Шкуна «Пиренеи» лениво покачивалась на волнах: железные борта ее глубоко сидели в воде, так как она была нагружена пшеницей, и поэтому человеку, который из маленького узкого челнока взбирался на борт, легко это было сделать. Когда глаза его очутились на одном уровне с бортом, так что он мог заглянуть на судно, ему показалось, что он видит легкий, почти незаметный туман.

Перелезая через борт, он бросил взгляд вверх, на высокие мачты, а затем на насосы. Они не работали. Казалось, на большом судне все было в порядке, и он недоумевал, почему оно выкинуло сигнал бедствия. Может быть, на корабле был недостаток в воде или в провизии. Он обменялся рукопожатием с капитаном, осунувшееся лицо которого и впавшие от забот глаза ясно говорили о каком-то большом бедствии. В тот же момент новоприбывший почувствовал слабый, неопределенный запах горелого хлеба.

Он с любопытством оглянулся. На расстоянии двадцати футов от него матрос, с усталым лицом, конопатил палубу. Взор его остановился на этом человеке, и внезапно он увидел, что из-под его рук поднимается легкая спираль тумана, который вьется, кружится и исчезает. Тут он взошел на палубу. Босые ноги его были охвачены смутным теплом, быстро проникшим сквозь их загрубелую, мозолистую поверхность. Теперь он знал, какого рода было бедствие, постигшее корабль. Его нежные карие глаза окинули окружающих ласковым, благословляющим взглядом, как бы окутывая покрывалом полного покоя.

— Как давно она загорелась, капитан? — спросил он голосом таким мягким и покойным, что он производил впечатление голубиного воркования.

Сначала капитан почувствовал, что мир и покой, звучащие в этом голосе, передаются ему; затем он вспомнил обо всем том, что он перенес и переносит, и он возмутился. С какой стати этот оборванный островитянин в панталонах из грубой бумажной ткани и бумажной же рубашке, внушает ему такие вещи, как мир и покорность?

— Пятнадцать дней, — коротко ответил он. — Кто вы?

— Меня зовут Мак-Кой, — последовал ответ.

— Я хочу сказать: вы — лоцман?

Мак-Кой окинул своим ласковым взором высокого широкоплечего человека, с исхудалым, небритым лицом, который подошел к капитану.

— Я такой же лоцман, как и всякий другой, — был ответ Мак-Коя. — Мы все здесь лоцманы, капитан; и я знаю каждый вершок в этих водах.

Но капитана охватило нетерпение.

— Мне нужно кого-нибудь из начальства. Мне нужно потолковать с ним, да поживее.

— И в этом случае я тоже могу вам служить.

— Кто же вы, чорт возьми? — нетерпеливо спросил капитан.

— Я глава администрации, — был ответ, произнесенный голосом мягче и нежнее которого нельзя было вообразить.

Штурман разразился хриплым хохотом, скорее истеричным, чем веселым. Оба они, он и капитан, смотрели на Мак-Коя с недоверием и изумлением. Его растегнутая бумажная рубашка открывала грудь, поросшую седыми волосами и обнаруживала отсутствие нижней рубашки. Поношенная соломенная шляпа не закрывала растрепанных седых волос. До половины груди спускалась нечесанная патриархальная борода. В любой дешевой лавке готового платья его за два шиллинга одели бы так, как он стоял перед ними.

— Родственник Мак-Коя с «Боунти»? — спросил капитан.

— Он был мой прадед.

— О, — сказал капитан и спохватился. — Мое имя — Давенпорт, а это — мой старший штурман, мистер Конинг.

Они пожали друг другу руки.

— А теперь к делу. — Капитан говорил быстро; необходимость большой спешки ускоряла его речь. — Мы на огне больше двух недель. Каждую минуту этот ад может вырваться наружу. Вот почему я держал на Питкэрн. Я хочу выброситься на берег или просверлить дно судна и спасти его корпус.

— В таком случае вы сделали ошибку, — сказал Мак-Кой. — Вам следовало добраться до Мангаревы. Там прекрасный берег в лагуне, где вода тиха, как в мельничной запруде. Здесь же вы ничего не можете сделать. Здесь нет отлогого берега, нет даже якорной стоянки.

— Вздор, — сказал штурман. — Вздор, — повторил он громко, когда капитан сделал ему знак выражаться мягче. — Вам нечего говорить мне такую чепуху. Где же вы храните свои лодки, свою шкуну или катер, или что у вас там есть. Э, скажите-ка мне это?

Мак-Кой улыбнулся так же кротко, как говорил. Его улыбка была лаской, которая охватывала усталого штурмана, стараясь сообщить ему покой и ясность невозмутимой души Мак-Коя.

— У нас нет ни шкуны, ни катера, — отвечал он.

— Как же вы добираетесь, в таком случае, до других островов?

— Мы не бываем там. Я езжу иногда в качестве губернатора Питкэрна. Когда я был моложе, я часто ездил — иногда на торговых шкунах, но большею частью па миссионерском бриге. Но он ушел, и мы теперь зависим от проходящих судов. Иногда их к нам заходит до шести в год. В другое время в продолжение года и более не заходит ни одного. Ваше первое за семь месяцев.

— И вы хотите мне сказать... — начал штурман.

Но капитан Давенпорт вмешался.

— Довольно. Мы теряем время. Что же можно сделать, мистер Мак-Кой?

Старик повернул свои карие, ласковые, как у женщины, глаза к берегу, и взоры обоих, капитана и штурмана, последовали за его взглядом, перешедшим от одинокого утеса Питкэрна к команде, столпившейся на баке и озабоченно ожидавшей решения. Мак Кой не торопился. Он размышлял ровно и медленно, шаг за шагом, с уверенностью ума, которого жизнь ничем не раздражала и не оскорбляла.

— Ветер теперь легкий, — сказал он, наконец. — Тут сильное течение на запад.

— Это-то и заставил» нас податься под ветер, — перебил капитан, желая отстоять свое знание морского дела.

— Да, это вас и снесло к подветру, — продолжал Мак-Кой. — Ну, так вот, сегодня вам не подняться против этого течения. А если бы и удалось, — здесь нет отлогого берега. Ваше судно погибнет совсем.

Он замолчал, а капитан и штурман с отчаянием смотрели друг на друга.

— Но я скажу вам, что вы можете сделать. Ветер посвежеет сегодня около полуночи— видите эти перистые облака и скопление их к наветру, за той тучкой. Вот оттуда, с юго-востока, и придет сильный ветер. До Мангаревы триста миль. Подите туда; там прекрасное ложе для вашего судна.

Штурман покачал головой.

— Пойдемте в каюту и посмотрим на карту, — сказал капитан.

Мак-Коя охватил в запертой каюте удушливый, ядовитый запах. Случайно доносившиеся невидимые газы щипали его глаза и вызывали в них жжение. Пол здесь был горячее, почти невыносимо горяч для его босых ног. Пот выступил на его теле. Он осмотрелся кругом почти со страхом. Эта коварная внутренняя жара была поразительна. Было чудом, что каюта еще не запылала. Ему казалось, что он находится в громадной пекарной печи, где температура может каждую минуту страшно повыситься, и он истлеет, как былинка.

Когда он поднял одну ногу и потер ее горячую подошву о панталоны, штурман засмеялся дико и хрипло.

— Передняя ада, — сказал он. — Самый ад находится как раз под вашими ногами.

— Жарко, — невольно воскликнул Мак-Кой, вытирая лицо ярким носовым платком.

— Вот Мангарева, — сказал капитан, нагибаясь над столом и указывая пятнышко, черневшее на белой карте. — И здесь, в промежутке, другой остров. Почему нам не пойти на него?

Мак-Кой не глядел на карту.

— Этот остров — Кресчент, — ответил он. — Он необитаем, и только на два или три фута возвышается над водой. Лагуна есть, но нет входа в нее. Нет, Мангарева — ближайшее место для вашей цели.

— Так пусть будет Мангарева, — сказал капитан Давенпорт, перебивая ворчливое возражение штурмана. — Созовите людей на корму, мистер Кониг.

Матросы повиновались, устало шаркая ногами по палубе и с трудом стараясь двигаться быстрее. Изнурение было заметно в каждом их движении. Повар вышел из камбуза послушать, и кают-юнга приткнулся около него.

Когда капитан Давенпорт объяснил положение и объявил о своем решении итти на Мангареву, поднялся шум. Среди глухого ропота слышались невнятные крики ярости, там и сям отчетливо выделялись проклятия.

Капитан не мог обуздать их; но присутствие кроткого Мак-Коя, казалось, сдерживало и успокаивало их; ропот и ругань замирали, и вся команда, кроме нескольких лиц, беспокойно обращенных к капитану, безмолвно устремила тоскующие взоры на покрытые зеленью вершины и скалы, нависшие над берегом Питкэрна.

— Капитан, мне кажется, я слышал, что некоторые из них говорили, будто умирают с голоду.

— Да, — был ответ, — это так и есть. Я за последние два дня съел сухарь и кусочек лососины. Мы на порциях. Видите ли, когда мы открыли огонь, мы тотчас же задраили, чтобы потушить пожар. А потом уже мы увидели, как мало съестных припасов осталось в кладовой. Голодны? Я совершенно так же голоден, как и они.

Он снова заговорил с матросами, и снова поднялся ропот голосов и ругани, лица их исказились от ярости. Второй и третий штурманы подошли к капитану и стали сзади него на юте. Лица их были сосредоточены и лишены выражения; казалось, этот бунт команды вызвал у них только скуку, ничего, кроме скуки Капитан Давенпорт вопросительно поглядел на своего старшего штурмана, но тот только пожал плечами в знак своей полной беспомощности.

— Видите, — сказал капитан Мах-Кою, — нельзя заставить матросов покинуть безопасную землю и итти в море на горящем корабле. Он был для них пловучим гробом больше двух педель. Они измучены и голодны и не хотят больше оставаться на нем. Мы пойдем на Питкэрн.

Но ветер был легкий; киль «Пиренеев» был грязен, и шкуна не могла итти против сильного западного течения. К концу двух часов ее отнесло обратно на три мили. Матросы работали ревностно, как будто силой могли удержать «Пиренеи» в ее борьбе с могучими стихиями. Но неуклонно, и на левом и на правом гальсах, ее относило к западу. Капитан беспокойно ходил взад и вперед, останавливаясь по временам, чтобы наблюдать за блуждавшими струйками дыма и прослеживать места их появления на палубе.

Плотник все время разыскивал эти места и, когда ему удавалось их найти, законопачивал их все плотнее и плотнее.

— Ну, что же вы думаете? — спросил, наконец, капитан Мак Коя, который следил за плотником с детским интересом и любопытством.

— Я думаю, что было бы лучше итти на Мангареву. С ветром, который подымется, вы будете там завтра вечером.

— Но что, если огонь вырвется наружу? Это может случиться каждую минуту.

— Держите ваши лодки наготове. Тот же ветер пригонит их к Мангареве, если огонь вырвется наружу.

— У меня нет карты Мангаревы. На общей карте только мушиное пятно. Я не знаю, где искать прохода в лагуну. Не поедете ли вы с нами, чтобы ввести судно в лагуну вместо меня?

— Да, капитан, — сказал он с тем же спокойным безучастием, с каким принял бы приглашение к обеду. — Я поеду с вами на Мангареву.

Снова команда была созвана на корме, и капитан обратился к вей с речью:

— Мы пробовали подойти к берегу, но вы видите, насколько нас отнесло; это течение обладает скоростью в два узла. Этот джентльмен, достопочтенный Мак-Кой — главное должностное лицо в губернатор острова Питкэрна. Он идет с нами на Мангареву. Итак, вы видите, что положение не так опасно. Он не сделал бы такого предложения, если бы думал, что лишится жизни. Кроме того, какова бы ни была опасность, если он по своей доброй воле идет с нами и подвергается ей, — мы не можем сделать меньше. Что же вы скажете о Мангареве?

На этот раз не было шума. Присутствие Мак-Коя, уверенность и спокойствие, исходившее от него, произвели свое действие. Матросы вполголоса совещались между собой; убеждать почти не пришлось.

— Раз он идет, и мы идем, — крикнул один из матросов с сверкающими глазами.

Команда пробормотала свое согласие и двинулась на бак.

— Одну минуту, капитан, — сказал Мак-Кой, когда тот поворачивался, чтобы отдать распоряжения штурману. — Я сначала должен съехать на берег.

Мистер Кониг был точно громом поражен и глядел на Мак-Коя, как будто тот был сумасшедшим.

— Съехать на берег, — воскликнул капитал. — Для чего? Это отнимет у вас три часа, если вы поедете туда в вашем челноке.

Мак-Кой измерил глазами расстояние до берега и кивнул головой.

— Да, сейчас шесть часов. Я доеду не раньше девяти. Население острова не может быть собрано раньше десяти. Так как ветер посвежеет ночью, вы можете подняться против течения и подобрать меня завтра на рассвете.

— Во имя разума и здравого смысла, — прорвало капитана, — для чего вам нужно собирать народ. Разве вы не понимаете, что судно под нами горит?

Мак-Кой был спокоен, как море летом, и гнев капитана не произвел на него ни малейшего впечатления.

