© Дорош Е., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Ла-Манш пересекали долго и скучно. Из-за болтанки пароход тащился со скоростью черепахи. Ветер постоянно менял направление, поэтому дым из трубы то и дело начинал валить прямо в лицо пассажирам. Находиться на палубе было практически невозможно, а торчать все время в каюте – от тоски помереть можно.

Кама большую часть времени проводил за чтением, изредка выходя на воздух покурить. Иногда к его променаду присоединялся Джокер. Болтанка была ему нипочем, но скользкая и вечно мокрая палуба псу не нравилась, поэтому, вытащив наружу свой худой зад, он тут же устраивался где-нибудь под лавкой. Иногда при особо сильном ветре Каме хотелось к нему присоединиться. Он сел на паром в Шербуре и теперь гадал, успел ли Яков, отправившийся из Гавра, прибыть раньше его. Это было важно. К его появлению в Лондоне все организационные проблемы должны быть решены, а встречи назначены.

Впрочем, мысли на эту тему были скорее возможностью переключить мозг с гораздо более тревожных дум.

Получая тубу с двумя картинами Леонардо да Винчи, вывезенными в девятнадцатом году из России, посланец передал ему личную благодарность комиссара и тут же озвучил новое поручение. Это было неожиданно. Кама рассчитывал на небольшую передышку, во время которой мог попасть в Петроград. Он уже поверил, что это возможно, рассчитал время, выстроил и продумал пути передвижения. Но недаром говорят, что человек предполагает, а Бог располагает.

Полученное задание было плохо тем, что отдаляло его возвращение в Россию даже не на недели. На месяцы.

– Я понял, – ответил Егер посланцу. – Готов к выполнению.

Наконец томительное путешествие закончилось. Из Портсмута автомобиль довольно шустро примчал его в Гилдфорд, и мрачное настроение удалось постепенно вытеснить, заменив нетерпеливым ожиданием активных действий.

В Гилдфорде он пересел в арендованный автомобиль и почувствовал, что настроен на работу.

Встреча со связным должна была состояться на благотворительном вечере в честь вдов офицеров, погибших в Первой мировой. Такие мероприятия обычно пользуются успехом среди членов парламента и депутатов. А уж хорошенькие вдовушки на подобные вечера валом валят. Вдруг удастся поправить не только материальное, но и семейное положение.

Кама прибыл на вечер в приличествующем уровню мероприятия смокинге в сочетании с серым галстуком. Оглядевшись, понял, что Яков, как всегда, рассчитал точно. Наряд позволил раствориться в толпе и никому не бросаться в глаза. Особенно вдовушкам, кидающим на благотворителей алчные взоры.

Его место, предпоследнее в ряду, находилось справа от сцены рядом с боковым выходом. Тоже удачно. Кресло справа пустовало.

Не успел Кама осмотреться, как свет приглушили, и на сцене появилась пожилая дама в траурном наряде.

– Вдова маршала Вилсона, застреленного месяц назад террористами из ИРА, – прошептал сосед слева.

Поприветствовав публику, ведущая объявила первый номер программы:

– Знаменитый Григорий Пятигорский и не менее знаменитый Альберт Эйнштейн! Приветствуйте, господа!

Первым на сцену вышел виолончелист Пятигорский, которого Кама помнил еще с блистательных концертов в Петербурге.

Пока он настраивал инструмент, Кама гадал, какое отношение музыкант может иметь к великому физику. Неужели Альберт Эйнштейн собирается таким необычным способом презентовать теорию относительности?

Он даже оглянулся в поисках недоуменных – как и у него в эту минуту – лиц. Однако, похоже, для остальной публики подобное сочетание было не в диковинку.

«Наверное, таким образом легче приманивать благотворителей», – решил он и вместе со всеми зааплодировал появившемуся на сцене в помятом костюме Эйнштейну.

Он с интересом ждал начала необычного выступления, но, к его удивлению, Альберт вдруг достал стыдливо спрятанную за спиной скрипку и, кивнув Пятигорскому, взмахнул смычком.

Они сыграли ноктюрн Гайдна, потом небольшую пьесу Брамса. И все это время Егер не сводил с Эйнштейна изумленных глаз.

– Говорят, в прошлом году ему наконец присудили Нобелевскую премию, – прошептал пожилой джентльмен слева, – но всего лишь за теорию фотоэлектрического эффекта. Как будто больше не за что!

– Я всегда говорил, что в Нобелевском комитете сидят одни тупицы, – согласился собеседник. – Однажды Эйнштейн сказал, что бесконечны лишь Вселенная и глупость человеческая, хотя относительно первой у него имеются сомнения. Начиная с девятьсот десятого Эйнштейна выдвигают каждый год, но безрезультатно.

– Стоит ли удивляться? Эйнштейн опровергает все, с чего эти вялые академики кормились годами!

– К тому же он, говорят, коммунист.

– Думаю, они смогли бы пережить это, не будь он евреем. На родине, в Германии, Эйнштейна просто затравили, я слышал.

– В газетах звучали призывы к убийству! Именно это вынудило его уехать.

– Ставлю на Эйнштейна. В конце концов, если надоест воевать с мракобесами, он сможет зарабатывать игрой на скрипке, – неожиданно услышал Кама шепот справа и покосился на севшего рядом человека.

Не отвечая, Кама кивнул.

– Завтра на Трафальгарской площади митинг, – негромко продолжил незнакомец. – Стойте ближе к колонне Нельсона. Я сам подойду к вам.

– Сегодняшняя встреча – лишняя осторожность?

– Нет. Я должен показать интересующего нас человека. По диагонали от вас в третьем ряду.

– Вижу.

– Его имя Уинстон Черчилль. Все остальное завтра.

В этот миг звуки виолончели и скрипки оборвались на немыслимо высокой ноте. Зал зааплодировал. Пятигорский поклонился в ответ с некоторой небрежностью, всячески демонстрируя, что восторги толпы ему давно прискучили. Эйнштейн кланялся так, словно сомневался, ему ли предназначаются аплодисменты.

Некоторые зрители поднялись с мест. В их числе полный лысоватый мужчина, который с этого момента становился самым важным для Егера человеком.

Выходя из здания, Кама снова увидел его. Черчилль стоял в стороне от толпы и раскуривал сигару, задумчиво глядя на вычурные башенки Вестминстерского аббатства, видные издалека.

Ну что ж, мистер Черчилль, будем знакомы.

Митинг либеральной партии собрал не слишком много народу, однако достаточно, чтобы репортеры, снимая происходящее с нужного ракурса, на следующий день написали в газетах, что англичане с энтузиазмом и верой в светлое будущее страны поддерживают правящий кабинет.

Опираясь на постамент одного из четырех бронзовых львов, окружавших колонну Нельсона, Егер слушал выступавшего Черчилля. Политик умел удерживать внимание толпы не только яркой речью. Покоряло другое – его убежденность и, как ни странно, искренность.

Кама даже заслушался.

– Что скажете? – поинтересовался вчерашний незнакомец, подойдя сзади.

– Впечатляет, – ответил Егер.

– Пройдемся до Чаринг-Кросс.

Они неторопливо пошли по направлению к вокзалу.

– Я не представился вчера. Генри Темпл.

– Рад знакомству. Мое имя вам известно.

– Разумеется, мистер Джонсон.

Пошел дождь. Темпл раскрыл зонт и уже другим тоном сказал:

– Теперь к делу. В шестнадцатом, когда премьер-министром стал Ллойд Джордж, а они с Черчиллем давние друзья, Уинстон получил пост министра военного снабжения, а после войны – военного министра. На этой должности Черчилль стал одним из инициаторов интервенции, добился, чтобы Великобритания оказала помощь белогвардейскому движению. Во время одного из выступлений он сказал, что большевизм надо задушить в колыбели. В общем, сволочь редкостная, но дело не в этом. Мы получили задание притормозить этого британского бульдога.

– На митинге его представили как министра по делам колоний.

– Совершенно верно, однако мы должны думать о будущем. Заранее, так сказать, соломки себе подстелить. В этом году состоятся новые выборы. Черчилль готовится снова попасть в парламент и вернуть пост военного министра.

– Какова задача?

– Он не должен выиграть эти выборы. Сейчас ему уже сорок восемь. Пора угомониться и не лезть в политику.

– На скрипке учиться играть?

– Зачем на скрипке? Черчилль – неплохой художник. Пейзажи рисует, а также пробует себя на ниве литературы.

– То есть политическое убийство не рассматривается?

– Если бы речь шла об убийстве, со мной сейчас разговаривали бы совсем другие люди. Подобный вариант тоже прорабатывался, не скрою, но только на крайний случай. Вас решено привлечь как специалиста по неординарным решениям.

– Я польщен.

– Это не комплимент, Джонсон. Времени мало. Кампания двадцать второго года набирает обороты, и Черчилль уже вовсю бьет копытом. Сами слышали. На раздумья у вас не более недели – двух. Я осознаю, что вас подключили слишком поздно, но тем не менее решать проблему придется вам. Если нужен помощник…

– Не нужен.

– Мои люди собрали для вас некоторые данные по этом типу: распорядок дня, перемещения, круг общения, семья, в общем, все, что может пригодиться.

– Связь через вас?

– Нет. На этот случай есть специальный человек. Вы увидите его завтра в Оксфорде. Он преподает в одном из колледжей. Заодно будет возможность взглянуть на самый престижный в мире университет. Говорят, там интересно. В свое время я мечтал в нем учиться.

Кама посмотрел на собеседника с интересом.

– Не удивляйтесь. Мой отец русский, а мать англичанка из Лутона. Это как раз между Кембриджем и Оксфордом. Она хотела, чтобы я уехал из России и готовила меня, заставляя ежедневно заниматься английским.

– Теперь я понял: у вас оксфордский акцент.

– Уловили? – рассмеялся собеседник. – Значит, не нужно уточнять, какой из двух университетов выбрала для меня мать?

– Она вас очень сильно любила.

– И желала лучшей доли.

Это прозвучало несколько двусмысленно, но Кама не стал уточнять. Совершенно очевидно, что и имя, которым назвался собеседник, и история про заботливую матушку – всего лишь часть легенды и к реальности не имеет никакого отношения.

– Уточните по Оксфорду, мистер Темпл.

– Публичная лекция, не более. Вход для всех желающих. Тот, кто вам нужен, подойдет сам после окончания.

– Что я должен сказать?

– Ничего. Он знает вас в лицо. Завтрашняя встреча – просто знакомство. В дальнейшем будете передавать информацию через него. Публичные лекции каждые вторник и пятницу.

– Понял.

– Тогда прощайте, мистер Джонсон. Мой поезд отходит через пятнадцать минут.

Приподняв шляпу, Темпл улыбнулся и повернул к зданию Чаринг-Кросс.

Дождь лил все сильней. Кама раскрыл зонт и неторопливо двинулся в сторону Пикадилли.

Встреча со связным в Оксфорде прошла штатно, как и положено опытным агентам. В Лондон Кама вернулся поздно вечером и сразу полез в ванну. Он любил думать, лежа в воде.

Джокер, встав на задние лапы, заглянул ему в лицо.

– Прости, что не взял с собой, – повинился перед напарником Кама.

Пес наморщил лоб.

– Не переживай, дружище. Случай отличиться еще представится.

Джокер фыркнул и потрусил прочь. Кама закрыл глаза.

Будем думать.

Родился, учился, воевал, писал для газет. Женился. Через жену? Нет, там все надежно. Наследственная депрессия? Неплохо, но не то. Много курит и пьет, отсюда подозрения на язву или приступ аппендицита. А вот это ближе к теме.

– Мне нужны данные на врача, услугами которого пользуется наш друг Уинстон Черчилль, – сказал он Якову утром.

Яков покосился, но ничего не сказал. Удивляться – не его стиль.

В Англии в тот раз Егер пробыл без малого три недели.

Черчилль не смог как следует провести избирательную кампанию двадцать второго года. Совершенно неожиданно для всех с ним случился приступ аппендицита, потребовавший срочной операции. В результате впервые за двадцать с лишним лет Уинстон не попал в парламент, оставшись не только без министерского поста, но и без аппендикса.

Все было довольно печально, но не для Егера. Впрочем, Кама не сомневался, что передышка не будет долгой, и Уинстон непременно вернется в политику.

– Но не сейчас, мой милый, – произнес Егер себе под нос, сунув в рот сигарету и глядя на исчезающий за бортом в самом деле туманный Альбион.

На обратном пути он задержался в Брюсселе, где его появления ждал доверенный человек.

Во Францию вернулся через неделю, надеясь предпринять еще одну попытку попасть в Россию.

Но вместо этого выехал в Берлин.

Советской России позарез нужны были данные по новому оружию, которое начали разрабатывать немецкие ученые.

Потом снова был Лондон, после него Вашингтон и опять Париж.

В Париже пришлось задержаться надолго. У советской власти во Франции были особые интересы.

Фефа переживала за роды Анны так, что чуть сама не попала в больницу. Давление подскочило до небес, а сердце, по ее собственному определению, наоборот, ушло в пятки.

На фоне ее психоза Анна была абсолютно спокойна и ни о чем не волновалась.

А причины для волнения были и немалые.

Девяностолетняя повитуха, призванная Фефой из запаса, сокрушалась, что таз у роженицы узкий, а ребеночек вызрел на славу.

– Фунтов на девять потянет, голуба! Раскормила ты его!

Как она умудрилась раскормить ребенка, постоянно недоедая и находясь на такой работе, как Петроградский уголовный розыск, не совсем понятно, но думать об этом было некогда.

Анна расследовала дело о двойном убийстве и была занята от зари до полуночи, радуясь тому, что в великоватой ей тужурке и толстом свитере, который она стала носить по весне, сменив к лету на просторную рубаху, живот почти не виден.

Некоторые в отделе не догадывались о ее состоянии вплоть до того дня, когда прямо из квартиры потерпевших от рук грабителей почтенных обывателей ее пришлось везти в больницу.

– К хирургу? – спросил Бездельный, оглядываясь на нее, лежащую с гримасой страдания на заднем сиденье автомобиля.

– К акушерке! – крикнула она.

Бездельный не ответил, но в зеркало она увидела его лицо. Если бы не было так больно, она хохотала бы до колик в животе, настолько очумелый вид у него оказался.

Родила она легко. Малышка просто выкатилась в подставленные руки доктора.

– Вот так колобок! – удивился он.

Потом так и называл ее все время – Колобок, даром, что получилась девочка вовсе не крупной.

Роды прошли успешно, но на следующий день у Анны началась горячка.

Доктор, которого звали то ли Семен, то ли Иван Павлович, – она все никак не могла разобраться, – никому не позволил к ней подходить. Занялся ее лечением сам.

Позже она узнала, что настоящее имя врача – Жан-Поль Симон, и был он потомком бежавших от гонений в период реставрации Бурбонов французов. Каким манером с той далекой поры он сумел сохранить французское имя, оставалось для нее загадкой, которую Иван Павлович разрешил сам, открыв под большим секретом, что его предки появились в России лишь тридцать лет назад: отец в надежде разбогатеть приехал работать куафером.

– Про то, что мои предки брали Бастилию, наплел во избежание претензий со стороны новой власти, – признался он, хитро поблескивая глазами. – Согласитесь, потомок революционеров звучит лучше, чем потомок цирюльника.

Во внешности доктора французские корни не прослеживались вовсе. Нос не имел характерной формы и размера, а голова поседела и смело могла принадлежать хоть южанину, хоть выходцу из Сибири. В больнице его французскую фамилию переиначили на свой лад. Анна в шутку стала звать его товарищ Семен. Ему нравилось.

Однажды он предложил общаться между собой на французском. Анна, считавшая, что все давно забыла, решила попробовать и удивилась, когда оказалось: все не так уж плохо. Вечерами суета в больнице немного стихала, у доктора появлялось свободное время, и они болтали часами. Анне казалось, что за разговорами болезнь забывается и постепенно уходит прочь.

Симон это видел и радовался.

Провалялась Анна в госпитале без малого две недели, и все это время Маша – так она назвала дочь – оставалась на попечении Фефы.

Фефа приходила ее навещать, но девочку с собой не брала: боялась больничной заразы. Анна сердилась, но делать нечего, – сцеживала молоко в бутылочку и отдавала в теплые руки няни.

Доктор Симон заходил несколько раз за день, осматривал, задавал вопросы и просто посиживал на стульчике рядом с кроватью, развлекая больную разговорами.

В конце концов даже Анна, – уж на что тугодумная, – а и то догадалась, что приходит он не как врач.

Догадалась и тут же засобиралась домой.

Как ни старались ее удержать, она никого не слушала.

Доктор как раз отсутствовал, так что объясняться не пришлось. Не то чтобы она трусила, просто не было сил.

В квартирке на Кирочной пахло хозяйственным мылом и еще чем-то неописуемо милым, – Анна для себя определила это как запах ребенка.

Она сняла туфли и прошла в комнатку Фефы, почувствовав, что ребенка следует искать именно там.

И угадала. Посреди кровати на перине в окружении наглаженных пеленок, обложенная со всех сторон одеялами спала Маша, а рядом на кушетке кемарила Фефа, сжимая в руках бутылочку с молоком.

Анна склонилась над дочерью.

– Маша, – прошептала она беззвучно.

Девочка взмахнула ресницами, посмотрела на нее яркими светлыми глазами и улыбнулась.

Так началась их новая жизнь.

Через пару месяцев новорожденную навестил доктор Симон.

Посмотрел на ребенка, расспросил о житье-бытье, выпил чаю и ушел, чтобы снова вернуться через месяц.

Так и повелось. Приходил, пил чай, беседовал и уходил. Анна при этом большей частью молчала, но гнать не гнала.

В конце концов не выдержала Фефа.

– И долго ты будешь человеку душу мытарить? Подумай, чего ты ждешь? Иван Павлович – не фармазон какой-нибудь, а серьезный, положительный человек. Доктор опять же. Ежели тебе муж не нужен, подумай о ребенке. Как без отца расти станет?

Анна все понимала, но на следующий день явилась в больницу сама и попросила Симона больше не приходить.

Маша росла открытой и веселой, хорошо кушала, – на радость Фефе, – легко сходилась со сверстниками и шалила хоть и часто, но в меру.

Мама ее строжила, няня – баловала. Когда Фефино обожание зашкаливало, Анне приходилось ее осаживать, и этот процесс нельзя было назвать безболезненным.

– Я тебя вырастила, выращу и ребятенка! А кому мои подходы не нравятся, может отправляться ловить преступников хоть до морковкина заговенья!

Говорилось подобное, конечно, в пылу битвы, но Анна все яснее понимала: с Фефиной способностью застолбить и охранять свою территорию ей не сладить.

Через несколько месяцев после родов Анна вернулась в Петроградский губернский уголовный розыск, в свой отдел, и все выглядело так, будто она никуда и не уходила.

Попала она прямо с корабля на бал.

По городу прокатилась серия ограблений сберкасс. Бандиты действовали ловко, уверенно и не оставляли следов, кроме трупов. Убивали, не раздумывая, поэтому ни одного свидетеля, способного дать сыщикам хоть какую-то зацепку, не оставалось. Было и еще кое-что. На лица грабители надевали марлевые повязки, вроде медицинских масок, и перчатки. С таким маскарадным костюмом скрыться легче легкого. Снял маску, и вот ты уже законопослушный гражданин, просто идущий по улице.

С первого ограбления прошло две недели, и за это время грабители успели совершить еще три набега, причем, что характерно, два из них – одновременно в разных частях города. Сыщики сразу поняли, что банда собралась немаленькая.

В то утро, когда в отделе появилась Анна, пришло сообщение о новом дерзком ограблении, на этот раз в центре – на Комиссаровской, в которую бывший Гороховый проспект переименовали в восемнадцатом году после того, как в доме номер два разместилась ВЧК.

– Чебнева, ты чего тут? – спросил, пробегая мимо, начальник отдела Березин.

– На работу вышла.

– Ну и чего стоишь? Чеши с Лазутой на ограбление сберкассы.

– А Лазута – это кто? – растерялась она.

– Да какая разница! Вон он идет! Езжай с ним!

Обернувшись туда, куда показывал Березин, она увидела невысокого крепкого мужичка в светлых штанах, легкой рубашке с белым отложным воротником и залихватской кепочке, торопливо шагающего к выходу.

Пижон, тут же окрестила его Анна и рванула следом.

– Постойте, товарищ Лазута!

Парень оглянулся с недовольным видом.

– Вам чего?

– Я с вами.

– Куда еще? Запишитесь у дежурного. Вернусь – поговорим.

– Я с вами на ограбление. Березин приказал.

Лазута замедлил стремительное движение и глянул с подозрением.

– Из газеты, что ли? Тогда валите отсюда на все четыре стороны! Я сто раз говорил: нечего щелкопёрам делать на месте преступления!

– Ты особо-то не распаляйся, – прервала Анна возмущенный монолог. – Я не из газеты. Моя фамилия Чебнева.

Лазута, который уже было собрался распалиться окончательно, осекся и глянул с интересом.

– Анна Чебнева?

– Она самая. Приступила к работе.

– Так чего ж ты сразу не сказала, что Чебнева?

– Не успела.

– Ну так поехали, чего стоишь?

Простота, с которой общался новоиспеченный напарник, ей понравилась.

«Сработаемся», – подумала она и поспешила к автомобилю, фырчащему посреди двора.

Так вернулась ее старая жизнь, привычная до боли, но нескучная.

Иван Лазута оказался неплохим сыщиком, хотя гонор и самомнение его оказались просто невероятных размеров и степеней. Он вообще был интересным субъектом, этот Лазута. Став одним из первых выпускников факультета уголовного розыска созданного в восемнадцатом году Коммунистического университета имени Зиновьева, он считал, что при прочих профессиональных навыках советский сыщик должен иметь прочную, как скала, теоретическую базу. Это, разумеется, правда, только непонятно, почему ею надо тыкать в нос всем и каждому.

Вопреки первому впечатлению, на деле с ограблением сберкассы они сразу же столкнулись лбами. А все потому, что поймать преступников не удалось, и Лазута с ходу обвинил в этом всех, кто работал по делу. Анна поняла: самолюбивый Иван не терпит неудач и своей вины не признает ни за что. А виноват был именно он. «Не надо путать быстроту решений с суетливостью», – учил ее старый друг Аркадий Нестерович Рудницкий, непререкаемый авторитет в сыскном деле и не только для нее. Жаль, что у Лазуты были другие учителя. Попав на место преступления, он сразу стал распоряжаться, куда-то звонить, отдавать приказы. В результате то, что должно было помочь раскрыть преступление по горячим следам, превратилось в череду на первый взгляд логичных, но на самом деле непродуманных действий, и золотое время потратили зря. Пытаясь исправить ситуацию, Анна сунулась с предложением, но была отбрита одной резкой фразой, после чего стала просто делать то, что сказано, справедливо полагая: разборки следует оставить на потом.

Когда же это потом наступило, оказалось, что виноваты нерасторопные сотрудники, и Чебнева в их числе, которые лезли под руку со своими идиотскими предложениями вместо того, чтобы вести расследование по правилам.

Разбор полетов происходил в кабинете Березина, который пришел в УГРО еще до ее ухода и поэтому доверял.

– Что думаешь, Чебнева? – спросил он.

Ну что было делать? Беречь авторитет нового сослуживца или постараться спасти дело? Она выбрала второе и – сразу было понятно – восстановила гордеца Лазуту против себя. Остальные ее поддержали, но скорее для того, чтобы насолить спесивцу.

Ответ она получила, что называется, не отходя от кассы.

– Товарищ Чебнева, конечно, не первый год в нашем деле, – медленно сказал Лазута, поигрывая перочинным ножичком, – но я бы не очень доверял ее поверхностным выводам. Ей бы неплохо…

– Что ей неплохо, я сам решу, – мгновенно оценив ситуацию, резко прервал Березин. – Тебя спрашивать не буду. Давай свои соображения, Анна.

Она стала излагать эти самые соображения. Несмотря на скептическую улыбку, кривившую рот, Лазута слушал внимательно, и Анна сочла это хорошим знаком.

Однако радость оказалась преждевременной. В отместку негодник стал откровенно ее игнорировать. Она сделала вид, что не замечает, потому что по опыту знала: долго он не продержится. Надо же как-то работать! Помогло и то, что в УГРО о ее прошлых делах помнил не только Березин, а значит, какой-никакой авторитет у нее имелся. Знал об этом и Лазута. Поэтому через две недели стал общаться как ни в чем не бывало, правда, только в случае крайней необходимости.

То первое дело все равно закончилось крахом. Грабители исчезли, оставив пустую кассу и два трупа.

Анна восприняла провал близко к сердцу.

– Нехорошо начинать с неудачи, – пожаловалась она Фефе.

– Ничего, как-нибудь справимся, – успокаивала та. – Может, Господь рассудил, что так ты скорее в дело вольешься.

– Это еще почему? – удивилась Анна, справедливо полагая, что все как раз наоборот: удача окрыляет.

– Злость тоже помогает, ежели надо.

Рассудив, она решила, что Фефа права. Злее, значит, внимательнее, настойчивее и упрямее.

Притираться им с Лазутой пришлось еще долго. После первого столкновения были и второе, и третье. А потом случилось убийство на окраине города, подмога запаздывала, и они остались вдвоем против пятерых матерых бандитов. И тут оказалось, что в критической ситуации они понимают друг друга буквально без слов. Если бы не эта непонятная им самим слаженность, лежать бы обоим в грязном сугробе под полуразвалившимся забором бандитского логова.

Потом они рассказывали друг другу, что ощутили в эти мгновения, будто действовали как одно существо, но с двумя парами глаз, рук и ног.

С того дня все пошло по-другому. Лазуту, конечно, могла исправить только могила, но перед ней он выпендривался теперь нечасто, так, иногда, чтобы не забывала: он тоже не лаптем щи хлебает, кое-что умеет, во всяких переделках бывал, к тому же с теорией вопроса у него все в порядке!

А еще через некоторое время оба удивлялись, с чего их потянуло цапаться.

Ведь у них так здорово получается вместе работать!

Иван Лазута был фрондером по природе. Даже манера одеваться выдавала в нем человека, который ни за что не станет следовать общей привычке выглядеть кое-как.

Большинство сотрудников донашивали военную, времен Первой мировой форму. Основу их простого гардероба составляли гимнастерки с широкими ремнями, косоворотки, толстовки, в редких случаях – френчи. Лазута любил щеголять в пиджаке с накладными плечиками, цветных рубашках с отложным воротником, коротких, до щиколотки брюках с манжетами, светлых носках и до ужаса модных ботинках «джимми». Была в его гардеробе также шляпа «борсалино», но эту надевать он опасался, как бы не упрекнули в мещанстве, поэтому носил кепочку. Впрочем, та очень ему шла.

Самым главным опознавательным признаком, оповещающим всех, что Лазута где-то рядом, был запах «Тройного». Длилось это до тех пор, пока Березин не вызвал модника к себе и строго-настрого запретил душиться одеколоном.

– Тебя каждый преступник за версту унюхает! Подведешь себя и товарищей! Еще раз учую эту парфюмерную лавку, получишь строгий выговор с занесением!

Анне эту историю рассказал вернувшийся из Кишинева, куда был послан на помощь молдавским товарищам, Макар Бездельный. Встретив в коридоре, Анна чуть на шею ему не бросилась. Оказалось, страшно скучала по нему.

Бездельный и сам обрадовался.

– Ты как? Уже шуруешь вовсю? Ну погодите, преступнички! Анна Чебнева идет!

Он долго тряс ее руку. Анна поняла: хотел обнять, да не решился. Не в ходу в УГРО нежности.

– Мне сказали, что ты в нашем отделе. Вот здорово! Будем вместе бандитов бить!

И начали бить! Да так успешно, что к двадцать шестому году бандитизм в Ленинграде был практически ликвидирован как явление, о чем заявил во всеуслышание Народный комиссар внутренних дел РСФСР Белобородов. Крупные, насчитывающие по несколько десятков человек банды практически исчезли, а волков-одиночек пересажали. Чего стоил только разгром банды «попрыгунчиков», нападавших на одиноких прохожих, одевшись в белые саваны и колпаки!

Даже давний знакомый Анны товарищ Троцкий, выступая, заявил, что всех бандитов пересажали.

Так думали все, кроме самих сыщиков.

Всех, да не всех. Самые умные сохранили основной костяк, набрали новых членов и освоили современные методы. Затаились, но не исчезли.

К умным следовало отнести и тех, что продолжали грабить ленинградские сберкассы.

Почти через год после ее восстановления в отделе уголовного розыска история повторилась. И с тем же результатом: труп сотрудницы, исчезнувшие деньги и никаких улик. Бандиты снова были в медицинских масках и перчатках, поэтому очевидцы ничего толкового сказать не могли. Ни описаний, ни примет, ни отпечатков пальцев.

Другими словами – полный провал.

Начальник управления Семенов рвал и метал. Березину и то с трудом удавалось сохранять спокойствие, что уж говорить о таком самолюбивом субъекте, как Лазута! Иван так переживал, что практически перестал спать.

– Все равно изловлю этих гадов! – как мантру повторял он, разрабатывая все новые и новые способы выйти на удачливых грабителей.

Анна тоже нервничала, но головы старалась не терять.

Было очевидно, что новое ограбление совершила та же шайка. А раз так, можно говорить о почерке. Предыдущее ограбление произошло почти полгода назад. Значит, готовятся тщательно. Присматриваются, изучают, выбирают время.

Лазута считал, что бандиты пользуются услугами наводчика.

– Как пить дать, какая-то сволочь сообщает, когда в кассе находится максимальное количество денег! – горячился он.

– Они нападают в день зарплаты. Это ни для кого не тайна.

– Да погляди, как они работают! Слишком четко для бандитов.

– Мы с тобой тоже четко работаем.

– Сравнила! Где мы и где бандиты!

– Если бы мы были умнее их, эти гады давно бы сидели!

– То есть они без наводчика обходятся, так считаешь?

– Вполне обошлись бы. Мне кажется, их успех строится на железной дисциплине.

– Дисциплине? Намекаешь, что их главный – военный?

– Необязательно. Но этот человек умеет мыслить логически. Как стратег. Он тщательно разрабатывает план, продумывает, как должен действовать каждый член шайки до и во время ограбления.

– Дожили! Бандиты переиграли нас в стратегии!

– Характер действий преступников постепенно меняется, Вань. Можно сколько угодно объявлять с трибуны, что с бандитизмом покончено, – я не верю, что мы изловили всех до единого. Они просто пытаются адаптироваться к новым условиям. Раньше власть не опиралась на население. Теперь все наоборот. И преступники это поняли. Наши сориентировались быстрее других, поэтому действуют не нахрапом, внаглую, а четко и продуманно.

Лазута задумался, а потом спросил:

– Как ты представляешь себе их главаря? Кто он, по-твоему?

– Это образованный человек с большим жизненным опытом, – подумав, ответила Анна.

– Старый?

– Не старый. За сорок примерно. Очень активный, но при этом без юношеских взбрыкиваний.

Лазута поглядел подозрительно. Насчет взбрыкиваний – это она про кого?

– Работает, скорей всего, на какой-нибудь незаметной должности, – продолжала Анна, не замечая его подозрительных поглядываний. – Не привлекающей к себе внимания.

– С чего ты взяла?

– Он должен быть незаметным. Не бросаться в глаза. Имеет свободу передвижений или его работа связана в поездками. Поскольку о похожих по почерку ограблениях в других местах мы пока не слышали, он из местных. Город знает хорошо.

– Не факт, что только он. Чтобы раствориться в Ленинграде с такой быстротой, каждый должен знать город.

– Верно. Скорей всего, от членов шайки требовалось изучить не только пути отхода, а город в целом. Это подтверждает мою мысль, что в банде – железная дисциплина.

– Все-таки попахивает пусть бывшим, но военным.

– Возможно, но необязательно. Просто раньше не было случая использовать имеющиеся таланты. Он точно из бывших.

– Согласен. А остальные?

– Не поручусь, но основной костяк – не обычные тупые гопники. Главарь привлекает и удерживает их не только жаждой денег. Они убедились в его удачливости, значит, банда не распадется.

– Пока не переловим. Вот только когда встретимся в следующий раз?

– Не беспокойся, Вань. Встретимся. Раз для них все прошло успешно, значит, продолжение следует.

Однако вышло по-другому.

Через месяц случилась попытка ограбления сберкассы на Васильевском. Преступников поймали по горячим следам и сперва обрадовались.

– Услышал нас Господь! – забывшись от счастья, объявил Семенов.

Поверил даже Лазута. Лишь Анна ни минуты не сомневалась: это не те, кого они упустили.

– Посмотри, Вань! Почерк совсем другой! Да, марлевые маски! Да, перчатки! Но это ерунда! Все не так делают на самом деле!

– Сам вижу. Ну, может, их главный, который стратег, сдох, а сами они ни на что не годятся? – с надеждой в голосе предположил Лазута.

И сам себя одернул:

– Нет, так быстро опыт не пропьешь, как говорили древние греки.

– Они говорили: талант не пропьешь, – задумчиво отозвалась Анна, думая о чем-то своем. – Талант – это единица веса такая была. Аттический талант – примерно двадцать шесть с четвертью килограммов. Потом талантом стали называть денежную единицу. Чтобы пропить талант, надо было несколько тысяч литров выпить.

– Непростое дело, – согласился Лазута и поглядел с уважением.

Все-таки жаль, что ему не пришлось в гимназии учиться. Тоже много чего знал бы.

– Пошли к Березину! – вдруг схватила его за рукав Анна. – Надо остановить Семенова, пока он наверх не успел доложить.

И они пошли к Березину.

Анне казалось, что все очевидно, но доказать свою позицию в кабинете начальника не удалось. И помешал ей вовсе не Семенов, желающий получить благодарность комиссара.

Дело было в другом.

