Джек Ричер вышел из поезда линии R на Двадцать Третьей стрит и обнаружил, что ведущая к выходу в город лестница перекрыта пластиковой полицейской лентой ограждения. Лента была полосатая, синяя с белым, и натянули ее между перилами с обеих сторон. Она колыхалась под ветром, дующим из подземки. На ней висела табличка: «Полиция. Проход закрыт». Проход Ричеру, в сущности, не требовался. Ему-то нужно было не пройти, а выйти. Но вот для выхода Джеку предстояло подняться по этой лестнице, что создавало некоторую лингвистическую сложность. И в этом контексте он вполне сочувствовал копам. У них просто не имелось других лент и табличек для ситуаций иного рода. Надписи «Полиция. Проход для выхода закрыт» в их запасах не имелось.

Поэтому Ричер развернулся и прошел половину платформы к следующей лестнице, которая также оказалась перегороженной лентой с табличкой «Полиция. Прохода нет». Синей с белым лентой, чуть трепещущей от порывов ветра, поднятого отошедшим от станции поездом. Странно. Джек был готов поверить, что первая лестница могла стать местом, представляющим какую-то опасность, одну-единственную: возможно, на нее свалился кусок бетонного перекрытия, или кто-то разбил себе нос, споткнувшись о разбитую ступеньку, или произошло что-то еще, опасное для жизни и чреватое телесными повреждениями. Но не на обеих же лестницах! И тем более одновременно! Какие еще возможны варианты? Может быть, проблемы возникли на тротуаре наверху? Проблемы, протянувшиеся на целый квартал. Может, дорожно-транспортное происшествие. Или автобус сломался. Или самоубийство — прыжок из окна верхнего этажа. Или стрельба из проезжавшей машины. Или бомба. Может, тротуар стал скользким от крови и завален трупами. Или деталями автомобиля. Или и тем, и другим.

Ричер повернулся и посмотрел на противоположную платформу по ту сторону пути. Выход располагался прямо напротив, и тоже был перекрыт лентой. И следующий, и тот, что за ним. Все выходы были перекрыты. Белой с синим лентой. «Полиция. Проход закрыт». И выход тоже. В этом-то и заключалась проблема. Бродвейская Локальная линия была очень подходящей линией, а остановка «Двадцать Третья стрит» являла собой отличный экземпляр этого типа станций. Ричер не раз спал в гораздо более гнусных местах, но сейчас у него были неотложные дела и совсем мало времени, чтобы с ними разобраться.

Он прошел обратно к первой лестнице и поднырнул под ленту.

По ступенькам он поднимался очень осторожно, вертя шеей и глядя вперед и вверх, особенно вверх, но не видел ничего необычного. Никаких упавших обломков бетона, никаких торчащих наружу прутьев арматуры, никаких разбитых ступенек, никаких ручейков крови, никаких разбросанных кусков тела на плитках пола.

Ничего.

Ричер остановился на ступеньках, когда его нос оказался на уровне тротуара Двадцать Третьей стрит, и осмотрел окрестности справа и слева.

Ничего.

Он поднялся еще на одну ступеньку и развернулся и посмотрел на ту сторону Бродвея, на горбатые силуэты высоких зданий и на Флэтайрон-билдинг позади них. Куда он направлялся? Джек посмотрел налево и направо. И ничего не увидел.

Даже больше, чем ничего.

Ни одной машины. Ни одного такси. Никаких автобусов, никаких грузовиков, никаких микроавтобусов, поспешно мчащихся по своим делам, сверкая торопливо намалеванными на их задних дверях названиями фирм. Никаких мотоциклов, никаких мотороллеров «Веспа», выкрашенных в обычные для них пастельные тона. Никаких разносчиков из ресторанов, едущих на велосипедах, никаких курьеров. Никаких молодых людей на скейтбордах или роликовых коньках.

Никаких пешеходов.

А ведь стояло лето, время приближалось к одиннадцати вечера, и было еще совсем тепло. Перекресток Пятой авеню и Бродвея располагался прямо перед ним. Впереди виднелся район Челси, позади находился Грамерси, слева была Юнион-сквер, а справа возвышался Эмпайр-стейт-билдинг, нависая над окрестностями подобно несокрушимому монолиту, каковым он и являлся. Здесь сейчас должны были толпиться сотни людей. Или даже тысячи. Или десятки тысяч. Парни в кедах и футболках с короткими рукавами, девушки в коротких летних платьях; одни должны были куда-то медленно брести, другие торопливо пробегать, направляясь в клубы, которые вот-вот распахнут свои двери, или в бары, где им готовы подать водку какой-нибудь новой марки, или на последний, полуночный сеанс в кино.

