…
– Мариш, а мне что делать? – спрашиваю. – Если это специально на меня навели, то мне носить трубу больше нельзя.
– Да, ты права. Больше не будешь…
Маришка так и не выяснила подоплеку произошедшего. О фсиновцах в тот день никто из соседних камер не слышал. Возможно, они приходили на другие этажи. И по чистой случайности забрели в наш дворик… А может, их действительно на нас навели.
Все это были вопросы без ответов.
Но так или иначе моя контрабандистская карьера закончилась, едва начавшись. Внутренне я очень обрадовалась такому исходу. У меня словно бы гора с плеч упала! Наконец я выбыла из игры и теперь можно отдыхать. Морально-психологически. Все-таки эти шпионские штучки медленно, но верно стали меня доканывать. Азарт, новизна ощущений ушли, а тревога и напряжение все нарастали. Наверное, я совсем не создана для криминальной стези, и жить по правилам и законам мне гораздо спокойнее…
А ведь когда я смотрела фильмы про Бонда или «Неуловимых…» – всегда немного завидовала героям и их крышесносящим приключениям. Какой интересной жизнью они живут! Какой настоящей! И я так хочу! При этом никогда не задумывалась: каково это в реальности прожить хотя бы час в таком адреналиновом режиме? Нет. Это не для меня! Выходит, приключения мне противопоказаны. Я самый настоящий обыватель, и точка…
А телефон наш «ушел» на следующей неделе. Мы так и не смогли его уберечь. Вернулись с очередного планового шмона, смотрим – наш угол перевернут с ног на голову. Да, в этот раз нас обыскали на совесть…
В таких случаях обычно на наведение порядка уходит часа два. Сначала собираешь разгромленное спальное место: матрац, постель, подушки. Находишь опустошенные сумки и начинаешь складывать в них те вещи, которые высыпаны поблизости. Словно старатель, копающийся на свалке… Потом ищешь оставшиеся вещи – уже по всей камере. Они могут валяться повсюду: на соседних нарах, посередине камеры, иногда в противоположном углу. Попутно находишь среди своих залежей чужие предметы и громко кричишь: «Чей красный носок? Чья синяя расческа?..»
Вдруг смотрю, Вячеславна, вместо того чтобы убираться, сидит на голой кроватной решетке и потерянно смотрит куда-то в пол. Я понимаю, что дело швах!
Оказалось, что забрали и наш телефон, и зарядное устройство. Вячеславна прятала их у себя, в большом пакете с овсяными хлопьями. До этого момента спальным местом пенсионерки, заваленным религиозными книгами, никто особо не интересовался. И вот – влезли и распотрошили…
В этот же раз ушел и телефон Ракият. В нашем углу осталась только одна трубка – у Маришки. Это было очень серьезной потерей! Ракият, обычно очень разумная и спокойная – даже вышла из себя. Не так, как в свое время Маришка, но все же вышла. Она объявила, что вечером после проверки проведет общее собрание.
Я уже участвовала в нескольких камерных собраниях. И все проходило так. После вечерней проверки, когда нас уже точно никто не побеспокоит, старшая объявляла, чтобы все шли на собрание. Люди тут же бросали свои дела и набивались в кухонное помещение. Плотненько садились за столы, забивали проходы. Кто не влезал – теснились в дверном проеме и за ним.
В принципе, данное мероприятие походило на типичное собрание в школе. Только вместо парт – кухонные столы, а вместо учительницы и завуча – Ракият и Маришка. А в роли школьников – притихшие женщины разного возраста. Подследственно-обвиняемые…
Обычно повестка собрания носила хозяйственно-бытовой характер. Время от времени в камере скапливалось слишком много новичков, которые косячили, и именно перед ними нужно было во всеуслышание проговорить установленные правила и разобрать недопустимые моменты: кто-то лезет курить без очереди, кто-то небрежен в посещении туалета и так далее.
Был случай, когда пришлось собрать народ после посещения ОНК. Какая-то новенькая не поняла инструкцию Ракият: «У нас жалоб и вопросов нет!» – и полезла к «онкашникам» с жалобами на СИЗО. И после этого Ракият вызвали к Артему, где он вставил ей по полной. После чего Ракият пришлось объяснять всем нам, уже не стесняясь выражений, что именно означает фраза: «Жалоб и вопросов нет!»
Вот и в этот раз Ракият не стеснялась выражений. Заявила, что она отказывается от должности старшей. Что мы не ценим того, что она делает для камеры. Что, видимо, кто-то из нас очень хочет занять ее место. Так что вперед, она предоставляет такую возможность! Пусть тот, кто хочет стать старшей – выдвигает свою кандидатуру. «Думайте до завтрашнего дня, ждем ваших кандидатов!»
Маришка, как обычно, стоит рядом с Ракият. И одобрительно кивает. Обе грозно смотрят на нас, сидящих за «партами».
Я хорошо понимаю, что разыгрывается спектакль. Никто в здравом уме добровольно не полезет на должность старшей. Во-первых, это страшный геморрой, ведь ты должен день и ночь быть готовым подбегать к корме по любому зову человека в форме. Ты должен отвечать за все, что происходит в камере. Практически своей головой. А во-вторых, самовольно претендовать на роль старшей – это практически бунт на корабле. И никто этого не допустит.
Ракият обращалась к человеку, который «сливал» наши телефоны. И означало это то, что на этот раз палку перегнули. Трубку Ракият не следовало трогать! Фактически она обращалась к Карме и ее сторонникам. Мол, раз так, забирайте руководство камерой себе, но уже открыто! А также берите на себя и «корешки» – весь головняк, связанный с должностью старшей!
Иными словами, Карме предоставили в тот момент возможность «возглавить» камеру. Но она уже вовсе не претендовала на «старшинство». Да, она хотела всем рулить, но быть старшей официально – нет, не собиралась. К тому моменту она уже достаточно пожила в 107-й, пообтерлась и поняла, что ей здесь и так комфортно – делай что хочешь, никто к тебе не лезет. Ее управленческие амбиции сами собой поутихли. И она продолжала делать что делала – сливать наши телефоны ради сохранности своей трубки – и больше в принципе никуда не лезла. И тут такой вот поворот.
Что делать?
Карма вдруг вылезает на авансцену, становится рядом с Ракият и начинает возмущаться: «Вы что? Не цените старшую – да она столько делает для вас! Ай-ай-ай! Неблагодарные! Просите Ракият остаться!»
Тут уже пришлось чесать репу самой Ракият.
В общем, все запуталось еще больше. После собрания девчонки бродили по камере и спрашивали друг друга: «Так кто теперь старшая? Нам что – нужно искать новую старшую? Стали даже шутить: «Бухарова, давай, может, ты будешь? Или Яровенко?» Это они про наших чокнутых барышень…
Бухарова – молодая девчонка лет двадцати пяти – реально умственно отсталая, с официальным диагнозом. Ей даже выплачивалось приличное государственное пособие за это, и грамотные сокамерницы помогли перенаправить эти деньги на ее тюремный счет. Когда она говорила, понять ее можно было лишь сильно напрягшись, так как чаще всего это походило на невнятное мычание.
Заехала она по довольно-таки жутковатому делу. Бухарова, словно в поддержку своей фамилии, вела совершенно асоциальный образ жизни. Чуть ли не с детства тусовалась с настоящими бомжами. Которые жили на свалке, в самостройных палаточных хибарах. Там они ежедневно пили все, что имело градусы, вплоть до технического спирта. И это длилось годами. Как-то раз на этом притонном лежбище произошла пьяная драка, закончившаяся кучей трупов… Где-то сбоку-припеку присутствовала и эта слабоумная девчонка. Так и пошла она за компанию по участию в групповом убийстве двух и более лиц.
Бухарова была очень симпатичной на вид, и даже то, что у нее отсутствовали зубы – все были или выбиты, или вырваны – почти ее не портило. Несмотря на то, что она постоянное скалила свой беззубый рот в олигофренической улыбке. Мы все жалели Бухарову и старались ее опекать. Следили, к примеру, за тем, чтобы она не разбазаривала все свои деньги. Ведь она частенько по доброте душевной и недалекости скупала в тюремном магазине чуть ли не все товары и раздавала их налево и направо… Также мы помогли оформить ей выдачу диеты – у Бухаровой, помимо всего прочего, был ВИЧ.
Но самым безумным оказалось то, что при таких составляющих у нее имелось двое детей! Старшей – уже тринадцать! Бухарова показывала нам фотографии и все рассказывала, что ее дети с ней не живут, а вот где они живут и с кем – дальше мысль ее путалась, и она зависала как маломощный процессор. Она ждала суда в Мособлсуде, и вроде бы даже суд присяжных, но по-хорошему – ее должны были тупо направить на лечение, с ее-то психиатрическими диагнозами…
Яровенко имела не менее драматичную историю. Это была женщина под пятьдесят, с небрежно слепленным некрасивым лицом, с очень быстрой невнятной речью и дерганными движениями. Она поступила в камеру в состоянии сильного нервного срыва. По поводу нее нас даже специально предупредили – мол, присмотрите за ней!
В первые дни Яровенко тряслась как осенний лист, и ее маленькие круглые глазки не просыхали от слез. А самое главное – одной из ее реакций на стресс было то, что она очень сильно потела. Причем таким ядреным пахучим потом, что находиться с ней рядом было проблематично. И тогда наши девчонки начали загонять Яровенко в душ раза по три в день. Она беспрекословно подчинялась, полностью отдав себя в руки сокамерниц. Ей подобрали несколько смен одежды, причесали ее жиденькие волосенки, и она немного подуспокоилась. Перестала плакать и нести бессмыслицу. Начала улыбаться…
Яровенко – бывшую библиотекаршу – обвиняли в покушении на убийство. Но в реальности жертвой преступления являлась она сама, что даже ежу было понятно. Из ее бумаг. Обычно людей не особо тянет знакомиться с чужими документами – и так своих забот хватает. Поэтому читают только тогда, когда сильно попросят, или от сильной скуки, чтобы развлечься. Но про бумаги Яровенко начали вдруг говорить многие, типа смотрите какой явный беспредел! Совсем уж наглый и циничный!
…Некий сотрудник органов, кавказской национальности, снимал комнату в квартире Яровенко – в неплохой такой московской двушке, в районе Царицыно. Он заморочил этой убогой вековухе голову, вступил с ней в интимную связь, и та переоформила свою квартиру на него. А потом он написал заявление о том, что эта робкая, как цыпленок, женщина хотела его… убить.
Яровенко эта история полностью раздавила и выбила из седла. И она подписала все, что потребовал следователь. И то, что она признает вину, и что будет судиться в особом порядке, то есть в одно слушание – без рассмотрения доказательств. А доказательств кроме слов ее любовника никаких не было. Все это девчонки вычитали из бумаг Яровенко, и страшно возмущались ее глупостью: «Зачем ты все подписала?» Самое обидное, что перед выездом на следственное действие, где ей предъявили окончательное обвинение, мы хорошенько натаскали Яровенко – мол, отказывайся от признания вины! Ничего не подписывай! Говори, что невиновна! Та послушно кивала головой и твердила: «Да, да я не буду подписывать…» Но когда она вернулась, тут же выложила, что все подписала. И она даже не смогла объяснить, почему это сделала, только плакала без конца. Да эта женщина реально спятила! Из-за потрясения ли, или же она всегда была такой?.. Непонятно, зачем ее вообще выставили перед судом в таком состоянии. Но это никого не волновало. Яровенко без колебаний прогнали сквозь строй следаков и судей и осудили за одно судебное заседание на восемь лет…
Эти две бедолаги с явными умственными отклонениями задержались в нашей камере дольше других аналогичных барышень. Обычно, если человек был с явной психиатрией, он даже не доезжал до СИЗО, его сразу же везли в психушку – как когда-то произошло с няней, отрубившей ребенку голову.
Ежели человека привозили в изолятор, то на него автоматически вешали бирку «нормальный». И за редким исключением чаще всего так и было. До Яровенко и Бухаровой мне встретилась тут только одна по-настоящему чокнутая – та самая Краснюк, которая кидалась на меня в первые дни моего пребывания в 107-й.
Остальные же были абсолютно нормальными и лишь «косили» – кто успешно, а кто не очень. Цель таких «закосов» – выйти на свободу не через суд, а через принудительное лечение. Выход более чем сомнительный, так как в этом случае ты попадал в руки карательной психиатрии, где любой бесконтрольно мог уничтожить твои мозги, причем в буквальном смысле.
Однако и в «дурку» попадали далеко не все, ведь статус «невменяемый» получить довольно непросто. Для этого надо долго и усердно «трудиться». Неустанно разыгрывать психиатрический спектакль, позабыв про все условности и нормы. Стать совершенно девиантным!
Однажды к нам заселили девочку, примерно дня на три. Уже когда ее привели, по одному ее виду стало понятно, что человек настроен серьезно. По сути, это была очень красивая молодая барышня, с изумительно правильными чертами лица, высокая, стройная, с прекрасными пшеничными волосами. Но вот что она творила!.. Стоит у входной двери – спутанные волосы свисают перед лицом как у девочки из «Звонка», сквозь волосы – сверкают большие впавшие глаза. Мы изумленно смотрим на ее посиневшие отекшие ноги – она босиком в резиновых тапках, и ее нестриженные серые ногти длинными звериными когтями достают аж до пола! И у нее настолько бутафорско-безумный вид, что я тут же понимаю, что все это лишь хорошее погружение в роль. Она стоит так целый день, ни разу не присев. Ей велят идти в душ, пойти покушать – она не реагирует. Все стоит и стоит, время от времени ударяясь головой о дверь.
После отбоя она ненадолго ложится, а потом снова встает у двери, пугая всех «ночных жителей» своим привиденческим видом. Так проходит пара дней. Пока она маячит у двери днем, на нее время от времени кто-нибудь да натыкается – места в камере не так уж и много! А потом мы замечаем, что она сама намеренно задевает проходящих мимо. Большинство не реагируют. Но вот кто-то роняет посуду. Начинается ор: «Ты чего толкаешься!» Та в ответ вцепляется в горло. Крики, вопли, дерущийся клубок. Барабаним в дверь: «Дежур! Дежур!» На авансцене появляются люди в форме. Барышню выводят из камеры. Занавес. Обратно ее уже не заводят…
Привели как-то другую девочку, и она поначалу вела себя вполне вменяемо. Поэтому я даже узнала ее имя – Вика. Ей было лет двадцать – очень симпатичная, с аккуратной стрижкой. Она быстро подружилась с нашей так называемой «молодежью», то есть с группой общительных девчонок, которые любили приветить у себя кого-то новенького и интересного.
Я, как и все «взрослые», даже не обратила на нее поначалу никакого внимания. Ну очередная новенькая малявка, ну и что?..
И вот возвращаюсь я как-то с выезда. На «сборке» ко мне подходит эта Вика. Ее тоже куда-то вывозили. Здоровается. Я ее едва вспоминаю. Ах, да, мы же из одной камеры! Начинаем болтать, чтобы скрасить многочасовое ожидание. Вернее, болтать начинает Вика. И она рассказывает такое, от чего все моя усталость и сонливость мгновенно улетучиваются.
Она начинает с того, что очень тоскует и скучает по своей бабушке, которая единственная из всей семьи ее любила. По щекам Вики текут слезы.
– Ну успокойся, вот возьми… – даю ей салфетку.
– Я никогда себя не прощу за то, что сделала!.. Но я не виновата!
– А что ты сделала?
– Я… убила бабушку.
– Что?..
– Сковородкой. Я ее забила сковородкой… Но я думала в тот момент, что это была не бабушка, а инопланетянин! Он светился в темноте!.. И голос мне говорит: «Сделай это! Сделай это!» И я сделала!.. Но я же ее любила больше всех на свете! Мне нет прощения!..
Господи, думаю, она же не разыгрывает меня? Вроде нет. Вот сидит и искренне горюет. И вроде нормальная девушка такая, ухоженная, с грамотной речью. Пытаюсь понять, что же произошло на самом деле? И Вика рассказывает, что оказывается, она употребляла «спайсы». Синтетические наркотики. И что следствие вменяет ей убийство из корыстных целей. Вроде как ей не хватало на дозу, она стала просить деньги у бабушки, та не давала, вот Вика и прикончила старушку… сковородкой.
– Слушай… Тебя, скорее всего, глючило – из-за этих спайсов! Ты действительно не осознавала, что делала. Это же страшный наркотик! Я видела ролики в интернете, как от спайсов плющило людей – жуткое зрелище!
– Но я лишь пробовала! Пару раз. А потом нет. И я месяц точно была чиста…
– Хм… Так что же случилось? Это же ненормально – так поступать с любимым человеком – ни с того ни с сего? Ты говоришь, что больше всех любила бабушку, почему же тогда так вышло? Если не спайсы, то что?
– У нас дома испортилась проводка, и меня ударило током – я даже сознание потеряла! Я думаю, что меня стало глючить из-за удара током.
– Вполне может быть, вот и факт в твою пользу! А это кто-то может подтвердить?
– Да, у нас отключилось электричество, и приходили из ЖЭКа…
Вика не прекращает рыдать и говорит, что на самом деле ей все равно, что с ней теперь будет, ведь ее любимую бабушку уже не вернуть! Пусть ее обвиняют, в чем хотят и делают с ней, что хотят…
Я задумалась. Осознано или же нет действовала Вика – под спайсами или без – в любом случае она совершила дикий поступок. Я даже не хотела представлять себе, что такое нужно сотворить со сковородкой этой хрупкой барышне, чтобы та стала орудием убийства? У меня перед глазами вставали кадры из сериала «Американская история ужасов», и нормальности услышанному это не добавляло.
Однако самое логичное – это то, что следствие право: Вика, скорее всего, находилась под кайфом, а сейчас, протрезвев, по-настоящему горюет о любимой бабушке. Но наркозависимость – это тяжелая болезнь. И кто виноват в ее зависимости? Вопрос…
Я так и сказала Вике, что объективно рассуждая, факты таковы:
– Под чем бы ты ни была в тот момент – сейчас ты однозначно в здравом уме и твердой памяти… Если ты хочешь свалить все на наркотики или на удар электричеством, то тебе нужно действовать соответственно…
– А как же бабушка? Разве я не должна заплатить за то, что сотворила?
– Ну думай сама… Тебе лучше знать, чего бы для тебя сейчас хотела бабушка. Она же тебя очень любила, разве нет?..
Через пару часов нас подняли в камеру. А на следующий день я почти забыла этот разговор – хватало и своих забот. К тому же история Вики, несмотря на чудовищность, была далеко не единственной чудовищной историей, что мне доводилось тут слышать.
Однако уже в тот же день Вика напомнила о себе. И мне, и другим обитателям 107-й пришлось обратить на нее пристальное внимание. Так как ее поведение кардинально изменилось! Сначала она в пух и прах рассорилась со своими новыми подружками. Еще вчера они все сидели вместе, болтали и хихикали. А сегодня в адрес Вики раздаются крики: «Не смотри на меня! Чего вытаращилась! Ненормальная!» Видимо, Вика сделала или сказала нечто такое, что хорошенько всех напугало.
…Глубокая ночь. Люди давно затихли, спят. И вдруг раздается громкий смех. На всю камеру! Смех не прекращается. Все просыпаются, начинают озираться – в чем дело? А это – Вика, лежит себе и хохочет во все горло!
Что тут началось! Ее пытаются утихомирить – мол, ты мешаешь, угомонись! Успокойся по-хорошему! Возле постели Вики собирается порядочная толпа. Особенно горячие барышни начинают угрожать, что заткнут эту Вику нафиг, если не замолчит сейчас же. Кто-то лезет дать Вике тумака. Ракият пытается всех успокоить.
Все заканчивается, когда в корму заглядывает дежур:
– Это что за собрание? А ну все легли!
Вика замолкает, все быстренько разбегаются по местам.
На следующий день Вика сидит у себя на постели смотрит куда-то в пространство, улыбается и время от времени начинает смеяться… Тогда на нее обрушиваются крики: «А ну замолчи! Ненормальная! Маньячка!»
Я складываю «два плюс два» и понимаю, что, блин, может, это из-за того нашего разговора на «сборке» Вика стала так себя вести? Скорее всего! Я чувствую себя виноватой. Подхожу к ней и пытаюсь поговорить. Вразумить. Мол, Вика, ты всем мешаешь! Смотри же, доиграешься! Народ у нас шутить не любит…
Но ничего не получается. Вика делает вид, что меня не слышит. Что никого не слышит. Сидит, смотрит в стену и улыбается, чуть ли не слюни пускает. Какая разительная смена облика! Какое погружение в роль! Остается только мысленно аплодировать.
– Ну ладно, ты сама знаешь, что делаешь… Тебе и расхлебывать…
Ухожу.
А ночью повторяется все то же самое. Только Вика не успокаивается больше часа. Снова все начинают шуметь, снова прибегает дежур. Ракият вынуждена подойти к корме и начать объясняться:
– Вот, смотрите сами, мы ничего не можем поделать…
Дежур заглядывает в корму и видит заливающуюся смехом Вику. Ее шконка находится на самом «пятачке», и Вику прекрасно видно.
Дежур пытается ее приструнить:
– Эй, ты! А ну тихо! Спи давай!
Вика не замолкает. Ракият разводит руками: сами видите.
Дежур с досадой плюет и уходит. Вика замолкает. Конец второго акта.
Акт третий почти не отличался от предыдущих. Только Вика не замолкала совсем уже долго. И в корму к нам заглядывали уже не только дежура. Прибежал оперативник. Потом еще кто-то, потом появился ночной фельдшер с чемоданчиком. Вошел и вколол Вике что-то в плечо. Та утихла. Обессиленные и издерганные все расползлись по своим спальным местам почти под утро.
На следующий день девчонки выдвинули Ракият ультиматум: если Вику не уберут из камеры – «мы ее сами прикончим!» Ракият и сама была готова придушить Вику. С таким ночным геморроем она еще не сталкивалась. У нее важные «ночные дела», звонки. А тут такой «праздник»!
Ракият вызвала Артема. Объяснила, что не ручается за поведение сокамерников. Люди тут сидят за тяжкие преступления, за убийства. Есть очень нервные, неуравновешенные. Давайте, мол, решайте все по-хорошему. И побыстрее!
Артем и сам понимал, что тянуть с решением проблемы не стоит. И Вику в тот же день вывели из камеры. Сначала поселили в одиночку на карантине, а потом увезли на «Серпы». Позже рассказывали, что ее приговорили к принудительному лечению. То есть в итоге ее стратегия сработала. Она сумела «закосить»…
Жила у нас еще одна тетя, которая тоже периодически «косила» под психическую, но очень своеобразным манером. Айгуль Умнова. На вид – лет около пятидесяти. Восточная внешность, то ли татарка, то ли башкирка… Когда она заехала, то уже на второй день по камере пошли слухи, что вот эта огромная тетя – а Айгуль, наверное, весила килограммов под сто пятьдесят – «расчленяла и ела людей».
В первые дни все на нее посматривали настороженно. А потом видят, что вроде бы ведет себя тихо-мирно, разговаривает адекватно. Присмотрелись-принюхались и стали расспрашивать: «За что ты тут?»
Айгуль сразу в лоб:
– А вы что, не слышали – я же известная «людоедка»! Про меня же это болтают!
И говорит это таким иронично-ерническим тоном, с такой верно подобранной интонацией, с такой грустной усмешечкой, что аудитории становилось ясно, что все эти слухи про людоедство лишь глупые байки, которые ее очень утомили.
– Нет, Айгуль, серьезно, в чем тебя обвиняют?
– Да в чем только не обвиняют! Навесили кучу статьей. И 105-я, и 159-я, и много чего в общем.
– Так и навесили?
– Так и навесили! Я оказалась не в то время не в том месте. Зашла в одну квартиру… Камеры меня засняли… А там кого-то убили! И повесить все хотят на меня. А я ведь просто работала бухгалтером…
Вот такой версией Айгуль всех и успокоила. Типа у нее примерно то же самое, что и у всех остальных наших «убийц», случайно оказавшихся не в то время, не в том месте. Или у несчастных «бухгалтерш», попавших под раздачу. И поскольку у нас никто никогда особо не лез в чужие дела, то и в деле Айгуль копаться не стали. Пожалуй, только Ракият знала полный перечень статей Айгуль и фабулу предъявленного ей обвинения. Но Ракият была гением камерной политики – «зачем зря пугать своих подданных?» – и поэтому блюла конфиденциальность. К тому же, в постановлении, даже в обвинительном приговоре, могли понаписать много чего: даже то, чего человек вовсе не совершал. Поэтому все решало лишь поведение человека в камере. Череда его повседневных действий и поступков.
Айгуль же по большому счету вела себя обыденно. То есть как все не очень здоровые пожилые люди. Жаловалась на давление, диабет, головные боли, бессонницу и еще кучу болячек. Глядя на ее грузное нездоровое тело – в это безусловно верилось. У нее была инвалидная палка для ходьбы, и иногда она передвигалась прямо еле-еле, с улиточной скоростью…
Айгуль с самого начала объявила Ракият, что ей нужно выбивать себе нормальный медицинский сервис, диету, таблетки, дополнительный матрац. Нужно добыть необходимые справки и медзаключения. И еще отправку на «Матроску», а потом – на «Серпы». А там, глядишь и в Кащенко, на принудительное лечение…
Поэтому она будет вынуждена доматываться до нашего персонала. До медки, до оперативника, до начальника СИЗО, если потребуется. Но в то же время она не хочет создавать проблем камере, поэтому пусть Ракият подсказывает, когда можно открывать рот, а когда нельзя. Такая удивительная предусмотрительность Ракият понравилась. Обычно ее не предупреждали о желании побузить. И в этом жесте Айгуль считывался ее крайне расчетливый деловой ум. О да, «людоедкой» тут и не пахло! Никаких эмоций, только бухгалтерия!
Поэтому Ракият дала Айгуль почти полный карт-бланш на любые выкидоны перед персоналом. Типа пусть решает свои задачи, лишь бы никому в 107-й не мешала. Возможно, Ракият также рассчитывала, что чем больше Айгуль будет заколебывать СИЗО, тем быстрее начальство захочет от нее избавиться. И отправит куда подальше! Что вполне логично…
В итоге от нашей медки Айгуль добилась получения кучи таблеток и регулярных вызовов на уколы. Еще ей каким-то образом выдали заключение о проблемах с головой. И теперь чуть что, она заявляла дежурам: «А мне ничего не будет. У меня есть справка, что я больная на голову! Я психическая!» Дежура опасливо смотрели на нее и становились шелковыми. И мы это даже использовали. К примеру, в ситуации с прогулками. Когда дежура ленились выводить гулять, мы иногда подключали Айгуль, которая начинала стучать палкой в дверь, шуметь и вопить, тем самым обеспечивая прогулку. Или если долго не доставляли интернет-магазин. Ей разрешалось начать буянить, и товары из магазина тут же подвозили.
Перед приходом ОНК Айгуль спрашивала у Ракият: можно ли пожаловаться на то-то и то-то? Ракият давала разрешение, но не просто так. Всегда зачем-то. К примеру, чтобы «отомстить Артему за несправедливо отнятую трубку». И для Айгуль наступало настоящее раздолье – шуми не хочу! Сотрудники, сопровождающие правозащитников, хватались за головы: «Ну все, это надолго!» Ведь Айгуль писала многочисленные жалобы во все места, начиная от совета по правам человека, заканчивая генеральным прокурором. Поэтому у нее всегда были вопросы к «онкашникам». Плюс еще и по своему здоровью – мол, почему ее никак не отвозят на «Матроску»? Сколько ей еще ждать отправки на «Серпы»? «Онкашники» слушали ее, сочувственно качали головами и фиксировали все жалобы в своих журналах…
Итак, не мытьем так катаньем, Айгуль добилась поездки на «Матроску». А когда ее вернули обратно, то уже не в нашу камеру. А в соседнюю. Мы вздохнули с облегчением. Все-таки от Айгуль было слишком много шума! И хотя она всегда предупреждала Ракият, что собирается начать выпендриваться, разыгрывать какой-нибудь припадок, сотрудники-то все равно злились. И пара трубок улетела у нас точно из-за Айгуль и ее закидонов… Теперь мы с чуть ли не с наслаждением слушали, как Айгуль вопит у соседей или устраивает громкие истерики на чужом «продоле». Слушали и посмеивались – нас-то это больше не касалось…
Но как же мы поразились, когда спустя месяца три Айгуль снова завели в нашу камеру!
– Здрасьте, это снова я…
– Айгуль, ты же в 106-й камере была?
– Да где я только не была… И в 106-й, и в 204-й, и в 213-й, и в 308-й…
– И что случилось?
– Да ничего, просто по вам соскучилась… – иронически усмехается Айгуль.
Ясно… Получается, ни одна камера не выдержала этой шумной тети. Она прошлась почти по всем камерам с тяжелостатейниками, и отовсюду ее повыгоняли. Ну конечно, где же ей снова оказаться как не у нас, у самых гостеприимных и миролюбивых?..
Так Айгуль окончательно осела у нас, в 107-й. Она добилась еще одной поездки на «Матроску», съездила на «Серпы». Но ни это, ни все ее игрища в итоге ничуть не помогли. Как она ни пыталась, так и не смогла «откосить». Я узнала потом, что ее признали виновной и дали аж 19 лет колонии! Остальным трем ее подельникам дали поменьше. И узнала-таки, за что именно. За убийства и расчленение двух человек. Чтобы завладеть деньгами, квартирами и так далее. Могли ли Айгуль с такой подоплекой в ее деле признать невменяемой? Думаю, что вряд ли. Даже если бы она разделась перед психиатрами догола и обмазалась бы экскрементами – даже это бы не помогло! Преступление-то было совершено «в корыстных целях». Из чистого расчета. И скорее всего, именно это все и решало. Мотив!
А еще наверняка было важно, сколько человек участвовало в преступлении. Вряд ли какой-нибудь псих смог действовать в составе «группы лиц». Само определение «по предварительному сговору» предполагает уже, что человек в этот момент был разумен и вменяем – раз он сумел с кем-то о чем-то сговориться.
То состояние ожидания «кто же будет старшей?» – продлилось в нашей камере несколько дней, а потом этот вопрос вообще перестал задаваться. Потому что все понимали, что Ракият как была, так и остается в этой должности. Все темы, поднятые на собрании: желание сменить власть, предательство, подставы – все было будто бы позабыто. Тот, для кого действительно провели то собрание и к кому адресовали ту грозную речь, видимо, сделал правильные выводы. И мы все просто продолжили жить дальше.
А тем временем в цыганском стане произошли изменения. Наконец забрали на этап цыганку Мамику. Почему «наконец» – потому что она получила «законку» чуть ли не полгода назад. А человек, получивший эту бумажку, железно уезжал на этап максимум через десять дней. И Мамика тогда, разумеется, тоже настроилась к скорому отъезду. Стала собираться. И в первую очередь взяла и порвала каждую свою шмотку на мелкие кусочки. И выбросила. Вещей за пару тюремных лет у нее накопилось немало. Вот она сидит, методично уничтожает одну вещь за другой, а женщины вокруг неодобрительно качают головами: «Лучше бы отдала на общак! Как все делают! А так – ни себе, ни людям!» Но Мамика решила сделать по-своему: «Я не хочу, чтобы мои вещи кто-то трогал!» Она оставила себе только черный спортивный костюм, считалось, что на зону нужно ехать именно в такой одежде…
Потом она сложила сумку, обзвонила своих родных на воле, предупредила, что ее вот-вот заберут, и стала ожидать отправки. Дергается, почти не спит. В принципе, как и большинство перед этапом.
Однако проходит день, неделя. Проходит месяц. Мамика все сидит на «чемоданах», в своем черном костюме, а ее все не увозят. Но почему? В чем дело? Разгадка крылась в ее статусе. Она же дала показания на своих подельников и стала для них свидетелем обвинения. А поскольку основную группу судили в «отдельном производстве», и этот суд проходил гораздо позже, то Мамику и задержали в «Печатниках». Чтобы не возить в колонию и обратно понапрасну. Мамика выяснила, в чем дело, дозвонившись до адвоката. Но и после этого она не смогла выдохнуть. Потому что никто не знал, в какой именно день ей придется давать свидетельские показания. И выходило, что ее могли забрать из СИЗО в любой момент! Только «момент» этот растянулся на целых полгода. Которые превратилась для нее в сплошное тревожное ожидание…
Мы воочию наблюдали, как «неизвестность» может заживо доконать человека. И до того не очень уравновешенная Мамика была вся на нервах. Почти перестала есть и страшно исхудала. И ее немолодая кожа, и пресловутый черный костюм стали болтаться на ней как на вешалке. Почти все время она проводила лежа в своем углу, и только изредка появлялась «на людях» мрачной гамлетовской тенью.
Поэтому, когда Мамику вывезли в суд, а буквально через день «заказали» на этап – все, и даже Карма, вздохнули с облегчением. Все-таки тюрьма не место для депрессий. Если человек начинает рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом, он удесятеряет не только свои, но и страдания окружающих. От этого тюрьма становится тюрьмой вдвойне.
После отъезда Мамики Карма недолго оставалась без наперсницы. Ей снова подфартило! Почти сразу же в 107-ю завели старую Кармину знакомую – Зарину Тарасову.
Когда та появилась на пороге, то сразу кинулась обниматься с Кармой, а потом еще с Маришкой. И стало понятно, что эта девчонка – когда-то сидела с ними в одной камере. И действительно, эта полурусская-полутатарка была их бывшей сокамерницей. Давно уже отсудилась, получила срок и года два успела посидеть в колонии. А теперь приехала на «касатку» – кассационное слушание своего дела. Случай довольно-таки редкий. Потому что мало какие дела доходят до кассаций. Но самое главное – кассации, в основном, проводят без участия осужденных. В лучшем случае их вызывают на такое заседание по видеосвязи. А Тарасову привезли из колонии участвовать лично. Что у нее было за дело, что за преступление, я так и не услышала. Но получается, вину Тарасовой поставили под существенное сомнение, раз дело приняло такой оборот…
Приехав в «родное» СИЗО, Тарасова попросила поселить ее с кем-либо из бывших сокамерников. Сотрудники пошли ей навстречу и поселили с Кармой. Нам всем по большому счету было все равно, кто такая Тарасова и откуда она взялась. Одна лишь Вячеславна по привычке разворчалась – мол, теперь жди новой беды – во вражеской банде пополнение!..
Но они жили в своем цыганском углу мирно, никого не трогали. Днем Карма отсыпалась, а Тарасова развлекалась как могла. Ей было всего лет двадцать пять, и она буквально искрилась энергией юности. Весело носилась по камере, готовила разные вкусняшки, смотрела телек, играла в нарды. Она охотно шла на контакт с нашими девчонками. Слово за слово – те стали расспрашивать ее про жизнь на зоне. И вот тут Тарасова оторвалась по полной!
И теперь частенько можно было наблюдать такую картину: сидит Тарасова, вокруг нее небольшая толпа девчонок из самых любопытных и из тех, кому скоро отправляться на этап. Все притихшие, хмурые, внимательнейше слушают. Чуть ли не открыв рты. Ведь не каждый день встречается человек, вернувшийся «с того света»!..
Расспросы начинаются с того, как там в колонии? В чем ходят? Что едят? Тарасова показывает свою «зоновскую» форму – косынку, синтетический халат грязно-зеленого цвета с нашивкой, страшные дерматиновые ботинки. Мол, в этом заставляют ходить и зимой, и летом. Достает железные консервы, кофе в стеклянной банке. Все дивятся такому чуду, оказывается, на зоне стекло и железо не запрещены!
Далее спрашивают: что можно везти с собой в колонию, а что – нельзя? Что пропустят, а что нет? Со слов Тарасовой выходит, что лучше из СИЗО вообще ничего не брать! На въезде в колонию – все изымается и уничтожается. Человек вступает в новую жизнь практически голый… Дальше идет подробный и жуткий рассказ о жизни на мордовской зоне. Звучат слова «промка» и «швейка», «план» и «норма». В лагере заключенные с утра до ночи работают. Восьмичасовой рабочий день – это официально. Но по окончании смены камеры наблюдения отключают, и всех гонят обратно работать еще часов по шесть. До самого отбоя, а может, и до полуночи. Нет возможности перекусить, сходить в туалет, даже вздохнуть. Нужно давать практически невыполнимый «план». Если не дашь, не сделаешь, если что-то нарушишь, то не видать УДО! Людей принуждают вкалывать до изнеможения, пока они буквально не заболевают от физических перегрузок! Единственный шанс передохнуть – попасть в больничку. О да, привет «Ивану Денисовичу» и почтенному Солженицыну! За полвека в наших лагерях ничего поменялось!..
В общем, жуть Тарасова нагнала полнейшую. Беспросветнейшую! Наиболее впечатлительные после этих рассказов были готовы бежать в душевую и вешаться. Однако, глядя на здоровую как кобылка Тарасову, задорно скачущую по камере, наши девчонки все же сообразили, что, возможно, не так страшен черт, как его малюют. И что колония все же не убивает. Так что решили не заморачиваться, тем более что все зоны разные и везде свои порядки…
Я же поняла, что человек – зверюга такая – ко всему приспосабливается! Даже к самым невыносимым условиям жизни. А чтобы выжить в колонии, нужно просто-напросто перестать быть человеком. В привычном смысле этого слова. Именно там самым наглядным образом воплощается принцип: «хочешь жить – умей вертеться». И судя по всему, Тарасова, как и Карма, вполне себе научилась «вертеться». Это было особенно заметно здесь, на «шестерке». Эти особы вели себя абсолютно иначе, не то, что мы – мирные овечки, не опаленные чудовищным опытом российской зоны. Они были более наглыми, беспринципными, прожженными. Не боялись нарушать тюремные правила, вернее, следовали своим собственным правилам. И это сходило им с рук!
Захожу я как-то на кухню, там сидит Тарасова, смотрит телевизор, грызет семечки. Я грею себе чайник и вижу, что рядом с Тарасовой лежит удлинитель, а от удлинителя идет шнур зарядника для телефона, который тянется к ее… пояснице. На пояснице намотан толстый пуховый платок.
А когда я ставила чайник обратно, то эта наглая девица сидела уже с телефоном в руках. Вернее, со смартфоном. Сидела и скролила его под столом. То есть среди белого дня прямо напротив кухонной кормы, куда постоянно заглядывали дежура! То обед принесут, то передачку, то нож выдадут-заберут. А Тарасова сидит перед этим окошком и нагло пялится в телефон! Я аж оторопела. Тарасова заметила мой удивленный взгляд, усмехнулась и подмигнула. Ничего себе, думаю… Мы даже слово «телефон» боимся вслух произносить, а тут такая бесшабашность. Что это? Слабоумие или отвага?.. Но ни то, ни другое. Просто это был Кармин телефон. И Тарасова знала, что Карме чуть ли не официально разрешено его иметь. А играть в партизанские игры ей было совсем недосуг. Она хотела насладиться своим маленьким отпуском на нашем «курорте» по полной. В том числе и побалдеть у телевизора с телефоном. Почти как обычный свободный человек, почти как дома…
И что же, никто из дежуров Тарасову не запалил! То ли они действительно ничего не замечали, то ли просто делали вид. Но она гуляла с телефоном почти все время чуть ли не в открытую! Это было понятно по пуховому платку: если он намотан, значит, Тарасова ходит с телефоном. И за все это время нашу камеру ни разу не обыскивали, так ей фартило!
И продолжало фартить. Вскоре Тарасову вывезли на ее кассационное слушание. Вернувшись, она радостно объявила: «Скинули полгода!» А всего у нее было шесть лет. То есть скинули не так и много, но все же достаточно. И теперь ей ждать свободы на полгода меньше. Все принялись Тарасову поздравлять – небольшая, но все же победа над системой!
И вот пришло время ей возвращаться обратно. На зону. Но и выезд из СИЗО Тарасова обставила по своим собственным правилам!
Обычно человека «заказывают» на этап за несколько часов. А если этап утренний, то дежур сообщает об этом вечером, накануне. Мол, завтра, с судовыми такая-то – на этап! Еще до «подъема» надо быть полностью собранным и одетым и сидеть с сумками у двери на низком старте. Для чего нужно встать в четыре-пять утра. Девчонки в таких случаях обычно даже не ложились спать: всю ночь собирали оставшиеся вещи, прощались с подругами или просто сидели на кухне в одиночестве. Сидели и ждали. Думаю, что в таком состоянии мандража никто и не пытался заснуть.
Тарасову «заказали» на шесть утра. Перед отбоем дежурка, перечисляя тех, кому завтра на выезд, назвала и ее фамилию. Но утром, когда те, кого «заказали», выходили из камеры, Тарасова не вышла. Дежурка стоит у выхода с личными карточками, отмечает выходящих. И видит, что одной не хватает.
– Тарасова! – заглядывает в камеру.
Тишина.
– Тарасова! Ты где? Выходи давай!
Тут из своего угла выползает сонная взъерошенная Тарасова:
– Я тут… Что такое?
– Что такое? Тебе на этап! Ты что? Не собралась еще? Только встала? – дежурка в полном… изумлении.
– Этап? А я не знала… Мне никто не сказал. Я еще не собралась… – на голубом глазу невозмутимо врет Тарасова. Ведь эта дежурка из утренней смены, а вчерашняя уже ушла. И никто не сможет доказать, что ее предупредили, что все она знала! А если бы и доказали, то что бы с ней сделали? Как бы наказали в этой ситуации? Она уже и так в тюрьме, она уже и так едет на этап! И дежурка все это понимает. И даже не ругается. Вздыхает и спрашивает:
– Сколько времени тебе собираться?
– Полтора часа!
– Даю час…
Вещей у Тарасовой немного. Она успевает не спеша умыться, собраться, позавтракать. И в отличие от остальных этапируемых выходит из камеры в полнейшем состоянии «дзена».
И она все делает совершенно правильно! Потому что те, кого вывели из камеры в шесть утра, все равно железно просидели часа три-четыре на «сборке» в ожидании этапной машины. И это после того, как они не спали всю ночь! Хорошего мало.
Опытная Тарасова прекрасно понимала, что спешить некуда, что дежура торопятся вывести этапируемых из камер с большим запасом времени. Просто для того, чтобы потом не подниматься лишний раз со «сборки» на этажи. Им тупо лень, а люди должны томиться в многочасовом бессмысленном ожидании в тесных прокуренных камерах «сборки». Люди, впереди у которых страшнейшая тяжелейшая дорога…
Пока у нас жила Тарасова, в камеру завели новую цыганку. По «текущему» паспорту ее звали Мигаева Света, а как на самом деле – понятия не имею! Документ, по которому ее задержали, был на сто процентов фальшивым, так как по нему Мигаевой выходило пятьдесят лет. Тогда как в реальности ей было лет на десять меньше. И хотя она пыталась объяснить свой молодой вид хорошими генами, ей никто не верил. И я тоже. Какими бы хорошими генами ни обладала бы женщина, есть законы земного притяжения, по которым обвисают определенные участки тела и кожи. Даже при хорошем уходе! Есть всякие локти, колени, руки, которые выдают возраст у любого. И в случаях, когда возраст завышается – тоже. Мигаева много курила, никогда не занималась спортом, вела бродячий образ жизни, безо всяких спа-процедур и уколов красоты. Поэтому она уже была достаточно потасканной и изношенной, но именно для лет тридцати восьми или сорока, но не больше.
Но никто в камере не собирался докапываться до истины. Хочет эта женщина носить такое имя – пожалуйста. Хочет быть пятидесятилетней – ладно. Всем по большому счету все равно.
К моему удивлению, поначалу Карма совершенно проигнорировала появление новой цыганки. Она даже не стала с ней разговаривать, куда уж селить в своем углу! То, что эта женщина ее рода-племени – ничего для Кармы не значило. Вот тебе и зов крови! А я-то думала, что все цыгане кидаются в объятия друг друга и считают себя братьями-сестрами. Получается, что нет!
Мигаеву поселили на «тормозах», где она лежала с неделю, буквально умирая от переживаний. Арестовали ее по ерундовому обвинению. Групповое участие в краже, переквалифицированной в разбой. Ей должны были дать год-полтора максимум. То есть по меркам нашей камеры совсем немного. Но Мигаева то плакала, что ее несправедливо арестовали, то стонала: «Мне плохо, у меня голова болит, мигрень…» «Какое-то дежавю», – подумала я. У них, у цыган, что, одно и то же преподают на актерских курсах? Даже позы одни и те же используют!
Никто на стенания новенькой не реагировал. Если что-то болит, сообщи в медсанчасть. Точка! Мигаева похныкала-похныкала и увидев, что «играть» бесполезно, давить на жалость тут некому – тут же выздоровела. Стала потихоньку осваиваться…
После отъезда Тарасовой Мигаева все же сумела втереться в Кармино окружение. Слово за слово, услуга за услугой, улыбочка за улыбочкой. Ведь Карма не могла существовать в одиночестве. Ее табору требовалось пополнение. И она приняла новенькую. Поселила в своем углу. Так для Мигаевой наступила пора относительного благополучия…
А как же обстояли дела с телефонами в нашей камере? На самом деле более чем удручающе! Телефонов осталось раз-два обчелся. Один у Кармы, второй у Маришки, третий у Сальцевич.
«А ведь когда-то было штук двадцать», – вспоминали мы с Вячеславной. Теперь в это даже не верилось!
Маришка давала мне звонить примерно раз в неделю, но если было очень нужно – я могла попросить «сходить» на минуточку и внеурочно. Вячеславна по-прежнему звонила каждый день в силу ее статуса и заслуг, но тоже очень скоренько. И это, конечно, не сравнить с прежним вольготным владением личного телефона, когда «звони – не хочу». Но то были еще цветочки!
На очередном обыске забрали телефон Маришки. Это был фсиновский обыск, и тут даже на Карму нечего было пенять. К тому же Карма свои обязательства перед оперативниками уже выполнила, 107-ю почти выпотрошили. А изымать последнее – никто и не собирался. Все сопричастные понимали, что хоть одна трубка в камере должна же быть…
Маришка, к удивлению, не стала громить свой угол. Конечно, она страшно расстроилась. Даже взрыднула! И конечно же стала снова винить во всем Сальцевич, ведь у той телефон снова «выжил»! Но все же успокоилась на этот раз Маришка очень быстро. И держалась весьма стойко.
Нужно было срочно искать выход из ситуации. И вот наступает время великих переговоров. «Континенты сходятся»! Карма, Ракият, Сальцевич и Маришка собираются на совещание. И в ту же ночь Сальцевич приносит Маришке свой телефон. Своей «врагине». Чтобы смогли позвонить и Маришка, и все, кто в нашем углу. Вот так вот! Как по мне – Сальцевич этим в очередной раз доказала свою мудрость и совершенную невиновность.
Так и продолжалось какое-то время: наша половина камеры пользовалась трубкой Сальцевич, а Карма «пропускала» вторую половину камеры.
Но Сальцевич такое положение вещей, разумеется, не устраивало. Она за все эти годы привыкла к единоличному пользованию трубкой. И теперь поспешила сделать максимум, чтобы вернуть все на круги своя. Достать для Маришки новый телефон. Сальцевич подняла свои межкамерные связи. С оставшимися пацанами. И ее возможности на тот момент оказались гораздо более крутыми, чем у Маришки. Кто бы мог подумать! Пацаны откликнулись на зов Сальцевич, и свободный телефон нашелся! Что в тюрьме, интенсивно перекрашиваемой в «красный цвет», было поистине чудом! Маришка перевела деньги кому надо, и в ту же ночь получила трубку.
После этого случая Маришка перестала винить во всех своих бедах Сальцевич. По крайней мере в открытую. Возможно, ее смягчило содействие Сальцевич, возможно, она попросту помудрела, стала более объективной и рассудительной. А может, просто научилась радоваться тому, что есть, и не гневить небеса… Тем более, что и новый телефон пробыл с нами недолго.
Происходит следующий фсиновский обыск. И на нем изымают все трубки! И Маришкину, и Сальцевич. И даже Карма остается без телефона! Правда у нее его не отшманывают, а она сама почти что «отдает» его прямо «в руки». Да еще так курьезно!
Когда фсиновцы ворвались в нашу камеру, как всегда внезапно и большой толпой, телефон лежал у Кармы прямо в кармане олимпийки. То, что Карма пользуется телефоном когда вздумается, было не новостью. Она даже умудрялась сидеть с ним в туалете. Бывало, стоишь, ждешь, ждешь у туалета, а там слышен голос болтающей с кем-то Кармы, или сквозь занавеску видно сияние экрана мобильника. Понятно, что Карма не опасалась сизошников. Но ведь всегда был риск попасться фсиновцам! Вот она и дорисковалась!
Выходим мы все по очереди из камеры. У двери стоит мужик, в коридоре – две фсиновки – одна с «ракеткой», другая обыскивает руками. Каждому положено пройти сквозь этот кордон.
И Карме нужно как-то избавиться от телефона. Но как это сделать, если за каждым нашим движением наблюдает дюжина натренированных глаз? И Карма, хитрая бестия, все же выворачивается! Они с Мигаевой разыгрывают целое шоу. Вернее, Мигаева. Сначала она начинает громко спорить и отказываться от сканирования «ракеткой» – мол, страдает от мигреней. На нее цыкают: «А ну, тихо! Ничего от этого прибора не будет!» Ладно, Мигаева соглашается. Но внимание всех фсиновцев обращено уже в ее сторону. Ее начинают сканировать, ракетка громко пищит. Мигаева вынимает из кармана металлические щипчики для ногтей.
– Зачем тебе это?
– Ой, я как раз стригла ногти, наверное, сунула машинально…
Ага, машинально. Ее сканируют еще раз без щипчиков – ракетка продолжает пищать. Мигаева закутана в огромную шаль крупной вязки. Опытным путем все понимают, что это пищит шаль. Но почему? Начинают ощупывать шаль. Обнаруживают в ней несколько металлических невидимок для волос. Ага, понятно…
Тем временем из камеры все выходят и выходят люди, и в коридоре собирается клубящаяся-роящаяся очередь. Среди них Карма. И пока все крутятся вокруг Мигаевой, она успевает вынуть телефон из кармана и положить его на щиток с «экстренной связью». Такие коробы висели напротив каждой камеры, и внутри них были вмонтированы стационарные телефонные аппараты чуть ли не довоенной модели. Я ни разу не видела, чтобы ими кто-то пользовался – все же ходили с рациями. И они, скорее, выполняли роль обязательного декора. И вот Карма кладет свой телефон на этот короб.
Глупо было рассчитывать, что телефон никто не заметит, так как короб этот располагался чуть ниже уровня глаз. Так и вышло, когда после обыска мы вернулись обратно, на коробе было пусто…
В тот день наша камера осталась без единого телефона. Впервые за все время!
С одной стороны, полнейшая катастрофа. Но в то же время я заметила, что люди словно бы расправили плечи и скинули с себя какой-то груз. Даже бывшие владельцы трубок. Потому что теперь-то терять было нечего! И нечего бояться. Маришка даже стала шутить: «Ну все, наконец-то высплюсь…»
Однако шутки шутками, но надо что-то делать! Без связи жить нельзя! Вячеславна, к примеру, просто не находила себе места. Ведь родные привыкли слышать ее голос каждый вечер. А теперь они неизвестно что подумают. А если ее престарелой маме станет плохо? У других тоже имелись свои проблемы, привязанные к телефонам. В общем, нужно было срочно доставать связь!
Карма бросилась к корме, позвала дежура. Вышла из камеры, поговорила там с кем-то. Она надеялась, что вдруг ее телефон нашли сизошные сотрудники? Но оказалось, что нет, телефон обнаружили фсиновцы и забрали с остальным уловом. Карма расстроилась. И не столько из-за факта потери телефона даже. А из-за того, что на нем оказывается было записано одно видео. Памятное для нее. «Камерная свадьба».
– Эх, жалко! Свадьбу потеряли! Такое шоу было! – цокая языком сокрушалась Карма.
«Ну ничего себе!» – думаю. Так вот что ее волнует! Я прекрасно помнила ту фантасмагоричную «камерную свадьбу», устроенную Кармой. И как оказалось заснятую на ее телефон. Не знаю, чем тогда руководствовалась Карма – то ли хотела отвлечь всех от фактора исчезающих телефонов, то ли просто сама хотела поразвлечься, но однажды она вдруг объявила, что «сегодня будем играть свадьбу»!
– Какую еще свадьбу? – спрашиваем.
– Шуточную свадьбу! Но все будет как положено: жених, невеста, сваты, гости дорогие.
– Э… А зачем?
– Да просто так! Поприкалываться, посмеяться! Ну давайте же! Будет весело!
И Карме удалось так всех расшевелить, что к этому действу присоединилась даже Маришка. Неожиданно для нее самой.
– Надо же, сколько лет сижу – никогда в таких играх не участвовала… А тут словно черт дернул, – удивлялась Маришка.
И мы тоже удивлялись. Помнится, частенько похожие игрища устраивались при Лемеховой. И Маришка никогда не играла, как ее ни уговаривали. А тут вдруг решилась!
Карма раздала всем роли и задания. Красавица Залинка стала «невестой», ей где-то раздобыли длинное платье и полупрозрачный платок вместо фаты. Леру назначили «женихом» – нарядили в мужской костюм, черным маркером нарисовали усики и бороду. Маришке досталась роль «мамы невесты». Она тоже принарядилась в длинные цыганские юбки и платки. Раджабой выступила «мамой жениха». И так далее и тому подобное, в этом спектакле должна была участвовать чуть ли не половина камеры. Полдня все переодевались в сценические костюмы, красились, искали реквизит – с миру по нитке. Ко мне пришли за очками – мол, это нужно для «папы жениха». А после ужина начался сам спектакль. Мы, зрители, расположились на нарах, а действие происходило по всей камере. «Актеры» бегали от одного угла к другому, только успевай головой вертеть, как на теннисном матче.
Сюжет «пьесы» был простым: одна семейка сватается к другой. Потом смотрины, долгий торг за невесту. Выкуп, калым. Девичник, мальчишник. Получилось достаточно уморительно! Во всяком случае, вся камера – и актеры, и зрители – так и покатывались от хохота. У Кармы вполне себе вышло всех отвлечь и развлечь. А Лера потом еще несколько дней ходила с усами и бородой, так как маркер-то оказался перманентным! Девчонки, глядя на нее, хватались за бока, а дежура на проверке боязливо косились – мол, что за хрень? – но помалкивали.
И вот теперь это видео со свадьбой оказалось в руках непонятно кого. А мы полностью «обесточены». И что теперь делать? Это же тупик!
Однако Карма придумала, что делать. Тем же вечером она залезла на окно в нашем углу и стала перекрикиваться с соседней 106-й камерой. У нее там сидела соплеменница, и она несколько раз даже получала оттуда гостинцы. По «дороге».
Карма поговорила с ней на украинском цыганском, и единственное, что я поняла – это слово «телефон».
И на следующий день примерно после обеда Карму вызывает «на голос» 106-я. Она своими руками устанавливает «дорогу» и вытягивает по ней небольшой сверток. Затем убегает в свой угол. Мы понимаем, что в камере появился телефон. Ура!
И действительно, примерно через полчаса к нам с Вячеславной подходит Ракият:
– Подойдите ко мне – по очереди. Я вас «пропущу». У нас есть пятнадцать минут, а потом трубку нужно будет вернуть обратно в 106-ю…
Получив на пару минут вожделенную трубку, я быстренько набрала своим и сообщила о произошедшем. Предупредила, что старые номера уже не действительны и что я выйду на связь, когда смогу…
Ох! Спасибо хоть за это! И я тут же вспомнила слова, сказанные когда-то Маришкой – что, мол, напрасно я отказалась рисовать портрет Кармы. Вот, думаю, как затейливо складываются человеческие отношения в тюрьме. Сегодня – враг, завтра – лучший друг и спаситель. Но как же принципы? Честность, верность, преданность? Их вообще, что ли не должно быть? То были вопросы без ответов…
К счастью, беструбочная ситуация в камере продлилась недолго. Сначала новую трубку получила Карма. От наших сотрудников. Да, вот так просто вышла в коридор, а вернулась с телефоном. Затем и остальные намутили себе телефоны. Но это было далеко не то прежнее телефонное раздолье! Дальше в лучшем случае получалось иметь максимум три-четыре телефона на всю камеру. Все каналы поставок почти полностью перекрыли, а отшманывать сотрудники не переставали.
И когда Карма покинула камеру – уехала обратно на зону – ситуацию это уже не очень и спасало. Но тем не менее, когда входная дверь за Кармой окончательно захлопнулась, почти все выдохнули с облегчением: типа, наконец-то!
Но, о злая ирония! Проходит буквально несколько дней после ухода Кармы, и к нам заводят… еще одну цыганку! Правда не новенькую и не из колонии. А из соседней камеры. Вячеславна, когда увидела ее на пороге, просто рассвирепела:
– Да они издеваются, что ли? Сколько можно нам все самое «говно» сливать!?
– Ну Вячеславна, ну ладно вам…
– Ну а что, Людочка, разве не так? Мы принимаем всех, кого выпихивают из других камер. Как помойка собираем всякий мусор!..
Да, действительно, у 107-й сложилась репутация как архитолерантной, и поэтому к нам в итоге заводили что ни на есть отщепенцев. Всех тех, кого нигде больше не принимали. Или тех, кто не смог ужиться в своих камерах по тем или иным причинам.
Вот и сейчас – мусор не мусор – а завели к нам цыганку Лялю Мусатову. Которая просидела на «шестерке» уже много лет, и раз ее вывели из прежней камеры, значит, причина была существенная. Что за причина – неизвестно. Но я знала эту цыганку уже давно. Шапочно познакомились.
…Как-то меня вызвали в посылочную, в числе прочих заключенных из других камер. Стоим мы в очереди, ждем посылки, я как обычно читаю книгу, и вдруг со мной заговаривает незнакомая женщина:
– Ты из 107-й камеры?
– Да… А вы из какой?
– Из 308-й… Как там ваша цыганка поживает?
– Какая цыганка? У нас их несколько…
– Мамика.
– А… Нормально вроде. Я особо с ней не общаюсь… Что-то передать?
– Передай, чтобы горела в аду!
Я аж в осадок выпала. Вот это поворот! Мне даже расхотелось читать. Смотрю на эту даму уже с любопытством. Ляле, а это была она, хорошо так за пятьдесят на вид. Грузная, помятая. На ключице небольшая выцветшая татуировка – сердечко и буковки. Синяя, выполненная кустарным способом. Ага, думаю, сидела уже… Но она из 308-й, а там – первоходы. Значит тут или по липовому паспорту, или судимость давным-давно погашена. У нее характерная смуглая кожа и глаза ярко-зеленого цвета. По данным внешним признакам я уже давно научилась опознавать цыганскую нацию…
– А еще что-то ей передать? – спрашиваю.
– А еще, что вся ее семья тоже будет страдать. Я доберусь до всех ее поганцев, никто не спрячется! Вот так вот!
– Ясно… А от кого передать?
– От Ляли. Она поймет!..
И, главное, говорит все это она таким дружелюбным, чуть ли не ласковым голосом. Может, шутит?..
Вернулась я в камеру, слегка задумавшись. Я почти не разговаривала с Мамикой. Наши пути пересекались достаточно редко. Да, разок она попросила у меня почитать «Божественную комедию», и это была вполне мирная человеческая коммуникация. В другой раз я как-то звонила по телефону, а она дожидалась окончания моего разговора, чтоб забрать трубку. И вот я пытаюсь дозвониться, не получается. Звоню еще. И тут Мамика вдруг злобно так и с надрывом рявкнет на меня: «Ну ты все наконец!? Заебала!» Я тут же бросила звонить и протянула трубку ей. Так на меня еще никто тут не матерился…
Но вообще моментов, когда Мамика пребывала в хорошем настроении, почти не возникало. И теперь я размышляла: передавать ей это «милое» Лялино послание или нет? Я рассказала об этой встрече Вячеславне. Что она посоветует?
– Ох, я знаю эту Лялю. Та еще пассажирка… Неудивительно, что она так чехвостит Мамику… Они же подельницы! А Мамика их сдала. Лялю и ее дочку. И теперь им грозит от двенадцати лет. А Мамике дали лишь шесть. Да они ее пристукнут, если, где встретят!
– Ого! Тогда я точно ничего Мамике передавать не буду. Ну их…
– Конечно, не передавай. Лучше держаться от этих цыганских разборок подальше!
Потом я много раз встречала Лялю и ее дочку во время выездов. Они ездили на свои суды. Лялина дочь внешне очень походила на маму. Практически ее копия, только моложе лет на двадцать. Эта была весьма колоритная парочка. В итоге Ляле дали 14 лет. И дочке столько же…
И вот теперь Ляля поселилась в нашей камере. Но Вячеславна напрасно беспокоилась. Ляля не создавала никаких проблем. Она вела себя очень спокойно, сдержанно. Никаких фокусов и всяческой цыганщины. К нам в камеру Ляля пришла сразу же после своего приговора и теперь ждала апелляционного слушания. Ей было совершенно не в кассу интриговать и выпендриваться. Спустя какое-то время она намутила себе личную трубку, и все совсем устаканилось. К Ляле сразу прилепилась наша Мигаева, и цыгане зажили уединенным маленьким табором. Тихо и мирно.
Однако Мигаева кое-что все же отчебучила! Она, оставшаяся было в гордом цыганском одиночестве, невероятно обрадовалась приходу Ляли. Еще бы, теперь она снова тут не одна! К тому же Ляля бывалая, со связями и возможностями. И Мигаева, видимо, захотела показать ей свою преданность и «нужность», что ли… В общем, взяла и… обокрала меня. Ну хорошо, не «обокрала» – это слишком громко сказано. А сперла. И смешно сказать, что именно сперла-то…
У меня имелась пол-литровая пластиковая кружка с крышкой – очень удобная для заваривания чего-нибудь горячего. Насыпешь туда овсянки, зальешь кипятком, накроешь крышкой, и через минут десять каша готова. Очень удобно! Такие кружки разных цветов тут были у многих. Они продавались почти во всех московских супермаркетах. Но проблема состояла в том, что, когда дежура принимали передачи, они по каким-то диким причинам не принимали крышки, идущие в этом наборе. Кружку принимали, а крышку нет! А без крышки половина функционала этой штуки пропадала. Она превращалась в обычную большую кружку для напитков и не более. Свою я тоже получила поначалу без крышки. Но потом получила посылку и нашла там эту крышку. Поэтому у меня, одной из немногих, имелся полный комплект – кружка с крышкой.
Так вот. Однажды я оставила свою кружку с крышкой на столе, а сама вышла из кухни. Через минут десять возвращаюсь обратно. Кружка на месте, а крышки нет. Ищу, ищу и не нахожу. Что за ерунда? Я что, ее куда-то унесла и не помню? Пошла, перерыла все свои вещи, обыскала свою тумбочку. Потом снова на кухню. Стала спрашивать людей: не видел ли кто мою крышку? Красного цвета? Лежала вот тут.
Человеку, читающему эти строки дома, трудно себе представить, что такое потерять в тюрьме какую-то дурацкую крышку от еще более дурацкой кружки. Да, на свободе это кажется сущей ерундой. Ну потерялась какая-то вещь… Или сломалась, разбилась… Ты ее выбрасываешь, не глядя, без секунды сожалений. Потому что в любой момент можешь пойти и купить другую. Но в тюрьме это не так. Тут каждая мелочь ценна и находится на строгом учете. Каждая ложечка, каждая веревочка, каждый, блин, пакетик! Да, в тюрьме я приучилась не выбрасывать даже пакетики, а стирать их, сушить и использовать заново. Как в старые добрые сссровские времена…
Поэтому все, кто сидел в тот момент на кухне, отнеслись к поискам пропажи очень серьезно. Стали смотреть во всех углах и щелях – вдруг куда закатилась? Стали проверять на всех полках. И – опа! – на одной из них обнаруживается моя крышка, засунутая плотненько между чьими-то тарелочками. У каждого человека в камере на кухонной полке имелось специально отведенное личное место для посуды, где он хранил все свои кружки, тарелки, контейнеры и так далее. И это место, где нашлась моя крышка, было цыганским.
И тут кто-то говорит, что десять минут назад за этим столом сидела Мигаева. Ага, думаю, теперь все понятно. Конечно, Мигаева! И я вспомнила, что у Ляли есть такая же, как и у меня, кружка, такого же красного цвета. То есть моя красная крышка ей бы полностью подошла! И Мигаева, видимо, решила сделать Ляле «босяцкий подгон» в виде подходящего цвета крышки. Однако не учтя того, что крышка моя была уже изрядно поцарапана и с отломанными элементами, то есть весьма узнаваема на вид. И девчонки, ее нашедшие, тут же опознали ее как мою. Они уже успели ее изучить за все эти месяцы.
Я с крышкой в руках пошла искать Мигаеву. Нашла в туалете.
– Света, смотри, вот нашла свою крышку на вашей с Лялей полке. Наверное, случайно туда попала, да?
Вслух говорю это, а про себя произношу совершенно другой текст: «Ты стырила мою крышку, а я ее нашла!» И Мигаева, конечно же, это считывает. Но подхватывает игру.
– О, да, наверное, я ее нечаянно положила к нам. Когда помыла посуду. Перепутала.
– Ну ты не путай больше! Видишь, тут отломан кусочек, легко же различить, что это чужая вещь. Правда же?
– Ну да…
Я увидела, как Мигаевой дико неудобно быть изобличенной в воровстве. Да еще и в таком мелком! И не стала на нее давить. Сделала вид, что это недоразумение.
Но позже подошла к Ляле. Улучила момент, когда Мигаева сидела на кухне.
– «Мэ датэ побушала?» (Можно тут присесть?) – спрашиваю на-цыганском.
Ляля удивленно смотрит на меня.
А я продолжаю, чередуя русский и цыганский:
– Твоя Мигаева ведет себя «на шукар» (не хорошо). Она украла у меня вещь. Мелочь. Крышку вот от такой кружки, – показываю на ее красную кружку, как раз стоявшую на тумбочке. – Украла для тебя. Но ее поймали. Моя крышка поцарапана, ее легко опознать. А в этой камере воровство строго наказывается. За это могут выгнать. Полуян? Так что поговори со своей подопечной. Вразуми ее. «Мэ тут мангав» (я тебя прошу).
Ляля хитро усмехнулась: «Ладно, поговорю с ней. Больше не повторится». Молодец, не стала делать вид, что не понимает, о чем речь.
А вечером меня позвала к себе Ракият. После ухода Кармы она вернулась на свое прежнее место, в противоположном углу камеры. Я присела на ее постель, в очередной раз поразившись тому, как же тут просторно! «Да у вас тут хоть в теннис играй!» – говорю.
– Ага. Видишь, целыми днями играю, еще чуть-чуть и на Уимблдон двину, – улыбается Ракият. – Ну, а если серьезно, говорят, у тебя Мигаева что-то украла, и ты ее спалила?
Ого. «Разведка» у Ракият работает серьезно!
– Да. Но совсем мелочь, крышку стащила. Я уже разобралась. Даже с Лялей поговорила. Чтоб приструнила свою «сестренку». Короче ерунда, не заморачивайся!
– Мда… А у меня «есть основания полагать», что Мигаева украла мой пинцет для бровей. У меня он пропал, а потом его видели уже у нее. Но после того, как спросили: «Откуда мол взяла?» – больше уже не видели… А еще у Салбакай ножницы пропали, помнишь? Так вот, говорят, что последний раз их видели опять же у Мигаевой.
– Ого! Ничего себе…
– Да! И то, что Мигаева сегодня попалась на краже – лишнее доказательство, что она ворует. И в пропаже ножниц, скорее всего, виновата тоже она!
Да, я прекрасно помнила те глобальные поиски ножниц, длившиеся в камере чуть ли не с неделю.
Ножницы были весьма больной темой для заключенных. Этот крайне нужный в быту предмет в тюрьме фактически запрещался. То есть личные ножницы нельзя было получить ни через передачу, ни через посылку. И если вдруг кому-то было нужно ими попользоваться, дежурами выдавались сизошные ножницы – строго под роспись. Лишь на пару часов. Как и нож.
Поэтому в остальное время девчонкам зачастую приходилось пользоваться вместо ножниц не совсем удобными «мойками». Ими спокойно резались нитки. Но все остальное: ткань, бумага – резалось криво-косо. Не говоря уж о том, что эти лезвия постоянно оставляли порезы на руках!
Но вот к нам перевели одну девочку, у которой имелись личные ножницы. Настоящие, металлические. И это оказалось очень удобно – иметь в камере свои собственные ножницы! Каждый, кому требовалось что-то разрезать, мог их взять в любое время суток, не дожидаясь, когда их выдаст дежур.
В нашей камере жила женщина, которая нуждалась в ножницах ежедневно и постоянно. Ее звали Салбакай. С узким размером глаз и скуластая, родом с Севера. Из республики Тува. И она оказалась удивительно талантливой портнихой. Салбакай стала шить и перешивать все, что попадалось ей под руку. То из старых джинсов сошьет себе жилетку, то из кожаной куртки сумку. Да так здорово получается, словно из лучшего магазина! Ракият отдала в полное ее распоряжение наш общаковский хлам, и Салбакай из самых старомодных, несуразных вещей сочиняла очень стильные и качественно пошитые наряды. Брала, скажем, какое-нибудь розовое пальто гигантского размера, которое никому не подошло, обрубала рукава до трехчетвертей, пришивала новые карманы, новый воротник – другого цвета. Меняла плечи. Потом примеряла, и мы все ахали! Получалась на диво стильная и классная вещь. Хоть сейчас на подиум! То же самое проделывала со старым плащом, юбкой, платьем… Причем шила так, что не распознаешь, что это сделанные вручную швы. Ощущение, что прострочено на машинке.
Я спрашиваю:
– Салбакай, ты училась где-то? Дизайну одежды? Или на портного?
– Нет… Не училась…
– Да у тебя настоящий дар! Ты просто обязана, как выйдешь, начать шить одежду! Нельзя такой талант закапывать! Обещай, что пойдешь в модельеры!
Я так уверенно заявляла о скором освобождении Салбакай, потому что ее обвиняли по статье «грабеж». И судя по аналогичным делам – максимум, что ей могли дать – это года два-три, не больше.
– Обещаю, – смущенно улыбается Салбакай.
– Вот выйдешь, и создашь свой бренд. А уже сейчас я могу нарисовать тебе логотип. Хочешь?
– Давай!
И я нарисовала для Салбакай логотипчик под ее руководством. И Салбакай вышила это лого на всех своих вещах.
Так вот, обладательница ножниц, увидев, что Салбакай день и ночь – да, она и по ночам шила, при свете ночника – взяла и подарила ей свои ножницы. Под предлогом, что той нужнее.
В какой-то момент эти ножницы взяли и пропали. Ножницы, которыми постоянно пользовалась не только Салбакай, но и вся камера. Ракият даже громогласно распорядилась, чтобы все посмотрели в своих сумках, может, кто нечаянно к себе засунул? Но никто ничего не нашел.
И вот теперь Ракият утверждает, что это Мигаева их прикарманила…
– Ракият, погоди, а смысл? Ведь если это Мигаева, то она не сможет пользоваться ни ножницами, ни пинцетом твоим. Как только вытащит – хоть днем, хоть ночью – кто-то да заметит. Это же крайняя глупость, красть вещи в камере, набитой народом. Для чего? Чтоб лежали где-то заныканные?
– Согласна. Глупость. Так Мигаева и не выглядит академиком. И крадет она, скорее, по цыганской привычке. Не думая совсем… Но из-за ее клептомании камера сидит без ножниц. А я – без пинцета!..
– Да, это несправедливо. А нельзя ли подойти и заставить ее вывернуть все сумки?
– Нельзя. Ведь есть шанс, что я ничего не найду. Хотя обыскать ее сумки руки так и чешутся! – досадует Ракият.
– Обыскать сумки. Обыскать сумки… Ракият, у меня идея! Во время одного из плановых обысков, когда всех выведут из камеры, а ты останешься, ты ведь можешь незаметно порыться в сумках Мигаевой. Если найдешь ножницы и пинцет – забери. Свалишь потом на дежуров – мол, они нашли.
Я предложила это чисто в теоретическом ключе. Умозрительно. Не думая, что это вообще выполнимо. Но к моему удивлению, на практике все так и вышло! Один в один!
После очередного планового обыска Ракият объявила на всю камеру, что дежура нашли в «чьей-то» сумке ножницы и пинцет. В чьей именно, она не знает. И что ей пришлось «умолять» дежуров, чтобы они оставили эти «запреты» в камере.
Звучало вполне правдоподобно, ведь мы не раз становились свидетелями того, как Ракият уговаривала дежуров оставить изъятые на обысках «спорные» предметы: фен для волос, батарейки для глюкометра, удлинители, цветные карандаши и прочее.
И Мигаева, скорее всего, в это поверила. Когда ножницы вернулись обратно к Салбакай, а пинцет к Ракият – не издала ни звука. А может, Ляля убедила ее молчать, и вообще прекратить брать чужое! Ведь теперь это дискредитирует и саму Лялю. А Ляля была намного умнее Мигаевой. Намного мудрее. И кража всякой фигни – это совсем не ее уровень.
Да, Ляля работала по-крупному! После того случая с кружкой она словно бы заметила мое существование. Время от времени стала заговаривать со мной. Почти как с равной. И однажды мы разговорились на тему ценников за «свободу». Сколько стоит скосить год свободы на суде, а сколько – на зоне. И так далее. Я, вспомнив случай Розы Алексеевой, говорю, что слышала: в районном московском суде просят миллион за год.
А Ляля отвечает:
– Вот именно! А мне залупили 20 рублей! За 14 лет… Почуяли «сладкую». Я говорю: «Вы прикалываетесь? Да я из колонии за рубль уйду! За два – максимум…»
«Рублем» в тюрьме бывалые сидельцы называли миллион. Это я уже знала. А еще понимала, что если кому и предлагают откупиться, то только тому, у кого эти деньги имеются! Получается, Ляля крутила весьма крупные дела, если владела двадцатью миллионами… Очень серьезная преступница. А еще эта тетя оказалась очень серьезной манипуляторшей.
Жила у нас камере одна девчонка. Маруся Долгова. Загремела она по тяжелому обвинению – 111-я статья, часть 4-я. Драка, закончившаяся смертью. Долгова и ее дружок сцепились с каким-то гавриком по-пьяни. И ей вменяли, что она засадила тому ботинком по башке. Бедолага и умер! И действительно, глядя на здоровенную, крепко сбитую Долгову, легко можно было поверить, что все так и произошло.
Но на самом деле эта грозная, под сто килограммов девица оказалась очень податливой барышней, легко впадающей в зависимость. Как только в нашей камере появилась Ляля – Долгова тут же прибилась к цыганскому табору. Все просто недоумевали – как? Почему это произошло? Магия или колдовство пущены в дело? Суперцыганский гипноз? Иначе этот нонсенс не объяснить!
Долгова взялась за полное обслуживание цыганского семейства. Стирала, готовила, убиралась, мыла посуду. И ладно если бы Долгова делала это от безысходности, за «подогрев». Многие шли в «служанки» за определенную плату.
Но в том-то и дело, что Маруся не была нуждающейся. Она была из Солнцево, и ее отец, какой-то местный воротила, полностью обеспечивал дочку как передачами, так и обильными заказами из интернет-магазина. Никто не получал столько товаров регулярно. Ее батя, пожалуй, побил все сизошные магазинные рекорды! Плюс Долговой ежедневно лавиной приходили различные готовые блюда и кулинария. Всем этим и кормилась цыганская братия. То есть Долгова одновременно полностью и содержала, и обслуживала цыган! И при этом цыганкой не являлась. Девчонки, наблюдая за происходящим, пробовали ее вразумить: «Марусь, ты моргни, если тебя держат в заложниках!» Но та только отмахивалась. Ее засосало к цыганам безвозвратно.
Как-то Долгова попросила меня нарисовать открытку для маленькой дочки. Я нарисовала, и мы стали говорить о детях. И вдруг смотрю – у нее глаза на мокром месте! Это была невероятно больная для нее тема. Ну впрочем, как и для всех матерей в этой камере. Я поняла, что эта девчонка – с повадками и движениями «Весельчака У», такая же крупная и неловкая – в душе очень чувствительная и ранимая. И цыгане, видимо, каким-то образом понажимали на нужные струны ее души, дали то, в чем она нуждалась: моральную поддержку…
Но как же она умудрилась вляпаться в свою историю?! Долгова утверждала, что она никого не била. Но ее подельник сначала говорил обратное, валя все на нее. Потом опомнился, передумал, стал говорить, что да, Маруся не виновата. А что произошло на самом деле, кто ж его знает?..
Ее уголовное дело немного походило на историю Зои Норкиной, бывшей старшей 106-й камеры. Норкиной тоже было за 30. И ее тоже обвиняли в том, что во время какой-то потасовки она ударила человека, и тот умер. 111-я статья УК РФ, 4-я часть. Когда Норкина только пришла в нашу камеру, она производила достаточно пугающее впечатление. Огромная, накачанная. Бывшая спортсменка, когда-то занимавшаяся тяжелой атлетикой. Большой нос, маленькие бесцветные глазки. Плюс все ее лицо испещрено оспинками. Когда она шла на тебя пружинистой походкой, играя мускулистыми бицепсами, да еще с такой статьей в анамнезе – любой мог бы потерять дар речи!
И поначалу Норкина вела себя достаточно ершисто. Она, видимо, еще находилась под шлейфом того жуткого конфликта в предыдущей камере. И попав к нам, была готова броситься на любого, кто на нее косо посмотрит! Помню, пришла в гости к пенсионерке Луизе, которую только-только поселили на моих нарах. И увидела мои вещевые завалы – на тот момент Маришка их еще не разгребла. Увидела и начала громко возмущаться: «О! Что это такое! Какой же у вас тут бардак! Я бы такого не потерпела!» «Вот командирша! – думаю. – Едва пришла в нашу камеру, а уже лезет не в свои дела…» В общем, поначалу Норкина мне совсем-совсем не понравилась.
Прошло немного времени, и Норкина вдруг удивительным образом преобразилась. Спрятала свои иголки. Оказалась очень милой и доброжелательной девушкой. Открытым и светлым человечком, очень приятным в общении. Все девчонки полюбили Норкину. И оценили. Очень скоро ее назначили «старшей по кухне» – должность достаточно хлопотную и беспокойную. «Старшая по кухне» должна неизменно вставать в шесть утра, следить за чистотой столов и посуды, контролировать выдачу всех завтраков-обедов-ужинов, расставлять наполненные тарелки. Делить и раздавать мясо, сосиски и прочее, что нужно было делить на всех поровну. Следить за выдачей хлеба, нарезать его, смотреть за ножом. Руководить местами на полках, обеспечивать чистоту в холодильниках. То есть фактически с утра до ночи торчать на кухне. Мало кому улыбалось такое времяпровождение!
Но Норкина занималась кухней с неизменным усердием и спокойствием. Она показала себя настоящей трудягой и никогда не отлынивала от своих обязанностей. Более того, придумала даже делать из лишнего общаковского хлеба сухарики. С маслом, солью и перцем. И все, кто хотел, мог ими угощаться. Тогда как раньше лишний хлеб всегда выбрасывался.
В течение нескольких месяцев, пока Норкина жила в нашей камере, пока шли следствие и суды, она изменилась и внешне. Сильно похудела. Сдулись и исчезли все ее бицепсы, трицепсы, квадры. Бычья шея вдруг вытянулась. С объемами ушла маскулинность, и Норкина вдруг предстала хрупкой, очень симпатичной барышней.
«Да она же – вылитая Хлоя Севиньи!» – подумала я, когда рисовала ее портрет. Так и сказала ей:
– Зоя, ты в курсе, что ты очень похожа на одну из моих самых любимых американских актрис? Она еще является лицом марки «Miu Miu».
Норкина, не привыкшая, видимо, к таким лестным сравнениям, аж зарделась от смущения. И стала еще симпатичнее. К тому времени я уже совсем не замечала оспин на ее лице. И думаю, никто уже не замечал! Вот что значит, хороший человек со светлой душой. Он красив прежде всего изнутри!
И я совершенно не верила, что Норкина была виновна в том, в чем ее обвиняли. Она рассказала, что они отдыхали в парке с друзьями, а неподалеку нашли избитого человека, который умер по дороге в больницу. И во всем обвинили их компанию. Хотя они в глаза не видели этого «потерпевшего».
– А как же отпечатки, ДНК и прочие улики? – спрашиваю.
– Говорят, что нашли следы нашей обуви. Но мы могли пройтись по тому месту и раньше… Мы ж там гуляли. Но, если представить, что это мы сделали – стали бы мы там вообще сидеть и дожидаться, когда нас арестуют? По идее мы должны были драпать оттуда подальше. Логично?
– Логично…
Но у суда имелась своя логика. Причем на редкость лобовая. Обвинение представило справку о том, что Норкина была когда-то спортсменкой-тяжелоатлеткой. И поэтому вполне могла нанести потерпевшему такой удар, что тот скончался. Вот так все просто! И дали Норкиной за это целых девять лет.
Зато она обрела в нашей камере настоящую дружбу.
Была у нас «старшая по чистоте» – Галя. Ровесница Норкиной, арестованная за мелкий грабеж. А по сути, за то, что была в компании с парнем, ограбившим человека. Не москвичка, украинка-гастробайтерша. Она заехала в 107-ю примерно за пару недель до меня. И поначалу сидела тихой худенькой мышкой в кругу болтушек на «тормозах».
Когда Яна Авдеева уехала на зону, и вакансия «старшей по чистоте» освободилась, Ракият вдруг почему-то взбрело в голову назначить на эту должность скромную незаметную Галю.