Она ждала, когда та шайка, о которой они говорили с Лазутой, пойдет на новое ограбление, и тогда разница станет видна всем, но те, кого они упустили уже несколько раз подряд, неожиданно исчезли. За два следующих года ни одного преступления с похожим почерком не случилось.

Что могло заставить бандитов затаиться? Они просто испарились. Словно их и не было никогда.

В Молдавии Бездельный пристрастился к красному вину. Ясно, что в Ленинграде хорошего не найти, поэтому пил, какое попадалось. Все это было обычным делом для холостого мужика, однако кроме, как он сам выражался, «винопития», Макар пристрастился также и к рюмочным, бесперебойное открытие которых обеспечивал ленинградский «Спиртотрест». Там подавали в основном дешевую водку и пиво, но для завсегдатаев завозили и вино.

За прошедшие после возвращения из теплых краев три года он так привык проводить вечера в питейных заведениях, что, когда был нужен, его именно там и искали.

Обычно находили.

Во хмелю Макарка делался буйным, мог нарваться на драку, а это было чревато увольнением со службы.

В один прекрасный день так и случилось. Прямо в отдел прибежал мальчонка и передал от Бездельного записку с одним лишь словом – «Европейская».

– Велел передать, чтобы поспешали, – добавил посыльный и, шмыгнув носом, убежал.

Предчувствуя недоброе, Анна помчалась на угол Невского и Михайловской улицы и через некоторое время обнаружила своего товарища в ресторане «Крыша» гостиницы «Европейская».

Анна не могла поверить своим глазам. В «Крышу» простой люд не хаживал, все больше заезжие иностранцы, народные артисты и генералы. Как сюда затесался сотрудник УГРО?

Бездельный сидел в кабинете директора на стуле в углу и держался за голову.

Она показала директору удостоверение.

– За что задержали сотрудника уголовного розыска?

– И что с того, если он сотрудник? – возмущенно ответил директор. – Нечего было драку затевать!

Анна взглянула на Бездельного. Непохоже, что раскаивается. Скорее злится.

– Скажите спасибо, что милицию вызывать не стали. Бережем честь заведения, так сказать. Да и ущерб небольшой. Два стула. Обещал заплатить.

– Обещал, значит, заплачу, – вскинулся Макар.

Было видно, что он до сих пор пьян.

– Можно вас на минуточку, – обратилась к директору Анна.

Тот двинулся за ней, всем своим видом демонстрируя, что на сделку с совестью не пойдет даже из уважения к уголовному розыску.

Однако Анна не раз имела дело с людьми подобного рода, поэтому проблему уладила быстро. Заплатила за сломанные стулья и сверху за беспокойство добавила.

Из кабинета они с Макаром вышли вместе.

– Отправляйся спать, – сказала она, высаживая его из автомобиля. – Завтра поговорим.

Макар хотел ее удержать.

– Да я все объясню за минуту! Во всем проклятый Щелкун виноват!

Анна вырвала рукав и от души хлестнула пьянчугу по роже.

– Ой, ой, ой! Больно!

– Иди к черту, Бездельный!

Наутро он явился объясняться. Анна с неохотой, но все же слушала.

– Меня товарищ пригласил. Работает в Москве в управлении. Архитектор он. Давно не виделись и все такое. Ну выпили «Хванчкары», закусили. Не бузили, клянусь! И тут мимо столика проходит какой-то молодой хлыщ и спьяну валится прямо на меня. Я, конечно: «Вы чего, товарищ?». А он взял и по носу меня щелкнул. Как пацаненка вшивого! Ну тут я…

– Рассвирепел и дал ему в харю со всей милицейской дури.

– Хотел, честно, хотел, но оказалось, что Щелкун не один. Меня сразу два амбала сзади схватили! Этот гад, представляешь, сначала смеялся, а потом подошел и снова щелкнул по носу, да так, что у меня глаза на лоб полезли.

– Это оскорбление.

– И я так подумал.

– Вырвался?

– А то!

– И что с Щелкуном?

– С ним как раз ничего, а с амбалами мы сошлись, только перья летели!

– Летели, как я поняла, стулья.

– Да плевать! Обидно, что Щелкун этот смылся! Ну ничего! Найду – так отщелкаю, что нос отвалится!

– Ну хватит, Макар! Вспомни, кто ты!

– Так мне что же, терпеть надо было?

– Надо было не шляться по злачным местам!

– А что мне еще делать после работы?

– Книжки читать!

– Да пошли вы все! – махнул рукой Бездельный и, вконец обиженный непониманием, пошел, насвистывая, курить.

Анна огорченно поглядела ему вслед, а вечером попросила Фефу найти рецепт какой-нибудь, чтобы отворотить Макарку от пьянства.

– Баба ему нужна хорошая, а не рецепт, – ответила Фефа, засовывая ложку овсяной каши в подставленный Машей ротик.

– Да где ж я ее возьму?

– Да где хочешь, а только помогать травить человека я отказываюсь! – заявила Фефа и потащила Машу умываться.

Фефины слова запали в душу, и Анна решила подыскать Бездельному невесту. Чем черт не шутит, вдруг получится!

Учитывая, что в уголовном розыске работает мало женщин, а те, что есть, все не годятся, кандидатку придется искать буквально на улице.

Одна беда – на улице Анна почти не бывала. Только когда удавалось выкроить время, чтобы погулять с Машей.

Однажды вечером, прохаживаясь с малышкой вдоль Невы, – чтобы ребенок лучше засыпал, – Анна услышала за спиной резкий вскрик. Обернувшись, увидела паренька, выдирающего из рук молодой женщины сумку. Паренек дергал, но барышня держалась за свое добро двумя руками и расставаться с ним не собиралась.

Анна среагировала мгновенно. Схватив на руки Машу, она подлетела к мерзавцу сзади и, не имея других вариантов, просто пнула его коленкой под зад.

От сильного толчка малолетний преступник качнулся прямо на свою жертву, от неожиданности выпустил добычу из рук, а когда та, визжа, оттолкнула его, упал на землю, ударившись затылком.

Анна наступила башмаком ему на живот.

– Лежать и не дергаться. Уголовный розыск, старший лейтенант Чебнева.

Так она познакомилась с милой девушкой Сашей Корневой, учительницей начальных классов из школы на Миллионной.

Решив отблагодарить свою спасительницу, Саша пригласила их с Машей к себе домой. Анна хотела отказаться, но вдруг передумала. В голову пришла мысль: учительница младших классов – для Бездельного то, что доктор прописал.

Они с Машей пошли в гости и не пожалели. Саша на самом деле оказалась милой, порядочной и неглупой. Симпатичной к тому же.

Возликовав в душе, Анна решила, что половина дела сделана. Оставались сущие пустяки – познакомить жениха с невестой и заставить пожениться.

Намерения были в хорошем смысле слова благими, но как добиться цели, Анна представляла не совсем четко.

Пришлось пойти проверенным путем: обратиться к Фефе.

Фефа, в глубине души считавшая, что в ней умерла сваха мирового масштаба, загорелась идеей мгновенно и тут же составила план.

Он был прост и изящен одновременно.

При следующем посещении дома учительницы Анна должна сломать ножку табуретки, отвинтить шпингалет на окне или на худой конец расплавить ручку сковородки. Для устранения неполадок к Саше явится Макар, славящийся умением чинить всякие нужные в быту предметы.

По мысли Фефы, тут у них все и сладится.

Самое смешное, что именно так и случилось.

Участия Анны не потребовалось. Всю работу провела не в меру любопытная Маша. За несколько минут была не только разбита фарфоровая статуэтка, но и сломаны настольные часы.

«То, что надо», – подумала Анна и вызвала Бездельного.

Макар пришел, увидел, починил. И немедленно влюбился.

С этого момента Анна уверовала в сверхспособности Фефы по части соединения людских сердец. Кажется, уверовала и сама Фефа, потому что все чаще стала задумчиво посматривать на Анну, а потом сказала:

– Тебе нужен мужик сильнее тебя. А Березин твой женат?

Анна подавилась пирогом с капустой и закашлялась.

– Ниже начальника с тобой никто не сладит, – хорошенько стукнув ее по спине, заявила новоявленная специалистка. – Хотя лучше бы комиссар какой-нибудь. Чтобы хрясь по столу! И ты как шелковая.

– Да я сама ему хрясь! – не выдержала Анна. – И вообще! Не надо меня никому навязывать!

– Да я разве навязываю? – обиделась Фефа. – Я сердца хочу соединить!

– Мое сердце уже соединено. Другого мне не надо.

Фефа хотела возразить, но поглядела на нее, пожевала губами и промолчала.

«Ну и слава богу», – подумала Анна, все эти годы избегавшая разговоров о Егере.

В кухню заглянула Маша и, увидев мать, обрадовалась.

– Юта, будем играть? – спросила девочка, забираясь ей на колени и заглядывая в лицо своими необыкновенными глазами.

Каждый раз, когда она так делала, у Анны екало сердце.

С каждым днем Маша все больше становилась похожа на отца. Это и радовало, и пугало.

Егер, возможно, больше не вернется, а она все равно не может его забыть.

Да и как забудешь, если каждую минуту на тебя смотрят эти глаза?

– Анюта, расплети ей косички заодно, – помешивая кашу на плите, попросила Фефа. – Утром туго заплела, она жаловалась.

– С удовольствием, – улыбнулась Анна, распуская светлые волосы девочки.

– А потом играть, да, Юта?

– Какая она тебе Юта? Говори – мама, – назидательным тоном сказала Фефа, дуя в ложку.

– Да ладно. Пусть зовет, как хочет. Мне нравится.

– Юта, Юта, Юта, – упрямо повторила Маша.

Фефа погрозила ей пальцем.

– А если кто будет упрямиться, того на карусельки завтра не возьмут.

Маша спрыгнула с коленей матери и, подойдя к Фефе, прижалась к ее ногам.

– А я буду кушать хорошо, – сообщила она.

– Вот хитрюга! – рассмеялась Фефа и, наклонившись, смачно чмокнула девочку в нежную щечку. – Всегда найдет, чем меня купить!

Глядя на них, таких любимых и родных, Анна вдруг почувствовала, как словно от неясной и странной тревоги в самой глубине что-то сжалось.

Почему ей неспокойно?

Между тем роман Саши и Макара развивался по всем правилам любовной науки.

От слов к делу они перешли через несколько месяцев, и это так сказалось на Бездельном, что он наконец бросил пить.

Дело было сделано, и Анна сочла, что может почивать на лаврах.

С тех пор как банда Стратега – так они с Лазутой стали называть главаря неуловимых грабителей – ходила на дело последний раз, прошло два с лишним года.

За работой они уж и забыли о той своей неудаче, а Семенов вообще был уверен, что давно этих грабителей посадил. Впрочем, он не упускал случая напомнить Анне об, как он считал, ошибке.

– Ну что, Чебнева, промашка у тебя вышла? – с ехидцей говорил он. – Утверждала, мол, бандиты не те, и что вышло? Как только тех, что ограбили кассу на Васильевском, пересажали, все закончилось! Так что учиться тебе, Чебнева, и еще раз учиться! А у кого? У меня, Чебнева!

– Есть, учиться у вас, товарищ Семенов, – отвечала Анна и шла работать дальше, уверенная, что случай поквитаться с бандитами обязательно представится.

И случай, заставив себя долго ждать, представился.

– Ань, погляди. – Лазута положил перед ней газету «Правда». – На третьей странице.

Развернув, она пробежала глазами разворот.

– Сюда смотри, – нетерпеливо ткнул пальцем в заметку Иван.

Анна прочла и подняла на него заблестевшие глаза.

– Как думаешь, Стратег или нет?

– Это он, Вань.

– Не торопишься? Ограбление в Москве. Они что, туда переехали?

– Хорошее решение, не находишь? Здесь они наследили достаточно, понимая, что мы на них злы и жаждем реванша. Вот Стратег и решил перебазироваться.

– Я бы не торопился с выводами. Подробностей-то нет.

– Нужно запросить дело у московских.

– Разрешение потребуется, а Семенов вряд ли на это пойдет. Он благодарность комиссара получил за поимку.

– А если в обход?

– С потрохами съест потом. Да и не получится, сама понимаешь.

– У тебя в московском УГРО знакомых нет?

– Моим знакомым тоже разрешение на передачу данных требуется.

– Замкнутый круг.

– А вдруг это кто-то другой? Не Стратег? Взбаламутим всех, а потом окажется, что зря.

– Вань, я чувствую, что это наши старые знакомые. Нутром чую! К делу чутье не пришьешь, но мы не можем так просто отступиться.

– Московские сами их поймают.

– Нехорошо так про товарищей говорить, но мне почему-то кажется, что не поймают. Они не знают про них столько, сколько мы с тобой. Стратег исчезнет, как в прошлый раз, и неясно, где появится снова.

Но на этот раз она ошиблась. Стратег появился. И в Ленинграде.

На этот раз банда ограбила гострудсберкассу прямо под носом у властей: на Гоголя.

Вызов поступил рано утром. Мужчина шел мимо и заметил, что дверь кассы, которая должна начать работу только через десять минут, приоткрыта. Милиция прибыла на место быстрей быстрого, но грабителей уже и след простыл.

Действовали бандиты точно по той же схеме. На лицах – марлевые маски, на руках – перчатки, рассчитано все по минутам, перемещались так, словно знали помещение как свои пять пальцев, уходили по одному в разных направлениях. На тот момент в кассе посетителей не было, двух сотрудников, которые пришли пораньше, убили, одним словом, сработали четко и предельно жестоко.

И все-таки грабители допустили ошибку, даже две. Во-первых, раненая сотрудница сберкассы осталась жива. Ее доставили в больницу и сразу прооперировали. Сохранялась надежда, что, очнувшись, женщина сможет дать хоть какую-то зацепку.

Вторая ошибка была менее очевидной. В тот день директор трудсберкассы Данилко неожиданно взял отгул.

Именно этот факт стал основанием для того, чтобы подозревать его в сговоре с грабителями.

Все были в этом уверены. Кроме Анны. Не поддержал ее даже Лазута.

– Ясно же, что это Данилко на кассу навел! Ты видела, как он вел себя на допросе? Дрожал, как осиновый лист! Пот ручьем тек!

Он сидел за столом, а она кружила рядом, заходя то сбоку, то сзади.

Влияла.

– А ты на его месте веселился бы? Он же понимает, что под подозрением.

– Правильно понимает.

– Теперь подумай. Если бы он был заодно с грабителями, стал бы так очевидно подставлять сам себя?

– А что ему оставалось? Если бы остался на работе, бандиты по идее должны были его убить.

– Они не всех подряд убивают, а только тех, кто пытается дать отпор, сопротивляется. Сотрудников убивали, когда они отказывались выдать деньги. Мальчики тогда зимой громко закричали от страха. К тому же видели грабителей без масок. Заведующий на Садовой хотел ударить одного из них.

– А по-твоему, Данилко мог не сопротивляться? Он же директор!

– Мог инсценировать обморок, испуг. В конце концов, его могли ранить для виду.

– Раненому все равно пришлось бы давать показания.

– Верно. Все верно. Но послушай, Вань! Я дважды его допрашивала, и кое-что показалось мне странным.

– Я тоже дважды его допрашивал вместе с тобой и заметил его страх.

– Но вот вопрос: чего он так боится?

– Разоблачения, чего же еще! Нас!

– А мне показалось, что нас он боится меньше всего.

– Как так?

– Когда мы начинали выводить его на признание связи с бандитами, он не пугался. Он злился. Потому что не чувствовал за собой вины.

– То есть он ни при чем?

– Этого я не сказала.

– Тогда не понимаю.

– Я обратила внимание, когда именно он занервничал. Из его кабинета, куда бандиты тоже заходили, пропал портфель.

– Ну да. Данилко сказал, что там лежали бумаги. Отчеты какие-то.

– Именно в этот момент у него на лице проступил страх. Очень сильный, как мне показалось. Он не смог справиться с собой, потому что испытывал настоящий ужас.

– Хочешь сказать, что в портфеле не бумаги были?

– Нет, Вань, не бумаги.

– А что?

– Могу только предположить: что-то очень ценное. И, скорей всего, Данилко не принадлежащее. Он боится хозяина вещи, которая была в портфеле.

– Если вещь ценная, то почему в портфеле лежала? Глупо же!

– Возможно, в портфель Данилко положил ее, чтобы отдать хозяину, но не успел.

– А зачем отгул брал, раз у него в портфеле ценная вещь лежит?

– Вот это нам и предстоит выяснить.

Вечером позвонили из больницы: раненая пришла в себя, причем настолько, что сама потребовала встречи с милицией.

Анна с Бездельным выехали немедленно.

Сотрудница сберкассы выглядела плохо, но держалась молодцом.

– Гляди, старуха почти, а крепкая, – шепнул удивленный Макар.

Анна покосилась на него с неодобрением. Женщине всего лишь за сорок. До старухи далековато.

Вот мужики! Чуть за двадцать, и ты для них уже старуха! Ах, Макарка, Макарка! Вот стукнет тебе сороковник, посмотрим, каким стариком будешь себя считать!

– Товарищи милиционеры, – увидев их, приступила к делу женщина. – Желаю помочь следствию.

– Не торопитесь, гражданка, – сразу надулся важностью Макар. – Сначала ответьте на вопросы для протокола.

– Подожди, – остановила Анна. – Успеем протокол заполнить. Говорите.

И свидетельница их огорошила:

– Я видела одного из них в лицо. Наш бухгалтер Сан Саныч, когда его толкнули, думаю, случайно ухватился за маску тряпочную, что была на лицо надета. Завязка и порвалась. Бандит как понял, что его раскрыли, подошел к нашему Сан Санычу… горло… перерезал. А потом стоял и смотрел, как кровь выходит.

Женщина закрыла руками лицо.

– А вы где в тот момент находились? – спросила Анна, испугавшись, что сейчас свидетельнице станет плохо.

– На полу убитая лежала. То есть раненая, но они думали, что убитая. А все через мою глупость. Когда велели кассу открывать, я вместо этого легла на нее грудью. Отдавать супостатам деньги не хотела. Вот меня и того… Только я в сознании была и сквозь ресницы все видела.

– Описать можете?

– Я как очнулась, сразу его лицо вспомнила. До сих пор стоит перед глазами. Думаю, что он у них самый главный.

– Так опишите.

– Я его нарисовала.

– В смысле?

– Я с детства рисованием увлекалась, – стесняясь, произнесла женщина. – Особенно любила портреты с натуры писать. Попросила сестричку принести лист и карандаш. Откройте ящик. Мне самой никак. Там прямо сверху…

Бездельный залез в прикроватную тумбочку и вытащил чуть измятый листок бумаги.

– Дай, – протянула руку Анна.

Но тот, не отрываясь, глядел на рисунок.

– Что там, Макар?

Он посмотрел на нее странным взглядом и ответил:

– Это Щелкун.

В первые годы советской власти на стенах пивных, которых расплодилось великое множество по причине дешевизны напитка, висели портреты Карла Маркса и Владимира Ильича Ленина. Наконец кто-то умный все же сообразил, что вождям мирового пролетариата взирать на пьяные рожи не годится. Поэтому с августа двадцать четвертого вместо портретов вождей появились лозунги: «Лицам в нетрезвом состоянии ничего не продается», «Пей, но знай меру, в пьяном виде ты можешь обнять своего классового врага». Просвещая народ подобным образом, власть надеялась, что советские пивные станут местом политического образования рабочих. Идеологической сплоченности вокруг пивных так и не случилось, но народ шел туда охотно. Особо популярные заведения работали практически круглосуточно.

– Куда пойдем? – спросил Бездельный. – В «Баварию» или «Новую Баварию»?

– Так они ж в соседних домах? – удивился Иван, пивший исключительно водку, никогда ни с чем ее не мешая.

– А где лучше? – наивно поинтересовалась Анна.

– Да везде одинаково. Дальше еще «Вена» и «Новая Вена» есть, а за ними…

– Хватит и этого, – остановил Лазута и смело проследовал внутрь пивной.

Забравшись в самый темный угол и заказав мужчинам «Кабинетного», а даме – слабого, похожего на квас «Черного», они стали выстраивать план поимки Щелкуна и его банды.

– Сотрудница сберкассы уточнила некоторые приметы. Довольно молодой. Не больше двадцати пяти. Волосы темные, глаза большие, черные. Лицо узкое, худое. Рост чуть ниже среднего. Запрос на установление личности сделал, только это долго.

– А в Москву отправил?

– Сразу, но ответа пока нет.

– Что в «Европейской», Макар?

– Клянутся, что Щелкун с тех пор не бывал.

– Но они его узнали?

– Узнали, и что? Ни имени, ни фамилии в ресторане не спрашивают. В гостинице не проживал, я проверил.

– Я так и думала. Если бы жил, не стал бы так нагло себя вести. Понимал, что быстро найдут. А тут какой спрос? Был, и нет его.

– Амбалов его тоже никто раньше там не видел. Они по отдельности не ходят, поди.

– Наоборот, – возразил Лазута. – Вместе они заметнее. Надо по всем ресторанам пройтись. Ты описание дал?

– Дал. Но их портреты не очень похожими получились. Вроде они, но ошибиться можно.

– Плевать. Лучше потом извиниться за беспокойство.

– Березин обещал милиционеров подключить. Ресторанов у нас теперь, к счастью, не очень много, – пригубливая пиво и морщась, сказала Анна.

– Хуже то, что они могли уже уехать. Два дня прошло.

– Могли. На вокзалы мы ориентировки отправили. Но вдруг они еще здесь.

– Березин вчера еще раз Данилко тряханул. Не колется пока. На портрет Щелкуна не среагировал.

– Если они знакомы, Березин его дожмет.

– Время! Время уходит! – нервничал Макар, считавший поимку Щелкуна своим личным делом.

– А если гостиницы перешерстить?

– Вряд ли Щелкун в гостинице живет. Мне вообще кажется, что они все местные.

– А в Москве тогда что?

– Там они, скорей всего, жилье снимают. Хотя… Вань, ты московским позвони еще раз. Пусть все же гостиницы и рестораны проверят.

– Пусть Березин звонит. Эти московские вечно из себя строят.

– Ладно. Семенов согласие на то, чтобы подключить участковых, выбил?

– Вроде да. Его не поймешь.

– Да что непонятного? Опять та же банда появилась. Это ему, как кость в горле.

– Они всем нам – кость в горле, – резонно заметила Анна. – Надо обойти дворы поблизости от сберкассы. После ограбления наши обходили, но тогда у нас фото не было. Завтра начну с раннего утра.

Они посидели молча, и Бездельный вдруг посмотрел на всех веселыми глазами.

– Завтра на ипподроме скачки. Говорят, ставки будут делать.

– На Коломяжском, что ли?

– Коломяжский давно закрыли. Там теперь овощные склады. На Семеновском плацу открылся в двадцать втором. Не знал? Там не то чтобы тотализатор, как при царе, но ставки на забеги делают.

– И при чем тут Щелкун?

– Да вспомнил, что, когда мы с амбалами его схватились, у одного билетик выпал из кармана. Я сразу понял, что с ипподрома.

Анна посмотрела на него с возмущением.

– Так ты еще и на бегах играешь?!

– Да какое! – вытаращил глаза Макар. – Откуда у меня деньги? Два раза всего и был. А вот Щелкун наверняка там частый гость. Амбалы, они же повсюду его сопровождают.

– А что? – вдохновился Лазута. – Такие обычно любят нервы пощекотать. Я с тобой.

– Договорились! Возьмем его – возьмем всю банду! Разом покончим с этой сволотой!

– Подождите, ребята, – медленно сказала Анна. – Получается, твой Щелкун и есть Стратег?

– Почему нет? Тетка же сказала, что он у них главный.

Анна покачала головой:

– Не похож.

– Ты ж этого Стратега в глаза не видела. Откуда знаешь?

– Внешность ни при чем, Макар. Стратег и наглый ресторанный задира? Не вяжется. Судя по тому, что ты рассказывал, для Щелкуна такое поведение привычно. Стратег совсем другой. Он ни за что не стал бы обращать на себя внимание по ерунде.

– Так говоришь, будто лично с ним знакома, – не унимался Бездельный.

– Подожди, Макар, – вмешался Лазута. – Анна анализировала личность Стратега, и мне кажется, она права. Тот, кого мы безуспешно ловим уже несколько лет, не мог так рисковать. А если бы в милиции за что-то зацепились?

– Да они даже личность его не установили. Амбалы про главаря ни слова. Все на себя взяли. Как ни доказывал в отделении, что все не так, искать Щелкуна милиционеры тамошние не стали.

– А ты бы стал? Из-за пьяной драки? Да не поверю!

– Щелкун был уверен, что амбалы его не выдадут, – произнесла Анна и отодвинула кружку. – Почему?

– Он над ними начальник, – с готовностью ответил Бездельный.

И повторил упрямо:

– Все сходится. Возьмем его – проверим, кто из нас прав.

– Да подожди ты, Макар! – рассердился Лазута. – Вот торопыга!

– А чего ждать? Какой вообще смысл рассуждать, Стратег он или нет? Что это меняет?

Лазута не нашел что возразить. Ему и самому хотелось взять бандитов поскорей.

– Так что? Пойдешь со мной? – блестя шальными глазами, спросил Макар.

Ему не терпелось проверить свою версию, хотя он практически не сомневался, что прав. Даже если Щелкун не главарь, его поимка многое даст следствию. А когда Семенову доложат, что именно он был инициатором, кто знает, что может произойти. Повышение ему вряд ли светит, но небольшая премия не помешала бы. Он давно собирался сделать Саше предложение, но стеснялся свататься к такой интеллигентной девушке без кольца. Конечно, это мещанский пережиток и все такое, но Макар почему-то был уверен: так она не откажет. Сломается на кольце.

Анна взглянула на разгоряченное лицо товарища и поняла, что никакие увещевания его не остановят. Бездельный уже почуял добычу и рвется в бой.

Однако она почему-то была уверена, что взять Щелкуна – не значит накрыть всю банду. Стратег – мозг шайки, и главная задача милиционеров – выйти на него. Возможно, не стоит брать Щелкуна на ипподроме, просто установить наблюдение. Хотя Стратег, скорей всего, вообще не в Ленинграде, а в Москве. Тогда понятно, почему Щелкун был во время ограбления за главного и так нагло вел себя в ресторане. Знал, что никто не накажет.

Мужчины между тем уже договорились, как будут действовать завтра, и, похоже, у нее не найдется достаточно аргументов, чтобы их отговорить.

Если бы Анна знала, что случится на ипподроме, наплевала бы на аргументы и просто вцепилась в них двумя руками.

Но знать будущее никому из них не дано.

В тот день должен был состояться первый в году забег рысистых, поэтому на ипподроме оказалось полно народу. Лазута с Бездельным еле протиснулись в толпе поближе к трибунам, где были сидячие места. Нет сомнений, что Щелкун будет там. Это им, скромным сотрудникам уголовного розыска, не по карману билеты на завидные места, а всяким Щелкунам – вполне.

Наконец они выбрали довольно удачное место, с которого можно рассматривать трибуны без опасения обратить на себя внимание.

– Сегодня, кажется, и тройки побегут! – крикнул в ухо товарищу Бездельный.

– Мы здесь не за этим! Забыл уже? Будешь пялиться на лошадей, упустим Щелкуна! – рассердился Иван.

– Не боись! Не упустим! – успокоил его Макар и, пристроившись за широкой спиной дядьки в чесучовом костюме, принялся за дело.

Между тем объявили первый забег, и зрители повернулись в сторону поля. Чтобы продолжать наблюдение, Лазуте пришлось чуть присесть и смотреть на трибуны, выглядывая из-за широкополой шляпы гражданки в голубом. Он так увлекся, что оперся рукой ей на плечо.

– Что вам нужно? – обернулась дама и округлила глаза. – Собираетесь меня ограбить?

– Да что вы, мадам, мне и в голову не пришло бы такое, – растерявшись, пробормотал Иван.

– Ну конечно! Не пришло! Петр! Посмотри на этого мозгляка!

Мужик, стоявший слева от дамы, передвинулся и оказался с Лазутой лицом к лицу.

– А ну, пошел отсюда, мерзавец! – провозгласил Петр, заслоняя собой рассерженную женщину.

Предвидя, что доказать свою невиновность не удастся, Лазута счел за лучшее ретироваться.

– Ты куда? – оторвался от наблюдения Макар.

– Встану с другой стороны. Если увидишь Щелкуна, двигай ко мне, потом вместе продолжим.

– Понял, – кивнул тот.

– Объявляется последний, самый короткий забег! – возвестил в громкоговоритель комментатор. – Глядите во все глаза, товарищи! И делайте ставки!

Бездельный глядел во все глаза, но совершенно в другую сторону и никого не узнавал. Да и сложно было в такой толпе. Он почти отчаялся, но тут ему в голову пришла мысль, что искать Щелкуна надо не на трибунах, а у кассы, где делали ставки.

Он поискал глазами Лазуту, но не увидел и решил действовать по ситуации. Перед началом последнего забега Макар занял позицию сбоку от кассы и повернулся вполоборота, чтобы быть менее заметным.

Не прошло и минуты, как в поле его зрения появился один из знакомых амбалов. Бездельный дождался, когда тот внесет деньги, и двинулся следом. Внутри у Макара все дрожало в предвкушении удачи.

Только бы Щелкун был здесь!

Макар даже не догадывался, что его враг ближе, чем кажется.

Совсем близко.

Не успел Бездельный выйти вслед за амбалом, как нос к носу столкнулся с Щелкуном.

Тот не узнал его и хотел пройти мимо, но Макар решил, что упустить такой случай не может.

– А ну-ка постойте, гражданин, – негромко сказал он, схватив Щелкуна за рукав. – Предъявите документы.

Тот сориентировался быстро.

– А вы кто такой, чтобы документы проверять? – с небрежной улыбочкой спросил он и оглянулся.

«Дружков высматривает», – понял Макар и заторопился.

– Старший лейтенант милиции Бездельный. Прошу показать документы, или буду вынужден проводить вас в отделение.

Предвидя, с какой стороны к Щелкуну может подоспеть подмога, Макар интуитивно развернул его спиной к толпе и сжал оба запястья.

– Сперва свои покажите, – все еще улыбаясь, ответил Щелкун, не пытаясь освободиться.

Краем глаза Бездельный заметил движение справа и понял, что у него всего несколько секунд.

– Пройдемте, – быстро проговорил он и потащил Щелкуна за собой.

В этот момент тот вырвал одну руку и вдруг ударил Макара неизвестно откуда появившимся ножом в левый бок.

Несколько мгновений Макар смотрел прямо перед собой и даже успел увидеть, как, вынимая из кармана пистолет, к нему бежит Лазута, а потом стал валиться на Щелкуна, не выпуская его запястья и повторяя все тише:

– Не так, не так… не так…

Пытаясь выдернуть руку, Щелкун замешкался, и в это мгновение на него сбоку прыгнул Иван. Они повалились на землю очень неудачно для Щелкуна и удобно для Лазуты. Когда подбежал первый из амбалов, Иван, прикрываясь упавшим на него бандитом, выстрелил практически в упор.

Амбал рухнул навзничь, а второй, так и не добежав, развернулся и смешался с толпой. Стрелять в кучу людей Лазута не стал.

Он был гораздо крепче Щелкуна, поэтому перевернулся вместе с ним и, прижав всем корпусом, коротко ударил рукояткой пистолета по голове.

Щелкун дернулся и затих.

К свалке уже бежали милиционеры, приписанные к ипподрому.

Лазута поднялся и пошел к Бездельному. Присев на корточки, он по привычке пощупал пульс, хотя все и так было ясно: остекленевшие глаза Макара смотрели в мутное ленинградское небо, но уже ничего не видели.

– Товарищ старший лейтенант, – козырнул сержант. – Что надо делать?

Лазута кивнул на не подающего признаков жизни Щелкуна.

– Карманы проверь.

Шишов нагнулся и стал ощупывать одежду.

– Документы есть. Зовут Юрий, фамилия Горовиц. Деньги еще. Больше ничего.

– Поднимай его и волоки в машину. Очнется – допросим.

Анна узнала обо всем через два часа после случившегося. Все утро она с двумя молоденькими младшими милиционерами обходила ближайшие к сберкассе дворы. Пытались выявить, не видел ли кто участников ограбления. Все обойти не успели. Люди ушли на работу, и опрашивать стало некого.

Вернувшись в отдел, она увидела сгрудившихся в кабинете Семенова сотрудников и поняла: что-то случилось. Она направилась туда, но из толпы вышел Шишов и, заметив ее, пошел навстречу.

– Что там?

– Макара убили.

– Где? – спросила она, хотя и так было понятно, что на ипподроме.

– С ним Лазута был, но Макарка почему-то один на задержание пошел. А их там трое. Ну и получил пером в бок.

– А Лазута?

– Чуток опоздал, но успел уложить одного. Тут милиционеры прибежали и скрутили убийцу.

– Где он?

Шишов мотнул головой в сторону кабинета Березина.

– Рапорт пишет. Ань, может, сядешь, посидишь? Ты как мел белая.

Анна помотала головой:

– Не время сидеть, – и пошла к Березину.

Лазута выглядел не лучше, чем она. Склоненное над листом бумаги лицо было бледным, ручка в пальцах подрагивала. Услышав шаги, он поднял голову, посмотрел на нее и ничего не сказал.

– Ты тоже пиши, Чебнева. Вместе все затеяли, поди? – сухо произнес Березин, отрываясь от разглядывания синички, сидевшей на выступе за окном и клевавшей засохшую корочку хлеба.

Анна кивнула.

– Товарищ капитан, что известно о задержанном?

Березин хмуро поглядел на ее серые щеки и запавшие глаза.

– Личность установлена. Место постоянного проживания – город Мытищи под Москвой. В Ленинграде проводит законный отпуск. Работает в конторе под названием «Стройлесхоз». Обычный служащий. Не женат. Детей тоже вроде нет. Насчет остальных родственников уточняем.

