— Привет. — Взгляд мужа пристальный.

Сконцентрировав его на моем лице, Вадим складывает на груди руки.

За его спиной капот черного «Мерседеса», и фары подсвечивают висящую в воздухе осеннюю морось.

— Привет, — отвечаю, передернув плечами.

На мне коктейльное платье и плед, который одолжила в гардеробе ресторана, перед которым мы с Вадимом находимся. Там, внутри, празднует тридцатилетний юбилей моя приятельница, и я покинула заведение, потому что Вадим попросил уделить ему минуту.

Оценив невольную дрожь моих плеч, он тянется к молнии на своей парке, но я вскидываю ладонь и прошу:

— Не надо. Давай просто закончим поскорее. Чего тебе надо, Балашов?

Изобразив на губах скупую невеселую улыбку, он возвращает руки в карманы парки и сообщает:

— Поговорить. По-моему, мы оба созрели для разговора, нет?

— Я сейчас занята, — киваю на панорамные окна, за которыми даже отсюда видно — чертов праздник в самом разгаре.

— Карина, — говорит с нажимом. — Нам нужно поговорить. Ты от меня бегаешь. Что за ребячество? Чем мы занимаемся?

— Мы разводимся, — напоминаю.

Это слово царапает горло. Каждый раз, произнося его вслух, я испытываю страх, панику и путаницу в мыслях.

Я стала женой бизнесмена Вадима Балашова семь лет назад. Мне было двадцать два, а ему — двадцать семь. Он был взрослым, успешным, красивым. Высокий брюнет с невероятными голубыми глазами. Я влюбилась, другого было не дано. Мои родители были безмерно счастливы отдать меня за своего надежного бизнес-партнера, его семья радовалась тому, что он наконец остепенился. Все были на седьмом небе.

Судя по всему, все, кроме него самого.

Иначе теперь, спустя семь лет, я бы не застала его в гостиничном номере в компании какой-то двадцатилетней девки.

Я подала на развод.

Наплевав на скандал, который нас ждет. На его просьбы поговорить, на здравый смысл. На давление его родителей и моих, которое, уверена, не за горами. Как только все вокруг узнают…

Я горела злостью, обидой. Ведь ее, в отличие от меня, он трахал на полную катушку. Иначе в том номере на развороченной постели она бы не выглядела так, будто побывала под асфальтоукладчиком.

Со мной же он всегда обращался до тошноты уважительно.

— Твое решение поспешное, — чеканит он. — Я не хочу развода. Я… признаю свою вину. Я совершил ошибку. У нас семья. Каждая семья проходит через кризис, у нас он тоже случился. Я готов… обратиться к семейному психологу, готов приложить усилия, чтобы мы выкарабкались из этой ситуации. Хотя бы ради Сабины.

Имя нашей дочери, слетевшее с его губ, вгоняет меня в очередной раздрай! Каждое его слово вгоняет. Снова проклятые сомнения. Правильность и неправильность. Кризис. Наша дочь росла в окружении любви и заботы, и ее пятилетний мозг не мог уловить того самого кризиса, который подкрадывался в течение этого года.

Мое решение было слепым, аффективным. Но когда красный туман перед глазами рассеялся, я отказалась забирать свое заявление назад. Каждый раз, когда нутро вопило о здравом смысле, я вспоминала своего мужа в обмотанном вокруг бедер полотенце на пороге того гостиничного номера…

Ошарашенного, шокированного не меньше меня самой.

Меня колотит уже не от ветра, а от гнева. От него и голос дерганый, когда говорю:

— Ты должен был подумать о ней до того, как снимать штаны.

— Это моя ошибка, — повторяет он. — Прямо сейчас мы можем пойти куда-нибудь и поговорить? Как взрослые люди.

— Как взрослые люди?! — взрываюсь. — Кризис?! Ладно, но я ни разу в жизни не представляла на твоем месте другого мужчину! А ты завел любовницу! И знаешь что? Я не хочу, чтобы ты до меня дотрагивался. Я вообще не хочу тебя видеть!

Он сжимает зубы и смотрит в сторону. Его крепкая фигура напряжена, и меня это устраивает.

Сердце стучит в горле. Я снова на взводе.

Я даже не знаю, от чего беснуется моя душа — от боли или от дикой злости. Ведь ни разу… ни разу с тех пор, как мы вляпались в этот кризис, мой муж не сказал мне того, чего я годами хотела от него услышать. О том, что любит…

Он меня не любит.

Я поняла это еще в первый год нашей супружеской жизни. Трахает, да. Преподносит друзьям, партнерам, своим родителям? Да. Он хотел ребенка и получил его. Хотел статус семейного человека. Хотел расширить бизнес за счет моей семьи, и этого он тоже добился. Но он никогда не был моим. Не так, как я, наивная двадцатидвухлетняя девчонка, мечтала…

Теперь мне двадцать девять, и внутри у меня гребаный комплекс неполноценности, ведь я не знаю, что делала не так и почему Вадим Балашов, черт его дери, не смог меня полюбить!

Проведя по лицу ладонью, он стирает с него осеннюю морось. Усталым голосом произносит:

— Я не рассчитывал на то, что у нас этот разговор получится с первого раза.

— Если ты закончил говорить, то я пойду, — бросаю ему. — Холодно.

Он смеряет меня тяжелым взглядом. Туфли на шпильках, прическу — мои дешевые попытки почувствовать себя привлекательной. И шмотки — это не то, чем бы я могла его удивить. Такой он видел меня сотни раз, но это не помешало ему разворотить постель гостиничного номера в компании долбаной студентки.

— Мы не закончили, — говорит он. — Но, если тебе нужно время, я подожду.

Мои каблуки стучат по асфальту, пока я иду к дверям ресторана.

Балашов объявился здесь без предупреждения, и, чтобы оправиться от этого разговора, мне потребуется куча времени. Возможно, я и до утра не справлюсь.

Как бы то ни было, меня вышвырнуло из зоны комфорта. Я пытаюсь обустроиться в квартире, в которой ни дня в своей жизни не жила. Там все чужое и непонятное. Запахи, виды из окна. Это не мой дом. Мой дом — это место, в котором я прожила последние семь лет, куда привезла свою дочь из роддома. Первый дом, где я стала хозяйкой. Для него я подбирала наволочки и диванные подушки. Каждую мелочь. Но это собственность Балашова, и мне было необходимо покинуть наш дом самой, а не попросить убраться оттуда хозяина.

Вернув плед в гардероб, я прохожу мимо банкетного зала, из которого гремит музыка. Пройдя в пустой бар, забираюсь на высокий стул и пытаюсь унять колотящую тело дрожь. Тру друг о друга ладони, пока бармен интересуется:

— Чего хотите?

— Чего-нибудь покрепче, — отвечаю ему.

— Текила?

Я не уверена, но все же качаю головой, изображая «да».

Он выставляет передо мной шот и чашку с какой-то красной жижей. Подняв глаза, спрашиваю:

— А это что?

— В Мексике текилу лаймом не закусывают, — поясняет бармен. — Запивают вот этим коктейлем. Он острый, осторожно.

Выдохнув, я опрокидываю в себя и то и другое. Это и правда ядреная кисло-сладкая смесь. Закашлявшись, машу рукой, запрещая мне повторять.

— А я тебя искала, — на плечо опускается ладонь Лиды, именинницы.

Слезы на моих глазах — результат пожара в желудке, но, смаргивая их, я в этом не уверена. Возможно, эта мексиканская бурда растревожила застрявший в горле ком.

Когда все же поворачиваю голову, вижу, что Лидия пришла не одна, а в компании двух мужчин. Один из них мне отлично знаком — это ее муж, Борис Галицкий, а второго вижу впервые.

Мужчина бросает на меня медленный расслабленный взгляд, как настоящий пресыщенный женским вниманием козел. Ему позволительно — он спортивный, хоть и среднего роста. Тусклый свет в баре не дает разглядеть цвет глаз, но они первое, что притягивает на его лице взгляд. Слишком светлые для таких густых черных ресниц и не менее густых каштановых волос. Белая рубашка оттеняет его прекрасные гены идеально.

— Мы тоже хотим чего-нибудь покрепче, — хлопает Лида ладонью по барной стойке. — Что это такое? Сделай мне то же самое, — просит она бармена.

Посмотрев на брюнета, добавляет:

— Это моя подруга, Карина. Карина Балашова. А это Денис Алиев…

Мой взгляд снова возвращается к лицу мужчины, и не для того, чтобы пересчитать его ресницы. Всматриваясь в черты красивого лица, вижу, как его собственный взгляд стал чуть пристальнее, хотя на губах все та же расслабленная ухмылка. Но даже она не может скрыть тот легкий прищур, с которым на этот раз он осматривает меня с ног до головы.

Именно поэтому делаю вывод, что совпадений быть не может.

«Этот дагестанский ублюдок», — именно в таком контексте в последние два года мне приходилось слышать имя Дениса Алиева. Прокурора, который вцепился в бизнес Балашова как питбуль, и выйти из этой схватки без потерь моему мужу не удалось. А вот прокурор Алиев обеспечил себе новые звезды на погонах.

Я никогда не видела его раньше, но именно этому человеку обязана тем самым кризисом, который изрубил на куски нашу с Балашовым семью. Бесконечные суды, адвокаты. Это был сложный для него период.

Возможно, я должна сказать этому человеку гребаное «спасибо», ведь именно в трудностях познается семья, но, когда он протягивает мне ладонь со словами «привет», я бросаю на нее кислый взгляд и спускаюсь со стула.

Игнорируя повисшую в воздухе руку, забираю с барной стойки сумочку и обращаюсь к Лидии:

— Пойду проветрюсь.

О нашей с Балашовым ситуации я не ставила в известность никого, ни единого человека. Причина проста: как только обстоятельства нашей семейной жизни станут достоянием общественности, на меня обрушится лавина.

Друзья, знакомые, родные…

Наш развод ни при каких обстоятельствах не будет обычным, прежде всего потому, что мы к нему не готовились, а это значит, что нас ждет раздел имущества.

Думать об этом — значит, снова оценивать свою роль в его жизни. Или то, во сколько ее оценивает он. Это Балашов продемонстрировал достаточно четко, когда начал трахать двадцатилетнюю студентку.

Мне ничего от него не нужно. Ничего, кроме алиментов, которые положены Сабине. Я не умру с голоду, мой бизнес, хоть и крошечный, приносит стабильный доход. Это сеть из трех кофеен, пусть они и плевок под ногами Балашова. Он подарил мне помещения к рождению дочери, так что я избавлена от аренды.

Я не знала, как объяснить дочке наш с ней переезд, поэтому отправила ее погостить у бабушки с дедушкой, пока сама пыталась обустроиться в квартире, где не было ничего, кроме бытовой техники и кое-какой мебели.

Ни ее игрушек, ни живущих по соседству друзей, ни ее отца, которого она так сильно любит. Любовь у них взаимная. Глубокая. Глубокая связь, словно они половинки целого.

Мне пришлось отправить ее к родителям Балашова, потому что мои уехали на отдых.

Утром я потрошу один из двух чемоданов, которые привезла сюда с собой. Собрать больше вещей я была не в состоянии. Я так хотела сбежать, что даже не закрыла за собой ворота. Мне давно пора отправиться в наш с Балашовым дом снова и организовать нормальные сборы, но я не решаюсь…

По все той же ненавистной причине — мои сомнения. И страх того, что, как только переступлю тот порог снова, мне захочется сделать вид, что ничего не было. Ведь мой муж всегда выполнял свою главную, заложенную в него чертовой природой масштабную роль — обеспечивал нам с дочерью чувство безопасности и надежности.

Оно было таким железобетонным, что порой мне было плевать, любит меня муж или нет. Он был рядом. И он был нашей опорой. Уверенностью в завтрашнем дне.

Разложив на умывальнике косметику, я зло стираю стоящие в глазах слезы.

Я эгоистка, раз не могу думать ни о чем, кроме своей обиды. Ни о благополучии дочери, ни о благополучии семьи, которую, возможно, еще можно спасти…

Только о своей обиде. И о том, как неприступно Балашов выглядел, даже застигнутый в самом дерьмовом положении из возможных…

Помимо него, у меня был только один мужчина, но Балашов почти во всех смыслах в моей жизни первый и единственный. Я не разбираюсь в мужчинах. Самые главные в моей жизни отношения начались в доме родителей, где нас с Вадимом познакомили. Я оглянуться не успела, как поменяла паспорт. Через год после знакомства я уже носила его фамилию.

Он из семьи инженеров, создавших свое маленькое предприятие по производству микросхем, а дивиденды со стороны моих родителей, пусть и не такие уж космические, позволили им расширить производство. Теперь нескольких контрактов с китайцами моему мужу хватает, чтобы быть обеспеченным человеком.

Когда глушу машину перед парадным входом в клубный многоквартирный дом, который старшие Балашовы в последнее время предпочитают загородному, мне нужна минута, чтобы согнать с лица деревянное выражение.

Улыбаясь, я буквально душу себя этой улыбкой.

Ветер швыряет на стекло пожелтевшие березовые листья. Пялюсь на них, сжимая пальцами руль.

Моя дочь — желанный гость и здесь, и в доме других бабушки и дедушки. Самый драгоценный. Она знает только любовь. Только гармонию. Я всегда считала, что это станет ее силой, а не слабостью, но теперь, когда жизнь швырнула меня лицом в стену, уже не уверена.

Я даже не знаю, чему теперь должна ее учить, ведь сама запуталась, как слепой безмозглый котенок!

Саби скачет перед дверью, когда я вхожу в квартиру. Ее пышные белые кудряшки собраны в два хвостика, на шее висит блестящая сумочка, набитая всякой дребеденью. Голубые глаза на пол-лица достались ей от отца, на которого дочь так непередаваемо похожа.

— Мамочка! Нина отведет меня в салон красоты на день рождения! В «Хеллоу Китти»! — визжит она от восторга. — Мне сделают красивые волосы!

Ее день рождения через две недели, но я рада узнать о подобных планах. Мне как минимум нужно их учитывать.

Мать Вадима предпочитает, чтобы внучка обращалась к ней по имени. Так она самоутверждается, ведь, называя ее подобным образом, Саби любому слушателю дает понять, о какой конкретно бабушке идет речь.

Снимая кожаную куртку, которую набросила поверх толстовки с капюшоном, я встречаюсь со свекровью взглядом. Она присматривается к моему лицу, которое в конечном итоге я оставила без косметики. Без нее я выгляжу другим человеком, ведь я блондинка, и с моим лицом мейкап творит фантастические вещи.

— Вадим утром заходил, — сообщает свекровь.

— Да! — пищит дочь. — Папочка меня разбудил!

Я напрягаюсь, вешая куртку в шкаф. Несмотря на то, что чувствую, как бабушка Сабины сверлит взглядом мой затылок, когда смотрю ей в глаза, не нахожу там сигналов тревоги.

Если она и заподозрила неладное, то масштабы этой гребаной катастрофы ей явно не известны.

В этой квартире везде очаги присутствия Сабины. Здесь повсюду ее вещи, повсюду, даже в туалете. Часть гостиной занята ее гигантским кукольным домиком, на кухне раскладной стол отведен для чаепитий ее игрушек.