Поначалу Галя продолжала оставаться незаметной. Тихонько блюла чистоту камеры, никого не трогала. Не дергала. Но постепенно, день за днем, она стала меняться. Во-первых, внешне. Новая должность словно бы начала раздувать Галю изнутри. Она стала вдруг резко полнеть, тоненькие как у подростка ручки-ножки и прочие объемы начали набухать как на дрожжах. За несколько месяцев Галя увеличилась в размере раза в три, не меньше!
Все говорили, что это от хлеба. И действительно, все те, кто ели сизошный хлеб, начинали очень быстро и как-то болезненно раздуваться. Что туда добавляли повара – никто не знал, но очевидно – что-то не очень здоровое! Когда этим хлебом кормили тюремных голубей, те тоже начинали раздуваться. И их просто разрывало! Причем в прямом смысле. Они натурально «взрывались»! Во дворе под окнами частенько можно было увидеть раскуроченные тушки птиц. Поэтому заключенным строго настрого запрещалось кормить голубей тюремным хлебом. Но кто же слушал эти запреты? Все продолжали кормить и голубей, и многочисленных сизошных кошек. Ведь тюрьма продолжала кормить людей этим странным хлебом. Я лично его не пробовала. Но говорили, что в свежевыпеченном виде он безумно вкусный! И что на него буквально можно «подсесть». И еще болтали, что в сизошную еду добавляют бром – для снижения либидо. Так ли это было на самом деле, не знаю. Но возможно, что этот бром как раз и добавляли в хлеб…
Но Галя не только на одном хлебе так раздобрела. Она взялась стирать вещи – Вячеславне, еще паре человек. За сигареты и за разные вкусности. Вкусная еда и сладости для многих были единственным верным утешением в тюрьме. И Галя не стала исключением. Так и ходила, с постоянной конфеткой или печенькой во рту.
Но Галю новые объемы вовсе не портили. Она стала «носить» их с каким-то приятным глазу достоинством. Стала двигаться по-новому – более плавно и женственно. Да и вообще она оказалась очень приятной в обращении. А «старшей по чистоте» так и вовсе стала замечательной! Строгой, но справедливой. Во время «генералок», да и ежедневных уборок у нее никто не смел филонить! Если что-то было не так, могла и звонко гаркнуть, и головомойку устроить. Камера при ней так и сияла! Как потом говорили – лучшей «старшей по чистоте» в истории камеры не было.
И про Норкину говорили так же, что это, мол, лучшая «старшая по кухне». И когда Галя и Зоя подружились, они стали не только «семейничать», но и помогать друг другу в обязанностях, на их спорую работу любо дорого было смотреть. Они почти все стали делать вместе. И про них уже говорили так: «Галя с Зоей». Или «Зоя с Галей…»
Да, эти «старшие» стали настоящей легендой! И когда на этап сначала отбыла Норкина – отсиживать свои девять лет. А затем уехала Галя, получив свою «двушечку», то и Ракият, и Вячеславна, да и многие потом долго еще вздыхали: «Эх, где же наши Галя с Зоей?..» Вздыхали так при очередных косяках очередных назначенных «старших по чистоте» и «кухне». Бестолковых и криворуких…
История с Норкиной показала мне, как все-таки внешний облик человека может наврать о его сущности. И как может не соответствовать виду история человека, его преступление, совершенное или же нет…
Часто бывало, что встречаешь кого-то, обвиненного по 105-й статье, за «убийство». Какую-нибудь грозную на вид тетю. И вроде бы надо испугаться до потери сознания, мало ли что эта «убийца» с тобой сделает? Но начинаешь с ней общаться, узнаешь «историю преступления». И понимаешь, что перед тобой обыкновенная женщина, просто вляпавшаяся в несчастный случай. Тем более, если эта женщина не рецидивистка, а попала в систему в первый раз. И то, что она видела труп, трогала труп – мало отличает ее от любого другого в этой тюрьме.
Да и у меня самой – обвинение было по 105-й статье! «Если человек не знает мою историю, не знает меня, что он может подумать, глядя на эти цифры?» – рассуждала я. И действительно, когда кто-то случайный натыкался на запись «105 УК РФ» рядом с моей фамилией, частенько и взгляд его, и поведение хоть немного, но менялись. Так что я взяла себе за правило – не судить о ком-либо ни по внешности, ни тем более по статье. Мало ли что написано в его «деле»? Главное, какой человек на деле!
Вот взять Гузель. Ее поселили рядом со мной вскоре после того, как меня перекинули на второй «этаж». Я достаточно быстро привыкла к этому месту. Светло, перед тобой неплохой вид из окна. С какими-никакими деревьями и цветочными клумбами. С одной стороны – Вячеславна, которая все время тихонько молится, с другой стороны – другая молящаяся – Поля Митрова. Тихая и незаметная. И почти всегда спящая. В общем, сплошные тишина и спокойствие. Рисуй, пиши, читай – не хочу…
И вот Митрову спускают вниз, и на ее место водворяют Гузель, появившуюся в камере совсем недавно. Гузель перевели к нам из областного СИЗО, на время судов. И первые впечатления от нее были страшноватые. Огромных размеров, убийца, да еще и… чокнутая!
А все почему? Гузель и правда была очень высокой и очень полной. Полутатарка, с маленькими узкими глазками, да к тому же слегка косящими в разные стороны. И едва поселившись в нашей камере, она как-то слишком уж навязчиво принялась рассказывать всем подряд о своем «преступлении». Да еще во всех подробностях! Так что все сразу же услышали историю о том, как она в пьяной компании встречала Новый год. Как заснула, а проснувшись, увидела два трупа. И почему-то они всей этой компанией – вместо того чтобы вызвать полицию, решили избавиться от этих трупов. Здоровенная Гузель помогала тащить тела, а затем они их повезли куда-то на свалку. «На саночках…»
Голос Гузель на удивление не соответствовал ее внешности. Он был тихим и очень мягким. Даже нежным. И то, как она неоднократно проговаривала-проворковывала слово «саночки» – навсегда отпечаталось в моей памяти. И теперь «саночки» у меня плотно ассоциируются с Гузель и телами покойников…
– Людочка, эта Гузель – да она какой-то монстр! – испуганно шепчет мне Вячеславна. Ей тоже волей-неволей, но пришлось услышать сию кровавую сагу. – Ты посмотри, рассказывает с таким спокойствием… Да и зачем она всем это рассказывает? Все же сидят и помалкивают о своем. Она что, не в себе? Вот кинется ночью на кого-то – и что тут сделаешь? Она ж размером с грузовик!
Надо сказать, когда Гузель со своими кровавыми историями только-только у нас появилась, я сама ложилась спать с невольной опаской. Но потом мне просто надоело бояться. Если в тюрьме позволить себе бояться, то в состоянии страха придется жить беспрерывно… И это прямой путь к сумасшествию.
К тому же, едва я узнала Гузель поближе, то поняла, что она абсолютно безобидна. Бесхитростная, даже наивная. Очень спокойная и даже отрешенная. Да, она была огромных размеров. Но двигалась плавно, женственно, и огромность эта совсем ее не портила.
Поселившись рядом со мной, Гузель рассказала о своей жизни до трагических событий. Оказывается, незадолго до этого она родила дочку, и теперь эта кроха находится неизвестно где, в каком-то приюте, ведь Гузель не состояла в браке с отцом ребенка. Она работала в какой-то благотворительной конторе, помогающей бездомным. Они с единомышленниками держали большой загородный дом, предоставляющий жилье различным отщепенцам и «потеряшкам». Откуда на этой миссионерской стезе возникли убийства – у меня в голове не укладывалось!
Гузель любила часами лежать на животе, уставившись в окно. Обычно тюремный двор не подавал признаков жизни. Из шевелящегося – лишь птицы да кошки… Но и это ее безмерно развлекало и радовало.
– Люд, смотри, смотри! Что делают! – дергает меня за рукав Гузель.
– Что? Что происходит? – я отрываюсь от книжки и лезу за своими очками, так как вдали без них ничего не вижу.
– Да мальчишки, вон там, кошек ловят!
И действительно пацаны из камеры, расположенной на первом этаже соседнего крыла, бросают сквозь решетку большую зеленую ашановскую сумку, привязанную за веревку. Забрасывают ее вниз, где стая кошек поедает какую-то специально разбросанную приманку. Пацанам тоже безмерно скучно, и они пытаются придумать себе хоть какое-то развлечение. Пусть даже такое ребяческое! Кошек много, приманка, видимо, вкусная. И кошки, невзирая на летающую туда-сюда ловушку, продолжают трапезу. Еще немного, и у пацанов получится. Какая-нибудь кошка – да окажется в сумке!
– Эх! Ну давай-давай! Ха-ха-ха! Вот дураки! – заливается хохотом Гузель. Она полностью поглощена этим зрелищем. И в этот миг похожа на большого ребенка. Я только не пойму – за кого она болеет? То ли за кошек, то ли за пацанов. Но внезапно все портит дежур! Подбегает к окну, начинает разгонять кошек. Машет руками на пацанов. Те мигом затягивают сумку в камеру и скрываются из виду.
В другой раз Гузель снова тянет меня к окну:
– Люд, смотри! Ребенок! Вон там!
Я бросаю рисовать и снова достаю очки. И вижу, как в окне камеры на втором этаже маячит ребенок лет трех. Волосики длинные – это девочка. Голова и ручки просунуты сквозь решетку, малышка усиленно ими машет.
– А… Да это же камера с «мамочками». Там полно детей, Гузель, ты что не знала?
– Да я знала… Но…
– Эту девочку зовут Хюррем. Ее все тут знают. Она тут родилась. И выросла… А назвали ее в честь принцессы из сериала «Великолепный век», знаешь такой?
– Конечно, знаю! Обожаю этот сериал!..
А девочка тем временем, тоненьким голоском, коверкая по-детски слова, кричит на весь двор:
– Анзор! Анзор! Передай привет Геворгу! «По-братски»!
– Да, моя маленькая, передам! – вдруг слышим мы гортанный мужской голос, судя по громкости из камеры, расположенной совсем рядом с нами.
– Анзор, спасибо! От души!
– Ах, ты моя красавица! Не за что!
Обмен любезностями продолжается еще какое-то время. Судя по всему, слова, которые нужно кричать, малышке надиктовывает ее мама. Умно! Так «мамочке» может и не прилетит за межкамерную связь…
Но от слов «по-братски», «от души» и прочего тюремного жаргона из уст ребенка просто оторопь берет. Да и от самого этого зрелища: маленькая девочка – «принцесса Хюррем» – за тюремной решеткой. Звонко смеется, радуется жизни и всему вокруг. Какой-то запредельный сюрреализм! Да и сам факт, что ребенок в тюрьме… Когда он еще только родился и совсем грудной, ничего не понимающий, это ладно. Но видеть уже подросшего человечка в тюремных стенах было грустно. За что ей такой опыт? Совсем еще невинной душе? Это же так чудовищно!
Ведь эта девочка уже соображает и запоминает. С первых дней она видит небо в клеточку, а вокруг – людей в форме. Видит эти жуткие тюремные интерьеры и предметы быта, от которых и любой взрослый повесился бы. А ребенок вырастает в этом, впитывает всю эту атмосферу. С какими знаниями эта малышка придет в свободный мир? Будет хорошо знать, что такое «шмон», «отбой», «приговор», «этап», «апелляшка», «дорога». Да и не только «знать»! Я слышала рассказы, что эта знаменитая Хюррем даже ловила «дороги» собственными маленькими ручками! Пацаны частенько заказывали «мамочкам» приготовить что-то вкусное, что-то нетюремное: настоящий плов или жареную курицу – и переводили им за это деньги на счета. Ведь «мамочкам» разрешалось получать абсолютно любые продукты, и сырое мясо в том числе. У них имелась плитка – вот они и готовили на заказ. А готовые блюда отправлялись во все стороны как раз по «дорогам».
– Какая кроха! Девочка… Как и у меня… – тяжело вздыхает Гузель и отворачивается от окна. Голос ее дрожит. Я понимаю, что она снова вспомнила о своей дочке.
– У тебя, наверное, еще молоко идет? – спрашиваю.
– Идет…
– Попроси таблетки выписать. Вот Раджабой попросила, ей помогло.
– Да ну, не хочу! – Гузель отворачивается и зарывается лицом в подушку. Было видно, как нелегко ей думать о своей малышке. Как она от этого страдает.
…Московский областной суд дал Гузель девять лет. Она очень тихо и как-то смиренно приняла этот приговор. Даже говорила, что мол, хорошо, что не больше. Ведь Мособлсуд славился своими двузначными приговорами по 105-й статье. Но лично мне этот приговор казался чудовищно несправедливым. Гузель написала «апелляшку», получила по ней «бэзэ» и как-то беззвучно, без лишней суеты уехала на зону. Увидит ли она когда-нибудь свою дочку? Думаю, что никогда. Какой урок она вынесет после своего наказания? Да никакой, думаю. Чему вообще учит эта ее история? У меня нет ответа! Может, тот, кто читает эти строки, и сделает какие-то полезные выводы. Лично у меня не получается.
Да и вообще, как бы мы, сидельцы, ни пытались временами умничать и пытаться искать что-то рациональное, что-то позитивное в нашем заключении. Как бы ни старались утверждать, что «все было не зря», «все было правильно», «что ни делается – все к лучшему»… Такие истории, как у Гузель – разносили все эти мудрствования вдребезги! Розовые очки слетали, и ты со всей очевидностью понимал, что тюрьма – это самое бессмысленное, самое жестокое и самое бесполезное, что может приключиться с человеком!
Но, конечно, не стоит думать, что абсолютно все барышни, попавшие в тюрьму по 105-й, не совершали того, в чем их обвиняли. Да, таких, пожалуй, было более чем достаточно. Но иногда попадались и настоящие убийцы! Действовавшие с прямым умыслом и злонамерением. И такую «убийцу» я тоже здесь встретила.
Однажды к нам в камеру заводят женщину. С кучей ашановских баулов. Значит, сидит давно, понимаю я.
– Вот принесла нелегкая! – восклицает Вячеславна. – Это же Запаршина! Она с Нино, моей подельницей сидела! В 106-й! Жуткая особа!
Когда на нашу половину камеры зашла Ракият и стала озабоченно оглядываться, Вячеславна и Маришка чуть ли не хором зашипели на нее:
– Нет! Нет! Даже не думай! К нам ты ее не поселишь!
– Ну ладно, ладно вам!.. Заберу к себе, – тут же сдалась Ракият.
Ведь Запаршиной, как «старосидке», нужно было сразу же выделить нижнее место. К тому же поближе к какому-нибудь углу. Пришлось Ракият поселить ее рядом с собой.
В тот же вечер Вячеславна узнала у Нино, что Запаршина в той камере с кем-то крупно повздорила, и дело дошло даже до драки с заточкой. Такой вот «подарочек» очутился в нашей камере.
Еще Вячеславна рассказала, что Запаршина – бывшая наркоманка, у нее ВИЧ. Мало нам своих «вичевых»!? А судят Запаршину за участие в групповом убийстве! Она со своими подельниками из-за дозы убила нескольких человек. Цыган-наркобарыг!
Выглядела Запаршина очень колоритно. На голове множество мелких длинных косичек ярко-синего цвета. Лицо некрасивое, но очень выразительное. На руках и шее – тюремные синюшные татухи – бессмысленные и беспощадные в своем кустарном дизайне. Стильный спортивный костюмчик. Недешевый. Фигура спортивная, накачанная. Двигается по-кошачьи упруго и расслабленно, даже развязно. От нее исходит ощущение хищницы в чистом виде.
Но у нас Запаршина вела себя тихо, не бузила. Едва сюда попав, она стала пытаться вернуться обратно в 106-ю. Там у нее, похоже, остались и друзья, и «семья». Ракият сказала, что Артем пообещал и ей, и Запаршиной, что спустя какое-то время ее вернут в старую камеру. Если она будет хорошо себя вести. Вот она и старалась!
Как-то раз Запаршина подошла ко мне с вопросом:
– Говорят, ты ходишь в спортзал?
– Ну да.
– С какими этажами?
– Не знаю. Всегда по-разному…
– Передашь «эмку»? На третий?
– Ладно…
Этой отказывать неразумно, решила я. Передам, от меня не убудет. Если, конечно, кто-то будет с третьего этажа…
Когда пришла Ираида Андреевна и крикнула: «В спортзал!», Запаршина незаметно сунула мне комочек бумаги, запаянный в целлофан.
– Вот, передашь в 318-ю…
Я молча кивнула и спрятала маляву поглубже в носок.
В спортзале на этот раз было многолюдно. Я обошла женщин с вопросом: «Есть кто с третьего? Из 318-й?» Запаршиной повезло. Такие нашлись. Насколько я поняла – это были второходы. Да, оказывается и рецидивистки ходили на спорт. И прилично выглядели! Не все из них были сторчавшиеся калеки.
Вернувшись в камеру, я, поймав вопросительный взгляд Запаршиной, показала вверх большой палец – мол, все ок! Она кивнула.
Прошло недели три, Запаршина вела себя прилично, но назад ее все не переводили. «Что, обманул тебя Артемка?» – поддразнивала Вячеславна Ракият. Та только отмахивалась. Все мы понимали, что слова людей в форме стоят меньше, чем «ничего».
Что ж, значит Запаршина остается в нашей камере, ничего не попишешь! В принципе, она никому особо не мешала, никаких эксцессов не создавала. Она быстро сошлась с нашей «молодежью». Стаей шумных бестолковых девчонок во главе с главной бузотеркой – Райкой Анопочкиной. Любящих потанцевать под радио, громко поржать, поиграть в картишки.
Анопочкина была героиновой наркоманкой, она заехала к нам с еще незажившими следами от уколов. «Вичевая». Но взяли ее за грабеж – неумело стырила в магазине какую-то мелочь. Плюс в анамнезе у нее уже имелся условный срок за похожее правонарушение. В камере она какое-то время приходила в себя, отлеживалась, «переламывалась». А затем запрыгала очень бодрым и резвым козликом. Вернее, коровкой. Без наркоты она стала резко набирать вес, что ей очень не нравилось.
Меня поражало то, что эта девица, с разрушенным наркотиками телом, с иммунодефицитом, почти круглый год ходила с босыми ногами в одних сланцах. И в камере, и на улице, при этом ни разу не чихнув. «Все кутаются, но вечно с мокрыми носами, а ей хоть бы хны! Как такое может быть?!» – недоумевала я.
Едва заслышав танцевальную музыку по телеку ли, или же по радио, которое мы время от времени включали, Анопочкина вскакивала и начинала танцевать. Словно по условному рефлексу. Она просто не могла стоять спокойно при этих звуках! В общем с ее появлением музыка в нашей камере стала включаться намного чаще. Что неимоверно бесило Вячеславну и прочих молящихся. И подчас из-за того, включать радио или нет, и насколько громко включать телевизор, разгорались целые баталии.
Все в Анопочкиной выдавало самую отчаянную дворовую шпану. Она нещадно материлась, была очень вспыльчивой и несдержанной. Чуть что, начинала громко орать, ругаться и не раз пыталась пустить в ход кулаки. Просто ходячая граната в костюме «Balenciaga». Поначалу каждый день с ней был словно на пороховой бочке. Дело стало выправляться, когда ее, к нашему удивлению, взяла под свою опеку Маришка. Она поговорила с Анопочкиной и, видимо, умудрилась ее вразумить. И сделала своей «крышей». Анопочкина с того момента стала вести себя более цивилизованно. Но ее бьющая через край энергия и бесшабашность никуда не делись. Она не переставала искать все возможные развлечения, которые могла ей предоставить тюрьма. И быстренько саккумулировала вокруг себя таких же дворовых «потеряшек».
Самой ближайшей подружайкой Анопочкиной стала Варя. Двадцатипятилетняя девчонка, во многом повторяющая судьбу Анопочкиной. Тоже героиновая наркоманка, тоже «вичевая», посаженная за грабеж и с таким же условным сроком за плечами. Тоже практически с младенчества живущая во дворе и со всем двором. Единственное, у нее оказалось уже трое малолетних детей на счету. И Варя, в отличии от Анопочкиной, была очень спокойной и дружелюбной.
Второй подружайкой Анопочкиной стала 18-летняя Марьям. Особа иного толка. Реальная преступница. Почему «реальная»? Потому что Марьям и правда являлась таковой. Она совершенно не скрывала, за что ее посадили, и даже гордилась этим. Правда, досадуя, что так глупо попала под судебный каток! Из-за предательства своей подельницы.
Марьям и еще одна малолетка занимались профессиональным вымогательством «в особо крупном размере». Ее маленькая подельница, выглядевшая как ангелочек – я ее видела как-то в автозаке – соблазняла какого-нибудь высокопоставленного педофила. А дальше начинался шантаж: «Или отдавай столько-то миллионов, или мы идем в полицию и в прессу!» Марьям крупная, очень высокая и выглядящая гораздо старше своего возраста, сама лично никого не соблазняла. Она хоть и была невероятной красавицей, но из-за своих габаритов не могла быть «приманкой». Но она всем руководила: находила жертв, выбивала бабло… И вот одна из жертв, какой-то крупный чиновник с хорошей крышей, платить не захотел. А решил наказать наглых вымогательниц… Их арестовывают, подельница Марьям пугается, дает признательные показания. «Наговаривает себе на срок», и ей дают три года. Самой Марьям дают целых восемь лет! Но она даже не дрогнула. Она заехала в СИЗО уже после приговора и держалась очень самоуверенно. Мол, плевать на этот срок! И сам черт ей не брат! Вот такие они – восемнадцать лет!
Анопочкина, Варя, Марьям и еще пара девчонок сбились в стаю. И сутками тусовались общей кучкой у кого-нибудь на нарах. Грызли семечки, болтали, ржали, ходили вместе курить. Рисовали самодельные карты, ведь настоящие карты в тюрьме запрещены. Играли. Дежура время от времени их ловили, отбирали запрет. Они же рисовали новые. Иными словами, всегда искали себе приключений на одно место. Чтобы хоть чем-то да разбавить тюремную повседневность. И такая возможность возникала как правило с приходом какой-либо новенькой…
Как-то в камеру завели такую новенькую. Луну. Грузинку. Совсем еще юную. Которая выглядела совсем девочкой из-за своего мелкого роста и щуплого сложения. Она попалась за такое же преступление, как и Анопочкина: неудачная кража в магазине, закончившаяся дракой с охранником. Луна, по сути, была неплохой. Ее поселили рядом со мной, на месте Гузель. И мне первой она поведала и свою историю, и свою трагедию – у нее дома остались два маленьких ребенка. Я ей очень сочувствовала, даже написала для нее пару ходатайств. Но то, что когда-то толкнуло Луну на это дурацкое преступление, это же, видимо, заставило ее подружиться и с Анопочкиной. Луна мгновенно вписалась в эту банду. И запустила в нашей камере новое увлечение. Татуировки!
Видимо, на свободе Луна не только воровала футболки в дешмановских сторах, но и орудовала тату-машинкой. Вот и здесь она быстренько обзавелась всем необходимым. А иметь-то нужно было только иголку и пасту от ручки. Желательно черную. И все! И вот все эти глупышки стали делать себе татухи. Одна за другой. Луна трудилась целыми днями. Наши разумные дамы, наши старожилы, конечно же, не вмешивались в эту новую движуху. Все в этой камере люди взрослые и имеют право заниматься чем угодно, лишь бы не мешать при этом другим. Бьют татуировки? Ок. Ведь никому при этом не мешают. Главное, пусть не попадаются на глаза дежурам. Ведь в тюрьме делать татуировки запрещено!
Я тоже поначалу не обращала на все это внимания. Но вот ко мне подходит Салбакай и показывает плечо, где набит кусочек какого-то узора.
– Вот, смотри… Можешь вот тут вот дорисовать, чтобы было прямо? И точно так же? Симметрично? А то у Луны не получается.
– Салбакай! И ты туда же? Ты же взрослая разумная женщина! Ну ты что?!
– Ай, ну ладно… Нужно доделать! Дорисуешь? Просто гелевой ручкой…
– Дорисую, что поделать…
Вот так мне и пришлось начать участвовать в этом «татупроизводстве». Сначала я дорисовала Салбакай ее хитрый узор на плече. Особые буддийские знаки, как объяснила Салбакай. Она же была буддисткой веры. Луна добила этот рисунок иголкой. Получилось, конечно, страшно кустарно, но хотя бы более-менее ровно и симметрично. «Мне нравится!» – сказала довольная Салбакай.
– Но как выйдешь, сходи в тату-салон, чтобы сверху еще раз прошлись. Чтобы было почетче и понасыщеннее!
– Хорошо, схожу…
Потом подходит ко мне Анопочкина.
– Людусик! – она меня почему-то так всегда называла. – Нарисуй мне вот тут – такой вот узор. Очень нужно!
Показывает мне книгу, а в ней – арабский иероглиф.
– Что это?
– Это знак бесконечности. Хочу такую татушку – вместо этой. Сможешь нарисовать так, чтобы ее закрыть?
И показывает мне на своей вздутой наркоманской руке синенькую выцветшую буковку «Р» – у большого пальца.
– Смогу, – говорю.
Нарисовала Анопочкиной этот значок, точь-в-точь как в книге. Анопочкина убежала довольная. Потом прибегает, показывает, как Луна справилась с татуировкой. Сияет как медный таз: «Круто?» Я говорю: «Круто!» Что тут мне еще сказать…
Потом подходит ко мне Варя. Просит нарисовать три буквы красивым шрифтом. «М», «Т», «Н». На предплечье. «Это в честь детей, их имена с этих букв начинаются», – смущенно улыбаясь, говорит Варя. Ладно, рисую буквы красивой готической каллиграфией…
– Скучаешь по ним?
– Скучаю. Но знаешь, наверное, даже хорошо, что меня закрыли… Потому что уже сторчалась бы. Или все равно по 228-й заехала. А по 228-й такие сроки ломят, знаешь ведь?..
– Знаю… То есть тюрьма помогла тебе бросить?
– Я не бросила, Люд… Как выйду – пойду за дозой… Что себя обманывать… – и обреченно так улыбается.
Мда, думаю. Выходит, когда я рассуждала, что тюрьма совершенно для человека бесполезна, я не совсем была права.
…А затем приходит ко мне уже сама Луна. И просит нарисовать ей на руках «воровские» восьмиконечные звезды. Прямо на внешних сторонах кистей. Огромные такие.
– Ты с ума сошла, Луна! Зачем на руках-то? Ты же не сможешь с ними нормально жить! Они же будут видны всегда, во всех ситуациях!
– Ну и что!
– Ну хотя бы на плечах или еще где…
– Нет, я хочу именно в этих местах.
– Нет, Луна. Нет! Это безумие в чистом виде. Потом ты сама об этом сто раз пожалеешь! Я не буду тебе рисовать эту чушь!
Я отказалась. И решила, что на этом тату-история для меня закончилась. Но что же вы думаете? Спустя какое-то время Луна подходит ко мне опять. С виновато-жалостливым видом. И протягивает мне руки. На них – воровские звезды[21]. Пока еще набитые одной тонюсенькой дрожащей линией. Но уже есть, уже набиты. И такие кривенько-косенькие, такие жалкие, что без слез не взглянешь!
– Господи, Луна! – восклицаю. – Какое же уродство!
– Да. Ты же отказалась рисовать! А сейчас сможешь исправить?
– Эх, что с тебя взять… Конечно.
Я понимала, что даже если я снова откажусь ей помочь – глупыха все равно набьет эти пресловутые звезды. Просто выйдут они кривыми и уродливыми. Так что мне пришлось засесть за рисунок и сделать все, чтобы результат получился хотя бы более-менее приемлемым. И чтобы перекрыть кривые, не туда заехавшие предыдущие линии – звезды пришлось нарисовать еще большего размера. Плюс Луна хотела сделать их со всеми полагающимися тенями и объемами. Я старательно все это отрисовывала и не могла не думать при этом, что вся будущая жизнь этой малышки, которой сейчас едва за двадцать, пройдет под знаком этих звезд. «Зачем?» – крутилось у меня в голове. Она будет протягивать свои хрупкие руки детям, возлюбленному, родителям, всем остальным людям – и во всех ситуациях на первый план будут выступать эти синюшные воровские звезды…
Само тату Луне набивала Анопочкина. И для человека без опыта в этом деле, в принципе, она справлялась. Почти не сбивалась с моей прорисовки. Луна регулярно приходила ко мне обновлять рисунок, так как процесс набивания длился долго, а гелевая ручка с кожи стиралась, когда на руки попадала вода. Так что я практически «в прямом эфире» наблюдала, как двигается процесс набивания. Вроде бы неплохо. Если это слово вообще приемлемо в такой ситуации!
Как-то в очередной раз подрисовываю линии на Луниной руке, и она вдруг говорит:
– А ВИЧ передается через иголки, да?
– Да… Через иглы, кровь. А что такое?
– Мне Райка своей иголкой тату делает. И Варе этой же делала… – и так испуганно на меня смотрит.
– Луна! Как же так? Ты что, совсем не думаешь?
– Да. Как-то не подумала…
– Ну ты даешь! Ты что, другую иглу найти не могла? А если заразишься? У тебя же дети! Елки палки!
– Ах, теперь уже поздно… – махнула рукой Луна. То ли обреченно, то ли пофигистски…
А у меня в голове не укладывалось, чем можно было объяснить такое суицидальное, фактически направленное на самоликвидацию поведение. Преступление у Луны было ерундовым. Дали бы год, два – максимум. Помнится, псевдобеременную Гулю за такое вообще через полгода выпустили! Так какого же лешего Луна с собой вытворяет? У меня не было ответа.
Я не знаю, заразилась Луна или нет, но спустя несколько месяцев произошел один очень странный случай. У Луны вдруг начали проступать под кожей синяки. Прямо вдоль вен. По всему телу. Словно бы из вен вдруг стала выливаться кровь. Сначала синяки появились на предплечье. А потом с каждым днем, даже с каждым часом, они стали расползаться во все стороны, пока все ее небольшое тельце не превратилась в один сплошной синяк. Черно-синего цвета. Выглядело это безумно страшно.
– Луна, у тебя то-то болит? Тебе больно? – спрашиваем.
– Нет. Я вообще ничего не чувствую.
– Ракият, надо вызвать медиков. Это же какое-то внутреннее кровоизлияние! Как будто ее вены и сосуды превратились в решето!
Ракият и сама напугалась не на шутку: что же происходит с Луной? Попыталась погуглить и найти хоть какую-то информацию в сети. Но еще больше запуталась. Ведь известно: чем больше читаешь о болезнях в интернете, тем меньше что-то понимаешь.
Наконец, Луну отвели на медку. Она возвращается и сообщает нам, что наши тюремные медики обвинили Луну в том, что это она… сама понаставила себе синяков. Чтобы типа не ехать на суд! Или же – что звучало почти угрожающе – Луну в камере кто-то бьет! И если она не прекратит жаловаться на свои синяки, то начнется расследование. Вот так вот! Заткнись и умри, что называется.
– Слушай, Луна, может, ты попросишь сделать тебе хотя бы анализ на ВИЧ? – тихонько ее спрашиваю.
– Нет! Ни за что! Я больше к ним ни за что не пойду!
К счастью, спустя пару недель синяки у Луны прошли. Мы так и не поняли, что это было. Возможно, ничего страшного. Возможно, и ВИЧ-ем она не заразилась. Я бы искренне желала ей этого…
Запаршина появилась у нас в камере в самый разгар татуировочной истерии. К тому моменту мне пришлось уже многим нарисовать эскизы различных тату – гелевой ручкой на коже. А еще несколько человек попросили нарисовать для них эскизы на бумаге. С тем, чтобы, когда выйдут, сходить в профессиональный салон и набить их там. И вот это создание тату-эскизов на бумаге мне понравилось больше всего! Я рисовала очень стильные графические картинки, в цвете: стилизованный тигр с иероглифами, «третий глаз», вписанный в египетскую пирамиду, дерево в ладонях.
В общем, если теперь кому-то требовалось нарисовать что-то связанное с тату, все обращались ко мне. Поэтому я очень удивилась, когда однажды наткнулась в туалете на следующую сцену. Посередине на перевернутом ведре сидит Запаршина, с обнаженной спиной. А над ней склонилась Луна с гелевой ручкой. И что-то рисует. Анопочкина и вся остальная банда стоят вокруг, курят. Довольные такие.
Я чищу зубы и тоже смотрю. «Странно, что не обратились ко мне», – думаю. Луна вырисовывает на коже Запаршиной надпись: «Хули смотришь!» Огроменные такие буквы. Во всю спину! Кривые и дрожащие. Уже наступил отбой, и скудный свет идет только от небольшого ночника.
– Девчонки, темно же! Ведь плохо видно! – не выдерживаю я.
– Нормально, Людусик! – хихикает Анопочкина. – Вот ты сама и не загораживай нам свет, иди давай!..
Я плюнула и пошла. «Вот дурынды, – думаю. – Что они наваяют в таком полумраке?»
И я стала ожидать, что рано или поздно ко мне подойдет теперь уже Запаршина с просьбой «исправить рисунок». Но Луна едва успела приступить к своему делу. Через пару дней, внезапно под вечер, Запаршиной приказали собрать все свои вещи. И ее вывели из нашей камеры.
А еще спустя пару дней прихожу я в спортзал. И кого же я там вижу? Запаршину, собственной персоной. Сидит она на одном из матов, кофта ее задрана кверху, а над ее обнаженной поясницей склонилась незнакомая девчонка с азиатской внешностью и мальчишеской стрижкой. В руках у азиатки иголка и флакончик чернил. И она набивает на коже Запаршиной эту огромную стремную надпись: «Хули смотришь!»
Я аж остолбенела на миг. Вот так местечко они нашли для запрещенного занятия! Вот это наглость, ничего не скажешь! Я кивнула Запаршиной, мол, «Привет!», она мне кивнула в ответ. Я расположилась неподалеку, стала заниматься своими упражнениями, потом пошла на велотренажер, потом за обручем. Так прошло часа два. А они все сидят со своей татуировкой. Судя по кустарным синюшным татухам, сплошняком покрывающим руки, шею и даже часть лица, эта девчонка-азиатка была второходом. А резкие, какие-то пацанистые движения выдавали в ней «бутча». То есть девочку-мальчика. Вся эта сцена выглядела весьма живописно и мгновенно врезалась мне в память.
Когда я уходила из зала, Запаршина и ее напарница все еще оставались в спортзале. Видимо, собирались сидеть до упора, пока не закончат тату. Как они могли уговорить Ираиду Андреевну дать им столько времени – я не знаю. Да я и не хотела этого знать. Зачем?
Но про окончание истории Запаршиной мне все же довелось услышать. Вячеславна рассказала. На суде присяжных Запаршину признали виновной и дали ей в итоге десять лет… Я почему-то не удивилась. Мне показалось, что Запаршина готовилась именно к такому приговору. Когда делала себе ту грозную татуировку. Которая словно бы кричала: «Да, я виновна! Не подходи, и не смотри даже! Убью!» Не для свободной же жизни Запаршина ее себе набила. Верно?..
Когда я размышляла по поводу самоубийственного поведения Луны, я, оказывается, попала в самое яблочко! В том смысле, что Луна действительно являлась самой настоящей суицидницей. То есть пыталась покончить с жизнью. По крайней мере, здесь, в СИЗО.
А выяснилось это так.
Однажды Ракият вызвали на «продол». А когда она вернулась, то начала перемещать людей с места на место. Снова переезды! С чего бы?
Оказывается, в СИЗО ввели новое правило, касающееся «суицидников». То есть заключенных, у кого в деле имелись «полосы» за склонность к суициду. Тех, кто, попав в изолятор, совершал реальные попытки самоубийства. И теперь этих людей нужно было поместить на определенные спальные места – самые видные. За которыми дежура могли бы беспрепятственно наблюдать из глазков.
– У нас что, есть суицидники? – спрашиваем мы удивленно.
– Да, есть… – махнула рукой Ракият. – Все равно все узнают. Это Щеглова, Колесникова и Васканян. Их фотки приклеят на входную дверь.
И действительно, с того дня на внешней стороне двери появились три небольшие цветные фотографии этих девчонок, где помимо ФИО указывались их статьи. И надпись надо всеми: «Особый контроль!»
Васканян – это Луна. С ней все понятно.
Даша Колесникова. Это девочка, едва за двадцать, поначалу прибилась к банде Анопочкиной. Тоже из неблагополучной среды, «вичевая». Арестованная за убийство, совершенное, по ее словам, в невменяемом состоянии.
Какое-то время она тусовалась с Анопочкиной, но из-за чего-то рассорилась и дальше «пошла по рукам», пытаясь подружиться то с одной, то с другой. С кем угодно, лишь бы человек был готов ее слушать и жалеть. Лишь бы поныть и поплакаться. Она очень нуждалась в «жилетке». Такие люди находились, и Даша более-менее держалась достаточно долго – в 107-й она жила уже около полугода.
В качестве «суицидницы» Колесникову поселили недалеко от моего места. Здесь она нашла себе очередную «жилетку», взрослую тетю, прибывшую к нам недавно. Сабину Белюченко. Белюченко, хоть и попала сюда за разбой и грабеж, была улыбчивой, добродушной, очень компанейской женщиной. Любила поболтать и послушать разные истории. И Колесникова радовалась, что могла в очередной раз поведать свою печальную сагу про многодетную семью, в которой она выросла, про плохую компанию, в которую ее занесло, про прохиндея адвоката, которого ее семья якобы наняла, а он их кинул и так далее. Дашина проблема состояла в том, что свои истории она рассказывала всегда по-разному. То одну версию событий изложит, то другую. То есть сочиняла? И поэтому ей давно уже никто не верил.
Зачем она это делала? Наверное, чтобы получить хоть немного тепла и внимания, и если начать умничать, можно предположить, что она не дополучила все это в детстве. Мама, по ее словам, все рожала и рожала детей от очередных мужей. И в какой-то момент Даша поняла, что дома она лишняя, потом – улица, всякие компании, ВИЧ, и вот – убийство.
Я за этой девочкой особо не следила, но если ты с кем-то в одной камере, то твое периферийное внимание все рано работает. Ты следишь за кем-то волей-неволей. И делаешь выводы. На автомате. Про Дашу я очень быстро поняла, что тот нездоровый импульс, который привел ее в тюрьму – вовсе никуда не делся. И как бы она ни пыталась вести себя нормально, что-то ей по-прежнему мешает. Мешает быть стабильной.
Поэтому я ничуть не удивилась, когда Сабина Белюченко вдруг стала громко орать на Дашу и выгонять ее со своих нар. С глаз долой! Все это уже происходило, и не раз – так что я не прислушивалась к их ссоре. Белюченко орала, Даша что-то хныкала в ответ. Ссора все никак не утихала. В поддержку Белюченко явилась банда Анопочкиной. Они накинулись на Дашу, тоже стали на нее орать, и Райка даже полезла было на Дашу с кулаками. Поднялся адский шум, и только Ракият смогла всех утихомирить.
И вот просыпаюсь я на следующее утро и вижу Дашино место пустым. Оказывается, я проспала настоящую трагическую драму! Даша, перед самым подъемом – около шести утра – пошла в туалет и вскрыла себе вены на руках. Ее нашли дежурные, которые должны были вытаскивать мусорный бак. Нашли лежащей в луже крови на полу туалета, с «мойкой» в руках.
Тут, конечно, начался переполох, разбудили Ракият, вызвали дежуров, те подогнали сотрудников медсанчасти, хозников с носилками. И Дашу унесли на медку. Потом девчонки долго спорили, кому отмывать Дашину кровь. Ведь ее кровь была «заразная»!
Ну ладно, как-то все отмыли, убрали. Все успокоились. В обед пришел дежур и велел собрать все вещи Колесниковой. Сказал, что ее переводят в другую камеру.
Белюченко, как соседка по нарам, начинает собирать Дашины вещи. И вдруг видит, что все вещи уже собраны! Даже зубной щетки нет в тумбочке. Ни полотенчика, ни расчески. Ни тапочек на полу. «Старшая по кухне» смотрит на кухне – Дашина полка пустая. Кружки-чашки-ложки тоже, получается, собраны. Все лежит в сумках. Бери их и выноси! Ну Белюченко взяла и вынесла. Дежур забрал сумки и ушел. Так Даша покинула нашу камеру.
– Ну и ну, – рассуждает Белюченко. – Выходит, Дашка заранее приготовилась? Что ее после суицида переведут из нашей камеры? Раз перед этим собрала все свои вещи?.. Какая самоубийца так поступит? А мы еще так за нее испугались! Думали, что девчонка взаправду вскрылась! Актриса, блин!..
Но на этом история не закончилась.
Полезла я в свой баул, где у меня лежали разные крема и прочие предметы гигиены. И вдруг вижу, что отсутствует самый дорогой по стоимости предмет! Большая туба с парфюмерным кремом марки DKNY. В тюрьме, где запрещены духи, любая вкусно пахнущая косметика была очень ценной. А всяческие парфюмерные продукты тем более! Я очень дорожила этой штукой, так сладко пахнувшей яблоками, и старалась экономить. И вот теперь мой DKNY куда-то пропал. Пытаюсь вспомнить, когда я видела этот крем в последний раз. Вроде бы совсем недавно… Перерыла и обыскала все свои сумки и пакеты. Ничего не нашла. Стала спрашивать своих соседей, не видел ли кто пропажу? Безо всякой надежды.
Белюченко и спрашивает:
– Ты говоришь, DKNY – это который пахнет яблоками?
– Да!
– А знаешь, я вчера унюхала от Дашки, что от нее очень вкусно пахнет. Какой-то незнакомый запах. И да, вроде яблочный. Еще спросила ее: «Чем это ты так надушилась?»
– Да? А она что ответила?
– Сказала, что ей из дома прислали такой ароматный крем…
– Сабина! Это же мой крем и был!
– Ну так откуда мне было это знать?
Ну все, думаю, прощай мой дорогой и любимый DKNY… Больше тебя не увижу! Я слегка подрасстроилась. Но хорошо, что это был лишь второй случай воровства, с которым я столкнулась в тюрьме. В первый раз с цыганкой Мигаевой. И вот второй такой раз! Оба эти случая, к счастью, были исключением. В 107-й никто не воровал. Это было самое первое, самое главное табу, и люди это четко понимали. Поэтому могли быть спокойны за свое имущество. Ты мог забыть любую вещь в каком угодно месте камеры, и ее никто никогда не трогал…
И тут Белюченко вдруг обнаруживает, что у нее пропало пачек десять сигарет. Причем самых хороших и дорогих. Она, как заядлая куряка, запаслась наперед, и вот эти ее запасы – пропали! Какой же она подняла крик! Она же жить не могла без сигарет! Мы только что обсуждали мой пропавший крем, а тут и у нее пропажа обнаружилась. Белюченко тут же подумала на Дашку. Что логично!
– Ах эта маленькая дрянь! Я давно замечала, что у меня из открытой пачки пропадают сигареты. Но никогда толком их не пересчитывала. Понимала, конечно, что Дашка берет. Одну-две сигареты – это ладно. Но вчера – сразу аж полпачки исчезло! А это уже слишком! Я и наорала на нее… И вот чем это все закончилось.
– Слушай, получается, она все это планировала несколько дней. Успела украсть, что ей приглянулось, спрятать это, собрать свои сумки, разыграть суицид.
– Да, все как по нотам… Странно, что она по 105-й сидит. Ей бы по 159-й надо – не меньше. Она же записная мошенница!
Белюченко засмеялась и махнула рукой. Ну а что еще оставалось. Мы в тюрьме! И не все тут святые…
Другой нашей суицидницей была Щеглова Регина. С ее вхождением в нашу камеру тоже было не все гладко.
Очень молодая, симпатичная, высокая. Славянской внешности. С неизменной длинной толстой косой ниже пояса. За что девчонки тут же прозвали ее «Коса». Она была из Казахстана. И арестовали ее за то, что хотела продать своего новорожденного ребенка. Дала об этом объявление в интернете, ну люди в погонах и откликнулись. Она приехала с младенцем в Москву, произошла так называемая «контрольная закупка», и ее арестовали на месте, при передаче денег. Миллиона с чем-то рублей.
Как я уже говорила, к нам стекались все, кого не принимали в других камерах. Самое отребье и самые парии. Преступление Щегловой сделало ее супер-парией для всей тюрьмы. Поскольку многие здешние женщины имели детей, с которыми их разлучили, и по которым они очень тосковали, то никто не мог принять такой поступок. Ни принять, ни понять!.. Преступления против маленьких детей здесь осуждались, а в колониях и вовсе жестоко преследовались. Даже конвоиры о таком предупреждали. Мои-то уж точно. Помнится, когда мы в первый раз подъезжали к СИЗО, один стал меня утешать: «Не переживай, ничего с тобой тут не будет! Здесь не любят только тех, кто с детьми связан. Вот этих прессуют… А у тебя, подумаешь, заказное убийство!»
В общем, Щеглову поместили к нам, и Ракият даже предупредили, чтобы она лично следила за ее безопасностью, чтобы ее не трогали. Ракият повздыхала и согласилась. Куда деваться. Да у нас никто никого и не трогал! За статьи, имеется в виду. Все, что человек насовершал на свободе – оставалось на свободе. Здесь старыми преступлениями в лицо не тыкали – негласная политика!
Так все и было. До прихода Щегловой. Ее не то, чтобы начали прессовать в нашей камере. Но мгновенно распространился слух, что эта новенькая хотела продать своего ребенка «на органы». На органы, «Карл»! Как такое могли вообще сочинить, однако в это мгновенно все поверили! А еще – стало известно, что она назвала своего маленького сыночка «Люцифер»! Что окончательно всех шокировало. И вокруг Щегловой словно бы образовалось вымороженное поле отчуждения. С ней никто не разговаривал, если на нее и смотрели, то враждебно и осуждающе. Щеглова и сама, конечно, вела себя не очень располагающе. Не улыбалась, не пыталась завязать с кем-либо общение. Все сидела на своем спальном месте, уставившись в одну точку своими темными глазищами. И это, видимо, изрядно всех пугало.
Сначала она спала на «тормозах». Но с приходом следующих новеньких Ракият была вынуждена освободить это «гостевое ложе». И она подыскала для Щегловой новое место, в глубине камеры. Однако на следующий день к Ракият подходит цыганка Ляля, «крышей» которой сделали Щеглову. И говорит:
– Убери ее от меня!
– Что случилось?
– Она мне мешает. Залезает на шконарь, все шатается. Она мне мешает спать!
– Ляля, ты серьезно? Никогда ничего не шаталось, а тут зашаталось?
– Ладно, ладно! Я просто не могу на нее смотреть! Если не уберешь, я с ней что-нибудь сделаю!
Ракият пришлось переложить Щеглову на другое место. Но и там произошло ровно то же самое… Наконец Щеглову поселили с одной из свежезаехавших, и ее положение вроде бы устаканилось. Наша толерантная камера наконец ее приняла. Щеглова стала потихоньку обживаться, налаживать контакты. То к одной подойдет с вопросом, то к другой. У Ракият спросит, как писать такое-то ходатайство, у Вячеславны – как читать молитвы. Сальцевич посоветовала ей раньше всех вставать и заниматься гимнастикой, пока все спят. Так все и пошло. Щеглова вставала в пять утра, делала свои дела, днем спала, никого не трогая и не раздражая. И к ней попросту привыкли.
И вот оказалось, что она тоже была суицидницей! Попав в тюрьму, пыталась с собой покончить. Мы и не удивились. Щегловой пришлось лечь обратно на «тормоза», под обзор глазков. А спустя какое-то время ее и вовсе перевели из нашей камеры. Это произошло из-за того, что в нашем уголовном законодательстве произошли изменения, и 127-я статья Щегловой – «торговля людьми» – перестала считаться «тяжкой» статьей. Вот ее и перевели в камеру легкостатейников. Как она уживалась там, я не знаю, единственное, что узнала потом – на приговоре Щегловой дали шесть лет. А ее ребенка передали родному отцу. Такой вот конец этой истории…
Вместе с Щегловой по «торговле людьми» от нас перевели еще одну девчонку. Элю Гладких.
Я очень хорошо помню момент, когда она появилась в 107-й. Стоит на пороге камеры – высокая, худенькая, ухоженная. В узких кожаных брючках и норковом манто. Прямо девушка с обложки «Татлера». Приветливо улыбается.
Оказалась, что Гладких – модель, бывшая «миссис Урал». Так что мило улыбаться в любой ситуации – это ее чисто профессиональный навык. Гладких выдали матрац и указали, где она будет пока спать – на полу, под кухонным столом. У нас как раз нарастала волна очередного перенаселения. И тем, кто спал на полу, днем приходилось ходить-бродить по камере или сидеть на кухонной лавочке. С пяти утра. Целый день… А это то еще испытание, особенно в первые тюремные дни!
…На следующий день я выезжала в суд. Встаю с утра пораньше. Все девчонки, которые спали на полу, уже проснулись, собрали свои матрацы, сидят на кухне. И Гладких сидит – в своих кожаных брючках, шелковой рубашке, со следами укладки на искусно высветленных волосах. Длинные нарощенные ресницы, средиземноморский загар, грустная заученная улыбка, белоснежные зубы. И что-то в ее облике и манерах меня тронуло. Она настолько выбивалась из ряда сизошных обитателей, что мне стало как-то особенно ее жаль. Я вспомнила, каково это было попасть в тюремную камеру, где для тебя нет даже спального места. Как это жутко, особенно после комфортной домашней жизни. А эта девушка, судя по всему, попала сюда из супер-комфортных условий. Я подошла к ней и говорю:
– Слушай, я сегодня уезжаю на весь день. Вон там мое спальное место, и ты можешь пойти и туда лечь. Поспать. Я предупрежу нашу «старшую по чистоте», что это я тебе разрешила. Так что иди и ложись спокойно. Чтобы не сидеть тут целый день на лавке.
– Спасибо большое! – бывшая королева красоты ослепительно улыбнулась.
Ее посадили за то, что она хотела продать невинность своей тринадцатилетней дочери. За полтора миллиона рублей. Как и Щеглова, она нашла покупателя через интернет и приехала с дочкой в Москву. «Покупатель» оказался сотрудником органов, состоялась «контрольная закупка», и Гладких вместе с подругой-соучастницей арестовали. Ее задержание в тот же день показали по телевизору, в любимой всеми НТВ-шной программе «ЧП» – «Чрезвычайные происшествия». С экрана звучало: «Гладких, бывшая Миссис… продала невинность несовершеннолетней дочери…» Так что все с самого начала были в курсе: кто она и за что она.
С первых дней Гладких как новенькую поставили на дежурство. И она безропотно взялась за веник и тряпку, совершенно не чураясь этого занятия. Думаю, благодаря тому, что эта бывшая «королева красоты» никогда не отлынивала от любой грязной работы, не кичилась своим статусным прошлым, она легко прижилась в нашей камере.
Гладких старалась со всеми ладить и дружить. Девчонки быстро ее приняли, несмотря на ее неприемлемое преступление. Только пару раз на нее набрасывались по какому-то пустяковому поводу наши любительницы пособачиться – то Анопочкина, то Тарана. Пытались раздуть скандал на пустом месте и даже подраться. Но Гладких держалась. Старалась отвечать на наезды мило, приветливо и кротко.
Шли дни, месяцы, и теперь мало кто узнал бы в этой зэчке ту тонконогую гламурную диву, какой она вошла в нашу камеру. Гладких набрала килограммы, нарощенные ресницы давно облетели, тщательно выбеленные волосы отросли. Она как-то смиренно приняла пребывание в тюрьме, со всеми сопутствующими издержками: сидеть – так сидеть, полнеть – так полнеть, терять красоту и лоск – так терять. И это в ней тоже подкупало. И теперь только осанка и посадка головы выдавали в ней бывшую модель и красавицу.
И вот Гладких присылают с родины посылку. А в ней – гора ее прежних «королевских» нарядов. Бардовое парчовое вечернее платье с открытой спиной, шелковые блузки нюдовых цветов, какая-то немыслимая юбка в пол с разрезом от бедра, переливающееся мини-платьишко из стекляруса и пайеток, «лабутены» на высоченных красных каблуках. Все очень дорогое и стильное!
Гладких на радостях устроила настоящее дефиле: примеряла каждый наряд и вышагивала модельной походкой по проходу между нарами. Девчонки восторженно аплодировали на каждый выход. Да, было весело! Но и грустно. Эти сверкающие брендовые шмотки казались в тюремных стенах такими чужеродными… Вячеславна аж разворчалась: «Она что – собралась это тут носить? Или в автозаке в этом поедет? Вот глупость! Зачем эта дуреха все это устроила?..»
Кто же знает, зачем? Может, хотела напомнить себе, что вся ее прошлая жизнь была реальной. Ведь тут, в тюрьме, в какой-то момент начинает казаться, что ты и родился, и вырос в этих серых стенах. Что ничего до этого не существовало! Что вся твоя предыдущая жизнь – просто сон… А вот эти сверкающие шмотки, да, вполне реальны! Их можно потрогать. И не обязательно носить. Достаточно просто вспомнить!
Гладких вовсе не рвала на себе волосы в раскаянии – мол, что я наделала, я виновата, ох и ах! Да, она собиралась доказывать свою невиновность. Но доказывать, что планировался не акт «продажи человека», за что ее арестовали и судят. А акт «сутенерства»! И то, и то звучало дико – ведь речь шла о родной дочери. Но понятно, что сидеть в тюрьме никому не хочется… При этом Гладких не раз говорила – и не только мне одной – что она с одной стороны рада, что ее арестовали. Потому что якобы в те же дни она согласилась перевезти из одного города в другой чемодан с наркотой. «А за это я получила бы лет пятнадцать, не меньше! Так что Бог меня уберег…» И добавляла, что до ареста сама регулярно употребляла какие-то стимуляторы, «чтобы держать форму». Но теперь здорова и чиста, и это тоже «благодаря Богу». И вот послушаешь такие истории и поневоле начнешь считать, что тюрьма действительно может стать для кого-то неплохим вариантом…
Ко всему прочему Гладких стала фанатично заниматься нумерологией. Все сидела и подсчитывала различные цифры: года, месяцы и даже минуты рождения. И пыталась предсказывать будущее. Себе и всем желающим. Девчонки же, словно зачарованные, проникались каждым обнадеживающим знаком. Пусть и рожденным из дат, чисел и всяческих гороскопов. Так что к Гладких всегда выстраивалась целая очередь из страждущих «клиенток».
Этими практиками заинтересовалась также и Маришка. Маришка вообще находилась в состоянии перманентного духовного поиска, даже роста, что ли, и это мне в ней очень нравилось. И когда в камере появлялся кто-то с подходящим бэкграундом, интересными знаниями, Маришка не упускала такую возможность, а брала этого персонажа в оборот. И вот она стала зазывать Гладких к себе, и они подолгу сидели над числами, астрологическими знаками и всем прочим. После перевода из 107-й я потеряла Гладких из вида. Единственное, что довелось узнать, что ей дали за ее преступление четыре с половиной года. А Маришка продолжила свои искания дальше…
Вот про кого-кого, а про Маришку точно можно было сказать, что она проходит в этом адилище-чистилище мощнейшую духовную трансформацию.
Она ведь заехала в тюрьму настоящей профессиональной преступницей. Лихой и неустрашимой. Ее знали в «воровском мире» как «бандитку». Она так и представлялась, когда говорила по телефону с кем-то незнакомым и нужным: «Это Маришка-бандитка, слышал обо мне?..» Она рассказывала, что на свободе, до ареста, была предельно самоуверенной и упрямой, ни с кем и ни с чем не считалась: ни с людьми, ни с какими-то общечеловеческими правилами. Поэтому так легко нарушала и закон, и нормы морали. Жила по принципу: «Мне можно все, я делаю что хочу…» И в этой своей дерзости и безнаказанности она почти дошла до самой грани, едва не совершила совсем непоправимое, то, о чем вслух лучше не говорить… «И хорошо, что тот, с кем я говорила, отказался! – говорила Маришка. – Сказал, мол, сейчас не могу, обстоятельства, туда-сюда… А вскоре меня арестовали. И я не успела больше ничего сделать, понимаешь? Это означает, что сам Бог меня уберег! От самого страшного, самого главного из всех грехов!..»
Вот такое покаянное настроение стало овладевать Маришкой все больше и больше. Сначала, когда она только попала в эту тесную тюремную камеру, в эту клетку – это лишь бесило ее, вызывало злость, ярость и гнев. Но потихоньку заставило начать думать. Над своей жизнью, над причинно-следственными связями и над прочими подобными вещами. И Маришка начала меняться. Очищаться. Стала страшно сожалеть о том, что когда-то творила. «А вдруг среди тех, кого мы ограбили, был кто-то, кто не справился с потерей денег? И не выдержал? Допустим умер от инфаркта? Вдруг на мне все-таки есть чья-то жизнь?.. И как же мне с этим жить дальше?..»
Маришка начала страстно мечтать о том, чтобы в ее жизни появился кто-то, кто смог бы ее направить. Кто стал бы ее наставником в этом духовном пути. Кто подсказал бы, куда бечь? Да, Бог один, но выражений его множество. И Маришка говорила, что перед ней был выбор: православие или мусульманство? Ведь в камере было примерно поровну – и православных, и мусульман. И если кто-то хотел к чему-либо прислониться, найти опору в том или в этом, то «учителей» и преданных знатоков предмета – православия или же ислама – нашлось бы множество… Так вот, в самый критический для Маришки момент, в момент этого распутья, в СИЗО вдруг появился… отец Алексей. И все! Как только Маришка его увидела, услышала, ее сердце моментально сделало свой выбор!
Отец Алексей был настоятелем одного из небольших московских храмов. И служение в нашем тюремном храме стало еще одной его стезей. Он начал проводить службы в «Печатниках» с 2016 года. Тюремный храм был крошечным, и заключенных водили туда по очереди. Сначала одни камеры, потом другие, потом третьи. А камер много, заключенных еще больше. То есть посетить храм каждому выпадало достаточно редко. За весь 2016 год мои сокамерницы успели побывать на службе у отца Алексея лишь раз. И Маришка в том числе. Тогда-то она впервые его и увидела. И признала в нем своего истинного духовника.
И вот тут проявился истинный талант или даже гений Маришки. В том, что тем светом, который в ней был, она не могла не делиться с окружающими. То тепло, которое она получала от отца Алексея, Маришка ретранслировала на всех тех, кто в этом нуждался. Ну или по крайней мере на тех, кто просил ее об этом. Вот в этой удивительной щедрости к людям и готовности обогревать, и крылась ее сущность настоящей «Жар-птицы». Птицы, дарящей тепло и свет.
Лично я старалась не особо докучать Маришке, но если изредка подходила что-нибудь обсудить, то видела, что она выкладывается по полной. Что говорит со мной от всего сердца, с предельной искренностью. И как-то так незаметно вышло, что наши беседы практически всегда крутились вокруг различных трансцедентальных тем. В первый раз я подошла к ней с тем, чтобы она высказалась по поводу какой-то зацепившей меня цитаты из журнала «Славянка». Цитаты старца. И Маришка очень постаралась растолковать мне эту цитату. Так и пошло. Я подхожу с вопросом, и начинается «духовная» беседа. А вскорости Маришка вдруг подзывает меня к себе и протягивает незнакомую книгу со словами:
– Людка! Прочти обязательно! Это словно для тебя специально написано!
Книга называлась «Несвятые святые». Автор – Архимандрит Тихон. Достаточно толстая такая книга, с симпатичной зеленой обложкой. Ну ладно, думаю. Если Маришка просит, прочту… Начинаю читать. И чуть ли не с первых страниц натыкаюсь на родную аббревиатуру – ВГИК! Ого! Ничего себе! Так вот значит, почему эта книга «специально для меня» написана! Получается, ее автор – Тихон Шевкунов – учился в тех же стенах, что и я. Да он же практически мой сокурсник! Мой собрат! И как это было радостно – ощутить эдакое «собратство», получить эдакий теплый институтский «привет» – пусть и через книгу! Я проглотила ее практически в один присест.
Тихон Шевкунов учился на том же факультете, что и я, и тоже изучал «историю зарубежного искусства». И по его словам выходило, что именно этот предмет выступил словно бы одним из направляющих в его судьбе. В результате чего он стал тем, кем он стал. Я прекрасно помнила, как и меня в свое время впечатлил этот предмет… И я задумалась. И вообще, книга эта, написанная очень простым, легким языком, в отличие от большинства подобных книг, заставила меня задуматься об очень многом… Тихон Шевкунов так искусно и доступно описал встреченных им «несвятых святых» и события, которые он пережил, так ненавязчиво и без назиданий – что все воспринималось как безусловная документальность. Он описывал все это с каким-то искренним, даже детским удивлением. И доверием! И читатель удивлялся вместе с ним. И чувствовал доверие. Ну по крайней мере – я. Эта книга с того момента стала одной из самых моих любимых и важных. И я почувствовала, что да, наверное, неслучайно Маришка мне дала ее почитать. И именно в этом месте, в это время.
А еще в беседах с Маришкой я все время поднимала крайне животрепещущую для меня тему преодоления страхов. Как с ними бороться? Здесь, в этом инфернальном месте? Нависнув над пропастью в полнейшей неизвестности, и от этого еще более жуткой. Как не впасть в отчаяние, уныние?.. Мы бесконечно рассуждали обо всем этом. И тут Маришка снова приносит мне книгу. Другую. Потоньше. На обложке написано: «Как бороться с греховными помыслами». Протоирей Вячеслав Тулупов. Ладно, открываю. Начинаю читать. И чуть ли не с первых страниц понимаю – да это же то, что нужно! В книге очень доходчиво и методично объясняется механизм возникновения всяческих «греховных» помыслов, а по сути, любых негативных мыслей и эмоций, причиняющих человеку страдание. А главное описано, как эти самые негативные, убивающие нас эмоции можно и нужно пресекать прямо на корню. И тогда я стала конспектировать этот мануал. Чуть ли не дословно. Это очень многое тогда мне дало. И многое объяснило – не только про меня, но и про людей, которые меня окружали…
Так или иначе, атмосфера веры, которую создавала вокруг себя Маришка, не могла не действовать на тех, кому она была дорога. И значит, на меня тоже. Поэтому надвигающуюся Пасху 2017 года мы с нашей православной диаспорой стали предвкушать и обсуждать весьма и весьма задолго. С первых апрельских дней.
…Накануне Пасхи Ираида Андреевна, наша «спортзальная тетенька», сообщила, что назавтра мы пойдем в храм. Чтобы все желающие приготовились. Наши православные дамы буквально встали на уши. Вячеславна, Доброва, Ольга Николаевна, Поля Митрова… И конечно же, Маришка! Стали готовиться, доставать самые лучшие наряды: платки, юбки – если у кого были.
– Людочка, ты же идешь в храм? – спрашивает меня Вячеславна.
– Хм… А во сколько надо вставать?
– Да кто ж знает, когда придут, тогда придут. Но встать нужно пораньше. Я, как обычно, в шесть встану.
– Ну не знаю…
– Людка! Иди! – раздается издалека строгий Маришкин голос. Бдит!
– Пойду, пойду! – спешно откликаюсь. – Но у меня нет ни платка, ни юбки…
– У меня есть платок лишний. Я тебе дам. А юбку можно взять у храма. Там есть, – успокоила меня Вячеславна.
– Спасибо, Надежда Вячеславовна! Вы тогда меня разбудите? – прошу ее шепотом. Она подмигивает, мол, окей!..
Я много раз слышала о тюремном храме, о том, какое это чудесное место. И мне было интересно и даже важно увидеть его своими глазами. Единственное, что меня слегка беспокоило – это то, что нужно рано вставать. Но я быстро перебарываю эти мысли. И даже злюсь на себя. Как же я разленилась и разбаловалась!
На следующий день Вячеславна разбудила меня примерно в семь: «Людочка! Пора!» Она сама уже была полностью готова: в красивом платье, слегка подкрашенная и причесанная. Я бросилась спешно собираться.
Где-то через полчаса дверь камеры распахнулась, заглянула Ираида Андреевна:
– Кто в храм, выходим!
В храм собралась довольно-таки порядочная толпа людей. Человек двадцать, не меньше. Девчонки нашли какие-то платки, многие надели юбки и платья. Также по камере собрали пустые полуторалитровые бутылки, штук десять, для святой воды, и тоже взяли с собой в отдельных пакетах.
И вот мы выстроились по парам и идем по тюремным коридорам. Примерно по тому же маршруту, что и в медсанчасть. Подымаемся на второй этаж, останавливаемся перед дверями в храм и погружаемся в аромат ладана. И возникает ощущение, что именно этот запах и прочерчивает границу между храмом и «не храмом». Между двумя пространствами. Перед дверью в храм стоят столы, на которых разложены религиозные книги, брошюры, номера со свежей «Славянкой» – и все это может взять любой желающий. На одном из столов громоздится большая картонная коробка, в ней навалена куча разномастных юбок. Я вытаскиваю первую попавшуюся и натягиваю поверх спортивных штанов. Она огромного размера, с отпоротым замком, но какая разница? Я хорошенько ее заматываю, чтобы она не сползла, и захожу в храм.
Сам храм представляет собой изогнутую комнату в форме обезглавленной рыбы. Метров в пятьдесят – не больше. Потолок тоже весь изогнут. Все стены и потолок настолько белоснежные, что не видно даже стыков. Посередине комнаты, перед дверью, установлена длинная ширма, совмещающая и «царские врата», и иконостас. Перед этой ширмой – большие иконы со свечами. Вообще иконы установлены вдоль всех стен храма. Все прихожане должны оставаться в этой части храма, перед иконами. За царскими вратами – алтарь и «престол». Там и совершается служба. Там и находится отец Алексей – очень красивый бородатый мужчина лет тридцати пяти, с яркими голубыми глазами, в богатом золотом облачении. Вместе с ним – два алтарника. Тоже в золотых облачениях. Отец Алексей читает то у престола, то перед ним, то выходит с кадилом прямо к нам, то полностью скрывается за вратами. Все по протоколу и логике православной службы.
Вообще в помещении очень тесно, буквально яблоку негде упасть. Все стоят плотной толпой, дыша друг другу в затылок. Помимо нас в храм привели еще несколько других камер. Итого нас примерно человек пятьдесят, не меньше. Трое юношей в черном – тоже помощники отца Алексея – ходят между нами. Вернее, протискиваются. То раздают заламинированные листы с молитвами, то тоненькие восковые свечки. В одном конце храма певчие – молодые трогательные девушки в платках. Их четверо. Они тоже с воли. Очень красивые и такие… чистые. Поют. Их голоса резонируют под неровно изогнутыми сводами храма, и от этого удваиваются и утраиваются. Это профессиональное хоровое пение – такое возвышенное и проникновенное – дарит мне одно из самых сильных ощущений от этой службы! Ведь я уже бездну времени лишена настоящей живой музыки.
Вся служба идет около четырех часов. Ближе к концу – тот, кто желает – исповедуется. После службы – все, кто хотел бы причаститься – выстраиваются в очередь проглотить просфирку и выпить глоток кагора. После чего отец Алексей произносит маленькую проповедь. Уже от себя. Не по канону. И вот эта его проповедь, его слова и показывают, чем именно отец Алексей так покорил Маришку. Он смотрит прямо в наши глаза и простыми человеческими словами говорит, что приходит служить сюда, в тюрьму, чтобы… учиться у нас – заключенных! Учиться мужеству и стойкости. Учиться переносить несчастья. Этими словами он выказывает нам невероятную дань уважения. Он буквально возвышает нас! Ставит нас выше себя и всех тех, кто на воле. И это просто потрясает! От этих слов, от понимания, что вот этот великий человек видит в нас Людей – вот именно так, с большой буквы! – у меня, как и у всех вокруг, выступают слезы. Мы стоим с мокрыми глазами, шмыгая носами, а кто-то даже начинает тихонько подвывать. И это настоящий катарсис!
В финале отец Алексей приглашает всех желающих подойти с каким-либо вопросом. Маришка, конечно же, в первых рядах! Ведь это единственный момент, когда она может приблизиться к отцу Алексею, поговорить с ним наедине, заглянуть в его глаза.
Я пока не решаюсь исповедоваться, к тому же я сильно устала от неподвижного стояния, поэтому выхожу в коридор. Там уже большая часть девчонок. Кто уселся на полу передохнуть, кто листает книги и журналы. Но в основном все болтают меж собой и обмениваются новостями. Служба службой, а межкамерное общение – по расписанию. Ленка Немец радостно бросается к своей подельнице Билане – их камеру тоже привели в храм. А Роза Алексеева подходит ко мне и показывает, что у нее лежит в пакете. А там с десяток желтых церковных свечек!
– Откуда ты их взяла, Розка? – изумляюсь я. – Ведь всем раздали по одной!
– Уметь надо! – хвастливо улыбается.
Ну Розка! Ну дает! Настоящая цыганка, что с нее взять.
В самом конце всем, кто пришел с бутылками, нацедили святую воду, и мы – «уставшие, но довольные» – двинули обратно в камеру…
А на следующий день отец Алексей уже пришел к нам в камеру. Он совершал традиционный пасхальный обход всех камер со своими помощниками и певчими. С сотрудниками конечно же – куда ж без них! Все произошло примерно так же, как и на спецах. Мы услышали певчих, когда те еще шли по коридору, затем вся процессия вошла в нашу камеру. Все девчонки выстроились полукругом на «пятачке», и отец Алексей произнес поздравление, обрызгивая всю камеру и всех вокруг святой водой. Он махал кропилом с такой амплитудой и так щедро, что вода попала во все отдаленные уголки камеры. А потом все, кто хотел, мог на секундочку подойти к нему, чтобы он благословил: дотронулся до лба и перекрестил. Отец Алексей был настолько добр, что не торопился удрать из нашей камеры поскорее, а старался оставить тут максимум добра. Я тоже подошла и подставила свой лоб, получив свою порцию «благодати» этого удивительного божьего человека. Это Вячеславна пресекла мою нерешительность и подтолкнула: «Людочка! Иди давай!» Под занавес помощники отца Алексея раздали нам маленькие куличики, белые бумазейные платки, школьные тетрадки и ручки. Каждый получил такой вот праздничный набор. Ну и, конечно, вареные крашеные яйца! Очень красивые, с различными узорами. Это было мое второе яйцо, которое я съела за все тюремное время. И Боже, как же это было вкусно!..
После его ухода мы еще очень долго говорили об отце Алексее. Его проповедь, его доброта, его необыкновенная чуткость к заключенным – все это бесконечно удивляло и трогало. Просто не могло не трогать… Ну а у Маришки установились с отцом Алексеем свои очень близкие отношения. Он дал ей свой номер, и они оставались на связи. Пусть и по мессенджеру. Он стал для нее тем Учителем, которого она так искала. Настоящим кормчим! И теперь, если Маришку начинала мучить дилемма или какой-то вопрос, она сразу адресовала его к отцу Алексею.
В какой-то момент выяснилось, что отец Алексей, оказывается, занимает весьма высокое положение в церковной иерархии: является руководителем службы протокола РПЦ. И от этого он вырос в наших глазах еще больше! Ничего себе, человек в таком статусе – и нянчится с арестантами! Тратит на них свое драгоценное время. И делает это совершенно искренне! Мы же это видели и чувствовали!
И вот Вячеславна вдруг задумала сделать что-то, что отметило бы нашу благодарность и любовь к отцу Алексею. Причем на официальном уровне. Она придумала написать благодарственное письмо прямо на место его службы. В Патриархию! Остальные наши православные горячо поддержали эту идею. А воплощать ее пришлось… мне. «Ты, Людочка, сумеешь так написать, чтобы донести наше уважение и все остальное… В общем, придумай!..» Она не на пустом месте так решила. Ведь я уже писала для нее речь для суда по мере пресечения. И Вячеславна, прочтя ту речь, едва не разрыдалась! Так что она знала, что пару слов я уж точно связать смогу…
Я написала небольшое письмо в Патриархию, с выражением благодарности отцу Алексею, где деликатно подчеркнула необычайную важность и ценность того, что он делает для заключенных. Маришка нашла адрес в интернете. И мы, торжественно запечатав конверт, водрузили его в наш «почтовый ящик» – в коробку, пришпиленную у кухонной кормы. И были очень довольны: мы сделали что могли, а дальше – будь что будет!
И как же все изумились и обрадовались, когда я вдруг получила ответ из Патриархии! Мол, «спасибо», «мы вас поддерживаем» и «всячески держитесь!» Ответ был адресован мне лично, потому что наше письмо мне пришлось подписать своей фамилией. Ведь коллективное письмо не пропустил бы сизошный цензор. Я увидела, что ответ подписан Легойдой, главой Синодального отдела РПЦ. «Ничего себе! – думаю. – Ведь я уже получала когда-то ответы от Легойды!» Когда-то в «прошлой жизни» мы делали фильм о священнике, и мне пришлось переписываться с этим Легойдой, утверждать с ним сценарий. И тогда он мне запомнился человеком, легко идущим на контакт. И сейчас это подтвердилось: Легойда нашел время, прислал письмо нам, заключенным. Да еще такое трогательное, светлое! Да еще с подарками – в большой конверт он вложил тоненький молитвенник и несколько маленьких икон. В общем, это было очень и очень ценно – получить такой вот знак внимания от такой важной структуры. От людей, стоящих над нами так высоко… И видеть, что они нами не гнушаются, а наоборот всячески поддерживают…
Боль и печаль! Вот что я испытываю, вспоминая об этой девочке…
Таня Северова появилась в нашей камере примерно в одно время с Гузель, весной 2017 года. Она с порога объявила, что ее обвиняют по части 2-й 105-й статьи. Я, по понятным причинам, обращала особое внимание на всех, кто заезжал по данной статье. Да еще и со 2-й частью! И вот смотрю на эту новенькую и понимаю, что вряд ли это соответствует действительности: «Не может быть, что тут 105-я! Убийство? Ну никак не может быть!..» Ей лет двадцать пять на вид. Личико открытое, с детской широкой улыбкой. Фигуристая, немного пухленькая, но пухлость эта тоже какая-то детская. По малейшему поводу – звонко и заразительно смеется.
Таню сразу же поселили над Ольгой Николаевной, и она оказалась в близком соседстве от меня и Гузель. Мы с Гузель о чем-то заговорили, и тут Таня вставила слово. Слово за слово – и мы трое уже вовсю беседовали. Правда, говорила в основном Таня. Она тут же вывалила, что ее депортировали в Россию из болгарского СИЗО, и начала рассказывать о том, какие там порядки. Какое за границей житье-бытье…
Оказалось, что в болгарской тюрьме камеры не запираются. И можно свободно ходить из камеры в камеру и по коридорам. Можно выходить во двор, в библиотеку, в другие помещения. Во дворе лавочки, зеленые деревья. В камерах одноярусные кровати, живут по несколько человек. Тумбочки у каждого заключенного запираются на замок. И ты ходишь с ключом. А еще там разрешается иметь наручные часы. «Надо же! – восклицаем мы с Гузель. – Вот это санаторий!»
А Таня продолжала рассказывать. Уже о своем деле. И выяснилось, что конечно же в ее деле не было никакого убийства! Она состояла в духовно-йогической секте «Каула Дхарма», и туда однажды затесалась женщина с ребенком. А родные этой женщины пошли в полицию и написали заявление, что ребенок похищен и убит. Они в свое время все переругались друг с другом, и эта мамаша с ребенком удрала от родителей. В секту! И теперь лидеру секты и Тане предъявляют обвинение в убийстве этого мальчика. И благодаря такому тяжкому обвинению, болгарские власти смогли их арестовать и депортировать из страны.
– А что с этим мальчиком-то? – спрашиваем.
– С ним все в порядке! Он жив и здоров. Сейчас вроде бы бабушка забрала…
– Но как же вас тогда смогли обвинить в убийстве, если мальчик жив?
– Не знаю. Вот смогли. Но адвокат говорит, что эти обвинения скоро снимут.
– И вас отпустят, да?
– Увы, не отпустят… Адвокат говорит, что готовятся обвинения по другим статьям…
– Но почему? Что за ерунда! Зачем?
– Да просто моего Свами кто-то захотел закрыть. Вот и все. И неважно за что…
«Свами» – это глава Таниной секты. Этот парень раньше носил обычное русское имя Сергей, потом взял себе длинное непроизносимое «Парадахамс Митрадэгонд». Но Таня звала его попросту Свами. И то, как она говорила об этом человеке, свидетельствовало о том, как безраздельно и всепоглощающе она его любит. Я такого вселенского обожания еще не наблюдала! Когда она рассказывала о нем, то буквально светилась от счастья. А к своему личному заключению и к уголовному преследованию Таня относилась безо всякого страха и трагизма. Говорила об этом даже со смехом. Ну преследуют их, ну арестовали – и что!.. «Свами говорит, что это духовное испытание». Ага, испытание, как же… А для Тани ко всему прочему это был способ показать свою любовь к этому Свами. То, как она готова всем пожертвовать во имя него. И взойти с ним на костер. Если этот костер будет. Но «Свами – он настолько неземной и просветленный», что обязательно их «спасет». Каким-то чудесным образом. В это она верила еще более свято. Поэтому настраивалась на счастливый исход.
В таком русле Таня держалась достаточно долго. Я даже не пыталась ей возражать. Думала, что возможно, ей так проще выносить эту тюрьму? А если она перестанет верить в фантастические возможности своего Свами, в счастливый исход – кому от этого будет легче?..
По рассказам Тани, ее несчастная секта по сути была компанией любителей йоги и различных буддийских идей. Этот Свами проповедовал практики, изложенные в общедоступных книгах и учебниках, и вокруг него сбились в кучу десять-двадцать молодых женщин, жаждущих тепла и просветления. Или просто кого-то, кого они смогут любить, а взамен получать ответную любовь. Пусть и в квази-буддийской форме. То, что они проповедовали еще и всяческие тантрическо-энергетические штуки, дало нашим правоохранителям еще один козырь. На эту компанию навесили ярлык «порно-секты». Отныне они так и фигурировали во всех многочисленных выпусках СМИ.
Да, о Танином деле сразу же стали трубить из каждого «утюга»! А по любимому тюремному каналу – НТВ – показали целый документальный фильм о страшной «порно-секте». Вся камера, как водится, уселась перед телевизором. И Таня тоже. Ну и я. И это была, как говорится, полная жесть! Авторы фильма выставили все так, что этот Свами будто бы заставлял своих сектанток, которых он называл женами, заниматься съемками в порнографии. А все заработанные деньги типа шли лично к нему. Показали монитор банкомата, где значилась приличная сумма заработанных денег – четыре миллиона чего-то. То ли евро, то ли долларов… Экран банкомата снимала на телефон сама Таня. И типа хвасталась богатством. Перед публикой. Вообще в фильме использовалось много роликов, которые сняли сами участницы секты. И там эти девчонки были в таких «шлюшьих» нарядах, что кровь из глаз!
Но самое главное, о чем говорили с экрана и что видимо планировалось сделать генеральной темой Таниного обвинения, это то, что якобы члены секты истязали и держали в плену маленьких детей. Детей женщин, вступивших в секту.
Я уже достаточно долго общалась с Таней и была совершенно уверена, что она железно не делала того, о чем вещали с телека. Дети просто жили вместе со своими мамами. Мамами-сектантками. И никто с ними ничего не делал и делать не собирался! Таня рассказывала, что да, она, как и многие, снималась в порно. «Но это была просто работа». Физическая работа. Честная работа, за которую платят. И в Европе платят справедливо, соблюдая все нормы труда, безопасности и так далее.
Однако слушая Танины рассказы о ее житье-бытье, я понимала, что она попросту запуталась. Ей «промыли» мозги! Она говорила, что с юности искала себе «гуру» – того, кто будет учить ее буддийским практикам. И вот она нашла Свами. Сама! Приехала к нему, уговорила взять к себе в спутницы. Лишь бы он учил и просветлял. Он и взял! Кто ж откажется? То есть и Таня, и все остальные барышни сами были готовы к тому, чтобы им проповедовали любую ересь. В том числе и то, что неплохо бы сняться в порно. Как это монтируется с буддизмом? Никак! Но Свами как-то сумел. Есть ли в этом вина Тани и остальных девчонок? Считаю, что нет. Но фиг с ней с порнухой, рассуждала я. А вот тема детей – это очень серьезно! Свами обвиняли в истязании детей и прочих ужасах. А Таню называли «правой рукой» лидера секты. Значит, она – вторая в «расстрельном списке»!
Так как же она стала этой «правой рукой»? Ну да, она была невероятно умной, с высшим гуманитарным образованием, с очень грамотной речью. Начитанная, знающая несколько европейских языков. И все эти свои способности она взяла и бросила под ноги предмету своего обожания. То была Танина суть. Природа. Она так всепоглощающе отдавалась служению кому-либо, что это приобретало болезненные формы. Она походила на плющ, который, чтобы жить, должен обвиться вокруг кого-то. И я несколько раз наблюдала, как что-то похожее происходило здесь, в камере. И первой, вокруг кого стала обвиваться Таня – стала… я.
Да, Таня оказалась первым человеком в тюрьме, кто сумел на какое-то время пробить брешь в моей броне отчуждения. Один из талантов Тани заключался в том, что она была очень-очень эмпатичной. Умеющей моментально «считывать» людей и выстраивать любые человеческие коммуникации. И я даже не поняла, как это случилось, но между нами завязалось довольно-таки тесное общение…
С первых дней Таня начала заниматься йогой: сидеть в позе лотоса, стоять на голове – прямо на верхнем ярусе нар, часами смотреть в одну точку не моргая, и медитировать. Еще она все время перечитывала свои книги по буддийско-йогическим практикам. «Йога Васиштха», «Хатха Йога Прадипика» и другие.