И добавил:

– Ты пиши, пиши, Чебнева.

– Что писать?

– Про ход расследования, про то, по чьему приказанию Бездельный с Лазутой отправились на ипподром.

– Я уже написал, товарищ капитан, – вмешался Лазута. – Это было решение, принятое нами с Макаром в ходе оперативных действий. Чебнева об этом не знала.

– Да зачем ты, Вань? – устало посмотрела на него Анна. – Кому ты врешь?

– Не хочу, чтобы тебя Семенов таскал на комиссии.

– Да пусть таскает.

– Ага. Так скоро весь отдел развалится.

– Не развалится. Нас уволят – других наберут.

– Ничего, что я тут сижу? – поинтересовался Березин и стукнул кулаком по столу.

– Пишите оба все, как было! Хватит в благородство играть! А кто виноват, я сам решу! Понятно?

Через час доложили, что Горовиц пришел в себя. Березин не хотел, чтобы допрос вела Анна, но она настояла.

Арестованный не до конца протрезвел, и было видно, что голова у него трещит. Впрочем, по его лицу ничего прочесть было нельзя, только глаза красные, как обычно бывает с перепою. Березину, сидевшему рядом, казалось, что в таком состоянии Горовиц расколется на раз. Расскажет все, что было и чего не было, лишь бы в камеру отпустили. Но тот удивил. Признался только в ресторанной ссоре и пытался представить дело так, что на ипподроме всего лишь защищался от озверевшего от обиды Бездельного.

– Я ему – «отойди», а он пистолетом стал в меня тыкать! Я испугался, конечно, ну и ткнул его. Не хотел я никого убивать, граждане милиционеры. Сам он напросился, клянусь. Кинулся, как зверь! Еще секунда и пристрелил бы меня, как собаку!

– Значит, участие в ограблении не признаете?

– Да какое ограбление, что вы! Я – честный гражданин, служу Советскому Союзу в «Стройлесхозе». Ну выпил, ну поругался с каким-то мужиком, с кем не бывает! На лбу у него не написано, что он мент. Ой, пардон, милиционер. Никого убивать я не хотел, клянусь!

– Я про другое спрашиваю.

– Про другое не знаю.

Ничего не изменилось, и когда ему предъявили показания сотрудницы сберкассы.

– Наговаривает она. Ну да, похож, но она могла меня видеть, где угодно, а подумала, что в сберкассе! Мало ли чего человеку в бреду привидится! Не был я ни в какой сберкассе, сто раз вам говорю!

С тем же успехом Горовиц отрицал знакомство с убитым Владимиром Сулейко.

– Не знаю ничего. Может, он был в ресторане, может, нет. Что у них там случилось, не ведаю. Я раньше ушел. Понял, что ссора далеко может зайти, вот и ушел. Я вообще человек мирный.

– Как Сулейко оказался с вами на ипподроме?

– Да кто сказал, что со мной? Я один был.

– Но он оказался рядом, когда к вам подошел милиционер. Как вы это объясните?

– Да никак! Наверное, подумал, что ваш сотрудник всех нас хочет арестовать за тот случай в ресторане. Ну и решил, что лучшая защита – нападение. Так, кажется, греки говорили. Или не греки…

Он задумчиво почесал нос.

Изображать придурка – старый прием, но Анна заметила и кое-что другое: Горовица абсолютно не пугало обвинение в убийстве. А ведь за убийство милиционера срок светит немалый. Но когда разговор заходил об ограблении сберкассы, в его глазах мелькал страх. Сильный. Анна не могла найти этому объяснение.

К вечеру она дошла до такого состояния, что домой приползла чуть живая. Не было сил даже на то, чтобы поиграть с дочерью, поэтому она отпросилась у Фефы пораньше лечь спать. От ужина отказалась, и это стало ее ошибкой.

Догадливая Фефа мигом уложила Машу спать, собрала ужин и понесла его в комнату Анны.

– Ну зачем, Фефа, – простонала та, когда перед ней возник поднос с вкусно пахнущей снедью.

– Затем, – коротко ответила няня, ставя поднос на кровать.

– У меня сил нет есть.

– И не будет, пока не поешь.

С трудом Анна впихнула в себя пару ложек каши и взмолилась:

– Не заставляй, ладно? Не лезет в горло.

Но пытаться отделаться от Фефы было пустой тратой времени.

– Не уйду, пока не расскажешь, что за кручина тебя гложет.

– Сегодня убили Макара Бездельного, – сдалась Анна.

Ахнув, Фефа закрыла рот рукой.

– Теперь не знаю, как сказать Саше.

Фефа начала что-то говорить, но замолчала и прислушалась.

– Никак в дверь стучат. Пойду открою.

На пороге стояла Саша.

– Здравствуйте, вы не знаете, где Макар? Мне кажется, с ним что-то случилось.

Фефа посторонилась, пропуская ее в дом.

В ту ночь они не спали совсем. Ревели, обняв друг друга и стараясь рыдать не слишком громко, чтобы не разбудить Машу.

Следующий допрос Юрия Горовица снова не дал значительных результатов. Признаваться в ограблении сберкассы Щелкун не собирался, причем выкручивался довольно ловко.

– Да понятно, чего он упирается, – горячился Лазута. – Они двоих убили. Зачем ему вешать на себя новые убийства?

– Какая ему разница, одно или два. Он зарезал милиционера. Это все перекрывает, – не соглашалась с ним Анна. – Нет, убийства ни при чем.

Она по-прежнему была уверена, что в поведении Горовица кроется какая-то загадка, и пыталась ее разгадать.

Для начала она снова отправила двух сержантов опрашивать жителей близлежащих домов. Чтобы расколоть Щелкуна, надо припереть его доказательствами участия в ограблении кассы. А значит, нужны новые свидетельства.

Вечером она присоединилась к обходу.

На календаре уже мелькал июнь, а погода стояла такая, словно и маем еще не пахло. Обычное дело для Ленинграда. Втянув голову в плечи и кутаясь в тужурку, Анна шагала вдоль трепещущей под дождем Невы и думала о том, что Саше стало бы легче, будь у нее ребенок от Макара. Если бы не Маша, тоска по Егеру была бы невыносимой. Вроде нельзя сравнивать, но ведь ей тоже ничего не известно о Каме. За прошедшие с их последней встречи пять лет он не обозначился ни разу. Ни единой весточки не передал, так что она, возможно, мечтает о том, кого уже нет в живых. Саша, Саша… Любящая невеста, которая так и не стала женой.

Один из милиционеров ждал ее под козырьком парадного.

– Парадное, – хмыкнула Анна, глядя на неказистую кривую дверь, ведущую в дом.

Уже давно все парадные стояли заколоченными, но хотя язык не поворачивался назвать черный ход этим гордым словом, ленинградцы привыкать к новому названию «подъезд» не собирались. А все потому, что оно, по их мнению, было словечком московским, а потому – плебейским и их города недостойным.

– Здравия желаю, – козырнул он и с ходу доложил: – Кажется, есть. Только без вас ее не расколоть.

– Кто такая?

– Дамочка одна. Спрашиваю ее, вижу – мнется. Говорит, мол, ничего не знаю, ничего не видела. Но я-то чую, что врет. Попрощался, а сам к соседям. Завел разговор, то да се. Ну одна и сказала, что вроде примерно в нужное нам время дверь у этой дамочки открывалась. Замок у них скрипучий, слышно. А соседка эта рано просыпается. Поэтому слышала, как в квартиру кто-то зашел.

– Точно зашел, а не вышел?

– Клянется, что да. Сначала ключ проскрипел, а потом дверь хлопнула.

– Раз ключ, значит, не чужой. Наверное, хозяйка откуда-то возвращалась.

– Так в том все и дело! В это время все на работу идут, а она возвращалась. Конечно, ничего преступного нет, но почему тогда сказала, что всю ночь дома была и никуда не выходила?

– Молодец, сержант! – похвалила Анна.

– Младший пока, – смутился парень.

– Поверь, надолго в младших не засидишься. Пойдем, поговорим.

– Предупредить хочу. Пока мы разговаривали, у нее муж вернулся. Я спросил – ответил, что из командировки. Вот я и подумал, что лучше вас дождаться.

– Правильно подумал. Женщине с женщиной проще договориться.

В нужной им квартире было тихо, но дверь открыли быстро.

– Опять вы? Я же сказала, – недовольно начала красивая брюнетистая дамочка.

– Простите, но нам необходимо поговорить еще раз, – перебила Анна, доставая удостоверение.

– Хорошо, проходите в кухню, – поджала губы хозяйка. – Муж только что уснул, не хочу его тревожить. Он ответственный работник, ему нужен покой.

– Подожди снаружи, – шепнула Анна сержанту и пошла следом за женщиной.

– Я уже сказала товарищу милиционеру, что ничем не могу помочь, – твердо произнесла брюнетка, усаживаясь на стул и не предлагая сесть Анне.

Та села сама.

– В то утро вы возвращались от любовника?

– Что? – взвизгнула дамочка. – Да как вы смеете?

– Не кричите, мужа разбудите. А вы ведь этого не хотите, не так ли?

Женщина зажала рот рукой. В глазах мелькнул страх.

– Я не собираюсь выдавать вас, но мне нужны показания.

– Если дам показания, муж все равно узнает, – пролепетала женщина.

– Не узнает. Обещаю.

– Курите? – спросила женщина, вставая и отходя к окну.

Анна покачала головой.

Хозяйка закурила, выпуская дым в форточку.

– Я стараюсь вернуться до того, как проснутся соседи, но в этот раз задержалась. Не хотелось домой, понимаете? Боялась, что встречу кого-нибудь, поэтому пошла не через двор напрямую, а вдоль стены, от парадного к парадному. Дом высокий, и по утрам там всегда тень. Мне оставался один переход, и тут я увидела двух мужчин.

– Куда они шли?

– Один зашел в крайнее парадное, а второй – через проход в следующий двор.

– Вы из разглядели?

– Того, кто пошел дальше. Когда ваш сотрудник показал портрет, я сразу узнала. Мой муж – еврей, поэтому семитские черты я узнаю с первого взгляда.

– К кому мог пойти другой?

– Честно говоря, точно не знаю. Варя сдает комнату на первом, Николавна – угол на последнем. Но их может быть больше. Сейчас все стараются уплотниться, чтоб не уплотнили. Пускают вроде как родственников пожить, а сами деньги берут.

– Его описать можете?

– Нет. Он далеко был.

– А как же вас не заметили? – удивилась Анна. – Светло было.

– О! – горько усмехнулась женщина. – Я – стреляный воробей. Умею сливаться со стенами. – И, повернувшись к Анне, присмотрелась.

– Вы ведь не замужем, так?

– И что?

– Нет, я не о том, что тоже будете изменять мужу, когда вашему браку стукнет десять лет. Я другое вижу: вы очень одиноки, но не отчаиваетесь. Любите и ждете кого-то.

Наверное, Анна выдала себя. Женщина довольно улыбнулась.

– За то, что вы дали обещание не посвящать моего мужа, скажу вам еще кое-что: вы скоро встретите его.

– Кого?

– Того, кого ждете.

Из квартиры неверной жены Анна вышла в задумчивости.

– Ну что там? Удалось разговорить? – выскочил из-за угла младший сержант.

– Надо вызывать подкрепление. Беги – звони!

Через час они взяли еще одного из грабителей, и у сыщиков появилась надежда прижать Горовица к стенке.

Кололся тот тяжело. По капле. Анна видела, как его корежит от страха. Она по-прежнему была уверена: Щелкун боится кого-то и почему-то не сомневалась, что именно Стратега.

И все же Березин с Лазутой дожали его.

– Сломался, падаль, – сообщил довольный Иван. – Его дружок столько наболтал, что дальше изворачиваться – только срок увеличивать. Да и дамочка твоя вовремя со своими показаниями появилась. Теперь повезем Щелкуна на следственный эксперимент. Поедешь? Березин сказал: если захочешь.

– Поеду.

На место преступления Горовица повезли рано утром, чтобы не собирать толпу любопытствующих граждан. На пороге их встретил директор. Взглянув на него, Анна в который раз подумала, что выпустили его зря. Возможно, он и не был наводчиком у бандитов, но рыло у него в пуху. Это выражение на рыхлом лице во время допроса явно говорило, что Данилко пытается скрыть страх. Ей бы немного времени, и можно было придумать, как его зацепить. В ее голове почти дозрела версия, что в похищенном портфеле находилось нечто очень ценное, не имеющее отношения к работе сберкассы. Однако Семенов приказал Данилко отпустить за недоказанностью его причастности к ограблению. Версия так и осталась недодуманной.

– Прошу, товарищи, проходите, – засуетился Данилко, открыл перед ними дверь, посмотрел по сторонам и быстро шмыгнул внутрь.

Анна вошла и нарочно оглянулась. Взгляд директора был затравленным, по виску стекала капля пота.

Что все-таки это значит?

Помещение кассы привели в порядок, чтобы все выглядело, как до ограбления. Только вместо сотрудников за перегородками сидели милиционеры.

– Так что мне делать-то? – спросил Горовиц, с любопытством осматриваясь.

«Как будто в гости зашел», – подумала Анна, наблюдая, как скованными наручниками руками тот пытается почесать ногу.

– Гражданин, сейчас будут проведены следственные действия, которые помогут восстановить картину преступления, – объявил Лазута.

Началась тягостная процедура, которая веселила лишь одного человека – Юрия Горовица.

Анна не была задействована, поэтому прямиком отправилась в кабинет директора. Собственно, именно для этого она и напросилась на следственный эксперимент.

Данилко находился в зале вместе со всеми, поэтому ей никто не мешал и не задавал лишних вопросов.

В кабинете царил хаос. Анна догадалась, что сюда стащили и кое-как сложили все лишнее. Однако рабочее место начальника имело прежний вид. Бумаги аккуратно сложены в стопочки, ручки и карандаши собраны в красивый стакан, папье-маше и чернильница стоят на одной линии параллельно краю стола.

– Да он педант, – пробормотала Анна.

У такого человека портфели на видном месте не валяются. На допросе подельник Горовица заявил, что в кабинет директора они заходили минуты на две-три. Про портфель не сказал ни слова, сделал недоуменные глаза, и это еще больше насторожило Анну. Она поднажала, и бандит признался, что да, был портфель. Взяли, а потом выкинули, потому что ничего ценного не обнаружили. Получается, зашли, увидели портфель и забрали, не взглянув, что внутри. Больше ничего не тронули. Это было более чем странно: бандиты, только что собравшие в мешки несколько тысяч, на всякий случай прихватили портфель с непонятным содержимым. С чего бы? Коллекцию портфелей собирают?

Все было не так. В кабинет директора зашли, понятное дело, чтобы поживиться еще чем-то ценным. Обнаружили портфель. Где? В шкафу или в ящике стола. Заглянули на всякий случай и нашли нечто очень для них привлекательное. Слишком объемная вещь в портфель не поместится, но картина, коробка, шкатулка – легко.

Как узнать, что там было?

Надо вызвать Данилко на повторный допрос.

Она направилась к выходу, но выйти не успела. Из зала донесся грохот, раздались крики, топот ног.

Анна сделала шаг назад, и в ту же секунду мимо директорского кабинета пробежал Горовиц.

– Стой, падла! Стрелять буду! – не своим голосом крикнул Лазута.

В конце коридора находился служебный выход. Дверь была заперта, но Горовица это не остановило. Ударом ноги он вышиб одну из досок и вывалился наружу.

Анна подскочила к пролому первая. Наклонясь и прикрывая руками голову, Щелкун несся к проходу, ведущему в соседний двор. Еще несколько шагов, и пиши пропало – не догнать.

Анна подняла пистолет и выстрелила. Щелкун дернулся, замедлил бег, но не остановился, и тогда она выпустила в него все пули, которые были в обойме.

Подоспевший Лазута вышиб остатки двери и рванул к упавшему Щелкуну. За ним, топая сапогами, бежали еще трое милиционеров.

Анна видела, как Иван наклонился над неподвижным телом, потом выпрямился и громко выматерился.

– Чего там? – дрожащим голосом спросил Данилко, появляясь у нее за спиной.

– Готов! – объявил Лазута и сплюнул.

По возвращении их вызвал Семенов, но ругал несильно. Все, что было необходимо следствию, Горовиц успел показать и рассказать. Видно, не сразу сообразил, что побег возможен.

И вообще, в глубине души начальник был даже рад, что все так закончилось.

Одним бандитом и одной докукой меньше.

Уже подходя к дому, Анна заметила знакомую фигуру. Доктор Симон прохаживался по тротуару и – она догадалась сразу – ждал ее. Сердце болезненно сжалось, но, тепло улыбнувшись, она подошла и первая протянула руку.

Оказалось, доктор пришел попрощаться.

– Мой отец давно вернулся во Францию. Сейчас он тяжело болен. Просит приехать. Я подал прошение или… как теперь это называется? С выездом за границу нынче проблемы, но я все же надеюсь … Если получится, то меня долго не будет. Даже не знаю сколько.

– Должно получиться, Иван Павлович. Я буду надеяться вместе с вами.

– Спасибо, Анна. Когда вернусь, привезу Колобку куклу. Такую, знаете, настоящую… с глазами и ресницами.

– Спасибо, но лучше не надо.

– Вы… Пожалуйста, не отнимайте у меня возможность хоть изредка общаться… со всеми вами. Ведь я вроде как крестный отец…

Это прозвучало так, что ей немедленно стало стыдно.

– Да, конечно. Я… мы будем рады видеть вас.

Симон усмехнулся.

– Но только изредка?

Анна положила ладонь на его рукав.

– Простите меня.

– Это вы меня простите за навязчивость. Я ведь понимаю, что не стоило.

– Прощайте, товарищ Семен.

Она повернулась и почти побежала от него прочь.

Ей казалось, что теперь их дороги с доктором Симоном разойдутся окончательно, но вышло иначе.

В это время известие о смерти того, кого милиционеры называли Щелкуном, дошло до Москвы.

Весть принес один из тех, кто отправился в Ленинград вместе с Юрием.

В небольшой квартире на Пироговке его проводили в кабинет к хозяину. Еще не старый, но уже лысеющий полноватый человек как раз пил чай с бубликом. Не поднимаясь навстречу, он недовольно взглянул на пришедшего.

– Ну, чего жмешься, Комар?

Комар хотел поздороваться, да язык прилип к гортани.

Его понурый вид насторожил хозяина квартиры.

– Случилось, что ли, чего? Набедокурили в Ленинграде? – отложив недоеденный бублик, произнес он и сплюнул на пол чаинку. – Так и знал, что нельзя вас, дураков, без присмотра оставлять. Ну говори, чего мнешься? Раз Юрка сам явиться не осмелился, значит, его вина.

Комар отступил на шаг назад и наконец выговорил:

– Убили Юрия.

Несколько мгновений в комнате висела тишина, а потом хозяин сдавленно переспросил:

– Что?

– Убили, говорю, Юрия.

Сидящий за столом медленно поднес ко рту стакан, отпил и отставил его.

Глоток прозвучал неожиданно громко. Комар поежился.

– Знаешь, как все было?

Тот кивнул.

– Рассказывай.

– Дело мы сделали чисто. Разошлись по хатам. Собирались чуть отсидеться – и до дому. Все случилось через два дня, на ипподроме. Нет, раньше. В ресторане вечером к ним какой-то мужик прицепился, оказалось – мент.

– Кто с ним был?

– Вован и Мишака.

– Они где?

– Вована там же, на ипподроме, застрелили, а Мишака не вернулся еще. Отсиживается в Гатчине. Ждет, когда утихнет все.

– Что в ресторане? Драка?

– Да, но Юрий сумел уйти, а наши его не сдали. В милиции допытываться сильно не стали, отпустили. Они решили, что все закончилось. Пошли на бега, а там этот мусор признал его и взять хотел.

– За драку в кабаке? Что ты городишь? Или там что-то еще было?

– Ничего, клянусь. Поцапались с мусором этим, а потом наши ему врезали. Говорю же: Юрия там не было. Он раньше смылся. До драки.

Хозяин, тяжело дыша, смотрел на стоявшего перед ним мужичка.

– Что-то тут не так. Ты с чьих слов говоришь? Мишакиных?

Комар кивнул.

– Найти его и ко мне.

– Слушаюсь.

– Что дальше было?

– Юрий мусора ножом ткнул, но тут подбежал второй. Вована наповал уложил и Юрия скрутил.

– Мишака, значит, сам видел, как скрутили и увезли?

– Он записку передал с мальцом из наших.

– Где записка?

– Так спалил. Неужто с собой таскать?

– Юрия арестовали, а затем пристрелили? Так не бывает.

– Ребята местные передали: он на побег решился, когда в сберкассу привезли. Одна баба… следачка… говорят, всю обойму в него всадила.

– Баба?

– Ну да. Она его допрашивала и на место с ним поехала.

– Баба, – повторил хозяин и надолго замолчал.

Комар переминался с ноги на ногу и не знал, можно ему уже отчалить или надо разрешения подождать. Ни на что не решившись, он стал разглядывать забавную картинку на стене. Сидят за столом собаки и в карты режутся.

«Нарисуют же такое», – подумал Комар и усмехнулся, забывшись. Потом кашлянул и покосился на хозяина. Хорошо, что тот ничего не заметил.

Сидящий за столом человек думал свою тяжелую думу. Как могло такое случиться? Кто виноват?

Наконец он поднял глаза на Комара и взмахом руки отпустил его.

Вздохнув с облегчением, тот выскочил вон и отправился думать, как вытащить из Ленинграда обосравшегося со страху Мишаку. А вытащить надо, не то придется вместо него ответ держать. Шутка ли – убили хозяйского сынка!

Рано утром доставили Мишаку. По дороге, как водится, хорошенько избили, чтобы хозяин воочию убедился: за смерть Юрия они готовы порвать любого, даже родную мать.

– Хозяин! – упал на колени Мишака и поморщился: боль от побоев отдала в спину. – Прости! Не уберегли! Но он сам послал нас. Вована в кассу, а меня…

– Заткнись, пес, – тихим, как будто бессильным голосом заговорил хозяин. – Про то, куда он вас послал, мне не рассказывай. Вам какое было задание дано?

Мишака поник головой.

– Глаз не спускать, ни на шаг не отходить.

– Ты меня ослушался, выходит? А у нас, ты знаешь, как заведено: кто хозяина приказ не выполнил, умирает. Поэтому не обессудь, Мишака. Жизнь твоя теперь кончена. Надо было тебя прямо там прирезать и в леске закопать, но хотелось мне тебе в глаза посмотреть, а уж потом своими руками…

– Хозяин, не убивай! Не убивай! Я ведь не просто так не стал туда соваться, когда Юрия… Я не мог! У меня же от него поручение было – камешки сохранить! Если бы меня там взяли, камешки уж точно к ментам прямо в руки угодили!

– О чем это ты? Какие камешки? – насторожился хозяин.

– Так как же! Мы в сберкассе камешки нашли. Юрий решил спрятать на той хате, где я был. С собой носить боялись, сам он тоже не хотел хранить, а у меня место самое надежное. Если бы меня на ипподроме уложили, все пропало бы. Мы ведь только знали, где они лежат. Юрий сам их спрятал и мне наказал больше никому. Так как же я мог…

– Подожди. А ну давай про камешки подробнее.

– Когда сберкассу брали, решили проверить, нет ли чего ценного в кабинете директора. Зашли, а там в ящике портфель, а в портфеле – камешки.

– Да что за камешки, мать твою?

– Бриллианты. Много. Два крупных и мелочи десятка полтора.

– И где они сейчас?

– Я ведь просто ждал, чтобы выбраться из города спокойно. Скрываться и мысли не было. Куда я от вас денусь. Камешки…

– Где они, спрашиваю? – рявкнул хозяин.

Комар, ожидавший окончания разговора в коридоре, вздрогнул. О ком это он? Неужто об остальных спрашивает? Тех, что на ипподроме не было. Если так, то Рыжему и Сяве каюк.

Вместо ответа Мишака полез за пазуху и, выдрав дрожащими руками кусок подкладки, вытащил суконный мешочек.

Хозяин взглядом указал: выкладывай, мол, на стол. Мишака подполз на коленях и осторожно высыпал горсть блестящих даже в полумраке кабинета камней.

Воцарилось молчание. Хозяин рассматривал камни. Мишака молился про себя, чтобы выйти отсюда живым.

– Узнавали, чьи камни? – проговорил хозяин после долгой и мучительной паузы.

– Не успели. Юрий хотел тряхануть директора сберкассы, но того сразу менты взяли.

– Вы после того три дня в Ленинграде ошивались. Могли разнюхать.

– Ммм… Так… команды… не было, – промямлил Мишака.

Не мог же он признаться, что три дня они гудели по ресторанам. Вернее, гудел хозяйский сынок, а они с Вованом его стерегли, не смея выпить ни рюмки.

– Тот, кто вас всех троих видел, точно мертв?

– Юрий ему по самую рукоятку финку засадил.

– Кроме него тебя никто не разглядел, точно?

– Клянусь, хозяин, никто. Я с толпой смешался.

Хозяин снова надолго замолчал. Решал, видно, оставить ли в живых. Обычно он так долго не раздумывал. Чуть что не так, сразу ножом по горлу. Нынче сомневается. Видать, камешки свое дело все же сделали. Если останется жив, Михаилу Стратилату свечку поставит. Пудовую.

– Ладно, Мишака. Простить я тебя не прощаю, но до поры до времени в живых оставлю. Понадобишься, когда будем про камешки узнавать.

Не смея поверить своему счастью, Мишака ударил лбом в выцветший ковер на полу.

– Отслужу. Отработаю. Землю грызть буду, только не убивайте.

– Пошел вон, – брезгливо отмахнулся хозяин.

С трудом поднявшись и чувствуя, как внутри все трясется, Мишака вывалился из кабинета и без сил опустился на стул в коридоре.

– Жив никак, – удивился Комар, поигрывая финкой. – Ну счастливчик, прям.

Оставшись в одиночестве, хозяин долго сидел, глядя в одну точку. Потом аккуратно собрал камешки, убрал и вызвал к себе ближайшего помощника во всех делах – Сему Малиса.

Тот вошел со скорбным видом, но соболезнований высказывать не стал.

– Выяснишь все про директора сберкассы, что наши в Ленинграде взяли. С кем водится, с кем дела имеет. Да не мелочовку какую-нибудь, а дела серьезные. У кого он на доверии, и немалом. Понял?

Сема кивнул, не спрашивая, для чего нужны такие сведения.

– И еще. Собери все по этой следачке. Где, с кем, словом, до воды рой.

– Сделаю.

– Пусть принесут водки и оставят меня одного. Сына хочу помянуть.

Сема молча кивнул и вышел, притворив за собой дверь.

На следующий день Малис явился доложить.

– Камешки директору принес Паша Серый.

– Не слышал, чтобы он где-то камни взял.

– Он в доле просто. А камни прибыли в Москву из дальних мест.

– Из Якутии, что ли?

– Возможно, но точно не прямо с прииска.

– И без тебя понял. Обработанные, значит, успели у ювелира побывать. Интересно, где и у кого.

– Путь проследить не удалось.

– Камешки, как я мыслю, к отправке за границу готовили, а вывезти такую кучу простой человек не сможет.

Сема кивнул.

– Все ниточки к хозяину камней обрываются на Паше Сером. Директор сберкассы у него давно прикормлен. Почему именно у него камни держали, я так и не понял.

– Скорей всего, у директора как раз был выход на ювелира. Обработка у камней – не фуфловая. Значит, сделано на хорошем оборудовании.

– Узнать, кто работал?

– Зачем? Нам это без надобности. У нас другая задача. Нужно эти камешки самим вывезти, да так, чтобы ни Паша Серый, ни его покровители нас не нашли.

– Кому поручить хотите?

– Кому же я, Сема, могу такое поручить? Ты у меня на полном доверии, но тебя вся советская милиция в лицо знает. Если пойдешь нелегально, да попадешься, всем худо будет. Сам все сделаю, а ты меня здесь прикроешь. Московские считают, что Юрка за старшего давно. То, что камешки после его смерти ко мне попали, им неизвестно. Ведь так?

– Точно. Насчет камней они вообще пока не прочухали. Про ограбление знают, директора-то сразу взяли. Про камни – нет. Менты тоже. Как только весть дойдет, Паша со своими директора трясти начнет скорей всего.

– Сколько у нас времени, как думаешь?

– Два-три дня, не больше. Только ваш отъезд сразу подозрения вызовет.

– Это если не пустить слух, что я совсем по другой причине за границу поехал.

– На лечение?

– Ну, этим их не проведешь. Нет. У меня другая задумка есть. Хочу двух зайцев разом убить. Хотя идея насчет лечения тоже пригодится.

На следующий день, предоставив справку о необходимости серьезного лечения от грудной жабы, он взял в конторе отпуск и стал готовиться к отъезду. Принятый на содержание еще с дореволюционных времен доктор выправил все необходимые документы для лечения в клинике Баден-Бадена.

Вечером в доме хозяина появилась молодая женщина в котиковом манто и красных чулках под шелковым платьем.

– Привет, Розочка, – поздоровался с ней хозяин. – Выпьешь?

– Если только сладенького. «Кагорчика» или шампанского. Мне еще работать.

– Сегодня на работу не пойдешь. Поедешь в Ленинград.

– Чего я там забыла? У меня от этого Ленинграда цыпки на руках.

– Ничего, зеленкой помажешь, сразу пройдут. А мне от тебя кое-что нужно.

Малис принес даме фужер шампанского. Выпив и закусив шоколадкой, Розочка кивнула:

– Ладно. Говори, что делать.

Лазута всегда думал и действовал стремительно. Но когда все предпринятое для розыска по горячим следам результатов не дало, Иван понял, что торопиться как раз не стоит, надо хорошенько и основательно подумать. Как учили в милицейском университете имени товарища Зиновьева.

Время было позднее, но Иван знал: домой не ушел никто.

Выпив подряд два стакана крепчайшего чая, он забрался в самый дальний кабинет, пустовавший по причине командировки сотрудников, и засел там, чтобы связать воедино все ниточки, которые могли привести в Маше Чебневой.

К этому моменту ему было ясно, что Маша жива. По крайней мере, он убедил себя в этом. Иначе совсем плохо становилось.

Куда похититель мог увезти девочку, учитывая тот факт, что на ее поиски неминуемо бросят все силы ленинградской милиции?

Это только на первый взгляд кажется, что затеряться в огромной стране проще простого. На самом деле – Иван был уверен на сто процентов – сыск не дремлет. За прошедшие после исчезновения девочки дни, казалось, отработаны все пути, все лазейки, через которые могли вывезти ребенка. По ходу нашли двоих потерянных и трех сбежавших детей разного возраста, перетрясли все воровские «малины», цыганский табор под Гатчиной – и тот разобрали на лоскуты. По просьбе Березина Семенов обратился за помощью в Москву. Московские отработали по всем вокзалам, ставили посты на дорогах. Искали с таким рвением, что несведущие удивлялись:

– Чей ребенок? Кого-то из Совнаркома? Или выше?

Никаких следов Маши и ее похитителей не нашли.

И что из этого следует? А следует из этого много чего. Во-первых, во время, пока всех колотило и трясло, девочку никуда не увозили, а прятали в городе, там, где искать ее не додумались. А когда все поутихло и поиски пошли более широким кругом, тихонько вывезли. И это, во-вторых. Куда вывезли? А туда, откуда достать ее будет очень нелегко. Например, за границу. Оставлять в стране опасно. Ребенок хоть и мал, может неосторожно сказать то, чего ему говорить не следует. Люди обратят внимание, сообщат, куда надо. И все. Конечно, поиск внутри страны отменять нельзя, но в таких случаях другие государства предпочтительней.

– И это в-третьих, – сказал он самому себе.

Для выезда за границу нужен паспорт или живой иностранец. Иностранцу подписываться на вывоз чужого ребенка смысла нет. Как объяснишь, что въехал один, а выезжаешь с прибытком? Значит, это советский гражданин, отправляющийся за границу по какой-либо надобности. Или гражданка. Или семейная пара. Хотя последнее вряд ли. Целой семьей сейчас почти не выпускают, чтобы случайно не остались.

Паспорт на выезд можно оформить в Москве или здесь, в Ленинграде. Много ли тех, кто выезжает с ребенком четырех лет?

– Дурья башка ты, Лазута! Надо было сразу запрос делать!

Обругав себя, он набрал нужный номер и, заручившись обещанием все проверить в течение часа, стал думать дальше.

Через полчаса ему позвонили. То, что он услышал, заставило Лазуту вскочить и сделать специальную гимнастику, приводящую в порядок нервную систему. Упражнениям его научил один кореец, с которым вместе учились сыскному делу, и она действительно не раз помогла выключить ненужные эмоции, а включить, наоборот, логику.

Выждав, пока гимнастика подействует, Лазута записал все на листок, и через пять минут в другую точку полетел новый запрос.

Пока дружественная служба работала, Лазута достал чистый лист бумаги и стал по пунктам записывать все, что удалось установить.

Итак, украдена дочь сотрудника УГРО Анны Чебневой, поэтому яснее ясного: то, что случилось, связано именно с ней. И не просто с ней, а с ее профессиональной деятельностью. Что же такого сделала Чебнева? Тут долго гадать не надо. Случайные прохожие и скучающие граждане, глазеющие в окна, видели, что именно она пристрелила Щелкуна. Хладнокровно, можно сказать, расстреляла. Стоит ли сомневаться, что члены банды узнали об этом быстрее быстрого? Реакция не заставила себя ждать. Они выследили, где живет Чебнева, с кем остается девочка и тому подобное. Устроить нечто похожее на пожар – дело несложное, но и тут была проявлена определенная выдумка. Пожар носил очень локальный характер, чтобы ни соседи, ни прохожие не успели заметить. Возможно, злоумышленник поджег это несчастное полотенце непосредственно перед приходом Фефы. Конечно же, девочку она с собой не повела, оставила на попечение милой и с виду безобидной дамочки, внешность которой потом описать не смогла из-за шока. То, что дамочка оказалась в нужном месте не случайно, можно не сомневаться.