— Да, капитан, — проворковал он своим голубиным голосом. — Я понимаю, что ваше судно горит. Потому-то я и иду с вами на Мангареву. Но я должен получить разрешение итти с вами. Это наш обычай. Население имеет право подавать голос за или против моего отъезда. Но они дадут разрешение, я знаю.

— Вы в этом уверены?

— Вполне.

— В таком случае, если вы уверены, что вам дадут разрешение, к чему затруднять себя его получением? Подумайте о задержке на целую ночь.

— Это наш обычай, — был невозмутимый ответ. — Кроме того, я — губернатор, и я должен сделать распоряжения об управлении островом в мое отсутствие.

— Но ведь до Мангаревы всего двадцать четыре часа ходу, — возразил капитан. — Вы вернетесь к концу недели.

Мак-Кой улыбнулся своей широкой, благосклонной улыбкой.

— В Питкэрн приходит очень мало кораблей, а когда они приходят, то обыкновенно по дороге из Сан-Франциско иди кругом мыса Горна. Мне повезет, если я попаду назад через шесть месяцев. Я могу пробыть в отсутствии год, и мне может быть придется ехать в Сан-Франциско, чтобы найти судно, которое доставит меня обратно. Кроме того, у вас недостаток в нище. Если вам придется пересесть в лодки, и погода будет плохая, может пройти много дней прежде, чем вы достигнете земли. Я могу привезти завтра две лодки, нагруженные съестными припасами. Лучше всего будут сушеные бананы. Когда ветер посвежеет, идите к берегу. Чем ближе вы будете, тем больший груз я могу захватить с собой. До свидания.

— Почем я знаю, вернетесь ли вы утром? — спросил капитан, пожимая ему руку и не выпуская ее. Он, казалось, цеплялся за нее. как утопающий моряк цепляется за спасательный круг.

— Да, вот именно, — воскликнул штурман. — Почем мы знаем, может быть, он удирает, чтобы спасти свою шкуру?

Мак-Кой не говорил. Он глядел на них ласково и благосклонно, и им казалось, что его огромная духовная уверенность сообщается им.

Капитан отпустил его руку, и, окинув команду прощальным благословляющим взглядом, Мак-Кой перелез через борт и спустился в свой челнок.

Ветер свежел, и «Пиренеи», несмотря на грязный киль, ушла на полдюжины миль от западного течения. На рассвете, имея Питкэрн на расстоянии трех миль к наветру, капитан Давенпорт различил две лодки, приближавшиеся к нему. Снова Мак-Кой взобрался на судно и прыгнул через борт на горячую палубу. За ним следовало много свертков сушеных бананов, каждый завернутый в сухие листья.

— А теперь, капитан, — сказал он, — поднимайте паруса и гоните, если хотите спастись. Видите ли, я не моряк, — объяснил он несколькими минута ми позже, стоя на корме с капитаном, взгляд которого переходил сверху за борт, определяя быстроту хода «Пиренеев». — Вы должны доставить ее до Мангаревы. Когда вы увидите землю, я введу шкуну. Как вы думаете, с какой скоростью мы идем?

— Одиннадцать узлов, — отвечал капитан, бросив взгляд на пенившуюся за кормой воду.

— Одиннадцать. Дайте мне сообразить; если мы сохраним такую скорость, то будем в виду Мангаревы завтра утром, между восемью и девятью часами. Мы выбросимся на берег в десять, самое большее в одиннадцать часов. И тогда все ваши беды кончатся.

Капитан был в страшном напряжении от управления своим горящим судном в продолжении более, чем двух недель, и он начинал чувствовать, что с него довольно.

Более сильный порыв ветра ударил ему в затылок и просвистел мимо его ушей. Он измерил его силу и быстро взглянул за борт.

— Ветер все усиливается, — объявил он. — Ход старухи теперь ближе к двенадцати узлам, чем к одиннадцати. Если так будет продолжаться, нам придется убавить парусов вечером.

Весь день «Пиренеи» со своим грузом огня неслась по пенящемуся морю. При наступлении ночи бом-брамсели и брам-стеньги были убраны, и судно неслось в темноте, а за ним ревели огромные, увенчанные гребнями волны. Благоприятный ветер производил свое действие и прояснил лица на корме и на баке. На второй ночной вахте какая-то беззаботная душа затянула песню, а к восьми склянкам пела уже вся команда.

Капитан Давеяпорг приказал принести свои одеяла и разостлать их на каюте.

— Я забыл, что такое сон, — говорил он Мак-Кою. — Я не в силах больше держаться на ногах. Но разбудите меня во всякое время, когда найдете это нужным.

В три часа утра он был разбужен легким подергиванием за руку. Он быстро поднялся, опираясь на люк, еще отупелый от крепкого сна. Ветер гудел свою боевую песню в такелаже, и буйное море трепало «Пиренеи». Шкуна ныряла то одним бортом, то другим, при чем открытая часть нижней палубы почти все время заливалась водой. Мак-Кой кричал что-то, чего капитан не мог расслышать.

— Теперь три часа, — послышался голос Мак-Коя. — Мы прошли двести пятьдесят миль. Остров Кресчент в тридцати милях, где-то прямо впереди. На нем нет огней. Если мы пойдем дальше, мы наскочим на него.

— Что же вы думаете,— лечь в дрейф?

— Да, лягте в дрейф. Это нас задержит только на четыре часа.

Так «Пиренеи» со своим огненным грузом легла в дрейф, борясь со штормом и выдерживая натиск вздымающихся волн. Судно было скорлупкой, охваченной пожаром, а на поверхности этой скорлупки, ненадежно уцепившись за нее, крошечные атомы-люди всеми силами помогали кораблю в его борьбе.

— Это совершенно необычайно, этот шторм, — говорил Мак-Кой капитану, стоя на подветренной стороны каюты. — По настоящему, здесь не должно быть штормов в это время года. Но с погодой вообще делается что-то необыкновенное. Пассаты прекратились, а теперь дует прямо с их стороны.— Он махнул рукой в темноту, как-будто зрение его могло проникнуть на согни миль. — Это там, на западе. Там, где-то, делается что-то ужасное, ураган или что-нибудь в роде того. Хорошо, что мы так далеко к востоку. Но это только небольшой порыв, — прибавил он. — Это не может долго продолжаться. Это я могу сказать вам наверняка.

К рассвету ветер значительно спал. Но рассвет принес новую опасность. Атмосфера сгустилась, море было покрыто туманом, или, вернее, жемчужной мглою, потому что солнце пронизывало ее насквозь и наполняло ярким сиянием.

Палуба «Пиренеев» дымила больше, чем в предыдущий день, и веселость команды исчезла. На подветренной стороне камбуза слышно было хныканье кают-юнги. Это было первым его плаванием, и боязнь смерти была в его сердце.

Капитан бродил, как погибшая душа, нервно покусывая свои усы, хмурясь и не зная, на что решиться.

— Что вы думаете? — спросил он, останавливаясь рядом с Мак-Коем, который завтракал жареными бананами и кружкой воды.

Мак-Кой доел последний банан, осушил кружку и медленно огляделся. В глазах его осветилась нежная улыбка, когда он сказал:

— Что же, капитан, не все ли нам равно, итти вперед или гореть. Ваши палубы не выдержат бесконечно. Они сегодня горячее. Нет ли у вас пары башмаков, которые я мог бы надеть, а то моим босым ногам становится неудобно.

Через «Пиренеи» перекатились две большие волны, когда она подняла якоря и снова стала под ветер, и старший штурман выразил желание иметь всю эту воду в трюмах, если бы только ее можно было впустить туда, не открывая люков. Мак-Кой наклонился к нактоузу и посмотрел направление курса.

— Я бы держался больше к ветру, капитан, — сказал он. — Ее отнесло течением, пока она лежала в дрейфе.

— Я и так взял на румб круче, — был ответ. — Разве этого не довольно?

— Я бы лучше взял на два румба, капитан. Этот ветер усилил западное течение больше, чем вы полагаете.

Капитан помирился на полутора румбах и потом отправился на мачту в сопровождении Мак-Коя и старшего штурмана, чтобы посмотреть, не видно ли земли. Паруса были поставлены так, что «Пиренеи» шла со скоростью десяти узлов. Нагонявшие ее волны быстро утихали. В жемчужном тумане не было просвета, и к десяти часам капитан начал волноваться. Весь экипаж был на своих местах, готовый при первом крике «земля впереди» броситься работать, как черти, чтобы уменьшить ход «Пиренеев». Эта земля впереди, омываемый буранами внешний риф, будет в опасной близости, когда откроется в таком тумане.

Прошел еще час. Три наблюдателя наверху пристально смотрели в жемчужное сияние.

— Что, если мы пропустим Мангареву? — вдруг спросил капитан Давеппорт.

Мак- Кой, не отрывая взгляда, мягко ответил:

— Что же, пойдем дальше, капитан. Это все, что мы можем сделать. Весь Паумоту перед нами. Мы можем итти тысячу миль среди рифов и атоллов. Где-нибудь мы да остановимся.

— Ну, значит, пойдем дальше. — Капитан выказал намерение спуститься на палубу. — Мы пропустим Мангареву. Я жалею, что не взял выше на эти полрумба, — признался он через минуту. — Это проклятое течение играет дьявольские шутки с моряками.

— Старые мореплаватели называли Паумоту Опасным Архипелагом, — сказал Мак Кой, когда они опустились на корму. — Это самое течение отчасти ответственно за это название.

— Я однажды говорил с одним моряком в Сиднее, — сказал мистер Кониг, — он вел торговлю с Паумоту. Он говорил мне, что за страховку берут восемнадцать процентов. Правда ли это?

Мак- Кой улыбнулся и кивнул головой.

Капитан Давенпорт грустно покачал головой, бормоча: — Скверные воды, скверные воды!

Они снова пошли в каюту, чтобы взглянуть на большую карту, но ядовитые пары заставили их, кашляя и задыхаясь, выскочить на палубу.

— Вот остров Моренгоут,— капитан Давенпорт указал его на карте, которую разложил на каюте.—Он не может быть дальше сотни миль отсюда.

— Сто десять. — Мак-Кой с сомнением покачал головой. — Это можно сделать, но очень трудно. Я могу выброситься на берег, но могу и сесть на риф. Скверное место, очень скверное.

— Мы все-таки рискнем, — решил капитан Давенпорт, принимаясь намечать курс.

Паруса были взяты рано пополудни, чтобы ночью не пройти мимо острова, и на вторую ночную вахту к команде снова вернулась веселость: земля была так близка, и утром их бедствия кончатся.

Но утро наступило ясное, с палящим тропическим солнцем. Юго-восточный пассат перешел в восточный и гнал «Пиринеи» по воде со скоростью восьми узлов в час. Капитан сделал подробный рассчет, точно принимая во внимание течение, и объявил, что остров Моренгоут не дальше, как в десяти милях. Шкуна прошла десять миль; она прошла еще десять миль, а вахтенные на верхушках трех мачт не видели ничего, кроме свободного моря, залитого солнцем.

— Но земля здесь, говорю я вам, — кричал им с юта капитан Давенпорт.

Мак-Кой успокоительно улыбнулся, но капитан, бешено сверкая глазами, достал свой секстант и сделал хронометрическое наблюдение.

— Я знал, что я прав, — почти крикнул он, вычислив свои наблюдения. — Двадцать один градус, пятьдесят пять минут южной широты; один градус, тридцать шесть минут, две секунды западной долготы. Вот видите. Мы еще пока на шесть миль к наветру. Что у вас получилось, мистер Кониг?

Старший штурман взглянул на свои цифры и сказал тихим голосом:

— Двадцать один, пятьдесят пять — совершенно верно, но у меня долгота — один градус, тридцать шесть минут, сорок восемь секунд. И, значит, мы оказываемся значительно к подветру...

Но капитан Давенпорт игнорировал его цифры с таким презрительным молчанием, что мистер Кониг заскрежетал зубами и свирепо выругался вполголоса.

— Руль под ветер, — приказал капитан рулевому. — Три румба; так держать!

Затем он вернулся к своим цифрам и проверил их. Пот градом лился с его лица. Он кусал свои усы, губы и карандаш, глядя на цифры с таким ужасом, как человек, увидавший привидение, смотрит на него. Вдруг, неистово вспылив, он скомкал исписанную бумагу в кулаке, швырнул ее и придавил ногою. Мистер Кониг засмеялся злорадно и отвернулся, а капитан прислонился к каюте и с полчаса не говорил ни слова, довольствуясь тем, что смотрел на подветренную сторону с выражением задумчивой безнадежности.

— Мистер Мак-Кой, — внезапно нарушил он молчание. — Карта показывает группу островов, но неизвестно сколько туда к норду или норд-норд-весту, около сорока миль отсюда, острова Актеон. Как насчет их?

— Их четыре, все низменные, — отвечал Мак-Кой. — Первый к юго-востоку, Мэтуэри — нет ни людей, ни входа в лагуну. Затем идет Тенарунга. Там прежде было около дюжины людей, но они, может быть, все уже уехали. Во всяком случае, там нет прохода для кораблей, а только для лодок: всего шесть футов глубины. Вехауга и Теуа-раро — два остальных. Ни входов, ни людей; очень низменны. В этой группе нет ложа для «Пиренеев». Она совсем разобьется.

— Послушайте же! — неистовствовал капитан Давенпорт. — Ни людей, ни входа! Для какого же чорта существуют острова? Ну, в таком случае, — заорал он внезапно, как разъяренный террьер, — карта указывает целую кучу островов по направлению к северо-западу. Как относительно их? У которого из них есть вход, где я могу выкинуть свой корабль?