Я же в свою очередь искала решение одной терзающей меня проблемы: мне хотелось научиться усмирять свой страх. Или хотя бы свою физическую реакцию на страх – сильное сердцебиение, звон в ушах, потемнение в глазах… Все это безумно меня мучило, причем в самые важные моменты. Когда меня вели по коридору суда и заводили в «клетку», я чуть ли не автоматически впадала в это полуобморочное состояние! И могла думать только о том, чтобы не потерять сознание, чтобы не рухнуть на пол. А ведь в эти моменты я должна нормально соображать! Участвовать, блин, в судебном процессе! Слышать, что происходит, что-то отвечать! И я хотела в эти минуты не испытывать ничего, кроме полнейшего спокойствия. Так как же укротить свое тело? Что для этого делать? Где-то краем уха я слышала, что с подобным можно справляться с помощью дыхания, йоги и так далее. И Танины книги оказались очень кстати!
Я стала их читать, Таня трактовала разные непонятные зашифрованные места. Но боже мой, что я их читала, что не читала… В одно ухо влетало, из другого вылетало! Я пыталась вникнуть в суть, старательно переписывала отрывки в свою общую тетрадочку… Но все эти изречения, типа: «Когда сознание устанавливается за пределами физического тела, ранее всеобъемлющий страх смерти исчезает». Как впрочем, и все остальные бесчисленные мудрейшие высказывания, цитаты, которыми я заполняла свои тетрадки – из мировой классики, православных текстов, сборника афоризмов – отовсюду, что только подворачивалось под руку. Все это, когда дело доходило до реальности – никак не помогало! Все это было прекрасной теорией! А тюремно-судебные реалии – являлись суровым повседневным бытом. При столкновении с которым все теории мгновенно рассыпались!
Так что моя паническая реакция на выход в зал судебного заседания так и не прошла. Может, стала лишь немного послабее. И то, думаю, лишь за счет привычки, за счет многократного повторения. Но какие-то полезные вещи из йогических учений я все же вынесла. Инструкции, касающиеся физического тела. К примеру, я переняла от Тани привычку перед сном промывать нос с помощью специального аспиратора «Долфин». Это давало дополнительный шанс избежать какой-нибудь тюремной заразы. Я научилась засыпать в любом месте и в любой позе. Для этого нужно было лишь закрыть глаза, отдаться разглядыванию различных точек и кружочков, вертящихся перед внутренним взором, медленно дышать и ни о чем не думать. Таня говорила, что тот, кто видит эти спиралевидные световые пятна – это «очень просветленная личность». Со «сверхспособностями»! Я внутреннее усмехалась. Как же! Эти пятна – всего лишь пятна. Связанные с крайней усталостью и зрительными нервами. Не более того.
Но говоря такие вещи, Таня вряд ли намеренно пыталась мне льстить. Хотя она, к моему смущению, постоянно как-то неуемно выражала восхищение то моим умом, то еще чем-то. Вот еще и способностью видеть эти пятна… Я догадывалась, что возможно, она просто подсознательно ищет, кого бы из находящихся поблизости начать обожествлять? Ведь ее Свами – далеко, в Лефортовском СИЗО. И с ним даже не созвониться, так как он на «полном морозе». А Таня, повторяюсь, нуждалась в предмете восхищения. Вероятно, истоки этого надо было искать в ее детстве. Таня рассказывала, что ее мама работала учительницей. Имела очень строгий и властный характер и была крайне скупой в проявлениях своей любви. Таня жила фактически в монастыре, где царили не тепло и уют, а сплошные аскеза и холод. Поэтому Таня, как только подросла – взбунтовалась. Стала искать тепло и чувственность, где только возможно. Даже стала нудистской в какой-то момент… Поэтому, думаю, съемки в порнухе оказались для нее чем-то вполне приемлемым. С таким-то анамнезом.
…Заметив, что я корплю над английской грамматикой, Таня заговорила со мной по-английски. Ого! У нас в камере появился кто-то англоговорящий! Здорово! Таня говорила довольно-таки бегло, и ее словарный запас был очень неплохим. Еще бы, ведь она столько времени жила по заграницам: Европа, Штаты, Мексика… В общем, мы поболтали и решили время от времени дальше практиковать устный английский. С тех пор почти ежедневно с полчасика болтали на языке о всякой всячине. Мне это очень нравилось. Я моментально почувствовала прогресс в моем английском, даже в какой-то момент стала думать на нем. Это было и полезно, и весело! Тут и Лизка Симонова, услышав наши small talk, стала к нам время от времени присоединяться. И это здорово отвлекало нас от действительности! В эти моменты совершенно забывалось, где мы находимся и кто мы вообще такие!
А еще Таня с азартом подключилась к нашему «клубу кроссвордистов». Где состояли я и еще одна любительница кроссвордов – Влада Султанова.
Разгадывание всяческих кроссвордов и сканвордов было одним из самых любимых занятий среди заключенных. Эти сборники головоломок люди получали через адвокатов, из интернет-магазина и по межкамерной связи. Сотрудники обычно были лояльны к данному развлечению. И даже разрешали свободно получать эти журналы из передач или посылок, никогда к ним не цепляясь.
Я не помнила – занималась ли я разгадыванием кроссвордов до тюрьмы? Ну может, пару раз за всю жизнь. И поэтому, когда среди первых продуктов, заказанных для меня в интернете, обнаруживала тонкие сканвордовские журнальчики – отдавала их соседкам. Сама не разгадывала – это занятие казалось слишком «пенсионерским». Но спустя время мое отношение к кроссвордам все же поменялось! И во многом это было связано с явлением, которое тут называлось «тюремной амнезией».
Представьте, каково это вдруг оказаться оторванным и от всех источников информации, и от вселенского разума под названием Google или Яндекс? Я вдруг обнаружила, что огромная часть моей памяти обо всем на свете приучилась работать только в онлайн-режиме. Хочешь что-то вспомнить – гуглишь, а потом снова благополучно забываешь. Для меня все так и было. Наверное, с тех пор, как появился более-менее доступный интернет, то есть на протяжении многих-многих лет.
А тут ты оффлайн. Абсолютно! Так как нет даже бумажных носителей в виде словарей и справочников. Люди в тюрьме, и я не исключение, вдруг сталкиваются с тем, что не могут вспомнить даже элементарные слова. «Ну как это… Э-э-э… Вот вертится на языке, а вспомнить не могу…» Имена актеров, певцов, названия фильмов, книг, блюд, лекарств, города, страны – да что угодно! Все исчезает. Чувствуешь себя совершенно беспомощной! Какой-то бабкой, вступающей в деменцию.
И тогда все начинают спрашивать друг друга:
– Ты не помнишь этого – он еще играл в фильме про Спортлото?.. Ну известный такой? Помнишь?..
– Да, да, сейчас… Как его… М-м-м… Нет, не помню… «Тюремная амнезия»!.. Леонов?
– Да нет! Не он!
– Э-э-э… Пуговкин?
– Да, точно!
Так коллективный разум хоть как-то восполнял пробелы.
У меня всегда была вроде бы нормальная память, но и я достаточно быстро обнаружила у себя симптомы «тюремной амнезии». Может, поэтому тоже взялась разгадывать сканворды. Это немного помогало вспоминать забытые слова. Разминались какие-то другие, уже подзастывшие мозговые извилины. Оперативной памяти приходилось залезать в самые глубокие подвалы и хорошенько перетряхивать их содержимое. И уже очень скоро я без труда заполняла все те элементарные кроссвордики, которые публиковались в журналах для дачников и туристов. Именно заполняла, потому что слова везде повторялись и выучить их не составляло труда. К тому же я узнала много новых для меня слов. Странных и смешных, которые в обиходе совсем не встречаются, но видимо, очень удобны для составителей этих головоломок. А спустя год я эти сборники забросила, так как «учить» уже было нечего…
Чтобы еще как-то встряхивать свою черепушку, я решила составлять списки всего того, что я помню. А что я помню? Чем было поглощено мое внимание на воле? Конечно же, соцсетями и телефоном, в который я пялилась днями-ночами. И тогда я стала вспоминать, какими приложениями я пользовалась: Shazam, Tumblr, WhatsApp, Pinterest и так далее. Набралось около тридцати штук.
Потом стала вспоминать и записывать имена зарубежных актеров из более-менее современных фильмов. Старалась вспомнить и лицо, и имя. Фильмы, в основном голливудские, я смотрела практически ежедневно. Сколько себя помню. И такая «насмотренность» – вгиковское выражение – не могла исчезнуть бесследно, рассуждала я. В итоге вспомнила более двухсот звезд-мужчин, начиная с Алека Болдуина и заканчивая Шаей Лабафом. Записывала их прямо по алфавиту. Также вспомнила около ста пятидесяти звезд-женщин от Айшварии Рай до Ясмин Гаури.
Ну думаю, круто же! Не совсем у меня оказывается отшибло память!.. И решила записать все американские штаты. И, к своему удивлению, как-то незаметно вспомнила аж 48 американских штатов! Моя Маша прислала потом распечатанный список по почте, с которым я сверила свои записи. И да, вот они – почти все американские штаты у меня в голове! Откуда? Зачем? Я же их никогда не учила! О-о-о!.. Коварная голливудская машина сделала свое верное дело! Полностью «промыла» мне мозги. Получается, я знаю США лучше, чем свою родную страну! Потому что, когда мы с девчонками время от времени играли в «города», выяснялось, что кроме Москвы и Ашхабада, я помнила не более десяти названий.
Но, с другой стороны, я поняла, что мы вполне себе оказывается можем жить без Гугла и Яндекса. Все, что когда-то попало в наш мозг, никуда не пропадает. Просто уходит из оперативной памяти, если мы этим долго не пользуемся. Но это можно вспомнить!
А еще – я поразительно быстро научилась запоминать наизусть длинные мобильные номера не только всех своих телефонных собеседников, но также и те постоянно меняющиеся «цифры», с которых приходилось звонить. Так что наш мозг небезнадежен!..
К Владе Султановой почти ежедневно приходила газета «Московский Комсомолец» по подписке. Да, каждый заключенный мог оформить за свои деньги подписку на газету или журнал. Свежая пресса доставлялась в камеру библиотечной тетенькой.
В газете «Московский Комсомолец» всегда был кроссворд. Без ответов – вот что важно! Потому что, когда есть ответы – ты всегда можешь в конце концов подсмотреть нужное слово. Но если ответы придут только на следующий день, то разгадывание, а потом сверка с ответами – моменты удивления и восторга от того, что все сошлось – все это становилось по-настоящему увлекательным занятием. Так вот, Султанова, прочитывала газету вдоль и поперек, потом бралась за кроссворд и тогда звала уже на помощь меня. С этого, собственно, и началось наше общение…
Как сейчас помню момент появления Султановой в 107-й камере: вошла грузная, хмурая девица, с живописными татуировками на руках, в черном ортопедическом сапоге. Лет под сорок на вид. При ходьбе ее сапог характерно постукивал о деревянный пол, и Султанова становилась похожей на эдакого «робокопа» тюремного пошиба. Она была байкершей, и этот сапог ей пришлось носить после какой-то жуткой аварии. А арестовали ее за участие в двойном жестоком убийстве. Ее возлюбленный в пьяном угаре прикончил двух собутыльниц, а Султанова помогла ему расчленить трупы и выбросить в Яузу. Прямо «Поворот не туда» в чистом виде!
Владу с учетом ее ноги положили на «тормоза». И она там сидела тихонько целыми днями, читая все подряд: книги, газеты, журналы. Потом стала вязать – и все это молча, хмуро, незаметно…
Удивительно, что несмотря на угрюмость и молчаливость, вокруг Влады стали вдруг собираться самые разные люди – то одна компания, то другая, то третья. Она буквально притягивала к себе народ. Каким-то непостижимым образом! А однажды, когда я шла мимо, она спрашивает меня про какое-то слово из кроссворда. Меня! Почти ни с кем не общавшуюся и вообще всячески избегавшую каких-либо разговоров! Странно, но я ей подсказала. Потом она спросила про другое слово. Я нашла ответ. Так и пошло. Так и составился наш клуб кроссвордистов.
Влада не лезла с вопросами, она умела как-то уютно молчать – потому, пожалуй, рядом с ней люди расслаблялись и оставались поблизости надолго. Мне с ней тоже было комфортно, поэтому я стала подсаживаться к ней и так, без кроссвордов, просто потрепаться о разном. Султанова долгое время занималась зоотоварами, передержкой различных домашних животных: собак всевозможных пород, котов, каких-то барсуков, енотов и даже лис. И с удовольствием об этом рассказывала. Я же, как бывалая кошатница, очень любила послушать эти «пришвинские» истории. Хоть ненадолго, но унестись прочь от тюремных реалий.
Иногда у Влады случались и минуты откровения. Живой человек, хочется все же выговориться. И она рассказывала – и мне, и другим – о своем уголовном деле. Да! Во всех кровавых подробностях! Она все пыталась понять, правильно ли поступила, помогая своему парню, вернее – жениху – замести следы преступления? Ведь это типа ее родной человек, и она его любит…
– А как бы ты поступила на моем месте? Вот просыпаешься ты с бодуна, а твой любимый сидит на полу рядом с двумя трупами, держится за голову и рыдает, мол, что же я наделал? Помоги! Ты что – побежишь его сдавать?..
Но никто не знал, что ей ответить. Потому что нормальной человеческой реакцией было гнать от себя прочь эту кровавую инсталляцию, гнать прочь это немыслимое допущение! И мы все четко понимали, что по этой статье Султановой светит примерно двузначная цифра – потому что вот столько получали девчонки, соучаствующие в таких преступлениях – 9, 11, 13 лет… Никаких поблажек и снисхождений не давалось… Все понимали, но никто не озвучивал это вслух. И Султанова это понимала. Я видела, как сильно она переживает. Это ярко демонстрировалось тем, что как-то незаметно, постепенно – она потеряла почти половину своего веса. Вся ссохлась. А это первый признак сильного стресса.
Но внешне она старалась держаться. А наши сидения над кроссвордами заставляли ее смеяться по-настоящему. Это было очень забавно: пытаться разгадать слова, замаскированные подчас очень странными и нелогичными вопросами. В такие минуты мы забывали обо всем на свете и напропалую шутили: «Как? Что имел в виду этот составитель кроссвордов? Что за загадочная логика у него в голове?» Султанова хохотала во все горло, обнажая прокуренные зубы. Но это ее не портило. Да и кого может испортить искренний смех?
Наш коллективный разум почти всегда справлялся с кроссвордной казуистикой. Но все же встречались слова, которые вгоняли нас в полный ступор. И тогда мы шли к Инне Сальцевич, которая каждый божий день сидела, уткнувшись в кроссворды. Так вот Сальцевич могла отгадать все! Любое бредовое слово.
– Инна! Да ты просто гений!
– Нет… Это просто четыре года в тюряге…
Ну да. Годы кропотливого труда над этими головоломками сделали из Сальцевич настоящего магистра кроссвордов. Я обнаружила, что по тому, как быстро человек одолевал кроссворды, можно было с легкостью судить, сколько времени он провел в тюрьме. Железная корреляция!
…Как-то вывозят меня мои конвоиры в Тверской СК, в «контору». На старой доброй конвойной маршрутке. «Мои» – так как они знали меня уже более двух лет, и каждый раз, сажая в свой мини-автозак, ворчали: «Ты все еще тут, Вебер? Сколько ж лет прошло? Два года? О-о-о! Когда же тебя уже отпустят наконец?!» Им уже дико надоело ездить на эту «шестерку».
И вот мы застреваем в неизбежной очереди к СИЗО, и «старшой» Николай вытаскивает сканворд из хорошо знакомой мне серии для дачников и начинает громко его разгадывать. Он долго и мучительно мусолит один вопрос, приставая то к водителю, то к другому конвоиру:
– Санек! Что за молочный продукт на «о»?..
– Да елы! Откуда мне знать? Пиши «молоко» – целых три «о» – хоть залейся! – Санек заливисто гогочет.
– Да пошел ты!.. На «о»… Блять, что это за хрень такая?..
Тут у меня в голове автоматически выплывает слово, и я, помявшись, решаю вступить в разговор:
– «Обрат»…
– Чего?
– О-б-р-а-т… Молоко без жиров.
– Да? Мда… Подходит! Никогда раньше не слышал.
– Я тоже никогда раньше не слышала… Это просто второй год в тюряге.
Вообще коллективные разгадывания чего бы то ни было, действительно очень скрашивали тюремные будни. Это занятие было чем-то позитивным и вроде бы осмысленным. И когда к нам с Султановой присоединилась Таня Северова стало намного веселее. Тогда-то и выяснилось, что Таня весьма эрудирована и быстро соображает.
А однажды я решила устроить с нашим клубом читку сценария. Да, настоящую читку настоящего сценария. И вот как это произошло.
Дело в том, что за какое-то время до ареста я прочла один сценарий своего дорогого Андрея Мигачева, а он ведь весьма известный сценарист и талантище! Сценарий назывался «Премьера». Это была история о тюремном театре, созданном в одном из лагерей ГУЛАГа. И в этом театре ставился спектакль «Ромео и Джульетта». Силами заключенных. Главные героини – женщины, с огромными сроками, всеми брошенные, медленно умирающие в нечеловеческих условиях. Настоящие такие зэчки. Отщепенки! Но при этом разыгрывающие на сцене возвышенную шекспировскую драму. На фоне своих – не менее шекспировских драм. Потому что вся их жизнь в том лагере среди вечнейшей мерзлоты проистекала на грани жизни и смерти. В буквальном смысле. Но несмотря на адскую беспросветность, в финале истории – эдакой кодой возникало ощущение надежды. Каким-то удивительным образом концовка искрилась и сияла жизнью и светом. И это было просто потрясающе!
Когда я прочла сценарий, то буквально в него влюбилась! И ничуть не удивилась, узнав, что он даже получил главный приз в номинации «Драма» на международном фестивале Los Angeles Film and Script Festival. Это был невероятно сильный текст! И у меня забрезжила мечта: «Вот бы снять этот фильм!», а еще промелькнула очень странная мысль: «Вот бы дать почитать этот текст… реальным зэчкам, где-то там сидящим!..» Типа, «что они скажут» на этот текст?
Господи, как эта мысль возникла в моей голове? Откуда? Зачем? Будто бы не я ее подумала, а она прозвучала кем-то надиктованная. И очень четко отложилась в моей памяти. Дальше и сценарий, и мысль эта естественным образом оказались заваленными лавиной повседневности. И вспомнила я про все это, уже оказавшись в тюрьме. Вспомнила, и у меня аж мороз по коже! Ну и дела! Вот подумал человек – «а оказаться бы среди зэчек» – так, фантазийно. Раз! И оказался! Боже мой, случается же такое! А вдруг это не совпадение, что я оказалась здесь после того, как «озвучила» ту мысль? И тогда мне стало дико не по себе!..
В общем я решила: дай-ка воплощу эту мысль в реальности. Дам почитать этот текст «реальным зэчкам». Закрою этот экзистенциальный гештальт, так сказать. На всякий случай! Вдруг я попала сюда именно для этого?.. И чтобы отсюда выбраться, мне нужно все это финализировать?..
Я понимала, что на 99,9 % мои рассуждения были глупостью. Но допускала, что существовал некий микронный процент, что не совсем уж это и глупость. Что «случайности не случайны»! Что истоки моей трагедии крылись где-то там – на страницах того пресловутого сценария. Что мой «запрос» тогда Кто-то услышал… И этот Кто-то решил: «Ты просила, вот и получай!..»
Поэтому я попросила Андрея прислать «Премьеру» ко мне на «шестерку». В распечатанном виде. Он распечатал, передал Марку. Марк в один из своих визитов принес его на «следку». Никто из дежуров даже внимания не обратил на эту кипу бумаг. Так «Премьера» оказалась в нашей камере. Дело оставалось за малым: собрать «реальных зэчек» и прочитать им этот сценарий. А затем послушать, что они скажут.
Это оказалось несложно. Мы уже привыкли собираться нашим кроссвордистским клубом у Султановой. Сидели над вопросами или же просто болтали о всякой ерунде. Бывало, что по несколько часов подряд. И вот я прошу послушать сценарий. Объясняю, что прочту текст, похожий на пьесу. И история пойдет о женщинах-заключенных. Я решила позвать еще народ, чтобы было побольше «слушателей». Обошла камеру, но у всех свои дела, все чем-то заняты. И на читку согласилась прийти только Анопочкина со своей хулиганской бандой. Ну думаю, здорово! Вот они, реальные зэчки! Ведь Анопочкина, считай, закоренелая преступница-рецидивистка. Да и Варя тоже…
Собрались после вечерней проверки. Чтобы никто не помешал. Я села на постель к Султановой, а все остальные расселись кружком то там, то здесь. Сам сценарий был стандартного размера, страниц семьдесят формата А4. То есть прочесть его можно было бы за час. Но я читала не спеша, с выражением, «по ролям». Чуть ли не до самого отбоя. Девчонки слушали молча. И я моментами думала: а они вообще понимают что-то? Я-то в такой ситуации была как рыба в воде. Прошла не через одну уже сценарную читку. И дело это для меня понятное и привычное. А вот эти, совершенно далекие от кино девицы, они-то как?..
Заканчиваю. Все молчат. Я говорю:
– Все. Это конец… Ну как вам? Какие мнения?
– Погоди, Людусик! Курить хочу – умираю! – Анопочкина вскакивает с места и убегает в туалет. За ней срывается Варя. И Султанова, медленно топая своим сапожищем тоже идет курить. И Таня тоже встает. Я, говорит, в туалет хочу! Удрали, в общем, все. Я же места себе не нахожу – поняли ли, понравилось ли?
А тут и свет уже погас. Отбой! Наконец девчонки возвращаются. И почему-то все молчат.
– Ну вы скажете, наконец, свое мнение?
– А? Да нормальное мнение… Нормальное, Людусик! – хихикает Анопочкина. «Ладно, – думаю. – С этой каши не сваришь!» Но все равно не отстаю:
– Ну хоть понравилось?
– Да! Очень! – откликается Варя. – Это кино? А где посмотреть можно?
– Ну пока нигде… Его надо снять.
– Вообще очень так реально все. И грустно вроде. И хорошо… – говорит Султанова.
– А что было дальше? – все допытывается Варя. – С этой… Крысой? Она освободилась?
– Дальше зритель сам додумывает. А как тебе кажется, освободилась?
– Ну мне кажется, что да…
– А почему?
– Не знаю. Просто кажется.
Ясно, думаю, значит, надежда в финале все же считывается. Даже такими неискушенными слушателями. Таня же заверила, что это очень и очень крутой сценарий. И фильм по нему должен получиться потрясающим.
– Будет «бомба»! – Таня употребляет традиционный тюремный комплимент. – Уверена, что получит «Оскар»!
– Да! Я бы очень хотела этот фильм посмотреть! Я слушала и будто видела все это… – говорит Варя. «Надо же, – думаю, – а она, оказывается, очень тонко чувствующая натура, хоть и три класса образования…»
Вот так вот я и воплотила в реальности «вторую часть» той своей судьбоносной идеи. А вот что касается «первой» ее части: «Вот бы снять этот фильм!» – кто знает, может, и это воплощение тоже когда-нибудь случится…
Ну а вообще, мысли: «Напророчила себе такую судьбу!» – возникали у меня тут уже не раз.
Вот взять этот пресловутый американский сериал «Оранжевый – хит сезона». Первоначально я начала его смотреть чисто из-за тематики: заключение и свобода. Из-за работы над нашим проектом про Девятаева и его побег из плена – я не только читала все книги на тему неволи, но и смотрела об этом все фильмы и сериалы, которые попадались под руку. И вот попался «Оранжевый – хит…» И меня реально затянули эти задорные трагикомичные будни женской американской тюрьмы, эти яркие харизматичные героини, в которых моментально влюбляешься. Я была в таком восторге, особенно от лихого третьего сезона, вышедшего в 2015 году, что, помню, подумала: «Вот бы и нам снять что-то подобное про российскую женскую тюрьму! Но как же такое снять?.. Как об этом написать?.. Надо же туда как-то попасть…» Вот такая нелепая мысль у меня тогда возникла…
И когда я вспоминала про это впоследствии, словосочетание «странное совпадение» – это самое мягкое, что приходило мне в голову!
Но если бы это было только одним «странным совпадением» подобного рода!
Взять хотя бы то, как незадолго до тюрьмы я сфотографировалась в сценке, где меня «арестовывают» люди в форме. Омоновцы. Мы тогда снимали этих омоновцев для нашего фильма, и ребята мне предлагают – вот, мол, сфоткайся с нами! Я говорю – давайте! Будет прикольно! Они будто бы заламывают мне руки, хватают со всех сторон и куда-то тащат. Такая вот вышла фотография. Практически иллюстрирующая мой будущий арест. Как так вышло? Непонятно…
А взять то, что я рисовала! Был, к примеру, один рисунок, сделанный незадолго до ареста, где я изобразила себя сидящей в какой-то страшной глубокой темной яме, очень грустную и одинокую. Смотрящую наверх, на далекую сияющую Луну. Чем не забытая всеми пленница?.. Почему я это нарисовала? Не знаю. Просто нашло как-то такое настроение…
А вот еще намного раньше я нарисовала свой дипломный мультфильм. Главный герой – азиатский мальчик. Рикша. Я его срисовала, по сути, с самой себя, как это обычно и бывает у художников. Мальчик с большим трудом заработал монетку и идет на рынок купить себе еды. И тут он замечает у другого торговца птичку, сидящую в клетке. Птичка несчастная, плененная – так и бьется в этой клетке! Мальчику становится ее жалко, и он отдает за нее свою единственную монетку. А потом выпускает эту птичку высоко в небо. Опять тема про клетку, про пленение… Как? Откуда? Мои сокурсники рисовали смешные комедийные мультяшки. А я – это. Почему? Не знаю…
Как-то я поделилась своими мыслями с Маришкой. Она с полуслова включилась в ситуацию, не стала крутить пальцем у виска – мол, с ума сошла? А с серьезным, даже строгим видом сунула мне в руки смартфон: «А ну-ка покажи! Это же есть в интернете?»
Конечно, это было в интернете. Открыли Ютуб, посмотрели мультфильм. Залезли в мою Инсту[22], нашли старые рисунки и фотографии. Плюс новые «тюремные» картинки, где я изображала себя в различных тюремных интерьерах: девочка Люда в камере, девочка Люда у кормы, девочку Люду ведут в наручниках…
Маришка разглядывает все эти черно-белые творения и качает головой:
– Людка, не знаю, что и сказать… Как это сказать… Но давай-ка прекращай рисовать себя в тюрьме! Ты не думаешь, что пока рисуешь себя в клетке, ты в ней и будешь оставаться?.. Так что хватит! Если ты можешь такие вещи делать своими рисунками, своим этим творчеством, то давай рисуй себя на свободе! В каких-то хороших местах! Подумай, куда ты хочешь попасть?.. И рисуй про то, что ты счастлива… Короче будь очень осторожна с тем, что ты рисуешь! Не гневи больше Бога…
Я видела, что Маришка говорит совершенно серьезно. И что она безоговорочно верит в то, что говорит! Она ведь не просто верила во все трансцедентальное – она жила этим. Это составляло ее мировоззрение. Являлось базой.
Я же всегда опиралась на рациональное… Но тут все же задумалась. А что, если мой «дар» именно так и работает? Нет, конечно все это – совпадения, а наш мир – реально-материальный, и он работает по законам природы, физики и прочим научным законам… Так рассуждала рациональная часть меня. Люда – с высшим образованием, серебряной медалью, красным дипломом… Люда, прочитавшая тонну книг и учебников.
Но тут подала свой голос другая часть меня. Понимающая, что мир куда сложней чем учебник физики, – ведь я повидала-пережила столько всего странного и необъяснимого. «Ведь то, что я рисую – то и сбывается. Вот же они – упрямые очевидные факты!» И правда – вот они факты… Хм…
И вот тогда эта железная корреляция вполне органично примирила мою научноориентированную половинку с «ненаучной». Трансцедентально настроенной… Тогда я поняла, что, видимо, мне нужно не просто нон-стоп рисовать, «чтобы Небо меня простило». А что мне нужно буквально «
И с того момента я действительно стала рисовать себя исключительно на свободе. То, как я покидаю тюремные стены – по воздушному канату. Перехожу на свободу. То, как я нахожусь где-то на берегу океана, в тропиках… Где мне хорошо и я счастлива…
К тому же – вот он опять голос рацио! – тюремная тематика в моих черно-белых рисунках почти исчерпала себя, и я с чистой совестью могла переключиться на что-то радостное и цветное.
…А что касается нашего маленького «клуба» – мы еще долгое время так собирались за кроссвордами. Иногда к нам стала присоединятся и Варя. Да-да, эта полуграмотная девчонка-наркоманка тоже стала помогать нам с разгадыванием! Она оказалась очень сообразительной и смешливой к тому же…
Мы собирались, пока не произошло прямо-таки сказочное по тюремным меркам событие – Владу Султанову освободили! Прямо по-настоящему! Она к тому моменту провела в изоляторе ровно год. И случилось невероятное: следователь, ведущий Владино дело, переквалифицировал ее статью «убийство двух или более лиц» на «укрывательство преступления». Дело в том, что Влада и ее жених успели подать в ЗАГС официальное заявление на брак. То есть были почти что официальными супругами. А по российскому уголовному кодексу, если супруг укрывает преступление супруга, то он не может привлекаться к ответственности как подельник. А только как укрыватель. В итоге, спустя год тюрьмы, к изумлению всех обитателей 107-й, Владу выпустили «под подписку о невыезде»!
Сама она узнала о том, что ей «перебили» статью где-то за неделю до освобождения. Но сидела молча, никому не рассказывала, боялась «сглазить». И только когда одним прекрасным утром дежур объявил в корму: «Султанова, на выход с вещами!» – и она стала собирать свое барахло – тогда-то все и выяснилось. Сказать, что все удивились, ничего не сказать! Никто даже не мог и вспомнить, чтобы у человека со статьей 105-я часть 2-я УК РФ – вот так вот к лучшему менялась судьба. Всегда происходило только худшее! И это был настоящий дар небес, я считаю. Потому что следствие, если бы сильно захотело, могло бы и не принимать во внимание то Владино заявление в ЗАГС. Ведь они же формально не успели еще расписаться, так что ситуация оказалась двоякая. Но Владе повезло! И я надеюсь, что она правильно использовала данный ей второй шанс.
А жениху ее дали 18 лет строгого режима…
После ухода Султановой наш кроссвордный клуб развалился. Но к тому моменту у нас с Таней появилось новое развлечение «для мозгов».
Как я уже упоминала, моим самым стабильным почтовым респондентом была дорогая однокурсница Маша Заславская. Она писала регулярно и оперативно отвечала на все мои письма. Сначала мы переписывались на какие-то простые темы – пара слов о том, пара слов об этом. Но однажды Маша предложила мне поотвечать на вопросы игры «Что? Где? Когда?» – она оказалась участницей некоего оффлайн «что-где-когда» клуба и постоянно ходила играть в эти игры. Так в ее распоряжении появились серии вопросов и ответов к ним. Я с радостью согласилась. Еще бы, какое-то новое интеллектуальное развлечение! Плюс я с детства обожала смотреть эту игру по телевизору. Милый образ игрушечного волчка, «уважаемые знатоки»… Какие приятные воспоминания! Но когда я получила от Маши первую серию вопросов, то схватилась за голову. Я мало что понимала в написанных словах и абсолютно не знала, что же нужно отвечать! И только после перечтения этих вопросов в двадцатый раз до меня стало доходить, а что же, собственно, спрашивается?
К примеру, имелся такой вопрос: «Бертран Рассел отмечает, что жители Утопии Томаса Мора не проявляют собственнических чувств, носят одинаковую одежду и лишены индивидуализма. В одной из глав Мор рассказывает об устройстве сельского хозяйства и, по мнению другого комментатора, описывает прообраз ЕГО. Назовите ЕГО латинским словом». Ответ такой: «Инкубатор». Нормально вообще? Ну как без интернета можно ответить на подобное? В том состоянии полуовоща, в который я медленно, но верно превращалась? Я ни слова из написанного не понимала! И надо было наконец просыпаться и начинать шевелить извилинами.
Это показало, что мой интеллект размазался к тому времени где-то ниже плинтуса. Я и так не особо блистала кругозором. Весь мой мир составляли лишь кино и кинопроизводство – и это была настоящая профдеформация… Но в тюрьме картина стала совсем печальной.
Ответы Маша прислала в следующем письме, поэтому на размышления была не одна минута как у знатоков, а много-много дней. Я смогла ответить, наверное, только на один вопрос из десяти. А с остальными стала обходить народ в камере – тех, кто по моему мнению, мог бы хоть как-то помочь. Сначала подключила Таню, потом пошла к Ракият, к Сальцевич, к Вячеславне. И так, с миру по нитке, мне удалось собрать еще пару ответов. Я всем объяснила, что это за вопросы такие, откуда они. И что потом появятся правильные ответы. Так что народ весьма заинтересовался перспективой такого пролонгированного и необычного развлечения. Всего Маша прислала мне семнадцать серий вопросов, и надо сказать, что с каждым разом лично мне удавалось давать все больше и больше правильных ответов. Я думала над вопросами целыми днями, крутила их в голове и так и эдак, и в итоге меня как-то осеняло! И если ответ оказывался правильным, как же я радовалась! А мои сотоварищи-знатоки, в особенности Таня, стали ждать Машиных писем с таким же воодушевлением, как и я. И когда приносили почту, Таня прибегала и заглядывала в мои письма: «Это что? Ответы, да? Ну давай, читай быстрее!»
А еще Таня начала ходить со мной на прогулки. И там, во двориках – тоже делала разные упражнения, кувыркалась, танцевала под музыку. Даже пыталась стоять на голове – в память о своем ЗОЖе. Часть последователей Таниной секты осталась на свободе, и они организовали ей неплохую поддержку. Причем не просто делали заказы из интернет-магазина, а присылали в передачах разные невиданные «зожные» и веганские продукты. Ну то есть невиданные мною. Хлеб из моркови, свеклы, зерен и всяких приправ. Шоколад из растений – без сахара! Пророщенные зерна. Таня, получая эти штуки, тут же мчалась меня угощать. Я не могла справиться со своим любопытством, а главное – с Танинной ласковой настойчивостью – и «угощалась». И мне нравилось! Вся эта веганская еда из растений оказалась удивительно вкусной и необычной…
И я не могла не угостить Таню в ответ. Но чем? Что я могла ей предложить? Отдаю ей сахар, конфеты, сгущенку, сухарики, а она – и рада. Берет! Ест с удовольствием. Да, Таня не стала заморачиваться тут особым йогическим питанием. Говорила, что в тюрьме можно и нужно есть все. И даже ее вегетарианец Свами «в тюрьме стал есть мясо, хлеб и каши». Значит, и ей можно! Что ж, звучало разумно. В тюрьме не до диет. Тут бы выжить!
Проходили дни и месяцы. В жизни Тани стали происходить различные события. Сначала суд по продлению меры пресечения…
Она возвращается с него сама не своя. Рассказывает, едва сдерживая слезы, что за все время, пока они со Свами сидели вместе в одной клетке, он не сказал ей ни слова.
– Он принял обет молчания… Но мы с ним не виделись столько времени! Он мог бы сказать хоть словечко? Хоть написать записку? Хоть взглянуть на меня?! – восклицает Таня в отчаянии.
«Вот же козел!» – захотелось мне выругаться. Но я промолчала. Таня так ждала этой встречи, так долго подбирала наряд, в котором поедет на суд, на свидание с «любовью своей жизни». Нацепила короткое платье, каблучища. Накрасилась. Накануне почти не спала. А этот пижон даже на нее не взглянул?.. Что тут скажешь…
Дальше Таню вызвали на «следку». Пришел следователь и предъявил ей новое обвинение по разным кошмарным статьям: «истязание несовершеннолетнего», «насильственные действия сексуального характера», «незаконное лишение свободы» и прочие ужасы. Таня даже не смогла озвучить их вслух, настолько ей было не по себе от этого обвинения.
А тут по НТВ снова показали передачу про Танину секту – и это стало для нее очередным ударом. На экране появился мужик, подписанный как «порнорежиссер Пьер Вудман». И он начал рассказывать, что «Таня была хорошей порноактрисой», и она его просто «поразила своими способностями». А в финале этот Вудман вдруг прямо с экрана телевизора обратился лично к Тане: мол, если ты невиновна, то «удачи тебе», а если виновна, то «гори ты в аду, гребаная стерва!» Что-то такое… Таня, увидев эти кадры, аж в лице переменилась… как от пощечины. Вскочила, выбежала из кухни.
В тот день Таня ходила сама не своя. Но утешила ее вовсе не я. Так совпало, что тогда как раз вернулась одна из наших бывших сокамерниц… Оксана Казакова. Та самая! Ее увезли на Владимирскую зону месяца четыре назад. Когда она уезжала, то забрала с собой свои бумаги по делу – они заняли чуть ли не все место в ее вещах. Было понятно, что эта женщина-воин не собирается сдаваться, и будет продолжать борьбу там, в колонии. Она писала жалобу за жалобой и в итоге добилась-таки их рассмотрения в столичном суде.
И вот Казакова заходит в камеру, ее бросаются обнимать наши старички – Маришка, Ракият… Я тоже спешу поприветствовать. Обнимаю ее и глазам своим не верю. Как же сильно изменила ее зона! Она страшно похудела и осунулась. А женщину в пожилом возрасте это никогда не красило! Ее щеки обвисли, глаза ввалились. Когда она сняла свою тюремную форму жутко-зеленого цвета и натянула свои старые джинсы, то фактически в них утонула. Ее ноги стали как спички. Жуть! Ее что, морили голодом на этой зоне?
Но больше всего меня поразило то, как Казакова себя вела! Ее ледяное спокойствие и невозмутимость разлетелись вдребезги! Казакова улыбалась и смеялась. Непривычно горячо выражала свою радость. Радость видеть нас, находится тут. И этот ее восторг по поводу СИЗО, ее непривычная разговорчивость – это-то и пугало больше всего! Что же там такое жуткое происходит, на этой зоне, что «шестерка» после этого кажется раем? То есть – «пионерлагерем» – по словам Казаковой…
Она целый вечер рассказывала всем желающим – а ее тут же облепила толпа любопытных – что же такое происходит на этой зоне. Ничего хорошего, в общем! Целый день с шести утра до отбоя человек должен проводить на ногах. Ни присесть, ни тем более – прилечь. Постель стоит весь день убранной – и это запретное место! Есть можно только по расписанию и нужно уложиться в выделенное количество минут. Еда дико несъедобная. Ни перекусить, ни чайку попить. Хочешь пить – иди пей из крана. И так далее, и тому подобное. Немудрено при такой жизни отощать и осунуться! И это еще при том, что Казакова – пенсионерка, и ей не нужно было пахать с утра до ночи на каторжных работах. Каково на зоне «не пенсионерам» даже страшно подумать…
Вячеславна послушала-послушала Казакову и быстренько отошла, мрачно качая головой:
– Господи, какой же это кошмар! Нет, лучше ничего не знать! Не хочу больше и слышать об этой зоне!
Она была права. Я тоже не хотела об этом слушать. Вернее, старалась. Поэтому я даже не подходила к Оксане ни во время этих публичных лекций, ни после…
Но как-то я шла мимо, и Оксана вдруг посмотрела на меня, и серьезно так говорит:
– А тебе, Люда, вообще нельзя на зону. Это место не для тебя!
– А я и не собираюсь! – отвечаю ей уверенно. И совершенно искренне…
Оксана одобрительно подмигнула.
Она потихоньку приходила в себя. Наш «пионерлагерь» пошел ей на пользу. Казакова поназаказывала разной вкуснятины в интернете, дочь принесла ей передачу с ее любимым шоколадом, сервелатом, помидорами и орехами. Человек начал отъедаться. И очень быстро Оксана превратилась в прежнюю себя: спокойную и грозную «пиратку». Раздающую мудрые советы и учащую «как жить».
Дело в том, что идеи Зелланда и другие учения Казакова не просто заучила, она их пропустила через свой длиннющий жизненный опыт и транслировала это всем страждущим уже со своим личным окрасом. А еще Казакова являлась прирожденным психологом, мудрым трактователем всякой всячины. Поэтому она частенько разжевывала-объясняла кому-нибудь совсем уж отчаявшемуся или запутавшемуся, как это все пережить, «куда бечь дальше»… И к ней, к примеру, не раз подсаживалась Маришка со своими головняками, и они часами разговаривали. Маришка после этого ходила с видом человека, который вдруг что-то открыл или осознал. Я видела, что беседы с Оксаной действуют на нее очень благотворно. Делают ее спокойнее и мудрее, что ли…
И вот теперь Таня… Вернувшись к нам, Казакова попросилась на свое старое спальное место, а оно было как раз рядом с Таней Северовой. Таня очень быстро прониклась к своей новой соседке. Слово за слово, и они уже сидели и вовсю обсуждали трансцедентально-йогические темы. Листали Танины талмуды, книги Казаковой… А после той телепередачи Казакова принялась особенно долго и настойчиво что-то объяснять расстроенной и заплаканной Тане. Несколько дней говорила и говорила с ней, пока не привела в чувство. У нее был в этом настоящий талант…
Да и сама Маришка тоже не обошла Таню своим вниманием. В камере мало кто занимался буддизмом, а Маришку это интересовало. Они сидели вместе над буддистскими книгами, и Маришка даже попробовала заниматься с Таней йогой, принимать различные позы: лотоса, собачки, обезьяны. Она хохотала при этом, да и все вокруг покатывались со смеху, глядя на этот «цирк», но у нее все же очень здорово получалось… Маришка, конечно же, забросила все это так же быстро, как и начала, но общаться с Таней не перестала. И Таню несказанно радовало, что в кругу ее друзей теперь есть и «великолепная Маришка». Какое-то время Таня ходила почти счастливая, и улыбка почти не сходила с ее детского личика.
Надвигалась осень 2017 года. И с нею началось неизбежное шевеление по моему делу. И вот в конце августа меня вывозят в «контору», в Тверское СК. Заводят в знакомый кабинет. А там, на месте Дарины, сидит другая цыпа. Еще моложе, еще кукольнее. Улыбается надутыми утячьими губами:
– Здравствуйте, Людмила Владимировна, я ваш новый следователь. Магомаева Наиля Шариповна. Сегодня я объявляю об окончании следственных действий, и мы будем подписывать 215-ю статью.
– Ладно. А где мой адвокат?
– Марк Юрьевич оповещен. Видимо, немного запаздывает. Присаживайтесь.
Я оглядываюсь – куда бы присесть? Смотрю, огромный кожаный диван. А почему бы и нет? Подхожу к нему и с наслаждением проваливаюсь. Как же я отвыкла от такой мебели! Какое же это блаженство просто посидеть на чем-то мягком и удобном! Мои конвоиры садятся на стульях у входа. Сидим, ждем.
– Людмила Владимировна, хотите чаю? Или кофе? – спрашивает Наиля и показывает на кофе-машину.
Ого, «какой Версаль»! Какой же арестант откажется от угощения!
– Кофе, если можно…
– С сахаром? Со сливками?
– Да, сахар и сливки. Спасибо!..
Наиля нацедила в чашку кофе, кинула туда кусочек сахара, налила сливок из порционной капсулы. Протянула мне.
Настоящий кофе! В настоящей, не пластиковой, чашке! Я отпиваю глоток. Невероятно вкусно! Я стараюсь раствориться в ощущениях и просто получить максимальное удовольствие от этого момента. Но момент этот перенасыщен абсурдностью, ведь я держу эту белоснежную керамическую чашку руками, скованными наручниками. И кофейный аромат переплетается с мерзким запахом железа и смазки.
Сидим дальше. Наиля что-то там мурлычет про предстоящее ознакомление с материалами, про то, что будет дальше, и вдруг спрашивает:
– А вы, Людмила Владимировна, может хотите дать показания?
Я удивленно на нее смотрю:
– Вы о чем?
– Вы могли бы рассказать свою версию событий. Кто на самом деле виноват в преступлении? С вашей точки зрения? А мы в свою очередь сможем подумать о смене меры пресечения. На домашний арест. У вас ведь скоро суд по продлению стражи. Вы же хотите под домашний арест? Вот и подумайте…
Ах вот оно что! Вот к чему были все эти «присаживайтесь» и «не хотите ли кофе»! Я с трудом сдержалась, чтоб не рассмеяться ей в лицо. Сколько раз я слышала именно о таких вот предложениях следаков: «дать показания, а мы сменим меру пресечения»! И в 99 % случаях это было наглой разводкой. А если и не было, в любом случае для обвиняемого все заканчивалось полным крахом. От сделок со следствием всегда выигрывало только следствие! Но никак не подследственный!
– Извините, мне нужно дождаться адвоката, – говорю, нацепив непроницаемо-вежливый вид.
И тут как раз появляется Марк. Ура! Я прошу поговорить с ним наедине минут пять. Наиля улыбается:
– Конечно, конечно! Поговорите.
И выходит из кабинета.
Но конвоиры все равно тут же. Разговаривать приходится тишайшим образом, шепча друг другу прямо в ухо.
– А где Гена? – спрашиваю.
И Марк рассказывает какие-то невообразимые вещи. Оказывается, из-за дела Немцова и его, и Гену – все это время прессовали и преследовали. Да еще как! На Марка даже совершили покушение – в его машину подложили взрывчатку! И он только каким-то чудом избежал гибели. А Гена после этого срочным образом эмигрировал в США. Попросил там убежища по политическим мотивам…
Услышав это, я аж похолодела. Господи! Ну и ну! А если бы с Марком что-то случилось? Что же тогда было бы со мной?.. Я со своим делом осталась бы совсем одна?.. У меня аж слезы выступили от этой ужасной мысли. А Марк сидит – такой спокойный, улыбающийся. И еще шутит на эту тему: «Зато будет, о чем рассказывать под старость лет!»
Я, естественно, в восторге от его непотопляемого оптимизма. И немного успокаиваюсь. Рассказываю Марку о Наилином предложении. Он смеется:
– Это наживка для новичков! Но ты же не первый день сидишь! Даже не заморачивайся!
– Окей… Марк, а ты не знаешь, что изменилось в материалах дела? Ведь суд тогда постановил разобраться со всеми сфальсифицированными документами… Как они это решили? Мне интересно.
– Да никак. Я уверен, что ничего не изменилось! Ведь устранить эти документы невозможно, иначе что будет вместо них? Ничего! И дела как такового не будет. Сама подумай…
– Серьезно? Но как же теперь дальше?..
– Посмотрим. Не беги впереди паровоза.
Наиля вернулась, и мы приступили к подписанию 215-й статьи. Тема обмена моих показаний на домашний арест больше не поднималась. Видимо, Наиля понадеялась взять меня нахрапом, но быстро поняла, что не выйдет. Ох уж эти юные следачки! И откуда они тут берутся – такие бестолковые козочки? И куда потом деваются?..
– А где Жихарь? – спрашиваю на обратном пути конвоиров.
– Дарина? Она у нас больше не работает.
Ого! Интересно, уволили или ушла по собственному желанию? Я подозревала, что второе, так как уже по опыту знала, что люди в погонах «своих» по возможности прикрывают и покрывают. Даже если те так налажали. И действительно, позже, опять же от конвоиров, я узнала, что Дарина перешла в ГСУ – главное следственное управление. То есть ушла из Тверского СК на неплохое место. А еще спустя несколько лет я вычитала в интернете, что она все же покинула органы и стала… адвокатом. Перебежала в противоположный лагерь. Вот такая коллизия судьбы!
Через месяц, в конце сентября, меня и моих подельников вывезли в Мосгорсуд на очередное продление меры пресечения. Так как предыдущая мера – в шесть месяцев – уже заканчивалась. Господи, как же стремительно летит время! Раз, и полгода! Как с куста! Нас «продлили» на месяц. Это означало, что очень скоро снова должно начаться судебное слушание. А пока ко мне в СИЗО начали приходить оперативники с томами дела для ознакомления. Повторялось ровно то же, что и в прошлый раз.
За две недели ко мне пришли шесть раз. Я все надеялась, что появится мой прежний оперативник – Кириллов. Тот, который подарил мне карандаши. Я была бы очень рада с ним повидаться, поболтать, еще раз сказать «спасибо». Но он не пришел. Может, и вовсе уволился из органов?.. Мне он показался хорошим человеком, а ведь известно, что хорошие люди в этих структурах не задерживаются. Сначала я хотела спросить о Кириллове этих новых оперативников, но быстро передумала. Оба этих господина, как на подбор, оказались молчаливыми, хмурыми, неулыбчивыми, словно вырубленными из ссохшегося дерева…
За их шесть визитов я прочитала ровно шесть томов. Но «за время пути – собака могла подрасти», в общем, в моем деле появилось еще четыре новых тома. Их я прочесть не успела. А оперативники вдруг пропали! Прошло больше недели, но никто не приходит. Ну ладно, думаю, наверное, придут потом. Мало ли, вдруг срочные дела «на земле». Но тут меня вдруг внезапно «заказывают» на выезд и вывозят из СИЗО. «Куда?» – спрашиваю конвоиров. Оказывается, в Тверской суд! Зачем? Ничего не понимаю…
Тверской суд. Я в клетке. Оглядываю зал заседаний. Ага. Вот Наиля в синем служебном костюмчике, так похожим на гестаповскую форму. Но не вижу Марка! Его нет… Вместо него вижу того старого «гриба» с экземными пятнами, который приходил ко мне когда-то в следственный кабинет вместе с Ливановым. Что этот псевдо-адвокат тут делает? У меня темнеет в глазах от нехорошего предчувствия.
– А что тут происходит? – спрашиваю срывающимся голосом.
Наиля подходит к клетке и улыбается:
– Сейчас будет суд по ограничению в ознакомлении с материалами дела.
– Что? Я же нормально знакомилась! Читала по тому в день! А потом ко мне перестали ходить! Почему?
– Хм… Понимаете… Видите ли… Надо было быстрее читать.
– А где мой адвокат? Где Каверзин? Вы что, будете проводить заседание в его отсутствии?
– Марк Юрьевич не смог прийти! Я его оповещала, но безуспешно!
– Как оповещали?
– Вот, звонила, писала смс-ки, – и Наиля протягивает мне смартфон. На экране открыта какая-то переписка.
– А когда это было? – спрашиваю.
– Вчера. Вот, видите?
От волнения у меня буквы прыгают перед глазами, и я ни фига не разбираю! Но допустим, что так. В любом случае Наиля сейчас ох как не права! Во мне поднимается волна возмущения.
– Вы не имеете права проводить заседание без моего адвоката по соглашению. Это же незаконно!
– Ну что вы! Вот – у вас есть адвокат. Так что все по закону.
Тут в зал вошел судья. Меркулов. С неестественно черными волосами, похожими на парик, бледным, словно напудренным, лицом и тонкими будто выщипанными бровями. И в этой судейской мантии – прямо престарелый Пьеро из погорелого театра! Вообще на меня не смотрит – словно нет меня! И я с отчаянием понимаю, что ничем хорошим это заседание не закончится.
Так и вышло. Хотя я сражалась как могла. Гнев придал мне силы преодолеть свой судебный мандраж. И пусть дрожащим голоском, но я заявила «ходатайство» о том, что я отказываюсь от этого защитника – Прокопенко – такая у него оказалась фамилия. На том основании, что у меня есть адвокат по соглашению. Каверзин. И его не оповестили вовремя о данном заседании! Нужно оповещать за пять дней, а следователь послала ему смс только накануне заседания. Вот, она сама это сказала и показала переписку… И не отрицает этого! А это нарушение статьи 50 УПК РФ! А у данного адвоката – Прокопенко – не было времени ознакомиться с делом, это тоже нарушение УПК – статьи 53. Я к этому моменту неплохо зазубрила некоторые места нашего УПК, благо – это достаточно тоненькая книжица. И смогла даже в такой стрессовой ситуации выудить из памяти нужные цитаты… Адвокат Прокопенко мое заявление поддержал, ну а что ему еще оставалось? Но все это оказалось бесполезно. Судья Меркулов не размышлял даже и минуты. Отмел мое ходатайство и продолжил судебное заседание.
Понятно. Стороне обвинения можно нарушать наш закон, и судья будет на его стороне. Всегда и безоговорочно! Так что же делать?.. И я подумала, раз исход дела все равно предрешен – продолжу выступать! Что я теряю? А так я хотя бы «потренируюсь» выступать на заседании. Потренируюсь не бояться. Ведь когда дойдет до «настоящего» суда, мой страх помешает мне не только что-то там говорить, а вообще адекватно соображать… А так, у меня есть шанс поработать со своей фобией.
Так я и сделала. Когда дошла очередь до показаний с моей стороны, потом до прений, я вставала и, преодолевая себя, говорила. О том, что я читала тома в нормальном темпе – по одному тому в день. Что в законе вообще нет установленной нормы для чтения этих томов. Что всю последнюю неделю ко мне в СИЗО вообще не приходили – и «журнал посещений», если нужно, это подтвердит. И то, что происходит сейчас – это абсурд и нарушение моих прав. Я знала, что по букве закона, правда на моей стороне, и это придавало мне уверенности. А то, что этот крашенный Меркулов ни разу на меня не взглянул, было даже на руку! Было меньше смущения и робости. Я словно бы говорила сама с собой, и оказалось, что выступать в суде – не так уж и страшно! По крайней мере, именно в этом суде…
В финале Меркулов ожидаемо вынес постановление в пользу следачки. Но я не очень расстроилась. У меня получилось посражаться со своими страхами! И я надеялась, что хоть какой-то процент от них я преодолела!
В камеру меня подняли уже после полуночи. Я жаждала рассказать обо всем произошедшем Марку, но звонить ему было уже слишком поздно. Ладно, думаю, позвоню завтра.
Но назавтра – около полудня – меня снова «заказывают» на выезд. Куда? Зачем? Ничего не понимаю! Вот дурдом!
Оказалось, снова к следачке. К Наиле. Заводят в кабинет.
Наиля лучезарно улыбается:
– Здравствуйте, Людмила Владимировна, сегодня мы подписываем 217-ю статью.
У меня чуть дар речи не пропал! От неожиданности и возмущения.
– А где мой адвокат? – еле ворочаю задеревеневшим языком.
– А я Марку Юрьевичу писала вчера, но он опять не ответил. Поэтому у вас будет другой адвокат. Вот он…
И показывает на сидящего на диване мужчину. Тот приподнимается и кивает мне: «Добрый день! Адвокат Яблочкин». Лет сорока, в очках, лицо умное, интеллигентное. Одет неброско.
Да они что, издеваются?!
– Послушайте, вы же должны были оповестить моего адвоката за пять дней! А так, опять нарушение! Давайте перенесем подписание! На четыре дня! И все подпишем с Марком Юрьевичем! Почему вы так торопитесь?
– Нет, я не могу перенести. Я опаздываю со сдачей материалов в прокуратуру. До суда должно пройти 14 суток, а в прокуратуру нужно сдать еще за десять дней. А у меня всего два «прокурорских дня» осталось. Вместо десяти. И если я сейчас все не сдам, то Басманный суд материалы вообще не примет. Так что нужно все подписать именно сегодня!
Вот так вот, без тени смущения, улыбаясь и хлопая своими кукольными ресницами, Наиля объясняет, как она облажалась. Затянула или забыла про мое дело, прошляпила все установленные сроки. Нарушила тем самым нормы УПК РФ и продолжает их нарушать наглейшим образом, ничуть не смущаясь. Как будто так все и должно происходить. И я даже не знаю, как реагировать на такое бесстыдство. Аллилуйя!
– Но я дам вам время познакомиться с вашим новым защитником. Вы можете поговорить наедине, – добавляет Наиля и выходит из кабинета.
Ага. Наедине! С конвоирами. Но мне не до церемоний! Этот Яблочкин вроде нормальный чел, и я пытаюсь до него достучаться:
– Вы же понимаете, что у меня есть адвокат по соглашению? И я ничего не буду подписывать! Без него!
– Я все понимаю… Но и вы тоже наверняка знаете по опыту – с вашей подписью или без нее – следователь все равно закроет сегодня 217-ю статью. И мне придется ее подписать. Как вашему защитнику.
– Но вы же не мой защитник! Вы ничего не знаете, вы не читали материалы дела! Как вы можете участвовать в этой процедуре?
– Ну в общем и целом, я успел полистать. Так что да, что-то я знаю… Но суть не в этом. Допустим, я сейчас уйду. Так приведут другого защитника. Вы же это понимаете?
– Понимаю… Но я все равно заявлю о вашем отводе.
– Хорошо. Я вас поддержу. Но повторяю – это ничего не изменит…
Это и правда ничего не изменило. Повторилось примерно то же, что и на вчерашнем судебном заседании. Я написала ходатайство об отводе Яблочкина, со вчерашними же аргументами, Наиля его отклонила. В самом протоколе 217-й статьи я написала длиннющее замечание, вспомнив, как в свое время это сделал Марк. Там я перечислила все нарушения закона, которые совершила следователь Магомаева в рамках подписания 217-й статьи. Получился довольно-таки длинный текст. Я даже залезла на обратную сторону документа, но меня никто не останавливал, и я писала и писала.
Но Наиле, казалось, до моей писанины не было никакого дела. Единственное, что ее интересовало – это поскорее захлопнуть папку с моим делом и отослать его с глаз долой. Она твердо знала, что никто не будет разбираться – законно или нет подписывались все эти документы. Поэтому шуршала своими бумажками поистине со вселенской безмятежностью.
Дозвониться до Марка мне удалось лишь на следующий день. Я пересказала ему все свои последние приключения.
– Марк, ты знал об этом суде? Получал смс-ки от Наили?
– Что? Я ничего не получал! Какой бред!
– Ох… Ничего себе… А Наиля сказала, что писала и звонила тебе. Накануне. И после суда тоже.
– Я не знаю, кому она там писала и звонила. Но точно не мне! Если надо – я получу распечатку своих звонков и смс-ок. Я ничего не знал, иначе приехал бы! Или прислал бы помощника. Это беспредел какой-то! Я напишу апелляционную жалобу!
– Я тоже напишу…
– Правильно, пиши!
Вооруженная напутствием Марка и уголовно-процессуальным кодексом с примечаниями я накатала довольно-таки увесистую жалобу на постановление Меркулова. Нет, я ни на минуту не допускала, что ее кто-то услышит, разберется и установит в моем деле справедливость. Но мне было необходимо куда-то выплеснуть свою обиду и возмущение. Ведь тот суд проводился без моего адвоката! А это уже было совершенно за гранью! А главное, непонятно, почему!
Возня с жалобой заняла у меня целый день, ведь ее необходимо было написать понятным ровным почерком, без ошибок, причем в двух экземплярах. На втором сверху приписывалось: «Вернуть с отметкой СИЗО-6 об отправке». На данном экземпляре «спецчасть» ставила свою печать с датой отправки и возвращала обратно. Это было важно, так как при отправке апелляционных жалоб, ходатайств и прочего нельзя пропускать прописанные УПК сроки: три дня, десять дней и так далее.
До этого момента составлением апелляционных жалоб по моему делу всегда занимался только Марк. Это были жалобы на постановления о мере пресечения. И еще один раз Гена – он писал жалобу на предыдущий суд по ограничению в ознакомлении. Я же никогда ничего не писала. И тем более не участвовала в их рассмотрении. Суды по таким жалобам всегда проходили без меня. Но на этот раз я решила поучаствовать. И в своей жалобе сделала приписку, чтобы суд провели в моем присутствии.
Меня вызвали на ее рассмотрение через два с лишним месяца. По видео-конференц-связи. Накануне дежурка, перечисляя тех, кто «заказан» на выезд, сказала: «Вебер, завтра в 11:15 – на видео». Это означало, что примерно в десять тридцать меня могут забрать из камеры и мне нужно приготовиться.
На следующий день часов в десять, после завтрака и проверки я уже сидела в ожидании. Не стала наряжаться и краситься, как это делали многие, кто ходил на эти «видео». Я уже неоднократно слышала описание видеозаседаний, и в частности то, что там ничего практически не видно и не слышно. Так зачем заморачиваться? Пошла в своей обычной сизошной одежде – в спортивном костюме. Взяла с собой сумку с документами, книжкой и водой, мало ли сколько меня там продержат…
Меня повели на минус первый этаж. Здесь, на «сборке», рядом с парикмахерской и мини-конвойками и находились два кабинета для видеоконференций. В одном кабинете я уже бывала, правда не на «видео», меня просто туда засовывали иногда после выездов. Передержать между досмотровыми процедурами. Там, в небольшом предбанничке, стоял крохотный облезлый диванчик. И это была единственная относительно мягкая мебель в изоляторе, на которой мне удавалось иногда посидеть.
Но сейчас мы подошли ко второму кабинету. Он представлял собой малюсенькую комнату, разделенную решеткой на три отсека, запираемых на замки. Один отсек – это типа прихожая. В другом отсеке был втиснут совковый письменный стол. На нем компьютерный монитор и два плоских устройства – то ли динамики, то ли микрофоны – похожие на маленьких пластиковых черепашек. В третьем отсеке, напротив монитора, тоже письменный стол, несколько офисных стульев, а над стульями на стене налеплен лист А4 с надписью «ФКУ СИЗО № 6».
Дежурка впихнула меня в этот отсек, махнула рукой в сторону стульев: «Садись, жди…» и убежала. Дверь в клетку запирать не стала. На одном из стульев уже сидела незнакомая девушка. Тоже в спортивном костюме. Перед ней лежали документы и ручка. Я присела рядом, достала свою папочку, очки, книжку…
Монитор тем временем жил в полную силу. Он был расчерчен на три прямоугольника. Одно окошко горело синим, на втором показывали нас – меня и соседку, а на третьем шло настоящее «реалити». Там транслировали зал судебных заседаний. Судя по всему Мосгорсуд. На общем плане виднелся стол, за которым сидели крошечные фигурки – двое мужчин – один в синей форме, другой в гражданской одежде. Прокурор и адвокат. А за высокой столешницей в огромном черном кресле сидел судья в мантии. На стене за его спиной висел герб РФ, похожий на этом мониторе на маленький значок. Звука не было, но было видно, как очень быстро по очереди привстают то прокурор, то адвокат, то потом снова прокурор, потом снова адвокат. Ясно! Это они выступают перед судьей. Ведь когда кто-то говорит с судьей – он должен вставать. Вот они оба разом встали, судья поднялся с места и вышел из кадра. Видимо, пошел выносить решение. Не прошло и минуты, как прокурор и адвокат снова вскочили, появился судья. И стал стоя что-то зачитывать с листа бумаги. Дальше адвокат собрал свои документы и вышел. На экране остались прокурор и судья.
Появился новый человек. В гражданке. Новый адвокат. И началось новое заседание. Оно один в один повторило предыдущее. Но поразило не это, а то, что заседание заняло минут пять, не больше. Не успела я это осмыслить, как на экране снова сменился адвокат, и пошел дубль третий! Все те же самые привставания прокурора и адвоката и то же спринтерское вынесение решения судьей. А потом – следующее заседание. Ровно такое же скоростное. Обалдеть! Если бы не сменяющиеся адвокаты, можно было подумать, что на экране прокручивается одна и та же запись. Но это была не запись! Я наблюдала те самые апелляционные слушания, которые проводились без участия подсудимых. Данный вывод напрашивался сам собой с грустной очевидностью. Так вот, значит, как оно все происходит! В режиме беспощадной и абсолютно формальной гонки!..
Я решила больше не смотреть это «шапито», и раскрыла книжку. На тот момент читала крайне интересную – «Коллекционера» Фаулза. Читала впервые, и мне вполне удалось погрузиться в чтение. Из сопереживания запертой в подвале пленнице вдруг выдернули какие-то громкие лязгающие звуки и скрип двери – все это раздалось из молчавшего доселе динамика. Окошко Мосгорсуда опустело – ни судьи, ни остальных. А вот вместо синего прямоугольника появилась тюремная клетка, где на стене висела такая же бумажка как у нас, но с надписью: «СИЗО № 2». То есть «Бутырка». Послышались мужские голоса. В клетку один за другим залезли три пацана. Там не было ни стола, ни стульев. Они, видимо, разместились на обычной лавке. И несмотря на плохое затемненное изображение, я увидела, насколько пацанам тесно – они уселись чуть ли не друг на друга. Эта клетка, судя по всему, была рассчитана только на одного человека.
Прошло минут десять. Из мужской клетки слышался невнятный бубнеж – это пацаны о чем-то переговаривались меж собой вполголоса. В зале Мосгорсуда прошлась туда-сюда несколько раз какая-то девушка с папками. Секретарша? Стало скучновато. Я снова раскрыла книжку. Но тут громкий женский голос проговорил: «СИЗО номер два на связи?»
– Да! – нестройно ответили пацаны.
– Сидорин здесь?
– Да!
– Имя, отчество?
– Сергей Валентинович…
А в зале за столом уже сидели прокурор и очередной адвокат. Прошло еще несколько минут, раздался скрежет отодвигаемых стульев, прокурор и адвокат встали. На судейское место прошел судья. Вернее, пришла. Это была уже судья-женщина. Один из пацанов встал и прильнул к клетке. Тот самый Сидорин. Женский голос объявил о начале судебного заседания, и понеслось!
Звук что из Мосгорсуда, что из «Бутырки» шел не очень. Хлюпающий, квакающий, скрипучий. Временами прерывался. Но в общем и целом, суть происходящего вполне улавливалась. У этого Сидорина, даже не пацана вовсе, а вполне себе мужчины в возрасте, проходила апелляция по очередной мере пресечения. Я не очень хотела слушать. Но невольно втянулась, так как на экране разыгрывалась настоящая трагедия! Этот Сидорин являлся обыкновенным предпринимателем. Поставлял стройматериалы. И вот он отгрузил партию товара очередному контрагенту. А тот не заплатил. Сидорин стал требовать свои деньги. А тот пошел в полицию и написал заявление о вымогательстве. И теперь Сидорин в тюрьме. Бьется за свою свободу. Буквально кричит о том, что он не вымогатель, что всего лишь просил оплату по договору, есть свидетели, есть сам договор и так далее.
«Я честный человек, всю жизнь работал, платил налоги! Я не преступник! Судите меня и разбирайтесь! Мне скрывать нечего! Сижу уже полгода, ничего не происходит, следователь не приходит! Что я тут делаю? У меня трое детей! Отпустите меня под подписку – мне нужно их кормить!» В конце своей пламенной речи он начинает плакать. Прям по-настоящему! И от того, что мужчина плачет (!) – вот в этот самый момент, «в прямом эфире», пусть и где-то далеко, за видеокамерой – мне становится очень не по себе. Так становится его жалко, что и у меня выступают слезы. Смотрю на свою соседку. Она тоже сидит, не сводя с экрана глаз и кусая губы. Блин! Да что же это такое происходит с нашей системой! С нашей страной!
Но судья определенно привыкла и не к таким еще драмам. Скучнейшим монотонным голосом проскороговорила, что на данном слушании не разбирается само «дело по существу», а рассматривается лишь мера пресечения. И что обвиняемый, по заявлению следствия, может «скрыться, препятствовать, давить на свидетелей». Все как обычно. Мужик попробовал, было, возражать – куда же он скроется с тремя детьми? Ему нужно находиться рядом с ними, работать, чтобы их кормить, а не в изоляторе прохлаждаться! В этом суть! И аргументы этого работяги – такие хозяйственно-житейские – красноречиво орали о том, что он говорит правду. Что он абсолютно не преступник. Но систему это совершенно не волновало. Поэтому финальный вердикт прозвучал однозначно ожидаемо – Сидорин останется под стражей! А дальше, скорее всего, получит срок. Я, уже насмотревшаяся на похожие дела по псевдовымогательствам, в этом даже не сомневалась…
Мосгоровский конвейер тем временем продолжил свою работу. Началось следующее заседание. На экране сменился адвокат. А в мужской клетке заговорил следующий фигурант. Его судили по 159-й статье, якобы за мошенничество. Заключенный просил о домашнем аресте. Апеллировал к своим многочисленным заболеваниям, а главное к тому, что его дело – о спорящих хозяйствующих субъектах – должно рассматриваться в арбитражном суде, а вовсе не в уголовном!
Ну-ну… Я уже слышала подобные доводы от обитательниц нашего изолятора. Которые тоже сидели по 159-й. И видела их рьяные надежды на то, что вот-вот уголовное преследование предпринимателей вообще отменят. Или отменят для них по крайней мере арестную меру пересечения. Как пообещал им предпринимательский омбудсмен Титов. Который неоднократно посещал московские СИЗО, в том числе и «Печатники», где обходил камеры, лично собирал жалобы по экономическим статьям и все обещал радикальные перемены. У нас даже сама Ракият после таких щедрых посулов написала для Титова жалобу по своему делу. Я видела, как она воодушевилась. Улыбалась и вся светилась. Прямо ведь искренне поверила, что ситуация изменится! Однако шли месяцы и даже годы, а по экономическим статьям все заезжали и заезжали новые арестанты. Ничего не менялось! И у этого мужика на экране – ничего не изменилось. Не помогла ни его аргументированная речь, ни довольно-таки цветистое выступление защитника. Решение о его аресте осталось в силе…
А дальше секретарский голос говорит:
– СИЗО номер шесть! Слышите нас?
– Да! – говорим мы хором с девушкой.
– Назовите фамилии!
– Вебер…
– Никифорова…
И я смотрю, на экране появляется фигура Марка. Наша очередь! Я суечусь, достаю копию своей жалобы, начинаю нервически ее просматривать, хотя читала столько раз, что знаю уже чуть ли не наизусть.
Начинается заседание. На этапе «судебного следствия» Марк весьма красноречиво и эмоционально излагает свою жалобу, под конец предъявляет распечатку своих телефонных биллингов. Где нет и следа поступавших ему от следачки звонков и смс-ок. Это означает, что его точно никто не оповещал о том суде. УПК нарушено – нагло и злостно.
Когда судья произносит: «Вебер, вам слово…», мое сердце начинает отчаянно биться – ну опять, е-мое! Я встаю, ноги дрожат. А-а-а! Помимо оппонентов из Мосгорсуда на меня еще смотрят незнакомые люди с «Бутырки» и эта девушка по соседству. Когда я планировала выступать, то не думала, что будет так много зрителей! Я сосредотачиваюсь на том, чтобы просто проговорить весь текст моей жалобы, проговорить как можно громче и четче. И у меня получается! Я вполне себе справляюсь и умудряюсь даже ни разу не заглянуть в бумаги.
Но все это снова безрезультатно! Судья вернулась из совещательной комнаты не мгновенно, конечно же. Но через минут пять. Со словами: «Постановление Тверского районного суда оставить без изменений». Марк на экране помахал мне рукой и вышел из кадра.
Ну все! Больше мне тут делать нечего. Надо отсюда выбираться! Я уже заколебалась тут сидеть, ведь прошло не менее трех часов. И еще мне хотелось в туалет. Дверь клетки оставили открытой, и я решилась выйти наружу. Выглянула в коридор – никого. Пошла к кабинету с дактилоскопическим сканером. Осторожно заглядываю. Там дежурка.
– Чего тебе?
– …А можно в туалет?
– Видео закончилось?
– Мое закончилось. Да.
– Ладно. Идем.
И отводит меня к сборочным камерам. Отпирает одну из них:
– Посиди пока здесь.
Я захожу. В камере пусто, только на лавке лежит одна женщина. С закрытыми глазами. Похоже, спит. Рядом с лавкой полупустая ашановская сумка. Стараясь особо не шуметь, я воспользовалась туалетной кабинкой. Но звук спускаемой воды показался оглушающим. Однако спящая женщина даже не пошевелилась! Видимо, привыкла и не к такому шуму…
Прошло около часа, и женщина встала. Я оторвалась от книжки, стала тихонько ее разглядывать. На ней грязно-зеленый пуховик, похожий на спецодежду для дворников, на плечах – темно-зеленый платок, черные войлочные «прощайки» на ногах. И плотные черные колготки. Это был типичный зоновский набор одежды. Значит, едет из какой-то колонии. Да и лицо ее это подтверждало: измождено-уставшее, бледно-серого цвета…
А женщина тем временем достала из сумки зубную щетку и пасту и пошла в туалетную кабинку. Умылась там, ничуть не брезгуя жуткой грязью и вонью. А потом принялась обедать – консервами из коробки «Рациона питания».
И в этот момент дверь камеры открывается и входит высокий статный мужик в незнакомой форме. Как у военных. По крайней мере его шапка-формовка с серо-голубым искусственным мехом была типично армейской. Женщина спешно вскакивает на ноги. А он так грозно гаркает: «Покрыть голову! Доложить по форме!» Она инстинктивно вжимает голову в плечи, натягивает платок, вытягивается по стойке смирно и оттарабанивает скороговоркой: осужденная такая-то, такого-то года рождения, статья такая-то, дата приговора, дата освобождения… Вид у нее при этом такой зашуганный, такой приниженный… что смотреть больно! А мужик возвышается над ней в позе настоящего хозяина. Я тут же вспоминаю сцену из «Списка Шиндлера», где спятивший от всевластия гестаповец с таким же барско-вальяжным видом разглядывал выстроившихся перед ним дрожащих пленниц. Кого-то расстреливал, а кого-то выбирал себе в наложницы. Этот мужик – судя по всему, конвоир из фсиновского этапного КАМАЗа – ведет себя ровно так же. Разве что пистолетом в руке не поигрывает! Он командует: «Следовать за мной!» и выходит. Женщина сгребает свои пожитки в сумку и чуть ли не бегом – вон из камеры!
Я же еще долго нахожусь под впечатлением от этой сцены. Так вот как обращаются с настоящими осужденными! С «реальными зэчками»! Мда…
«Посиди пока здесь» – в итоге продлилось часа четыре. Обратно в камеру меня подняли практически перед ужином, около семи.
– Людочка, ты где шорохалась? – спрашивает Вячеславна.
– Как где? На видео!
– Как? Все это время на видео? Почти целый день прошел!
– Да ваще…
– Ну и как? «Бэзэ»?
– Ну а что же еще, Надежда Вячеславовна?! Конечно, «бэзэ»! Разве по-другому бывает? Тем более по видео?..
– Ну да. По видео всегда «бэзэ». Ну то есть почти всегда. Помнишь, у нашей Лапиной было не «бэзэ».
– А-а-а! Точно!..
Да, я прекрасно помнила случай с Никой Лапиной. И ее нестандартную во всех смыслах историю. Как-то незадолго до Нового 2017 года на пороге камеры появляется девчонка с несколькими большими спортивными сумками, набитыми под завязку. И все вокруг начинают ее приветствовать, обнимать, как старую знакомую. Несмотря на перенаселение ей тут же освобождают хорошее спальное место. Привилегия, обычно положенная «старосидам», заезжающим в камеру или из других камер, или с зоны. Только вот Ника Лапина заехала… из дома.
Она шла по весьма нестандартному маршруту. Да и статья у нее была по всем параметрам совершенно исключительной. 131-я статья УК РФ. Изнасилование! Ей вменяли то, что она… изнасиловала какого-то парня! Одна или с подругой, точно не знаю. Но парня связали, и что-то там с ним эдакое вытворили, засняв все это на видео. А потом слили видео в сеть. Ника в то время работала на позициях администратора-организатора в шоу-бизнесе. Бывала ассистенткой Лолиты, Маши Распутиной – крутых в общем-то звезд! Вела она жизнь довольно-таки яркую, разнузданную и развлекалась с фантазией.
Потерпевший разозлился не столько из-за факта изнасилования, а из-за публикации этого видео. И подал заявление. Тогда Лапину арестовали и посадили в СИЗО. Она пробыла в 107-й пять месяцев, а потом ее отпустили под домашний арест. Что само по себе – редкость. Казалось бы – все, конец страданиям – надо радоваться! Но на приговоре ей дали четыре года реального срока. Хорошо, что Лапина собрала на всякий пожарный все необходимые вещи! Так что заехала обратно на «шестерку» в полной боевой готовности. И теперь ей нужно было сидеть и ждать исхода апелляционного слушания. В тревоге и страданиях…
Девчонки пересказывали друг дружке кейс Лапиной, хихикая и корча рожи. Типа какая же дикая дичь! Во-первых то, что она вообще сотворила такое! Надо же оказаться такой… «озабоченной»! Во-вторых то, что парень пошел и заявил о таком! А потом еще выступил на суде, дал показания. «И не стыдно ему было? Что он за человек такой? Разве настоящий мужчина так себя повел бы? Да никогда!.. А этот – недоделанный какой-то. Так ему и надо!»
Я же все смотрела на Лапину и в упор не могла разглядеть в ней женщину, участвующую хоть в какой-то интимной сцене! И уж тем более в акте сексуального доминирования над мужиком. Нет, внешне Лапина была безусловно очень привлекательной. И очень даже секси. Лет двадцати восьми. Лицо очень яркое, сочное, с правильными чертами. Похожа на прибалтийскую актрису из старого советского фильма «Мираж». Волосы длинные и густые, покрашенные в ярко-рыжий цвет. Фигура с выразительными изгибами. На плечах и спине – симпатичные цветные татуировки. Настоящая hot-girl. Но на ее лице намертво застыло выражение вселенского страха. Да и вся ее скованная присгорбленная фигура, неуверенные дерганные движения – тоже олицетворяли страх. Словно человека ведут на расстрел. Да еще и по минному полю. Из-за чего вся ее харизма совершенно испарилась…
Заехав в СИЗО после приговора, Лапина вела себя очень сдержанно и в чем-то даже весьма достойно. Так, она безоговорочно помогала всем, кто только просил о помощи. Ну то есть буквально раздавала людям вещи, продукты, предметы гигиены, сигареты. Без рассуждений, без всяческих условий – типа «верни тогда-то!» Она просто раздавала. Забирай, и все! Я сама испытала это на себе. Подошла как-то попросить «взаймы» бумагу А4. Я уже себе «заказала» в магазине, но ее все не привозили. Говорю: «Я тебе отдам, как доставят…» А Лапина сует мне едва начатую упаковку, а там почти все 500 листов:
– На, возьми! Возвращать не надо!
– Как не надо? – удивляюсь я и не понимаю, что делать дальше.
– Вот так – не надо! Возьми, сказала! – и это прозвучало настолько необсуждаемо-сурово, что я взяла.
И так она вела себя со всеми. В общем, это вызывало хоть и некоторую оторопь – с чего бы такая щедрость? – но и уважение. Хотя подозреваю, что Лапина наложила на себя что-то вроде епитимьи – раздавать людям то, что они просят. И тем самым что-то вымаливала для себя… Прощение? Спасение?.. И когда она взяла под свою полнейшую опеку одну новенькую – Тину Плетневу – это было по ходу тоже одним из вариантов ее «послушания».
Тина Плетнева обвинялась по классической 105-й статье – «убийство». Ей было под сорок, но выглядела она моложе. Бывшая профессиональная спортсменка. Пловчиха. И ее конституция соответствовала: широкие плечи, очень узкое, даже плоское тело, высокий рост. Плетнева с первого дня показала себя очень молчаливой, какой-то даже мегаспокойной. И оставалась таковой до самого конца. А ведь трагедия с ней произошла нехилая такая! Общалась она мало с кем, но мне, в процессе рисования портрета, немного приоткрылась. Рассказала про нелегкие спортивные будни, постоянные курсы допингов. Про то, как спорт пережевывает и выплевывает человека, словно отработанный мусор. Причем достаточно рано. И тот остается один: без образования, без карьеры, с искалеченным телом, с зависимостями от медикаментов. И вот Тина потихоньку превратилась в настоящую наркоманку. Героиновую. Хоть и вращающуюся в полубогемной тусовке. В разгаре очередного наркоманского угара Тина ссорится со своим сожителем и всаживает тому в сердце нож. По самую рукоятку. И заезжает сюда, на «шестерку». Где трезвеет и приходит в себя. И теперь учится жить заново. Без наркотиков. Я смотрю на ее одутловатые кисти рук, без единой прожилочки, и в какой уже раз слышу экс-наркоманский речитатив о том, что, возможно, «тюрьма спасла меня от передоза».
А еще Тине пришлось учиться жить без друзей и какой-либо поддержки. Вся ее великосветская тусовка после случившегося мгновенно от нее отвернулась. А родителей и родных – у нее нет. И вот теперь ходит она по тюремной камере в дорогущем спортивном костюме от «Дениса Симачева», а питаться вынуждена лишь пустой тюремной баландой.
И эту одинокую печальную Тину очень быстро приметила и взяла под свое крыло наша Лапина. Стала с ней дружить и «семейничать». Делить с ней свои продукты и вещи. Они начали проводить вместе все свое время, чуть ли не день и ночь. Я уверена, что это была просто женская дружба, не более. Но однажды, когда они сидели вдвоем на одной шконке и болтали, это вдруг заметили из коридора. Дежура, через глазок. Заметили и позвали Ракият – сделали замечание. Мол, так сидеть нельзя! Примите меры, иначе поставим розовую – лесбийскую – полосу! А как так именно «сидеть нельзя»? Ника и Тина сидели друг напротив друга просто-напросто накрыв свои ноги одним пледом. От холода. У нас на такое никто и внимания не обращал. Совершенно нормальная ситуация же! Житейская такая. Но вот дежура почему-то всполошились. Вот придурки! После этого не только Нике и Тине пришлось шугаться всякий раз, когда они усаживались рядышком. Но и всем остальным. Мол, а как это выглядит со стороны? Не слишком ли по-лесбийски?..