Все как по нотам разыграно. На сбор информации, слежку, сценарий и исполнение ушло всего три дня. Качественно сработали ребята. Какие выводы? Действовала слаженная команда. Это первое. Ради простого бандита так напрягаться никто не будет, а главарь – другое дело. За него могут и не на такое подписаться.

В тишине комнаты резко прозвучал звонок телефона. Выслушав и записав что-то, Лазута постучал себя трубкой по лбу.

Все сходится.

Прочтя написанное, Иван встал и пошел в отдел.

Все были в сборе, кроме Березина.

Никто не разговаривал. Шишов, насвистывая «Кирпичики», сидел на стуле в углу и мрачно смотрел на серую, хмурую ленинградскую ночь за окном. Анна, низко склонив голову, писала протокол. Гнетущую тишину нарушало только шуршание недавно пришедшего в уголовный розыск путиловца Потапова, который, сидя на подоконнике, пил чай.

Иван хлопнул его по плечу:

– Мне налей.

Потапов нехотя слез и, с сожалением поставив стакан, вышел. Шишов глянул мельком, хотел снова заняться насвистыванием, но вдруг насторожился, уловив что-то в лице товарища.

Лазута примостился на стульчике сбоку от стола Анны.

– Чебнева, чего не здороваешься?

Она подняла больные глаза.

– Здороваюсь.

Лазута придвинулся и заглянул ей в лицо.

– Владимир Горовиц. Это имя тебе что-нибудь говорит?

Анна недоуменно моргнула.

– Это отец Юрия Горовица. А что?

– Того, что убил Бездельного, а потом наша Анька пристрелила его при попытке к бегству? – тут же вскинулся появившийся с кружкой кипятка Потапов.

– Спасибо, что напомнил, – процедила Анна сквозь зубы. – Так что там с его папашей?

Тянуть Иван не стал.

– Три дня назад Горовиц-старший выехал из Москвы в Варшаву. Как бы на лечение.

– Почему как бы? – быстро спросил Шишов.

– Да откуда у конторщика деньги на лечение за границей? Ясно, что свалил! – снова сунулся Потапов.

– Ты лучше спроси, с кем он отправился в вояж?

– Не томи.

– С внучкой Марией Горовиц, дочерью приемной дочери, умершей вместе с мужем от тифа в двадцать четвертом. По документам девочке четыре года.

– Ни хрена себе!

Потапов сунул начальнику кружку с кипятком. Забыв про заварку.

Шишов вытащил стул и сел напротив. Его глаза так и пылали жаждой действий.

– Так они в Польше?

– Не уверен, други мои. Польша – перевалочный пункт.

– Надо отследить этого Горовица. Срочно!

– Ишь, какой умный, Потапов! Думаешь, без тебя не догадались? Как узнал, сделал запрос. Жду.

– Почему думаешь, что речь идет о нашей Маше?

– Да потому что никакой внучки у него отродясь не было! И нет! Это – можешь не сомневаться – без дураков проверено. Дочь – да, а вот детей у нее не было. Ни мальчиков, ни девочек.

– Как же этого гада выпустили с чужим ребенком?

– По документам комар носа не подточит. Неплохие у него связи, видать. Так быстро оформить документы – это уметь надо. Паспорт с визой ему за два дня сделали. Девочку вписали.

– Сволочь! – вынес вердикт Потапов.

– Денег кому надо заплатил, мразь буржуйская! – поддакнул Шишов. – К стенке таких ставить надо. Как в революцию!

– Да подождите вы, ребята! – остановил их Лазута. – Разобраться еще надо, при чем тут папаша. Его могли заставить. Пока ясно одно: похищение девочки – месть Анне за убийство Щелкуна. Значит, костяк банды сохранился и все еще очень опасен.

– В сберкассе их было четверо, – стал загибать пальцы Шишов. – Одного из амбалов и Щелкуна уже нет. Еще одного вычислила Анна. Остался один. Маловато для такого дела. Да и… пешка он. Сам вряд ли до такого додуматься мог. Украсть ребенка сотрудника УГРО – не фунт изюма слопать.

– Это здесь их было четверо, – возразил Лазута. – Основные в Москву перебазировались. Щелкун как говорил: в Ленинград гульнуть приехал, поиздержался и пошел на ограбление. Ну, вроде случайно все вышло. Но нам уже известно, что московские ограбления – один в один с нашими. Значит, основные силы там, и сколько их, мы не знаем.

– Немало, судя по всему. Вот гады! – стукнул пудовым кулаком Потапов. – Мстить за Щелкуна – одно, но ребенка воровать, это ж какими подонками надо быть!

– Надо снова выходить на Москву и подключать тамошних по полной. Они тоже не лаптем щи хлебают, понятное дело, но ребенка не учитывали пока. Очень может быть, что ее могли видеть в Москве с кем-то из шайки.

Наконец ребята заметили, что Анна за все время не произнесла ни слова. Сидела, опустив голову, и молчала.

– Ань, ты чего? – наклонился к ней Лазута.

Она посмотрела на него невидящим взглядом. Иван испугался. Никогда не видел у Аньки таких глаз. Он уже хотел кинуться позвать какого ни есть завалящегося врача или фельдшера.

– Владимир Горовиц – это Стратег, – совершенно нормальным голосом произнесла Анна.

– Так, – глубокомысленно изрек Потапов. – Понятно. Стратег, значит.

– С чего ты взяла? – спросил Лазута. – Про папашу Горовица нам ничего не известно.

– Все сходится. Юрий – вовсе не главный. Да, все указали на него, но у меня в голове сразу не укладывалось. Не тот характер! Юрий импульсивный, взбалмошный и не слишком умный. Хитер, да, но не настолько, чтобы проворачивать такие продуманные комбинации. Я уже говорила: бандой руководит человек совершенно другого склада. Логик, умеющий мыслить стратегически. Не тянет Щелкун на стратега. Он больше похож на… сынка влиятельного папаши. Такой тип людей мне знаком. Он уверен, что ему все позволено, в случае чего отец его прикроет. Обычно такие превосходят родителя, например, по жестокости, смелости, а все потому, что хотят доказать: и он не лыком шит. Юрий из таких.

– Все это следует проверить, – помолчав, произнес Лазута.

– Да сами подумайте, ребята. Неужели кто-то из бандитов так обожал этого Щелкуна, что придумал столь сложную комбинацию? Нет, это сделать мог только тот, кому Щелкун дорог по-настоящему, – его отец. Я уверена: настоящий главарь банды – Владимир Горовиц. Он и есть Стратег!

– Лазута, там тебя к телефону спрашивают, – заглянул в дверь дежурный. – Из Москвы, сказали.

Иван сорвался с места и помчался в дежурку.

– Ань, ты не расстраивайся, – решил заполнить паузу Шишов. – Видишь, уже ниточка появилась.

– Спасибо, – кивнула старому другу Анна.

– Если надо, так мы ту банду в стружку покрошим, – кашлянув, добавил Потапов.

Ему нравилась Анна Чебнева, но с первого взгляда было понятно: такая не каждому по зубам. Сначала думал: она занята. Но даже когда выяснилось, что мужа у нее нет, а ребенок есть, симпатии своей демонстрировать не стал. Строга уж больно.

Лазута ворвался в кабинет и закричал с порога:

– Есть! Вчера гражданин Горовиц пересек границу Франции.

– А Маша? – холодея, спросила Анна.

– Девочка с ним.

– Мне нужно ехать.

– Куда, Ань?

– Во Францию.

С тех пор как Анна впервые увидела Аркадия Нестеровича Рудницкого в кабинете тятеньки, прошло ровно десять лет. Они как-то даже говорили, что неплохо бы отметить юбилей, да все некогда было. Ей, конечно, не ему. Последние годы Рудницкий почти постоянно сидел на своей даче за городом, хотя из-за постоянных «уплотнений» ему приходилось ютиться в летней кухне, где была лишь одна комната. Удобства теперь располагались в самом дальнем углу участка, так как заселившие некогда большой дом «пролетарии» за ненадобностью переделали ванную в дополнительную комнату, а туалет – в кладовку. Мыться теперь следовало ходить в общую баню, оборудованную в бывшем доме приходского причта. Баня получилась большая, мест хватало на всех.

Из привычных для Аркадия Нестеровича удобств осталась только маленькая терраска, примыкавшая к зданию кухни.

Рудницкий на свое житье-бытье никогда не жаловался, и Анна считала это весьма разумным. Если бы стал спорить, возмущаться или просто попробовал объяснить новым соседям, что мыться все же лучше в собственной ванне, а справлять нужду в теплом туалете, привлек бы к себе ненужное внимание. На него и так косились, как на всех «бывших».

За прошедшие годы не было у Анны лучше советчика и помощника в любых, порой весьма затруднительных делах. Не бытовых или семейных, а именно связанных с профессиональной деятельностью. Каким-то образом Рудницкий, безвылазно – за исключением похода в баню – сидя в своем домишке, умудрялся знать и видеть больше других.

Анна всегда удивлялась способности Аркадия Нестеровича делать серьезные выводы даже из самой скудной информации. И не просто выводы, а правильные и глубокие, не раз и не два направлявшие расследование на правильный путь.

Стоит ли удивляться, что, едва придя в себя от шока, Анна помчалась к старому другу.

Уже вовсю шуровало лето, но в Ленинграде это было не так заметно. За городом – другое дело. Глядя в трамвайное окно, Анна невольно замечала, что листва деревьев из нежно-салатовой стала сочно-зеленой. Среди ветвей виднелись белые соцветья рябины, желтые – акации, кое-где на диких яблоньках уже начали завязываться плоды. Трава поднялась и запестрела не только одуванчиками, но и душицей, колокольчиками, любимыми васильками.

Невольно пришла в голову мысль: хорошо бы показать все это Маше. Какой восторг она испытала бы перед этим великолепием!

Анна отвернулась от окна и стала глядеть на свои руки. Сейчас никак нельзя думать о том, что сделала или сказала бы Маша.

Надо думать лишь о том, как ее спасти.

К дому Рудницкого она подошла с таким лицом, что Аркадий Нестерович, как обычно заметив ее издалека, сразу поднялся с кресла, всегда стоявшего на террасе, и быстрым шагом двинулся навстречу.

– Что случилось? – не здороваясь, спросил он.

Анна хотела сказать про Машу и почему-то не смогла.

Ее дрожащие губы испугали Рудницкого. Он схватил ее за руку и вдруг спросил:

– Что-нибудь с Машей?

То, что он угадал, добило ее окончательно. Она не просто заплакала – завыла, уткнувшись ему в грудь.

Оглянувшись – не видят ли глазастые и охочие до чужих тайн соседи, Аркадий Нестерович повел ее, ослепшую от слез, к себе. Ни слова не говоря, притащил в комнату и, усадив на единственную кровать, закутал в одеяло. Постоял над ней и пошел в кухню.

– Выпейте! – сунул в руку рюмку водки.

– Не… на… до, – еле выговорила она, отталкивая его руку.

– Надо, – сказал он и, приподняв ее подбородок, опрокинул водку в рот.

Способность говорить вернулась к ней не скоро, и все это время Рудницкий терпеливо ждал.

Наконец она смогла рассказать обо всем, что случилось. Уже без слез, сухо и подробно, как в милицейском протоколе.

Выслушав, Аркадий Нестерович утешать и выражать сочувствие не стал. Вместо этого стал расспрашивать, как удалось выйти на Горовица.

– Этот ваш Лазута умеет думать, – с уважением в голосе произнес он.

Анне неожиданно стало обидно. Неужели сейчас об этом надо говорить?

– Меня заботит лишь один вопрос: где именно искать Горовица, – резко сказала она.

– Путешествовать с маленьким ребенком непросто. С бытовой точки зрения. Сам он не справится, это очевидно. Значит, наймет кого-то. Няню, причем русскоговорящую.

– Сейчас это не проблема.

– Верно. Не проблема, – задумчиво повторил Рудницкий, – однако опасность есть. Никто не должен узнать, что ребенок чужой. Поэтому нанять кого придется он не может. Кроме того, Горовиц давно живет в России, так что знакомств во Франции у него немного.

– Надо выяснить, когда он был там в последний раз и нет ли знакомых, которые не откажутся приютить ребенка.

– Попробую найти тех, кто часто бывал во Франции до революции. Вдруг кто-то среагирует на фамилию. Все-таки у меня есть определенный круг общения.

– Широкий круг общения, – уточнила Анна и почувствовала, что в сердце зародилась надежда.

Прощаясь, она спросила, когда снова прийти.

– Милая моя, что вы! Я сам приду к вам, как только раздобуду какую-то информацию.

Их встреча состоялась уже на следующий день.

Анна вбежала в пристройку в тот момент, когда Рудницкий собирался налить в чашку кипятку. Увидев ее, он уронил чашку, и вода, брызгая, полилась на стол. Рудницкий, обжегшись, сдавленно охнул.

– Я точно знаю, что Горовиц с Машей в Париже! – выпалила она на выдохе.

Аркадий Нестерович поставил чайник на плиту и сел на стул.

– Так. Это хорошо. Несколько упрощает дело. К счастью, в Париже русских уже, кажется, больше, чем парижан. Не все из них доступны, к великому сожалению.

Вдруг он посветлел лицом.

– У меня в Париже есть один давний знакомец. Не так чтобы очень близкий, но человек полезный однозначно. Не из наших. То есть я хотел сказать, не из эмигрантов. Он француз и хороший человек. Его имя – Артур Гризо. Точно знаю, что сейчас он служит в жандармерии и именно в столице, а раньше… впрочем, неважно. Вы найдете его – это не должно стать для вас слишком сложной задачей – и передадите от меня записку. Думаю, чем-то он сможет помочь. Хотя не уверен: столько лет прошло.

– Сгодится любая помощь.

– Наверняка, но до Парижа еще нужно добраться. Каким образом вы собираетесь это сделать?

– Понятия не имею.

– Вас не выпустят из страны просто так. Даже для поисков дочери. Особенно для поисков дочери! Сделают запрос в посольство. Но, понимаете: дипотношения – это еще не все. Да и срок работы посольства мал – меньше двух лет прошло. Поэтому возможности дипломатов ограниченны.

– Понимаю. У меня есть одна идея, как упростить выезд. Пока не скажу. Сначала попробую.

Идея, созревшая в голове Анны, была проста. Симон собирался ехать к больному раком отцу. Запрос и приглашение уже были в России. Симон – лицо сугубо гражданское, его могут выпустить. Тем более что посол просил насчет него лично. Что, если Жан-Поль отправится туда не один, а с женой?

Никакого мало-мальски годного плана у нее не было. С какой рожей она заявится к Ивану Павловичу? Если не спустит с лестницы, считай, уже повезло.

Хотя… что-то подсказывало ей: спускать ее с лестницы он не будет.

Доктор только что вышел из операционной и мыл руки. Анна окликнула его. Он резко повернулся, и у нее от души отлегло: рад и не сердится.

Уже хорошо.

– Здравствуйте, товарищ Семен, – бодрым тоном начала она и на всякий случай уточнила: – Не прогоните?

Он шагнул и взял ее руки в свои – холодные и жесткие.

– Анна, я так рад вас видеть! Не поверите, только что подумал о вас.

– Мне поговорить с вами нужно. Вы позволите?

– Конечно, конечно, проходите.

Засуетившись, он пододвинул ей стул, сел сам, потом вскочил, снял халат и, окончательно растерявшись, уставился на нее в ожидании.

Эта растерянность и суетливость так не шли ему, что Анне стало стыдно. А еще жаль этого большого и сильного мужчину. Он достоин большего, чем то, что она намеревалась ему предложить.

– Иван Павлович, мне нужно попасть в Париж, – бухнула она и тут же разозлилась на себя.

Вот ведь дурища! Огорошила с порога! Теперь точно обидится. Она бы обиделась.

Симон все глядел, не понимая. Анна сглотнула вязкую слюну.

– Похитили Машу, и сейчас она во Франции.

– Колобка похитили? Господь всемогущий! Как такое могло случиться?

– Долго рассказывать. Это случилось неделю назад, а вчера появилась надежда.

Симон вытер мокрый лоб.

– Вы ожидаете от меня помощи, но я…

– Вы должны жениться на мне и взять с собой в Париж.

Получилось жестко, но отступать было нельзя.

Несколько мгновений он смотрел на нее бессмысленным взглядом, а потом принялся шарить по карманам в поисках папирос. В пачке было всего две. Одну он сразу сломал, вторую с трудом прикурил.

Анна ждала. Наконец Симон справился с собой.

– Кажется, я понял. Вы предлагаете мне фиктивный брак.

– Да, Иван Павлович. Только фиктивный. Если для вас это слишком, скажите.

– Нет, конечно, нет! В смысле, не слишком! Разумеется, я готов сделать все, что в моих силах!

– У нас мало времени. Пожениться нужно сегодня. Прямо сейчас.

Симон затянулся и выпустил облако дыма. «Не может поверить, что его так нагло используют», – подумала Анна. Но услышала совсем другое:

– Я готов на все, если это поможет вернуть Машу. Документы у вас с собой?

Расписали их только через день. Сработала иностранная фамилия жениха. Что да как, да зачем? А когда пришли за паспортом для выезда, дело застопорилось окончательно. Симону и следом за ним Анне устроили настоящий допрос с пристрастием, а потом отказали наотрез.

Симон был в растерянности, однако Анна верила, что шанс есть. Ее словно какая-то сила вела вперед.

Ничтоже сумняшеся она решила обратиться за помощью на самый верх: к старому товарищу Кишкину, который после отъезда в Москву взлетел так высоко, что снизу не видать, однако прежних товарищей не чурался.

Начальник УГРО Семенов, когда Анна пришла за помощью – раздобыть номер личного телефона заместителя начальника транспортного отдела ОГПУ СССР, вытаращил на нее глаза и замахал руками, открещиваясь. Только что «чур меня» не завопил, но Анна была непреклонна.

– Беру на себя всю ответственность, товарищ Семенов.

– Да ну? И как, по-твоему, это будет выглядеть? Мне Чебнева велела вам позвонить и сказала, что за все отвечает?

– Ну… примерно так.

– Ты из меня дурака не делай!

– Боже упаси!

– И Господа всуе не поминай!

Крикнул он и тут же, спохватившись, суетливо оглянулся – не слышал ли кто его недостойные советского руководителя речи.

Заговорил уже шепотом:

– А что, если меня за такие звонки… потом…

– Да за что? Кишкин – мой бывший начальник. Знает меня. Я бы сама в приемную позвонила, но, боюсь, должность маловата. Секретарь даже слушать не станет. Вы – другое дело. Начальник не маленький! Вы вон даже… любому позвонить можете!

Падкий на лесть Семенов приосанился, однако сдаваться не собирался.

– Я – начальник в уголовном розыске, а там – транспорт и все такое.

– Так транспорт в ОГПУ! А мы с ОГПУ – братья!

– Какие еще братья? – опешил Семенов.

– Двоюродные.

Он раздул ноздри и взглянул волком. Анна заторопилась.

– Товарищ Семенов, если номер не захотят давать, попросите соединить и скажите, что по делу Чебневой. Владимир Александрович фамилию наверняка вспомнит. Ну уж если не вспомнит, тогда ладно, не буду больше приставать.

Семенов раздумывал еще целых пять минут, а потом согласился.

– Только смотри, если что, скажу, ты меня подговорила.

Звучало это настолько нелепо, что Анна чуть не рассмеялась.

– Спасибо, товарищ Семенов.

Начальник застегнул ворот, пригладил волосы и, сверившись с бумажкой, на которой был записан номер, наконец позвонил. Сказал все, как положено, и замер, ожидая ответа.

Наконец в трубке раздался чей-то голос. Слов было не разобрать, но Анна вдруг поняла – Кишкин!

– Да. Да. Так точно, – ответил Семенов и, глядя на нее испуганными глазами, протянул трубку: – Тебя.

– Ну здравствуй, Чебнева, – услышала она знакомый басок. – Не чаял услышать.

Она так обрадовалась, что ответила не сразу – справлялась с волнением.

– Чего молчишь? Язык от радости проглотила? Смотри, в обморок не грохнись. Излагай, что там у тебя за нужда.

После вмешательства Кишкина вопрос решился в срочном порядке, но тут возникла новая закавыка: их отказывались выпускать вдвоем.

– У нас это не приветствуется, – поджав губы, заявила тощая барышня в приемной. – Может выехать лишь один из супругов. Когда вернется, выпустим… то есть предоставим возможность выезда второму.

Анна была готова вспылить, но доктор решил все мгновенно:

– Поедет моя супруга Анна Симон.

Барышня подняла выщипанные бровки.

– Я доложу начальнику. Приходите… на следующей неделе.

Иван Павлович повернулся к Анне:

– Дорогая, подожди меня. Я скоро.

Пылая от негодования, она села на шаткую скамейку в темном коридоре и уставилась на затоптанный башмаками разного калибра пол, настраиваясь на долгое ожидание. Ей казалось, что еще мгновение, и она либо забьется в истерике, либо разнесет к чертям это заведение. Однако дойти до крайней точки кипения не успела: Симон вышел буквально через минуту.

– Все в порядке. Завтра разрешение на выезд будет готово.

– Как вам удалось?

– Старым проверенным способом, – усмехнулся Иван Павлович.

– Взятку дали?

– Тсс… Не так громко, если можно.

– Простите, я… мне кажется, немного не в себе.

– Понимаю, но вы должны держаться ради Маши. Уверен, она ждет вас.

– Но… как же вы, товарищ Семен? Ваш отец… Он хочет видеть сына.

– Я тоже хочу этого, но увидеть вас счастливой я хочу гораздо больше.

Это прозвучало слишком откровенно, и Анна смутилась. Неужели он рассчитывает, что их союз станет реальным? Ну что ж. Если такова плата за возможность поехать на поиски Маши, она готова.

То, что он произнес следом, утвердило ее в этой решимости.

– Ни в коем случае не собираюсь на вас давить. Но раз Богу было угодно соединить нас хотя бы на бумаге, возможно, я могу надеяться, что, вернувшись, мы сможем поговорить об этом? Поверьте, не будет на свете человека счастливее меня. Я буду покорять вас каждый день, каждую минуту. Сделаю все, чтобы вы полюбили старого француза.

Она слушала и пугалась своих ощущений. Сначала ей хотелось ударить его. Зачем? Зачем он сразу стал требовать с нее плату? Но Симон глядел так робко и с такой любовью, что ей стало жаль этого человека. Ведь добрый доктор, столько сделавший для нее, так же одинок, как и она. Разве Иван Павлович виноват, что она не может полюбить его? Анна сама дала ему право надеяться. Стоит ли удивляться, что он так и поступил.

– Дорогой товарищ Семен, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Мы поговорим об этом. Но только когда мы с Машей вернемся домой. Согласны?

Симон поглядел на нее влажными глазами и молча поцеловал руку.

Она сразу почувствовала себя обманщицей. Он уверен, что разговор равен обещанию подумать над его предложением, а это будет – прощание.

– Как я смогу найти вашего отца? – кашлянув, спросила она. И отняла руку.

– Я дам адрес госпиталя и имена его друзей.

– А лекарства?

– К сожалению, здесь никаких лекарств достать невозможно, но вы все сможете купить в Париже. Мой отец – человек небедный. Его врачи помогут приобрести все, что нужно.

– Я буду жить у него?

– В этом нет необходимости. Я хочу, чтобы вы поселились в хорошем отеле.

– Зачем? С меня достаточно комнаты… где-нибудь. Там ведь можно снять жилье?

– Разумеется, но для этого нужно время. Отель – самый безопасный вариант. Я дам вам телефон одного из папиных друзей. Вы позвоните ему с вокзала и по приезде в Париж вас будет ждать номер в отеле. И не возражайте! Вы когда-нибудь жили в отеле?

Анна усмехнулась.

– Конечно! Конечно, я жила в отеле. Два года назад ездила на курсы в Москву и там… жила.

– Это было общежитие, наверное?

– Гостиница называлась «Красный маяк».

– Представляю себе, – скривился Симон.

– Все не так плохо. Была даже прачечная. На первом этаже.

– Значит, вам просто необходимо узнать, что такое отель в Париже.

«Мне все равно», – хотела возразить она, но промолчала.

Зачем что-то говорить сейчас? Главное свершилось. Она едет за Машей.

Поздно вечером Анна отправилась к Рудницкому за обещанной запиской.

– Вот, держите. Это к Артуру Гризо.

– Спасибо огромное, Аркадий Нестерович. Просто чудо какое-то, что у вас везде есть знакомые.

– Не преувеличивайте. Отнюдь не везде. Просто после семнадцатого года Париж стал Меккой для многих. Не скрою, среди них немало моих знакомых, но, как говорится, иных уж нет, а те далече.

Анна помолчала и медленно произнесла:

– Честно говоря, была зыбкая надежда найти Николая Синицкого. Глупо, конечно. Просто не верилось, что он полностью порвал с Россией. Но Марья Николавна, как вам известно, исчезла, не сообщив мне куда, а Колины друзья… В общем, я никого не нашла. Да и не факт, что они захотели бы общаться со мной теперь, когда я служу в УГРО.

– И все же один ваш знакомый, возможно, сейчас как раз в Париже, – негромко произнес Рудницкий.

Она взглянула с удивлением и вдруг поняла.

– Это было бы невероятной удачей, но… На самом деле он может быть где угодно. Пять лет прошло. Да, он уезжал в Париж, я точно помню, однако… Иногда мне кажется, что Егер просто фантом. Или приснился мне.

– От общения с фантомом не рождаются дети, милая моя, – резонно заметил Рудницкий, вдруг стремительно направился к двери и распахнул ее настежь.

За дверью обнаружилась невысокая худенькая старушка в платке. Одна сторона платка была заправлена за ухо, никаких сомнений – для того, чтоб сподручней подслушивать.

– Добрый вечер, Авдотья Спиридоновна, – любезно поздоровался с соседкой Рудницкий. – С чем пожаловали? Наверное, опять соль кончилась?

– Ага. Кончилась, – кивнула старушка, нимало не смущаясь, и заглянула ему за спину.

– А это кто у вас? Внучка, что ли, приехала?

– Так точно. Внучатая племянница. Навестить пришла, – терпеливо пояснил Аркадий Нестерович.

– То-то гляжу, все ходит к вам какая-то. Я сразу так и подумала: не любовница. Молодая для любовницы. Хотя у нас нынче и не такое случается. Вот давеча…

Рудницкий, не слушая, шагнул к столу, отсыпал в рюмочку немного соли из солонки и быстро вернулся к соседке, пока та не успела заскочить внутрь.

– Вот ваша соль, Авдотья Спиридоновна. Не забудьте вернуть тару.

– Какую тару? – растерялась старушка, стараясь получше разглядеть сидящую за столом Анну.

– Рюмочку, Авдотья Спиридоновна, рюмочку. И прихватите заодно ту, что забрали позавчера.

– А… рюмочку. Занесу, как же. Обязательно, – ответила старушка, поправляя платок.

Выпроводив соседку, он вернулся и продолжил разговор, будто ничего не случилось.

– Всякое бывает. Я бы ничего не исключал.

Анна прекрасно понимала, что Рудницкий не верит в вероятность ее встречи с Камой и говорит об этом исключительно для того, чтобы она не отчаивалась, а верила в лучшее. Даже не в лучшее, а практически в чудо.

– Возможность нашей встречи ничтожна, Аркадий Нестерович. Кроме того, он может жить под другим именем.

– Может. Может. Он многое может, как я понял. Например, внезапно появиться на вашем пути.

Она невольно улыбнулась:

– Да. Есть у него такая привычка.

Покидая дом Рудницкого, Анна вдруг с удивлением поняла, что старый хитрец добился своего: вопреки здравому смыслу она действительно стала надеяться встретить в Париже Каму.

По этой причине, собираясь в дорогу, Анна достала из шкатулки завернутый в платок золотой гребень.

– Кама, – прошептала она, осторожно сжав гребень в руке.

Хотела положить в сумочку, но, подумав, воткнула его поглубже в туго скрученный узел волос и надела платок.

Вот и узнаем, правда ли гребень исполняет желания хозяина.

Прозрачная и сиреневая. Вот какой была парижская весна. Жаль только, что она так стремительно вылупилась из прозрачного кокона и превратилась в яркое пышное лето. В России так не бывает. Весна всегда медлит, то затухая, то разгораясь с новой силой, но давая возможность насладиться собой, наглядеться и нанюхаться. Он никогда не любил петербургскую – теперь ленинградскую – весну, но почему-то постоянно сравнивал парижскую именно с ней. Может быть, потому, что в Париже то и дело натыкался на знакомые дома и целые кварталы, один в один повторяющие петербургские. Например, те, что располагались вокруг Люксембургского сада, в котором он часто назначал встречи.

Даже воды Сены и те напоминали ему невские, как сегодня. Объяснить это было легко, можно даже не гадать. Впрочем, каждый раз, когда он обнаруживал, что опять ищет то сходство, то различие между Парижем и далеким Ленинградом, Кама одергивал себя, не давая ненужным мыслям заполнить мозг.

Торопливо пройдя вдоль реки и стараясь не поддаваться ностальгии, он свернул с набережной де Конти, по улице Дофина неторопливо дошел до знаменитого ресторана «Прокоп» и, зайдя, сразу поднялся на второй этаж.

Столик был сервирован для одного. Кама сел и незаметно осмотрелся. Кажется, все спокойно.

Заказ принесли быстро, как положено там, где ценят постоянных посетителей. Чуть помедлив, Кама неторопливо принялся за еду.

Неожиданно раздался легкий шепоток. Подгулявшие ребята, у которых слова «фондовая биржа» буквально были написаны на лбу, как по команде повернули головы. Кама улыбнулся в тарелку с фирменным петушком, тушенным в вине. Только одна персона могла произвести на них подобное впечатление.

На ум почему-то пришел Наполеон, любивший ужинать в «Le Procope» и не раз оставлявший в залог оплаты свою двууголку. Даже великий Бонапарт вряд ли вызывал такую реакцию публики.

Выждав, когда «персона» обошла его столик, он посмотрел вслед.

По залу ресторана шла высокая женщина в экзотическом наряде. Нечто неописуемое из золотой парчи, китайского шелка, замысловатых складок на груди и разрезов от бедра. Венчала эту странно угловатую фигуру обмотанная жемчугом шея и гордо посаженная голова под огромной шляпой.

Как-то Кама заметил, что ее шляпы можно сравнить только с ее самомнением.

– Второе гораздо скромнее, – ответила Ида.

Она была невероятно худа, плоскогруда, с чересчур крупным ртом и вытянутыми к вискам семитскими глазами, любила щеголять с наштукатуренным сверх всякой меры лицом, на котором особенно выделялись иссиня-черные брови стрелами и пунцовые губы.

Впечатление, которое она производила, нельзя было сравнить ни с чем.

На самой первой встрече она умудрилась сокрушить даже стойкость Якова. Разумеется, он не произнес ни слова, но карманный «Браунинг», который Яков чистил, Кама случайно обнаружил на следующий день в жестяной банке с чаем.

Усевшись у окна с видом на тихую парижскую улочку, возмутительница спокойствия, не оборачиваясь, щелкнула пальцами.

К ней тут же подлетели сразу три гарсона.

Не может без перформанса. Егер вздохнул и принялся меланхолично резать жареную ногу петушка. Блюда из птицы с собственной фермы всегда удавались местному шеф-повару.

Ида, продолжая перформанс, потребовала заменить свечу в подсвечнике. Эта, дескать, сильно коптит.

Кама незаметно вздохнул и переключился на тюрбо с травами.

Впрочем, ему нравилась эта женщина.

Вся жизнь Иды была окутана тайной и недосказанностью. Родилась она в Харькове в семье «мильонщиков» Рубинштейнов, которым в Российской империи принадлежали сахарные и пивоваренные заводы, а также несколько банков.

Мать умерла, когда девочка была совсем малюткой, через несколько лет во Франкфурте-на-Майне скончался отец, и малолетняя Ида унаследовала огромное состояние. Вскоре ее перевезли в Петербург под опеку тетки – известной в столице светской дамы мадам Горовиц. Неизвестно, что мадам любила больше – девочку или ее миллионы, но в доме тетушки Иду баловали. Стоило ей заинтересоваться Древней Грецией, как к ней тотчас был приглашен ученый-эллинист. Следующее увлечение – и ей позволено брать уроки декламации и драматического искусства у артистов императорских театров. Решила заняться танцами – пожалуйте, вам самый модный учитель. Но именно к танцам Ида оказалась не способна совершенно. Это понимали все, кроме нее самой.

В минуту откровения Ида рассказывала ему, что невероятное честолюбие, не позволявшее ни в чем отступать, заставляло ее часами отрабатывать позы, движения, пируэты…

В семнадцать Ида твердо решила стать танцовщицей, для чего и отбыла в Париж.

Представив, какой переполох в благородном семействе вызвала сия новость, Кама потешался от души. Дальше – больше. Спасая честь семьи, дальний родственник, парижский профессор Левинсон, поместил строптивицу в клинику для душевнобольных. Об этом Ида рассказывала в красках, но без улыбки, что было еще смешней.

Родня вскоре смилостивилась над бунтаркой и разрешила вернуться в Россию, но и там продолжала за ней следить.

Разумеется, тотальный контроль юной деве был не по душе. Избавиться от него она решила единственно верным способом – замужеством. За женихом далеко ходить не стала: выбрала кузена Вольдемара – сына родной тетки.

Сразу после медового месяца они разбежались по разным странам. Бывшему супругу Ида дала хороший денежный откуп и сочла, что этого довольно. Расстались они добрыми друзьями.

С этого момента Иду понесло.