Мак-Кой спокойно размышлял. Он не обращался к помощи карты. Все эти острова, рифы, мели, лагуны, проходы и расстояния были отмечены в его памяти. Он знал их, как городской житель знает здания, улицы и переулки города.

— Папакэна и Ванавала на расстоянии ста миль и немножко больше к весту или вест-норд-весту, — сказал он. — Один необитаем, и я слышал, что люди с того и другого уехали на остров Кадмус. Как бы то ни было, ни у одной лагуны нет входа. Архунуп — еще остров — за сто миль к северо-западу. Ни входа, ни людей.

— Ну, хорошо, но ведь за сорок миль от них есть еще два острова? —  осведомился капитан, поднимая голову от карты.

Мак-Кой покачал головой.

— Парос и Манухунга — ни входа, ни людей. Ненго-Ненго, в свою очередь, за сорок миль от них, и на нем нет ни людей, ни входа. Но есть остров Хао. Это как раз то, что вам нужно. Лагуна длиною в тридцать миль и шириною в пять. Там много народу. Обыкновенно можно найти воду. И любой корабль в мире может войти в проход.

Он замолчал и участливо посмотрел на капитана, который, нагнувшись над картой с циркулем в руках, тихо застонал.

— Нет ли здесь лагуны со входом где-нибудь ближе, чем на острове Хао? — спросил он.

— Нет, капитан, это самая ближняя.

— Ну, так это в трехстах сорока милях? — Капитан Давенпорт говорил очень медленно и решительно. — Я не рискну взять на себя ответственность за всех этих людей. Я выброшусь на Актеоне. А славный корабль, — с сожалением произнес он, изменив курс и на этот раз более, чем когда-либо приняв в расчет западное течение.

Часом позже небо стало пасмурным. Юго-восточный пассат все еще держался, но океан превратился в игралище шквалов.

— Мы будем там в час, — уверенно заявил капитан Давенпорт. — В крайнем случае в два. Мак-Кой, выбрасывайтесь на тот остров, где есть люди.

Солнце больше не появлялся, и в час никакой земли не было видно. Капитан смотрел за корму на уклонившийся от прямой линии след «Пиренеев».

— Боже, — крикнул он. — Восточное течение! Поглядите!

Мистер Кониг отнесся к этому сообщению с недоверием. Мак-Кой не высказался ни за, ни против, хотя заметил, что в Паумоту нет причин, почему не быть восточному течению. Несколько минут спустя налетевший шквал выхватил «Пиренеи» из-под ветра, в она с опустившимися парусами тяжело покачивалась в промежутке волн.

— Где лот? Давайте его сюда, ей вы там! — Капитан Давенпорт держал бечевку лота и наблюдал, как ее относит в сторону, к северо-востоку. — Вот, полюбуйтесь на это! Подержите ее сами.

Мак-Кой и штурман попробовали и почувствовали, как дребезжала и дрожала бечевка, захваченная течением.

— Течение со скоростью четырех узлов, — сказал мистер Кониг.

— Восточное течение вместо западного, — сказал капитан Давенпорт, негодующе сверкая глазами на Мак-Коя и как бы обвиняя его в этом.

— Это одна из причин, капитан, почему страховка в этих водах стоит восемнадцать процентов, — весело ответил Мак-Кой. — Вы никогда ни в чем не можете быть уверены. Течения постоянно меняются. Вас теперь снесло к наветру, и вам лучше было бы повернуть на несколько румбов.

— Но насколько же это течение снесло нас? — яростно спросил капитан. — Почем я могу знать, насколько мне поворачивать.

— Я не знаю, капитан, — сказал Мак-Кой очень мягко.

Ветер повернул, и «Пиренеи» с палубой, дымившейся и мерцавшей в ясном сером свете, стала под ветер. Потом она вернулась, поворачивая то на левый, то на правый галс, пересекая зигзагами свой след и вспенивая море по направлению к островам, которых вахтенные на мачтах не могли разглядеть.

Капитан был вне себя. Его бешенство приняло форму мрачного молчания, и он провел время после полудня, расхаживая взад и вперед по корме или стоя, прислонившись к мачте. При наступлении вечера, даже не посоветовавшись с Мак-Коем, он изменил курс и пошел к северо-западу. Мистер Кониг, тайно справившись с картой и компасом, и Мак-Кой, открыто и невинно заглянувший в нактоуз, — оба знали, что они идут на остров Хао. Около полуночи шквалы прекратились, и показались звезды. Капитан Давенпорт ободрился надеждой на ясный день.

— Я сделаю наблюдение утром, — сказал он Мак-Кою, — хотя на какой мы долготе — для меня загадка. Но я применю метод Сомнера и установлю это. Вы знакомы с этим методом?

И вслед за этим он подробно объяснил его Мак-Кою.

День оказался ясным; пассат дул неизменно с востока, и «Пиренеи» столь же неизменно шла по девяти узлов в час. Оба, капитан и штурман, вычислили положение по методу Сомнера и сошлись в цифрах; в полдень их вычисления снова совпали, и они проверили утренние наблюдения полуденными.

— Еще двадцать четыре часа, и мы будем там, — уверял капитан Давенпорт Мак-Коя. — Это чудо, что старухи-палубы так долго выдерживают, это не может долго продолжаться. Они не выдержат. Посмотрите, как они дымятся, с каждым днем все больше и больше. А ведь это сначала была крепкая палуба, заново проконопаченная в Фриско. Я был удивлен, когда огонь впервые показался, и мы его задраили. Поглядите-ка, что это?

Он оборвал свою речь, с отвисшей челюстью, глядя на спираль дыма, которая вилась и крутилась с подветренной стороны вокруг вань-мачты[2] на двадцать футов над палубой.

— Откуда же это сюда попало? — с негодованием спросил он.

Внизу не было дыма. Поднявшись с палубы, защищенной от ветра мачтой, дым по какой-то прихоти сгустился и стал виден только на этой высоте. Он, крутясь, отошел от мачты и на минуту навис над капитаном, как какое-то угрожающее предзнаменование. В следующую минуту ветер сдунул дым, и челюсть капитана водворилась на место.

— Как я говорил, когда мы в первый раз задраили, я был поражен. Это была плотная палуба, но она пропускает дым, как решето. И с тех пор мы все конопатим и конопатим. Там, внизу, должно-быть, громадное давление, чтобы выгонять столько дыму наружу.

После полудня небо стало снова пасмурно, заморосило; наступила шквалистая погода. Ветер попеременно колебался между юго- и северо-востоком, а в полночь «Пиренеи» была застигнута врасплох сильным шквалом с юго-запада, откуда ветер уже и продолжал дуть.

— Мы не доберемся до Хао раньше десяти или одиннадцати, — жаловался капитан Давенпорт в семь часов утра, когда показавшееся на мгновение солнце исчезло за туманными массами туч на востоке. В следующий момент он жалобно спрашивал:

— А что делают течения?

Вахтенные с верхушек не могли никак открыть земли, и день прошел в смене моросящих штилей и сильных шквалов. С наступлением ночи с запада началось сильное волнение. Барометр упал до 29,50[3]. Ветра не было, а зловещие волны все крепчали. Скоро «Пиренеи» бешено трепало на громадных волнах, нескончаемой вереницей выходивших из мрака на западе. Паруса были взяты с такою быстротой, на какую только были способны обе вахты вместе, а когда усталая команда окончила свою работу, в темноте слышались ее ворчливые и жалобные голоса, звучавшие как-то особенно угрожающе. Раз вахта штирборта была вызвана на корму, чтобы все принайтовить, и матросы открыто высказывали свое возмущение и неудовольствие. Каждое медленное движение их было протестом и угрозой. Воздух был сырой и липкий, как слизь, и при отсутствии ветра весь экипаж задыхался и судорожно ловил воздух. У всех на лицах и руках выступил пот, а капитан Давенпорт, с лицом еще более осунувшимся и озабоченным, чем всегда, с помутневшими и уставившимися в одну точку глазами, был подавлен чувством ужасающего бедствия.

— Этот циклон пройдет дальше к западу, — ободряюще сказал Мак-Кой. — В худшем случае, он заденет пас только краем.

Но капитан не поддавался утешениям и при свете фонаря читал в своем «Кратком изложении» главу, трактующую о том, как должны поступать шкипера при циклонах. Откуда-то, с середины корабля, тишина нарушилась тихим хныканьем кают-юнги.

— Молчать! — внезапно заревел капитан и с такой силой, что все на судне вздрогнули, а виновный так перепугался, что дико завопил от ужаса.

— Мистер Кониг, — сказал капитан голосом. дрожавшим от ярости и волнения, — не будете ли вы добры пойти туда и палубной шваброй заткнуть глотку этому мальчишке?

Но туда пошел Мак-Кой и через несколько минут успокоил и уложил спать мальчика.

Незадолго до рассвета с юго-востока подул легкий ветерок, быстро превратившийся в сильнейший ветер. Вся команда была на палубе, ожидая что будет дальше.

— Теперь все благополучно, капитан, — сказал Мак-Кой, стоя рядом с ним. — Ураган проходит на запад, а мы к югу от него. Это только отголосок от него. Он не будет усиливаться. Вы можете ставить паруса.

— Но какой мне прок от этого? Куда я пойду? Мы уже второй день без наблюдений, а мы должны были открыть остров Хао вчера поутру. В каком направлении он лежит, — на север, юг, восток или куда еще? Скажите мне это, и я в один миг помчусь туда на всех парусах.

— Я не моряк, капитан, — сказал Мак-Кой со своей обычной кротостью.

— А я прежде считал себя таковым, — последовало возражение, — прежде, чем попал в этот Паумоту.

В полдень послышался крик вахтенного: «Буруны впереди!» «Пиренеи» была немедленно направлена в сторону, и паруса один за другим были отданы и убраны. Шкуна скользила по воде, борясь с течением, грозившим нанести ее на буруны. Офицеры и матросы работали, как бешеные; повар, юнга, сам капитан и Мак-Кой — все помогали. Им едва удалось спастись от гибели. Это была низкая отмель, мрачное и опасное место, над которым беспрестанно разбивались волны, где ни один человек не мог жить и где даже морские птицы не могли найти отдыха. Шкуна приблизилась к ней на сто ярдов, прежде чем ветер отнес ее в сторону, и в эту минуту измученная команда, окончив свое дело, разразилась потоком проклятий на голову Мак-Коя, который явился на борт и предложил итти на Мангареву и выманил их из безопасного убежища на острове Питкэрне на верную погибель в этом обманчивом и ужасном море. Но спокойная душа Мак-Коя была невозмутима. Он улыбался им простодушно н благосклонно, и каким-то необъяснимым образом возвышенная доброта его проникла в их темные и мрачные души, пристыжая их и останавливая проклятия, готовые сорваться с их губ.

— Скверное море! Скверные воды! — бормотал капитан Давенпорт, когда его шкуна снова бороздила море; но внезапно он замолчал, глядя на мель, которая должна была бы находиться прямо за кормою, но которая была уже с ее наветренной части и быстро подвигалась к ветру.

И старший штурман, и Мак-Кой, и команда — все увидели то, что видел он. К югу от мели восточное течение нанесло их на нее; к северу от мели западное течение такой же силы схватило судно и относило его.

— Я уже раньше слышал об этом Паумоту, — простонал капитан, отнимая руки от своего побледневшего лица. — Капитан Мойендэль рассказывал мне об нем, после того, как его судно в нем погибло. И я за его спиною смеялся над ним. Что это за мель? — спросил капитан, обращаясь к Мак-Кою.

— Я не знаю, капитан.

— Почему вы не знаете?

— Потому что никогда не видел ее раньше и никогда о ней не слыхал. Я знаю, что она не нанесена на карту. Эти воды никогда не были вполне исследованы.

— Так что вы не знаете, где мы находимся?

— Не больше вашего, — кротко ответил Мак-Кой.

В четыре часа пополудни показались кокосовые пальмы, как будто выраставшие из воды. Немного позже над водой показалось кольцо атолла.

— Я знаю теперь, где мы находимся, капитан, — Мак-Кой опустил бинокль.— Это остров Решения. Мы на сорок миль дальше острова Хао, и ветер у нас противный.

— В таком случае приготовьтесь выброситься на берег. Где вход?

— Здесь проход есть только для лодок. Но теперь, когда нам известно, где мы находимся, мы можем итти на Барклай-де-Толли. Это только сто двадцать миль отсюда к норд-норд-весту. С этим ветром мы можем быть там завтра в девять часов утра.

Капитан Давенпорт справился по карте и задумался.

— Если мы здесь потопим судно, нам все равно придется в лодках итти на Барклай-де-Толли.

Капитан отдал распоряжения, и еще раз «Пиренеи» устремилась в новый рейс по негостеприимному морю.

Течение усилилось, ветер утих, и «Пиренеи» отнесло к западу. Вахтенный увидел Барклай-де-Толли на востоке, еле заметный с верхушки мачты, и напрасно в продолжение целых часов «Пиренеи» лавировала, стараясь приблизиться к нему. Кокосовые пальмы, как мираж, виднелись на горизонте, заметные только с верхушки мачты. От палубы они были скрыты выпуклостью земного шара.