Пока она поит их чаем, носясь вокруг меня, я с упоением слушаю рассказ о том, что произошло за это время в ее маленькой жизни: чем она занималась вчера, что планирует делать сегодня. Дед повезет ее кататься на коньках, когда вернется, а Нина готовит для нее творожную запеканку…

— Останешься на обед? — спрашивает свекровь, порхая по кухне. — Кстати говоря, мы приглашаем всех на дачу в выходные. Я уже говорила с Анной, — упоминает она мою мать. — Давно семьей не собирались…

Чай, который пью, становится горьким.

Я никогда не приносила в этот дом дерьмовых новостей, и мой муж тоже с этим не торопится.

Трус.

— Ты же не забрать ее приехала?

— Нет… — отвечаю хрипло.

Свекровь снова всматривается в мое лицо и кивает.

— Я… возможно, заберу ее на следующей неделе, — пожимаю плечом.

— Вы куда-то уезжаете?

— Нет… у нас… маленький ремонт…

— Ремонт? — воодушевляется Сабина. — Привези мне Камилу, — она имеет в виду свою куклу. — Я по ней соскучилась…

Пока дочь обедает запеканкой, пытаюсь протолкнуть в себя хотя бы кусок, но еда просится наружу. Засесть в туалете старших Балашовых — последнее, что мне нужно, поэтому ретируюсь, пока Сабина залипает на мультиках.

Набросив на голову капюшон, выскакиваю из подъезда, понимая, что долго эта комедия продолжаться не может.

У меня от рождения мертвы актерские способности, и я никогда не думала, что учиться этому мастерству мне придется вот так, чертовым экстерном.

Напоминания о том, что моя жизнь слегка слетела с оси, я вижу на каждом шагу. Взять хотя бы тот факт, что я все еще пытаюсь освоиться с новым распорядком дня.

Теперь я принадлежу самой себе.

Мое время принадлежит мне. Распорядок моего дня больше не завязан на Балашове. Уже целых пять дней, но я все еще привыкаю, что он как фундаментальная составляющая отсутствует. Щупаю это положение, пробую на вкус. На вкус оно такое же горькое, как та пилюля, которую насильно затолкали мне в горло.

Все потому, что новую реальность в свою жизнь я по-прежнему не впустила. Я бегу от нее, прекрасно понимая, что нам в самом деле нужно поговорить. Привилегия, которой я так упорно лишала его все это время.

По лобовому стеклу начинают стучать дождевые капли, и я дергаю за переключатель дворников, прежде чем со злостью надавить на газ.

В тот день, когда я поняла, что мой муж мне изменяет, была примерно такая же погода — липкая и промозглая.

Балашов уехал с утра. Сказал, что собирается навестить родителей за городом, а мы с Саби отправились на танцы. Занятие отменили — тренер подхватил грипп, так что всех детей отправили по домам. У меня не было планов на тот день, мы с дочерью решили пройтись по магазинам, но потом передумали и отправились за город. К родителям Вадима.

Его у них не оказалось.

У них он не появлялся уже неделю или даже больше. Это меня удивило, но значения я не придала. Никакого. Сабина изъявила желание остаться на пару дней «в деревне», и я согласилась.

Мой день уже перевернулся вверх дном, так что я решила: ничего не потеряю, если заеду к Балашову в офис. Где еще ему быть?

Он пропадал в нем целыми днями в последний год. Все из-за того судебного производства и его последствий.

Прокурор, который ему попался, оказался несговорчивым.

Он оказался настоящим говнюком, если уж на то пошло. Имя этого человека выводило моего мужа из себя достаточно сильно, чтобы отправить в стену пару ноутбуков и телефонов.

А я… я просто старалась не лезть под руку…

В офисе его тоже не оказалось. И это тоже не выбило меня из колеи. Из колеи выбило другое. Когда я позвонила и спросила, где его искать… он соврал.

Сказал, что находится в офисе и пробудет там до вечера, не зная о том, что я звонила с парковки его офиса.

Он мне соврал, а я… смолчала…

Его слова, все те мелочи, которые всплывали в памяти одна за другой. Я поняла, что он соврал мне не в первый раз за последний месяц.

А через два дня, когда он снова отправился «в офис», я поехала за ним.

Кажется, этот день — как прилипшая к подошве жвачка. Засела намертво!

До появления Балашова вчера вечером я вообще старалась ни о чем не думать. Новая реальность требовала слишком много энергии, чтобы в ней согреться! И я осознанно не желала сходить с мертвой точки.

Пора?!

Может быть. Но, чтоб оно все провалилось, это сложно!

Я паркую машину через пару зданий от одной из своих кофеен.

Она называется «Елки». Название выбрала Сабина. Она обожает все новогоднее, особенно елки и подарки под ними.

Зонта у меня нет, так что по улице приходится бежать. Дождь хоть и мелкий, но быстро заливает лицо, даже несмотря на капюшон толстовки.

Звеня колокольчиком, влетаю в «Елки», стряхивая с куртки дождевые капли. Машу рукой парнишке-бариста, вскользь осматривая зал. Он больше, чем в других моих кофейнях, потому что тут мы предлагаем еще и завтраки. До полудня здесь работает повар.

Мой любимый столик у окна занят, так что сажусь за тот, который у противоположной стены. Сваливаю на кресло сумку и куртку, замерзшей рукой сбрасываю с головы капюшон.

— Здрасте, Карина Николаевна, — приветствует меня бариста. — Вам как обычно?

Подняв вверх руку, показываю ему большой палец.

Приглаживаю растрепавшиеся после капюшона волосы и достаю из сумки ноутбук. Мне нужно наконец-то закончить список закупок на следующий месяц и разгрести письма от бухгалтера. А еще выбрать мебель для комнаты Сабины. Новой комнаты. Пока что в нашем новом доме есть только диван. Все потому, что я не схожу с мертвой точки вот уже пять дней…

Мои воспоминания — как куски битого стекла. Ранят, даже несмотря на то, что мелкие. То, как муж сторонился моих прикосновений в последнее время. Как пропадал в своих мыслях, забывая о том, что я рядом. Теперь все это подсвечено выжигающим сетчатку светом, и от этого периодически тошнит.

Я с трудом могу сказать, когда у нас в последний раз был секс. Теперь я знаю, что его не было только у меня, а не у нас обоих.

Рухнув в кресло, вытряхиваю из сумки телефон и зарядное устройство к нему.

Какой бардак!

Мое желание поднять глаза скорее инстинктивное. Просто чертов инстинкт толкает меня на это. Покалывания на коже. Какое-то колючее магнитное поле, от которого она чешется.

Мой взгляд падает на сидящую за столиком у окна пару.

Точнее, на мужчину в сером свитере и черных джинсах. Уперев в колени локти, он смотрит на меня через зал, пока сидящая рядом с ним девушка что-то тихо вещает.

Я застигнута врасплох, этого не отнять.

Повернув голову, прокурор Алиев переводит взгляд на свою спутницу, и я вижу, как его губы шевелятся, произнося что-то в ответ.

Выбросить из сознания факт его присутствия в моей кофейне не представляется возможным!

Пальцы зависают над клавиатурой, я пялюсь в монитор, в то время как перед глазами стоит отпечатанный трафаретом взгляд. И профиль мужчины, который мне его адресовал.

Его щеки покрыты густой щетиной. Она и вчера украшала его лицо, и за ночь, судя по всему, он зарос еще сильнее.

Ему идет.

Он вызывающе хорош собой. Все, что я слышала о его возрасте — они с Вадимом ровесники, и это действительно так. Ему наверняка не больше тридцати пяти, и облысение совершенно точно не его наследственность.

Мои пальцы все еще висят в воздухе, потому что я встречаю взгляд Дениса Алиева снова.

Отвести свой мне мешает упрямство, но смутить этого мужчину подобным вызовом, кажется, не выйдет. Он продолжает меня изучать, наплевав на то, что я в курсе.

Это свинство еще и потому, что он в компании другой женщины, которая ловит каждое его слово. Это молодая девушка. Черноволосая и красивая. Настоящая восточная красавица, и одета очень сдержанно — в трикотажное платье ниже колена, которое демонстрирует потрясающую фигуру.

— Добавил чуть-чуть фисташковой пасты. — Ильдар, мой бариста, ставит на столик передо мной кружку латте.

Обычно на пене он рисует елки, но сегодня решил сделать сердечко.

Мои губы растягиваются в кривой улыбке.

— Спасибо. — Смотрю на Ильдара. — Пахнет супер…

Следом он ставит тарелку с круассаном и желает мне приятного аппетита.

Я успела превратиться в сгусток отрицательной энергии, и фисташковый аромат, который должен согреть, не помогает.

Открыв почту, концентрируюсь на письмах. Приклеиваю взгляд к экрану, решая больше на Алиева не смотреть. Моя концентрация хромает, раз умудряюсь фиксировать все: и то, как продолжает покалывать кожа, и то, как за столиком у окна начинается движение.

Покосившись исподлобья, вижу, что наши гости уходят.

Приглушенный скрип стульев, тихие голоса.

Девушка позволяет за собой поухаживать. Ее чертов галантный спутник помогает надеть пальто, после чего одевается сам. В черный спортивный бомбер, который оставляет расстегнутым.

Я гипнотизирую взглядом монитор до тех пор, пока не звенит колокольчик.

Посмотрев на опустевший столик у окна, резко встаю, решая убрать его самостоятельно.

Это не потому, что меня подмывает избавиться от следов пребывания здесь Алиева, просто Ильдар обслуживает другого клиента, а столик у окна здесь самый востребованный.

Секунду я изучаю лежащую на столе салфетку, которую сложили в идеальный треугольник и хорошенько «проутюжили» пальцами края. Вторая просто смята, и у меня нет сомнений в том, что именно проглаженная — дело мужских рук.

Глупо медлю, прежде чем до нее дотронуться.

Протянув руку, замечаю на стуле маленький черный зонт и слышу, как снова звенит дверной колокольчик.

Он заходит в дверь, когда я оборачиваюсь.

Злосчастный зонт уже у меня в руках, а мое положение выглядит двусмысленным. Я отлично это понимаю и внезапно чувствую неловкость, но умудряюсь задушить ее прямо в зародыше.

Алиев оценивает ситуацию, обведя меня быстрым взглядом. Двигается размашистыми резкими шагами, и на его лице под всей этой щетиной проблеск ироничного удивления.

Подойдя, он кивает на мою руку и сообщает:

— Это мой.

— Пожалуйста, — протягиваю ему зонт.

— Спасибо.

Он забирает, слегка задев мои пальцы своими. Я складываю руки на груди, изобразив дежурную улыбку. Она — жирный намек на прощание, но Алиев не двигается с места. Я оцениваю это с запозданием, потому что сейчас, в разгар дня, пусть липкого и промозглого, вижу, что глаза у него зеленые с легкой примесью карего.

На секунду это открытие поглощает мое внимание. Когда возвращаюсь в реальность, понимаю, что он молча рассматривает меня в ответ.

Снова.

Это слишком. Слишком, потому что неприлично. Бесцеремонно, если хотите.

Он прекрасно знает о моем семейном положении, не сомневаюсь. Знает о том, кто мой супруг. Понял это еще вчера, в баре. Тем более что у нас, как выяснилось, есть общие знакомые…

Когда молчание между нами начинает звенеть, Алиев произносит:

— Мы, кажется, встречались.

— Не помню такого.

Моя откровенная ложь вызывает у него легкую усмешку.

— А я помню. Карина?

Его взгляд вскользь касается пальцев моей правой руки. Я сжимаю их и прячу кулак под мышкой. Сняла обручальное кольцо задолго до того, как моя семейная жизнь потерпела кораблекрушение. Сняла однажды и все время забывала снова надеть. Мне плевать, какие выводы сделал этот человек и сделал ли вообще, решаю, что ломать комедию — это не то, чего мне хочется.

— Знаете, — говорю, — раз уж на то пошло…

— Что именно?

— Обстоятельства.

— Какие?

— Все.

— Ёмко, — кивает он.

— Я в этом месте имею власть.

Он поднимает вверх черные изогнутые брови.

— Властью лучше не злоупотреблять, — сообщает Алиев.

— Вам ли не знать.

— Считаете, я злоупотребляю?

— Мне все равно. Даже если вы сто раз правы, я всегда буду на стороне своей семьи.

— Это ваше право.

— Так вот, — ставлю жирную точку. — Это моя кофейня. И вам сюда вход воспрещен. Считайте, вы в черном списке. Вам здесь не рады. Появитесь еще раз — я сама сделаю вам кофе. И вам его лучше не пить, потому что чашку я обязательно сначала ополосну в унитазе. Вот так. Можете считать это бумерангом.

Я злоупотребляю властью впервые в жизни, но делаю это с удовольствием. Особенно когда вижу, что прокурор Алиев на секунду лишается дара речи. Вижу зеленые всполохи в его глазах, когда он наконец-то произносит:

— Давно меня так не имели.

Кусаю изнутри щеку.

Я уверена, «Елки» — это первая и, возможно, единственная кофейня, из которой его когда-либо выгонят, но, каким бы абсурдным ни был мой мораторий, с ним придется считаться.

— Подайте в суд, если хотите. Или начните прокурорскую проверку.

— Обойдемся без этого.

— Как угодно. А теперь уходите, — указываю подбородком на дверь. — Всего хорошего.

Обернувшись, он бросает взгляд на дверь. Возвращает его ко мне, окутывая зеленью своих необычных глаз. Они все еще горят, и моя кожа снова чешется.

Алиев осматривает помещение, полы, потолки. Нервирует меня, предпочитая молчать. Его губы сложились в легкую ухмылку, тело расслаблено. Обведя мое лицо медленным взглядом, он плавно разворачивается и направляется к выходу. Не оглядываясь.

Продолжая кусать щеку, я наблюдаю за его движениями.

За разворотом плеч и тем, как они натягивают ткань черного бомбера.

Растревожив колокольчики, Денис Алиев выходит за дверь. Я снова начинаю дышать, только когда она хлопает. Не двигаюсь с места еще минуту, продолжая смотреть на эту чертову дверь. В не меньшем трансе возвращаюсь за свой стол, и в моей голове пусто, как никогда.

Я наконец-то пускаю на лицо улыбку. Тру висок и улыбаюсь монитору ноутбука, обеими ногами увязнув в своем трансе.

Черт.

Даже через час выбросить из головы ситуацию не выходит, но с этим отлично помогает моя сестра. Когда она заходит в кофейню, мой транс развеивается как по щелчку.

Реальность со всеми ее углами врезается в меня на полной скорости, заставляя вспомнить, почему я так не хотела этой встречи.

Кире двадцать один, и она готовится к свадьбе. Замужество — это слепая цель ее жизни, и я не уверена, что она отдает себе хоть какой-то отчет в том, что такое брак.

Или измена. С подкатившей к горлу горечью я думаю о том, что сделала бы все, лишь бы уберечь ее от такого урока судьбы.

Жених старше ее на восемь лет. Это бизнесмен, с которым она познакомилась через друзей. Эгоизм и прочие фокусы моей сестры он воспринимает с философским спокойствием. Он в состоянии оплатить любой ее каприз, даже самый дурной.

Мы похожи, но только внешне. Такой инфантильной я не была даже в двадцать. Может, потому что меня как старшую баловали гораздо меньше.

Кира одета в густой аромат своих духов и костюм-тройку с брюками в пол. Упав в кресло напротив, она машет Ильдару и требует:

— Сделай мне лавандовый раф.

Глубоко вдохнув, закрываю ноутбук.

Ее свадьба через три месяца, и в моих руках все карты, чтобы затмить это событие, а подобное для нее ни черта не приемлемо.