Здесь сейчас должна была кишеть огромная толпа народу. Здесь сейчас должен был звучать смех и громкие разговоры, стук и шарканье подошв по тротуару, выкрики и вопли, какие довольная и радостная толпа издает обычно в одиннадцать часов в теплый летний вечер, а еще сирены и гудки автомобилей, и шорох шин, и рев моторов.

Но ничего этого не было.

Ричер спустился по ступенькам обратно и снова поднырнул под полицейское ограждение. Он прошел под землей к северу, к месту, где предпринял вторую попытку выбраться на поверхность, и на этот раз перешагнул через ленту, поскольку она здорово провисла. По ступенькам Джек поднимался так же осторожно, но быстрее, и вышел наружу прямо на углу напротив Мэдисон-сквер-парк, огороженного черной железной решеткой и битком набитого темными деревьями. Но ворота были все еще открыты. Правда, в них никто не входил и через них никто не выходил. И вообще вокруг не было ни души. Ни единой.

Ричер вышел на тротуар и остановился рядом с ограждением вокруг спуска в подземку. Позади большого квартала, тянущегося к западу, он рассмотрел мигающие огни проблесковых маячков полиции. Сбоку был припаркован патрульный автомобиль полиции, он стоял боком, перегораживая улицу. И заграждение. «Проход закрыт». Ричер повернулся и поглядел на восток. То же самое. Сине-красные огни всю дорогу до самой Парк-авеню. «Проход закрыт». Двадцать Третья стрит была перекрыта. Заблокирована. Равно как и множество других поперечных улиц, в этом нет сомнений, а также Бродвей, Пятая авеню и Мэдисон-авеню — видимо, в районе Тридцатой стрит.

И никого вокруг.

Ричер снова посмотрел на Флэтайрон-билдинг[1]. Узкое, треугольное в плане здание, острым углом выступающее вперед. Напоминает острый клин или скромный кусочек торта. Но Ричеру этот угол представлялся носом огромного корабля. Словно это был огромный океанский лайнер, медленно плывущий навстречу. Не слишком оригинальная мысль. Джек знал многих людей, которые думали точно так же. Даже при наличии на первом этаже застекленной оранжереи, очень похожей на паровозный скотоотбрасыватель (которая, как считали многие, только портила этот эффект, но, по его мнению, наоборот, его лишь усиливала), поскольку оранжерея выглядела как выступающий вперед подводный бульбообразный выступ какого-нибудь незагруженного супертанкера.

И тут он заметил человека. За двойным стеклом окна похожей на скотоотбрасыватель оранжереи. Женщину. Она стояла на тротуаре Пятой авеню и смотрела куда-то на север. На ней были темные брюки и темная рубашка с короткими рукавами. И она что-то держала в правой руке. Может, мобильник. А может, пистолет «глок-19».

Ричер оттолкнулся от ограждения и пересек улицу. На красный сигнал светофора, вообще-то, но движения-то на улице не было. Это напоминало проход через город-призрак. Словно он — последний живой человек на земле. Если не считать ту женщину на Пятой авеню. К которой он приближался. Ричер нацелился на некую точку в этом скотоотбрасывателе. Его каблуки в тишине громко стучали. Скотоотбрасыватель представлял собой треугольную в плане железную раму, этакую миниатюрную копию самого здания, к которому он был приделан. И напоминал маленькую лодочку, пытавшуюся удрать от преследующего ее лайнера. Рама была выкрашена в зеленый цвет и походила на мох, и на ней там и здесь виднелись причудливые завитушки и узоры, как на имбирном прянике. Все, что не являлось металлом, было стеклом — огромные стеклянные панели, длинные, как автомобиль, и высокие, больше роста человека, выше головы и до колен.

Женщина заметила его приближение.

Она повернулась в его сторону, но отступила назад, словно подзывая к себе. Ричер понял ее намерение. Она хотела, чтобы он сдвинулся южнее, в тень. Он обошел выступающий угол скотоотбрасывателя.

В руке у нее был телефон, не пистолет.