Для начала она задумала на свои средства поставить в Петербурге трагедию Софокла «Антигона» и сыграть в ней главную роль. В исполнении этой дерзкой идеи ей помог случай, который назвался Леон Бакст, в просторечии – Лейб-Хаим Розенберг. Брата по крови Ида впечатлила так, что он согласился оформить «Антигону». Для никому не известной артистки участие в постановке известного художника – уже само по себе успех. Премьера прошла незамеченной, но пыл Иды не могло охладить ничто.

Новая идея называлась «Саломея».

Премьера была намечена на ноябрь тысяча девятьсот восьмого года, однако дирекция императорских театров вовремя спохватилась, и спектакль запретили цензурой как безнравственный. Несмотря на это, через месяц Рубинштейн все же вышла на сцену: на вечере художественных танцев в Большом зале Петербургской консерватории исполнила знаменитый танец семи покрывал, разворачивая в процессе одно за другим тяжелые парчовые покрывала. В итоге на ней остались лишь крупные, в несколько рядов, бусы.

Разумеется, публика неистовствовала. Наутро столичные обыватели прочли в газете «Речь»: «На бурные вызовы публики половина танца была повторена… сколько пленительной страсти… эта истома страсти, выливающаяся в тягучее движение тела…»

Стоит ли удивляться, что Ида моментально стала популярной.

В девятьсот девятом Рубинштейн участвовала в первых «Русских сезонах» Сергея Дягилева во Франции, исполняя партию Клеопатры. Такого успеха не ожидал никто: имя таинственной Иды было на устах всего Парижа. Клеопатра в ее исполнении стала, как рассказывал потом Бакст, «настоящей чаровницей, гибель с собой несущей». Для уха Егера это звучало претенциозно и даже потешно, но Леон имел потрясенный вид, и Кама ему поверил.

В тринадцатом она пригласила его на премьеру спектакля «Пизанелла, или Душистая смерть», поставленного Мейерхольдом по пьесе любовника Иды Габриеле д’Аннунцио. Разумеется, роль куртизанки Пизанеллы играла она. Постановка поражала публику безумной роскошью, Ида – неимоверно бесстыдными позами и одеяниями, но Кама запомнил лишь слабый голос, плохую дикцию и истеричную декламацию артистки. Бакст, оформлявший спектакль, был возмущен, что русские критики назвали пьесу «постановочным развратом» и увидели в ней разложение театра.

Ида, которую те же критики назвали «ядовитой кляксой дилетантского кривляния», восприняла все по-своему.

– Эти забитые бытом импотенты запомнят меня на всю жизнь! – с пафосом произнесла она.

И оказалась права.

Она настолько была уверена в своей красоте, что в нее, в конце концов, поверили и другие. Егер порой думал, что и он – в числе прочих.

Плоская грудь, большой рот, острый нос, костлявая фигура? Ерунда! Просто ее красота иная. Инопланетная. Изумляющая. Это все остальные уроды, а Ида – красавица безусловная!

В Россию Ида больше не вернулась. Купила особняк в Париже, оформил его – и роскошно! – преданный Леон. Впрочем, он был отнюдь не единственным поклонником русской дивы. Чтобы написать ее портрет, художники выстраивались в очередь! Самый знаменитый принадлежал Валентину Серову. Ида рассказывала ему: когда в девятьсот одиннадцатом Серов выставил картину, разразился скандал. Дело было вовсе не в том, что модель полностью обнажена (Пустяки какие! Я разделась моментально!) – портрет с искаженными линиями фигуры публика сочла уродливым (Идиоты! Он создал египетскую фреску!) и предала художника анафеме.

Разумеется, сама модель была в восторге.

Кама вспомнил, как впервые попал к ней на виллу. О! Это было шоу, поставленное, как он понял после, специально для него.

Началось оно сразу за забором, отделявшим особняк от шумной улицы. В саду, утопающем в экзотических растениях, гуляли павлины, пели райские птицы и бегал леопард, привезенный чаровницей из Африки.

Про леопарда Кама знал, поэтому на всякий случай держал на изготовке пистолет, решив: в случае чего церемониться со зверюгой не станет. Не удирать же от него в самом деле!

Дальше – больше. Слуга в чалме и с серьгой в ухе провел его в будуар хозяйки.

В центре комнаты стояла огромная тахта, а на ней под оранжевым абажуром среди наваленных подушек разной величины и расцветки в восточном одеянии, основную часть которого составляли прозрачные шаровары, и почему-то в синем парике возлежала Ида Рубинштейн. Позже она объяснила, что парик был частью ее костюма Клеопатры.

– Почему синий? – наивно поинтересовался он.

– Ах, откуда мне знать! – махнула рукой Ида и скривила накрашенные черной помадой губы. – Леон так захотел!

Тогда Ида осталась недовольна произведенным ею впечатлением. Она рассчитывала, что наряд он сочтет сексуальным, а ее саму – неотразимой. Егер увидел лишь очень неуверенную в себе женщину, изо всех сил старающуюся выглядеть безжалостной охотницей на мужские сердца.

Именно тогда он понял, что из Иды получится отличный агент.

Потом он не раз восхищался ее умением вводить публику в соблазн. Многослойные, ничего не скрывающие балахоны, разрезы в самых неожиданных местах, разноцветные чалмы и тюрбаны, бюстье, надетое вместо блузки, создавали нужный эффект, скрывая то, о чем никто не должен был догадываться.

Под маской эпатажной полубогини-полугетеры Ида могла делать все, что ей заблагорассудится. Никому и в голову не приходило, чем она занимается на самом деле.

Судьба Маргариты Зелле, известной под именем Маты Хари, ее не страшила, ибо Ида считала ту дилетанткой, не умеющей по-настоящему играть. Саму себя, вопреки всеобщему мнению, она воспринимала гениальной актрисой.

Кама, который своими ушами слышал, как однажды Станиславский сказал, что более голой и бездарно голой он не видел, был искренне впечатлен удивительным сочетанием неуверенности и бесконечного самомнения.

– Нарцисс в ней изо всех сил старается убить тургеневскую девушку, – заявил как-то, глядя на нее, идущую по парижскому бульвару с леопардом на золотой цепочке, их общий знакомый – русский эмигрант.

Любовников, по закону жанра, она меняла, как перчатки.

Самые прилипчивые – Габриеле и Ромейн – на несколько лет стали для Егера отдельной проблемой, нередко докучливой.

Габриеле д’Аннунцио – маленький лысый человечек – слыл страшным развратником и был не менее известен, чем Казанова. В списке его любовниц значилось множество громких имен. Чего только стоила история о том, как он разрушил семью русского дворянина, ученого-востоковеда Виктора Голубева, жена которого ушла к страстному итальянцу. Разумеется, русская Наташа любвеобильному д’Аннунцио быстро приелась, и он переключился на лишенную предрассудков американскую художницу Ромейн Брукс.

А в один прекрасный момент на пороге появилась Ида, и у нее вспыхнул роман и с поэтом, и с художницей.

Эти годы были для Камы испытанием. В самой Иде он был уверен, но ревнивый итальянец и не менее буйная американка постоянно путались под ногами.

Сцены ревности Егер пережил от обоих. Иной раз ему казалось – еще чуть, и он устроит обоим Варфоломеевскую ночь с выкидыванием с балкона, но выдержка оказалась сильней и удержала от соблазна повыдергать Габриеле ноги.

В конце концов этот роман пришлось прекратить, против чего не возражала и сама участница эпатажного трио.

Ей быстро приедалось однообразие.

Пока он предавался воспоминаниям, Ида успела выпить достаточно шампанского, чтобы созреть для похода в дамскую комнату.

Проходя мимо его столика, она взмахнула пышным рукавом, на мгновение закрыв его от посетителей, и уронила на блюдце скатанную в шарик записку. Кама накрыл ее салфеткой и незаметно убрал в карман.

Сеанс связи состоялся.

Можно переходить к шерри.

У отца Иды был родной брат – Адольф. Его сын Иосиф окончил Петербургскую консерваторию, слыл прекрасным пианистом, занимался теорией музыки. Фанатично влюбленный в музыку Рихарда Вагнера, Иосиф добился возможности работать у него секретарем-музыковедом. После смерти композитора Иосиф впал в депрессию и через год застрелился. После себя он оставил внебрачного сына, так и не женившись на его матери: не мог решить, кто ему дороже – Вагнер или она. Борис, доводившийся Иде двоюродным племянником, после смерти отца остался в Люцерне, где упокоился родитель.

Швейцария как нельзя лучше подходила для встреч Камы с агентами. Милый городок у подножия горы Пилатус на берегу дивного озера радовал глаз средневековыми строениями и окружавшими его изумрудными лугами Швейцарского плато. Ида там тосковала и постоянно капризничала. Кама же, наоборот, обретал в этой идиллии способность мыслить трезво и находить выход из казалось бы безнадежных ситуаций.

Егер любил маленькие ресторанчики на набережной и, зная, что Ида терпеть не может «деревенский антураж», нарочно назначал встречу в одном из них. Наблюдая, как она, одетая в вычурное платье и с ниткой жемчуга, доходившей до колен, движется к небольшому кафе с видом на городскую ратушу и речку Ройс, выпадающую в этом месте из Фирвальдштетского озера, он испытал поистине садистское удовольствие.

Не все же ему мучиться, в самом деле.

Она присела к нему за столик и, соорудив на лице страдальческую мину, поинтересовалась, готовят ли тут, по крайней мере, приличный кофе.

– И кофе, и профитроли просто великолепны, – ответствовал Кама, подзывая официанта.

– Здесь пахнет квашеной капустой, – поморщилась Ида.

– Не здесь. Неподалеку эльзасский ресторан. Капуста со свининой, я думаю.

Сообразив, что над нею издеваются, Ида скривила ядовито-красные губы, собралась ответить что-нибудь резкое, но передумала. Егера все равно задеть не удастся, только нарвешься на новые саркастические выпады.

Она поиграла жемчужинами колье и, наклонившись над стаканом с холодной водой, одними губами произнесла:

– Паскевич уезжает вечером в пятницу. Вернется в воскресенье ближе к обеду.

– Кто остается в особняке? – также почти беззвучно уточнил Егер.

– Все слуги. Он не отпустил никого. Возможно, хочет вернуться раньше.

– Охрана?

– По периметру парка, на первом этаже двое, на втором – тоже.

– Кабинет?

– Виден с обоих концов коридора, поэтому непосредственно рядом с ним никого нет.

– Ключ?

– Слепок у меня в сумочке.

– Оставь под салфеткой. И…

Подлетел расторопный юноша с подносом. Запахло свежим кофе и выпечкой. Ида хищно потянула носом.

– И, – закончил Кама уже громче, – рекомендую местное пирожное с ванилью. Тебе понравится.

Он прекрасно знал, что сладкого Ида не ест совершенно, поэтому с удовольствием предвкушал ожидаемую реакцию.

И тут Ида удивила:

– Обожаю ванильные пирожные! Закажи мне два, пожалуйста!

Не сдержавшись, Кама округлил глаза. Ида взглянула на него по-детски наивно. Обычно опущенные уголки губ сложились в очаровательную улыбку:

– Что такое?

– Дорогая, сегодня ты прекрасна, как никогда, – ответил Кама и поцеловал протянутую над столиком узкую руку.

Раньше он считал Иду Рубинштейн воплощением эпатажа, но позже понял, что просто отстал от жизни. Настоящий эпатаж – это совсем другое.

В Америке, где пришлось пробыть почти год, ему необходимо было сблизиться с четой Мэрфи, красивой и богатой парой, через которых он собирался выйти на нужного человека. Продолжать знакомство Кама не планировал, но однажды случайно встретил Джеральда Мэрфи в Париже и был немедленно приглашен на их виллу в Антибе.

– Мы собрали там настоящую американскую колонию, – с гордостью заявил Мэрфи.

На приеме в Антибе его познакомили с Френсисом Скоттом и Зельдой Фицджеральд. Кама успел прочесть роман Фицджеральда «По эту сторону рая» и был настроен на вдумчивый разговор с модным писателем, ну, или, по крайней мере, легкую беседу о литературе. Однако юная чета весь вечер выделывала такие коленца, что поразила даже его, видавшего виды человека. Сначала Скотт запустил ягодой из десерта в английскую герцогиню, потом разбил любимые бокалы четы Мэрфи, а под конец вообще выкинул номер: поспорил с одним из гостей, что сможет распилить человека пилой, и тут же решил попробовать на официанте. Беднягу привязали к стулу, и если бы тот не сумел сбежать, пока Скотт искал инструмент, неизвестно, чем бы все закончилось. Хозяева взирали на выходки баловня судьбы чуть ли не с умилением, объясняя шокированным гостям, что Скотта просто переполняет радость жизни. Еще более странно вела себя Зельда. Половину вечера она просидела, не реагируя на происходящее, а потом вдруг начала громко смеяться и, вскочив на стол, принялась расшвыривать носком туфли еду, стараясь попасть в кого-нибудь.

Венцом этой странной вечеринки стал звонок из жандармерии. Оказалось, на обратном пути Фицджеральды заблудились, выехали на узкоколейку и заснули прямо в машине, когда та застряла на путях.

– Клянусь, они нарочно все придумали! – смеялся Мэрфи, которого Кама подвез к управлению жандармерии. – Они обожают эпатаж!

После этого случая Егер пересмотрел свои взгляды на жизнь и стал относиться к Иде гораздо снисходительнее.

– Когда увидимся в следующий раз? – поинтересовалась она.

– Смотри, не вздумай поправиться, – ответил Кама, поднимаясь из-за стола, и показал глазами на сияющего официанта, несущего упоительно пахнущие ванилью пирожные.

В этот же день он выехал в Цюрих. Недалеко от него мультимиллионер и скользкий политик Паскевич как раз прикупил хорошенький особнячок с обширным парком.

Ида была права. Даже ночью в особняке не спали. На первом этаже свет горел повсюду, на втором – только в коридорах, но это мало что меняло. Дверь хозяйского кабинета, расположенного в центре коридора, отлично просматривалась. Охранникам незачем было ходить туда-сюда, достаточно сесть с бутылкой пива на стул по разным концам и все. Мышь не проскочит.

Попытка попасть в помещение через окно, например, спустившись с крыши, могла стать невероятным приключением, но была заранее обречена на провал. Егер знал, что окна кабинета замурованы изнутри, создавая видимость источника света за счет вставленных в стены замаскированных ламп. Сей факт Егер установил во время светского визита, нанесенного Паскевичу в прошлую пятницу. Сам хозяин об этом не догадывался, и, абсолютно уверенный в неприступности своего личного Форта Нокс, отбыл на встречу с министром в отличном расположении духа. Впрочем, его золотой запас Каму не интересовал.

Только одно не учел Паскевич, организуя охрану, – любовь охранников к пиву. Ту самую, непобедимую.

Изучению привычек и вкусов охранников, которые оставались на дежурстве в особняке этой ночью, Кама посвятил целый день. Результатом стала доставка бочонка из старинной пивоварни Falken, для чего Кама специально посылал Якова в Шаффхаузен. Бочонок сопровождался запиской, в которой дядя начальника охраны поздравлял племянника с помолвкой и грядущей свадьбой. Дядя, помолвка – все было настоящим, что еще раз подтверждало особую ценность Якова в качестве организатора подобного рода штучек.

Единственным тонким моментом была недостаточная уверенность в том, что начальник охраны захочет делиться пивом с остальными.

На этот случай у Камы были заготовлены свои штучки, не уступавшие по казуистике тем, что придумывал Яков.

Ночь была лунной, и Кама, выжидавший, когда можно будет начать работу, не скучал. Рисунок созвездий всегда вызывал в нем священный трепет и рождал мысли о величии вселенной.

На этот раз, правда, в мысли о глобальном вмешались те, которые он обычно гнал от себя, когда работал. Эти мысли всегда были связаны с Анной и только с Анной. Разумеется, выбить себя из колеи он им не позволял, но дыхание иногда все же сбивалось. А это было плохо.

Вот и сейчас, глядя на звездное небо, в созвездии Лебедя между Денебом и Альбирео он умудрился увидеть ее лицо с завитушкой волос у виска.

Это было настолько глупо, что Кама чертыхнулся про себя.

Нашел время!

Наконец он счел, что пора.

Его дальнейшие действия были стремительными и продуманными вплоть до того, как он оказался перед сейфом в кабинете Паскевича.

С этого момента следовало действовать иначе.

Вскрытие сейфа не терпит суеты.

Выравнивая дыхание, Кама сосчитал до пяти и принялся за дело.

Отворяя тяжелую дверцу, он не переставал прислушиваться к звукам, доносящимся из коридора. Оценить степень безопасности немного мешал храп одного из охранников, сидевшего справа от кабинета, и Кама решил, что уходить будет именно в эту сторону: храп заглушит любые звуки.

То, за чем он охотился, лежало на верхней полке. Раскрыв папку, Кама проверил содержимое. Все так. Чертежи и документация. На нижней полке стояла шкатулка. Открыв, Кама полюбовался чудесным гарнитуром из изумрудов и бриллиантов и хотел уже закрыть ее, как вдруг заметил выглядывающие из-под бархата, которым было выстлано дно, фотографии.

Осторожно достав снимки, он вгляделся в то, что на них изображено, и обрадовался нежданной добыче.

Когда Паскевич начнет метать икру в поисках пропавших документов, эти фотографии станут залогом того, что поиски он направит вовсе не в ту сторону, в какую следовало.

Свою добычу Кама спрятал под одежду.

Чем ближе к телу, тем целей.

Уже у самой двери он на несколько минут застыл, сверяя свои ощущения с тем, что предполагалось увидеть снаружи, и выскользнул из кабинета. Все было именно так, как он предполагал.

Отличное все-таки пиво варит Falken.

Через два дня, заехав по пути в Страсбург и Нанси, он вернулся в Париж, где его уже ждал Яков и еще один верный друг – Джокер. Хотя, пес, кажется, ждал встречи гораздо меньше.

Причина выяснилась довольно скоро. Озабоченный Яков сообщил имя – Шарлотта.

– Она хотя бы басендж? – поинтересовался Кама.

– Шпиц, – коротко ответил Яков.

– Ну это уж… – растерялся Егер. – Я понимаю, доберман. Или, на худой конец, бульдог. Но шпиц! Еще левретку бы подцепил. Ты убеждать пробовал?

– Хамит.

– На хлеб и воду Казанову.

У Якова сразу сделалось скучное лицо.

– Ладно, – сказал Кама. – Поговорю с ним.

Меры воспитательного воздействия дали неожиданный результат: Джокер пропал на целых два дня. Явился тощий до невозможности, но с независимым видом. Зашел и, ни на кого не глядя, потрусил к кормушке, в которой его ждал непонятно как попавший туда – кое-кто проявил непозволительную слабость – свежий антрекот. Поел и как ни в чем не бывало растянулся на солнышке у окна.

– Мерзавец, – произнес Кама, не отрываясь от бумаг.

Разумеется, это замечание Джокер проигнорировал, но с тех пор не бунтовал. Шарлотта была забыта. На время или навсегда – по обстоятельствам.

На следующий день с вокзала Восточный в Берлин, а далее через Польшу в Москву отправился поезд, который еще через три дня доставил добытые им данные человеку, однажды отправившему Егера в Париж.

Именно тогда, когда Кама больше всего на свете хотел остаться в России.

Яков, который никогда не задавал вопросов, если можно было не спрашивать, на этот раз изменил себе.

– Куда? – услышал Кама, доставая портплед, и удивленно поднял брови.

Яков пожал плечами и показал пустую миску.

– Неужели Шарлотта? – ахнул Кама.

– Ее зовут Зизи.

– Варианты?

– За день управится. Она – пудель.

– Тогда задержимся. Но только на сутки. В Монако выезжаем в четверг. Тебе понравится.

– Мне не понравится.

Кама не ответил. Ему сейчас тоже больше нравился Петроград, уже два года носивший имя вождя мирового пролетариата.

Холодный, неприветливый, насквозь продуваемый ветрами. Даже приближающийся июль не принесет туда ни настоящего тепла, ни такого привычного для Европы ленивого летнего спокойствия. Жара, едва наступив, внезапно и скоропостижно сменится холодным дождем, а ветра с Финского залива будут мешать наслаждаться даже короткими вспышками зноя. Непонятный, нелюбимый, уже трижды сменивший свое имя и не привыкший ни к одному из них город.

Как же ему хотелось туда.

Пять лет. Он не был там пять лет.

Лакей вошел с поклоном и, незаметно поправив тюрбан на голове, застыл в дверях.

– Что там? – не поднимая головы, спросила Ида.

– Мадам, вас спрашивает господин.

– Он назвался?

– Господин Горовиц.

От неожиданности Ида села на софе.

– Что он сказал? – помедлив, спросила она.

– Он ваш родственник и хочет повидаться.

– Родственник? Забавно. Проси.

Поклонившись так, чтобы проклятый тюрбан снова не съехал на глаза, лакей важно удалился.

Ида хотела подняться навстречу гостю, но передумала. Устроилась поудобнее и так, чтобы были видны соблазнительные изгибы ее тела.

Вольдемара она не узнала. Куда делся худенький тщедушный юноша? Ухмыляясь, на нее глядел раскормленный буржуйчик: модный пиджачок с подплечиками, яркий жилет и шелковый шейный платок. Ну прямо коммивояжер на отдыхе!

Горовиц был не один. Рядом стояла, держась за его руку, девочка лет четырех.

Было похоже, что он ждал родственных поцелуев. Даже губы трубочкой вытянул.

«Еще не хватало», – подумала Ида и поздоровалась с безопасного расстояния.

Вольдемар не обиделся.

– Идуся, прошу любить и жаловать – моя внучка Мария Горовиц.

И наклонился к девочке.

– Мари, познакомься: это тетя Ида.

Девочка даже не взглянула на нее. Стояла, уткнувшись лицом в куклу с такими же, как у нее самой, спутанными светлыми волосами.

Ида поморщилась на «тетю» и ткнула пальцем в кресло у окна.

– Садись вон… туда, Мари.

Девочка забралась и села, свесив ножки.

Какие старые у нее башмаки. И грязные. Это так он к внучке относится? Сам весь расфуфыренный, как павлин, а девочка – в обносках. Впрочем, семейка Горовиц щедростью никогда не отличалась.

Ида кинула взгляд на Вольдемара. Они расстались сразу после их медового месяца. С тех пор не виделись. Не испытывали желания. И вдруг он является к ней, да еще с ребенком.

Зачем после стольких лет? Неужели деньги понадобились? Разве она не сполна расплатилась с ним тогда?

Ну да скоро узнаем.

– Угощайся, – кивнула она на стол, уставленный бутылками с вином и фруктами.

– С удовольствием, Идуся! – обрадовался кузен и, не стесняясь, налил себе полный фужер.

Ида протянула руку к колокольчику – надо приказать горничной, чтобы сняла с ребенка обувь – и вдруг подумала, что ногам девочки станет холодно в тонких чулках. Интересно, как среагирует дедушка.

А проверим!

– Мишель, возьми у девочки башмаки. Не хочу потом тратить деньги на чистку чехлов.

Мишель подошла к ребенку.

– Неть! Неть! – закапризничала Мари, когда с нее стали стаскивать обувь.

– Не упрямься, детка, – отхлебнув вина, равнодушно произнес Вольдемар. – Ты же не хочешь, чтобы тетя рассердилась и отшлепала тебя?

Мари крепко сжала куклу и замолчала.

– Русская нянька совсем разбаловала ее, – пожаловался Горовиц, не глядя на ребенка. – Один я едва справляюсь.

– Но где же няня?

– Ах, она мне надоела! Выгнал взашей. Теперь ищу француженку. С Мари нужно быть строгой.

Ему, значит, надоела. А девочке?

Ида поднялась и, сняв со спинки дивана теплый плед, подошла к креслу.

– Хочешь, я закутаю тебе ножки?

Девочка медленно подняла голову, и из копны кудрявых волос на Иду вдруг глянули очень светлые, словно обведенные по краю угольком, совсем недетские глаза.

Ида вздрогнула. Странно знакомые глаза.

– Ты такая милая, Идуся, – приторно-ласковым голосом произнес кузен, пересаживаясь вместе с бокалом на кушетку, где она только что лежала.

Укрывая маленькие ножки, Ида неожиданно для самой себя едва удержалась, чтобы не погладить ребенка по голове.

– Хочешь чего-нибудь покрепче, Вольдемар? – спросила она, не оборачиваясь.

– И покрепче, и побольше, – хохотнув, ответил кузен. – Привык, знаешь ли, к русской водке. Хотя Советы умудрились испортить и ее. А помнишь, как мы с тобой сами готовили крамбамбули? До сих пор вспоминаю вкус этого пунша. Сейчас его уже не варят. Иногда подают глинтвейн. Похоже, но не то. А менделеевская «Московская особая»? А? Теперь в России это называется «столовое вино». Столовое! Мрак! А Смирнова помнишь? Хороший был человек. И водку делал правильную! Мне как-то привозили пару бутылок из его нового завода во Львове. Не то, скажу тебе, совсем не то.

– Смирнов открыл завод в Париже. Точнее, в Гавре. Там большая русская колония. Можешь попробовать, – ответила Ида, опускаясь на диван в другом углу комнаты.

– Неужели? Когда же?

– В прошлом году. Теперь марка называется – «Smirnoff».

– Фф? Правда? Ну хитер! – Вольдемар зашелся тоненьким смехом.

А ведь в юности был симпатичным. Немного скучным, но милым. Нынешнему Вольдемару так и хочется пощечину залепить. Впрочем, это уже было. Тогда, в Париже. С нее начался их медовый месяц. Смешно вспомнить.

– А помнишь наш медовый месяц? – раздалось с кушетки.

Как будто мысли ее прочел.

– Жаль, что тогда все быстро закончилось.

Его голосок стал до того масленым, что Иду передернуло. Желая скрыть отвращение, она потянулась за сигаретой, но тут же одернула себя.

Ребенку вредно дышать сигаретным дымом.

Горовиц внезапно поднялся, в три шага добежал до нее и склонился, открыв портсигар.

– Я знаю, ты любишь «Житан».

– Откуда тебе известно?

Вольдемар слегка смешался, но тут же улыбнулся, как ему казалось, обольстительно.

– Ты сама похожа на цыганку.

Ида отстранилась, не взяв сигарету.

– Хочешь сказать, что я нахальна и груба?

– Да ни боже мой! – с еврейской интонацией воскликнул кузен и приложил руки к груди.

Ему казалось, что у него получается шутить смешно, а ей хотелось плюнуть ему в рожу. Не за пошлые ухаживания. За бездарную игру.

– Не будем курить при ребенке.

– Пустяки! Потерпит!

И тут же спохватился:

– А, впрочем, да, конечно. Но мы можем отослать ее в другую комнату. У тебя есть детская?

Она взглянула на него так, что он отскочил.

– Ах, прости, прости, Идуся! Не подумавши ляпнул! Мари может просто погулять в саду.

– В саду гуляет Гарольд.

– Кто такой Гарольд?

– Леопард, которого я привезла из Африки. Пожаловала его в церемониймейстеры при моем дворе.

Вольдемар тут же примостился рядом, схватил ее руку и прижал к губам.

– Ты – настоящая королева! Царица Савская! Я тоже не прочь получить должность при твоем дворе!

Ида чуть не послала его. По-русски. Трехэтажным матом.

Уже рот открыла, но передумала. Нет, не годится. Сначала узнаем, что у него на уме и при чем тут его внучка.

Сама не зная почему, она была уверена, что именно в ней все дело.

И неожиданно подумала: «Если только Мари действительно внучка».

Эта внезапно пришедшая в голову мысль казалась фантасмагоричной, но по опыту Ида знала: именно на странные и нелепые мысли надо обращать самое пристальное внимание.

Поэтому отталкивать Селадона не стала. Улыбнулась самым обворожительным образом и прикрыла глаза.

– Ты по-прежнему не против? – промурлыкала она.

Вольдемар как будто сигнала ждал.

– Я был не против с первого дня нашей встречи. И через все эти годы пронес светлое чувство, которое когда-то…

Она прижала пальчик к его губам. Он тут же стал его целовать.

– Тсс. Тут твоя внучка, не забыл? Веди себя прилично, дедушка.

Было видно, что это «дедушка» его покоробило, однако из роли он не выскочил.

– Так прикажи увести ее. Прошу, Идуся. Хоть пару минут наедине. Как тогда…

– Ты помнишь о той оплеухе, которую получил?

– Это была божественная оплеуха. Кроме того, потом ты сама пришла ко мне.

– Это получилось… случайно. Я была пьяна.

Вольдемар взглянул на нее и со слезой в голосе прошептал:

– Но нам было хорошо.

Хорошо? С ним? Она чуть не расхохоталась в голос. Возможно, Станиславский был прав, и она плохая актриса, но по сравнению с кузеном – Вера Холодная. Неужели думает, что она купится? Уверен, что она все такая же экзальтированная наивная дурочка, какой была много лет назад? Ну и пусть остается в неведении.

– Мари следует отдохнуть, – потянувшись так, чтобы разрез распахнулся до бедра, лениво произнесла она и, подняв руку, поправила волосы.

Бретелька платья медленно сползла с плеча. Вольдемар сглотнул.

– Мишель отведет ее наверх, покормит и уложит. А мы пока предадимся воспоминаниям.

Глаза его загорелись таким вожделением, что ее чуть не вырвало. Какая все-таки скотина!

Девочка пошла с горничной, не сказав ни слова. Даже не оглянулась на дедушку.

Интересно.

– Прикажи подать нам ужин, – кинула вслед Ида, поднялась, отошла к окну и наконец закурила.

Все же надо действовать осторожнее. Вольдемар старательно изображает идиота, а сам, видно, решает, с какой стороны к ней подобраться. Потому и устроил этот слюнявый спектакль. Что ему от нее надо? А нужда, как видно, превеликая. И, судя по всему, речь не о деньгах. Когда приходят клянчить, так себя не ведут.

Тогда что?

Зря она тогда переспала с ним. А с другой стороны, почему нет? Он все-таки законный муж. И потом, она хотела, так сказать, отблагодарить. Не каждый согласился бы на ту унизительную роль, которую она предложила. А, впрочем, все дело в сумме. А сумма была немалая. Так что, как ни крути, Горовиц не прогадал.

Ида затянулась и, выпустив дым, повернулась к прожигающему ее похотливым взглядом Вольдемару, позволив любоваться собой.

– Устроим вечеринку, мой дорогой муженек?

Горовиц поднялся и медленно двинулся к ней, снимая сюртук.

– Ну-ну, не так скоро, милый, – улыбнулась она и снова затянулась, чтобы он не заметил мелькнувшего на ее лице странного выражения.

Вольдемар нехотя вернулся к столу, налил себе вина и выпил залпом.

– Я видел твое выступление. Два дня назад, – вытирая рот, произнес он. – Это просто феерия. Знаешь, о чем я думал? Жалел, что тогда удовлетворился подачкой.

– Подачкой? Это было целое состояние.

Неужели все-таки деньги и ничего больше?

Он небрежно кивнул.

– Да, конечно. Но речь не о деньгах, понимаешь? Согласившись принять откуп, я потерял нечто большее. – Неужели этот недоделанный бонвиван говорит о ней? Правда думает, что они могли остаться вместе? Или это просто продолжение игры?

– Я хочу снова его увидеть.

– Кого? – не поняла она.

– Твой танец.

«Ну и наглец», – подумала Ида, но сказала совсем другое:

– Почему нет? Я станцую для тебя. Только для тебя.

«А потом придушу. Или зарежу», – глядя в его затуманенные желанием и вином глаза, подумала она.

В ту ночь внезапно воспылавшему былой страстью мужу пришлось спать одному, точнее, в одной комнате с малышкой. Девочка не могла заснуть в незнакомом месте, плакала и никого, кроме Вольдемара, к себе не подпускала.

Видя, как ребенок вцепился в дедушкину руку, Ида уже не была так уверена в своем предположении. Возможно, Мари в самом деле родная внучка.

Однако утром мысли о том, что поганец муженек притащил к ней в дом чужого ребенка, возникли вновь. И вовсе не из-за девочки. Вольдемар сам подбрасывал ей нехорошие мысли. Родной дед не мог быть столь равнодушным, особенно если вызвался путешествовать с ребенком.

Наблюдая, с какой брезгливостью Горовиц вытирает Мари рот после завтрака, Ида окончательно убедилась, что дело нечисто.

Очень осторожно и издалека она стала расспрашивать об обстоятельствах их появления за границей и с удивлением узнала, что Горовиц прибыл на лечение.

– Камни в почках начали выходить. Боли нестерпимые. Здесь есть возможность вылечить сей недуг, но если не поможет – операция.

И он страдальчески сморщился.

Ида не верила своим ушам. Потащил с собой ребенка, чтобы сделать операцию? Чушь собачья!

– Операция и восстановление займут не менее месяца. Но кто же в этом случае будет приглядывать за Мари?

Вольдемар замялся. Ида было подумала, что он не успел заготовить сносный ответ, но тут муженек удивил:

– Я хотел просить тебя оставить девочку у себя.

Она выронила чайную ложку. Та упала прямо на колени, испачкав платье кофейными каплями, но Ида не заметила.

– Что? Ты с ума сошел, кузен! С какой стати?

Отодвинув тарелку с салатом, Вольдемар вскочил со стула и бросился перед ней на колени.

– Идуся, умоляю! Всего на две недели! Я найму няню и все оплачу! Девочке просто нужен кров! Я должен позаботиться о том, чтобы ребенок находился в безопасности, пока длится лечение!

Хватаясь за нее, он дернул за подол. Ложка со звоном упала на пол. Ида ошарашенно смотрела на Вольдемара, пытаясь понять, что происходит.

Совершенно очевидно, что она последний человек в мире, которому можно оставить маленького ребенка!

– Что за глупость ты придумал, Вольдемар! Это невозможно!

