«Путешествие в окружающие миры животных и людей» (1934) и «Теория значения» (1940) — две революционные работы немецкого биолога и натурфилософа Якоба фон Икскюля (1864–1944). Их основные тезисы и введенное автором понятие «окружающего мира» (Umwelt) легли в основу биосемиотики.
По Икскюлю все живые существа обитают не в едином мире, а являются субъектами, вокруг которых формируются их собственные «окружающие миры». Автор с любопытством изучает особенности строения, места обитания и поведение клеща, моллюска, пса, каждый из которых воспринимает действительность по-своему. Икскюль признаёт ограниченность способности человека смотреть на мир глазами животных, но призывает проявить внимательность и проницательность, чтобы приоткрыть дверь в удивительные миры братьев наших меньших.
«Путешествие в окружающие миры…» и «Теория значения» стали важнейшими текстами для постгуманистической мысли, оказали влияние на идеи Хайдеггера, Мерло-Понти, Делёза и Гваттари и по сей день не теряют своей актуальности.
В настоящем издании представлены переводы двух ключевых текстов Якоба фон Икскюля (1864–1944) — биолога, натурфилософа и признанного основателя зоо- и биосемиотики. «Путешествие в окружающие миры животных и людей» (1934) — одна из самых известных и блестящих научно-популярных его работ. «Теория значения» (1940) — систематическое изложение биологической теории Икскюля и ее основных концептов, которое резюмирует его предшествующие работы по теоретической биологии[1].
Сколько-нибудь заметных следов рецепции идей Икскюля в России мы не смогли отыскать — за редкими исключениями[2]. Его труды и идеи не входят в научный канон современной научной биологии, кроме одного направления — биосемиотики. Не претендуя на какую-то полноту, настоящее предисловие имеет целью поставить некоторые основные идеи немецкого биолога в релевантный исторический и систематический контекст, прежде всего — философского характера, а также дать отсылки к современной литературе, связанной с главными аспектами его наследия, которое несколько раз заново открыто в последние десятилетия.
Икскюль родился на территории Российской империи в аристократической семье балтийских немцев. С 1884 года в течение четырех лет он изучал зоологию в Дерптском университете, а в 1888 году перебрался в Гейдельберг, где занялся физиологическими исследованиями в институте Вильгельма Кюне. Много путешествовал с научными целями, в частности работал на старейшей морской зоологической станции в Неаполе. В 1907 году получил звание почетного доктора Гейдельбергского медицинского факультета за экспериментальные исследования нервов и мышц. После русской революции 1917 года и последовавшей земельной реформы потерял свое состояние в Эстонии, хотя и продолжал затем приезжать на побережье в летний дом. В 1924 году получил приглашение на место научного сотрудника и заведующего аквариумом в Гамбургском университете, где с 1925 по 1940 год возглавлял Институт исследований окружающей среды. В 1940 году переехал на Капри, где и скончался в 1944 году[3].
Нельзя не упомянуть, что Икскюль разделял антисемитские взгляды[4] и до конца своей научной карьеры был сторонником национал-социализма, постепенно, впрочем, отходя от активного в нем участия. Подписал, как и большинство биологов-холистов того времени, «Заявление профессоров немецких университетов и вузов о поддержке Адольфа Гитлера и национал-социалистического государства» (1933). Поддерживал отношения с теоретиком расизма Хьюстоном Чемберленом. Последние исследования показывают, что он, видимо, играл даже более активную роль в Комитете по немецкому праву Академии немецкого права, чем также приглашенные туда в 1934 году Мартин Хайдеггер[5] и Карл Шмитт. В настоящее время связь теоретических идей и политических воззрений Икскюля привлекает пристальное внимание, помимо прочего, в силу того что к его наследию обращаются представители так называемой «консервативной экологии», идентитаризма и в целом «новых правых». Эти изыскания, помимо безусловной исторической ценности, обнаруживают, впрочем, обескураживающую наивность современных политически-ангажированных историков, поскольку для них удивительным образом открывается, например, следующее: «Холистическое мышление не обязательно фашистское — но оно имеет тенденцию и процветает в соответствующей политической среде лучше, чем где-либо еще. Для того чтобы занять свое место в поле современных практик апроприации экологического мышления, важно серьезно отнестись к аргументу, что экология как таковая на самом деле не является левой»[6]. Ниже мы еще затронем вопрос о сопряжении теоретических и практических взглядов в теориях холистского и органицистского типа, к которым можно с некоторыми оговорками отнести и учение Икскюля.
К несомненным теоретическим инновациям Икскюля, прочно вошедшим в современную биологию, экологию, а также теорию систем или кибернетику (так что даже их источник часто забыт), можно отнести следующие.
Понятие «окружающего мира» (умвельта,
Разумеется, речь идет о воспроизводстве в новом масштабе «коперниканского поворота» Канта, осуществленного в «Критике чистого разума»: «До сих пор считали, что всякие наши знания должны сообразоваться с предметами. При этом, однако, кончались неудачей все попытки через понятия что-то априорно установить относительно предметов, что расширяло бы наше знание о них. Поэтому следовало бы попытаться выяснить, не разрешим ли мы задачи метафизики более успешно, если будем исходить из предположения, что предметы должны сообразоваться с нашим познанием…» (в XVI). Впрочем, в теории окружающего мира Икскюля можно также найти некоторые отголоски монадологии Лейбница[10].
К началу XX века сформировались две основные линии интерпретации Кантовой теории субъективности. Одна из них (первоначально Якоб Фриз, затем Альберт Ланге и раннее неокантианство) трактует эту теорию психофизиологически: мир субъекта определяется его конкретной физиологической и психологической конституцией. В этом же русле находится также теория окружающего мира Икскюля, распространившего идею Канта, а заодно и понятие субъекта на весь органический мир: каждое живое существо конституирует мир своего собственного опыта. Отличие заключается в том, что психофизическая интерпретация оперирует поначалу родовым антропологическим понятием (человек как таковой) и лишь позднее возникают разного рода культурные и/или лингвистические варианты фрагментации и релятивизации (по типу, например, гипотезы Сепира — Уорфа). В этом же направлении продолжает развиваться и современная социальная теория, а следовательно — можно допустить — также и реальность, которую она стремится описывать: субъективация по отношению к прежним социальным классам или другим крупным группам — именно так можно резюмировать современные теории Рональда Инглхарта, Герхарда Шульце, Андреаса Реквица, Жиля Липовецки и др. Икскюль же сразу — и намного раньше — решительно распространяет субъектность и, следовательно, уникальность окружающих миров на всех живых индивидов: «всякий субъект живет в мире, где существуют лишь субъективные реалии, а сами окружающие миры представляют собой лишь субъективные действительности». Конечно, сегодня есть желание повторить подобный ход и распространить принцип субъектности также на неживые существа — искусственный интеллект и т. п. Современные биологи — последователи Икскюля используют в основном понятия «агентность» и «агент», иногда — понятие «самость» для обозначения момента субъективности живых существ. Но при этом продолжают проводить принципиальное различие между живыми и неживыми агентами. В своем всестороннем освещении биосемиотической теории и эволюционной истории агентности Алексей Шаров и Мортен Тённисен отмечают: «Одновременное использование термина „живой организм“ к искусственным системам было бы путаницей и вводило бы в заблуждение. Лучше и точнее использовать термин „агент“, который одинаково подходит и для живых организмов, и для созданных человеком автономных устройства»[11]. Последователь Икскюля из области культурной антропологии Эдуардо Кон предпочитает использовать для своих субъектов понятие «самость»[12].
Что же, однако, со второй возможной интерпретацией теории субъективности Канта? Она имеет форму трансцендентальной, а не психологической интерпретации и была развита в позднем неокантианстве (Пауль Наторп) и в какой-то мере в феноменологии Эдмунда Гуссерля после его трансцендентального поворота. Если ее предельно упростить, то она заключается в том, что познающий субъект не является собственно биологическим существом. Любое существо, перед которым могла бы возникнуть проблема познания, пришло бы к формированию инструментов и элементов, родственных человеческой науке, используя логику, математику, эксперимент, модели пространства и времени и т. д. У Гуссерля близкая идея выражена иным образом: восприятие и познание мира сущностно сходно для всякого сознания интенционального типа: так, Бог не имел бы никаких преимуществ перед человеком в познании вещей внешнего мира[13]. Применительно к работам Икскюля напрашивается в этом контексте следующий вопрос: не стоит ли предположить, что всё же существует возможность заглянуть за пределы своего «мыльного пузыря» и открыть перспективу окружающих миров других существ? Очевидно, что работы самого Икскюля открывают нам именно такую возможность: они дают нам объяснение (в «Путешествиях» часто сопровождаемое иллюстрацией), позволяющее до определенной степени понять поведение самых разнообразных существ — от клеща и астронома до девушки и коровы. Икскюль не может обойти этот вопрос и обращается к нему в финале обеих публикуемых здесь работ. В «Путешествии» его критический ответ на возможность расширения горизонта человеческих окружающих миров заключается в том, что у самих ученых, представителей разных дисциплин, они различны: «…роль, которую играет природа как объект в разных окружающих мирах естествоиспытателей, глубоко противоречива. Если мы попытаемся охарактеризовать ее объективные свойства, получится хаос». Это соображение является глубоко скептичным и может быть прочитано как выражение культурного кризиса научного миропонимания начала XX века, которое погружается в состояние всё большей дисциплинарной фрагментации и специализации, утрачивая роль интегрирующего мировоззрения, каким оно еще выступало в конце XIX столетия[14]. В заключении «Теории значения» Икскюль вновь возвращается к этому фундаментальному философскому вопросу, в той или иной форме пронизывающему все современные научные дисциплины и философские дискуссии[15]: «Хотя мы можем при помощи постоянно совершенствующихся аппаратов постигать все вещи, при этом мы не получаем нового органа чувств, и все свойства вещей, даже если мы разлагаем их на мельчайшие частицы — на атомы и электроны, — всегда остаются лишь воспринимаемыми признаками наших чувств и представлениями». Хотя это более оптимистичная позиция, Икскюль продолжает ограничивать возможности человеческого познания его сенсуалистической и психологической перспективой, оставляя нас в пределах человеческого «мыльного пузыря»[16]. В другом месте «Теории значения» он замечает в этой же связи: «Очевидно, что мы способны возвыситься над собой не посредством расширения пространства нашего окружающего мира на миллионы световых лет, но посредством знания того, что некий всеохватный план подразумевает существование вне нашего личного окружающего мира окружающих миров наших собратьев — животных и других людей». Это высказывание, с одной стороны, соответствует одной из ключевых идей Леопольда фон Ранке, выбранных Икскюлем, чтобы сформулировать свое отношение к теориям биологического прогресса («каждая эпоха стоит в непосредственном отношении к Богу»), с другой — вступает в перформативное противоречие с картиной окружающих миров других животных и людей, рисуемых самим его автором, равно как и с той теорией, которая за ней стоит. Чего стоит только вот эта прекрасная формулировка Икскюля в пользу этой теории: «Если мы попытаемся взглянуть на воздействия окружающего мира с точки зрения самого дуба, то вскоре обнаружим, что они подчинены общему природному правилу». Выразительные рисунки, сопровождающие текст работы о путешествиях в окружающие миры животных и людей, дают нам представление о еще одном ограничении нашей способности взглянуть на мир глазами других существ. Пытаясь описать метафорами и аналогиями картину восприятия морского ежа, автор в конце концов безнадежно резюмирует: «Изобразить это невозможно технически». Этот вывод Икскюля, как мне кажется, отложился в научной культуре биологов, несмотря на отсутствие его самого в научном горизонте львиной доли современных ученых. Когда в процессе подготовки этого текста я консультировался по поводу тонкостей его примеров с морскими ежами у одного из наших квалифицированных морских биологов, он почти буквально воспроизвел эту цитату, заметив: «Мы не представляем, как мыслит морской еж».
Как мы видим, Икскюль не совсем последователен в своей собственной позиции о возможности «перевода» различных окружающих миров, что ведет — даже если ограничиться кругом только миров человеческих — вглубь проблематики релятивизма во всех его многообразных исторических, культурных и политических изводах, в которую здесь не место вдаваться.
Тезис о том, что Икскюль в философско-теоретическом плане является последователем Канта, является общим местом в его интерпретации. Но стоит заметить, что это влияние всё же ограниченно в ключевом моменте: Икскюль не разделяет основной пункт представлений Канта о специфике живых организмов как систем, описываемых в терминах целей и средств[17], хотя и согласен с ним в том, что живое создание нельзя объяснить посредством «механической» закономерности. Икскюль явно избегает даже употребления понятия «организм», оно не входит в число основных концептов его теории, что явно противопоставляет его традиции органицизма, берущей начало в немецкой классической философии. Его позиция последовательно антидарвинистская, но далее он, скорее, колеблется: в его работах присутствуют элементы и телеологии (без которой Кант считал невозможным регулятивное понимание природы организмов), и креационизма («композитор», стоящий за дизайном живых существ), и витализма в духе Ганса Дриша, признающего за жизнью наличие особого типа причинности (Eigengesetzlichkeit)[18]. В целом Икскюль находится в той традиции мысли, которая противостоит механистическому монизму и рассматривает жизнь как сферу, где действуют собственные закономерности, но всё же не ограничивается простым (можно сказать — слишком простым) постулированием особой «жизненной силы». Он стремится найти третий путь — между дарвинизмом и витализмом — с опорой на стандартные научно-экспериментальные методы.
Еще один момент, который представляется мне актуальным в работах Икскюля, связан с окружающими мирами, но придает ему новое измерение. Какие бы оговорки он ни делал по поводу ограниченности человеческой способности постигать другие миры, он сам приглашает к путешествию и прогулкам по ним. И это путешествие основано на внимательном эмпирическом наблюдении и остроумном экспериментировании, стремящемся понять причины поведения тех или иных существ. В этом Икскюль следует за «Энтомологическими воспоминаниями» Жана Анри Фабра (в России традиционно публикуются избранные тексты этого десятитомного издания — «Жизнь насекомых»), ряд кейсов которого являются для него излюбленными примерами. Экспериментируя и наблюдая в своем небольшом саду в Провансе на протяжении многих десятилетий, Фабр, писавший вполне доступным языком[19], открыл читающей публике странный и сложный мир крохотных существ, от которых, за исключением разве что бабочек, люди привыкли лишь отмахиваться. Фабр по-домашнему вводит нас в жизнь своих насекомых, например описывая свое отношение к ним во время тяжелой болезни: «Когда из мрака бессознательности стали проступать моменты ясности, первой моей мыслью было желание проститься с моими перепончатокрылыми, давшими мне мои лучшие радости, и прежде всего с моим соседом галиктом»[20]. С такой же теплотой и проницательностью Икскюль открывает перед читателями множество окружающих миров различных существ, для обозначения которых он выбирает метафору сада, наполненных для нас поначалу совершенно загадочными символами: «Если мы будем перебирать в нашем уме окружающие миры, то мы обнаружим в садах, расположенных окрест телесных домов, субъектов, самые причудливые создания, служащие носителями значений, понимание которых нередко представляет большие трудности. Из-за этого создается впечатление, что носители значения являют собой тайные знаки или символы, которые понятны только индивидам одного вида, оставаясь совершенно непонятными для представителей чужих видов». Тем не менее кропотливое наблюдение и изобретательный эксперимент позволяют разгадать эти тайные знаки и понять причины или мотивы действий существ (последнее, разумеется, возможно в случае тех, у кого они могут быть). Икскюль, не будучи теоретическим доктринером, не всегда последователен. Так, он борется с антропоморфным понятием «цель» в биологии, хотя и не отказывается вполне от элементов телеологии. Однако на основании приведенных описаний окружающего мира даже такого создания, как инфузория-туфелька — существа, не обладающего, видимо, восприятием пространства и времени в каком-то доступном для нас смысле, — мы всё же понимаем его жизненный «план» (термин, которым Икскюль, насколько я понимаю, полемически заменяет ключевое понятие Фабра «инстинкт»).
Икскюль, как и Фабр, предлагает не только некоторую теорию живого, но, как и многие писатели-натуралисты, обладавшие не меньшей наблюдательностью, полноценную герменевтику живых существ[21]. Классическая богословская и историко-филологическая герменевтика постепенно расширяла свои границы, отталкиваясь от отдельных видов текстов, пока не замкнула свой горизонт всей совокупностью созданных человеком артефактов[22]. Биологическая герменевтика Икскюля открывает для понимания необозримое множество новых миров — уже не человеческих. И при этом сохраняет родовую эпистемологическую черту герменевтического познания — его незавершенный характер, чем и можно объяснить скепсис Икскюля в отношении совершенства нашего перевода чужих окружающих миров. К этому добавляется еще один аспект — эстетический. Неведомый создатель жизни — «композитор», а сама жизнь основана на музыкальных контрапунктах, музыкальной композиции, мелодии и музыкальной гармонии[23]. Но дело не ограничивается ключевой ролью музыкальной модели взаимодействия: «техника природы напоминает возникновение любого произведения искусства». Таким образом, два основных элемента «Критики способности суждения» Канта — эстетика и учение об организмах — приводятся Икскюлем в единство.
Это эстетическое отношение к живым существам, принимающее также форму удивления их функциональным совершенством, проявляется также в отрицании Икскюлем эволюции как формы прогресса живых существ. Он признает, что в прошлом живые существа были проще, но отказывается считать их несовершенными: «даже при изучении простейших животных мне никогда не встречалось и тени несовершенства». Взгляд натуралиста, соединяющий в себе эстетический аспект и оптику научного знания, открывает нам новый — совершенный и прекрасный — мир. Подобная способность видеть окружающий мир — как живой, так и неживой — изобретение модерной культуры, полностью оформившееся лишь в XIX веке. Ключевую роль здесь сыграл Александр фон Гумбольдт, исследования и экспедиции которого вдохновили множество современных естествоиспытателей[24], ему же мы обязаны закреплением за универсумом наименования «космос» (то есть гармонично упорядоченный). И надо сказать, что далеко не все мыслители того времени обладали подобным взглядом на мир. Тут можно вспомнить Гегеля, совершенно равнодушного к красоте природы. В особенности же наглядный антипод Икскюля в этом отношении — Владимир Соловьев. С одной стороны, Соловьеву принадлежит грандиозная и по сей день актуальная утопия эстетизации окружающего человека природного мира. С другой стороны, он смело ранжирует живые существа на объективно прекрасные и безобразные, причем больше всего в эстетическом порицании от него достается как раз излюбленным персонажам Икскюля — паразитам[25]. Здесь, не вынося эту ремарку в примечания, поделюсь одной личной историей. При посещении Воронежского заповедника, который был создан в свое время для воссоздания в первую очередь популяции бобров, мы встретились с Борисом Ромашовым, изучающим паразитов бобров (а это лучший специалист по теме, возможно, в мире)[26]. В своем кабинете он, конечно, раскрыл стеллажи с их заспиртованными образцами. Мягко говоря, я не проявил интереса. Но тогда он взял наугад препарат и положил под микроскоп. Заглянув в него, можно было увидеть волшебную симметрию не хуже, чем в калейдоскопе в детстве: эстетика в природе раскрывается не с первого взгляда.
Важнейший вклад Икскюля в биологию, а также затем в кибернетику состоит в формулировке принципа обратной связи между организмом и средой, который он называет «функциональным кругом» (Funktionskreis) — см. рисунок 3 в работе «Путешествия». Но если для кибернетического движения наследие Икскюля находится, насколько я могу судить, на периферии[27], то для биосемиотики он является несомненным классиком[28]; также в ее развитие во второй половине XX века внес заметный вклад его старший сын Туре фон Икскюль[29]. Важнейший принцип биосемиотики, сформулированный в теории значения (Bedeutung) Икскюля, заключается, по выражению Калеви Кула, в том, что организм рассматривается как коммуникативная структура. В связи с теорией значения и функциональным кругом возникает, однако, вопрос, насколько они потенциально соответствуют его собственному стремлению отделить живые организмы в особый регион, где не действуют «механические» закономерности. Вопрос возникает потому, что именно кибернетическая и информационно-семиотическая модель, существующая во множестве разновидностей, во второй половине XX века становится важнейшим претендентом на то, чтобы стереть границу между миром механизмов и организмов, то есть ликвидировать дуалистическую самостоятельность этих онтологических регионов. Причем это происходит путем формирования механизма более сложного типа. На мой взгляд, теория значения Икскюля также открывает подобную возможность, несмотря на его собственную уверенность в нередуцируемости органической жизни к каузальным механизмам неорганической природы. В стандартной классификации Чарльза Пирса, выделяющего знаки-символы, иконические[30] и индексальные знаки, биологическая семиотика Икскюля работает с одним типом знаков — индексальными[31]. Их особенность заключается в том, что они связаны со своим означаемым каузальным («механическим») образом: так, столбик термометра, являющийся для нас знаком температуры, движется в силу совершенно естественных причин. По емкому определению Гуссерля, который в своей классификации называет некоторые подобные знаки также вполне икскюлевским термином «метка» (Merkmal), знак и означаемое связаны здесь таким образом, что «некоторые вещи
Эта двойственность, проходящая через разные аспекты его научного наследия, проявляется и в политических аспектах его взглядов. Маттиас Юнг в предисловии к немецкому изданию работ Икскюля, аналогичному данному русскому изданию, не мог, разумеется, обойти вопрос о политических импликациях его теоретических взглядов[34]. Не будем повторять подобное упражнение в расстановке политкорректных оценок, а попробуем пояснить механику действия научно-теоретических воззрений в концептуальной рамке Икскюля на следующие их них (если автор к этому склонен) политические воззрения. Не будем здесь повторять также то, что уже сказано в других публикациях по онтологическим, эпистемологическим и политическим аспектам герменевтики и органицизма — основного прототипа разных версий холизма[35]. Максимально упрощая, можно резюмировать это так. Холизм, то есть стремление анализировать феномен в целом, а не в разрозненных его частях, имеет две основные разновидности — назовем их плюралистической и тоталитарной. Для первой «целое» — это способ сделать целью каждую его часть; такова теория организма и этика Канта, которую можно проследить, например, до идеала всеединства Соловьева, в этом же русле находится и историзм Леопольда фон Ранке, к теории которого также обращается Икскюль. Для второй «целое» — это то, что важнее всех его отдельных частей (опыты Дриша с препарированием морских ежей, которые легли в основу его витализма, являются аргументом в пользу именно этого тезиса). В эпистемологическом измерении это ведет к следующему вопросу: знаем ли мы в полной мере целое и, соответственно, его части? В рамках эпистемологического правила герменевтики мы никогда не можем ответить на этот вопрос положительно[36]. И всё же может возникнуть искушение предположить, что целое и его части нам в фундаментальных чертах известны. В практическом (политическом) плане из этого следует, что для идеального функционирования этого целого необходимо лишь убрать мешающие, вмешивающиеся в его функционирование инородные «части». В теории Икскюля мы находим и ту и другую линию. Окружающие миры субъектов-организмов, представленные в образе телесно-индивидуализированных садов, — одна из лучших манифестаций холистического плюрализма, а метафора «парламента вещей» Бруно Латура, на мой взгляд, меркнет перед Икскюлевой метафорой морского ежа как «рефлекторной республики». Но это соседствует с его теоретической доктриной, в которой действует однозначно детерминированный «план» жизни любого живого существа, в котором всё однозначно определено рефлекторными дугами и функциональными кругами, где нет ничего избыточного и, выражаясь термином классического историзма и Юка Хуэя, контингентного. Икскюль часто не прочь нарисовать нам жесткий функциональный мир живого существа, в котором нет места ничему лишнему: «Абсолютно все объекты, попадающие в сферу окружающего мира, переиначиваются и преобразуются до тех пор, пока не превратятся в носитель полезного значения, в ином случае они совершенно не принимаются в расчет». Если перенести эту теоретическую рамку в сферу политики, где кто-то, как ему кажется, знает, как в целом и в частях устроен мир живого политического организма (например, государства), то возникает большой соблазн редуцировать все ненужные «значения» до оптимального состояния «плана» его жизни, что, собственно, и делал Икскюль в своих работах по «политической биологии». Всё это, разумеется, противоречит львиной доле логики его собственных работ об окружающих мирах животных и людей. С учетом понимания этой двойственности работ Икскюля их и стоит, мне кажется, прочитывать.
В заключение я хотел бы выразить признание Беломорской биологической станции МГУ за гостеприимство, возможность вновь окунуться в живую среду биологов и доступ к библиотеке ББС. Директору биостанции — Александру Борисовичу Цетлину — отдельное спасибо за обстоятельное обсуждение вопросов, связанных с идеями и тезисами Икскюля, и нюансов жизни морского ежа, а также за новейшую литературу по биосемиотике. Возможно, Икскюль поспорил бы с нами поначалу, но окружающие миры представителей разных наук всё еще проницаемы друг для друга.
Настоящая книжка не претендует на роль проводника в новую науку. Ее содержание можно было бы скорее назвать описанием путешествия в неизвестные миры. Миры эти не просто неизвестны, они также незримы, и, более того, многие зоологи и физиологи отказывают им даже в самом праве на существование.
Такое утверждение, которое может показаться странным всякому знатоку этих миров, становится понятным благодаря тому, что доступ к ним открыт не для каждого, и, кроме того, некоторые убеждения способны столь плотно замуровать вход в них, что ни один луч грандиозного сияния, исходящего от этих миров, порой не может пробиться сквозь запертые двери.
Желающий и впредь придерживаться убеждения, что все живые существа — лишь механизмы, утрачивает надежду когда-либо увидеть их окружающие миры (умвельты)[37].
Не разделяющий же механическую теорию живых существ пусть задумается над тем, что будет сказано ниже. Все предметы нашего обихода и машины — это не что иное, как вспомогательные средства человека. Те из них, что нужны для работы, принято называть орудиями действия, к которым относятся все большие машины, служащие на наших фабриках для переработки природных материалов, а также железные дороги, автомобили и самолеты. Наряду с ними известны и вспомогательные средства восприятия или, иными словами, инструменты восприятия, например телескопы, очки, микрофоны, радиоаппараты и т. д.
Следуя этим умозаключениям, мы можем предположить, что животное — это не что иное, как набор необходимых орудий действия и восприятия, соединенных посредством аппарата управления в нечто целое, которое, хотя и остается механизмом, способно выполнять жизненную функцию животного. В сущности, это и есть позиция всех приверженцев механистической теории — и тех, кто сравнивает животных с неподвижными механизмами, и тех, кто прибегает к их сравнению с пластическими динамизмами. Такие теоретики склонны видеть в животных лишь объекты. При этом они не обращают внимания на то, что берут за основу искаженное представление о самом главном, а именно о субъекте, который использует вспомогательные средства, воспринимает и действует благодаря им.
Посредством ирреальной конструкции комбинированного орудия восприятия и действия была предпринята попытка не только сочетать органы чувства и органы движения животных подобно частям некоей машины (не принимая во внимание их восприятие и действие), но даже более того — попытка «машинизировать» человека. С точки зрения сторонников теории поведения (бихевиористов), наши ощущения и воля — лишь видимость, в лучшем случае их предлагается рассматривать как отвлекающие посторонние шумы.
Но если мы будем придерживаться того мнения, что наши органы чувств стоят на службе нашего восприятия, а органы движения — нашей деятельности, мы будем смотреть на животных не просто как на механическую (машинальную) структуру, но обнаружим и машиниста, который встроен в эти органы так же, как мы сами в свое тело. И тогда мы станем говорить о животных не как об объектах, а как о субъектах, активность которых почти целиком состоит из восприятия и действий.
Таким образом, мы приоткрыли врата, ведущие в окружающие миры, ибо всё, что воспринимает субъект, становится его миром восприятия, а всё, что он делает, становится его миром действия. Мир восприятия и мир действия вместе образуют замкнутое единство — окружающий мир.
Окружающие миры, столь же разнообразные, как и сами животные, открывают каждому любителю природы новые земли такого богатства и такой красоты, что путешествие по ним стоит того, даже если они откроются не телесным очам, а лишь его духовному взору.
Подобное путешествие лучше всего начать в ясный день у цветущей поляны, наполненной жужжащими жуками и порхающими бабочками, и мы начнем его с того, что поместим каждого ее обитателя в умозрительный мыльный пузырь, который представляет собой их окружающий мир и наполнен всеми теми воспринимаемыми признаками[38], что доступны для субъекта. Как только мы сами попадаем в такой мыльный пузырь, окружение, простиравшееся прежде вокруг субъекта, целиком преображается. Многие свойства пестрого луга полностью исчезают, другие утрачивают свою взаимосвязь, создаются новые сочетания. В каждом мыльном пузыре возникает новый мир.
Мы предлагаем читателю настоящего путевого дневника вместе совершить странствие по этим мирам. Авторы книги так распределили работу над ней, что один (Икскюль) трудился над текстом, а другой (Крисцат) занимался иллюстрациями.
Мы надеемся, что благодаря нашим путевым заметкам удастся значительно продвинуться вперед, убедить многих читателей в реальном существовании окружающих миров и открыть новую, бесконечно богатую сферу для исследования. Также эта книга должна служить свидетельством о той творческой и дружеской атмосфере, которая объединяет сотрудников Института исследований окружающей среды в Гамбурге[39].
Наш долг мы видим в том, чтобы выразить особую благодарность доктору К. Лоренцу, приславшему нам изображения, которые поясняют его глубокие наблюдения над галками и скворцами и очень помогли нам в работе. Профессор Эггерс любезно поделился с нами текстом обстоятельного доклада о своих опытах над мотыльками. Известный акварелист Франц Хут по нашей просьбе набросал изображения комнаты и дуба. Иллюстрации 46 и 59 были исполнены Т. фон Икскюлем. Еще раз выражаю всем перечисленным мной свою глубокую благодарность.
Всякому сельскому жителю, часто прогуливающемуся со своей собакой по лесу и зарослям, известно крошечное существо, которое, вися на ветвях кустов, караулит свою добычу, будь то человек или зверь. После того как это существо, величина которого не достигает и двух миллиметров, низринется на жертву и напьется ее крови, оно набухает до размера горошины (илл. 1).
Хотя клещ, или иксод, не опасен, всё же для млекопитающих и людей он — нежеланный гость. Мельчайшие подробности течения его жизни так хорошо описаны в новейших работах, что в ней почти не осталось белых пятен.
Из яйца вылупляется ещё не до конца оформившееся маленькое существо, у которого пока не хватает пары лапок и половых органов. В этом состоянии клещ уже способен нападать на хладнокровных животных, например ящериц, которых он поджидает, притаившись наверху травинки. После многократных линек клещ обзаводится недостающими органами и теперь отправляется охотиться на теплокровных.
Илл. 1. Клещ
После оплодотворения при помощи всех своих восьми лапок самка взбирается на вершину ближайшей ветки любого кустарника. Этой высоты ей должно хватить, чтобы броситься на небольшое млекопитающее, которое будет пробегать под кустом. Если животное более крупное, оно может захватить клеща с собой, задев ветку.
Существо, лишенное глаз, находит путь к своей сторожевой башне при помощи общей светочувствительности наружного покрова. Слепой и глухой разбойник узнает о приближении добычи благодаря обонянию. Запах масляной кислоты, который источают кожные железы всех млекопитающих, служит клещу сигналом к тому, чтобы покинуть свою засаду и броситься вниз. Если при этом он упадет на что-то теплое, о чем ему сообщит его тонкая чувствительность к температуре, значит он настиг свою добычу — теплокровное животное и ему остается, руководствуясь своим чувством осязания, лишь найти место, где будет поменьше шерсти, чтобы вонзиться с головой в кожную ткань жертвы. После этого он медленно вбирает в себя струю теплой крови.
Опыты с искусственными мембранами и другими жидкостями, заменяющими кровь, показали, что у клеща нет вкусовых ощущений, ибо он, пронзив мембрану, поглощает любую жидкость, лишь бы она имела правильную температуру.
Если, среагировав на масляную кислоту, клещ падает на что-то холодное, это означает, что он упустил добычу и должен вновь взобраться на свой наблюдательный пункт.
Изобильная кровяная трапеза клеща в то же время является предсмертной, ибо теперь ему только и остается, что упасть на землю, отложить свои яйца и умереть.
Ясная картина того, как протекает жизнь клеща, может послужить для нас пробным камнем для подтверждения правильности биологического подхода в сравнении с принятым на настоящий момент физиологическим способом рассмотрения.
Для физиолога всякое живое существо — это объект, находящийся в его мире, то есть в мире человека. Он исследует органы живых существ и их взаимодействие подобно тому, как инженер изучал бы неизвестную ему машину. Биолог же отдает себе отчет в том, что каждое живое существо — это субъект, живущий в собственном мире и являющийся его центром. И потому его следует сравнивать не с машиной, а с управляющим ею машинистом.
Иными словами, всё сводится к вопросу: является ли клещ машиной или машинистом, просто объектом или субъектом?
Физиология провозглашает клеща машиной и заявляет: у клеща различимы рецепторы, то есть органы чувств, и эффекторы, то есть органы действия, которые связаны воедино аппаратом управления в центральной нервной системе. Всё в целом — это машина, а самого машиниста мы совсем не видим.
«В этом-то и состоит заблуждение, — ответит биолог, — ни одна из частей тела клеща не носит характера машины, всюду действуют машинисты».
Физиолог возразит на это: «Как раз на примере клеща хорошо видно, что все действия опираются исключительно на рефлексы[40], а рефлекторная дуга образует основу каждой животной машины (илл. 2). Рефлекторная дуга берет начало в рецепторе, то есть в аппарате, пропускающем лишь определенные внешние влияния, такие как масляная кислота и тепло, отбрасывая все прочие. Ее окончанием служит мускул, приводящий в движение эффектор, будь то аппарат передвижения или аппарат, позволяющий клещу вонзиться в тело.
Илл. 2. Рефлекторная дуга
Условные обозначения: R. — рецептор; S. C. — сенсорные клетки; M. C. — моторные клетки; E. — эффектор.
Сенсорные клетки, вызывающие возбуждение чувств, и моторные клетки, вызывающие двигательный импульс, служат лишь связующими элементами для передачи мускулам, запускающим эффектор, волн телесного возбуждения, которые рецептор производит в нервах под внешним воздействием. В рефлекторной дуге передача движения работает так же, как в любой машине. Субъективный фактор, который можно было бы списать на счет одного или нескольких машинистов, нигде не проявляется».
«Всё с точностью до наоборот, — возразит биолог, — здесь мы повсюду имеем дело с машинистами, а не с частями механизма. Ибо каждая клетка рефлекторной дуги работает на передачу не движения, а возбуждения. Возбуждение же должно быть воспринято субъектом и никогда не происходит у объекта».