Снова капитан посоветовался с Мак-Кеем и с картой. Макемо лежал на 75 миль к юго-западу. Его лагуна была длиною в 30 миль, и вход в нее превосходный. Когда капитан Давеппорт отдал приказания, команда отказалась повиноваться. Они объявили, что с них довольно этого адского огня под ногами. Земля была здесь. Что же из того, что шкуна не может добраться до нее? Они могут доехать в лодках. Пускай она горит. Их жизнь для них что-нибудь да значит. Они верно служили судну, а теперь намерены служить себе.

Они бросились к лодкам, столкнув с дороги второго и третьего штурманов, стали отвязывать лодки и приготовлялись спустить их. Капитан и старший штурман двинулись на ют с револьверами в руках, когда Мак-Кой, взобравшийся на крышу каюты, начал говорить.

Он заговорил с матросами, и при первом звуке его голубиного, воркующего голоса они остановились, чтобы послушать. Его мягкий голос и простота мысли неслись к ним волшебным потоком, успокаивая их против воли. Не было больше ни бедствий, ни опасностей, ни досады во всем мире. Все было, как должно было быть, и само собою разумелось, что они должны повернуть спину земле и снова пуститься в море с адским огнем под ногами.

Мак-Кой говорил просто; но дело было не в том, что он говорил. Личность его говорила гораздо красноречивее, гораздо сильнее его слов. Это было действие души, сокровенно-вкрадчивое и неизмеримо-глубокое таинственное влияние духа, пленительное, ласково-смиренное и страшно могучее. Оно озарило мрачные бездны их душ; в этом была власть чистоты и кротости, несравненно сильнейшая, чем та, которая заключалась в блестящих, извергающих смерть револьверах офицеров.

Матросы стали колебаться, и те, которые отвязали шлюпки, снова укрепили их. Сначала один, за ним другой, и мало-по-малу и все смущенно отошли в сторону.

Лицо Мак-Коя сияло детской радостью, когда он сошел с крыши каюты,

— Вы загипнотизировали их,— насмешливо и тихо сказал ему мистер Кониг.

— Это хорошие ребята, — был ответ.— У них хорошие сердца. Им пришлось переносить трудное время; они тяжело работали и будут так же работать до конца.

У мистера Конига не было времени ответить. Он громким голосом отдал приказания, матросы бросились исполнять их, и «Пиренеи» медленно поворачивалась от ветра, пока ее нос не стал по направлению к Макемо.

Ветер был очень легкий и после заката почти прекратился. Было нестерпимо жарко, и на носу и на корме люди напрасно старались заснуть. Палуба была слишком горяча, чтобы на ней можно было лежать, а ядовитые газы, приникавшие сквозь пазы, как злые духи, ползали по кораблю, забираясь в ноздри и гортани неосторожных и вызывая припадки чиханья и кашля. Звезды лениво блестели на темном своде над головами; и полная луна, поднимавшаяся на востоке, проливала свой свет на мириады клубов, струек и облачков дыма, которые вились и переплетались и кружились по палубе, над бортами, и поднимались на мачты и ванты.

— Скажите мне, — спросил капитан Давенпорт, потирая свои болевшие глаза, — что случилось с этими с «Боунти» после того, как они достигли Питкэрна. В отчете, который я читал, было сказано, что они сожгли «Боунти» и что их разыскали только через много лет. Но что произошло в течение этого времени? Мне всегда любопытно было узнать это. Это были люди с веревками на шеях. Потом там было также несколько туземцев. И, наконец, были женщины. Это с самого начала угрожало бедою.

— Беда и случилась, — ответил Мак-Кой. — Это были дурные люди. Они сразу поссорились из-за женщин. Один из бунтовщиков, Виллиамс, лишился своей жены. Все женщины были таитянки. Его жена упала со скал, охотясь за морскими птицами. Тогда он отнял жену у одного из туземцев. Туземцы рассердились за это и убили почти всех мятежников. Тогда оставшиеся мятежники убили всех туземцев. Женщины помогали. И туземцы убивали друг друга. Все убивали один другого. Это были ужасные люди.

— Тимити был убит двумя туземцами в то время, когда они дружелюбно расчесывали его волосы. Белые послали их сделать это. После этого белые их убили. Жена Туллалу убила его в одной пещере, потому что хотела иметь белого мужа. Они были большими злодеями. Бог сокрыл свое лицо от них. В конце второго года были убиты все туземцы и все белые, за исключением четырех. Это были Юнг, Джон Адамс и Мак-Кой, мой прадед, и Квинталь. Это был тоже очень дурной человек. Однажды, за то только, что жена его наловила для него мало рыбы, он откусил ей ухо.

— Это был ужасный сброд! — воскликнул мистер Кониг.

— Да, они были очень скверные люди, — согласился Мак-Кой и невозмутимо продолжал рассказ о жестокости и похотливости своих беззаконных предков. — Мой прадед избежал убийства, чтобы умереть от собственной руки. Он сделал перегонный куб и изготовлял алкоголь из корней одного растения. Квинталь был его приятелем, и они вместе постоянно напивались. Наконец, Мак-Кой схватил белую горячку, навязал себе на шею камень и прыгнул в море.

— Жена Квинталя, та, которой он откусил ухо, тоже убилась, упав со скал. Тогда Квинталь пошел к Юнгу и потребовал его жену, и пошел к Адамсу и потребовал его жену. Адамс и Юнг боялись Квинталя. Они знали, что он убьет их. Поэтому они убили его, оба вместе, топором. Потом умер Юнг. И это было концом смуты.

— Еще бы, я думаю, — фыркнул капитан Давеппорт. — Больше некого было убивать.

К утру только самое слабое дуновение чувствовалось с востока, и, не будучи в состоянии быстро подвигаться к югу при его помощи, капитан Давенпорт поднял все паруса и положил руль на левый борт. Он боялся этого ужасного западного течения, которое уже изгнало его из стольких мест. Весь день и всю ночь стоял штиль, и матросы, получив уменьшенную порцию бананов, роптали. Они ослабели и жаловались на боли в желудке, вызванные исключительно банановой диэтой. Весь день течение гнало «Пиренеи» к западу, и не было ветра, чтобы нести ее к югу. В середине первой ночной вахты на юге показались кокосовые пальмы с хохлатыми верхушками, поднимавшимися над водою, изобличая присутствие низменного атолла под ними.

— Это остров Таэнга, — сказал Мак-Кой. — Нам необходим ветер сегодня ночью, или мы минуем Макемо.

— Куда же девался юго-восточный пассат? — спросил капитан. — Почему он не дует? В чем дело?

— Это от испарений больших лагун, их там много, — объяснил Мак-Кой. — Испарения расстраивают всю систему пассатов. Они даже служат причиной, что ветры меняют свое направление и вызывают штормы с юго-запада. Это Опасный Архипелаг, капитан.

Капитан Давеппорт стал прямо против старика, открыл рот и собирался выругаться, но остановился и сдержал себя. Присутствие Мак-Коя было уздой для проклятий, которые шевелились в его мозгу и готовы были сорваться с его губ. Влияние Мак-Коя возросло за те дни, которые они провели вместе. Капитан Давеппорт был на море самодержавным властелином, никого не боявшимся, никогда не обуздывавшим своего языка, а тут оказался неспособным выругаться в присутствии старика с женскими карими глазами и воркующим голосом. Когда капитан Давенпорт это понял, он почувствовал себя потрясенным. Ведь этот старик был только потомком Мак-Коя, Мак-Коя с «Боунти», мятежника, бежавшего от петли, которая ожидала его в Англии, Мак-Коя, бывшего олицетворением зла в прошедшие дни крови, похоти и насильственной смерти на острове Питкэрне.

Капитан Давенпорт не был религиозен, но в эту минуту он почувствовал сильнейшее стремление броситься к ногам старика и сказать ему — он сам не знал что. То, что так глубоко взволновало его, было скорее чувством, чем связным мышлением, и он смутно понимал свое собственное ничтожество в присутствии этого человека, который был простодушен, как ребенок, и кроток, как женщина.

Конечно, он не мог так унизить себя в глазах своих офицеров и матросов. И все-таки гнев, подсказавший ему проклятия, все еще бушевал в нем. Он внезапно ударил кулаком по каюте и крикнул:

— Послушай-ка, старина, я не хочу признавать себя побежденным. Этот Паумоту играет со мной шутки, надувает меня и оставляет в дураках. Но я отказываюсь признать себя побежденным. Я поведу свое судно, поведу прямо через Паумоту на Катиу, но найду ложе для него. Если все его покинут, я останусь на нем. Я покажу этому Паумоту, что не удастся меня одурачить. Моя шкуна — славная старуха, и я не брошу ее, пока останется хоть одна доска, на которой можно будет стоять. Вы слышите это?

— И я останусь с вами, капитан, — сказал Мак-Кой.

В течение ночи легкие обманчивые порывы дули с юга, и обезумевший капитан со своим огненным грузом наблюдал и измерял отклонение хода к западу и по временам отходил в сторону, чтобы тихонько выругаться так, чтобы Мак-Кой не слыхал.

На рассвете показались еще пальмы, выраставшие из воды к югу.

— Это подветренная оконечность Макемо, — сказал Мак-Кой. — Катиу только в нескольких милях к западу. Мы можем попасть туда.

Но всасывающее течение между двух островов отнесло их к северо-западу, и в час пополудни они увидели пальмы Катиу, поднявшиеся из воды и снова погрузившиеся в море.

Несколько минутами позже, как раз, когда капитан открыл, что новое течение с северо-востока подхватило «Пиренеи», мачтовые вахтенные увидали кокосовые пальмы на северо-западе.

— Это Фарака, — сказал Мак-Кой. — Мы не можем достичь ее без ветра. Течение несет нас к юго-западу. Но мы должны быть настороже. Несколькими милями дальше течение направляется к северу и заворачивает потом к северо-западу. Оно нас отнесет от Факаравы, а Факарава — самое лучшее место для «Пиренеев».

— Пусть это течение относит все к чорт… куда ему угодно, — с жаром заметил Давенпорт. — Мы все равно где-нибудь да разыщем для нее ложе.

Но положение на «Пиренеях» стало критическим. Палуба была так горяча, что, казалось, повышение температуры на несколько градусов заставит ее воспламениться. Во многих местах даже толстые подошвы матросских башмаков не служили защитой, людям приходилось почти бежать, чтобы не обжечь себе ног. Дым усилился и стал более едким. Все на борту страдали воспалением глаз; люди кашляли и давились, как-будто команда состояла из туберкулезных больных. После полудня лодки были приготовлены и снабжены всем необходимым. Несколько последних пакетов сушеных бананов было сложено в них, так же, как инструменты офицеров. Капитан Давенпорт положил в баркас даже хронометр, опасаясь, что палуба может вспыхнуть каждую минуту.

Всю ночь это опасение тяжело давило на всех, и при первом утреннем свете они впалыми глазами на смертельно-бледных лицах пристально глядели друг на друга, словцо удивляясь, что «Пиренеи» все еще держится и сами они все еще живы.

По временам, ускоряя шаги, а иногда переходя в бег, в припрыжку, капитан Давенпорт осматривает палубу своего судна.

— Это теперь вопрос часов, если не минут, — об'явил он, возвратившись на корму.

На рассвете следующего дня с верхушки мачты послышался крик: «земля!» С палубы земля не была видна, и Мак-Кой поднялся на мачту; капитан тем временем воспользовался случаем, чтобы облегчить свое сердце проклятиями. Но ругательства внезапно замерли у него на губах при виде темной линии на воде на северо-востоке. Это был не шквал, а ровный ветер, — прерванный пассат, на восемь румбов уклонившийся от своего направления, но снова принявшийся за свое дело.

— Держите прямо, капитан, — сказал Мак-Кой, как только сошел на корму. — Это восточная оконечность Факаравы, и мы войдем в проход полным ходом, в полветра и на всех парусах.

К концу этого часа кокосовая пальма и низменная земля были видны с палубы. Чувство, что конец сопротивления «Пиренеев» близок, всех угнетало. Капитан приказал спустить три лодки, близко подтянуть их к корме и посадил по матросу в каждую, велев им отталкивать лодки. «Пиренеи» прошли совсем близко от берега; выбеленный приливами атолл был всего в двух кабельтовых расстояния.

— Будьте готовы к повороту через фордевинд, капитан, — предупредил Мак-Кой.

И минутой позже земля разделилась, открывая узкий проход, а за ним лагуну, большую зеркальную поверхность, имевшую тридцать миль в длину и десять в ширину.

— Теперь поворачивайте, капитан!

Последний раз реи «Пиренеев» повернулись, когда судно повиновалось рулю и входило  проход. Поворот только что был сделан, и веревки еще не были сложены в бухты, когда матросы и штурманы в паническом страхе бросились на корму. Ничего не случилось, но они утверждали, что что-то должно случиться. Они не могли сказать, почему. Они просто знали, что это случится. Мак-Кой бросился вперед, чтобы занять свое место на носу и ввести судно, но капитан схватил его за руку и повернул назад.

— Сделайте это отсюда, — сказал он. — Палуба не безопасна. В чем дело — спросил он в следующую минуту. — Мы остановились?

Мак-Кой улыбнулся.

— Вы встретились с течением, быстротою в семь узлов, капитан, — сказал он. — Так морской отлив выходит из этого прохода.  