– Но почему? У тебя огромный дом! Мари станет вести себя тихо и никому не помешает! Она даже не будет попадаться тебе на глаза! Я прикажу няньке, чтобы следила за ней и не позволяла докучать тебе и твоим гостям!

Ида смотрела оторопело.

– Мы же не чужие друг другу!

Эти слова неожиданно привели ее в чувство.

– Нет, Вольдемар! Мы с тобой совершенно чужие люди! И это никогда, слышишь, никогда не изменится! Я не оставлю у себя ребенка! Поражаюсь, как родному деду могла прийти в голову такая мысль! Это в самом деле твоя внучка?

Почему-то ей казалось, что вопрос заставит Горовица смутиться, но не угадала.

– Я люблю Мари больше жизни! Именно поэтому не мог оставить ее одну в советской России!

– Почему? Разве у тебя нет семьи? Жены?

Вольдемар встал, не забыв отряхнуть колени.

– Мой родители, как тебе известно, давно в могиле. Мать девочки умерла вместе с мужем от тифа два года назад. Мой сын убит. Моя жена почти сошла с ума от горя. Да, кузина. Мне некому доверить ребенка.

Ида глядела на него во все глаза. Неужели он говорит искренне?

Мари что-то прошептала. Ида повернулась к ней.

– Что ты сказала, детка?

– Хочу к маме, – тихо повторила девочка по-русски.

– Мари до сих пор скучает по покойнице. Они с матерью были очень близки.

В глазах у Вольдемара стояли слезы.

И Ида поверила.

– Хорошо. Я подумаю. Только не торопи с ответом. Сам понимаешь, для меня это непростое решение.

Ей показалось, что в его глазах мелькнуло странное выражение. Нечто похожее на удовлетворение от удачно проведенной сделки. Или удачного спектакля. Но она отогнала от себя эту мысль.

Мысль убежала, но, к счастью, недалеко. Буквально на следующий день, не дожидаясь ее согласия, Горовиц исчез и вернулся лишь к вечеру. Мишель пришлось заниматься девочкой, однако получалось у нее плохо. Результаты не заставили себя ждать. Бегая по дому, Мари разбила бесценную китайскую вазу, опрокинула жардиньерку со стоявшей на ней бутылкой вина и разорвала свое платье, зацепившись за ручку двери.

И тут выяснилось, что переодеть ребенка не во что. Никаких детских вещей Вольдемар не привез. Об этом шепотом сообщила Мишель, попутно высказав предположение, что вещи где-нибудь в другом месте или украдены.

Нараставшее целый день раздражение Ида собиралась, не сдерживаясь, обрушить на голову Вольдемара, но тот, вернувшись, привез целый чемодан детских вещей и не только.

Иде были презентованы букет роз и дорогое вино к ужину. Покаянно прижимая к груди руки, Вольдемар признался: вещи сразу не привез, потому что не был уверен, примет ли она родственников.

– Прости, Идуся. Я сомневался, поэтому оставил чемоданы в отеле. Хотя это объяснимо, не так ли?

– Ты говорил, что твоя внучка – тихий ребенок.

– О да! Мари – просто ангел!

– Неужели? Должно быть, ты плохо ее знаешь, – усмехнулась Ида и заметила, что Вольдемар занервничал.

– Она что-то натворила? Наверное, просто чувствует себя некомфортно на новом месте. Но это пройдет, уверяю тебя. Через пару дней…

– Я еще не сказала, что разрешу оставить ребенка, – бросила она и, не дав возразить, оставила его в одиночестве, не позвав к ужину и не взяв принесенное им вино.

Привыкшая к подчинению окружающих, Ида не предполагала, что кузен наберется наглости последовать за ней.

И снова ошиблась.

Приказав подать ужин в будуар, она привычно улеглась на кушетку в ожидании прихода Мишель и вдруг услышала:

– Я взял на себя смелость присоединиться к тебе за ужином.

Ошарашенная Ида молча уставилась на Вольдемара, возникшего перед ней с подносом, уставленным тарелками.

– Согласись, вдвоем будет веселее. Тем более нам есть о чем поговорить.

Первый раз в жизни она, Ида Рубинштейн, не нашлась что ответить.

А Горовиц, вдохновленный ее молчанием, заливался соловьем:

– Уверен, дорогая Идуся: вечер будет прекрасным. Поверь, я смогу тебя развлечь и даже удивить.

«Уже удивил», – подумала она, но снова промолчала.

Вольдемар становился докукой. Если так пойдет и дальше, насколько ее хватит?

Ей уже начинало казаться, что она готова оставить ребенка. Только если Вольдемар как можно скорее уберется прочь.

Между тем кузен, привольно расположившись на тахте, продолжал говорить, попивая винцо и засовывая в рот огромные куски малинового пирога.

Кстати, откуда он взялся? Она не просила никаких пирогов.

– Тебе нужно чуть-чуть поправиться, – авторитетно заявил Вольдемар, когда она задала ему вопрос. – Я заказал твоему повару пирог. Вот увидишь: станешь еще красивее.

Ида почувствовала, что еще минута, и она прикажет выкинуть муженька за ворота. А еще лучше – скормить Гарольду.

Чтобы отвлечься от кровожадных мыслей, она поинтересовалась, где сейчас Мари.

– Ты уже начинаешь о ней беспокоиться, – с видимым удовольствием констатировал Вольдемар. – Это так приятно. Возможно, девочка растопила твое сердце, и ты разрешишь…

– Я же просила: не торопи меня.

– Конечно, конечно, – спохватился Горовиц и, поднявшись, налил ей вина.

Догадался наконец поухаживать. А то ведет себя, как… А, собственно, почему она позволяет этому мужлану так себя вести? Родственные чувства? Ерунда! Жалость? С чего бы это. Тогда что?

Ида отпила из бокала и вдруг поняла. Во всем – внезапном появлении забытого мужа, его беспардонном поведении, а главное, в том, что он привел с собой Мари, – есть какая-то загадка. И ей ужасно хочется ее разгадать. Всем своим нутром она чувствует: за этой водевильной ситуацией стоит нечто серьезное, может быть, даже опасное.

Ида испытующе поглядела на жующего кузена.

Может ли этот человек быть опасным?

И что, если да?

Жирар ожидал ее в холле, стоя перед зеркалом. Его раздражал криво повязанный галстук, но как он ни пытался исправить положение, ничего не выходило.

– Брось заниматься ерундой! – резко бросила Ида, появляясь из бокового коридора.

Доминик вздрогнул, но тут же расплылся в улыбке.

– Ида, королева моего сердца! Ты всегда появляешься, как солнце в дождливую погоду – неожиданно!

Ида, которая любила, чтобы ее повсюду сопровождали толпы восторженных почитателей, в принципе отрицала всякие неожиданные появления, поэтому уставилась на сияющую физиономию приятеля с подозрением.

– Сегодня ты льстишь как-то особенно неловко.

И продолжила издевательским тоном:

– Неужели Коко снова показала тебе на дверь?

– Она уехала с Хью Гровенором в Рокебрюн-Кап-Мартен, – обиженно сообщил Жирар. – Он собирается купить там участок земли.

– Должно быть, для того, чтобы Шанель построила там виллу. Неплохо. Лазурный берег – сладкая мечта модисток вроде нее.

Доминик поджал губы. Конечно, он все понимает, но зачем же втаптывать его в грязь?

Ида и Коко были антиподами во всем. Ида вся – пафос. А Коко ненавидела пафос. Ее стиль – простота и элегантность. Стиль Иды – непозволительная, бьющая в глаза роскошь. Простота вызывала в ней презрение, элегантность – скуку. А мода на бижутерию, которую пропагандировала Шанель, выводила Иду из себя. Ведь она терпеть не могла фальшивок. Ни разу не пользовалась придуманными Коко духами, которым та дала свою фамилию, хотя втайне не отрицала их оригинальность. Ида сама была символом оригинальности. Впервые дамские духи даже отдаленно не напоминали запах известных цветов, а это было вполне в духе Иды. Но духами Коко пользовался весь мир. А там, где все, места для Иды не было. Именно по этой причине она отказалась от знакомства с Эрнестом Бо, русским эмигрантом, придумавшем для Коко эту композицию. Вдруг и ее духами станут пользоваться все! Это катастрофа! По той же причине она ни разу не повернула головы, проходя мимо бутика Коко на улице Камбон. По ее мнению, наряды и шляпки плебейки Шанель были лишены фантазии.

Жирар прекрасно знал это, но все равно обиделся. Ида, разумеется, богиня, и им с Коко не ужиться никогда, но ведь они с Рубинштейн друзья, а друзьям нужно прощать маленькие слабости. Он же прощает. И не только маленькие!

– Мне нужно рассказать тебе нечто важное, – не обращая внимания на поджатые губы, заявила она и, схватив за руку, потащила его в садик за отелем.

«Случилось нечто-то из ряда вон выходящее, если Ида собирается уединиться в укромном уголке», – догадался Жирар и сделался серьезен. Его подруга не любила расслабленности и шутливости в по-настоящему важных делах.

Тут он заметил, что Ида одета с необычной для себя скромностью: ни тебе тюрбанов, ни летящих оранжевых балахонов, ни золотых браслетов. Это окончательно настроило его на деловой лад, поэтому, когда Ида села за столик и посмотрела ему в лицо, его взгляд был исключительно сосредоточенным.

Ида улыбнулась про себя. Именно за сообразительность она и любила Доминика Жирара, поэтому рванула с места в карьер:

– Я стала свидетелем преступления, но пока не знаю, какого именно.

Доминик с минуту молчал, переваривая услышанное.

– Ты способна сейчас изъясняться логично? – наконец поинтересовался он.

– Не уверена, но попробую.

– Заказать шерри?

– Лучше коньяку.

«Да, все действительно серьезно», – подумал он и махнул рукой гарсону.

Ида выпила принесенный коньяк залпом.

– Сюда приехал мой муж, – сообщила она, закусывая кусочком лимона.

– Какой еще муж? Твой кузен, с которым ты когда-то заключила фиктивный брак? И который остался в России?

– Да, Вольдемар Горовиц. Он поселился в моем доме.

Доминик вытаращил глаза.

– Ты впустила его к себе?

– Сама не поняла, как это могло случиться.

– И давно он приехал?

– В стране больше двух недель, по крайней мере, так он сказал. Ко мне заявился четыре дня назад.

– И что ему нужно? Денег?

– Про деньги он не заикался.

– Пока не заикался?

– Я думаю, дело вообще не в деньгах. Он приехал с внучкой.

– И что?

– Мне кажется, что в этом все и дело. Он собирался лечиться, но два дня назад исчез.

– Исчез? Так и отлично. Что же тебя тревожит?

– Мари. Русская девочка, которую он привез с собой.

– Ничего не понимаю, – честно признался Доминик и подумал, что не мешало бы и ему выпить чего-нибудь.

Он приказал принести шампанского и еще коньяка для дамы.

– Все было странным с самого начала. Его появление, девочка, которую он называл внучкой, а относился как к чужой. И вообще у меня с первых минут возникло ощущение присутствия на какой-то дурной пьесе! Поначалу я решила, что он просто глуп, но нет, он не глупец. Напротив, чрезвычайно умен и дьявольски хитер. Замысел Вольдемара стал ясен, когда он наконец избавил от своего общества и ко мне вернулась способность рассуждать здраво. Все так и было задумано с самого начала. Он должен был вызвать во мне раздражение, чтобы я обрадовалась его исчезновению. Вел себя развязно, всячески докучал и наконец добился своего: я собиралась скормить его Гарольду.

Доминик прыснул в ладошку.

– Но зачем? Не понимаю.

– Зато я прекрасно поняла! Горовиц все продумал! Ему нужно было сбыть девочку с рук!

Доминик всплеснул руками:

– Боже! Что ты говоришь! Родную внучку?

– В том-то и дело, что она ему вовсе не внучка.

– А кто же она? – опешил Жирар.

– Не знаю, но уверена: Мари – не его ребенок.

Гарсон принес шампанское и клубнику. Доминик выпил и сунул в рот ягоду. Фу, черт, кислятина! А еще фешенебельный ресторан!

– Хорошо, пусть так, – медленно произнес он, прожевав. – Но это ничего не объясняет. Твой кузен мог сдать девочку в приют. Зачем тащить к тебе домой?

– Над этим я размышляла долго, но в конце концов разгадала и эту загадку. Ему нужно было спрятать Мари, чтобы никто не мог найти. В приюте ее рано или поздно обнаружат, а у меня – никто и никогда.

– Спрятать? Девочке что-то угрожает?

– Да. И эта угроза – Вольдемар Горовиц! Он украл ребенка в России и вывез во Францию.

Некоторое время Жирар потрясенно молчал, а потом выдавил:

– Это звучит фантастично. Похитить девочку и пойти на страшный риск, чтобы вывезти ее из советской России? Да ради чего можно провернуть такое?

– Или ради безумной любви. Или ради безумной ненависти.

В ее голосе Доминик услышал нотки театральщины и сразу преисполнился скепсиса.

Скорей всего, она сама придумала драматичный сюжет, а теперь хочет выдать за правду. Ну где такое видано? Нет, он слыхал и не раз истории о родителях, которые не могут поделить ребенка, и в результате один из них похищает дитя. Но чтобы… А, впрочем, все русские сумасшедшие, и Ида одна из них!

Он искоса взглянул на подругу.

Ну а если допустить, что она не ошибается? Какими неприятностями это может грозить? Наверняка ребенка разыскивают, и если обнаружат, что именно она укрывает его, у Иды могут быть проблемы с законом и довольно серьезные. А если так, ему необходимо вмешаться.

Не привыкший ничего откладывать в долгий ящик, Доминик взял Иду за руку.

– Ты должна немедленно избавиться от него.

– От кого, Доминик?

– От ребенка. Не спорь. Это единственно разумное решение. Ради твоей безопасности. Тебя могут обвинить в пособничестве и … Бог знает, в чем!

– Предлагаешь утопить ее в Сене?

– Не смешно, моя дорогая!

– Ты прав, – согласилась она и добавила по-русски: – Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно.

Жирар не понял ни слова и потому забеспокоился еще больше. Когда Ида начинала говорить на родном языке, это могло означать все, что угодно, но только не душевное спокойствие. Сейчас, похоже, крайнюю степень смятения.

– Ида, – проникновенным голосом произнес он, собираясь настаивать на своем.

Но та вдруг выпрямилась. Глаза полыхнули инквизиторским огнем.

– Я выведу Вольдемара на чистую воду и спасу ребенка!

Господи помилуй! Антигона! Жанна д’Арк! Мария Антуанетта перед казнью!

Жирар почувствовал, что начинает проникаться ее пылом, но тут же осадил себя. Погибельное влияние этой женщины приведет к краю пропасти обоих, поэтому он должен сохранять хладнокровие.

– Объясни, как ты собираешься заставить его сказать правду?

Ида усмехнулась.

– Я соблазню его.

Если бы Жирар не сидел на стуле, он бы упал.

Она сведет его в могилу! Для его расшатанных нервов подобные выкрутасы уже чересчур.

– Пресвятая Богородица! Подумай, что ты несешь! Собираешься переспать с предполагаемым преступником. Этим ты лишь утяжелишь свою учесть!

– Не забывай: мы не оформили развод. Я все еще мадам Горовиц. Кто упрекнет меня в преступном умысле?

– А если он не признается?

Ида посмотрела уничижительно. Жирар прижал ладонь к губам.

– Прости. Не надо было так говорить. Я же знаю: перед тобой не устоит ни один мужчина. Но ведь это ужасно опасно. Он может разгадать твою хитрость.

– Вольдемар самоуверен, как все мужчины, и не сомневается: я ни о чем не подозреваю. А насчет остального…

– Как узнать, откуда взялась девочка? Чей это ребенок? Ведь ее необходимо вернуть.

– Это потом. Сейчас надо заняться кузеном.

– Он же пропал!

Ида отпила из бокала и ответила с незнакомой Доминику интонацией:

– Но этот момзер таки снова появился! Поганый бехайм будет так делать, пока я не дам согласие оставить ребенка! Мачер несчастный!

Жирар хотел уточнить насчет непонятых им «момзера», «бехайма» и «мачера», но тут Ида стукнула кулачком по столу и объявила:

– Я вытрясу из него все, даже его гнусную душонку! Или я не Ида Рубинштейн!

– Ты – богиня! – не смог удержаться Жирар.

– Я знаю, – небрежно бросила она.

– Какую помощь ты ждешь от меня?

– Пока не понимаю, но чувствую, что она может понадобиться. Сейчас мне нужно было просто проговорить все это, чтобы…

– Разделить проблемы с другом? – подсказал Жирар.

Он ожидал, что Ида начнет все отрицать. Разделить проблемы? С какой стати! Свои проблемы она привыкла решать сама и всегда отлично справлялась!

Ида взглянула на него мудрыми семитскими глазами.

– Ты единственный, на кого я могу положиться в семейных делах.

Потянувшись, Доминик поцеловал ее худую длинную руку чуть ниже локтя.

Итак, произошло преступление, но Ида не хочет вмешивать в дело жандармерию, потому что оно семейное.

Ну что ж. Лучший адвокат Парижа знает толк в семейных делах.

– Как только… получишь от Вольдемара сведения, – специальным адвокатским тоном произнес Жирар, – ты должна немедленно связаться со мной. Ни в коем случае не предпринимай никаких действий самостоятельно. Это может стоить тебе жизни.

Ида задрала подбородок и фыркнула. Это следовало понимать так: она не боится никого и ничего.

Но Жирар недаром слыл отменным профессионалом.

– Раз в деле замешан ребенок, тебе следует думать прежде всего о нем. Безопасность девочки – превыше всего.

Ида, которая уже собиралась продемонстрировать фирменный гонор, осеклась.

– Ты прав, Доминик. Это превыше всего.

Жирар взглянул на подругу. Она удивляла его постоянно и повсеместно, но всегда по-разному. Он сбился бы со счета, желая пересчитать все грани ее характера. Но сегодня в ее лице промелькнуло нечто новое. Неужели материнский инстинкт не вытравлен из нее до конца? Она испытывает к чужому ребенку какие-то чувства?

О, как увлекательно было бы понаблюдать за этим!

В небольшом ресторанчике на берегу Сены недалеко от книжного магазина «Шекспир и компания», открытого Сильвией Бич всего несколько лет назад, в девятнадцатом году, он никогда не встречался ни с одним из агентов.

Любил приходить сюда один и посиживать без дела, глядя на снующих по набережной людей.

Все-таки июль в Париже пыльноват и скучноват. Все мало-мальски состоятельные граждане разъехались по курортам. Там сейчас нагуливает жир французская элита. Впрочем, почему нагуливает? Наоборот, активно растрясает. В моду вошел большой теннис, а посему даже солидные матроны считают своим долгом поскакать часок-другой по корту. Как-то в Ницце Каме пришлось несколько дней подряд в качестве партнера любоваться, как играет жена самого старого министра кабинета. Выглядело это настолько жалко, что ему пришлось – сославшись на внезапно заболевшую спину – предложить ей партию в неспешный крокет. Обливаясь пóтом, дама взглянула на него с благодарностью, а после того как он проиграл обе партии, прониклась такой симпатией, что пригласила на семейный ужин. Егер, не ожидавший, что подобраться к министру получится так скоро, на волне благодарности за ужином прочел даме кое-что из любовной лирики Бодлера. Потом, правда, ему пришлось спасаться от изъявлений ее чувств, спешно выехав якобы по делу в Марсель. Впрочем, задание, которое привело его в Ниццу, было выполнено.

Улыбаясь про себя этим воспоминаниям, Кама попросил принести вино и сделал заказ. В тот вечер подавали кремовое ризотто с белыми трюфелями, что было для этого кафе большой редкостью. Дожидаясь ужина, Егер лениво пил бургундское и незаметно рассматривал публику.

Лишь однажды, примерно год назад, в двадцать пятом он встретил здесь знакомого человека – начинающего писателя из Америки Эрнеста Хемингуэя, с которым познакомился у одной старой англичанки, обожавшей привечать людей из-за океана. В тот раз Хемингуэй был в ресторане не один, а с Фицджеральдом, и Кама, памятуя о своем впечатлении от общения с модным писателем, подходить не стал. Впрочем, они его не заметили, поглощенные друг другом.

Сегодня никого, кто мог привлечь внимание или насторожить, он не увидел и решил, что можно расслабиться и нормально поесть. Но тут его взор упал на столик в другом конце зала, за которым сидели двое – мужчина и женщина. Даму почти не было видно за широкой спиной кавалера, и эта самая спина вдруг насторожила. Знакомая спина. Слишком знакомая.

Предварительно описав замысловатый вензель между столиками, Кама направился в курительную комнату и словно невзначай бросил взгляд на сидящих за столом, стремясь разглядеть лицо мужчины.

Но взгляд уперся в спутницу, в ее прямую и напряженную спину.

И тут Кама вдруг почувствовал, что оглох. Звуки, наполнявшие в эту минуту зал ресторана, исчезли, зато в голове возник непонятный звон. Непрерывный. Нестерпимо высокий.

Волосы женщины были подняты на затылке и закреплены массивным гребнем. Два дельфина, несущие по морским волнам девушку в облегающей тунике.

Гребень слабо поблескивал в светлых кудрях, и Кама не мог оторвать от него взора.

Ему казалось, что его обморок длился вечность, на самом деле он быстро прошел мимо увлеченной беседой пары и, только оказавшись в курительной комнате, понял, что чуть не сдал себя со всеми потрохами.

Анна в Париже. Анна в Париже. Анна в Париже.

Он повторил эту фразу про себя множество раз, прежде чем смог вернуть себя в реальность.

Окно курилки выходило на улицу. Нервно затягиваясь крепким табаком, Кама повернулся к нему и стал разглядывать прохожих, отмечая для себя их приметы.

Обычно этот трюк срабатывал.

Вот мимо прошла нарядная лоретка. Уже немолода, немного потаскана, но вкус выдает женщину, получившую образование, а походка и стать – католический колледж. Должно быть, не планировала искать свое счастье на панели. Но что делать? Се ля ви.

А вот эта дама, сразу видно, в полном порядке. С Ольгой Хохловой, дочерью полковника Русской императорской армии, его как-то вскользь познакомил министр. Сначала танцевала в балете Дягилева, потом удачно вышла замуж. Теперь она мадам Пикассо, у нее большой дом в центре Парижа. На лице Ольги гуляет довольная улыбка, и есть отчего. Позади бонна ведет за руку маленького мальчика. Сын – значит, наследник модного и небедного художника.

На скамейку устало опустился молодой человек. Должно быть, собирал милостыню у церкви. В обносках угадывается мундир корнета. Семеновский полк, кажется. Русский. Бежал из России в чем был. Теперь нищенствует, но шею держит все еще гордо, да и выправка осталась. Жаль, ненадолго.

Что Анна здесь делает? Почему с ней Артур Гризо? Какое отношение она может иметь к жандармскому офицеру?

Он выбросил окурок и сразу закурил снова. Возвращаться в зал сейчас – значит наверняка выдать себя.

Вторая сигарета закончилась быстрее первой. Во рту было сухо и горько.

Зачем она надела гребень? Чтобы он увидел его? Но как она могла знать? А, впрочем, Гризо в курсе, что он в Париже и часто бывает в этом кафе.

Это понятно. Но все же… зачем?

Ему хотелось вернуться и пройти мимо нее. Вместо этого он достал новую сигарету и стал ждать.

Гризо наверняка понял, что он их заметил, поэтому рассиживаться не станет. Наоборот, уведет Анну как можно скорее.

Кама взглянул на часы. Он будет ждать ровно десять минут.

Они прошли мимо окна, когда он прикуривал пятую сигарету. Анна шла, не глядя по сторонам, Гризо поддерживал ее под руку и что-то говорил, улыбаясь. Значит, доволен результатом.

Кама подошел к стеклу. Из-за ветлы, которую в России называют плакучей ивой, вышел Яков. Значит, тоже заметил. Кама указал глазами на удаляющуюся пару. Яков двинулся следом.

Скоро он будет знать все.

Егер неторопливо вернулся в зал и махнул рукой, подзывая гарсона.

– Мне пришла в голову мысль съесть чего-нибудь сладкого, – лениво-капризным тоном произнес Кама. – Что сегодня удалось повару больше всего?

Гарсон с готовностью стал перечислять виды десертов, уверяя, что каждый – родился секунду назад и создан для истинных знатоков.

Кама, который сладкого не ел вовсе, выбрал шодо, приготовленный на шампанском, и шоколадный мусс.

Десерты прибыли через минуту. Кама приказал принести шерри и начал с мусса.

Сладкое успокаивает, говорят. Самое время проверить.

Отведав десерты и чувствуя, что от приторного начинает мутить, Кама расплатился и покинул заведение.

Он заставил себя пройтись вдоль Сены, рассматривая книги и картины, выставленные на лотках и стойках. Среди малоинтересных он заметил нечто знакомое. Однажды в Москве – кажется, это было в двадцать первом году, как раз накануне той поездки в Петроград, – он попал в Еврейский национальный театр и был потрясен оформлением помещений. Это было что-то немыслимое: семь панно, на которых вперемешку изображены актеры театра, планеты, еврейские символы, козы, петухи и еще какие-то странные зеленые животные – целый мир, казавшийся хаотичным, но являвший некую чудесную гармонию. Звали необычного художника Марк Шагал. И вот совершенно неожиданно в центре Парижа на развале стоят картины, написанные в той же ни на кого не похожей манере.

Заметив его заинтересованность, продавец указал на небольшой графический рисунок:

– Это русский художник, но теперь он живет в Париже. Пользуйтесь случаем – купите его работы. Очень скоро они будут стоить миллионы.

Кама приобрел набросок под названием «Церковь в Шамбон» и вдруг ощутил, что успокоился. Час спустя он вернулся в отель и заказал в номер чай и сигареты.

Яков наверняка уже ждет его в маленькой квартирке в девятнадцатом округе, но туда Кама придет только глубокой ночью.

Он знал, что не сможет уснуть, но отключился, лишь коснувшись головой подушки.

И это было тем, что французы называют inimaginable. В другое время он сам удивился бы. Непостижимое – как раз то, что при его профессии весьма опасно. Ничего спонтанного, необъяснимого и не просчитанного в работе быть не должно.

В его жизни непостижимое случилось с ним лишь однажды. Это было в двадцать первом году. В России.

Звалось это непостижимое Анной.

Через три часа он постучал в дверь убогого домика на окраине.

Яков открыл и посмотрел вопросительно.

– Я ничего не знаю об этом, – ответил Кама, проходя внутрь.

– «Regina», номер сорок восемь. Окна на Лувр.

– Она остановилась на площади Пирамид? Значит, прибыла не тайно и не инкогнито.

– Мадам Симон.

– Она зарегистрирована под этим именем?

– Это фамилия мужа. Жан-Поль Симон. Врач. Работает в Ленинграде.

Наверное, Кама не сумел справиться с лицом, поэтому Яков добавил:

– Она приехала одна, – и поднес зажигалку в ожидании, когда Кама сунет в рот сигарету.

Закурив, он сразу почувствовал, что привычное состояние души и тела восстановилось.

– Бурбон? – спросил Яков, открывая буфет.

– Коньяк.

– Арманьяк.

– Все равно.

Итак, Анна вышла замуж. Теперь она во Франции, но почему-то одна. Цель поездки неизвестна, но она воткнула в волосы гребень Матильды. К тому же с нею был офицер жандармерии. И как это понять?

Яков, внимательно наблюдавший за ним, принес стул и сел напротив.

– Гризо нарочно привел ее туда, – ответил Кама на незаданный вопрос.

– Ей нужна помощь.

– Если она ведет расследование, ей нужен Гризо, а не я. Если это личное, то…

Не могла она приехать, чтобы найти его. Такая мысль мелькнула, но теперь, когда он узнал, что она замужем…

– Ей нужна помощь, – упрямо повторил Яков.

Из маленькой спальни вышел Джокер и улегся у ног Якова. Каков мерзавец! К нему даже не подошел!

– Обижается, – пояснил Яков.

– Обижается он, – проворчал Кама и, нагнувшись, погладил собаку. Джокер даже головы не поднял, но правое ухо дрогнуло. «Извинение принято», – догадался Егер.

– Что еще узнал?

– Приехала вчера. Гризо уже ждал в отеле.

– То есть о встрече они договорились заранее.

– Сегодня утром побывала в госпитале Ларибуазьер. Пациент Мартен-Пьер Симон. Отец мужа.

– Он болен?

– При смерти.

– Почему приехала она, а не сын? Не выпустили?

Не отвечая, Яков продолжил:

– Пробыла там полдня, потом за ней заехал Гризо. В отеле пробыла час. Гризо ждал в баре. Оттуда повез ее в ресторан.

Кама взглянул на него с некоторой долей восхищения. Если учесть, что все это случилось до того, как они узнали о появлении Анны, способность Якова добывать информацию граничила с колдовством.

– Где она сейчас?

– Многие обстоятельства еще не выяснены.

– Где?

– Не следует встречаться с ней сейчас.

– Она в отеле?

– Это может быть опасным.

– Ты сам сказал – ей нужна помощь.

– Мне нужно еще полдня.

– Она привезла гребень. Значит, я ей нужен.

Больше Яков ничего говорить не стал. Поднялся и ушел в спальню. Это означало только одно – крайнюю степень несогласия. Практически бунт.

Егер и сам все прекрасно понимал. Его работа требовала выверенности каждого шага. Малейшая оплошность, и провал неминуем.

Кама потушил сигарету, встал и молча пошел к выходу.

Уже открыв дверь, он вдруг почувствовал легкое касание. Джокер неслышно подошел сзади и ткнулся мордой в ногу.

– Мы справимся, – сказал он псу и вышел.

Это было как во сне.

Он поднялся на третий этаж и постучал в сорок восьмой номер.

Она отворила через мгновение, словно стояла под дверью.

– Анна.

Он хотел сказать еще какие-то слова, но не смог. Просто стоял и глядел.

– Проходи.

Ему показалось, что она произнесла это очень отстраненным, будничным тоном.

И ошибся.

Как только закрылась дверь номера, она обняла его и прижалась всем телом, прерывисто дыша в ухо.

Через миг Кама потерял голову.

Не было долгих лет разлуки. Неизвестности. Его работы. Ее замужества.

Не было ничего. Только руки, губы и то знакомое им обоим сумасшествие, которое они испытали пять лет назад, когда встретились впервые.

Падая вместе с ней на кровать, он почему-то вспомнил, что она любила запах весеннего леса после дождя. Чуть горьковатый и свежий. Тополиных почек и нежных березовых листочков.

Он хотел сказать ей об этом, но не успел.

Потерялся в пространстве.

Он не мог позволить себе спать и все же заснул. Разбудили его поцелуи.

– Уже утро? – хрипло спросил он, отвечая.

Она отстранилась и произнесла уже другим голосом:

– Четыре. Мне надо успеть все рассказать. Я заказала кофе. Здесь привыкли обслуживать клиентов даже ночью.

– Это фешенебельный отель, – сообщил Кама, поднимаясь с кровати. – Я буду готов через три минуты.

Он прошел мимо нее совершенно голый. На спине чуть выше лопатки она заметила свежий след от пули.

Нелегко ему тут приходится.

Он вернулся одетый и готовый к самым плохим новостям.

Что ж. Тянуть незачем.

– У нас с тобой есть дочь. Ее похитили и увезли в Париж. Мы должны ее найти.

Наверное, он все же был готов не в полной мере, потому что такого лица она не видела у него никогда.

Только не у Егера.

– Маша родилась в июле. Сейчас ей четыре года, – как маленькому стала объяснять она.

– Маша? – с трудом ворочая языком, переспросил он.

Анна вздохнула. Жаль, что про отчество не спросил. Узнал бы, что она Афанасьевна.

Этой секунды и вздоха ему хватило, чтобы включиться.

– Давай с самого начала. И как можно больше деталей.

Она начала рассказывать. Он слушал, и по его лицу невозможно было понять, что он чувствует.

«Узнаю настоящего Егера», – подумала Анна и неожиданно ощутила что-то похожее на облегчение. Как будто переложила кому-то на плечи свою ношу.

Это длилось меньше минуты, а потом сердце снова сжала тоска, такая сильная, что она замолчала. Кама тут же взглянул нетерпеливо.

– Дальше.

Анна сцепила пальцы и продолжила. Его лицо по-прежнему было бесстрастным, но когда она дошла до истории своего замужества, в глазах мелькнуло что-то странное. Сама не зная почему, она торопливо сказала:

– Это фиктивный брак.

Он взглянул на нее своими невозможными глазами, и она чуть не заплакала. Господи, как же они похожи!

– У тебя есть фотография… Маши?

Она полезла в карман и протянула снимок.

– Только ей здесь три года.

Кама долго смотрел на фотографию. Анна не торопила.

– Я понял, – произнес он наконец и протянул ей снимок.

– Оставь себе. Если хочешь. У меня есть еще один. На всякий случай. Хотя свою дочь я узнаю и без него. Впрочем, мне кажется, я узнаю́ Машу во всех девочках. В первый день пошла смотреть на Эйфелеву башню. Неподалеку от нее есть детская карусель. Такая, с лошадками… В одной из девочек я признала Машу и чуть не бросилась к ней. Хорошо, что отец подоспел раньше меня. Оказывается, ее зовут Сильви, и она совсем не похожа…

Кама слушал, не двигаясь и не пытаясь выразить сочувствие. Сейчас этого делать нельзя.

– Я сделаю несколько копий, – произнес он будничным тоном. – Гризо раздаст фото своим людям в разных округах города, на вокзалах, в отелях. Думаю, надо поискать в приютах и ночлежках. Горовиц мог отдать девочку туда. Не владея языком, она все равно ничего не сможет объяснить.

Анна закусила губу.

Кама понимал, что его слова звучат жестоко, даже страшно, но верил, что она справится.

А он? Он справится?