Каждая часть механизма, например язык колокола, лишь в том случае работает подобно механизму, когда ее определенным способом раскачивают из стороны в сторону. На другие вмешательства — на воздействие холода, тепла, кислот, щелочей, электричества — колокол реагирует подобно любому другому куску металла. Однако благодаря И. Мюллеру[41] нам стало известно, что мышца ведет себя совершенно иначе. На все внешние воздействия у нее один ответ — она сокращается. Мышца преобразует любое внешнее вмешательство в одинаковое возбуждение и отвечает на него одним и тем же импульсом, провоцирующим сокращение ее клеточного тела.
Кроме того, Мюллер показал, что все внешние воздействия, касающиеся наших зрительных нервов, будь то эфирные волны, давление или поток электричества, вызывают светочувствительность, иными словами, наши зрительные клетки отвечают на эти воздействия одинаковым «признаком восприятия».
Из этого мы могли бы заключить, что каждая живая клетка суть машинист, который воспринимает и действует и потому обладает характерными для него (специфическими) признаками восприятия, а также импульсами, или «признаками действия». Таким образом, многогранное восприятие и действие целостного животного субъекта базируется на совместной работе малых клеточных машинистов, у каждого из которых имеется по одному признаку восприятия и одному признаку действия.
Чтобы обеспечить скоординированную совместную работу, организм использует клетки мозга (которые также являются элементарными машинистами) и в части мозга, воспринимающей возбуждение («орган восприятия»), группирует половину из них («клетки восприятия») в малые и большие соединения. Эти соединения соответствуют внешним группам возбуждения, которые доходят до животного субъекта в виде вопросов. Другую половину клеток мозга организм использует как «клетки действия», или импульсные клетки, группирует их в соединения и при помощи их руководит движениями эффекторов, сообщающих ответы животного субъекта внешнему миру.
Связи клеток восприятия заполняют «органы восприятия» мозга, а связи клеток действия составляют содержание его «органов действия».
Хотя мы представляем себе орган восприятия как место меняющихся связей клеточных машинистов, которые являются носителями специфических признаков восприятия, эти клетки остаются отдельными существами, обособленными в пространстве. Изолированными остались бы и их признаки восприятия, если бы у них не было возможности претвориться в новые целокупности за пределами пространственно ограниченного органа восприятия. И такая возможность действительно существует. Признаки восприятия одной группы клеток восприятия образуют вне органа восприятия и даже за пределами тела животного объединения, которые становятся свойствами объектов, внеположных по отношению к животному субъекту. Этот факт всем нам хорошо известен. Все ощущения, доступные человеческим чувствам и представляющие собой наши специфические признаки восприятия, соединяясь, становятся свойствами предметов внешнего мира, которые служат ориентирами для нашей деятельности. Ощущение «синего» превращается в «синеву» неба, ощущение «зеленого» — в «зелень» лужайки и так далее. По признаку синевы мы распознаем небо, а зеленый цвет воспринимаем как признак луга.
То же самое происходит и в органе действия. Клетки действия выполняют здесь роль простейших машинистов, которые в данном случае распределены в стройные группы в соответствии с их признаками восприятия или импульсами. Здесь также существует возможность связать изолированные признаки действия в объединения, которые воздействуют на подведомственные им мышцы как замкнутые в себе импульсы движения или ритмически расчлененные импульсные мелодии. Вслед за этим приведенные мышцами в движение эффекторы наделяют «признаком действия» объекты, внеположные субъектам.
Признак действия, который эффекторы субъекта сообщают объекту, можно сразу распознать — как рану, которую клещ наносит своим хоботком на кожу млекопитающего, ставшего его жертвой. Однако представление о деятельности клеща в его окружающем мире получает завершенность лишь при учете кропотливых усилий этого насекомого в поиске признаков масляной кислоты и тепла.
Образно говоря, инструмент нападения каждого животного субъекта на объект состоит из двух элементов — элемента восприятия и элемента действия. При помощи первого из них субъект наделяет объект признаком восприятия, при помощи второго — признаком действия. Так определенные свойства объекта становятся носителями примет восприятия, а другие — действия. Поскольку все свойства объекта связаны друг с другом благодаря его строению, те из них, что были затронуты признаком действия, посредством объекта оказывают свое влияние на свойства, являющиеся носителями признака восприятия и, в свою очередь, измененные, уже иначе воздействуют на последний. Можно наиболее точно выразить это следующим образом:
Наряду с разнообразием видов возбуждения, проходящих сквозь рецепторы, и положением мышц, определяющим возможности деятельности эффекторов, в процессе всякого движения всех животных субъектов решающим является прежде всего количество и расположение клеток восприятия, которые при помощи своих сигналов восприятия наделяют перцептивными признаками объекты окружающей среды, а также количество и расположение клеток действия, которые своими сигналами действия наделяют те же объекты признаками действия.
Объект вовлечен в действие лишь в том случае, если он обладает необходимыми свойствами, которые могут служить, с одной стороны, носителями признаков восприятия, с другой — носителями признаков действия, которые должны быть соединены друг с другом, будучи частями общей структуры.
Связи между субъектом и объектом наиболее наглядно можно пояснить при помощи схемы функционального круга (илл. 3). Она демонстрирует, как субъект и объект встроены друг в друга, как они образуют закономерную целокупность. Далее, если мы представим себе, что субъект связан несколькими функциональными кругами с одним объектом или несколькими разными объектами, то получим первый фундаментальный тезис учения об окружающем мире: все животные субъекты, самые простые и самые сложные, в равной степени совершенно приспособлены каждый к своему окружающему миру. Простому животному соответствует простой окружающий мир, сложному — окружающий мир столь же богато разветвленный.
Илл. 3. Функциональный круг
Поместим теперь в схему функционального круга клеща в качестве субъекта, а млекопитающее — в качестве его объекта. И мы увидим планомерную и последовательную работу трех функциональных кругов. Кожные железы млекопитающего образуют носитель признаков восприятия первого круга, ибо раздражение от масляной кислоты вызывает в органе восприятия специфический перцептивный признак, который переносится вовне как обонятельный признак. Процессы в органе восприятия благодаря индукции (о которой нам ничего не известно) вызывают в органе действия соответствующие импульсы, следствием которых является то, что клещ отрывается от своей опоры и падает вниз. Клещ сообщает шерсти млекопитающего, на которую он упал, признак действия — удар, в свою очередь запускающий у клеща осязательный признак, при помощи которого погашается обонятельный признак масляной кислоты. Новый признак восприятия приводит к тому, что клещ начинает бегать и перемещается до тех пор, пока этот признак не погашается на первом свободном от шерсти месте кожи другим перцептивным признаком — теплом, вслед за чем следует укус.
Без сомнения, в данном случае речь идет о трех рефлексах, сменяющих друг друга, которые всякий раз вызываются объективно данным физическим или химическим воздействием. Однако довольствоваться этим утверждением, посчитав, что проблема уже решена, может только тот, кто изначально не видел саму ее суть. Для нас имеет значение не химическое раздражение, которое вызывает масляная кислота, не механическое (спровоцированное шерстью) или тепловое раздражение кожи, но только тот факт, что из тысячи воздействий, источником которых являются свойства тела млекопитающего, лишь три становятся носителями признаков перцепции для клеща. Почему именно эти три, а не какие-либо иные?
Мы имеем дело не с обменом энергией между двумя объектами, но речь здесь идет о связях между живым субъектом и его объектом, и эти связи осуществляются в совсем иной плоскости, а именно между перцептивным признаком субъекта и раздражением объекта.
Клещ неподвижно висит на конце ветки над лесной поляной. Его расположение позволяет ему упасть на млекопитающее, пробегающее мимо. Никакой раздражитель из его окружения не достигает до него. И вот приближается млекопитающее, кровь которого нужна клещу для продолжения потомства.
И происходит нечто удивительное: из всех воздействий, исходящих от тела млекопитающего, раздражителями становятся лишь три, и притом в определенной последовательности. Во тьме огромного мира, простирающегося вокруг клеща, три раздражителя светят словно сигнальные огни и служат клещу указателями, которые твердо ведут его к цели. Чтобы ориентироваться таким образом, у клеща вне его тела с рецепторами и эффекторами имеются три перцептивных признака, которые он может использовать как ориентиры. Эти признаки восприятия так строго предписывают порядок его действий, что клещ может проявлять только совершенно определенные признаки действия.
Весь богатейший мир, окружающий клеща, съеживается и превращается в нечто скудное, состоящее главным образом из трех признаков восприятия и трех признаков действия, — это и есть его окружающий мир (умвельт). Однако именно скудность этого окружающего мира обеспечивает надежность действий, а надежность важнее, чем богатство.
Как мы видим, на примере клеща можно вывести основы построения окружающих миров, которые применимы ко всем животным. Но клещ обладает еще одной очень примечательной способностью, позволяющей нам глубже взглянуть на проблему окружающих миров.
Очевидно, что такой счастливый случай, когда млекопитающее приходит под ветку, на которой сидит клещ, выпадает крайне редко. И даже если в кустарнике таится множество клещей, это невыгодное обстоятельство всё равно остается неблагоприятным условием для продолжения вида. Для повышения вероятности того, что на пути добычи окажется клещ, необходимо, чтобы он также обладал способностью долгое время оставаться без пищи. И действительно, клещ обладает исключительной способностью такого рода. Согласно наблюдениям, проводившимся в Зоологическом институте в Ростоке, клещи, совсем не принимающие пищи, оставались живыми на протяжении восемнадцати лет[42]. Клещ может ждать восемнадцать лет — мы, люди, на это не способны. Наше человеческое время состоит из ряда моментов, то есть очень кратких временных отрезков, на протяжении которых мир остается неизменным. Пока длится один момент, мир замирает. У человека такой момент охватывает одну восьмую секунды[43]. Позже мы увидим, что длительность моментов у разных животных разнится, но как бы мы ни определяли эту длительность для клеща, его способность переносить неизменную окружающую среду в течение восемнадцати лет находится за пределами возможного. Потому нам следует предположить, что клещ в период ожидания находится в подобном сну состоянии, которое прерывает на несколько часов и наше время. Только в окружающем мире клеща в период ожидания время покоится не на протяжении часов, а многие годы и приводится в движение, когда сигнал масляной кислоты пробуждает клеща к новой деятельности.
Что дает нам это открытие? Нечто очень значимое. Время, обрамляющее все события, представляется нам единственной объективной данностью по отношению к пестрой изменчивости его содержимого, и теперь же мы видим, что над временем своего окружающего мира господствует субъект. Прежде мы говорили: без времени не может быть живого субъекта; теперь мы вынуждены сказать: без живого субъекта не может быть времени.
В следующей главе мы увидим, что то же самое относится и к пространству: без живого субъекта не может быть ни пространства, ни времени. Тем самым, указав на решающее значение субъектов, биология окончательно примкнула к учению Канта, которое она намеревается использовать с позиций естественных наук в учении об окружающей среде.
Подобно лакомке, которого в пироге интересует только изюм, клещ из всех предметов окружения выделил только масляную кислоту. Нам важно знать не то, какие вкусовые ощущения испытывает от изюма лакомка, а лишь тот факт, что изюм относится к признакам восприятия его окружающего мира, так как он имеет для лакомки особое биологическое значение. Мы не задаемся вопросом и о том, как клещ ощущает на запах и вкус масляную кислоту, но только констатируем факт, что она, будучи биологически значимой, становится признаком восприятия клеща.
Мы довольствуемся утверждением, что в органе восприятия клеща должны наличествовать клетки восприятия, посылающие вовне свои перцептивные сигналы, как это очевидно имеет место и в случае с органом восприятия лакомки. Только сигналы восприятия клеща превращают раздражение от масляной кислоты в перцептивный признак его окружающего мира, в то время как в окружающем мире лакомки сигналы восприятия превращают в перцептивный признак раздражение, вызванное вкусом изюма.
Окружающий мир животного, который мы намерены исследовать, — это лишь фрагмент окружения, которое мы видим вокруг животного, и это окружение — не что иное, как наш собственный человеческий окружающий мир. Первая задача исследования окружающего мира состоит в том, чтобы отыскать признаки, воспринимаемые животным, среди тех, что наполняют его окружение, и выстроить из них его окружающий мир. Признак изюма оставляет клеща совершенно безразличным, тогда как признак масляной кислоты играет в его окружающем мире колоссальную роль. В окружающем мире лакомки смысловой акцент, напротив, поставлен не на масляной кислоте, а на признаке восприятия изюма.
Каждый субъект, словно ткущий нити паук, выстраивает отношения, связывающие его с определенными свойствами вещей, и выплетает из них прочную сеть, на которой держится его бытие.
Какими бы ни были связи между субъектом и объектами его окружения, они всегда осуществляются вне субъекта, — и именно там мы должны искать воспринимаемые признаки. Таким образом, признаки восприятия всегда имеют какую-нибудь пространственную привязку, а поскольку они сменяют друг друга в определенной последовательности, они также связаны и во времени.
Однако нам трудно отказаться от того заблуждения, согласно которому отношения между другим субъектом и предметами окружающего его мира выстраиваются в том же пространстве и в том же времени, что и отношения, объединяющие нас с предметами нашего человеческого мира. Это заблуждение подпитывается убеждением в существовании одного-единственного мира, в котором пребывают все живые существа. Отсюда проистекает прочно утвердившееся мнение, будто бы у всех живых существ должно быть только одно общее пространство и общее время. Лишь в последнее время у физиков возникло сомнение в том, что пространство вселенной едино для всех существ. Невозможность существования такого пространства следует уже из того факта, что каждый человек живет в трех пространствах, которые обоюдно проникают, дополняют, но отчасти и противоречат друг другу.
Когда мы, закрыв глаза, свободно двигаем своими конечностями, мы точно знаем как направление, так и размах этих движений. Своей рукой мы намечаем пути в пространстве, которое мы называем пространством наших движений или, кратко,
Специальные опыты показали, что наиболее короткие шаги, которые мы можем выполнить, судя по движениям указательного пальца на вытянутой руке, охватывают приблизительно два сантиметра. Как мы видим, эти шаги не дают особо точного измерения пространства, в котором они осуществляются. Каждый может легко убедиться в отсутствии точности, если попытается свести с закрытыми глазами указательные пальцы своих рук. Он увидит, что большинство попыток не удастся и пальцы пройдут на расстоянии до двух сантиметров друг от друга.
Илл. 4. Система координат человека
Еще более значимо для нас, что однажды освоенные ходы движения легко удерживаются в памяти, благодаря чему мы можем вести записи в темноте. Эту способность называют «кинестезией», и о ней нам уже хорошо известно.
Таким образом, пространство действия — это не просто пространство для движения, выстроенное из тысяч пересекающихся
Принципиально важно, чтобы всякий, кто занимался проблемой пространства, удостоверился в этом факте. И сделать это очень легко. Достаточно лишь с закрытыми глазами поводить туда-сюда ладонью перед лбом, чтобы точно определить, где пролегает граница между правым и левым. Граница эта практически совпадает со срединной линией тела. Если, закрыв глаза, поводить перед лицом ладонью в вертикальном направлении, нетрудно определить, где пролегает граница между верхом и низом. У большинства людей она находится на высоте глаз. И всё же достаточно много и таких, кто определяет эту границу на уровне верхней губы. Наименее ясной является граница между задом и передом, которую можно ощутить, если водить фронтально поставленной ладонью вперед-назад сбоку от головы. Многие определяют эту плоскость в области ушной раковины, другие обозначают в качестве такой грани скулу, наконец, кто-то переносит ее к кончику носа. Всякий нормальный человек имеет прочно связанную со своей головой систему координат, образованную из этих трех плоскостей, и благодаря этому наделяет свое пространство действия четкими границами, в которые заключены шаги ориентации.
В изменчивый хаос шагов ориентации, которые, будучи элементами движения, не могут придать стройность пространству действия, устойчивые плоскости привносят прочный каркас, поддерживающий в пространстве действия порядок.
Большой заслугой И. Ф. Циона[44] является то, что он возвел трехмерность нашего пространства к органу чувства, находящемуся в нашем внутреннем ухе, — к так называемым полукружным каналам (илл. 5), положение которых в общих чертах соответствует трем плоскостям пространства действия.
На существование этой закономерности недвусмысленно указывают многочисленные эксперименты, что позволяет нам сделать следующее утверждение: все животные с тремя полукружными каналами обладают трехмерным пространством действия.
На илл. 6 показаны полукружные каналы рыбы. Очевидно, что они очень важны для животного. В пользу этого говорит и их внутреннее строение, представляющее собой трубчатую систему, в которой в трех пространственных направлениях под контролем нервов движется жидкость. Движение жидкости точно отражает движения всего тела. Это служит указанием на то, что, кроме задачи переложения трех плоскостей в пространство действия, у органа есть и другое значение. Нам представляется, что он должен играть роль компаса. Но не того компаса, что всегда указывает на север, а компаса, направленного на «двери дома». Когда все движения тела раскладываются и маркируются в полукружных каналах по трем направлениям, животное должно вернуться в исходное положение, после того как в ходе движения нервные показатели вновь придут к нулю.
Нет сомнений в том, что всем животным, имеющим фиксированное место пребывания, например во время гнездования или нереста, в помощь обязательно дается такой компас, указывающий путь к дому. В большинстве случаев для определения пути к дому оптических признаков, имеющихся в зрительном пространстве, оказывается недостаточно, так как его необходимо найти даже в том случае, если внешний вид дома поменялся.
Способность вновь находить путь к дому, опираясь только на пространство действия, можно обнаружить также у насекомых и моллюсков, хотя у этих животных нет полукружных каналов.
Илл. 7. Пространство действия пчелы
В особенности показателен для нас следующий опыт (илл. 7). После того как из улья вылетело большинство пчел, его перемещают на два метра. Мы можем наблюдать, что пчелы собираются в свободном пространстве близ того места, где прежде находилось отверстие, из которого они вылетели, — двери их дома. Должно пройти пять минут, чтобы пчелы наконец развернулись и полетели к улью.
По продолжении эти опыты показали, что пчелы с отрезанными усиками сразу летят к перемещенному улью. Из этого следует, что пчелы превосходно ориентируются в пространстве действия до тех пор, пока у них есть их усики. Без них пчелы руководствуются оптическими впечатлениями от зрительного пространства. Таким образом, усики пчелы при обычных обстоятельствах берут на себя роль компаса для определения пути к дому, и этот компас надежнее, чем зрительные впечатления, показывает им обратную дорогу.
Илл. 8. Брюхоногий моллюск в поиске дома
Еще более поразительно, как находит обратный путь брюхоногий моллюск пателла, также называемый англичанами «homing» (илл. 8). Пателла обитает на скалистом дне в зоне приливов и отливов. Крупные особи своей твердой раковиной выцарапывают в породе ложе и, крепко прижавшись к нему, проводят период отлива. Во время прилива они пускаются в странствие, снимая слой каменной породы в своем окружении. Когда начинается отлив, они снова находят свое ложе, не всегда при этом прокладывая такой же путь. Глаза пателлы столь примитивны, что, если бы моллюск пользовался только ими, он никогда бы не нашел место своего дома. Наличие обонятельного признака столь же маловероятно, как и оптического. Остается лишь предположить существование компаса в пространстве действия, о котором, однако, мы не имеем представления.
Элементарной составной частью осязаемого пространства является не величина, определяемая движением, наподобие шага ориентации, но величина покоящаяся, а именно — место. Место также обязано своим существованием перцептивному сигналу субъекта и является образованием, не привязанным к материальному окружению. Доказательство этому было разработано Э. Г. Вебером[45]. Если в рамках опыта приложить ножки циркуля (илл. 9), концы которых отстоят друг от друга на 1 см, к затылку человека, он будет отчетливо различать оба конца. Он будет знать, что каждый из них упирается в свою точку. Но если мы будем перемещать циркуль, не изменяя заданного им расстояния, вниз по спине, то эти концы будут восприниматься человеком как более сближенные друг с другом и, наконец, слившимися в одну точку.
Илл. 9. Опыт Вебера с циркулем
Из этого следует, что у нас, кроме сигналов восприятия, связанных с осязанием, также имеются перцептивные сигналы и для ощущения места, которые мы называем локальными сигналами. Каждый локальный сигнал, вынесенный вовне, определяет место в пространстве осязания. Площадь участков нашей кожи, при прикосновении к которым в нас пробуждаются одни и те же локальные сигналы, очень разнится, и это зависит от значения, которое имеет для осязания соответствующее место на коже. Наряду с кончиком языка, обследующим полость нашего рта, наименьшие по площади участки есть и на кончиках наших пальцев, и потому им под силу распознавание большинства поверхностей. Когда мы ощупываем предмет, мы прикосновениями своих пальцев наносим на его поверхность тонкую мозаику из точек. Мозаика из точек, находящихся в среде обитания животного предметов, как в осязательном, так и в зрительном пространстве — это дар, который субъект преподносит вещам своего окружающего мира (умвельта), поскольку в самом окружении такая мозаика отсутствует.
При нащупывании точки пространства увязываются с шагами ориентации и вместе способствуют сложению представления о форме.
У многих животных пространству осязания отводится совершенно выдающаяся роль. До тех пор, пока у крыс и кошек есть осязательные волосы (вибриссы), они даже при потере зрения остаются нестесненными в своих движениях. Все ночные животные и животные, обитающие в пещерах, по преимуществу существуют в пространстве осязания, представляющем собой слияние места с шагами ориентации.
Кожа безглазых животных, в том числе клещей, восприимчива к свету, одни и те же участки их кожного покрова предназначаются для производства локальных сигналов как для световых, так и для осязательных раздражителей. В их окружающем мире зримые и осязаемые места совпадают.
Лишь у животных, наделенных глазами, зрительное и осязаемое пространства четко разграничены. В сетчатке глаза плотно друг к другу размещены крошечные элементарные участки — зрительные элементы. Каждому зрительному элементу соответствует место в окружающем мире, ибо было обнаружено, что на долю каждого зрительного элемента приходится по одному локальному сигналу.
На илл. 10 изображено зрительное пространство летящего насекомого. Естественно, что из-за круглого строения глаза фрагмент внешнего мира, отражающийся в зрительном элементе, по мере отдаления увеличивается, так что один участок глаза охватывает всё более и более значительные части внешнего мира. Вследствие этого все предметы, отдаляющиеся от глаза, постепенно уменьшаются, в конце концов исчезая в одном участке, ибо он представляет собой мельчайший пространственный сосуд, внутри которого нет различий.
В пространстве осязания уменьшения предметов не происходит. И это тот момент, когда пространство зрения и пространство осязания начитают состязаться друг с другом. Если мы протягиваем руку, берем чашку и подносим ее ко рту, в зрительном пространстве чашка становится больше, но не меняет своей величины в пространстве осязаемом. В этом случае превосходство на стороне последнего, ибо неискушенный наблюдатель даже не обратит внимания на то, что чашка увеличилась.
Подобно руке, двигающейся на ощупь, взгляд, блуждая, выстраивает из всех вещей окружающего мира искусную мозаику, точность которой зависит от количества зрительных элементов, охватывающих один и тот же фрагмент окружения.
Так как количество зрительных элементов в глазу разных животных значительно различается, мозаика мест их окружающего мира соответствующим образом отражает эти различия. Чем грубее мозаика мест, тем больше деталей предметов теряется, и мир, воспринимаемый глазами мухи, выглядит намного упрощеннее в сравнении с миром, который созерцает человек.
Поскольку при помощи наложения тонкой сетки любую картину можно превратить в мозаику из мест, метод решетки позволяет нам наглядно продемонстрировать многообразие мозаик, воспринимаемых взглядом разных животных.
Для этого нужно лишь последовательно уменьшать одну и ту же картину, каждый раз фотографировать ее сквозь одну и ту же решетку и затем снова увеличивать. Тогда постепенно мозаика картины будет становиться всё более грубой. Решетка, зафиксированная на снимке, мешает восприятию, поэтому более грубые мозаичные изображения воспроизведены без нее и выполнены акварелью. Илл. 11 (a–d) сделана при помощи метода решетки. Она дает возможность составить мнение об окружающем мире животного, если нам известно число зрительных элементов его глаза. Илл. 11с приблизительно соответствует картине, которую получают глаза домашней мухи. Очевидно, что в столь мало детализированном окружающем мире никак нельзя увидеть нитей паутины, и мы можем утверждать, что паук плетет остающуюся совершенно незримой для его добычи сеть.
Последнее изображение (илл. 11d) приблизительно передает зрительное представление моллюска. Становится ясно, что зрительное пространство улиток и мидий состоит лишь из нескольких темных и светлых пятен.
Как и в пространстве осязания, в зрительном пространстве связи между разными местами возникают за счет шагов ориентации. Если мы будем препарировать предмет под лупой, задача которой состоит в объединении на малой поверхности большого количества мест, мы обнаружим, что не только наши глаза, но и наша рука, орудующая препаровальной иглой, будет выполнять гораздо более короткие шаги ориентации, в соответствии с близостью размещения распознаваемых мест.
В отличие от пространства действия и пространства осязания, зрительное пространство со всех сторон ограничено непроницаемой стеной, которую мы называем горизонтом или самым дальним планом.
Солнце, луна и звезды, в равной степени отдаленные от нас, блуждают на самой дальней плоскости, замыкающей собой всё зримое. Положение самого дальнего плана не является неизменным. Когда я, тяжело переболев тифом, впервые решил прогуляться, самая дальняя плоскость оказалась передо мной на расстоянии около двадцати метров и была подобна пестрой драпировке, на которой были отображены все видимые предметы. За ней уже не существовало более или менее отдаленных предметов, но лишь предметы меньшего или большего размера. И даже повозки, проезжавшие мимо меня, достигнув самой дальней плоскости, становились не отдаленнее, а попросту меньше.
Хрусталик нашего глаза выполняет ту же задачу, что и объектив фотокамеры, а именно: четко отображает на сетчатке, соответствующей светочувствительной панели, находящиеся перед глазом предметы. Хрусталик человеческого глаза эластичен и благодаря особенным мышцам может искривляться (такой же результат получается при передвижении объектива фотоаппарата).
При сокращении мышц хрусталиков сигналы ориентации направляются вперед. Когда расслабленные мышцы растягиваются эластичным хрусталиком, начинают действовать сигналы ориентации, которые задают направление назад.
Если мышцы расслаблены полностью, глаз настраивается на расстояние от десяти метров до бесконечности.
Благодаря движениям мышц предметы окружающего мира в радиусе десяти метров идентифицируются как близкие или дальние. За пределами этого радиуса младенец может распознать лишь увеличение или уменьшение предметов. Здесь положена граница его зрительного пространства, замкнутая охватом самой далекой плоскости. Лишь постепенно при помощи сигналов отдаления мы научаемся отодвигать самую далекую плоскость всё дальше, и у взрослого человека она оканчивается на отдалении в шесть или восемь километров, там, где начинается горизонт.
Илл. 12. Самая далекая плоскость у взрослого человека (внизу) и у ребенка (вверху)
Разницу между зрительным пространством ребенка и взрослого поясняет илл. 12, наглядно демонстрирующая наблюдения, изложенные Г. Гельмгольцем[46]. Он рассказал, как, будучи маленьким мальчиком, проходил мимо Потсдамской гарнизонной церкви и заметил на ее колокольне нескольких рабочих. Тогда он спросил у своей матери, не может ли она достать ему этих маленьких куколок. Церковь и рабочие находились как раз на самой дальней для него плоскости и потому были не далекими, а маленькими. Вследствие этого он имел все основания предполагать, что мать своей длинной рукой может снять куколок с колокольни. Он не знал, что в окружающем мире его матери у церкви совсем иные размеры, а на колокольне находятся не маленькие, а отдаленные от нас люди. Нам трудно представить себе положение самой дальней плоскости в окружающих мирах животных, поскольку в большинстве случаев непросто установить экспериментально, когда предмет, находящийся в окружении субъекта и приближающийся к нему, становится в его окружении не просто больше, но ближе. Если мы попытаемся поймать комнатную муху, то увидим, что она улетает лишь тогда, когда приближающаяся рука человека оказывается в полуметре от нее. Из этого можно было бы заключить, что самую дальнюю плоскость мухи следует искать на таком расстоянии.
Между тем другие наблюдения над домашней мухой позволяют допустить, что в ее окружающем мире самая дальняя плоскость проявляет себя еще одним способом. Известно, что мухи не просто кружат вокруг висящей лампы или люстры, но всегда совершают разворот в тот момент, когда отдаляются от источника света на полметра, чтобы затем пролететь под ним или мимо него в обратную сторону. При этом они ведут себя как боцман, который, управляя парусником, не хочет потерять из виду остров.
Глаз мухи (илл. 13) устроен так, что его зрительные элементы (рабдомы) представляют собой длинные нервные структуры, которые на различной глубине должны улавливать фиксируемое их линзами изображение в соответствии с расстоянием до видимого предмета. З. Экснер[47] высказал предположение, что здесь речь может идти о подобии мышечного линзового аппарата нашего глаза.
Илл. 13. Схема строения сложного глаза мухи (
Условные обозначения:
Если мы предположим, что оптический аппарат зрительных элементов действует как насадочная линза, то на определенном отдалении люстра должна исчезать и тем самым обуславливать возвращение мухи. В пользу такой гипотезы говорит сравнение илл. 14 и 15, где показаны снимки люстры, сделанные с насадочной линзой и без нее.
Илл. 14. Люстра в восприятии человека
Каким бы образом ни ограничивала самая дальняя плоскость зрительное пространство — она всегда существует. Поэтому мы можем себе представить, что каждое животное, населяющее окружающую нас природу, например жуки, бабочки, мухи, комары или стрекозы на поляне, будто заключено в мыльный пузырь, стенками которого положен предел его зрительного пространства и который заключает в себе всё, что доступно его зрению. В каждом мыльном пузыре содержатся другие места, а также находятся плоскости ориентации для действия, служащие прочным каркасом для пространства. Порхающие кругом птицы, перепрыгивающие с ветки на ветку белки или пасущиеся на лугу коровы — все они постоянно пребывают в своем мыльном пузыре, замыкающем их пространство.
Илл. 15. Люстра в восприятии мухи
Лишь после того, как мы живо вообразим это положение вещей, мы станем распознавать мыльный пузырь вокруг каждого из нас и в нашем мире. И тогда мы увидим, что мыльные пузыри окружают всякого человека, их границы беспрепятственно пересекаются, поскольку они выстроены из субъективных сигналов восприятия. Пространства, не зависящего от субъектов, попросту не существует. Если мы всё-таки, несмотря ни на что, продолжаем придерживаться фиктивного представления о всеохватной вселенной, то лишь по той причине, что эта принятая всеми иллюзия позволяет нам легче условиться друг с другом.
Время — порождение субъекта, и убедительным тому доказательствам мы обязаны Карлу Эрнсту фон Бэру[48]. Время как последовательность мгновений разнится от умвельта к умвельту и зависит от того количества мгновений, которые субъекты могут пережить за один и тот же временной отрезок. Мгновения — это мельчайшие неделимые ячейки времени, ибо они суть выражение неделимых элементарных ощущений, так называемых временных сигналов. Как уже было отмечено, у человека длительность одного мгновения составляет 1/18 секунды. Примечательно, что момент остается неизменным для всех областей чувств, так как ощущениям сопутствуют одни и те же временные сигналы.
Мы не различаем восемнадцать колебаний воздуха, воспринимая их как один звук.
Было установлено, что восемнадцать прикосновений к своей коже человек воспринимает как одно единовременное нажатие.
Кинематограф дает нам возможность спроецировать на экран движения внешнего мира в привычном для нас темпе. При этом отдельные изображения следуют одно за другим с небольшим интервалом, равным 1/18 секунды.
Если у нас возникает необходимость проследить за движениями, скорость которых слишком высока для нашего глаза, мы используем высокочастотное воспроизведение.
Так мы называем процедуру фиксации большего числа изображений, сделанных за одну секунду, с последующей их демонстрацией в нормальном темпе. Используя ее, мы растягиваем ход движения во времени и благодаря этому получаем возможность сделать наглядными процессы, слишком быстрые для нашего человеческого темпа времени (1/18 секунды), например взмах крыльев птицы или насекомого. При более частотной съемке процессы движения затормаживаются, при замедленной съемке они, напротив, ускоряются. Если мы будет делать один кадр в час, а затем покажем отснятое в темпе 1/18 секунды, зафиксированный процесс спрессуется в короткий отрезок времени, вследствие чего мы получим возможность увидеть слишком медленные для нашего темпа процессы, например, то, как распускается цветок.
Илл. 16. Мгновение с точки зрения улитки (
Напрашивается вопрос о том, существуют ли такие животные, воспринимаемое время которых состоит из более коротких или более длительных мгновений, чем у нас, вследствие чего в их окружающем мире процессы движения протекают медленнее или быстрее, чем в нашем окружающем мире.
Первые опыты в этой области провел один молодой немецкий ученый. Позже вместе с еще одним исследователем он изучал реакцию бойцовых рыбок на свое отражение в зеркале. Если зеркальное изображение демонстрируется восемнадцать раз в секунду, то бойцовая рыбка не распознает его. Необходимо, чтобы частотность показа достигала по крайней мере тридцати раз в секунду.
Третий исследователь приучал бойцовых рыбок хватать пищу в тот момент, когда позади нее поворачивался серый диск. И напротив, медленное движение диска с черными и белыми секторами должно было служить предупреждением об опасности, ибо тогда рыбы, приближаясь к корму, получали легкий удар. Когда скорость вращения поделенного на секторы диска увеличивалась, в определенный момент реакции сначала становились неуверенными, а затем и противоположными. Это происходило, лишь когда черные секторы сменяли друг друга каждую 1/50 секунды. Черно-белый «предупреждающий знак» в этом случае превращался в серый.
Таким образом, мы можем уверенно заключить, что в окружающем мире этих рыб, добыча которых двигается очень быстро, все движения замедлены, как при высокочастотной съемке.
Пример замедленной съемки представлен на илл. 16, заимствованной нами из упомянутой работы. Виноградную улитку сажают на резиновый мяч, который находится на воде и поэтому может незаметно поворачиваться под ней. Раковину улитки фиксируют зажимом. Улитка может беспрепятственно ползти, но остается на одном и том же месте. Если к ее подошве поднести палочку, улитка взбирается на нее. Если этой палочкой касаться улитки один-три раза в секунду, она разворачивается. Если же касания повторять с периодичностью четыре раза в секунду и более, улитка начинает взбираться на перекладину. В окружающем мире улитки палочка, совершающая четыре движения в секунду, воспринимается как неподвижная. Из этого мы можем заключить, что время, воспринимаемое улиткой, протекает в темпе от трех до четырех моментов в секунду. Следовательно, в ее окружающем мире все процессы движения протекают гораздо быстрее, чем в нашем. Так же и движения самой улитки кажутся ей не более замедленными, чем наши движения для нас.
Пространство и время сами по себе не представляют никакой пользы для субъекта. Они обретают значение лишь тогда, когда необходимо распознать многочисленные признаки, которые бы исчезли, если бы у окружающего мира не было пространственно-временного каркаса. Однако в наиболее простых окружающих мирах, наделенных лишь одним-единственным признаком, такой каркас не нужен.