— Ты какая-то осунувшаяся, — замечает Кира. — Тебе бы в солярий. А лучше пусть Балашов тебя куда-нибудь свозит. Когда ты в последний раз нормальное солнце видела?

— Нам было не до этого, — напоминаю ей о том, каким сложным для моей семьи был прошедший год.

Перед глазами возникает лицо «виновника торжества», но я знаю обо всей ситуации не так много, чтобы ненавидеть его безусловно. Однако мне достаточно того, что есть, чтобы четко понимать, на чьей я стороне. Разумеется, на стороне своей семьи. При любых чертовых обстоятельствах. Моральных, юридических или каких угодно еще.

— Ну да, — фыркает Кира. — Я и забыла… Все равно сделай что-нибудь с кожей. Ты все-таки сестра невесты. Вы с Вадимом будете за нашим столом. И родители тоже…

Ее советы — не то, к чему обычно я прислушиваюсь, но этот кажется мне отличным.

Уже в пять утра я разглядываю серый потолок новой квартиры, соприкасаясь кожей с непривычной тишиной.

Несмотря на то, что в последний год Вадим больше ночей провел на диване в своем кабинете, чем в нашей постели, я редко чувствовала себя обделенной. Его место с удовольствием занимала Сабина, да даже если и нет, его присутствие где-то в доме всегда успокаивало.

Это привычка?

Нет. Нет, черт возьми, ведь других мужчин я просто не замечала!

Повернув голову, реагирую на хлопок двери у соседей сверху. Они просыпаются в семь, это я уже успела уяснить. Как и то, что у них есть собака. Прямо сейчас она клацает когтями, проносясь по комнате где-то над моей головой.

Рикошетом меня задевает не так уж много подробностей их жизни, просто по утрам слышимость особенно хорошая.

Отбросив одеяло, я отправляюсь в душ. После завтрака на скорую руку решаю заняться именно этим — своей кожей.

Решаю заняться собой, ведь тот клубок эмоций, который скопился внутри за последние дни, вдруг стал требовать выхода. От него у меня зудит, кажется, мне просто необходимо сдвинуться с мертвой точки.

Я готова, я…

Хочу дать им выход. Мне это необходимо.

В СПА-салоне я первый посетитель, но голова не спешит отключаться вслед за телом. Я словно вышла на внутренний рубеж, и те стекляшки, которые ранили еще вчера, сегодня подстегивают.

Я трачу на себя кучу времени, но ведь его у меня полно.

После четырех часов в салоне решаю заехать на автомойку. Дожди льют уже неделю, и дорожная грязь вот-вот доведет мою машину до неузнаваемости.

Джип Адама Мухтарова, своего будущего зятя, я замечаю сразу. Машину выгоняют из бокса, а хозяина я нахожу в комнате отдыха за чашкой кофе.

Я встречаю его здесь достаточно часто, ведь это его автомойка. Маленький кусочек его бизнеса, а вообще, у его семьи несколько заправок.

Комфортабельная комната отдыха с плазменным телевизором во всю стену включена в стоимость помывки машины, так что цены на этой мойке исключительно кусаются. Но, даже несмотря на это, я отказалась от пожизненного абонемента, когда Адам мне его предложил. Балашов не переставая иронизировал по этому поводу, ведь, по его мнению, мой зять в меня влюблен.

Разумеется, это полнейшая чушь, просто по каким-то космическим причинам нам было легко найти общий язык с первой встречи. Мы одногодки, возможно, в этом тоже есть своя соль.

Через комнату вижу его белозубую улыбку, адресованную мне. Он отбрасывает в сторону какой-то журнал, вставая с дивана и произнося чистосердечное:

— Ого. Вау…

Я улыбаюсь ему в ответ, и на этот раз мне не приходится душить себя улыбкой. Восхищение в его глазах подстегивает и без того взбесившийся пучок моих эмоций. Не знаю, сочится ли этот заряд из моих пор, но, если и да, причина восхищения в другом. Мне сделали укладку и макияж, даже по собственным меркам я выгляжу совсем не повседневно.

— Привет, — говорю я ему.

Он немного худощав, но это лишь подчеркивает подкачанность его фигуры. В его случае мышцы действительно тело украшают. Добавляют гармоничности, которая необходима.

— Я ослеп. — Адам прикладывает руку к сердцу. — Ты… просто… вау…

Смеясь, я усаживаюсь на диван.

— Попробуй подобрать слово, — прошу я.

Адам падает на мягкое сиденье на противоположном конце и с убежденностью произносит:

— Шикарная.

— Мне нравится…

Он рассматривает меня, но это не смущает. Мы друзья. Пасовать перед женщинами он перестал, кажется, еще в школе. Адам умен, хитер и целеустремлен. И для меня совершенная загадка, как и почему его выбор пал на Киру. Они совершенно разные вселенные, но я никогда не спрашивала, в каких конкретно точках эти вселенные соприкасаются.

Я не хочу давать советы. Просто не хочу…

— Как дела? — спрашивает он хрипловато.

Поднеся к губам кулак, прочищает горло и ерзает по дивану.

Я принимаюсь рыться в сумке, чтобы не смотреть ему в глаза. Достаю телефон, делаю вид, что читаю сообщение, и пожимаю плечом:

— Отлично. Как у тебя?

— Скучно, — сообщает Адам.

— Да брось… — улыбаюсь я, подняв глаза.

Его взгляд все еще скользит по моему лицу. Переведя его на свои руки, Адам кривовато улыбается и смотрит на часы.

— Только никому не говори, — произносит он.

— Не хватает адреналина? — интересуюсь я.

— Вроде того.

— Может, тебе нужна прокурорская проверка?

Запрокинув голову, он начинает смеяться.

Я и сама планировала это сделать, но как по волшебству без гребаного предупреждения к горлу подкатывает ком.

Выдохнув, я растягиваю губы в дрожащей улыбке. Глаза Мухтарова смеются, даже когда он сам смеяться перестает.

— Я понял, — усмехается он. — Все у меня отлично, и нужно это ценить. Очередной урок от Карины Балашовой. Мое почтение, — салютует Адам, приложив два пальца к виску.

— Просто мне странно слышать слово «скучно» от человека, который собирается жениться…

Я произношу это, заглянув в его глаза. Я не чувствую веселья, теперь… смешного в поспешных свадьбах я больше не вижу. Но и быть циничной, не верящей людям сукой я тоже быть не хочу. Я этого не хочу, видит бог!

— С твоей сестрой скучно не бывает, поверь… — говорит Адам, став серьезным.

— Я… надеюсь…

— Это так. Спасибо, что напомнила.

Он хлопает себя по коленям и встает.

— Жалко, что ты не вошла сюда полчаса назад. Мне ехать надо.

— Хорошего дня, — желаю я ему.

Он забирает с журнального столика свой телефон. У двери оборачивается, бросая на меня прощальный взгляд.

— Роскошная, — вновь говорит Адам, чем вызывает у меня улыбку. — Увидимся.

Мухтаров захлопывает дверь, и улыбка сползает с моего лица, а пульс учащается. Телефон, который я сжимаю в ладони, нагрелся. Он обжигает, словно я поделилась с ним своим зарядом.

Я решаюсь всего минуту. Сворачиваю и разворачиваю мессенджер, застряв между «нет» и «да». В конечном итоге я выбираю «да». Да, потому что больше не могу стоять на месте.

Отыскав в телефонной книжке имя Балашова, отправляю ему сообщение о том, что готова встретиться.

Он встречает меня у входа в ресторан.

Под серым пальто на нем черная футболка и джинсы. Под своим я прячу купленный сегодня костюм, состоящий из пиджака и юбки чуть ниже колена. Это ложная строгость, ведь под пиджаком на мне корсет.

Балашов постригся. Придал своим волосам чуть больше порядка. На гладко выбритых щеках немного краски. Судя по всему, его успело неплохо потрепать ветром, наверное, он ждет меня совсем не пять минут.

Спустившийся на город вечер с его огнями — прекрасный фон для всего романтического, и когда-то так между нами и было. Романтика, пусть и не окропленная дикой, бурной, безумной страстью, но кому они нужны, чертовы мексиканские страсти?

Уж точно не Балашову. Балашов и женские капризы несовместимы, он преподал мне несколько уроков еще в мои двадцать два. Пресек любые попытки собой манипулировать, показал, кто из нас главный. Наверное, это было необходимо. Я была молода и порой творила глупости, но беременность и материнство быстро перепрошили мозги.

Открыв для меня дверь, Балашов ждет, пока я в нее войду, и его взгляд исподлобья направлен на мое лицо.

Быть женой красивого мужчины — не только сплошное удовольствие, иногда с этим возникают проблемы. И теперь, обводя глазами черты его лица, я с вибрацией в груди думаю о том, сколько «предложений» он получал за последние семь лет и сколько из них принял…

Возможно, бушующая внутри меня буря задела его сквозняком, потому что, когда он помогает мне снять пальто, в зеркале я вижу возникшую между его бровями складку.

Вадим отдает мое пальто в гардероб и раздевается сам. Мы бывали в этом ресторане раз сто, но сегодня я не беру своего мужа под руку, как обычно. Не смеюсь, не улыбаюсь, счастливая в своем неведении.

Балашов выдвигает для меня стул. Когда сажусь, он обнимает ладонями мои плечи сзади и, склонившись, прижимается губами к макушке.

— Выглядишь потрясающе, — проговаривает мне в волосы.

Решив не тратить энергию на то, чтобы оспаривать его право ко мне прикасаться, поворачиваю голову и смотрю на официанта, который возник возле столика.

— Принесите мне «Маргариту», — прошу я его.

— Одна «Маргарита», — кивает он.

Выложив на стол меню, парень оставляет нас одних и больше ни черта не мешает нам смотреть друг на друга в отсветах мягкого уютного освещения.

Положив на стол ладони, Вадим подается вперед и хрипловато произносит:

— Кажется, начать должен я.

— Ты же не думал, что я начну?

Он смотрит на меня со стальной решимостью в глазах.

Все эти годы мне было не так просто противопоставлять его силе свою. Обычно я всегда проигрывала.

Кажется, то, что я написала заявление на развод, стало для него неожиданностью. Он не ожидал. И я не ожидала. И сегодня, как никогда, я бы хотела увидеть в его глазах что-то другое. Гребаный страх. Да, черт возьми! Страх от того, что он боится меня потерять…

— Я совершил ошибку, — повторяет муж то, что я слышала уже неоднократно.

— Сколько их было? — спрашиваю я сипло.

— Кого — их?

— Женщин…

— Только одна, — произносит он категорично. — И это была ошибка.

— Какой неожиданный выбор, — констатирую я.

Во всем произошедшем его выбор — не менее шокирующее дерьмо, чем все остальное. Но клянусь, подробности меня не интересуют.

Откинувшись на спинку стула, Вадим принимает тот факт, что я собираюсь кусаться. Царапаться. Именно этого требует тот внутренний зуд, которым я мучаюсь с рассвета. И это то, чего я не позволяла себе с Балашовым практически никогда. Потому что я была чертовски хорошей женой! По крайней мере, я так думала.

Мы бросаем друг на друга острые взгляды, пока официант раскладывает приборы и ставит передо мной коктейль.

Я делаю большой глоток и катаю на языке мелко колотый лед.

Вадим просит не беспокоить нас ближайшие пятнадцать минут, и я не спорю. Выбирать еду и делать заказ я совершенно не собираюсь.

Между нами натянута тетива, и Балашов пускает свою стрелу, говоря:

— Мы сейчас на распутье. Мы можем… либо перешагнуть это, забыть. Попытаться… начать, может, и не сначала, но слегка обнулиться. У нас есть крепкий фундамент — это мы с тобой, это Сабина. Мы сможем… построить этот дом еще раз. Если захотим. Не знаю, нужно ли описывать альтернативный вариант…

— Я люблю тебя слушать, Балашов, — говорю я ему. — Продолжай.

Коктейль отсыпал моим мозгам приятной легкости, и я чувствую себя непозволительно легкомысленной. Сейчас, когда стою на гребаном распутье…

Он комментирует мою издевку долгим выдохом.

Откидывается на спинку стула, выполняя мою просьбу:

— Альтернативный вариант мне озвучивать не хочется. Он… мне не нравится. Я не хочу, чтобы так было. Я прошу тебя дать нам шанс…

Коктейлем я проталкиваю вставший в горле ком. Я чувствую себя так, будто внутри меня настоящий кол. Подбородок охватывает дрожь, а на глаза набегают слезы. Я смаргиваю их, прячу. Балашов терзает меня своим напряженным взглядом.

Посмотрев ему в глаза, я хрипло спрашиваю:

— Ты меня любишь?

Зажав пальцами переносицу, он бормочет:

— Этот вопрос детский, тебе не кажется?

— Значит, я ребенок!

— Ты не ребенок. Ты… — он делает паузу, сопровождая ее очередным глубоким вдохом.

— Ты взрослая умная женщина.

— Просто ответь на вопрос, — требую я с дрожью в голосе.

— Если любовь — это взаимное уважение, поддержка и одни цели на двоих, то да, я тебя люблю. Я знаю, что поступил как ублюдок, — говорит он с раздражением. — Я хотел спустить пар. Это не оправдание. Ничто меня не оправдывает, но… — Балашов стучит пальцами по столу. — Я уяснил, что… действительно для меня важно…

— И что же это?

— Семья.

В салоне его машины тепло и тихо, когда он везет меня домой, и эта обстановка угрожает поглотить меня целиком.

Глядя на то, как дождь заливает лобовое стекло, я растворяюсь. Это предательство самой себя — чувствовать удовольствие от подобных знакомых вещей: салон машины, расслабленная тишина. Он и я.

Знакомо, комфортно, потрясающе.

Сжав руки в кулаки, я бросаю взгляд на его ладони. Они лежат на руле, и на безымянном пальце правой руки поблескивает обручальное кольцо. Факт, который я демонстративно игнорирую при каждой нашей встрече.

Я смотрю на его профиль, залитый желтым светом уличных фонарей. Точеная линия челюсти, прямой нос, четко очерченные губы…

Смотрю на телефон, который Балашов не прячет, а демонстративно повесил на панель.

Собирая капотом дождевые капли, Вадим въезжает во двор моего нового дома. Когда он тормозит у подъезда, нега, в которой последние пятнадцать минут я так боялась увязнуть, слетает вся без остатка. На ее место приходит дрожь где-то под коленями и холодок в груди.

Это страх?

Наверное.

Ведь мне страшно. Так чертовски, твою мать!

Отстегнув ремень, я даю понять, что вечер окончен.

Вадим не спорит, просто наблюдает за моими руками. За моими движениями.

Я отбрасываю ремень в сторону и падаю спиной на сиденье. Закрываю глаза, делаю вдох, чтобы притормозить расползающийся по телу холод.

Я слышу дыхание рядом. У него есть свой тембр. Особый, знакомый. Так дышит Вадим Балашов. Я знаю…

Сглотнув, говорю ему:

— Если бы ты спросил, люблю ли я тебя, я бы ответила «да».

Снова его дыхание.

— Тогда возвращайся домой. Возвращайтесь обе.

Я пропускаю его слова мимо ушей. Продолжаю, пока дрожь не смела мое спокойствие к чертям собачьим.

— Люблю тебя как мужчину. Как отца своего ребенка. Наверное, я слишком предсказуемая, раз для того, чтобы спустить пар, тебе понадобилась другая женщина.