Кама взглянул на снимок. Странным образом довелось ему познакомиться с дочерью.

– Маша, – произнес он, пробуя звуки на вкус.

– Она знает, что у нее есть папа, только очень далеко.

Он поднял глаза.

– Ты говорила ей, что папа вернется?

Анна вдруг улыбнулась.

– Она мне говорила. Всегда, когда речь шла о тебе. «Папа вернется, Юта». – И добавила, хоть он и не спрашивал: – У нее твои глаза.

Они одновременно поняли, что еще минута, и оба разрыдаются.

– Через три часа встретимся на вокзале Сен-Лазар. Под аркой с часами. Я сам подойду к тебе, – поднимаясь, произнес он и пошел к двери.

Она не встала проводить, и он не выдержал. Вернулся, поднял Анну с кресла и прижал к себе.

– Мы найдем ее, обещаю, – шепнул он в теплые пшеничные волосы.

Она молча кивнула.

Яков ждал его в Тюильри. Несмотря на ранний час, было светло, и в саду прогуливались любители свежего воздуха, бродили со своими питомцами собачники. Кама прошел мимо скамейки, на которой сидел Яков, показав глазами на боковую дорожку. Вести разговоры на открытом пространстве Тюильри было все равно что на сцене. Поднявшись, Яков свистнул Джокеру, носившемуся между кустов, и пошел следом. Выйдя на набережную, они неторопливо двинулись в сторону моста Руаяль.

Выслушав Егера и не задавая лишних вопросов, Яков повернулся и кликнул Джокера. Тот вопросительно посмотрел на Каму.

– Беги, – разрешил тот.

Пес фыркнул и потрусил за удаляющимся Яковом.

Дождавшись утра, Кама поспешил в жандармское управление на встречу с Гризо.

Едва тому сообщили о посетителе, Гризо сам вышел навстречу и даже не удивился.

– Ждал вас, месье Егер. Прошу в кабинет.

Пропустив гостя, он плотно закрыл дверь и предложил сесть на диван. Сам устроился рядом.

– Во избежание недомолвок скажу, что помогаю мадам Симон неофициально, по просьбе человека, однажды оказавшего мне услугу.

– Это человек из России?

Гризо кивнул.

– Понимаю, чем вызван ваш вопрос, месье Егер, поэтому сразу отвечу: этому человеку можно доверять. Отношения к новой власти он не имеет и ни с кем из верховных лиц не связан. Его просьба носила личный характер.

– Кажется, я знаю, о ком идет речь. Этот человек – преданный друг Анны.

– Рад, что мы сразу прояснили все нюансы. Тогда к делу. Кое-что я успел выяснить. Вольдемар Горовиц въехал в страну легально. Документы на него и ребенка подозрений на таможне не вызвали, за исключением одной крошечной детали: у девочки не было вещей. Досмотр проводила женщина, поэтому обратила внимание. Случайно. Где находится Горовиц в данный момент, установить не удалось, но первые пять ночей он провел в отелях.

– Разных?

– Да. Менял каждые сутки. Чтобы не успели запомнить, полагаю.

– Если так старательно заметает следы, значит, не сомневается: девочку ищут.

– Я тоже так подумал, однако мне кажется, есть что-то еще. За неделю обнаружить, кто похитил и куда вывез ребенка, конечно, можно…

– Не сомневаюсь: в России еще остались первоклассные сыщики.

– Разумеется. Но успеть решить вопрос с выездом? Сейчас это так сложно. Советы практически перекрыли каналы связи. Заграничные поездки – редкость, каждый выезжающий подвергается проверке.

«Вы просто не знаете, с кем имеете дело», – подумал Кама.

– По приезде мадам Симон сразу попросила помочь ей…

– Найти меня? Не беспокойтесь, я видел, что вы заметили меня в Гранд-опера. И то, что вам известно, где я люблю пить кофе, тоже не удивляет.

– Мне бы не хотелось услышать обвинения во вмешательстве в частную жизнь.

– Ну что вы! – рассмеялся Кама. – Я же не тайный агент. Всего лишь скромный буржуа.

– Да, но ваше знакомство с министром…

– Я отпускаю ваши грехи, господин Гризо, – снисходительно улыбнулся Кама.

Тот вздохнул с облегчением, хотя один вопрос все же не давал ему покоя, и это читалось на лбу.

Кама сделал доброе лицо.

– Со своей стороны, Гризо, я тоже хотел бы прояснить один вопрос, а именно: характер моих отношений с мадам Симон. Видите ли, я был знаком с ее свекром. Общие дела и все такое. Уверен: это он порекомендовал Анне обратиться ко мне. У меня связи, вы же в курсе. К сожалению, не знал, что его дела так плохи. Обязательно похлопочу насчет лекарств. Считаю своим долгом облегчить участь бедняги. Чувствую себя виноватым, что не поинтересовался его здоровьем раньше. Пьер Симон производил впечатление крепкого старика. Правда, на бурбон слишком налегал.

Гризо кивнул, давая понять, что с формальностями покончено, и предложил вернуться к теме беседы.

– Несмотря на то что у меня нет официального заявления о похищении ребенка и начальство не в курсе моих действий, я готов помогать.

– Вы порядочный человек, Гризо.

– Кроме того, я еще и профессионал.

– Поверьте, в вашем профессионализме я не сомневаюсь и при случае намекну на это месье Дюрану.

Вдохновленный, Гризо подвинулся ближе.

– Я понимаю: сейчас не время, но… ходят упорные слухи, будто премьер-министр…

– Думаю, месье Бриан скоро покинет этот пост.

– На кого же делать ставку? Снова на Пенлеве?

– Я бы предложил обратить внимание на Эдуарда Эррио.

– Да что вы?

– И кстати, Шатомпс снова собирается занять кресло министра внутренних дел.

– Неужели? Откуда вы знаете?

– Он сам мне сказал. Правда, Камиль считает, что для него это будет, скорее, транзит.

– То есть… А кто же потом?

– Я не Сивилла, конечно, но поставил бы на Альбера Сарро. Разумеется, эти сведения носят конфиденциальный характер, понимаете?

Потрясенный услышанным, Гризо кивнул.

– У меня есть фото девочки, – продолжал Егер, пристально глядя на него. – Необходимо размножить снимок и раздать вашим людям. Горовиц может находиться в любой части города, кроме того, попытаться выехать в другой регион или даже из страны, поэтому задействовать необходимо немалое число жандармов. Вы справитесь?

Гризо с готовностью взял фотографию.

– Разумеется, месье Егер. Я немедленно распоряжусь.

Кама поднялся.

– Я должен предупредить, что собираюсь действовать по своему плану. Если у меня возникнут недоразумения с вашими людьми…

– Немедленно обращайтесь ко мне! В любое время дня и ночи! – с энтузиазмом ответил Гризо и потряс протянутую руку.

Встреча, кажется, прошла неплохо, но на душе было не просто тревожно. Впервые он испытывал то, что можно назвать смятением. Странным было и то, что это щемящее чувство не поддавалось усилию воли. Наоборот, становилось все более ощутимым.

У Маши его глаза.

Теперь он будет думать о ней постоянно.

Анриетта проводила ее почти до двери отеля.

– У нас по ночам много всякой швали на улицах ошивается. А у тебя вид… Сразу понятно, что нездешняя. Чтобы слиться с толпой, надо одеваться, как парижанка.

– Это как? – поинтересовалась Анна, оглядывая павлиньи перья на шляпке и вышитый розанами корсет красного с зелеными воланами платья Анриетты.

– Я – другое дело! У меня работа выразительности требует, – резонно заметила та. – Тебе, наоборот, надо быть как все.

Анна кивнула, соглашаясь с доводами подруги, и икнула.

– Ладно, ступай. Если что, найду тебя, – дойдя до угла, сказала Анриетта и слегка подтолкнула ее ко входу в отель.

– Спасибо тебе, – с трудом произнесла Анна и с искренним чувством поцеловала новую знакомую в круглую щеку.

Тронутая лаской, Анриетта пожелала смерти врагам и победы нашим, после чего они снова расцеловались.

Занятые проявлением взаимной симпатии женщины не заметили, что за ними следят. За углом, прячась за столбом одной из арок, обрамляющих здание, стояли двое и, осторожно выглядывая, ждали, когда дамы разойдутся. А с обратной стороны того же ждал еще один человек, скрытый от глаз стеной отеля.

До номера Анна добралась без происшествий и без сил упала на кровать. Ей казалось, что заснуть она не успела, ведь прошло всего несколько секунд. Наверное, так и было, потому что негромкий стук рамы тренированный слух сыщика уловил сразу. Анна вскинула голову и увидела, что в окно номера лезет человек.

– Стой! Стрелять буду! – крикнула она по-русски и напугала злоумышленника так, что тот сначала заметался по комнате, а потом, опрокинув стул, ринулся обратно к окну.

Наверное, он смог бы убежать, ведь стремительно кинуться за ним у Анны не получилось: нога запуталась в складках покрывала, и она никак не могла ее высвободить. Однако вслед за первым в номер той же дорогой заскочил второй посетитель.

Анна даже вскрикнуть не успела, как этот второй коротко ударил первого в грудь, после чего тот мешком свалился на пол и затих. Она наконец вытащила ногу и вскочила, готовая защищаться. Хмель мгновенно выскочил из головы.

– Привет, Чебнева, – сказал незнакомец голосом Лазуты. – Пользуешься успехом, как я погляжу.

Дрожащей рукой Анна включила лампу на столике и уставилась на ухмыляющуюся физиономию товарища.

С видимым удовольствием тот наблюдал, как Чебнева пытается поверить своим глазам, и наконец смилостивился:

– Да я это, я… Хватит пялиться. Дырку просверлишь.

– Ты… откуда взялся? – выдохнула Анна.

Лазута прислушался и с удовлетворением кивнул.

– Не успели шуму наделать. Это хорошо. Ты его знаешь?

Она перевела взгляд на неподвижное тело на полу.

– Нет.

– Они за тобой от бистро шли.

– Они?

– Второй не полез. Видно, сигнала ждет. Так что с ним делать?

– Не знаю, – растерянно произнесла она. – А это кто?

– Думаю, просто грабитель. Решили, как видно, что ты – хорошая добыча. Живешь в дорогом отеле, золотые побрякушки носишь…

Анна схватилась за голову. Гребень был на месте. Она перевела дух.

– Жандармов вызывать нельзя.

– Само собой, только и здесь оставлять нельзя. Вынести бы надо. Когда подельник поймет, что друган попался, сразу смоется, так что его опасаться не стоит.

– Ты собираешься тащить его через стойку регистрации?

– Можно просто в окно выкинуть. Вдоль второго этажа балкон тянется. Сбросим его туда. Насмерть не разобьется, но до утра точно не встанет.

Эта идея показалась ей стоящей.

– Посмотрю, что там, – сказала Анна, направляясь к окну.

Но не успела она сделать и пары шагов, как на фоне светлеющего парижского неба в проеме снова появился темный силуэт.

– Ах ты…

Лазута ринулся к окну и мгновенно отлетел к стене. Анна бросилась наперерез лезущему в номер бандиту и услышала:

– Это Яков, мадам. Простите за вторжение.

– Яков? – оторопело переспросила она, и тут до нее наконец дошло.

Яков вошел в круг света и указал на лежащего у стены Лазуту.

– Мой коллега из Ленинграда, – только и смогла вымолвить она, без сил опускаясь на кровать.

Понимающе кивнув, Яков неторопливо достал из кармана пузырек, открутил крышку и сунул под нос Ивану.

Тот замотал головой, дернулся и сел.

– Иван, это Яков, – торопливо представила Анна. – Он помогает мне.

Лазута встал и отряхнулся.

– Это чем ты меня вырубил? – спросил он, разглядывая Якова.

Ответить тот не успел. Грабитель вдруг замычал и сел, ошарашенно тараща глаза на двух стоящих над ним мужчин.

– Мы хотели сбросить его на балкон внизу, – сообщил Лазута и двинулся, чтобы исполнить обещанное.

– Не стоит, – остановил его Яков, после чего открыл дверь номера и показал головой. – Убирайся.

Грабитель на карачках рванул к выходу.

– Шум ни к чему, – пояснил Яков, запирая номер на ключ.

– Эти ублюдки присмотрели Анну еще в бистро. Забраться в номер плевое дело.

– Я в курсе, – остановил Яков и протянул ей маленький карманный «Браунинг».

– Вот это дело! – обрадовался Лазута. – А мне можешь достать? Я как голый без оружия.

Яков пожал плечами и взглянул на Анну.

– Лучше объясни, как ты тут оказался, – попросила она, пряча пистолет в сумочку.

Потом поправила прическу, коснувшись гребня. «Спасибо», – мысленно сказала она ему и удивилась: как быстро она становится суеверной.

– Поесть ничего нет? – поинтересовался Лазута и скорчил жалостливую мину. – Пока тебя ждал, оголодал совсем.

Он вел себя так, словно его появление было самым обычным делом.

– Я закажу, – ответила Анна, подавляя огромное желание схватить товарища за грудки и хорошенько потрясти.

Яков молча сел в кресло и сложил руки на груди.

Несмотря на ранний час, еду принесли быстро, и невозможный Лазута, с жадностью поглощая намазанный сливочным маслом тартин и подливая себе кофе, наконец стал рассказывать.

– Ты помнишь, что кроме денег из сберкассы пропал портфель директора? Якобы с бумагами.

– Еще бы не помнить! Вы все были против меня.

– Так вот. Ты оказалась права. Никаких бумаг там не было. В портфеле лежали бриллианты.

Иван посмотрел, оценила ли она новость. Анна оценила.

– Я подозревала нечто подобное. Жаль, что не смогла доказать.

– Ты просто не успела. Но Березин все-таки поверил тебе и зацепился за этот портфельчик. Данилко снова взяли в разработку.

– Надо было с самого начала…

– Ладно. Не кипятись. Короче, стали проверять твою версию насчет того, что директор кого-то боится до полусмерти, и это вовсе не милиция. Сели на хвост плотно. Через три дня засекли, как к Данилко пришли какие-то людишки. Кухарка у него комсомолкой оказалась. Сознательная девка. Договорились с ней связь держать, ну и просили подслушать, о чем разговор. Потом она рассказала, что допытывались они как раз насчет пропажи камешков. Разумеется, в то, что камешки исчезли при ограблении, не поверили. Решили, Данилко все организовал, чтобы их присвоить, и стали убивать. Кухарка само собой к нам кинулась. Так, мол, и так, поспешайте, ребята. Короче, подоспели мы вовремя. В благодарность за спасение Данилко признался, что да, хранил камешки. Как раз перед ограблением собирался передать их владельцам, потому и переложил из сейфа, который у них в другом помещении стоит, в портфель, а портфель – в стол. Чтобы можно было незаметно забрать. Не успел. Получается, преподнес бриллианты грабителям на блюдечке с голубой каемочкой. Дальше – больше. Камешки эти, как водится, нечистые. Принадлежали важным московским людям.

– Московским?

– Да. Они думали, что спрятать камни в Ленинграде надежнее. Директор сберкассы – их человек.

– Подожди-ка, – перебила Анна. – Горовиц об этом знал?

– Точно неизвестно, но камешки тиснул как раз Щелкун.

– После его смерти они попали к Вольдемару и он укатил с ними за границу?

– Те, кому камешки принадлежали, уверены, что так и есть.

– Откуда известно? Ведь они не поверили Данилко.

– Но решили все же проверить. Я думаю, московские про Горовица знали не меньше нашего. Очень быстро выяснили, кто взял сберкассу. Сложили два и два.

– А как они узнали, куда поехал Вольдемар?

– Взяли в оборот одного из банды. Видимо, тот признался, куда свалил их главарь. Мы потом нашли его труп со следами пыток около железнодорожных путей.

– Значит, им известно, что с ним ребенок.

– Наверняка, – осторожно ответил Лазута.

– Кого они послали за Горовицем?

– Опытного в подобных делах человека. По паспорту – Сажин Эдуард Григорьевич. Кличка Сажа. Из бывших, но по плохой дорожке еще до революции пошел.

Он понимал, что каждое его слово многократно умножает боль, которая терзает Анну, но по-другому поступить не мог. Она не только мать. Она – сыщик. Должна справиться.

– Два дня назад Сажин выехал в Париж в составе официальной делегации наркомата внешней торговли, – сказал он.

Анна сжала руки. Яков шевельнулся в кресле.

Иван пояснил:

– Сажин работает в наркомате. Ценный кадр, говорят. Разумеется, выпускать его за границу не собирались. Но если бы он пересек границу нелегально, найти его было бы практически невозможно. Пришлось посодействовать тому, чтобы он вошел в состав делегации.

– Кто на это решился?

– У тебя в верхах есть покровитель, – усмехнулся Лазута.

– Красин? Но он же не у дел. Я слышала, уехал из России два года назад. Вроде бы лечится в парижских клиниках от белокровия после малярии.

– Вот именно. В парижских.

– А сейчас он где? Еще тут?

– Нет. В данное время Полномочный представитель СССР в Лондоне. Но до этого год отработал послом во Франции, – демонстрируя осведомленность и приняв для этого соответствующий важный вид, пояснил Лазута.

– Хочешь сказать, что он прикрывает ваши действия, находясь в Англии?

– Хочу сказать, что у него в Париже огромные связи. И не только в сфере торговли, как я понял. Насчет Сажина он, кстати, дал гарантии, что скрыться тот не сможет. Хотя лично я не сомневаюсь: попадись Саже в руки те камешки, смоется легче легкого. Сунет кому надо в лапу, только его и видели.

– Плохо ты знаешь Красина. Если он сказал, значит, уверен.

– Товарищ Белобородов так не думает.

– Нарком внутренних дел РСФСР? – поразилась Анна. – Все так серьезно?

– А ты как думала? Скажу больше: в дело вмешался сам товарищ Дзержинский. Всего не знаю, но вопрос решался на самом верху, и я уверен, что не только из-за бриллиантов.

Анна взглянула на него. Неужели Красин помогает из-за Маши?

– Сколько же тех бриллиантов? – спросила она, чтобы справиться с подступившими к горлу слезами.

– Слыхал, что немало.

– На поиски поехал один Сажин?

– Послать за границу роту не так просто, хотя, возможно, заслали еще пару нелегально или кого-то из местных подключили. Какие у них возможности, мы не знаем. Но пока для нас главное – Сажин. Про него мы кое-что раскопали. Зверюга настоящий, но хитер. Ни разу не попался. У них на него большие надежды.

– У кого это у них?

Лазута допил из чашки и с сожалением посмотрел на пустую тарелку. Быстро кончилась еда, а жаль.

– Честно говоря, мне имена его хозяев неизвестны. Сказали, что большие люди, и все. Ты про другое слушай. Как только выяснилось, что камешки мог вывезти Горовиц-старший, Березин всех на уши поставил. Добился, чтобы на поиски Сажина послали именно меня.

– Тебя одного?

– Из Москвы тоже выехал человек. Мы должны с ним встретиться послезавтра. Березин дал указания сразу разыскать тебя и ввести в курс дела. Получается: вы с Сажиным ищете одного и того же человека. Березин посчитал, что тебя надо предупредить. Теперь это вдвойне опасно.

– Да, – неожиданно произнес Яков, до сих пор не проронивший ни слова.

Лазута с Анной посмотрели на него в ожидании, что тот скажет, но Яков встал и молча вышел из номера.

Лазута уставился на Анну.

– На Якова можно рассчитывать, – ответила она на незаданный вопрос.

– В чем? – уточнил Лазута.

– Во всем.

Прозвучало это очень уверенно, но ответ его не устроил.

– Откуда он вообще взялся, этот твой Яков?

В его голосе прозвучали ревнивые нотки.

– Потом расскажу, Вань. А пока надо обсудить, что будем делать дальше.

Понимая, что теперь многое зависит от того, насколько слаженно они станут действовать, Лазута кивнул:

– Послушай, какой у меня план.

План Лазуты заключался в том, что он будет через Сажина искать Горовица, а как найдет – обязательно сообщит ей эту радостную весть.

Анна смотрела в его вдохновенное лицо и думала, что, должно быть, выглядит жалко. Иначе как объяснить попытку исключить ее из поисков? Но ведь именно у нее теперь есть оружие. Она не сомневалась: Яков передал пистолет по приказу Камы. Значит, ситуация становится опасной, и она должна быть готова в любую минуту. Судя по всему, Егер напал на след.

– Вот что, Иван, – перебила она. – Спасибо тебе, конечно, но я не буду сидеть и ждать. Я буду искать Машу. И я ее найду.

В свой особняк Ида вернулась, чувствуя себя во всеоружии для покорения Вольдемара. Ей не терпелось приступить к осуществлению плана, но кузена дома не оказалось, зато ее появления ждал Серж Лифарь, молоденький ученик великого Дягилева. Впрочем, не такой уж и молоденький. Ему двадцать два. Она стала известной гораздо раньше.

Сергей возлагал на него надежды и собирался сделать премьером «Русского балета». Ида этих надежд не разделяла, да и с Дягилевым в последнее время почти не работала, считая, что его труппа разваливается. Однако Лифарь был мил и, главное, смотрел на нее с восхищением, а этого достаточно, чтобы быть допущенным в свиту.

Увидев Иду, Лифарь просиял лицом и особой балетной походкой двинулся навстречу.

– Богиня! – воскликнул он, припадая к ее руке длинным поцелуем.

– Серж! Не ожидала твоего скорого возвращения, – небрежно бросила она, направляясь к любимой лежанке. – Давно из Венеции?

– Несколько дней. Мечтал вас увидеть. Соскучился по вашей неподражаемой грации. В Италии таких, как вы, нет.

Глядя в его доверчивые глаза, она почти поверила.

– Хочешь вина?

– К великому сожалению, не могу. Нужно быть на вокзале к девяти и абсолютно трезвым. Забежал на минуту, чтобы выразить восторг перед вашим выступлением в Гранд-опера. Не успел перед отъездом.

– Ты кого-то встречаешь?

– О да! Вы не слышали? Приезжает Павлова. У нее несколько выступлений в рамках мирового турне.

Если бы он сообщил о конце света, она была бы потрясена меньше.

Павлова в Париже? Ненавистная Павлова?

– Разве не Борис Кохно, его секретарь, должен встречать? – равнодушным тоном спросила она, растягиваясь на софе.

– Разумеется, да. Борис. Конечно.

– Ты не можешь пропустить такой спектакль? Понимаю. Гениальная Павлова снова в Париже. Толпы поклонников, море цветов. Да, на это стоит взглянуть.

Кажется, бесстрастность она сыграла плохо. Серж отвел глаза и фальшиво кашлянул.

– Я не собирался, но Дягилев. Он хочет, чтобы она приняла участие в творческом вечере.

– Я бы на его месте тоже воспользовалась ситуацией. – Она лениво потянулась. – Анна может привлечь зрителей. А то боюсь, скоро у Дягилева их совсем не останется.

Проклиная себя за длинный язык, Лифарь стал прощаться.

– Беги, мой мальчик, беги, – напутствовала она с улыбкой.

Эта улыбка анаконды окончательно добила его. Лифарь вышел и вытер со лба пот. Вот ведьма!

Как только Серж удалился, Ида вскочила, схватила колокольчик и что есть силы стала его трясти.

– Мишель, немедленно собери мои вещи! – крикнула она вбежавшей горничной. – Я уезжаю!

– Надолго, мадам?

– Пока она здесь! Не знаю! На неделю!

– Слушаюсь, мадам.

Вольдемар был выброшен из головы мгновенно. Впрочем, садясь в автомобиль, она поинтересовалась, в порядке ли Мари.

– Да, она сейчас спит, – торопливо ответила Мишель, сообразив, что слушать подробности хозяйке некогда.

– Я позвоню, когда решу вернуться.

Это были ее последние слова. Автомобиль фырќнул и выехал со двора, дав напоследок короткий гудок.

Мишель пожала плечами и пошла в дом.

Уже в поезде «Париж – Марсель» Ида поняла, что сглупила. Сбежав, она спасовала. Да кто такая эта Павлова, чтобы так психовать? Нет! Надо поступить иначе! Отправиться на ее выступление и преподнести роскошный букет цветов! Показать, что ни капли не боится эту профурсетку и не считает соперницей. Ида Рубинштейн выше этого! У Иды нет соперниц! Ида не имеет себе равных!

Она вышла в Дижоне, выпила немного коньяку в ресторане неподалеку от дворца герцогов Бургундских и ближайшим поездом выехала обратно.

Про свое намерение вывести Вольдемара на чистую воду Ида вспомнила, уже подъезжая к Парижу. И в конце концов, она собиралась спасти Мари!

Особняк встретил ее привычной тишиной, и Ида успокоилась. Скинув туфли, она босиком отправилась к себе в будуар, но вдруг услышала тихий плач в комнате, которую называла приемной. Ее стены были украшены рисунками покойного Леона Бакста, а на полу расстелена шкура льва, привезенная ею из Северной Родезии. Здесь обычно ждали приглашения пройти в гостиную посетители.

Сердце почему-то забилось неприятным предчувствием. Она стремительно подлетела к двери и, распахнув ее, увидела плачущую Мишель.

– Что случилось? – кинулась она к девушке.

– О, мадам, простите. Я не знала, что вы приедете так скоро, – пролепетала та сквозь слезы.

– Да говори быстро! Что-то с Мари?

– Нет, то есть да. Пропала ее кукла. Еще вчера. Девочка сильно расстроилась. Наверное, это был подарок несчастной матери. А сегодня… О бедное дитя!

– Да говори уже!

– Фабьен принес вот это, – с трудом произнесла Мишель и ткнула пальчиком в кучу тряпья и кусков папье-маше.

Это была кукла Мари.

– Фабьен нашел ее в вольере Гарольда.

– Как она туда попала?

– Не знаю, мадам. Кто-то специально бросил туда игрушку. Это так жестоко по отношению к Мари! Я не знаю, как сказать ей о том, что случилось.

– А где месье Вольдемар? Он вернулся?

– Нет, мадам, после вашего отъезда он не появлялся ни разу.

Отлично. Мерзавец все-таки скинул на нее ребенка.

– Ничего не говори девочке. Кстати, она спрашивала о дедушке?

– Ни разу, мадам. Только по-прежнему звала Юту и еще какую-то Фефу.

– Погуляй с ней.

– Хорошо, мадам. А что делать с куклой?

– Глупый вопрос! Выброси!

Итак, она не успела соблазнить Вольдемара и ничего не узнала. Носилась, как безумная, по поездам и вокзалам, а что в итоге? Горовиц пропал окончательно, теперь совершенно непонятно, что делать с ребенком.

И при чем тут кукла?

На выступление Павловой Ида все же не пошла. Самой себе объяснила, что помешали усталость и раздражение от исчезновения Вольдемара. После пары бокалов «Вдовы Клико» объяснение сработало. Она отправилась в репетиционный зал и работала несколько часов.

Уже засыпая, Ида вдруг подумала, что неплохо бы поговорить на эту тему с Егером. Вот уж кто точно искушен в делах с внезапным исчезновением и чужим ребенком! Впрочем, Егер всегда выходит на нее сам. Однажды она поинтересовалась, как можно его найти в случае необходимости. Тогда он ответил, что, если такая необходимость появится, он найдет ее гораздо быстрее.

Все-таки Егер – ужасный сноб.

Если хочешь остаться незамеченным, встречайся в людном месте. Фон Дорн свято верил в этот постулат и никогда ему не изменял. Поэтому встреча была назначена в Булонском лесу утром. Не самым ранним, а около полудня, когда лес, больше похожий на парк, начинает заполняться гуляющими.

Фон Дорн неторопливо прохаживался по аллеям и по сторонам не глядел.

Он был уверен: тот, кто придет, знает помощника министра национального просвещения Аристида Бриана в лицо. Учитывая, что пресса частенько публикует снимки из Елисейского дворца, это неудивительно.

Несмотря на то что встреча была исключительно важна для него, фон Дорн старался не думать о ней. Это была еще одна уловка, позволяющая выглядеть перед собеседником невозмутимым. Мысли фон Дорна занимали уже практически решенная отставка Бриана и приход на его место Эррио. Приобретенный в коридорах власти опыт говорил, что новый министр, скорей всего, не станет отказываться от услуг столь опытного помощника, но сам вряд ли усидит в этом кресле. Эррио – переходная фигура, поэтому проявлять в работе слишком большое рвение не стоит.

– Не подскажете, как пройти к оранжерее?

Услышав условленную фразу, фон Дорн взглянул на поравнявшегося с ним невысокого полноватого мужчину. Тот приподнял шляпу.

– Месье Арно?

– Да.

Фон Дорн внимательно посмотрел по сторонам. Его собеседник сделал то же самое.

– Что вы предлагаете, месье Арно?

– Камни отменного качества на весьма внушительную сумму.

– Вы готовы предъявить товар немедленно?

– Разумеется.

– Оценить качество товара я смогу только при помощи специальных инструментов.

– Я готов.

– Тогда пройдем к моему автомобилю.

По дороге им встретился хромой старик, продававший свистульки. Фон Дорн взглянул на него. Старик чуть кивнул и быстро сунул в руку проходящего клочок бумаги.

– Мы можем не волноваться насчет посторонних, – успокоил фон Дорн заметно нервничающего Арно. – Мои люди позаботились об этом.

– Я абсолютно доверяю вам, господин фон Дорн, – откликнулся тот и на всякий случай проверился еще раз.

К удивлению Арно, покупатель жил в весьма скромной квартире.

– Не следует привлекать к своей особе досужее внимание, – объяснил фон Дорн, садясь за стол. – Хотите выпить?

– Благодарю. Я предпочел бы приступить к делу.

Арно достал из кармана и положил перед хозяином бриллиант. Фон Дорн нажал незаметную кнопку под столешницей, и в комнату сразу вошел юркий человечек.

– Это известный в городе оценщик, месье Рошаль, – представил его фон Дорн.

Рошаль вставил в глаз лупу и осмотрел камень, а потом, удовлетворенно кивнув, положил обратно.

– Что ж, – произнес фон Дорн, как только оценщик с низким поклоном вышел. – Камень в самом деле хорош. Где остальные?

– Остальные появятся, как только мы договоримся о цене, – улыбнулся Арно. – После завершения расчетов ваш оценщик проверит камни в моем присутствии, и мы будем считать сделку совершенной.

– Меня устраивает, – нетерпеливо произнес фон Дорн. – Но когда же?

– Буду у вас завтра в десять вечера. Имейте в виду: меня устроит только вся сумма наличными.

– Я буду готов, – сухо сообщил хозяин дома.

После ухода Арно фон Дорн прочел написанное на клочке бумаги, несколько минут посидел в задумчивости, а затем вызвал секретаря.

Жюльен внешне полностью соответствовал своему имени: был кудрявым и пушистым. Этакий маленький пухлый шарик. Все именно так его и воспринимали, и лишь фон Дорн знал, что у пушистого Жюльена бульдожья хватка и недюжинные мозги.

– Я не доверяю этому Арно, – произнес фон Дорн, подписывая принесенную секретарем бумагу.

– Сомневаетесь в подлинности бриллиантов? – уточнил Жюльен.

– Как раз наоборот. Уверен, что камни подлинные. Продавать на чужой территории фальшивые бриллианты? Это было бы уже слишком. Вызывает серьезное сомнение сам продавец. Я бы даже сказал – опасение.

– Арно пришел по рекомендации Пляца.

– Да, но как он получил ее? Пляц сейчас в Дрездене, у него не спросишь. Кроме того, сомневаюсь, что Арно – настоящая фамилия.

– Фальшивые документы, но подлинные бриллианты, – кивнул Жюльен. – Можно предположить, что Арно тут нелегально. А если так, нет уверенности, что мы – единственные, кто собирается завладеть камнями. Я все правильно понял?

Фон Дорн кивнул.

– Что навело вас на эту мысль? – уточнил Жюльен, вытаскивая из деревянного ящичка с надписью «Romeo y Julieta» сигару.

– Его поведение во время встречи.

Жюльен сунул головку сигары в гильотинку, прикрыл один глаз, выравнивая, а затем быстро и точно обрезал кончик. Его лицо при этом выглядело очень довольным. Фон Дорн слегка улыбнулся. Мальчику нравятся подобные игрушки.

– Он заметно нервничал, да, но это вполне объяснимо, когда речь идет о миллионах франков, – усомнился «мальчик», протягивая сигару хозяину.

– Допустим, но Бастиан заметил еще кое-что.

– Он все еще торгует свистульками? – слегка поморщился Жюльен. – Пора ему сменить товар.

– Он привык, – махнул рукой фон Дорн, раскуривая сигару. – Бастиан заметил, что Арно интересуется еще кто-то, кроме нас. Он видел человека, наблюдающего за ним.

Жюльен убрал с лица усмешку.

– Это серьезно. Как Бастиан определил, что наблюдают не за нами?

– Спросишь у него сам. Он наверняка уже проследил, куда тот отправился.

В голосе хозяина Жюльен уловил беспокойство и сразу определил причину.

– Вы думаете, что нас могут опередить?

– Да. Информации пока мало, но если мы правы и за камнями охотится еще кто-то, времени ничтожно мало.

– Я понял. Бастиана следует разыскать?

– Он придет сам, как только выяснит все об Арно. Пока не стоит ему мешать.

Жюльен, слегка поклонившись, вышел, а фон Дорн, встав, подошел к окну.

То, что он задумал, было очень опасно и в какой-то степени неожиданно для него самого. Однако в сложившейся ситуации лучшего варианта развития событий он не видел.

– Сомнения излишни, – негромко сказал он себе.

Если уж рисковать, то действовать следует именно так, а не иначе. В противном случае вся затея обернется большим пшиком, а это чревато не только финансовыми, но и репутационными потерями. Подобного финала фон Дорн допустить не мог.

Выкурив сигару, он подошел к книжному шкафу и нажал на небольшой рычаг, спрятанный за ним. Сбоку открылась дверца. Прежде чем войти в нее, он запер кабинет изнутри.