К концу следующего часа «Пиренеи» не двинулась вперед даже на длину своего собственного корпуса, но вскоре ветер посвежел, и судно тронулось.

— Вся команда в шлюпки! — приказал капитан Давенпорт.

Едва матросы успели собраться на корме, как средняя палуба «Пиренеев» среди пламени и дыма взлетела вверх, в паруса и такелаж, при чем часть обломков ее там и осталась, а остальное упало в море. Ветер был с траверса, и это спасло людей, столпившихся на корме. Они, как сумасшедшие, бросились к лодкам, но голос Мак-Коя, звучавший необычайным спокойствием, словно впереди было сколько-угодно времени, остановил их.

— Не торопитесь, тише, — говорил он, — больше порядка. Помогите, пожалуйста, кто-нибудь спуститься мальчику.

Рулевой в панике бросил штурвал, и капитан Давенпорт кинулся и схватил штурвал как раз во время, чтобы не допустить шкуну попасть в течение и разбиться.

— Вы бы лучше приняли на себя командование лодками, — сказал он мистеру Конигу. — Прибуксируйте одну из них покороче, прямо под корму. Когда придет время, я прямо спрыгну в нее.

Мистер Кониг колебался, потом перешагнул через борт и спустился в лодку.

— Полрумба ниже, капитан, — раздался голос Мак-Коя.

Капитан вздрогнул. Он думал, что один остался на судне.

— Есть, есть полрумба, — ответил он.

Посредине «Пиренеи» превратилась в открытую пылающую печь, из которой выходила масса дыма, высоко поднимавшегося над мачтами и совсем скрывавшего переднюю часть судна. Мак-Кой под защитой бизань-вантов продолжал свою трудную задачу проведения судна через извилистый канал. Огонь подвигался по палубе от места появления к корме, а высокая башня парусов на грот-мачте поднялась и исчезла в пламени. Они знали, что передние паруса еще работают, хотя и не могли их видеть.

— Только бы все паруса не сгорели, прежде, чем она войдет в лагуну, — простонал капитан.

— Она успеет войти, — ответил ему Мак-Кой с величайшей уверенностью. — У нас еще много времени. Она должна войти. А лишь войдет в лагуну, мы тотчас же повернем под ветер; это отгонит от нас дым и помешает огню распространиться на корму.

Язык пламени лизнул бизань-мачту, жадно протянулся к нижнему ярусу парусов, не достиг их и исчез. Сверху упал прямо на затылок капитана горящий кусок веревки.

Он быстро, как человек, ужаленный пчелой, протянул руку и сбросил с себя огонь.

— Какой курс мы держим, капитан?

— Норд-вест к весту.[4]

— Держите вест-норд-вест.

Капитан повернул штурвал и держал так.

— Вест на норд, капитан.[5]

— Есть, вест на норд.

— А теперь — вест.

Медленно, румб за румбом, входя в лагуну, «Пиренеи» описала круг, который поставил ее под ветер; и румб за румбом с такой спокойной уверенностью, как-будто у него впереди тысяча лет времени, Мак-Кой нараспев выкрикивал изменение курса.

— Еще румб, капитан.

— Есть, так держать.

Капитан Давенпорт повернул штурвал на несколько спиц в одну сторону,  потом на одну меньше в другую, чтобы приостановить шхуну.

— Так держать!

— Есть, так держать!

Несмотря на то, что ветер теперь дул с кормы, жар был так силен, что капитан был вынужден сбоку глядеть на компас, отнимая от штурвала то одну, то другую руку, чтобы заслонить свои покрывшиеся волдырями щеки, или потереть пыльные поверхности рук о брюки. Борода Мак-Коя съеживалась и коробилась, и запах горелых волос, дошедший до капитана, заставил его тревожно взглянуть на Мак-Коя. Все паруса на бизань-мачте исчезли в натиске пламени. Капитан и Мак-Кой припали к палубе и закрыли свои лица. Лоскутья и клочья горящих веревок и парусов падали около них и на них. Смолистый дым от веревки, тлевшей у ног капитана, вызвал у него сильный припадок кашля.

«Пиренеи» ударилась о дно, нос ее поднялся, и она остановилась, сев на мель. Град пылающих обломков, сбитых толчком, упал вокруг них. Шкуна опять двинулась вперед и снова ударилась. Она раздробила своим килем хрупкий коралл, двинулась дальше и ударилась в третий раз.

— Руль на борт, — сказал Мак-Кой.

— На борту? — мягко спросил он минутой позже.

— Она не слушается руля, — был ответ.

— Хорошо. Она поворачивается. — Мак-Кой взглянул за борт. — Мягкий, белый песок. Лучшего и желать нечего. Прекрасное ложе.

Когда «Пиренеи» повернулась вокруг кормы и стала от ветра, ужасный порыв дыма и огня налетел на ют. Капитан от жгучей боли ожогов бросил руль. Он добрался до фаленя шлюпки, стоявшей под кормой, потом оглянулся, ища Мак-Коя, который стоял в стороне, чтобы дать ему спуститься.

— Раньше вы, — крикнул капитан, хватая его за плечо и почти перебрасывая через борт. Но  пламя и дым были слишком ужасны, и он тотчас же последовал за Мак-Коем; оба вместе спустились, крутясь по веревке, и соскользнули в лодку. Матрос, стоявший на носу, не ожидая приказаний, перерубил фалень своим ножом. Весла, бывшие наготове, опустились в воду, и лодка отъехала.

— Прекрасное ложе, капитан, — пробормотал Мак-Кой, оглядываясь назад.

— Да, прекрасное ложе, и все благодаря вам, — был ответ.

Три лодки гребли к берегу, белому от раздробленного коралла. За берегом, на краю кокосовой рощи, виднелось с полдюжины соломенных хижин и с дюжину или больше возбужденных туземцев, которые широко раскрытыми глазами смотрели на пловучий костер, явившийся к их берегам.

Лодки пристали и странники моря вышли на белый берег.

— А теперь, — сказал Мак-Кой, — мне нужно подумать о том, как бы вернуться на Питкэрн.

Вдали показалась бригантина с фок-мачтой, оснащенной четырехугольными парусами, и с грот-мачтой, оснащенной спереди и сзади[6]. Наведя на нее подзорную трубу, я в тот же миг заметил, что с судном творится что-то неладное. Правда, оно шло довольно плавно, но у парусов были взяты рифы, как-будто во время сильной бури, между тем, как при высоком стоянии барометра, легком ветре и совершенно безоблачном небе не было причины, почему бы ему не скользить с распущенными парусами.

Но скоро обнаружился другой недобрый признак. Бригантина была на левом галсе и в течение некоторого времени шла вперед довольно твердо, хотя и тяжеловато, как-будто что-то задерживало ее движение. Вдруг она пришла к ветру и остановилась с надутыми и развевающимися парусами. Я думал, что она легла в дрейф, желая подождать нас; быть-может, она нуждалась в помощи, хотя и не подавала никаких сигналов бедствия. Но нет. Скоро она была на другом галсе и вдруг снова пришла к ветру.

— Ни единой живой души у колеса, — заключил я свои наблюдения и послал за капитаном, который был в своей каюте.

Он медленно поднялся на палубу.

— Странное судно какое-то, сэр, — доложил я, передавая ему подзорную трубу.

Капитан Марвин принялся не спеша разглядывать бригантину, а я следил невооруженным глазом, как она продолжала подвигаться тем же нетвердым ходом и с тем же кривляньем — то на одном галсе, то на другом, большую же часть времени стояла, не двигаясь с места.

— Не вижу ни единого человека на палубе, — проворчал капитан.

— Но вы заметали, конечно, сэр, что большая часть шлюпок находится в баканцах, — сказал я.

— Да, на левом борту все целы, но на правом все вышиблены с своих мест и разбиты в щепки.

— Счастье наше, сэр, что теперь день, — проговорил я смело. — Она как раз у нас на дороге, и, если бы было темно, мы, наверное, наткнулись бы на нее; это было бы довершением всех бед, случившихся с нами по выходе из Сиднея.

— Чрезвычайно верное замечание, вы как нельзя более проницательны, мистер Уиггинс, — пробурчал капитан с горькой усмешкой. — Если бросите когда-нибудь морскую службу, из вас выйдет прекрасный проповедник.

Я только усмехнулся в ответ, не дав заметить этого старому капитану, который был в сквернейшем настроении и не без основательной причины. Он был хозяином нашего пароходика в тысячу тонн вместимостью, который назывался «Бомарис», и шел из Сиднея, а нас все время преследовали неудачи. Мы шли теперь обратно в Сидней все так же налегке, как ушли оттуда четыре недели тому назад.

Мы занимались крейсерством между островами Тихого океана, выменивая копру; на судне имелся груз обычного товара для мены: разноцветные стеклянные бусы, коленкор грубых, но ярких цветов, топоры, ножи и т. д.

Дела у нас пошли скверно. Мы прошли больше половины пути к месту нашей обычной торговли, когда нас настиг циклон. Не буду подробно описывать пережитые нами невзгоды. Мы оказались так близко от края этого циклона, что нас едва не выкинуло на воздух из воды, а когда море разбушевалось, наша старая посудина стала испытывать такую килевую качку, что мы побаивались, как бы она не стала на нос; она так накренивалась, что, казалось, никогда больше не выпрямится. Затем, будучи подхвачена сбоку огромной волною, она соскользнула наискось с ее высокого ската и чуть не зарылась носом в соседней волне навсегда.

При всем том, мы благополучно выдержали бы бурю, носясь по волнам подобно пробке, если бы ось нашего гребного винта не подломилась, задребезжав с такою силой, что, казалось, все судно готово было выскользнуть из-под нас.

Мак-Персону с его помощниками удалось кое-как скрепить ее дня через два, однако старший машинист торжественно предупредил капитана, что пробовать итти больше пяти узлов в час не безопасно.

— Полный ход вперед! — скомандовал упрямый капитан, как только машинист удалился к своим машинам.

Мак в точности исполнил команду, и ровно в четверть часа «Бомарис» побил на пол-узла свой собственный рекорд; затем опять послышался дребезжащий треск, и Мак-Персон явился на палубу, ругаясь, как способен ругаться машинист-шотландец, и смело заявляя, что ему нечего больше делать и что капитан Марвин может вести свое поврежденное, негодное судно под парусами.

В конце-концов, капитану удалось смягчить его, и, спустя десять часов, мы снова шли под парами, но теперь только по четыре с половиной узла.

Маку пришлось беречь сломанную ось, вследствие чего мы гораздо больше лежали в дрейфе, чем шли вперед в течение этих четырех дней.

— Посмотрите-ка, мистер Уиггинс, не разберете ли вы, как она называется, — проговорил капитан, указывая в сторону бригантины, шедшей впереди нас, и подавая мне подзорную трубу.

Присмотревшись пристально к дощечке, прибитой на корме, я, наконец, разобрал название суденышка.

— «Прекрасная Алиса» из Сиднея, сэр, — объявил я.

Услышав это, капитан взволновался.

— Она ходит по островам за копрой, — промолвил он, как бы говоря скорее сам с собою, чем ее мною. — Дело пахнет хорошим кушем для нас за спасение корабля и его груза; она погружена до полной вместимости, судя по тому, как она сидит в воде.

— А но моему, дело пахнет чумою, судя по ее внешности, — заметил я.

— Советую вам держать язык за зубами, мистер Уиггинс, — оборвал меня капитан, — не вздумайте сказать чего-либо подобного при команде, если вам дорога ваша шкура.

Бригантина подвигалась вперед нетвердым ходом

Я тотчас же пожалел, что позволил себе высказать слишком свободно свое мнение. Если бы капитан отрядил меня на бригантину, чтобы привести ее в порт, на мою долю достался бы порядочный куш из суммы за спасенье корабля с грузом. «Прекрасная Алиса» имела с виду не больше пятисот тонн вместимости; но если она была нагружена копрой — ядром кокосового ореха, истолченного и высушенного, — то стоила, конечно, того, чтобы ее спасти. Тем временем, капитан послал разбудить мистера Снелля, старшего офицера, — забыл упомянуть раньше, что я был младший — и я решил, что случай выскользнул у меня из рук.

Мистер Снелль пришел на мостик; протирая заспанные глаза и ругаясь про себя, что его потревожили во время отдыха после жестокого напряжения и бессонных ночей, которые пришлось пережить в течение недавних бурь.

— Взгляните-ка вот на это суденышко, мистер Снелль, и скажите, какого вы мнения о нем, — обратился к нему капитан, подавая подзорную трубу.

— Ни души у колеса, ни души на палубе, повреждено на правом борту ударом приливной волны, — начал старший офицер угрюмым тоном.

— У вас очень зоркие глаза, разве мы не видим этого сами, — оборвал капитан Марвин. — Но что случилось с командой. А, как вы думаете?

— А почем я знаю, — воскликнул Снелль с насмешкой, — может их тараканы за борт прогнали, а может русалки в воду заманили. Вернее же всего, команда взбунтовалась, отправила офицеров к акулам, а теперь прохлаждается в офицерской каюте, напившись до положения риз ромом из собственного шкапчика капитана...

— Советую вам отправиться опять на боковую, мистер Снелль, — сказал капитан холодно, и я сразу понял, что Снелль испортил свои шансы еще хуже моего.