На илл. 17 рядом показаны среда и окружающий мир инфузории-туфельки (paramaecium). Она покрыта густыми рядами ресничек, быстро передвигается в воде за счет их ударов и при этом постоянно вращается вокруг своей продольной оси.
Из всех многообразных вещей, находящихся близ нее, ее окружающий мир восприимчив лишь к одному незыблемому признаку, обращающему инфузорию в бегство, если что-либо каким-либо образом вызывает ее раздражение. Один и тот же признак препятствия постоянно влечет за собой одно и то же действие — бегство. Оно заключается в движении назад и следующем затем огибании препятствия, после чего опять возобновляется движение вперед. Препятствие в результате остается в стороне. Можно сказать, что в этом случае восприятие одного признака переходит в одно и то же движение. Лишь когда это крошечное животное добирается до своей пищи, бактерий гниения, которые единственные из всех окружающих вещей не вызывают в ней раздражения, оно успокаивается. Эти факты демонстрируют нам умение природы строить жизнь со всеми ее закономерностями на одном функциональном цикле.
Некоторые многоклеточные животные, например глубоководная медуза (ризостома), также обходятся единственным функциональным циклом. Весь их организм состоит из одного плавающего насоса, без фильтрации вбирающего в себя наполненную мелким планктоном морскую воду, которую он, отфильтровав, выталкивает из себя. Всё проявление жизни сводится к ритмичному раскрытию и закрытию эластичного желеобразного зонта. Повторяющееся непрерывное биение позволяет животному удерживаться на поверхности моря. В то же время стенки его желудка попеременно расширяются и сжимаются, выпуская и всасывая сквозь мелкие поры морскую воду. Жидкое содержимое желудка пропускается через весьма разветвленный пищеварительный тракт, стенки которого вбирают пищу и поступающий вместе с ней кислород. Перемещение в воде, питание и дыхание происходят за счет ритмичного сокращения мускул, находящихся на краю зонтика. Для обеспечения непрерывности этого движения по краю зонтика расположены восемь колоколообразных органов (они условно представлены на илл. 18), при пульсации которых их языки ударяют по нервной подушечке. Возникающее при этом раздражение вызывает следующее сокращение зонтика. Таким образом, медуза сама производит признак действия, который провоцирует один и тот же признак восприятия, в свою очередь активирующий неизменный признак действия, — и так до бесконечности.
В окружающем мире медузы раздается один и тот же удар колокола, определяющий весь ее жизненный ритм. Других раздражителей просто не существует.
Когда мы имеем дело с одним функциональным циклом, как в случае с ризостомой, уместно говорить о животном-рефлексе, ибо от каждого колоколообразного органа к связке мышц на краю зонта вновь и вновь проходит один и тот же рефлекс. Однако мы вправе говорить о животном-рефлексе и при наличии нескольких рефлекторных дуг, как это бывает у других медуз, при том условии, если они совершенно самостоятельны. Существуют, например, медузы с щупальцами, заключающими в себе замкнутые рефлекторные дуги. Многие медузы имеют также подвижный ротовой хоботок с собственной мускулатурой, соединенной с находящимися на краю зонта рецепторами. Все эти рефлекторные дуги функционируют совершенно независимо друг от друга и не подчиняются какому-либо управляющему центру.
Илл. 18. Глубоководная медуза с краевыми телами
Для внешних органов, имеющих самостоятельную рефлекторную дугу, было найдено соответственное название — «рефлекторная фигура». Множество таких рефлекторных фигур, из которых каждая выполняет свою функцию сама по себе, без центрального управления, имеется у морских ежей. Чтобы пояснить разницу между имеющими такое строение животными и высшими видами, можно прибегнуть к следующему сравнению: когда бежит собака, она двигает своими конечностями; когда бежит морской еж, конечности двигают его.
Подобно обычным ежам, морские ежи сверху покрыты большим количеством игл, каждая из которых устроена как независимая «рефлекторная фигура».
Кроме твердых и острых игл, соединенных с известковым панцирем при помощи суставов и служащих для того, чтобы выставить лес копий перед любым приближающимся к нему предметом-раздражителем, у морского ежа есть мягкие, длинные иглы-присоски, снабженные мускулами и предназначенные для передвижения. Кроме того, некоторые морские ежи имеют четыре вида клешней, распределенных по всей поверхности панциря, каждый — с собственным назначением (клешни для чистки, приема пищи, захвата и поражения ядом).
Хотя некоторые «рефлекторные фигуры» действуют в связке, работа каждой из них совершенно самостоятельна. Так, реагируя на одно и то же химическое раздражение, исходящее от врага морского ежа — морской звезды, — иглы складываются, и вместо них в ход идут ядовитые клешни, вцепляющиеся в щупальца врага.
Таким образом, мы вправе говорить о «республике рефлексов», в которой, несмотря на полную независимость всех рефлекторных фигур, всё же царит абсолютный «гражданский мир». Это подтверждает тот факт, что для нападения на нежные щупальца звезды никогда не используются клешни захвата, применяющиеся, однако, при приближении любого другого предмета.
Во главе этого «гражданского мира» нет единого центра, как в человеческом организме, где даже острые зубы представляют собой опасность для языка, избежать которую позволяет включение в центральном органе признака восприятия — боли. Боль препятствует действию, которое может ее вызвать.
В республике рефлексов морского ежа, у которого нет надстроенного центра, «гражданский мир» оберегается иным способом. Это происходит благодаря наличию специального вещества — «аутодермина». В концентрированном виде он подавляет рецепторы рефлекторных фигур. В целом же его присутствие в коже ежа настолько ничтожно, что при легком соприкосновении с инородным предметом это вещество не оказывает никакого действия. Но если прикосновение охватывает два участка кожного покрова, его действие вступает в силу и препятствует проявлению рефлекса.
Очевидно, что окружающий мир республики рефлексов, которую представляет собой каждый морской еж, содержит множество воспринимаемых признаков, поскольку в ней много рефлекторных фигур. На основании того, что функциональные циклы работают совершенно обособленно друг от друга, можно утверждать, что эти признаки сохраняют полную изолированность.
Даже клещ, жизненные проявления которого, как было показано, в сущности, сводятся к трем рефлексам, стоит в этом отношении выше, так как его функциональные циклы не основаны на изолированных рефлекторных дугах, а имеют общий орган восприятия. И потому жертва в окружающем мире клеща, пусть даже и состоящая лишь из раздражений от масляной кислоты, осязания и тепла, может быть воспринята как некое единство.
Морской еж не обладает такой способностью. Воспринимаемые им признаки, состоящие из чередующихся тактильных и химических раздражений, образуют полностью изолированные величины.
Некоторые морские ежи, как показано на илл. 19а и 19b, одинаково реагируют движением шипов на любое затемнение горизонта, чем бы оно ни было вызвано — облаком, кораблем или настоящим врагом, то есть рыбой. Однако эти изображения недостаточно ясно передают окружающий мир морского ежа. У него нет зрительного пространства, и потому речь идет не о том, что внешнее затемнение служит для животного перцептивным признаком, а скорее о том, что тень действует на его светочувствительный покров как слабое прикосновение ватным тампоном. Изобразить это невозможно технически.
Илл. 19:
Даже если допустить, что у морского ежа все признаки, на которые реагируют разные рефлекторные фигуры, снабжены одним локальным знаком и потому каждый из них имеет разное местоположение, у нас не будет возможности связать эти места друг с другом. Из этого закономерно вытекает, что в таком окружающем мире отсутствуют признаки формы и движения, для которых требуется восприятие сразу нескольких точек в пространстве, — и это в действительности так.
Форма и движение появляются лишь в высших мирах восприятия. Мы, однако, исходя из собственного опыта в нашем мире, привыкли думать, что форма — это признак, присущий предмету изначально, а движение прилагается к нему как побочное явление, вторичный признак. Между тем в окружающих мирах многих животных это не так. В них покоящаяся и движущаяся формы не просто разделяются как два вполне не зависимых друг от друга признака, но движение может выступать в качестве самостоятельного признака и без формы.
На илл. 20 мы видим галку, которая охотится на кузнечиков. Галка совершенно не способна увидеть неподвижно сидящего кузнечика и хватает его лишь тогда, когда он прыгает. Предварительно мы можем предположить, что галке хорошо известна форма неподвижного кузнечика, но она не распознается как некая целостность из-за пересекающихся травинок, подобно тому как мы в ребусе лишь с трудом различаем знакомые очертания. Согласно такой гипотезе, лишь во время прыжка форма освобождается от заслоняющих ее смежных образов.
Однако при дальнейших наблюдениях выясняется, что галке совершенно неизвестна форма неподвижного кузнечика и что она приноровлена лишь к распознанию движущейся формы. Этим объясняется «замирание», которое наблюдается у многих насекомых. Поскольку их неподвижность никак не отражается в мире восприятия преследующего врага, «притворившись мертвыми», они выпадают из него и не могут быть обнаружены даже прицельным поиском.
Я изготовил нахлыстовую удочку, состоящую из палочки с висящей на тонкой нити горошиной, смазанной клеем для мух.
Если медленно размахивать горошиной перед освещенным подоконником, немного раскачивая палочку, то на нее непременно слетится некоторое количество мух, часть из которых приклеится к ней. Впоследствии можно будет убедиться в том, что все пойманные мухи — самцы.
Весь процесс представляет собой неудавшийся брачный полет. Также и мухи, кружащиеся вокруг люстры, — это самцы, готовые броситься на пролетающую между ними самку.
Илл. 20. Галка и кузнечик
Раскачивающаяся горошина имитирует признак самки, и в неподвижном состоянии горошина никогда не будет принята за нее, из чего можно заключить, что существует два разных рецептивных признака — неподвижная самка и летящая самка.
То, что движение может служить признаком независимо от формы, демонстрирует илл. 21, на которой сопоставлены среда и окружающий мир странствующего моллюска.
В окружении моллюска, в поле зрения сотни его глаз, находится его злейший враг — морская звезда астериас. Пока морская звезда неподвижна, моллюск никак на нее не реагирует. Ее характерная форма не является воспринимаемым признаком. Но стоит только звезде прийти в движение, как в ответ моллюск пускает в ход свои длинные щупальца, выполняющие роль органов обоняния. Они приближаются к звезде, что вызывает новое раздражение. После этого моллюск поднимается с места и уплывает.
Илл. 21. Среда и окружающий мир странствующего моллюска
Опыты показали, что форма и цвет двигающегося объекта не имеют никакого значения. Этот объект входит в окружающий мир моллюска лишь в том случае, когда у него есть воспринимаемый признак — если его движения столь же неторопливы, как движения морской звезды. Глаза странствующего моллюска настроены не на форму, не на цвет, а исключительно на определенную скорость движения, а именно на ту, что соответствует темпу перемещения врага. Однако этим характеристики врага не исчерпываются — к ним следует также отнести признак обоняния, чтобы у нас появился второй функциональный цикл, отвечающий за бегство моллюска от приближающегося врага, — признак действия, который окончательно нивелирует воспринимаемые вражеские признаки.
Долгое время считалось, что в окружающем мире морского червя есть восприятие признака формы. Уже Дарвин отмечал, что дождевые черви по-разному, в зависимости от формы, обходятся с листьями и с сосновыми иголками (илл. 22).
Илл. 22. Дождевой червь распознает объекты на вкус
И листья и иголки дождевой червь тащит в свою узкую нору. Они служат ему одновременно защитой и пищей. Как правило, при попытке затащить лист в узкий ход черешком вперед тот застревает. И напротив, если взять его за кончик, он легко сворачивается и беспрепятственно входит в отверстие. Между тем, чтобы избежать трудностей при протаскивании в ход, опавшие иголки сосны, которые всегда бывают парными, нужно брать не со стороны кончика, а со стороны основы.
Дождевые черви правильно и без всяких затруднений обращаются с листьями и иголками, из чего был сделан вывод, что форма этих объектов, играющая важную роль в оперативном мире дождевого червя, должна фигурировать как признак и в его рецептивном мире.
Это предположение оказалось ошибочным. Опыты с маленькими однотипными палочками, которые обмакивались в желатин, показали, что дождевые черви тащили их в свою нору, не различая, то за один, то за другой конец. Но как только на одну из сторон наносился порошок из сушеных кончиков вишневых листьев, а на другую — из их черешков, черви начинали различать концы палочки как черешок и вершину листа.
Хотя дождевые черви обращаются с листьями в соответствии с их формой, ориентиром для червей служит не форма, а вкус. Причина такого устроения, очевидно, сокрыта в том, что органы восприятия дождевых червей недостаточно развиты для образования рецептивных признаков формы. Этот пример показывает нам, как природа справляется с трудностями, которые нам кажутся совершенно непреодолимыми.
Итак, мы выяснили, что дождевые черви не воспринимают форму. Тем важнее для нас было выявить животное, которое бы ориентировалось в окружающем мире, в первую очередь опираясь на форму как воспринимаемый признак.
Этот вопрос позднее был разрешен. Было доказано, что пчелы садятся преимущественно на те фигуры, что имеют раскрытую форму звезд и крестов, и, наоборот, избегают таких закрытых форм, как круги и квадраты.
На илл. 23 в соответствии с этим сопоставлены среда и окружающий мир пчелы.
Илл. 23. Среда и окружающий мир пчелы
Мы видим пчелу посреди цветущего луга, на котором чередуются бутоны и распустившиеся цветы.
Если же мы поместим пчелу в ее окружающий мир и превратим цветки в соответствии с их формой в звезды или кресты, то бутоны примут замкнутую форму круга.
На этом основании нетрудно сделать вывод о биологическом значении этого неизвестного ранее свойства пчел. Для пчел значение имеют только цветки, а не бутоны.
Между тем, как это уже было продемонстрировано на примере клеща, единственным ориентиром в исследовании окружающих миров служат именно основанные на значении связи. И при этом совершенно неважно, является ли физиологическое воздействие раскрытых форм более эффективным.
Благодаря подобным исследованиям
Подобными схемами не располагают ни дождевые черви, ни странствующие моллюски, ни клещи. По этой причине в их окружающих мирах нет никаких настоящих картин восприятия.
Поскольку человек привык измерять свое бытие движением от одной цели к другой, мы убеждены, что нечто подобное свойственно и животным. Эта коренная ошибка по сей день постоянно наводит исследователей на ложный след.
Конечно же, никто не станет приписывать морскому ежу или дождевому червю способность ставить цели. Однако при описании жизни клеща мы уже говорили о том, что он подкарауливает свою жертву. Этим выражением мы, пусть и ненамеренно, произвольно приписали клещу, руководимому лишь природным планом, мелкие повседневные человеческие заботы.
Таким образом, первая задача, стоящая перед нами при исследовании окружающих миров, заключается в том, чтобы развеять ложное представление о цели. Этого можно достичь, лишь систематизируя жизненные проявления животных с точки зрения плана. Возможно, позднее будет установлено, что высшие млекопитающие в некоторых действиях руководствуются целью, однако они всегда будут подчиняться общему природному плану.
Все прочие животные вообще никогда не производят действий, направленных на достижение цели. Чтобы развеять все сомнения и удостовериться в справедливости данного тезиса, читателю достаточно заглянуть в некоторые окружающие миры. Илл. 24 обязана своим происхождением сведениям о том, как мотыльки воспринимают звук, которыми со мной поделился один знакомый исследователь. Она демонстрирует, что источник звука, на который настроены эти животные, не имеет никакого значения: воздействие звука, издаваемого летучей мышью, и трения притертой пробки будет одинаковым. Те ночные мотыльки, которые хорошо видны благодаря своей светлой окраске, улетают от источника высокого звука, в то время как имеющие защитную окраску виды при таком же звуке стараются приземлиться. Один и тот же признак порождает противоположные действия. Бросается в глаза высокая степень планомерности обеих полярных поведенческих реакций. Здесь не может быть и речи ни о распознавании, ни о целеполагании, поскольку ни один мотылек никогда не видел окраски своего покрова. Наше удивление в связи с наблюдаемой здесь планомерностью возрастет, как только мы узнаем, что искусное микроскопическое строение органа слуха ночного мотылька существует только ради восприятия этого единственного высокого звука — звука летучей мыши. Ко всему прочему мотыльки совершенно глухи.
Илл. 24. Воздействие на мотылька высокочастотными звуками
Вывод о различии между целью и планом можно сделать на основе показательных наблюдений Жана-Анри Фабра[49]. Он помещал самку павлиноглазки на лист белой бумаги, сидя на котором она некоторое время двигала своим брюшком. После этого он сажал самку под стеклянный колпак рядом с листом бумаги. Ночью через окно влетал целый рой самцов этого весьма редкого вида бабочек, и все они собирались на белом листе. Ни один из них не обращал внимания на самку, находящуюся под колпаком. Фабр не смог прокомментировать, какое физическое или химическое воздействие исходило от бумаги.
В этой связи более плодотворными оказались опыты, которые ставились над кузнечиками и сверчками. Эти опыты показаны на илл. 25. В одной комнате перед микрофоном, представляющим собой приемник, сидит оживленно стрекочущая особь. В соседней комнате перед вторым транслирующим аппаратом собрались ее брачные партнеры, которых нисколько не заботит, что рядом с ними под стеклянным колпаком сидит еще одна особь: ее пение напрасно, поскольку купол колпака не пропускает звук. Никто из партнеров не приближается к ней. Оптический образ не имеет никакого воздействия.
Оба эксперимента говорят об одном. В этих случаях нигде не идет речи о преследовании цели. Поведение самцов, которое может показаться странным, легко объяснить, если подходить к нему с точки зрения планомерности. В обоих случаях признак запускает действие функционального цикла, но из-за отсутствия подобающего объекта процесс не завершается появлением правильного признака действия, необходимого для погашения первого признака. При нормальных условиях признак действия должен быть сменен другим признаком восприятия и запустить следующий функциональный цикл. В обоих случаях необходимо подробнее исследовать природу этого второго признака. Как бы то ни было, он является неотъемлемым звеном в цепи функциональных циклов, служащих для спаривания.
Итак, можно сказать, что у насекомых нет целевых действий. Они руководствуются непосредственно природным планом, который определяет признаки, подлежащие восприятию, что мы и видели на примере клеща. Однако тот, кто когда-либо наблюдал на птичьем дворе за наседкой, спешащей на помощь своим птенцам, вряд ли сомневался, что он созерцает подлинное целевое действие. Как раз такой пример был всесторонне изучен на основании успешных опытов.
Результаты этих опытов отображены на илл. 26. Если мы привяжем цыпленка за лапку, он станет громко пищать, и наседка со взъерошенными перьями сразу поспешит на этот звук, даже не видя птенца. Как только она найдет его, она начнет яростно защищать его клювом от воображаемого врага.
Илл. 25. Кузнечик перед микрофоном
Если же мы поместим привязанного цыпленка под стеклянный колпак, так, чтобы наседка его видела, но не слышала, то его вид нисколько ее не встревожит.
Но и здесь речь идет еще не о целевом действии, а о прерванной цепи функционального цикла. Такой признак, как писк, как правило, косвенным образом связан с нападением на цыпленка некоего врага. Этот признак восприятия подавляется признаком действия — отгоняющими врага ударами клюва. Если цыпленок трепыхается, но не пищит — это еще не перцептивный признак, который повлечет за собой определенные действия. Впрочем, даже если бы такие действия последовали, они были бы совершенно бесполезны, поскольку курица не способна развязать петлю.
Не менее странно и бесцельно поведение курицы, показанной на илл. 27. В одном выводке у наседки среди желтых оказался черный цыпленок. По отношению к нему, являющемуся ее плотью и кровью, она вела себя исключительно противоречиво. Курица прибегала на его писк, однако, завидев черного цыпленка среди светлых птенцов, гнала его же прочь. Акустические и оптические признаки одного и того же объекта пробуждали в ней два разных функциональных цикла. Очевидно, что в окружающем мире курицы два перцептивных признака цыпленка не складывались в одно целое.
Илл. 26. Курица и цыплята
Илл. 27 Курица и черный цыпленок
В связи с противопоставлением цели субъекта плану природы перед нами встает вопрос и об инстинкте, о котором до сих пор нет ясного представления в науке.
Нужен ли желудю инстинкт, чтобы стать дубом, инстинкт ли руководит работой сонма костеобразующих клеток над формированием кости? Если мы ответим на эти вопросы отрицательно и поставим природный план на место инстинкта в качестве организующего фактора, то мы узрим господство природного плана и в том, как паук прядет паутину, и в том, как птица вьет гнездо, поскольку в обоих случаях мы не имеем дела с индивидуальной целью.
Инстинкт — это лишь порождение нашей нерешительности, о нем говорят в том случае, когда не признают надындивидуальных природных планов. А не признают их потому, что не могут сформулировать верное представление о сущности плана, ибо он не является ни материей, ни силой.
И всё же получить представление о плане не так сложно, если держаться наглядного примера.
Если у нас нет молотка, то даже самого хорошего плана недостаточно, чтобы вбить в стену гвоздь. Также совершенно бесполезным окажется и самый лучший молоток, если действовать без плана, полагаясь на случай. Так можно отбить себе пальцы.
Без планов, то есть без повсеместно господствующих правил, структурирующих природу, в ней царил бы не стройный порядок, а хаос. Каждый кристалл — это продукт природного плана, и когда физики наглядно демонстрируют стройную боровскую модель атома, тем самым они заявляют, что раскрыли планы неодушевленной природы.
В одушевленной же природе господство таких планов можно наблюдать при исследовании окружающих миров. Погружаться в них — одно из самых увлекательных занятий. И поэтому мы не будем сбиваться с пути и спокойно продолжим наше путешествие по окружающим мирам.
На илл. 28 отображены основные результаты, полученные в ходе исследований рака-отшельника. Было доказано, что его картина восприятия представляет собой очень упрощенную пространственную схему. Значимым для него может стать каждый предмет определенного размера, имеющий цилиндрические или конусообразные очертания.
Илл. 28. Кувшинка и рак-отшельник
На иллюстрациях хорошо видно, как меняется значение конкретного предмета в виде цилиндра — в данном случае кувшинки — в окружающем мире рака в зависимости от состояния, в котором находится особь.
На всех этих иллюстрациях показаны один и тот же рак-отшельник и одна и та же кувшинка. Вначале мы видим, как у рака отняли кувшинку, которую он нес на своем панцире. Во втором случае его лишили и раковины, а в третьем рака-отшельника, прежде несшего на себе и раковину и кувшинку, подвергли длительному голоданию. Этого достаточно, чтобы рак испытал три разных состояния.
В соответствии с разными состояниями значение кувшинки для рака также меняется. В первом случае, когда его раковина лишается защитного покрова кувшинки, необходимого для обороны от кальмаров, воспринимаемый образ кувшинки получает защитную тональность[50]. Это выражается в действиях рака, стремящегося притянуть ее к своей раковине. Если у рака отобрать и раковину, то воспринимаемый образ кувшинки приобретает тональность жилища, которая выражается в том, что рак, пусть и тщетно, пытается в нее заползти. В третьем случае, с голодающим раком, воспринимаемый образ кувшинки получает тональность пищи, ибо в таких условиях рак начинает ее поглощать.
Подобные эксперименты имеют исключительную важность, так как они показывают, что в окружающих мирах членистоногих воспринимаемый образ, формирующийся благодаря органам чувств, уже может дополняться и изменяться под влиянием «образа действия», зависимого от внешних факторов.
Чтобы понять эти необычные факты, был поставлен ряд опытов над собаками. Задания были очень простыми, а реакция собак вполне определенной. Собаку приучали по команде «Стул» запрыгивать на стоящий перед ней стул. Затем стул убирали и вновь произносили команду. При этом выяснилось, что собака использовала вместо стула любые предметы, на которые можно было усесться, и запрыгивала на них. Иными словами, целая группа предметов: ящики, этажерки, перевернутые табуретки — облекалась тональностью сиденья, являющегося таковым именно в восприятии собаки, а не людей. Ибо многие из этих сидений были совершенно непригодны для человека.
Аналогичным образом можно продемонстрировать, что также «стол» и «корзина» имеют для собаки особую тональность, полностью зависящую от действий, которые собака выполняет с этими предметами.
Однако наиболее остро эта проблема проявляется тогда, когда мы исследуем человека. Откуда берется не заданное в чувственном опыте знание о том, что стул предназначен для того, чтобы сидеть, чашка — чтобы пить, а лестница — чтобы взбираться по ней? Мы отчетливо видим не только форму и цвет всех предметов, которые научились использовать, но также и возможность действий, осуществимых с их помощью.
Однажды я взял с собой из Центральной Африки в Дар-эс-Салам молодого, очень умного и воспитанного негра. Единственным, чего ему недоставало, было знание предметов европейского обихода. Когда я попросил его залезть на невысокую лестницу, он спросил меня: «Как это делается? Я вижу лишь перекладины и проемы». После того как другой негр продемонстрировал ему порядок действия, он легко вскарабкался на лестницу. С этого момента наличествующие в чувственном опыте «перекладины и проемы» возымели для него значение карабканья и уже воспринимались им как лестница.
Этот пример с лестницей заставляет нас обратить внимание на то, что для всех наших манипуляций с предметами из окружающего мира человек выработал образ действия, который всякий раз так тесно сливается с воспринимаемым образом, данным нам органами чувств, что предметы обретают вследствие этого новое свойство, которое возвещает нам об их значении и для которого мы предлагаем лаконичное определение — тональность действия.
У одного и того же предмета, если он служит для различных целей, может быть несколько тональностей действия: в разных случаях они придают одному и тому же воспринимаемому образу новое значение. В некоторых ситуациях стул может быть использован как оружие, тогда его применение (образ действия) становится непривычным, наделяется тональностью драки. Подобно тому как это было у рака-отшельника, в этом сугубо человеческом случае тональность, которую образ действия придает воспринимаемому образу, определяется состоянием субъекта. Образы действия встречаются лишь там, где присутствуют центральные органы, отвечающие за внешнюю активность животных. Здесь следует исключить всех животных, действия которых обусловлены лишь рефлексами, например морских ежей. Но в остальном влияние образа действия глубоко укоренено в царстве животных, как это было видно на примере рака-отшельника.
Если мы хотим прибегнуть к образам действия при описании окружающих миров тех видов, которые сильно отличаются от человека, необходимо всегда иметь в виду, что эти образы представляют собой спроецированные на окружающие миры способности животных, и именно эти способности посредством тональности действия наделяют воспринимаемые образы значением. Следовательно, чтобы лучше понять объекты, имеющие жизненно важное значение в окружающем мире какого-либо животного, мы должны наделить воспринимаемый образ тональностью действия. Даже в тех случаях, когда мы еще не вправе говорить о восприятии пространственно-структурированного образа, как это наблюдается, в частности, у клеща, допустимо утверждать, что значение трех единственных воспринимаемых клещом раздражителей, исходящих от жертвы, определяется (связанными с раздражителями) тональностями действия: падением, поиском места для укуса и погружением хоботка в кожу. Ведущую роль в данном случае, несомненно, играет избирательная деятельность рецепторов, являющихся проводниками раздражений, однако именно тональность действия, связанная с раздражителями, надежно обеспечивает безошибочность этих преобразований.
Об образах действия мы можем судить по доступному для наших наблюдений поведению животных, и потому нам нетрудно получить представление о предметах в окружающем мире другого субъекта.
Если стрекоза летит к ветке, чтобы сесть на нее, это значит, что ветка не просто присутствует в ее окружающем мире как воспринимаемый образ, но также наделена тональностью места для приземления, выделяющей эту ветку среди всех прочих.
Лишь когда мы принимаем во внимание тональности действия, обретают стройность явления тех окружающих миров, которые вызывают у нас удивление. Мы можем утверждать, что количество объектов, которые животное способно распознавать в своем окружающем мире, соответствует количеству действий, которые оно может выполнить. Если же для него характерно небольшое количество действий и образов активности, то и объектов в его окружающем мире будет немного. По мере обеднения окружающего мира возрастает его надежность, поскольку среди нескольких объектов легче ориентироваться, чем среди их изобилия. Если бы действия инфузории-туфельки обладали образом действия, то весь ее окружающий мир состоял бы из однотипных объектов, каждый из которых являлся бы носителем тональности препятствия. Как бы то ни было, более надежный окружающий мир трудно себе представить.
По мере возрастания количества действий, которые способно выполнить животное, возрастает и количество предметов в его окружающем мире. Оно увеличивается в течение индивидуальной жизни каждого животного, способного накапливать опыт. Ибо всякий неизвестный ранее опыт порождает новое отношение к новым впечатлениям. При этом создаются новые воспринимаемые образы и вместе с ними — новые тональности действия.
В особенности наглядно это проявляется у собак, которые учатся обращаться с некоторыми предметами обихода человека, делая их предметами своего обихода.
Несмотря на это, в целом у собак таких предметов гораздо меньше, чем у людей.
Такое положение дел поясняют три взаимосвязанные иллюстрации: 29, 30 и 31. На каждой из них показана одна и та же комната. Однако предметы, находящиеся в ней, окрашены в разные тона, соответствующие количеству тональностей действия, которые связывают с ними соответственно человек, собака и комнатная муха.
Илл. 29. Комната в восприятии человека
Илл. 30. Комната в восприятии собаки
В окружающем мире человека при помощи тонировок переданы следующие тональности действия предметов, находящихся в комнате: соответствующий тон на стуле обозначает сидение, на столе — питание, стаканы и тарелки отмечены иным образом (указывая на тональности питья и еды). По-разному обозначены предметы и части интерьера: тон пола указывает на хождение, книжной полки — на чтение, бюро — на письмо, стены — на препятствие, лампы — на свечение.
В окружающем мире собаки схожие и повторяющиеся тональности действия переданы однотипными тонировками. Их совсем немного, мы можем выделить тонировки для питания и сидения, все прочие тона обозначают препятствие. И даже винтовой табурет не обладает в восприятии собаки тональностью сидения по той причине, что его поверхность слишком гладкая.
Наконец, как это видно на следующей иллюстрации, для мухи всё окрашивается тональностью полета или бега, включая лампу, на значение которой мы уже указывали, и предметы на столе.
На илл. 32 ясно показано, насколько хорошо муха ориентируется в среде, которую представляет собой наша комната. Мухи прилетают сразу, как только на столе оказывается чашка с горячим кофе, поскольку они реагируют на тепло. Они начинают бегать по столешнице, которая имеет для них тональность бега. И поскольку у мух на лапках имеются вкусовые органы, раздражение которых вызывает выдвижение хоботка, они останавливаются, когда находят пищу, в то время как соприкосновение со всеми прочими объектами побуждает их к дальнейшему движению. В рассматриваемом случае мы можем особенно легко отделить окружающий мир мухи от ее среды.
Илл. 31. Комната в восприятии мухи
Илл. 32. Предметы в окружающем мире мухи
В разнообразии окружающих миров у людей проще всего убедиться, если мы, не имея представления о местности, доверимся провожатому. Он уверенно находит путь, который мы не видим. В своем окружающем мире среди всех гор и деревьев провожатый различит именно те, что формируют единую цепь и служат вехами, тогда как не знающий пути не увидит в них ориентира.
Знакомый путь зависит лишь от конкретного субъекта и потому является типичной проблемой окружающего мира. Знакомый путь — это проблема пространства, связанная вместе с тем со зрительным пространством и пространством действия субъекта. Это можно понять по тому, как мы описываем знакомый путь, к примеру: за красным домом повернуть направо, затем пройти сто шагов прямо, потом свернуть налево. Для описания пути мы оперируем тремя типами признаков: 1) оптическими признаками; 2) плоскостями, заданными системой координат; 3) шагами ориентации. В таких случаях используется не элементарный шаг ориентации, то есть не наименьшая единица движения, а привычное для нас сочетание элементарных импульсов, которое требуется нам для осуществления шагов при хождении.
Шаг во время хождения, определяемый равномерным движением ног вперед и назад, у каждого человека строго фиксирован, а его размер у многих людей приблизительно одинаков. По этой причине вплоть до Нового времени он служил общепринятой мерой длины.
Если я прошу кого-либо пройти сто шагов, то я имею в виду, что он должен сто раз «сообщить своим ногам» один и тот же импульс движения. Результатом при этом неизменно будет прохождение приблизительно одинакового расстояния.
Когда мы повторно проходим один и тот же путь, импульсы, полученные нами при хождении, остаются у нас в памяти как знаки ориентации, так что мы непроизвольно окончим наш путь на том же месте, даже если и не принимали в расчет оптические признаки. Из этого можно сделать вывод, что знаки ориентации имеют исключительное значение для построения знакомого пути.
Весьма интересно было бы выяснить, какое отражение находит проблема знакомого пути в окружающих мирах различных животных. Ясно, что в них при построении знакомого пути решающую роль играют признаки обоняния и осязания.
В течение нескольких десятилетий многие американские ученые ставили тысячи опытов, чтобы выяснить, как самые разные животные ориентируются в лабиринте, насколько быстро каждое из них может освоить определенный путь. Для этих ученых не существовало проблемы знакомого пути, о которой здесь идет речь. Они не исследовали признаки зрения, осязания и обоняния, не задумывались они и о применении животным системы координат, в частности, им никогда не приходило в голову, что даже распределение сторон на «правую» и «левую» уже является отдельной проблемой. Они никогда не поднимали и проблему количества шагов, поскольку они не допускали, что у животных шаг также может служить для определения степени отдаленности.
Итак, мы видим, что, несмотря на значительные материалы, накопленные в ходе наблюдений, проблема знакомого пути требует совершенно нового подхода. Определение знакомого пути в окружающем мире собаки, наряду с теоретическим интересом, имеет серьезное практическое значение, поскольку мы можем получить сведения о тех задачах, которые должна решать собака-поводырь.
Илл. 33. Слепой и его собака
На илл. 33 представлен слепой, которого ведет его собака. Окружающий мир слепого очень ограничен: собственный путь он знает лишь постольку, поскольку может осязать его ногами и палкой. Улица, по которой он идет, для него всегда погружена во тьму. Однако собака должна довести его до дома по определенному маршруту. Вся сложность дрессировки состоит в том, чтобы ввести в окружающий мир собаки определенные признаки, которые служат не интересам собаки, а интересам слепого. Путь, по которому собака ведет слепого, должен быть проложен в обход препятствий, на которые может натолкнуться слепой. В особенности трудно приучить собаку распознавать признаки почтового ящика или открытого окна, под которыми она привыкла свободно пробегать. Нелегко внедрить в окружающий мир собаки и такой признак, как поребрик, о который слепой может споткнуться, в то время как свободно бегущая собака обыкновенно даже не замечает его.
На илл. 34 представлены наблюдения над молодой галкой. Мы видим, что галка облетает весь дом, но потом возвращается и использует для обратного полета знакомый путь, чтобы вернуться к месту, откуда она вылетела и которое она бы не узнала, прилетев с другой стороны.