Ни Жюльену, никому другому знать о том, куда он пойдет, не полагается.

Темный коридор, а затем узкая лестница вывели его в переулок, за которым шумела летняя парижская улица. Идти было недалеко, но он все равно успел вспотеть под темным сюртуком.

Чертова жара! И как только торговцы умудряются торчать на улице целый день!

Пройдя квартал, он, оглянувшись, постучал в дощатую дверь. Ему открыли и впустили внутрь.

– Есть работа для тебя, – не здороваясь, обратился фон Дорн к низенькому коренастому человеку азиатской внешности.

– Плата? – спросил тот тоже без предисловий.

– Двойная, – не раздумывая, ответил фон Дорн.

– Что нужно сделать?

– Сегодня вечером мне должны принести товар. Имеются сомнения. Двоякого рода.

– Ненадежный продавец?

– И это тоже. Но есть и еще кое-что. За товаром охотится другой покупатель. Или не покупатель. В любом случае он попытается помешать товару прибыть ко мне. Нужно сделать так, чтобы товар оказался у меня.

– С продавцом что?

– Ни с продавцом, ни с тем вторым ты дела иметь не должен. Я покажу тебе продавца. Необходимо найти, где он прячет товар, и забрать. У тебя будет несколько минут. Все должно закончиться сегодня.

– Сложная задачка, – усмехнулся азиат.

– Так что? – нетерпеливо спросил фон Дорн.

– Тройная.

– Согласен.

Они вышли друг за другом и быстрым шагом направились в сторону квартиры фон Дорна.

Арно отпустил такси за квартал и к дому, где обитал последние два дня, двинулся дворами. Он был почти у самого крыльца, когда неожиданно развернулся и пошел в обратную сторону. Этот прием не раз позволял вычислить соглядатая, однако в этот раз ничего подозрительного он не заметил. Оглядевшись, Арно решил для вящего спокойствия все же покружить по округе.

Береженого, как говорится, бог бережет.

Азиат заметил Арно как раз в момент совершения этих замысловатых пассов и решил, что ему это вполне подходит.

Не скрываясь, он зашел в дом и спросил мадам Бельвиль.

Служанка проводила его в комнаты на втором этаже.

– Чем могу помочь, месье? – Подняла от бумаг голову сильно накрашенная пожилая женщина и поморщилась, увидев перед собой неказистого на вид и бедно одетого азиата.

Гость осклабился и шагнул к столу, за которым сидела хозяйка.

Анриетта возвращалась домой в обычное для себя время: пять утра. Не рано и не поздно. Успевала отработать по полной и вернуться, пока на улицах мало народу. Ночевать у клиента она считала дурным тоном. Не бездомная же! Кроме того, дома ждали любимый кот Базиль и беспородная шавка по имени Жозефина. Небольшое семейство нуждалось в заботе и хлебе насущном.

Когда клиент угощал хорошо, она старалась прихватить что-нибудь со стола. Косточку для Жози и кусочек мяса для Базиля. На сей раз старый торговец из Нанта, купивший ее услуги, не поскупился. И вино, и еда были неплохи, а ветчина просто таяла во рту. Пара кусков, завернутых в бумагу, лежали теперь в ридикюле и грели сердце. Будет чем полакомиться ее любимцам!

Улыбаясь в предвкушении встречи, Анриетта свернула с бульвара Сен-Жермен на улицу Сен-Мишель, радуясь, что заслужила право работать в самом центре, да еще недалеко от домика, который снимала уже шесть лет.

Побиться за эту привилегию пришлось, конечно, но недолго. А все потому, что конкуренток у нее было немного. Девушки, работающие на улице, почти все худые. Тощие лоретки нравятся не всем. Другое дело она. Ей повезло с телосложением. Матушка постаралась. Та тоже была толстухой и всегда пользовалась успехом у мужчин.

Мимо проехал зеленщик с тележкой. Анриетта вдохнула свежий запах и даже глаза прикрыла от удовольствия.

Навстречу, быстро шагая, шел мужчина с маленькой девочкой. «Наверное, на вокзал торопятся», – подумала она, разглядывая месье и прикидывая, понравилась бы такому или нет.

Проходя мимо, девочка подняла на нее глаза.

Анриетта прошла еще целых десять шагов, а потом остановилась и, развернувшись, пошла следом за удаляющейся парой.

Через некоторое время она поняла, что мужчина и девочка двигаются в сторону вокзала Аустерлиц. Топая за ними, Анриетта лихорадочно соображала, как передать сообщение Анне. В столь ранний час никого из знакомых лореток не встретишь, да и мальчишки, услугами которых они пользовались, еще дрыхли где-нибудь в парке под кустом.

Она уже почти отчаялась, когда заметила у булочной телегу и мальчонку, крутившегося рядом.

Она поманила его пальцем.

– Чего тебе? – неохотно отозвался тот.

– Зовут как?

– Ну, Жиль. А что?

Достав монетку, Анриетта покрутила ею, а когда мальчишка подбежал, приказала идти рядом и слушать внимательно.

– Если сделаешь все в точности, получишь еще две таких же, – сказала она, сунув ему монетку. – Спросишь Анриетту. Меня тут все знают.

Паренек, как видно, был смышлен – выслушав, в тот же миг кинулся бежать по направлению к площади Пирамид.

Анриетта продолжила преследование.

Отправиться на поиски Кама не успел. Внезапно наверху послышались выстрелы, и он, выскочив из квартиры, бросился по лестнице.

На крыше шла перестрелка. Выстрелы летели из-за трубы. Лазута, Кренин и Гризо с жандармами отвечали. И хотя силы не равны, исход боя был неочевиден. Кама боялся только одного: чтобы не задели Машу.

На размышление была секунда, и этого хватило, чтобы развернуться и броситься обратно. Он неплохо знал особенности парижских зданий. В этом квартале мансард нет, поэтому через несколько минут он оказался на крыше соседнего дома, чуть выше и позади стрелявшего. Расстояние между ними было не более пятидесяти метров, и Кама не сомневался, что сумеет попасть бандиту хоть в мочку уха. Странным показалось лишь то, что преступник один. Маши не было ни рядом, ни поблизости.

В такие мгновения он всегда действовал как автомат. Приказав себе отключить мысли и чувства, Егер встал на колено и прицелился. В тот миг, когда бандит ушел с линии огня и, спрятавшись за трубой, стал перезаряжать пистолет, Егер выстрелил.

После больницы, убедившись, что здоровью Маши ничего не угрожает, Кама поехал в квартал Маре. Надо было двигаться дальше. Поиски Маши благополучно завершились, тело Вольдемара Горовица нашли, но Лазута и тот, второй, приехали в Париж по другому поводу. Как никто другой Егер понимал: без бриллиантов они не уедут.

А значит, надо помочь русским сыщикам их найти.

Анна проводила его к выходу. Он хотел поцеловать, но она отстранилась.

– Не могу сейчас. Прости.

– Это ты меня прости, – шепнул он и быстро вышел, надеясь вернуться через несколько часов.

В особняке Иды Рубинштейн его ждали не только Гризо и русские сыщики. К компании присоединился Доминик Жирар.

Центром действа, как и следовало ожидать, стала хозяйка дома.

Мизансцена была такова.

Сладкие восточные духи, приторный запах которых заставлял присутствующих задерживать дыхание каждый раз, когда Ида оказывалась рядом, оранжевый и желтый грим, черные вампирские губы, плотоядные взгляды вкупе с томными позами, которые она принимала на каждом шагу, бросали мужчин в жар.

Короче, Ида была в ударе.

Жирар и Гризо чувствовали себя в своей тарелке, чего не скажешь о русских. Кренин забился в угол и признаков жизни не подавал. Лазута не мог позволить себе капитуляцию, но и ему, судя по затравленному взгляду, приходилось туго.

Привычный к перформансам Иды Егер смотрел на все происходящее философски.

«Страсть лучше скуки», – сказала Ида однажды. Скучать она не позволяла ни себе, ни другим – это факт. Иногда он ловил себя на том, что восхищается этой женщиной. Ведь какой сильной надо быть, чтобы нести себя по жизни, словно экзотическую драгоценность, да еще бестрепетно сносить насмешки одних, зависть других, презрение и злобу тех, с кем приходилось оказываться рядом! Поистине эта женщина уникальна.

– Кто бы мог подумать, что послушный мальчик Вольдемар Горовиц, ставший при Советах унылым конторщиком, на самом деле главарь преступного сообщества, – произнесла она, качая носком туфли.

Жирар, предвкушающий увлекательную историю из семейной жизни подруги, немедленно поддакнул:

– Ты права. Настоящий мафиози.

– Крестный отец советского разлива! Смешно! – скривилась Ида и перекинула ногу на ногу, позволяя присутствующим любоваться длинной-предлинной ногой в ажурном чулке.

У нее в голове не укладывалось: сладкий мамин пирожок Вольдемарчик – глава кровавой шайки! На мгновение мелькнула мысль, что когда-то она, возможно, неверно оценила его потенциал.

– В тихом омуте всегда черти водились, – кашлянув и собрав волю в кулак, подключился Лазута. – Свою группу он формировал постепенно, годами. Одновременно формировалось представление о нем как о скучном служащем, старательном, но не хватающим звезд с неба, хорошем семьянине, добром соседе, садоводе-любителе, ну и… так далее.

– Хитрая бестия!

– Анна называла Вольдемара Горовица Стратегом. Уж больно хорошо умел все просчитывать, – кивнул Иван. – А еще у него было чутье. Такое, знаете, звериное, позволявшее много лет избегать ловушек, расставленных сыщиками. А их было немало, ведь дела за бандой числились громкие. Двенадцать крупных ограблений, и все успешные. Хотя в уголовном розыске не мальчики работают. Впрочем, ограбление – еще не самое страшное. За те годы, что шайка орудовала в Москве и Ленинграде, на их совести десятки трупов. У нас, еще когда город назывался Петроградом, были застрелены двое детей десяти и тринадцати лет. Случайно мимо проходили, когда бандиты уже сняли маски.

Ида схватилась за щеки.

– Безбрежный ужас!

От ее патетического восклицания Кренин вздрогнул и прикрыл глаза. Однако ей почудилось, что никто не обратил на нее внимания. Обидевшись, Ида отвернулась к окну и стала с преувеличенным вниманием разглядывать портьеры. Посидев так с минуту, она сменила позу, чтобы античный профиль смотрелся выигрышнее, и вывернула руку так, чтобы ее абрис напоминал египетские фрески.

– У Горовица все складывалось отлично до тех пор, пока он не допустил к своим делам сына, – продолжал Лазута, адресуясь к Гризо.

Его мучало желание рассказать про бриллианты и попросить помощи у французской жандармерии. Ясно же, что вдвоем с Крениным им не справиться. У Горовица, когда вызванные жильцами пансиона жандармы обнаружили его труп, камней не было. Иначе Гризо не задавал бы вопросов. Ни у Сажина, ни у Гросицкого их тоже не оказалось. Уж тут Лазута постарался: обыскал обоих быстро и незаметно.

Где же они? Если уже у покупателя, то почему ни у одного из преступников не оказалось денег? Неужели в банк отнесли? Глупости!

Вот и выходит: ни камней, ни денег. И куда податься, тоже непонятно.

Просить подключиться Анну невозможно. Это уж совсем не по-человечески будет. Егер может помочь, но сразу видно, что ему не до этого. Сидит с задумчивым видом и словно не слушает. Гризо – дело другое, но тут есть закавыка. В Москве он получил четкое указание: поиск бриллиантов провести тайно, не привлекая внимания властей. Предполагалось изъять их у преступников тихо и желательно без кровопролития. А что получилось? Куча трупов и французская жандармерия в полном составе! Того и гляди, найдут камни раньше него. Что тогда делать? Согласятся ли французские власти вернуть бриллианты Советам? Отправляя на задание, его предупредили: могут не отдать. Это будет совсем худо. Лучше сразу комсомольский билет на стол и в Неву с камнем на шее.

Лазута покосился на Кренина и, испытующе глядя на Гризо, произнес:

– Поимка банды Горовица нам непросто далась. Много наших погибло. У Анны был друг, Макар Бездельный, так его Юрий Горовиц прямо на глазах у всех зарезал. Ножом в сердце.

– Прирожденный убийца! Как и его отец! – тут же подхватила Ида. – Я сразу разглядела, что Вольдемар способен на любую подлость!

– Теперь все так говорят, – пожал плечами Лазута. – А в «Стройлесхозе» о Владимире Горовице отзывались как об ответственном работнике, замечательном бухгалтере. Нарадоваться не могли. Юрий, кстати, пошел по стопам папаши в прямом и переносном смысле. В той же конторе подвизался учетчиком. Папаша был мозговым центром шайки, а сынок, если можно так выразиться, руками и ногами. Руководил нападениями и сам каждый раз участвовал. А ведь ему всего двадцать два было.

– Талантливый подонок! – покрутил головой Гризо.

– Он превзошел отца и по степени жестокости. Со свидетелями расправлялся сам: любил перерезать горло. Когда взяли членов банды, они рассказали, что ему нравились булькающие звуки.

– Каков садист! – подал голос Жирар, и Кама недоуменно посмотрел на Иду.

Та сделала вид, что не заметила его взгляда, и Егер догадался: Жирара она позвала специально. Так сказать, в качестве свидетеля ее полной страстей и приключений жизни.

Впрочем, в том, что о ее деятельности в качестве агента Доминик не подозревает, Кама был абсолютно уверен. Ида – чрезвычайно умна и осторожна. Хотя производит совершенно обратное впечатление.

– И все у семейки Горовиц шло неплохо, пока на их пути не возникла Анна, – продолжая смотреть только на жандармского полковника, сказал Лазута. – Она догадалась, что с последним ограблением дело нечисто. Ну, то есть есть там какая-то закавыка, из-за которой Юрий скорее готов сесть за убийство милиционера, чем за сберкассу. Стала раскручивать и почти вышла на Горовица-старшего, но тот ее опередил.

– Вольдемар к тому времени царствовал, но не правил? – поинтересовался Гризо.

– Не совсем так. Или даже совсем не так. Вольдемар по-прежнему был главным вдохновителем и имел непререкаемый авторитет. Ему всегда принадлежала идея, но боевой частью и разработкой операций занимался сынок. Тут следует добавить, что старший Горовиц любил отпрыска до самозабвения.

– Как тогда решился втянуть его в свои дела? Неужели не осознавал, чем все это может кончиться?

– Не был у него в голове, поэтому не знаю. Скорей всего, не смог отказать наследнику, когда тот изъявил желание приобщиться к семейному делу.

– Сумасшедший, – воздел глаза к потолку Жирар.

– Несомненно. Анна поняла это раньше других, но не сумела просчитать Горовица до конца. Когда при попытке бегства Юрий был убит, Вольдемар решил похитить дочь Анны. Он решил, что месть будет страшнее, если Анна всю жизнь будет надеяться найти дочь. Как я теперь понимаю, он не сомневался: у его бывшей жены ребенка никогда не станут искать.

– Мерзавец! Гнусный растленный тип! О боже! Это невыносимо! – не стерпела Ида.

Восклицание прозвучало так патетически, что на этот раз все посмотрели на нее.

Глаза дивы сразу наполнились слезами страдания.

– Он хотел использовать меня! Сделать соучастницей преступления!

– Увы, дорогая Ида. – Жирар, прекрасно осведомленный, как все было на самом деле, встал, чтобы приложиться к руке страдалицы. – И за это гореть ему в геенне огненной.

– Он убедил меня, что Мари – его обожаемая внучка! Я привязалась к ребенку!

– Вы – просто ангел, Ида. Если бы не ваше участие, жизнь малышки, увезенной от матери, была бы куда печальнее.

Ида, сочтя, что роль удалась, аккуратно вытерла глаза платочком.

– Бедная Мари, бедная Анна! Как жестокосердна к ним судьба!

Жирар покрыл поцелуями ее острый локоть.

Лазута, вконец утомленный перформансом, почувствовал сильное желание выпить водки и оглянулся в поисках оной.

Заметив его отчаянный взгляд, Егер поднялся и открыл бар. При виде батареи бутылок Лазута сглотнул. Налив доверху стакан, Кама сунул его Ивану, закрыв собой. Сориентировавшись в секунду, Лазута выпил водку залпом, утерся рукавом и посмотрел с благодарностью.

– Горовиц рассчитал все правильно, – возвращаясь на свое место, произнес Егер. – Кто бы додумался искать девочку за границей? Кроме того, уезжая из России, он убивал двух зайцев.

Неожиданно в дверь постучали. Вошел слуга в тюрбане и вызвал Гризо к телефону. Полковник поднялся и стремительно вышел. Слуга, качнув тюрбаном, спросил, не пора ли подавать ужин.

Ида отрицательно покачала головой. В ответ слуга качнул тюрбаном еще раз и удалился. Кренин и Лазута проводили его взглядом.

Да, в России таких чудес не увидишь.

– Ага, еще и камешки прихватил, сволочь. И рыбку съесть, и косточкой не подавиться, – прошипел Лазута, забывшись.

Жирар, уже слышавший краем уха слово «бриллианты», немедленно воспользовался моментом.

– Кстати, кто-нибудь уже расскажет, как в деле появились бриллианты?

Лазута понял, что сплоховал, но отступать было некуда.

– Все получилось случайно. Во время последнего ограбления Юрий Горовиц натолкнулся на бриллианты, принадлежавшие другой преступной шайке. Когда камешки попали к Вольдемару, он понял, что ему повезло. Удачно все сошлось. И отомстить за смерть сына, и камни к рукам прибрать.

– Неужели он в самом деле верил, что его не найдут? – поразился Жирар. – На дворе двадцатый век!

– Подвело Стратега чутье, – пожал плечами Лазута. – Недооценил он противников.

– Постарел, как видно, – вздохнул Жирар и испуганно покосился на Иду.

Только бы не восприняла эти слова как намек на ее возраст. На его счастье, Ида отвлеклась на бокал «Шато Марго» и пропустила фразу мимо ушей.

– Получается, возвращаться к семье он не собирался?

– Да зачем ему семья? С такими деньгами к его услугам любая баба! У вас тут молодух полно! – ответил Лазута, на которого уже начал действовать опрокинутый стакан водки.

И осекся.

– Пардон, мадам. Я имел в виду совсем другое, – пролепетал бравый сыщик, глядя на Иду.

– Что? – подняла брови дива. – Вы что-то сказали?

«Пять баллов», – подумал Кама и раскрыл перед Идой сигаретницу. Та с удовольствием закурила, выпуская дым колечками.

Иван сделал самый отстраненный вид из возможных и неожиданно сменил тему:

– Анна поехала в Париж в надежде на вашу помощь, да, Егер?

Вступать на скользкую почву Кама не хотел, поэтому сдержанно ответил:

– Я случайно встретил Анну и Гризо. Она не знала, что я в Париже.

Лазута посмотрел на него и не поверил.

– Хорошо, что вы оказались в нужном месте в нужный момент, – прогнулся Жирар и, повернувшись к Лазуте, восторженно воскликнул: – Месье Егер может найти все, что угодно и где угодно! Даже в Париже.

Егер шутливо поклонился в ответ на комплимент. Он не был намерен развивать тему, но тут раздался голос Иды:

– Особенно если речь идет о собственной дочери, правда, Кама?

«Добилась все-таки своего, стерва», – подумал Кама и решил, что, когда все закончится, утопит паразитку в бассейне с шампанским.

Расчет Иды на то, что произнесенные слова наконец сделают ее центром всеобщего внимания, не оправдался. Все уставились на Егера.

– Мне достаточно было увидеть ее глаза, чтобы все понять, – добавила Ида и, поднявшись, прошествовала в центр комнаты.

Не помогло. Присутствующие продолжали ловить каждое движение Егера.

Наконец Кама решил, что с него хватит.

– Мари – наша с Анной дочь. Я узнал об этом только здесь.

Возникла пауза. Все пытались переварить новость.

– Но где же бриллианты? – неожиданно спросил Жирар и оглядел всех недоумевающим взглядом.

– Полагаю, в руках того, кому Горовиц их продал, – произнес, входя, Гризо и, приложившись к бокалу с вином, устало опустился на стул.

Лазута при этих словах напрягся.

– Продал? Но где же в таком случае деньги? – подняла брови Ида.

– Деньги забрал убийца, это очевидно.

– Да, но вы сказали, что при Сажине ничего не нашли.

– Ну и что? Деньги он, скорее всего, уже передал своим хозяевам. А вот камни… Камни еще в Париже. Я уверен.

– У кого же? – подавшись вперед, спросил Жирар.

– Бриллианты – собственность нашей страны, – твердо произнес Лазута, глядя Гризо прямо в глаза.

– Разумеется, – кивнул тот. – Сделка по продаже краденого считается недействительной.

– Поэтому камни необходимо вернуть в Россию.

– Абсолютно с вами согласен, месье Лазута. Но прежде их необходимо найти.

– Мне кажется, вы знаете, у кого они. Или, по крайней мере, подозреваете.

– Так и есть, – признался Гризо. – Но у меня нет доказательств.

– А обыск?

– Без доказательств я не могу заявиться с обыском к уважаемому человеку, члену правительства.

– Значит ли это, что бриллианты потеряны навсегда?

– Если бы мы могли уличить покупателя…

И тут голос подала Ида:

– Если вы назовете имя этого человека, я клянусь, что раздобуду доказательства.

Все посмотрели на стоящую перед ними диву. Та невозмутимо затянулась и, сложив губы трубочкой, выпустила струйку дыма.

– Это очень рискованно, Ида.

– Знаю.

– Это смертельно опасно.

– Знаю.

– Это безумие.

– Безумие – мое второе имя, – ответила Ида, чуть изгибаясь, как будто собиралась танцевать.

Мысленно она уже примерила лавровый венок Сары Бернар.

Повисло молчание, а потом Гризо сказал:

– Альберт фон Дорн.

Жирар громко икнул.

Ресторан музея Жакмар Андрэ Ида терпеть не могла, считая, что его чрезмерная роскошь затмевает ее собственную. Поэтому была там лишь однажды. Лет десять назад.

И вот теперь она направлялась в ненавистный ресторан, чтобы ее увидел Альберт фон Дорн. О том, что вечером помощник министра собирается там ужинать, сообщил агент Гризо. Жирар разузнал еще одну немаловажную подробность: Альберт будет один.

Кажется, никогда еще Ида так тщательно не готовилась к выступлению.

Новая горничная, нанятая накануне, не справлялась, и на помощь был призван Жирар. Критерием отбора послужил колоссальный опыт Доминика в одевании, а пуще – в раздевании женщин.

Жирар взялся с энтузиазмом и в самом деле преуспел.

Оглядев свой сногсшибательный наряд, Ида осталась довольна.

Сорок три? Кто сказал? Для нее не существует возраста!

– Богиня! – традиционно воскликнул Доминик.

– Я знаю, – так же традиционно ответила она.

Ресторан был полон, и это обстоятельство вдохновило Иду настолько, что к заказанному для нее столику она не прошла, а проплыла павой.

Сидящий в стороне Гризо показал глазами на вальяжного, еще не старого мужчину в центре зала.

«Хорошо уже то, что он не развалина», – подумала Ида и заказала шампанского.

Чаровница ощущала, как с каждым глотком внутри нарастает охотничий азарт. Привычная и в общем-то нужная прежде всего ей самой работа – свести с ума мужчину – в этот раз доставляла особое удовольствие, потому что исходящие от нее флюиды были направлены на преступника, укравшего русские бриллианты.

Она даже почувствовала себя немного Немезидой.

Вскоре взоры всех присутствующих обратились на нее, и Ида окончательно вошла в роль.

Уже через час подвыпивший, а потому осмелевший фон Дорн подсел к ее столику. И хотя она сама подтолкнула к этому шагу, то и дело бросая в его сторону томные взоры, встречен Альберт был презрительным прищуром.

Как ни был осторожен фон Дорн, это завело его настолько, что еще через двадцать минут он предложил прокатить ее на новом «Rolls-Royce».

– Не люблю британские автомобили, – небрежно бросила она.

– Этот вас не разочарует, гарантирую!

– А вы? – наклонясь и сверля его взглядом своих невообразимых глаз, спросила она шепотом.

От этого голоса фон Дорна буквально бросило в жар.

– Я – в первую очередь, – ответил он, вставая и подавая ей руку.

«Это было просто», – подумала она, направляясь к выходу.

Два часа они катались по Парижу, а потом он пригласил ее к себе.

Гризо хорошо проинструктировал ее, поэтому Ида знала, что фон Дорн живет в скромной квартире недалеко от Триумфальной арки. Однако Альберт привез ее в совершенно другое место.

Они прошли через старый парк. За ним обнаружилась поляна, посреди которой стоял старинный замок.

– Я купил его у потомков Оноре де Бальзака, – сообщил Альберт, открывая перед ней дверь. – Собираюсь переехать сюда в следующем месяце.

Ида остановилась в огромном холле и посмотрела вокруг.

Альберт ждал.

– Мне нравится, – наконец вынесла она вердикт.

Он улыбнулся и подумал, что эта райская птица неплохо будет смотреться в интерьерах замка.

Ида же думала о том, успел ли Егер проследить за ними.

Занятые каждый своими мыслями, они прошли в огромную красно-бордовую гостиную. Ида тут же уселась на диван и потребовала вина.

Нужно было проверить, есть ли в доме еще кто-нибудь.

Фон Дорн принес бутылку сам и посетовал, что слуг нанять не успел.

– Зато нам никто не помешает, – интимным шепотом произнес он, глядя на Иду с нескрываемым вожделением.

– Здесь можно было бы устроить сцену, – отпивая из бокала, сказала она. – Я могла бы станцевать Антигону. Или Клеопатру. Эти стены созданы стать декорацией для экзотических танцев.

Фон Дорн сел рядом и обвил рукой ее талию.

– Я был на одном из ваших выступлений. Вы представляли тогда «Мученичество Святого Себастьяна». Это было потрясающе! Впервые женщина играла мужчину. И как играла!

– Это вы еще не видели меня в «Саломее», – слегка улыбнулась она.

– Она, кажется, танцевала с обнаженной грудью?

– Я пошла дальше. В конце на мне оставались только жемчужные бусы.

Альберт потянулся и жадно припал к ее рту.

– Станцуй для меня, – почти простонал он, изнемогая от желания.

– Мне нужно семь покрывал, иначе не будет эффекта.

– У меня есть сто! Двести!

– Столько времени ты не сможешь ждать! – рассмеялась она.

Ей показалось, что в коридоре скрипнула половица. Ида с тревогой взглянула на Альберта. Тот, кажется, ничего не замечал.

– Я станцую для тебя, Альберт.

Она выскользнула из его объятий.

– Но учти: мое выступление стоит дорого. Очень дорого.

– Я брошу к твоим ногам миллионы!

– Деньги – всего лишь бумажки!

– Я осыплю тебя не бумажками, а бриллиантами!

«Это уже ближе к теме», – подумала она и приказала нести все, что сгодится для костюма.

Совершенно очумевший фон Дорн отправился на поиски. Ида подошла к окну и чуть сдвинула в сторону тяжелую штору. В темноте она ничего не увидела, но почему-то была уверена: Егер где-то рядом и сейчас смотрит на нее из зарослей парка.

Это придало ей уверенности, и когда Альберт появился с ворохом парчи и бархата, она скомандовала:

– Уйди и не появляйся, пока не позову.

Фон Дорн с готовностью исполнил приказание, а когда она окликнула его, явился в мгновение ока, готовый на все.

В гостиной были зажжены все имеющиеся в доме свечи, а посредине, закутанная в парчу, стояла Ида.

Волшебница Ида! Богиня Ида!

Это был странный танец. Без музыки. Без сцены. Мерцающий огонь свечей, кажущиеся черными стены.

Странно-угловатая фигура уже немолодой женщины. Странные одеяния. Странный танец.

Однако всем своим существом Ида чувствовала: увидев ее теперь, сноб Станиславский не назвал бы бездарно голой.

Этот танец был настоящим колдовством. Сродни тем древним танцам, которые исполняли на Ведьминой горе.

Ее глаза горели сатанинским огнем, руки извивались, словно змеи.

Одно за другим спадали покрывала. Когда упало последнее, она замерла, изогнувшись, и медленно подняла голову, опалив Альберта жгучим взглядом.

Как во сне тот подошел и, подняв руку, высыпал на нее горсть бриллиантов.

– Стань моей Саломеей! – воскликнул он в экстазе.

И тут на его воспаленную головушку обрушился тяжелый удар.

Фон Дорн рухнул наземь.

Егер посмотрел на рассыпавшиеся по полу камни.

– Это они? – спросила Ида.

– Похоже, – ответил он.

Присев, она подобрала несколько.

– Крупные.

В углу кто-то сдавленно ахнул. Поднявшись, Ида обернулась на застывшего в шоке Лазуту.

Ни Егер, ни Гризо не обращали на ее наготу никакого внимания, но Лазута был потрясен. До самого – как подозревала Ида – основания.

– Теперь ты видел, как танцует Ида Рубинштейн, – сказала ему она.

Лазута кивнул, не в силах ни отвести глаз, ни говорить.

Через несколько минут они уже мчались в автомобиле Егера.

Лазута держал сложенные в коробку из-под обуви бриллианты.

Маша поправлялась очень быстро и, казалось, почти забыла обо всем, что произошло.

Первые дни она постоянно жалась к матери и не отпускала ее ни на минуту. Однако вскоре освоилась в больнице настолько, что начала разгуливать по коридорам. Анна удивлялась. Маше совершенно не мешал тот факт, что она не говорит по-французски. То ли уже привыкла к чужой речи, то ли научилась общаться жестами.

– Скорей всего, и то, и другое, – считал Кама.

Он приходил ежедневно и сначала просто наблюдал за дочерью.

Анне уже начинало казаться, что он боится меленького ребенка. Но однажды после долгого отсутствия для организации похорон Симона-старшего она зашла в палату и увидела: отец и дочь играют в шашки. Она удивилась, откуда они взялись. Оказалось, просто не додумалась спросить у медсестер.

Чтобы не мешать, Анна тихонько ушла в конец коридора и стала думать, сможет ли Кама вернуться в Россию.

Ей казалось, что ничего он не желает так сильно, как быть с ними, но понимала – все не так просто.

Когда она вернулась, Маша, зажав в руке шашечку, спала.

Кама подошел и обнял.

– Знаешь, о чем я думаю? – спросил он, целуя ее в глаза.

– О том, сможешь ли ты вернуться.

Он кивнул.

– Так сможешь или нет? – требовательно спросила она.

Поняла, что теперь она может разговаривать с ним так. Требовательно.

Кама отстранился и сказал, глядя ей в глаза:

– Вчера, двадцать шестого июля, умер Дзержинский. Сердечный приступ.

– И что теперь?

– Теперь все осложнилось.

Анна прижала к губам ладонь.

– О твоем задании знал только он? – спросила она, помолчав.

– Да.

– То есть если ты вернешься…

– Меня арестуют как шпиона.

Анна покачала головой.

Будущее, которое совсем недавно представлялось ей в радужных тонах, вдруг стало полным неизвестности и пугающим.

Кама успокаивающе обнял.

– Я всегда был уверен: если чего-нибудь захочу, обязательно сделаю. Теперь у меня есть вы с Машей. Значит, мое место рядом с вами.

– Но как ты сможешь…

– Пока не знаю, – перебил он. – Но это случится. Веришь мне?

– Как будто у меня есть выбор, – улыбнулась она сквозь слезы.

– Знаешь, год назад я был в Англии. Надо было встретиться с одним человеком. Он работал в оксфордском колледже Пемброк и там подружился с очень странным профессором. Этот чудак увлекался тем, что придумывал новые языки и создал целый мир – Арду, в котором живут эльфы. Профессор Толкин – так его звали – показывал мне свои рисунки. Необыкновенно прекрасные существа эти эльфы. Когда я увидел нашу дочь, то подумал, что она очень похожа на эльфа.

– Иногда мне тоже кажется, что она – волшебное существо. Но это понятно – я мать. Отцы обычно воспринимают своих детей более… приземленно, что ли.

– Мне кажется, я всегда буду смотреть на Машу как на чудо.

– Всегда. Мне нравится это слово.

Анриетта, считавшая себя теперь почти что заправским сыщиком, наведывалась к Анне каждый день, не упуская случая снова и снова пересказать историю своего участия в поимке опасных преступников. Ей казалось, что Анна слушает ее с восхищением, поэтому на подробности – каждый раз все новые – она не скупилась.

Так и было на самом деле. Глядя на наряженную в пышные одежды проститутку, Анна поражалась, как часто родная душа обретается там, где найти ее вроде бы совершенно невозможно. Ей было жаль расставаться с Анриеттой. К тому же та так привязалась к спасенной ею Маше, что горечь расставания увеличивалась вдвое.

Накануне отъезда Анриетта выпросила Машу, чтобы повести ее на карусель возле Эйфелевой башни.

Машины глаза горели таким восторгом, что Анна отпустила их под присмотром Якова, побаивающегося Анриетту, но всегда готового обеспечить безопасность.

Всего на час они с Камой остались одни в номере отеля.

После сумасшедших объятий, поцелуев, стонов они опустошенно лежали рядом и молчали.

Уже прощаясь.

– До вокзала вас проводят Яков и Джокер. Меня там не будет.

– Я поняла.

Одеваясь, она закрутила волосы в тугой узел. Кама подошел сзади и, взяв со стола гребень, закрепил в волосах.

– Носи его всегда.

– Ты же знаешь: это невозможно.

– Тогда клади каждую ночь под подушку.

– Боюсь, что тогда ты будешь каждую ночь мне сниться.

– Очень на это рассчитываю.

– Это жестоко.

– Я люблю тебя.

Анна промолчала.

Да и что она могла сказать?

Маяковский В. Прочти и катай в Париж и Китай.