Однако слова Снелля, должно-быть, произвели некоторое впечатление на капитана, потому что, когда мы приблизились на расстояние оклика к «Прекрасной Алисе» и не получили ответа на сигналы и оклики в мегафон, он приказал мне взять с собою боцмана и четверых матросов и отправиться на бригантину, вооружившись с боцманом револьверами, а матросов вооружив кафельнагелями перед тем, как сесть в лодку. Мне было приказано осмотреть все, что следует, сделать все, что будет нужно, оставить человека у рулевого колеса и вернуться назад за дальнейшими инструкциями.

В скором времени мы очутились борт о борт с странным суденышком и обогнули его кругом на веслах, высматривая не болтается ли где-либо веревка или что-нибудь в этом роде, с помощью чего мы могли бы вскарабкаться ни борт. Ничего подобного не оказалось, но нам ничего не стоило забросить вверх веревку с кошкой на конце и укрепиться, уцепившись за шкафут правого борта. Через несколько минут я очутился на палубе с револьвером в руке. Между тем, боцман и три матроса взбирались на борт суденышка следом за мной, четвертому я приказал остаться в лодке на всякий случай.

Признаюсь, мною овладело страннее чувство нерешительности, когда все мы оказались на борту и стояли, сбившись со страхом в кучку. За исключением похлопывания парусов и плеска воды о корпус судна, все было тихо, как в могиле... Мне казалось, что я слышу, как сердце мое бьется о ребра.

Когда мы вскарабкались на борт, дул встречный ветер, и суденышко не двигалось с места, но в то время, как мы стояли, оттого ли, что течение повернуло его, или оттого, что ветер изменил свое направление, паруса его надулись, и оно тихо тронулось вперед, как-будто чья-то невидимая рука повернула колесо; я взглянул на матросов и увидел, что лица их побелели.

Я понял, что если буду колебаться и дальше, то мой крошечный отряд охватит паника.

— Вперед, ребята. За мной! — крикнул я смело, и, взведя курок револьвера, направился к кормовой части судна, где помещаются офицерские каюты,

Матросы скучились позади меня, и мы спустились с лестницы, нарочно топая как можно громче ногами. Тишина тяготила и пугала нас, и если нам предстояло сражение, то мы хотели видеть своих противников. Сражение могло завязаться, конечно, только в том случае, если предположение Снелля о бунте было верно.

Дверь офицерской каюты распахнулась, как только мы дотронулись до нее. Мы остановились, как один человек, и заглянули внутрь. В каюте не было ни мертвого, ни живого и никаких признаков борьбы.

— Слышите, сэр, что это, — пробормотал боцман хриплым голосом, хватая меня за руку, когда сверху из отворенной двери послышался резкий свист. Матросы, стоявшие позади меня, обернулись назад к будке, охваченные ужасом, и я сам испугался. Затем мы все рассмеялись и чары, овладевшие нами, исчезли, по крайней мере отчасти.

— Да ведь это канарейка! — воскликнул я и бросился вперед.

Мы обыскали офицерские каюты без всякого результата, затем отправились на нос, к баку. Было совершенно ясно, что если матросы, победившие в предполагаемом мятеже, находились здесь, то они были очень пьяны. Однако, бак оказался таким же пустынным, как и корма. Кроме канарейки, продолжавшей беспечно насвистывать и чирикать, да, пожалуй, крыс, скрывавшихся в трюме, на судне не было ни одного живого существа.

— Что же могло случиться с командой, — пробормотал я, когда мы вышли опять на палубу.

— Лодки все на местах, как те, что висят в баканцах, так и те, что разбиты волной, — ответил боцман с недоумением.

— Уйдемте отсюда скорее, сэр, на судне неладно, — прошептал Блэкстон, один из матросов, которых я взял с собою.

— Идите к колесу, Думмсон, — сказал я строго боцману, — и подведите судно ближе к «Бомарису».

Он беспрекословно повиновался, а испуганные матросы, услышав приказание, несколько успокоились.

— Давайте-ка посмотрим, что нагружено в трюме, — продолжал я, обращаясь к матросам, и они неохотно снова пошли со мной вниз.

Капитан Марвин был прав относительно груза. В трюме оказалось столько копры, сколько могло поместиться в нем, а копра — ценный груз. Было похоже на то, что, вопреки всем напастям, наше путешествие окажется более прибыльным, чем мы ожидали, если только удастся уговорить матросов плыть на суденышке до Сиднея.

А что в этом была причина сомневаться, я увидел тотчас же, как только сказал, что отправляюсь на «Бомарис» один с Уэнрайтом, матросом, которого мы оставили в лодке. Отряд мой отказался наотрез остаться на суденышке.

Я посмотрел на боцмана Думмсона. Он твердо выдержал мой взгляд, повернул колесо на один оборот, чтобы подвести судно к ветру, и презрительно сплюнул.

— Поезжайте, сэр, — сказал он. — Я побуду здесь, пока вы вернетесь назад с несколькими людьми.

Матросам не требовалось другого приказания, чтобы вернуться в лодку. Они стремглав бросились к борту, но ,подбежав к поручням, остановились, как вкопанные. Блэкстон, самый суеверный из всех, упал на колени, и я видел, как его бескровные губы зашевелились...

Встревоженный этой сценой, я поспешил подойти к ним и тут только понял, что нх так сильно напугало. Уэнрайт, оставленный нами в лодке, лежал, весь скорчившись, головой на шкафуте, с остекленевшими глазами, показывая вытаращенные белки; он лежал с открытым ртом, как-будто собираясь крикнуть. Я увидел с одного взгляда, что матрос был мертв.

Бесполезно говорить, что я был потрясен почти не меньше матросов. Оправившись от первого испуга, они спустились в лодку. Последним спрыгнул в нее Блэкстон, за ним спустился и я. Затем я подумал о Думмсоне. Он был храбрый малый, но с нашей стороны было бы нечестно оставить его одного на судне, не дав ему знать о случившемся.

Подняв кверху свой револьвер, я помешал матросам быстро перерезать кабельтов и взяться за весла. Я окликнул боцмана, и он тотчас же подошел к поручням.

— Взгляните-ка сюда, Думмсон, — сказал я, поднимая и опуская руку Уэнрайта, которая тотчас же безжизненно упала вниз.

Боцман смотрел на мертвого, совсем ошеломленный, но миг спустя принял свой обычный бодрый вид.

— Отваливайте, сэр. Уэнрайт всегда праздновал труса, — ответил он и вернулся опять к колесу.

В то время, как мы гребли обратно к своему судну, я старался разъяснить себе тайну покинутой бригантины. Но какие предположения я не делал, ни одно из них не казалось мне более или менее правдоподобным для объяснения этой тайны.

Причалили мы к своему кораблю.

Капитан Марвин стоял на мостике, нетерпеливо ожидая моего донесения. Я направился прямо к нему, предоставив помощнику боцмана присмотреть, как будут поднимать на борт мертвого матроса.

Старый капитан слушал рассказ о наших похождениях скорее с удовольствием, чем с ужасом, пока я не дошел до смерти Уэнрайта. Это известие заставило его призадуматься.

— Умер, — повторил он со страхом, который показывал, что даже он не был свободен от суеверия, составляющего наследие всех моряков.

М-р Снелль пришел на мостик, а мы с капитаном отправились на нос, где несколько матросов приготовляли тело к погребению.

Взглянув на его лицо, на вытаращенные глаза и на опустившуюся нижнюю челюсть, капитан Марвин был поражен ужасным видом покойника. Это тело придавало тайне, окружающей «Прекрасную Алису», более реальный характер. Оно, казалось, наводило на некоторые догадки о добровольном исчезновения команды с судна.

Останки Уэнрайта были торжественно преданы волнам. Сцена была очень трогательной, когда капитан Марвин читал отрывок похоронной службы, а матросы стояли с поникшими головами и бледными лицами. Было как нельзя более очевидно, что история покинутого корабля распространилась между ними и что они считают скоропостижную смерть Уэнрайта чем-то выдающимся из ряда обыкновенного, если не сверх'естественным.

Их настроение на этот счет скоро обнаружилось, когда капитан Марвин приказал мне выбрать несколько матросов, с которыми я мог бы отправиться на «Прекрасную Алису», чтобы плыть на ней в порт.

Зная положение дела, я выстроил людей и стал вызывать охотников. Ни один не отвечал. Старый капитан следил за происходившим.

— Что за глупости, мистер Уиггинс, — закричал он сердито. — Выберите, кого хотите, и прикажите им живо прыгать в лодку, а не то я расправлюсь с ними по своему.

Матросы с угрюмым видом попятились назад, перешептываясь между собою. Смит, помощник боцмана, выступил вперед в качестве делегата.

— Просим прощенья, сэр, — начал он, — но нам думается, что на судне этом что-то неладно. Кое-кто из матросов говорит, будто на нем черти водятся. Подумайте о бедняге Уэнрайте, сэр; он видел что-то страшное и с испуга умер.

— Трусы жалкие — вот вы кто, — крикнул капитан, — я не потерплю бунтовщиков на своем судне. Вы должны исполнять приказания, или я каждого накажу. Идите, Уиггинс, выбирайте людей.

Но Смита не так-то легко было запугать.

— Просим прощенья, господин капитан... — он остановился, заметив что глаза начальника злобно сверкнули, но затем твердо продолжал:

— Мы живо сядем в лодку и съездим за боцманом, если только... — он снова запнулся.

— Ну, что если, что если, договаривай сейчас же, — снова крикнул капитан.

— Если с ним не случилось того же, что с Уэнрайтом.

В рядах матросов послышался ропот при этом предположении, поселявшем тревогу, и глаза мои невольно устремились на «Прекрасную Алису», поднимавшуюся над поверхностью вод за четверть мили от нас.

— Ну, что дальше будет? Продолжайте, — рявкнул старый капитан сердито.

— Мы живо сядем в лодки и съездим за Думмсоном, сэр, но мы подписывались итти в плавание на «Бомарисе» и нельзя заставить нас силой плыть на другом судне, просим прощенья, сэр.

— Долой с глаз моих, — сердито проворчал старый капитан.

Отпустив матросов, он принялся шагать по мостику. Скоро он вызвал к себе Мак-Персона и спросил, с какой скоростью может итти судно, а из его отрывистых приказаний матросу, стоявшему у колеса, я понял, что он собирается догнать бригантину.

—  Вызвать всех на палубу!— скомандовал он, и Смит поспешил исполнить приказание. — Мистер Снелль, мистер Уиггинс, действуйте теперь живее. Нам понадобятся кранцы, надо приготовить веревки.

— Что вы собираетесь делать, сэр? — спросил я.

— Если нам придется оставить судно, то из этого еще не следует, что нельзя захватить с собою груз, — возразил он резко. — Поворачивайтесь живее.

Меня, кажется, не удивило бы, если бы оказалось, что Думмсон исчез или умер, подбно Уэнрайту. Я вздохнул с облегчением при виде его простого, выразительного лица, когда он появился у борта, приготовляясь схватить чалку, ловко брошенную ему с судна. Через несколько минут мы сцепились с бригантиной с носа и с кормы.

Если матросы боялись ступить ногою на таинственное судно, то решимость капитана быстро успокоила их.

— Ну, лежебоки, пошевеливайся! — крикнул он. — В чем вы давали подписку, так это помогать грузить, если будет надобность. Теперь вот есть надобность, и первого, кто вздумает спорить, я собью с ног кулаками.

Капитан следил с мостика за происходящим

Люди, достаточно хорошо знавшие своего капитана, понимали, что он говорит то, что думает, и вполне способен, привести в исполнение свою угрозу. Их суеверный страх поддал энергии их усилиям; через четверть часа люки были открыты, и они работали, как негры, перетаскивая копру с «Прекрасной Алисы» на пароход.

Я присматривал за работами, когда капитан Марвин позвал меня на левый борт «Прекрасной Алисы». Старший офицер находился на мостике «Бомариса».

Старый капитан заметил какие-то странные зубчатые следы на палубе и на левом шкафуте.

Следы эти, видневшиеся в бесчисленном множестве, были, очевидно, недавнего происхождения. Я не заметил их во время своего первого осмотра, но это объяснялось тем, что мы взобрались на судно с правого борта и отправились прямо вниз.

— Что это такое по вашему? — проворчал капитан Марвин.

— Несомненно следы топора, — ответил я с убеждением.

— А вот пятна, имеющие такой вид, как-будто была пролита кровь, но затем палубу вымыли, — добавил капитан.

— Похоже на то, что мистер Снелль был прав, в конце-концов, относительно мятежа, — заметил я. — Но куда же девались победители?

— Они там же, где Уэнрайт! — пробормотал старый капитан.

Это был первый намек с его стороны, что он, подобно другим, считает смерть матроса, связанной каким-то образом с тайной «Прекрасней Алисы», а не простым совпадением.

— Оставьте в покое этих бездельников, Уиггинс; они слишком испуганы, чтобы ротозейничать за работой, — продолжал он. — Пойдемте посмотрим шканечный журнал: он может дать кое-какие разъяснения.

Мы отправились в карточное отделение. Шканечный журнал лежал на столе открытый, и мы наклонились над ним.

Особенно интересных записей не было вплоть до той, которая приблизительно совпадала, принимая в расчет разницу в положении, с тем временем, когда «Бомарис» ударило приливною волной.