Недавно было установлено, что крысы длительное время продолжают использовать обходной путь, к которому они привыкли, даже в том случае, если в какой-то момент преграды на прямой дороге оказываются устранены.
Проблема знакомого пути исследовалась и на примере бойцовых рыбок, и вот результаты этих новейших опытов.
Прежде всего обнаружилось, что всё неизвестное производит на этих рыбок отталкивающее воздействие. Мы погрузили в аквариум стеклянную пластину, имеющую два круглых отверстия, сквозь которые рыбки могли свободно проплывать.
Рыбка долго медлила перед тем, как нерешительно прошмыгнуть в одно из отверстий, чтобы схватить корм, располагавшийся непосредственно за ним. Затем корм перемещали чуть в сторону от отверстия, и рыбка вскоре устремлялась к нему. Наконец, корм помещали позади второго отверстия. Несмотря на это, рыбка во всех трех случаях проплывала сквозь известное ей отверстие и избегала использовать незнакомое.
Наконец, как это можно видеть на илл. 35, с той стороны аквариума, где рыбке предлагался корм, была установлена перегородка, и рыбка огибала ее в поисках пищи.
Если же корм размещали за перегородкой, на отдаленной стороне, рыбка, несмотря ни на что, плыла по известному ей пути, хотя перегородка располагалась таким образом, что рыбка могла бы достать корм, проплывая перед ней. При формировании знакомого пути в расчет принимаются оптические признаки, признаки ориентации и, возможно, шаги ориентации.
В целом мы можем сказать, что знакомый путь работает как полоса текучей среды внутри вязкой массы.
Илл. 34. Знакомый путь галки
Илл. 35. Знакомый путь бойцовой рыбки
С проблемой знакомого пути тесно связана проблема дома и территории.
В качестве отправной точки в данном случае лучше всего подойдут опыты над трехиглой колюшкой. При строительстве входа в гнездо самец часто использует яркую нить, которая, возможно, служит для потомства оптическим указателем дома. В гнезде мальки подрастают под охраной отца. Гнездо является его домом. Но его территория простирается и за пределами дома. На илл. 36 показан аквариум, в противоположных углах которого построили свои гнезда два самца колюшки. Сквозь аквариум тянется невидимая граница, которая разделяет его на две области, относящиеся к соответствующим гнездам. Эта относящаяся к гнезду область является территорией колюшки, которую она энергично и с успехом защищает даже от колюшек большего размера. На своей территории колюшка всегда побеждает.
По существу, проблема территории — это проблема окружающего мира, поскольку она представляет собой сугубо субъективный продукт, который нельзя исследовать, обладая даже самыми точными сведениями о среде.
Илл. 36. Дом и территория колюшки
Следует теперь задаться вопросом о том, у каких животных есть территория, а у каких — нет. То, что комнатная муха летает вокруг люстры туда и обратно, снова и снова очерчивая один и тот же отрезок пути, еще не значит, что у нее есть территория.
Илл. 37. Дом и территория крота
С другой стороны, у паука, строящего себе гнездо, длительное время находясь в нем, дом является одновременно его территорией.
То же самое можно сказать и о кроте (илл. 37). Он тоже сам строит свой дом и свою территорию. Регулярная система подземных ходов распростерта наподобие сети паука. Однако область его владений — это не только отдельные ходы, но весь охваченный ими участок земли. Будучи невольником искусственных стен, охватывающих эти ходы, он прокладывает их таким образом, что они напоминают паутину. Мы смогли убедиться в том, что благодаря своему высокоразвитому органу обоняния крот внутри хода не только прекрасно находит себе пищу, но также способен учуять объекты питания в твердой почве за его пределами на расстоянии приблизительно от пяти до шести сантиметров. В тесной системе ходов, которую он строит в заточении, участки земли между ходами также подвластны его восприятию, в то время как в природе, где его тоннели простираются шире, обоняние крота в определенном радиусе охватывает пространство земли вокруг хода. Подобно пауку крот постоянно передвигается по этой системе ходов и собирает всю заблудившуюся в них добычу. В центре этой системы тоннелей крот обустраивает для себя пещеру, выстланную сухими листьями, — свой непосредственный дом, где он отдыхает. Все подземные ходы являются для него знакомыми путями, по которым он с одинаковой резвостью и легкостью может ходить в прямом и обратном направлениях. Его охотничьи угодья охватывают все ходы, являясь одновременно его территорией, за которую он будет биться не на жизнь, а на смерть с любым кротом, обитающим по соседству.
Достойно удивления то, как крот, будучи слепым существом, безошибочно ориентируется в среде, которая кажется нам совершенно однообразной. Если его приучить приползать в определенное место, где он получает свою пищу, то он найдет его даже в случае полного разрушения ведущих к нему ходов. При этом очевидно, что он не может руководствоваться признаками, распознаваемыми при помощи обоняния.
Его пространство — это пространство действия в чистом виде. Можно предположить, что крот способен вновь найти однажды пройденный им путь, воспроизводя шаги ориентации. При этом, как и у всех слепых животных, важную роль играют связанные с шагами ориентации признаки осязания. Можно предположить, что признаки ориентации и шаги ориентации вместе составляют основу пространственной схемы. Если разрушается система ходов или ее часть, крот, материализуя эту схему, способен создать новую систему, подобную прежней.
Пчелы тоже сами строят свой дом, но пространство вокруг улья, где они ищут свою пищу, является их промысловыми угодьями, но не территорией, которую нужно защищать от проникновения чужаков. И наоборот, в случае с сороками мы можем говорить и о доме, и о территории, поскольку они строят свое гнездо в пределах границ, внутри которых они не потерпят других сорок.
Мы можем предположить, что очень многие животные защищают свой охотничий ареал от себе подобных, определяя таким образом границы своей территории. Любая местность, если мы попытаемся наметить на ней территориальные зоны для каждого вида животных, будет походить на политическую карту, границы которой определяют результаты нападения и обороны. Во многих случаях также выяснится, что незанятой земли не существует, а повсюду одна территория граничит с другой.
Следует обратить внимание на то, что у многих хищных птиц между гнездом и местом охоты расположена нейтральная зона, где они вообще не охотятся. Орнитологи справедливо полагают, что такое разделение окружающего мира предусмотрено природой, чтобы хищные птицы не истребляли свое потомство. Если птенец, как принято выражаться, уже оперился и проводит свои дни вблизи родного гнезда, перескакивая с ветки на ветку, он подвергается серьезной угрозе по ошибке быть убитым собственными родителями. И он коротает время в безопасности в нейтральной зоне заповедника. В этой заповедной области предпочитают гнездоваться и выводить потомство также и многие певчие птицы, поскольку здесь они могут в безопасности растить птенцов под защитой крупного хищника.
Особенного внимания заслуживает способ, который используют собаки для того, чтобы их сородичам были ясны пределы их территории. На илл. 38 показана карта зоологического сада в Гамбурге, и на его дорожках обозначены места, которые во время ежедневных выгулов метят два кобеля.
Все места, где они оставляли свои пахучие метки, хорошо заметны с точки зрения человека. Если собак выводили одновременно, можно было наблюдать, как они наперегонки помечали выбранные места.
Темпераментная собака после каждой встречи с незнакомой собакой всегда стремится оставить свою визитную карточку на первом же попавшем в поле ее зрения предмете. Также, если по пахучей метке другой собаки она поймет, что вторглась на чужую территорию, она отыщет все чужие метки и добросовестно их перекрасит. И напротив, собака, не наделенная темпераментом, будет робко проходить мимо меток на чужой территории, не выдавая своего появления при помощи пахучих знаков.
Обычай метить территорию в ходу и у больших медведей Северной Америки, как это видно на илл. 39. Выпрямившись во весь рост, медведь натирает спиной и мордой кору одиноко стоящей сосны, хорошо видимой отовсюду. Для других медведей это сигнал далеко обходить сосну и не вступать в пределы той местности, где столь крупный медведь охраняет свою территорию.
Илл. 38. Карта зоологического сада
Илл. 39. Медведь обозначает свою территорию
В моей памяти до сих пор жив образ облезлого утенка, высиженного вместе с индюшатами и так прочно прижившегося в семье индюшек, что он никогда не заходил в воду и старательно избегал других уточек, которые свежими и чистыми выходили из воды.
Вскоре после того, как я наблюдал эту картину, мне принесли совсем молодую дикую утку, которая повсюду следовала за мной. Когда я садился, она клала свою голову мне на ногу. Мне казалось, что ее привлекают мои сапоги, поскольку иногда она увязывалась и за черной таксой. На этом основании я заключил, что для замещения образа матери достаточно лишь черного движущегося предмета, и выпустил ее вблизи материнского гнезда, чтобы она снова примкнула к своему семейству.
Моя уверенность в том, что это возвращение состоялось, испарилась с тех пор, как я узнал следующий факт. Чтобы птенцы серого гуся смогли без затруднений примкнуть к своим сородичам, необходимо, перенося их из инкубатора в гусиное семейство, быстро посадить гусят в сумку. Если птенцы какое-то время задержатся в обществе человека, они навсегда отвергнут связь с себе подобными.
Во всех этих случаях речь идет о путанице в восприятии образов, которая особенно часто наблюдается в окружающем мире птиц. Того, что нам известно об образах, воспринимаемых птицами, недостаточно, чтобы на этом основании сделать твердые выводы. На илл. 20 мы уже видели, как галка охотится на кузнечиков, и могли заключить, что у галки нет воспринимаемого образа кузнечика и потому в ее окружающем мире его не существует.
Дальнейшие наблюдения над образами, воспринимаемыми галками, продемонстрированы на илл. 40 (а и b). Здесь представлена галка, находящаяся в атакующей позе перед кошкой, которая несет в своей пасти другую галку. Галка никогда не нападет на кошку, не имеющую добычи в зубах. Кошка становится для нее объектом нападения лишь в том случае, когда ее челюсти, представляющие для галки опасность, сомкнутся, захватив жертву.
Илл. 40а. Галка принимает боевую позу перед кошкой
Илл. 40b. Галка принимает боевую позу перед тряпкой
Может показаться, что эти действия галки целенаправленны. Однако в действительности речь идет лишь о планомерной реакции, происходящей совершенно независимо от каких-либо намерений галки. Об этом говорит тот факт, что галка принимала точно такую же атакующую позу, когда перед ней оказывалась черная тряпка. Между тем кошка, которая несла мимо нее белую галку, не подвергалась нападению. Воспринимаемый образ проносимого мимо черного предмета тотчас провоцирует атакующую позу.
Такой неконкретизированный характер воспринимаемого образа может стать постоянным источником путаницы, как мы могли в этом удостовериться на примере морского ежа, в окружающем мире которого облако или корабль то и дело бывают приняты за настоящего врага — рыбу, так как морской еж одинаковым образом реагирует на любое затемнение горизонта.
Однако в случае с птицами такое простое объяснение оказывается недостаточным.
Полученные в результате опытов многочисленные сведения о процессах, связанных с путаницей воспринимаемых образов у птиц, живущих в обществе себе подобных, весьма противоречивы. Лишь недавно нам удалось определить опорные моменты, обратившись к показательному примеру — ручной галке по имени Чок.
Рядом с каждой стайной галкой на протяжении всей жизни находится «спутник», с которым она сообща выполняет самые разные действия. Даже если она растет вне стаи, она ни в коем случае не отказывается от него и при отсутствии себе подобных находит «замещающих напарников» и даже может менять их в зависимости от новых обстоятельств. К. Лоренц[51] был так любезен, что прислал мне илл. 41 (а и b), которая дает нам ясное представление о напарнических отношениях.
Илл. 41 (а и b). Галка Чок и четыре ее напарника
Когда галка по имени Чок была молодой, ее материнским напарником был сам К. Лоренц. Она следовала за ним повсюду, звала его, чтобы тот ее покормил. После того как она научилась добывать себе пищу самостоятельно, она избрала себе в пару горничную, исполняя для нее характерные брачные танцы. Потом она нашла себе молодую галку, ставшую для нее напарницей-приемышем, которого она кормила уже сама. Когда Чок готовилась к длительным перелетам, она на галочий манер пыталась подвигнуть Лоренца лететь с ней, порхая прямо у него за спиной. Когда это не удалось, Чок примкнула к летящим воронам, которые на этот раз стали ее напарниками в полете.
Как мы видим, в окружающем мире галок отсутствует единый образ восприятия напарника. Его и не может быть, так как роль напарника постоянно меняется.
Судя по всему, в большинстве случаев в том, что касается формы и цвета, перцептивный образ матери не бывает предустановлен от рождения. Наоборот, в качестве такового зачастую выступает материнский голос.
К. Лоренц пишет: «На конкретном примере материнского напарника следовало выяснить, какие материнские признаки являются врожденными, а какие — приобретенными, выработанными. Необычным является как раз то, что через считаные дни и даже часы (серый гусь, буревестник) приобретенные материнские признаки настолько укореняются, что мы могли бы поклясться в их врожденности, если на этой стадии развития забрать птенца от матери».
То же самое происходит и при выборе брачной пары. И в этом случае приобретенные признаки напарника-заместителя так прочно закрепляются, что его четкий перцептивный образ возникает вскоре после замены первого напарника вторым. В результате животное не примет в качестве брачной пары даже представителя одного с ним вида.
Один восхитительный пример прекрасно иллюстрирует этот факт. В Амстердамском зоопарке жила парочка молодых выпей, и самец «влюбился» в директора зоопарка. Чтобы не препятствовать спариванию, тот на протяжении долгого времени старался не показываться самцу на глаза. Благодаря этому самец смог привыкнуть к своей самке. Семейный союз счастливо состоялся, и когда самка уже высиживала яйца, директор решился показаться вновь. И что же произошло? Лишь только самец увидел своего бывшего брачного напарника, он выгнал самку из гнезда и, вновь и вновь совершая поклоны, будто бы стремился показать, что брачный напарник может занять причитающееся ему место и продолжить высиживать яйца.
Представляется, что перцептивный образ детеныша-напарника обыкновенно имеет более определенные формы. Вероятно, здесь ведущую роль играет раскрытая глотка малыша. Но и в этом случае мы видим, что у таких отборных пород кур, как Орпингтон, наседки нянчат и котят и крольчат.
Пример Чок также говорит и об отсутствии узких рамок в выборе замещающего напарника для свободных полетов.
Если учесть, что тряпка, которую проносят мимо галки, становится для нее врагом, на которого нужно напасть, то есть приобретает тональность действия «враг», то мы можем говорить, что в данном случае речь идет о замещении врага. Поскольку в окружающем мире галок много врагов, появление подмены, особенно если оно однократное, не влияет на перцептивные образы подлинных врагов. С напарником дело обстоит иначе. В окружающем мире галки он неповторим, и перенесение тональности действия на напарника-заместителя делает невозможным возвращение подлинного напарника. После того как перцептивный образ горничной в окружающем мире Чок приобрел тональность «возлюбленная», все прочие перцептивные образы утратили свое воздействие.
Если мы представим себе (и здесь уместно привести в качестве аналогии примитивного человека), что все живые существа, то есть движущиеся объекты, в окружающем мире галок подразделяются на галок и негалок, а впоследствии очертания этой разграничительной линии изменяются в соответствии с индивидуальным опытом, то мы, вероятно, сумеем понять, как возникают такие гротескные искажения, которые были нами только что описаны. Решающим здесь оказывается не только перцептивный признак, позволяющий отличить галок от прочих существ, но образ действия, присущий отдельной особи. Только он определяет, с каким перцептивным признаком будет соотнесен новый напарник.
Вначале я вновь расскажу о двух своих личных наблюдениях, которые смогут наилучшим образом пояснить, что следует понимать под таким важным для окружающего мира фактором, как искомый образ. Когда я на протяжении длительного времени гостил у одного из своих друзей, за обедом мне каждый день подавали глиняный кувшин с водой. Однажды слуга разбил кувшин и поставил передо мной вместо него стеклянный графин. Когда я во время еды стал искать кувшин, мой взгляд скользил мимо графина. И лишь после того, как мой друг заверил меня, что вода стоит на своем обычном месте, отблески света, рассыпанные на поверхностях ножей и тарелок, собрались воедино и образовали стеклянный сосуд. Об этом опыте дает представление илл. 42. Искомый образ разрушает воспринимаемый.
Илл. 42. Разрушение воспринимаемого образа искомым
Второй опыт был следующим: однажды я зашел в магазин, где мне требовалось оплатить большой счет, и достал банкноту в сто марок. Купюра была совсем новая и немного коробилась, она не легла на прилавок, а встала на ребро. Я попросил продавщицу дать мне сдачу. Она возразила, что я еще не заплатил. Я тщетно пытался убедить ее в том, что деньги находятся прямо перед ней. Она рассердилась и настаивала, чтобы я немедленно расплатился. Тогда я указательным пальцем коснулся банкноты, чтобы она перевернулась и легла как следует. Девушка вскрикнула, взяла купюру и стала ощупывать, будто проверяя, не растворится ли она в воздухе. Очевидно, что и в этом случае воспринимаемый образ был вытеснен искомым.
Наверняка у каждого из читателей был подобный опыт, который произвел на него впечатление колдовства.
В своей «Биологии» («Lebenslehre») я опубликовал воспроизведенную здесь иллюстрацию, где обозначены разные связанные друг с другом составляющие процесса восприятия человека. Если мы поставим перед человеком звенящий колокольчик, то последний будет служить в его окружении источником раздражения, уха будут достигать исходящие от него воздушные волны (физические процессы). В ухе воздушные волны превращаются в нервное возбуждение, которое передается органу восприятия, то есть мозгу (физиологические процессы). После этого в ход вступают перцептивные клетки с их сигналами восприятия и проецируют перцептивный признак на окружающий мир (психоидальный процесс).
Если к воздушным волнам, достигающим слуха, прибавятся и световые волны, воздействующие на глаз, который также передает раздражение органу восприятия, то их перцептивные сигналы, звуки и цвета, преобразуются посредством определенной схемы в единство, которое, будучи спроецированным во внешний мир, становится воспринимаемым образом.
Это же графическое изображение можно использовать и для комментариев к искомому образу. Для этого необходимо, чтобы колокольчик находился вне зоны видимости. Звуковые перцептивные признаки легко проецируются на окружающий мир. Однако с ними связан невидимый оптический воспринимаемый образ, выступающий в качестве искомого образа. И если в ходе поиска колокольчик попадает в поле зрения, то появившийся воспринимаемый образ объединяется с искомым. Если же они сильно отличаются друг от друга, может так случиться, что воспринимаемый образ будет заблокирован искомым, как это явствует из примеров, только что приведенных нами.
Искомые образы совершенно точно существуют в окружающем мире собаки. Когда хозяин дает своей собаке команду принести палку, у собаки, как это показано на илл. 44 (а и b), есть совершенно определенный образ палки для поиска. Здесь нам также предоставляется возможность исследовать, насколько полно искомый образ соответствует воспринимаемому.
Илл. 44 (а и b). Собака и искомый образ
На основании наблюдений установлено, что если жаба долгое время голодала, а затем съела червя, то вслед за этим она готова наброситься и на спичку, по форме в известной степени схожую с ним. Из этого можно заключить, что проглоченный червь выступает в качестве искомого образа, как это демонстрирует илл. 45.
Если же жаба впервые утолит свой голод, съев паука, то искомый образ будет иным, и следующим, что она схватит, будет росток мха или муравей, совершенно непригодный для ее питания.
Илл. 45. Искомый образ жабы
Очевидно, что мы далеко не всегда ищем определенный предмет, имеющий неповторимый воспринимаемый образ, гораздо чаще мы ищем предмет, соответствующий определенному образу действия. Так мы, как правило, не оглядываемся в поисках конкретного стула, но ищем возможность присесть, то есть предмет, который мы можем соотнести с требующимся в данный момент действием. В этом случае мы можем говорить не об искомом образе, но лишь о схеме поиска.
Насколько велика роль, которая отводится схеме поиска в окружающем мире животных, явствует из приведенного выше примера с раком-отшельником и кувшинкой. То, что мы прежде именовали различными состояниями рака, теперь может быть названо нами гораздо точнее — разными схемами поиска, сквозь призму которых рак воспринимал один и тот же образ, наделяя его разными тональностями — защиты, жилища или пищи.
Вначале голодная жаба пускается на поиски пищи, руководствуясь лишь общей тональностью утоления голода, и только после того, как она проглотит дождевого червя или паука, к этой тональности присовокупляется определенный искомый образ.
Не подлежит сомнению существование принципиального различия между средой, которую мы, люди, видим простирающейся вокруг животных, и окружающими мирами, которые воздвигнуты самими животными и наполнены воспринимаемыми ими объектами. Как правило, прежде мы рассматривали окружающие миры, являвшиеся продуктом сигналов восприятия, пробужденных внешними раздражителями. Искомый образ, а также разметка знакомого пути и определение границ территории уже не вписываются в эту картину, они не восходят ни к каким внешним раздражителям, но представляют собой продукты свободного субъективного выбора.
Эти продукты субъективного выбора оформились в результате личного опыта, накопленного субъектом.
Если мы продолжим наше путешествие, то перед нами откроются окружающие миры, где нам встретятся весьма значимые явления, которые, однако, видны лишь самому субъекту, и эти явления либо вовсе не связаны с каким-либо опытом, либо сопряжены с неким однократным переживанием. Такие окружающие миры мы предлагаем называть магическими.
Насколько глубоко многие дети погружены в магические окружающие миры (умвельты), может показать следующий пример.
В своей книге «Пайдеума» Лео Фробениус[52] рассказывает о маленькой девочке, которая спокойно играла, представляя при помощи трех спичек и спичечного коробка историю о пряничном домике, Гензеле, Гретель и злой ведьме, и внезапно воскликнула: «Уберите от меня ведьму, я не могу больше видеть ее страшное лицо!»
Это типично магическое переживание показано на илл. 46. Очевидно, что в окружающем мире маленькой девочки произошло явление настоящей ведьмы.
Исследователи-путешественники нередко сталкиваются с подобными случаями у примитивных народов. Утверждают, что находящиеся на примитивном уровне развития люди живут в магическом мире, в котором фантастические явления примешиваются к чувственно воспринимаемым предметам их мира.
Илл. 46. Магическое явление ведьмы
От внимательного наблюдателя не скроется, что подобные же магические формы встречаются и в окружающем мире некоторых высокоразвитых европейцев.
Теперь нам предстоит разобраться в том, являются ли магическими также и окружающие миры животных. Известно множество сведений о проявлениях такого рода у собак. Между тем сведения об этом до сих пор не были подвергнуты необходимому анализу. И всё-таки в целом следует признать, что способ, при помощи которого собаки соединяют результаты своего опыта, носит скорее магический, чем логический характер. Роль хозяина в окружающем мире собаки имеет скорее магическое содержание, а не распадается на причины и следствия.
Один знакомый исследователь рассказал мне о бесспорно магическом явлении в окружающем мире одной птицы. У него в доме рос молодой скворец. У птицы не было возможности видеть мух, а тем более ловить их. И он заметил (илл. 47), как скворец внезапно бросился на какой-то невидимый предмет, схватил его в воздухе, вернулся с ним на свое место, после чего стал его расклевывать, как это обычно делают все скворцы с пойманными мухами, и, наконец, поглотил незримое существо.
Илл. 47. Скворец и воображаемая муха
Не было никаких сомнений, что в окружающем мире этого скворца произошло явление воображаемой мухи. Весь его окружающий мир был, очевидно, настолько нагружен пищевой тональностью, что даже в отсутствие чувственного стимула насущность такого образа действия, как ловля мухи, спровоцировала вторжение воспринимаемого образа с дальнейшим развертыванием всей последовательности событий.
Это наблюдение открывает перед нами возможность для объяснения в качестве магических тех действий у различных животных, которые до сих пор представлялись совершенно непонятными.
Илл. 48 поясняет изученное Фабром поведение личинки гороховой зерновки, которая своевременно проделывает сквозной ход в еще мягкой плоти молодой горошины и использует его, лишь когда превратится в сформировавшегося жука, чтобы выбраться из затвердевшей к тому моменту горошины. Совершенно ясно, что здесь мы имеем дело с хотя и планомерным, однако совершенно бессмысленным с точки зрения личинки жука занятием, ибо раздражение органов чувств будущего жука никак не может быть передано его личинке. Нет ни одного перцептивного признака, который бы указал личинке путь, который она еще никогда не совершала, но тем не менее должна пройти, чтобы после своего превращения в жука не оказаться в безнадежном положении. Магический же контур этого пути для нее ясен и предначертан. Место знакомого пути, который формируется в процессе опыта, здесь занял врожденный путь.
Илл. 48. Магический путь личинки гороховой зерновки
На илл. 49 и 50 мы видим еще два примера врожденного пути. Самка черного березового трубковерта начинает вырезать в определенном месте березового листа (которое она определяет, вероятно, по вкусу) волнистую линию заранее заданной формы, которая позволит ей впоследствии свернуть этот лист в трубочку, где она отложит свои личинки. Путь, который жук никогда не проходил и для которого не содержит никаких указаний березовый лист, совершенно предельно отчетливо виден трубковерту как магическое явление.
Илл. 49. Магический путь черного березового трубковерта
Илл. 50. Магический путь перелетной птицы
Это относится и к маршрутам перелетных птиц. На континентах начертан врожденный путь, который видят только птицы. Это непосредственно касается тех молодых птиц, что отправляются в дорогу без сопровождения своих родителей, тогда как для других особей не исключена возможность усвоения знакомого пути.
Подобно знакомому пути, обстоятельно рассмотренному нами, врожденный путь также пролегает и в зрительном пространстве, и в пространстве действия.
Единственное различие между ними заключается в том, что в случае со знакомым путем речь идет о ряде сменяющих друг друга перцептивных и оперативных признаков, основа которых заложена предшествующим опытом, в то время как в случае с врожденным путем такой же ряд признаков дан непосредственно — как магическое явление.
Врожденный путь, так же как и известный, в чужом окружающем мире сокрыт от стороннего наблюдателя. И если мы допускаем, что для иного субъекта знакомый путь представляется чем-то реально существующим в его окружающем мире — а это именно так, — то у нас нет никаких оснований отрицать существование врожденного пути, поскольку он состоит из тех же элементов, то есть из спроецированных вовне перцептивных и оперативных признаков. В первом случае они бывают вызваны раздражением органов чувств, во втором они складываются в единую последовательность подобно некоей врожденной внутренней мелодии.
Если бы у человека был определенный врожденный путь, его можно было бы описать по аналогии с известным: сто шагов по направлению к красному дому, потом направо и т. д.
Если мы хотим считать осмысленным только то, что дано субъекту в чувственном опыте, то осмысленным, конечно же, может быть назван лишь знакомый путь. Врожденный путь нельзя назвать осмысленным, и именно поэтому он остается в высшей степени планомерным.
Илл. 51. Магическая тень
О том, что магические явления играют в мире животных гораздо бóльшую роль, чем мы предполагаем, говорит примечательный опыт, описанный одним современным исследователем. Он постоянно давал одной курице корм в определенном месте и однажды, когда она клевала зерно, запустил в хлев морскую свинку. Курица забеспокоилась и стала метаться по хлеву. С тех пор ее уже нельзя было заставить питаться на прежнем месте. Она бы умерла от голода, даже если вокруг нее было бы разбросано самое лучшее зерно. Очевидно, что произошедшее нависло над хлевом подобно магической тени, как это показано на илл. 51. И, вероятно, если наседка накидывается на пищащего цыпленка, прогоняя сильными ударами клюва воображаемого врага, это можно трактовать как реакцию на вторжение магического явления в ее окружающий мир.
Чем дальше мы углубляемся в изучение окружающих миров, тем больше нам приходится убеждаться в том, что в них действуют факторы, не находящие соответствия в объективной реальности. Взять хотя бы пространственную мозаику, которую глаз наносит на предметы и которой не существует во внешней среде, как не существует и координат, служащих каркасом всего окружающего пространства. Равным образом невозможно отыскать в окружении фактор, который бы соответствовал знакомому пути субъекта. Во внешней среде не существует разделения между домом и территорией охоты. Нет во внешней среде и следа искомого образа, важного в окружающем мире. И вот наконец мы вплотную подошли к проблеме магического явления врожденного пути, пренебрегающего всякой объективностью и всё же составляющего планомерную часть окружающего мира.
Итак, в окружающих мирах существуют сугубо субъективные реалии. Но и объективные реалии внешней среды никогда не выступают в окружающих мирах как таковые. Они постоянно преобразуются в перцептивные признаки или образы и наделяются тональностью действия, и лишь благодаря этому предметы обретают статус реально существующих, хотя в самих раздражителях нет и тени тональности действия.
Наконец, простой функциональный круг учит нас тому, что и перцептивные и оперативные признаки являются порождением субъекта, а свойства объекта, включенные в функциональный круг, могут рассматриваться лишь как их носители.
В итоге мы приходим к выводу, что всякий субъект живет в мире, где существуют лишь субъективные реалии, а сами окружающие миры представляют собой лишь субъективные действительности.
Кто отрицает существование субъективных реальностей, тот не признает основ своего собственного окружающего мира (умвельта).
В предыдущих главах было описано несколько путешествий в разные области умвельта (окружающего мира) — этой неведомой земли. Каждую из них мы посвятили отдельной проблеме, всякий раз стремясь добиться целостности теоретического взгляда.
Хотя при этом и были затронуты некоторые ключевые проблемы, мы отнюдь не ставили перед собой задачи осветить их во всей полноте. Многие вопросы требуют дополнительного осмысления, другие были лишь недавно поставлены. Так, нам до сих пор ничего не известно о том, насколько тело самого субъекта входит в его окружающий мир. Еще никогда не проводились эксперименты, которые могли бы прояснить значение собственной тени в зрительном пространстве.
Решение отдельных проблем в изучении окружающего мира исключительно важно, однако его далеко не достаточно для того, чтобы получить общую картину взаимодействия окружающих миров.
Тем не менее мы можем приблизиться к этой цели, ограничив область исследования и задавшись следующим вопросом: «Как проявляет себя один и тот же субъект, становясь объектом в разных окружающих мирах, в которых он играет значимую роль?»
Возьмем в качестве примера дуб. Его населяет множество животных субъектов, и в каждом из окружающих миров он призван к тому, чтобы играть разную роль. Поскольку дуб фигурирует и в разных человеческих окружающих мирах, я начну именно с них.
На илл. 52 и 53 воспроизведены два рисунка, появлением которых мы обязаны художнику Францу Хуту.
Илл. 52. Лесник и дуб
Илл. 53. Девочка и дуб
В насквозь рациональном окружающем мире старого лесника (илл. 52), который должен определить, какие деревья в его лесу подлежат вырубке, дуб, который надо повалить, представляет собой не что иное, как несколько кубов леса, точное количество которых лесник пытается вычислить при помощи расчетов. При этом он не придает значения причудливым складкам коры дуба, имеющим случайное сходство с человеческим лицом. На следующей иллюстрации (илл. 53) тот же самый дуб показан как часть магического окружающего мира маленькой девочки, в котором лес еще населен гномами и кобольдами. Девочку очень пугает злое лицо дуба, который глядит на нее. Весь дуб превратился в страшное чудище.
Илл. 54. Лиса и дуб
Илл. 55. Сова и дуб
В усадьбе моего кузена в Эстляндии была старая яблоня. На ней вырос большой древесный гриб, отдаленно напоминавший лицо клоуна, что до определенного момента никто не замечал. Однажды мой кузен нанял дюжину русских работников, которые увидели это дерево и стали каждый день приходить к нему на поклонение, при этом они нашептывали молитвы и крестились.
Они объяснили, что считают гриб чудотворным изображением, потому что он не создан руками человека. Магические явления в природе казались им чем-то вполне обыкновенным.
Вернемся, однако, к дубу и его обитателям. Для лисицы (илл. 54), устроившей себе нору между корней дуба, он стал прочным укрытием, защищающим ее и ее семейство от опасностей и непогоды. В данном случае он не обладает ни тональностью пользы, как это было в окружающем мире лесника, ни тональностью опасности, как в окружающем мире девочки, но имеет лишь тональность защиты. То, как дуб устроен в целом, не имеет в окружающем мире лисицы никакого значения.
В окружающем мире совы дуб также наделяется тональностью защиты (илл. 55). Однако на этот раз роль защитной стены берут на себя не его корни, полностью находящиеся за пределами окружающего мира совы, а могучие ветви.
Благодаря множеству ветвей для белки, использующей их наподобие удобных трамплинов, дуб приобретает тональность прыжка, а для певчих птиц, которые строят гнезда в его широкой кроне, — важную тональность опоры.
Илл. 56. Муравей и дуб
В соответствии с различными тональностями действия у многочисленных обитателей дуба по-разному организованы и перцептивные образы. В окружающий мир каждого из этих существ вписывается лишь определенная часть дуба, свойства которой подходят для того, чтобы стать носителями как признаков восприятия, так и признаков действия его функциональных кругов. В окружающем мире муравья (илл. 56) весь дуб как таковой исчезает за своей мощной корой, впадины и выступы которой становятся для муравья местом охоты.
Проникая под кору, ищет свою пищу короед (илл. 57). Здесь он откладывает свои яйца. Личинки короеда проделывают свои ходы под корой и питаются ею, находясь в безопасности от внешних угроз. Однако их защита несовершенна. Поскольку ее легко преодолевает не только дятел, раскалывающий кору мощными ударами своего клюва, но и оса-наездник (илл. 58), которая пронзает твердую (во всех прочих окружающих мирах) древесину, как масло, своим тонким жалом-яйцекладом и уничтожает личинки короеда, вводя в них свои яйца. Из этих яиц вылупляются личинки, питающиеся плотью своих жертв.
Роль дуба, те или иные части которого являются объектами в сотнях различных окружающих миров его жильцов, в высшей степени непостоянна. Одни и те же его части становятся то большими, то маленькими. Его древесина оказывается то твердой, то мягкой. Сам он служит то укрытием, то местом охоты.
Если бы мы попытались сложить воедино все противоречивые свойства, которые дуб обнаруживает как объект, получился бы хаос. И тем не менее все они — лишь части стройной структуры одного субъекта, являющегося надежной опорой для всех окружающих миров, субъекты которых не знают и никогда не узнают о его существовании.
Илл. 57. Жук-короед и дуб
Илл. 58. Оса-наездник и дуб
В том, что мы узнали, исследуя дуб, как в капле воды отражается образ всего жизненного древа природы.
Из миллионов окружающих миров, многочисленность которых могла бы сбить нас с толку, мы выберем лишь те, которые посвящены изучению природы, — окружающие миры естествоиспытателей.
Илл. 59. Окружающий мир астронома
На илл. 59 показан окружающий мир астронома, который нам легче всего представить. На высокой башне, на максимальном расстоянии от поверхности земли, сидит человеческая особь, взгляд которой настолько изменился благодаря огромным оптическим устройствам, что она стала способна прозревать Вселенную насквозь, вплоть до самых отдаленных ее звезд. В окружающем мире астронома совершают свое парадное шествие светила и планеты. Стремительно движущемуся свету требуются миллионы лет, чтобы преодолеть пространство этого окружающего мира.