…Прошло около полугода. И вот наступает день апелляции Лапиной. И ее выводят на видеоконференцию. То, что «апелляшка по видео» – совершенно бессмысленное и безрезультатное мероприятие – понимали все. Поэтому никто даже не рассчитывал, что Лапина вернется с каким-то иным результатом, отличным от пресловутого «бэзэ». И тем ошеломительнее стало известие о том, что Лапинские четыре года колонии общего режима сменили на четыре года условно! Невероятное чудо!
Тут, как водится, мы все бросились Нику обнимать и поздравлять. В тот же день, примерно перед отбоем ее «заказали» из камеры: «Лапина, с вещами, на выход!» То есть на свободу! Мы еще долгое время очень радовались, вспоминая историю Ники. Как так вышло? Как получилось, что ее срок заменили на условный? Ходили слухи, что на ее апелляционное слушание явился… сам потерпевший, да еще – с огромным букетом цветов! И выступил со словами, что он Лапину прощает и просит суд ее освободить. Это было похоже на правду, раз ее освободили. Верно же?..
А Тина тем временем стала еще молчаливее и печальнее. Она осталась без подруги. Правда не без поддержки. Лапина, выйдя на свободу, стала посылать Тине письма. Очень и очень часто. А еще начала делать для нее заказы в интернет-магазине, приносить передачи, посылать посылки. Не бросила подругу. А для всей камеры «заказала» несколько килограммов апельсинов. Это была такая традиция, если кто-то освобождался – он присылал на общак апельсины. Для всех. Как особый знак! Традиция-то имелась, только далеко не все ей следовали. Я своими глазами видела такие «апельсины со свободы» лишь несколько раз.
Иногда Тина рассказывала, о чем там ей пишет Лапина. Чем там она занимается на свободе. Так мы узнали, что в свой шоу-бизнес она не вернулась. А пошла работать в сферу организации банкетов и праздников. А еще купила машину. Фольцваген-жук. Пусть и в кредит. Зато исполнила свою тюремную мечту! И проехалась, как ей и грезилось, с открытиями окнами и под громкую музыку по ночным сверкающим улицам Москвы. Зажгла! Девчонки, слушая этот рассказ, кивали головами – молодец, все правильно сделала! Нужно воплощать мечты, жить здесь и сейчас! Потому что никогда не знаешь, где ты окажешься завтра…
А тут и у Тины начались суды. Вернее, один лишь суд. Одно судебное заседание. Дело в том, что она полностью признала свою вину и взяла «особый порядок». То есть дело ее должны были рассмотреть в одно заседание, без исследования доказательств. Она поступила так потому, что, в первую очередь, безумно раскаивалась в содеянном. Но главное – рассчитывала на минимально возможный срок. Это обычно и обещают следаки, раскручивая обвиняемых на сделку со следствием.
Но Тине дали целых девять лет! Девчонки, когда услышали об этом, заохали. Ничего себе – ведь ровно по таким кейсам – «непреднамеренное убийство во время бытовой ссоры сожителей» – другим давали лет семь-восемь! Не говоря о том, что в других российских городах – и пять, и четыре… Вот тебе и сделка со следствием! Лишнее подтверждение того, что приговор по «особому порядку» всегда тяжелее, чем при обычных слушаниях…
Тина приняла эту цифру очень стойко. Без рвания-метания, без единой слезинки: «Все честно, я заслужила…» Лапина прислала ей к тому моменту посылку с вещами для этапа. Там лежали спортивная сумка, спортивный костюм, термобелье – все черного цвета. Дошираки, чай, кофе, конфеты. Сигареты – универсальная тюремная валюта. Так что на этап Тина уехала в полном порядке. Не пустой. Только жалко, что на такой долгий срок. Нам всем было ее очень жалко…
А мое дело тем временем шло своим чередом. Вот меня снова вывозят в Мосгорсуд. Причем два дня подряд. На очередное продление срока содержания под стражей. В первый день выясняется, что у одного из моих подельников не явился адвокат, и судебное заседание переносят «на завтра». Причем адвокат – не по соглашению, а назначенный следствием. Могли бы позвать любого другого «коридорного» адвоката, они же так и делают, когда им самим нужно. Но на этот раз – им не нужно! Им совершенно все равно – и судье, и стороне обвинения. А нам, заключенным, страдать на «сборках» и в автозаках два дня подряд…
Хорошо, «на завтра» явились уже все участники процесса. Сидим в аквариуме, заседание начинается. И тут Марк вдруг замечает, что Виталик – все еще в наручниках.
– Подождите, – говорит, – а почему подсудимый Коробченко в наручниках? Снимите!
– Мы не можем… – помявшись, отвечает один из приставов.
– Почему это не можете? – удивляется Марк.
– У нас нет ключей от этих наручников…
– А где эти ключи?
– Там, внизу, наверное, остались. Тут столько наручников – что за всеми ключами не уследишь! – пытается оправдаться пристав.
– Ну так сходите за ключами! Какие проблемы?
– Ну может он и так посидит? – торгуется пристав. – Тут делов-то – на пять минут!
– Да, мне нормально… Я и так посижу, – вторит ему сам Виталик.
Пристав вопросительно смотрит на судью. Судья молчит. Все прекрасно понимают, что да, «делов» тут ровно «на пять минут». Что все уже решено и распечатано. Но держать подсудимого в наручниках во время заседания – это нарушение закона РФ! Единственно когда заключенный-мужчина должен быть в этом аквариуме в наручниках – это момент оглашения приговора. Финального приговора – со сроками и всем таким. Но сейчас мы не на приговоре! И судья это прекрасно знает. А Марк бульдожьей хваткой вцепляется в возможность добиться справедливости хотя бы в этом пустячном вопросе. Из принципа! Он сражается за Виталика. А вовсе не Виталикин адвокат.
Пристав понимает, что Марк не сдастся. Тяжело-тяжело вздыхает и выходит из зала. Так что это заседание в итоге длилось не «пять минут», как все надеялись. А чуть ли не час. И да, меру пресечения нам всем – естественно, продлили. Еще на месяц.
А дней через двадцать мне приносят новое обвинительное заключение. Ровно такой же толстенный томище, как и в прошлый раз. Ничем совершенно не отличающийся от первого. Кроме того, что на последней страничке в число моих адвокатов, помимо Марка и Гены, вписан еще и «адвокат Яблочкин». Тот самый, которого следачка Наиля притащила на подписание 217-й статьи. В нарушение законов УПК. Ну прекрасно, думаю. И что мне теперь с этим «дубль-два-талмудом» делать? Вздохнула и сунула рядом с первым. В сумку с остальными бумагами по моему делу. И сумка эта разбухала прямо на глазах…
Через десять дней – 22 ноября 2017 года меня вывезли в Басманный суд на первое заседание «по существу». Повторилось все то же самое, что и в прошлый раз. Долгий-долгий путь, начиная с подъема в пять утра и до прибытия в судебные подвалы. Начальник конвойного отдела встретил меня как старую добрую знакомую:
– А-а-а, опять вы… Все еще судитесь?
– Ну да… А куда мы денемся!..
Дальше – личный досмотр. Снова ощупывают сапоги:
– Ага! Супинаторы!
– Да вы что! Здесь же, в Басманном, в прошлый раз все выдрали!
Недоверчивое хмыканье в ответ. Дальше меня помещают в ту же самую конвойку под номером пять. В ней ничего не изменилось. Только на стене прибавилось несколько надписей…
На суд приводят уже в другой зал. К другому судье. Новая судья – Санина – дама на вид крупная, с непреклонным ледяным лицом. Я как взглянула на нее, так у меня все и упало! Ну все, думаю. Эта прикажет расстрелять и даже не моргнет! Она приступила к делу властно и основательно. На первом заседании продлила нам стражу на полгода. До мая 2018 года. Это как водится!.. На следующее заседание не явился один из адвокатов. Что неудивительно: на четверых обвиняемых – четыре адвоката. Попробуй собери их вместе! Дальше судья предложила сторонам заявить предварительные ходатайства. И Марк, конечно же, заявил. О том, что 217-я статья подписывалась незаконно. Со всеми подтверждениями: графиком моего ознакомления с материалами, с биллингами своего телефона. Но Санина даже глазом не моргнула. Ходатайство отклонить – и все тут. Заседание продолжается!
Но в общем, в те несколько заседаний, которые прошли до Нового года – ничего особенного не случилось. В неспешном темпе исполнялись лишь разные процессуальные формальности. Идентификация подсудимых. Вопрос: «Признаете ли себя виновными?» Я – «категорически нет»! Коробченко – «да, полностью». А вот оба Полянкиных – внезапно – «признаем, но частично». Видимо, что-то в их позициях поменялось… Следующее заседание снова перенесли из-за неявки адвоката. И так, без каких-либо треволнений, наступил длинный новогодне-праздничный перерыв в наших заседаниях. И почти до конца января я могла выдохнуть и не думать о судах.
Однако во время одного из этих выездов все же произошло кое-что небезынтересное. Как-то раз на очередной пересадке в Мосгорсуде меня посадили не в привычный уже камазовский автозак, а в «газель». В задний отсек, где уже находились четыре незнакомые женщины. Все они безбожно курили, и на мою просьбу посадить меня в «стакан» – конвоир сказал: «Все заняты!» Я пристроилась прямо напротив решетки, чтобы было чем дышать, даже просунула сквозь прутья нос и почти пол-лица вместе с ним. И тут поневоле выяснилось, кем это заняты все «стаканы»!
Там сидели пацаны. Причем все трое – судя по их оживленной беседе – подельники. Они болтали друг с другом через закрытые двери «стаканов», и я прекрасно их слышала, так как находилась практически в круге их разговора. Меня впечатлило то, что я услышала. Это был не арестантский быдловато-жаргонный язык, которым в основном пользовались пацаны в этих автозаках. А весьма интеллигентный, с богатым словарным запасом! У меня прямо уши «расцвели». За каждым незримым собеседником с ходу считывалось высшее образование – причем не одно. Они говорили о разном: сначала обсудили какую-то новую хитрозаумную книгу. По политологии. Потом другую – по философии или риторике… Потом стали говорить об апелляционных жалобах, статьях УК и УПК и так далее. Причем так и сыпали юридическими терминами. «Ого! Подкованы неплохо!» – подумала я. Но так подумала не только я.
Дело в том, что бок о бок со мной сидела цыганка. Лет пятидесяти. В типичной цыганской одежде: длинная юбка, платок. С черным сморщенным лицом, которое в данный момент застыло в жалко-плачущей гримасе. Она тоже внимательно слушала этих парней. И вдруг начала громко причитать: «Ох, я такая несчастная, ох, ох – мангэ нашукар (мне нехорошо)», – и реально заплакала. Я говорю: «Хайди, со ту камэс? (Успокойся, что случилось?)» – думаю может звуки родного языка ее успокоят. А она вцепляется в мой рукав и начинает жалобно просить:
– Следователь меня погубит! Ты это… Ты спроси у него, – показывает пальцем на один из «стаканов». – Может он подсказать «со манге тэ кира? (что мне делать?)»
Ну а почему бы и нет? И я спрашиваю громко:
– Внимание, молодые люди, есть вопрос! Можно к вам обратиться?
Из ближайшего «стакана» отвечают:
– Да, можно… Здравствуйте.
– Здравствуйте… Тут вот моя соседка – цыганка – хочет понять, что ей делать. У нее какая-то проблема со следователем. Можете дать ей совет?
– Это можно… А что за проблема? Поконкретнее?
И вот начинается этот странный своеобразный «тройничок». Цыганка говорит мне, на смеси русского и цыганского, я пересказываю как могу парню в «стакане». История у нее оказалось типично-цыганской: ее поймали на краже. Не очень-то и крупной. Но вот следователь по ее делу оказался дальним родственником потерпевшего и вел себя совершенно антизаконно. Назначил меру пресечения в виде ареста, хотя не имел права. И привел своего прикормленного адвоката. В общем, беспредельничал по полной…
Парень в «стакане» объяснил, что ситуация простая. Нужно написать ходатайство о смене следователя в порядке 61-й, 62-й, 76-й и 125-й статей УПК РФ. Пусть цыганка, когда вернется в камеру, попросит кого-нибудь написать такое ходатайство в вышестоящую инстанцию. Обычно их удовлетворяют.
Цыганка оживилась. «Запиши мне на бумажку – так я не запомню…» – просит меня. Я достала лист и написала ей кратенький конспект. Цыганка сложила этот листок, спрятала куда-то далеко под грудь. Закурила, довольная такая.
А мы с этим парнем продолжили болтать. Выяснилось, что они все тоже из «Печатников». Кто-то сидит на спецах, а кто-то в общих камерах. Значит, мы все едем в одно место. Круто! Парень спросил, как меня зовут, из какой я камеры. Я сказала, что «Людмила, из 107-й». Он в ответ представился: «А я Сергей!» Дальше спрашивает про мое дело. Я описываю в двух словах, и этот Сергей – уверенно так говорит:
– О, да ваше дело – ерунда! Вас выпустят! – мы с ним все еще на «вы», что кстати в тюремных реалиях о многом говорило…
– Правда?
– Конечно! Понятно же, что все фикция. Все преступление только на бумаге! Так что даже не сомневайтесь! Вообще не парьтесь!..
– Ну ладно… Спасибо. За такие слова! – мне вдруг стало так легко от этой его непоколебимой уверенности. – А у вас самих что за дело такое?
– Ну у нас такое… Что мы не можем об этом говорить. Но у кого есть свежие газеты – могут там прочитать.
– Ого! Понятно…
– Зато сегодня нам есть что отпраздновать! Скостили срок! Почти на десять лет каждому!
– Что? На десять? А сколько же было изначально?
– У меня 17. Стало 9. Другому – с 22 до 12… Третьему – с 20 до 10.
– Боже! Какие невероятные цифры! Античеловечные какие-то!..
– Ну да, это правда… И с новыми цифрами мы тоже не согласны. Будем бороться дальше. До последнего!
– Ну и правильно! Главное – не сдаваться! Желаю вам огромной удачи!
– Спасибо! И вам!
Этот разговор меня невероятно порадовал и заодно скрасил долгий путь в изолятор. Когда мы прибыли в «Печатники», нас, женщин, начали высаживать первыми. На прощание я услышала: «До свидания, Людмила, был рад знакомству!» – «Я тоже! Очень взаимно!»
Я очень обрадовалась, что мне довелось наткнуться на такого учтивого собеседника. Пусть я и не смогла увидеть его лицо. Он остался для меня человеком «в железной маске». Вернее, за железной дверью! Загадочным незнакомцем. Но я еще долго находилась под впечатлением от нашей беседы. И оказавшись в камере, решила порасспрашивать Сальцевич, ведь она знает все и всех в нашем СИЗО. Пацанов-то уж точно.
– …Зовут его Сергей. Но про дело свое он не стал распространяться… И сегодня ему скостили приговор. С 17 до 9 лет – представляешь?! А у кого-то из подельников было вообще 22 года!..
– Сергей, Сергей… Кажется, я знаю, кто это. Скорее всего, это Сергей Борисовский! Из 111-й хаты, где сидят «бээсники». Сугробовец. То есть сидит по делу генерала Сугробова. Громкое дело, на всю страну. Может, слышала о таком?
– Хм… Вроде что-то слышала. Но не особо помню…
– Так вот, им всем дали ломовые сроки. Сугробову как раз дали 22 года. Потом была «апелляшка», а сейчас – Верховка. Верховный суд. Вот там, видимо, и скостили. Молодцы! Дожали-таки!.. А Сергей этот нормальный, кстати, парень. Молодой, симпатичный…
И Сальцевич мне подмигивает.
А через пару дней я нахожу в «Московском комсомольце» небольшую заметку о деле генерала Сугробова. О том, что такого-то числа на слушании в Верховном суде – всем фигурантам этого дела снизили сроки почти в два раза. Значит, этот Сергей – и правда был тем самым сугробовцем, о котором можно почитать в «свежей газете».
Проходит больше недели, и знакомство с Сергеем начинает потихоньку стираться из моей «ленты событий». Но вдруг однажды вечером, после отбоя, случается нечто знаменательное! Для меня.
Я уже улеглась спать, заткнула уши берушами, на глаза натянула маску. Лежу себе «в домике» – в состоянии «никого не вижу, ничего не слышу», погружаюсь в дрему… И тут чувствую, что меня трясут за руку. Что такое? Снимаю маску, а это Лизка Симонова:
– Людка! Ты спишь?
– Ну почти… Что случилось?
– На, тебе малява пришла! – и сует мне в руки запечатанный в целлофан бумажный сверток.
– Малява? Мне?.. Это шутка? От кого?
– Тебе, тебе. Ты же одна у нас Людмила! Передали из «бээсной» хаты… Ну ты проказница! – Лизка весело улыбается. – Если будешь писать ответ – дай знать. «Дорога», наверное, будет послезавтра…
– Ладно, спасибо!
– Да не за что! – и Лизка убежала.
С меня же сон словно ветром сдуло. Малява! Моя первая в жизни малява! Надо же! Вот уж чего я тут не ожидала – так это получить такое тюремное письмецо! И смех и грех… Я сразу же догадалась, от кого оно могло быть. Сверху на целлофане маркером было написано: «Людмиле, Х-107». А внутри оказался клетчатый листок. Сложенный много-много раз в маленький квадратик.
А текст был такой: «Людмила, добрый вечер! 19.12.2017 г. случилось пообщаться с Вами по дороге в изолятор)) Вы, если помните, ехали в одном отсеке с эмоциональной женщиной-цыганкой, а к нам (обвиняемым, размещенным в «стаканах») обратились с фразой из ТВ-шоу «Что-где-когда»: Внимание, вопрос:) Учитывая то, что Вы очень красивая девушка, у Вас очень приятный голос и (несмотря на досадную краткость нашего общения) Вы очень приятный собеседник – я не смог не написать Вам. Конечно, хотелось бы и дальше общаться, желательно, вне этих стен. Надеюсь, что у Вас скоро получится выйти отсюда, почему-то я уверен, что все будет хорошо!) Насколько я помню, у Вас скоро выезд, поэтому желаю удачи! С уважением, Сергей (подписываюсь С.А., чтобы ответ поступил именно ко мне)))…»
О! Разве это не мило?! Обращение на «Вы», да и еще с большой буквы? Описание меня как «очень красивой девушки»? И это в финале выездного дня! В замученно-выжатом состоянии! Я не могла оставить такое трогательное и галантное послание без ответа. И на следующий же день сочинила целое письмо. Причем придумала как по возможности обезопасить его от изъятия в ходе какого-нибудь очередного обыскного мероприятия. Я не знала, насколько тщательно шмонают у Сергея на полуспецах – копаются ли в документах, читают ли каждую бумажку, ну а все-таки… БББ – Береженного Бог Бережет!
У нас в 107-й произошел когда-то случай, который врезался мне в память. Однажды после обыска старшая Лемехова устроила дикий разнос Фаридке. У той в тумбочке дежура нашли маляву и зафиксировали это как «запрещенный предмет». Фаридке даже пришлось писать объяснительную. А Лемехова долго еще орала: «Я же всех предупредила: будет шмон! Уничтожить все эмки! А ты на самом видном месте оставила! Специально что ли?!» Фаридка стоит и испуганно моргает огромными восточными глазами, губы дрожат, вот-вот разрыдается – а я в тот момент четко для себя зафиксировала: «эмки» хранить опасно!
Поэтому я взяла лист формата А4 и сначала написала в углу «шапку»: «В Московский городской суд, от Мармеладовой С. С., содержащейся в ФКУ-СИЗО № 6, апелляционная жалоба. Такого-то числа состоялось рассмотрение дела…» – а дальше – официальный канцеляризм плавно переходил в «дорогой Сергей, очень рада получить от вас письмо…» И так далее. И если на этот лист просто бросить беглый взгляд и особо не вчитываться, то возникала полная иллюзия, что это очередной процессуальный документ, коих полно у каждого заключенного. А уж, думаю, у Сергея, с его сотнями томов материалов дела и подавно! Я написала, что прочитала про них новость в газете. Тем самым дав понять, что теперь я знаю, кто он такой… Еще писала о том, что раньше я никогда не посылала «такие письма» и все это мне напоминает «фронтовую переписку», когда оправляешь солдату на фронт «треугольник», и неизвестно когда он дойдет, и дойдет ли вообще?.. Написала немного о своих занятиях: что я рисую, какие книги читаю, что из прочитанного произвело наибольшее впечатление. В теплом, но немного отстраненном ключе, мало что о себе лично. Все же опасалась, что письмо может попасть не в те руки…
Свернула письмо в маленький квадрат и пошла сначала к Ольге Николаевне. Она – эта тихая милая старушка – славилась тем, что очень умело могла запечатывать малявы. Она чаще всех в камере «переписывалась» со своей подельницей и постоянно бегала с вопросом: «Когда будет “дорога”?» И другие наши «старушки» – особенно Вячеславна – над этим постоянно беззлобно подшучивали: «Тебе, Ольга Николаевна, надо самой идти в дорожницы!»
Ольга Николаевна засунула мое письмо в целлофан от сигаретной пачки и запаяла отверстие зажигалкой. Я надписала сверток мелкими буквами: «С.А. Х-111», и дальше пошла уже к Лизке. Которая на тот момент, как вы, наверное, догадались, была нашей дорожницей. «Вот, Лиз, отправь, когда будет дорога, ок?» – «Ок!» А с «дорогами» теперь было непросто: режим крепчал прямо на глазах! Когда будет «дорога» теперь зависело от смены. От того, кто именно из дежуров за нами приглядывает. Иногда проходилось ждать по несколько дней подряд – не только нам, но и другим камерам, на других периметрах. Поэтому-то письмо от Сергея, которое он написал сразу же после нашего знакомства, и шло ко мне больше недели. Ну прямо в лучших традициях «Почты России»! Но сейчас, в преддверии новогодних праздников, Лизка предположила, что с «дорогами» будет все же полегче…
А мы тем временем стали готовиться к Новому году. Снова! Как и год назад, Маришка носилась по камере с мишурой, дождиком и елочными игрушками, а я целый день разрисовывала цветной зубной пастой окна и стены. Снеговиками, снежинками, дедами морозами. На центральном окне написала: «С Новым 2018 годом!» Мой второй тюремный Новый год! Мда, совсем невесело…
На одном из угловых окон нарисовала особый рисунок. Ракият попросила. Горы, облака и деда-аксакала в высокой кавказской папахе. И надпись надо всем этим: «Жи есть!», означающая на тюремном что-то вроде «В натуре!» Ракият осталась в восторге: «Хоть так в родных горах побываю!..» Ну да, она же «девушка с гор»!
Где-то за час до боя курантов по камере бросили клич собраться всем вокруг «пятачка». Мы уже знали, что сейчас нам покажут новогоднее представление. Несколько девчонок-активисток накануне что-то втихую готовили, репетировали, мастерили костюмы. Ну как втихую… Старались конечно же незаметно, но все естественно были в курсе.
И вот мы собираемся перед «тормозами». Кто стоя, кто сидя. Я забираюсь на «пальму» к Тане Северовой. Отсюда, словно с театрального балкона, видно все, как на ладони. И шоу начинается! Обыгрывается сюжет сказки «Морозко». Главная героиня – Настасьюшка – идет в гости к Деду Морозу. Встречает по пути разных сказочных героев. Бабу Ягу, Соловья-разбойника, Снежную королеву… Каждый персонаж исполняет какой-нибудь артистический номер: поет песенку или читает стихотворение. Боже, как же это было уморительно! Как же мы все хохотали! Особенно, когда на импровизированной сцене появилась группа «снежинок» и исполнила снежиночный танец, а потом каждая из них зачитала стишок. Особую бурю восторгов вызвала Айгуль. Эту стокиллограммовую тетю нарядили в невесть откуда взятую газовую короткую юбочку, маечку и белые колготки. А на голову ей водрузили бумажную снежиночную корону. Едва она стала выводить танцевальные па – причем довольно-таки грациозно, а потом стала зачитывать с совершенно серьезной миной: «Я снежинка воздушная, нежная…» – все просто повалились от хохота. Буквально зарыдали в голос! Я сама от смеха чуть со шконки не свалилась. У меня даже живот свело! Какой же в камере стоял шум из оваций, хохота и криков «Браво!» Уверена, ни одна комическая актриса не удостаивалась такой искренней бури восторга, как наша Айгуль! И вот я корчусь от смеха и слышу, как сквозь всеобщий ор пробивается какой-то посторонний шум. Какой-то стук. Оглядываюсь, а за моей спиной, за окном, на улице стоит дежур и стучит в стекло. И поймав мой взгляд, грозит пальцем.
– Атас! Дежур! – ору я на всю камеру и показываю на окно. Ору потому, что это наше представление снимается на телефоны. Маришка, Лизка, Ракият и другие владелицы смартфонов, совершенно не скрываясь, стоят и снимают. С разных ракурсов и точек. Светят трубками вовсю. Лизка вообще бегает у сцены прямо на виду у всех. Снимает крупные планы. И кто знает, сколько всего успел разглядеть этот дежур? Телефоны тут же попрятали. Но шоу не прекратилось. Досмотрели, досмеялись до конца. Новый год – имеем право!
И действительно – нам снова предоставили право встретить Новый год без каких-либо помех. Никто в камеру так и не сунулся! Я не стала в этот раз присоединяться к чьему-либо обособленному столу. А села на кухне. Вместе со всеми, и в то же время – ни с кем. Какое-то такое настроение накатило. Не хотелось общаться, с кем-либо говорить. Решила просто молча сосредоточиться на своих мыслях…
С кружкой, наполненной традиционным спрайтом, дождалась вместе со всеми речи Путина и боя курантов. Потом все стали орать: «Ура! С Новым годом!» и чокаться. Я чокнулась с какой-то рандомной соседкой по столу и выпила. Ну вот! 2018 год – наступил… Каким он будет для меня? Что принесет?.. Я не знала и даже не предполагала. И не хотела! «Делай что должно, и будь что будет». Только следуя такому алгоритму, оставался шанс не сойти здесь с ума…
А дальше девчонки нашли на одном из телеканалов «ретро-дискотеку», врубили звук на полную мощность и начали танцевать. На авансцену, прямо к телевизору, выскочили Таня, Ниханова Фаина, Анопочкина и устроили самые дичайшие и безумные пляски на свете. Скакали, трясли головами, волосами, извивались как сумасшедшие. Все остальные на кухне тоже по мере возможностей подпрыгивали и подплясывали. И, конечно же, все как могли подпевали песни Modern Talking, Bad Boys Blue, Ace of Base – многие знали их наизусть. Началась настоящая вакханалия! Айгуль в какой-то момент так разошлась, что вскарабкалась на кухонный стол и стала танцевать на нем. Мотать головой и подпрыгивать. Остальные столы как завибрируют! Ведь все они составляли единую сваренную вместе конструкцию. Девчонки начали восторженно орать: «Давай, давай Айгуль! Жги!» А я, глядя на нее, просто офигевала! И главное, никто даже не задался вопросом, как вяжется то, что Айгуль еле-еле ходит с инвалидной палкой, с тем, что она в эту ночь вытворяет? Ну дела! Ну Айгуль! Да она настоящая артистка!
На следующий день праздник продолжился. В том смысле, что я снова получила маляву от Сергея. Лизка уже по ходу что-то знала, была предупреждена, и поэтому наказала мне пока не ложиться спать. «Хорошо», – говорю. Тем более что и все вокруг тоже не думали ложиться. Дежура все еще к нам не совались, и народное гульбище никак не утихало. Даже после отбоя народ шатался по камере, «по гостям», доедая новогодние угощения, допивая напитки. А на кухне смотрели праздничные новогодние программы на полной громкости.
И вот раздается стук в стену. «Дорога»! Лизка как ветер носится от окна к окну, отправляет-получает письма и грузы, и затем приносит мне… коробку с конфетами. Небольшую квадратную коробку из серии «новогодние подарки», украшенную снежинками, елочными игрушками и прочими праздничными символами. Такие коробки детишки получают на новогодних елках. Вот это да! Настоящий новогодний подарок!
Открываю коробку, а там конфеты: самые разные, среди которых шоколадный Дед Мороз, и – письмо! Оно было написано ровно в такой же манере «апелляционной жалобы» как и у меня. Сергей с первых слов подхватил мой «креативный замысел» – «Правильно! Надо соблюдать осторожность!» Меня повеселило, что в шапке он обратился к судье Мосгорсуда Аммосу Федоровичу Ляпкину-Тяпкину. А сам назвался Поздеевым Осипом, персонажем романа «Война и мир». Со слов Сергея, он раньше тоже никогда не писал малявы. Сначала сидел в тех местах, где это было невозможно – я догадалась, что, скорее всего, он имеет в виду закрытый блок «Матроски» – 99/1. А попав на «шестерку», еще не встретил того, кому бы он мог писать. Но вот он познакомился со мной и решился написать… «Впервые в жизни». Что ж, такое признание оказалось для меня весьма лестным. Да и что тут говорить! Услышать в тюрьме теплые слова, слова восхищения, комплименты – от незнакомого мужчины – да еще такие трогательные, деликатные – это дорогого стоило! Это было невероятно приятно!
И еще меня очень тронуло, что Сергей прислал мне настоящий всамделишный подарок! Пусть в тот же вечер я пошла с открытой коробкой по камере – угощать девчонок и сама лично съела от силы лишь пару подаренных конфет. Но ведь тут главное – «внимание»! Мне захотелось тут же подарить ему что-то в ответ! Но что?
Думала-думала и придумала! Так вышло, что друзья прислали мне в СИЗО аж два экземпляра книги «Комната» Эммы Донахью. Это одна из моих самых любимых книг! В свое время она, как и экранизация, произвела на меня неизгладимое впечатление! История освобождения из плена. Со счастливым концом. По-моему, самый подходящий подарок заключенному!
Я сделала внутри книги памятную надпись и даже нарисовала небольшой карандашный автопортрет. И написала ответное письмо. С пожеланиями счастливого Нового года, с благодарностями за подарок. И снова очень много про книги. Самые любимые, самые значимые. Ну а что? Самая безопасная тема для подобной переписки…
Ответ Сергей прислал аж на двух листах. Снова в форме апелляционной жалобы. Подписался Бахом Иоганном Себастьяном. Что ж, чудесно! Меня очень порадовал такой культуровень моего нового «друга по переписке». Но еще более порадовало перечисление его книжных предпочтений. Я увидела книги, которые сама еще не читала, и выписала названия. В must-read-list. Еще я поняла, что Сергей неплохо знал английский, так как он то там то тут вставлял фразочки на языке. Он рассказал, что в его предыдущем изоляторе имелась шикарная двуязычная библиотека. Ну значит, он точно сидел в 99/1, думаю. Только там содержится столько сидельцев, читающих на английском.
Сергей благодарил меня за подаренную книгу, написал, что смог посмотреть мои рисунки – нашел в интернете. «Ты очень талантливая!» Да, как-то так незаметно мы перешли на «ты». И написал еще кучу теплых и таких ценных для меня слов. А главное, таких обнадеживающих. Этот незнакомец писал о том, что все будет хорошо и что все мои злоключения рано или поздно закончатся. Да, крайне банальные слова! Которые я встречала не раз в письмах своих друзей с воли. Но написанные «собратом по несчастью», они почему-то произвели на меня очень сильное впечатление. Они были какими-то очень настоящими. Потому что Сергей действительно знал, о чем говорил, знал цену каждой буквы в этих словах.
…Эпиграфом ко второй книге ГУЛАГа Солженицына была фраза: «Только ети можут нас понимать, хто кушал разом с нами с одной чашки. Из письма гуцулки, бывшей зэчки…» И это святая правда! Почти от каждой заключенной я слышала ровно такую же мысль. Что ни один оставшийся на воле друг, супруг, родственник – как бы он тебя ни любил – не сможет до конца понять все, что ты тут переживаешь. Никогда! Поэтому иные сидельцы, пройдя одни и те же страдания, становились самыми близкими друг для друга на всю оставшуюся жизнь…
В конце января Сальцевич сообщила мне, что Сергея и остальных его подельников – оправили на этап. Вот так вот и оборвалась наша переписка. И мне по этому поводу стало грустно. «Но ты же не думала, что это продлится вечно?» – уговаривала я себя. Да, не думала. Но когда тебя судьба неожиданно сводит с кем-то на тюремных перекрестах, а потом так же неожиданно разводит, ты неизбежно чувствуешь какую-то боль. Если ты не робот! Твоя жизнь становится чередой встреч и расставаний, не зависящих от твоей воли. Таковы тюремные реалии. Где тебе неподвластно примерно почти все!
…И вот я снова стала ездить на суды через каждые три-пять дней. Иногда и каждый день. Все мое существование в СИЗО теперь подчинялось этому непрекращающемуся кошмару. Каждый выезд походил на сдирание кожи по живому – сплошная длящаяся больше суток экзекуция. На следующий день после выезда рана слегка затягивается, но вот снова выезд, и опять пытка! И так – нон-стоп. Ты в бесконечном пыточном конвейере, и он пережевывает тебя с равнодушным чавканьем. А ты по-любому несешь существенные потери. Я в первую очередь говорю про физическое здоровье.
Подъем в пять утра, дальше почти сутки на ногах. Организм кричит и вопит от возмущения, ведь он не понимает, что это такое с ним вытворяется? Почему почти сутки не дают спать? Почему заставляют дышать густым сигаретным дымом часами? Почему часами же приходится сидеть в тесноте, в одной позе – без возможности встать и размяться? Почему все эти сутки в тело поступает минимальное количество воды – не более полулитра? А из еды – лишь пара плиток шоколада, орешки или галеты? Почему нужно часами терпеть, когда хочется в туалет? Эта куча стрессовых факторов неизбежно сбивает все нормальные физиологические процессы. И когда ложишься спать около четырех-пяти ночи, и встаешь утром в состоянии зомби, с гудящей головой, с резями в желудке, с ноющей спиной и шеей – организм еще долго пытается прийти в себя. И когда это повторяется снова и снова, в твоем теле что-то ломается окончательно. И невосполнимо…
А еще ты каждый раз получаешь дозу рентгена на аппарате Homo-Scan. Нас, разумеется, уверяли, что облучения на этом аппарате совершенно безопасны. Ага, безопасны! Я своими глазами видела на экране монитора, как сканер с необычайной четкостью показывал все внутренние органы, мышцы, кости, жир сканируемого. Как могло быть такое детальное просвечивание – безопасным?
И чем дольше человек находился в изоляторе, тем больше этих самых просвечиваний он получал! Я, едва оказавшись на общем корпусе, тоже попала под этот рентгеновский каток. Был ли это выезд, или поход в следственные кабинеты – всякий раз получала новую дозу облучения. Но один-два раза в месяц – это еще ладно! Наверное, можно вынести. Но теперь мне приходилось проходить через «аэропорт» по несколько раз в неделю. И я призадумалась… Кто знает, как аукнутся на моем здоровье эти бесконечные рентгены? В дальнейшем будущем?
И я совсем не понимала, как можно вырулить из такой ситуации, пока однажды мне не довелось попасть в один выезд с Фаиной Нихановой. В ту ночь нас как обычно погнали на «аэропорт», и вдруг я слышу, как Ниханова заявляет, что она отказывается от досмотра в Homo-Scan, и сует дежурке какую-то бумагу. Та читает, пожимает плечами, и… Фаина спокойненько проходит дальше, благополучно избежав облучения. Я прифигеваю: «А что, так можно было?..»
Оказывается, у Фаины по данному вопросу уже давно была выработана собственная стратегия. Она, как профессиональный рентгенолог, прекрасно понимала, насколько опасны все эти многочисленные сканирования. Она не раз рассказывала о своей работе, в том числе и о вредности постоянного пребывания рядом с рентгеновским облучением, из-за чего рентгенологи рано выходят на пенсию. Поэтому, изучив официальные тюремные правила, она нашла соответствующие статьи и написала письменное заявление об отказе прохождения сканирования. Да, оказывается, по закону заключенный имел на это право! И если сотрудники все же желали провести «внутренний» досмотр женщины-заключенной, то они должны были отвести ее к гинекологу. Но все это было хорошо в теории! А вот на практике… Оказалось, что все зависело исключительно от сотрудника, руководящего досмотром.
Я взяла Фаинину бумажку и сочинила по ней свое собственное заявление об отказе от сканирования. И в первый раз мне повезло: сотрудница молча прочла и махнула рукой – мол, отказываешься – ладно, тогда иди… Но в следующий раз на «сборке» работала уже другая дежурка. «Наташа-солярий», как ее называли, потому что она круглый год ходила с неестественно коричнево-оранжевым загаром на лице. Едва она увидела мою бумажку, ее буквально перекосило:
– Ага, хочешь гинеколога – тогда жди! Но она придет часа через три! Всех подымут в камеры, а ты будешь сидеть на «сборке»! Поняла?
Ох! Вот об этом я не подумала! Ведь Наташа-солярий славилась своим норовистым характером. Она терпеть не могла, когда заключенные вступали с ней в пререкания. Стоило ей услышать хоть какой-то намек на сопротивление, она просто стервенела. И тогда санкции с ее стороны могли быть самыми суровыми… Я не раз слышала, как заключенные, вступившие с ней в перепалку, застревали в конвойках на многие часы, где они долго бессильно орали, а затем кого-то даже уводили в карцер. Эта сотрудница легко могла довести человека до крайнего предела. И как я вовремя не сообразила не лезть к ней со своей писулькой!
Время около полуночи. А уж Наташа эта точно постарается, чтобы я просидела на «сборке» как можно дольше. Получается, в камере я окажусь почти к четырем утра! А я уже валюсь с ног после выезда. Я не выдержу многочасового сидения на «сборке»!
И я жалобно залепетала:
– Дежур, я передумала! Я пройду через сканер!
– Нет! Нет! Ты хотела гинеколога – сиди и жди!
– Простите меня! Пожалуйста! Ну дежур! Прошу, дайте мне пройти через сканер!..
Наконец мой жалкие мольбы и униженный вид на нее подействовали. И она завела меня в комнату со сканером.
С того дня я махнула рукой на это облучение. Мои суды шли день за днем, я все больше выматывалась. После каждого выезда я так сильно уставала, что мне было плевать – облучают меня или нет. Единственное, чего я хотела, попадая на «сборку», это скорее добраться до камеры и рухнуть на постель!
Но Фаина не переставала гнуть свою линию. Однажды я снова попадаю с ней в один выезд. И вижу, как Фаина предъявляет дежурке свою бумажку. А та «включает стерву» и приказывает Фаине дожидаться гинеколога. Дальше меня со всеми остальными отводят в камеру, а Фаина застревает на «сборке» на несколько часов. Она вернулась, когда я уже спала. И все подробности ее ночных приключений мы услышали только на следующий день. Как же она возмущалась! Просто рвала и метала. Ей пришлось провести на «сборке» в ожидании гинеколога почти целую ночь. А ведь она тоже была после выезда и тоже страшно вымоталась. Фаина ругалась, но понимала, что она в этой ситуации бессильна. И если ты хотел пойти против системы, если хотел проявить свой нрав, свою волю – то за это нужно было платить. Хочешь избежать облучения, то расплачивайся бессонными ночами…
Я старалась облегчить себе эти выезды как могла. В какой-то момент поняла, что мне удобнее ездить в спортивном костюме и кроссовках, и переодеваться в одежду для суда – платье и сапожки – уже в басманной конвойке. Ведь большую часть этих суток я проводила в конвойках и автозаках, а на само судебное заседание выпадало около часа в лучшем случае. Так зачем же весь день мучиться в платье? Так я и стала делать. Да и большинство женщин, ездящих на суды, одевались в максимально удобное и теплое. Хотя бывали и исключения. Причем крайне одиозные. Помню, как я в первый раз увидела Киру Майер – знаменитую инстаграмщицу[23], а позже звезду малаховских ТВ-шоу.
Шесть утра… Заключенных выводят из камер, ведут на «сборку». Почти все в джинсах, кроссовках, теплых пуховиках, кто вообще с одеялами, обмотанными вокруг поясницы, так как зима, а в конвойках и автозаках – погребной холод. С большими спортивными сумками, набитыми всем необходимым для выезда. И тут эта Кира: на высоченных стриптизерских каблуках, в коротенькой норковой жилетке, так что видна голая загорелая поясница. Какая-то кофточка с глубоким декольте. Густые приклеенные ресницы – хлоп-хлоп! Полностью наштукатуренное лицо и нарощенные разглаженные волосы до попы. В наманикюренных руках – крошечная сумочка. Я тогда не знала, кто эта девушка, и первая моя мысль была такой: «Бедняга, да ты чокнулась!» Я-то уже понимала, какой многочасовой ад у нее впереди. Как она залезет в автозак? На этих-то каблуках, ведь ступеньки туда еще круче, чем в вагон поезда! А как она там будет сидеть, ведь отморозит себе все на свете! А как она будет ковылять на этих каблуках с наручниками? Что вообще с ней будет через 20 часов бодрствования, когда и без каблуков к двум ночи начинаешь падать и терять сознание от усталости?
Встречаю эту Киру вечером, а она вполне себе жива, хотя и еле волочит ноги. Так и отъездила эта девица все свои суды в полном «боевом» антураже. Не сломалась! И смешно, и грустно, но женщина, получается, действительно может вынести все. Попросту может все, и даже больше!
Однажды мы ехали в автозаке из Мосгорсуда в «Печатники». Вернее, так мы полагали. Потому что на часах полдвенадцатого ночи, куда как не в «родной» изолятор мы могли еще ехать? Однако ничего подобного! Так вот, едем-едем, а потом тормозим. Мотор глохнет. Стоим. Проходит с полчаса. Женщины начинают интересоваться: «А мы где? Мы у “шестерки”? Почему еще стоим? Очередь на въезд?..»
– Нет. Мы у Люблинского суда, – отвечает конвоир.
– Почему? Зачем? Что мы тут забыли в… уже сколько? Двенадцать ночи?
Конвоир молчит. Проходит еще с полчаса. Автозак все не двигается с места. Крики возмущения становятся все громче и жестче:
– Не, ну вы в конец издеваетесь! Почему мы не едем в СИЗО? Хватит мучить людей! В туалет не ведете! Печка не работает! Кондей не работает!
А когда в автозаке глушился мотор, переставали работать и печка, и кондиционер – становилось холодно и нечем дышать одновременно. И в условиях не прекращающегося курения автозак превращался в настоящий Освенцим.
Конвоир, тоже изрядно подзамученный, огрызается:
– А я что могу сделать? Сказал же, мы у суда. Ждем окончания заседания! Чтоб забрать человека!
– Что? Какого суда! Скоро час ночи! Почему именно мы должны сидеть и ждать? Нас тут сколько?… Двадцать человек! И мы все сидим и ждем кого-то одного? С какой стати? Почему именно мы? Пусть присылают другую машину! Вы хоть понимаете, что нам потом еще сидеть на «сборке»! А завтра кому-то снова ехать в суд? Когда нам спать? Мы встали в пять утра! Мы почти сутки не спим уже!
– Да я тоже почти сутки не сплю! – вяло отбрыкивается конвоир. – Ко мне-то какие претензии?
– Ну все! Баста! Девки! Айда раскачивать! – вскакивает одна самая взвинченная девчонка.
– Айда! Народ, давайте, встаем! Начинаем раскачивать автозак! – подхватывает вторая и тоже вскакивает на ноги.
Все встают, как могут, в этой дикой тесноте, в проходе между лавками. В плотную шеренгу. Одной рукой упираются в одну стенку, а другой – в другую. И я тоже встаю. Я не понимаю, что происходит и что надо делать, и просто повторяю за всеми остальными. Мы начинаем качаться из стороны в стороны с максимально возможной амплитудой.
– Пацаны, качайте! Помогайте! – орет наша заводила.
В соседнем отсеке – сидят трое пацанов из нашего изолятора. Да. Трое – на весь этот длинный отсек. Как короли! Типичная ситуация: пацанов в наше СИЗО ехало обычно мало – два-три-четыре человека, и им частенько предоставляли целый отсек. Тогда как женщинам по соседству приходилось сидеть чуть ли не друг на друге! И пока мы мучились в тесноте, они там валялись на лавках и спали. Такая вот была гендерная дискриминация.
– Эй! Пацаны! Чего вы гаситесь, мать вашу!
– Нас всего трое, чего вы? – наконец раздается ответ.
– Ну и что! Давайте помогайте!
– Да отстаньте! Все равно ничего не выйдет!
– Ах вы ссыкуны! Да пошли вы!.. Девки, давайте! Поднажмем!
Мы раскачиваемся-раскачиваемся. И орем хором, в такт: «Да-вай! Да-вай! Да-вай!» Сонливость и усталость – слетели напрочь. Не до этого! И вот автозак – эта огромная железная махина – медленно но верно, начинает раскачиваться. Ничего себе! Получается! И амплитуда его раскачивания все нарастает и нарастает. Прямо чувствуется, что еще немного – и колеса автозака начнут подлетать в воздух.
– Эй, тихо! Хватит! Опрокинете же! – орет конвоир.
– И хорошо! И опрокинем! Ха-ха! Испугался, да? – орем мы в ответ.
На какое-то время я поверила, что мы и правда опрокинем автозак – угол наклона стал прямо критическим, наверняка около 45 градусов! Но ни меня, ни кого-то из женщин это не испугало. Ведь все лавки привинчены к полу, а мы все равно как сельди в бочке. И как эту бочку не крути, что с нами – с сельдями – случится? Да почти ничего! А вот для штурманов автозака это, видимо, стало бы настоящей катастрофой. И они запаниковали! Потому что мы услышали, как вдруг затарахтел мотор. Мы резко замерли, и автозак – вместе с нами.
– Ну все! Мы едем! Едем! – в голосе конвоира слышится невероятное облегчение.
И автозак тронулся с места.
– Ура! Едем! Мы победили! – мы возбуждены, сидим и радуемся, как дети. Мы и правда поехали в «Печатники». И правда победили! В этой крошечной битве с системой. Автозаковские дядечки реально струхнули под нашим напором, и ломанулись прочь от этого места! Сверкая пятками! Не знаю, как они разрулили ситуацию с Люблинским судом – но, скорее всего, возможность получить опрокинутый автозак не улыбалась никому из сопричастных. И система сдалась под нашим напором!
А я сидела и думала, так вот вы какие, «девушки в автозаке»! Да это реально какие-то некрасовские героини, останавливающие, если прижмет, коня на скаку! Вернее, переворачивающие этого коня нафиг. Если конь железный, а они в нем заперты…
Только теперь, как следует поездив в автозаках и посидев на «сборках», я увидела истинное лицо «девочек в изоляции»!
Конечно, первое, что тут поражало – это второходы. Если во всех остальных сизошных местах я пересекалась с ними только мельком, по касательной, то совместное многочасовое пребывание в автозаках и конвойках позволяло рассмотреть их получше. Но я вовсе их не рассматривала. Мне совершенно не хотелось этого делать, настолько уставшей и замученной я все время себя чувствовала. Настолько была поглощена ходом своего дела. И, единственное что меня заботило на выездах, «дожить бы до ночи, доползти бы до постели». Однако, когда прямо перед глазами оказывались архияркие персонажи, на какое-то время я на них все же переключалось.
Эти девочки-второходы подчеркивали один парадоксальный момент. Вот какой… Еще до СИЗО я не раз слышала грустную шутку, что в нашей стране – половина народу сидит, а вторая половина их охраняет. То есть тюрьма – вполне легитимная часть картины мира для большинства. Но несмотря на это, люди, прошедшие через горнило пенитенциарной системы, помимо проблем со здоровьем и социально-бытовых, словно бы получали стигматы незримой проказы. Они становились как будто прокаженными для остальной части общества. Словно бы – раз! – и отделялись ото всех остальных «нормальных людей» бесповоротно и навсегда.
И если человек хоть как-то, на какое-то время замарывался об уголовно-исправительную систему, он получал клеймо социального отщепенца. А клеймо «судимости» вообще становилось несмываемым, пожизненным. И, по сути, оно не исчезало никогда – ни из всяческих правоохранительных баз, ни из памяти людей, окружающих отсидевшего человека. А второе подчас – главнее! Как бы хорошо ни встречали зэка на новом месте – глаза всех неизменно округлялись и тон голоса менялся на более настороженный и неспокойный – едва узнавалось о тюремном прошлом человека. «А, ты сидел! Ты проходил по судебному процессу! Тут что-то не так. Ты какой-то не такой. Не такой, как я, точно! Лучше держаться от тебя подальше!» Держаться подальше от тех, кто сидел, кто судился – такая типичная и вполне человеческая реакция. Ведь касаться всего этого – так страшно!
То, что ты отделен от всего нормального общества и отныне заклеймен, тебе давали понять сразу же, едва ты попадал в СИЗО. Пусть в первый раз, пусть еще в статусе подозреваемого и с мизерным шансом быть оправданным и освобожденным. Но ты уже не такой, как все нормальные люди. И отношение к тебе соответствующее. В СИЗО все выстраивалось так, чтобы человек ни на секунду не забывал о своей второсортности. Общаясь с персоналом – этими «свободными гражданами первого сорта» – ты непрерывно ощущал свою отличность от них. Свою хужесть.
Однако первоходы в большинстве своем еще этому сопротивлялись. Вели себя с сотрудниками церемонно-вежливо, на «Вы», отстаивали как могли свои права, бились до последнего за исход своих уголовных дел. Не смирялись. Не принимали свою участь как должное. А вот второходы ярко иллюстрировали принятие своей конченой загубленной судьбы! Словно бы соглашались с тем, что они да, люди «второго», нет, даже «третьего» сорта. Как будто полностью смирялись с тем, что теперь они навсегда в лапах этой системы. И вели себя соответственно.
Теперь весь мир для них окончательно и бесповоротно сосредотачивался в крошечных пространствах клеток. Тюрем, автозаков, залов судов. И вся их жизненная сила бурлила и пузырилась лишь в границах этих клеток. При этом они пытались жить в этих клетках на полную мощь – вот что удивительно! «Брать от жизни все» – здесь и сейчас, потому что другого не будет!
Помню, как меня поразила однажды одна второходка. Маленького роста. Не больше тридцати. Черненькая, с длинными накудрявленными по сизошной моде волосами. Несмотря на холода, в коротенькой кожаной курточке, джинсиках в обтяжку. Ярко и густо накрашенная. Но главным являлось не это. А ощущение переливающейся через край энергии, которая от нее исходила! Какого-то болезненного мега-возбуждения. Казалось, она едва могла усидеть на месте. Пока мы ехали из «Печатников», она громко и эмоционально болтала с соседками, непрерывно курила, нервически хохотала. Лезла с разговорами к конвоиру. Чем дольше мы ехали, тем сильнее нарастало ее возбуждение. Я смотрела на нее уже с нескрываемым любопытством. Со стороны казалось, что эта барышня в ожидании чего-то особенного. Что-то вот-вот произойдет! Но вот что?
Это открылось, когда мы приехали в Мосгорсуд. Наш автозак, как обычно, встал на крытой парковке. И как обычно, началась игра в так называемые «пятнашки». Заключенные прямо так и называли эту изматывающую процедуру. «Игра в пятнашки». Когда людей перемещали из одного автозака в другой, а потом в третий, в четвертый, а иногда – и обратно в первый, следуя непостижимой логистической схеме. Людей, словно пластиковые кубики, небрежно передвигали и перемешивали, пока наконец получившиеся автозаковские комплекты не устраивали неведомого «логиста». Некого тайного «распорядителя подарков».
В тот раз из нашего автозака сначала вывели всех женщин, заседания которых проходили в самом Мосгоре. Оставшихся согнали в один отсек. А во второй завели пацанов. Потом, пару пацанов вывели. Затем завели еще пацанов, и снова все повторилось. Народ приуныл. Это означало, что автозак долго еще никуда не поедет. Ведь шла игра в «пятнашки». Нудная и утомительная. И значит, мы смертельно устанем задолго до предстоящих судебных заседаний. Но вот эта кудрявая девчонка-второходка – в пику всем остальным – оживилась просто неимоверно. Хотя казалось, куда уж больше? Она и так едва сидела на месте. А тут – вскочила. Жадно прильнула к решетке, почти просунув в нее полголовы. Сверкая глазами, рассматривает пацанов, заходящих в автозак по одному.
– Привет! Эй! Привет! Ты откуда? Откуда? Как зовут? Я Лика! Откуда ты? Я с «шестерки»! Привет! – заговаривает с каждым, совершенно не смущаясь присутствием конвоира. Хотя тому, видимо, вообще фиолетово.
И почти все пацаны ей отвечают:
– Привет! Привет, красавица! Я с «Бутырки»! Я с «Водников». С «Лефортово»! Павел. Гоша. Керим, спецблок…
Когда возникала пауза между входами и выходами пацанов, эта Лика заводила разговоры уже с теми, кто сидел внутри, через стенку:
– Я из 318-й хаты, «шестерка». Запомни цифры! – и диктует номер телефона. Вообще, как говорится, без палева! А конвоир даже бровью не ведет. Уткнулся в свой телефон, и гори оно все синим пламенем! «Зайдешь к нам – спроси Крошку-Лику. Это я. Буду ждать, родной!» – продолжает активничать девица. И такая призывная настойчивость в ее голосе, что собеседники в ответ наперебой радостно обещают: «Конечно, малышка, сегодня же зайду! Зайду! Жди!» Один «зайдет», или все скопом, или по очереди, кажется, это без разницы всем участникам данной беседы. Им все равно, что эта девчонка, по сути, навязывает себя всем встречным-поперечным. Отчаянно и неприкрыто спешит себя «продать». Никак не вуалирует свое желание хоть с кем-то познакомиться. Потому что все это неважно.
В тюрьме церемонии и условности, когда пара становится парой лишь спустя несколько этапов ухаживаний – излишняя роскошь. В тюрьме пара может образоваться именно так, после секундного пересечения взглядами через решетку. И надо сигналить о своих намерениях именно так: моментально и неприкрыто. Хочешь познакомиться? Действуй! И Лика действовала. И что же? Все были довольны и счастливы. Пацаны-то уж точно. Еще бы, незапланированные впечатления! Внезапное приветливое женское личико! Вживую! Но довольнее всех выглядела Крошка-Лика. Стоит, чуть ли не подпрыгивает, такая разгоряченная, глаза светятся все ярче, а щеки становятся все румянее и румянее.
Ну прямо словно девушка, пришедшая на танцы, которую вдруг окружила куча кавалеров. Кого же выбрать, как же выбрать, все такие классные!.. Точно! Так вот что мне напомнило поведение этой Лики! Вот на что походила вся ее ажитация! Она вела себя так, как будто ехала на дискотеку! Где ее ждут музыка, танцы, выпивка, знакомства и ухаживания – в общем, самые отчаянные угар и веселье. Она ехала и прямо-таки предвкушала это веселье. И вот оно наступило. Правда без музыки и танцев, но со знакомствами и фактически ухаживаниями. Пусть и через железную решетку-стенку. Поэтому она так и сияет в этот момент! Потому что знает, что дальше к ней в «хату» неизбежно кто-то «зайдет»! Ей сегодня выпал шанс продемонстрировать «женихам» свое раскрашенное личико. Пусть на долю секунды, но продемонстрировать. И она этим шансом воспользовалась! Как женщина, ищущая себе пару, она сделала в этой ситуации все, что могла. Прожила эти часы максимально продуктивно, на всю катушку! Потому что другого в ее жизни – увы, не будет.
И в этом ее женском стремлении познакомиться, понравиться, найти себе пару кипело столько жизненной энергии, столько витальности, что мне, замученной и уставшей на тот момент, оставалось только поражаться увиденному…
Но, разумеется, не все второходы были такими энергичными и жизнерадостными. Большинство из них как раз-таки походили на хорошо выжатые жизнью лимоны.
…Вот я застреваю как-то при очередных пятнашечных играх с двумя девушками-второходками. В одном отсеке автозака. Застреваю надолго.
Сначала сижу молча и просто слушаю. Эти ранее не знакомые между собой второходки быстро знакомятся и начинают делиться своими мытарствами. И выясняют, что их истории очень похожи. У каждой статья 228, наркотики, сбыт нескольких граммов. Не в первый раз уже. За плечами длинные сроки. Да и сейчас светит от десяти лет. Каждая побывала в мордовских лагерях. Вернее, в одном и том же лагере. Но в разные годы. И вот они сидят и вспоминают, кто в том лагере был начальником, кто был в «активе», кто был «сукой». И кто пришел на их места… Как поменялись условия. Называют какие-то местные специфические понятия и обозначения. Звучат неведомые слова: «барак», «плац», «чайхана», «шизо», «сус»… Всплывают жуткие подробности. Про нереальные нормы выработки, нечеловеческий режим, постоянные травмы от швейных машин… Добавляются детали – у одной ВИЧ, у другой Гепатит С. Я смотрю на их пожухшие лица, сгорбленные фигуры и понимаю, что этим девушкам едва за тридцать, а выглядят они на сорок с гаком! Они прошли настоящие тернии. Но не к звездам. А совсем наоборот. И я вижу, что они намеренно не думают о своих безрадостных перспективах. Что о них думать? Чтобы тут же побежать и вздернуться?..
Но несмотря на чудовищность обсуждаемого, лица этих девушек радостно оживают, едва они начинают вспоминать то одно, то другое. И я понимаю вдруг со всей ясностью, что пока мы, ранее свободные люди, проживали свои судьбы на воле и получали все свои впечатления в большом реальном мире, состоящем из кучи разных граней – тут тебе семья, друзья, работа, театры, кино, свидания, посиделки, путешествия, спорт – то вот конкретно у этих барышень в их недолгих жизнях ничего этого не было! Одна только серая удручающая реальность мордовской зоны! Они видели лишь один процент от всего жизненного спектра! И все их вспоминания, мысли и дальнейшие планы крутились только вокруг этого. Безрадостного и безнадежного. И так жалко их стало в тот момент! Хотя, судя по всему, они да, были виновны в тех преступлениях, за которые их посадили. Но все равно…
И вот сидят они и обсуждают реально животрепещущую для них тему, что там с нормами выработки? На этих промках и швейках. А я совсем рядом. И думаю, дай-ка спрошу. Кое-что. Не ответят – и ладно. Что я теряю? Да, как правило, первоходы и второходы почти никогда не общались. Даже оказываясь в одних пространствах. Игнорили друг друга. Не специально, конечно. Просто у второходов за плечами имелся тот страшный и убийственный опыт, который раз и навсегда отделял их не только от всего свободного мира, но и от первоходов тоже. Поэтому второходы, как водится, были сами по себе. На своей волне. А первоходы – на своей…
Но тут мы находимся лишь втроем, и я вижу, девчонки все же не прожженные уркаганши. Просто окончательно увязли в трагических перипетиях. И спрашиваю:
– А как вы думаете, почему все так устроено? Кому все это на самом деле нужно? Вся эта убийственная система? Эти каторжные условия на зоне?..
Они посмотрели на меня сначала мега-удивленно. Но потом все же начали отвечать. Развернуто. Самим, видимо, захотелось вербализировать то, о чем давно думали. И начали от своего личного, пережитого.
– Ну мы шили форму… МЧС, ДПС, полиция и так далее. Себестоимость одного комплекта – только цена материалов. Нам платили копейки. В месяц рублей 200–300. Себестоимость формы – несколько сотен рублей, а продавали ее уже за несколько тысяч. Мы сами видели в местном магазине… Объемы производства огромные. Нормы задают просто безумные. Умри, но сделай! Мы и делаем. И кто-то да, умирает.
– Значит, и разница в цене – на миллионы миллионов идет? А кто ее забирает? – спрашиваю.
– Ну кто ее забирает? Понятно же, кто. Хозяева ИК… Они, наверное, отстегивают всем вокруг. Но им однозначно остается море бабла. Океаны даже! Ведь затрат почти ноль. Мы работаем, считай, за бесплатно, как рабы. Плюс вычеты из зарплаты на наше же содержание – еда, вода, свет…
– Да это же супервыгодная штука. Почти как нефтяные скважины!
– Ну да… Люди – новая нефть. Слыхала? Это мы и есть!
– Но по этой логике, никто никогда не закроет эти колонии. Раз они почти как нефтянка. Значит, все будет устроено так, чтобы эта система постоянно работала. Всегда пополнялась новой нефтью. И следствие, суды, СИЗО – все для этого сделают. Так получается?
– Получается…
Мы тягостно замолчали. Чего тут говорить? Все ведь и так очевидно…
Вообще я заговаривала с второходами всего пару раз. В основном же предпочитала просто смотреть на них издалека. Смотреть и порой изумляться. К примеру, в момент, когда однажды к нам в сборочную конвойку вдруг завели… мужика. Вернее, так решил мой мозг, который обычно привык верить своим глазам. Зашел, значит, некто – очень высокий, широкоплечий, слегка сутулый. Мужская стрижка, мужское лицо, мужская одежда. Типичная такая грубоватая лепка черт лица. Но главное, совершенно мужские движения и повадки. Вот это вот – ну никак не спутаешь! Я, конечно, не сразу, но сообразила, что передо мной – женщина. По крайней мере по паспорту. Иначе в нашу женскую компанию этот человек бы не попал. Но состояние крайнего когнитивного диссонанса меня не покидало. Да и все остальные женщины смотрели на новоприбывшую молча и в крайнем удивлении. А этот человек – он или она – забился в угол, ссутулился еще больше, натянул капюшон олимпийки по самый подбородок, демонстрируя желание спрятаться с глаз долой. И выглядело это очень беззащитно и даже… трогательно.
А вот другой персонаж из этой же серии вел себя, напротив, весьма вызывающе и демонстративно. Как-то раз нас вывели из сборочной камеры, мы подошли к другой группе заключенных, и дальше нас всех повели на этажи. Смотрю: в этой другой группе… пацан. Мои глаза прямо-таки споткнулись об эту фигуру. Ну совершенно пацан и все тут! Стрижка, фигура, одежда, манеры, наглая усмешечка – все мужское! А главное – взгляд! Этот пацан, вернее – «бутч» – при виде новоприбывших так и стал рыскать глазами по нашим фигурам и лицам. Я прямо-таки физически ощутила на себе этот липкий, оценивающий, такой мужской взгляд. Взгляд азартного охотника, узревшего добычу. Как же! Сколько новых «телочек» прибыло! Малина!..
Больше всего впечатлений от самых разных удивительных встреченных людей я получала, как правило, на вечернем пути в изолятор. Обратно мы ехали минимум раза в три дольше, чем утром. И по ходу пьесы тебя могли пересадить раз десять из одного автозака в другой, мы могли заехать в десятки самых разных мест – в суды, в СИЗО, и даже – в «обезьянники», за свежеарестованными. И пока ты ехал, люди заводились и выводились, одни персонажи сменялись другими как в нескончаемом дурном калейдоскопе. И кто только тут не встречался!
Вот, к примеру, завели меня как-то в автозак, а там в одном из отсеков у решетки стоит мужчина. И первое, что бросилось в глаза – он в черном смокинге. С бабочкой. Я видела его всего с полсекунды, пока меня не закрыли в «стакан». Но удивиться да, успела. На следующей остановке в автозак привели другого мужчину. Который тоже, видимо, удивился парадному виду того господина. И между ними завязалась беседа. Господин в смокинге тут же поспешил поделиться своей «бедой», стал говорить подробно, громко, горячо. Так что было слышно и мне тоже. Оказывается, звали его Александр Скиртач, и он работал личным водителем Анастасии Волочковой. Бывшая балерина обвинила его в мошенничестве и краже денег. И его только что арестовали, а теперь везли в СИЗО. Его собеседник живенько заинтересовался «звездной» историей и стал сочувственно охать и расспрашивать разные подробности.
А водитель и рад, говорит, что мол, совершенно не виновен и что Волочкова просто мстит ему за то, что он не хотел уходить от жены. Вроде как влюбилась в него, стала домогаться, и он уступил. Потом решил уволиться – и на тебе! – обвинения в преступлениях. А все эти обвинения – просто месть влюбленной и обиженной женщины. Бездоказательные! А Волочкова – распутница, алкоголичка и наркоманка!
– О! Я такие вещи видел в ее доме! Такие!.. – и он гаденько хикикает.
По тому, с какой охотой, этот Скиртач начал вываливать первому встречному самые скабрезные подробности интимной жизни женщины, с которой у него была связь, стало понятно, как этот бедолага напуган. И сам не ведает, что несет. И потом он наверняка будет вспоминать этот момент, покрываясь испанским стыдом. Очевидно, что он страшно растерян. Его звездно-парадная жизнь разрушилась в один момент, ведь еще вчера он спал в Настином дворце, а сегодня… Но все равно стать свидетелем того, как человек роняет свое мужское достоинство ниже плинтуса… Мне тут же вспомнилась фраза-камертон: «Человек должен быть достоин своих страданий». «Чувак, ну ты, увы, совершенно не достоин!» – решила я, слушая, как он поливает грязью несчастную балерину.
И насколько противоположным образом по отношению к своей «даме сердца» вел себя другой встречаемый мною на этих пересылках мужчина. Тамерлан. Да-да, я снова ездила вместе со своим старым попутчиком. К моему немалому удивлению. Только теперь Тамика возили не в военный суд. Тот его суд присяжных закончился еще летом 2017 года. Оглушительным приговором в 14 лет. А Зауру Дадаеву – подопечному моего Марка – дали 20 лет! Окончательно и бесповоротно. Ничего не попишешь, «заказное дело».
А Тамика теперь возили в Басманный суд. По делу об оскорблении следователя. Причем, самое забавное, что возили к моей судье. К Саниной. И вот мы, пока едем в Басманный суд – я в «стакане», а Тамик – в отсеке – обсуждаем наши схожие интересы. Как Санина ведет заседания, рассматривает ли ходатайства, слушает ли сторону защиты…
– Вообще не слушает! – восклицает Тамик. – Мой адвокат говорит: посмотрите видеозаписи! Там видно и слышно, что Эскерханов не оскорблял следователя! Все произошло ровно наоборот! А Санина говорит – нет. Видео смотреть не будем! К делу не относится! Как это так? Это же полный беспредел!
– Ну да, беспредел…
– Да! Она такая! Знаешь, как все называют Санину? – спрашивает Тамик, заговорщически улыбаясь.
– Как?
– «Кобра»!
– Ого!
– Потому что похожа на кобру! И ведет себя так же… Я еле сдерживаюсь, чтобы не начать ругаться там, в зале. Но мое терпение скоро закончится!
И Тамик угрожающе сотрясает костылем. Да. Он был на костылях. Со сломанной ногой. Из-за этого его погрузка в автозак проходила раз в пять медленнее, чем обычно. Костыли, сумка с вещами – он на одной ноге – и все это в тесном пространстве тамбура. Сплошные суета и замешательство. Зато благодаря этому Тамик всегда умудрялся сунуть мне пакетик с угощениями. «Для тебя и для Инны!» – добавлял он неизменно. Частенько в пакете я находила и письмецо для Сальцевич. Вот так вот! Выходит, этот огромный бородатый чеченец, получивший полтора десятка лет за убийство, представал преданнейшим рыцарем. Не забывающим свою «даму сердца». В отличие от…
Тамик говорил, что он очень рад, что у него сейчас идет этот процесс. По оскорблению. Ведь его подельников уже всех давно отправили по зонам. А он все еще сидит на «шестерке» и может поддерживать связь со своей Инной. Писать ей малявы, посылать гостинцы, звонить. Иными словами, продолжать всячески ее поддерживать. Но процесс его был очень недолгим. Санина в несколько заседаний присудила Тамику дополнительные два месяца наказания. Видимо, оскорбления следователя ценились совсем недорого. Что эти пара месяцев на фоне тех страшных 14 лет?..
Так Тамику волей-неволей пришлось отправиться на этап. Отсидев три года на «шестерке», ее легендарный «кавказский пленник» наконец покинул сию гостеприимную обитель. И я вспомнила, как Тамик не раз хвастался, что он «не доедет до зоны». Что по дороге «потеряется». Я так понимаю, именно такое окончание его мытарств посулили ему некие товарищи. Сбылось ли это? «Потерялся» ли Тамик, не доезжая до зоны? Я не знаю… Но человеком он показал себя хорошим. Достойно прошедшим все тюремно-автозаковские испытания. Опять же, в отличие от…
О том, каково это – из вчерашней праздничной сверкающей реальности попасть в мрачно-тюремную – я задумалась еще раз, когда нос к носу столкнулась с экс-звездой нашей поп-сцены – певицей Ольгой Федотовой. Снова в автозаке.
Сижу в страшной тесноте, а напротив – женщина. У нее в руках бумаги, и она что-то рассказывает своей соседке, а заодно всем, кому интересно. О своем деле. И оказывается, что передо мной – не просто очередная арестантка. А самая настоящая звезда шоу-бизнеса 90-х! Исполнительница хита «Зимушка-зима». Девушка с обложки «Плейбоя».
Как же! Помню-помню. Частенько мелькала тогда по телевизору. Сейчас передо мной сидела, конечно, уже не горячая плейбоевская красотка, а солидная дама хорошо так за сорок. Но все равно очень ухоженная и милая. С дорогой пластикой лица, с видимо навсегда приклеенной приветливо-белозубой улыбкой. И слушая ее подробный рассказ о том, как после угасания певческой карьеры она пошла в геммологи, то есть в специалисты по бриллиантам, и стала в этой сфере очень даже успешным и авторитетным оценщиком – в это вполне верилось. Она производила очень приятное впечатление. К тому же говорила на иврите и на арабском. Ну и на английском, разумеется. Наверняка ей – бывшей секс-богине – было нетрудно находить сверхбогатых клиентов. Она и находила. Работала по всему миру. И как сертифицированный геммолог получала огромные проценты с каждой сделки по бриллиантам. Честно заработанные. Что ж, это вполне себе прекрасная жизнь, усыпанная реальными бриллиантами, в окружении арабских шейхов и техасских миллионеров.
Так как же она очутилась в женской тюряге? Оказывается, наше законодательство запрещает совершать продажи бриллиантов без оправы. Поэтому камни любого размера и формы продаются только в оправах. И вот Федотова сопровождает одну сделку на миллион долларов. Камень приносят в оправе. Но для того, чтобы эксперт-геммолог его оценил – камень вынимается из оправы. На несколько минуток. И в эти-то минутки – в помещение ювелирного салона, где происходит сделка, врываются фсбшники. И всех арестовывают. Федотова натурально в шоке. Как же так? В чем нарушение закона? Бриллиант же был в оправе! И его вынули только для оценки, вот только что! Вынули, потому что иначе же невозможно оценивать! Она просит проверить видеозаписи с камеры. Но «фэйсы» неумолимы: «Ничего не знаем, вы арестованы, следствие и суд разберутся!» Таким образом бывшая поп-звезда, а ныне королева бриллиантового дела, оказывается в нашем изоляторе. Недоумевая, что это все вообще было? И мы, слушая ее историю, тоже удивляемся. Правда не тому, что человека схватили по беспределу, незаконно. Это-то как раз принималось как совершенная обыденность. А просто превратностям судьбы – мол, кого только тут не встретишь. Надо же, бывшая телезвезда! А статья, связанная с бриллиантами, и вообще дикая редкость. Но вот, пожалуйста! Сидит человек с такой статьей.
И тут разговор свернул в очень странное русло. Женщины вокруг начали вдруг расспрашивать Федотову о бриллиантах и ее специфических знаниях о них. Какого цвета бриллианты лучше всего, как обнаружить изъяны, во что выгоднее вкладываться? А еще все наперебой стали рассказывать, у кого какие есть драгоценности – там, дома, в шкатулках с украшениями. И кто какие камни любит.
И так это фантастически безумно выглядело: сидят замученные, помятые женщины в вонючем автозаке и бросаются фразами: «Ну нет, изумруд – это не очень подходяще… Он не всем глазам идет. Гранат – слишком возрастной камень. А я розовые бриллианты люблю! Только их и покупаю!..» На какое-то время все вокруг позабыли, где находятся. И что удивительно, почти каждой нашлось что сказать на эту тему! Оказалось, что почти у каждой сидящей в этом отсеке, бывали украшения с бриллиантами! Ну ничего себе! Мне, знакомой с драгоценными камнями лишь по стразам Сваровски, оставалось только сидеть и хлопать глазами. А женщины распалялись все больше и больше. Сыпали названиями камней, форм, каратными цифрами. Браслет, колье, кулон, кольцо, серьги, снова браслет… Бриллианты, рубины, топазы, сапфиры, аметисты и снова бриллианты… Казалось, сам воздух вокруг заиграл-заискрился от одного только упоминания всех этих сверкающих элементов звездной пыли.
Но зато несколько часов под этот бриллиантовый аккомпанемент пролетели совершенно незаметно. И запомнились! А Ольгу Федотову – на апелляционном суде по мере пресечения – отпустили-таки домой. Я потом услышала об этом от ее сокамерниц. И мысленно порадовалась за нее – супер, что пробыла в тюрьме не больше месяца. Еще одна упущенная жертва этой гребаной системы!
А вообще это было так странно – нос к носу сталкиваться с совершенно детективно-киношными вещами. С тем, о чем раньше только читал или видел в сериалах… А тут в реальности! Персонажи-участники этих историй. Во плоти! Человек с историей о бриллианте на миллионы долларов. Или вот другой случай, с кокаином на те же миллионы долларов…
Так вышло, что я почти всегда была единственной женщиной, которую судили тогда в Басманном суде. И когда меня перевозили из Басманного в Мосгорсуд, то я ехала среди мужиков. Почти всегда. Ехала обычно или в «стакане», или в большом отсеке. Но всегда одна. Но в тот раз меня заводят в отсек автозака, а там, к удивлению, уже сидит девушка. Светленькая, лет двадцати, стройная, симпатичная. Приветливо мне улыбается. Мы и разговорились. Она сказала, что ее зовут Карина, и что она нет, не с «шестерки», а из «Лефортово».
– Но там же сидят по фсбшным делам!
– Ну да. Я как раз по такому делу…
И Карина рассказала, что ее обвиняют по очень страшной статье. Контрабанда наркотиков – 229-я «примовая». Что она возвращалась из Доминиканы со своим любимым парнем. Практически женихом. Их попросили перевезти чемодан. Попросил один знакомый. Они согласились. Прилетают в Москву. И на контроле, в Домодедово, чемоданы обыскивают и находят там запечатанные свертки. А когда свертки вскрывают, то видят белые брикеты. С кокаином.
– На каждом брикете выдавлено тиснение в виде цветка. Тюльпана. Ну знаешь, как на кусках мыла… Очень красиво выглядело… И когда чувак из ФСБ это увидел, говорит: «О! Вот и тюльпанчики!» Это, оказывается, такой особый знак. Знак качества. Качества кокаина. То есть самый лучший, значит, кокаин… А всего шесть кило было. Сказали, что это одна из самых крупных партий за последнее время.
Еще Карина рассказала, что она уже получила два высших образования, преподавала, собиралась замуж, рожать детей. В общем, вела самую нормальную добропорядочную жизнь. И да, судя по ее речи, она и правда была очень образованной и начитанной. И вовсе не походила на всамделишную торговку наркотиками. А таких-то я уже повидала! А еще оказалось, что раньше Карина сидела на «шестерке». Но там к ней как-то пришли незнакомые посетители – под видом сотрудников неких органов, и начали угрожать – мол, молчи, ничего не рассказывай! Иначе хуже будет! И вот Карина сообщает об этом визите своему постоянному фсбшному следаку. Тот бросается расспрашивать сотрудников «шестерки» – кто это приходил? Покажите записи в журнале! И выясняется, что в журнале, в который заносятся все посетители нашей «следки», записаны фамилии несуществующих людей из несуществующей правоохранительной организации. Нормально? Вот так просто в следственные кабинеты «Печатников» может прийти любой желающий, с любой «нарисованной» корочкой! После этого Карину быстренько перевели в «Лефортово», где такой жесткий кордон, что мышь не проскочит!
– Теперь ко мне может прийти только мой следак… Нормальный, кстати, чувак. Сочувствует мне даже. И вот он говорит, что Дима, мой парень, то есть теперь – уже подельник – пошел на сделку со следствием. И собирается дать признательные показания… Но о чем? Мы же ничего не знали!.. Я ничего не понимаю!.. Или Димка знал? Если да, то как он мог так со мной поступить!
Ох, очередная девица, которую в минуту испытаний предает «любимый» человек. Который выбирает спасать собственную шкуру…
– Следак мне советует дать показания первой… Ну и вообще – начать сотрудничать со следствием, рассказать все-все, что знаю, – продолжает Карина. – Но единственное, что я знаю – это имя того знакомого, который дал нам чемодан, и имя того, кому его надо было передать здесь, в Москве. Но это типа очень важно. Ведь этот кокаин, оказывается, предназначался для самых высоких кругов. Для правительственных. Эти вот «тюльпанчики»! А никто из них не хочет, чтобы хоть что-то вскрылось. И если я начну болтать, то меня прикончат. Понимаешь?
– Понимаю. Тогда тебе лучше молчать?
– С одной стороны, да. А с другой – следак обещает, что если буду сотрудничать – это зачтется, и мне дадут не больше пятнадцати…
– Чего?! Пятнадцати лет? И это типа такая награда за сотрудничество? – я само изумление от такой гигантской цифры.
– Ну да… Ведь сейчас мне грозит лет 25!
О небо! Я смотрю на ее милое юное личико. Девушка в самом начале жизненного пути. И теперь она окажется за решеткой. Возможно, на столько же лет, сколько она вообще успела прожить! И впереди ничего: ни карьеры, ни семьи, ни детей… А один только длящийся десятилетиями ад. И все потому, что отдала свое сердце не тому парню!..
Я верила, что названный срок в 25 лет – вполне себе реальная штука. За наркотические статьи такие цифры как раз-таки и давали. Нечасто, но бывало. Помню, когда я еще сидела на спецблоке, к нашим соседкам, в 115-ю легкостатейную камеру, привели женщину, обвиняемую по наркотической статье. Ее перевели на спецы с общего блока за какие-то нарушения, и в тот момент она как раз находилась на стадии вынесения приговора. Звали ее Гуля, как и многих наших «восточных» барышень.
Гуля – низенькая, черненькая, некрасивая, с речью, состоявшей, в основном, из отборной ругани – перекрикивалась во время прогулок со всеми, кто только желал с ней перекрикиваться. Чаще всего, с пацанами из соседних двориков. Пацанам-то было все равно, с кем из женщин говорить – лишь бы поговорить. Матерится? Едва говорит по-русски? Ничего, сойдет… Так мы и узнали, за что именно эта Гуля в тюрьме и что ей в итоге дали. А дали ей 25 лет. О чем она и прокричала в один прекрасный день с глухой и бессильной яростью. Прокричала, а потом затянула свою любимую песню: «…Напилася я пьяной», которую она пела на каждой прогулке с непробиваемым постоянством. А мы переглянулись меж собой и внутренне ахнули. 25 лет! Эта цифра просто ошеломляла! И казалась такой невозможной! Да еще и для женщины!
Поэтому в ситуации с Кариной я вполне понимала, как сложна ее дилемма. Заговорить и возможно погибнуть, или же молчать и получить до 25 лет. И то, и то – реально. Но что для меня было непостижимым – это то, как она еще держится? В такой ситуации? Ведь это же все, приплыли! В любом случае. Конец света, считай. Почему же она не сдается? Не покончит со всем разом? Она разве не понимает, что хоть 15, хоть 25 лет в женской колонии – это то же самоубийство, только размазанное во времени?.. Но Карина держалась. Наверное, было ради чего или ради кого. А еще, потому что в ее деле не была поставлена точка. Значит, оставалась какая-то надежда на лучшее. Пусть и микроскопическая.
Спустя годы я погуглила дело Карины. Ей дали двенадцать с половиной лет. Выходит, по ее раскладу, совсем немного. И выходит, она пошла-таки на сделку со следствием. А Дима, ее так называемый «жених», с издевательской фамилией «Ангелов», получил всего пять лет…
Как я уже говорила, я была единственной женщиной, кого в те месяцы судили в Басманном суде. Меня одну заводили в конвоечный подвал, одну держали в конвойке. И как же я удивилась, когда однажды на остановке «Басманный суд» из автозака помимо меня выводят еще одну женщину. А потом, после досмотровых процедур, ее заводят ко мне, в конвойку номер пять, в ту самую, которую я мысленно считала уже «своей». И вот теперь мы с ней тут вдвоем. А вдвоем тесновато! На лавке уже не полежишь. Можно только сидеть. Сидеть, стоять, потом снова сидеть. И так много часов подряд! Ну а что поделаешь? Сидим, сидим, время тянется, и волей-неволей мы как-то разговорились.
Женщина эта была уже в возрасте. Около пятидесяти, наверное. Нерусская, седоватая, в национальной восточной одежде. Вернее, в той, что носят большинство гастробайтерш со Средней Азии: длинная юбка, платок – все неприметно-бесцветное. Так и оказалось – гастробайтерша. Узбечка. По имени Шохиста Керимова. Работала в каком-то заведении общепита. Резала овощи, жила на съемной квартире с десятком других соседей. И вот однажды залетают к ним люди в форме, переворачивают все вверх дном и находят в ее сумке с вещами какую-то «штуку». Суют эту штуку ей в руки и спрашивают: «Ваше?» Она говорит: «Нет, не мое. Я не знаю, что это такое!» А уже поздно! Отпечатки ее пальцев остаются на предмете. И предмет этот – взрывчатого рода. И теперь эта узбечка-гастробайтерша, так же, как и все жильцы этой квартиры – соучастница террористического акта. Который произошел недавно в Питере. В Питере?.. Ах да, я что-то слышала об этом по телевизору! Но особо не вслушивалась. Но теперь вот пришлось послушать.
– Но вы же работали в Москве? А теракт произошел в Питере. Какая тут связь? – спрашиваю.