И она спросила:

— Кто вы такой?

И Ричер ответил вопросом на вопрос:

— А кто спрашивает?

Женщина повернулась спиной к нему и выпрямилась — все одним гибким движением, как будто это был финт в баскетболе, но этого хватило, чтобы он успел увидеть желтые буквы ФБР на спине ее рубашки.

— Отвечайте на мой вопрос, — сказала она.

— Просто прохожий.

— И что вы здесь делаете?

— Смотрю на этот дом.

— На Флэтайрон?

— Нет, на эту его часть, что на фасаде. Стеклянную.

— Зачем?

— Я что, слишком много времени проспал? — осведомился Ричер.

— Это что должно означать? — спросила женщина.

— Может, какой-нибудь спятивший старый полковник произвел государственный переворот? И мы теперь живем в полицейском государстве? Видимо, я все это проспал и пропустил.

— Я федеральный агент. И имею право выяснить ваше имя и потребовать документы.

— Меня зовут Джек Ричер. Среднего имени не имеется. У меня есть паспорт — лежит в кармане. Хотите, достану?

— Очень медленно.

Так он это и проделал, очень медленно. Ногти у Джека были коротко обстрижены, как у вора-карманника, и он кончиками пальцев вытащил тоненькую синюю книжицу и выставил ее перед собой, достаточно далеко от тела, и подержал так достаточно долго, чтобы она разглядела, что это такое, а потом передал ей. Женщина раскрыла паспорт.

— Почему вы родились в Берлине? — спросила она.

— Я никак не мог контролировать передвижения своей мамаши, — ответил он. — Я в то время был всего лишь зародышем.

— А почему она оказалась в Берлине?

— Потому что там находился мой отец. Мы представляли собой семейство морских пехотинцев. Мать говорила, что я чуть не родился на борту самолета.

— Вы тоже из морской пехоты?

— В данный момент я безработный.

— А перед этим чем занимались?

— Был безработным. В течение многих предыдущих моментов.

— А перед этим что было?

— Армия.

— Какой род войск?

— Военная полиция.

Она отдала ему назад его паспорт и спросила:

— Чин?

— Какое это имеет значение? — ответил Ричер.

— Я имею право знать. — Она посмотрела ему за спину.

— Я был уволен в чине майора.

— Это хорошо или плохо?

— По большей части, плохо. Если б я отличился, будучи майором, меня бы оставили в армии.

Она ничего на это не сказала.

— А как насчет вас? — спросил Джек.

— А что насчет меня?

— Какой у вас чин?

— Специальный агент. Старший агент, глава группы.

— Вы и нынче вечером возглавляете эту группу?

— Да.

— Потрясающе.

— Вы откуда вышли? — спросила она.

— Из подземки, — сказал Ричер.

— Разве там не было ленты ограждения?

— Что-то не помню.

— Вы пролезли через нее.

— Сверьтесь с Первой поправкой[2]. Я совершенно уверен, что имею право ходить там, где хочу. Именно это сделало Америку великой страной, не правда ли?

— Вы здесь мешаете.

— Чему?

Женщина по-прежнему смотрела куда-то ему за спину.

— Не могу вам сказать, — ответила она.

— Тогда нужно было сообщить машинисту, чтобы он здесь не останавливался. Одной ленты недостаточно.

— У меня не было на это времени.

— Это почему же?

— Не могу вам сказать.

Ричер ничего на это не сказал.

А женщина вдруг спросила:

— А что именно вас интересует в этой стеклянной части здания?

— Я вот подумываю, не предложить ли мне им свои услуги в качестве мойщика окон? Это могло бы помочь мне снова встать на ноги.

— Ложь федеральному агенту — это уголовное преступление.

— В эти окна каждый день смотрят миллионы людей. А им вы этот вопрос задавали?

— Я спрашиваю вас.

— Мне кажется, Эдвард Хоппер[3] именно здесь писал своих «Ночных ястребов».

— А это что такое?

— Картина. Весьма известная. На ней изображено, как будто поздно ночью смотришь сквозь окна в чью-то столовую и видишь там одиноких ужинающих людей.

— Никогда не слышала, чтобы ужинающих людей называли «ночными ястребами». Во всяком случае, не здесь.

— «Ночные ястребы» в данном случае — это люди, ночные воры. А ужинавшего человека звали Филлис.

— Никогда не слыхала, чтобы ужинающего человека вообще как-то звали.