И тем не менее весь этот окружающий мир представляет собой лишь малую частичку природы, выделенную в соответствии с возможностями человеческого субъекта.
С незначительными изменениями образ астронома может быть использован для того, чтобы получить представление об окружающем мире исследователя морских глубин. Однако вокруг него кружат не созвездия, а обитатели глубоководья фантастических форм, с их огромными пастями, длинными щупальцами и лучевидными светящимися органами. В этом случае перед нами также открывается реальный мир, охватывающий лишь небольшой фрагмент природы.
Нам трудно наглядно изобразить окружающий мир химика, который пытается прочитать и записать при помощи химических элементов, подобных 92 буквам, загадочные сплетения словес, составленных из природных веществ.
Гораздо проще представить себе окружающий мир физика-атомщика: вокруг него, как созвездия вокруг астронома, вращаются электроны. Но здесь царит не вселенский покой, а неистовое движение мельчайших частиц, которые физик обстреливает крошечными снарядами, добиваясь их распада.
Когда другой физик исследует в своем окружающем мире электромагнитные волны, он использует совершенно иные вспомогательные средства, чтобы составить представление об этих волнах. И он может убедиться в том, что световые волны, воспринимаемые нашим зрением, примыкают к прочим волнам, ничем не отличаясь от них. Это обычные волны, и ничего больше.
Совсем другую роль играют световые волны в окружающем мире нейрофизиолога. Здесь они становятся цветами, имеющими собственные законы. Красный и зеленый объединяются в белый, а тени, спроецированные на желтый экран, становятся синими. Это совсем не волновые явления, и тем не менее цвета так же реальны, как и электромагнитные волны.
Схожее противоречие можно обнаружить в окружающих мирах исследователя звуковых волн и исследователя музыки. В первом из них существуют только волны, во втором — только звуки. Однако и те и другие одинаково реальны.
Этот ряд можно продолжить. В природе в окружающем мире (умвельте) бихевиориста тело формирует дух, а в мире психолога дух созидает тело.
Таким образом, роль, которую играет природа как объект в разных окружающих мирах естествоиспытателей, глубоко противоречива. Если мы попытаемся охарактеризовать ее объективные свойства, получится хаос. И всё же общей опорой всех этих многочисленных окружающих миров служит нечто, вечно сокрытое от каждого из них. За всеми этими мирами, порожденными им, скрывается один и тот же вечно сущий субъект — природа.
Моим научным оппонентам с надеждой на доброжелательный интерес к сему труду.
Созерцание легкого полета таких насекомых, как пчелы, шмели и стрекозы, роящихся над цветущей поляной, всегда порождает впечатление, будто для этих благословенных созданий нет никаких преград.
Может показаться, что и такие привязанные к земле существа, как лягушки, мыши, улитки и черви, не стеснены в своих передвижениях в природе.
Но это впечатление обманчиво. В действительности всякое свободно перемещающееся животное прикреплено к определенному миру обитания, изучение границ которого относится к задачам эколога.
У нас не может быть никаких сомнений в существовании простирающегося перед нашим взором обширного мира, в котором каждое животное выделяет свой мир обитания. Мы можем наблюдать, как каждое животное сталкивается в пределах своего мира обитания с некоторым количеством предметов, поддерживая с ними более или менее тесные связи. Такое положение дел само собой должно подтолкнуть биолога, занимающегося экспериментами, к тому, чтобы рассмотреть, как разные животные будут вести себя вблизи одного и того же предмета, и исследовать связи между ним и животным, взяв конкретный предмет за точку отсчета в опытах со всеми животными.
Так американские ученые провели тысячи экспериментов, неутомимо предпринимая попытки исследовать поведение в лабиринте самых разных животных, начиная с белых крыс.
Неудовлетворительные результаты этих работ, проводившихся с использованием самых точных методов измерения и кропотливых расчетов, могли быть предсказаны любым, кто осознал ошибочность принимаемого за данность представления, будто бы предмет всегда остается для взаимодействующего с ним животного одним и тем же.
Доказательство этого на первый взгляд неожиданного утверждения можно легко привести, опираясь на простой пример. Допустим, что на меня на улице залаяла разъяренная собака. Чтобы избавиться от нее, я поднимаю камень с дороги и прогоняю нападающую собаку, ловко бросив в нее камень, — и тот, кто наблюдал происходящее, а затем поднял этот камень с земли, никогда не усомнится, что предмет, который вначале лежал на дороге, а потом был брошен в собаку, — один и тот же.
Ни форма, ни вес, ни какие-либо иные физические или химические свойства камня не поменялись. Остались прежними его цвет, твердость, его кристаллическая структура — и всё же он подвергся принципиальному изменению: он поменял свое
До тех пор, пока камень был частью улицы, он служил опорой идущему по ней путнику. Его значение определялось его принадлежностью к дороге и ее функцией. Он обладал, если так можно выразиться, дорожной тональностью.
Но всё коренным образом поменялось, когда я поднял камень, чтобы бросить его в собаку. Он превратился в метательный снаряд — ему было присвоено новое значение. Он приобрел метательную тональность.
Камень, лежащий как отстраненный предмет на ладони наблюдателя, становится носителем значения в тот момент, когда он вступает во взаимодействие с субъектом. Поскольку животное никогда не выступает в роли наблюдателя, мы вправе утверждать, что оно никогда не выстраивает никаких связей с «предметом». Лишь посредством самих связей предмет превращается в носитель значения, которым его наделяет субъект.
Два следующих примера дают ясное представление о влиянии, которое изменение значения оказывает на свойства предмета. Я беру в руку полусферическую стеклянную плошку, которая может восприниматься как обычный предмет, поскольку на данный момент она не служит никаким задачам, связанным с человеческой деятельностью. Но вот я вставляю эту плошку в стену своего дома, и благодаря этому она превращается в окошко, которое пропускает солнечный свет, но ослепляет играющими на ней бликами прохожих. Я также могу поставить плошку на стол, наполнить ее водой и использовать как вазу для цветов.
Свойства предмета при этом не меняются. Но после того как он превратился в носитель значения «окно» или «ваза», становится заметным различие свойств в соответствии с их статусом. «Ведущим» свойством окна является прозрачность, в то время как сферичность представляет собой сопроводительное свойство. У вазы, напротив, сферичность является ведущим свойством, а прозрачность — сопроводительным.
Этот пример позволяет нам понять, почему схоластики подразделяли свойства объектов на essentia и accidentia. При этом они всегда имели в виду лишь носитель значения, в то время как свойства ни с чем не связанных предметов никак не классифицировались. Лишь более или менее крепкая связь носителя значения с субъектом позволяет подразделить свойства на ведущие (существенные = essentia) и сопроводительные (несущественные = accidentia).
В качестве третьего примера мы возьмем предмет, который состоит из двух длинных жердей и множества коротких, скрепляющих обе длинные жерди и приколоченных на одинаковом расстоянии друг от друга. Я могу придать этому предмету тональность лазанья, типичную для лестницы, если прислоню под наклоном длинные жерди к стене. Однако я также могу придать ему целевую тональность изгороди, если горизонтально укреплю одну из длинных жердей на земле.
Вскоре станет очевидно, что для забора расстояние между поперечными жердями играет второстепенную роль, у лестницы же оно должно соответствовать ширине шага. Таким образом, в носителе значения «лестница» можно различить примитивную схему пространственного построения, благодаря которой можно осуществить восхождение или нисхождение.
Используя неточное понятие, мы обобщенно называем все вещи нашего обихода предметами (хотя все они без исключения являются носителями значения для человека), как будто они представляют собой некие отстраненные объекты. Действительно, мы нередко говорим о доме со всеми находящимися в нем вещами как об объективно существующем, совершенно не принимая во внимание людей — жильцов этого дома и владельцев этих вещей.
Насколько искаженной является такая точка зрения, станет очевидным сразу, как только мы поставим на место человека в качестве жильца дома собаку и понаблюдаем за ее отношением к вещам.
Благодаря опытам Эммануила Георга Сарриса[54] мы знаем, что собака, научившаяся по команде «стул» садиться на него, после того как стул убирают, выискивает другие варианты для сидения, и притом подходящие именно для собаки, а не для человека.
Все варианты, подходящие для того, чтобы сесть, являясь носителями значения, связанного с этим действием, окрашены одной и той же тональностью сидения, ибо каждый из них может быть замещен другим, и по команде «стул» собака может одинаково ими воспользоваться.
И потому, если мы будем рассматривать собаку как обитателя дома, мы обнаружим множество предметов, наделенных тональностью сидения. Равным образом мы найдем множество предметов, которые в восприятии собаки окажутся окрашены тональностью еды и питья. Лестница, без сомнения, будет иметь тональность лазанья. Но многие из предметов мебели для собаки имеют лишь тональность препятствия — прежде всего двери и шкафы, будь они книжные или бельевые.
Вся мелкая домашняя утварь, например ложки, вилки, спички и так далее, за ненадобностью теряет всякое значение для собаки.
Никто не станет спорить с тем, что впечатление, остающееся от дома с вещами, которые пригодны лишь для собаки, весьма неполноценно и совершенно точно не соответствует его истинному назначению.
Не следует ли нам заключить на этом основании, что, например, лес, который поэты воспевают как наилучшее местопребывание для человека, никак не может быть воспринят в своем истинном значении, если мы будем ориентироваться лишь на наше собственное видение?
Прежде чем развить эту мысль, поместим здесь фрагмент главы об окружающем мире из книги Вернера Зомбарта[55] «О человеке»: «Не существует леса как объективно и строго определенного окружающего мира, но у каждого: лесничего, охотника, ботаника, путешественника, мечтателя, знатока деревьев, собирателя ягод, — есть свой лес, имеется также и сказочный лес, в котором заблудились Гензель и Гретель».
Значение леса приобретет тысячи оттенков, если мы не будем ограничиваться его связями с человеческими субъектами, а включим сюда и животных.
И всё же бессмысленно упиваться созерцанием великого множества окружающих миров, сокрытого в лесу. Чтобы разобраться в их хитросплетении, гораздо полезнее остановиться на одном типичном случае.
Рассмотрим, например, стебель распустившегося лугового цветка и зададимся вопросом о том, какие роли отведены ему в четырех следующих окружающих мирах: 1. В окружающем мире девушки, срывающей цветы и собирающей пестрый букет, чтобы прикрепить его в качестве украшения к лифу своего платья. 2. В окружающем мире муравья, для которого равномерный узор на поверхности стебля служит идеальной мостовой, позволяющей ему добраться до места своего питания в листьях цветка. 3. В окружающем мире личинки цикады, которая проникает в проводящие пути стебля и использует его как насосную станцию, чтобы построить водянистые стены своего воздушного дома. 4. В окружающем мире коровы, захватывающей своим широким ртом стебли и цветки, чтобы их проглотить и использовать как пищу.
В зависимости от окружающего мира — сцены, на которую он попадает, — один и тот же цветочный стебель играет разные роли: украшения, пути, насосной станции или, наконец, пищи.
Это действительно достойно удивления. Сам по себе цветочный стебель, будучи частью живого растения, состоит из планомерно сочлененных компонентов, образующих вместе механизм более продуманный, чем любая из машин, когда-либо созданных человеком.
Те же компоненты, которые в цветочном стебле подчинены общему строгому плану строения, распределяются, обособляясь друг от друга, по четырем окружающим мирам и там столь же строго вписываются в совершенно иные структуры. Каждый компонент органического или неорганического объекта, после своего выхода на сцену жизни животного субъекта в качестве носителя значения, вступает во взаимодействие со своим, если можно так выразиться, «дополнением» в теле субъекта, служащим для усвоения этого значения.
Этот факт заставляет нас обратить внимание на мнимое расхождение, обнаруживающееся в основополагающих характеристиках живой природы. Две планомерные структуры — строение тела и строение окружающей среды — противостоят друг другу и как будто находятся в противоречии.
Необходимо отчетливо осознавать тот факт, что структура окружающего мира столь же самостоятельна, как и структура строения тела.
Каждый окружающий мир образует замкнутое в себе единство, все части которого обусловливаются их значением для субъекта. В зависимости от своего значения для животного сцена жизни охватывает то широкое, то узкое пространство, состоящее из отдельных мест, количество и величина которых целиком зависят от распознавательных способностей органов чувств конкретного субъекта. Зрительное пространство девушки аналогично нашему, у коровы оно простирается за пределы ее пастбища, в то время как его диаметр в окружающем мире муравья не шире полуметра, а у цикады — не превосходит и нескольких сантиметров.
В каждом пространстве своя картина мест. Прикасаясь к цветочному стеблю, девушка совершенно не ощущает мелкое мощение, которое, напротив, осязает, забираясь на него, муравей, и уж тем более это мощение незаметно для жующей коровы.
Построение структуры цветочного стебля и его химическая природа не играют никакой роли на жизненных сценах девочки и муравья. И напротив, для коровы важно, как ее организм усваивает сено. Цикада выцеживает из тонко организованных проводящих путей стебля необходимые ей соки. Она способна, как это продемонстрировал Фабр, добыть совершенно безвредный сок для своего пенного домика даже из ядовитого молочая.
Абсолютно все объекты, попадающие в сферу окружающего мира, переиначиваются и преобразуются до тех пор, пока не превратятся в носитель полезного значения, в ином случае они совершенно не принимаются в расчет. При этом исходные компоненты нередко грубо отделяются один от другого, без оглядки на структуру, которой они подчинялись прежде.
Насколько многообразны носители значения в разных окружающих мирах по своему содержанию, настолько они схожи по своему строению. Одна часть их свойств постоянно служит для субъекта носителем признаков восприятия, другая — носителем признаков действия.
Окраска цветка служит признаком оптического восприятия в окружающем мире девушки, ребристая поверхность стебля — признаком тактильного восприятия в окружающем мире муравья. Цикада выбирает место для прокалывания стебля, руководствуясь обонятельным признаком. А в окружающем мире коровы сок стебля является источником признака вкусового восприятия. Как правило, признаками действия субъект наделяет другие свойства носителя значения. Когда девушка срывает цветок, она надламывает стебель в самом тонком месте.
Рельеф на поверхности стебля является не только источником осязательного признака для муравьиных усиков, но также носителем признака действия для его лапок.
Цикада прокалывает подходящее для «заправки» место на стебле, определяя его по запаху, и выходящий из него сок служит материалом для строительства ее воздушного домика.
Вкусовой признак стебля побуждает пасущуюся корову вновь и вновь захватывать сено и пережевывать его во рту.
Поскольку в каждом случае признак действия, сообщенный носителю значения, погашает признак восприятия, являющийся причиной действия, каждое из этих действий, какими бы разнообразными они ни были, тем самым обретает свою завершенность.
Собирание цветов в мире девушки претворяет их в красивую вещицу. Движение по стеблю в мире муравья превращает стебель в дорогу, а прокалывание стебля личинкой цикады превращает его в сырье для строительного материала. Срывание цветочных стеблей коровой превращает их в полезный корм для скота.
Таким образом, каждое действие, состоящее из восприятия и проявления действия, наделяет объект значением, отсутствовавшим прежде, и тем самым производит этот объект в носитель значения, связанный с субъектом в соответствующем окружающем мире.
Поскольку всякое действие начинается с возникновения признака восприятия и завершается тем, что наделяет тот же носитель значения признаком действия, мы можем говорить о функциональном круге, который связывает носитель значения с субъектом.
Наиболее важные функциональные круги, которые можно обнаружить в большинстве окружающих миров, — это круги посредника, питания, врага и пола.
Благодаря включению в функциональный круг каждый носитель значения становится дополнением животного субъекта. При этом отдельные свойства, будучи носителями признаков восприятия или действия, играют ведущую роль, а другие, напротив, лишь сопроводительную. Нередко бóльшая часть тела носителя значения служит недифференцированным противовесом, который нужен лишь для того, чтобы соединить между собой части, одна из которых является носителем признаков восприятия, а другая — признаков действия (ср. илл. 3).
И животные и растения строят в своем теле живые дома, обеспечивающие их существование.
И растительные и животные дома имеют в высшей степени планомерную структуру, и всё же они различаются в важных моментах. Жилой дом животного окружен более или менее широким или узким пространством, которое кишит носителями значений, воспринимаемых субъектом. Как бы то ни было, все они при помощи функциональных кругов связаны с относящимся к ним субъектом.
Проводником каждого функционального круга, который осуществляется в теле животного, является нервная система, проводящая поток раздражения от рецепторов (органов чувств) через центральные органы восприятия и действия к эффекторам.
В доме растения нет нервной системы, в нем отсутствуют органы восприятия и действия. Поэтому для растения не существует носителей значения, функциональных кругов, признаков восприятия и действия.
Дом животного подвижен и способен при помощи мускулов повсюду перемещать свои рецепторы.
Дом растения лишен возможности самостоятельного передвижения, поскольку он не имеет ни рецепторных, ни эффекторных органов, при помощи которых растение могло бы выстраивать свой окружающий мир и овладевать им.
У растения нет каких-либо особых органов восприятия окружающего мира, оно непосредственно погружено в мир своего обитания. Связи между растением и местом его обитания в корне отличаются от связей между животным и его окружающим миром. И только в одном аспекте строение растений и животных совпадает. Они способны проводить строгий отбор, исключать или воспринимать те импульсы, что исходят от воздействующего на них внешнего мира.
Лишь определенная доля внешних импульсов воспринимается органами чувств животных и действует на них как раздражители. Раздражение преобразуется в нервное возбуждение, чтобы быть переданным центральным органам восприятия. Затем в органах восприятия возникают соответствующие сигналы восприятия, которые, преобразуясь вовне в перцептивные признаки, становятся свойствами носителей значения.
Сигналы восприятия, полученные в воспринимающем органе, если можно так выразиться, индуцируют в центральном органе действия соответствующие им импульсы, которые становятся источниками потоков возбуждения, направляющихся к эффекторам.
Когда мы говорим о влиянии (индукции) сигналов восприятия на импульсы, то его ни в коем случае не следует представлять себе наподобие электрической индукции между двумя работающими параллельно проводами, но как индукцию, возникающую при переходе мелодии от одного тона к другому.
У растений также есть жизненно важные раздражители, наделенные значением и выделяющиеся среди других факторов влияния, воздействующих на растение со всех сторон.
Растение соприкасается с внешними воздействиями не при помощи рецепторных и эффекторных органов, но оно, оставаясь внутри своей жилой оболочки, способно осуществлять отбор раздражителей благодаря слою живых клеток.
С тех пор как Иоганнес Мюллер провел свои исследования, нам известно об ошибочности представлений о механическом ходе жизненных процессов. Даже элементарный рефлекс смыкания век при приближении инородной частицы к глазу суть не просто следствие цепи физических причин и следствий, но упрощенный функциональный круг, начинающийся с восприятия и оканчивающийся действием. То, что в этом случае функциональный круг не проходит через головной мозг, но прокладывает свой путь сквозь низшие центры, ничего не меняет в его характере. Также и простейший рефлекс по своей природе представляет собой действие, основанное на восприятии и действии, даже если рефлекторная дуга состоит лишь из цепи отдельных клеток.
Об этом мы можем говорить с полной уверенностью с тех пор, как Мюллер продемонстрировал, что всякая живая ткань отличается от неживых механизмов тем, что, наряду с физической энергией, содержит «специфическую» жизненную энергию. Для внесения окончательной ясности сравним живой мускул с колоколом, и мы увидим, что колокол может выполнить свою функцию — зазвенеть, — только если мы будем раскачивать его из стороны в сторону. Всякая попытка заставить колокол звучать другими способами потерпит неудачу: ни нагревание или охлаждение, ни воздействие кислотами или щелочами, ни действия магнитов или электрического тока не возымеют никакого влияния на его функцию — колокол будет молчать. И напротив, живой мускул, жизненной функцией которого является сокращение, будет сокращаться под влиянием всех внешних воздействий до тех пор, пока они не прекратятся. Колокол функционирует как мертвый объект, испытывающий внешние воздействия, живой мускул — как субъект, преобразующий все внешние воздействия в одно и то же раздражение, которое провоцирует его сокращение.
Если бы у нас было несколько живых колоколов, каждый — со своим звучанием, то можно было бы исполнить мелодию, воздействуя на них не только механическими, но также электрическими и химическими средствами, ибо звуки-субъекты (индивидуальные тональности)[56] отдельных колоколов раздавались бы в ответ на любой из таких раздражителей.
Однако значение живых курантов состояло бы не в этом, поскольку в конечном счете, даже если бы они управлялись химическим или электрическим способом, они всё равно остались бы лишь механизмом, пусть и наделенным бесполезными звуками-субъектами.
Куранты, состоящие из живых колоколов, должны были бы обладать способностью издавать мелодию не только в ответ на механическое воздействие, но и сами по себе. При этом каждый звук-субъект должен был бы приводить в действие следующий за ним в соответствии с порядком звуков, обусловленным мелодией.
Именно это и происходит в каждом живом теле. Мы можем, конечно, вспомнить, что во многих случаях — особенно при передаче возбуждения от нервов к мускулам — живая игра звуков-субъектов заменяется механико-химическим сцеплением. Но подобные случаи всегда являются лишь следствием механизации, выступающей в качестве вторичного процесса. Вначале все зародыши живых существ состоят из свободных клеток протоплазмы, которые подчиняются только мелодической индукции своих звуков-субъектов.
Неопровержимое доказательство этого факта привел Арндт[57] в своем фильме, в котором на наших глазах разворачивается возникновение слизевика. Вначале зародыши этого гриба состоят из трех подвижных амеб, которые заняты тем, что поглощают бактериальную флору, будучи совершенно независимыми друг от друга. При этом амебы размножаются делением. Чем больше пищи, тем быстрее умножается их количество. В результате пища в один момент повсеместно истощается.
И тогда происходит нечто необычное: все амебы образуют несколько равномерных групп и в составе этих групп сходятся к общему центру. Добравшись до него, они громоздятся друг над другом, так что прибывшие на место первыми становятся надежными опорными клетками, а следующие за ними служат лестницей. После того как достигнута конечная высота столбика толщиной с волос, клетки, прибывшие последними, превращаются в плодовые тела, семенные капсулы которых содержат живые споры. Ветром семенные капсулы развеиваются и переносятся на новые пажити.
Никто не усомнится в этом случае в том, что тонко выстроенная механика тела этого гриба суть произведение свободно живущих клеток, которые подчиняются лишь мелодии, властвующей над их звуками-субъектами.
Исследования Арндта весьма важны и потому, что здесь идет речь о живом существе, которое на первом этапе своей жизни ведет себя как животное, а на втором становится растением.
Нельзя игнорировать тот факт, что у всех амеб — и грибные амебы не являются здесь исключением — есть свой, пусть и ограниченный, окружающий мир. В нем из окружения в качестве носителей значения выделяются бактерии, их воспринимают и с ними взаимодействуют амебы. Сформировавшийся же гриб уже является растением, не имеющим характерного для животных окружающего мира, но заключенным в жилую оболочку, состоящую из факторов значения.
Фактором значения, который целиком определяет существование взрослого слизевика, является ветер, навстречу которому он разрастается с поразительной последовательностью. Хотя его строение не так совершенно, как шапка одуванчика, его споры легко становятся добычей ветра, который обеспечивает их распространение на большой территории.
Ареал обитания, который мы видим распростертым вокруг животного, с позиции самого животного представляет собой его окружающий мир, пространство которого наполнено самыми разными носителями значения. Ареал обитания растения, который мы можем очертить вокруг места его произрастания, с позиции растительного субъекта превращается в жилую оболочку, сформированную из различных факторов значения, которые подвержены постоянной смене.
Жизненная задача животного и растения состоит в том, чтобы усваивать носители или факторы значения в согласии со своим субъективным планом.
Нам часто приходится говорить об усвоении пищи. Однако, как правило, мы вкладываем в это понятие слишком узкий смысл. Усвоение пищи — это не только ее измельчение при помощи зубов и химическая переработка в желудке и кишечнике, но также ее распознавание при помощи глаз, носа и нёба.
Нельзя забывать, что в окружающем мире животных всякий носитель значения усваивается посредством восприятия и действия. И в каждом функциональном круге повторяется один и тот же процесс, состоящий из восприятия и действия. Допустимо даже называть функциональные круги кругами значений, поскольку их задача заключается в усвоении носителей значений.
В случае с растениями не может быть и речи о функциональных кругах, и всё же значение их органов, выстроенных из живых клеток, состоит в усвоении факторов значения, наполняющих их жилую оболочку. С этой задачей они справляются благодаря своей форме, приспособленной для таких целей, а также тонко слаженному строению своих тканей.
Когда мы наблюдаем, как ветер играет с облаками, мы приписываем меняющимся формам облаков меняющееся значение. Но это лишь игра нашей фантазии, ибо многообразие форм облаков — лишь порождение смены направления ветра, и оно строго подчинено закону причины и следствия.
Совершенно иная картина открывается перед нами, когда мы следим за грациозным полетом семени одуванчика по ветру или наблюдаем за вращением крыльев, несущих семена клена или легкие плоды липы.
Ветер не является здесь причиной формообразования, как это было в случае с облаками, вместе с тем формы настроены на ветер как на фактор значения, который они различным способом используют для распространения семени.
И всё же есть такие люди, которые склонны приписывать ветру роль первопричины возникновения форм, объясняя это тем, что он воздействовал на растение как на объект на протяжении миллионов лет. Однако, хотя влияние ветра на облака продолжается гораздо дольше, за это время им не было выработано никаких устойчивых форм.
Устойчивая форма, наделенная значением, всегда является продуктом субъекта и никогда не может быть продуктом объекта, каким бы длительным ни было бесцельное воздействие на него.
То, что было сказано о ветре, можно также отнести на счет прочих факторов значения растений. По желобкам на листьях дождевые капли стекают на землю, и вода подходит к тонким кончикам корней растения. Клетки растений, содержащие хлорофилл, удерживают солнечный свет, который необходим для поддержания сложных химических процессов. Хлорофилл настолько же мало является созданием солнца, насколько желобки на листьях — созданием дождя.
Распределение живых тканей и форма у всех органов, как растений, так и животных, обусловлены их значением, то есть усвоением поступающих к ним извне факторов значения.
Правомочно говорить о мелодии роста или же побуждении к росту, которыми управляют звуки-субъекты зародышевых клеток. Это побуждение к росту, как было показано в фильме Арндта, является в первую очередь призывом к образованию форм, организующему зоны, но также призывом к созданию в каждой из этих зон центральных технических пунктов, к которым устремляются все клетки. Дальнейшая судьба отдельных клеток зависит лишь от места, которое они займут в образующейся форме.
Изначальная равнозначность отдельных зародышевых клеток, которая ясно следует из фильма Арндта, была установлена уже Хансом Дришем[58] в ходе его знаменитых опытов с зародышами морского ежа.
Эмбриональные клетки большинства животных имеют форму, вначале напоминающую ягоду шелковицы, затем — полую сферу, которая постепенно становится трехслойной и вдавленной с одной стороны. Так возникает гаструла с тремя ее зародышевыми листками, представляющая собой первоначальную форму почти всех животных. С этой простой последовательности звуков начинается жизнь любого высшего животного.
Существуют такие животные, например пресноводные полипы, которые всю свою жизнь сохраняют простую форму гаструлы. Как и в случае со слизевиком, создается впечатление, что для построения связей, основанных на значении, им достаточно лишь выполнить императив формообразования.
До настоящего момента у нас не было повода наряду с императивом формообразования включить в поле нашего зрения также и императив значения.
Многое открылось нам благодаря опытам Ханса Шпемана[59] и его учеников. В основе экспериментов лежал разработанный Шпеманом метод трансплантации, состоящий в том, что на стадии гаструлы у зародыша отнимается частичка ткани и на это место пересаживается такая же по величине частичка ткани другого зародыша.
Этот эксперимент показал, что развитие пересаженной ткани определяется не ее происхождением, а местонахождением. Так ткань имплантата, перемещенная в область мозга, которая в обычных условиях должна была превратиться в эпидермис, становится мозгом и наоборот.
Императив формообразования регулируется директивами базовой схемы, которая различима уже на стадии гаструлы. На этой стадии возможна пересадка частей ткани зародышей другой расы. Этот необычный эксперимент удается и в том случае, если для пересадки использовать частицы ткани зародышей иного вида.
Особенно нам интересны примеры, когда трансплантация производилась в ротовой области головастиков и личинок тритона.
Шпеман так пишет об этом: «Известно, что во рту личинки тритона имеются настоящие зубки, не отличающиеся ни происхождением, ни строением от зубов всех позвоночных, рот же головастика снабжен роговой челюстью и роговыми зубчиками, возникновение и строение которых совсем иное в сравнении с настоящими зубами».
Итак, часть ткани головастика была трансплантирована в область рта личинки тритона.
«В том случае, — продолжает Х. Шпеман, — когда имплантат покрыл всю ротовую область, на подобающем месте образовался характерный для головастика рот с роговыми челюстями и окружающими их роговыми зубчиками. В другом и, вероятно, более интересном случае половина рта осталась свободной от имплантата и развилась в рот тритона с настоящими зубками».
На основании этих наблюдений Х. Шпеман заключает: «Не вдаваясь в детали, теперь мы с уверенностью можем говорить, что индуцированное раздражение, рассматриваемое с точки зрения результата формообразования, очевидно, имеет совершенно особую природу, и, напротив, — если мы будем рассматривать его с точки зрения того, как рождается эта форма, его природа покажется нам обыкновенной. Всё происходит так, как будто, выражаясь образно, общей задачей было оснастить ротовую полость, и эктодерма обеспечивала это оснащение в соответствии с имеющимися у нее средствами».
Конечно, было бы большой неожиданностью, если бы в театре во время представления «Вильгельма Телля» в величественной сцене в ущелье на дороге в Кюснахт главный герой был бы замещен Гамлетом, который бы начал свой монолог не со слов «И здесь я всё свершу… благоприятен случай», а с фразы «Быть или не быть, вот в чем вопрос».
Такой же большой неожиданностью для плотоядного животного было бы, если вместо острых зубов, предназначенных для того, чтобы впиваться в плоть бьющейся добычи, у него оказалась пасть травоядного животного c роговидным нёбом, способным лишь на то, чтобы отщипывать части растений.
Как возможна такая подмена? Не будем забывать, что имплантированная клеточная ткань представляет собой живой колокольный звон, отдельные звуки-субъекты которого тотчас настроились на мелодию «плотоядной пасти», как только они получили императив значения «пасть».
При нормальном развитии изначально единообразный клеточный материал делится на зачатки, которые получают свои императивы значения в согласии с общим первичным планом, ибо организм складывается из частей, предназначенных для усвоения значений. И лишь после этого начинает звучать особая мелодия зачатков, выстраивая форму усвоителей значений.
Если мы произведем обмен зачатков у животных, относящихся к разным видам, то каждый зачаток на своем новом месте получит императив значения, который соответствует его новому месту в общей структуре: «Стань глазом, ртом, ухом и т. д.».
Пересаженный зачаток подчиняется императиву значения хозяина, даже если в материнском теле он находился в другом месте и получал в соответствии с этим другой императив значения. Однако затем его развитие следует материнской мелодии формообразования. Зачаток становится ртом, но ртом не тритона, а головастика.
Результатом является уродство, ибо плотоядное животное с травоядной пастью нежизнеспособно.
Эти дефекты развития, появляющиеся из-за несогласованности между общим императивом значения и особым императивом формообразования, потому так поражают нас, что такая несогласованность не встречается в нашей повседневной жизни. Никому не придет в голову заказать в столярной мастерской нечто «пригодное для сидения», ибо в этом случае возникла бы опасность получить в свою гостиную табурет для доения или, наоборот, кресло для хлева.
Здесь, однако, мы являемся свидетелями природного явления, при котором гетерогенной клеточной ткани, значение которой еще не определено, сообщается императив самого общего характера — «Возможность питания», а также того, как за этим императивом следуют совершенно неподходящие действия.
Каждый, кто задумается, например, о причинах полного несовпадения принципов строения скатов и камбал — плоских рыб со сходными условиями жизни, признает, что во многих случаях императив значения не согласуется с императивом формообразования. Цель одна, но пути к ее достижению различны. Скаты приплюснуты с двух сторон — брюха и спины. При этом их глаза размещены сверху. Камбалы сдавлены с боков, и потому одна из сторон берет на себя функцию спины. При этом один глаз должен бы был оказаться на нижней стороне, там, где не на что смотреть. Однако он проходит сквозь голову и таким образом всё равно попадает на верхнюю сторону.
Формальные признаки, служащие для того, чтобы разные животные могли взбираться вверх по гладкой стене, крайне разнообразны, хотя все они ведут к одной цели: использовать носитель значения — гладкую стену — в качестве пути.
На кончиках лапок комнатной мухи имеются подушечки, которые распрямляются при передвижении под воздействием веса тела и образуют пустые полости, при помощи которых муха держится на оконном стекле.
Гусеницы пяденицы, подобно пиявкам, перемещаются посредством двух присосок. Улитки продвигаются вперед, приклеиваясь к опоре, какой бы наклон она ни имела. Задача везде одна, но способы ее решения сильно различаются.
Наиболее яркий пример дают нам ядовитые клешни (педицеллярии) короткоиглых морских ежей. Задача, стоящая перед всеми морскими ежами, одинакова: отпугнуть своими ядовитыми иглами носителя «вражеского» значения, будь то морская звезда или голотурия.
Все они распознают врага благодаря тому, что он производит химическое раздражение при приближении, и затем механическое — при соприкосновении. В ответ на химическое раздражение морские ежи всех видов раскрывают свои ядовитые щипчики. При соприкосновении они смыкаются и выпускают свой яд.
Все виды морских ежей, за одним исключением, выполняют эту задачу при помощи рефлекса, простирая навстречу врагу раскрытую клешню, снабженную осязательным органом. Когда осязательный орган соприкасается с врагом, рефлекторно происходит смыкание педицеллярии.
Лишь один вид морских ежей ведет себя иначе. При раскрытии клешни три ее шипа так сильно отодвигаются назад, что они натягиваются, как арбалет. Таким образом, чтобы сомкнуться при малейшем нажатии, им не нужен рефлекс.
Оба метода ведут к одной цели: в обоих случаях нападение на носителя «вражеского» значения и его поражение ядом происходит при помощи органа, предназначенного для усвоения этого значения.
Императив восприятия значения всё время остается прежним, однако императив формообразования в корне меняется.
Прекрасное открытие Х. Шпемана находит себе подтверждение во всех случаях, когда животные выполняют схожие действия при помощи различных средств.
Также этим открытием можно воспользоваться для того, чтобы лучше понять принципиальную разницу в строении механизма и живого существа. Механизм любой машины, например наших карманных часов, всегда имеет центростремительную структуру, то есть вначале должны быть изготовлены отдельные части часов, такие как стрелки, пружины и колесики, и лишь затем они закрепляются в общей основе.