– По телефонным звонкам, говорят. Говорят, с моего телефона звонили в Питер, к тем людям. Но я ничего не знаю! Я никому не звонила! Я не виновата! Я всего лишь работала на кухне, резала зелень! О-о-о! А-а-а!..
И женщина начинает рыдать и голосить.
Мда… Ее привезли в Басманный суд на избрание меры пресечения. И вот такая очень типичная реакция свежеарестованного человека. Паника, страх, отчаяние…
Я сунула ей в руки бумажный носовой платок, но не стала ее утешать. Говорить, что разберутся, что все будет хорошо. Просто язык не повернулся! Я знала, что, скорее всего, все будет очень плохо! А тут эту Шохисту как раз «заказывают» на выход. Значит, сейчас выведут на заседание. Она перестает всхлипывать, высмаркивается, поправляет платок на голове и выходит. Возвращается достаточно скоро. С остекленевшими глазами. В руках – бумажка. Смотрит в нее, пытается вчитаться. «Ничего не понимаю…» – говорит. Протягивает мне.
Я беру бумажку, читаю. Так и есть! Постановление о мере пресечения. В виде заключения под стражу. И с этого момента в ее судьбе почти все уже решено!
– Здесь написано, что вы будете до суда под стражей. Вас повезут в СИЗО теперь, то есть в тюрьму, – пытаюсь ей растолковать. И вижу, что она в таком раздрае сейчас, что объяснять бесполезно. Дальше сидим молча. Шохиста в полузомбическом состоянии. Да и я тоже далеко не в лучшем…
Вскоре и меня уводят на заседание. А когда приводят обратно, Шохисты в конвойке уже нет. И я поняла, что ее увезли на особом транспорте. В особое место. Так и оказалось – позже прочла в газетах, что ее посадили в фсбшное «Лефортово». А еще позже прогуглила, что ей дали убийственные 20 лет. За то, что она не совершала. А может, и совершала… Я без понятия! Но повторяюсь, это безумно огромный срок. Для женщины…
Разговор с этой несчастной хоть ненадолго, но отвлек меня от моих собственных терзаний. Когда меня раз за разом, день за днем поднимали из этой конвойки номер пять в зал судебного заседания, я словно заныривала в эти моменты в кислотно-клокочущее жерло вулкана. Где меня разъедало и терзало заживо. Хотя я ничего не делала, ничего не говорила, а просто себе сидела, чуть ли не в роли постороннего зрителя. Правда, зрителя, запертого в клетке.
Да, так все и происходило на этих заседаниях. С одной стороны, полная отстраненность от действия. Потому что с января по март заседания состояли, в основном, из переносов заседаний. По причине неявки кого-либо из адвокатов, поздней доставки заключенных, занятости судьи… А ведь нас исправно привозили на суды по два-три раза в неделю. И когда заседания вот так переносили, то мы оказывались в зале суда лишь на минуту. Чтобы выслушать, что заседание переносится.
За все это время из существенных действий произошло только то, что Марк снова подал ходатайство: сначала об исключении из материалов дела сфальсифицированных документов, ведь это уже было уставлено на предыдущем суде, а также потом – на апелляции в Мосгоре. Судья Санина, похорошевшая и сменившая прическу после новогодних каникул, но от этого не менее суровая, порассматривала это ходатайство пару недель, а затем отказала. Тогда Марк снова подал ходатайство об отправке дела к прокурору. Из-за того, что «нарушена территориальность». И судить нас в Басманном суде, тогда как дело вели органы Тверского района – это нарушение УПК РФ. «Нарушение территориальной подсудности»! И это реальное основание для того, чтобы дело вернули на шаг назад и вывели из-под юрисдикции «басманного правосудия». То есть по закону – либо следствие должны были вести басманные следователи, либо суд должен идти в Тверском суде. «Так вы уж определитесь!» – как бы просит Марк. Но и в этом ходатайстве ему отказывают. Типа – пофиг на правила. Отклонить! Едем дальше…
И вот наступает апрель 2018 года. И только теперь в нашей сюжетной линии началось основное действие. Когда на заседание наконец явился… Данила. Потерпевший. И мой… самый близкий друг. В каком-то далеком, и как теперь кажется, нереальном прошлом!
И тут же с места в карьер – начинается его допрос. Данила вкратце рассказывает о себе, о том, как долго мы с ним были знакомы и работали, и почти сразу же заговаривает о займах. Мол, Вебер их брала!
Это явление Данилы в суд стало для меня сущим мучением. Вот он сидит в нескольких метрах. Сколько раз – сотни, тысячи – за долгие годы почти ежедневного общения я видела его ровно таким! В такой же одежде, с таким же лицом, в такой же позе, но совершенно в других ситуациях… В офисе, в кафе, дома, на переговорах, в поездках… В нормальных, рабочих и житейских обстоятельствах. И теперь он – и одновременно будто бы и не он – вот тут, в зале судебного заседания. Отделен от меня решеткой. Сидит на лавке рядом с Надей. Или стоит у трибуны. И совершенно на меня не смотрит. Не взглянет ни на секунду! А стоит и говорит чудовищные слова. Падающие словно кислотным дождем на мою обнаженную кожу. И говорит это таким привычным голосом. И в то же время совершенно чужим, незнакомым. И это вызывает ощущение полной абсурдности! Больной, съехавшей с катушек реальности! Мы все, словно бы персонажи хорошо знакомого фильма, по чьей-то насмешливой воле – вдруг перенесенные в другую историю. Как если бы герои «Иронии судьбы…» – вдруг оказались в «Молчании ягнят». Как это вообще стало возможным?!..
Надя, тоже пришедшая на заседание «в качестве потерпевшей» – повторяет ровно те же слова. Будто заученные. Тогда Санина спрашивает, подавали ли они гражданский иск по поводу займов? Нет, не подавали… Марк и Санина закидывают их вопросами. И в итоге история начинает выглядеть несколько… странной. Мы трое – я, Данила и Надя – много лет дружим, работаем в учрежденной нами компании. А затем я якобы беру займы. И внезапно пропадаю. Без каких-либо причин. Ни ссор, ни предъяв, ни обид. Просто молча. Затем проходит два года, и я якобы заказываю их убийство. Чтобы не отдавать займы, которые никто, получается, не требовал. А ведь этот мотив – один из двух в основе моего обвинения!..
Марк заявляет ходатайство о том, чтобы суд запросил из банка распечатку движения денежных средств нашей компании. Санина берет время на раздумье. И решает – нет! Не нужна суду такая банковская выписка! Удар молоточком – в ходатайстве отказать! На сегодня заседание окончено!..
В дни между заседаниями я старалась максимально отдохнуть и прийти в себя, что давалось мне не очень… После выезда весь следующий день ты ходишь в состоянии зомби: тело болит, голова гудит, в глаза словно песка насыпали. Не можешь толком ни читать, ни писать, ни рисовать. Да и не хочется! Хочется забиться в какой-нибудь уголок, и чтобы тебя не трогали…
Поэтому, когда однажды «старшая по чистоте» подняла нас всех не как обычно «без пятнадцати девять», а в шесть утра, с криком: «Девочки! Подъем! Собираемся на выборы!», мне, успевшей после выезда поспать всего часа три, пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы отодрать голову от подушки. Встаю со стоном: «Точно! Президентские выборы, будь они не ладны!» Нам уже с недели две напоминали об этом мероприятии. Повесили в камере плакат с фотографиями кандидатов. Переписали всех граждан РФ, всех, кого еще не осудили. Ведь не граждане РФ и осужденные не имели право голосовать. А мы – имели. И не пойти на выборы, отказаться, мы не могли. Ракият так и сказала, когда кто-то начал было канючить: «А можно не идти? Я не хочу голосовать…» – «Нет! На выборы идут все. Иначе накажут всю камеру!»
Это были уже мои вторые тюремные выборы. На первые я ходила осенью 2016 года, когда еще сидела на спецблоке. То были думские выборы, не такие важные и пафосные как сейчас, но и тогда я заметила, насколько серьезно к данному мероприятию относится сизошное руководство. У них, видимо, имелась четкая инструкция – обеспечить стопроцентную явку. И это было еще как выполнимо! Хочешь не хочешь, тебя ведут голосовать. В буквальном смысле насильно и под конвоем. Но мы тогда пошли даже с удовольствием. Еще бы! Лишний повод выбраться со спецов и прогуляться по общему корпусу! Шли очень долго, по незнакомым тогда лестницам и коридорам. В крыло, куда еще ни разу не заходили…
Проходим в коридор, останавливаемся. Ждем. Похоже, здесь и обитает наше начальство и всяческая администрация. На вид обыкновенные учрежденческие кабинеты с дверными ручками и номерками. На стенах – стенды с распечатанными документами. Вот из кабинета выходит незнакомый человек в парадной форме со строгим лицом: «Проходите по одному!» Нас было всего пятеро, и ждать пришлось недолго. Подходит моя очередь. Захожу в кабинет. Так вот он какой, тюремный избирательный участок! Почти ничем не отличается от всех остальных – в разных школах и колледжах. За одним столом сидят женщины в форме – незнакомые сотрудницы. С журналами, бумагами и прочим. «Подойдите сюда!» Подхожу.
– Ваши фамилия, имя, отчество?
– Вебер Людмила Владимировна.
Мне показывают графу в журнале для подписи:
– Вот, распишитесь.
Расписываюсь. Мне дают в руки бюллетень. Дальше иду к стойке, где мне давалось право подумать, выбрать и поставить в бюллетене отметку. Но стойка эта без шторки. Никакой приватности. Да и понятно. Какая тут уж приватность…
В отдалении стоят два стола, за которыми сидят четыре человека. Какие-то обычные люди – мужчины и женщины средних лет, в гражданской одежде. Крайне обывательского вида. «Наблюдатели!» – догадываюсь я. Главным образом, по их напряженным лицам. Они следят за моими действиями округленными от страха глазами, словно ожидая, что я вот-вот брошусь на них и начну творить всякое. Внутренне усмехаюсь. Видимо, наслушались жутких страшилок про тюрьму. И сидят теперь, дрожат…
Едва начинаю вчитываться в бюллетень, слышу в спину строгий возглас: «Не задерживай!» Я вздрагиваю и ставлю галочку, напротив первого же пункта, «Единая Россия». Я не знаю, отличается ли чем-то одна партия в этом списке от другой – весь этот перечень вижу в первый раз. Да и с чего бы нам дали такую возможность – думать-выбирать какую-то партию? Забота была вовсе не об этом…
Подхожу к высокой прозрачной урне, и просовываю свой бюллетень в прорезь. Все! Проголосовала. И никаких эмоций по этому поводу. Только лишь какие-то новые впечатления от увиденного, новый сюжет для моей серии тюремных рисунков. Не более того.
На обратном пути дежурка Глаша, которая нас отводила на выборы, молодая симпатичная девчонка с веселой улыбкой и звонким голоском, говорит нам: «Как же я рада, что сегодня работаю на спецблоке, с вами! Вы такие хорошие, нормальные женщины. Не то что те, из общих камер!»
– С ними не так спокойно, да? – спрашивает Тамара.
– Да, и не говори! Там такие экземпляры попадаются!
Что ж, это было очень приятно услышать, что мы – «такие хорошие и нормальные». Особенно от человека в форме! Но вообще эта Глаша всегда вела себя по отношению к нам удивительно мило. Называла нас «звездочки мои». Так и говорила: «Проходим, звездочки мои! Выходим, звездочки мои!..» Надо же. Хоть кто-то старается привнести человечность в эти мрачные стены. Какая добрая душа!..
Но ее доброта продлилась, увы, недолго. Я уже жила на общем корпусе, и вот ведет как-то нас эта Глаша по коридору. С прогулки, в камеру. Ведет-ведет и вдруг начинает злобно докапываться до одной девчонки: «У тебя руки не за спиной! Напишешь объяснительную!»
Девчонка, понятно, обороняется:
– Как не за спиной? Да я на секунду только убрала! Чихнула вот, вытерла нос… Как же так? Мне нельзя писать объяснительную! У меня вообще этап скоро!
– Ничего не знаю! Убрала руки – это нарушение! Видеокамера все зафиксировала! Значит, будешь писать.
Девчонка чуть не плачет от такой несправедливости. А я с удивлением спрашиваю Глашу:
– Что с вами такое случилось? Вас прям не узнать! Вы же всегда были очень добры с нами, помните?
– Помню! – Глаша криво усмехнулась. – Но я с вами по-хорошему, а на меня донос написали! Что я веду себя с заключенными неуставным образом! Слишком фамильярно! Какая-то коза донесла. И мне сделали выговор. С последним предупреждением. Вот так вот… Нет, быть с вами доброй – себе дороже!
Ну что ж, правильно говорят, что нормальный человек в этой системе не выживает. Он должен или ассимилироваться, убить в себе все хорошее, или же уйти прочь. Вот и Глашу эту система, получается, поглотила…
…И вот на дворе «Президентские выборы-2018». Мы встаем, умываемся, одеваемся, завтракаем, собираемся на выход. Чувствуем, что все очень серьезно. Ведь впервые в истории – отменили утреннюю проверку! И, начиная с шести утра, к нам в камеру заглядывают уже раз в двадцатый – встали ли мы, готовы ли мы?.. Да готовы, готовы, ведите уже!
Из сорока человек – лишь пятеро не граждан России и осужденных, они остаются в камере. Остальных выводят на «продол» – стойте, ждите. Стоим и ждем. Долго! Больше часа. Потом нас ведут по коридорам и в районе терминала снова приказывают остановиться и ждать. Снова зависаем. Таким и становится наш путь до тюремного избирательного участка – чередой коротких перебежек и длинных остановок. И от этого – очень долгим и очень утомительным. Время от времени мимо нас в обратном направлении проходят проголосовавшие камеры. И в эти моменты нам приказывают повернуться лицом к стене. Так мы понимаем, что сотрудники вывели всех людей из всех камер одновременно. Прямо the best решение! Теперь практически вся тюрьма выстроена по коридорам в одной длинной растянутой по пространству очереди. Вся тысяча человек. Оттого мы так медленно и продвигаемся.
Вот нас доводят до лестничного пролета. Не того, по которому мы обычно подымаемся на этажи. А другого – технического. Он представляет собой не лестницу, а ровный широкий спиралевидный подъем, такой, как на многоуровневых парковках. По этой «дороге» по этажам развозят тележки с едой, магазинными товарами и прочим. Всем, что возится на колесах. И теперь по нему поднимаемся мы – длинной муравьиной цепочкой. Идем, идем, потом останавливаемся в ожидании. Снова идем и снова встаем. К этому моменту – а прошло часа три как нас вывели из камеры – мы все уже просто охреневаем от усталости. А я тем более! Меня буквально шатает от недосыпа, перед глазами – мельтешат мушки. Стою на этой наклонной плоскости и думаю, если меня кто сейчас пальцем ткнет, я ведь не удержусь. Упаду и покачусь вниз! Колобком.
Наконец подходим к уже знакомому мне кабинету. Теперь дело пойдет быстрее! В кабинет зовут по очереди. Когда захожу я, вижу все ту же композицию. Высокую прозрачную урну, сотрудников с бюллетенями, сидящих в отдалении наблюдателей. Ровно таких же как в прошлый раз, разношерстных и настороженных вольных граждан. Расписываюсь, беру бюллетень. Быстро ставлю галочку напротив фамилии «Грудинин». Так решила уже давно после того, как в нашей камере появился предвыборный плакат, где под фотографиями кандидатов были изложены их кратенькие биографии. Тогда и выяснилось, что Грудинин, оказывается, когда-то сидел. За какие-то мошеннические статьи. Мы все очень удивились этому факту: надо же, оказывается человек с судимостью может в нашей стране вполне себе баллотироваться в президенты! Удивились, и дружно решили голосовать за него, а не за Собчак, как до того собирались. Потому что арестантская солидарность и все такое…
А еще с приходом весны на «шестерку» стремительно начала накатываться эпидемия кори. Сначала до нас дошли слухи, что заболели пацаны, кто-то из них «привез» корь, поконтачив с заразными из другого СИЗО, где уже шла эпидемия. Потом, что несколько камер на третьем этаже закрыли на карантин. То есть людям запретили прогулки, выезды на суды и вообще любые выходы из камер. Потом – закрыли на карантин пару камер уже на нашем этаже. И нам вдруг отключили вытяжку! До окончания эпидемии. Чтобы типа остановить заразу. И теперь в туалет совершенно невозможно стало зайти – люди по-прежнему курят – ну а как им запретить? А дым от курения никуда не уходит, стоит плотной белой завесой, и в камере, среди спальных мест – теперь тоже дым.
Отключить вытяжку – совершенно дикая, безумная идея. Особенно на фоне заболевания! С какого такого перепуга сизошная администрация решила, что это поможет? Это же полная глупость, доставляющая всем массу страданий! И никак не останавливающая эпидемию! Корь никуда не уходила, а только распространялась все дальше и шире.
До нас доносилось, как все больше камер в изоляторе закрывается на карантин. Но раз СИЗО в целом не закрывалось, то люди продолжали ездить на выезды, тусовались в автозаках и на «сборках», а сотрудники продолжали обслуживать одну камеру за другой. То есть зараза разносилась дальше, и мы понимали, что корь неизбежно доберется и до нас. Тут же все стали ворошить свои детские воспоминания – кто корью болел, а кто не болел? У кого есть иммунитет, а у кого – нет?
Я, как ни силилась, так и не могла припомнить, что переболела. При этом все ездила на суды. Езжу и чувствую в один прекрасный день, что у меня температура поднялась. С утра, во время выезда. Но поскольку каждый выезд давался мне очень тяжело, я всегда чувствовала себя вялой и разбитой и у меня болели голова и тело – то поднявшаяся температура много не добавила. Однако ближе к вечеру я стала ощущать недомогание совсем другого порядка. Все тело, все мышцы стало сводить и ломать невиданным доселе образом! И меня начало нехило так знобить. Просто трясти. Когда после автозака нас завели в «сборочную» конвойку, я пошла к лавке и прямо рухнула на нее. И в тот момент мне было плевать, что там дико грязно и что вокруг люди. Я просто легла и отключилась. Очнулась от того, что меня кто-то трясет за плечо. Открываю глаза. Дежурка.
– Эй! Вставай! Всех уже досмотрели, одна ты осталась!
Около дактилоскопического сканера дежурка вглядывается мне в лицо:
– Что-то ты красная какая-то…
– Ну да. Кажется, у меня температура…
Больше дежурка ничего не сказала.
Поднялась я в камеру как обычно глубоко за полночь. Хожу тихонько, готовлюсь ко сну. Натыкаюсь на Марусю Долгову. Она к тому моменту была назначена «старшей по чистоте» и как раз подтирала пол – у нас текла раковина.
– Людка, что у тебя с лицом? – глазастая Маруся умудрилась при свете ночника разглядеть мою красоту.
Я уже сама поняла, увидев себя в мутном туалетном зеркале, что со мной что-то неладно. На моих щеках буквально багровели огромные пятна. Ярко-красного цвета, с синюшным оттенком. И это были не просто пятна. А какие-то странные выпуклости. Кожа не только покраснела, но и набухла. Ну и ну! Что же это такое?..
На следующее утро слабость и ломота никуда не ушли, а стали еще невыносимее. И пятна на щеках стали еще больше, еще краснее и выпуклее. «Хорошо, что впереди выходные и не надо ехать в суд, – думаю. – Может, отлежусь в эти дни, и все пройдет?»
Каждый, кто меня видел, не мог удержаться от вопроса: «Что с твоим лицом?» Да не знаю я! Вообще, с того момента, как я попала в тюрьму, у меня стала проявляться необъяснимая аллергия – и именно на щеках. Но щеки просто краснели, иногда бледнели, иногда краснота и вовсе пропадала. И главное, я никак не могла отследить, из-за чего эта краснота появляется? Такая вот странная аллергия. Но поскольку она стала проявляться именно в изоляторе, я была уверена, что она связана с моим психологическим состоянием. И продукты – ничего тут не решали, это я уже выяснила опытным путем. Да, у меня имелась склонность к аллергии, но она никогда не приобретала такой жуткий вид. Сейчас же мое лицо отекало, наливалось малиновой синевой прямо-таки на глазах. И это страшно пугало. И не только меня.
Первая, кто забил тревогу, была Маришка.
– Людка! Ты чего красная такая?! – закричала она еще издалека, увидев меня сидящей у себя на «пальме» и собирающей спальные принадлежности.
Я вяло пожала плечами. Мол, не знаю.
Маришка подбегает, строго и внимательно рассматривает мое лицо.
– Что с тобой? Что это такое?
– Не знаю, Мариш… Может, аллергия. Я же часто ходила красная, помнишь?
– Ходила. Но не такая же! Сейчас вообще жесть! Ты не заболела случайно? В остальном как себя чувствуешь?
– Не знаю… Я же после выезда. И как обычно после выезда – плохо…
– Блин, а температура есть?
Щупает мне руку.
– Да ты горячая какая! Людка, не вздумай болеть! Только не сейчас, поняла?!
– Поняла… – я горько усмехаюсь.
Я все прекрасно понимала. Понимала Маришкину тревогу…
Две недели назад у Маришки прошло финальное апелляционное слушание, которого она дожидалась с декабря 2016 года. Как же она надеялась хоть на малейшее снисхождение, хоть на какое-то послабление! Ведь не зря же Верховный суд, рассматривающий ее апелляцию, назначил провести голосовые экспертизы? Ведь не просто же так апелляция тянется так необычайно долго, прошло сколько – месяцев пятнадцать?
Но все было зря, все было напрасно. Решение Верховного суда оказалось разгромным: оставить приговор без изменения. Одиннадцать лет! Первые пару дней Маришка ходила полностью раздавленной. Переваривала этот удар, выметала из головы свои прежние надежды и чаяния. А затем, ничего – снова забегала по камере жизнерадостная и веселая. Оправилась: «Значит, так правильно. Так Богу угодно!» Плюс теперь в ее жизни появилась точная определенность. К тому же могущественные руки Мартина, ее «патрона» из «профсоюза», дотянулись до кого надо и устроили дальнейшую Маришкину судьбу: назначение в нужную женскую колонию. В нормальное, так сказать, для жизни место. Не на мордовские убийственные каторги, а куда-то под Вологду – в тихую и спокойную гавань. Где был человеческий режим. А главное, находился храм, что для Маришки было очень и очень важно…
За последние месяцы Маришка еще сильнее привязалась к нашему храму и к отцу Алексею. Она использовала все свои возможности, чтобы почти еженедельно посещать тюремные службы. И ей это удавалось. Дело в том, что недавно к нам из камеры для малолеток перевели девчонку. Которой только что исполнилось 18 лет, а значит теперь она не могла сидеть с малолетками. Ее звали Виталина. Высокая, крупная, но с таким детским невинным личиком, что никогда не подумаешь, что эта вот малышка сидит за групповое убийство. По 105-й статье части 2-й. Она сидела на «шестерке» два года и уже получила приговор в девять лет. И сейчас дожидалась апелляции.
Когда я рисовала Виталинин портрет, ее добрую светлую улыбку, то никак не могла уварить, неужели она виновна? Неужели действительно сотворила все, в чем ее обвиняли? Но Виталина ничего не отрицала и не скрывала. Она с каким-то удивительным спокойствием говорила, что да, когда-то она была совсем другим человеком и творила всякое. Всякое ужасное. Но потом изменилась. Раскаялась. И готова за все ответить. Поэтому сейчас так спокойна.
Она вела себя настолько мило и по-доброму со всеми, что все в камере ее полюбили. Все мы были старше Виталины и почти все стали относиться к ней как к нашей общей дочке. Особенно Маришка. Их сразу же объединил общий интерес, общий кумир – отец Алексей. Виталине, как и всем малолеткам в нашем изоляторе, полагалась куча разных привилегий, в том числе, регулярное посещение храма. Каждую неделю. А значит, еженедельное общение с отцом Алексеем! Исповеди, беседы, наставления. Что чувствовать, как спасаться, как молиться… И думаю, та трансформация, которую Виталина прошла за два сизошных года, произошла в ней во многом благодаря влиянию отца Алексея.
Когда Виталина очутилась в нашей камере, отец Алексей отстоял ее привилегию посещать храм. А к ней, каким-то чудом, присоседилась и Маришка. Они начали ходить в храм вдвоем. Все остальные девчонки, которые хотели бы ходить в храм так же часто – делали вид, что не замечают такого вопиющего неравенства. Потому что это же была Маришка! С ней на «шестерке» всегда обращались по-другому. Да и понимали все, что это вполне справедливо. Мало кто сидел здесь как она – «седьмой год».
Последние месяцы Маришка пребывала на невиданной ранее духовно-религиозной волне. Вся ее жизнь превратилась в непрерывные молитвы и чтение православных книг. Это в промежутках между посещениями храма и долгими беседами с отцом Алексеем по телефону. Маришка узнала, что отец Алексей снова заглянет к нам в камеру после Пасхальной службы. И решила подготовиться. К приему дорогого гостя, так сказать. Во-первых, распорядилась сделать внеплановую генеральную уборку в камере. А во-вторых, подошла ко мне.
– Людка! Надо разрисовать стену на кухне. К Пасхе. Написать надпись, сделать узоры всякие. Сможешь?
– На стене? А разрешили?
– Разрешили. Я договорилась. Ну так как, сможешь?
– Смогу, конечно! А что написать?
– Вот текст. Смотри, – и протягивает мне живописную православную открытку, где написано: «Христос Воскресе – Воистину воскресе!» – И узоры, вот эти, нарисуй…
Я обрадовалась, ведь рисовать на стенах – это мое любимое занятие! Тем более с приходом Виталины у меня появились настоящие краски! Акварельные и гуашь! Виталина, по малолеточному праву, имела у себя такое великолепие. Цветные карандаши, мелки, фломастеры и краски с настоящими кисточками. У нее все это имелось по рекомендации психолога – для арт-терапии. Но поскольку Виталина не умела и не любила рисовать – художнические принадлежности лежали у нее в совершенно непочатом виде. А узнав, что я рисую, она взяла и скопом подарила все это мне. Да, кстати, это именно Виталина подарила тогда нашей Салбакай ножницы, тоже выданные психологом, для вырезания из цветной бумаги разных фигурок. Она посчитала, что портнихе ножницы нужнее, и отдала их, не задумываясь. Чем не добрейшая душа?..
И вот достаю я коробку с гуашью. Обмакиваю кисть в баночку, и такие забытые ощущения накатывают, что хоть кричи! Но беру себя в руки – и за дело. Маришка выгоняет с кухни всех смотрящих телек, чтобы я могла спокойно залезать на лавки и столы, чтобы никто мне не мешал. Я прикидываю, сколько в надписи букв, размечаю, какую букву на какой плитке нарисовать, и дело пошло. Рисовала старославянским шрифтом – точь-в-точь как на открытке. Получилось очень здорово! Желто-зеленые буквы на голубой плитке смотрелись красиво. Нарисовала также разные пасхальные узоры: завитушки, яйца, свечи, куличи. Желто-красными цветами. Вся стена превратилась в большую пасхальную открытку. И кухня прямо-таки преобразилась! Аж засияла!
И вот после службы в храме отец Алексей традиционно стал обходить камеры заключенных. Вошел в 107-ю под громкие песнопения. Вместе с ребятами-певчими, женщинами-помощницами в черных рясах. Они несли подарочные коробки. В коробках – куличи, крашеные яйца, шоколадки, платки, тетрадки с ручками. Каждая получила свой подарочный наборчик. Верующая, неверующая, мусульманка… И каждая искренне обрадовалась. Отец Алексей окропил всех святой водой, поздравил с Великой Пасхой.
Боже мой, слышишь ли Ты меня?! Это же моя третья тюремная Пасха! Просто невероятно!
Маришка пригласила отца Алексея заглянуть на нашу раскрашенную кухню. И он оценил наши старания. По-доброму подивился, похвалил то, как мы все украсили: «Ого! Какая красота! У вас самая нарядная камера во всем изоляторе! Молодцы!» Стоит, такой красивый, улыбающийся и… такой молодой! Маришка осталась очень довольна. Да и я тоже. Художнику ведь так отрадно, когда его творчество кто-то ценит. Тем более такой чудесный человек…
И связь с этим чудесным человеком была для Маришки очень важна. И здесь, и в будущем. Она уже договорилась, что отец Алексей будет приезжать к ней в Вологду. У него имелись для того все нужны полномочия. Будет приезжать служить в вологодском храме и заодно общаться с Маришкой, что очень здорово! Вещи для этапа Маришка собрала уже давно, «законку» получила и сейчас, можно сказать, сидела на чемоданах. Дожидалась этапа на Вологду. Таков был ее план…
Но план этот могло нарушить что угодно. В том числе и то, что нашу камеру закроют на карантин. И тогда никто из камеры никуда не выедет. И Маришка пропустит свой вологодский этап. Который, кстати, не очень частый. Держать дольше положенного времени в СИЗО ее никто не будет. И тогда могут заслать куда угодно, хоть в ту же Мордовию, и никакие договоренности тут не помогут! В общем, Маришка страшно по этому поводу дергалась. И при каждом известии об очередной закрывшейся на карантин камере начинала бегать по потолку. Типа, «не дай бог и нас закроют!»
А тут я сижу вся такая красная-прекрасная. Да еще с температурой! Маришка и запаниковала. Притащила ко мне Ракият. Начали вдвоем меня обсматривать.
– Так, когда выйдем на «продол» на проверке, встань во второй ряд. Не свети лицом. Там посмотрим, – решила Ракият…
На проверке никто из персонала на меня внимания не обратил, дежура вообще очень редко нас разглядывали. В общем, все прошло благополучно, и день покатился своим чередом. Ракият с Маришкой снова у меня. Продолжают консилиум.
– Так. Без паники. Давайте пока думать, что это аллергия. Не ешь пока ничего такого, что вызывает аллергию. Ладно? – предлагает Ракият.
– Ладно, – говорю.
– Подождем до завтра, и если станет хуже – завтра и решим…
Я думаю, что же мне исключить из рациона? Я и так особо ничего такого и не ела. Разве что шоколадки? Ладно, не буду…
На завтрак сделала себе горячий кофе с молоком и с сахаром. Выпила, почувствовала себя пободрее. И на мгновение вроде стало меньше знобить. Но тут ко мне подлетает Маришка:
– Людка! Ты еще краснее стала! Ты что-то съела? Что-то не то? – надо же, как она бдит надо мной!
– Да ничего такого… Только кофе с молоком…
– Не надо! Ничего не пей и не ешь! Поняла?
– Как ничего?
– Так! Сиди на воде! Хотя бы один день!
Ого! Целый день на воде… Но ладно. Вздохнула, делать нечего. Придется поголодать, раз Маришка просит…
День этот прошел в самых жестоких мучениях. От температуры, да и нехватки глюкозы – очень скоро моя голова стала просто раскалываться! Меня накрыло ощущение, что мои глазные яблоки сверлят изнутри раскаленной дрелью. Я не могла открыть глаза, не могла пошевелить головой – так мне становилось больно при каждом движении. И меня по-прежнему знобило. Ломало и выворачивало кости и мышцы. Таких адских физических страданий я никогда еще в жизни не испытывала! Даже когда рожала! В моменты особо жестоких приступов боли я беззвучно плакала и молила небеса о том, что «пусть все закончится поскорее!» Мне уже было все равно чем. Лишь бы это закончилось. Настолько мне было невыносимо…
А под вечер я обнаружила, что моя шея, грудь, плечи стали покрываться мелкими красными выпуклыми пятнышками. Ну все, это корь! Миллион тысяч процентов! Поскольку я ходила вся укутанная с ног до головы, в спортивном костюме с капюшоном, то пока этой трагедии никто кроме меня не узрел. Но скрывать такое я не имела права. Вздохнув, я слезла со своей «пальмы», где пролежала целый день лежкой, и побрела к Ракият.
– Ракият. У меня корь… – шепчу ей на ухо.
Она молча смотрит на меня расширившимися глазами. Расстегиваю олимпийку – показываю ей шею и грудь.
– Ох! Все-таки корь… Мать ее за ногу! Ну ладно. Что поделаешь… Завтра, если ничего не изменится, сообщим дежурам.
Наутро ничего не изменилось. А стало даже хуже. Лицо превратилось в сплошной синюшно-малиновый отек. Глаза – в щелочки. И, кажется, отек был не только на коже, но и внутри. Заложило нос, и мне стало очень трудно дышать. Приходилось дышать ртом, часто-часто, как собачка. А сыпь спустилась на живот и ноги. Теперь все мое тело покрывали красные выпуклые пупырышки. Ракият и Маришка порассматривали меня, повздыхали.
– Придется вызывать врача. Слишком страшно все это выглядит, – решилась наконец Ракият.
Маришка совсем скуксилась и поникла. На нее было больно смотреть. И я переживала не столько за себя, сколько за ее ситуацию…
Когда дверь камеры распахнулась и всех вызвали на проверку, Ракият приказала мне:
– Сядь тут, не выходи. Я сама все объясню.
И показывает мне на шконку, стоявшую на «тормозах». Ладно. Я села, жду. Одна в пустой камере. Тут в дверь заглядывает дежурка. В камеру не заходит, а смотрит издалека. С испуганным лицом.
– Вебер, ты, что ли, заболела?
– Ага.
– Да, вижу. Ладно, сиди. Сейчас врача вызовем!
В камеру так никто и не зашел. Чтобы обстучать. Видимо, дежура здорово перепугались заразы.
Проверка закончилась, девчонки вошли в камеру, и тут прибежала фельдшерица Верочка, орет в корму:
– Вебер! Подойди!
Я подхожу. Верочка смотрит на мое лицо:
– Ого! Понятно! Собирайся в медсанчасть!
В общем, повели меня в медсанчасть. Да не просто в медсанчасть, а в кабинет к самой начальнице. Я в первый раз ее увидела. Властная, средних лет, с правильными чертами лица.
Она велела мне раздеться, осмотрела мою сыпь, велела открыть рот и долго тыкала там длинной металлической ложечкой. Даже посветила маленьким фонариком.
– Нос не дышит?
– Не дышит.
– Так… У тебя отек Квинке. Аллергический, скорее всего. Аллергия есть?
– Ну да… Есть вроде бы. Но такой реакции еще не было.
– Не было, а теперь появилась… Сейчас сделаю укол, завтра тоже придешь на укол, еще получишь таблетки от аллергии – будешь пить.
– А как же сыпь по всему телу? Разве это не корь? И еще у меня температура и ломота в теле…
– Пока я диагностирую аллергический отек. Его нужно убрать, иначе твои дыхательные пути совсем закроет, и ты задохнешься. Поняла? А дальше посмотрим.
Начальница сделала мне какой-то укол, сунула пачку «дексаметазона». И меня отвели обратно в камеру. Едва я вошла, Ракият и Маришка буквально набросились на меня:
– Ну что? Что сказали? Корь? Нас закрывают? Карантин?
– Да нет… Вроде не корь. Меня смотрела начальница медсанчасти. Лично. Сказала – аллергия. Укол сделала. Таблетки вот дала.
– Ох! Слава богу! – Маришка аж застонала от облегчения.
А я поспешила скорее лечь на постель. Я по-прежнему ничего не ела, все еще температурила, и меня знатно так пошатывало. Я легла и отрубилась. Скорее всего, от укола. Заснула – днем! – пожалуй, впервые за все время в тюрьме. Проснулась от того, что меня трясет за плечо Вячеславна: «Людочка, вставай! Проверка!» Да-да, встаю… И чувствую, что мне стало как-то полегче. Посмотрела в зеркало – и о чудо! Лицо немного побледнело! И нос задышал! Ура! Укол помогает!
Процесс был запущен. На следующий день краснота и отек отступили еще больше, а после второго укола – почти полностью сошли на нет. Маришка чуть ли не прыгала от радости, видя, как быстро я поправляюсь. Но то, что все мое тело покрыто мелкими пятнами, как я была уверена – совсем не аллергическими – никого не волновало. Начальницу медсанчасти уж точно! Осмотрев мою носоглотку во второй раз, она довольно резюмировала:
– Ну вот, отек Квинке ушел. Больше уколы не нужны. А таблетки допей. Чтобы был полный курс.
– А как же сыпь на теле?
– Ничего страшного. Тоже уйдет.
Сыпь и правда ушла. Как и температура, и ломота в теле. Где-то через неделю от всего этого ада не осталось и следа. А тут и Маришка получила, наконец, известие, что назавтра – ей на этап.
Наступило 19 апреля 2018 года. У меня был очередной выезд в суд, а Маришка – уезжала в этот день на этап. Нас обеих «заказали» накануне, и теперь должны были вывести из камеры одновременно – в шесть утра. Ночью Маришка, как я подозревала, совсем не спала. Собирала остатки вещей, прощалась со всеми девчонками, долго разговаривала с Ракият, с Лизкой – давала им всяческие распоряжения. Также прощалась со всеми своими родными и близкими с воли – по телефону. Ведь взять с собой в дорогу трубку она не могла.
Да и большинство этой ночью не спали. Отъезд Маришки – это исторический момент! Такое нельзя пропускать! Поэтому дежурам в шесть утра не пришлось даже орать «Подъем!» в корму. Люди и так уже были на ногах. И когда Маришка стала выходить из камеры, все бросились ее обнимать и всячески тискать, а потом – громко захлопали. Никого еще в шесть утра так не провожали! Такой толпой! Многие плакали. И Маришка, конечно, же плакала. Я же еще не прощалась. Мне пока было рано…
Идем к «сборке», в числе прочих судовых. Я несу одну из Маришкиных многочисленных тяжеленных сумок, еще кто-то другую сумку. Так «этапным» обычно помогают тащить их баулы. Все, кто находится рядом.
Заходим в одну «сборочную» камеру. Мне нужно ждать судовой КАМАЗ, а Маришке – этапный. Который неизвестно когда прибудет. Я гляжу на Маришку, у меня щемит где-то в груди, и на глаза наворачиваются слезы. Маришка стоит, такая прямая, такая тоненькая, с огромными горящими глазами на осунувшемся возбужденном лице. Я вижу, что сейчас она взвинчена до предела. Страшно волнуется. Хотя с ее губ не сходит улыбка. Но улыбка эта такая напряженная! Она говорит:
– Людка, ты знаешь, что сегодня – 19 апреля – день рождения отца Алексея?
– Серьезно? Нет, я не знала…
– Да… И у меня как раз этап. Видишь, какой особенный это день!
– Вижу…
Дальше мы болтаем о всякой всячине, но только не о том, что будет дальше. Вспоминаем разные моменты, которые вместе прошли за эти годы. Которые казались тогда стремными, неприятными, а теперь даже смешными… Вспоминаем уехавших девчонок. Птичку. Цыганку Розу. Лену Немца… Время и тянется, и пролетает со страшным свистом. Так проходит часа два. И вот началась суета – из коридора стали выкрикивать фамилии заключенных. Это подъехали судовые КАМАЗы! Вот раздается: «Вебер!» Маришка вздрагивает. Мне пора! Пора прощаться! Я крепко обнимаю ее хрупкую фигурку и еще раз поражаюсь – одни кости!
– Маришка! Как же ты исхудала! От тебя ничего не осталось!
– Да ничего, нарастет еще… Ну все, Людка, пока! «Прощай» не говорю!
– И я не говорю. Пока! Увидимся!
Говорю это, и слезы – как брызнут градом! Совершенно неожиданно для меня самой! Это что же – Маришка-таки сумела растопить заледенелое «сердце Кая»?! И вот оно потекло… Ничего себе!.. И Маришка – тоже плачет. Вот, блин, момент! Просто невыносимый!
Из коридора снова кричат: «Вебер!» – и я, еще раз крепко стиснув Маришку, выбегаю наружу…
Все дальнейшие часы я находилась под впечатлением от прощания с Маришкой. Пока ехала в автозаке, пока сидела в басманной конвойке – Маришкино лицо все стояло перед моими глазами. Неужели я ее больше не увижу? А если увижу, то когда?.. Мда… Как-то незаметно она стала для меня и значимой и близкой… Получается, я с ней, что, подружилась?.. Она сумела пробить мою броню?.. Эта драгоценная Жар-птица, запертая в железной клетке. А теперь она ехала в другой железной клетке. Передвижной. Вперед, в неизвестность. Что будет с ней дальше? А что со мной?.. Господи, как же отчаянно в такие вот моменты чувствуется совершенная человеческая беспомощность перед перипетиями судьбы!
Я все думала и думала о Маришке. Даже когда меня завели в зал суда. А потом все мысли о ней буквально выдуло из моей головы. И было от чего!
Сначала судья Санина озвучила ходатайство прокурора о продлении всем обвиняемым меры пресечения в виде заключения под стражей. Как обычно все начали возражать, просить о домашнем аресте. Все, кроме Полянкина-старшего – ему по ходу было все равно – сидеть ли в тюрьме, или сидеть под домашним арестом. Но как обычно, все эти возражения ушли в песок, и наше заключение под стражей продлили на полгода. Да, все это было как обычно, и это ничуть не удивило…
Но дальше судья вдруг озвучивает вопрос… о возвращении дела прокурору. На основании того, что «обвинительное заключение составлено с нарушением требований УПК…» Что-о-о? Мы все – обвиняемые, защитники, и… прокурор – сказать, что удивлены – ничего не сказать! Но естественно, горячо поддерживаем решение судьи. Все восемь голосов – «за»! И один только прокурорский – «возражаю!» На этом – заседание откладывается на следующий день, и нас уводят из зала.
Боже мой, неужели завтра и правда все закончится? Я все никак не могу переварить произошедшее. Все мои переживания последних дней: болезнь, физические страдания, отъезд Маришки – все это перекрывается новостью о том, что эти адские суды, длящиеся уже много-много месяцев, в один момент – раз! – и прекратятся! Конец?! Стоп, ведь есть еще завтрашнее заседание! А вдруг там решится, что не конец? А я уже обрадовалась! Раньше времени! Нет-нет, я не буду об этом думать!
Не думать было легко. Бесконечная изматывающая круговерть: все эти конвойки, автозаки, досмотры, короткий сон, снова конвойки, автозаки, досмотры – не оставляли рефлексии ни малейшего шанса. И вот, ровно через сутки, я опять оказалась в зале суда. Санина сразу же зачитала свое постановление. Что да, дело отправляется обратно к прокурору. Точка! Стукнула молоточком и ушла. Заседание продлилось не больше минуты. Почему она так решила? Так внезапно? Что произошло? Я ничего не понимала. Может быть, Санина послушала-послушала показания потерпевших, может быть, полистала само дело. И что-то в ней зашевелилось. Понимание, что тут не все так, как кажется. Не так, как написано в обвинительном. Выходит, не такая уж Санина и «кобра»! А вполне себе умная и человечная женщина…
Но так или иначе – это точно был конец. Я, конечно, понимала, что прокурор подаст на решение судьи апелляцию, а там может произойти что угодно. Но это когда еще будет! Главное – на сейчас – пытка закончилась! Эти выезды, которые медленно но верно меня убивали, закончились!
Бродя на следующий день по камере в каком-то медитативном состоянии, я наткнулась на Маришкино спальное место, такое пустое и одинокое. Присела на железные прутья. На нижней стороне верхнего яруса сверкали наклеенные звездочки из фольги. Маришка разглядывала их, когда тут лежала. И представляла, наверное, что это звездное небо. И мне вдруг стало так хорошо! Я просто сидела и наслаждалась моментом. Тем, что мое тело не ломит и не выворачивает от адской боли. Что я не мерзну в автозаке, не дышу дымом, не сижу в вонючей конвойке. Что я не на заседании, где меня обвиняют в страшном преступлении. А вот здесь вот, под Маришкиными звездочками.
И я подумала вдруг, что вся наша жизнь – это всего лишь пытки, и промежутки между ними. Промежутки между пытками. Черные и белые полосы. Минуты страдания и минуты отдыха между ними. И по-другому быть не может. Только в тюрьме черные полосы – это прям настоящие буквальные страдания. Почти всегда физические. А минуты между этими пытками – нужно почитать как белые полосы. Как минуты счастья. И нужно просто радоваться им. За то, что они существуют. Минуты, когда ты выдыхаешь. Нужно учиться их ценить, причем по максимуму. Не заморачиваясь тем, что будет дальше. Дальше наступит очередная черная полоса. Неизбежная! Такая же пыточная или какая-то другая. Неизбежная такая черная спица в колесе Сансары. Но это потом! А сейчас – пока отдых, пока белая – сиди и радуйся. Потому что кто знает, может, это твоя последняя белая полоса? А дальше вообще все оборвется! Ведь то, сколько будет длиться твое белое или черное и сколько ты сам вообще будешь длиться – решаешь точно не ты…
А еще я подумала, что тот день 19 апреля – и правда был особенным – и отъездом Маришки, и тем решением судьи в моем деле – совершенно нежданным, внезапным решением! И все это – в день рождения отца Алексея! Удивительно, но я почувствовала, что между всеми этими событиями есть какая-то необъяснимая связь…
А дальше в нашей камере действительно началась новая полоса. Не совсем черная, конечно, но очень к тому близко. Маруся Долгова вдруг покрывается мелкой пупырчатой сыпью. И говорит, что тело ломит, знобит и все такое. Лежит на своей кровати, трясется. Это корь! Я быстренько подсчитала – с того момента, когда я лежала со своей сыпью – прошло дней десять. А мы уже посмотрели в интернете все подробности протекания кори. Какие симптомы у взрослых, какие осложнения, как долго все длится… Выяснили, что инкубационный период кори как раз десять дней. И я, и Ракият, да и все остальные – тут же поняли, что Долгова заразилась от меня. И что наша камера – теперь точно должна закрыться на карантин.
Ракият сообщила дежурам о заболевшей. Те вызвали фельдшера. Долгову увели на медку. Она возвращается, растерянно улыбаясь.
– Сказали, что… не корь. Что, наверное, аллергия. Дали – вот таблетки…
– Что?! – заорали мы чуть ли не хором.
Какая чушь! У Маруси не было ни одного аллергического симптома. Ни отеков, ни такой жуткой красноты как у меня. Но на медке решили по-другому. Мы поняли, что нас попросту не хотят закрывать на карантин. Хоть мы тут все перезаражаемся! Хотя наверняка все уже перезаразились, и те, у кого не было детского иммунитета, точно уже заболеют. Ведь мы все сорок человек роимся в одном небольшом тесном пространстве – одни выдыхают свои вирусы и бактерии – другие все это неизбежно вдыхают.
Так и вышло. Через день мелкой сыпью покрылась Таня Северова. Но сказала, что ее не ломает и температуры вроде нет. Потом заболели еще несколько человек. Мы даже не стали сообщать об этом на «продоле». Покрытые сыпью люди, температурящие или же нет, стали привычной фоновой картиной. Прозой жизни…
Так длилось еще сколько-то времени, пока не заболела Раджабой. И заболела чрезвычайно серьезно. Помимо сильнейшей сыпи по всему телу, температуры и адской ломоты в теле, от которой она непрерывно стонала, у нее воспалилось горло, она не могла говорить и только хрипела. Вот она лежит, мычит от боли и плачет. Срывающимся голосом просит вызвать врача. Мы, естественно, вызвали. Ее приглашают на медку. Она мотает головой – мол, не могу, не встану. Тогда приходит врач, какой-то незнакомый дядя. С чемоданчиком, в маске. Осматривает Раджабой. Меряет температуру – почти сорок. Качает головой – все действительно серьезно. Делает ей укол, уходит. А через несколько часов – дежур орет в корму: «Каракулова! С вещами на выход!»
Каракулова – это же Раждабой! Ее что, переводят в другую камеру? Ракият подбежала к корме, порасспрашивала. Да, точно! Переводят в другую камеру, типа как бы в «больничную». Специально созданную для заболевших корью. Значит, нужно собирать вещи. Раджабой лежит в полной прострации. И девчонки сами собирают ее сумки. Когда человека «заказывают» из камеры – вот так вот, «с вещами» – то неизвестно, вернется ли он обратно? Поэтому нужно собрать все-все вещи. До единой. Девчонки забегали по всем углам, собирая зубные щетки, посуду, продукты из холодильника. Вроде собрали. Открылась дверь. А Раджабой едва может сидеть – не то, что ходить.
– Дежур! Разрешите девочкам отнести сумки Каракуловой? Да и саму ее нужно вести – иначе не дойдет, – просит Ракият.
– Ладно! Давайте.
В общем, две девчонки потащили сумки Раджабой, а еще две повели ее под руки. Почти понесли.
Когда вернулись, рассказали, что «больничную камеру» сделали в карантинном отсеке, в подвале. И там уже лежат человек пять. А одна женщина вообще под капельницей. Надо же, наконец-то они решили хоть как-то бороться с эпидемией. Стали делать что-то медицинское. А не просто тупо отключать вытяжки и закрывать камеры!
Кстати, по поводу закрытия камеры – на вечерней проверке нам сообщили, что с завтрашнего дня… мы закрываемся на карантин.
Ну все, баста! Нас замуруют! Кто-то в камере – обрадовался – ура! Значит, не будет выездов! А кто-то, напротив, расстроился. Вячеславна, например. У нее как раз шли суды, и она говорила, что ей их прерывать ох как невыгодно! Не объяснила почему, я же не стала докапываться. Но она да, расстроилась, даже рассердилась. Долго-долго обсуждала это после отбоя со своим адвокатом: что теперь делать? У нескольких девчонок планировались свидания, а теперь вот отменятся. Они тоже впали в уныние. Мне же было все равно. Судов у меня не было – я была на паузе, свиданий не намечалось. Единственный минус – теперь не будет никаких прогулок. Но переживу. И не такое уже переживала!
На следующее утро к нам постучали: «Проверка!», но дверь не открыли. Лишь корму. Мы выстроились перед дверью – как могли, в несколько рядов. Нас обозрели через отверстие, и на этом проверка закончилась. Началась карантинная изоляция. Но почему-то какая-то однобокая. Еду нам доставляли все те же хозки и дежура. Принесли «спецчасть», почту. Потом приехал интернет-магазин. Тетки из магазина – улыбчивые, в синих фартуках, буднично передавали в корму товары, ничуть не смущаясь контактировать с потенциальной заразой. Да и никто не смущался. День шел вполне себе как обычно, только дверь теперь не открывалась.
Зато зная, что дверь точно не откроется и никакого обыска не будет, владелицы телефонов подоставали все свои гаджеты и сидели с ними, почти не таясь. Лизка вообще устроила себе киномарафон: целый день лежала в наушниках и смотрела сериалы. Теперь она спала на Маришкином месте, заняв его вполне по праву. Из нашей, так сказать, банды теперь остались я, Лизка, Вячеславна, Таня Северова, и, как ни странно, Фаина Ниханова. Да. Моя старая «врагиня» теперь была ко мне почти дружелюбна, а с Лизкой они вообще стали не разлей вода. Лизка поселила Фаину рядом с собой, и они начали «семейничать».
Вообще, поскольку Фаина обладала определенным статусом, то она очень быстро заняла одно из значимых мест в камерной иерархии. Она могла бы даже стать старшей, если бы ее это интересовало. Но на тот момент ее заботило совсем другое. У нее начались «суды по существу», и это почти спустя три года после ареста! Поэтому в свободное от судов и намазов время она полностью погружалась в свои документы. То, что нас закрыли на карантин, ее тоже изрядно выбесило. Ее процесс и так продвигался слишком медленно, суды постоянно откладывались, и она непрестанно злилась. «Дайте мне мою пятеру и отстаньте наконец!» – восклицала Фаина с негодованием, стремясь получить побыстрее приговор, и вернуться наконец к нормальной жизни. Она была уверена, что ей дадут не больше пяти лет. А поскольку она являлась матерью малолетнего ребенка, то вполне могла получить отсрочку наказания. И поэтому ее негодование по поводу новой судебной волокиты было более чем справедливым.
Однако на сей раз Фаина нервничала совершенно напрасно. На второй день нашего карантина, утром, дверь камеры вдруг открывается, и из коридора раздается крик: «Выходим на проверку!»
Мы аж обалдели. Ракият подходит к двери и недоверчиво спрашивает:
– Дежур, а вы ничего не перепутали случайно? Нас со вчерашнего дня закрыли на карантин.
– Не перепутал. Вчера закрыли, а сегодня открыли. Выходим! Живее давай!
Ну и ну! Пожали плечами, побрели на «продол». Раз открыли так открыли – наше дело маленькое.
И нас действительно открыли! Днем нас позвали на прогулку. Я пошла. Потом кого-то повели на «следку», кого-то на свидание. Вечером людей «заказали» на выезд в суды. А спустя еще пару дней – в камеру вернулась Раджабой. Похудевшая, побледневшая. Но вроде ничего – бодрячком. Больше всего мы обрадовались, когда у нас наконец включили вытяжку. И мы перестали дышать сигаретным дымом днем и ночью. Вот тогда-то жизнь окончательно вернулась в прежнее русло. Словно никакого карантина и не было. Никакой эпидемии кори. Однако отголоски ее преследовали нас еще долгое время. В очень странных формах.
…Слышу как-то, после прихода «спецчасти», что Райка Анопочкина вдруг начинает громко возмущаться. Стоит с какой-то бумагой в руке у кормы и орет туда:
– Что это такое? Что это за фигня?
Тетя из «спецчасти», воплощение ледяного бесстрастия, даже звука не издала, захлопнула корму и ушла. Анопочкина давай стучать в дверь:
– Дежур! Позови Артема!
– Анопочкина, что случилось? Что бузишь? – подходит к ней встревоженная Ракият.
– Вот, смотри! – Райка сует ей свою бумагу.
– Ого! В первый раз такое вижу, – Ракият даже присвистнула. Тут всем стало интересно. Бумага пошла по рукам. И я тоже взяла почитать. Это оказалось постановление суда о продлении меры пресечения. И суд этот прошел в отсутствии Анопочкиной. Такого я еще не видела! Это что-то новенькое! Я полагала, что суд по мере пресечения всегда проходит только с личным участием заключенного. Получается, что нет!
Второе, что возмутило Анопочкину, это то, что в бумаге было написано: «отсутствует по причине того, что находится под карантином», и вот, мол, справка из СИЗО об этом.
– Ты на дату смотри! На дату! В тот день у нас еще не было никакого карантина! Суд состоялся на неделю раньше! И все спокойно себе ездили на суды. А меня не вывезли почему-то! Так же нельзя! – брызжет слюной Анопочкина. Вроде бестолочь и хулиганка – а надо же, понимает, что с ней сотворили беззаконие.
– Ты права! Это нарушение! Твоих прав на защиту и прочего. И это можно оспорить. Можно написать апелляцию, – соглашается Ракият.
И Ракият лично помогла Анопочкиной накатать апелляционную жалобу на эту меру пресечения. Это была, пожалуй, первая жалоба на меру пресечения, которую писала Анопочкина. До этого она принимала и свой арест, и пребывание в тюрьме – как неоспоримую закономерность. Типа да, раз накосячила, значит, буду сидеть. И сидела себе без взбрыкиваний. А тут возмутилась. «Встала на рога». Потому что теперь не она нарушила закон, а наоборот, с ней поступили незаконно! И от своей правовой неопытности, пожалуй, она очень воодушевилась и понадеялась, что на апелляции суд увидит это беззаконие, и ее отпустят.
И на апелляцию по видеозвязи Анопочкина пошла наряженная, накрашенная, все читала-перечитывала свою жалобу, чтобы как можно более складно озвучить ее перед судьей. Наивная хулиганская душа! Суд, конечно же, ее никуда не отпустил.
– Они говорят – вот есть же справка о том, что вы были на карантине. И как вы докажите, что не были на карантине? Какими документами? – с трясущимися от обиды губами рассказывала после суда Анопочкина. – Не, ну а какими? Я им говорю – женщины из нашей камеры в тот день выезжали из СИЗО! Я не вру! Но их же не приведешь на суд! Чтобы подтвердили?
– Не приведешь… Только какую-нибудь справку если… Ты просила Артема дать тебе такую справку? Что на «шестерке» не было в тот день карантина? – спрашивает Ракият.
– Просила! Он отказал. Сказал, что такие справки СИЗО не выдает.
– Ну вообще-то, конечно! Как СИЗО выдаст такую справку, если они написали уже совсем другую? Они же не будут сами себе противоречить! Это же СИЗО виновато! Накосячило, и теперь никогда в этом не признается. И ничем не докажешь!..
Тут без слов было понятно, что наши сотрудники, видимо, сами тогда запутались в своих карантинах: кто закрыт, а кто нет. Поэтому Анопочкину в тот день и не вывезли на суд.
Но самым диким было то, что вместо того, чтобы полностью закрыть на карантин всю «шестерку», да и все остальные московские изоляторы, чтобы заключенные не перемешивались на выездах, не заражали друг друга, закрывали лишь по паре камер. Но то было как слону дробина! Эпидемия не стихала много месяцев. И тогда эти решалы-фсиновцы обратились к другим методам борьбы.
Однажды нам всем приказали выйти из камеры, выстроиться в две шеренги и куда-то повели. По первому этажу. Идем-идем и приходим в самое дальнее крыло. Тут, оказывается, есть медкабинет, надо же! Мы выстраиваемся напротив этого кабинета, и к нам выходит… медичка. Пожилая седая тетечка, то ли врачиха, то ли фельдшерица – за все время мы так это и не поняли. Ее все называли «Галя-Валя», и никто не знал, почему.
– Сейчас вам будут делать прививки от кори!
– Как от кори? А если не надо? А если в детстве болели? Если есть иммунитет? – загалдели мы все разом.
– Даже если болели – сделать сейчас не помешает! Иммунитет от кори, он не на всю жизнь! – безапелляционно заявляет Галя-Валя.
– Вообще-то всегда считалось, что на всю! – шепчет стоящая рядом Вячеславна.
– Вы же сами видите, какая вокруг эпидемия! И нужно всем привиться! Но… Если вы болели в детстве – то пишите отказ, – говорит Галя-Валя.
– Значит, можно отказаться?
– Значит, можно, – нехотя подтверждает Галя-Валя. – Кто будет делать прививку – делайте, а остальные тогда просто ждите свою очередь и подписывайте отказ.
Стоим в этой очереди. Люди заходят, выходят. Кто делает прививку, кто подписывает отказ.
– Ну это вообще дичь какая-то! – все возмущается Вячеславна. – Кто знает, что за вакцину они колют! Мы, когда Егорке выбирали вакцину, кучу всего изучили, перечитали. Пока выбрали то, что надо. Чтобы без побочек и всего такого. Сами выбрали! А тут вколят неизвестно что. Разве хорошую вещь в тюрьме дадут?
Разумно, думаю. Но я в любом случае не собиралась вакцинироваться. Я же только-только переболела! Так и заявила, когда вошла в кабинет. «Я уже переболела! Где расписаться? До свидания!»
В общем и целом, прививки сделали человек пятнадцать. Остальные отказались. По разным причинам. И мы полагали, что на этом прививочная история закончилась. Но не тут-то было! Через несколько дней – стали вызвать людей уже по фамилиям. И меня назвали. Высыпали мы толпой в коридор, и я понимаю, что вызвали всех тех, кто написал отказ от прививки. Все мы тут! Кроме тех, кто сейчас на выезде, на «следке» или на свидании. Повели по первому этажу. С нехорошим предчувствием подхожу к крылу с медкабинетом Гали-Вали. Так и есть! Останавливаемся тут. Нас опять выстраивают, опять выходит Галя-Валя. И говорит:
– По личному распоряжению начальника СИЗО прививку от кори будут делать всем обязательно!
Ого! Это уже не шутки! Как же теперь быть? Как отмазаться? Хорошо, что Вячеславна – на выезде. И Ниханова. Повезло им!
И тут Лизка вдруг говорит:
– У меня температура! А с температурой нельзя прививаться!
– Все правильно, нельзя, – соглашается Галя-Валя. – Мы измерим, и, если температура повышенная – придешь в следующий раз. У кого еще температура?
– У меня! – говорю я. На авось. Авось у меня есть температура.
Галя-Валя вынесла нам градусники: «Меряйте!»
– Лиз, у тебя правда температура?
– Ага. Я реально болею. Горло, сопли и все такое. Бесило ужасно, а оказывается – к лучшему, – и Лизка довольно улыбается.
Через сколько-то минут Галя-Валя вышла за градусниками. А тем временем – почти все присутствующие уже прошли через кабинет и укололись. Я достаю свой градусник. «36 и 9»! Ого! Температура! У Лизки – почти 38. К ней Галя-Валя не стала докапываться, мол, болей себе дальше, а вот ко мне прицепилась как банный лист: «Это не температура! Это не считается!» Я говорю: «Ничего не знаю, это же не “36 и 6”, это выше нормы! Так что я не будут прививаться! Ни за что!»
Галя-Валя пожевала губы и махнула рукой сопровождающей нас дежурке, вроде как ладно, веди всех обратно в камеру. Что ж, на сегодня я отделалась от прививки. Но что же будет завтра?
А назавтра меня повели уже на медку. На третий этаж. Поднимаюсь по лестнице и гадаю: зачем? Опять на прививку? Но почему на третий этаж тогда?
Заводят меня в кабинет к Равилю, замначальнику медсанчасти. Он говорит:
– Вебер? Садись!
Я присаживаюсь у стола. Равиль, как обычно, очень дерганный и неспокойный, в глаза не смотрит, вертит в руках ручку.
– Ты почему прививку не хочешь делать?
– Понимаете, я же переболела! Совсем недавно! И очень сильно. Сама начальница медсанчасти видела мою сыпь!
– То, что ты болела, не имеет никакого значения. Эту вакцину нужно ставить всем!
– Но я же болела! Зачем же тогда?! Я не понимаю!
Тут из-за моей спины вдруг появляется незнакомая женщина в форме. Блондинка внушительных размеров. Откуда она тут? Я даже не заметила, как она вошла! На дежурку не похожа. Это кто-то рангом повыше. Встает у стола, нависнув прямо надо мной.
– Значит, отказываешься прививаться? – продолжает доматываться Равиль.
– Да, отказываюсь!
– Так… А что мы делаем с теми, кто не прививается? – спрашивает Равиль.
– Мы переводим их в особую камеру, на карантин, – говорит эта женщина. И смотрит на меня грозно так. Глаза буравят словно лазерные лучи. Опасная тетя!
– Правильно. Всех непривитых нужно изолировать от привитых. И наблюдать. Вот сейчас ты пойдешь с замом по воспитательной части. Соберешь все свои вещи, и тебя переведут. Ты хочешь, чтоб тебя перевели в другую камеру? – голос Равиля становится все более громким и все более угрожающим.
Да елки! Конечно же, я не хочу, чтобы меня переводили! Это же самый страшный кошмар любой заключенной! И я – не исключение. Меня мгновенно накрывает волна жуткой паники, и сердце начинает скакать как мяч для пинг-понга…
– А если не ты не хочешь перевода, то вот иди прямо сейчас и делай прививку. Поняла?
Я понимаю, что происходит какая-то дикая дичь и что у меня один только вариант – дать себя уколоть. Я уже готова махнуть на все рукой – ай, ну ладно! Прививка так прививка! Лишь бы не переводили!.. Но неужели нет больше никаких вариантов?
– Давай, решай быстрее, Вебер! – Равиль прямо-таки явственно злится. И, видимо, очень спешит со мной покончить.
– Ну погодите… Я так не могу!.. Почему вы на меня повышаете голос? И еще, вы на меня сейчас морально давите! Психологически. Вас двое, я одна. Мне от этого очень плохо, мне не по себе. Говорите про карантин… Вы же понимаете, что вы меня запугиваете этим переводом? И мне сейчас страшно… – несу я эту явную ересь, ровно от того, что вообще не знаю, как мне поступить. Поэтому просто озвучиваю свои сиюминутные мысли и ощущения…
Но для Равиля и тети-церберши моя речь, произнесенная таким тягучим, ноющим голосочком – а ведь это мой типичный голос, моя врожденная особенность – стала полной неожиданностью. Они озадаченно на меня уставились. Молчат. И вдруг Равиль говорит:
– Ладно, иди давай!
– Как иди? Совсем? – спрашиваю я недоверчиво.
– Иди сказал! Некогда мне с тобой тут!..
Я опрометью бросилась вон из кабинета.
На обратном пути думаю, вот это да! Так вот как, оказывается, «действуют нахрапом», «берут на понт»! Никто меня никуда переводить не собирался! Равиль только пугал. И тетку эту в форме поставил рядом с собой лишь для большего устрашения. И тех, кто пугался и соглашался – тащили прививаться. А я, благодаря своей природной черепашьести, просто-напросто не успела согласиться. И таким образом избежала пресловутой вакцинации. Надо же!..
Но какое-то время я все же тряслась в ожидании – вдруг меня снова поведут на прививку, или вообще – действительно переведут в карантинную камеру? Но к счастью, больше ни ко мне, ни к остальным непривитым не приставали. Инициатива была, видно, сугубо одномоментной и кратковременной. Да и сама эпидемия, пройдясь по всем московским СИЗО, пошла на спад. Что вполне закономерно – число людей, которые могли переболеть корью, было все же ограниченным…
Эта история с корью только подтвердила то, что мы и так все прекрасно понимали: если человек попадал в тюрьму, он никак не мог избежать заразы, особенно передающейся воздушно-капельным путем. Из-за невероятной античеловечной скученности. Если вспомнить российский закон об условиях содержания заключенных: на одного человека должно выделяться четыре квадратных метра жилой площади. Куда не входят кухня, туалетный отсек, душевая. А у нас в камере – сорок человек. В моменты перенаселения доходило и до шестидесяти. Но хорошо, даже если сорок. Тогда или камера должна быть в два с половиной раза больше по площади. Или нас должно быть в ней – 15 человек. Это если по закону. Это, во-первых.
А во-вторых, перевозки людей в автозаках. В них же все сидят в такой страшной тесноте и по многу часов, поэтому не заразиться чем-либо просто невозможно! Корь – это еще цветочки! А вот я ехала с больным туберкулезом. Однажды заводят в автозак мужчину в одноразовой голубой маске. Он сразу же заявляет: «Я болею открытой формой туберкулеза, меня нельзя сажать со всеми вместе!» А конвоир в недоумении: «А куда я тебя дену? “Стаканы” заняты!» И действительно – в одном «стакане» сижу я, в другом – еще девчонка. А оба больших отсека забиты пацанами. Пришлось сажать туберкулезника в один из этих отсеков. Заражайтесь на здоровье! Уверена, что кто-то из тех ребят тогда точно подхватил «тубик». А сколько человек заразились и не сразу узнали об этом? Стали кашлять и решили, что это просто простуда? И продолжили ездить в автозаках, общаться на «сборках» со всеми остальными? Вот поэтому-то эпидемия туберкулеза в наших пенитенциарных заведениях – не стихает, и будет длиться вечно.
И так я ездила с открытыми туберкулезниками несколько раз. Хорошо, что они были мужиками, поэтому сидели где-то в отдалении. За условной стеночкой. Да и то – воздух-то внутри автозака – общий, пространство небольшое, замкнутое. И поэтому сидишь, стараешься почти не дышать. Потому что страшно! Очень страшно заразиться этой жуткой штукой!
Но однажды – это было еще до отъезда Маришки – к нам в камеру заводят одну женщину. Цыганской внешности, лет за пятьдесят, молчаливую. Никто вначале на нее даже внимания не обратил. Ну подумаешь, обычная пожухлая тюремная тетка, таких тут сотни! Однако через пару дней доходит до нас по «тюремному телеграфу» информация, что цыганка эта больна туберкулезом. Что она лежала на «Матроске», в корпусе для туберкулезников, потом ее привезли на «шестерку», и она уже успела посидеть в куче камер. И ее по ходу отовсюду выгоняли. Надо сказать, что очень многие в нашей камере заволновались. Как так? Почему человек с туберкулезом, непонятно в какой стадии и форме – теперь будет жить с нами? А значит, в нескольких сантиметрах от нас – спать, есть и просто дышать? Разве это нормально? Разве мало нам других страданий и переживаний? А теперь еще нужно беспокоиться о новой опасности? О заражении туберкулезом?
Подошли к Ракият – мол, надо что-то делать! Надо требовать вывести эту больную из камеры! Может, путь ее посадят в карантинную камеру? Или хотя бы в камеру поменьше? Где она заразит не сорок человек, а, допустим, трех? Не более ли это гуманно и логично? Но Ракият только повздыхала. Мол, раз ее слили к нам – в последнее прибежище для всех сливаемых – то все! Ее уже не выведут! А требовать логики и гуманности от наших надзирателей – это даже смешно!
– Но есть и хорошая новость. Она уже с «законкой» на руках и ждет этап, так что у нас она ненадолго. Так что давайте, девочки, потерпим, – решила подсластить пилюлю Ракият.
Ага, потерпим. Заражение так не работает! Оно же не зависит от времени. И я скажем, очень даже напряглась. Испугалась, расстроилась – гамма эмоций!..
Подхожу к Маришке:
– Мариш, может, ты что-то сделаешь? Как-то выставишь ее из камеры? Разве ты не боишься заразиться?
– Ох, Людка, я со столькими людьми сидела! Они чем только не болели. Поначалу я боялась, да. Но потом я поняла, что если страх мной завладеет, то я сойду с ума. И точно тогда заболею. Понимаешь, в тюрьме нельзя бояться. А нужно – ну как бы довериться… Богу… Тому, что происходит. И забыть про всякий страх. И тогда ничего с тобой не будет… Вот помню один случай. Завели к нам девчонку в камеру. А у нее вши и гниды оказались. Прям кишат. Все вокруг начали орать: «Срочно брить ее наголо!» Уже схватились за «мойки»… Ну ты представляешь, да? У всех же волосы длинные, и никто не хочет ходить со вшами. А я их остановила. Нет, говорю. Так нельзя, брить человека насильно. Взяла мелкую расческу и начала вычесывать ее вши. Своими вот руками. Ловила и в банку с марганцовкой. Несколько дней вычесывала. И справилась. Девчонка осталась с волосами… Вот… Я же могла подхватить эти вши в любую секунду – ты же видишь, какие у меня волосы. Но не подхватила! Потому что не испугалась. Я сказала себе: «Маришка! Все будет в порядке!» Так и вышло. Поэтому не надо в тюрьме бояться. Ты не сможешь избежать всех зараз, выгнать всех больных из камеры. Ты же видишь с кем мы живем – «вичевые», с гепатитом С, теперь вот туберкулез… Учись с этим жить…
– Учись? Но как?
– А просто скажи себе, что этой заразы тут нет. Не замечай и все тут. Твое тело должно в это поверить. И тогда оно не заметит заразу. Не подцепит ее, понимаешь?
Ладно, думаю. Раз других вариантов нет, попробую последовать Маришкиному совету. И я буквально заставила себя не думать о том, что у этой цыганки – туберкулез. Перестала шарахаться от нее, когда она шла мимо, стояла рядом у раковины или присаживалась со мной за один стол. Она, к немалому удивлению, стала моей неизменной спутницей на прогулках. Когда все вокруг отказывались гулять – эта туберкулезница – всегда выходила. И пару раз нас выводили с ней только вдвоем. А было снежно. В иные дни безумно холодно. Я-то уже привыкла гулять в любую погоду. И в любую погоду – двигаться, не останавливаясь. А тут она. Тоже все время двигается. Все шагает и шагает по дворику. Эта старая больная тетка. И это было в чем-то даже торжеством человеческого духа! Я смотрела на нее и поражалась: вот пример того, как человек хочет жить. Во что бы то ни стало! Ведь у нее больные легкие, и ей нужен свежий воздух. И она делает все, чтобы этот воздух получить. Старается изо всех сил! Тогда как остальные, здоровые, ленятся выходить и маринуются в камере…
В общем, эта женщина прожила у нас недели две и запомнилась мне именно таким алогичным стремлением выжить. Ведь казалось, что у нее впереди? Долгие годы страданий в колонии. Да еще с пораженными легкими. А если доживет до воли, то в каком качестве? Выйдет явно не в расцвете лет и сил… Сплошная беспросветность. Но она хотела жить. Вопреки всему и вся! И это было удивительно.
Но я не думаю, что цыганка дожила до воли… В заведениях пенитенциарной системы – тюрьмах, колониях – здоровье человека всегда лишь ухудшалось. А если он там заболевал, то всегда с более тяжкими и разрушительными последствиями, нежели если бы он перенес это заболевание на свободе. А иногда и вовсе с трагическими.
Заехала к нам как-то одна пожилая женщина. Пенсионерка. Любовь Аркадьевна. Самообороняясь в разгаре бытовой ссоры, она убила своего мужа. Рядовой типичный случай. И обвиняли ее по чистой 105-й – «убийство», что было тоже совершенно типично. Мы понимали, что эта женщина, вернее, уже бабушка – ну никак не преступница и оказалась в этой ситуации по дикой случайности. У нее была нормальная семья, любящая дочь, которая с первого же дня стала поддерживать свою мать. Любовь Аркадьевна постоянно получала письма, передачи. Почти ежедневно – горячие обеды. То есть о ней помнили и заботились. И зачем такого человека держать в тюрьме? Неужели она стала бы бегать с ножом по городу и кромсать всех подряд? Ведь нет же, очевидно же! Но ее закрыли под стражу. Иной меры пресечения наша система для таких случаев вообще не рассматривает. Никогда!
И вот несколько уже месяцев живет Любовь Аркадьевна в нашей камере, в ожидании окончания следствия и начала судов. Где будет микроскопический шанс, что ей «перебьют» статью – с «убийства» на «самооборону». Живет тихо, замкнуто, почти ни с кем не общаясь, только все курит и разгадывает кроссворды. И вдруг она заболевает. Температура, горло, сопли, потом кашель – на лицо типичная простуда или что-то такое остро респираторное.
Пока все как обычно. Каждый человек в камере чихал, кашлял и температурил достаточно периодично. Большинство, почихав-покашляв, вроде бы выздоравливали. Но Любовь Аркадьевна температурит и кашляет месяц, потом другой. И это все никак не прекращается. Лавина переданных из дома дорогущих противопростудных препаратов: таблетки, спреи, полоскалки – не помогают. Она кашляет днем и ночью. Уже надрывно так, не просто «кхе-кхе». Люди вокруг сильно беспокоятся. В первую очередь, это мешает всем нормально спать. К тому же нам неизвестна причина этого кашля! А если заразное что-то? И все вокруг тоже начнут этим болеть? В общем, мы стали всей камерой бить тревогу. Стали думать, что делать?
Фаина Ниханова предположила, что у Любовь Аркадьевны пневмония, не меньше. И просто таблеточками тут не справиться. Мнение Фаины, как единственного дипломированного медика в камере, что-то да значило. Ракият стала донимать на каждой утренней проверке наших никчемных медиков: «Сделайте что-нибудь для этой женщины! Возможно, у нее воспаление легких! Все очень серьезно!» Потому что все, что делала медсанчасть для Любовь Аркадьевны до этого – это выдача пары таблеток аспирина и фурацилина. Пополоскать горло. Так наши псевдоврачи реагировали на каждую жалобу о температуре и кашле.
Но тут пришлось бить тревогу по-настоящему. Да, жаловаться на проверках, а еще писать заявления начальнику медсанчасти, и даже начальнику СИЗО, чтобы они приняли меры! И через пару недель этого прессинга Любовь Аркадьевне наконец назначили курс уколов антибиотиков. Походив на уколы, она вроде немного приободрилась, стала кашлять поменьше. Но полностью не выздоравливала. А еще все худела и худела. Очевидно, с ней творилось что-то совсем неладное.
Дочь Любовь Аркадьевны тоже, естественно, не сидела на месте, и все это время пыталась добиться ее вывоза на обследование в настоящую больницу. Сколько обращений она написала, сколько порогов высоких кабинетов обила – даже не представляю! Но в итоге, Любовь Аркадьевну вывезли в гражданскую больницу – на спецтранспорте, со спецконвоем. На целый день. А вечером привезли обратно. А потом вывезли еще на один день. И это было невероятно! Обычно, максимум, чего могли добиться заболевшие арестанты – это попадания на «Матроску». И никто в настоящие больницы никогда не вывозился. Но тут все получилось!
Через какое-то время после этого собираюсь я как-то в суд. Встала как обычно в пять утра, умываюсь, одеваюсь потихоньку. И смотрю, Любовь Аркадьевна тоже встала и собирается.
– А вы куда? – спрашиваю. – В суд? Или на следственные действия?
– Понятия не имею… Куда-то «заказали». Никакого суда у меня нет, а если это к следователю вывозят – я просто не понимаю, зачем меня так мучать – я же еле хожу!
И правда, Любовь Аркадьевна в последнее время совсем уж сдала. Все лежала на постели, вставая только на проверку, поесть и в туалет. И все кашляла. Неужели, думаю, ленивый следак просто на очередной допрос ее вывозит? Насквозь больного человека? Вот зверюга!
– Люд, у тебя нет какой-нибудь веревочки? Штаны подвязать – спадают. Совсем велики стали, – и Любовь Аркадьевна показывает мне насколько широкими стали ей «уличные» штаны. Действительно, раза в два шире ее нынешнего тела. Вот это она исхудала! Прямо «Бухенвальд»! Меня пронзила острая волна жалости, и я едва удержалась, чтобы во весь голос не охнуть.
– Конечно! Сейчас найду, Любовь Аркадьевна…
Когда мы спускались на «сборку», я все придерживала бедную женщину за руку, боялась, что она вот-вот свалится. Она еле-еле шаркала ногами. Увез ее не мой, а другой автозак. И надеюсь, что там ей тоже помогали подниматься и спускаться по автозаковским лестницам. Вернулась я в тот день, как всегда, после полуночи и легла спать, еще не зная, чем там закончилась поездка Любовь Аркадьевны? Узнала только на следующий день. Узнала, что, оказывается, та не вернулась с выезда!
Поздно вечером к нам позвонила дочь Любовь Аркадьевны и сообщила, что ее маму вывезли на суд по смене меры пресечения, по инициативе следствия. А меру пресечения решили поменять из-за состояния ее здоровья. Ведь после обследований в больнице выяснилось, что у этой бедняжки… рак легких. Причем в какой-то самой последней терминальной стадии! До тюрьмы она была здорова, и рак этот начался после ареста. На фоне стресса. Внезапно. И развился очень стремительно. Вот за эти несколько месяцев Любовь Аркадьевна практически «сгорела». Вернее, ее легкие «сгорели». Если бы ее обследовали в самом начале заболевания, то могли бы сразу назначить лечение, могли бы что-то сделать. Но теперь уже поздно! И ей осталось жить, скорее всего, считанные месяцы. А то и недели. Вот такая вот история…
Когда мы услышали эти подробности, то долгое время пребывали в шоке. Ведь на наших глазах человека убивала смертельная болезнь. А все вокруг это каким-то образом, получается, допустили! Система это допустила! Сначала спровоцировала, а потом – допустила. И еще лишний раз подтвердилось, что система может сменить меру пресечения только если человек реально начнет умирать. А так, будет держать в своих лапах до последнего…
И вот, кстати, по поводу держания в лапах до последнего.
Фаина Ниханова, проездив на суды несколько месяцев, приезжает однажды с выезда и заявляет, что ее дело возвращается обратно к прокурору. Нашлась какая-то ошибка. «Так может, это к лучшему?» – спрашиваю я, с намерением хоть как-то ее подбодрить. «Может, и к лучшему, Людочка!» – говорит Фаина, как-то очень уж довольно улыбаясь. Я тогда не поняла, в чем дело? Почему она такая довольная? Ведь она всегда злилась, когда ее суды заволокичивались и заседания переносились. А тут вообще все вернули на исходную точку! И по логике Фаина сейчас должна была бы рвать и метать!
Но очень скоро все объяснилось. Буквально через пару дней мы узнали, что Фаину отпустят из СИЗО – на подписку о невыезде. Под залог в полтора миллиона рублей. Так как следствие по ее делу уже завершено, вину свою она полностью признала, сотрудничала со следствием, и все мыслимые сроки ее содержания под стражей были превышены. То есть Фаина имела законное право на бесстражную меру пресечения. Она требовала и требовала освободить ее из-под стражи. И, наконец, добилась своего!
Это, конечно же, всех очень обрадовало. И меня в том числе. Всякий раз, когда кто-то из камеры уходил на свободу или хотя бы под домашний арест – это становилось огромным событием, будоражащим каждого. Радовались все, без исключения – как бы кто ни относился к освободившемуся. Это словно становилось общей коллективной победой в схватке с правовым беспределом. И тогда в каждом пробуждалась искорка надежды: «Значит, все возможно!.. Чудеса случаются!..» И действительно, каждый такой уход из камеры приравнивался к чуду, а Фаинина ситуация вообще была из ряда вон выходящей! Да, формально она имела право на изменение меры пресечения. Как и многие заключенные в СИЗО. Многие сидели более трех лет, у многих было и признание вины, и малолетние дети… Но уйти под залог спустя более чем три года после ареста удалось только Фаине. Система наконец-то выпустила ее из своих лап!
И вот Фаина ушла из 107-й, оставив тут почти все свои вещи, в том числе и свой знаменитый вентилятор. Поначалу она названивала то Лизке, то Ракият, рассказывала свои новости. Но она почти на следующий же день вернулась на свою прежнюю работу в больницу, где ее преданно ждали и не увольняли, за что этой структуре огромный респект… И Фаину неизбежно затянула реальная жизнь свободного человека. И ее звонки в камеру со временем прекратились. Что совершенно закономерно…
А вскоре после этого… ушла Вячеславна. И случилось это так. У нее тоже все шли и шли суды. Она тоже все ездила и ездила на свои заседания. Уже более полугода. И мы понимали, что дело близится к приговору. Ее заседания проходили несколько раз в неделю, и в промежутках между выездами Вячеславна сидела на своем спальном месте в крайне задумчивом состоянии. Непривычно отстраненная и молчаливая. Было видно, что человек мыслями не в этой камере, а где-то совсем в другом месте, в других переживаниях, что являлось явным признаком того, что назревает развязка.