После обычных подробностей касательно долготы, широты и т. д. запись гласила следующее:

«Во время четвертой склянки первой утренней вахты увидели огромный смерчь милях в двух от скулы правого борта, очевидно, вызванный подводным землетрясением или вулканическим извержением необычайной силы, сопровождавшийся приливною волной, которая разбила на правом борту все лодки, кроме одной, и угрожала опрокинуть судно».

Под следующим числом стояли записи, касавшиеся бури, которая поднялась за приливною волной, а ниже заметка, обратившая на себя наше внимание. Она была написана другою рукой и гласила следующее:

«Шестая склянка первой вахты, то-есть 11 часов вечера. Бауман докладывает, что матрос Мейгар куда-то исчез. Море бушует, волны поднимаются вышиной с гору».

Ниже опять упоминается о Мейгаре, запись сделана через два часа:

«Обыскивали судно; Мейгара не нашли; должно-быть, упал за борт в темноте; буря продолжает свирепствовать».

На следующий день, в то же самое время, была сделана еще запись, представляющая особенный интерес:

«Шестая склянка первой вахты... Доложено, что матрос Робертc пропал. Свирепость бури немного уменьшилась».

Во время четвертой склянки средней вахты опять сделана тревожная запись:

«Слышали крик. Помощник боцмана докладывает, что повар Джонсон пропал. На судне происходит что-то странное. Люди испуганы и встревожены. Просят спустить лодки. Капитан Робертс говорил с ними: удалось успокоить людей. Боюсь, что только на время».

Последняя запись в шканечном журнале была не подписана, но, сравнивая ее с другими записями, мы без труда узнали, что она также занесена рукою самого капитана Робертса. В конце говорилось:

«Никакими расспросами не удалось разъяснить странное исчезновение двух матросов и повара. У людей угрюмый вид. В случае дальнейших пропаж, команда, наверно, взбунтуется, если лодки не будут спущены. Но в такую погоду это было бы прямо самоубийством. С палубы доносится шум, может быть, уже начался бунт...»

Запись внезапно прервалась, а дальше тянулся ряд чернильных пятен, показывавших, что перо поспешно бросили. Оно скатилось со страниц журнала и упало на пол. Очевидно, капитан поспешил на палубу, чтобы отразить какую-то опасность, ожидавшую его там. Какова бы то ни была эта опасность, он не вернулся назад докончить свою запись в журнале.

Когда мы кончили чтение этих записей, чреватых тайной — замечу, что все они были сделаны во время ночных вахт — капитан Марвин схватил и сунул под мышку шканечный журнал.

— Если кто-нибудь из матросов заглянет сюда случайно и увидит эти записи, они ни за что не согласятся перегружать груз. Я возьму его к себе на «Бомарис», — сказал он.

Люди трудились до заката солнца, перетаскивая копру с «Прекрасной Алисы» на собственное судно. Капитану Марвину очень хотелось, чтобы они продолжали работу при свете факелов, но матросы отказались наотрез ступать ночью на палубу парусного суденышка после того, как золотой диск солнца скрылся за горизонтом. Нам ничего другого не оставалось, как попрежнему медленно подвигаться вперед. Я сменил Думмсона у колеса «Прекрасной Алисы».

В то время, как я стоял на своем одиноком посту, исполняя команду, доносившуюся с мостика «Бомариса», мысли мои вернулись к неразгаданной тайне покинутого корабля. Мы были, очевидно, также далеки, как прежде, от удовлетворительного решения, и пока медленно тянулся час за часом, я продолжал раздумывать о тайне бригантины... Вдруг я так испугался, что сердце у меня почти остановилось, а на голове появилось то странное стягивающее ощущение, от которого, как говорят, волосы становятся дыбом. Я ясно различил в тусклом полусвете, как над бортом бригантины приподнялся, неверно раскачиваясь в стороны, какой-то призрачный, бесформенный предмет и исчез так же внезапно, как появился. В тот же миг с мостика «Бомариса» раздался крик, в котором я тотчас же узнал голос Снелля.

Спустя минуту, как-будто по волшебству, появились другие бесформенные тени, размахивавшие в воздухе длинными щупальцами, и я догадался, что это такое. Это были щупальцы морского чорта или осьминога. Я в миг сообразил, что ко дну бригантины пристало, должно-быть, не меньше восьми или десяти этих животных, подстерегающих оттуда добычу. Они были, по всей вероятности, выброшены из черных глубин океана, где достигли громадной величины, вулканическим извержением, упомянутым в записи шканечного журнала «Прекрасной Алисы» и сопровождавшимся приливною волной, повредившей наше судно несколько дней тому назад.

Крик смертельного ужаса, вырвавшийся у Снелля, вызвал смятение на пароходе. До меня доносились возгласы и испуганные, пронзительные вскрикивания. Затем послышался грубоватый голос капитана Марвина.

— Зажгите факелы! — приказал он.

Думмсон, должно-быть, уже успел подумать об этом, так как в тот же миг красноватый свет факела озарил картину, и я увидел сурового боцмана, который держал факел, подняв высоко над головою. Через несколько минут были зажжены другие, и все глаза устремились на мостик «Бомариса». Старшего офицера Снелля там больше не было.

Между двумя кораблями извивались щупальцы морских чудовищ, устремляясь то кверху, то в стороны и слепо ища добычи. С другой стороны на палубу лезли, судорожно корчась, другие щупальцы.

В одно и то же время послышались еще два крика, не менее ужасных, чем крик, вырвавшийся из горла погибшего старшего офицера. Чудовища схватили еще двух человек. Другие бросились к ним на помощь, и до меня донеслись удары топоров, которыми люди рубили извивавшиеся гибкие члены смерти.

Из дверей машинного отделения показалось на минуту лицо старшего машиниста, Мак-Персона, затем он повернулся и скрылся в дверях.

— Трус! — воскликнул я и устремился к борту бригантины, порываясь вступить в бой.

Бросив взгляд вниз между судами, я отшатнулся назад, пораженный мрачным блеском множества злобных глаз. Некоторые из чудовищ вскарабкались на борт «Бомариса».

Теперь я понял, что видел Уэнрайт и чего так испугался, что умер; теперь я мог хорошо представить, что случилось на палубе парусного суденышка. Сражаясь, как безумные, чтобы спасти друг друга, члены ее команды погибли, в конце концов, доставшись в добычу осьминогам, кроме некоторых, побросавшихся с испуга за борт лишь затем, чтобы найти смерть в волнах.

Другие щупальцы обвились вокруг нас, при чем одно из них стиснуло мне шею.

Первой моей мыслью было, что чудовища могут увидеть меня, и я инстинктивно попятился назад. Но в мою сторону не тянулось ни одного щупальца. Все осьминоги собрались вокруг «Бомариса». Затем я понял, что меня спасло: привыкнув к вечному мраку подводных глубин, животные эти были слепы.

У меня не было топора, но имелся широкий кинжал, заткнутый за поясом. Вытащив его, я в один прыжок перескочил на палубу парохода и попал в самую жаркую свалку, рубя и полосуя извивавшиеся щупальцы, где только мог достать их.

Позади меня послышался крик, и обернувшись, я увидел Смита, помощника боцмана, в судорожно сжатых тисках исполинского щупальца. Я бросился к нему на помощь и двумя ударами кинжала разрубил конечность спрута. С быстротою стрелы четыре других устремилось ко мне и одна обвилась вокруг меня, сковав мне руки.

На помощь было мало надежды, так как каждый сражался за себя и за ближайших к нему. Смит был в таком же положении, как я. Чудовища быстро подтащили нас к шкафуту, но здесь нам удалось зацепиться за ванты грот-мачты и удержаться на судне.

Другие щупальцы обвились кругом нас. Одно стиснуло мне ноги; другое, холодное и липкое, славило шею, и я чувствовал, как оно присасывается к телу.

Не надеясь на чудо, я знал, что пропал, и любопытно, что как раз в эту минуту на ум мне опять пришел Мак-Персон.

— Трус! — попытался я опять пробормотать со всею горечью своего последнего, как мне казалось, дыхания.

Но в тот же миг я услышал голос Мака и смутно различил его коренастую фигуру, показавшуюся из машинного отделения. Позади его шли младший машинист и несколько кочегаров, тащившие за собою, как мне показалось, какой-то длинный предмет, походивший на змею.

— А ну-ка, угостите их! — крикнул им старший машинист с лестницы.

Послышалось оглушительное шипение, когда из брантспойтов, направляемых Маком и его услужливыми помощниками, вырвались струи кипятка и горячего пара.

Тиски, давившие мне шею и грудь, разжались. На минуту я ухватился за поручни, чтобы перевести дух; затем бросился к старшему машинисту на подмогу.

Мы живо расправились с чудовищами, извергнутыми, казалось, самой  преисподней. Как только их обдало кипящими струями — Мак привинтил к паровикам две кишки — они тотчас же выпустили нас, и щупальца их стали сокращаться и пятиться назад. Через пять минут на палубе не оставалось ни одного.

После этого спруты не беспокоили нас больше. Всю ночь два матроса стояли на палубе с брантспойтами в руках, приготовляясь действовать. Но в этом не было надобности. Живые или мертвые, липкие чудовища морских глубин навсегда оставили пас в покое.

Мы благополучно доставили «Прекрасную Алису» в порт, и каждый член команды «Бомариса», оставшийся в живых, получил свою долю из суммы за спасение судна в награду за ужасы, испытанные им на таинственном корабле.

__________

«Звезда» начала маневрировать, описывая вокруг горящей нефтянки постепенно суживающиеся круги, пока не приблизилась к ней настолько, что можно было хорошенько увидеть, что творится на ее палубе, которая непрерывно кренилась то в одну, то в другую сторону. Наблюдениям сильно мешало то обстоятельство, что уже начались сумерки, и хотя огонь горел ярко, облака дыма застилали его свет.

То и дело нефтянка черпала воду, которая, повидимому, попадала в самый очаг пожара. Однако, результатом этого были только облака пара, да еще то, что немного горящей нефти вытекало с судна и бежало по поверхности воды, продолжая гореть.

Подойти к горящей нефтянке так близко, чтобы можно было хорошенько осмотреть ее, было само по себе рискованным делом, так как она бесконтрольно прыгала на волнах и грозно извергала дым и огонь, как бы обещая погубить всякое судно, которое посмеет приблизиться к ней. Временами ветер подхватывал пламя и дико швырял его то туда, то сюда.

Один раз, когда «Звезда» проходила почти под самой кормой нефтянки, порыв ветра неожиданно погнал пламя прямо на палубу «Звезды», так что люди, которые стояли там и наблюдали, испуганно шарахнулись кто куда.

— Ветер крепчает, — сказал шкипер. — Надо поторопиться.

Вскоре они разглядели на носу нефтянки солидный ворот.

— Надо полагать что он привинчен к палубе достаточно крепко и вполне способен послужить нашей цели, — сказал капитан Белль. — Но теперь вопрос: как же мы зачалимся. Толстый канат не выбросишь на таком расстоянии, а от тонкой чалки толку мало.

— Я думаю, что если мы бросим, скажем, штук шесть легких чалок, они выдержат не хуже, чем один толстый канат, — сказал Брайтон.

— Сомневаюсь, но попробуем.

Капитан Белль сам встал у штурвала и творил положительно чудеса, играя в пятнашки с прыгающей на волнах нефтянкой, между тем как Брайтон бросал чалки то с переднего, то с заднего конца мостика, а матросы моментально выпускали их на достаточную длину, как только они зацеплялись на нефтянке.

Когда четыре чалки благополучно протянулись между «Звездой» и нефтянкой, как результат долгих усилий, значительного риска и неутомимого терпения, они решили попробовать натянуть их. Но ветер и волны оказали такое сопротивление, что чалки лопнули, словно ниточки.

— Вы были, правы, сэр, так ничего не сделаешь, — крикнул Брайтон на ухо капитану Беллю, приложив руки рупором ко рту, так как ветер неистово завывал теперь над океаном. — Но если мы хотим что-нибудь сделать, надо спешить, а то будет поздно.

— Что же делать, — вскричал шкипер.

— Я отправлюсь на нефтянку, сэр, а вы бросите мне чалку со стальным канатом, прикрепленным к ней.

— Нет, этого нельзя, — нерешительно ответил шкипер. — Посмотрите, как бушует огонь. Вы там изжаритесь живьем.

— Но ведь для меня эта нефть столько значит, сэр! — воскликнул Брайтон.

— Жизнь дороже, милый. Стоит ли рисковать.

— Да, стоит, сэр. Я отправлюсь. Теперь или никогда.

И он отправился.

Даже спустить лодку при таком волнении было не шуточное дело. Но команда «Звезды» состояла из отличных моряков. Боцман и трое матросов, которым была обещана двойная награда, сопровождали Брайтона. Ежеминутно рискуя быть опрокинутыми, они отошли от «Звезды» и медленно приблизились к горящему судну. А там, под ее высоким, дюжим носом, который при каждом скачке судна грозил раздавить утлую скорлупку, они совершили самое, казалось бы, невозможное.