И напротив, развитие животного, например тритона, всегда центробежно, оно идет от зародыша, который вначале преобразуется в гаструлу, а затем оснащается всё новыми зачатками органов.
В обоих случаях в основе преобразований лежит план, но во главе плана формирования часов, как было сказано выше, стоит центростремительный процесс, а плана формирования тритона — центробежный. Нам представляется, что части в этих случаях совмещаются согласно совершенно противоположным принципам.
Однако мы все знаем, хотя и слишком легко забываем, что всякое живое существо, в отличие от любых механизмов, состоит не из частей, а из органов. Орган же всегда представляет собой образование, состоящее из живых клеток, каждая из которых наделена своей индивидуальной тональностью. Собственная тональность есть и у органа как такового, которая одновременно является тональностью его значения. Именно тональность органа, как мы можем заключить из опытов Х. Шпемана, руководит звуками-субъектами составляющих его клеток, подобно плану значения слизевика из фильма Арндта, побуждающему амеб образовать тело гриба. Внезапно вступает в действие тональность значения и пробуждает императив формообразования в индивидуальных тональностях клеточных элементов, которые оставались доселе одинаковыми, однако теперь делятся на обособленные друг от друга тональности и инициируют развитие в соответствии с изначально заданной мелодией.
Опыт Х. Шпемана дает нам понять, что органы живых существ, в противоположность частям машин, имеют предзаданную тональность значения и потому процесс их образования может быть только центробежным и никаким иным. Перед началом формирования зачатков должны быть пройдены три ступени формирования зародыша, а каждый зачаток, перед тем как его клетки начнут разделяться и преобразовываться, должен сначала получить свою тональность, свойственную тому или иному органу.
Из тональностей органов в конце концов складывается тональность жизни животного как такового. Живое существо — это всегда нечто большее, чем механизм его тела, который был построен клетками органов в согласии с императивом формообразования.
Когда тональность жизни иссякает, животное умирает. Хотя иногда благодаря отдельным не отмершим сразу органам телесный механизм некоторое время продолжает функционировать.
Само собой разумеется, что целостное учение о природе, построенное на идее значения, требует подробного исследования. Ибо мы еще почти ничего не знаем о тональности мышления, которая должна быть у мозга. Однако и здесь значение возводит мост между телесными и нетелесными процессами, подобно тому как оно соединяет партитуру и мелодию.
Если мне нужно заказать себе новый костюм, я отправляюсь к портному. Он снимает мерку, замеряя в сантиметрах наиболее важные параметры моего тела. После этого он переносит размеры на бумагу или, если действительно хорошо знает свое дело, сразу на ткань, которую он надрезает, ориентируясь на нанесенные метки. Затем он сшивает части, вырезанные из ткани. Потом он проводит первую примерку и, наконец, привозит костюм, представляющий собой более или менее точный портрет форм моего тела.
Я был бы весьма удивлен, если б портной изготовил подходящий мне костюм без замеров и примерки. И всё же можно допустить, что он мог бы подобрать правильные размеры, ориентируясь на себя, поскольку все людские тела выглядят приблизительно одинаково.
Поэтому мы можем носить сшитую не на заказ одежду, различные размеры которой соответствуют усредненным человеческим пропорциям. Так любая швейная мастерская представляет собой галерею полых форм человеческого тела.
У паука нет подобных возможностей подготовиться — и всё же ему прекрасно удается отобразить в своей паутине полую форму мухи. Это форму он использует не в интересах мухи, а для ее уничтожения. В окружающем мире паука паутина — это усвоитель значения[60] добычи (носителя значения).
Этот усвоитель значения столь точно настроен на носитель значения, что мы можем назвать паутину точной копией мухи.
У паука-портного, создающего эту точную копию мухи, нет никаких средств, которые имеются в распоряжении у портного-человека. Он не может опираться на мерки своего тела, имеющего в сравнении с телом мухи совершенно иные формы. И всё же он согласует величину петель с размером ее тела. Он соизмеряет прочность сотканных нитей с живой силой тела летящей мухи. Радиальные нити паутины он делает прочнее круговых, чтобы при столкновении с сетью муха оказалась охвачена сетью и запуталась, прилипнув к ее клейким капелькам. Радиальные нити нелипкие и служат пауку кратчайшим путем к пойманной добыче, которую он опутывает и обездвиживает.
Как правило, паутины находятся в таких местах, которыми мухи пользуются для перелетов.
Но наиболее удивителен тот факт, что нити паутины сотканы так тонко, что глаза мухи с их примитивными оптическими элементами не способны увидеть сеть, и муха беспечно летит навстречу своей гибели. Точно так же, совсем ни о чем не подозревая, мы пьем воду, содержащую невидимые для нас бациллы холеры.
Так паук чертит на паутине изысканный портрет мухи.
Но ведь паук занят совсем не этим! Он плетет сеть, ни разу не встретившись с настоящей мухой. И потому паутина не может быть отображением тела мухи, но представляет собой абрис ее архетипа, отсутствующего в реальности.
Однако я уже слышу, как раздаются манихейские возгласы приверженцев механистической теории: «Вот оно, разоблачение науки об окружающем мире. Это метафизика! Ибо тот, кто ищет действенные факторы по ту сторону реального мира, является метафизиком».
Пусть так. Но в таком случае чистейшей метафизикой является и родственная теологии современная физика.
Артур Эддингтон[61] совершенно откровенно писал о том, что у него есть два письменных стола, первый — это тот, которым он обыкновенно пользуется и который находится в его чувственном мире. Кроме того, существует физический письменный стол, материя которого не составляет и одной миллиардной части стола, воспринимаемого нашими чувствами, так как он состоит не из дерева, а из несчетного числа мельчайших элементов, о которых нельзя сказать точно, являются ли они телами или движением, и которые вращаются одна вокруг другой с невообразимой скоростью. Эти элементарные частицы еще не являются материей, но их влияние в чувственном мире заставляет нас думать, что существуют вещества. Их призрачное существование протекает в четырехмерном пространственно-временном объеме, который должен искривляться и который является одновременно ограниченным и бесконечным.
Биология не претендует на такую далеко идущую метафизику. Она лишь хочет указать на факторы, которые наличествуют в субъекте по эту сторону воспринимаемой им действительности и позволяют нам лучше понять структуру чувственно воспринимаемого мира. Однако, в отличие от новейшей физики, она совершенно не стремится переворачивать этот мир с ног на голову.
Биология исходит из факта планомерного развития зародыша, которое у всех многоклеточных животных начинается с трех тактов простой мелодии: морулы, бластулы и гаструлы. После этого, как нам известно, начинается образование зачатков органов, заранее заданное для каждого вида.
Это доказывает, что у процесса образования формы есть партитура, которая хотя и не доступна восприятию, но определяет чувственно воспринимаемый мир. Эта партитура довлеет над пространственным и временным распространением своего клеточного материала, а также над его свойствами.
Таким образом, и у мухи и у паука существуют партитуры-архетипы. И теперь я утверждаю, что характер влияния партитуры-архетипа мухи (которую можно также назвать ее прообразом) на партитуру-архетип паука позволяет назвать сотканную им сеть «мушиной».
Скрытая за завесой внешних явлений, в соответствии со всеобъемлющим
В отдельных случаях для того, чтобы заглянуть в хитросплетения окружающего мира, достаточно определить усвоители значения, относящиеся к его носителям.
Путеводной звездой, за которой должна отправиться биология, является значение, а вовсе не жалкое правило причинности, позволяющее видеть лишь на один шаг вперед и назад, но совершено не дающее общей взаимосвязанной картины.
Предлагая естествоиспытателям следовать новому путеводному плану, необходимо не только убедить их в том, что новый план открывает новые пути, ведущие наше познание дальше, чем уже существующие. Еще нужно суметь указать на неразрешенные до сих пор проблемы, которые могут быть решены исключительно при помощи нового путеводного плана.
Великий энтомолог Жан-Анри Фабр обратил внимание на одну из таких проблем. Самка гороховой зерновки делает кладку яиц на стручках молодого гороха. Вылупившиеся личинки пробивают стручки насквозь и проникают в еще мягкие горошины. Быстрее всего вырастает та личинка, которая пробралась ближе к центру горошины. Другие личинки, проникнувшие в горошину вместе с ней, вскоре уступают в борьбе за существование, перестают принимать пищу и умирают. Единственная оставшаяся личинка вначале выгрызает сердцевину горошины, затем прокладывает себе ход к поверхности горошины и в конце хода по кругу процарапывает ее кожицу так, что появляется отверстие. После этого личинка отправляется обратно в полость горошины и растет дальше до тех пор, когда горошина, достигнув своего предельного размера, не затвердевает. Это отвердение было бы губительным для появившегося из личинки молодого жука, ибо, хотя горошина, ставшая твердой, и образует вокруг него защитную оболочку, в то же время она может стать для него могилой, из которой жук был бы не в силах выбраться, если бы личинка не позаботилась заранее о туннеле и выходе.
В этом случае опыт, полученный методом проб и ошибок, не играет никакой роли. Любая попытка выбраться из затвердевшей горошины окончилась бы неудачей. Очевидно, что сооружение туннеля и выхода должно быть изначально заложено в плане развития каждой подросшей личинки гороховой зерновки. Таким образом, для возникновения созвучия горошины и жука должен произойти перенос значения архетипа горошка на архетип жука гороховой зерновки.
Однако создание личинкой туннеля и выхода, что жизненно важно для будущего жука, в некоторых случаях ведет и к его гибели. Ибо существует маленькая оса-наездник, которая с беспощадной точностью находит отверстие и тонким смертоносным жалом откладывает свое яйцо в беззащитную личинку гороховой зерновки. Из этого яйца вылупляется маленькая личинка осы, которая изнутри поедает своего упитанного хозяина, затем превращается в осу-наездника и выбирается на свободу путем, проложенным ее жертвой.
В рассмотренном случае мы можем говорить о тройственном сочетании значений этих партитур-архетипов.
Приведенные выше метафизические представления будет непросто донести до сознания современных биологов.
Наиболее сильное влияние на новейшую биологию оказало учение Жака Лёба[62] о тропизмах[63].
Лёб был подлинным физиком, который признавал лишь воздействие объектов друг на друга, но не имел представления о влиянии субъекта на природные явления. Согласно ему, существует лишь мир действий, в котором протекают все физические и химические процессы. Один объект воздействует на другой, как молот на наковальню или искра на пороховую бочку. Реакция зависит от сообщенной актуальной энергии воздействующего объекта и накопленной потенциальной энергии объекта, подвергающегося воздействию.
У растений реакция обусловлена формой и расположением тканей в органах. Достаточно вспомнить о проводящих жилках листьев и о крахмальном зерне в семени пшеницы, которые можно подвести под общее понятие потенциальной энергии. При этом, однако, не учитывается общий облик растения, которое обязано своим строением планомерному воздействию импульсов живых клеток-субъектов.
И всё же у растений нет органов чувств и нервов, из-за чего создается впечатление, будто всё их бытие протекает в мире действий.
Теория Лёба состояла в том, что она и у животных признавала лишь мир действий, но совершенно не учитывала мир восприятия. Это представление стало результатом очевидной подмены.
Какое бы запутанное действие ни совершало животное, в конечном счете оно либо приблизится к объекту воздействия, либо отдалится от него. Лёб отождествлял эту простую пространственную составляющую всякого действия с самим действием и делил согласно этому все действия на направленные к объекту или отталкивающиеся от него.
Тропизмы заменили собой действия. Тем самым все животные субъекты были превращены Лёбом в мертвые машины, которые, согласно его представлениям, сталкиваются друг с другом в пространстве. Но даже простой магнит, притягивающий железо, проявляет позитивную ферротропность, а магнитная игла — респективную позитивную или негативную полотропность.
Для целого поколения биологов это учение определяло всю картину мира.
Когда мы стоим перед цветущей поляной, где жужжат пчелы, порхают бабочки, проносятся стрекозы, по травинкам которой высоко прыгают кузнечики, где снуют мыши и медленно проползают улитки, мы непроизвольно задаемся вопросом: «Видят ли все эти разнообразные существа поляну такой же, как ее видим мы?»
На этот вопрос простой человек, недолго думая, ответит: «Конечно, ведь они смотрят на ту же самую поляну».
Совсем иначе звучит ответ убежденного приверженца Лёба.
Поскольку все животные — это лишь механизмы, движимые то в одном, то в другом направлении под воздействием физических или химических факторов, то поляна состоит из хитросплетений световых волн и колебаний воздуха, из тонких рассеянных облаков химических веществ и механических импульсов, передаваемых от предмета к предмету.
Учение об окружающем мире направлено против обеих этих трактовок поляны, ибо — остановимся на одном примере — пчела, собирающая на лугу мед, видит мир иначе, чем человек, и в то же время отличается от машины, так как может чувствовать.
Цвета — это чувственно воспринимаемые световые волны, то есть они являются не электрическим возбуждением клеток нашего головного мозга, а индивидуальными тональностями самих этих клеток.
Доказательство этому дает физиология чувств. Благодаря Гёте и Эвальду Герингу[64] нам известно, что цвета имеют свои закономерности, которые в корне отличаются от физических законов световых волн.
Световые волны, проходящие сквозь призму, распределяющиеся в соответствии с их длиной, образуют подобие лестницы, ступеньки которой постепенно становятся всё ниже. Самые низкие размещаются на одном конце лестницы, наиболее длинные — на противоположном.
От этой лестницы наш взгляд падает на короткий отрезок, который преобразуется клетками нашего головного мозга в спектр, состоящий из цветовых ощущений, которые мы переносим вовне. В этом спектре один за другим расположены основные цвета, красный — желтый — зеленый, чередующиеся со смешанными.
В противоположность линеарно построенной шкале световых волн цветовой спектр образует замкнутый круг, ибо смешанный цвет между красным и синим, а именно фиолетовый, соединяет один конец спектра с другим.
У цветового спектра есть и другие примечательные закономерности, которых нет у шкалы световых волн. Так противоположные цвета спектра не смешиваются, а дают белый цвет.
Дополняющие цвета усиливают друг друга, что часто бывает с противоположными ощущениями, но противоречит всем механическим опытам. Можно сказать, что в случае с цветами речь идет не о телесном воздействии клеток головного мозга друг на друга, а о связи ощущений их индивидуальных тональностей, которые, однако, также обусловлены определенными закономерностями.
Подобно тому как цвета являются специфическими энергиями (индивидуальными тональностями) клеток головного мозга, находящихся под влиянием глаз, сортирующих световые волны и передающих их в виде нервных возбуждений мозгу, звуки являются специфическими энергиями тех клеток мозга, которые находятся под влиянием уха, улавливающего определенные воздушные колебания.
Законы звука изложены в теории музыки. Консонансы, диссонансы, октавы, кварты, квинты и т. д. обязаны своим существованием восприятию звука и лишены телесности. Последовательность звуков какой-нибудь мелодии невозможно объяснить при помощи закона причинности, который господствует во всех телесных процессах.
Органы наших чувств: глаза, уши, нёбо и кожа — построены по принципу шведской спичечной коробки, спички которой реагируют лишь на избранные влияния внешнего мира. Благодаря им в нервных волокнах возникают волны возбуждения, которые передаются головному мозгу. До этого момента весь процесс развивается механически, в соответствии с законом причинно-следственной связи. Однако здесь пролегает внутренний рубеж органов чувств, сопоставимый с живым колокольным звоном, в котором раздаются звуки-субъекты отдельных клеточных колоколов.
Однако можно ли встретить такое строение органов чувств у животных? Никто не сомневается в том, что механическая составляющая органов чувств животных аналогична нашей. Именно поэтому их называют органами восприятия. Но как обстоит дело с внутренним рубежом?
Хотя нам неизвестны чувственные ощущения других людей, мы всё же уверены, что все люди получают визуальные сигналы, которые принято называть цветами, посредством своего зрения. Также мы убеждены и в том, что посредством своего слуха другие воспринимают акустические сигналы, которые мы называем звуками. Точно так же мы приписываем носу любого человека способность получать обонятельные сигналы, его нёбу — способность принимать вкусовые сигналы, а его коже — фиксировать тактильные сигналы, которые все без исключения состоят из индивидуальных тональностей.
Все эти разнообразные по своему качеству чувственные сигналы мы объединяем под названием «сигналы восприятия», которые, будучи спроецированы на внешний мир, становятся признаками вещей.
Однако встает вопрос: образуются ли также и у животных в ответ на раздражение их органов чувств сигналы восприятия, которые соответствуют специфическим чувственным энергиям клеток их головного мозга и которые также проецируются ими вовне и используются как признаки для конструирования свойств всех вещей, встречающихся на их жизненной сцене?
Последовательные приверженцы механистической теории отрицают это и утверждают, будто бы у органов чувств животных совершенно отсутствует внутренний рубеж, а предназначение самих органов восприятия заключается лишь в том, чтобы классифицировать различные раздражители внешнего мира согласно их свойствам и соединять их с соответствующими областями мозга.
Являются ли органы чувств выражением различных функциональных кругов, или же, будучи рецепторными органами, они представляют собой лишь выражение различных типов физико-химического воздействия внешнего мира? Чем определено строение глаза — световыми волнами или цветами? Чем определено строение уха — колебаниями воздуха или звуками? Чем обусловлено строение носа — воздухом, насыщенным газами и пахучими веществами, или сигналами обоняния животного субъекта? Чему обязан своим появлением орган вкуса — растворенным ли в воде химическим веществам или вкусовым сигналам субъекта?
Являются ли рецепторные органы животных продуктами их внешнего телесного рубежа или внутреннего нетелесного рубежа их восприятия?
Поскольку у человека за соединение внешнего рубежа с внутренним отвечают именно органы чувств, можно допустить, что они должны выполнять такую же задачу и у животных и потому обязаны своим строением как внешнему, так и внутреннему рубежу.
Рецепторные органы нельзя рассматривать лишь как продукт внешнего рубежа, убедительное доказательство чему мы можем найти у рыб, которые, хотя и соприкасаются лишь с растворимыми в воде веществами, имеют тем не менее, наряду с органом вкуса, ярко выраженный орган обоняния. И напротив, птицы лишены органа обоняния, в то время как условия их существования, казалось бы, более благоприятны для формирования обоих органов.
Мы лишь тогда сможем понять строение всего организма, когда нам станет ясна задача органов чувств. По отношению ко внешнему рубежу они служат фильтром, сквозь который проходят химико-физические воздействия внешнего мира. В нервное возбуждение преобразуются лишь те воздействия, которые имеют значение для животного субъекта. В свою очередь, благодаря нервным импульсам в мозгу пробуждаются сигналы восприятия внутреннего рубежа. Таким образом, внешний рубеж также влияет на внутренний и определяет, какое количество сигналов зрения, слуха, обоняния, осязания и вкуса может быть допущено в функциональные круги того или иного животного субъекта.
От этого зависит и структура окружающих миров, ибо каждый субъект может преобразовать в воспринимаемые признаки своего окружающего мира лишь те сигналы восприятия, которые доступны для него.
При рассмотрении большого количества картин одного художника принято говорить о его «палитре», то есть о наборе красок, которые были в его распоряжении, когда он писал свои полотна.
Эти связи, вероятно, станут еще яснее, если мы представим себе, что каждая воспринимающая клетка мозга благодаря своей индивидуальной тональности заставляет звучать определенный сигнал восприятия. Язык каждого из этих живых колоколов связан с внешним рубежом лишь при помощи нити нервов, и именно здесь решается, какие внешние раздражители будут преобразованы в звук, а какие — нет.
Звуки-субъекты живых клеточных колоколов связаны друг с другом ритмами и мелодиями, которые и обеспечивают их звучание в окружающем мире.
Благодаря наблюдениям Матильды Герц[65] мы можем предположить, что пестрый пучок сигналов хроматического восприятия у пчел, связанный с той же шкалой световых волн, что и у человека, смещен на одну позицию в сторону фиолетового. Внешний рубеж пчелиного глаза не совпадает со внешним рубежом человеческого глаза, в то время как их внутренние рубежи представляются аналогичными. У нас до сих пор нет ясного представления о значении этого смещения.
И напротив, у мотыльков значение палитры сигналов восприятия твердо определено. Фридрих Эггерс[66] продемонстрировал, что в органе слуха этих животных роль резонаторов выполняют две натянутые перегородки. Благодаря этим средствам им удается реагировать на колебания воздуха, представляющие для человеческого уха верхнюю границу слуха. Эти звуки соответствуют писку летучей мыши, которая является главным врагом мотылька. Мотыльки воспринимают только те звуки, которые издают их персональные враги. Весь остальной мир для них беззвучен.
В окружающем мире летучих мышей писк позволяет различить в темноте себе подобных.
В одном случае этот звук достигает уха летучей мыши, в другом — органа слуха мотылька. В обоих случаях пищащая летучая мышь выступает как носитель значения — то «дружеского», то «вражеского», — в зависимости от усвоителя значения, с которым она взаимодействует.
Поскольку палитра сигналов восприятия летучей мыши обширна, помимо этого высокого звука, она может уловить и множество других. Палитра же сигналов восприятия мотылька очень скудная, и в его окружающем мире существует лишь один-единственный звук — звук врага. Писк — это весьма простое произведение летучей мыши, паутина паука — это произведение искусное. Однако между ними есть одно сходство: оба произведения настроены не на конкретный телесно явленный субъект, а на всех животных одинакового строения.
Но каким образом аппарат в строении мотылька улавливает звук летучей мыши? В правиле развития мотылька изначально предусмотрено формирование слухового органа, настроенного на писк летучей мыши. Нет никаких сомнений в том, что здесь мы имеем дело с правилом значения, которое воздействует на правило развития с той целью, чтобы носитель значения соединился с усвоителем значения и наоборот.
Как мы уже видели, правило развития наделяет травоядного головастика роговым клювиком, а плотоядного тритона — пастью с настоящими зубами. И здесь и там с самого начала закон значения решающим образом воздействует на формирование зародыша и обеспечивает возникновение на правильном месте органа для усвоения правильной, растительной или животной пищи, представляющей собой соответствующий носитель значения. Но если правило развития сбивается с верного пути из-за имплантации, правило значения уже не может вернуть его в прежнее русло.
Таким образом, от правила значения зависит не само активное развитие, испытывающее воздействие значения, а лишь правило развития в его целостности.
Когда, прогуливаясь по лесу, мы поднимаем с земли желудь, упавший с могучего дуба и, быть может, сорванный и принесенный сюда белкой, мы понимаем, что из этого растительного зародыша впоследствии образуются клетки различных тканей, часть из которых в соответствии с правилом развития, характерным для дуба, станет основой для формирования подземной корневой системы, а часть — надземного ствола с его кроной.
Мы также осознаем, что уже в желуде сокрыты зачатки органов, которые позволят дубу вести борьбу за существование, противостоя тысячам типов воздействия внешнего мира. Мы можем вообразить себе, как в будущем дуб будет противостоять дождям, бурям и палящему солнцу. Мы видим, как он будет переносить грядущие зимы и лета.
Чтобы выдержать все воздействия внешнего мира (Außenwelt), разрастающиеся тканевые клетки желудя должны образовать органы — корни, ствол и улавливающую солнечные лучи крону, листья которой развеваются на ветру, как легкие флажки, тогда как узловатые ветви противостоят ему. Крона служит для дерева и своего рода зонтом, благодаря которому ценная небесная влага поступает под землю, питая тонкие кончики его корней. В листьях содержится чудесное вещество — хлорофилл, который использует солнечные лучи, чтобы превратить энергию в материю.
Зимой, когда промерзшая земля препятствует притоку к кроне жидкости, насыщенной почвенными минералами, листва опадает.
Все эти будущие влияния окружающей среды на будущий дуб никак не могут оказать каузального воздействия на его развитие. На это в равной степени не способны и влияния внешнего мира, некогда коснувшиеся дуба, на котором вырос желудь, поскольку в период их действия желудя еще не существовало.
Так в связи с желудем мы оказываемся перед той же загадкой, что и при рассмотрении любого зародыша у растений или яйца у животных. Мы не вправе говорить ни о каком каузальном влиянии внешних факторов на объект в его пред- и постсуществовании. Каузальная закономерность вступает в силу лишь тогда, когда причина и следствие сходятся в одной точке времени и в одном месте.
Совершенно невозможно найти решение проблемы, если искать ее в далеком прошлом. Желудь, существовавший миллион лет назад, так же труден для нашего понимания, как и желудь, который вырастет спустя сотни тысяч лет.
Из этого следует, что нас завела в тупик сама постановка вопроса, ибо мы рассчитывали на то, чтобы выстроить звенья причинной связи между желудем-зародышем и физико-химическими воздействиями внешней среды, прибегая к искусственным построениям. Перед нами проблема, которую нельзя решить механическим способом, опираясь на историю происхождения видов.
Нам необходимо попробовать подойти к этой проблеме с другой стороны.
Если мы попытаемся взглянуть на воздействия окружающего мира с точки зрения самого дуба, то вскоре обнаружим, что они подчинены общему природному правилу.
Над дубом совершают свой незыблемый небесный ход солнце, луна и звезды. Им подчинена смена времен года. В соответствии с временами года чередуются безветрие, грозы, дожди и снег. Воздух наполняется то ароматами весны, то терпкими запахами осени. Каждую весну в лесу раздается пение птиц. В листве и коре самого дуба находят себе кров на любой вкус сотни пернатых и бесперых, зимних и летних гостей.
С этим правилом природы, известным испокон веков, связан и дуб, хотя многие из очевидных для нас природных факторов не достигают его жилой оболочки. Ни луну, ни звезды, ни солнечный круг нельзя причислить к значимым факторам, образующим жилую оболочку дуба, и напротив, хлорофилл, содержащийся в листьях, вступает в реакцию с химически активными лучами света, а разнообразные виды теплового излучения способствуют росту молодых побегов. На пользу дереву служит и падение дождевых капель, стекающих по листве, оно эффективно противостоит грозам. Между тем на дуб не влияют ни запахи, ни звуковые волны.
Здесь мы имеем дело с одним и тем же правилом значения, которое сегодня, как и миллионы лет назад, осуществляет отбор элементарных природных факторов, претворяется в особую мелодию живого колокольного звона и в конечном счете приводит к возникновению органов дуба из протоплазменных клеток зачатка.
Благодаря фильму Арндта мы понимаем, что это не просто предположения. Мы можем наблюдать, как в ходе деления первой зародышевой клетки образуются многочисленные самостоятельные амебы — субъекты, усваивающие, подобно своим свободно живущим сестрам, предложенную им пищу.
Лишь после того, как пища поглощена, начинается образование нового субъекта. Амебы, объединяющиеся в новый целостный субъект, теперь настроены не на пищу как на носитель значения, а на ветер как на фактор значения, в зависимости от которого меняется направление их совместного роста. Колокольный звон амебной стадии — неупорядоченная игра клеток-колокольчиков — внезапно оказывается в подчинении единой мелодии, новому правилу значения, в котором преодолеваются оба элементарных правила — и правило ветра, и правило свободного образования клеток — и которое ведет к новому субъектному единству.
Нам никогда не удастся создать слизевик, непосредственно воздействуя строго дозированным напором ветра на подвижные, свободные амебы.
Слизевик, который объединяет свои подвижные клетки с их протоплазмой в единственный зачаток, становится по завершении развития индивидуумом, состоящим из одного-единственного органа-субъекта. В отличие от него, желудь образует множество зачатков, каждый из которых является основой для развития соответствующих органов-субъектов, настроенных на один или несколько факторов значения, — так дубовый лист служит не только водостоком для дождя, но и приемником для солнечных лучей благодаря содержащимся в нем клеткам хлорофилла.
Все органы-субъекты с мелодиями их органов объединяются в симфонию дубового организма, которую также можно назвать архетипом дуба.
Процесс усиления субъективизации — от звучания клеток к мелодии органов и далее к симфонии организма — в корне противоположен любому механическому процессу, представляющему собой воздействие одного объекта на другой.
И наоборот, этот процесс находится в той же плоскости, что и любая музыкальная композиция. Особенно наглядно это демонстрирует соотношение факторов значения у растений и носителей значения у животных с усвоителями (адресатами) их значений. Подобно тому как в композиции дуэта оба голоса должны быть композиционно пригнаны друг к другу, нота к ноте, точка к точке, так и в природе факторы значения находятся в контрапунктном соотношении с усвоителями значения. Мы лишь тогда сумеем приблизиться к пониманию развития живого существа, когда нам удастся вывести из него
Выражение «учение о композиции в природе» может быть понято превратно, ибо сама природа не создает никаких учений. Под «учением» следует понимать лишь обобщение тех законов, которые были открыты нами при исследовании композиции в природе.
И потому будет правильным взять за исходную точку отдельные примеры, изучение их закономерностей, чтобы постепенно прийти и к учению о композиции в природе.
Образцом для нас будет служить теория музыкальной композиции, основанная на том, что для музыкальной гармонии необходимы по крайней мере два звука. В композиции дуэта оба голоса, которые должны слиться в единую гармонию, должны быть согласованы друг с другом — нота с нотой, точка с точкой. На этом зиждется теория музыкального контрапункта.
Во всех примерах из мира природы мы также должны искать два фактора, вместе образующих единство. И потому мы всегда исходим от субъекта, находящегося в своем окружающем мире, и изучаем его гармонические связи с отдельными объектами, выступающими для субъекта в роли носителей значения.
Организм субъекта представляет собой усвоитель или, по крайней мере, адресат значения. Если оба эти фактора объединяются в одном значении, то природа создала из них общую композицию. Обнаруживающиеся при этом закономерности составляют содержание учения о композиции в природе.
Если два живых существа вступили друг с другом в гармоничные отношения, основой которых является значение, необходимо вначале решить, какой из двух организмов следует считать субъектом и усвоителем значения, а какому из них следует отводить роль носителя значения. Затем нужно заняться поиском обоюдных качеств, которые соотносятся друг с другом как точка и контрапункт. Если мы при этом обладаем достаточными сведениями о функциональных кругах, связывающих данный субъект с его носителем значения, которые могут считаться также кругами значения, то тогда мы вправе заняться поиском контрапунктов как в сфере восприятия, так и в сфере действий, чтобы в конце концов узнать, какое специальное правило значения лежит в основе композиции.
В продолжение разговора об уже знакомом нам примере — примере дуба — мы построили схему, в которой раскрывается проблема композиции, которую дуб образует вместе с одним из своих факторов значения — дождем.
Листва дуба оказывает механическое воздействие на распределение дождевых капель, в то время как правило образования дождевых капель вторгается в композицию мелодии живого колокольного звона, который исполняют клетки дуба.
Если мы обратимся к животным и попытаемся исследовать отдельные круги значений, то в круге, связанном со средой, мы увидим те же отношения, с которыми мы уже сталкивались при рассмотрении дуба и дождя.
В качестве первого примера возьмем
Такое же правило значения в многочисленных вариациях господствует над развитием всех плавающих животных. Как бы они ни плавали — вперед, назад или в стороны, как бы ни перемещались в воде — благодаря волнообразным движениям хвоста, или плавникам, или лапам, — соотношение свойств организма со свойствами воды останется аналогичным соотношению точки и контрапункта. Повсюду мы обнаружим композицию, нацеленную на общее значение.
То же самое мы можем сказать и о всем разнообразии функциональных кругов, связанных со средой, и при этом неважно, где обитают животные — в воде, на земле или в воздухе. Повсюду эффекторные органы для бега, прыжков, карабканья, порхания, полета или плавания контрапунктно подстроены под свойства той или иной среды. Действительно, мы можем наблюдать, как у многих насекомых, проводящих ранний период в воде, а зрелость — в воздухе, во второй личиночной стадии структурное правило новой среды с легкостью устраняет прежние органы и формирует новые.
О том же говорит и исследование рецепторных отношений между субъектом и средой. Препятствию, которое может помешать субъекту, всегда соответствует контрапунктно устроенный орган чувств. На свету это глаза, в темноте — органы осязания или слуха.
Вспомогательные средства летучей мыши, которые изначально позволяют ей воспринимать препятствия на траектории своего полета, отличаются от тех, что имеются у ласточки.
Нам могут возразить, что всё это просто банально. Конечно же, это обыденные наблюдения, которые можно сделать где угодно. Однако почему мы должны упускать шанс сделать на основе этих наблюдений единственный возможный вывод о том, что в природе ничего не оставлено на волю случая, напротив, между животным и его средой всегда существует тонкая связь, которую обеспечивает правило значения, объединяющее их в дуэт, где благодаря контрапункту свойства обоих партнеров образуют общую композицию?
Лишь тот, кто упорствует в отрицании такого природного фактора, как значение, никогда не признает, что в половом функциональном круге композицию, в которой участвуют самец и самка, определяет именно значение, и будет доказывать, что в основе возникновения брачного дуэта, который в тысячах вариаций пронизывает весь живой мир, нет никакого плана.
У людей и животных в брачном дуэте друг другу противостоят два равноценных партнера, каждый из которых доминирует в своем окружающем мире как субъект и адресат значений, в то время как другому в нем отводится роль носителя значения.
И органы восприятия, и органы действия обоих партнеров соединены друг с другом по принципу контрапункта.
Первое условие, которое указывает на удачно сложившуюся природную композицию, состоит в том, что носитель значения должен отчетливо выделяться в окружающем мире адресата значения. Чтобы это произошло, в силу могут вступать самые разные признаки.
Согласно описаниям Фабра, самка ночного павлиньего глаза (сатурния) делает пружинящие движения своим брюшком, прижимая к земле свою пахучую железу. Запах, поднимающийся вверх от земли, имеет такое мощное воздействие в окружающем мире самцов, что они слетаются отовсюду на его источник, и на пути к нему их не могут отвлечь никакие иные запахи — все они остаются за порогом восприятия самцов павлиноглазки.
Притягательность этого обонятельного признака столь велика, что даже вид самки, находящейся под стеклянным колпаком таким образом, что ее запах не слышен вовне, не препятствует стремлению самцов достигнуть места, отмеченного запахом и служащего носителем значения.
К сожалению, пока еще не были проведены аналогичные опыты с суками в период течки. Можно лишь предположить, что кобели будут вести себя так же, как и самцы сатурнии.
Вильгельм Вундер[67] рассказал о еще одном интересном примере, в котором половой партнер не является непосредственным носителем значения, так как в половой функциональный круг вводится второй носитель значения.
Самец горчака — маленькой пресноводной рыбки — на время спаривания обзаводится сияющим свадебным нарядом. Но это происходит не при встрече с самкой, а при встрече с пресноводным моллюском, а точнее, при контакте рыбки со струйками воды, которые проходят сквозь раковину моллюска, когда он дышит.