И вот однажды возвращается Вячеславна с выезда, и на ней совсем лица нет. Что такое? Что случилось? Оказывается, что на заседании был «запрос». То есть прокурор озвучил, какой именно срок он просит для подсудимых. И для Вячеславны запросил… восемь лет! Тут, конечно, любой лицо потеряет. Тем более Вячеславна – простая пенсионерка и кассирша из банка.
– Как так, Людочка! У нас за убийство дают столько! А то и меньше! Вон Коняхиной, помнишь, дали всего четыре года! А тут восемь лет, и ни за что главное!.. – растерянная Вячеславна едва сдерживала слезы.
Да, Коняхину я помнила. Хотя то было еще в 2016 году, но как тут не запомнить? Меня ее приговор тогда тоже удивил. Коняхина, едва за сорок, но уже седая, изрядно помятая жизнью женщина, убила кого-то в результате бытовой ссоры. Тоже вроде самооборона, но кто же на это смотрит? Убийство, а значит, 105-я статья и все тут! И обычно за такие дела давали именно восемь лет. В большинстве случаев. Но иногда семь, гораздо реже – шесть. А Коняхиной вдруг дали всего четыре года! Все страшно удивились. Это же «ниже низшего»! Но дальше больше – на апелляции ей скидывают до трех лет. Из-за здоровья, астмы и всего такого. Но все равно такое «мягкое наказание» по 105-й – редчайшая редкость. Что это было? Чудо? Сбой в системе? Непонятно. Но пуля, считай, пролетела мимо…
И вот Вячеславна несколько дней до приговора ходит как в воду опущенная. Что же с ней будет? Сколько ей дадут? Все вокруг тоже гадают – называют разные цифры. Но сходятся в одном: раз запрос такой большой, то Вячеславне дадут не меньше пяти лет. Ведь как правило человеку давали не менее двух третей от запрошенного срока.
Однако случилось очередное чудо! С приговора Вячеславна не вернулась! Ей дали «за отсиженное» и выпустили на свободу прямо из зала суда. Она просидела на «шестерке» два с половиной года. Невероятно долгий, особенно в пожилом возрасте, срок! Но то, что в итоге ее выпустили, не сослали в колонию – это удивительно для такого дела. Ведь та же Оксана Казакова, или Алевтина Николаевна, да и куча других пенсионерок, обвиняемых по экономическим статьям, все неизменно отправлялись на этапы. А Вячеславна ушла домой! К мужу, детям и внукам. И представляю, какое для всех них было счастье – получить наконец свою дорогую женщину обратно!
Вячеславна ушла. А мы остались. Она позвонила к нам в тот же вечер. Велела раздать все свои вещи, кроме материалов дела, иконок и молитвенников. И весь следующий день мы сидели и разбирали ее сумки. Делили «наследство». Большую часть вещей забрала себе Раджабой. Потому что именно она весь последний год ухаживала за Вячеславной и делила с ней быт. Стирала, убирала, мыла посуду и так далее. А Вячеславна за это кормила Раджабой и обеспечивала всем остальным. Это был один из вариантов «семейничанья». Поэтому к Раджабой и ушло почти все имущество Вячеславны: сумки, одежда, продукты, посуда, гигиенические принадлежности. Кое-что Раджабой все же раздала. Некоторым девчонкам. На свое усмотрение. Зная, что Вячеславна была также близка и со мной – Раджабой подошла ко мне:
– Гюзалем, не хочешь ли взять что-нибудь из вещей Вячеславны?
– Да нет, Раджабой, у меня вроде все есть… Да у меня и без этого полно вещей! Сама раздаю постоянно…
– Да ты что, Гюзалем? Возьми! Сделай себе «дорогу на свободу»!
А… Я поняла, о чем она! Есть такая тюремная примета, если забрать себе вещь освободившегося человека – то и сам освободишься.
– Ладно, – говорю, – давай мне ее одеяло!
Нам всем какое-то время назад раздали новые одеяла. И, вместо серых потертых покрывального типа тряпиц, мы получили мягкие уютные синтепоновые одеяла. Почти домашнего вида. Но по качеству они оказались не все одинаковыми. Мне досталось какое-то бракованное, с расползающимися швами, неоднородно заполненное.
И тогда я решила взять себе одеяло Вячеславны. У нее оно было как раз-таки добротным и качественным. А еще Раджабой практически насильно всучила мне носочки Вячеславны. Голубенькие, летние.
– Вот тебе «ноги на свободу»! Обязательно носи, Гюзалем! Теперь точно уйдешь! – Раджабой озорно мне подмигнула.
Ну ладно, думаю. Кто я такая, чтобы отвергать сложившиеся тут традиции и ритуалы? А вдруг это все и правда работает?..
После ухода Фаины и Вячеславны встала необходимость глобального переселения. В нашем углу остались только я и Лизка. И Ракият предложила нам переехать на другой конец камеры. А сюда поселить цыганку Лялю и всех ее приближенных.
Ракият так и сказала:
– Вебер, если хочешь – переезжай на мою половину. Лизка точно переедет. Ну а ты решай сама. Если ничего не захочешь менять, то не проблема. Живи с цыганами…
Ну нет, думаю. С цыганами я оставаться не хочу! Да к тому же, то, что сама Ракият лично подошла ко мне и предложила переехать в ее угол – это очень… ценно. Такое не каждому предлагается. Единственное, думаю, дай-ка я попрошу взять с собой и Майю.
…Майя Кандакова на тот момент была моей соседкой по нарам где-то уже с месяц, и мы с ней вроде бы неплохо ужились. Вообще то, кто является твоим соседом по нарам – особенно если это двухъярусные нары – было крайне важным. Именно это в первую очередь решало – будет ли твоя тюремная жизнь относительно комфортной или наоборот – сплошным мучением. И знание это далось мне, увы, очень непросто!
После отъезда тихой и спокойной пенсионерки Алевтины Николаевны, нижнее место подо мной заняла Поля Митрова. Тоже, как я полагала, тихая и спокойная. Но так казалось только со стороны, а в близком соседстве выяснилось, что характер у нее крайне неровный. И достаточно было малейшего повода, чтобы эта девушка вдруг начинала «вставать на рога».
Я ко всем старалась проявлять дружелюбие. Вести себя ровно и спокойно, что бы ни происходило. Старалась принимать всех такими, какие они есть, со всеми их занятиями, странностями и выкидонами. Такой же тактики я придерживалась и с Полей. И поначалу все вроде бы было нормально. Мы успешно распределили места для наших вещей под шконкой. Это очень важный момент, так как если люди спят друг над другом, то все вещи они хранят внизу, «в подвале». Вещей у всех много, поэтому нужно умудряться все втискивать. Каждому на свою половинку. Ладно, мы с этим как-то разобрались. А потом вдруг началось что-то странное…
Все основное время – между молитвами и бытовыми делами – Поля лежала и страдала от высокого давления. Глотала уйму таблеток и спала. Я же не спала, а всегда чем-то занималась. И, видимо, вот эта моя движуха стала Полю очень доставать. С пугающей периодичностью она вдруг начала злиться и выговаривать, что я ей очень мешаю, а она нуждается в покое, так как у нее «давление». Я не хотела с ней конфликтовать, да и ни с кем не хотела. Поэтому всегда извинялась, что ее побеспокоила, и старалась делать все как можно тише, бесшумнее и незаметнее. Старалась превратиться в пушинку-невидимку.
Но ничего не помогало. Поля продолжала устраивать ежедневные истерики. Причем не громогласные, а тихенькие. Вполголоса или шепотом. Поэтому слышала их только я, а еще мои ближайшие соседи. Они молчали, по тюремному обычаю ни во что не вмешиваясь, только Вячеславна иногда возмущалась: «Ну Митрова, молодая же деваха! Тридцатник всего. А все лежит и стонет! Сколько же можно, терпенья нет это слушать!» Я же терпела. И даже не знаю, почему. Хотя могла в любой момент пойти к Ракият и сказать, чтобы нас расселили. Так тут и поступали, если кому-то не подходил его сосед.
Но Полю я знала уже давно, и она мне изначально даже нравилась. Она была очень грузной, нескладной, но на лицо симпатичной. С удивительно прозрачными голубыми глазами, очень красивого оттенка. Она стала единственной девочкой, чей портрет я нарисовала цветными карандашами. Именно из-за цвета глаз.
Обвиняли Полю по делу о «черных риелторах». Работала в какой-то риелторской конторе курьером, потом компанию накрыли, и там вскрылись разные ужасы: и мошенничества, и похищения людей, и даже убийства! Всех сотрудников, включая Полю, арестовали. И она с самого начала, сильно напугавшись, признала все, что на нее навешивали. Участие в куче так называемых преступных «эпизодов». Хотя она всего лишь развозила бумажки. Когда опомнилась – было уже поздно. Ее признательные показания легли в основу ее обвинения. И теперь Поле светило нехило так лет. И именно из-за этого у нее так прыгало настроение…
Мы с ней разговаривали не очень много, но всегда по-приятельски. Но вот нас селят вместе и все резко меняется! И я даже не понимаю причину. Я вдруг ощущаю себя Полиным врагом номер один, начинаю этим грузиться, думать, что же я делаю не так? Стараюсь максимально подстроиться к ее образу жизни, и когда она ложится днем спать – ухожу куда-нибудь подальше, лишь бы не мешать человеку. Но ничего не помогает…
Однажды, после очередной Полиной истерики меня подозвала к себе Ольга Николаевна. И рассказала тихонечко, что Поля сейчас вытворяет те же фокусы, что устраивала и с ней. Они когда-то были соседками. А потом их расселили. Оказывается, это Ольга Николаевна попросила их расселить. Типа Поля ее вконец извела. Ровно такими же тихими истериками и придирками. На пустом месте. Услышав исповедь Ольги Николаевны, я почувствовала и облегчение – так вот, оказывается, в чем дело! Дело не во мне, как я по своей злополучной привычке пыталась думать, дело не в том, что я недостаточно совершенна! А дело в самой Поле!.. Но также я и расстроилась. Ведь теперь ясно: что бы я ни делала, как бы ни старалась быть милой, хорошей, уживчивой соседкой – ситуация будет ухудшаться. Эх, думаю, вот же мне не повезло!
Но я решила терпеть жизнь с Полей и дальше. «Ну а что, – говорю себе. – Это тюрьма, детка! Ты хочешь, чтобы жизнь здесь казалась медом? Нет. Раз ты в тюрьме, то сиди и страдай!» Я и страдала. Но правда, недолго.
Одним прекрасным днем в корму вдруг орут: «Митрова, собирайся, с вещами!» Все в нашем углу начинают гадать: «Что такое? Куда ее вызывают? Да еще с вещами?» А Поля начинает молча собирать сумки.
– Поля, что случилось? Ты знаешь, куда тебя? – спрашиваю.
Она пожимает плечами. Типа не знает. Ну ладно. Не знает, так не знает. Тут подходит Ракият и говорит строго, даже сердито: «Митрова, как соберешься, зайди ко мне!» Поля покорно кивает. И собирается дальше, непривычно смирная и тихая. Да что же такое происходит? Все это очень странно, прямо какие-то «тайны мадридского двора»!
Все выяснилось после того уже, как Поля вышла из нашей камеры с кучей своих сумок. Ракият позвала меня к себе и спросила:
– Вебер, кого ты хочешь себе в соседки?
– Да мне все равно, – говорю, а сама думаю: «Надо же, вот я и дожила до того момента, когда я сама выбираю себе соседку…»
– Хочешь Майю Кандакову?
– Да, можно. Почему нет.
– Она вроде ничего. Нормальная. В отличие от… – и смотрит на меня многозначительно. – А ты почему, Вебер, не попросила расселить вас с Митровой? Думаешь, я не в курсе была, как она тебя достает?
– Да не знаю почему, Ракият… А что, ее не из-за этого же вывели? – спрашиваю испуганно. Не хватало еще, чтобы из-за меня кого-то выбрасывали из камеры!
– Да нет, это не из-за тебя, успокойся! За другое. Слишком длинный язык у нее оказался. Сдала она, в общем, кое-что наше. Оперативнику.
– Да ты что! – ахнула я. – Когда?
– Точно не скажу, но последние потери были из-за нее.
– Ну и дела… И куда ее теперь?
– Ну в большую камеру ей нельзя. Теперь про нее все узнали. Наверное, отведут на спецблок…
Меня такой поворот не сказать, чтобы шокировал. Но все же обескуражил. Сколько бы я тут ни находилась, все никак не могла привыкнуть, что люди вокруг могут оказаться… и реальными преступниками, и реальными стукачами. И главное, я не понимала мотив. Зачем Поля сдавала наши телефоны? За какие такие профиты?.. Ведь она же сама активно пользовалась ими: звонила домой, подельникам, адвокату… Не понимаю! Это была или крайняя трусость, или крайний цинизм с ее стороны… Но несмотря на все это, мне стало Полю все же жалко. Какой-то очень уж у нее был несчастный вид, когда она нас покидала.
И вот ко мне селят Майю Кандакову. Ей было хорошо за сорок, и сидела она за убийство. За пресловутую самооборону. Оборонялась от племянника-наркомана. И может, кто-то и поглядывал с опаской на тех, кого обвиняли по 105-й за «убийство» – но теперь точно не я. Я уже знала – статья отдельно, человек отдельно. Поэтому отнеслась к Майе как к обыкновенной женщине, попавшей в случайную передрягу. Да она такой и была – абсолютно нормальной и адекватной. Без всяких необъяснимых фокусов.
Майя, глядя на то, что я рисую, тоже взялась за карандаши. Поначалу перерисовывала различные картинки: кошек, собачек и прочую милоту. Перерисовывала, а потом показывала мне. Я такую арт-терапию горячо одобряла и подсказывала, как могла, в каком направлении ей двигаться. Первые рисунки у нее получались так себе. Бледные, невнятные. Я делилась с ней своими цветными карандашами и фломастерами. А вот ластики, совершенно внезапно, стали вдруг продаваться в тюремном интернет-магазине. То есть в 2018 году данный «запрет» вдруг отменили, и мы с Майей на радостях накупили штук по десять этих ластиков – рисуй на здоровье… Рука Майи с каждым днем становилась все тверже, штрихи – все ярче, увереннее, и картинки все более сложными. Так и сидели мы с ней порой, зависая часами, каждая над своим рисунком. Красота!
В общем, я была в восторге от такой подходящей соседки. И поэтому очень обрадовалась, когда Майя «привезла» со своего приговора удивительную цифру: «Один год и девять месяцев!» Судья – неслыханное дело! – проникся ее делом и переквалифицировал «убийство» на «самооборону». То есть вместо того, чтобы получить семь-восемь лет – как получают все остальные ровно по таким вот преступлениям – Майя получила «смешные» год и девять. Это было поистине сказочным решением, и я бросилась Майю поздравлять. Девчонки тоже ее поздравляли: «Майя! Да ты в рубашке родилась! Считай, второй шанс тебе выпал!» Она отсидела уже больше года – и теперь ей оставались сущие пустяки. Она написала «апелляшку», чтобы наподольше задержаться в изоляторе. Но и к этапу начала готовиться. На всякий случай!
…Майя была гением в упаковочном деле. Вещей у нее было, пожалуй, поболее чем у меня. Но она умудрялась так их сложить, свернуть и утрамбовать, что помещалось все и даже оставалось место. И вот ей как-то принесли несколько заказов из интернет-магазина. Так бывало, иногда их приносили одновременно, в один день. Майя же, готовясь к этапу, поназаказывала море всего: десятки пакетов с дошираком, хлопьями, сухариками, печеньями, конфетами, блоки сигарет, пачки туалетной бумаги, салфеток и так далее. Вываливает она это все на кровать – получается целая гора товаров. Все вокруг собрались и глазеют на это магазинное изобилие.
– Кандакова, ты что, решила выкупить весь интернет-магазин? Будешь тут торговать? Потому что это все нужно куда-то деть, без вариантов! – смеется Ракият.
У нас как раз велась очередная война с дежурами за излишек вещей в камерах. Они придирались к каждой хоть сколько заметной лишней сумке. «Лишней» на их взгляд, разумеется. Они-то не были на нашем месте и не понимали, что арестанты не имеют «лишних вещей».
– Ракият, не волнуйся, все будет нормально. Я найду, куда это убрать.
– Ну-ну. Я ведь приду проверю…
Скепсис Ракият был понятен. Да и я с ужасом смотрела на этот «везувий». Куда Майя это все денет? Наши сумки, коробки и баулы под шконкой втиснуты буквально впритык. Так, что даже тапочки – едва засунешь. Но Майя с непоколебимым спокойствием, не торопясь, вытащила свои сумки, вытряхнула оттуда все вещи и принялась скручивать и складывать их еще плотнее. И, о чудо, откуда ни возьмись – появилось свободное место! В общем, Майя справилась с задачей. Гора продуктов каким-то образом – раз! – и рассосалась. Ракият, увидев это, удивленно присвистнула:
– Ну Майя, ты даешь! Надо позвать тебя упаковать и мои сумки тоже!..
Майя оказалась славной соседкой. И главное, не «делала мне мозги» – так на тюремном жаргоне называли любую «игру на нервах». Поэтому, когда Ракият предложила мне перебраться на ее половину камеры, я решила «забрать» с собой и Майю. Ведь адекватные соседи на дороге не валяются! Ракяит не отказала: «Ладно, если хочешь – бери и Майю. Меня она устраивает».
И вот началось мега-переселение. Переезжало разом почти человек десять. С разных мест. Мы все провозились целый день. Сначала каждой паре нужно было собрать свои вещи – освободить свои спальные места. Вещи относились на середину камеры, на «пятачок». И в это время – новоселы – драили по традиции освободившиеся пустые нары. Заселялись уже на все чистое, отмытое до скрипа. И тут Майя, что уж душой кривить, проделала львиную долю работы! И вычистила все, и упаковала, и расставила все так, что у нас даже появились пресловутое свободнее место под шконарем. Так называемые «просветы». То, чего так занудно требовали от нас дежура.
Чтобы освоиться на новом месте мне понадобилось какое-то время. Поначалу на автомате я все заруливала на «чужую» половину камеры. Но потом ничего, привыкла. Жизнь пошла своим чередом, и плавно наступило лето. Лето 2018 года…
Таня все еще «жила» над Ольгой Николаевной, когда той на приговоре дали три года. Срок по ее «разбойничьим» статьям – очень и очень небольшой. Считай, этой милой пенсионерке почти повезло. Ведь до освобождения ей осталось лишь несколько месяцев. И Ольга Николаевна – одна из немногих, кто в такой ситуации не стал писать «апелляшку». Почти десять дней она все думала, что же ей делать? Написать и остаться на «шестерке»? Не писать и уехать на этап? Неоднократно советовалась с Ракият, с Сальцевич. И все же побоялась рисковать, побоялась лишний раз дразнить гособвинение. Так и уехала на зону…
Таня посидела-попечалилась: «Кого же к ней теперь поселят на нары?», но тут и ее саму повезли на «Серпы», на психиатрическую экспертизу. Таня давно уже знала, что ее должны туда отправить. И страшно этого боялась. Каждый четверг была просто сама не своя, все ожидая, что ее закажут на выезд. Тех, кого вывозили на «Серпы», обычно «заказывали» по четвергам. Это Танино четверговое ожидание тянулось несколько месяцев, и вот наконец ее «заказали».
Перед отъездом она даже заплакала. Она очень не хотела покидать 107-ю и куда-то ехать. К тому же существовала вероятность, что после того, как она вернется с «Серпов», ее заведут уже в другую камеру. Мне тоже стало грустно. Ну а что поделать?.. Это и есть часть тюремной несвободы, когда ты не волен выбирать ни место своего пребывания, ни направление, куда ехать, ни людей, с которыми тебе жить…
…Таня вернулась в нашу камеру через три недели. Живой и здоровой. И все вроде должно было пойти по-прежнему. Но по-прежнему уже не пошло. Постепенно обнаруживалось, что Таня вернулась уже какой-то другой. Какой-то надломленной что ли… Что же с ней там – на «Серпах» – сделали?..
В Таниных рассказах о «Серпах» не было ничего такого страшного. Больничный режим, свободное передвижение между палатами, прогулки под деревьями. Все это я уже слышала о «Серпах», и если СИЗО считалось «санаторием», то «Серпы» на этом фоне были «санаторием» в кубе. Единственное, на что Таня жаловалась – ее донимали разными психологическими тестами, заставляли вести ежедневник, и ей постоянно приходилось участвовать в «сеансах» с врачами. Ну и что в этом такого травмирующего? Совершенно ничего!
Таня стала рассказывать о девчонках, с которыми она лежала на «Серпах». И вдруг я слышу имя «Клавдия». Оно достаточно необычное, редкое, и я подумала – не та ли это Клавдия, которая так меня поразила своим нетривиальным поведением в спортзале? «Как она выглядит?» – спрашиваю. Таня описала. Я показываю Тане рисунок, где я изобразила сценку с этой уникальной девчонкой.
– Это она? – спрашиваю.
– Да, точно! Это Клавдия и есть!
Ну и дела! Как же тесен мир! Но почему все-таки Клавдия оказалась на «Серпах»? Это очень и очень странно…
– Погоди, Таня, у нее же 228-я статья! Разве по таким статьям вывозят на «Серпы»? Ни разу о таком не слышала!..
– Да, у нее «два два восемь». И я не знаю, почему она там. Но как-то ее туда вывезли…
– Ничего себе! А я-то думаю, куда она пропала? Ведь ее давно уже не было видно в спортзале…
– Да она уже почти месяц на «Серпах». Мы с ней в одной палате лежали. Она очень классная. И безумно талантливая! А какие стихи пишет! Просто гениальные! Вот, я переписала, возьми почитать!
И Таня протягивает мне тетрадку, всю заполненную стихами.
«Так, понятно, – думаю. – Таня нашла себе нового кумира». Таня действительно за три недели страшно привязалась к этой Клавдии. И теперь, когда выяснилось, что я тоже с ней знакома, Таня стала день и ночь говорить о своей новой визави. Она выяснила номер телефона в камере Клавдии, и начала было ей названивать. И вдруг прибегает ко мне в страшном возбуждении:
– Клавдию отпустили домой!
– Что? Как это так? – у меня чуть челюсть не выпала от изумления. – Ей же грозило лет пятнадцать!
– Да, грозило! Но на «Серпах» ее признали невменяемой! Вот так вот!
– Ого… Так ее должны значит отправить на принудительное лечение. Разве нет?
– Наверное. Но ее отпустили. Она сейчас дома! Я позвонила к ней в камеру. А мне говорят: «Клавдия ушла домой». Дали ее телефон. Я позвонила – и точно! Клавдия сейчас дома! Представляешь?
– Да это что-то невероятное!.. В любом случае – я очень за нее рада!
Таня начала ежедневно звонить Клавдии, а та даже стала присылать Тане электронные письма. Со своими стихами.
От Тани я и узнала интересные подробности о кейсе Клавдии. Оказывается, она была из какой-то очень высокопоставленной семьи. И родичам удалось устроить Клавдии и выезд на «Серпы», и признание ее невменяемой. И необязательность принудительного лечения. «Дали на лапу» кому надо и сколько надо… Клавдия, конечно же, не была крупной наркобарыгой. Она просто употребляла, как и наша Павлуша, ну и делала «закладки». Ее задержали с достаточно крупной партией наркоты на руках, и ей действительно грозило от пятнадцати лет колонии. И если бы не ее влиятельные родители, она уехала бы на зону с двузначным сроком, как уезжало 99 % таких девчонок. Они все получали от 10 до 25 лет. А в среднем как раз по пятнадцать…
Но теперь Клавдия оказалась на свободе. И судя по всему, вернулась к своей прежней разухабистой жизни. Таня рассказывала, что «…вот Клавдия поехала куда-то на море». Ладно, это неплохо. Но «…вот Клавдия снова стала употреблять». А это уже все! Финишная прямая! Таня жаловалась, что она никак не может вразумить Клавдию. Ведь такое поведение – прямая дорога обратно в тюрягу. А отсюда так трудно вырваться! Почему же Клавдия не ценит выпавший ей «второй шанс»? Почему? Ну а кто ж его знает?.. Тюрьма вправляет мозги далеко не каждому, это уж точно…
Подходит раз Таня какая-то грустная:
– Я звонила Клавдии всю неделю, а она все не брала трубку. И вот сейчас взяла и говорит, что ей очень некогда… Что мне лучше написать ей письмо. И отключилась.
– Ну может и правда, ей некогда?
– Да нет, она просто не хочет слушать, как я ее ругаю. За то, что она снова подсела…
– Ясно… Слушай, Таня, да отстань от нее! Она же взрослый человек. Она сама решает, что ей делать. Почему ты на этой Клавдии так зациклилась? Только лишний раз расстраиваешься!..
Но я уже стала понимать, почему… И что на самом деле тревожит Таню. Из хаотичных высказываний выяснилось, что Таня и ее адвокат, оказывается, очень рассчитывали, что на психиатрической экспертизе ее тоже признают невменяемой. И так она сможет избежать и суда, и тюремного срока. На «Серпах» Таня всячески пыталась изобразить из себя чокнутую, сымитировать «сдвиг по фазе» и прочее. Но ничего не вышло. Да, у нее нашли некоторую истеричность, неуравновешенность. Но не более. Прописали успокоительные и заключили: «Вменяема!»
И это заключение словно бы ставило жирный крест на Танином положении. Теперь оно было близко к катастрофическому, и свет в конце ее тоннеля становился все слабее и призрачней. Надежда на счастливый исход испарялась. И похоже, что Таня не выдерживала…
На свободе основу ее мироздания составляли йогические диеты и практики, а главное – присутствие «наставника» под рукой. А теперь-то все рассыпалось… Ничего этого не было! И никого! Как ни пыталась она самостоятельно заниматься медитацией и «кручением живота», как ни пыталась погружаться в «прадипикские» и «ведические» тексты – возникало ощущение, что она потихоньку распадается на части. Я словно бы наблюдала за энтропией человека в прямом эфире. Сложный, умносочиненный механизм под названием «Таня» буквально разваливался на глазах.
Таня подсела на сладости и тюремный хлеб и стала раздуваться как шар. Потом однажды выкурила сигарету. И смотрю, уже курит пачку за пачкой. Почти бросила медитации и стояния на голове, чтение буддийских книг, а вместо этого часами тасовала и тасовала свои карты «таро». Перестала ходить на прогулки. Намутила себе различных успокоительных и целыми днями спала…
Узнав, что Клавдии удалось провернуть на «Серпах» то, что не удалось ей самой, Таня конечно же, обрадовалась за подругу. Но одновременно и страшно расстроилась. Потому что убедилась, что выйти из «Серпов» на свободу действительно возможно. На настоящую, реальную свободу. Но самой Тане это не удалось! Так может она не очень хорошо старалась? Не очень правдоподобно «косила»? Может, нужно это как-то исправить? Думаю, Таня стала приходить именно к таким выводам. Потому что ее поведение постепенно стало склоняться все более в девиантную сторону…
…Однажды, когда мы стояли на утренней проверке, на «продоле» появилась незнакомая женщине в форме. В возрасте, с гладкой прической, со строгим взглядом. Говорит: «Я новый заместитель начальника СИЗО по воспитательной работе».
Ну появилась и появилась. Эти люди в форме все время ротировались и сменяли друг друга. Мы бы даже и внимания не обратили. Ну подумаешь, новая воспитательница! Только очень уж торжественно о себе объявляет. Проверка закончилась, мы ручейком бредем обратно в камеру. Грозы ничего не предвещает. Воспитательница стоит у двери. И вдруг говорит проходящей мимо Тане:
– На проверку в таком виде выходить нельзя! Надевайте что-то закрытое.
Таня посмотрела на нее удивленно и молча шагнула в камеру. Она все время ходила в коротких шортах и в майке с тоненькими бретельками. Практически обнаженной. Но на дворе стояло лето, жара. И мы совершенно не обращали внимания на эту обнаженку. Да и из персонала никто не обращал. В чем ходят заключенные – это всегда было делом самих заключенных.
И вот «впервые в истории» человек в форме сделал кому-то из нас замечание по поводу одежды! Это странно, но не более того, и поэтому в тот день никто даже не почесался по этому поводу. Ну Таня уж точно. Потому что на следующий день она вышла на проверку ровно в таком же виде.
А там – снова эта тетя. Прошлась перед строем. Остановилась перед Таней:
– Я вам вчера сказала, чтобы вы на проверку оделись. В нормальную одежду! Вы что не слышали?
– Слышала, – с вызовом отвечает Таня, – но у меня такая вот одежда. Я так все время хожу…
– Ну и напрасно! И в следующий раз будьте добры надеть что-то более приличное, закрывающее и ноги, и руки. Понятно?
Таня стоит вся багровая, и я понимаю, что этот разговор крайне болезненный для нее. После такого наезда я решила, что тема закрыта. И воспитательница наверняка так решила. Отошла в полной уверенности, что завтра Таня натянет штаны и кофту. Любой заключенный так и поступил бы. Разве можно спорить с человеком в форме – тем более по поводу одежды?
Но каково же было мое изумление, когда и на третий день Таня вышла в шортах. А майка на ней была еще более короткая. Какой-то кроп-топ, а не майка. Стал виден даже ее пухленький животик. Но сильнее всего изумилась воспитательница. Вернее, разозлилась. Стоит перед Таней, возвышается над ней на своих каблучищах – Таня-то была малюсенькая, метр с кепкой.
– Вы опять вышли в неподобающем виде? Зайдите обратно в камеру и оденьтесь!
– Сейчас жарко… Мне так удобнее.
– Вообще-то всем жарко. И все терпят. И вы потерпите.
– Но в официальных правилах не сказано, в чем именно нужно здесь ходить! Мои вещи чистые, опрятные. Где сказано, что нельзя ходить в майке и шортах?
– Да почему вы вообще спорите? Где сказано? Мною сказано. Идите и оденьтесь!
Таня стоит как вкопанная. Снова вся побагровела. Но не двигается. Смотрит перед собой в стену. И мы все стоим. Ну, а что еще делать?
– Как ваша фамилия?
– Северова.
– Проверка не начнется, пока Северова не оденется, как положено! Вы все будете тут стоять. Я подожду…
Воспитательница подходит к Ракият. Скрестила руки, встает рядом с ней. И стоит такая безмятежная, как будто у нее еще сто часов на проверку…
Так. Теперь становится очевидно, что дело коснулось всей камеры. Еще немного, и к нам прилетят санкции. И Ракият это мгновенно понимает. Смотрит на Таню:
– Таня! Северова! Пойди и оденься!
Таня стоит и смотрит в стену. Вот упрямая!
– Таня, пожалуйста, – снова просит Ракият.
И тут все в строю начинают шипеть и шикать вполголоса:
– Северова! Иди переоденься! Ты что? Не дури! Иди давай! С ума сошла?..
Воспитательница, услышав это, чуть ли не ухмыляется. Таня же, какой бы занос с ней ни происходил, в этот момент сообразила, что теперь она выступает уже против всех девчонок. Сорвалась с места и убежала в камеру.
Вышла в спортивном костюме. Встала в строй. А воспитательница – довольная-предовольная! Чуть ли не облизывается, как кошка после сливок…
Громко объявляет:
– На проверку нужно выходить с закрытыми ногами. И с длинными рукавами. Это касается всех! А в камере можете ходить и в шортах, и в майках – в чем вам удобно! – и не снижая тональности, вдруг добавляет ехидно: – Но вам, Северова, такая одежда вообще противопоказана! С вашей-то комплекцией. Это вульгарно и некрасиво, неужели вы сами не понимаете?..
Таня, услышав это, побледнела, как мел. Молчит. Только губу закусила.
Когда мы вернулись в камеру, она стянула с себя штаны и олимпийку и с яростью швырнула на пол.
– Какое она имеет право комментировать мою внешность? Какое ей вообще дело, как я выгляжу? Что ношу? И в ПВР действительно не написано, в чем я должна ходить! Она что, сама это придумала? Я вот пойду к начальнику СИЗО на прием! Посмотрим, кто прав!
– Таня, релакс! – говорю. – Какая разница, в чем тут ходить? В этой дурацкой тюрьме? Все равно никто не видит же! Да наплюй, и все.
– Нет! Мне всю жизнь говорили: «Что ты ходишь в мини-юбке?» или «Что ты так сильно красишься?» Какие-то бабки, соседки, тетки посторонние! И я никогда никого не слушала! А тут – должна? Нет! Я буду ходить, в чем хочу! И пусть делают со мной что хотят! Хоть расстреливают!
– Таня, послушай, сегодня же выяснилось, что если ты продолжишь, то «расстреляют» всех нас… Всю камеру, понимаешь? Так что лучше забить на это, и все… – я все пытаюсь мягко вразумить упрямицу.
– Поэтому я буду писать в ОНК и в СПЧ! Я ей покажу! Это же нарушение прав человека! И я буду бороться!
Мда… Этот наезд на Танино тело не просто вывел ее из себя, а, похоже, затронул какие-то старые обиды и комплексы. И клапан сорвался. Я вижу, что Таня совершенно меня не понимает, не слышит. Я не могу до нее достучаться и вообще не узнаю! Где та разумная просветленная Таня, какой она заехала на «шестерку»? Ее нет! Ее понесло – и не остановишь! Может, она и правда малость того, не в себе?..
Но, блин, если она не угомонится, а продолжит войну с этой воспиталкой, то пострадает вся камера. Это уж к бабке не ходи! А значит, нужно что-то делать…
Подхожу к Ракият. Пересказываю Танину горячую речь.
– Похоже, что завтра она снова выйдет на «продол» в шортах. Как быть, Ракият? Меня она не слушает.
– Я с ней поговорю… Как-нибудь вразумлю…
– Ага… А ты скажи ей, что если она не зароет топор войны, то ее выведут из нашей камеры. Если Таня чего и боится, то перевода в другую камеру. Может, это ее образумит…
– Хорошая идея! Так и сделаю…
Она так и сделала. Вызвала к себе Таню и долго с ней разговаривала. И все получилось. Таня как-то сразу вдруг присмирела. Перестала кочевряжиться и уже без звука натягивала перед проверкой спортивный костюм. На «продоле» вставала во второй ряд за спины других. Подальше от надзирательских глаз. А воспитательница эта походила к нам еще с неделю и потом куда-то пропала. О голых руках и ногах на «продоле» никто из персонала больше не заговаривал. Но с того момента – и Таня, и все остальные любительницы маечек и прочей обнаженки, а их было предостаточно – стали выходить на проверку в штанах и кофтах с длинными рукавами. На всякий пожарный случай, уже по инерции. Меня же эта дилемма вообще не коснулась, я и так ходила всегда укутанная с ног до головы – и зимой и летом…
…А дальше начался «Чемпионат мира по футболу 2018».
Как ни странно, подобные события были весьма значимыми для тюрьмы. Люди страстно следили за соревнованиями, смотрели матчи, обсуждали, болели. И это касалось не только сидельцев. В эту движуху в каком-то смысле вовлекалась и администрация.
В первый раз я столкнулась с футбольной лихорадкой летом 2016 года, еще сидя на «спецах». Как раз начался чемпионат «ЕВРО-2016». Тамара Репина на вечерней проверке попросила Сережу разрешить посмотреть матч. «Тихонечко». До полуночи.
– Сереженька, пожалуйста! Это очень важно для нас! Такое редкое событие!
– Вы что, болельщицы?
– Да!
– Ладно… Спрошу у начальства.
И нам, к моему удивлению, разрешили. Я до этого не была болельщицей ни разу! Никогда футбол не смотрела, не интересовалась им. Ну думаю, на что там смотреть? Люди, мячик, ворота. Все маленькие, все бегают – ну и что? Лучше бы мы легли спать, думаю…
Но раз нам разрешили смотреть телевизор, и все остальные девчонки принялись с азартом болеть, да еще и за определенные команды, да еще и с криками «Гол!», с обсуждениями – тут стало не до сна. Я тоже начала смотреть этот футбол. Выбрала себе страну, за которую буду болеть – Германию, начала следить за голами, и все это оказалось очень весело. Во мне мгновенно проснулся азарт, и я наконец поняла, почему эта игра является самой популярной в мире…
Так проходили дни чемпионата. Мы смотрели каждую игру. И я уже с нетерпением ждала, когда наступит вечер, и мы все уляжемся у телевизора и начнем болеть. И весь наш персонал тоже болел. Доходило до того, что к корме при криках: «Гол!» подходили то дежур Вася, то дежур Сережа – и все спрашивали: «Кто забил? Какой счет?» Прям как члены большой дружной семьи, куда деваться!.. Вот наглядный пример того, как сплачивает спорт.
Мы пропустили лишь один матч. На «спецах» ждали какую-то важную проверку, и тем вечером Сережа категорически запретил включать телевизор после отбоя. Никакие «тихонечко» и «пожалуйста» не помогли. Какой же это был облом! И вот лежим мы в темноте. Никакой сон не идет. И вдруг слышим – за стенкой – работает телевизор. Наш полуглухой сосед – «вор в законе» Леван Сухумский – смотрит телевизор. Смотрит футбольный матч!
Фаина встрепенулась, и стучит в стенку, по тюремному это означало: «Выйди на голос!» Леван стукнул в ответ. А потом слышим, кричит:
– Эй! Соседка! Звала?
– Да! Ты что там, футбол смотришь?
– Да!
– А нам запретили! Прикинь?
– Серьезно? А почему?
– Говорят, ждут проверку… Слушай, ты сообщай нам какой там счет, ладно? И кто забил!
И Леван стал нам кричать каждый раз, когда забивался гол. И хотя Сережа прибегал и ругался в корму, чтобы мы прекратили «межкамерное общение» – Левана-то он заткнуть не смел. Да, в тот раз мы не посмотрели игру, но все равно смогли за нее поболеть. Хоть и заочно…
Когда подошло время «Чемпионата мира 2018», я была уверена, что и в этот раз тюрьма это не пропустит. Тюрьма будет «болеть»!
Так и вышло. В нашей камере хэдлайнером процесса выступила… Лизка Симонова. Она переписала из интернета турнирную таблицу и подошла ко мне:
– Люд, смотри. Сможешь начертить вот это на большом листе? Чтоб красиво было?
– Не проблема, – говорю.
Я нарисовала на листе А4 график игр. Со всякими футбольными эмодзи: мячиком, бутсами и так далее. А еще Лизка попросила добавить лишнюю пустую колонку.
– Сюда мы будем вписывать ставки.
– Ставки? Что ты имеешь в виду?
– Ну перед каждой игрой – каждый, кто захочет, будет делать свои ставки. На того, кто выиграет. Ты будешь?
– Конечно буду! Спрашиваешь! Меня медом не корми – дай сделать ставку! – и я вовсе не шутила. «Футбольный азарт» стал моим вторым именем. – А что будем ставить? Конфеты?.. Сигареты?..
– Да ничего, Люд. Ты же понимаешь, что кроме тебя и меня вряд ли найдется хоть кто-то, кто захочет что-то ставить… Так что это будут просто подсчитанные голоса.
Так или иначе мы вывесили нашу четвертьфинальную таблицу на холодильнике. А потом уже заменяли на полуфинальную и финальную таблицы. И все желающие могли узнать дату предстоящей игры, страны и команды. И заранее обдумать, за кого болеть. Так и начался чемпионат. Как правило, здесь, на общем блоке, телевизор смотрели и так допоздна. Без особого разрешения. Частенько после отбоя на кухне кто-то усаживался выпить чаю, подъезжали «судовые» – перекусить под светящийся экран телевизора. Им по ночам и вовсе давался «зеленый свет» для ночного бдения. Только когда надвигался какой-нибудь начальственный обход, прибегал дежур и приказывал «срочно все выключать и укладываться по местам!»
Так что матчи можно было смотреть почти без проблем. Но я, заглянув в первый вечер чемпионата на кухню и увидев, что все места заняты, решила, что смотреть на этот раз ничего не буду. Я просто не высижу несколько часов в толпе на этой железной лавке. Да еще среди ночи! И я начала следить за счетом со своего спального места.
Накануне каждой игры Лизка опрашивала народ, кто за кого будет болеть, подсчитывала и вписывала «ставки». К примеру, десять голосов за Бразилию, пять – за Францию. А после матча она отмечала, кто победил на самом деле. И за этими цифрами с азартом следила большая часть камеры, ведь нам очень не хватало позитивной движухи. К тому же о «Чемпионате мира» трубили со всех телевизионных каналов. Мы видели, что весь мир буквально сходит от этого с ума! Из репортажей узнавали, как украсили наши города, сколько иностранных болельщиков приехало в страну… Мы видели, в какой ажитации пребывает все российское население. И нам – пусть мы и были в изоляции – вовсе не хотелось оставаться в стороне от этого праздника жизни.
И мы не оставались. Правда, на свой, тюремный лад. Однажды уже после отбоя открывается дверь. И на пороге возникают две женщины. С матрацами. Очень смуглые, носатые, с чернющими волосами. Низенькие, некрасивые. Стоят, испуганно озираются. Цыганки, что ли? Не похоже… Все, кто не спал – а не спали почти все, так как шел очередной матч – с любопытством обступили новоприбывших.
К ночным гостьям, как водится, подходит Ракият. Что-то спрашивает. А потом как закричит:
– Вебер! Ты спишь?
– Еще нет!
– Спускайся! Тут талмудчик требуется!
Я спустилась с «пальмы», подошла.
– Вот, кажись иностранки. Поговори с ними.
Незнакомки что-то быстро лепечут. И я понимаю, что это не английский.
– Эспаньоле? – распознаю язык. Все же не зря смотрела столько голливудских фильмов и сериалов!
– Си! Си!
Так, понятно.
– Ракият, они на испанском говорят. Не на английском…
– Вебер, ты мне не помогаешь!
– Ладно, ладно. Окей… Do you speak English?
– A little… – отзывается одна.
И рассказывает, что ее зовут Эва, что они – болельщицы из Перу, приехали на чемпионат. Их арестовали за кражу и вот привезли сюда, в тюрьму.
Я перевожу все это Ракият.
– Как за кражу? Не может быть… А постановление у них есть?
– Have you got any documents? А legal paper? Компренде? – спрашиваю Эву.
Она роется в карманах и протягивает сложенный листок. И вторая протягивает свою бумажку. Да, это постановления по мере пресечения. Ракият берет и читает, а вторую беру читать я.
– Слушай, это настоящий бред – написано 158-я статья УК РФ. Кража. Разве за нее могут в СИЗО закрыть? – говорит Ракият.
– По ходу могут. Видишь, тут написано, раз не гражданки России, значит, скроются от следствия и прочее.
– Ясно… Но все равно, с этой статьей их не могут селить в нашу камеру. Мы же тяжелостатейники!
– Ну да… Это странно, что их к нам завели.
– Так, погоди. Надо разобраться. Пока ничего не делаем.
И Ракият принялась барабанить в корму и орать: «Дежур! Дежур!» Вскоре корма распахнулась, и показался дежур:
– Что?
– Вот! Вы это видели? – Ракият протянула ему документы перуанских болельщиц.
– И что?
– А то! У них 158-я! Легкая статья! Они не должны быть в нашей камере!
Дежур забрал бумаги и корма захлопнулась. А через минут пятнадцать открылась дверь, и дежур говорит:
– Так, скажите этим, чтоб выходили…
– Значит, их – к легкостатейникам? – спрашивает Ракият.
– Да! С этими иностранками одна морока! Понаехали тут! – с досадой выругался дежур, который сам был ни разу «не москвич».
И перуанок увели. А девчонки поржали над нашим бестолковым персоналом и продолжили смотреть игру дальше.
Так и было: если заключенный не говорил по-русски, наши дежура просто терялись как дети. И я вспомнила один случай, произошедший вскорости после того, как я попала в 107-ю.
Как-то выводят нас на прогулку, и мы уже приближаемся к выходу на улицу, и вдруг дежур спрашивает:
– У вас кто-нибудь говорит по-английски?
– Вебер! Вебер говорит! – загалдели шедшие со мной девчонки.
– Ну я говорю. Немного, – отзываюсь я.
Озабоченное выражение тут же слетает с его лица. Дежур буквально просиял:
– Отлично! Пойдем-ка со мной. А вы тут подождите!
И ведет меня дальше по коридору. Надо сказать, что «Печатники», по сути, представляли собой огромный полый квадрат. И по этим коридорам можно было бы обойти весь изолятор по периметру, не выходя при этом на улицу. И вот сейчас мы шли и шли вперед по направлению к спецблоку, который находился на противоположном от нашей камеры крыле. «На “спецы”, что ли, идем?» – подумала я. Но нет. Не на «спецы». Туда мы не дошли, а остановились у камеры с табличкой «карантин». Что? На первом этаже тоже есть карантинные камеры? А я и не знала!
Дежур отпер дверь и говорит:
– В общем, тут одна иностранка вчера ночью поступила. Ты можешь поговорить с ней? Она чего-то там плачет. Не ест ничего. Нужно как-то ее успокоить. Спроси, может что-то надо?.. Может, уговоришь сходить на прогулку? Вместе?
– Конечно, попробую.
Я вошла в камеру. Которая была такого же размера, как и спецблоковская и любая карантинная. Но из-за того, что в ней нет вещей, кажется просторнее. И здесь так неуютно, совсем не по-жилому… Увидев меня, сидевшая на нижнем ярусе нар девушка вскочила. Она была чернокожей, очень юной. И красивой. Больше никого в камере не было.
– Привет! Как дела? Меня зовут Людмила, – говорю на английском стандартные приветственные фразы.
Спрашиваю, как зовут, откуда она, что тут делает. Девушка рассказывает, что ее зовут Шайена. Она из Нигерии, в Москву приехала учиться, а арестовали ее… за проституцию.
Услышав это, я стараюсь ее приободрить:
– Проституция? Ну так это – сущие пустяки! В России за это не сажают! Так что успокойся, с тобой все будет хорошо. Очень скоро будешь на свободе!
Шайена неуверенно улыбается.
– А как твое самочувствие? – спрашиваю. – Почему ничего не ешь? Может что-то нужно?
Шайена говорит, что с ней все нормально, но еду, которую тут дают, она есть не может. И еще тут очень холодно. И действительно, она была в демисезонной куртке, и еще закуталась в тоненькое сизошное одеяло, но это, видимо, ничуть не спасало. Ведь на дворе уже стоял минус и на днях выпал снег.
Я предложила ей пойти вместе погулять: «Подышишь, походишь – и согреешься!» Мне показалось, что Шайене не очень-то хочется выходить на улицу. На еще больший холод. Но перспектива остаться в этой камере в одиночестве, казалась еще ужаснее. А тут какая-никакая компания. И она кивнула.
Я постучала в дверь, дежур отпер ее и смотрит на меня вопросительно.
– Все нормально. С ней все в порядке. Плакать не будет. Только очень мерзнет.
– Я ей второе одеяло принесу… Гулять пойдет?
– Пойдет!
– А что с едой?
– Ну, наверное, пока совсем не оголодает, есть не будет. Вы же сами все знаете про эту еду.
В этот день Шайена гуляла – в нарушение всех тюремных правил – в одном дворике вместе с нами. Она вышла прямо вместе с одеялом, и дежур даже не пикнул. Я не занималась, а стала ходить по кругу вместе с Шайеной и болтать обо всякой всячине. Когда еще удастся поговорить почти что с носителем языка?
Я рассказывала ей про изолятор, про то, как тут живется. Про интернет-магазин, нормальную еду. Что тут есть телевизоры, чайники и прочие удобства. Что есть даже книги на английском. И что не так уж тут и плохо… В общем, старалась всячески ее отвлечь и утешить. И Шайена заметно повеселела. И согрелась, кстати.
Она поведала, что ей двадцать лет, что в Россию она приехала по приглашению. Меньше месяца назад. Хотела выучить русский. Но не успела.
– Ну ничего. Еще выучишь… – говорю.
– Нет! Больше не хочу! Как только меня выпустят, я сразу же отсюда уеду. И никогда больше в Россию не вернусь!
– Почему?
– Здесь все не так, как я думала! И еще – тут невозможно холодно! Я к этому никогда не привыкну!..
Мда, думаю, что же с ней такое делали в нашей снежной стране? Да еще и в тюрьме оказалась…
Мне стало очень жаль эту девчушку. СИЗО – то еще испытание для человека. А если ты к тому же иностранка, не говорящая по-русски, если совсем тут чужая. Даже не могу вообразить, что она чувствует! Удивительно, что она вообще держится достаточно адекватно.
Больше я Шайену не видела и даже не представляю, чем закончилась ее история. Но я еще долго тогда размышляла: почему эту горе-проститутку привезли в СИЗО? Ведь в нашем уголовном кодексе для нее «статья еще не придумана», как говорила героиня Яковлевой в «Интердевочке». Это же административное нарушение, лишь со штрафными санкциями.
А разгадка открылась мне позже. Как-то спустя год на одном из моих «выездов» я встретила очень похожую на Шайену девочку. Юного возраста, откуда-то с Африканского континента. Она сидела на «шестерке» уже несколько месяцев, в камере для легкостатейников. По делу о проституции. Она показала мне свои бумаги, и я увидела, что ее обвиняют в «организации занятия проституцией». Вот такая статья в нашем УК – да, имеется. По словам этой девушки, она, конечно же, ничего не организовывала. И я ей в принципе поверила: как может такая малявка, да еще чернокожая, да еще не говорящая по-русски, организовать здесь, в Москве, притон с проститутками? Это же полная чушь! Но тем не менее она очутилась в СИЗО! И Шайена тогда, я уверена, попала сюда ровно по такому же обвинению.
…Но вернемся к «Чемпионату мира». В один из вечеров дежур гасит свет, включает ночник, а потом открывает кухонную корму и внезапно приказывает, чтобы вырубали телевизор.
– Все! После отбоя смотреть нельзя!
– Как нельзя? Ведь «Чемпионат мира» же! Да вы что? Мы же все игры смотрим! – загалдели возмущенные болельщицы.
– Тем более! Вам уже хватит. Все, выключайте!
Корма захлопнулась. А девчонки даже не почесались. Сидят, смотрят дальше. Этот дежур – по имени Анатолий – появился у нас совсем недавно. Он был совсем молоденьким, лет двадцати. И к тому же очень миловидным. Совсем безобидным на вид. И девчонки посчитали, что он просто выпендривается, и его слова можно проигнорить.
Но через десять минут корма открылась снова. И снова этот Анатолий.
– Я же сказал – выключайте телевизор! Вы что? Не слышали? Выключайте сейчас же! Иначе составлю рапорт! Кто тут сидит? Назовите фамилии!
– Да вы что? Это же финальная игра! Ну дайте досмотреть!
– Нет! Нет! Выключайте! – повторяет дежур.
К корме подошла Ракият.
– Дежур, ну пожалуйста! Ну очень прошу! Под мою ответственность. Девочки тихонечко будут сидеть. И звук уберем.
– Нет. Я же сказал! Сейчас же выключайте!
Ракият обернулась к зрительницам, пожала плечами, мол, я сделала все, что могла, сами видите, взяла пульт и выключила телевизор.
– А теперь расходитесь! Все по своим местам! – приказал Анатолий и закрыл корму.
Но он не знал наших девчонок. Как же, пойдут они по своим местам! Особенно Анопочкина. Она очень любила ночные посиделки перед телевизором и ни за что не хотела вот так вот запросто отказываться от этого развлечения. Скоро болельщицы снова включили телевизор, почти совсем без звука, часть из них попрятались на кухне – у стены, за холодильником, кто-то сел на пол, а остальные сгрудились в дверном проеме между кухней и общим помещением. Так, чтобы из кухонной кормы дежур никого не увидел. Стоят, смотрят, а при звуке шагов в коридоре – раз! – и выключают телек. В какой-то момент, как только девчонки вырубили телек, корма на кухне распахнулась, и все замерли как в детской игре «море волнуется раз…» Анатолий повглядывался в кухонный полумрак, повслушивался – вроде никого… Ушел. Девчонки аж затряслись от бесшумного хохота. Все это действительно походило на какую-то игру. В прятки-догонялки. И непонятно, что было веселее, смотреть матч или прятаться от дежура. Ракият эту вакханалию не разгоняла. Мол, пусть развлекаются… Она понимала, что дежур сегодня поступил «по беспределу». Чемпионат для тюрьмы – это святое. И Анатолий эту святость нарушил!
Так длилось какое-то время. И вдруг распахивается корма во входной двери. Безо всяких предупреждающих звуков. Из нее высовывается голова Анатолия, и он, разумеется, обозревает толпящихся у кухни девчонок. Запалил-таки! И как его не услышали? Видимо, на цыпочках подкрался, вот хитрюга!
– Ага! Смотрим телевизор! Ну все! Вы думаете, я шучу с вами! Все, кто тут стоит – давайте свои фамилии! Я пишу рапорт!
– Да я тут совсем ни при чем!.. А я шла в туалет! А мне нужно было воды взять, таблетку выпить – у меня давление! Есть справка! А я как раз проснулась и шла телевизор выключить, чтобы не мешал! – загалдели девчонки хором.
…Да, наших просто так с кондачка не взять. Опытные нарушительницы!
– Я ничего не знаю! Все равно кто-то из вас включил телевизор. И она ответит! Кто это был? Я жду фамилию! Кто включил телевизор?
И тут вперед выступает Таня Северова:
– А почему это нельзя включать телевизор? В эти дни нам разрешили его смотреть! Вы что – не в курсе? Так спросите у начальства! Мы не виноваты, что вам не сообщили…
– Что? О чем еще не сообщили? Есть правила внутреннего распорядка! После отбоя все должны лежать по своим местам!
– Ну это же бред! Сейчас идет «Чемпионат мира»! Финал! Все СИЗО не спит! Вон, смотрите, на втором этаже даже свет еще не погасили! – и Таня показывает на окна «мамочек». Понятно, что кормящим мамам с младенцами разрешалось и до полуночи сидеть со светом, но сейчас эти «мелочи» были не важны!
– Да мне все равно, что все СИЗО не спит! Я сказал выключить телевизор и всем лечь, а вы нарушили мой приказ! И вы за это ответите! – Анатолий разошелся не на шутку.
– А мы не обязаны слушать ваши бредовые приказы! – Таня раззадорилась не меньше него.
– Так, ты! Подойди сюда. Как твоя фамилия?
– Моя? Северова.
– Северова? Хорошо. Я составлю рапорт именно на тебя! И то, что ты пререкалась, оскорбляла сотрудника – тоже туда внесу!
– Что? Я никого не оскорбляла! Не надо мне приписывать то, что я не делала! – на щеках Тани от возмущения выступили яркие пятна.
– Нет, оскорбляла! И все это слышали! И я это укажу! А ты напишешь объяснительную! Сейчас же!
И тут Таня вдруг вскрикивает и хлопается на пол. Прямо перед кормой. Лежит, глаза закрыты. Обморок?
– Ой! Ей плохо! Принесите воды! – девчонки загалдели, обступили Таню. Кто-то подкладывает ей под голову подушку, кто-то машет перед лицом газетой, кто-то тащит стакан воды. Таня не реагирует.
Анатолий аж оторопел от неожиданности. Смотрит в корму на лежащую Таню. Глазами хлопает.
– Врача! Человек умирает! Нужно врача! – орут ему девчонки.
Он отпирает дверь, забегает в камеру. Растерянный, бледный.
– Э… А что с ней? – нагнулся над Таней. Смотрит.
– Откуда мы знаем? Вызывай врача! Срочно! – возмущенно заорала Анопочкина. Она суетилась больше всех. Еще бы – вот это веселуха!..
Анатолий достает рацию:
– Амур! Шесть три шесть… В сто седьмую нужен врач. Срочно. Заключенной стало плохо.
– А что случилось? – трещит рация.
– Не знаю. Лежит без сознания.
– Принял. Сейчас будет.
Появляется Ракият. Встревоженная. Она занималась телефоном, «пропускала» людей. А теперь после отбоя на нашей территории посторонний человек в форме. Да еще такой дубоголовый! Как бы чего не вышло…
Минут через пять подгребает фельдшерица Верочка. С чемоданчиком. Как всегда, под медикаментозным градусом. И поэтому благодушная и улыбающаяся.
В камере загорается свет, и все, кто до этого момента пытался отстраниться от происходящего – спать, читать и так далее, – вынуждены обратить все свое внимание на авансцену – на «пятачок» перед входной дверью, где и разыгрывается сия драма.
– Так… Кто это у нас тут заболел? – радостно щебечет Верочка.
– Северова. Татьяна, – говорит Ракият.
– У нее есть какие-то диагнозы? Что-то хроническое?
– Мы не знаем.
– Ну ничего, мы все вылечим!
Она достает большой темный бутылек, открывает крышку, смачивает ватный комок, подносит его к носу Тани. Резко пахнуло нашатырем, и Таня начинает шевелиться. Кашляет и приоткрывает глаза.
– Ну вот и умница! Северова! Ты слышишь меня? Ты можешь ответить, у тебя болит что-нибудь?
– Д-д-дышать… трудно… – едва шепчет Таня. И действительно дышит часто-часто. С хрипом. Словно задыхается.
– Так, нужно переложить ее на постель! Перенесите ее вот сюда! – командует Верочка. Девчонки тащат Таню на ближайшие одноярусные нары.
– Так… сейчас посмотрим, послушаем.
Верочка достает стетоскоп, тонометр. Слушает Танино дыхание, меряет давление. Потом смотрит на Ракият:
– У нее пульс зашкаливает… Больше ста пятидесяти. И давление 220. С ней такое бывало?
– Нет! Вроде никогда…
– Ну для инфаркта она вроде еще молодая. Хотя все может быть. Северова! Слышишь меня? Постарайся дышать медленнее! Успокойся!
Но Таня продолжает дышать часто, как вусмерть убегавшаяся собака, и на слова Верочки не реагирует.
– …И-и что делать? – подает голос Анатолий. Он стал бледным как бумага.
– Думаю, нужно вызывать «скорую»… – задумчиво говорит Верочка.
Анатолий бегом выскакивает из камеры. Минут через пять так же, бегом, возвращается:
– Все! «Скорую» вызвали! Сейчас подъедет!
И большому удивлению, «скорая» действительно подъехала очень быстро! Прошло минут двадцать, не больше. А ведь обычно на то, чтобы сначала вызвать «скорую» на территорию СИЗО, а потом пропустить ее через досмотровый шлюз – уходило не меньше часа! А иногда и все два-три часа. Сколько раз здешние роженицы, так и не дождавшись «скорой», рожали после многочасовых схваток прямо в камере!
А тут – раз и готово! «Скорая» на месте.
Пока мы все ждали «скорую», Верочка сидела на постели, у «больной», как и несколько наиболее сочувствующих девчонок с Анопочкиной во главе. А остальные тем временем, поняв, что лечь спать удастся еще нескоро, поневоле зашевелились. Кто-то поставил чайник, кто-то пошел курить. А кто-то просто принялся ходить-бродить туда-сюда. Камера ожила.
Вдруг Луна, услышав, что на улице раздались крики: «Ура! Гол!» – причем из окон с разных сторон, постучала в потолок, высунулась в форточку. Стала перекрикиваться:
– Эй! Два ноль семь! Это один ноль семь!.. Соседка, какой там счет?
– Три-два!
– Кто ведет?
– Франция!
– Спасибо, соседка! Отбой!
– Отбой!..
Анатолий на эту наглость даже внимания не обратил. Он стоял и тихонько мялся у входной двери, видимо, надеясь, что больная вот-вот чудесным образом оклемается, и все наконец закончится.
Но все только начиналось…
…Вот появляются врачи «скорой помощи» – мужчина и женщина. В синих костюмах, с большими оранжевыми чемоданами. С ними пара наших дежуров. Охраняют. Следом заходит незнакомый взрослый дяденька в форме. Строгого вида. Видимо, ДПНСИ. В камере становится совсем многолюдно. Врачиха велит раздеть Таню до пояса. Таня была лишь в своих обычных шортах и майке, и девчонки без труда стягивают с нее майку.
Теперь Таня лежит на постели голая по пояс, и по всему ее туловищу прилеплены присоски от кардиографа. На среднем пальце – пульсоксиметр. Ей делают серию уколов. И ждут, когда же ее пульс утихнет. Наступает какая-то нездешняя сюрреалистичная тишина. В которой раздается лишь писк ЭКГ-аппарата, треск кучи раций: и у наших, и у врачей «скорой». Создается ощущение, что время остановилось. Таня распластана как лягушка, часто и хрипло дышит, ее длинные белые титьки, похожие на дыни-торпеды, раскинулись в стороны и мелко трясутся в такт дыханию.
Это зрелище просто завораживает! И над Таней, помимо врачей и Верочки, тесной толпой нависают и сотрудники, и девчонки. Откуда-то появляется и сам Артем. Увидев полуголое девичье тело, мгновенно краснеет, но не отворачивается. Прямо видно, что он не в силах отвести взгляда от этой белоснежной пухлой наготы.
Наконец уколы – видимо, какие-то стабилизаторы и успокоительные – начинают действовать. Врач «скорой» объявляет, что «состояние больной нормализовалось». И действительно, Таня задышала, как обычно, и стала засыпать. С нее сняли присоски и накрыли пледом.
Верочка спрашивает:
– А какой вы зафиксируете диагноз? Сердечно-сосудистое?
– Да. Мы запишем ВСД. На нервной почве. Но ничего страшного, в общем, нет. Никаких патологий. Сердце в абсолютном порядке. Наверное, она просто перенервничала.
– Да, да… Конечно, переволновалась. Жизнь тут сами понимаете – не сахар, вот нервы и не выдерживают.
Врачи быстренько упаковывают свое оборудование в чемоданы и уходят. С ними уходят и сотрудники. А потом снова появляется Артем, подзывает к себе Ракият, о чем-то с ней шепчется и выходит. Свет гаснет и Ракият объявляет:
– Все! Девочки, по местам и спать! Северова пусть сегодня ночует тут, а ты – иди на ее место. Все, всем отбой!
И этот длинный-длинный безумный вечер наконец заканчивается…
На следующий день, смотрю, Таня бегает по камере в совершенно нормальном состоянии. Как будто ничего и не было!
Лиза сообщила, что «Чемпионат мира» выиграла Франция. Но никто даже не отреагировал! Все будто позабыли и про футбол, и про финал Чемпионата, и про свои ставки. Хотя обычно на следующие после игр дни – все, кто ставил на команду-победителя, только и говорили о своих пророческих способностях. Но сегодня это никого не интересовало – у нас тут шло свое персональное реалити!
Днем пришла Верочка, послушала Танино дыхание. Сделала укол. Оставила ей пузырек с успокоительными. Сказала, что назавтра ее вызовут на укол в медсанчасть. Дальше Таня с неделю походила на уколы, и больше у нее никаких подобных приступов не приключалось. Казалось бы, на этом история закончилась.
Но вскоре, когда мы с Ракият как-то заговорили о плачевной ситуации с телефонами, вдруг всплыла и эта тема:
– Артем сказал, что «если Северова выкинет еще один такой фокус», то мы точно останемся без всего…
– Погоди, Ракият, так он решил, что Таня тогда «выкинула фокус»?
– Да это врачи «скорой» так решили! Они ему сообщили – не под протокол, конечно – что эта больная – не больная, а косит. И на что она рассчитывала – обмануть приборы? А ведь все СИЗО тогда встало на уши! Начальнику сообщили. Дурдом, короче…
– Дурдом.
И я задумалась. Вспомнила, как Таня рассказывала про своего «преподобного» Свами. Будто бы тот способен замедлять свой пульс чуть ли не до нуля, а также разгонять его до невероятной частоты. И как я могла забыть про это! «Значит, и Таня, наверняка знает, как учащать сердцебиение!» – осенило вдруг меня. Выходит, она так и сделала. Разыграла то невероятное шоу… И не постыдилась, не постеснялась лежать почти голой на всеобщем обозрении. Ну и понятно, после съемок в порно для нее это было совершенно плевым делом.
– Ракият, но зачем ей это? – я все еще не могла это переварить. – Какой был в этом смысл? Не ради же футбола!
– Ну как, зачем? В ее медкарте теперь есть официальные записи, диагнозы, связанные с нервами, психикой и так далее. А ей того и надо было. Элементарно.
Ах, ну точно! «Серпы» и Клавдия, та история с шортами, и теперь вызов «скорой». Пазл сложился. Таня пытается намутить себе нервно-психиатрический диагноз. Чтобы избежать приговора и реального срока.
Но елки-моталки! Кто же так делает? Кто же так «косит»? Таню – такую разумную, такую образованную – никогда не признают невменяемой! Да в каждом ее слове и жесте считывается адекватность! Я, уже повидавшая тут самых разных «психических», это отлично понимала. Чтобы в тюрьме сойти за потерявшую разум – его действительно необходимо потерять. И пребывать в этом «безумии» достаточно длительное время. Как та девушка с нестриженными ногтями, как Вика, кокнувшая свою бабушку… Нельзя вот так вот – сегодня биться в «нервном» припадке, а назавтра остроумно шутить и разгадывать кроссворды. Так оно не работает! Если только не заплатить кому следует, как сделали родители Клавдии…
И я думаю, Таня все эти обстоятельства тоже осознала. По делу их «секты» как раз шло несколько человек. «По предварительному сговору». И при «сговоре» не бывает «невменяемости». Еще в деле фигурировали деньги. Заставлять женщин сниматься в порно, «вовлекать в это занятие детей» – и все ради наживы. Чем не корыстный расчет? А где расчет, там опять же нет места невменяемости! Помимо этого, имелись многочисленные видео, снятые как раз в те времена, когда совершалось их «преступление». И Таня предстает там совершенно нормальной и адекватной девчонкой. Поэтому как тут не «коси» – исход ее дела почти предопределен! Если только не случится чуда.
После случая со «скорой» Таня больше не устраивала никаких эксцессов. Она вдруг словно бы опомнилась и стала возвращаться в норму. Снова взялась за свои книги, за йогу и начала стремительно худеть. Глядя на это, пухляшка Залинка тоже попросила научить ее йоге. Потом к ним присоединились еще две девочки – и вот у нас в камере возник настоящий йогический кружок. Залинка «жила» рядом с Ракият, поэтому Ракият предоставила для занятий весь свой угол – здесь было больше всего места. И каждый день после проверки три-четыре девочки устраивались тут на полу, подстелив полотенца вместо ковриков. И часа полтора под Таниным руководством принимали различные позы и растягивались. Ракият сама не занималась, а забиралась с ногами на нары, и сидела тихонько с вязанием под аккомпанемент занятий. «Медитировала».
Думаю, из Тани вышел бы отличный преподаватель йоги. Она очень хорошо объясняла, что и как нужно делать, на какие группы мышц действует та или иная поза, подбадривала тех, у кого не получалось, хвалила тех, у кого получалось. И голос ее очень подходил для такого дела: размеренный и мелодичный.
Через какое-то время к занимающимся начали подключаться и другие. Моя Майя, к примеру: «Чтобы размять старческие кости!» И бывали моменты, когда йогой одновременно занимались человек пятнадцать. Кто на «пятачке», кто на своих спальных местах. Даже Анопочкина решила попробовать. Но правда почти тут же бросила – это оказалось слишком скучным для нее.
Несколько раз наших йогинь «застукивали» дежура. Видят в глазки людей на полу со скрученными ногами и руками. Открывают корму, любопытствуют:
– Чем это вы занимаетесь?
– Йогой.
– О-о-о! Надо же… – улыбаются.
…А вскоре после этого Ракият подзывают к корме. Кто-то ей что-то сообщает, и Ракият делает объявление:
– Девочки! Послезавтра в СИЗО будет проводиться большое показательное занятие по йоге. На улице. Приедет пресса. Могут принять участие все желающие. Нам тоже предлагают записаться. Нужно только выйти в черной футболке и в черных трениках или лосинах.
Конечно же, туда записались почти все наши постоянные йогини с Таней во главе! Интересно же! Хоть какое-то, но разнообразие в тюремной рутине! В назначенный день они были наготове уже с самого утра. Ведь из камеры могут вывести в любой момент! Даже не позавтракали, чтобы ничего не мешало упражнениям. Во всем черном, как и полагается. Накрасились, причесались – как же, ведь будет телевидение! Сидят, ждут.
И вот проходит час, другой, третий. Вот уже полдень… Залинка психанула: «Никто за нами не придет! Не будет никакого занятия! А если придут – я никуда не пойду!.. И вообще – я есть хочу!» Переоделась и пошла на кухню.
А в два часа с улицы раздался голос, усиленный динамиками. Все тут же прильнули к окнам. А там удивительное зрелище! По всей сизошной площади, перед шлюзовыми воротами, там, где обычно разворачиваются автозаки, расстелили штук двести спортивных матов – синих, белых – и где столько взяли?! На матах рассаживаются люди – кто они – нам издалека не очень видно, но вроде бы все в черном. Отдельно, у шлюзовых ворот, лицом к матам сидит человек в белом. Видимо, преподаватель йоги. Он-то и отдает указания в микрофон: какие позы принимать и какие упражнения делать. Между матами бегают люди с камерами. Корреспонденты. Снимают.
Ого! Действительно настоящее занятие йогой. С прессой! Но наших девчонок на этот праздник жизни, увы, не пригласили! И им было обидно до слез! Залинка даже не вышла из кухни, хотя все ее звали к окну – мол, иди, посмотри!
Позже женщины из других камер, которых «пригласили» на это занятие, рассказывали, что туда вызвали всех легкостатейников, хозников и самих сотрудников – те были в черных футболках и камуфляжных штанах. «Их в СИЗО, оказывается, так много! Человек сорок, не меньше!» Иными словами, и заключенные, и охранники занимались на этом показательном занятии в каких-то сантиметрах друг от друга. Были на равных. Среди них выгибался и принимал позы даже сам новый начальник СИЗО! Который оказался молодым и весьма спортивным. Это был тот еще сюрреализм! И да, приехали различные телеканалы, снимали все это на камеры. И даже с высоты, при помощи дронов, для пущей красивости.
Удивительно… Мы немного порассуждали: «Зачем все это было устроено? С какой целью? И что будет дальше? Что, на “шестерке” введут занятия йогой?..» Но особо ломать над этим голову не стали. Какие бы игрища ни затевал новый начальник, нас, тяжелостатейников, они ни за что бы не коснулись. В тюрьме мы являлись кастой отверженных. И в тот день это проявилось наиболее очевидно.
– Только зачем они нас пригласили? Почему сказали записываться? Если тяжелостатейников выводить нельзя? – все возмущалась Залинка.
– Залин, успокойся! Видимо, дежура, как обычно, все напутали. Ты же знаешь наших дежуров… Знаешь, какие они «умники-разумники».
– Знаю!
– Да и хорошо, что не вывели. Чем меньше к нам лезут, тем нам проще!
На этом все и успокоились. Тюрьма продолжила жить своей жизнью, а мы – своей.
Вернее, я – своей. Ведь наступала развязка моей истории.
…Был конец лета 2018 года. И я уже несколько дней чувствовала себя какой-то вялой. Возможно, температурила. И вот просыпаюсь совсем горячая, лицо отекшее, глаза еле открываются. Губы, кожа вокруг носа – тоже вздулись и покраснели. Щеки и вовсе стали пунцовыми. Майя как увидела меня, сразу постановила: «Ну все, у тебя приступ аллергии начинается… Погоди, я сейчас Ракият позову».
Я и так поняла, что да. Начинается аллергический приступ. Так же как весной, только хуже. Я чувствовала, что дышать мне становится все труднее и труднее.
Подошла Ракият. Только увидела меня – говорит:
– Ого, ну и вид у тебя, Вебер!.. Ты тогда не вставай на проверку. Лежи. Врача вызовем сюда!
– Ладно.
На проверку я не встала. Лежу на своей «пальме». Не знаю, что там было на «продоле», но вместе с дежурами, обстукивающими камеру, вошла Ракият с врачихой. Галей-Валей. Видимо, она сегодня делала обход с проверкой. Подошла ко мне, посмотрела на лицо:
– Аллергия?
– Да… – говорит Ракият. – У нее уже было такое. Надо укол сделать.
Галя-Валя потрогала мою руку:
– Горячая. Ладно. Прямо после проверки пойдем в мой кабинет. Ты ей поможешь дойти?..
– Хорошо, – говорит Ракият.
И вот сразу же после проверки Ракият помогает мне спуститься с моего верхнего яруса, и мы выходим на «продол». Там нас ждет Галя-Валя. Медленно идем по коридорам. Я держусь за Ракият, а Галя-Валя идет впереди. Ее кабинет – это тот самый, где делали прививки от кори…
В кабинете Галя-Валя сует мне градусник, температура почти 38! Меряет давление: «120!» Я говорю, мое нормальное: «90». Заглядывает в горло: «Отек!»
Делает мне какой-то укол в попу. Потом выходим в коридор, где ждет Ракият.
– Так, я сделала ей укол. Пусть лежит весь день. Не встает. На проверку тоже пусть не выходит. И еще… положите ее на нижнее место. Ясно?
– Да, хорошо… – говорит Ракият.
– Ну все, идем в камеру. Дойдешь?
Я киваю. Мы медленно бредем обратно. Галя-Валя довела нас до нашего крыла, а тут как раз наша дежурка идет навстречу. Она нас и перехватила…
В камере кипит рутинная утренняя жизнь. Никто особо на наш приход внимания не обратил. Ракият попросила Майю помочь спустить мой матрас на соседнюю шконку, там как раз пустовало нижнее место. И едва меня уложили, я тут же провалилась в сон. Видимо, укол подействовал.
Просыпаюсь от того, что меня трясут за плечо. Открываю глаза. Это Майя.
– Люд, тебя на выезд «заказали».
Я же ощущаю, что у меня заложены и нос, и горло, да так, как будто оно вот-вот сомкнется. Что такое? Укол не подействовал? Я пытаюсь встать, но даже голову от подушки не могу поднять. Все тяжелое, и я снова проваливаюсь в сон.
Меня снова трясут за плечо. Открываю глаза – а это уже дежурка:
– Вебер! Эй! Вставай! Тебе на выезд! В суд!
Я думаю: «Какой еще суд? У меня же нет никакого суда! Ни по мере пресечения, ни какого-то другого! Что вообще происходит?» Я пытаюсь приподняться и не могу. Закрываю глаза. Меня вихрем уносит обратно в сон. В черноту.
…Меня снова трясут. Рядом с дежуркой – фельдшерица из карантина. Они все пытаются выдернуть меня из небытия. Снова трясут за плечи, пытаются посадить на кровать: «Да вставай же! Вставай, кому говорят!» Я, как тряпичная кукла, падаю обратно на подушку. Дышу часто, поверхностно. Мне дико плохо, и то, что от меня еще хотят, чтобы я встала и куда-то ехала – до меня даже не доходит. Вокруг раздаются возмущенные возгласы девчонок: «Да ей нельзя вставать! Галя-Валя сказала лежать весь день!.. Вы, что, не видите, человек еле дышит! Ей плохо! Она никуда не поедет! Зовите начальника медсанчасти!..»
Я снова проваливаюсь. Но меня снова вытаскивают. Теперь передо мной сам Равиль. Он испуганно оглядывает мое лицо. За его плечами маячит Галя-Валя. Уходят. Вслед за ними снова заходит дежурка:
– Вебер! Равиль сказал, что ты можешь ехать! Выходи давай!
– Да вы что? Человек не может даже встать!
– Помогите ей! Помогите вывести из камеры!
– Ничего мы делать не будем! И из камеры вывести не дадим! Вы не имеете права в таком состоянии ее вывозить!
Это голоса Ракият, Майи и, кажется, Анопочкиной…
Спустя время снова появляется карантинная фельдшерица. У нее в руках чемоданчик. Достает какую-то ампулу: «Ничего, сейчас встанет!» Сдергивает с меня одеяло, поворачивает на бок, приспускает штаны и делает укол в попу.
Но я не встаю. Укол не помогает.
Появляется ДПНСИ:
– Да вы поймите! Ей в суд надо ехать! Мы обязаны ее передать на выезд! Такой закон!
– …А мы ее не выпустим из камеры! Все вместе будем ее держать! За руки и за ноги!
Снова фельдшерица. Злобно ухмыляется. И снова укол.
А девчонок, всех до одной, выводят из камеры.
И я остаюсь одна. Наедине с фельдшерицей, ДПНСИ, дежурами. А еще – сюда пригнали двух пацанов-хозников – с брезентовыми носилками.
Фельдшерица командует:
– Кладите ее на носилки!
Я пытаюсь привстать, взяться за поручень кровати. И не могу даже пошевелиться. Все тело, руки, и ноги – вдруг одеревенели. Онемели. Я их не чувствую! Невероятно шокирующее ощущение! Я безумно пугаюсь и пытаюсь сказать об этом, но мне удается издать только невразумительное мычание. Тем временем хозники укладывают меня на носилки. А я только и могу, что таращить глаза. Мне все равно, куда меня тащат и что со мной будет – я понимаю только, что совершенно парализована!
Выносят из камеры. Передо мной, качаясь, проплывает потолок нашего «продола». Потом потолок лестницы, ведущей на «сборку». Ощущение, что я плыву в лодке под сводами сужающейся пещеры, куда-то вниз… Меня вносят в дальнюю «сборочную» мини-конвойку и опускают на пол.
Я лежу на полу на носилках. Надо мной нависает фельдшерица. Она прикладывает к моему носу и рту полотенце, промоченное какой-то пахучей едкой дрянью. Нашатырь или типа того?
– Вставай давай! Сейчас ты встанешь!
У меня – моментально слезы из глаз! Но я по-прежнему не могу пошевелиться. И едва дышу. Фельдшерица, эдакая бабища, садится на меня верхом всей своей тушей и начинает хлестать меня мокрым вафельным полотенцем по лицу, по щекам. Потом снова поливает это полотенце жидкостью, накрывает им мой нос. Хватается за нос руками поверх полотенца. Дергает и трясет этот мой несчастный нос. Еще немного, и он сломается или оторвется! Она же буквально прыгает на мне, здоровая как конь, с мощными предплечьями, с азартным лицом. Она жует жвачку, тяжело дышит, и я, на секунду заглянув в ее налитые кровью прищуренные глазки, какими-то остатками чувств понимаю: «Да она же под градусом! Она пьяна!»
– Вставай! Вставай, кому говорят!
Но я по-прежнему одеревеневшая. Лишь что-то мычу и плачу. Из моего носа и горла, пузырясь и пенясь, начинает выходить какая-то слизь.
Фельдшерица, пыхтя, слезает с меня. Выходит из камеры. Затем слышу:
– Ну вот она. Смотрите, в каком виде… Забираете?
– Не! Не! Ну нахуй! Не забираем!
– Тогда пишите отказ. Напишите?
– Конечно! Напишем!
Я краем глаза вижу, что на пороге конвойки стоят мои «тверские» конвоиры и фельдшерица. Они все уходят. Дверь захлопывается.
Теперь я тут одна. Лежу. А слизь из горла, из носа течет все обильнее и обильнее. Уже почти рекой. А я даже повернуть голову не могу. Мне остается лишь смотреть в потолок. Слизь начинает заполнять мой рот, и я не могу ее даже выплюнуть. Я пытаюсь крикнуть, но начинаю кашлять. Слизь заполняет всю носоглотку. Я начинаю захлебываться. Мне становится нечем дышать! Да что же это такое?!
Я реально захлебываюсь! Тону! Задыхаюсь! Мое тело начинает извиваться и дергаться. В судорогах. То ли рефлекторно пытаясь «проснуться». Прокашляться и наконец продышаться. То ли это предсмертные судороги. «Господи, – думаю, – неужели конец?.. Вот такой? Вот здесь, в тюрьме? На полу этой заплеванной вонючей конвойки?»
Но больше никаких мыслей не было. Мне просто хотелось вздохнуть, а я не могла. Я ощущала полное бессилие. И четкое понимание, что реальная смерть, реальный конец – вот он! Очень и очень близко!.. Но страха не было, только лишь принятие: «Раз так надо – ну и ладно…» Я ощущала лишь огромную усталость, и какую-то вселенскую брошенность…
Но вот дверь конвойки распахивается, вбегает фельдшерица. Нет, это не конец! Она поворачивает меня на бок. Слизь потоком устремляется вниз по лицу. Я откашливаюсь. И наконец могу вздохнуть. Но неглубоко, потому что слизь снова заливается в горло, я опять надрывно кашляю. Так я и лежу на боку, мелко и часто дышу, кашляю и плачу одновременно, а слизь изо рта и носа все льется и льется. По лицу, вниз, дальше – на распущенные волосы, олимпийку, на брезентовую ткань носилок.
А фельдшерица снова делает мне какой-то укол и уходит. Я остаюсь лежать на боку, слизь все выходит и выходит, и мне кажется, что это тянется целую вечность…
Постепенно я начинаю чувствовать свои руки, ноги. Пробую ими шевелить. Но они ни фига не шевелятся! Возвращается фельдшерица. Не одна. С ней хозники. Они хватаются за ручки носилок. И куда-то меня тащат. Я лежу на боку. Передо мной плывут стены коридоров, лестничных пролетов… Меня заносят в маленький белый кабинет и перекладывают на кушетку у стены. Мы на медке! В кабинете Равиль. И рядом маячит сама начальница медсанчасти!
Равиль смотрит на меня потерянно:
– Как себя чувствуешь, Вебер?
Я пытаюсь произнести: «Дышать не могу…»
Но изо рта вылетают только невнятные звуки и пузыри… Я снова захлебываюсь. Слизь все течет и течет.
Начальница лезет ко мне в рот ложечкой. Пытается разглядеть, что у меня с горлом. Равиль достает шприц. Делает укол.