— Карина… дело не в тебе…

— Но ты меня не знаешь, иначе понимал бы, какую причинишь боль.

— Прости меня…

Посмотрев на него в гневе, я выкрикиваю:

— А я не прощаю!

Он сжимает зубы. Молчит, ведь теперь моя очередь говорить.

— Ты сказал, что я должна думать о Сабине, и ты прав. Я думала о ней все эти дни и знаешь что поняла? Если бы когда-нибудь она пришла ко мне и сказала, что мужчина, которого она любит, ей изменил, что он… обнимает ее недостаточно крепко и недостаточно… страстно целует… я бы сказала, что такой мужчина ей не пара! Не важно, как сильно она хочет закрыть на это глаза. Не важно, как настойчиво он годами пытается убедить ее в том, что это нормально. Он ей не пара. Вот что я сказала бы ей! А ты?

Он смотрит перед собой. И молчит. Мы оба знаем ответ на мой вопрос. Оба!

— Я не прощаю тебя, Балашов. Вот чему я буду учить свою дочь. Любить себя. И мне не будет стыдно за то, что сама я в свои слова не верю.

Слова эхом гремят в моих ушах. И повисшая после них тишина тоже. Мне страшно сходить с этого распутья, я сомневаюсь в том, справятся ли мои ноги. Ведь я люблю его… люблю…

— Я хочу развод. И мне плевать на то, чего хочешь ты.

Дернув дверную ручку, я выхожу из машины. Мокрый ветер бьет по щекам, но вдох сделать не получается. Воздух застревает в горле, которое парализовало. Пальцы не слушаются, пока я пытаюсь справиться с ключами, тихое гудение двигателя машины за спиной подгоняет и нервирует.

Уйти от Вадима Балашова пять дней назад было во сто крат проще, чем сейчас. Уйти от него еще месяц назад я считала для себя вовсе невозможным, но своей изменой он столкнул меня с мертвой точки. Ведь в мертвой точке я находилась не последние пять дней, а все эти чертовы семь лет.

Каждый день, когда искала ответного огня в его глазах.

Уважение, поддержка…

Плевать мне на них.

Не его измена была моей трагедией, а то, что даже сегодня он не смог мне соврать.

На этот раз Балашов испаряется, и меня не душит горечь по этому поводу. Слишком глубокое опустошение, чтобы чувствовать.

Следующие два дня я провожу в своей квартире, закрывшись ото всех. Ото всех, даже от своего ребенка. Мне стыдно, но в эти два дня я не нашла в себе сил, чтобы проведать Сабину. Тело словно борется с вирусом, так его крутит и тянет к дивану, с которого я выбираюсь, только чтобы сходить в туалет.

Если так из-под моей кожи вымывает Вадима Балашова, я готова терпеть. Лишь бы избавиться. Лишь бы его вымыло начисто. Год за годом. Минуту за минутой. Какая же болезненная он зараза!

Я практически не отвечаю на звонки. Мои родители вернулись из своей поездки, но звонок от матери я проигнорировала. Как и звонки от сестры. Когда мое добровольное заточение закончится, абсолютно всем станет понятно, что семейного пикника в загородном доме старших Балашовых на этих выходных не будет. Всем станет понятно, что наша с Вадимом семья переживает что-то посерьезнее, чем небольшой ремонт в доме.

Возможно, хотя бы теперь он возьмет на себя обязанность объясниться с родными? Я бы хотела этого. Я бы сказала чертово «спасибо», но его планы мне не известны, ведь он, как я и сказала, испарился. Помимо Сабины, его мать — единственный человек, с которым я позволила себе общение в эти дни, и теперь я в курсе, что ее сын пропал. Как сквозь землю провалился, не отвечает на звонки.

Я сказала ей, что понятия не имею, где он находится…

Может быть, трахает ту студентку, а может быть, уже другую.

Впервые в жизни мне не хочется быть хорошей девочкой. У моего характера есть темные стороны, пусть рядом с Балашовым я и научилась держать их в узде, они есть. Вспыльчивость, капризность…

Все то, что пришлось оставить в прошлом после того, как в моем паспорте появился проклятый штамп.

Именно вспыльчивостью я пугаю Ильдара, когда, войдя в свою кофейню, с раздражением спрашиваю:

— Что это такое?

Парень тушуется, словно моя претензия адресована именно ему. Мне мгновенно становится стыдно, и я пытаюсь смягчить взгляд, пока жду ответа.

— Сегодня утром принесли, — объясняет он. — Я вам звонил, но вы трубку не брали…

Сложив на стул свои вещи, я киваю, глядя на громадную корзину с цветами по центру стола.

В ней, кажется, не меньше пятидесяти красных роз, но во всем этом великолепии взгляд цепляется лишь за конверт с запиской.

Я смотрю на бумажный прямоугольник, разрываясь между желанием затолкать этот «подарок» Балашову в задницу и тем, чтобы растерзать каждый цветок голыми руками. Мешает только слабость в теле, которая лишь сегодня утром начала отступать.

Выдернув записку, я три раза ее читаю, но даже с третьего раза до меня доходит с трудом.

«Очень хотел бы вручить вам эти цветы лично, но мне воспрещен вход. Может, надежда есть? Как насчет встречи на нейтральной территории?»

Ниже четкими, ясно читаемыми цифрами написан номер телефона, на который я пялюсь с подозрением.

В голове слова сливаются с картинами воспоминаний, и через минуту я понимаю, чей это номер и кто прислал мне этот помпезный букет.

Денис Алиев.

Я действительно шокирована.

Нет, не вниманием мужчины. Хотя правда в том, что за семь лет супружеской жизни я не получала ни одного букета цветов от какого бы то ни было поклонника. Иногда мне казалось, что в нашем с Балашовым окружении для всех мужчин я некий неприкосновенный предмет. В окружении, где от грязных историй болели уши, где брак никогда не являлся преградой для «приключений», я ни разу не получала двусмысленных предложений. От меня вообще предпочитали держаться на почтительном расстоянии.

Я никогда не выставляла своих чувств к Балашову напоказ. Черт его дери, он приучил к тому, что даже перед ним самим я держала свои чувства в узде. Возможно, в нашем окружении меня считали ледышкой, вот и все, но своей неприкосновенностью мне, твою мать, стоило бы гордиться.

А теперь я получаю двусмысленное предложение от мужчины, которому в обычных обстоятельствах разве что плюнула бы в кофе.

Делать двусмысленные предложения замужним женщинам само по себе означает поиск одноразового, возможно, двухразового секса, и я не думаю, что прокурор Алиев — исключение из правил. В обычных обстоятельствах я бы порвала эту записку на мелкие клочки и спустила бы в унитаз. В обычных обстоятельствах…

Теперь в моей жизни больше ничего обычного нет. Об этом напоминает боль в мышцах после двух дней наедине с собой. Уединение, после которого я чувствую себя так, словно по мне проехался грузовик.

А в душе… там у меня крошечный огонек азарта, ведь мне сложно представить, чтобы этому красивому дагестанцу когда-нибудь отказывали.

Я прячу записку в сумку, а спустя час трамбую корзину в багажник своей машины. Запах свежих цветов действует на меня, как мешок по голове. Слишком живой, слишком настоящий. Напоминающий о том, что у меня есть органы чувств и они работают, просто последние два дня мои голова и тело жили по отдельности.

Теперь же мне хватает заряда, чтобы после часа, проведенного за ноутбуком, отправиться в торговый центр и побродить по мебельным отделам. Столы, стулья. Детская кровать. Мне придется все выбрать самой, без участия Саби, ведь я хочу, чтобы в квартире все было готово к тому времени, как… я заберу дочь…

В десять вечера я смотрю на источник одуряющего цветочного аромата, сидя на полу у стены с чашкой чая в руках.

Ветер за окном здесь, в пустом необжитом пространстве, кажется чьим-то воем. Погода испортилась окончательно, вслед за ветром по стеклу ударяет дождь, но между мной и окном, посреди комнаты, громоздится корзина с цветами. Вызывающе огромная, яркая и красивая.

Кутаясь в плед, пытаюсь решить: десять часов ожидания — это достаточный промежуток времени для прокурора Алиева, чтобы получить от ворот поворот?

Чутье подсказывает, что вполне, поэтому, порывшись в складках пледа, достаю оттуда свой телефон.

«Для нас с вами нейтральной территории не существует», — отправляю сообщение.

В мои планы не входило ждать ответа или волноваться по этому поводу, но реакцию получаю через минуту.

«Карина?»

Мне вообще не стоило пользоваться этим телефонным номером. Лучшим ответом на предложение, которое я получила, стало бы молчание, поэтому любой мой ответ — это… флирт…

Мое имя на дисплее впрыскивает в кровь крошечную порцию той самой капризности, которую я преимущественно подавляю. Это делает меня лучше, но сегодня решаю уступить своей вредной причуде, потому что азарт никуда не делся.

Закусив губу, набираю ответ:

«Да, это Карина. У вас их много? Мне уточнить фамилию?»

«Нет. Лучше снимите запрет. Я стану постоянным клиентом», — получаю в ответ на свою провокацию.

«Запрет остается», — сообщаю ему.

«Надежда умирает последней», — пишет он.

На этом я решаю остановиться.

Оставляю полученное сообщение без ответа — и делаю это все с тем же азартом.

На губах улыбка, в теле легкий прилив сил.

Это адреналин?

Мне стоило почаще флиртовать с мужчинами, я упускала чертовски много.

Забравшись на диван, пролистываю нашу короткую переписку. Перечитываю слова, которые для этого человека совершенно точно ничего не значат, но я могу сказать ему спасибо, ведь в результате у меня проснулся аппетит.

Беда в том, что в холодильнике шаром покати, и я с трудом могу вспомнить, когда в последний раз ела. Это заряжает мое утро особой энергией. Очередная простая вещь, такая, как голод, отлично мотивирует поскорее выйти из дома. И в это утро я чувствую, что мне просто необходимо увидеть дочь, ведь я соскучилась.

Я уведомляю свекровь о том, что заеду через час, и прошу ее собрать Сабину. Предупреждаю, что заберу ее на завтрак и прогулку. Моя дочь может протолкнуть в себя еду не раньше, чем через пару часов после пробуждения, так что завтрак в «Елках» подходит нам идеально. В моем плане прекрасно все, даже тот факт, что сейчас я хочу отодвинуть в сторону довлеющие надо мной проблемы, включая объяснения с семьей.

Сабина возится с ботинками, когда я вхожу в квартиру ее бабушки и дедушки. Не снимая пальто, помогаю ей с застежками, пока Нина Балашова достает из шкафа маленькое розовое пальто.

— Вадим звонил, — сообщает она.

— Да?

— Он заедет вечером…

Напряжение, которое она создает своим голосом, практически витает в воздухе.

Плевать на него только Сабине. Она поглощена своими мыслями и что-то напевает под нос.

Теперь я хочу избежать разговора в десять раз сильнее и тут же решаю, что объясниться со своими родителями Балашов должен сам. Весть о том, что он нашелся, ударяет по мне коротким электрическим разрядом, и это подстегивает бежать отсюда поскорее.

Щебет дочери действует на меня успокаивающе. Я испытываю гигантское облегчение от того, что она не просится домой. Я не решила, как это будет. Как, черт возьми, объяснить ей, что дома, из которого она уехала неделю назад, больше не существует. Не просто стен, окон и комнат, а того мира, который его населял.

Меня скручивает знакомой болью, но она не такая мучительная, как два дня назад. Она притупилась, стала занозой, и у меня будто выросли когти, которыми я могу эту занозу достать.

Кроша вафли в своей тарелке, Саби воодушевленно сообщает:

— Я нарисую для тебя подарок. И для папочки. За то, что вы меня родили…

Поправив выбившуюся из-за ее уха кудряшку, говорю:

— Это твой день рождения. Подарки должны дарить мы.

— Но я хочу…

Я обещаю, что буду ждать подарка с нетерпением, но мысли о праздновании ее дня рождения вызывают изжогу.

После завтрака мы отправляемся в парк — погода вдруг порадовала солнечным днем.

К асфальту дорожек прилипли сорванные желтые листья. Сабина порывается собрать из них букет, я веду ее на газон, где выбор не такой затоптанный. Она забывает о листьях в тот момент, когда видит полупустую детскую площадку. Пока щеки дочери наливаются румянцем от скакания по площадке, я думаю о том, что, возможно, мы с Саби могли бы куда-нибудь поехать.

Например, в теплые края, как и советовала моя сестра. Неделя где-нибудь на другом конце планеты — отличный способ отсрочить переезд Сабины в новый дом.

Я возвращаю ее к Балашовым-старшим к обеду. И снова бегу, отказавшись присоединиться. Саби вредничает совсем немного, и то потому, что теперь ее дневной сон проходит с капризами и борьбой за свободу, но я еще не готова от него отказаться.

— Я позвоню в три, — обещаю свекрови.

Сын очень на нее похож. Те же глаза, те же губы, но с поправкой на более грубоватые линии и штрихи. На его лице они истинно мужские. Выточенные возрастом и характером.

Ее губы то и дело поджимаются, будто с них вот-вот готов сорваться неудобный вопрос. В конечном итоге свекровь решает ничего не говорить, позволяя мне беспрепятственно выскользнуть за дверь.

В мои планы входит посещение какого-нибудь хозяйственного магазина, ведь в новом доме у меня появилась банальная потребность в швабре. Мне приходится изменить свои планы, потому что во время пути поступает звонок от Ильдара.

Парень сообщает о том, что в «Елках» только что был курьер. И что он принес цветы.

«У меня не слишком заезженный выбор цветов?» — гласит очередная записка.

Подняв от нее глаза, я бросаю взгляд на розовые розы в корзине. На этот раз она ощутимо меньшего размера, но достаточно большая, чтобы производить впечатление.

Заезженный?

Я бы так не сказала.

Возвращаю записку в конверт и, пока делаю это, решаю: стоит ли от нее избавиться? Смять и выбросить. Самое простое и верное решение, я просто не в состоянии тратить моральные силы на каких-либо мужчин, помимо Балашова. Тем более на таких наглецов, как Денис Алиев.

Корзина благоухает с пассажирского сиденья, когда я покидаю «Елки». Мне пришлось забрать ее с собой в салон, чтобы оставить в багажнике место для покупок. Швабра, ведро, набор бытовой химии и неожиданно набор посуды на шесть персон. Его присутствие в моем багажнике — жирное напоминание о том, что до встречи с Балашовым два дня назад я в действительности не была уверена в своем переезде. Я тормозила его, все нужные покупки откладывала на потом. Думала, что, возможно, мой муж как-то решит нашу проблему. Сможет сделать это — заставить меня перешагнуть и забыть. Мне невыносимо в этом признаваться, но это так.

Я драю квартиру весь день. Здесь никто до меня не жил, но мне нужно чем-то себя занять, и война с пылью самое то. С пылью и тем беспорядком, который я успела создать за прошедшую неделю.

Звонок от сестры застает меня в ванной, где я стягиваю с себя промокшую от пота майку и леггинсы.

— Что происходит? — спрашивает она в лоб.

— О чем ты?

Кира оставляет место для небольшой паузы, за которой я чувствую звон подозрений.

— Где вы все? — интересуется она. — Я заехала в гости, и мне никто не открыл.

Информация о том, что мой теперь уже бывший дом пустует, дергает за болезненную струну внутри.

— Может, пора научиться предупреждать о визитах?

— Не знала, что мои визиты тебя раздражают.

— Не выворачивай, — прошу я ее.

— Так что происходит? Мама сказала, что Сабина у Балашовых-старших живет. И ты трубку не берешь…

Сглотнув слюну, я готовлюсь к тому, чтобы ответить на ее вопросы.

Наполненный паром включенного душа воздух становится для меня слишком густым, тяжелым и вязким.

Мне нужна пауза, прежде чем испорчу себе день. И это не просто пластырь, который нужно сорвать, это запуск пускового механизма у атомной бомбы. Моя новая жизнь обретает плоть и кровь. Наша с Балашовым жизнь.

Прочистив горло, говорю в трубку:

— Мы разводимся.

— Что? — слышу недоуменный вопрос сестры. — Ты пошутила?

— Нет. Я не пошутила.

— Очень смешно. Что за бред?!

— Мы с Вадимом разводимся. Все остальные вопросы потом.

— Что значит потом?! — визжит она. — Ты… Я просто в шоке! У вас идеальная семья, вы не можете развестись!

— К сожалению, такое случается.

— Какая же ты эгоистка! У меня свадьба через три месяца, и какой же ты отличный пример подаешь! Может, и мне замуж выходить не стоит, если это все равно закончится разводом?!

— Я никогда не ставила себя в пример…

— Но только все остальные ставили! «Карина то, Карина это! Смотри на Карину и учись!» Оказывается, все это картиночка красивая? Обман?!

Меня захватывает ураган чувств, от которого в груди под ребрами дрожит. И голос дрожит, когда прошу:

— Кира… Прекрати.

— Знаешь что? — шипит она. — Пошла ты!

Короткие гудки в трубке я ощущаю как пощечину.

Отшатываюсь, роняя телефон на пол, на маленькую кучку своей одежды, и залетаю в душ. Втираю в себя горячую воду вместе с гелем, чтобы прогнать всю ту дрожь, которая колбасит тело.

Телефон начинает звонить минут через десять. Звонит три раза подряд, и радует меня то, что никто, кроме Балашова, не знает, где я нахожусь. Телефонные звонки проигнорировать можно, а вот звонки в дверь уже вряд ли.

Звонила моя мать, а потом мой отец.

Я не безответственная, просто в таком состоянии общаться с ними не лучшая идея. Вряд ли смогу вести себя достойно, если услышу очередные претензии, поэтому отвечаю на оба звонка эмэмэмками, обещая перезвонить завтра.

Гостиная в квартире не может пожаловаться на маленькую площадь, но даже сейчас, когда метры не скрадываются мебелью, с этой задачей неплохо справляются цветочные корзины.

На фоне универсальных серых стен они как яркие, режущие по глазам кляксы. Им здесь не место. Они не ко времени. Что и кому я хочу доказать?!

По крайней мере, с автором этих посылок я не обязана быть учтивой. Он шлет цветы замужней женщине. Он просто беспринципная скотина. Я должна была выбросить ту записку, как и планировала, вместо этого она болтается в моей сумке. Как и та, что была вчера. Порывшись, достаю маленький конверт и читаю еще раз, после чего набираю сообщение:

«Как минимум у вас отличный выбор флориста, поздравляю».

Спустя всего какую-то минуту получаю ответ:

«Я ему передам. Может, у тебя есть предпочтения?»

Я ощетиниваюсь. Мгновенно. И с удовольствием ставлю прокурора Алиева на место:

«Когда мы успели перейти на "ты"?» — пишу я ему.

«Ты разнесешь меня за любой ответ?» — падает мне эсэмэска.

Именно это я и собиралась сделать. Я собиралась послать его к чертям собачьим.

Кипя от накопившихся за последние часы эмоций, набираю:

«Сначала хочу его увидеть».

Вижу, как галочки напротив моего сообщения становятся синими, но ответа не следует. Ни через пять минут, ни через десять.

В доме родителей совсем недавно закончился ремонт, как раз перед их отъездом. Работы сдали с задержкой, как водится, поэтому им пришлось оставить дом в бардаке, чтобы не возвращать путевки. Теперь у них есть новая остекленная веранда с видом во двор, где сейчас рабочие грузят в машину мешки со строительным мусором.

Гнетущее молчание на кухне нарушает грохот и треск с улицы. Чай в моей чашке давно остыл, я к нему не притронулась.

Пока отец задумчиво смотрит в окно, мать складывает посуду в посудомойку, чем добавляет долбящих по мозгам звуков.

Болтая в кружке турецкий чай, слышу ее задыхающийся голос:

— Я выскажу свое мнение, если позволишь. Я просто в шоке, и я скажу тебе одно: я против. В любой семье есть проблемы, Карина, но разводиться? Мне пятьдесят. Я не хочу всю оставшуюся жизнь наблюдать, как ты ходишь по рукам, потому что такого человека, как Вадим, ты уже никогда не найдешь. Я не знаю, что у вас случилось, но он никогда бы не бросил Сабину. И тебя не бросил. Он — твоя опора! Скажи, что я не права. Скажи!

Я не готовилась к этому разговору. Просто села в машину и поехала, и теперь рада, что заготовленных речей у меня нет. Я не хочу отбиваться от подобных аргументов, не хочу объяснять, что же такое произошло, ведь знаю: моя мать найдет оправдание любому поступку Балашова.

Она его боготворит.

Мой отец продолжает смотреть в окно, но его молчание объясняется таким же шоком, ведь и для него Вадим Балашов — авторитет.

Я почти рада тому, что спала кое-как, голова достаточно тяжелая, чтобы в нее было не пробиться. Вокруг меня ледяной панцирь, который надежно придавил все эмоции. Это позволяет находиться здесь, в этом доме, но при этом отсутствовать.

— На развод подала я, — говорю отстраненно. — У меня были причины, но ты всегда учила, что сор из избы не выносят. Вот и я не буду.

— Как вовремя ты об этом вспомнила! — наигранно смеется мать. — Только мы тебе не чужие люди, мы твои родители. И это мы будем не спать ночами, пока ты ломаешь свою жизнь. У тебя прекрасная семья, все можно решить, тем более с Вадимом! Не делай глупостей, я прошу тебя. Ты будешь жалеть.

Мой панцирь трещит, особенно когда слышу:

— А о дочери ты подумала? Через год-другой он женится опять, у него появятся другие дети, станет для Сабины воскресным папой в лучшем случае. Так это происходит. Я таких случаев видела много…

— У нее всегда буду я, — обрываю мать на полуслове.

Хотя бы в этом я достигла внутреннего баланса. Я думала о своей дочери, черт возьми. И когда-нибудь она меня поймет. Когда-нибудь, когда придет за советом, мне будет что ей сказать, чтобы она никогда не забывала любить себя!

— И что дальше? Будешь менять любовников? Теперь так живут?

— Марина, — разбивает наш спор голос отца. — Хватит.

Мать замолкает, сдергивая с плеча кухонное полотенце. Ее руки дрожат, я не позволяю ее эмоциям себя касаться. Мне и своих хватает!

— Иди проверь, как там дела, — кивает папа на окно, предлагая ей отправиться во двор.

Мы смотрим друг другу в глаза, пока мать покидает кухню.

Когда-то мой отец пытался заработать на чем угодно. Он остался без работы. Завод, на котором он трудился со студенчества, обанкротился. Когда мне было лет восемь, отец собрал свою первую строительную бригаду, через десять лет у него уже была фирма по производству пластиковых окон. Пару лет назад он ее продал и ушел «на пенсию» очень обеспеченным человеком, даже и без дивидендов, которые платят ему Балашовы.

Когда в коридоре хлопает дверь, вокруг нас образуется тишина. Заняв стул напротив, папа протягивает руку и накрывает мою ладонь своей.

— Я не буду спрашивать, что же такое у вас случилось, — говорит он назидательно. — Но ты ведь знаешь, что делаешь?

Закрыв глаза, я делаю долгий рваный выдох.

— Я делаю то, что считаю нужным, — говорю хрипло. — Пожалуйста, не задавай мне вопросов…

— Но я отец. Я должен.

— Я пойду…

Высвободив руку, я встаю из-за стола и оставляю на щеке отца поцелуй.

— Пока…

Только сев в машину, понимаю, что покинула дом родителей без пальто.

Салон остыл, и отсутствие на мне верхней одежды ощущается чертовски остро. Натянув на ладони рукава толстовки, завожу мотор и включаю обогрев сидений. По крайней мере, моя сумка здесь, и возвращаться в дом не придется.

На часах почти час дня, и с семи утра я держусь на одной-единственной чашке кофе. Сейчас, когда Сабины нет рядом, я почти забыла, как пользоваться кухонной плитой. И я слишком голодная, чтобы заниматься этим в данный момент, поэтому решаю пообедать где-нибудь в городе. И желательно подальше от центра, в том числе от ресторана Галицких, где можно запросто встретить Лиду или ее мужа.

Потребность в одиночестве для меня в новинку, но именно с ней я маюсь. Общение со знакомыми, родными теперь гребаное тяжкое бремя, ведь первым нужно улыбаться и делать хорошую мину при плохой игре, а перед вторыми надевать панцирь. Он позволяет создавать видимость, будто я уверена в своих чертовых решениях, даже если на самом деле бреду в темноте как слепая.

После двух неудачных попыток получить столик в обеденный час пик мне удается найти себе место в ресторане на последнем этаже новой гостиницы.

Там панорамные окна, вид из которых не портит даже легкий туман и дождь. Большой зал заполнен только наполовину, но пустым от этого не кажется. Дизайнеры постарались.

Пытаясь согреться после прогулки по улице без пальто, я тру друг о друга замерзшие руки.

— Что у вас готовят быстрее всего? — спрашиваю улыбчивого парня-официанта.

— Быстрее всего… ну, блюдо дня…

— Это…

— Щучьи котлеты и…

Дослушать не выходит, потому что, отреагировав на звуки дружного мужского смеха, я нахожу глазами его источник. Это столик в середине зала, за которым разместилось пять мужчин, и еще один к ним присоединяется.

Они приветствуют друг друга рукопожатиями, все это создает вокруг стола суету. И во всей этой суете глаза мгновенно выделяют знакомое лицо.

Черноволосый мужчина с густой щетиной на щеках.

Буквально несколько дней назад он был бы для меня всего лишь еще одним лицом в море других, но только не теперь.

Это Денис Алиев, и примерно тридцать секунд у меня сохраняется надежда на то, что о моем присутствии здесь ему не известно. Однако он быстро развеивает это заблуждение. Привстав, пожимает руку своему знакомому, а когда снова усаживается на стул, неторопливо вскидывает взгляд и смотрит на меня в ответ.

Наверное, я и правда дура по части флирта, раз где-то в глубине души до сих пор жду ответ на свое сообщение.

Его так и не поступило, это даже к лучшему. Мне вообще не стоило ему писать. Ни в первый раз, ни во второй.

Внезапно проснувшаяся рассудительность не мешает сердцу сделать рывок, от которого кровь проносится по венам и начисто вымывает из тела холод.

Это встреча слишком неожиданная. Слишком!

Моя голова настоящий кирпич сегодня, раз я не заметила этого мужчину сразу.

Отвожу взгляд первая и только после этого позволяю себе разложить по полочкам увиденное. Дресс-код за тем столом пестрый. Начиная от пиджаков с галстуками, заканчивая свитерами и футболками. Именно в черную футболку Алиев и одет. В любом случае встреча за тем столом явно полуофициальная, и она постепенно становится громче.

Голоса, смех, звон приборов.

Покрутив на столе вилку, снова туда смотрю.

Вычленить голос Алиева из общей какофонии не представляется возможным, но его губы шевелятся, а взгляд устремлен на собеседника. Затем он смеется.

— Ваш чай…

Мелькающая перед глазами посуда перехватывает внимание. С огромной радостью я отдаю горячему чайнику весь свой интерес. Отказавшись от помощи, принимаюсь сама себя обслуживать — наливаю в чашку чай и методично размешиваю в нем сахар.

После третьего глотка тепло по венам гонит уже не внезапный фейерверк в крови, а осевшая в желудке горячая вода. Я уверена, волноваться мне не о чем. Кажется, Денис Алиев закончил со своими ухаживаниями, когда понял, что со мной его ждет лишь одна сплошная морока. Любая заинтересованная женщина, получив от него две корзины цветов, сама перешла бы на «ты» еще после первой.

Все эти умозаключения позволяют мне смотреть в свою тарелку, пока обедаю блюдом дня. Голод делает мои движения торопливыми, и я расправляюсь с едой достаточно быстро. Глотая чай, смотрю в окно.

Разглядывать стекающие по стеклу капли дождя оказывается неплохим занятием, когда в голове ни одной мысли.

В моей вдруг пусто. Короткая остановка между прошлым и будущим. Вся эта философия пулей вылетает из головы, когда над моим столом нависает тень.

Не знаю, удивлена я или нет, но на этот раз сердце от неожиданности не выскакивает.

Подняв лицо, я смотрю в зеленые глаза Алиева.

В те самые, которые являются первой точкой притяжения на его лице и так ярко контрастируют с его кавказской внешностью.

В паре с черной футболкой на нем синие джинсы, на ногах — кроссовки. Простота одежды в его случае играет на руку, так как подчеркивает полное отсутствие жира в районе талии и отличные пропорции фигуры.

Он смотрит на меня исподлобья, заставляя с легким стуком опустить чашку на стол.

Указав рукой на второй стул за моим маленьким столиком, спрашивает:

— Можно?

Мою задержку с ответом Алиев «комментирует» приподниманием бровей.

Возможно, вчера я осадила его на эмоциях и незаслуженно, ведь сама дала повод считать себя заинтересованной, причем не один раз, а два, но это не делает меня преступницей.

Теперь он знает, что переоценил степень моей заинтересованности, тем не менее делать вид, что мы не знакомы, мне даже в голову не приходит. Причина моей задержки в другом — я понятия не имею, как себя вести.

— Пожалуйста, — пожимаю плечом.

Он занимает стул напротив, и все это время прямой взгляд Алиева не оставляет мое лицо. Это не дает забыть о том, что мои волосы собраны в небрежный хвост, а из косметики на мне только легкий слой пудры.

Взглядом я касаюсь рук, которые он кладет на стол, и его ладоней с длинными сильными пальцами. Предплечья покрыты густыми темными волосками — я отмечаю эту деталь на уровне подсознания, прежде чем поднять глаза к его лицу.

— Привет, — произносит Алиев.

Чтобы не быть снобом, отвечаю в тон:

— Привет.

— Я вчера остался без телефона, — сообщает он. — Форс-мажор.

— Соболезную.

Алиев ведет широкими плечами, ерзает по стулу так, будто устраивается в нем поудобнее и основательно. Я не спускаю с него глаз. Он с меня тоже, и его внимание имеет особый привкус. Он будто меня изучает, и не просто мое лицо. Но искры в его глазах живые и дерзкие, так что я сама не знаю, какое мнение о нем составить.

— Все еще хочешь получить ответ? — интересуется он.

Такой прямолинейный перенос нашего общения в онлайн для меня неожиданность.

Кажется, со словами «хождение вокруг да около» Денис Алиев в принципе не знаком. И это не говоря о том, что мы снова на «ты».

Для меня это в новинку. Подобное общение. Прямолинейное и лишенное хоть каких-то полутонов.

Вместо того, чтобы уступить, решаю этого не делать.

Отодвинув от себя кружку, скрещиваю руки на груди. Проигнорировав заданный мне вопрос, отвечаю встречным:

— Что с вашим телефоном случилось?

— Собака сожрала провод от зарядного.

— У вас есть собака?

— Да. Ретривер. Кобель. Ему два года.

— Как его зовут?

Обрамленные чертовски пушистыми ресницами глаза делают медленный круг по моему лицу. Задевают мои губы, отчего я только сильнее подбираюсь. Он словно чувствует эти шипы. Откидывается на спинку стула, будто увеличивая между нами расстояние, и отвечает:

— Тайсон.

Отвернувшись к окну, замечаю:

— Я не разбираюсь в собаках…

— Я тоже. Мне его подарили.

Мое молчание создает паузу, но собеседник быстро ее ликвидирует.

— Хочу кое-что исправить, — говорит он, заставляя этими словами посмотреть на себя.

— Что?

Подавшись вперед, прокурор протягивает мне свою руку над столом.

— Денис. Алиев, — произносит он. — Я, кажется, не успел представиться лично.

Опустив взгляд на раскрытую ладонь, я чувствую, как скребет где-то внутри, и секунду решаюсь вложить свою руку в его.

Он ждет, наблюдая за мной из-под своих густых ресниц.

В конце концов, я не продаю душу дьяволу. Собственно говоря, я уже ее продала. В тот день, когда воспользовалась номером телефона сидящего передо мной мужчины.

Его пальцы смыкаются вокруг моих, когда я опускаю свою ладонь в ладонь Алиева.

— Карина, — представляюсь исключительно ради баланса.

Его пальцы теплые и сухие, собственную кожу я ощущаю ледяной на фоне этого опаляющего тепла.

— Ко мне можно на «ты», — говорит Алиев, выпуская мою руку.

Прикусив изнутри щеку, я принимаю это предложение молча.

Даже из принципа было бы глупо воскрешать эту тему. Я и не собираюсь.

Будем мы общаться на «ты» или нет, не важно. Он уже понял, что приключений я не ищу.

Опустив руку, обхватываю ладонью чашку с остывшим чаем. Кожа после рукопожатия слегка зудит, и мне хочется обо что-нибудь ее потереть.

Свою ладонь Алиев опускает на бедро и возвращается в прежнее положение — откидывается на спинку стула. То есть восстанавливает между нами дистанцию.

— Я тебя здесь раньше не видел, — сообщает он вдруг.

— Звучит как претензия. — Смотрю на него исподлобья.

— Нет, — он улыбается. — Я очень рад, что для нас нашлась нейтральная территория.

Быстрая открытая улыбка — это то, что подчеркивает ту самую дерзость в его глазах. От него веет энергией, будто сидеть на месте ему сложно. И топтаться на месте тоже.

Еще его улыбка заразительная.

Закусив губу, я вспоминаю, как выставила его из своей кофейни. Глупости этому конфликту добавляет как раз то, с какой ответственностью к моему ультиматуму отнесся господин Алиев.

Он в самом деле не переступит порог «Ёлок», пока я не сниму запрет.

— Часто здесь бываешь? — спрашиваю я.

Проследив взглядом за моей рукой, которой я неосознанно провожу по своей шее, он отвечает:

— Каждый день.

Мне хватает извилин, чтобы догадаться: здесь он обедает. Только теперь до меня доходит, что прокуратура города находится буквально в пяти минутах ходьбы. Это напоминает еще и о том, что иногда работу от личной жизни отделить невозможно. По всем законам у нас именно этот случай, и, когда я поднимаю глаза, Денис Алиев словно читает мои мысли.

Улыбка сходит с его лица. Он проводит рукой по волосам и становится совершенно серьезным.

— Как насчет того, чтобы пообедать вместе? Например, завтра? — спрашивает он и этим вопросом заставляет меня снова поднять глаза.

Теперь ничто не выдает его эмоций. Он просто ждет, наблюдая за моим лицом. Наблюдая, изучая. Снова приводя в нервозность от того, что на мне нет косметики, и от того, что я не могу определиться с ответом.

Алиев тоже это понимает. Кладет на стол сцепленные в замок руки, говоря:

— Давай представим, что мы просто две неизвестные. Икс и игрек, к примеру. Оставим все за кадром. Мы сами по себе…

Под учащенные удары сердца я смотрю в его глаза.

В отличие от него, топтаться на месте я умею, и еще как. Дернув на себя сумку, роюсь в ней, хмуря брови и взвешивая все за и против. Я пытаюсь их проанализировать, но та чаша весов, на которой лежат связывающие нас с прокурором Алиевым обстоятельства, с огромным запасом перевешивает. Все, что можно с этим сделать, — только закрыть на них глаза.

Продолжая смотреть в свою сумку, говорю:

— У меня условие.

— Какое?

— Больше никаких цветов. И никаких подарков. Это просто… — посмотрев на него, заканчиваю: — Общение.

Этой чертой я даю ему возможность забрать все свои предложения назад. Может быть, об этом он и думает, медленно моргая своими ресницами, но это только мои предположения. Через секунду на его губах появляется уже знакомая мне улыбка, одновременно с чем Денис предлагает:

— Значит, друзья?

— Да… — отзываюсь я. — Друзья.

Я поднимаю руку, чтобы позвать официанта, Алиев же встает со стула и предупреждает:

— Я на минуту.

Он возвращается к своему столу, шум за которым снова становится громче. Мужчины прощаются. Рукопожатия, дружеские хлопки по плечам. Улыбка на лице известного мне прокурора…

Ждать его долго не приходится. Уже через минуту он возвышается над столом опять, на этот раз в его руке черный бомбер.

Алиев держится позади, пока мы идем через зал. Я осознанно игнорирую гардероб, сразу сворачивая к лифтам, и, хоть я не просила сопровождать себя, возражать снова считаю глупым.

В просторном лифте Денис нажимает на кнопку первого этажа, бросая на меня взгляд. Я занимаю противоположный угол, сложив под грудью руки и прижав сумку к животу.

— Ты что, пришла вот так? — спрашивает он, кивнув в мою сторону.

— Форс-мажор. — Я пожимаю плечом.

На этот раз улыбка у нас синхронная.

Скользнув взглядом по моему телу, Алиев ведет плечом, сбрасывая с него бомбер. Оставшись без куртки, протягивает ее мне. Я забираю, пробормотав тихо:

— Спасибо…

Прогулка до моей машины спешная. В спину толкает не только промозглый ветер, но и желание поскорее вернуть куртку хозяину, ведь он в одной футболке. Я снимаю с себя бомбер, прежде чем нырнуть в салон машины. Денис придерживает для меня дверь, и я смотрю в его глаза, потому что они настойчиво этого требуют.

— Я буду здесь завтра, — говорит он, кивая на здание. — В то же время.

— Тогда до завтра.

На этот раз его взгляд впивается в мое лицо и не оставляет до тех пор, пока я не исчезаю в салоне машины. Денис захлопывает за мной водительскую дверь и отходит на пару шагов, давая место для маневра. Я же пытаюсь прекратить раскладывать на атомы и молекулы запах, оставшийся на мне после прогулки в его куртке.

— Раз… два… ча-ча-ча… раз, два, ча-ча-ча… — звонкий голос дочери доносится из распахнутых дверей гостиной, когда я вхожу в квартиру старших Балашовых.

Мать Вадима ищет для меня тапочки, пока я разуваюсь и снимаю пальто. Она немного суетится, натянуто смеется, и причину ее странного поведения мне долго искать не нужно.

Я вижу стоящие на коврике мужские ботинки. Они мне отлично знакомы: коричневая кожа и выбитый на стельках логотип итальянского бренда.

— Ча-ча-ча…

Отведя от обуви глаза, смотрю на свекровь.

— Проходи… У меня там чайник кипит.

С этими словами она быстро уходит по коридору на кухню, оставляя меня тет-а-тет с этими ботинками. Вешая в шкаф пальто, я слышу приглушенный голос Балашова, а также голос его отца и смех Сабины.

Со дня на день мне нужно забрать дочь отсюда. Моя мать в сдержанной форме попросила привезти Сабину к ним. Это ее первый звонок с тех пор, как я ушла из родительского дома три дня назад, и я уверена, что вопрос моего развода там все еще не закрыт. Он всплывет снова, стоит только переступить порог, а моя сестра… я не видела и не слышала ее все эти дни. От этого на душе появился еще один камень, и он, твою мать, тяжелый.

Несмотря ни на что, я люблю свою сестру. Любила ее, еще когда она была крошечным свертком, который привезли из роддома. У меня никогда не было к ней ревности, я отдавала ей своих лучших кукол и плела ей косички. Я готова проявить мудрость и первой пойти на примирение, собственно, как всегда.

Последние два дня я принимала доставку мебели в квартиру, теперь жду мастеров, которые эту мебель соберут. Кровать, письменный стол и шкаф для дочери, а также кровать и шкаф для меня самой. Это произойдет со дня на день. Новую жизнь, как оказалось, организовать не так уж сложно…

Мое отражение в зеркале мне нравится. Если не считать слегка покрасневших от ветра щек, со мной все в полном порядке, но я еще пару секунд медлю, прежде чем пойти на голоса.

Сабина в пижаме, волосы еще не чесаные после сна. Приняв исходную танцевальную позицию, она демонстрирует разученные на занятиях движения.

— Ча-ча-ча… раз, два…

Отец Вадима отбивает для нее ритм ладонями, сам Балашов сидит на полу у дивана, согнув одну ногу в колене. Он выглядит расслабленным, но, когда я появляюсь в дверном проеме, взгляд мужа моментально переключается на меня.

Его глаза кристально ясные, изучающие.

На нем джинсы и свитер, что касается его лица, то оно изрядно заросло щетиной. Я бы сказала, что он кошмарно зарос, таким я его, кажется, вообще никогда не видела.

Позволяю себе смотреть. Прятать от него глаза — это то, чего я уж точно делать не собираюсь.

— Мама! — Саби принимается двигать своим маленьким телом еще активнее. — Смотри… раз, два…

На губах Вадима появляется легкая улыбка, когда он переводит взгляд на дочь. В конечном итоге Сабина срывается с места и, хихикая, несется к нему. Он подхватывает ее на подлете, выставив вперед руки, и смеха становится в три раза больше. На этот раз смеется и мой свекор, и Сабина, и Балашов.

— Ну папа, папочка… щеко-о-о-отно!

— Я тебе не верю…

— Ты колю-ю-ючий!

Отвернувшись, я направляюсь к окну. Улыбаюсь Андрею Юрьевичу Балашову, своему свекру. Он встает с кресла, тихо говоря:

— Здравствуй, Карина.

— Доброе утро, — отвечаю я ему.

За моей спиной происходит легкая возня. Писки Саби сменяются ее упорным нежеланием идти умываться и чистить зубы, но в конечном итоге она уступает.

— Сабина, без разговоров, — давит на нее отец.

— Не буду!

— Хочешь, чтобы тебя бактерии сожрали?

— Нет… — отвечает она понуро.

— Тогда иди.

— Я быстро.

В комнате наступает тишина, когда Сабина вместе с дедом уходит.

За окном обманчиво солнечный день, на самом же деле достаточно холодно. Сегодня суббота, и сейчас, в девять утра, я не встретила ни одного человека во дворе, да и на дорогах машин почти нет.

— Давай прогуляемся, — слышу голос Балашова за спиной.

Обернувшись, вижу, что он уже встал на ноги. Расправив плечи, Вадим направляется в прихожую. Я присоединяюсь к нему без споров, прекрасно понимая, что поговорить нам давно пора. Я была уверена, что он позвонит со дня на день, ну или обозначит свое присутствие в моей жизни еще каким-то способом, и этот способ не лучше и не хуже других.

Мы располагаемся на пустой детской площадке. Я кутаюсь в шарф, который набросила на голову, а Вадим усаживается на скамейку, положив на колени локти.

На нем зеленая парка, которую Балашов не потрудился застегнуть, но холод он игнорирует.

Несмотря на эту многодневную щетину, Вадим выглядит чертовски бодрым и свежим. Кажется, он даже начал набирать вес, который потерял за последний год. Его тело стало отточенным, как будто он соблюдал индивидуальный план питания, на самом деле хуже, чем в этот год, он не питался никогда.

Если у него был отпуск, то он пошел ему на пользу. Вадиму нужен был отпуск. После того, как закончились суды, отпуск ему был просто необходим.

— Как у тебя дела? — спрашивает Балашов.

— Может, опустим эту часть? — предлагаю я. — Обсуждать с тобой свои дела мне не хочется.

— Я думаю, что в нашем случае обсуждать их как раз нормально. Мы не чужие люди, Карина.

— Это вопрос времени. Очень скоро станем чужими. Это побочный эффект разводов. Так что у тебя ко мне?

Вижу, как он поигрывает желваками, опустив лицо. Расстояние в два шага, которое я между нами оставила, как нельзя лучше защищает от любых его эмоций.

— Ты не выставила никаких требований, — говорит он, продолжая смотреть на свои ботинки. — Чего ты хочешь? Половину имущества или?..

— Ничего, — перебиваю я. — Мне ничего от тебя не нужно.

— Карина.

— Только то, что положено Сабине. А это… на твое усмотрение.

Я уверена, что нашу дочь он не сможет хоть в чем-то ущемить. Кого угодно в этой жизни, но не ее.

В его глазах раздражение и немного злости, когда он на меня смотрит.

— Ты была моей женой семь лет. Любой адвокат скажет, что ты можешь претендовать на что угодно.

На что угодно, кроме его бизнеса. Основная доля оформлена на родителей, и так было всегда. А недвижимость или машины — это не то, чем Вадим Балашов действительно дорожит.

— Судебные тяжбы меня не интересуют. Мне отлично известно, как сильно они портят жизнь.

— Я дам тебе время, — говорит он. — И мы вернемся к этому вопросу снова.

Привычка никогда и ни о чем с ним не спорить отточена у меня годами. Сейчас я тоже не пререкаюсь, но мое молчание означает лишь одно — я сделаю по-своему. Он читает это в моих глаза, когда встает.

Сократив разделяющее нас расстояние, Вадим обхватывает ладонью мое плечо и прижимается губами ко лбу, пробормотав:

— Скажи Сабине, что я заеду завтра вечером.

Обойдя меня, он идет в противоположную сторону от входа в подъезд дома своих родителей, то есть возвращаться в квартиру не собирается.

Повернув голову, я провожаю его взглядом, чувствуя, как в горле поднимается знакомый гребаный ком.

Переезд Сабины в дом моих родителей не был сюрпризом для Балашовых-старших. Я предупредила их заранее, и это процедура, через которую мы проходили множество раз, но именно сегодня в их квартире будто натянули невидимую струну. Она колышет воздух особыми волнами, которые я игнорирую.

Напряженные взгляды.

Натянутые улыбки.

Повисшие в воздухе вопросы.

Из всего этого я заключаю, что истинное положение дел в этом доме больше не секрет. Но родители Вадима, как и сама я совсем недавно, не торопятся обличать это положение дел в слова. Словно, как и я, оттягивают момент. Возможно, в надежде, что все каким-то образом рассосется. Исправится. И это чертово счастье, что подобное малодушие сама я уже оставила в прошлом, пусть всего какую-то неделю назад.

— Вот, — суетливо говорит свекровь. — Это Вадим вчера привез… Там теплые вещи, в общем, сама посмотришь…

С этими словами она ставит на пол у комода маленькую спортивную сумку, в которой, как я догадываюсь, вещи Саби.

— Хорошо, — киваю я, бросив взгляд на сумку.

Я не просила Балашова это делать, но он всегда внимателен, когда дело касается Сабины. И мне не приходится ему объяснять, что сама я на подобный подвиг пока не готова. Не готова вернуться, пусть и для того, чтобы опустошить в нашем доме шкафы.

Сабина топчется на пороге, горя от нетерпения вырваться на улицу. Под пальто на ней свитер с высоким горлом, на голове — вязаная шапочка.

— Ты подумала насчет дня рождения? — спрашивает у меня ее бабушка.

— Я не против салона красоты, — отвечаю я.

— Я заказала торт, мы можем отпраздновать здесь, у нас… — продолжает свекровь. — Семьей. Раз уж в этом году Сабина не сможет пригласить… своих друзей…

Я поднимаю с пола сумку, бросив взгляд на лицо свекрови. Свое замечание она снабжает доброжелательным взглядом, за которым кроется нечто очень далекое от доброжелательности. Упрек, гора соображений о том, как лучше жить или как, твою мать, лучше разводиться с ее сыном.

Я готова к тому, что Сабине придется завести новых друзей, сменить детскую площадку и детский сад, но говорить об этом здесь и сейчас, когда мой ребенок внимательно прислушивается к разговору, не собираюсь.

Голубые глаза дочери наблюдают за нами исподтишка, а пальцы перебирают края блестящей сумочки.

— Я не планировала ничего грандиозного, — сообщаю я. — Отпраздновать у вас будет просто супер. Поцелуй бабушку, — подталкиваю дочь вперед.

Сабина обнимает склоненные над ней плечи и оставляет на щеке Нины быстрый поцелуй.

— Пока! — выдает она звонко, после чего выбегает за дверь, сверкнув пятками.

— До скорого, — прощаюсь я.

В нашем случае это означает неделю — именно столько осталось до дня рождения Сабины, и все это время дочь проведет у моих родителей.

В жизни нечто неумолимо меняется, ведь отныне я не знаю, как часто вообще буду появляться в доме Балашовых-старших.

— Когда ты заберешь меня домой? — спрашивает Саби с заднего сиденья машины.

Посмотрев на нее в зеркало заднего вида, с внутренним напряжением спрашиваю:

— Хочешь домой?

Она дует губы, раздумывая, после чего отвечает:

— Не знаю…

— Бабушка и дедушка по тебе соскучились.

— И я по ним. Я хочу к бабушке Марине…

Меня накрывает колоссальное облегчение от того, что хандра Сабины оказалась ложной. Она обожает кочевать по гостям. И мои родители, и родители Балашова готовы обеспечивать ее вниманием с утра до вечера, в ответ она дарит им свою энергию безлимитно.

Выдержать визит в дом родителей мне помогает как раз это.

Сабина врывается первой, и это ощущается так, будто на дом свалился метеорит.

— Бабушка, бабушка!

— Что за шум, а драки нет… — появляется в прихожей мой отец.

— Дед… — хихикает Саби.

Через секунду она оказывается у него на руках, и папа скрывает кряхтение, когда получает нагрузку в семнадцать килограммов на свой позвоночник.

— Зайдешь? — спрашивает он меня.

Посмотрев на пустой коридор, понимаю, что мать не встречает нас намеренно. Если бы во мне был хотя бы один запасной резервуар терпения, я бы осталась. Но оно, черт возьми, и так солидно истощилось!

— Нет. — Ставлю на пол сумку с вещами дочери. — Если что-то будет нужно, я привезу.

— Разберемся, — вздыхает отец.

Я улыбаюсь ему одними губами и замечаю в его поблекших голубых глазах молчаливую поддержку.

Выйдя за дверь, я снова остаюсь одна.

Таким ощутимым и звонким это чувство, кажется, никогда для меня не было. Я словно никогда не была вот так предоставлена самой себе, и в этом определенно что-то есть. Не разрушающее, а вызывающее желание распробовать. Вполне возможно, романтика новых ощущений очень скоро станет мне костью в горле, но пока я ими даже наслаждаюсь.

Дома я принимаю ванну и занимаюсь волосами. Высушиваю их и укладываю, после чего полчаса вожусь с макияжем. Ничего особенного, просто немного теней и румян, но сегодня я все делаю особенно медленно и тщательно. Единственное, что не требует много времени, — выбор одежды. Ее у меня по-прежнему в обрез, поэтому натягиваю джинсы и толстовку.

Надев пальто, подкрашиваю губы и взбиваю волосы, укладывая их на плечи аккуратными волнами.

На улице уже темно, когда в очередной раз за этот день я сажусь за руль. На часах почти шесть вечера, но сегодня воскресенье, и оно радует отсутствием бесконечных пробок в тех местах, которые в период рабочей недели становятся просто непроходимыми.

Спустившись вниз по улице к городской набережной, я паркуюсь у дороги. Несмотря на то, что к вечеру поднялся небольшой ветер, сегодня к нему не прилагается мелкий дождь, как это было вчера.

Погода… отлично подходит для прогулок.

Пряча руки в карманы пальто, я выхожу на бульвар, и почти сразу взгляд цепляется за фигуру прямо по курсу — мужчина в наброшенном на голову капюшоне толстовки, вокруг которого с лаем носится золотистый ретривер…

На Алиеве спортивные штаны и поверх толстовки куртка с нашивными карманами.

Свое внимание он сконцентрировал на том, чтобы отобрать у собаки палку, в которую та вцепилась зубами.

Возможно, я слишком громко дышу, раз Алиев оборачивается, как только оказываюсь под фонарем, освещенная со всех сторон.

Капюшон скрывает верхнюю часть его лица, а вот нижняя видна отлично. Густая щетина на точеном подбородке стала почти бородой с тех пор, как я видела этого мужчину в последний раз два дня назад. Кажется, теперь мне и со спины узнать его не проблема. На подкорке отложились очертания его фигуры, рост, разворот плеч, особенности того, как он двигается.

Наш обед не состоялся. В тот же день Алиев уехал в срочную командировку, из которой планировал вернуться в воскресенье. Первой мыслью у меня было то, что у его командировки, вполне возможно, есть имя.

Ничего удивительного, и уж точно меня не касается. Наше общение не несет никаких обязательств, а на вопрос, зачем мне это, ответов куча. Самый главный, пожалуй, заключается в том, что мужчина, на которого я смотрю, заражает желанием откликнуться. Ведь сегодня воскресенье, и он не стал откладывать нашу встречу. Даже несмотря на то, что, по его словам, вернется в город вечером и ему нужно выгулять собаку, иначе она разнесет весь дом.

Он предупредил об этом еще в обед, когда предложил встретиться.

Палка все же остается у Дениса в руке, а его питомец принимается лаять и выпрашивать ее обратно. Замахнувшись, Алиев отправляет палку на газон, и собака стрелой бросается следом.

От воды дует, поэтому я тоже накидываю на голову капюшон, руки прячу в карманы.

Развернувшись на месте, Алиев ждет, пока подойду ближе. Когда между нами остается пара шагов, говорит:

— Привет.

Сегодняшний день высосал у меня гору энергии, я закопалась в мыслях о том, как преподнести Сабине наш с ней переезд, и это не тот подарок, о котором дочь мечтает в свой день рождения. Но нам придется через это пройти. Я отлично представляю, как она себя поведет, и это выматывает.

Алиев же излучает энергию человека, который уже долгое время находится в непрерывной активности и сейчас будто все еще в движении. Его голос звучит отрывисто, жесты резкие.

Это создает контраст между нами. Я чувствую его и в первую минуту слегка напрягаюсь.

— Привет. — Всматриваюсь в его лицо, закрытое капюшоном.

В мое он тоже заглядывает, опустив подбородок, но через секунду нас оглушает собачий лай.

Я по инерции пячусь, Денис резко хватает пса за ошейник, удерживая на месте. Собака рвется со мной познакомиться, бросив к ногам хозяина палку.

— Бл… твою мать! — рычит Алиев. — Тайсон! Сидеть!

Его команда не производит эффекта, наоборот, создает еще больше возни.

— Сидеть, я сказал!

Закусив губу, я отхожу еще на шаг. Наблюдаю за борьбой, которая заканчивается тем, что четвероногий красавец укладывается на тротуар всем телом. Разваливается на боку и, свесив язык, принимается громко дышать.

Скинув капюшон, Денис кладет на бедра руки и стискивает зубы.

— Не бойся, — обращается он ко мне. — Это самая дружелюбная порода. Он тебе ничего не сделает. Нужно его выгулять, иначе…

— Разнесет тебе дом… — заканчиваю я за него.

— Да.

Проведя по лицу ладонью, он роется в кармане куртки и достает оттуда резиновый мяч. Собака мгновенно вскидывает голову.

— У меня нет времени возить его на дрессуру. Может, вообще от него избавиться? Он портит мне жизнь. И вечер, — последние слова Денис сопровождает направленным на меня взглядом.

Медленное скольжение, с которым я уже знакома. И хоть это просто взгляд, он все равно ощущается покалыванием где-то на затылке.

— Мы можем встретиться в другой раз, — предлагаю я ему.

— Лучше уж избавиться, — говорит Алиев, замахиваясь мячом так, будто собирается запустить его через ограду в реку.

Зная, как стремительно пес реагирует на подобные игры, я вскрикиваю:

— Стой!

— Как скажешь, — опускает он руку с ленивой улыбкой.

Я снова не могу сдержать своей.

Эта провокация, как и тот факт, что у прокурора Алиева на попечении неуправляемая собака, для меня откровение, и оно нещадно толкает уголки губ вверх.

Осмотревшись по сторонам, Денис запускает мяч далеко вперед. Тайсон срывается с места вслед за игрушкой, оставляя нас одних.

— Пошли? — кивает его хозяин на пустой бульвар вдоль реки.

Кажется, контраст, который всколыхнул меня в начале этой встречи, испарился, ведь теперь мы сосуществуем в одном темпе. Медленно двигаемся по дорожке.

— Так… кто тебе его подарил? — интересуюсь я судьбой его питомца.

— Друзья.

— Волшебный подарок… — улыбаюсь я.

— Не то слово.

— Кто гулял с ним вчера?

Тут же жалею о своем вопросе, он может оказаться слишком личным, но Денис расслабленно отвечает:

— Ситтер.

— Ты сдал его в приют?

— Нет. Отдача замучает. Этот засранец не любит приюты. У моего ситтера есть ключи. Он всегда на подхвате.

— Ты доверил ключи от дома постороннему человеку?

Повернув голову, я вижу кривоватую улыбку на его лице.

— Я очень быстро могу узнать, где он живет. И многое другое.

Его слова рождают в голове мысль, которой я почти не касалась все эти дни, но теперь озвучиваю:

— Обо мне ты тоже все знаешь?

Денис приближается к ограде и кладет на нее локти. Смотрит на меня, когда останавливаюсь рядом, и говорит:

— Мы неизвестные. Помнишь?

Его ответ оставляет мой вопрос открытым. Не знаю, должна ли требовать большего. Что это изменит?! Он знает достаточно, чтобы нас вообще здесь никогда не было, но его это не остановило. Может, поэтому задавать вопросы мне он никогда не стремится. Словно я и правда неизвестная, икс или игрек, которая за скобками оставляет всю свою жизнь, когда соглашается на эти встречи.

Положив на холодную ограду ладони, решаю, что даже у неизвестных есть очертания.

— Я ничего о тебе не знаю, — сообщаю. — Почти.

— Можешь спросить, если хочешь.

Покусав изнутри щеку, интересуюсь:

— Твое полное имя?

— Серьезный подход, — замечает мой собеседник все с той же ленивой интонацией. — Денис Рашидович Алиев.

— Где ты родился?

— В Дербенте. Это Дагестан.

— И как попал сюда?

— Семья переехала. Мне было двенадцать.

— Сколько тебе сейчас?

Постучав кроссовкой по ограде, отвечает:

— Тридцать четыре.

Они с Балашовым ровесники. Эта информация ворошит воспоминания о вчерашней встрече с Вадимом, и я затыкаю их следующим вопросом:

— Кто твои родители?

— Мать — домохозяйка, отец — полковник полиции.

— У тебя есть братья или сестры?

Глядя на воду, он потирает пальцем бровь. Эта задержка кажется мне немного странной, но в итоге я получаю короткий ответ:

— Нет.

— Хочешь спросить что-нибудь у меня?

Развернувшись, Денис опирается бедром об ограду и скрещивает руки на груди. Чешет языком зубы, и на этот раз пауза ощущается волнительно, ведь на его губах снова улыбка.

Кажется, такого эффекта он и хотел добиться. Волнения, покалывания у меня в затылке. Ожидания.

— Какие цветы ты любишь?

Сверля его ответным взглядом, говорю:

— Розы. Но мы договорились…

— Что я не буду дарить цветы?

— Да.

— Столько запретов. Я связан по рукам и ногам.

В ответ я перевожу взгляд на его руки. На спортивное сильное тело. Пульс делает скачок, когда в голове всплывает чертовски волнующий вопрос: хочу ли я почувствовать на себе эти руки или это тело?

В груди поселяется холодок. Вспышка, от которой учащается дыхание.

Взметнув вверх глаза, вижу, что он впился в мое лицо взглядом, и улыбки на его лице больше нет.

Отвернувшись, я бросаюсь в сторону, потому что с лаем к нам несется золотистый ретривер.

На этот раз схватка заканчивается тем, что Денис сажает пса на поводок. Сопротивления почти нет, только очередная порция любопытства в мой адрес. Твердой рукой Алиев его пресекает, дернув за ошейник.

— Рядом! — рявкает он команду, но кто из них принимает решение, сказать трудно.

Я слишком отвыкла прятать от мужчин глаза, но именно этот рефлекс у меня и просыпается.

Очень боюсь, что эмоции, которые прочел на моем лице Алиев, будут истолкованы правильно. Особенно зная, как он умеет ломать дистанцию.

К такому обращению с собой я не привыкла. Напор. Почти неприкрытый. Почти откровенный. Он способен оттолкнуть, но этот мужчина знает меру! Несмотря на это, мне кажется, что ему лучше ни в чем не уступать.

Я чувствую это кожей. Тем шевелением у себя на затылке. И это заряжает азартом. Снова. Это хождение по краю. Чертову уверенность дает лишь то, что я могу это остановить. В любой момент!

— Я бы выпила кофе, — говорю я ему, отходя от ограды.

Денис бросает на меня взгляд, принимая тот факт, что наша дистанция снова на месте.

Чуть запрокинув голову, замечает:

— Для меня это вроде как опасное занятие.

Прыснуть от смеха мне мешает хлестнувший по лицу ветер. Я убираю с лица волосы, но под ними губы снова расплываются в быстрой улыбке.

— Сегодня я объявляю перемирие, — говорю ему.

«Елки» находятся на другом конце набережной, в пяти минутах ходьбы. Отличное место, которое выбрал… Балашов.

Вопрос морали, моей ответственности перед мужем, перед семьей, настойчиво пытается пробраться в голову. В обычной жизни Денис Алиев — враг по умолчанию, но сейчас мы неизвестные, так что плевать. Его работа… то, кто он есть, — все за скобками!

Мы продолжаем путь в том же ритме. Неторопливо. Тайсон обнюхивает дорожку, делает несколько попыток броситься в кусты, но поводок не позволяет. Если у этой собаки есть ситтер, мне его жаль, ведь на поводке этому псу нужна даже более сильная рука, чем без него.

Я никогда не выставляла запрет на посещение кофейни с животными, в этом не было особой надобности, но питомцу Алиева мысленно выписываю вынужденный мораторий. Какая ирония, черт возьми!

Я не произношу этого вслух, тем не менее вижу на лице своего спутника кривоватую улыбку, когда мы останавливаемся перед входом.

С этим невыносимо бороться! Я снова улыбаюсь. Снова!

Мои нелепые ограничения в его адрес, которые с такой очевидностью ложатся и на его собаку, создают настоящий клубок понятных только нам двоим обстоятельств.

Денис даже не пытается сдвинуться с места. Он просто усмехается, делая чертовски обаятельный невинный вид и наматывая на кулак толстый поводок.

— Мне нужно пять минут, — говорю я ему.

— Конечно.

— Что тебе взять?

— На твой вкус.

Я оборачиваюсь на звук открывающейся двери и под звон колокольчика душу желание чертыхнуться, ведь из «Елок» выходит Адам Мухтаров, жених моей сестры. В его руках — кофейный стакан в картонном держателе. Мальчишеское выражение на его красивом лице сейчас сменил задумчивый вид, но Адам теряет серьезность, когда наши глаза встречаются.

— Вот это да, — улыбается он. — Я не зря крюк сделал.

Его машина припаркована на маленькой стоянке, теперь я это вижу. Я стала непозволительно рассеянной, иначе обратила бы внимание!

— Привет, — отзываюсь я быстро.

Ищу слова, но они все мимо. К щекам вдруг приливает кровь, словно я преступница. Мне не нравится это чувство, но оно приходит первым, а уже потом — порыв хладнокровной невозмутимости.

Адам бросает взгляд на Алиева. Лоб моего будущего зятя прорезает морщина, которая выражает то ли удивление, то ли еще что-то. Он изучает Дениса, переводит взгляд на меня.

Я не сомневаюсь в том, что ситуация с моим браком ему уже известна, это ни черта не упрощает мне задачу. Я уже знаю, что смалодушничаю, но даже не пытаюсь себя этим стыдить. Решая оставить личность своего спутника в относительной тайне, отхожу в сторону и говорю:

— Это Денис. Это… Адам, жених моей сестры…

Они оба молчат. Изучают друг друга. Возникшая пауза кажется слишком затянувшейся. Наконец, свободная от кофе рука Алиева покидает карман, в котором лежала, и Денис неторопливо протягивает свою.

— Привет, — произносит он.

Проводив предложенную ладонь глазами, Мухтаров слегка откидывает голову. Медлит, снова посмотрев Денису в лицо. Тот отвечает спокойным, но пристальным взглядом, я практически чувствую себя лишней. И испытываю облегчение, когда Адам принимает рукопожатие.

— Привет, — говорит он суховато и тут же смотрит на меня. — Ты без машины? Тебя подбросить?

— Я… нет… я оставила ее там, — машу рукой на освещенную желтыми фонарями набережную.

В очередной раз за этот вечер прячу глаза. Этот дерьмовый рефлекс прилипчивый!

Адам не спускает с моего лица глаз секунду, за ней другую. Эти крошечные отсечки времени кажутся бесконечными. В конце концов он растягивает губы в улыбке, которая не касается его карих глаз, и кивает.

— Тогда пока.

— Да… — отзываюсь я. — Пока.

Бросив взгляд на Алиева, Адам уходит.

Звуки быстрых шагов виснут во влажном воздухе. Фары на черном джипе вспыхивают, щелкают замки.

Я не двигаюсь с места, пока Мухтаров заводит двигатель, и объяснение у моей неподвижности простое: я напрочь забыла, куда собиралась. О моих планах настойчиво напоминает собачий лай и хрипловатая команда:

— Сидеть.

Два дня спустя

Я единственный посетитель маленького кафе, когда Денис в него заходит.

Я выбрала это место наобум. Просто увидела вывеску. И предложила Алиеву присоединиться — он ответил, что освободится через сорок минут.

Это было самонадеянно.

Пусть понятие «в любое время» и не подразумевает каких-то ограничений, я не рассчитывала на то, что он бросит ради меня все свои дела в семь часов вечера вторника. Они у него явно были, ведь Денис одет в синий деловой костюм и белую рубашку. Не хватает только галстука, но официальности это не убавляет.

Те секунды, которые Алиев тратит, чтобы осмотреться, я использую не впустую — разглядываю его самого.

Деловой стиль безбожно ему идет, и мой взгляд не упускает ни одной детали. Я прохожусь глазами по пуговицам рубашки, лацканам, пряжке ремня. Одно то, что до лица я добираюсь в последнюю очередь, — кричащий сигнал.

Не опустить глаза, когда пересекаюсь с ним взглядом, мешает только сила воли.

Денис направляется к моему столу. Когда оказывается рядом, разорвать с ним зрительный контакт мешает уже то, что я увязла в фантастической зелени его глаз и в том, как они полыхают, пока меня рассматривают.

Остановившись над столом, он продолжает смотреть на меня, и в животе змейкой собирается холодок, который через секунду превращается в кипяток.

Я кручу ножку винного бокала, позволяя полыхающему взгляду скользить по моему лицу, шее, вырезу пиджака, из-под которого виднеется край черного кружевного корсета.

На этот раз хождение по краю кажется мне слишком опасной игрой, но в этом есть чертовски манящая острота. Благодаря ей живот снова обдает жаром, а воздух вокруг кажется душным. Денис колышет его, садясь напротив.

Стол квадратный и маленький, Алиев занимает его почти целиком, когда кладет на клетчатую клеенку руки.

— Мы что-то празднуем? — спрашивает он.

Хрипловатые нотки, в которые обернут его голос, пробираются мне под кожу. Взгляд, которым Алиев продолжает чертить по моему лицу плавные круги, — тоже. Он задевает губы, поднимается к глазам, снова опускается.

Я могла бы сказать, что праздную свой развод. Это могло бы быть правдой. Могло! Почему бы и нет? Но я вдруг по достоинству оценила возможность быть неизвестной. Это дает свободу, избавляет от необходимости объясняться или поднимать в душе рябь. Это свобода, и я хочу ею пользоваться.

— Нет, — пожимаю плечом.

Откинувшись на спинку стула, Алиев запускает пальцы в волосы. Ерошит их, не спуская с меня глаз. Роняет ладони на бедра, делает долгий вдох, а потом выдох.

— Мне нужно выпустить собаку из дома, — сообщает он. — Здесь без вариантов. Придется поехать.

— Как я могла забыть? — я улыбаюсь.

— Поехали со мной.

Он не разделяет моего веселья. Оно и меня быстро покидает. Стекает вместе с улыбкой, пока я смотрю в серьезное лицо напротив. В глаза, которые исподлобья наблюдают за сменой моих эмоций. В них привычная прямота, ожидание, и, хоть оно терпеливое, я все равно ощущаю его как разряд тока в своем позвоночнике.

Над столом сгущается тишина, ведь с ответом я не тороплюсь.

Внимание ко мне слишком обжигающее, чтобы его игнорировать. Чтобы быть уверенной — я знаю, что делаю.

Я не знаю.

И даже не пытаюсь прикидывать, чем этот вечер может закончиться. Только в одном я уверена на все сто: он не закончится ничем, чего бы я сама ни захотела.

Поднеся к губам бокал, я делаю глоток вина. Оно щекочет горло, и я откашливаюсь.

— Где ты живешь? — спрашиваю Алиева.

Денис называет район, с которым я не особо знакома. Вся информация, которой я об этом районе владею, сводится к тому, что он новый, находится за чертой города и это район частного сектора.

Не отпуская мой взгляд, Алиев стучит пальцами по столу.

Откинув за спину волосы, я забираю со стола свою сумочку и встаю.

— Мне нужно две минуты, — говорю я, прежде чем отправиться в туалет.

Я прохожусь по лицу пудрой, даже несмотря на то, что не нашла в своем макияже никаких изъянов. Обновляю помаду, добавляя к ней карандаш. И несмотря на то, что микровзрывы в моем позвоночнике улеглись, мне все еще жарко.

Уставившись на свое отражение, получаю напоминание о том, как идут моим голубым глазам эти тени для век. Выразительнее быть не может, и я так думаю не одна, иначе не чувствовала бы взгляд Дениса Алиева как сверло у себя во лбу.

Он расхаживает туда-сюда перед стеклянной выходной дверью, глядя то на меня, то на пол под своими ботинками.

Если бы магнитное поле, которое он излучает, можно было потрогать, я бы наверняка обожглась, но даже и без такого контакта мне хочется чесаться.

На его локте висит мое пальто. Денис помогает мне одеться, умудрившись при этом нигде не коснуться. Такая аккуратность ничего не значит, но, когда я смотрю Алиеву в глаза, уже в этом сомневаюсь.

— Сюда, — указывает он подбородком на припаркованную у бордюра машину.

Это черный джип с неизвестным мне логотипом. У меня достаточно кругозора, чтобы понять — это «китаец», хоть конкретно данную модель я впервые вижу.

Приборная панель богата на электронику. Уверена, эта машина сможет ехать и сама, без участия водителя, тем не менее он здесь есть, и я чувствую тонкий аромат его туалетной воды, когда Алиев садится за руль.

Мы попадаем только в одну пробку, и ту преодолеваем за десять минут. Картинки за окном новые для меня настолько, что я вряд ли смогу узнать эти улицы даже с третьего раза. Что касается дома Алиева, он расположен в частном секторе, но не в глубине, а с краю. Мы добираемся до него через несколько километров после того, как съезжаем с главной дороги.

Это небольшой каркасный дом, обнесенный железным забором. Во дворе дорожка и уже изрядно пожухший газон.

Здесь свежо, тихо и темно вокруг. Пахнет сырой травой с примесью терпкой горчинки — это тот самый парфюм, принадлежащий хозяину.

Кутаясь в пальто, я наблюдаю за тем, как пружинистыми шагами он поднимается на открытую веранду перед входом. Она выполнена в виде деревянного настила, и по нему разбросано несколько собачьих игрушек. Денис убирает одну из них с дороги, оттолкнув ногой. Роется в кармане пиджака, переложив в другую руку маленький ноутбук, который захватил из машины.

За дверью отчаянная возня и лай.

— Пф-ф-ф… — выдыхает Алиев, прежде чем открыть дверь. — Подожди там, — кивает на край крыльца.

Я прячусь за прикрытый чехлом гриль, стуча по настилу каблуками. Эти предосторожности лишние, выскочившему из дома ретриверу до меня дела нет.

Он встает на задние лапы, приветствуя хозяина.

— Тайсон! — гаркает Алиев. — Пошел!

Подхватив с пола мяч, Денис бросает его в глубь двора и, выругавшись, принимается отряхивать пиджак. Посмотрев на меня, толкает рукой дверь.

— Проходи, — уступает мне дорогу, отойдя в сторону.

У него слегка сбито дыхание после схватки со своим питомцем. Я вижу, как поднимается и опадает его грудь, когда прохожу мимо. Выбросив за порог сильно изжеванный кроссовок, Денис предлагает мне домашние тапочки.

— Это моей матери, — бормочет он, присев на корточки у обувницы.

Покосившись на его профиль, отвечаю:

— Спасибо.

Поднявшись, он забирает у меня пальто и вешает его в шкаф.

— Мне нужно в душ. Я быстро. Располагайся, — объявляет Алиев, окинув меня быстрым взглядом с головы до ног.

Пространство, которое нас окружает, слишком замкнутое. Я в сотню раз острее воспринимаю вещи, к которым, казалось, уже привыкла: рост Алиева, его габариты, запах.

И огонь его взгляда тоже.

Он и близко не дает расслабиться, и хоть я упорно стараюсь переключить внимание на окружающую обстановку, оно продолжает концентрироваться на хозяине этого дома. Вплоть до того момента, пока он не взбегает по крутой лестнице на второй этаж, оставив меня одну.

Выдохнув скопившийся в легких воздух, я осматриваю просторную прихожую, большую гостиную с кухней и окно во двор.

Внутри, как и снаружи, это место больше похоже на дачу. Деревянные полы и стены, удобная простая мебель, хотя у последнего уж точно есть объяснение, оно с лаем носится по двору.

Обойдя большой зеленый диван, прикусываю губу. Край спинки сильно изодран.

Присесть на диван мне мешает то, что сидеть я просто не в состоянии. Я расхаживаю перед окном. За пределами уличного освещения густая темнота, место чертовски-чертовски спокойное.

Когда на лестнице раздаются шаги, оборачиваюсь.

Денис спускается вниз. На нем домашняя футболка и спортивные штаны. Он босой и слегка растрепанный. Резкость его движений стала как будто еще отчетливее, словно здесь ему со мной тесно еще сильнее, чем когда он отправился наверх.

— Еще минута… — обещает он, открыв ключом маленькую кладовку.

Обойдя небольшой обеденный стол, я наблюдаю за тем, как Денис рассыпает по мискам собачий корм, после чего относит их на улицу.

Мы держимся на расстоянии, когда он возвращается. Я остаюсь на месте, позволяя столу быть между нами препятствием. Денис бросает на него взгляд, проходя мимо. В его руке бутылка вина, и я понятия не имею, откуда она взялась.

Сверля взглядом его спину, пока Алиев возится со штопором, интересуюсь:

— Где твои соседи? Тайсон их распугал?

— Хоть на что-то сгодился.

— Здесь тихо.

— Да, — отзывается мой собеседник. — Я не фанат, это был вынужденный переезд. В квартире ему тесно, — кивает он на окно, за которым через приоткрытую форточку слышно отчетливое клацанье когтей по деревянному настилу.

— Ты любишь город? — спрашиваю я.

— Я предпочитаю город, да.

Обернувшись, он подносит к губам бокал белого вина и вытягивает руку, предлагая мне подойти и взять второй…

Каждое решение этим вечером дается мне с трудом, сейчас особенно.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я не двигаюсь с места.

Наверное, огнем можно заразиться через прикосновение, я почти уверена, что это осуществимо. По крайней мере с ним, с Денисом Алиевым, но я все еще не знаю, хочу ли заразиться, а вот он… он знает чего хочет.

У этого напряжения свой особый звон, я его почти слышу. И вижу, как выверенно Алиев себя контролирует: свои действия, взгляды, даже движения. Только это не успокаивает, а еще сильнее электризует, потому что, когда какую-то силу пытаются держать в узде, это само по себе завораживающе и чертовски пугающе.

Наша дружба изначально была нежизнеспособна, а теперь, когда я начинаю двигаться по комнате, задыхается окончательно. Когда я забираю у Дениса бокал, мы так близко друг к другу, что нашей дружбе просто не хватает кислорода.

Развернувшись ко мне всем телом, он наблюдает за тем, как подношу бокал к губам.

— Холодное… — замечаю.

— Есть неохлажденная бутылка.

— Нет, мне нравится охлажденное…

— Хорошо, — бормочет Денис.

Сделав еще один быстрый глоток, он ставит свой бокал на столешницу кухонного гарнитура. Опирается о него бедром, сложив на груди руки.

— Так у тебя сегодня особенное настроение? — спрашивает.

— Можно и так сказать.

— У меня есть шампанское.

— От шампанского меня клонит в сон.

— Ты можешь остаться на ночь. