«Сынок, жизнь будет продолжаться до тех пор, пока люди будут стараться не осуждать друг друга, а понимать. Слышать. Не ищи мира, состоящего целиком из понимания, во всяком случае, не тут. Но в наших силах сделать так, чтобы осуждения стало меньше. Хотя бы на улице, где живем… Гоша! Не путайся под ногами!»

После моря бабушка нас мыла, кормила, отправляла спать – жара днем несусветная, почти сорок, на улице не поиграешь. Она клала на ковролин между кроватями ватный матрас, и мы втроем на него ложились. На дачах Апшерона спать летом на полу – классика: прохладнее.

На следующее утро брат с мамой уехали в город, надо было приготовить папе еды, навести порядок в квартире. Ему не давали отпуск, и мама огорчалась: «Все лето опять просидит в духоте». Мы с бабушкой пошли на море. Вдвоем. Косатку не взяли, она простудилась, предпочла поспать на шифоньере. Я пообещал принести ей ракушек.

По дороге на пляж бабушка свернула к заброшенной даче. В руках у нее был пакет с одеждой. Одна из женщин сидела на каменном крыльце и мычала в грязную банку из-под борща. Увидев бабушку, она замерла. Мы молча оставили пакет под тутовником, пошли обратно.

Однажды я поделился с бабушкой мечтой покинуть Апшерон. «Амир, ты обязательно уедешь, это будет верным решением. Если Господь даст жизни, напеку тебе в дорогу хлеба. Иногда нужно уехать, чтобы понять… что менять первым делом следует себя, потом место. Что к своему таланту следует относиться ответственно; что Господь всегда держит над тобой руку, хотя будут дни, когда ты в этом усомнишься».

Дедушка уволился. Помню, как он вернулся домой, скинул пальто, сел в прихожей на табурет. Я подошел, обнял его. Бабушка принесла тапочки. Он снимал ботинки (темно-коричневые, с короткими шнурками) и говорил усталым, но решительным голосом: «Безнравственность привлекательна, она легче, чем нравственность. Это искушение, которому многие поддаются. Я всегда был бдительным, Гюльнар, чтобы не потерять себя, нас». Бабушка повесила пальто на вешалку. «Знаю. Поэтому я за тебя и ни разу об этом не пожалела. Идем к столу».

Передо мной просторы Апшерона, такие же, как и днем, но только ночью я чувствую, что это мое. Стрекот цикад смешался с шумом моря, издалека доносится грохот железной дороги – к станции приближаются поезда-цистерны. Едва слышна музыка из дома дяди Рафика: он перед сном слушает радио и под него засыпает. Справа – встряхивает и развешивает белье тетя Ира, мама моего друга Аяза (у него еще трое братьев). Бабушка жалеет тетю Иру. «Уложив детей, допоздна стирает во дворе. Когда Ира высыпается? С восьми утра с мальчиками на море».

Я понял, что родителям нужна помощь. «Бабуль, что мы можем сделать?» Она накрывает мою руку своей. «Любить их. Даже когда они друг на друга дуются». Мне хотелось понять мир взрослых: «Почему они часто дуются?» Бабушка тщательно подбирала слова. «Трудно объяснить, сынок, но я попробую. Люди несовершенны. К счастью. Совершенное любить легче, несовершенное – сложнее, но зато эта любовь настоящая».

Я перекладывал шишки из мешка в ведро, когда в доме послышался голос Хати. Хлопнула входная дверь, застучали каблуки, запахло цветочным парфюмом. Бросаю ведро, бегу по деревянной лестнице наверх. «Ах, любимый мальчик! Какие же вчера были роскошные хризантемы». Хати погружает меня в облако своего аромата, я забываю обо всем.

В умных собачьих глазах читалась обреченность от участия в авантюре. «Вы меня обдурили, ребята, это нехорошо. Но что теперь поделаешь, я с вами до конца». Я погладил Гошу, он облизал мою руку и стал передними лапами на сиденье. Поезд тряхнуло, пес шлепнулся на бок.

Папа пообещал забрать нас из школы. Уж на обратном пути я уговорю его прогуляться по ветру! Если повезет, то и какао попьем на площади Фонтанов, в кафе, где живет пара зеленых попугаев – Эрнест и Адриана. Они не разговаривают, но, когда к ним обращаешься по именам, начинают раскачиваться на качелях. А еще здесь самые вкусные в мире эклеры!

Я прослушал все, что было на уроках. Предвкушение прогулки с папой будоражило, мысленно я уже ее проживал. Вот мы с отцом выходим из школы, он спрашивает, как прошли занятия. Али отдает ему портфель, ноет, что учебники тяжелые. Я молчу, что по субботам у нас мало уроков и портфель легче обычного, но брату хочется, чтобы именно папа и никто другой ему помог.

Солнце прогревало шерсть одеял щедрыми лучами, ветер с моря пропитывал ароматом соли, горячих скал, дикого шалфея – эти запахи сопровождали нас всю зиму.

Нас, детей, не пытались отгородить от поминок, после школы мы прибегали в дом тети Наиды, он был недалеко от улицы Торговой, в трехэтажке с колоритным внутренним двором-колодцем. Густо перетянутый веревками с бельем, кишащий кошками, увитый плющом, с горшками герани и алоэ на чугунных лестничных ступеньках.

…Тем временем город благоухал весной, люди скинули тяжелые одежды, переоделись в яркие пальто; с витрин швабрами смывали налет зимней серости, цветочники выставили перед магазинами розовые и желтые гвоздики. На углу улицы Лермонтова кто-то красной краской вывел: «Жизнь дружественна, а не враждебна».

Хати присоединяется к готовке, промывает фасоль, встряхивает в дуршлаге и добавляет к обжаренному луку. «Верить в жизнь при любых обстоятельствах. Нелегкое это дело, тетя Гюля». Хати накрывает крышкой фасоль, оставляет тушиться на слабом огне.

После встречи с Бреннером мама улыбается, словно вернулась туда, где мир творился иначе, не как сейчас. Пока мы шли до Английского парка, она рассказала историю, которую мы раньше не слышали.

В этот приезд тут даже лучше, чем в прошлый: деревья густо зазеленели, Гошина линька почти закончилась (я его еще разок вычесал), одеяла из овечьей шерсти вернулись в дальнюю комнату. В доме стало светлее, солнечные блики заигрывают со стоящим на тумбочке фарфоровым зайцем (бабушкино приданое).

На первом же дереве столько спелого инжира, что хватит и нам с дедушкой наесться, и с собой насобирать. «Ешь, а остальное в ведерко. Еще полчасика, и появятся собиратели инжира, они увозят урожай в город, продавать».

Когда бабушка приносила после ужина на кухню посуду, тарелку отца я узнавал сразу – на ней оставалась еда.

Завтра отец уезжает в Кировабад.

– Папа вернется в конце ноября, обещал поехать с нами на дачу.

– …и позаниматься со мной математикой. Тяжело без него решать уравнения. Дедушка на даче, а мама с бабулей не особо разбираются.

– Я уже скучаю без него. А ты?

– Еще как, Амир. Раньше он тоже уезжал, но я знал, что скоро вернется. И от этого не так сильно скучалось.

– Теперь, приезжая, он будет жить в другом доме, где-то у Чайной фабрики. Приблизительно знаю, где это. Минут за пятнадцать добежим.

– Зачем? Мама и мы ему надоели?!

– Не говори так! Он нас любит. Просто они с мамой больше не хотят быть мужем и женой. Такое бывает. У Георгия из седьмого дэ так же.

– И у Шафиги с предпоследней парты.

– Думаешь, они с мамой помирятся?

– «Я хочу в это верить». Так сказал дедушка.

…Папа уехал в Кировабад с тремя чемоданами. Обычно ему хватало одного. Он поцеловал нас, обнял маму, что-то прошептав ей на ухо. Я смотрел на родителей (в их глазах не было слез), пытался уловить изменения, но все выглядело обычным. Может, изменения случились давно, стали привычны глазу, поэтому я их не замечаю?

«Мой выпускной тоже не за горами, через два года. Подустала я от школы, если честно. Но знаю, что буду скучать. По ребятам, учителям, не по всем, конечно. По мелу и доске, по дежурствам в классе и стенгазетам, по крашеным стенам коридоров и пожелтевшим страницам библиотечных книг – по записям в них можно проследить, кому учебник выдавали до тебя… Кстати, я Милана, а ты?» Она протянула руку, я ее пожал. «Я Амир. Ты красиво поешь, Милана». Она спрыгнула с подоконника. «Спасибо. Ладно, мне пора. Увидимся».