– Сейчас будет легче!
Они усаживают меня на кушетке и прислоняют к стене.
Начальница сует мне в руки полотенце:
– Кашляй! Постарайся откашляться! Кашляй и выплевывай!
Я послушно стараюсь откашляться. В полотенце. Мне и правда становится вроде бы легче. Я дышу! И потихоньку оживаю. Кашляю изо всех сил и стараюсь выкашлять всю эту слизь, забившую мои внутренние дыхательные «трубы». И вдруг в какой-то момент вместо слизи, а может вместе со слизью, из горла вырывается струя крови. Даже поток. Я продолжаю кашлять, но теперь уже кровью. И с удивлением вижу, как белое вафельное полотенце в моих руках очень быстро превращается в ярко-алое. Начальница выхватывает у меня полотенце и сует в руки белую эмалированную кювету. Мол, харкай туда…
Теперь и кювета начинает наполняться. Слизью и кровью, а, может, уже только кровью. И поток этот останавливается только тогда, когда она почти наполняется целиком…
Я сижу, едва дыша! Начальница забирает кювету и укладывает меня обратно на кушетку. Меряет мне давление, подключает к кардиографу. Из него вылезает лента с кардиограммой. Начальница смотрит на нее, хмурится, показывает Равилю. Он качает головой. Все плохо? Они снова запускают прибор. Снова лента. И снова качание головами…
Начальница делает мне очередной укол. Они выходят в коридор. Дверь кабинета остается открытой.
– Ну что, надо «скорую» вызывать? – слышу голос Равиля.
– Как? Да ты посмотри, в каком она виде!..
А дальше я уже не слышу. Так как проваливаюсь куда-то в небытие…
Прихожу в сознание от того, что хозники перекладывают меня с кушетки обратно на носилки. Слизь из горла не идет, дышать могу, руки-ноги чувствую. Да, мне легче! Неужели все закончилось?
…Снова плыву под потолками. Снова «в лодке». Я чувствую страшную усталость, но и какое-то невероятное облегчение…
…Меня заносят в камеру. Верхний свет уже погашен, горит только ночник. Отбой. Но никто не спит. Когда носилки вносят в камеру, меня окружают девчонки. Заботливо помогают уложить на постель. Хозники уходят.
Я лежу, а вокруг – девчонки:
– Люда, как ты? Как себя чувствуешь?
– Да ничего… – хриплю еле слышно.
– Что-нибудь хочешь? Попить? Покушать? Там тебе обед принесли, и интернет… Мы все в холодильник поставили. Есть йогурты. Будешь?
– Нет, не хочу. Только воды…
Мне приносят воду в кружке. Ракият командует всем разойтись:
– Ладно, народ, все нормально, все по местам. Давайте!
У постели остаются только Майя, Таня и Лизка. Я пью. И чувствую, что пить больно. Больно и глотать. И каждый глоток отдается во всю голову. Я аж скривилась от боли.
– Что? Болит? – спрашивает Майя и осторожно забирает кружку.
– Болит…
– Лицо болит?
– Все как-то болит… А что? Что такое?
– Ты только не пугайся, ладно? У тебя все лицо… в общем…
Майя протягивает мне карманное зеркало. И при свете ночника я вижу, что мое лицо теперь вовсе не мое! Это какая-то опухшая черная маска! Со щек содрана кожа, словно бы после мощного пилинга. А в роли абразива выступило вафельное полотенце, смоченное в нашатыре. И теперь все щеки покрыты еще не зажившим, сочащимся кровью струпом. Поэтому при каждом движении кожи – боль. Нос опухший и черный от гематом. Он что, сломан? Под носом и вокруг рта кожа тоже содрана. Глаза опухшие, и одновременно запавшие… Это совершенно чужое лицо. И такое страшное!
Я начинаю плакать. От жалости к себе… Пока я не увидела, что со мной сделали, я этого словно бы не осознавала. А теперь увидела и осознала. Я словно бы поняла, что весь этот ужас действительно происходил наяву. Увидела, какому физическому воздействию на самом деле меня подвергли. Реальному физическому воздействию! Меня, которую никто никогда в жизни даже не шлепал. А теперь едва не убили…
Майя шепчет:
– Ш-ш-ш… Тихо, тихо! Все будет нормально! Люда, тебе нужно помыться. И переодеться. Ты вся в крови.
Я смотрю и действительно вижу, что моя одежда: футболка, олимпийка и штаны – все в свежей крови. А волосы – в подсохшей слизи и торчат сосульками.
Майя находит под шконкой мой пакет с «мыльно-рыльными», достает из моей сумки чистые вещи, полотенце. Помогает мне встать и доводит до душа.
Заводит в душ.
– Ща, погоди…
Майя выходит, и вдруг заходит… Лизка. Задергивает занавеску.
– Люд. В общем, давай сейчас сфоткаем твое лицо. И пошлем на волю. Ок?
– Ок…
Лизка залепляет глазок ватным диском и вынимает из кармана айфон.
– Встань туда. Ага, вот так. Теперь повернись. Теперь другим боком. А теперь со вспышкой…
Я позирую Лизе на фоне белой кафельной стены. В анфас и профиль. С разных сторон. Лизка быстро делает с десяток фотографий. Со вспышкой и без вспышки.
– Все. Есть! После душа приходи ко мне, ладно?
– Ладно.
Лизка убирает с глазка диск и выходит.
В душ заглядывает Майя:
– Нормально стоишь? Не падаешь? Сама справишься?
– Да, справлюсь.
– Если что я тут, за занавеской.
– Ага, спасибо, Майя…
После душа Майя помогает мне добраться до Лизки. Та сразу же сует мне в руки телефон: «Звони!»
Я без раздумий набираю Марку. Рассказываю обо всем, что произошло сегодня. Как меня пытались вывести в суд, а я была не состоянии ехать. Как меня начали колоть всем подряд и пытаться поднять… Марк начинает возмущенно орать:
– Что? Какой еще суд? Не было никакого суда! Да меня даже в городе нет! Господи, да что же они творят такое!
Лизка шепчет: «Спроси куда скинуть фотки!»
Я рассказываю о том, что есть фотки с моим разбитым лицом.
– Это очень хорошо! Вышли их Нурсиле! А завтра к тебе в СИЗО придет мой коллега – Сергей Южаков, и мы напишем жалобу. Мы это так не оставим!
Я диктую Лизке номер Нурсили, помощницы Марка, и она скидывает той фотографии. Ну все! Дело сделано. Наконец можно идти спать…
Засыпаю я с единственной мыслью: «Я выжила!»
Наутро вижу, все мои вчерашние вещи сушатся на веревке, постиранные.
– Майя, это ты постирала?
– Да. На них смотреть невозможно было. Все в крови!
– Ох… Да я бы сама постирала…
– Да ладно! Ты ведь сама когда еще сможешь? А кровь лучше отстирывать свежей. Понимаешь?
– Спасибо тебе, Майя! От души!
Я не встала на проверку и лежала всю первую половину дня. Ко мне подходила то одна, то другая сокамерница, интересуясь моим самочувствием. Говорили, что я не должна оставлять этот беспредел просто так, без ответа. Что мне следует обязательно сообщить обо всем на волю. Таня написала для меня поименный список всей камеры: «Вот, возьми. Мы все будем, если надо, официальными свидетелями! Подпишем все, что потребуется!» Анопочкина практически поселилась у моего места, сидела на соседних нарах вместе с Белюченко, отгоняя всех, кто меня беспокоил. А Майя приносила мне то йогурты, то кофе.
Меня очень тронуло и то, как девчонки заботятся обо мне, и, главное, то, как они всей грудью встали на мою защиту. Я урывками вспоминала вчерашний кошмар. То, как мои сокамерницы отказывались выпускать меня из камеры и держали оборону в течение нескольких часов. Они грозили, что вцепятся в меня скопом, если меня начнут вытаскивать. И вцепились бы. Если бы их самих не вывели из камеры. И вот этим я была поражена! Кто я им всем?.. Я не душа компании, не болтушка-хохотушка, не добрячка. Я мало с кем близка, но в ту минуту – они вдруг все сплотились вокруг меня и попытались пойти против «лома». Удивительно!
После обеда в камеру вошла Верочка с чемоданчиком, в сопровождении дежура. Меряет мне давление и говорит:
– Вебер, тебя вызывают в следственный кабинет. Как твое состояние?
– Да вроде более-менее.
– А ты сможешь дойти? Если нет, то лежи…
Верочка старается не смотреть на мое черное лицо, но, когда смотрит – ее глаза невольно расширяются. Ах да! Мое лицо! Вот что ее пугает.
– Нет, нет! Я в норме! Я дойду! – заволновалась я, ведь это же от Марка пришли! Я не могу не выйти!
Верочка вздохнула:
– Ну пошли…
Мы идем в неспешном темпе, однако к моему удивлению и даже испугу – пульс мой неимоверно учащается! Я задыхаюсь и перед глазами начинают скакать яркие пятна. Да что со мной такое?! Не хватало еще тут, на улице, упасть и потерять сознание! Но я не упала. Дошла…
В следственном кабинете меня встретил незнакомый мужчина лет сорока пяти. Это и был коллега Марка – Сергей Южаков. И с этого момента второй адвокат по моему делу. Загорелый, с сильной проседью. Но при виде моего черного и опухшего лица – он, такой спокойный и сосредоточенный, заметно разволновался. Тогда я видела его таким взволнованным, пожалуй, в первый и последний раз в жизни.
– Расскажи во всех подробностях, что с тобой вчера произошло. С самого начала!
Я стала рассказывать. Про приступ аллергии. Про укол. Про то, как вырубилась после укола. Когда дошла до того момента, где почувствовала «паралич», Сергей нахмурился:
– Понятно… Похоже на галоперидол и феназепам. Обычно колют в тюремной психиатрии…
Описываю то, как стала захлебываться и прощаться с жизнью. У Сергея вытягивается лицо. А я ничего при этом не чувствую. Словно бы не о себе рассказываю. Когда закончила, Сергей говорит:
– Так. А теперь нам нужно написать жалобу на все это. Ведь никакого суда не было. Магомаева, твой следователь, хотела тебя вывести в следственный кабинет, и все. Чтобы просто самой не приезжать в «Печатники». А изолятор был обязан передать конвоирам тебя в любом состоянии. Такие у них правила…
Это действительно так. Существовала гласная и негласная установка: СИЗО обязано выдавать заключенного конвою, который за ним прибыл, в каком угодно виде! Если только тот не умер. И никакие болезни, никакие состояния ничего не значат. Человек еще жив? Значит, отправляется на выезд. Точка. Если только сами конвоиры не подпишут отказ от транспортировки. А за такое с них тоже дерут шкуру. Поэтому отказы они пишут крайне редко. Практически никогда!
На моей памяти я такое видела только однажды, с женщиной, которая уже начала рожать. Мы сидели в судовом КАМАЗе у дверей «сборки» часа два, и все ждали, когда же приведут недостающую заключенную. А ее все не выводят и не выводят. И судовые конвоиры злятся, что мы все стоим, все не выезжаем. И вот эту бедолагу выносят на носилках. Тащат к КАМАЗу. Она пронзительно кричит, стонет, видимо, уже начались схватки. Конвоиры, как ее увидели, замахали руками: «Нет, не повезем!» И только тогда эту женщину потащили обратно. Потому что она могла реально начать рожать прямо в КАМАЗе, прямо на дороге – а это был бы еще тот головняк!..
То есть даже помирающего человека должны в любом состоянии предъявить конвою, который за ним прибыл, и только тогда конвой может решить: брать этот геморрой на себя или же нет. По-другому данный механизм не работал. А сизошников не интересовало, случится с заключенным что-нибудь в дороге или же нет. Помрет или нет? По барабану! Так как с того момента, как человек оказывался в транспорте, – изолятор уже за него не отвечал. Да, если честно, никто не отвечал! Если заключенный умирал – хоть в СИЗО, хоть на дороге – никогда никого не наказывали. В тот год у нас на «шестерке» железно умерло минимум три женщины. Прямо в камерах. И никто даже не почесался. Потому что заключенный у нас вовсе не равно «человек». Со всеми его «правами человека»…
И мы стали писать жалобу. Вернее, я писала, а Сергей диктовал. Он сказал писать «без шапки», с тем чтобы потом откопировать текст и адресовать его в несколько инстанций, начиная от Бастрыкина, заканчивая Главным Управлением ФСИНа. То есть это были жалобы на действия следствия и на действия сотрудников СИЗО.
– Толку, скорее всего, не будет, но мы должны это сделать, – сказал Сергей.
Что ж, он мыслил реалистично. Я не знаю, прочитал ли кто-нибудь наши жалобы, среагировал ли кто-то. Но вот ту карантинную фельдшерицу, которая меня истязала, я больше уже не видела. Хотя раньше она попадалась мне на глаза довольно-таки часто. Куда же она делась? Ее уволили из СИЗО? Или же наши пути просто перестали пересекаться? Я не знаю…
…Я провела лежа в постели еще несколько дней. Почти все время просто лежала и спала. К такому образу жизни не привыкла ни я, ни девчонки. Они так и говорили: «Люда, в первый раз видим, что ты все время лежишь…» Но после всех этих непонятных уколов, которые мне понаделали, организму, видимо, нужно было перезагрузиться. Вот я и спала. А еще меня тревожило непривычно сильное сердцебиение, едва я вставала и начинала ходить. Меня все навещала Верочка, замеряла давление. Я рассказала ей про свое неспокойное сердце, и тогда меня вызвали на медку: «К терапевту!»
Путь до медки был не близкий, через кучи коридоров, с подъемом по трем лестничным маршам. И я едва дошла. Под конец стала реально задыхаться. Сердце билось и трепыхалось. И это у меня – той, которая ежедневно гуляла, качалась и вообще все время всячески двигалась! Когда я дошла до медки, села на лавку, тяжело дыша, вдруг чувствую, что с моей ногой что-то происходит. Задираю штанину и вижу, что в районе икры – раздувается огромный темный пузырь, словно бы вена лопнула и кровь выливается прямо под кожей. На моих глазах вырастает багровая шишка размером с теннисный мяч!
Я страшно испугалась. Елки палки! Что же такое со мной сотворили в тот день? Какие уколы мне тогда накололи? И что же стало с моими сосудами? С сердцем? Я хорошо помнила, что на той кардиограмме Равиль и начальница увидели что-то неладное. Не зря же они тогда до такой степени испугались, что хотели вызвать «скорую»!
Наконец меня вызвали в кабинет. Вижу, что терапевт – это какая-то совершенно новая тетя. Раньше на «шестерке» я ее не видела. Я рассказываю об испугавших меня симптомах, показываю ногу. Она осторожно ощупывает шишку, меряет мне давление, делает кардиограмму. И вообще реагирует очень участливо. И судя по ее обращению, очень осторожному и предельно вежливому, она похоже никогда до этого в тюрьмах не работала. «Видимо, недавно с воли!» – решила я. Интересно, а сохранилась ли информация о той кардиограмме? Я очень хотела это выяснить. И сделала попытку. Попросила посмотреть в моей карте кардиограмму, а также то, какие уколы за такое-то число мне делали. Тюремный врач со стажем послал бы меня далеко и подальше. Но эта новенькая стала листать мою карту. И говорит: «Вот, Равиль Махмутович записал, что да, вам в тот день сделали один укол. Димедрол».
Всего один укол димедрола? Равиль Махмутович? А что за укол сделала Галя-Валя? После которого я вырубилась и не могла встать? И что мне вообще вкалывали весь тот день?
– А что насчет кардиограммы? – спрашиваю.
– Да. И кардиограмма есть. Да, она зафиксировала пароксизмальный НРС… Видимо, был приступ тахикардии. Но сейчас ваша кардиограмма совершенно нормальная. Смотрите сами.
– Ясно. Но что же делать с сердцебиением – я ведь не могу нормально ходить и вообще двигаться?! И вот сосуд еще лопнул… Что мне делать?
– Ну хорошо бы провести комплексное обследование. Но у нас нет таких возможностей… Единственное, я могу прописать бета-блокаторы. Для замедления ритма сердца…
Она выписала мне рецепт, на этом мы и расстались.
Выхожу из кабинета, а там как раз Галя-Валя идет. В сторону выхода. А мне не охота торчать на медке еще три часа, и я окликаю ее:
– Здравствуйте! А вы на первый этаж идете? Можно с вами?
Она явно собиралась сказать «нет», но посмотрев на мое лицо, почти сплошь покрытое черной коркой, видимо, вспомнила меня и что-то такое почувствовала:
– Хорошо, иди за мной. Ты из 107-й, да? Вебер, кажется?
– Да…
– Ну и как ты себя чувствуешь?
«Ах ты зараза, – думаю. – Спросить бы тебя, что ты мне такое тогда вколола?!» Но, естественно, не спрашиваю. А начинаю повторять все то, что только что говорила терапевту. Про ногу, сердцебиение и так далее…
– Ну с этим тебе нужно к терапевту…
– А я как раз от нее.
– Да? И что она сказала?
– Да ничего. Выписала бета-блокаторы. И сказала, что нужно проводить комплексное обследование… А в СИЗО это невозможно.
– Хм… Но это и правда невозможно. У нас нет ни оборудования, ничего.
– Да я понимаю.
– Да и целей таких нет! Ведь в СИЗО у медсанчасти только одно назначение – подготовить заключенного для органов следствия и суда. Если температура – сбить, если давление, сердечко – дать что-то от симптомов. И все. Не вылечить – у нас и средств для этого нет, а только подготовить и передать.
«Ничего себе! Вот это она разоткровенничалась!» – думаю. А с другой стороны, какой смысл ей притворяться? Ведь все и так очевидно.
– Так что ты пропей курс. Того, что выписали. Это максимум, что здесь возможно, – добавляет Галя-Валя почти участливо.
Я возвращаюсь в камеру в сильной задумчивости. Ничего я пить не буду! И больше никакой химии в свой организм не допущу. И вообще, больше на эту медку – ни ногой! Хватит с меня этой тюремной медицины! Как-нибудь сама выкарабкаюсь! И хватит лежать!
Я начала потихоньку двигаться, перебралась обратно на свой второй этаж. Снова стала заниматься, невзирая на постоянную усталость и одышку. И старалась не думать о том, что во мне что-то, скорее всего, бесповоротно испортилось.
А вся эта медицинская история завершилась весьма странным постскриптумом.
Вызывают меня через пару дней на медку. Я спрашиваю: «По какому поводу?» И наша постоянная дежурка, довольно-таки дружелюбная казашка Айшат, говорит:
– К психологу.
– К психологу? Зачем? – я удивляюсь, так как за все время я ни разу не была у здешнего психолога. Но может сейчас вызывают из-за произошедшей истории?
– Как зачем? Вебер, ты же просилась на прием к психологу? Писала заявление? Вот тебя и вызвали!
– Я писала? Нет! Я ничего не писала! – я удивляюсь еще больше. Какое еще заявление? У меня что, провалы в памяти?..
– Как не писала?! Вот у меня указано: «Вебер к психологу, по заявлению…»
– Да я ничего не писала! Это какая-то ошибка!
– Слушай, Вебер, я ничего не знаю. Мое дело – отвести тебя на медку, а там сама разбирайся.
Ну ладно, думаю. Действительно, Айшат тут точно ничего не решает.
Приходим на медку. Захожу в кабинет к психологу. Сразу же со словами:
– Я Вебер, но я не писала заявление к психологу!
Психолог, деловой лысый дядечка, смотрит на меня поверх очков и быстро выуживает медкарту из вороха других:
– Даниэла Вебер?
– Что? Нет! Я Людмила! Вебер Людмила Владимировна…
– Ясно. Ошибка вышла. Это не ты писала. Можешь идти!
Выхожу с облегчением. Значит, я не сошла с ума, меня просто перепутали. Но подумать только! На «шестерке» есть еще одна Вебер! И давно, интересно, она тут? Кто это такая?
Сижу на лавке среди других «отстрелявшихся», жду Айшат.
И тут в медкрыло заводят очередную партию женщин. Они проходят мимо меня, и я вдруг слышу: «Даниэла, привет!» И на это имя откликается девчонка с металлическими костылями. Она сильно хромает и подволакивает ноги. Молодая, высокая, внушительных таких размеров. «XXL», не меньше. На ней майка, и все ее плечи и предплечья – сплошь покрыты красивыми цветными татуировками. Профессиональными. Одним словом, эта Даниэла оказалась на вид весьма колоритной особой.
…На обратном пути говорю Айшат:
– А меня все-таки перепутали! Это не меня вызывали, а другую Вебер. Даниэлу.
– Да ты что?!..
– Да! Получается, в СИЗО есть еще одна Вебер. Вы знали о ней? Молодая такая. Пухленькая. С татуировками по всем рукам. Она еще с костылями ходит.
– Ах да! Ну конечно! Она «бээсница»! Сидит на полуспецах. Так вот тебя с кем перепутали!
– Да! И это она – Даниэла – и писала заявление к психологу. Не я!
– Ясно. Так эта Вебер… Даниэла… Она же совсем чокнутая! Дерется с сокамерницами! Вымогает деньги! И еще такое тут устраивает – голова кругом! Посреди ночи сколько раз начинала куролесить! То ей плохо, то припадки, то истерики. То «скорую» ей подавай. Весь изолятор каждый раз на ноги подымает! А я слышу: «Вебер то, Вебер се…», и думаю: «Не может “моя” Вебер так себя вести!» Ну то есть ты, понимаешь? Я же тебя знаю! «Моя» Вебер – спокойная, нормальная, тихая. А это другая Вебер оказывается!
– А давно эта «другая Вебер» тут появилась?
– Да с пару месяцев как. И от нее житья никакого нет!
«Вот дурдом!» – думаю. Значит, эта чокнутая Даниэла устраивает всем на «шестерке» веселую жизнь, а думают на меня? А что, если в тот злополучный день, когда меня пытались отсюда вывезти, люди в погонах решили, что это Даниэла Вебер разыгрывает очередной номер? Поэтому и решили вытащить меня из камеры во что бы то ни стало? Думая, что я дуркую? Как, видимо, регулярно дурковала моя тезка?..
Что ж, вполне вероятно. Репутация заключенного в СИЗО тоже много значила. Айшат не случайно назвала меня «моей спокойной нормальной Вебер». Я знала, что за эти годы в изоляторе на мой счет среди персонала сложилось именно такое мнение. Как о человеке тихом, мирном, бесконфликтном, соблюдающим все правила. Поэтому меня могли иной раз отправить из крыла в крыло одну, без обязательного сопровождения, мол, «дойди сама и там постой…» Махнуть рукой и иной раз не обыскать, не проверить мою сумку… А теперь появилась «другая Вебер», и все полетело к черту! Вся моя репутация!
А сизошные работники все продолжали меня путать с этой пресловутой Даниэлой. То мои заказы из интернет-магазина отнесут к ней, то наоборот. Потом все выясняется, вскрывается, конечно, но несколько «горячих обедов» из-за этого я так и не получила. Несколько раз мне принесли ее электронные письма. Я, естественно, вернула обратно. Но возвращала ли эта Даниэла мои письма – понятия не имею. Прежде чем вернуть ее письма, мне пришлось их прочесть. Так как это были листы А4, и чтобы узнать, что это не мое, надо было в них заглянуть. Это были письма от ее… любовницы. С достаточно пикантными подробностями. В общем, ко всему прочему, Даниэла оказалась настоящей лесбиянкой.
Спустя дней десять после того трагического дня, когда я едва не померла, меня выводят на «следку». Захожу в кабинет. Вижу Марка. Он резко меняется в лице при моем появлении – мои щеки все еще покрыты струпьями, и выгляжу я не очень. А еще в кабинете незнакомый парень. В сером брючном костюме. Худенький, с серьезным сосредоточенным лицом. При виде меня встает из-за стола:
– Здравствуйте, Людмила Владимировна, я ваш новый следователь. Кобзин Максим Федорович.
– Здравствуйте…
– Я официально сообщаю вам об окончании следственных действий, и сегодня мы должны подписать протокол статьи 215… – говорит он торжественно.
– Ясно. А можно мне переговорить со своим адвокатом? Наедине?
– Да, конечно!
И Кобзин спешно выходит.
– Люда, как ты себя чувствуешь? – с тревогой спрашивает Марк.
– Да так… Пока не очень. Так что происходит? Какие вообще новости?
– Ну смотри… Жалобы мы повсюду отослали. На следователя, на СИЗО… И Магомаеву, как видишь, из твоего дела убрали. Теперь у нас новый следователь. Но официальные ответы на жалобы мы получим нескоро. Да и неизвестно, получим ли. В любом случае, мы сделали, что могли. Но ты не забивай себе голову, вряд ли все это хоть как-то отразится на основном твоем деле.
– А что с моим делом?
– Ну смотри, следствие уже окончено. Дальше, все как обычно, 215-я статья. Потом, ознакомление с томами дела… 217-я. Ты же сама все знаешь, уже лучше меня, – Марк весело улыбается.
– Это точно…
И действительно, дальше все покатилось, как обычно. Прямо дежавю какое-то! Мы подписали протокол статьи 215. Мой новый следователь – совсем молоденький при близком рассмотрении, едва за двадцать – очень старался все делать правильно. Причем он трясся именно над внешней, формальной стороной дела. Марк начал писать свои замечания к протоколу и, как обычно, не вместившись на нескольких выделенных для этого строчках, продолжил на оборотной стороне листа.
Кобзев, увидев это, аж пошел пятнами от возмущения:
– Марк Юрьевич, вы зачем там пишете? Там нельзя писать!
– А где мне писать? – удивленно спрашивает Марк.
– Там, где положено! Вот здесь!
– Но здесь все не помещается!
– Значит, нужно как-то поместить! А вот тут вот писать нельзя! Вы испортили протокол! Теперь мне все нужно переписывать заново!
– Да ничего я не испортил! Если вы перепишете заново, я же напишу все абсолютно таким же способом. Понимаете? Я всегда так пишу, и ко мне никогда не возникало претензий. Так что успокойтесь…
Кобзев выглядел так по-школьнически растерянно в этот момент. Неужели это его первое дело? Он что, впервые подписывает протокол? Он вообще видел реальные протоколы?..
А потом началось чтение томов дела. Сначала их принес сам Кобзев. На «следку». Я прочла два тома. За один его визит. Больше не осилила. А дальше меня вдруг начали вывозить к Кобзеву в кабинет. Чтобы я читала тома дела там, в «конторе». Это вообще нормально? Ведь каждый выезд из СИЗО – это та еще каторга! И после нескольких часов в автозаке разве можно было что-то читать? Да еще и в наручниках!..
Дело совсем застопорилось. А с моими новыми симптомами: аритмия, головокружение – меня вообще все время тянуло лечь, закрыть глаза и просто отдышаться. Вот я и сидела перед Кобзевым словно сомнамбула, едва перебирая страницы томов и совершенно не понимая, что там написано.
– Людмила Владимировна, вы не могли бы читать побыстрее? – подгоняет меня Кобзев.
– Послушайте. Вы хоть немного представляете, как мне тяжело дается дорога сюда? Четыре часа в автозаке – это как вообще? – спрашиваю я Кобзева. – У меня все плывет перед глазами! Я сейчас едва сижу! А потом еще и обратно ехать столько же часов! Почему вы не приносите тома дела в СИЗО? Как это раньше делали?
– Потому что каждый визит в СИЗО – это на весь день. А у меня гора работы.
– Ну хорошо. Не вы лично. Так кто-то другой пусть приходит. В прошлые разы материалы приносили ваши оперативники.
– Хм… У меня нет таких ресурсов сейчас.
– То есть вы так и будете мучить меня до бесконечности, вывозя в кабинет?
– Почему до бесконечности. Вот еще разок вывезу, а потом – подам на суд на ограничение. Знаете, что это такое?
– Знаю…
Что ж, думаю, спасибо за откровенность. Значит, снова будет суд по ограничению. И исход его уже определен. Задолго и заранее. И ничего тут не сделать – хоть убейся! И я ощущаю себя в какой уже раз тряпичной куклой-марионеткой, которую мотают туда-сюда чьи-то гигантские руки. Которые разыгрывают какую-то неведомую мне игру. Неизвестную мне пьесу. «…Весь мир театр, а люди в нем – актеры». Но в тюремной реальности люди не актеры, а игрушки. Маленькие, жалкие, ничего не решающие игрушки. И почти всегда сломанные.
Я действительно чувствовала себя какой-то сломанной. В первую очередь физически. Кровавая шишка на моей ноге постепенно сдулась и исчезла, оставив под кожей лишь небольшое синее пятно. Но мое прежнее самочувствие никак не возвращалось. Сердцебиение и странная непривычная одышка все еще сопровождали каждое долгое или усиленное движение – будь то ходьба, подъем по лестнице или что-то такое.
Сломанная и очень уставшая Люда. Вот каким было мое тогдашнее состояние. И когда меня привезли в Тверской суд, я с тупым равнодушием – мол, делайте что хотите! – выслушала постановление об ограничении меня в ознакомлении с материалами дела. Все это уже было, все это я уже проходила. И не раз! Меня накрыло ощущение, что я завязла в болоте, и все бессильно барахтаюсь в нем, год за годом, не сдвигаясь ни на миллиметр в сторону берега…
А дальше снова кабинет Кобзева. Подписываем 217-ю статью УПК. И вот тут-то произошло нечто абсолютно новое! Кобзев говорит:
– Людмила Владимировна, я обязан задать вам вопрос. На основании изменений в законе о судах присяжных – желаете ли вы рассмотрения вашего дела судом присяжных?
Я смотрю на Марка, он кивает.
– …Да, желаю!
– Тогда напишите об этом вот здесь…
И я пишу, что желаю, чтобы мое дело рассмотрел суд присяжных. Конечно же, я этого желаю! С самого начала Марк говорил, что с нашим отечественным правосудием – шанс на оправдательный приговор есть только с судом присяжных. Но раньше мое дело не попадало под категорию дел, которые могли рассматриваться присяжными. А с июня 2018 года, после принятия изменений в законе, это наконец стало возможным. Теперь и в районных судах – а только там рассматривались дела моей категории – можно было проводить суды присяжных.
Ну все! Теперь все может пойти по-другому! А может, и вообще все изменится! Наконец-то! От осознания этого факта у меня все внутри даже похолодело. Так что же теперь будет?..
Да, суд присяжных дарил огромную надежду на счастливый исход. Но в то же время – за все мое время заключения – я ни разу не сталкивалась с тем, чтобы суд присяжных кого-то оправдал. Еще в 2016 году я застала в нашей камере женщину, получившую после суда присяжных 13 лет. Мишкина Анна Борисовна. Бывшая врач, а ныне участница страшного группового убийства. С несколькими жертвами, с пытками и сожжением тел. Присяжные признали ее виновной, и в камере болтали, что де да, она виновна. И еще как! Но как было на самом деле – никто ведь не знал. Анна Борисовна эта – а она пробыла при мне в камере всего с неделю – ни с кем не откровенничала. Была молчаливой и хмурой такой теткой. И так же молчаливо и хмуро она уехала на этап. И я помню, как кто-то резюмировал тогда, если суд присяжных признает человека виновным – то сроки дают намного больше, чем если бы это был обычный суд! Примерно на треть больше.
А дальше у нас появилась Кристина Бедикова. Как сейчас помню: стоит на пороге 107-й вся такая нервически-возбужденная, машет руками. Рассказывает, что приехала к нам в Москву из Икшы, что Московской области. На суд присяжных. Ей было тридцать с чем-то лет. Молодая, в принципе. Копна кучерявых рыжих волос, веснушки. Очень громкий голос, который поначалу всех пугал и нервировал. Но мне Кристина почти сразу понравилась. Я увидела, что она очень простой и открытый человек. Душа нараспашку. Остальные это тоже очень быстро поняли, так что мелкие Кристинины недостатки не помешали всем отнестись к ней нормально.
Кристина сразу же вывалила все обстоятельства своего дела. А дело ее походило на многие другие, здесь встречаемые. Компания отмечала праздник. Все перепились. Кристина просыпается, а рядом – труп подвыпившей подруги. А другая подруга пытается объяснить, что вроде как нечаянно ее убила, в ссоре. В самозащите. И мол, «помоги замести следы, дорогая Кристиночка, умоляю!» И они стали заметать следы, попытались спрятать тело. Но все раскрылось, и теперь Кристину и ее подругу судят по 105-й статье части 2-й.
Все с одной стороны просто, а с другой – по рассказу Кристины – эту ее подругу-убийцу уже ранее судили. И тоже за убийство. Отсидела она как-то очень быстро, и вот теперь загремела снова.
– Разве это не странно? – спрашиваю.
– Почему странно?
– Потому один раз – случайность, а второй раз уже не очень… Неужели все-таки это была самооборона? Ты ей веришь?
– Нюрке-то? Да верю, наверное… Но главное же, чтобы присяжные ей поверили. Это она ведь решила, чтобы у нас был суд присяжных.
– Нет, Кристин. Главное, чтобы присяжные поверили, что ты тут ни при чем. Понимаешь?
И вот Кристину повезли на первое заседание. Она возвращается, и мы начинаем ее расспрашивать – интересно же.
– Ну как там? Видела своих присяжных? Кто они? – мы уже знали, что сегодня они должны были отобрать присяжных.
– Нет! До этого даже не дошло! Представляешь, судья вернула дело обратно в прокуратуру! Какие-то там нарушения в бумагах! Дослед, короче…
– И что теперь? Тебя опять отправят на Икшу?
– Не знаю! В том-то и дело! А я уже своим сообщила, чтобы мне сюда интернет-магазин заказали! И что? Меня увезут, а магазин? Сколько его ждать? И опять сидеть с голой жопой! – возмущается Кристина.
С одной стороны эмоции Кристины казались глупыми – нашла из-за чего переживать – из-за интернет-магазина! Но все же ее можно было понять. Дело в том, что мама Кристины жила далековато от Икшинского СИЗО, и за весь тот год, что дочка сидела, все никак не могла приехать и привезти передачу. Там был свой местный интернет-магазин, но с предельно скудным ассортиментом. Так что Кристине весь год пришлось обходиться тем, что есть. И когда Кристина увидела наш московский каталог – у нее глаза на лоб полезли от изумления:
– Ничего себе! У вас столько всего можно заказать! И косметика, и одежда, кофе вон скольких сортов! Я уже сто лет кофе не пила!.. Молочка есть! Творог, йогурты! А сигарет сколько разных! А у нас только «Тройка» несчастная, и то сразу раскупают! Журналы есть, книги… Да вы, блин, как королевны тут живете!
На радостях Кристина поназаказывала кучу товаров, на несколько тысяч рублей. А теперь, естественно, испугалась. Занервничала. А вдруг ее назавтра уже увезут с «шестерки»? Что будет с ее заказом?
Мы тоже не знали, что в таких случаях происходит с заказами и посоветовали Кристине не дергаться, все равно это ничего не изменит. Что будет, то будет. Увезут, так увезут…
Но прошла неделя, другая, Кристину никуда не увозили. Значит, она будет ждать второго процесса здесь, в Москве. Когда тот начнется неизвестно, поэтому Кристина настроилась на то, что теперь она тут достаточно надолго. Так она и стала жить в нашей камере – взбалмошная, громогласная, но по-своему обаятельная.
Кристинин процесс начался примерно через полгода. Она приезжала с ежедневных заседаний достаточно рано, часов в пять-шесть вечера, так как они проходили в Мособлсуде. При этом все равно очень измотанная и почти всегда в расстроенных чувствах. Все жаловалась, что судья не дает нормально высказываться и не дает доносить до присяжных почти все свидетельства в пользу защиты.
– И как нам защищаться? Молчать в тряпочку? – Кристина чуть не плачет.
– Но хоть что-то говорить дают?
– Да в том-то и дело – почти ничего! А сегодня меня вообще из зала увели!
– Как так?
– Да я не выдержала, и когда судья меня прервал – продолжила говорить! Ну приставы меня и увели… Знала бы, что суд присяжных он вот такой – никогда б на него не согласилась!
После таких рассказов всеобщее отношение к суду присяжных, естественно, не улучшалось.
– А главное, даже в царской России была эта самая… Состязательность сторон. Человеку давали высказаться! – все возмущалась Кристина.
Это она имела в виду историю, описанную в романе «Воскресенье» Льва Толстого. С этой книгой получилось весьма забавно. Когда к нам принесли очередной библиотечный каталог, в числе прочих книг я выбрала себе и «Воскресенье». Думаю, читала еще в школе, дай-ка сейчас перечитаю. Едва начала, и случайно ляпнула при Кристине, что мол я сейчас как раз читаю про суд присяжных. А она загорелась:
– Где эта книга? Можно я возьму? Пожалуйста! Я очень быстро прочту!
– Ну ладно, – говорю. – Бери, конечно!
И вот Кристина стала возить этот роман на выезды, читая его до и после своих заседаний и в реальном времени сравнивая дореволюционный суд присяжных со своим, нынешним. Явно не пользу последнего.
По Кристининым причитаниям потихоньку становилось понятно, что вряд ли ее процесс закончится чем-то хорошим. Но все равно, когда она приехала после вердикта и сообщила, что присяжные признали ее с подельницей виновными, да еще и единогласно – это известие всех подошарашило. Ведь нам уже было понятно, что Кристина в убийстве не виновата. Она такая открытая, такая «душа нараспашку», вечно ляпающая что ни попадя, просто-напросто не могла оказаться притворщицей. Изображающей невиновность. Так почему же присяжные этого не увидели? Не поняли? И признали ее виновной в убийстве? Это казалось очень странным и крайне несправедливым. Вот тебе и суд присяжных!..
Но еще более ошеломительным показался нам срок, который ей дали на приговоре – двенадцать лет!
– За что? За то, что я напилась и отрубилась? За это двенадцать лет? – рыдала Кристина.
Но потом она все же подуспокоилась:
– Нюрка говорит, что этот приговор отменят. Она написала «апелляшку». И я напишу. На процессе было столько явных нарушений, что не отменить просто не могут. Она говорит, что мы запросим видеопротоколы и будем на них ссылаться.
Ее подельница Нюрка сидела на «шестерке» в камере со второходами, и они с Кристиной достаточно активно обменивались малявами. Так что к апелляции могли готовиться весьма консолидировано.
Но это не сработало. На апелляционном слушании, которое состоялось месяца через три, их приговор оставили в силе. Ничего не отменили. И то, что они с Нюркой пересмотрели все видеопротоколы и перечислили все места, где в ходе слушаний нарушался закон, тоже, увы, не помогло.
И Кристина совсем растерялась. Вернее, потерялась. Она все никак не могла переварить произошедшее и впала в состояние, похожее на прострацию. Она начала целыми днями играть в нарды сразу же после подъема, а заканчивала уже при свете ночника. Погрузилась в своеобразный игровой запой. Надо сказать, что нарды были одной из самых любимых настольных игр в тюрьме. Игральные карты запрещались, шахматы разрешались, но они были слишком мудреными, а несложные нарды оказались в самый раз. В камере имелось несколько наборов нард, и они постоянно были задействованы. К ним всегда образовывалась очередь. Так что Кристина всегда могла найти себе партнера для игры – хоть днем, хоть ночью.
И вот она играет-играет, а тут – раз! – приходит «законка». Играет-играет – и раз! – ее «заказывают» на этап. А она даже не чешется. Сумки не собирает, бирки не нашивает. Все не может оторваться от игры, и на каждый оклик: «Кристина! Хватит! Тебе же собираться надо!» – все бормочет, уставившись на доску: «Ага, я сейчас, только вот эту партию доиграю…»
И доигралась до того, что, когда дверь камеры открылась и раздался приказ: «Бедикова, на выход, с вещами!», Кристина все еще сидела над нардами.
Отрывается от доски, смотрит растерянно на дверь: «А я еще не собралась…»
Дежурка в шоке:
– Чего? Как это не собралась? Да ты издеваешься, что ли?
Кристина, растрепанная, взъерошенная, начинает метаться по камере с выпученными глазами, из кухни – в туалет, к шконке и обратно на кухню… Закидывает все, что находит, по сумкам. Как попало. А все вокруг ей помогают, как могут. Дежурка же стоит в дверях и все подгоняет: «Давай! Давай! Быстрее!» И не уходит, главное, никуда. Сама Ракият лично подключилась к сборам, ведь ей было совершенно не с руки, что дверь в камеру стоит нараспашку. Утрамбовывает Кристинино барахло и приговаривает: «Ну Бедикова, так как ты выезжаешь на этап – еще никто не выезжал! В своем разгильдяйстве ты всех переплюнула! Тебя в Книгу рекордов Гиннесса надо заносить!» И так вот бегом-бегом, не успев ни вздохнуть, ни охнуть, Кристина выбежала на «продол». И мы даже не успели встать в круг и похлопать ей на прощанье, как положено по тюремной традиции. Девчонки потом долго еще посмеивались, вспоминая отъезд Кристины: «Мда, это было эпично!»
…Подобные истории моих сокамерниц не могли не внушать опасений по поводу судов присяжных. Но я однозначно соглашалась с Марком – если есть хоть малейший шанс на оправдательный приговор, то надо его использовать! И шанс этот, несмотря ни на что, дает только суд присяжных!
Но как же, думаю, хоть что-то еще узнать про суды присяжных? Чтоб хоть как-то подготовиться? Ведь почти все представления об этом у меня были только из американских фильмов. Да и то – изрядно подзабытые.
И я как клиническая отличница решила изучить теорию. Вспомнила, что Лизка рассказывала, что одним из ее адвокатов стал некий Иван Миронов – человек, которого обвиняли в покушении на Чубайса. Его судили присяжные и признали невиновным. И освободившись, он написал книгу. Которая так и называлась: «Суд присяжных».
Я попросила друзей заказать мне в числе прочих книг и эту книгу. Через «Озон», как это бывало уже множество раз. Заказ пришел достаточно быстро, и вот меня выводят за посылкой. Я иду и заранее радуюсь – как хорошо! Успею прочитать книгу, не торопясь, внимательно. Но радовалась я раньше времени. Посылочная тетенька вдруг говорит:
– Присланные книги теперь на руки не выдаются.
– Как не выдаются?
– Их сначала должен проверить цензор.
– В смысле цензор? Почему?
– Новые правила. Начальство так велело. Проверять книги на экстремизм и другую запрещенку.
– Ох, ничего себе! Но может, хоть одну книгу отдадите – она юридическая! – и я показываю на «Суд присяжных». Остальные две, «Философский словарь» и «Тайны мозга. Почему мы во все верим», так уж и быть, подождут!
Пытаюсь убедить сотрудницу:
– Мне очень нужна эта книга! И там нет никакого экстремизма!
– Нет, нет! Не могу! Правила! Пиши заявление к цензору, и все получишь.
Пришлось уйти солоно не хлебавши.
В камере подхожу к вездесущей Сальцевич. Жалуюсь, вот мол, книги просто так теперь не получишь!
– Да, я знаю… Уже несколько дней на «шестерке» такие правила. Все не получили свои книги, не ты одна.
– И что теперь делать?
– Писать цензору, что же еще…
Я написала заявление к цензору с просьбой передать мне такие-то книги. Прошла неделя – тишина. Я написала еще заявление. Опять бесполезно. Тогда Сальцевич посоветовала написать еще и начальнику СИЗО. Раз цензор вообще не выходит на радар. Логично, думаю. Ведь цензору нужно ежедневно цензурировать письма, входящие и исходящие. Сотни и тысячи писем. Разве ей до наших книг? Когда она еще найдет на них время!
Поэтому я написала заявление и к начальнику СИЗО. Впервые за все время. Я полагала, что начальник спустит распоряжение цензору, а может и еще кому. Поэтому, когда меня вдруг вызвали на личный прием к начальнику СИЗО, я и подумать не могла, что это из-за книг!
…Вот меня ведут по коридору в достаточно многолюдной толпе женщин из других камер. Проходим в незнакомое крыло на последнем этаже. У одного из кабинетов дежур приказывает остановиться и ждать. А тут еще люди стоят. Вдоль всего коридора. И нас теперь человек сорок, не меньше! Очень быстро выясняется, что всех привели на прием к начальнику. И почти никто не знает, по какой именно причине. Лишь пара женщин уверенно сказали, что да, они писали заявления на личный прием к начальнику. Но остальные – такого заявления не писали! Как и я. «Да я бы никогда не стала проситься на этот самый личный прием. Ни за что!» – проговорили мы чуть ли не хором.
Стоим ждем, очередь продвигается крайне медленно. Тех, кто отприемился, сразу же отводят в сторону. Так что и не спросишь, что там происходит? Где-то через час ожидания дверь кабинета вдруг открывается, выходит начальник и быстрым шагом уходит прочь. Все заволновались – в чем дело? Дальше приема не будет? Но из кабинета выглянул какой-то щупленький человечек и говорит: «Ждите! Начальник сейчас вернется и продолжит прием!»
Ожидание растянулось еще часа на три. И все мы уже изнемогали от бестолкового коридорного стояния. Я миллион раз пожалела, что не захватила с собой хоть какую-нибудь книжку. Стоять и просто таращиться в стену было невыносимо. Начальник все не возвращался, а уже начали развозить ужин. Женщины стали шуметь: «Ужин пропускать нельзя! Это нарушение правил! Отведите нас обратно по камерам!» Да, это было нарушение ПВР. В итоге сотрудники разразились решением: продолжить прием без начальника.
Наконец наступила моя очередь. Захожу в кабинет. За большим столом сидит солидная женщина в форме. В углу, за столом поменьше – щуплый человечек. Видимо, помощник. И хотя я ни в чем не провинилась, сердце мое все равно забилось. Вид у женщины был очень важный.
– Фамилия!
– Вебер. Людмила Владимировна.
Она порылась в стопке бумаг. Вытащила одну.
– Так. Вы писали заявление на имя начальника СИЗО. Просите… Передать вам книги. Так в чем проблема? Слушаю вас.
Ах, дело все-таки в книгах! Ясно! Я объясняю, что вот прислали книги, а их уже почти месяц мне не отдают. Прошу разобраться.
– Хорошо, мы разберемся с данной проблемой. У вас все?
– Да, все.
– Распишитесь здесь.
Расписываюсь на каком-то бланке. Напротив своей фамилии. Возвращаюсь в камеру уставшая, но воодушевленная. Наконец, думаю, я получу свои книги!
Ага, размечталась!.. Цензор пришла через неделю. Подзывает меня к корме и сует в руки «Философский словарь».
– Вот, получи, распишись.
– А где остальные книги? У меня их было три!
– А остальные не прошли цензуру.
– Как не прошли? Да вы что?
– Не прошли и все. Давай, расписывайся скорее! Мне некогда!
– Погодите! Но как мне их теперь забрать? Где они вообще?
– В камере хранения. Забрать только, когда выйдешь из СИЗО.
Подхожу к Сальцевич:
– Инна, похоже, что с книгами у нас все. Йок!.. Теперь просто так их не получить…
– Ну понятно. Этого и следовало ожидать. Им надоело, что все камеры завалены книгами. А все предыдущие меры – уговоры, угрозы – все это «ни о чем», ты же видела. Пока работает «Озон», книг будет все больше и больше. А теперь они этот книжный цунами раз – и остановили. Молодцы, ничего не скажешь.
Иду грустная к Лизке. И рассказываю обо всем. В том числе о том, что меня ждет суд присяжных. Первому и единственному человеку в камере. Помня, как все въедливо следили за судом Кристины, мне не хотелось такого же внимания к себе. Я и без этого безумно переживала. Поэтому решила никому ничего не рассказывать! Пусть все думают, что я – как и в предыдущие разы – езжу на обыкновенный суд. Все, кроме, получается, Лизки.
– Лиз, в общем, нет ли у тебя случайно этой книжки Миронова? «Суд присяжных»? Помнишь, ты говорила, что он написал?..
– Нет… К сожалению, нету. Я могу попросить конечно, чтобы через адвоката передали. Но он придет ко мне еще очень нескоро.
– Ясно. Тогда ладно, не надо. Первое мое заседание уже через два дня.
– Боишься?
– Наверное.
– Ты же понимаешь, что шансов нет? Что присяжные, на самом деле, могут ничего не решать? И они сделают, как им скажут? – серьезно так спрашивает Лизка. Она лучше меня разбиралась в нашей судебной машине. Была опытнее меня в миллионы раз. И эти ее слова – совсем выбили меня из седла. Я тут же вспомнила, как трагически закончился предыдущий суд присяжных Марка – с ребятами по делу Немцова. И как он сетовал, что присяжным просто «не позволили вынести оправдательный приговор». А ведь все шло именно к этому!
– Блин, Лизка! Умеешь ты успокоить!
– Я просто реалист…
Помолчали.
– А это что у тебя? – Лизка указывает на книгу в моих руках.
– Это? Это то, что цензор типа одобрил. «Философский словарь». Вот к этому у нее претензий не возникло, представляешь?.. Только зачем он мне теперь? Не до словаря сейчас.
– Как интересно… Смотри-ка, вот и «реалист» тут есть… «Реалист – это последователь реализма. Деловой человек, который берет вещи такими, каковы они есть и досконально проверяет условия реализации намерений всякого рода, в противоположность идеалисту, который видит свои желания, идеи и идеалы в сияющем ореоле». А можешь дать мне почитать? Мне правда интересно. И времени полно…
– Да, конечно, забирай!..
Ладно, думаю. Есть шансы или нет, а я буду в этой ситуации «идеалистом». Буду «видеть свое желание в сияющем ореоле». Да у меня и выбора-то нет…
И вот 5 сентября 2018 года меня вывезли на первое заседание моего суда присяжных. Снова в старый добрый Басманный суд. В двенадцать дня нас, четверых обвиняемых, уже подняли в зал заседаний. Это был, видимо, самый большой зал в этом здании. И внутри него стояла не клетка как в предыдущих залах, а прозрачный «аквариум». Как в Мосгорсуде.
Заводят нас в аквариум, и заседание начинается!
Сначала идет формальное представление всех тех, кто является участниками процесса. Начиная с Вырыпаевой – главной судьи Басманного суда, так называемой «председательствующей». Это яркая, статная женщина. С харизматичной улыбкой и очень приятными манерами. Дальше – сторона обвинения в лице аж двух прокуроров – молодые ребята – парень и девушка. Дальше идем мы, обвиняемые – и наши адвокаты – их на нас всех целых пятеро. «Потерпевшие не явились!» – заканчивает судья.
– Нет возражений продолжить заседание без них?
– Нет возражений! – отвечают все по очереди.
Адвокаты расположились перед аквариумом. Марк и Сергей Южаков сидят в первом ряду. На «первой парте». Немного подальше, у окна – небольшой ряд стульев за перилами – для присяжных. Там пока пусто. Рядом расположились прокуроры. А в зале, на длинных скамейках, теснятся незнакомые люди. Мужчины и женщины разных возрастов. Их много. И вообще в зале непривычно многолюдно. Это – кандидаты в присяжные. Двадцать один человек, «отобранный аппаратом суда путем случайной выборки».
Начинается процесс отбора присяжных. Сначала Вырыпаева произносит небольшую речь, где благодарит всех за явку, объясняет, что за дело будет рассматриваться, какие задачи стоят перед присяжными, каковы условия их участия и так далее. А дальше начинается, собственно, сам отсев.
– Кому из присутствующих в зале кандидатов в присяжные заседатели нет 25 лет или уже исполнилось 65 лет?
Тишина.
– Есть ли среди вас женщины, имеющие детей в возрасте до 3-х лет?
Снова тишина.
– Прошу поднять руку тех, кто ранее был судим, имеет непогашенную или неснятую судимость, или в настоящее время привлекается к уголовной ответственности… Имеет ранее судимых близких родственников, был или является потерпевшим по уголовному делу.
Один мужчина поднимает руку, встает и рассказывает, что имел пять судимостей. Плюс фактически проживает в Подмосковье, и ездить на заседания – ему неудобно. Вырыпаева спрашивает, согласны ли стороны защиты и обвинения исключить данного кандидата? Все согласны. Тут тянет руку женщина. Говорит, что у нее был судим брат. Плюс у нее есть ребенок, которого надо водить в школу. И она просит исключить ее из кандидатов в присяжные. Никто не возражает. Поднимается еще одна женщина, рассказывает, что когда-то в двухтысячных годах ее муж привлекался к уголовной ответственности и был оправдан.
– Вы сможете принять объективное решение, несмотря на ситуацию с мужем? – спрашивает прокурор.
– Да, смогу.
И эту женщину оставляют в «предварительном списке».
Дальше идет новый пул вопросов, призванных установить все возможные препятствия для исполнения обязанностей присяжных: о физических или психических недостатках, о заболеваниях алкоголизмом, наркоманией и об учете в наркологическом диспансере, в связи с этим, о трудностях с пониманием русского языка… Нет, таких лиц в зале нет. Все здоровы, все говорят по-русски.
Дальше выясняется, нет ли в зале госслужащих и депутатов? Нет, таких нет. Нет ли бывших военных-контрактников, фсбшников, разведчиков, судей, прокуроров, адвокатов и даже – детективов, мвдэшников, таможенников и фсиновцев – занимавших эти должности в течение последних пяти лет? Нет, таковых нет.
Есть ли такие, кто не может быть присяжным в силу своих религиозных убеждений? Нет. Таких нет. А кто уже бывал присяжным в течение данного календарного года? Никто не бывал.
Знаком ли кто с участниками процесса и проживает ли кто-то в районе улицы Земляной вал города Москвы? С участниками процесса никто не знаком, а вот жителей Земляного вала оказалось целых двое. Но их решают оставить в кандидатах.
Дальше Вырыпаева спрашивает, знает ли кто-то про данное дело из СМИ? Имеет ли родственников или знакомых в кинокомпании «Мэждик Фильм», то есть в моей с Данилой компании? Таких не нашлось. А кто-нибудь уже составил твердое убеждение – о виновности или о невиновности подсудимых? Нет, никто такого убеждения не составил.
И последний вопрос был про самоотводы. Есть ли у кого-то обстоятельства, препятствующие исполнению обязанностей присяжного заседателя? И тут выступают человек пять и сообщают кто о детях без присмотра, кто о загруженности на работе. Их исключают из кандидатов, и Вырыпаева сообщает, что теперь осталось 14 человек.
И только на этой стадии сторонам защиты и обвинения предлагается кого-нибудь исключить. «Отвести». Сначала «мотивированно». Мои адвокаты заявляют об отводе некоего присяжного № 4. Но судья отказывает. Типа нет оснований. Затем идут «немотивированные отводы». Сторонам разрешается отвести по одному кандидату. Мы все-таки исключаем присяжного № 4. А прокурор исключает ту женщину, чей муж был когда-то оправдан.
Мда… Все это, конечно, никак не похоже на то, что я видела в американских фильмах. Где адвокат и обвинитель – часами бьются за каждого присяжного, отводят и исключают десятки кандидатов… А нам дали исключить одного человека – и это все? Все участие в отборе присяжных? Ну и ну!..
Итого осталось 12 кандидатов, и первые шесть по этому списку – автоматически становятся нашими основными присяжными, а следующие три – запасными. Они занимают места на стульях за перилами. Я смотрю на них, и все никак не могу переварить мысль, что вот от этих присяжных теперь зависит вся моя жизнь. От этих нескольких человек! Вся моя дальнейшая жизнь! Я силюсь разглядеть их лица, но у меня ничего не получается. Да, я в очках, но за эти годы в тюрьме мое зрение сильно упало, и старые очки «для дали» ничуть не помогают. Понимаю только, что вот та женщина посередине – достаточно пожилая. А «запасная» присяжная – молодая интересная девушка в яркой монохромной одежде.
Вырыпаева с важностью объявляет, что «коллегия присяжных сформирована». Сидит довольная такая, сияющая. И прямо видно, как ей все это нравится, она прям с огромным удовольствием занимается нашим процессом. Она предлагает присяжным удалиться в специальную комнату и выбрать там «старшину присяжных». Через пару минут они возвращаются уже с решением. Старшиной выбрана самая первая женщина в этом списке. Симпатичная и тоже улыбчивая дама около сорока лет.
Дальше Вырыпаева зачитывает текст «присяги» присяжных заседателей, и каждый из них произносит торжественным голосом: «Я клянусь». Судья предупреждает всех участников процесса о запрете на общение с присяжными «помимо судебного заседания и вопреки установленного законом порядка». И на этом заседание заканчивается.
Уф!.. Пролетело бог знает сколько часов, а я даже не заметила. Таким все было концентрированным и насыщенным. И необычным! Да и не только для меня! Это вообще был первый суд присяжных в Басманном суде, и, конечно же, всем сопричастным было дико интересно! И нашим приставам в том числе. Они-то постоянно выступали безмолвными свидетелями достаточно однотипных судебных драм и трагедий. А теперь могли посмотреть хоть что-то новенькое. Более увлекательное. «Впервые в истории!» В общем, приставы, отводя нас обратно в подвал, тоже выглядели весьма довольными.
Заседание продолжилось на следующий день. Второй день выезда, а значит, я спала всего несколько часов. Поехала с грязными волосами, в провонявшей дымом одежде. С самого начала чувствую себя уставшей и замученной. И то, что на заседании появляется «потерпевшая» Надя – мое состояние не улучшает! Она со строгим видом садится рядом с прокурорами, на меня не смотрит. Присяжных пока нет, и в их отсутствие прокурор Делягин – судя по всему шустрый и хваткий, не то, что прежние товарищи – просит допросить на данном заседании потерпевших, свидетеля Кашину – это наша бухгалтерша, а также рассмотреть различные материалы дела. Марк не возражает против допросов, но возражает против рассмотрения материалов дела. Так как это «недопустимые доказательства», о чем он заявит в своем дальнейшем ходатайстве.
Вырыпаева соглашается с допросами, а вопрос с материалами дела решает отложить. И после этого присяжные приглашаются в зал. Делягин произносит свое «вступительное слово». Он излагает перед присяжными фабулу обвинения. То есть то, как по версии следствия преступление было совершено, и в чем меня и всех остальных обвиняют…
Дальше дают слово стороне защиты. То есть нам – обвиняемым, и нашим адвокатам. У нас спрашивают, признаем ли мы свою вину? Я говорю: «Нет!» Остальные: «Да, частично». И даже Виталик: «Да, частично!» Ого! Значит, за время сидения в тюряге он кое в чем все же решил передумать? Интересно, в чем?.. Дальше в дело вступают адвокаты. Марк выступает довольно-таки длинно, неоднократно прерываемый Вырыпаевой. И я так и не поняла – из-за чего именно? Сергей Южаков высказывается кратко. Но смысл тот же – наша подзащитная не виновна и вины не признает! А адвокаты моих подельников повторяют их позиции: «Вину признаем, но частично».
Затем в зале появляется Данила. Вырыпаева удаляет присяжных, спрашивает Данилу, имеет ли он какие-либо отводы для присяжных? Тот говорит: «Нет, не имею». Присяжные возвращаются. Данилу приглашают к небольшой деревянной трибунке, стоящей перед Вырыпаевой. Давать показания.
И вот он стоит, развернувшись лицом к зрительному залу, и рассказывает. Своим таким хорошо поставленным на актерском факультете голосом. Как же мне знакомы все эти интонации, паузы, эта манера изложения! Я миллион раз слышала его выступления перед контрагентами, и он всегда звучал очень убедительно. Убедителен ли он сейчас? Я не знаю. Решать не мне, а присяжным. Те слушают внимательно, глаз с него не сводят.
Сначала Данила ожидаемо повторяет ровно то, что уже говорил на предыдущем суде, у Саниной. Затем вдруг внезапно заявляет, что «эти займы Вебер погашены». Так что официально да, «долга на ней нет», и он «лично принесет банковские платежки о возврате займов Вебер» на следующее заседание!
– О чем мы всегда и заявляли! Мы заявляли, что мотив о невозвращении займов Вебер – невозможен! – восклицает Марк.
– Давала ли компания еще кому-либо займы? – спрашивает Южаков.
– Нет, не давала… – отвечает Данила. Ну а что он еще скажет? Да и как доказать обратное?
А вот как.
– Сторона защиты Вебер заявляет ходатайство о запросе бухгалтерских документов кинокомпании «Мэждик фильм», и обо всех движениях средств на ее счетах, – подходит Марк к Вырыпаевой и протягивает ей бумагу. Он уже подавал когда-то такое же ходатайство – судье Саниной. И ему отказали. Теперь он снова предпринимает попытку. Вдруг получится?
– Ваша честь, я против данного ходатайства! – возражает Данила.
Вырыпаева соглашается с Данилой и отказывается запрашивать бухгалтерские документы компании… Снова отказ! Вполне уже ожидаемый.
Дальше Даниле задают вопросы: прокуроры, адвокаты, сама Вырыпаева. Множество уточняющих вопросов: о займах, о событиях 2016 года, 2015 года и другие. И все это тянется, как мне кажется, мучительную бесконечность. Как так вышло, думаю, что наши с Данилой отношения, нашу работу, и вообще – все что было – вдруг сейчас в таких мельчайших подробностях обсуждают абсолютно незнакомые люди? И не просто обсуждают, а решают на основе услышанного мою судьбу? Это кажется таким нереальным, таким фантастическим сейчас! А самым фантастическим образом звучат слова Данилы… Произносимые знакомым голосом, но такие чужие по смыслу. И я понимаю, что психологически я все еще в прошлом. Все еще не приняла новую реальность с новыми данными. Где и я, и Данила – уже не близкие друзья, а совершенно другие люди. Чужие друг другу. В какой момент все изменилось? А главное – почему? Я все пытаюсь это понять – и не могу.
Потом к трибуне подходит Надя и почти один в один повторяет историю Данилы. Дальше идет вал уточняющих вопросов от прокуроров и адвокатов. «Выдавала ли компания еще кому-либо займы, помимо Вебер?» – снова спрашивает Южаков. «Я о таком не знаю…» – отвечает Надя. Она не знала?..
Затем в зал заходит бухгалтер Кашина. Она все это время находилась в коридоре. И теперь приглашена для допроса «в качестве свидетеля». Я вижу, что она держится настороженно. И отвечает на вопросы очень… сдержанно. Вспоминаю, что ее муж – полицейский. И возможно, он ее проинструктировал, как именно нужно давать показания на суде. Типа не врать, но и не болтать! Она так и поступает – и вроде бы дает показания, но в то же время ничего конкретного не сообщает: «Я мало что знаю, в компании работаю недавно, и что было до меня – не интересовалась!»
Поняв, что с этой «каши не сваришь», Делягин снова возвращается к потерпевшим: «Какие материальные блага могла бы получить Вебер, если бы преступление было бы доведено до конца?» И внезапно Данила отвечает, что… никакие! Что доли в кинокомпании «Мэджик фильм» перешли бы к их наследникам, согласно Уставу компании! То есть он снова, сам лично, опровергает и второй мотив, лежащий в основе моего обвинения! Ого! Что происходит? В чем подвох?..
В чем подвох выяснилось незамедлительно. Данила вдруг говорит, что я якобы собиралась… похитить наш фильм «Митинг» и продать его «на Запад за полмиллиона долларов». Что?! Серьезно? Я как услышала это – чуть со скамейки не упала! Это же надо такую чушь придумать! Фильм, который мы отсняли в две тысячи… каком году? В 2012? Этот фильм, то есть «файл» фильма, за все это время любой мог бы скачать с компьютера в нашем офисе миллионы раз! И вообще этот файл безо всяких похищений имели кучи людей и контор, с которыми мы работали: начиная от автора сценария Алексея Нужного заканчивая безымянным создателем титров. Также «Митинг» рассылался и раздавался всяким разным потенциальным соинвесторам, прокатчикам и влиятельным медиаперсонам, которые хоть как-то могли фильм продвинуть или пропиарить: Михаилу Прохорову, Тимуру Бекмамбетову, Ксении Собчак…
Но самым печальным здесь было другое. Я хорошо помнила тот момент, когда однажды, в конце 2011 года, в нашей креативно обустроенной студии «Артплея» появился лучший друг Данилы – Никита Травкин. Он работал кем-то вроде замдиректора в знаменитом «Базелевсе» и был весьма пронырливым продюсером.
…Никита с горящими глазами рассказывает, что у него появилась офигенная идея – снять фильм о протестных митингах, которые в данный момент проходят по всей Москве. То есть по событиям в «реальном времени». В этом была бы фишка «Митинга». «Уникальное торговое предложение»! И он предлагает Даниле поучаствовать в этих съемках…
Я до того момента даже и не слышала о протестном движении. Жила в своем кино-пузыре и вообще не интересовалась тем, что происходит где-то снаружи. «Кинобизнес сегодня», «Бюллетень Кинопрокатчика», Hollywood Reporter и Variety – вот откуда я черпала новости, и мне было этого совершенно достаточно. Данила в свою очередь тоже не интересовался протестной повесткой. Мы были самыми банальными киношниками. В чистом виде. «Ничего личного – только кинобизнес»!
Но Данила сказал Никите: «Да! Я участвую!» А все решения в нашей кинокомпании принимал Данила. И я его могла только поддерживать. И то его решение я естественно поддержала. «Митинг», значит «Митинг»! Окей!
Так почему же Данила с таким воодушевлением откликнулся на предложение Никиты? Почему взялся снимать этот несчастный «Митинг»? Не знаю… Возможно, попал под Никитины чары… Который был безумно обаятельным парнем, обладающим необычайным даром убеждения. Он легко мог бы уговорить даже эскимоса купить снег!
Возможно, Даниле хватило аргумента, что фильм на такую актуальную повестку – тут же купят все прокатчики и владельцы кинотеатров. «И мы заработаем кучу бабла!» Возможно…
Но факт остается фактом. Мы начали снимать этот фильм. Начали снимать все протестные митинги, проходившие в Москве в 2011–2012 годах. Стали создавать историю о влюбленных друг в друга современных «Ромео» и «Джульетте». Он – омоновец, она – сестра оппозиционера.
Мы сняли и смонтировали неплохой материал. Даже уникальный в каком-то роде! «Документ эпохи». Слепок истории. Ну а дальше всякие вышестоящие дяди, принимающие решения, начали нам диктовать: вырежьте тот кусок, переделайте эту часть, поменяйте смысл, сделайте так, чтобы герои вообще никуда не пошли!..
И поскольку мы сами не являлись членами протестного движения – а были лишь чуваками, которые пытаются заработать бабла на «модной повесточке» – то послушно вносили все те правки, которые нам надиктовывались. И довносились до того, что в итоге фильм был безнадежно испорчен! Получился насквозь перекроенный переделанный уродливый «франкенштейн». Смотреть который без чувства испанского стыда уже стало невозможно! Получилась так называемая «шляпа», как выражаются киношники. Нечто дико позорное и стыдное. Из серии «рука-лицо».
В итоге фильм «Митинг» был похоронен в цифровых недрах всех тех, кто им когда-либо занимался. Забыт навсегда. Ну а я продолжила жить дальше с чувством огромной вины за этого «мертворожденного ребенка». Потому что впоследствии пришло осознание, что художнику, творцу – непременно надо быть искренним и честным! И если создавать что-то, то не ради повесточки и быстрого бабла. Иначе тебе неизбежно прилетит! В том или ином виде!
И вот сейчас, стоя в аквариуме и снова слушая про этот пресловутый «Митинг» – я это так и воспринимала – вот оно, прилетело! Пусть в такой странной фантасмагорической форме, но прилетело же! Потому что «искусство мстит»!
Однако искусство искусством, а мне нужно привести реальные доказуемые факты, касающиеся фильма «Митинг»! Объяснить, в чем заключается абсурдность слов Данилы. Я беру листок бумаги и начинаю лихорадочно накидывать все, что знаю по этому поводу. Потом делаю знак приставу – мол, передайте это моим адвокатам.
И когда начинается перекрестный допрос, Марк задает Даниле вопрос:
– Отвозила ли Вебер диски с файлом фильма «Митинг» в Министерство культуры и Госфильмофонд? По официальной доверенности?
– Отвозила…
– Имела ли она возможность сделать копию с этих дисков?
– Имела. Но… – Данила мнется.
И всем: и Вырыпаевой, и обвинению, и присяжным – становится очевидно, что этот свежеиспеченный мотив о «похищении» фильма, мягко говоря – нелеп! Все, вопрос полностью снят!
На этом, уже глубоко под вечер, это невероятно длинное заседание заканчивается. Наконец-то! Вырыпаева объявляет, что следующее заседание состоится через три дня. Значит, у меня будет время выспаться! Это ли не счастье!
На следующем заседании на допрос в качестве свидетеля вызвали некого оперативника Земченко. Который курировал «киллера» Селигерова, вешал на него «прослушку», потом арестовывал Виталика и Полянкиных, вешал «прослушку» уже на них. И вот этот Земченко – молодой стеснительный парень – долго и скучно, во всех подробностях начинает рассказывать о технической стороне данного процесса.
Допрос Земченко длится целый день, потому что вместе с этим зачитываются различные процессуальные бумаги, которыми сопровождалось каждое действие Земченко и прочих лиц. Акты, постановления и так далее. Бумаги, подписанные понятыми при арестах, при навешивании «прослушек», при снятии «прослушек», при личном досмотре, при осмотре «места происшествия». То есть квартиры Данилы, которую сфотографировали, и это действие задокументировали. Это и было местом происшествия. Происшествия, которого не было. Но эта странность, казалось, никого не смущает…
В общем, получалось, каждый чих в следственном деле должен «пролагаться» соответствующей бумажкой, словно каждый слой торта – кремом. И все эти бумаги озвучивались перед присяжными. И им кажется, стало невыносимо тоскливо слушать всю эту бюрократическо-процессуальную галиматью.
Следующее заседание состоялось день спустя. Перед началом Вырыпаева объявила, что по «уважительной причине присяжный под номером три не сможет дальше участвовать в процессе». И вместо него «приглашается присяжный номер семь». Я смотрю – и правда, стул номер три в ряду присяжных – стоит пустым. Там, кажется, сидела пожилая дама. Седая такая… И теперь из ряда, где сидят трое запасных присяжных, поднимается другая дама. И усаживается за перила, на место бывшей «третьей присяжной».
А дальше начинается прослушивание всех «прослушек». Хотя нет, не всех целиком. «Прослушки» между Селигеровым и Полянкиными воспроизводятся только частично. И тогда Марк, в свою очередь, начинает зачитывать пропущенные куски.
И это было очень… познавательно. Если в записях, которые проиграл прокурор, подсудимые обсуждали способы убийства, то в тех отрывках, что озвучил Марк, они долго-долго, причем множество раз обсуждают, как им так поговорить с Данилой, чтобы тот раскошелился. Пошантажировать, напугать, «нагнать жути», «закошмарить». Связать и застращать «подложенной бомбой», «вывезти куда-нибудь в лес». Потом уже – побить и покалечить… «Почему? – спрашивает Марк. – Почему обвинитель не донес до присяжных и вот эти отрывки?» И Делягин отвечает, что «материалов очень много, все целиком прослушать невозможно», поэтому он и выбрал «фрагменты, относящиеся к делу».
В общем, все это прослушивание записей и их обсуждение опять заняло почти целый день. Также в этот день Данила, наконец, принес банковские платежки, подтверждающие, что займы на мое имя были погашены. И их тоже представили на обозрение присяжным.
В финале Марк дал присяжным ознакомиться со страницами Устава кинокомпании «Мэджик фильм», где черным по белому было написано, что в случае смерти одного из соучредителей его доля переходит наследникам. И никак иначе…
Следующее заседание было назначено через день. Ура! В моем распоряжении оказались целые сутки на то, чтобы выдохнуть!..
Первую половину данного заседания посвятили «киллеру» Селигерову. Сначала шли долгие споры между прокурором и адвокатами – почему этот Селигеров не доставлен в зал суда лично? Его оповещали? За ним приходили? Где он вообще?
Оказалось, он пропал неизвестно куда – и вся наша доблестная милиция-полиция – никак не может его найти. Марк настаивал, чтобы этого свидетеля, ключевого свидетеля, как-то все же разыскали:
– Ведь он неоднократно был судим! Он должен быть во всех базах, он должен находиться под контролем наших органов – почему же вы не можете его найти?
Но Делягин заявил, что есть записи видеодопросов Селигерова и этого будет вполне достаточно! Началось зачитывание показаний Селигерова, а затем просмотр его допросов. И тут мои подельники, до этого момента совершенно почти не реагировавшие на то, что происходило за стенами аквариума, вдруг изумленно восклицают: «Да он чешет как по писанному! Смотри, даже ни разу не сбился! Да он все заучил наизусть!»
А дальше начинается допрос Полянкина-младшего. Это невысокий, спортивного вида парнишка, с ясными голубыми глазами. Волнуясь и частенько сбиваясь, он рассказывает, что да, в конце января 2016 года к нему обратился Виталик с предложением напасть на Фетюхова, побить его, покалечить, отнять деньги. А потом вдруг с предложением того убить. Но «женщину» убивать никто никогда не собирался! Этого не было! Да и об убийстве Фетюхова они говорили, скорее, в шутейном ключе, и он типа не думал, что это когда-либо произойдет. Они просто гуляли, болтали и смеялись. И все… Поэтому, когда Селигеров явился к нему и сообщил, что Фетюхов убит, да еще и с женой – для него это стало настоящим потрясением! И сейчас он типа благодарит Бога, что все закончилось именно так. Что никакого убийства не состоялось! Он раскаивается в содеянном и благодарит потерпевшую – то есть Надю – что та его простила, писала ему письма и всячески поддерживала. Аминь…
Дальше Полянкина-младшего все начинают засыпать различными вопросами, подключается и Марк.
– То есть в конце января 2016 года Коробченко предлагал лишь побить Фетюхова?
– Да.
– А когда он предложил убить Фетюхова? – уточняет Марк.
– Наверное, позже, в феврале.
– А каким образом возникла идея убить жену Фетюхова?
– Селигеров, который следил за Фетюховым, стал говорить, что они все время ходят вместе. Ну, то есть одного Фетюхова не застать. И нужно что-то делать с женой… Но я сказал, что про жену вообще речи не шло! Я поговорил с Виталиком, тот тоже сказал, что нужно просто ждать…
– Коробченко говорил что-то про Вебер?
– Нет, ничего. Только то, что у него есть знакомая, и она тоже знает этого Фетюхова. И вот типа это она и хочет его побить.
– Побить или убить?
– Сначала было побить, а потом – убить.
– А почему это ей надо, он не говорил?
– Нет, не говорил…
На этом заседание заканчивается. Следующее – начинается через три дня. Делягин просит разрешения зачитать самые первые признательные показания Полянкина-младшего, данные в феврале 2016 года, сразу же после ареста. Так как они «существенно отличаются» от того, что подсудимый рассказал на прошлом заседании. Вырыпаева разрешает.
И Делягин зачитывает протокол допроса Полянкина-младшего, где написано, что Виталик при заказе на убийство Фетюхова сообщил, что заказчиком является женщина Людмила, соучредитель кинокомпании «Мэджик фильм», и что она в результате этого убийства хочет завладеть данной кинокомпанией. А по поводу того, что Фетюхов всегда ходит вместе с женой – Коробченко типа сказал: «Убивайте обоих!»
– Вы подтверждаете эти ваши показания? – строго спрашивает Делягин.
– Ну да… Подтверждаю… – вздохнув, соглашается Полянкин-младший. – С тех показаний прошло несколько лет, и я, видимо, подзабыл многое.
Дальше начинается допрос Полянкина-старшего. И внешне, и голосом он очень похож на своего сына. Просто дубль-копия, но только более старой версии. Он рассказывает, что да, к нему как-то обратился сын с предложением сначала попрессовать Фетюхова, «сделать овощем», а потом уже убить. Кто был заказчиком он не знал, вроде «какая-то женщина». А дальше да, они ходили и все обсуждали, как именно можно совершить преступление, пока однажды не явился Селигеров со своим сообщением об убийствах. «…Мы много пили тогда. Постоянно пили. Наверное, я поэтому согласился. В нормальном состоянии я никогда бы на такое не пошел!» – добавляет Полянкин-старший с сокрушенным видом.
Тут снова выскакивает Делягин с просьбой зачитать самые первые показания подсудимого. Судья разрешает. И Делягин зачитывает текст, где повторяется почти все то же, что и в старых письменных показаниях Полянкина-младшего.
– Вы подтверждаете ваши прежние показания? – спрашивает прокурор.
– Ну да, подтверждаю, если я так говорил, – разводит руками Полянкин-старший, – выходит, там все правильно…
На этом судья объявляет перерыв, и нас разводят по конвойкам.
После перерыва слово предоставляется Виталику. У него в руках бумага. И он начинает ее зачитывать. В этом тексте говорится, что Виталик познакомился со мной и Данилой в 2011 году, с тех пор мы по-приятельски общались, встречались, обсуждали всякое. А в ноябре 2015 года я якобы вдруг попросила его найти кого-нибудь, чтобы «побить» Фетюхова. В декабре уже «убить». И он, поскольку хорошо ко мне относился – согласился помочь. «Чисто по дружбе».
Какой знакомый текст! Прям до буковки! И я понимаю, что в руках Виталика распечатка его показаний, данных в 2016 году. Это те самые показания, что имеются в материалах дела. И теперь прокурору нет необходимости зачитывать их перед присяжными – Виталик сам лично воспроизвел их в точности.
…Что ж, я помнила эти наши встречи с Виталиком. В московских кафешках и ресторанах. Где мы обсуждали кучу разных проектов, то одно потенциальное кино, то другое. Ничего не доходило до конкретики, но Виталик был забавен и легок в общении. Он делился смешными случаями и ситуациями со съемок. Благодаря своим обширным связям он занимался получением разрешений для киносъемок на всяких непростых объектах Москвы и ближайших регионов. Так что слушать его кинобайки было довольно-таки интересно. И да, я рассказывала ему о Даниле – ведь они все же вместе работали, ездили на разные важные встречи… Поэтому, когда Виталик спросил: «Как там Данилка поживет? Как ваш фильм про Девятаева? Вы обещали, что я тоже буду участвовать! Когда меня позовете на съемки?» – я ответила: «Никогда!»
И рассказала, как бесславно закончилась наша совместная с Данилой работа – после того, как выяснилось, что все пятьдесят миллионов рублей, выделенные на фильм нашей кинокомпании, вдруг «волшебным» образом испарились! Фильма нет и не будет, а я ушла из компании. End of story!
– И что – никто с Данилки не спрашивает за эти деньги? – изумляется Виталик.
– Ну а кто с него спросит? Кому это надо?
– Погоди, может кто и спросит. Это же куча бабла! Это сколько… На тот момент почти два миллиона долларов было?
– По тому курсу да… Типа того.
– И у кого сейчас эти деньги?
– Ну явно не у меня. Поэтому ты и платишь за ужин! – я смеюсь, потому что не отношусь ко всему этому серьезно.
А через несколько месяцев, на следующей нашей встрече в том же кафе «Атриума» – Виталик сидит какой-то непривычно взволнованный, дерганный, и говорит мне непонятные фразы: «Ну все, все порешали! Со всеми!» Что-то вот такое он говорит. «Порешали, молодцы!» – отвечаю ему в таком же духе. Понимая это так, что он опять про свои вечные ситуевины о съемках рассказывает. И сижу, болтаю, смеюсь как ни в чем не бывало. И не успеваю опомниться, как ко мне подлетают высокие спортивные парнишки в штатском, берут под руки и уводят прочь. Прочь от моей нормальной жизни…
…И вот теперь Виталик находится рядом со мной в этом аквариуме. Он мой враг. Он дает против меня показания. По которым я – чудовищное чудовище – и якобы являюсь заказчиком преступления. Виталик не смотрит на меня. Не разговаривает со мной. На протяжении всех этих лет, в моменты, когда нас, обвиняемых, вели вместе по коридорам суда, держали в одной клетке во время заседаний, я для Виталика словно бы не существовала. Только отец и сын Полянкины кивали мне при встречах или говорили: «Здрасьте». Но Виталик меня словно бы не замечал. Словно бы мы были совершенно незнакомыми чужими людьми. Что ж, мы и правда стали чужими людьми. Ситуация за одну секунду развела нас в стороны, и все навсегда изменилось…
– Вы говорите, что Вебер попросила вас побить Фетюхова в ноябре 2015 года? – спрашивает Виталика Марк.
– Да.
– А убить – в декабре 2015 года?
– Да.
– Тогда как вы объясните показания Полянкиных о том, что вы попросили их побить Фетюхова лишь в конце января 2016 года? Вы что же, два месяца ходили и размышляли – побить или убить Фетюхова? И потом, в конце января, все-таки решили лишь побить?
– Ну да…
– А спустя короткое время вдруг резко передумали и заговорили с ними об убийстве?
– Ну да…
– То есть решили сначала так, потом вдруг по-другому?
– Я не знаю… Я точно не помню, как было. Значит, да, я сначала решил так, а потом – по-другому…
– Ясно. Вы сообщали Вебер о том, что Фетюхов все время ходит с женой, и с этим нужно что-то делать?
– Не помню. Может, и сообщал…
– А когда?
– Э… Не помню… Может и не сообщал…
– Вебер просила вас убить жену потерпевшего?
– Нет, не просила! И я тоже никогда не просил такого!
На этом Вырыпаева вдруг неожиданно прерывает допрос и объявляет, что заседание продолжится через день. Странно, думаю, так рано вдруг закончили. Еще не вечер даже! Ну ладно…
И еще подумала, насколько все-таки суд присяжных отличается от обычного суда! Прошла всего неделя, а мы уже продвинулись туда, куда не добирался предыдущий суд за целых полгода. Никакой волокиты, никаких переносов – развязка надвигалась с угрожающей скоростью! И сказать, что я нервничала, ничего не сказать! Я находилась в таком жутком напряжении и день и ночь, что если бы не страшная усталость – в особенности после тех заседаний, что шли два дня подряд – я бы, наверное, вообще не могла бы спать!