Улучив минутку, Брайтону удалось поймать одну из брошенных им раньше чалок, которая совершенно свешивалась с носа, развеваясь по ветру. Крепко ухватившись за нее, он стал карабкаться на черный борт пылающего судна. Нефтянка бешено скакала на волнах, и Брайтон то взлетал высоко вверх и ударялся об ее железную обшивку, то его швыряло в сторону и бурные волны чуть не захлестывали его. Но, наконец, ему удалось схватиться за перила, и он взобрался на палубу. В это мгновение пламя метнулось прямо в его сторону. Он почувствовал жгучую боль на мокром лице и должен был закрыть лицо руками.

Крепко ухватившись за чалку, Брайтон стал карабкаться на черный борт горящей нефтянки.

Рядом с отведенной мне в помещении для матросов койкой висела другая, которую занимал старый моряк, Фред Бурграф, проплававший на судах всех наций и по морям и океанам всего мира добрых тридцать лет.

С ним я особенно сошелся, во-первых, потому, что добродушный старик отнесся с участием и какой-то своеобразной, суровой ласковостью ко мне, случайному и неопытному матросу; во-вторых, потому, что это был единственный человек на всем судне, который мог вымолвить несколько десятков фраз по-русски: в старые годы он частенько навещал Ригу, Либаву и Кронштадт и научился кое-как, с грехом пополам, неимоверно коверкая слова, говорить по-русски.

— Ню, ти, русски малхадой шилавэк, — добродушно хлопал он меня но плечу мозолистой рукой. — Шиво твоя галава падаит в твои шилудок. Нишиво, не бойси. Всио переменит себе, х-харашо будить...

Но, понятно, старику было трудно управиться с тем небольшим запасом русских слов, который был в его распоряжении, и обыкновенно все наши беседы происходили на немецком языке.

Не знаю, почему именно, но уже на второй день нашего пребывания на борту «Виктории» мой старик разоткровенничался со мной, как с близким, своим человеком и поведал мне о своих планах и намерениях на будущее:

— Баста, довольно, — говорил он. — Сыт я морем по горло. Пора и честь знать, пора на покой, старым костям отдых дать. Ведь послушай. В молодости на все легко смотришь. А шутка сказать, я тридцать лет плаваю.

«Как уцелел до сих пор, сам не знаю. О ком не вспомню из старых товарищей — утонул, утонул, утонул. Того волной с палубы смыло. Тот с перевернувшимся ботом ко дну пошел, этот с безвести пропавшим бриком или барком тоже безвести пропал, значит, потонул... Сколько было их и где они теперь.

Ну, а кто уцелел, тот давно мертвый якорь бросил, на твердой земле сидит. Один сторожем на маяке служит, лампы чистит. Другой кабачек для матросни открыл, денежки загребает. Третий в инвалидном доме свою койку повесил, ничего не делает, только трубку курит. Что же я-то буду мыкаться по белу свету! Нет, довольно, это мой последний рейс.

Общество дает мне пенсию. Шестьдесят марок. Конечно, не золотые горы. Но с голоду не пропадешь. Да я кое-какие сбережения сделал, есть-таки кое что в сберегательной кассе. Может, местечко какое подвернется. А нет, так и не надо: поселюсь с дочкой, буду се беречь, хранить...»

— У вас, Фред, дочка есть?

Старик пожевал губами, полез за пазуху, долго рылся в кармане, вытащил оттуда целый пакет.

— Вот посмотри, молодец. Что же. Мне нечего стыдиться дочурки своей. Вон она какая выросла.

И старик с гордостью и нежностью протянул мне большой фотографический портрет. Я взглянул и невольно залюбовался: фотография, сделанная довольно неумелой рукой, изображала молодую девушку, цветущего здоровья, русоволосую, красавицу в полном смысле этого слова.

— Что. Какова, — самодовольно смеялся старик. — Хороша. Нет, правда. Шестнадцать лет девочке в январе стукнуло. Время-то, время летит как. Давно ли под стол пешком путешествовала, а теперь... Ишь, голову как держит. Сама себе цену знает, прямо в глаза людям смотреть может, потому что своего старика отца не стыдится, даром, что простой матрос я.

И старик, бережно взяв из моих рук фотографию, еще бережнее упаковал ее в мягкую шелковую бумагу и укладывал в карман с тихой и ласковой отцовской улыбкой.

Не очень много времени потребовалось мне на то, чтобы узнать все подробности об Эльзе, как звали дочку старого моряка. Да и ничего особенного не было в ее молодой жизни: осталась сиротой после матери на девятом году, училась в городской школе Альтоны, теперь кончает курс женской учительской семинарии, и ей уже обещано место городской учительницы в той самой школе, где она когда-то училась. И живет Эльза в одном из старых кварталов старого матросского гнезда, Альтоны, у старухи-тетки, имеющей собственный крошечный домишко. Любит и бережет девочку тетка, как зеницу ока, никуда без себя ни на шаг не пускает.

— Оно и лучше, — ухмылялся старик. — Теперь народ аховый пошел. И то старуха писала: пристают к девочке на улице.

«Один сманивает в театр поступить, артисткой сделаться, золотые горы сулит. Другой так, попросту, липнет, голову вскружить хочет.

Да нет, дудки. «Хорошая матросская кровь в жилах моей дочки течет. Кровь не лодырей, не прожигателей жизни, не тунеядцев, а кровь целых поколений людей, честным и тяжким трудом добывавших себе свой кусок хлеба.

Может быть, смешно так говорить, но говорю-то я то, что думаю, а думаю я, что если бывают на земле святые женщины, то мать моей Эльзы была святой. А Эльза — вылитая мать. Схожи, как две капли воды.

Вот вернусь к Эльзе. Недолго до конца экзаменов осталось ждать. Пусть летом отдохнет девочка, а с осени опять за дело. А я около нее. Итак до смерти...»

Эту ночь я почти не спал. Все думал о крохотном парусе возле Штифа.

Ночь была полна неописуемых зрелищ. Брызги воды шипели, попадая на мою крышу, и стекали вниз. Дождь хлестал в окна. Буря бушевала, неистовствовала. Похоже было, словно исполинская взбесившаяся горилла вскорабкалась на утес и барабанит кулаками по своему животу. Зловещие крики пронизывали воздух, словно с утесов сбрасывали вниз людей, и они падали, кричали. Слышался смех, проклятия. Это все утонувшие моряки кричали, грозя кулаками утесам. И плакали и стонали, ибо им уже не суждено было увидеть родину. Все корабли, затонувшие близ тех берегов, поднялись в эту ночь со дна морского. И снова с треском раскалывались, разбивались в щепы, тонули. И сквозь весь этот шум до меня доносился как бы заглушённый звон. Это звенело море, взбаламученное до самых недр. Там, внизу, перекатывались все затонувшие, обросшие мхом колокола и звонили:

— Бум-ха-ха — бум-ха-ха.

Рассвело, но ураган все еще гудел над островом, как тысяча бешено мчавшихся курьерских поездов. Он уже не выл и не кричал, а гудел глухо, словно из бочки. Если бы снять шляпу и куртку и повесить их на стену моего дома снаружи, они бы висели, как приклееные, —так сильно дул ветер. Маленький парус все еще метался по кругу, белея над водой. Уже тридцать шесть часов они были в море. Пришла ночь. Пять тысяч каннибалов с лошадиным ржанием плясали около моего дома. Снова настал день — буря все гудела.

Маленький парус исчез. Я побледнел, услыхав это.

Но, как раз, когда мы, стоя в трактире Шикеля, рассуждали между собой, что иначе и быть не могло: каравай хлеба, фляга водки и два дня без сна в такой работе, — дверь отворилась, и кто же вошел?

Три призрака с моря. Три призрака с лицами, точно выбеленными известью, и синими губами, три трупа, вымоченных в ледяной воде, с стеклянными глазами, с прилипшими к коже редкими волосами и безумной усмешкой мертвецов. Это были они. Все вдруг притихли. Но три призрака неожиданно разразились грубейшей бранью.

— Ах вы, сукины дети! Вы бы так и дали нам утонуть...

Они выкинули отчаянную штуку. Выплыли в открытое море, чтобы — или умереть, или обойти кругом острова и причалить где-нибудь с подветренной стороны. Им посчастливилось найти местечко. Хо-хо, братики, не так-то легко нас слопать...

Они лили себе водку прямо в горло, и она булькала у них в глотке. Один проглотил таким манером три стакана подряд; он совершенно утратил осязание в пальцах рук и все время смеялся идиотским смехом.

Затем вошел еще один призрак — но уже не белый, а черный, как негр, местами вылинявший, и с красными кругами вокруг глаз. То был Ян, капитан с «Работника». Ян кашлял, хрипел и голос его звучал, как из бочки.

— Ничего не поделаешь: пришлось ехать сюда за коньяком, — хрипел он. — У меня коньяк весь вышел. Эй, хозяйка. Живо. Ну, и ночка была. Точно в пекле... Не хочешь ли ко мне на пароход. А?

— Шесть бутылок коньяку, мадам Шикель, — был мой ответ. — И сыру также. Хлеб у тебя есть. Ну, двигаемся, Ян.

В гавани плавали обломки одного из разбитых бурей пароходов, которые перебрасывало с волны на волну, то вперед, то назад. Прикованный «Посыльный», повредивший себе несколько ребер, лежал, зарывшись кормой в песок, и тяжело ерзал на месте.

Мы прыгнули в лодку, — Пупуль первый. Он задыхался от восторга, когда ему позволяли прыгать в лодку. Весла погрузились в воду. Отхлынувшая волна понесла с собой лодку обратно в море. Ян, сгорбившись, сидел на руле и осторожно следил за каждой прихотью волны, как боксер за каждым движением своего противника. Он во всю глотку кричал матросам слова команды. Те напряженно глядели ему в рот, по движению губ угадывая смысл, так как расслышать нельзя было ни единого слова. Проехать надо было всего пятьсот метров, но нам казалось, что мы никогда не доберемся до цели. Порой лодка принимала в буквальном смысле слова вертикальное положение.

«Работник» рвался с якорей, становился на дыбы и брыкался, как норовистая лошадь. Временами палуба его была на одном уровне с поверхностью воды; минуту спустя она взлетала на высоту целого дома, и «Работник» показывал нам свое красное брюхо.

Первым влез на борт «Работника» Ян, за ним Пупуль, весь дрожавший от волнения, и я.

Казалось, «Работник» идет полным ходом, во все семь узлов, — так напряженно он работал — и в то же время не трогался с места. Целые дома, целые улицы колышущихся водяных масс неслись ему навстречу. Промежутки расстояния между рядами волн были в добрых две сотни шагов. Налетали длинные долины; из них выростали трепетные водяные горы. «Работник» карабкался на них, подпрыгивая на их вершинах, соскальзывал вниз, и снова его всасывала очередная долина. Ветер развевал водяные брызги, и волны казались усеянными длинными белыми шерстяными нитями. Словно целый темно-зеленый горный хребет несся на нас, в трещинах и провалах которого таял снег. С быстротой молнии скользили так водяные горы вдоль бортов парохода и с грохотом и шипеньем обрушивались на палубу. «Работник» был весь мокрый, сверху до низу.

Огромный вал захлестнул судно, от носа до кормы, меня ударило в лицо.

— Марш, — крикнул Ян и толкнул меня вниз, в люк. В маленькой вонючей каюте нельзя было и секунды продержаться на ногах. В ней было темно, как в брюхе акулы, и извивалась она, как акула. Известно, что акула спиралью ввинчивается в воду. Люк с подветренной стороны был завинчен наглухо, и свет проникал в каюту только, когда окошко с противоположной стороны оказывалось над водой. Пупуль покашливал. Это что еще такое? Уж не собираешься ли ты, Пупуль... Как тебе не стыдно... А еще старый корабельный пес. Но нет, Пупуль покашливал только так, забавы ради. Здесь, внизу, он чувствовал себя, как дома.

— Пей скорее, — крикнул Ян, наливая коньяку в жестяную кастрюльку. И мы стали пить. О, как мы пили! Убийственно! Но что же больше было делать здесь, внизу, в этом огромном темном извивающемся брюхе акулы.

Не знаю, сколько времени продолжалось это мое страшное ночное бдение. Несколько часов, должно-быть. Но они мне показались неделями или даже месяцами.

Но всему бывает когда-нибудь конец, и с трепетом радости я, наконец, заметил, что мрак постепенно исчезает, что настает долгожданный рассвет.

Жадно впился я глазами в сторону моря, но не мог разглядеть там ни малейшего признака какого-либо судна. Тогда я повернулся в сторону гавани, где стояло на рейде много различных судов; но, насколько я мог видеть, ни одно из них не двигалось.

Однако брезжущий день влил новую бодрость в мою душу, и, действительно, мои надежды скоро оправдались. Внезапно я услышал со стороны, откуда не ожидал, хорошо знакомый мне звук: характерный плеск воды, которую рассекает нос небольшой парусной лодки. Быстро повернувшись в ту сторону, откуда шел этот звук, я увидел рыбачью лодку, которая неслась под парусами по направлению к Бостону. Она держала курс так, что должна была пройти совсем близко от буя.

Я не сводил глаз с приближающейся лодки. Вот лодка вдруг взяла круто к ветру, ее паруса с треском спустились, а мгновение спустя пара длинных весел мчали ее к моему бую.

Мои спасители оказались двумя рыбаками, которые спешили в Бостон со своим ночным уловом. С возгласами сострадания, сочувствия и изумления они заботливо перенесли меня в свою лодку, а затем, немедля ни минуты, поставили опять паруса, и мы понеслись к городу.