— Не думаю, что там вообще кто-то был.

— Вы сами только что сказали, что был.

— Я думаю, что Хоппер увидел это место и вообразил себе ужинающего человека. Или, по крайней мере, закусывающего у стойки в ланч-баре. Вид точно такой же. Если смотреть с этого места, где мы с вами стоим.

— Кажется, я знаю эту картину. На ней три человека, верно?

— Плюс еще один за стойкой. Он вроде как нагнулся, возится с чем-то в раковине. А позади него два кофейных автомата.

— На переднем плане супружеская пара, они сидят рядом, но не касаются друг друга, а дальше одинокий парень, сидит сам по себе. Спиной к нам. В шляпе.

— Все мужчины носят шляпы. У женщины рыжие волосы. Она выглядит грустной. Жуткое одиночество там изображено, такое жуткое, какое я когда-либо видел.

Ричер посмотрел сквозь настоящее стекло. Было нетрудно представить себе сияющий внутри яркий свет флуоресцентных ламп, от которого люди кажутся пришпиленными к своим местам, как слепящими лучами прожектора, выставляющими их самым безжалостным образом на обозрение любого, стоящего на темной улице снаружи. Разве что сейчас темные улицы вокруг пусты, так что их никто не мог видеть.

И на картине, и в реальной жизни тоже.

— Во что это я вляпался? — спросил он.

— Вам следует стоять тихо и смирно там, где вы стоите, и не двигаться, пока я не скажу, что можно.

— Или что?

— Или вы отправитесь в тюрьму за вмешательство в операцию сил национальной безопасности.

— Или вас выгонят со службы за продолжение этой операции после того, как в ее проведение внезапно вмешается некий штатский.

— Операция проводится не здесь, а в парке.

Женщина бросила взгляд по диагонали через перекресток, на котором встречались три крупные уличные магистрали, и на массу деревьев позади него.

— Так во что я вляпался? — снова спросил Ричер.

— Не могу вам это сказать, — ответила она.

— Думаю, я сталкивался кое с чем и похуже.

— Военная полиция, да?

— То же, что и ФБР, но с более куцым бюджетом.

— Мы нацелились на одного человека. Он сидит на скамейке в полном одиночестве. Ждет кого-то, а тот никак не приходит.

— И кто он такой?

— Один негодяй.

— Из вашей конюшни?

Она кивнула:

— Да, один из нас.

— Он вооружен?

— Он никогда не носит оружия.

— А почему его связник не приходит?

— Он погиб час назад в ДТП. Водитель не остановился. Его номер никто не заметил.

— Хорошенький сюрприз!

— Как оказалось, это был русский. Госдепартамент должен уведомить их консульство. Как оказалось, этот парень там и работал. Случайное совпадение.

— Ваш человек общался с русскими? Разве кто-то еще рискует с ними встречаться?

— Все больше и больше людей. И это с течением времени становится все более серьезной проблемой. Некоторые говорят, что мы вернулись обратно в восьмидесятые годы. Но они ошибаются. Мы возвращаемся обратно в тридцатые.

— Стало быть, этот ваш парень не заработает титул лучшего работника месяца.

Женщина не ответила.

— И где вы намерены его прихватить? — спросил он.

Она чуть помедлила с ответом. Потом сказала:

— Это все конфиденциальная информация.

— Все это? Все что? Он же не может направиться сразу во все стороны.

Она не ответила.

Немного помолчав, Ричер спросил:

— Думаете, он направится туда, куда вам нужно?

Она не ответила.

— Так да или нет?

— Нет, — сказала она.

— Это из-за высоких чинов?

— Как обычно.

— Вы замужем?

— А какое это имеет отношение к вам?

— Так да или нет?

— Я вот здесь зависла.

— Значит, вы та самая, что на картине, с рыжими волосами.

— И что из этого?

— А я — тот парень в шляпе, что сидит спиной к нам, в полном одиночестве.

— И что это должно означать?

— Это означает, что я сейчас пойду дальше. Гулять. Как и следует в соответствии с Первой поправкой. Это означает, что вы останетесь здесь. Как следует умненькой и хорошо понимающей тактику агентессе.