Этот же раздражитель побуждает самку выпустить свой длинный яйцеклад. Самец выпускает свою сперму в воду, а в это время самка откладывает оплодотворенное яйцо на мантийной полости раковины, где маленькие личинки смогут спокойно вырасти посреди изобилия пищи, защищенные от всех опасностей. Значение свадебного наряда самца адресовано, конечно же, не моллюску, но заключается в том, чтобы отпугивать других самцов горчака.
О том, что именно значение дает нам правильный ключ для понимания брачных композиций в природе, свидетельствуют такие примеры, когда носитель значения ничуть не меняется и, несмотря на это, попадает в поле активности субъекта, так как тот перестроился на восприятие другого значения.
Из описания Фабра нам известны подробности образа жизни коричневой жужелицы. Вначале самец и самка вместе выходят на охоту, но потом у них возникает половая связь. После того как произошло спаривание, поведение самца по отношению к самке не меняется, самки же жадно набрасываются на самцов и пожирают их, причем самцы почти не сопротивляются. Носитель значения «партнер» в окружающем мире самки заменяется на носитель значения «пища», хотя строение самца никак не поменялось. Подобным образом, не изменяясь, теряет свое значение элемента дороги и булыжник, когда он по воле человека становится метательным снарядом, будучи наделен субъектом новым значением.
Загадочное поведение молодого серого гуся, о котором рассказал К. Лоренц, также находит объяснение в наделении значением. Птенец серого гуся, как выразился исследователь, избирает своим «материнским спутником» то существо, которое он увидит первым, вылупившись из яйца, и долго остается привязан к нему.
При таких обстоятельствах для серого гуся значением «матери» может быть наделен даже человек. «Каким видит серый гусь человека, ставшего его материнским спутником?» — вот вопрос, который в особенности занимал Лоренца.
По моему мнению, здесь нам не следует забывать о том, что даже в окружающем мире щенка, который живет в нашем доме, мы выступаем не только в «материнской» роли, но и в роли «доставщика молока», хотя при этом щенок не облекает человека внешним видом собаки.
Карл фон Корф изложил свои наблюдения об одном филине, который высидел два утиных яйца и обращался с утятами как со своим потомством, безуспешно пытаясь кормить их сырым мясом, и весь день наблюдал за ними, сидя на ветке над утиным прудом. По вечерам филин возвращался вместе с ними в свою клетку. Когда к утятам присоединялись другие молодые уточки, филин тотчас их убивал и съедал. При этом воспитанники филина отличались от своих сородичей лишь значением, которым он их наделил. В то время как все прочие молодые уточки становились в окружающем мире филина «добычей», две утки, которых он высидел, были для него «филинятами».
Охват правила значения, которое должно преодолевать дистанцию между носителем и адресатом значения, невелик, если мы говорим о половых и родительских функциональных кругах, ибо в этих случаях речь идет об особях одного вида. И напротив, наблюдения над функциональными кругами врага и пищи свидетельствуют о том, что этот охват не имеет пределов и свойства самых отдаленных вещей могут образовывать контрапунктные взаимные связи.
Выше мной было уже рассказано о связи между правилом строения летучей мыши и правилом строения мотылька, осуществляющейся благодаря правилу значения.
С одной стороны, мы видим летучую мышь — носителя значения, способного издавать лишь один звук, с другой стороны — мотылька, который может улавливать лишь один звук благодаря очень своеобразному органу слуха. Этот звук — один и тот же для обоих животных. Основа правила значения, которое породило это соответствие, — отношение между нападением врага и защитой жертвы от него. Звук, который предназначен для того, чтобы летучие мыши могли узнавать друг друга, одновременно служит сигналом опасности для мотыльков. В окружающем мире летучей мыши это звук приветствия, в окружающем мире мотылька — звук врага. В соответствии с разнообразием своих значений один и тот же звук формирует два совершенно разных органа слуха. Так как летучая мышь способна слышать множество звуков, орган ее слуха настроен на широкий акустический диапазон. Но издавать она может лишь этот единственный звук.
Не менее интересно и рассмотрение связи между клещом и млекопитающим, осуществляющейся за счет правила значения.
Клещ неподвижно сидит на конце ветки до тех пор, пока под ней не появится бегущее млекопитающее, тогда он пробуждается от запаха масляной кислоты и падает вниз. Он падает на шерсть своей жертвы, сквозь которую он должен пробиться, чтобы добраться до теплой кожи, в которую он вонзает свое жало и всасывает кровяную жидкость. Орган вкуса у него отсутствует.
Воплощение этого простого правила значения охватывает почти всю жизнь клеща.
Строение клеща, который слеп и глух, композиционно настроено лишь на то, чтобы в его окружающем мире любое млекопитающее выступало в качестве одного и того же носителя значения. Мы можем определить этот носитель значения как в высшей степени обобщенное млекопитающее, не имеющее ни видимых, ни слышимых свойств, благодаря которым виды млекопитающих различаются друг от друга. Для клеща этот носитель значения имеет лишь один-единственный запах, который источает пот млекопитающих и который является для всех них общим. Кроме того, этот носитель значения осязаемый и теплый, и из него можно высасывать кровь. Таким образом, всех млекопитающих, столь различных в нашем окружающем мире по форме, цвету, издаваемым звукам и источаемым запахам, можно привести к одному знаменателю, свойства которого работают как контрапункт при приближении любого млекопитающего, будь то человек, собака, олень или мышь, и запускают в действие правило жизни клеща.
В нашем человеческом окружающем мире не существует млекопитающего самого по себе в качестве наглядного объекта, оно существует лишь как мысленная абстракция, понятие, которое мы используем как средство классификации, но которое никогда не встретится нам в нашей жизни.
У клеща всё совсем по-другому. В его окружающем мире существует лишь одно скомпонованное из немногих свойств, но вполне наглядное млекопитающее, которое точно отвечает потребностям клеща, поскольку эти немногие свойства служат контрапунктами для его способностей.
До тех пор, пока нас будет занимать поиск механических основ, в особенности загадочным нам будет казаться союз рака-отшельника с домиком улитки, что отнюдь нельзя объяснить постепенным приспособлением в ходе анатомических преобразований.
Но как только мы оставим такие бесплодные попытки и просто констатируем, что хвост рака-отшельника сформировался не как плавательный орган других длиннохвостых раков, а как орган для захвата раковин улиток, то хватательный хвост отшельника окажется не более загадочным, чем хвостовой плавник речного рака. Хватательный хвост рака-отшельника так же контрапунктно скомпонован с раковиной улитки, как и хвостовой плавник — с водой.
Матильда Герц сделала интересное открытие, согласно которому медоносные пчелы способны распознавать только две формы: раскрытую и закрытую. Пчел привлекают всевозможные лучевые формы и многоугольники, в то время как замкнутые формы наподобие кругов и квадратов отталкивают их. Морфологи объясняют это тем, что раскрытая форма обладает большей притягательностью. Возможно, так оно и есть. Но что это означает? Ответ на этот вопрос лежит на поверхности: все недоступные бутоны, на которые пчелы не реагируют, имеют закрытую форму. И напротив, распустившиеся цветки, которые предлагают пчелам свой нектар, имеют раскрытую форму.
Морфологическое правило пчел включает две схемы пространственного восприятия — для цветков и бутонов, что обусловлено правилом значения, которому подчиняется сбор меда. Таким образом, обе схемы контрапунктно увязаны с двумя основными формами цветков.
Однако как природе удается подсказать необходимые для различения форм действия животному субъекту, если его центральная нервная система совершенно примитивна и не способна создавать схемы для распознания форм?
Так дождевой червь, втаскивающий в свою узкую норку листья липы или вишни (служащие ему одновременно пищей и защитой), должен захватывать их со стороны кончика, чтобы они могли свободно пройти в отверстие. Если бы дождевой червь попытался ухватить листья за черешок, то они бы упирались и застревали на поверхности. Из-за особенностей своего строения дождевой червь не в состоянии образовывать формальные схемы, но зато он обладает очень тонким органом вкуса.
Благодаря Отто Мангольду[68] мы знаем, что дождевой червь может различать части листа, относящиеся к черешку и к вершине, даже в том случае, когда лист порезан на мелкие кусочки. Для червей верхушки листьев имеют иной вкус в сравнении с черешками. И этого достаточно, чтобы соотнести их с разными действиями. Так вместо формальных схем в действие вступают вкусовые признаки, чтобы обеспечить столь важное для жизни дождевого червя действие — затаскивание листьев в норку.
Мы вправе говорить здесь о тонко организованной природной композиции.
Опыт научил человека, что при ловле хищной рыбы не обязательно иметь на конце крючка точную копию ее добычи, но достаточно предложить щуке в качестве наживки обыкновенную серебристую пластинку, то есть очень приблизительный образ уклейки.
У природы нет нужды в подобном опыте. Lophius piscatorius, или европейский удильщик, или европейский морской черт, — это рыба с широкой пастью, у которой рядом с верхней губой имеется длинная подвижная косточка, на конце которой болтается серебристая ленточка.
Этого достаточно, чтобы приманить менее крупных хищных рыб. Пытаясь ухватить наживку, они внезапно оказываются в водовороте, который увлекает их в широкую пасть удильщика.
Здесь охват правила значения еще более широк, ибо оно связывает морфологическое правило удильщика не с образом добычи, на которую охотится хищная рыба, а с весьма упрощенным отображением этой добычи в окружающем мире хищной рыбы, ловлей которой занимается морской черт.
Схожий пример дают нам бабочки, украшенные пятнами в виде глаз, которые прогоняют взмахами своих крыльев охотящихся на них маленьких птичек, поскольку те сразу улетают, лишь только заприметят неожиданно появившиеся глаза небольших хищников.
Морской черт не знает, как выглядит добыча в окружающем мире хищной рыбы, на которую он охотится, равным образом и бабочка не знает о том, что воробья пугают кошачьи глаза. Но это должно быть известно композитору, создавшему такие композиции окружающих миров.
Это не человеческое знание, которое можно приобрести благодаря опыту. Об этом свидетельствует уже рассмотренное нами создание туннеля личинкой гороховой зерновки, которая осуществляет действие, предопределенное сверхчувственным знанием, не связанным с определенным временным моментом. Опираясь на это знание, композитор может сделать будущую жизненную потребность еще не существующего жука причиной действия его личинки.
В рассмотренном нами примере с изменениями цветочного стебля в четырех окружающих мирах — девочки, муравья, личинки цикады и коровы — цветок как носитель значения всякий раз противостоял новому адресату значения. Адресата мы также можем назвать усвоителем значения, ибо он использовал цветок то как украшение, то как путь, то как поставщика материалов для строительства дома, то как кусок пищи.
У этого примера есть и другая сторона, которую можно увидеть, если в качестве субъекта мы возьмем вместо цветка всё растение целиком, к которому этот цветок относится, и присовокупим к нему четыре фактора значения, прежде фигурировавшие в качестве субъектов.
В этом случае мы уже не вправе говорить о том, что растение усваивает значение. Восприятие значения можно сравнить лишь с подверженностью его влиянию. Эта подверженность имеет разные градации. Стебель легко переносит превращение в муравьиную дорожку. Также и выкачивание сока для строительства домика личинки цикады наносит растению лишь незначительный ущерб. И напротив, срывание цветов девушкой или их поедание коровой могут погубить растение.
Ни в одном из четырех случаев мы не можем обнаружить такое правило значения, которое действовало бы в интересах растения.
Также и значимая роль, которую играет паутина в жизни мухи, очевидно, не служит интересам последней, а, наоборот, противоречит им. Муха, попавшая в паутину, никак не может усвоить в своем окружающем мире этот носитель значения, она способна лишь испытать его воздействие.
Также и личинка гороховой зерновки, которая вовремя с заботой о будущем проложила туннель сквозь горошину, прежде чем та затвердеет, беззащитна перед лицом такого носителя значения, как оса-наездник, и может лишь принять смерть от ее жала.
Значение этих мнимых противоречий между значениями становится нам сразу понятным, когда мы отвращаем взор от отдельного индивидуума и сосредоточиваем свое внимание на высшей общности вида.
В основе всей жизни лежит вписанность особей с короткой продолжительностью жизни в рамки длительного существования видов. Особи каждого поколения соединяются попарно, чтобы произвести новое поколение. Численность детенышей всегда больше, чем численность родителей. Чтобы популяция вида сохранилась, избыточные особи должны погибнуть. Затем и из молодого поколения для продолжения рода выделяется такое же количество родителей. Уничтожение избытка особей ведется очень разными путями. У большинства видов продолжительность жизни особей определяется сменой времен года. Очевидно, что все особи-однолетки каждый год освобождают место для нового поколения.
Так каждую осень полностью вымирают осиные государства с их многотысячным населением и выживают лишь несколько самок, чтобы в следующем году основать такое же количество новых государств.
Из наших комнатных мух столь многие погибают осенью, что можно было бы счесть их полностью вымершими, однако следующей весной их численность восстанавливается. Число мух, которые находят свою безвременную кончину в сети своего врага — паука, почти никак не влияет на общий уклад жизни вида.
Год за годом во время перелета птиц гибнет бесчисленное количество особей, которые не в силах вынести это чудовищное напряжение.
Для вида важно не только количество особей, но также их выносливость. Здесь, как мы видим, большое значение имеет способность выносить негативное воздействие, которое снова и снова отстраняет более слабые особи от производства слабого потомства.
Ястребы и лисы, отлавливая слабую добычу, оказывают благодеяние тем видам, которые они преследуют. Там, где истреблены лисы, зайцы погибают от эпидемий, поскольку не происходит своевременного устранения больных особей.
Заболевшие животные, которые ограничены в своих движениях, особенно привлекательны для своих врагов. Некоторые птицы пользуются этим. Так, чибис, потревоженный приближением врага к своей кладке, не просто улетает, но притворяется больным, начинает хромать, привлекает хищника своей мнимой неспособностью взлететь, а когда враг отойдет на достаточное расстояние от гнезда, уверенно взмывает ввысь.
Оса-наездник, охотящаяся на личинку гороховой зерновки, — это защитница гороха, который иначе бы погиб от нашествия полчищ своих врагов.
Насколько важно наличие подобных частных врагов для сохранения жизни видов животных и растений, может продемонстрировать один любопытный австралийский пример.
Сто лет назад одна крестьянка переселилась в Австралию из Южной Америки и привезла с собой росток опунции, которая превосходно прижилась на новой родине. Вскоре выяснилось, что это колючее растение прекрасно подходит для того, чтобы огораживать сады и дворы. По этой причине опунцию развели повсюду.
Однако это полезное растение стало настоящим бедствием. Оно заполонило сады и поля, которые должно было защищать. Опунция перекинулась и на леса, и где бы она ни появлялась, душила всю растительность.
Когда опустошению подверглись большие пространства, вмешались власти. На нового врага пошли с топором и огнем. Когда это не помогло, над лесами, поросшими кактусами, с самолетов стали распылять яд. В результате совершенно вымерли все прочие растения, но кактус процветал и дальше.
Тогда власти в отчаянии обратились в университетские ботанические институты. И те отправили нескольких прилежных исследователей в Южную Америку, на исконную родину опунции. Опытным наблюдателям удалось найти маленькую гусеницу из семейства огневки, питающуюся исключительно плотью опунции.
После многолетних опытов были выращены миллионы яиц этого врага кактуса и рассеяны над его зарослями. И тогда через пару лет кактусовые леса удалось уничтожить и заново отвоевать почву для культурных растений.
В высшей степени увлекательно следовать за композициями в природе и определять, какое значение соответствует той или иной форме подверженности его влиянию. Здесь следует учитывать две точки зрения; согласно одной из них, благодаря подверженности влиянию значения избыток особей искореняется в интересах самого вида, и при этом отчуждаются все больные и не способные к сопротивлению особи. Согласно другой, избавление от избыточных особей отвечает интересам уклада природы.
Так, по мнению Карла Эрнста фон Бэра, излишек личинок комаров предназначается для питания рыб, очевидно, то же самое можно сказать и об избытке головастиков.
Фундаментальной ошибкой Герберта Спенсера[69] было истолкование уничтожения избытка потомства как «выживания сильнейших» и построение на этом основании теории прогресса в развитии живых существ. Речь здесь идет совсем не о выживании сильнейших, а о выживании обычных особей в интересах дальнейшего неизменного существования вида.
В моей памяти живо восхитительное выступление в амстердамском Консертгебау, во время которого под руководством Виллема Менгельберга была исполнена одна из симфоний Густава Малера. Захватывающее и блистательное звучание большого оркестра, усиленного смешанным хором, ошеломляло.
Рядом со мной сидел молодой человек, который был полностью погружен в чтение партитуры и закрыл ноты со вздохом удовлетворения, когда раздался последний аккорд.
Будучи малосведущим в вопросах музыки, я поинтересовался у него, в чем заключается удовольствие следовать взглядом за нотами, которые его слух мог непосредственно воспринимать в звуках. Он стал с горячностью уверять меня в том, что полное представление о музыкальном произведении он получает именно тогда, когда следит за партитурой. Он пояснил, что голос каждого человека или инструмента имеет индивидуальный характер, сливающийся с другими голосами посредством точек и контрапункта в единую форму высшего порядка, которая, со своей стороны, также разрастается, прибавляя в богатстве и красоте, так что целое доносит до нас душу композитора.
Юноша уверял, что при чтении партитуры можно проследить рост и разветвление отдельных голосов, которые, подобно столпам, поддерживают всеохватывающий свод здания. И лишь в этом случае можно заглянуть в многочастную структуру исполняемого произведения.
Эта убедительная и страстная речь заставила меня задуматься о том, не является ли задачей биологии написание партитуры природы.
В то время мне уже были известны контрапунктные связи между окружающими мирами, и я решил вновь обратиться к примеру с цветком в его связи с четырьмя окружающими мирами.
Девушка подарила своему возлюбленному букет, служивший ей украшением, и цветок стал одним из мотивов любовного дуэта. Муравей, использовавший стебель как дорогу, спешил по нему к цветочной завязи, чтобы там подоить тлю — свою молочную корову, в то время как настоящая корова сама превращала в молоко зеленый корм вместе с нашим цветочным стеблем. В пенном домике, сделанном из сока стебля, подросла личинка цикады, и вскоре луг наполнился ее тихим любовным стрекотанием.
Сюда же вплетались и другие окружающие миры. Пчелы, контрапунктно связанные с запахом, цветом и формой цветка, устремлялись к нему и, насытившись нектаром, оповещали своих товарищей о новой находке при помощи выразительного танца, как об этом подробно рассказал Карл фон Фриш[70].
Хотя пчелы и воспринимают цвет отличным от человека образом, тем не менее окраска цветов служит для них точным ориентиром, поскольку вместе цветок и пчела образуют контрапунктную композицию.
Эти наблюдения, несмотря на их скромность, представляют собой исходную точку для решения задачи, которую ставит перед нами природная партитура.
Все музыкальные инструменты можно привести к одному знаменателю, если разложить издаваемые ими звуки наподобие колокольного звона. В этом случае скрипку можно представить как очень богатую игру колоколов, состоящую исключительно из звуков скрипки; звуки арфы можно заменить другой и более простой игрой колоколов, которая становится совсем слабой в звуках треугольника.
Перед каждой музыкальной композицией стоит задача найти в колокольной игре звуков каждого инструмента те звуки, которые образуют мелодическую последовательность, и одновременно связать их гармонически со звуками колокольной игры других инструментов.
Это происходит в соответствии с теорией контрапункта, определяющей правила, согласно которым в одной партитуре могут быть объединены звуки разных голосов. Однако композитор волен контрапунктно соединять звуки каждого инструмента со звуками любого другого.
Чтобы привести животных к одному знаменателю с музыкальными инструментами, достаточно взглянуть на их нервную систему как на колокольный звон, на сигналы восприятия его живых клеток, становящиеся во внешнем мире признаками, — как на «звуки восприятия», а импульсы, отвечающие за выполнение движений, отождествить со «звуками действия».
Как и каждый инструмент, каждое животное наделено определенным количеством звуков, которые вступают в контрапунктные связи со звуками других животных.
Взгляд на музыкальные инструменты просто как на средство извлечения воздушных волн, присущий сторонникам механистической теории, недостаточен. Никто не может создать из воздушных волн ни мелодии, ни гармонии или написать с их помощью партитуру. Лишь связи между воздушными волнами и органом слуха человека, где они становятся звуками, являются условием создания мелодий и гармоний и написания партитур.
Также неправильным будет видеть в качестве единственной задачи животных и растений на лугу распространение ими в пространстве своих красок, звуков и запахов. Важно, что они должны быть также восприняты в окружающих мирах других животных и превращены в сигналы восприятия.
В этом случае мы сможем взглянуть на связи между живыми существами сквозь призму музыкальных образов и рассуждать о звучании восприятия и действия разных животных субъектов, имеющих контрапунктное соотношение. И лишь после этого можно говорить о партитуре природы.
В природе воспринимаемые звуки разных животных могут использоваться контрапунктно. Так звук, привлекающий в окружающем мире летучей мыши другую летучую мышь, одновременно является сигналом об опасности в окружающем мире мотылька.
Домик, который несет улитка, имеет для нее тональность жилища, но после смерти улитки домик опустеет и обретет тональность другого жилища, соответствующую восприятию рака-отшельника. Это созвучие составляет основу композиции из улитки и рака-отшельника.
Подобно тому как сочиняющий симфонию композитор не ограничен в выборе инструментов, которые он хочет использовать для ее композиции, так и природа совершенно свободна в отборе животных, между которыми она хочет воздвигнуть контрапунктные связи. Удочка морского черта контрапунктно пристроена к тональности приманки, которая должна привлекать его добычу. Обозначения «тональность приманки» и «тональность жилища» доказывают, что, применив музыкальную аналогию к животным, мы сразу покинули чистую теорию музыки, поскольку, согласно ей, мы можем говорить о звучании скрипки или арфы, но никогда — о тональности охоты на жертву или о тональности жилища, и уж тем более о питьевой тональности чашки или тональности стула, указывающей на его пригодность для сидения. И тем не менее именно в расширении понятия тональности от простого звука, который мы слышим, до тональности значения объектов, которые выступают в окружающем мире субъекта в качестве носителей значения, кроется возможность широкого применения сравнения с музыкой в сфере биологии.
Когда мы говорим о том, что тональность жилища в окружающем мире улитки может быть контрапунктно замещена тональностью жилища в окружающем мире рака-отшельника, то тем самым имеется в виду, что каждая из обеих тональностей, не будучи идентичной другой, может быть перенята из одной природной композиции в другую, так как обе они имеют одинаковое значение.
То место, которое в музыкальной партитуре занимает гармония, в природной партитуре приобретает значение, служащее связующим звеном или, лучше сказать, мостом для соединения двух природных факторов.
Ибо подобно тому, как любой мост имеет устои на обоих берегах реки, которые он сводит вместе как точку и контрапункт, так в музыке они скрепляются посредством гармонии, а в природе — посредством одинакового значения.
На основании многочисленных примеров, которые я приводил, утомляя читателя, мной было доказано, что речь при этом идет не просто о логических понятиях, а о подлинных природных факторах.
Теперь мы приблизились к тому, что можем называть партитуру значения описанием природы, сопоставимым с описанием музыки при помощи партитуры, записанной нотами.
Если теперь мы бросим взгляд на оркестр, то увидим, что на отдельных нотных пультах лежат ноты с голосоведением для соответствующего инструмента, в то время как общая партитура находится на нотном пульте дирижера. Однако мы видим и сами инструменты и спрашиваем себя, как они сочетаются друг с другом — только ли на уровне соответствующего звукоизвлечения или также благодаря всему своему строению, иными словами, образуют ли они, кроме сугубо музыкального, также и техническое единство.
На этот вопрос трудно ответить с ходу, поскольку большинство инструментов, составляющих оркестр, могут производить музыку сами по себе.
Однако тот, кто слышал музыку, исполняемую клоунами, играющими на инструментах, ничего не производящих, кроме шума, — расческах, коровьих колокольчиках и т. д., — может убедиться в том, что такой оркестр может создать какофонию, но никогда не сыграет симфонию.
Инструменты настоящего оркестра при ближайшем рассмотрении обнаруживают контрапунктное соотношение уже в своем строении.
Еще отчетливее это видно в природном оркестре, например, в таком, который представляет собой луг. Достаточно лишь вспомнить здесь о цветке в четырех окружающих мирах. Наиболее ярко раскрывается перед нами согласие между строением цветка и строением пчелы, о котором можно сказать:
Здесь мы выразили основной постулат всей техники природы. В нем мы узнаём гётевскую мудрость:
Но теперь мы можем завершить изречение Гёте и сказать:
Солнце — небесное светило. При этом небо — порождение глаза, который воздвигает здесь самую далекую плоскость, замыкающую пространство окружающего мира. Безглазые существа не знают ни неба, ни солнца.
Основное техническое правило, которое получает выражение в цветочности пчелы и пчелиности цветка, мы можем теперь приложить и к другим рассмотренным нами примерам.
Очевидно, что паутина устроена по-мушиному, поскольку мушиным является сам паук. Говоря о мушиности паука, мы имеем в виду, что строение паука вобрало в себя определенные мушиные элементы. Они были заимствованы не у какой-то определенной мухи, а у ее архетипа. Проще говоря, мушиность паука означает, что композиция ее тела вобрала в себя определенные мотивы из мушиной мелодии.
Весьма отчетливо выражено проникновение отдельных мотивов млекопитающих в строение тела клеща. Еще более заметным является воздействие мотива летучей мыши на то, как устроен орган слуха мотылька.
Повсюду в качестве мотива формообразования выступает именно контрапункт. Об этом нам должно быть известно благодаря строению предметов обихода человека.
Кофейная чашка с ручной ясно указывает на контрапунктные связи между кофе, с одной стороны, и рукой человека — с другой. Эти контрапункты в первую очередь влияют на мотивы, которыми необходимо руководствоваться при создании чашки. Они даже важнее, чем материал, из которого сделана чашка.
Тезис о том, что кофейная чашка устроена по-кофейному, звучит как сама собой разумеющаяся банальность. Между тем в нем заключено нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Он говорит не только о назначении чашки, которое состоит в том, чтобы вмещать в себя кофе, но также и о том, что это назначение одновременно должно быть мотивом при ее изготовлении.
Учение о значении достигает своей кульминации в выявлении данных обстоятельств. Значение, которое имеет для нас предмет нашего обихода, заключено в его функции, и эту функцию всегда можно возвести к контрапунктному сцеплению между предметом и человеком, которое в то же время служит мотивом для осуществления этого сцепления.
По своему значению стул как возвышающаяся над уровнем земли или пола потенциальная возможность сидения состоит лишь из соединений с различными контрапунктами. Горизонтальные поверхности, спинки сидений и подлокотники находят свои контрапункты в теле человека, образуя с ними соединения, тогда как ножки стула явно соединены с контрапунктом пола. Для столяра все эти контрапункты служат мотивами при изготовлении стула.
Было бы излишним останавливаться и на других очевидных примерах. На наш взгляд, достаточно указать на все предметы нашего обихода, при помощи которых мы выстроили связи между собой и природой, при этом, однако, не приблизившись к ней, а еще более отдалившись от нее. Затем в ускоряющемся темпе мы стали выстраивать дополнительные связи к уже созданным, так что они являются необозримыми уже в простейших машинах, используемых живущим в согласии с природой человеком. В больших городах нас окружают лишь искусственные предметы, ибо даже деревья и цветы в наших садах, которые мы выкапываем и пересаживаем по нашей прихоти, вырваны нами из целостной естественной среды и сделаны предметами человеческого обихода.
Столь высоко восхваляемая техника, служащая человеку, совершенно утратила чувство природы, хотя она и заявляет о том, будто может решить глубочайшие вопросы, такие как соотношение человека и божественной природы, при помощи своей весьма ограниченной математики.
Но всё это несущественно. Гораздо важнее составить представление о том, какие пути прокладывает себе природа, чтобы из недифференцированного зародыша могли развиться ее существа (которые она не собирает, подобно нам, из отдельных деталей).
В фильме Арндта о возникновении слизевика в качестве первой фазы жизни был показан ускоряющийся прирост свободных амеб, которые образуют контрапунктное построение с бактериями, являющимися их пищей. Как только пища поглощена, в силу сразу же вступает в качестве мотива новый контрапункт и превращает громоздящиеся друг над другом амебы в клетки тканей растения, стоящего на ветру.
Если мы заглянем в жилой мирок слизевика, легким нитяным комком возвышающегося на куче старого конского навоза, то наряду с семеносным грибом мы обнаружим в качестве единственного действенного природного фактора лишь ветер, распространяющий семена.
Носитель и разносчик семян слиты в единый дуэт. Вначале своими равномерными индивидуальными звуками живой колокольный звон создают именно самостоятельные амебы.
Природа играет на этих колокольчиках, превращает их в согласии с новым мотивом в клетки тканей и выстраивает из них форму, приспособленную для перенесения семени при помощи ветра.
Для нас этот процесс столь же непостижим, как и смена мотивов в сонате Бетховена. Однако наша задача состоит не в том, чтобы сочинить природную сонату, а лишь в том, чтобы записать ее партитуру.
Мы еще находимся в самом начале исследования беспозвоночных в том, что касается технических вопросов. Образование органов, занимающих свое место в простейшей общей схеме, из зачатков можно связать с тем, что значение каждого зачатка закрепляется его позицией в отношении целого, и тем самым исключается выпадение значения или его удвоение.
Эта фиксация столь надежна, что, как было продемонстрировано Шпеманом, имплантат из эпидермиса головастика, пересаженный зародышу тритона на то место, где должен развиться его рот, становится ртом головастика, поскольку вместе с клетками лягушки была трансплантирована и партитура образования ее рта.
Такое же несоответствие мы бы получили, если бы вырвали лист из партии первой скрипки и поставили бы его на соответствующее место в ноты для виолончели. Для партитур развития формы показательным является создание туннеля личинкой гороховой зерновки. В данном случае контрапункт, который становится мотивом создания туннеля, — это образ самого жука, который возникнет только в будущем и который бы погиб, если бы личинка не создала для него выход из горошины. Как мы видим, будущий образ организма может играть в его развитии роль мотива.
Эти наблюдения открывают новые перспективы. Если будущий образ, представляющий собой цель развития, сам может стать мотивом, то в этом случае прав К. Е. фон Бэр, когда он говорит о целеполагании при возникновении живых существ. Однако его исследование не отражает всего положения дел.
Когда паук плетет свою сеть, то мы можем видеть в разных этапах создания паутины — рамы, имеющей лучевое строение, — одновременно цель и мотив создания рамы. В качестве цели создания сети должна быть названа сама сеть, но никак не муха. Однако очевидно, что при создании сети муха служит и контрапунктом и мотивом.
Ярким свидетельством того, сколько загадок таит в себе техника природы, являются способности березового трубковерта. Жучок-долгоносик с хоботком, который может быть использован как лобзик, и крупный лист березы, который ему необходимо надрезать, противостоят друг другу как контрапунктно соединенные партнеры. Траектория надреза должна идти так, чтобы впоследствии жук без труда смог свернуть нижнюю часть листа в трубочку, в которую он отложит свои яйца.
Очертание этого пути, имеющего характерный изгиб, представляет собой постоянную величину для всех трубковертов, хотя на березовом листе нет никаких указаний для его построения. Является ли сам «постоянный путь» мотивом для своего возникновения?
Ответ на этот вопрос остается одной из тайн, с которыми мы сталкиваемся на каждом шагу, исследуя технику природы.
Вероятно, первым исследователем, который занялся проблемами техники природы, был Жан-Батист Ламарк[72]. Во всяком случае, предпринятая им попытка связать возникновение у жирафа длинной шеи с высокими стволами пальм можно рассматривать как первое указание на существование контрапунктной согласованности.
Затем интерес к технике природы полностью угас, и его место, в первую очередь благодаря Эрнсту Геккелю[73], заняли рассуждения о влиянии предков. Никто не станет усматривать в том, что амфибии произошли от рыб, техническое достижение. От подлинных вопросов техники нас в особенности отвлекало иллюзорное представление о так называемых рудиментарных органах.
И лишь после того, как Ханс Дриш доказал, что из разрезанного надвое зародыша морского ежа получаются не две половины, а два морских ежа в половину нормальной величины, стало возможным более глубокое проникновение в тайны техники природы. Ножом можно разрезать на две части любое тело, но не мелодию. Мелодия песни, которая слагается благодаря свободной игре живых колоколов, остается прежней, даже если ее исполняет лишь половина колоколов.
В другой раз у меня возникли ассоциации с биологией, когда я слушал «Страсти по Матфею» в прекрасной церкви Святого Михаила в Гамбурге. Это величественное произведение, сотканное из прекраснейших песнопений, устремлялось вперед, словно стальная поступь судьбы. Очевидно, что это течение музыки не имело никакого отношения к прогрессу, который ученые склонны приписывать временному ходу событий в природе.
Мы должны спросить себя, не является ли, подобно «Страстям по Матфею», единой композицией и та великая драма, что разворачивается в природе с момента появления жизни на нашей планете, в глубинах и на вершинах?
Быть может, и пресловутый прогресс, согласно которому живые существа должны были развиваться от первоначального несовершенства к всё большему совершенству, — по существу являлся не чем иным, как мелкобуржуазной спекуляцией в пользу растущих запросов предпринимательства?
Во всяком случае, даже при изучении простейших животных мне никогда не встречалось и тени несовершенства. По моим наблюдениям, всякий раз отпущенный на строительство организма материал использовался наилучшим образом. В жизненном театре каждого животного присутствовали все те предметы и «партнеры», которые имели значение для его существования.
Повсюду я мог видеть, как свойства животного и свойства его партнеров, подобно точкам и контрапунктам многоголосного хора, безошибочно соединялись в гармоничном звучании.
Создавалось впечатление, будто по клавишам жизни испокон веков скользит рука одного мастера. Композиции — легкие и сложные, великолепные и ужасающие — следовали одна за другой бесконечной вереницей.
В безднах праокеана обитали простые, но совершенные по своему строению крабы. Прошло много веков, и настала эпоха господства цефалоподов, конец которой положили акулы. Из теплых болот материка вышли динозавры, и благодаря этим великанам жизнь достигла гротескного выражения.
Однако рука мастера не замирала. Из древнего корня новыми жизненными мелодиями разрослись новые формы, порождая сотни вариаций, но никогда не обнаруживая переход от менее совершенного к более совершенному.
Определенно, в начале мировой драмы окружающие миры были проще, чем позднее. Однако в них каждому носителю значения всегда противостоял адресат. Над всеми ними господствовало значение. Оно связывало меняющиеся органы с меняющимся посредником. Значение связывало пищу и ее потребителя, врага и жертву и, прежде всего, самца и самку невероятно разнообразными способами. Повсюду — движение вперед, и нигде нет прогресса, понимаемого как выживание сильнейшего в неистовой неупорядоченной борьбе за существование. Вместо него — торжество жизни — мелодии, охватывающей смерть.