…Вот так, балансируя между состоянием паники и усталости, в постоянных выездах и судебных заседаниях, я появлялась в своей камере лишь на пару-тройку часиков. И бродила там в некой прострации, едва проявляя признаки жизни. В дни заседаний как робот я вставала в пять утра, одевалась, завтракала, потом сидела на кухне и ждала дежуров. Ни о чем не думая, не испытывая никаких чувств…
Единственное, что вызывало во мне хоть какой-то проблеск эмоций – это музыка. Если я была на кухне одна, я включала тихонечко музыкальный канал, по которому круглосуточно крутились клипы. И если выпадали какие-нибудь яркие, запоминающиеся песни – «ДНК» Джигана или «Позовите меня на танцпол» – я приникала ухом к динамикам телевизора, чтобы наслушаться этих звуков, впитать их, запомнить на весь предстоящий день. Чтобы они застряли в моей голове хоть ненадолго и крутились бы в ней в те моменты, пока я заперта в «стакане» автозака или пока сижу в конвойке. Эти яркие легкие клипы олицетворяли красочную свободную жизнь, жизнь-праздник, жизнь-веселье – нечто диаметрально противоположное судебно-тюремным реалиям. И пока я слышала или представляла эти звуки, то могла унестись мыслями куда-то туда, на свободу – хотя бы на секундочку. Эти песни – пусть и попсовые, с бестолковыми текстами – все же давали мне немного сил выносить весь этот кошмар наяву…
А в камере тем временем стало что-то происходить. Вернее, в изоляторе. Новый начальник неутомимо тащил его в сторону перемен. Какие-то перемены были очень даже неплохими. Так, зайдя однажды на кухню, я увидела, что между столами втиснута высокая синяя металлическая стойка с экраном, ровно такая же, в каких «на свободе» оплачивают мобильную связь и прочие услуги. Перед стойкой стоит Лизка и тычет в экран пальцем.
– Что это такое? – спрашиваю удивленно.
– Это наш новый терминал. Теперь заказы в интернет-магазине нужно делать отсюда. Заходишь со своим логином и паролем и заказываешь. В любое время суток. Классно же? – рассказывает Лизка.
– Да, классно…
Еще бы не классно! Ведь какое-то время назад наш прежний терминал, то есть компьютер, к которому мы раньше ходили заказывать продукты, убрали. И чтобы что-то заказать, нужно было заполнить специальный бумажный бланк, передать этот бланк дежурам, а дальше ждать – придет товар или не придет. Есть этот товар в ассортименте или нет – все это выяснялось опытным путем, и все это отнимало время из-за человеческого фактора. А теперь все снова стало электронным. Прогресс!
Ладно. Возвращаюсь из суда в следующий раз. И вдруг замечаю, что над нашей входной дверью, под потолком, вмонтированы… две видеокамеры. Два стеклянных хорошо знакомых полушара.
– А это еще что такое? – спрашиваю шепотом Майю. Она как раз проснулась и собиралась пойти покурить.
– Видеокамеры.
– Да ясно, что видеокамеры… Но когда успели?
– Да сегодня и успели. Дурное дело нехитрое. Все, Люд, теперь мы будем под «колпаком»!
– Будем? Так сейчас они не работают?
– Пока нет. Кабель из коридора еще не подвели. Но скоро, наверное, подключат.
Ну и ну!.. Я, конечно, уже жила под круглосуточными видеонаблюдением. На «спецах». И очень быстро настолько к этому привыкла, что даже не замечала. Но тем ценнее оказалось житье без такого наблюдения – здесь, в большой камере. И теперь что же, снова жить под видеокамерами? Когда будут требовать объяснительную за каждое внеурочное лежание под одеялом? Разве это жизнь?! Куда же все тут катится!..
Но дальше – больше. В один из дней, в перерыве между моими заседаниями, ко мне вдруг подходит Ракият.
– Вебер, тут такое дело. Нашу камеру делят. Но по сути – расселяют.
– Что? Не может быть!
– Может. Делят на курящих и некурящих. СИЗО наконец озаботилось этой проблемой. Вернее по новым правилам, в рамках закона о борьбе с курением, они должны отделить курящих от некурящих. Понимаешь? И нам дали два дня, чтобы составить списки, кто куда пойдет.
– Да ты что! И кто куда пойдет?
– Ну курящие останутся тут вроде бы. А некурящих выведут. Тоже вроде бы. Но как там будет на самом деле – никто не знает. Ты же понимаешь, что решаем такие вопросы не мы. Они могут вообще всех раскидать по разным камерам. В любой момент… А ты не куришь ведь?
– Не курю… А кто еще не курит?
– Ну таких сначала собралась почти половина. Но люди подумали-подумали… И решили закурить. Понимаешь?
– Понимаю. А ты, Ракият?
– Я теперь тоже курю.
– Ясно. Слушай, мне нужно подумать.
– Хорошо. Думай, потом приходи ко мне.
Этого еще не хватало! У меня самый разгар судов, а тут камеру, возможно, раскидают. И я, вернувшись с какого-то из заседаний, внезапно попаду в неизвестно какую камеру? Нормально вообще?
– Майя, ты же куришь, да? – спрашиваю свою соседку.
– Разумеется. Еще как курю и бросать не собираюсь!
– Блин, я не хочу никуда переезжать… Мне сейчас это совсем не нужно!
– Так не переезжай. Запишись в курящие.
– Ну да… Столько времени я жила среди курящих – и ничего. Выжила же.
– Ну да.
– Так и сделаю. Будем с тобой и дальше вместе! Слушай, тогда если вдруг нас переведут в другую камеру, а я буду на выезде, ты же соберешь мои вещи? Я же могу на тебя рассчитывать?
– Конечно, сделаю все в лучшем виде! Не волнуйся!
Но я все же волновалась. Каждый раз теперь, возвращаясь с выезда, я все ждала, что меня вдруг поведут в какую-то другую камеру. И всякий раз, когда меня заводили обратно в 107-ю – выдыхала с облегчением: «Нет, не сегодня!»
И вот настал момент отделения курящих от некурящих. Я в тот день находилась в камере и могла наблюдать за этим событием воочию, своими глазами.
В корму назвали тех, кому нужно «собрать вещи, на выход». Я уже знала, что все «старички», все, кто находился в камере достаточно давно и более-менее сдружился, записались в курящие. А некурящими стали все новенькие, все, кто тут недавно. Человек десять, которых я едва знала. И вот называют их фамилии. И среди них я вдруг слышу: «Симонова Елизавета».
Что? Не может быть! Лизка, так же, как и я, как и Ракият была некурящей, но она, разумеется, записалась в этот список новопривилегированных. В «курящий список». Чтобы остаться со всеми вместе. Так какого фига тогда ей приказывают собраться с вещами? Что происходит? Бегу к ней.
– Лизка! Ты что, записалась в некурящие?
– Нет, конечно… – грустно усмехается Лизка.
– Так почему тебя выводят?
– Потому…
– Не понимаю!
– Люд. Мы в тюрьме. Что тут понимать?
– Но нельзя же так! Скажи, что ты курящая! Попросись на прием к начальнику! Сделай что-нибудь!
– Да дело не в этом! Это наказание такое. За телефон. Понимаешь?..
А… Вот оно в чем дело! Я слышала, что на днях отшмонали Лизкин телефон. Но разве это в первый раз? И разве из-за этого хоть кого-то выводили из камеры? Это что-то новенькое.
– Лиз, но раньше же за это не переводили!
– Тут все сложно. Дело не только в этом. И ничего не поделаешь… – Лизка махнула рукой и продолжила собирать сумки.
И я поняла, что за этим переводом кроется что-то еще, о чем я не знаю. Но я и не хотела знать. Это было не моего ума дело! Мне просто стало очень грустно, что Лизка уходит. Вот и с еще одним близким по духу человечком разводят нас тюремные дороги…
Но мне некогда было горевать. Главным, чем была забита моя голова – был суд присяжных. И следующее заседание оказалось примечательным, так как на него явились свидетели со стороны защиты. Которых сначала допросили в отсутствии присяжных.
Первым свидетелем стал мой старый добрый друг и знаменитый российско-американский актер Олег Тактаров. Не стесняясь выражений, он заявил, что «Фетюхов – вор и мошенник!» И рассказал, что он лично свел Данилу с людьми из правительства Мордовии и Татарстана, что благодаря именно ему – Олегу – кинокомпания «Мэджик фильм» получила деньги на два фильма. Что Данила обязался их снять с Олегом в главной роли, «заплатить ему гонорар в шесть миллионов рублей». Но ни одного обязательства Данила так и не выполнил! Зато «купил две квартиры и дом во Флориде». И теперь нет ни денег, ни фильмов!..
Все поняли, что у Олега много чего накопилось к Даниле. Масса претензий. Вырыпаева слушала Олега с нескрываемым любопытством, как, впрочем, и все присутствующие в зале. Еще бы! Не каждый день живьем увидишь голливудскую кинозвезду! А я подумала, жалко, что в данный момент в зале нет ни Данилы, ни Нади. Вот бы и они послушали…
Вторым свидетелем защиты выступил наш бывший сотрудник Ваня Шинко. Он рассказал о том, как работал у Данилы и занимался сдачей в аренду кинооборудования.
В итоге Олега не допустили до присяжных – так как то, о чем он рассказывал – «не имело прямого отношения к делу». А Ваню допустили, и он повторил свой рассказ уже перед присяжными. Рассказал, как работала система сдачи оборудования в аренду – это было что-то вроде параллельного бизнеса, которым занимался Данила.
Что за кинооборудование такое и откуда эта тема вообще взялась в нашем деле?
А вот откуда.
Дело в том, что, когда мотив преступления, связанный с фильмом «Митинг», отвалился из-за полной абсурдности – Данила «нашел» новый мотив. Что якобы я заказала убийство, чтобы присвоить… кинооборудование! Которое типа стоило много миллионов!
Ну раз приводится такой мотив – суд обязан выслушать все доводы по данной теме. Разобраться. Ведь это озвучили в присутствии присяжных! Поэтому и начали копаться-разбираться, что за оборудование такое, сколько оно стоит и так далее. О чем, собственно, вообще речь?
Но данное обвинение было еще более абсурдным, чем предыдущее! Я снова пишу адвокатам записку. Объясняю, что во-первых, я же давно ушла из «Мэджик фильма»! Много лет назад! Я вообще не в курсе, что в этой кинокомпании имеется, и вообще – где она сейчас есть? Ведь они давным-давно переехали с «Артплея». И в какое место, я даже не знаю!
А самое главное – это кинооборудование принадлежит личной компании Данилы, «Кинозаводу». К которому я не имею отношения! Это же совершенно отдельное юрлицо, и как можно мне приписывать намерение завладеть его имуществом?! По этой логике мне можно вообще приписать все компании на свете. Это из серии: «Простите, часовню тоже я… развалил?»
Марк, в принципе, и так все это понимал, и он быстренько излагает суду данные факты. А показания Вани – все это прекрасно подтверждают.
– Бывала ли когда-либо Вебер в вашем новом офисе? – спрашивает Ваню Марк.
– Нет. Никогда.
– Имела ли она ключи?
– Нет, не имела. Более того, в конце 2014 года Фетюхов снова поменял ключи. То есть это были уже новые ключи…
– Установлены ли в офисе видеокамеры?
– Да. Везде по периметру есть камеры. И в самом офисе – несколько. Они круглосуточно с разных ракурсов пишут, кто пришел за оборудованием, кто что взял. И над самими полками с оборудованием тоже есть камеры.
– То есть кто-либо не сможет прийти туда незамеченным?
– Это исключено!
– Ну а сколько вообще стоит имеющееся оборудование?
– Миллион-полтора, не больше. Да и то, половина была так называемым «партнерским оборудованием» – то есть нам его давали другие фирмы, для сдачи в субаренду.
– Вопросов больше нет…
– А как вы оценивали оборудование? На основании чего? – подключается прокурор.
– На основании того, каковыми являются рыночные цены. Мы смотрели, сколько стоило ровно такое же оборудование на всех публичных маркетах. А вообще оно стоило бы намного меньше, если его продавать. Это же уже б-у техника. Цена на нее гораздо меньше рыночной. Да и то, попробуй продай…
– И что, это оборудование не может стоить больше?
– Нет. Никак… Рынок решает все!
– А если оборудование…
И тут Вырыпаева вдруг его прерывает:
– Так, хватит про это оборудование! Оно вообще не относится к данному делу!
И хотевший было что-то сказать прокурор – мгновенно замолкает. А я уже давно заметила, что чем дальше мусолится тема с оборудованием, тем больше злится Вырыпаева. Видимо, она давно уже поняла, что это отклонение в сторону совершенно бессмысленно, и оно никуда не приведет. Тупик! «Ого! – думаю, – наконец-то кто-то решился остановить этот бред! Красотка! Какая все-таки мощная судья, эта Вырыпаева! Ее ничем не сбить!»
Ваня ушел.
И слово предоставили мне. Теперь наконец и мне нужно было рассказать о том, что произошло. Ну я и рассказала, все что знала. С самого начала. Про то, как мы с Данилой дружили, создали вместе кинокомпанию. Работали. Потом у нас появились деньги. Много денег. И мы собирались снять фильмы. Но ничего не сняли, и деньги куда-то испарились…
Закончила я тем, как после встречи с Виталиком меня внезапно арестовали. Я рассказала все то, что в совокупности и так уже озвучили в этом зале. Говорить старалась громко и внятно. Но все равно постоянно слышала замечания судьи: «Погромче, Вебер! Вас не слышно! Присяжные вас не слышат!» А дело все было в том, что из этого аквариума наружу вела только одна узкая щель, и звук проникал только через нее. А микрофоны почему-то не работали. И мы, подсудимые, оказались тут в роли самых настоящих аквариумных рыб! Разеваем рты, а нас не слышно.
Дальше Вырыпаева и оба прокурора начинают забрасывать меня лавиной уточняющих вопросов, иногда повторяющихся, но по-разному сформулированных. Когда произошло такое-то событие, что я говорила, с кем я говорила, куда я имела доступ, куда не имела… Вопросы текут бесконечным потоком. Они что, хотят сбить меня с толку? Думают, что я запутаюсь и скажу что-то по-новому? Ну и дела!..
А дальше судья, прокуроры и адвокаты начинают задавать вопросы остальным подсудимым. Снова! Всем подряд и вразнобой. Множество вопросов – такие же, какие уже задавались. И теперь задаются снова…
Заседание, как мне кажется, тянется уже бесконечно. И когда оно наконец заканчивается, я понимаю, что уже глубокий вечер. На улице темно, и нас практически сразу грузят в автозаки…
А ведь следующее заседание уже завтра!
Явились новые свидетели. Как со стороны защиты, так и со стороны обвинения. Первым со стороны защиты, к моему неимоверному удивлению, был вызван Сергей Члиянц. Продюсер культового «Бумера». И мой давний друг! Начался его допрос без присяжных. Сергей рассказал, что он встретился со мной в 2015 году, незадолго до произошедших событий. И что я поделилась с ним своими переживаниями – мол, вот, получили деньги на кино, все растрачено и что теперь делать? «Я ей сказал – срочно иди в прокуратуру! Твой партнер – жулик!» – эмоционально заявляет Сергей.
Ладно. Следующим со стороны защиты… выступает Андрей Мигачев. Я не видела его все эти годы, лишь говорила с ним по телефону, и теперь вот он! Собственной персоной! Такой спокойный и сосредоточенный. Рассказывает, что Данила приглашал его сценаристом на проект. И что он отказался, так как понял, что этот человек нечист на руку. И да, он знает и про полученные деньги на фильм о Девятаеве, о том, что они неизвестно куда растрачены, а проект в итоге не снят…
Следующим свидетелем защиты стал еще один сотрудник нашей компании. Серега Харисков. Но Вырыпаева, едва он вошел в зал, вдруг говорит:
– Погодите, молодой человек! Я вас видела в числе зрителей! На одном из предыдущих заседаний! У вас очень запоминающаяся внешность! Вы же были в этом зале, да?
– Да. Я заходил. Но почти сразу же ушел, – говорит Харисков. Он и правда выделяется из толпы. Очень высокий и худой. Да еще и в очках.
– Тогда вы не можете быть допущены в качестве свидетеля. Неважно как долго вы пробыли в зале. Таковы правила!
Надо же, какая у Вырыпаевой память на лица! Профи, что тут скажешь! Следующим вызывается свидетель со стороны обвинения. Эдик Снегов. Тоже наш бывший сотрудник. Он начинает было рассказывать о стоимости оборудования, но Вырыпаева недовольно морщится: «Стоп! Опять? Не надо! Говорите по существу дела!» Тогда Эдик говорит, что знает о том, что я брала займы у компании, и да, это происходило в 2014 году.
В итоге Вырыпаева решает допустить до присяжных и Эдика, и Андрея. А Сергея Члиянца – нет.
Начинается допрос Эдика в присутствии присяжных. Он повторяет все то же, что уже рассказал. Прокурор задает ему вопрос:
– Был ли у Вебер ключ от офиса?
– Да, был.
– А бы ли у Вебер ключ от вашего нового офиса? Она там вообще появлялась? – вклинивается Марк.
– Я не знаю. Я не видел…
Дальше приглашается Андрей. К вышесказанному он добавляет, что читал мою электронную переписку с Данилой. Где Данила пишет о том, что Олег Тактаров начал на него наезжать по поводу неснятых фильмов, растраченных денег, и Данила просит меня ничего не рассказывать Олегу, не общаться с ним и все такое.
Под занавес Андрей выдает:
– Такие люди как Фетюхов вообще не должны заниматься кино! Он просто-напросто дискредитирует все наше киносообщество! Он настоящий мошенник! Поэтому я и сказал Вебер: «Иди в полицию!» А она не послушала и не пошла!
В финале данного заседания, когда присяжные удаляются, всем подсудимым… продлевают меру пресечения в виде содержания под стражей. На три месяца. Мда… И действительно, установленный нам срок стражи заканчивается уже в ближайшие дни. Что ж, суд присяжных своим чередом, а продление меры пресечения строго по расписанию!..
Но заседание на этом не заканчивается! Прокурор вдруг озвучивает ходатайство, где просит «о частичном отказе от обвинения». Зачитывает текст. И я слышу, что… с нас всех «снимается обвинение в покушении на убийство второго потерпевшего». То есть Нади.
Внезапно! Вот это поворот! И я не понимаю – к лучшему это поворот или же нет. И с этим непониманием хожу по нашей камере весь следующий свободный от заседания день. Мое задумчивое состояние прерывает Майя:
– Люд, проверь свои вещи, нормально ли я их разложила?
– А что такое?
– Да у нас вчера фсиновский шмон был! Перевернули все под нашим шконарем. Пришлось без тебя бардак разгребать.
– Ого! А в общем и целом, как прошло?
– Тьфу-тьфу, все обошлось…
– Так это же хорошо!
– Хорошо, да не очень. Ходят слухи, что фсиновские шмоны теперь будут ежедневно. До тех пор, пока всю «шестерку» не вычистят…
– Серьезно?.. Погоди, значит, и сегодня будет?
– Все может быть…
Да елки! Вот еще чего не хватало, так это встрять в шмон!
И действительно. Не успели девочки получить обед, как дверь распахнулась и камера заполнилось незнакомыми людьми в форме. Фсиновцы! Пожалуйте все на выход! Пришлось отправляться в шмоновую камеру и торчать там несколько часов, стиснув зубы. Вместо того чтобы спокойно отдыхать! А вернувшись, еще пару часов наводить порядок, собирать разбросанные по всем углам вещи. Веселого мало… А самым невеселым стало то, что фсиновцы отшмонали-таки телефон. Причем тот самый, через который пропускалось большинство людей в камере.
А на следующий день, 26 сентября, состоялось очередное заседание. Марк пригласил очередного свидетеля защиты. Эксперта-криминалиста-почерковеда. Из некого «Бюро независимой экспертизы». Это была женщина средних лет, ничем не примечательной внешности. Никто бы не догадался, что она специалист по технико-криминалистической, почерковедческой и портретной экспертизе. А не какая-нибудь учительница математики. Ее, как водится, сначала стали допрашивать в отсутствие присяжных.
Эксперт показала, что документы, которые передали ей на экспертизу, имели различные дописки, коих не наблюдалось на оригинальных документах. Также подписи понятых на них – отличались от подписей этих же понятых в других местах. То есть, их подписывали явно не те люди, чьи фамилии там были проставлены. Такие вот выводы сделало их бюро после применения специальных исследовательских методик.
Марк уже заявлял ходатайство об исключении этих документов как сфальсифицированных – из рассмотрения дела. И не раз. Но ему каждый раз отказывали – мол, нет и все! И я очень удивилась, что он все еще бьется по этому поводу, все пытается что-то сделать! И теперь вот придумал такой ход.
Но толку-то! Эксперту ожидаемо не дали выступить перед присяжными. Ну конечно, представляю, какой бы был это «бум!», если бы присяжные вдруг услышали, что вещдоки в уголовных делах подделываются, меняются, дописываются безо всякого стеснения. Да у них глаза бы на лоб повылезали!..
Эксперту-криминалисту приказали покинуть зал, и на этом этап «судебного следствия» был наконец закончен. А процесс перешел на новый этап – этап «прений». Вернулись присяжные, и Делягин начал длинную речь, где снова напомнил фабулу обвинения, но уже касаемо только одного потерпевшего. Затем заново перечислил все показания потерпевших, свидетелей, все рассмотренные вещественные доказательства, показания обвиняемых. В общем, еще раз проговорил все то, что звучало на процессе в течение всех этих дней. Он выступал чуть ли не бесконечность. Парень этот действительно старался, было видно, как въедливо он изучил это дело, не упустив ни малейшей детали! Многие моменты он проговорил раза по три в различных вариациях. Мол, если прослушали и не поняли в первый раз, вот вам еще и еще!
После этого слово предоставили Даниле и Наде. Они сказали, что просят снисхождения для всех подсудимых. Несмотря ни на что… Что ж, это прозвучало очень великодушно!.. Затем выступили адвокаты моих подельников. Эти оказались краткими. По сути, каждый из них просто напомнил, что его подзащитный признал вину, сотрудничал со следствием, раскаялся. «Поэтому просим о максимальном снисхождении!»
И вот наконец доходит очередь и до моих доблестных защитников. Первым начинает Сергей Южаков. Он стоит у трибуны с красными глазами, щурясь и часто моргая, временами потирая переносицу. Я знаю, что на днях ему сделали операцию на глаза, но тем не менее говорит он гладко и четко. И вообще вся его речь очень логичная и выверенная. Сергей напоминает присяжным о некоторых рассмотренных моментах. О том, что мотив обвинения в виде невыплаченного займа – не релевантен, так как займы все выплачены, и вы, уважаемые присяжные заседатели, видели банковские платежки. Мотив в виде завладения компанией тоже не работает – вы видели Устав компании, по которому доли в компании, случись чего, переходят наследникам. Также все слышали записанные разговоры обвиняемых – они намеревались «побить», «закошмарить», «нагнать жути» на потерпевшего, чтобы тот собрал деньги. Собирались ограбить, но не убить. Тема с убийством возникла только со стороны неуловимого свидетеля Селигерова, это была провокация с его стороны по указанию следствия. И все дальнейшие события инсценировались органами следствия. Так как следствию убийство выгоднее, чем рядовой грабеж…
Когда Сергей заканчивает речь, Вырыпаева прерывает заседание и сообщает, что оно будет продолжено завтра – 27 сентября.
Наступает завтра.
Раннее утро. Я, как обычно, собираюсь. Меня выводят из камеры, заводят на «сборку», потом поднимаюсь в автозак. Прошусь в «стакан». Как обычно. Но конвоир говорит: «Нет, сегодня в «стаканы» нельзя. Иди к остальным!» Ну ладно, думаю. Нельзя так нельзя. Сажусь в один из отсеков. Автозак трогается, недолго едет, останавливается. Открывается наружная дверь, слышатся голоса. И я понимаю, что мы стоим у спецблока и к нам загружают спецблоковских обитателей. Тут открывается дверь в мой отсек, и я вижу Полю Митрову! Свою бывшую соседку по нарам.
– О, Поля! Привет! Давай сюда, ко мне! – я двигаюсь, освобождая местечко.
– Привет, Люд, – Поля улыбается и пробирается ко мне. Я тоже улыбаюсь. Несмотря ни на что – почему-то рада ее видеть! Ведь столько времени прожили бок о бок…
– Так ты на «спецах» сейчас? – спрашиваю.
– Ага…
– Ну и как тебе?
И Поля начинает рассказывать. Что ей, в принципе, нравится: тихо, спокойно, после отбоя все уже спят. А еще у нее начались суды – и то, что ей не нужно вставать в пять утра, как на общем блоке – это тоже большой плюс! И соседки нормальные. А одна из них сама Ангелина Хачатурян.
– Слышала о ней? А о сестрах Хачатурян?
– Э… Может быть. А, ну да, что-то болтали такое…
И действительно, мне припомнилось, как пару месяцев назад все с живейшим интересом судачили об этом резонансном преступлении. О том, как три молоденькие девчонки убили своего отца. Даже дежурки тогда это обсуждали – мол, «вот маленькие чудовища, как они так могли!» – и осуждающе качали головами. Всем это было интересно, так как сестер Хачатурян привезли в «Печатники». И несколько дней мы даже ждали, что кого-то из них заведут в нашу тяжелостатейную камеру. И вот оказывается, одну из сестер посадили на спецблок.
– А где остальные сестры?
– Вторая на полуспецах. С «бээсниками». А третья в 308-й. А сегодня их вывозят в суд, кстати. Ангелину вон посадили в «стакан». Вторая из сестер тоже должна сидеть в «стакане». А третья, получается, в соседнем отсеке. Если здесь ее нет. Ты не видела их на «сборке» случайно?
– Да вроде нет. Я же их не знаю. Может, и были там… Хотя вряд ли. Иначе народ бы их заметил и «пальцами потыкал».
– Наверное, их отдельно держали. Отдельно ото всех. Как «бээсниц».
– А, ну да! Наверное.
Я и правда неоднократно наблюдала, как «бээсниц» – «бывших сотрудниц органов» – держат отдельно ото всех. Пока все маринуются в вонючих сборочных конвойках, «бээсницы» ждут личного досмотра в одном из кабинетов с видеоконференцсвязью. В том, где есть маленький диванчик. То есть в относительном комфорте.
Так что да, сестер Хачатурян вполне могли в это утро посадить в этот кабинет, чтобы никто к ним не доматывался.
Мы тронулись. Едем-едем, останавливаемся у судов: Преображенский, Тверской. И вот кричат: «Басманный суд!» Я прощаюсь с Полей, пробираюсь к выходу. Меня выводят. Заводят в подвал, в конвойку номер пять. А затем, после досмотра, совершенно неожиданно в эту же конвойку заводят девчонку. Совсем юная, с длинными черными волосами, с красивым восточным лицом. «Одна из сестер Хачатурян!» – догадываюсь я. Значит, их тоже судят в Басманном… И значит, сегодня я этой конвойке буду не одна!
Не успеваю опомниться, как в конвойку… заводят еще одну сестру Хачатурян. Ну ничего себе! Третий человек в этом крошечном чуланчике! Но с другой стороны – это может отвлечь меня от мыслей о процессе. Хоть немного, но снизить мандраж.
Вторая сестра – тоже черненькая, длинноволосая, и тоже да, красивая, эдакой своеобразной типично-армянской красотой. Но черты лица более жесткие, более выраженные. Они крепко обнимаются и едва не плачут, словно бы сто лет не виделись. Но вообще-то да, они же содержатся в СИЗО отдельно друг от друга. И в автозаке их везли по отдельности. Получается, сейчас они и правда видятся впервые за долгое время.
Не разлипая объятий, они садятся на лавочку. Ну и я сажусь, как раз на оставшуюся одну треть. Куда деваться? Достала книжку, не таращиться же в стену. Хотя с тем же успехом я могла и таращиться. Потому что читаю строки и все равно ничего не воспринимаю. В моем-то взвинченном состоянии. Сижу с открытой книжкой, а сестры рядом. Сидят и тихонечко воркуют. И меня будто и нет для них. Настолько они поглощены друг другом! Но я все же есть, и я невольный, но слушатель.
Спустя время я понимаю, что ту сестру, что красива мягкой красотой, зовут Мария. А вторую – Кристина. Кристина обняла Марию, гладит ее по волосам, нежными материнскими движениями. И вообще прям видно, что они относятся друг к другу с невероятной любовью. Над ними прямо-таки витает ореол трепетных сестринских чувств. Тем страннее звучит то, что они обсуждают. Вернее, очень странным выглядит то, с каким равнодушным спокойствием они говорят о произошедшем. Словно бы они не отца убили-зарезали. А не знаю, молоко на плите убежало. Ну убежало и убежало. Велика трагедия. Ну подумаешь, отца убили… Подумаешь, арестовали. Велика трагедия!
– А ты знаешь, сколько человек на меня в Инсте[24] подписалось? Почти полтора миллиона!..
– Да, ты же мечтала прославиться, и вот прославилась!..
– Вчера иду в медсанчать, а ко мне подходят, просят автограф. Заколебали уже…
И все это с интонациями звезд шоубизнеса, изрядно подуставших от всеобщего обожания. Но больше всего меня удивляет то, что они обсуждают… жизнь на воле. Что они будут делать… на свободе.
– Я сразу залезу в ванну! С пеной!
– А я в наушники! Так соскучилась по музыке!..
– Пойдем в ТЦ! Хотя нет, теперь вряд ли.
– Ну да, теперь не пошопишься… Все будут приставать, фоткать.
– Ага, фанаты такие фанаты!..
«О чем они болтают? – думаю. – Совсем спятили что ли? Какая ванна? Какой шопинг? У них 105-я часть 2-я! От восьми до пятнадцати! Да с такой статьей держат в тюрьме до упора. Вот наивные!..» Но наивной в этой ситуации была я, только пока не знала об этом.
Спустя час-полтора Кристину уводят. И мы сидим вдвоем с Марией. В мучительном ожидании. По крайней мере я. Но и Мария, как я вижу, тоже мается. Все ерзает, крутится и вздыхает. Видимо, не такая уж она пуленепробиваемая, как показалось вначале.
– А хочешь, я нарисую твой портрет? Все равно сидим без толку, – придумываю я, наконец, чем заполнить это ожидание.
– Да, хочу! – обрадовано говорит Мария. – А ты что – художник?
– Художник…
Я достала чистый лист А4, ручку. Жалко, что нет карандаша! Но ничего, и так сойдет. Усадила Марию в подходящую позу.
– Мне что, нельзя шевелиться?
– Да нет, можешь и шевелиться, и говорить, если хочешь. Это не помешает.
И я начала ее рисовать. Действительно, очень красивое, нежное лицо. И очень юное. Совсем малышка еще. Густая копна темных волнистых волос. Блестящих, ухоженных. И кисти рук вытянутой изысканной формы. Сплошное удовольствие от воспроизведения такой красоты! И от этого невероятно диким кажется тот факт, что вот эти мягкие белоснежные пальцы еще совсем недавно держали в руках нож, вонзали его в тело отца, и на них летели брызги крови. В общем, странно было об этом думать и такое представлять…
И вообще с трудом осознавалось, что эта холеная девочка с прекрасным безмятежным лицом, в дорогой одежде – а я знала, что эти дизайнерские кроссовки Yeezy стоят около ста тысяч рублей – кровавая убийца, и теперь она – одна из сотен сизошных женщин. Жалких и замученных. Но может, думаю, все эти разговоры о славе, фанатах, автографах – лишь поза? Эдакая защитная реакция на произошедшее? Может юной психике этих девочек выгодно рационализировать трагедию и перевести все в такую плоскость – мол, да, мы прославились, и это круто! А горевать – мы, нет, не горюем! Такая вот стадия отрицания? Чтобы не сойти с ума.
Едва я успела дорисовать портрет, поставить свою подпись и отдать Марии, она вроде бы довольна: «Ой! Как красиво! И как похоже! Спасибо большое!» – как дверь конвойки открылась, и залетает Кристина. Возбужденная и смеющаяся:
– Все! Меня отпустили! Забираю свои вещи! Теперь твоя очередь!
– Ура!
Сестры смеются, плачут и обнимаются, а пристав за дверью бубнит: «Ну все-все, выходи давай! Потом наговоритесь!» Кристина схватила небольшой пакетик – это были все ее вещи – и выпорхнула наружу. А я в себя прийти не могу от изумления. Как отпустили? Куда отпустили? Неужели домой? И что, вот так, обеих сестер? Но почему?
Но дальше размышлять на эту тему мне не пришлось. В дверь стукнули: «Вебер! Собирайся! Через три минуты выходим!» Приставы всегда предупреждали меня заранее, так как уже знали, что я всегда перед выходом прошу время на переодевание. В платье. Вот и сейчас, едва я услышала этот сигнал, все мысли о невероятном освобождении сестер Хачатурян мгновенно вымелись из моего сознания! И я снова вся обратилась к своему процессу, к предстоящему заседанию…
И заседание это началось с речи Марка. Он, во-первых, напомнил присяжным, что прокурор лично исключил из ранее озвученного обвинения «покушение на убийство второго лица». И это очень важно, так как следствие-таки признало свою ошибку. То есть, внимание! Следствие-таки может ошибаться! Дальше Марк апеллирует к тем же доводам что и Сергей Южаков, но в более развернутой, иллюстративной форме. Заканчивает разбором показаний Коробченко, в которых одно противоречило другому, а ведь именно на его показаниях и строилось обвинение:
– Вы сами слышали, что Коробченко был прекрасно знаком с потерпевшим. Они общались и работали вместе много лет. Ездили вместе в командировки, ходили на тусовки. И у Коробченко могло иметься свое личное отношение к потерпевшему, которое вылилось в такие вот действия. А выдвигать организатором преступления другого человека – это вполне понятно. Потому что тогда главная ответственность ложится не на тебя, а на другого человека…
В общем речь Марка длится очень и очень долго. Он кропотлив и обстоятелен. Напоминает и перечисляет все факты и детали, которые затрагивались на протяжении слушания. Мне кажется, что проходит несколько часов, когда он заканчивает, и слово предоставляют подсудимым…
Начинают с меня. Но я произношу буквально несколько слов – мол, прошу услышать моих защитников. Дальше говорят остальные подсудимые. Тоже кратко: о том, что сожалеют, раскаиваются и просят прощения у потерпевших…
А дальше начинается стадия «реплик сторон». Сначала дают высказаться Даниле и Наде – да, они сидят в зале, они все это слушают. И теперь вот высказываются. Но по сути повторяют уже сказанное. Следом выступает Делягин. Он методично проходится по всему выступлению Марка, приводя на его аргументы – контраргументы. Адвокат Каверзин сказал то-то, но было все по-другому. И так по всем пунктам. Говорит долго, больше часа. И мне уже кажется, что вся блистательная речь Марка теперь полностью вытеснена из сознания присяжных…
Затем слово берет Сергей Южаков. Все это похоже на перекидывание мячика. Сергей пробегается по речи прокурора, но очень кратко. По паре пунктов. А теперь снова – Марк. Мячик в его руках. Но он добавляет лишь то, что он уже очень подробно высказался, и надеется лишь на то, что присяжные его услышали! На этом «прения» заканчиваются…
Вырыпаева объявляет о стадии под названием «последнее слово подсудимых».
На протяжении всех этих лет в СИЗО я не раз слышала данное словосочетание. Видела, как женщины вокруг готовятся к этому самому «последнему слову». Некоторые заучивают наизусть, чтоб не говорить с бумаги. Да, для последнего слова пишут целую речь, иногда очень и очень длинную. Формально она никак не ограничена по объему, и человек в финале процесса может говорить до бесконечности. Прерывать его не имеют права.
Но и мужчины-обвиняемые, и я – все мы высказываемся очень кратко. И Полянкины, и Виталик в очередной раз выражают раскаяние, просят о снисхождении. А я говорю, что полностью доверяюсь присяжным. Вот и все! Финита!..
Присяжные удалились в свою комнату. Вырыпаева зачитала вопросы, сформулированные для присяжных, и на которые те должны были дать ответы. Она велела передать копии «вопросных листов» сторонам обвинения и защиты. И объявила перерыв.
Нас отвели по конвойкам. Конвойка номер пять уже пустовала, значит, сестер Хачатурян действительно освободили. Еще раз – ну и ну! Чудеса, да и только!..
Перерыв длился недолго, где-то полчасика. Но все равно было достаточно поздно. И когда нас подняли обратно в зал, часы показывали уже полвосьмого вечера. Заседание продолжилось. Присяжных не было – они вообще, скорее всего, уже ушли по домам. А мы стали обсуждать эти самые вопросы для присяжных. Делягин их полностью поддержал, Марк заявил о «замечании» – что, мол, прошу изменить формулировку одного из вопросов, и предъявил это замечание в письменной форме. Вырыпаева объявила, что данный вопрос будет решен завтра. А сейчас – все. Занавес!..
Ох, вот это был денек! А еще и завтра выезжать! Третий день подряд! Как же я выдержу? Меня уже нереально штормит от усталости и недосыпа! Но беспокоиться об этом бессмысленно. Тем более, все вокруг торопятся. Пора ехать! Бегом собираю вещи, бегом в туалет, бегом в автозак. Дальше мучительный путь в «Печатники», не менее мучительное ожидание досмотра. Подъем в камеру. Как обычно, глубоко за полночь.
…Готовлюсь ко сну. Стою в туалете, чищу зубы. И тут приходит Майя. Закуривает. Видимо, я ее разбудила своим шебуршеньем.
– А нас шмон был. Фсиновский, – говорит Майя.
– Что, опять?
– Опять… И снова забрали у Ракият. Теперь все, у нее пусто.
Я знала, что в камере оставался еще один телефон, в цыганском углу. У Светы Мигаевой – последней цыганки в нашей камере. И Маруси Долговой, которая примкнула к ней по инерции. Старая цыганка Ляля, уехав на этап, оставила и свой угол, и свой мобильник – этим двум. Но долго ли продержится эта последняя трубка при ежедневных фсиновских обысках? Я понимала, что телефоны выжигаются из СИЗО каленым железом. И это происходит именно сейчас, именно в эти дни! И что же будет, когда в камере, как и во всем изоляторе, не останется ни одного телефона?..
Ох, это будет кошмар! Но я не могла себе позволить начать грузиться на эту тему. Мне сейчас просто запрещено думать еще и об этом! Ведь суд присяжных – все, подошел к концу! И завтра все уже закончится. Как? Чем? Что решат присяжные? Решают ли они что-то на самом деле?..
И находясь в этом состоянии мощнейшего напряжения, в состоянии сплошного обнаженного нерва, я никак не могла заснуть! Оставшиеся до подъема несколько часов просто пролежала с закрытыми глазами, гоняя в голове какие-то обрывки мыслей. Сон, ау! Приходи! Нет, ни в одном глазу!..
Лежу, лежу, бегут минуты, часы, и вот я чувствую, что меня теребят за ногу. Это Инна Сальцевич. В последнее время именно она будила меня на суды, так как стабильно просыпалась в пять утра для своих утренних процедур. Киваю ей, мол, спасибо. Начинаю собираться. Я настолько взвинчена, что и спать не хочется, но в то же время – какое-то странно-рассеянное состояние. В голове звенящая пустота! Я словно – не я. Сознание как бы отключено. Я одеваюсь, пью кофе, собираю сумку – все это на полном автомате. Похоже, мой организм включил сейчас «режим выживания». Пустил последние силы на то, чтобы дотопать ножками до зала суда и нигде по дороге не свалиться. Без каких-либо мыслей. Мысли отнимают силы! Не надо их!..
Что ж, меня это устраивало! Устраивало то, что я не могла ни о чем думать. А только выполнять приказы людей в форме: вставать, садиться, идти, останавливаться, протягивать руки для наручников. Я словно бы шла по тоненькому зыбкому канату над пропастью. И сосредоточилась лишь на том кусочке каната, который под моими ногами, на том – куда поставить ногу при следующем шаге. И я не могла при этом поднять голову, посмотреть вперед – а что там дальше? Где этот канат заканчивается? Скоро ли спасительная твердыня? Нет, я смотрела лишь себе под ноги. И шагала. И вот так, в этом состоянии – дошагала до зала заседаний…
Заседание началось в 13 часов 40 минут. Сразу же при присяжных. Вырыпаева зачитала вопросный лист, и мне стало понятно, что вчерашнее «замечание» Марка, осталось проигнорированным. Дальше «вопросный лист» передали присяжным, и Вырыпаева произнесла так называемое «напутственное слово».
В нем она еще раз проговорила, в чем обвиняются подсудимые, напомнила про «исследованные доказательства», про «позиции сторон» и про «презумпцию невиновности»: «…Любой человек, находящийся под судом, считается невиновным до тех пор, пока в отношении него не вынесен обвинительный приговор, вступивший в законную силу. По смыслу нашего закона нельзя предполагать виновность подсудимого. Подсудимый не обязан доказывать невиновность. Невиновность презюмируется, то есть предполагается, заранее…» Дальше последовала череда сентенций: «Обвинительный вердикт не может быть основан на предположениях и догадках, он может быть постановлен только на доказательствах…», «Вам были представлены доказательства, полученные в соответствии с требованиями уголовно-процессуального закона…» и так далее, и тому подобное.
Затем она объяснила, что присяжные должны стремиться к «единодушном решению», на каждый вопрос в «вопросном листе» они должны дать ответ «да» или «нет». Озвучила, сколько времени присяжные могут думать над вердиктом – от трех часов до бесконечности. И в самом финале этой речи, которая длилась ровно один час, напомнила о данной ими присяге.
И дальше – все! Основные присяжные удалились в свою комнату, два запасных присяжных остались в зале. А нас, подсудимых, отвели по конвойкам.
…И вот я сижу в своей конвойке. В ожидании вердикта. И я знаю, что это продлится минимум три часа. Как показали бы это решающее судьбоносное ожидание в кино? Громкий стук сердца, тиканье часов, как в кадрах о заложенной бомбе, минутная стрелка, ползущая по кругу. Тик-так, тик-так… И вся жизнь – покадрово – проносится перед глазами персонажа. Да, это было бы очень кинематографично!
Но я, лишившаяся способности думать и что-либо осознавать, просто сидела на лавочке – как вчера, как позавчера, и во все предыдущие дни… Сначала взяла книжку, полистала, но – нет, не вижу ни буквочки! Тогда достала лист бумаги и стала водить ручкой, просто вырисовывая то, что вырисовывается. И единственная мысль, которая все же маячила в моем воспаленном сознании, была такой: «Пусть произойдет то, что произойдет… Я доверяюсь Богу, Вселенной, Небу, и… приму все, что будет». Эта мысль не давала мне обезуметь окончательно. И дарила хотя бы относительное спокойствие. Да, будь что будет, я доверяюсь и принимаю!
И три часа эти пронеслись со страшной скоростью. Не успела я опомниться, как пристав открыл дверь: «Все, Вебер, выходи! Поднимаемся в зал!»
– Уже? А сколько прошло времени?
– Три часа.
Ох, ну все! Выхожу в коридор, протягиваю руки для наручников. Рядом сковывают моих подельников. Идем в зал. И сердце – да, колотится – бум-бум-бум! Но я почти этого не ощущаю. И ног под собой не чую. Да и все тело будто не мое вовсе! Как будто мое сознание сейчас не в этом теле, а отлетело куда-то под потолок. И парит где-то там, словно воздушный шарик на ниточке… Очень странное, неземное ощущение. Бывает же такое!..
Едва нас заводят в аквариум, из совещательной комнаты выходят присяжные. Рассаживаются по местам. Я смотрю на их размытые лица: мои очки почти не работают. Стараюсь хоть немного разглядеть их выражение. Но понимаю лишь то, что они на меня совершенно не смотрят. То на Вырыпаеву, то вообще куда-то в сторону. Но не на меня! Прячут глаза? О-о-о! И я воспринимаю это как очень плохой для меня сигнал. Внутри у меня все так и падает! Ну все, это конец!
Женщина-старшина присяжных передает лист с ответами Вырыпаевой. Та читает про себя и потом провозглашает: «Признать вердикт ясным и не содержащим противоречий!»
И старшина присяжных начинает озвучивать вердикт. Сначала зачитывает вопросы, а потом ответы присяжных. И то, как присяжные проголосовали по данному вопросу. И первым звучит вопрос: «Доказано ли то, что данное преступление имело место быть?» Ответ присяжных: «Да, доказано. Решение – единогласно». Второй вопрос: «Доказано ли то, что Вебер совершила данное преступление?» Ответ: «Нет, не доказано. Решение единогласно». Остальные вопросы касаются остальных подсудимых, и насчет них присяжные единогласно решили, что да, их участие в преступлении доказано.
Но я зависаю на своем пункте: «Не доказано? Что? Что это значит?» И не могу даже осознать эту информацию, вижу лишь, что Марк широко улыбается. А Вырыпаева говорит, что «…в связи с вынесением коллегией присяжных вердикта о невиновности Вебер» следует немедленно «освободить ее из-под стражи в зале суда»!
Пристав открывает аквариум, и я устремляюсь наружу. И слышу, как Полянкин-старший говорит мне, пробирающийся через его ноги: «Поздравляю! Желаю удачи!», и Полянкин-младший тоже ему вторит: «Поздравляю!»
А я и слова сказать не могу в ответ! Начинаю лишь рыдать. Да еще так громко! Пристав усаживает меня на лавку в зрительном ряду. И я сижу там и плачу. Прямо во весь голос! И никак не могу успокоиться. Как Вырыпаева закончила заседание, как ушли присяжные – все это прошло мимо моего сознания! Помню лишь своих друзей, которые подходили ко мне и обнимали – Маша Заславская, Витя Тимшин, Серега Харисков… А еще ко мне подошла… Надя. Она тоже находилась в зале. Подошла и… поздравила. И пожала мне руку. И я, рыдающая, что-то ей ответила… Что-то благодарно-невразумительное, конечно же… Я была в таком невменяемом состоянии, какого не испытывала больше никогда в жизни! Все плакала и плакала, никак не могла остановиться.
А дальше Марк сказал, что мне нужно подождать какое-то время, пока оформят бумаги о моем освобождении. И все это время мне придется, увы, находиться внизу, в подвале. Но я не должна волноваться, все они будут ждать меня здесь, наверху, сколько потребуется.
И я пошла вниз, с одним из приставов. Без наручников! Просто шла с ним рядом по коридору! Заходим в подвал, в конвойный отсек. Их главный – встречает меня на пороге, улыбается:
– Поздравляю! Отмучилась, наконец!
– Спасибо!
– Посидишь тут? – и показывает на лавочку напротив своего кабинета с мониторами. – Нам нужно связаться с твоим СИЗО.
– Да, конечно!
– Но сначала иди-ка, собери вещи.
И пристав повел меня к конвойке номер пять. Отпер ее и махнул рукой – мол, заходи, собирай. Я вошла в нее, собираюсь и смотрю, что пристав куда-то ушел, а дверь нараспашку. Незапертая. Вот оно каково быть в статуе неохраняемого человека! Я сложила вещи в сумку, сходила выбросила в корзинку мусор. И все сама, без спроса, без присмотра. Поразительные ощущения!.. Смотрю на свою книжку. Которую в эти дни все никак не могла дочитать. «Божественная комедия» Данте. И меня осеняет. Передам-ка ее Полянкину-младшему! Почему нет? И когда появляется пристав, спрашиваю:
– А можно эту книгу передать одному из подсудимых?
– Хм… Не знаю даже. Вообще-то не положено. Но ты оставь тут, на лавке. Как будут их уводить, я скажу, может, заберут…
…Я ждала около часа. Приставы ходили туда-сюда, занимались своими делами, никто уже не обращал на меня никакого внимания. А я сидела напротив кабинета начальника конвойной службы, и все никак не могла осознать, что же такое сейчас со мной происходит? Это и правда реально? Меня действительно оправдали? Меня действительно сейчас отпустят на все четыре стороны? Или мне все это снится? В кино в такой ситуации персонаж решает себя ущипнуть, чтобы убедиться, что это не сон. Дальше идет щипок, вскрикивание – и типа да, понимание, что он не спит. Так вот – все это чушь! Я в какой-то момент ущипнула себя за ногу, потом за руку – как бы ни смешно это звучало. Да, почувствовала какую-то боль, но в то же время словно бы и не почувствовала. И это ничуть меня не убедило в реальности происходящего…
Наконец, начальник подошел ко мне, снова улыбается и говорит:
– Так, формальности улажены. Извини, что так долго – до этой «шестерки» невозможно дозвониться!
– Да ничего, все нормально!
И он открывает наружную дверь:
– Ну все, можешь идти!
– …А как? Куда? – я подошла к двери и никак не пойму, о чем он толкует. Я-то полагала, что или он, или кто-то из приставов должен вывести меня наружу, наверх.
– Как-как? Ногами! – начальник почти смеется. – Вон там лестница. Дорогу-то знаешь!
Я вышла за дверь, все еще мнусь.
– Иди-иди! Счастливо!
– Ага. Спасибо…
И он закрыл дверь. Теперь я совершенно одна в неком полутемном пространстве. Пошла в указанном направлении. Гляжу, точно, лестница! Стала по ней подниматься. И тут же ее узнала. Да это же та лестница, по которой меня уже миллионы раз водили из подвала в залы заседаний! Водили в наручниках. В плотном окружении подельников и приставов. И я всегда смотрела только на ступеньки, стараясь не наступить на чужие ноги, не споткнуться, не упасть. И тут я иду по этой лестнице одна! Без сопровождения! Невероятные ощущения! Шаг за шагом поднимаюсь из подвала на первый этаж Басманного суда. В буквальном смысле из темницы, из подземелья – на белый свет, на свободу. Всего два пролета, но тянется это бесконечно, как в замедленной съемке…
На первом этаже, у турникета стоят мои друзья и Марк. Ждут. Они встречают меня криками радости, снова обнимают, смеются. И мы выходим наружу, на улицу…
И в этот момент словно бы происходит переход от черно-белого изображения моей реальности – к цветному. Я словно выхожу из бесконечного сумрачного кошмара в яркий, настоящий мир.
28 сентября 2018 года… Спустя ровно два года и семь месяцев после моего ареста… Мир снова стал для меня цветным!
Стоял уже глубокий вечер, но эта центральная московская улица была полна ярких красок и света. И каким же все вокруг было красивым! Мимо сновали пестрые прохожие, по проезжей части ехали разноцветные глянцевые машины, все вокруг светилось и мигало красными и желтыми огоньками. Небо, вот оно, темно-синее, подсвеченное многочисленными фонарями и светящимися окнами… Вся эта столичная ярмарочная цветность – меня просто ошеломила! А еще море уличных звуков: бибиканье, шум колес, голоса, смех… И воздух – такой чудесный свежий воздух!..
– Как ты, Люда? Нормально? – слышу вопросы друзей.
– Я не знаю… Это все и правда реально? Поверить не могу… – лепечу я, все никак не способная прийти в себя.
– Погодите, до нее еще не дошло! – смеется Марк. – Через пару дней только дойдет!
Марк знал, о чем говорил. До меня и правда никак не доходило, что я на свободе! И все, с чем я сталкивалась в этой новой свободной реальности, являлось для меня чем-то прекрасно-новым, поражающим в самое сердце! Едем в машине Марка – о, это удобное сиденье, этот мягкий шелест колес, эти волшебные сверкающие улицы за окном! Я же когда-то ездила – ровно так же! В таких же удобных классных машинах по этим самым московским улицам. Но сейчас мне казалось, что я еду в такой машине впервые в жизни!
А дальше мы оказались в гостях у Сергея Члиянца. Где решено было отметить мое освобождение. Едва мы вошли, Члиянц вручил мне пушистый махровый халат, полотенце: «Наверное, ты хочешь пойти сначала в душ?» Да, я очень хотела! Пойти принять душ, в настоящей домашней ванной комнате.
И это тоже было словно впервые в жизни! Белоснежная сантехника, такая гладкая, приятная на ощупь. Вкусные запахи. Мягкие ворсистые коврики под ногами. Огромное зеркало во всю стену… Я смотрела на себя и не узнавала! Я не видела своего отражения все эти долгие годы – вот так вот – во весь рост, при ярком свете, в неискаженном виде. Кто это такая? Какое замученное лицо! Какое же оно растерянное и даже испуганное! Ужас! С одной стороны, оно понятно, ведь я не спала толком уже несколько суток. И все это время находилась в дичайшем напряжении. А под занавес все рыдала и рыдала – сколько часов подряд?.. Ну а все же, вдруг эта страдальческая гримаса многолетнего тюремного отчаяния приклеилась ко мне намертво? И теперь это выражение лица со мной навсегда?..
Да нет, нет! Вздор! Просто мое тело по инерции все еще напряжено, все еще окаменевшее от страха. Мне просто нужно наконец выдохнуть и расслабиться! А когда еще и высплюсь, то мое прежнее лицо сразу вернется! Должно вернуться! По-другому и быть не может! Я же уже свободна! Я должна радоваться! Стою и уговариваю себя. Аутотренингуюсь…
Но и мое тело, и моя психика еще очень и очень долго осваивали это новое положение вещей. Они никак не поспевали за событиями. Все тормозили и тормозили! И это было так странно… Значит, человек не только трагедию не может сразу переварить. Но и радость! Она до меня все никак не доходила. И никак не доходило, что я свободна…
Не доходило, хотя мы сидели за праздничным столом – пили, болтали, смеялись – в общем, веселились по полной программе. Марк и Члиянц начали даже петь песни под гитару. А я сидела и хлопала глазами, тоже вроде улыбалась и смеялась, но едва соображала. Где я? Что со мной? Это все реально?..
Члиянц спрашивает:
– Люд, ты же голодная? Что ты хочешь поесть?
– …Хочу яичницу!
– С чем? С помидорами или с ветчиной?
– И с помидорами, и с ветчиной!
И Члиянц приготовил для меня яичницу. Как же долго я мечтала об этой яичнице! Много-много лет! И это было самое вкусное блюдо в жизни из всех, что я едала!..
В какой-то момент Нурсиля протягивает мне свой айфон:
– Тут Сергей Южаков на телефоне, хочешь с ним поговорить?
– Конечно, хочу!
Сергей не смог прийти на сегодняшнее вынесение вердикта, и мне очень хотелось поговорить с ним и поблагодарить! За все, за все!
Когда мы с Сергеем закончили, Нурсиля вдруг предлагает:
– Люд, ты не хочешь позвонить к своим соседкам в СИЗО? Сообщить новости?
– Да, конечно!
И я набираю номер цыганки Светы. Ведь это единственный мобильник, оставшийся в камере.
Гудки, гудки, а потом… мужской голос: «Алло! Слушаю!»
Я инстинктивно отдергиваю трубку от уха.
– Что? Что такое? – спрашивает Нурсиля.
– Там какой-то мужчина!
– Ну-ка дай, я поговорю с ним…
Протягиваю ей телефон.
– Алло! Здравствуйте!.. А вы кто? Нет, молодой человек, я не обязана вам ничего говорить… – строго и властно говорит Нурсиля. – Это вы должны… Ну вот. Повесил трубку!
– Значит, сегодня в камере был обыск! И этот телефон забрали.
– Будешь еще звонить?
– Нет… Это был последний телефон в камере. Больше не осталось…
– О как! Значит, не судьба! Но не грузись! Вернемся за стол!
За столом сидели еще бог знает сколько времени, пока меня не начало окончательно вырубать. Члиянц отправил меня в гостевую спальню. И едва я коснулась головой подушки, сразу же отключилась. Так что прочувствовать, каково это – заснуть в нормальной человеческой постели – в эту ночь у меня не получилось.
А наутро Нурсиля отвезла меня домой.
Не задумываясь, набираю длинный подъездный код, надо же, пальцы-то помнят! Захожу в квартиру. Спустя ровно 2 года 7 месяцев. И какой же невероятно милой и даже прекрасной кажется мне эта старенькая крошечная хрущевка! Как же дома хорошо! Хожу по комнатам, трогаю мебель, глажу стены. Я дома! Еще вчера я находилась в тюремной камере, а вот сейчас у себя дома! Наступил тот самый миг, о котором я так долго грезила! И я усиленно пытаюсь осознать его реальность. И эти старые стены, в которых я прожила много-много лет, казалось, сами стремятся мне в этом помочь. Дома все по-прежнему, все предметы на своих местах, все источает привычные запахи. Я походила по квартире, пощупала свои старые вещи, выпила кофе из своей старой кружки, улеглась на свой старый диван, и мое тело наконец-то прочувствовало – я дома! Мой дом меня принял и заключил в свои теплые преданные объятия!
Да, я вроде бы научилась жить «не дома» – день за днем, год за годом, я даже научилась называть «домом» – свою тюремную камеру, конечно же, понимая при этом, что это неправда, что это временно, что это жалкий фальшивый суррогат! Но все же прав был Юджин О`Нил – человек должен иметь настоящий дом, домашний очаг, который его неизменно ждет… И то, что у меня было место, которое меня дожидалось, помогло мне в тот момент неимоверно! Только здесь, в моих привычных уютных стенах, меня наконец по-настоящему «отпустило». Напряжение разжало свои челюсти, и я выдохнула. Все, я дома, я свободна!.. Вот так вот и пришло это осознание…
А дальше пошла череда моментов осваивания остальных элементов этой «свободной реальности». Свой собственный телефон в руках: не нужно спешить, не нужно прятать – звони кому угодно и говори сколько угодно!.. Первый выход в магазин: вот они – продукты – лежат на полках, их можно потрогать руками, купить что угодно! Первый поход в Starbucks – заказываю, как и мечталось, пряный чай латте! С моим именем на стаканчике! И какое же это счастье – просто сидеть в уютном кафе с горячим напитком в руках и просто смотреть в незарешеченное окно… Первая поездка в трамвае. Люди! Их так много! Но почти все уткнулись в смартфоны. Люди, алло! Почему вы не смотрите вокруг, на эти прекрасные улицы, почему не смотрите друг на друга? Не улыбаетесь друг другу? Я стою с глупой улыбкой и таращусь на всех подряд, выгляжу по-идиотски да, но не могу перестать всех разглядывать. А как же много вокруг мужчин, оказывается! Мужчин без формы! Удивительно!..
Вдруг у кого-то в руках вижу зеленую ашановскую сумку. И словно ножом полоснули по сердцу! И понимаю, что какое-то время не смогу смотреть на эти ашановские сумки спокойно. Так же, как и на автозаки, полицейские машины, на наружные стены вокруг СИЗО…
Да, на второй день после освобождения я поехала в «Печатники». Мне нужно было забрать свой паспорт и свои вещи. И мой друг с машиной, Денис Костин, согласился мне помочь. И как только мы въехали на Шоссейную улицу и впереди показалась высокая красная стена с башенкой тюремного храма, у меня внутри все так и сжалось! Сердце забилось-заметалось раненой птицей. В ушах как зашумит, перед глазами как поплывет! Ну думаю, все, сейчас сознание потеряю! Такая вот внезапная иррациональная реакция тела на эту мучительную картинку. Почему? Что со мной? Ведь я на свободе, мне ничего не угрожает! Это всего лишь стена, это всего лишь здание. Да, убогое, мерзкое, но в нем нет ничего инфернального! Никакое чудовище оттуда сейчас не вылетит и не начнет меня хватать!.. Денис озабоченно смотрит на мое побелевшее лицо: «Ты в порядке? Норм?» Я киваю. Медленно вдыхаю-выдыхаю. И вроде бы отхожу…
Перед главными въездными воротами стоит мини-автозак. Пресловутая сине-белая маршрутка. И я знаю, что там внутри в данный момент сидит какая-то бедолага. И если не в страхе и ужасе, то уж точно не в лучшем настроении. И от этого – понимание того, что я сейчас на свободе, и радость от этого – чувствуется еще острее!
Когда мы с Денисом заходим в специальную приемную для посетителей, притулившуюся сбоку от въездных ворот, я не могу не улыбаться. Но тут темно и мрачно. И… пахнет настоящей тюрьмой. Это крошечное помещение с низким потолком где-то в десять квадратных метров. На стенах куча различных инструкций, образцов документов. Пошарпанный стол с компьютерным монитором и клавиатурой. Два синих «терминала» знакомого вида. Видимо с доступом к тюремному интернет-магазину. Замызганная дверь в туалет – так вот откуда эта жуткая специфическая вонь! Человек десять разных мужчин и женщин: кто сидит на лавке под стендами, кто стоит у окна, где принимают передачи, кто у крошечного зарешеченного окошка для подачи заявлений. У всех озабоченные и усталые лица. Это друзья и родственники тех, кто сейчас томится на «шестерке», и им точно не до радости.
И вдруг, к своему огромнейшему изумлению, в этой сумрачной толпе вижу… Свету Мигаеву! Нашу цыганку собственной персоной!
– Света, это ты?! Не может быть! Привет!
– О, Людочка, привет-привет!
Обнялись. Мы никогда не были подругами, более того – когда-то ведь даже почти законфликтовали. Но сейчас все перечеркивается тем удивительным моментом, что мы обе разом внезапно оказались на свободе и столкнулись тут, у стен тюремной обители!..
– Вот это да! Ты какими судьбами тут? – спрашиваю.
– Меня вчера из зала суда выпустили. Дали год и два месяца – ушла «за отсиженное».
– И теперь, что, тоже вещи забираешь?
– Да, уже все забрала…
И Света рассказала мне, что да, в тот день, когда меня освободили, у нее отшмонали телефон. Последний на всю камеру! И в какой панике все тогда забегали!.. Потом она поехала на свой суд и уже сама не вернулась в СИЗО. Ночевала у знакомых, а сегодня вот собирается уехать домой, в Питер. И лицо у нее стало вдруг озабоченным.
– Людочка, а у тебя нет случайно мобильника? Мне нужно вызвать такси до вокзала.
Я со смехом достаю свой телефон:
– Вот. Звони! Ты же мне сколько раз давала! Хоть как-то теперь отплачу…
Она вышла на улицу звонить, а я все никак не могу опомниться и переварить новую невероятную картинку – Света Мигаева – та, кого я всегда видела только в камере, на нарах или у зарешенного окна – теперь здесь, на свободе! Это так странно, и так непостижимо…
И честное слово, для меня в тот момент стало очередным экзистенциальным открытием, что любой ужасный ужас действительно рано или поздно заканчивается. И не только для меня лично. Но и для кого угодно – тоже! Ничто не вечно! «Все проходит, и это тоже пройдет…» Надо просто помнить об этом. И просто ждать.
Мигаева распрощалась со мной и уехала. А я получила свой паспорт в одном окошке, вещи – в другом. Штук семь ашановских сумок, набитых тюремным барахлом. Как же много у меня за эти годы накопилось вещей! А ведь я заехала в СИЗО, не имея даже носового платка! И тут целый вагон всего!..
Девчонки, не получив распоряжений о судьбе моего имущества, упаковали все вещички, фактически ничего не оставив на общак. Эта крайняя щепетильность по отношению к чужой собственности была достойна восхищения! Ведь в тюрьме все имеет ценность! Все всегда нужно, и ничего не выбрасывается! Но девчонки – нет, ничего себе не взяли! Посчитали, что не имеют права. Ну и дела…
Денис помог загрузить баулы в машину, затем донес их до квартиры, и перед тем, как уйти посоветовал: «Ты это… Ложись давай, отдыхай!» Но я и не думала отдыхать! Вытряхнула все вещи на пол, и… И это было так дико – увидеть весь этот тюремный скарб в стенах моего родного дома! Словно бы моя свободная реальность вдруг дала трещину и оттуда высунула свое черное щупальце жуткая тюремная реальность…
Нет! Это недопустимо! Нужно уничтожить этого монстра безотлагательно! Я больше не хочу все это видеть, я не хочу все это помнить! Пора с этим покончить!
Я выбрала из всей этой кучи свои судебные документы – их я оставлю. Затем книги – их просто рука не поднимется выбросить: отнесу-ка я их куда-нибудь в публичное книжное место. А все остальное, начиная с носков и заканчивая пуховиком, рассовала обратно в пресловутые ашановские сумки и отнесла к мусорным контейнерам.
…На дворе уже стемнело. Я стояла и зашвыривала эти баулы в контейнеры – один за другим. Конечно же, думаю, правильнее было бы сжечь все это нафиг на огромном ритуальном костре! Собрав кучу друзей, произнеся речь, распив над этим костром шампанское… Но я просто не могла ждать! Чтобы сначала всех собрать, потом поехать туда, где можно разводить костры – на все это нужно время! А мне хотелось избавиться от этого тюремного хвоста как можно быстрее! Так сильно меня потряхивало от вида этих вещей! Мне не хотелось держать их в своей квартире. Поэтому пришлось ограничиться мысленным сожжением: «Все! Это конец! Тюрьма, прощай навсегда!»
В общем, я поставила на своей тюремной эпопее точку таким вот способом. Вот так вот прозаично. Без звуков фанфар и фейерверков, без криков «ура!» и дружеских обнимашек. Просто выбросив тюремное барахло на помойку. В темноте, в тишине и в гордом одиночестве… Это было предвестником нового экзистенциального откровения: свобода – это вовсе не праздник, вернее – это не сплошной праздник. Это норма для человека. Просто норма, и быть свободным – это и нормально, и обычно. А еще свобода – это и скучные будни, и рутина. И да, подчас одиночество. Но эту рутину, эти будни нужно ценить, радоваться всему этому, как в последний раз! А значит, можно испытывать ровное перманентное счастье – просто от того, что ты свободен, как бы скучно, тяжело или одиноко тебе не становилось.
…Закинув последний баул в контейнер, я выдохнула. С облегчением. Побрела обратно домой. А перед тем, как зайти в подъезд, обернулась и посмотрела на небо. А там, далеко-далеко – звезды. Так и сияют!.. Какая красота! Стою, смотрю туда, задрав голову.
…А ведь в том моем дипломном мультфильме про мальчика-рикшу, который мы пересматривали тогда с Маришкой в СИЗО, все тоже заканчивалось кадрами с небом. Свободная и счастливая птица улетает высоко в небо! А мальчик, задрав голову, стоит и смотрит на нее. Смотрит наверх, в это небо… И мультфильм этот я назвала тогда: «Освобождение». Такое вот было название у моей дипломной работы. Неужели это было-таки самосбывающееся пророчество?
Да нет, нет, конечно… Просто совпадение! Или же все-таки не совпадение?
А погода – такая славная! Хоть и конец сентября, но такое ощущение, что на дворе лето. И у меня возникла спонтанная мысль: «Может, мне сейчас пойти прогуляться?.. А почему нет? Кто меня остановит?»
И я, не спеша, пошла, куда глаза глядят. Ведь я была совершенно свободна…
Виталику и обоим Полянкиным на приговоре дали по три с половиной года колонии строгого режима. Они отсидели за решеткой «от звонка до звонка», а что стало с ними дальше – я не знаю. Да и не хочется мне это знать.
Таня Северова получила 15 лет. А ее дорогой Свами – 16 лет строгого режима. Такая вот трагическая развязка для этой пары.
Инне Сальцевич, как и Тамаре Репиной, все-таки отменили 210-ю статью, и их всех отпустили на свободу. Из зала суда, «за отсиженное». Спустя почти шесть лет после ареста. И Сальцевич тут же уехала домой, в Прибалтику…
Фаина Ниханова. Приговор ей вынесли только 2019 году, присудив менее пяти лет, и этот срок как раз вместил все ее время содержания в СИЗО. А ее «криминальный авторитет» получил 14 лет. Сейчас Фаина по-прежнему работает рентгенологом.
Ольга Ивкина. «Гугл». Она просидела под домашним арестом год, потом два года проходила под подпиской о невыезде, но ее судебное разбирательство так и не было закончено… Она стала работать общественным защитником, как и планировала когда-то.
Оксана Казакова. Выша по УДО в апреле 2020 года. Отсидев, получается, меньше двух третей от своего чудовищного 12-летнего срока. Освободилась и стала жить на полную катушку. Спустя год вышла замуж.
Ракият. Получила восемь лет. Но умудрилась организовать свою отправку в какую-то дагестанскую колонию. К себе на родину. И там вышла по УДО. Отсидев менее пяти лет. Тоже вышла замуж.
Лизка Симонова вышла на свободу, отсидев в СИЗО ровно два года. Из своих трех. Сработал закон «день за полтора». Ее освободили на апелляционном заседании в Мосгорсуде.
Маришка. Она пробыла в Вологодской колонии немногим больше года. А дальше, благодаря закону «день за полтора», получила свое УДО. Отсидев в итоге не 11 лет, а около восьми. Ее освободили и в тот же день – депортировали в Молдовию. Я, Лизка и Вячеславна поехали провожать Маришку в Домодедово. И какой же это был сюр, когда мы, четыре бывшие сокамерницы, оказались в сияюще-сверкающем здании аэропорта! Нам хотелось и плакать, и смеяться одновременно! Мы выжили, мы все пережили тот адский ад! И теперь мы все – на свободе! Это было как в самом мелодраматическом фильме на свете! Поистине незабываемые эмоции!
Спустя год Маришка вернулась в Москву. И теперь она служит в том же храме, где и отец Алексей.
А еще мы с Маришкой дружим…
Автозак – машина, в которой перевозят заключенных.
Аквариум – специальный отсек с прозрачными стенками для заключенных в зале суда.
АУЕ – «арестантско-уркаганское единство» – изначально неформальное приветствие, объединяющее арестованных профессиональных преступников. Впоследствии аббревиатура АУЕ – было заимствована субкультурой, не имеющей связи с заключенными, и далее запрещена законодательством РФ.
Апелляшка – апелляция, апелляционная жалоба.
Босяцкий подгон – подарок от одного заключенного другому.
Бродяга – «масть», категория привилегированного члена воровского сообщества, который потенциально мог бы стать «вором в законе».
Бутырка – мужской следственный изолятор № 2 г. Москвы.
Бэзэ – «без изменений» – отрицательное решение, вынесенное судьей на апелляционном слушании.
Бээсники – БС – бывшие сотрудники органов, силовики, военные и так далее – а теперь заключенные. Содержатся отдельно от обычных заключенных.
Верховка – Верховный суд.
Водник – мужской следственный изолятор № 5 г. Москвы.
Второходы – заключенные, попавшие в тюрьму во второй и более раз.
Выезд – вывоз заключенного за пределы следственного изолятора.
Вызывать на голос – звать в окно камеры кого-то из соседней камеры.
Генералка – генеральная уборка в камере.
Генералить – участвовать в генеральной уборке.
Греть – поддерживать заключенного, обеспечивать всем необходимым.
Дежур, дежурка – самый младший сотрудник, сотрудница СИЗО, обслуживающие и охраняющие заключенных.
Дорога – нелегальная связь между камерами в следственном изоляторе при помощи веревок, протянутых между окнами, через водопроводные трубы и так далее.
Дослед – отправка уголовного дела обратно в следственные органы на доследование.
Досудебщик – обвиняемый, давший признательные показания против себя и остальных, и заключивший сделку со следствием.
ДПНСИ – дежурный помощник начальника следственного изолятора.
За отсиженное – выход на свободу сразу же после приговора из зала суда, с учетом уже отсиженного срока.
Зайти – нелегально позвонить по мобильнику из тюрьмы к кому-либо.
Заказать – приказать заключенному, чтобы тот собирался куда-либо.
Закладка – нелегальное запрятывание куда-либо наркотиков.
Законка – документ о вступлении приговора в законную силу.
Запрос – озвучивание стороной обвинения срока наказания в финале судебного заседания.
Зеленка – проезд вне очереди через ворота следственного изолятора.
ИВС – изолятор временного содержания. Место, где временно держат только что арестованных людей.
ИК – исправительная колония.
Касатка – кассационная жалоба.
Конвойка – пустая камера, куда на время помещается заключенный.
Конвоиры – сотрудники, сопровождающие заключенных во время поездок.
Контора – место работы следственных органов.
Конь – элемент для «дороги» – носок, со вложенным туда тяжелым предметом, чаще всего хозяйственным мылом.
Корма – небольшое квадратное отверстие, ведущее в камеру, с маленькой дверцей.
Красное СИЗО – где всем руководит администрация, нет нелегальных предметов, мобильных телефонов и дорог.
Красная полоса – отметка о нарушении, означающая склонность заключенного к побегу.
Крытка – «крытая тюрьма», самые строгие условия содержания в закрытых помещениях камерного типа, к которой приговаривают за особо тяжкие жестокие преступления – либо в зале суда – до 5 лет, либо за систематические нарушения режима внутри системы наказания – до 3 лет.
Крыша – тот, кто спит на втором ярусе нар – термин, применяемый в основном в женском изоляторе.
Курок – тайник с запрещенными предметами.
Легкостатейники – заключенные, обвиняемые по легким статьям УК РФ – кражи, мошенничество и тому подобное.
Лефортово – федеральный мужской следственный изолятор № 2, числится за РФ в целом.
Мамочки – женщины-заключенные, живущие в СИЗО с детьми.
Малява – записка, письмо, нелегально передаваемая от одного заключенного другому.
Матроска – «Матросская тишина», мужской следственный изолятор № 1 г. Москвы.
Межкамерная связь – любая нелегальная коммуникация между заключенными из разных камер.
Медведь – «Медведково», мужской следственный изолятор № 4 г. Москвы.
Медка – медсанчасть в СИЗО.
Мера пресечения – назначение судом условий, при которых человек, попавший под следствие, будет жить до вынесения ему приговора. Самые распространенные меры пресечения: «под стражей» – это жизнь в СИЗО, «домашний арест» – жизнь дома, под надзором, «подписка о невыезде» – жизнь практически на свободе.
Мойка – лезвие, вынутое из бритвенного станка.
Мосгор, Мосгорсуд – Московский городской суд.
Мособл, Мособлсуд – Московский областной суд.
Мороз – условия жизни заключенного в СИЗО в абсолютной изоляции, без какой-либо связи с внешним миром.
Мыльно-рыльные – мыло, мочалка, шампунь – все, что нужно для душа.
Нары – одно– или двухъярусная кровать в камере.
Ниже низшего – срок, данный на приговоре, намного меньший, чем может быть получен при данной уголовной статье.
Обвинительное – обвинительное заключение.
Обезьянник – место, где задерживают правонарушителей на небольшие сроки.
Общак – все, что отдается в общее пользование для всех заключенных – еда, одежда и так далее.
ОНК – общественно наблюдательная комиссия, правозащитники, посещающие заключенных в СИЗО.
ОПС – организованное преступное сообщество, статья 210-я УК РФ.
Опер – оперативник.
Особый порядок – особая форма проведения судебного заседания, когда обвиняемый признает вину, и не рассматриваются никакие доказательства.
Пальма – верхний ярус нар.
ПВР – правила внутреннего распорядка в СИЗО.
Первоходы – заключенные, ставшие таковыми в первый раз.
Перебить статью – смена органами следствия или судом одной статьи УК на другую.
Передача – вещи и продукты, передаваемые заключенному с воли.
Печатники – женский следственный изолятор № 6 г. Москвы.
Подгон – подарок от одного заключенного другому.
Подельник – соучастник преступления.
Подогрев, грев – обеспечение заключенного вещами, продуктами и прочим, необходимым как людьми с воли, так и изнутри системы.
Полоса – отметка в личном деле заключенного о том, что он совершил нарушение.
Последнее слово – финальное выступление обвиняемого на суде.
Прения – часть судебного процесса, выступление сторон в свою пользу.
Примовая статья – дополнительная, новая статья уголовного кодекса, приписанная к какой-либо старой статье через пунктуационный знак «точка».
Пристав – сотрудник суда, охраняющий и сопровождающий заключенного в здании суда.
Проверка – утренняя и вечерняя процедура, когда заключенные выходят из камеры в коридор, и их всех пересчитывают.
Продленка – суд, где рассматривается вопрос о продлении меры пресечения для человека под следствием и судом.
Продол – коридор перед камерой в СИЗО.
Пропустить – дать позвонить по мобильнику.
Профсоюз – иносказательное обозначение представителей воровского сообщества.
Пятачок – пространство в камере перед входной дверью.
Пятиминутка – краткая психиатрическая экспертиза для обвиняемых по особым статьям УК РФ.
Рацион питания – сухой паек, коробка с консервами, выдаваемая заключенному на время его выездов и прочих перевозок.
Розовая полоса – отметка о нарушении для заключенных, склонных к лесбийским и гомосексуальным отношениям.
Сборка – место, где оформляют и проверяют прибывших в СИЗО заключенных.
Серпы – институт имени Сербского, место, где проводится длительное психиатрическое обследование заключенных.
СИЗО – следственный изолятор, тюрьма.
СК – следственный комитет.
Следак – следователь.
Следачка – следователь женского пола.
Следка – отдельное крыло СИЗО со следственными кабинетами. Здесь заключенные встречаются с адвокатами и следователями.
Смотрящий – выборное лицо, которое избирается братвой заниматься «общими» делами. Обладает правом вето.
СО – следственный отдел.
Спецчасть – отдел в СИЗО, занимающийся приемом и отправкой официальных документов для заключенных.
Спецы, спецблок – специальный блок в СИЗО. Отдельный строгоохраняемый корпус, «тюрьма в тюрьме», где держат особых заключенных.
СПЧ – совет по правам человека.
Стакан – одноместный полностью закрытый отсек в автозаке, размером со стандартный человеческий гроб.
Старосиды – заключенные, сидящие в СИЗО несколько лет.
Старики – заключенные, сидящие в СИЗО более года.
Старшая – неформальная должность для заключенной, выполняющей функции начальника камеры.
Старшая по кухне – заключенная, руководящая вопросами кухни в камере.
Старшая по чистоте – заключенная, руководящая вопросами уборки и порядка в камере.
Старшие – обитатели камеры, обладающие негласным авторитетом, независимо от возраста и длительности пребывания в камере. Имеют право голоса в решении важных вопросов, касающихся всей камеры.
Столыпин – специальный вагон поезда для перевозки заключенных.
Стремяга – тот же, кто и «бродяга», но открыто заявляющий о своем намерении стать «вором в законе».
Суд по существу – суд, где рассматривается вопрос о том, совершил ли человек преступление, какие есть доказательства, какой ему будет вынесен приговор.
Судовой – любые предмет, машина, вещь – связанные с выездом в суд.
Судовые – заключенные, выезжающие в суд.
Суицидник – заключенный, попытавшийся совершить суицид, и находящийся в СИЗО под особым наблюдением.
Тормоза – входная дверь, и нары, стоящие у входной двери камеры.
Тяжелостатейники – заключенные, обвиняемые по «тяжелым» статьям УК РФ – убийства, грабежи, разбой и тому подобное.
УК – уголовный кодекс РФ.
Условка – условное наказание, приговор, после которого приговоренный выходит на свободу на определенных условиях.
УПК – уголовно-процессуальный кодекс РФ.
Фейс – сотрудник ФСБ.
Фигурант – участник уголовного процесса – подозреваемый, обвиняемый.
ФСИН – федеральная служба исполнения наказаний.
Фсиновцы – сотрудники ФСИНа.
Хата – камера.
Хозники, хозки – заключенные, уже получившие свой срок, работающие в СИЗО на хозяйственных работах.
Централ – СИЗО, крытая тюрьма, где содержатся либо подследственные, либо осужденные на строгий режим содержания: маньяки, террористы, пожизненники, «воры в законе», криминальные авторитеты.
Черное СИЗО – где заправляют заключенные, приверженцы воровских традиций.
Шестерка – женский следственный изолятор № 6 г. Москвы.
Шконка, шконарь – нары, одно– или двухъярусная железная кровать.
Шмон – обыск.
Шмонать – обыскивать.
Эмка – малява, записка, письмо, нелегально передаваемая от одного заключенного другому.
Эпизод – одно преступное деяние, положенное в основу обвинения.
Этап – длинная перевозка заключенного из СИЗО до колонии, из одного регионального СИЗО до другого. Как правило – на поезде, в специальном вагоне.
Речь о фильме Г. Данелии «Кин-Дза-Дза».
АУЕ – с 17 августа 2020 года признано движением экстремисткой направленности и запрещено на территории России.
С 18 января 2023 г. внесен в перечень террористов и экстремистов Росфинмониторинга.
Внесен Минюстом в реестр иностранных агентов.
21 марта 2022 года компания Meta признана экстремистской организацией на территории РФ.
Внесен в перечень террористов и экстремистов Росфинмониторинга.
Фильм Ролана Быкова с Кристиной Орбакайте в главной роли.
Террористическая организация, запрещенная на территории РФ.
Признана Минюстом иностранным агентом.
Террористическая организация, запрещенная на территории РФ.
Внесен Минюстом в реестр иностранных агентов.
АУЕ – с 17 августа 2020 года признано движением экстремисткой направленности и запрещено на территории России.
АУЕ – с 17 августа 2020 года признано движением экстремисткой направленности и запрещено на территории России.
«Тим Талер, или Проданный смех» – сказочно-философская повесть немецкого писателя Джеймса Крюса.
Внесен Минюстом в реестр иностранных агентов.
Речь о фильме Г. Данелии «Кин-Дза-Дза!».
25 ноября 2023 года Министерство юстиции РФ включило в список физических лиц-иностранных агентов Евгения Ройзмана.
С цыганского: «Моя принцессочка, моя звездочка».
С цыганского: «Понимать».
АУЕ – с 17 августа 2020 года признано движением экстремисткой направленности и запрещено на территории России.
Символика движения экстремисткой направленности. Запрещено на территории России.
21 марта 2022 года компания Meta признана экстремистской организацией на территории РФ.
21 марта 2022 года компания Meta признана экстремистской организацией на территории РФ.
21 марта 2022 года компания Meta признана экстремистской организацией на территории РФ.