– Твой папа похож на киноактера. Видела вас на бульваре. Он в кино не снимается?

– Нет, он инженер. А как ты поняла, что он мой папа?

– Вы похожи. Даже походка одинаковая.

– Одинаковая?

– Ну да. И лица у обоих задумчивые.

– Наверное…

– Вы ведь в «Монолите» живете? Я и там во дворе вас встречала. Два раза в неделю хожу в третий блок на французский к Жанне Альбертовне. У нее из окон обалденный вид на крепостные стены.

– Значит, и на поэта Сабира.

– Ха, да! Пробовала его читать – не мое.

– Я не стану передавать ему твои слова.

– Да-да, пожалуйста. Легко ранить сердце поэта.

– Милана, можно вопрос?

– Давай.

– Твои родители не в разводе?

– Нет. А твои?

– Разводятся.

– Жаль.

– …

– Амир, они останутся твоими папой и мамой. Вы есть друг у друга. А то, что они разошлись… Им виднее.

– Мы теперь не будем жить как раньше. По ночам, когда нам с братом становилось страшно, мы бежали к родителям, ложились между ними и засыпали вместе.

– Да-а, я тоже так делала. Ха-ха, иногда хочется повторить. Но теперь на одной кровати мы втроем не поместимся… Амир…

– Что?

– Грустишь?

– …и боюсь. Вдруг они найдут себе других. У папы будет новая жена…

– Знаешь, родители моей двоюродной сестры тоже развелись. Они ругались на глазах у Нигяр, доходило до драк. Если любовь между двумя людьми прошла и они оба понимают, что это ни к чему хорошему не ведет, лучше разойтись по-человечески. Хуже, когда пытаются сохранить семью ради ребенка. Чувствовать, что родители терпят друг друга из-за тебя, ужасно.

– Верю, что мои помирятся.

– Пусть так и будет.

Дедушка говорил, что ни один человек не появляется в нашей жизни просто так. «Тут, сынок, вопрос того, во что выбираешь верить. Выбираешь не слепо, а путем собственных наблюдений и размышлений. Именно так я сам не раз убеждался в неслучайности случайностей. Люди приходили в мою жизнь в определенный момент с определенным знанием, маленьким или большим, неважно. Некоторые из них оставались со мной, с некоторыми мы прощались».

Я снял шапку, куртку и ботинки – пускай подсохнут. Женщина с банками взволнованно изучает меня и качает головой, мол, кто отпустил промокшего мальчика одного.

В окно хлещет дождь, картинки снаружи – растекшаяся акварель. Смотрю на часы – уроки полчаса как закончились; Али, наверное, меня обыскался и уже дошел до дома. Если он выдаст Милану, бабушка пойдет к директору школы. Как я не подумал! Подставляю друга. Надеюсь, Али не проболтается.

Все вещи поместились в багажнике, лишь коробку с обувью положили рядом с нами. Гоша обнюхивает ее, морщится. Дедушка запирает дачу, дядя Олег заводит машину, выезжаем.

«Такая обида на него, Хати. Ничего не могу с собой поделать. Мы говорили перед отъездом, я сказала, что хочу попробовать дать нашим отношениям шанс. Он сказал, не хочу. Понимаю, что это его выбор, но как же сложно это принять. Я остаюсь с двумя детьми, он уезжает в свободное плавание в другой город. Как будто Рауф выбрал легкий вариант, нет?»

Перечитываю и удивляюсь, что не попросил золотую рыбку о папином возвращении. Возвращать другого человека – есть в этом принуждение. Можно ли испытать радость от принуждения кого-то к чему-то? Нет!

Смахиваю со скамейки засохшие листья, сажусь за стол и оглядываюсь. Вижу залитый солнцем сад и нас с братом, бегущих босиком по горячей земле. Раз в день мама осматривала наши ноги, и если находила занозы, то безболезненно вытаскивала обычной иглой – сначала окунала ее в спирт и поджигала.