С вопросом о существовании прогресса в истории человечества я решил обратиться к нашему самому знаменитому историку.
В своем труде «Об эпохах новой истории» Леопольд фон Ранке[74] пишет: «Если же <…> видеть прогресс в том, что будто бы в каждую эпоху жизнь человеческая достигает более высокой ступени, что, следовательно, всякое поколение во всех отношениях превосходит предыдущее и, значит, последнее поколение всякий раз имеет преимущество перед прежними, и предшествовавшие являются лишь носителями последующих, — то это было бы несправедливо со стороны Божества. Такое как бы посредствующее поколение не имело бы само по себе значения; оно что-нибудь значило бы лишь постольку, поскольку оно являлось бы ступенью для последующих поколений и не стояло бы в непосредственном отношении к Богу. Я же утверждаю: каждая эпоха стоит в непосредственном отношении к Богу, и ее ценность основана вовсе не на том, что из нее выйдет, а на ее существовании, на ее собственном „я“»[75].
Ранке отвергает прогресс в истории человечества, так как все эпохи берут свое начало непосредственно в Боге и посему ни одна из них не может быть совершеннее другой.
Можно ли, опираясь на воззрения Ранке, понимать эпоху иначе, нежели как группу соотносящихся между собой человеческих окружающих миров в пределах ограниченного отрезка времени?
Из этого можно заключить, что каждый окружающий мир этой группы укоренен непосредственно в Боге, поскольку все окружающие миры принадлежат одной и той же композиции, композитором которой Ранке называет Бога.
Хотя всякий материалист реагирует на слово «Бог» как на красную тряпку, он охотно признает композиции, которые возникали случайно на протяжении гигантских временных периодов, если потрудиться объяснить ему, что сила и материя остались прежними от начала мира, а закон сохранения энергии имеет непреходящее и всеобщее значение.
Начиная свои рассуждения, я указал на то, что исследование окружающих миров в первую очередь доказывает непостоянство объектов, облик которых изменяется в каждом окружающем мире вместе со значением. В четырех окружающих мирах один и тот же цветок становился четырьмя разными предметами.
Основываясь на приведенных выше примерах, нам остается продемонстрировать, что иллюзией является также и постоянство материи. Материальные свойства предмета зависят от диапазона чувств того субъекта, окружающий мир которого мы изучаем.
Так, в частности, исследовав желтизну цветка, на который садится пчела, мы можем с уверенностью сказать, что в окружающем мире пчелы цветок не желтый (он, скорее всего, красный), поскольку цветовая шкала пчелиного глаза соответствует другим световым волнам, нежели цветовая шкала нашего глаза. Нам также известно, что звуковая шкала мотылька, обонятельная шкала клеща, вкусовая шкала дождевого червя и осязательные шкалы большинства беспозвоночных совершенно иные в сравнении с человеческими. Даже шкала твердости у тех ос-наездниц, которые прокалывают наитвердейшее еловое дерево, словно масло, должна быть совершенно иной.
Ни одно из свойств материи не остается постоянным, когда мы проходим сквозь различные окружающие миры. Каждый из наблюдаемых нами предметов, перемещаясь из одного окружающего мира в другой, меняет не просто тональность своего значения, но и строение всех своих свойств, как материальных, так и формальных.
В человеческом окружающем мире материя воспринимается как
Нет, постоянство материи, на котором настаивают материалисты, не является прочным основанием для всеобъемлющего мировоззрения.
Постоянство субъектов обосновывается гораздо лучше, чем постоянство объектов. Однако материалисты могут на это возразить, что субъекты тоже состоят из материи. Это верно, но материя тел, присущая субъектам, из поколения в поколение должна выстраиваться заново.
Отдельный индивид получает от своих родителей крайне ничтожную частицу материи, а именно — способные к делению зародышевые клетки и клавиатуру частиц, так называемых генов, которые переходят обеим дочерним клеткам при каждом делении. Ибо формообразующие мелодии могут исполняться на этой клавиатуре, словно на клавишах рояля, инициируя таким образом развитие организма. Каждая приведенная в действие частица, будучи дифференцированным импульсом, как организующее начало вторгается в протоплазму своих клеток.
Формообразующие мелодии, приобретающие структуру в ходе такого процесса, заимствуют свои мотивы у формообразующих мелодий других субъектов, которые встретятся им на их жизненном пути.
Эти мотивы заимствуются из разных функциональных кругов: пищевого, вражеского или полового. Бо́льшую часть своих мотивов формообразующая мелодия заимствует из круга посредника, и потому строение нашего глаза солнцевидно, а строение кленового листа с его желобками дождевидно.
Благодаря заимствованию чужих мотивов тело каждого отдельно взятого субъекта становится реципиентом того носителя значения, созидательные мелодии которого в качестве мотивов обрели воплощение в его теле.
Цветок воздействует на пчелу, как пучок контрапунктов, по той причине, что его богатая мотивами мелодия развития сыграла свою роль в формировании облика пчелы, и наоборот.
Солнце светит на меня с моего неба лишь по той причине, что оно, будучи важнейшим компонентом нашей природы, как главный мотив вошло в композицию моего глаза.
Степень влияния солнца на формирование глаз животного определяется тем, насколько великим и светозарным являет оно себя на небе его окружающего мира или, напротив, малым и незначительным — как, например, в восприятии глаз крота, в развитии которых роль солнца была весьма скромной.
Если мы возьмем вместо солнца луну, то и здесь мы увидим, что ее значение распространяется на зрение животного в той степени, в какой оно в качестве мотива оказывает влияние на развитие строения его глаз.
От того, насколько глубоко проникновение в окружающий мир клеща значения млекопитающих, зависит степень вовлеченности в развитие клеща в качестве его мотива мелодии формообразования. В качестве мотива здесь выступает запах масляной кислоты, сопротивление шерсти, тепла и проницаемости кожи.
Клещу совершенно безразлично, что у млекопитающих есть тысячи других свойств. Мотивами в развитии клеща, и это касается как его органов восприятия, так и органов действия, становятся лишь те качества, которые являются общими для всех млекопитающих.
Мы никогда не доберемся до истины, если будем использовать мерки нашего мира в рассуждениях о животных мирах. Однако я мог бы утверждать, что в формирование моей личности, как тела, так и духа, в целом в качестве мотива вовлечена вся природа, — если бы это было иначе, у меня не было бы органов для ее познания. Это можно выразить проще и сказать: я причастен природе настолько, насколько она приняла меня в одну из своих композиций. В таком случае я — порождение не всей природы, но только природы человеческой, и мое познание ограничено ее пределами. Подобно клещу, являющемуся лишь порождением своей природы, человек остается привязан к своей человеческой природе, из которой каждый новый индивидуум происходит заново.
Наше преимущество перед животными состоит в том, что мы способны расширить границы нашей врожденной человеческой природы. Хотя мы не можем создать новые органы, мы способны снабдить имеющиеся у нас органы вспомогательными средствами. Мы создали как инструменты восприятия, так и инструменты труда, предоставляющие каждому, кто умеет ими пользоваться, возможность углубить и расширить свой окружающий мир. Но они не способны вывести нас за его пределы.
Лишь понимание того, что в природе всё создано в соответствии со своим значением и все окружающие миры суть голоса, занимающие каждый свое место во вселенской партитуре, открывает нам путь, который выводит нас за границы собственного окружающего мира.
Мы способны возвыситься над собой не посредством расширения пространства нашего окружающего мира на миллионы световых лет, но посредством знания того, что некий всеохватный план скрывает существование вне нашего личного окружающего мира окружающих миров наших собратьев — животных и других людей.
Если мы сравним тело животного с домом, то можно считать, что до настоящего момента анатомы подробно исследовали его конструкцию, а физиологи — находящиеся в нем инженерные коммуникации. Кроме того, экологи очертили границы сада, в котором находится этот дом, и изучили его.
Однако сад было принято представлять таким, каким он видится нашему человеческому глазу, не задаваясь вопросом о том, как выглядит сад, если смотреть на него глазами субъекта, обитающего в доме.
И этот вид поражает воображение. Сад дома не отгорожен, как может нам показаться, от обширного мира, малой частью которого он является, но ограничен окружностью горизонта, в центре которой размещается дом. Над каждым домом простирается свой небесный свод, по которому ходят солнце, луна и звезды, относящиеся непосредственно к дому.
У каждого дома несколько окон, обращенных в сад: световое, звуковое, обонятельное, вкусовое и множество осязательных.
Сад, который виден из дома, меняет свой облик в зависимости от устройства его окон. Его ни в коем случае нельзя понимать как часть некоего более обширного мира, он суть единственный мир, относящийся к дому, — его окружающий мир.
Сад, открывающийся нашему взору, в корне отличен от того сада, который видят обитатели дома, особенно это касается тех вещей, что его наполняют.
В то время как мы обнаруживаем в саду тысячи разных камней, растений и животных, взгляд обитателя дома воспринимает в своем саду лишь весьма ограниченное количество вещей, а именно только те, что имеют значение для живущего в доме субъекта. Количество таких вещей может быть сведено к минимуму, как в окружающем мире клеща, где всегда фигурирует одно и то же млекопитающее с весьма ограниченным количеством свойств. В окружающий мир клеща не попадает ни один из всех тех предметов — душистых и ярких цветов, шумящей листвы, поющих птиц, — которые может обнаружить в его окружении человек.
Мной было продемонстрировано, как один и тот же предмет, перенесенный в четыре разных окружающих мира, обретает четыре разных значения и всякий раз в корне меняет свои свойства.
Это можно объяснить лишь тем, что некоторые свойства предметов, в сущности, являются не чем иным, как воспринимаемыми признаками, которыми их наделяет субъект, вступающий в связь с этими предметами.
Чтобы это понять, необходимо вспомнить, что тело каждого живого существа состоит из живых клеток, образующих вместе игру живых колоколов. Живая клетка обладает специфической энергией, благодаря которой в ответ на любое коснувшееся ее внешнее воздействие клетка издает свой «индивидуальный звук». Индивидуальные звуки могут соединяться между собой при помощи мелодий и не нуждаются для воздействия друг на друга в механических связях между телами их клеток.
В целом тела большинства животных схожи тем, что их основой являются органы, служащие для обмена веществ и использующие энергию, полученную из пищи, для обеспечения жизнедеятельности. Жизнедеятельность животного субъекта как реципиента значения состоит в восприятии и действии.
Восприятие происходит посредством органов чувств, служащих для того, чтобы сортировать приходящие отовсюду раздражители, отклонять ненужные и преобразовывать те, что требуются телу, в нервное возбуждение, которое, достигнув центра, заставляет звучать живой колокольный звон мозговых клеток. Раздающиеся при этом индивидуальные звуки служат перцептивными признаками внешних событий. В зависимости от того, что это за признаки — слуховые, зрительные, обонятельные и т. д., — они оформляются в соответствующие свойства наличествующего источника раздражения.
В то же время клеточные колокола, звучащие в органе восприятия, приводят в действие колокола в центральном эффекторном органе, посылающие вовне в качестве импульсов свои индивидуальные звуки, чтобы запустить движения мускулов эффекторов и управлять ими. Таким образом, это своего рода музыкальный процесс, который, отталкиваясь от свойств носителя значения, вновь возвращается к нему. Поэтому допустимо рассматривать как рецепторные, так и эффекторные органы реципиента значения, с одной стороны, и соответствующие свойства носителя значения, с другой, в качестве контрапунктов.
Мы вновь и вновь убеждаемся в том, что у большинства животных сложное строение тела является условием, которое обеспечивает беспрепятственную связь субъекта с его носителем значения.
Строение тела никогда не является изначальной данностью, напротив, образование каждого тела начинается с одной-единственной клетки-колокола, которая делится и присоединяется к звучащему колокольному звону в согласии с определенной мелодией развития.
Как объяснить, что два столь разных по своему происхождению объекта, как, например, шмель и цветок львиного зева, устроены таким образом, что они идеально подходят друг другу? Причина, очевидно, в том, что их мелодии развития обоюдно влияют друг на друга — мелодия львиного зева вторгается в качестве мотива в мелодию шмеля и наоборот. То, что было сказано о пчеле, относится и к шмелю: «Если б тело его не было цветочным, ему б никак развитье не далось».
Признание этого важнейшего положения техники природы означает, что мы уже отрицательно ответили на вопрос о существовании прогресса от менее к более совершенному. Ибо если в формирование строения животных со всех сторон вторгаются чуждые мотивы значения, то трудно себе представить, что смогла бы здесь изменить череда поколений, какой бы длинной она ни была.
Если мы отрешимся от спекуляций вокруг предков, мы вступим на твердую почву техники природы. Однако здесь нас ждет большое разочарование. Успехи техники природы предстают перед нами со всей очевидностью, но образование ее мелодий совершенно недоступно для нашего исследования.
В этом отношении техника природы напоминает возникновение любого произведения искусства. Мы можем наблюдать, как художник своей рукой одно за другим наносит на холст красочные пятна, пока перед нами не предстанет завершенное полотно, однако мелодия формообразования, водившая его рукой, остается для нас совершенно непостижимой.
Мы способны понять, откуда берется мелодия курантов, однако мы никогда не поймем, как мелодия формирует свои куранты.
Именно это и происходит при возникновении любого живого существа. В каждой зародышевой клетке уже наличествует материал, а в генах уже имеются клавиши. Для того чтобы запустить развитие, не хватает лишь мелодии. Но откуда она берется?
В каждых курантах есть цилиндр, который покрыт штырьками. При вращении цилиндра штырьки задевают металлические хвостики разной длины и вызывают колебания воздуха, воспринимаемые нашим слухом как звуки.
Любой музыкант с легкостью распознает партитуру мелодии, которую исполняют куранты, по тому, как размещаются на цилиндре штырьки.
Если мы на время забудем о людях, создающих куранты, и представим себе, что их творцом является природа, то допустимо будет сказать, что здесь мы имеем дело с телесной, трехмерной партитурой, которая, очевидно, возникла из мелодии сама по себе, ибо мелодия представляет собой зародыш значения курантов, из которого происходят все их части — при условии, если нет недостатка в подходящем материале.
В Национальном музее Стокгольма есть небольшая картина Ивара Аросениуса[76], которая называется «Йоль» («Рождество»). На ней изображена нежная молодая мать с младенцем, сидящим у нее на коленях. Над матерью реет тонкий легкий нимб. Эта трогательная маленькая Мадонна находится в простом хлеву. Всё, что ее окружает, совершенно обыденно, но все предметы перед ней на столе — лампа, полог, комод с посудой — играют роль мотивов, которые усиливают трогательное впечатление, производимое камерной благочестивой сценой.
Композиция картины настолько совершенна, что мы забываем о художнике и нам кажется, что перед нами — маленькое чудо природы. Образ Мадонны представляет собой ядро ее значения. Из него, как при кристаллизации мелодии, сами по себе проистекают все прочие предметы. В то же время нам чудится, будто мы заглядываем в обособленный окружающий мир, в котором нет чужеродных дополнений. Здесь всё взаимосвязано как точка и контрапункт.
Для того чтобы смогло выкристаллизоваться это небольшое произведение искусства, нужно было лишь немного пригодного материала — отрез холста и несколько приглушенных красок. Количество материала здесь совершенно неважно. Располагая им в большем или меньшем количестве, художник мог бы достичь того же результата, работая над крупным или маленьким холстом.
Однако другой художник, избрав то же ядро значения — Мадонну, используя такой же материал, создал бы совершенно другой образ Мадонны.
Этот пример — возникновение произведения искусства — нужен нам для того, чтобы показать, насколько близок ему процесс возникновения живого существа.
Нет никаких сомнений, что мы вправе называть желудь зародышем значения дуба, а яйцо — зародышем зачатка курицы. Материал в обоих случаях самый подходящий из того, что имеется в природе, а именно — живая протоплазма, которая принимает любой облик, продиктованный звукам-субъектам, и которая способна сохранять любую форму.
Образование дуба из желудя — зачатка его значения — так же непреложно, как и образование курицы из яйца, однако как это происходит?
Как было описано выше, между собой скрепляются всё новые зачатки органов, формирующихся совершенно независимо друг от друга. В каждом зачатке органа находится ядро значения, которое обеспечивает образование полноценного органа из наличествующего материала. Если устранить часть строительного материала, то орган, хотя и сформируется правильным и цельным, будет меньшего размера в сравнении с нормальным. Герман Браус[77] продемонстрировал, что сустав плечевой кости не впишется в суставную впадину, если она из-за недостатка формирующей ее ткани не достигнет нормальной величины.
И как мы видели, Шпеман доказал, что зачаток органа, пересаженный от животного другого вида, хотя и содержит ядро значения, соответствующее положению в новом теле, тем не менее оно дает рост совсем другому органу, который пригоден для животного-донора, но не для нового хозяина, поскольку два животных совершенно по-разному выполняют одну и ту же функцию. В обоих случаях ядром значения являлась функция питания, однако лягушка и тритон едят разную пищу.
Так и две картины с изображением Мадонны, если они написаны двумя разными художниками, хотя и имеют одинаковое ядро значения, но всё же не схожи между собой.
Г. Браус установил, что дефекты развития, вызванные нехваткой строительного материала, больше не встречаются после того, как сложится совместная работа органов для выполнения общих функций тела. Карлу Вессели[78] удалось показать, что у молодых кроликов, хрусталики глаз которых регенерируются то в большем, то в меньшем масштабе, все обеспечивающие зрение органы увеличиваются или уменьшаются соответственным образом, благодаря чему беспрепятственно, несмотря ни на что, продолжает выполняться функция зрения. Здесь переустройством также руководит значение.
То, что регенерацией действительно руководит значение, хорошо видно из одного опыта Франца Ниссля[79]. Черепная крышка млекопитающих несомненно имеет значение прочного защитного покрова для находящегося под ней головного мозга. У молодых кроликов до тех пор, пока головной мозг остается неповрежденным, беспрепятственно регенерируется также и черепная крышка. Но если провести операцию по удалению половины головного мозга, то формирование черепной крышки над ним прекратится. Она потеряла свое значение. В этом случае достаточно простого рубцевания.
Как мы видим, значение везде выступает как решающий природный фактор, всегда в новых и поразительных формах.
Если мы будем перебирать в нашем уме окружающие миры, то обнаружим в садах, расположенных окрест телесных домов субъектов, самые причудливые создания, служащие носителями значений, понимание которых нередко представляет большие трудности. Из-за этого создается впечатление, что носители значения являют собой тайные знаки или символы, которые понятны только индивидам одного вида, оставаясь совершенно непонятными для представителей чужих видов.
Строение раковины перловицы и прохождение сквозь нее воды для горчака составляют любовный символ. Различие на вкус верхушки и черешка листьев становится символом формы для дождевого червя. Один и тот же звук становится символом друга для летучей мыши и символом врага для мотылька, и подобные примеры можно приводить до бесконечности.
Внушительное множество примеров наконец убедило нас в том, что каждый окружающий мир, в сущности, наполнен лишь символами, указывающими на значение, и теперь мы должны также признать второй, еще более поразительный факт, гласящий, что каждый указывающий на значение символ субъекта одновременно является наделенным значением мотивом для развития тела субъекта.
С одной стороны, телесный дом — это производитель указывающих на значение символов, которые наполняют его сад, а с другой — произведение этих же символов, которые в качестве мотивов вмешиваются в процесс строительства дома.
Глазам — окнам дома — солнце обязано своим сиянием и тем обликом, который оно принимает высоко в небе, осеняющем сад. Однако одновременно солнце — мотив для формирования глаз-окон.
Это относится и к животным, и к людям и может быть объяснено лишь тем, что в обоих случаях проявляется один и тот же природный фактор.
Предположим, что вследствие какого-то события в природе вымерли мотыльки, и перед нами была бы поставлена задача восполнить эту утрату в клавиатуре жизни при помощи техники природы. Как бы мы действовали при этом?
Вероятно, мы бы взяли дневную бабочку и приучили бы ее реагировать на цветы, которые распускаются ночью, причем развитию обонятельных усиков должно было бы быть уделено большее внимание, чем развитию глаз.
Но поскольку новые мотыльки оказались бы беззащитны перед проворными летучими мышами, было бы необходимо создать распознавательный знак для этого врага, который позволит большинству мотыльков своевременно ускользнуть от врага.
Лучше всего в качестве вражеского символа использовать писк летучей мыши, поскольку она постоянно использует его как символ друга.
Чтобы бабочка была способна воспринимать этот писк, необходимо изменить ее строение, снабдив его органом слуха, способным обеспечивать связь между бабочкой и символом врага.
Можно даже подумать, что и клещ появился для того, чтобы восполнить пробел в клавиатуре природы. В этом случае носитель значения, который состоит из общих для всех млекопитающих свойств, одновременно являлся бы символом, обозначающим жертву, и мотивом в организации строения клеща.
В заключение предпримем попытку рассмотреть извне наш собственный телесный дом с принадлежащим ему садом. Теперь мы знаем, что наше солнце на нашем небе вместе с садом, наполненным растениями, животными и людьми, — это лишь символы всеобъемлющей композиции природы, которая упорядочивает всё согласно рангу и значению.
Благодаря этому обзору мы получаем знание о границах нашего мира. Хотя мы можем при помощи постоянно совершенствующихся аппаратов постигать все вещи, при этом мы не получаем нового органа чувств, и все свойства вещей, даже если мы разлагаем их на мельчайшие частицы — атомы и электроны, — всегда остаются лишь воспринимаемыми признаками наших чувств и представлениями.
Мы знаем, что это солнце, это небо и эта земля исчезнут с нашей смертью, продолжив свое существование в схожих формах в окружающих мирах грядущих поколений.
Существует не только две множественности — пространства и времени, где могут простираться вещи. Есть также множественность окружающих миров, в которой вещи приобретают всё новые и новые формы.
В третьей множественности все эти бесчисленные окружающие миры предоставляют собой клавиатуру, на которой природа играет свою вневременную и внепространственную наполненную значениями симфонию.
В том и заключается задача нашей жизни, чтобы сделать наш окружающий мир клавишей на огромной клавиатуре, по которой, играя, скользит невидимая рука.
Наиболее полный до настоящего времени список публикаций и переводов Икскюля см.:
Прежде всего:
Подробный биографический очерк жизни Икскюля с особым акцентом на деятельность его института в Гамбурге см.:
Как часто бывает, идейный антисемитизм соприсутствовал у Икскюля с вполне уважительным отношением к евреям. Показателен здесь случай, когда он пытался, хотя и довольно своеобразно, защитить изгнанного из университета Гамбурга Эрнста Кассирера: Heusden Barend van. Jakob von Uexküll and Ernst Cassirer // Semiotica. 2001. Vol. 134. No. 1/4. P. 277.
Хайдеггер внимательно изучал некоторые работы Икскюля и, наряду с работами Г. Дриша, считал их наиболее значительными в современной биологии. В частности, Хайдеггер замечает: «Было бы глупо подсчитывать и высчитывать философские недостатки толкований, предложенных Икскюлем: лучше подумать о том, что разбирательство с его конкретными исследованиями — это самое плодотворное, что сегодня философия может усвоить из господствующей биологии» (
Всесторонний анализ понятия «окружающий мир» Икскюля см.:
Теория окружающего мира Икскюля в этой части является полным структурным аналогом современных социальных теорий, которые описывают появление социальных ролей и социальных институтов как редукцию чрезмерной комплексности и неопределенности возможных социальных взаимодействий между людьми (напр.:
Данный тезис Икскюля о простоте мира у простых существ несколько преувеличен и прямолинеен. У самых простых существ циклы жизни и размножения бывают крайне сложными, прекрасным примером чему является тот самый знаменитый клещ, с описания окружающего мира которого начинается «Путешествие в окружающие миры животных и людей». Если принять во внимание все фазы многолетней жизни клеща, механизм его размножения и его метаморфозы, то можно лишь удивляться тому, в каком крайне сложном и непредсказуемом мире он существует.
В «Опыте о человеке» Кассирер следующим образом комментирует теорию окружающего мира Икскюля: «Каждый организм есть как бы монада, у которой свой собственный мир, поскольку имеется свой собственный опыт» (
См.:
Любая вещь внешнего мира принципиальным и неустранимым образом дается нам в каком-то аспекте, и число этих аспектов бесконечно. Познание «вещи самой по себе» во всей полноте и абсолютности невозможно: «…
Эту интеграцию оно, впрочем, выполняло во всё более «вульгарной форме», если вспомнить эпитеты, которыми классики марксизма награждали Л. Бюхнера, К. Фохта или Я. Молешотта. Их популярность, сюда же можно добавить и Э. Геккеля, в свое время была столь же велика, как и у их современных мировоззренческих продолжателей, например, у Р. Докинза или С. Пинкера. Однако если в конце XIX — начале XX века она достигала размаха массовых идейно-мировоззренческих движений и ассоциаций, то сегодня выражается, кажется, только в тиражах книг соответствующих авторов.
В аналитической философии он, например, имеет форму проблемы переводимости (У. В. О. Куайн) или соизмеримости «концептуальных схем» (Р. Карнап, Д. Дэвидсон).
В философской семантике Г. Фреге («Смысл и значение», «Мысль») и затем Э. Гуссерля (первое «Логическое исследование») было ко времени написания этих работ Икскюля накоплено предостаточное число аргументов, опровергающих эту позицию: мы способны понимать и познавать те вещи, которые никак не опосредованы нашими чувствами и способностью к наглядному представлению. Мы, например, прекрасно понимаем, что 999-угольник по числу углов меньше 1000-угольника, хотя представить этого себе не можем.
«…
Так, ссылаясь на физиолога И. П. Мюллера, Икскюль замечает: «…всякая живая ткань отличается от неживых механизмов тем, что, наряду с физической энергией, содержит „специфическую“ жизненную энергию», — это прямое выражение позиции витализма.
Фабр входит в число классических авторов, задавших стандарт письма о природе, который продолжил и обогатил Икскюль: их произведения открывают понимание действия ее механизмов не только ученому-специалисту, но простому любителю природы — натуралисту.
Попытку рассмотреть Икскюля как представителя феноменологической герменевтики в контексте семантических теорий Г. Фреге и Э. Гуссерля см.:
Наиболее артикулированно это замыкание герменевтики на всей совокупности человеческих артефактов — и при этом исключительно на них — происходит у Иоганна Густава Дройзена: «Только то, что сформировали дух и рука человека, что они вылепили, чего коснулись, только след человека вспыхивает и виден нам. Моделируя, формируя, упорядочивая, человек в любом проявлении выражает свою индивидуальную сущность, свое Я. Нам понятно лишь то, что из таких выражений и отображений еще как-либо, где-либо имеется у нас в наличии» (
Музыкальная модель как форма функционирования живых организмов заимствуется Икскюлем у биолога Карла Эрнста фон Бэра, к которому он близок по многим позициям. См.:
См., например:
«…В царстве животном, где встречаются положительно безобразные творения, они или принадлежат к видам
Из недавних интересных обзоров генезиса этой идеи см.:
Из современных всесторонних исторических и систематических работ по биосемиотике помимо уже цитированной монографии Алексея Шарова и МортенаТённисена см. также:
См.:
Иконические знаки связаны с означаемым отношением подобия (любое произведение предметной живописи, некоторые китайские иероглифы, слово «жужжать» в русском языке), знаки-символы произвольно связаны со своим означаемым (слово «собака» или имя «Сократ»).
См. также анализ этой классификации в упомянутой уже работе Эдуардо Кона «Как мыслят леса» (глава «Открытое целое»). Согласиться с его иерархизацией по типу комплексности данных трех типов знаков (иконические, индексальные, затем знаки-символы), впрочем, не представляется возможным. Самым элементарным является именно индексальный знак, поскольку он возникает причинно-следственным образом и не требует никакого субъекта восприятия, это просто часть порядка природы. Иконический же знак (который может возникать как индексальный) требует для своего функционирования в виде знака какого-то субъекта восприятия, это более комплексная система.
См. уже указанную выше работу под редакцией Алексея Шарова и Георгия Михайловского.
См.:
Эталонная формулировка в данном случае дана Дильтеем: «…понимание становится интеллектуальным процессом наивысшего напряжения, который никогда целиком не может быть реализован. <…> Общим же для всех видов понимания является переход от постижения неопределенно-определенных (unbestimmt-bestimmter) частей к попытке схватить смысл целого, а затем уже к попытке, исходя из этого смысла, лучше определить эти части. Она может быть неудачной, когда отдельные части не дают возможности понять их таким образом. И это понуждает давать новое определение смысла, необходимое для понимания частей. <…> внутреннего, целого и частей и так далее. Определенно-неопределенное, попытки определения, вечная незавершенность (Niezuendekommen), переход от части к целому, и наоборот» (
В книге ключевое для Я. Икскюля понятие «умвельт», фигурирующее и в названии книги — «Streifzűge durch die Umwelten von Tieren und Menschen», переводится словосочетанием «окружающий мир». —
В настоящем издании термин «Merkmal» и используемое Икскюлем в паре с ним понятие «Wirkmal» будут переводиться соответственно как «перцептивный признак / признак восприятия» и «признак действия». —
См.
Первичное значение рефлекса — это принятие (Auffangen) и отражение луча света зеркальной поверхностью. Применительно к живым существам под рефлексом следует понимать восприятие внешнего раздражения рецептором и реакцию эффекторов живого существа на это раздражение. При этом раздражение преобразуется в нервное возбуждение, которое должно пройти несколько стадий на пути от рецептора к эффектору. Пройденный при этом путь называется рефлекторной дугой. —
Иоганн Мюллер (1801–1858) — основатель современной физиологии, натурфилософ.
Во всяком случае, клещ приспособлен к длительному голоданию. Сперма, которую самка носит в себе в период ожидания, остается внутри семенных капсул до того момента, как самка не напьется крови млекопитающего, — после этого сперма высвобождается и оплодотворяет яйца, которые находятся в яичнике. Хотя клещ идеально соответствует своему объекту охоты, который он стремится настигнуть, существует лишь малая вероятность того, что это произойдет, несмотря на длительный период ожидания. Боденхаймер совершенно прав, когда говорит о
Доказательством этому служит кино. При показе киноленты кадры должны скачками следовать друг за другом, а затем замирать. Чтобы продемонстрировать их во всей отчетливости, движение обтюратора должно сделать скачки кадров незаметными. Затемнение, которое при этом происходит, не воспринимается нашим глазом, если неподвижное стояние кадра и его затемнение укладываются в одну восемнадцатую секунды. Если на это уходит больше времени, возникает бесконечное мерцание. —
Илья Фаддеевич Цион (1843–1912) — русский физиолог, первооткрыватель некоторых важных нервов и нервных функций.
Эрнст Генрих Вебер (1795–1878) — один из основоположников современной физиологии и экспериментальной психологии, исследований чувствительности кожи.
Герман фон Гельмгольц (1821–1894) — физиолог и физик, изобретатель офтальмоскопа, поборник волновой теории Максвелла, окончательно сформулировал закон сохранения энергии.
Зигмунд Экснер-Эвартен (1846–1926) — австрийский физиолог, автор важных работ в оптико-физиологической сфере, а также о функции коры головного мозга.
Карл Эрнст фон Бэр (1792–1876) — зоолог, основоположник современной теории развития, отличной от дарвиновской, первооткрыватель человеческой яйцеклетки.
Жан-Анри Фабр (1823–1915) — французский инсектолог.
Из возможных вариантов перевода понятия «Merkton» (связанных с термином «Wirkton»), среди которых — «коннотация восприятия» (и, соответственно, «коннотация активности/действия»), выбор был сделан в пользу «тональности восприятия», поскольку важное место в труде Я. фон Икскюля занимают музыкальные аллюзии, сохраняющиеся при таком переводе. —
Конрад Лоренц (1903–1989) — зоолог, зоопсихолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1973).
Лео Фробениус (1873–1938) — этнолог и африканист.
Короткое вступление к «Теории значения», отражающее темпераментную полемику Якоба фон Икскюля с его оппонентом, крупным ученым-зоологом Максом Хартманном (1876–1962), представляет интерес лишь для узких специалистов, поэтому мы приняли решение опустить его в данном издании.
Эммануил Георг Саррис (1899–1971) — аспирант Икскюля, зоопсихолог, педагог.
Вернер Зомбарт (1863–1941) — социолог и экономист.
Понятие «Ichton» в тексте будет передаваться при помощи двух терминов — «звуки-субъекты / индивидуальная тональность», которые лишь в комплексе способны передать его значение, соотносящееся с целым рядом используемых Я. фон Икскюлем понятий — «Wirkton», «Merkton», «Bedeutungston». —
Вероятно, речь здесь идет об Артуре Арндте (1893–1974), а не о зоологе и враче Вальтере Арндте (1891–1944), как это указывалось в прежних изданиях.
Ханс Дриш (1867–1941) — немецкий философ и биолог, ученик, а впоследствии противник Эрнста Геккеля, ведущий теоретик неовитализма.
Ханс Шпеман (1869–1941) — зоолог, лауреат Нобелевской премии по медицине (1935), представитель экспериментальной эволюционной теории.
Усвоитель / адресат значения — у Икскюля «Bedeutungsverwerter». —
Сэр Артур Стэнли Эддингтон (1882–1944) — английский астроном и физик, являлся одним из ведущих приверженцев теории относительности.
Жак Лёб (1859–1924) — один из основоположников физиологии.
Тропизм — закономерное направленное движение у растений и низших животных как реакция на определенные раздражители.
Эвальд Геринг (1834–1918) — физиолог, внес особый вклад в исследование пространственного чувства глаза и цветовосприятия.
Матильда Герц (1891–1975) — биолог, работавшая в сфере зоопсихологии и физиологии чувственного восприятия.
Фридрих Эггерс (1888–1946) — зоолог.
Вильгельм Вундер (1898–1991) — зоолог и ихтиолог.
Отто Август Мангольд (1891–1962) — зоолог, ученик Шпемана, исследователь эмбриональных клеток.
Герберт Спенсер (1820–1903) — английский философ и социолог, основоположник эволюционизма, впоследствии легшего в основу социал-дарвинизма.
Карл фон Фриш (1886–1982) — зоолог и бихевиорист, совместно с Конрадом Лоренцем и Николасом Тинбергеном лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1973).
Пер. В. Жуковского. —
Жан-Батист Пьер Антуан де Моне, шевалье де Ламарк (1744–1829) — французский зоолог и ботаник, создатель первой эволюционной теории, был приверженцем представления о наследовании приобретенных свойств.
Эрнст Геккель (1834–1919) — зоолог и философ, приверженец Дарвина, считается предтечей евгеники и расовой гигиены.
Леопольд фон Ранке (1795–1886) — историк.
Цит. по:
Ивар Аросениус (1878–1909) — шведский художник и иллюстратор.
Герман Браус (1868–1924) — натуралист и медик, один из основоположников механики развития.
Карл Вессели (1874–1953) — офтальмолог.
Франц Ниссль (1860–1919) — психиатр, исследовал патологические изменения ганглиозных клеток.