Он повернулся и пошел прочь, прежде чем она успела возразить. Обогнул выступ скотоотбрасывателя и направился по диагонали через центр этого сложного перекрестка, двигаясь быстро и не сбиваясь с темпа у бордюрных камней и линий дорожной разметки, игнорируя запрещающие знаки «Проход запрещен», вообще не замедляя ход, и в итоге прошел прямо в парк через юго-западные ворота. Впереди виднелся пересохший фонтан и закрытый ларек, где продавали бургеры. Влево, заворачивая, уходила главная центральная дорожка, явно следуя какой-то придуманной дизайнером схеме, характерной большими овалами, напоминающими беговую дорожку стадиона.

В парке слабо светились причудливые фонари на столбах, а сияние Таймс-сквер отталкивало вверх облака, как горящая магниевая осветительная ракета. Ричер отлично видел все вокруг, но единственное, что он разглядел, это пустые скамейки — по крайней мере, в самом начале изгиба дорожки. По мере продвижения дальше можно было увидеть и другие скамейки, но они тоже стояли пустые по всей длине дорожки до самого дальнего конца овала, где высился еще один пересохший фонтан и виднелась детская игровая площадка. За ними продолжалась дорожка, описывавшая очередной овальный изгиб и направлявшаяся обратно к исходной точке. Там тоже стояли скамейки.

И одна из них была занята.

Крупным мужчиной плотного сложения, с красным лицом, лет пятидесяти на вид, в темном костюме. С пухлым лицом и редеющими волосами. Человеком, который выглядел так, словно его жизнь прошла мимо.

Ричер остановился рядом, и мужчина поднял голову, но потом отвернулся, но Ричер все равно уселся рядом с ним. И сказал:

— Этот Борис, или Владимир, или как там еще его зовут, не придет. Вас раскрыли. Им известно, что вы не вооружены, но они пустились во все тяжкие и очистили от людей примерно двадцать кварталов вокруг. И это означает, что они будут в вас стрелять. Вас вот-вот расстреляют. Но не начнут, пока я здесь. Свидетели им не нужны. И еще: так случилось, что спецагент, командующая операцией, совсем не рада этой перспективе. Но на нее давят сверху.

— И что? — спросил мужчина.

— А то, что это будет мое доброе дело на сегодняшний день. Если вы хотите ей сдаться, я провожу вас к ней. Весь путь до самого конца. Вы можете рассказать ей, что вам известно, и сможете потом до конца жизни иметь в тюрьме по три плотные кормежки в день.

Мужчина ничего не ответил.

— Конечно, вы, вероятно, не захотите отправиться в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Может быть, вам стыдно. Может быть, самоубийство с помощью копа для вас лучше. Кто я такой, чтобы судить об этом? Стало быть, моим самым добрым делом на сегодняшний день будет просто уйти, если вы хотите, чтоб я ушел. Выбор за вами.

— Тогда уходите, — сказал мужчина.

— Вы уверены?

— Я уже не могу на это смотреть.

— Зачем вы это сделали?

— Чтобы стать хоть кем-то.

— Что вы могли бы сообщить этой спецагентессе?

— Ничего особо важного. Их главный приоритет — определить степень нанесенного ущерба. Но они уже знают, к чему именно я имел доступ, так что им уже известно, что я мог передать противнику.

— И вам нечего к этому добавить, ничего стоящего не осталось?

— Ничего. Я ничего больше не знаю. Мои связные вовсе не глупцы. Они знают, что может случиться.

— О’кей, — сказал Ричер. — Я ухожу.

Когда он уходил из парка через северо-восточные ворота, то слышал бормотание в кустах радиопереговоров, сообщавших о его уходе. Потом добрался до пустого квартала на Мэдисон-авеню, где подождал, прислонившись к сложенному из песчаника основанию огромного здания. Четыре минуты спустя услышал приглушенные звуки выстрелов — было израсходовано одиннадцать или двенадцать патронов, целый залп, сопровождавшийся тупыми ударами, словно по столу хлопали телефонной книгой. А потом он уже ничего больше не слышал.

Ричер оттолкнулся от стены и пошел по Мэдисон-авеню в северном направлении, представляя, как сидит у стойки в ланч-баре, в шляпе, прижав к бокам локти, и лелеет в душе новую тайну жизни, которая и без того полна старых тайн.

В России это здание более известно как небоскреб «Утюг».

Первая поправка к Конституции США гарантирует американским гражданам свободу передвижения.

Хоппер, Эдвард (1882–1967) – американский художник и офортист.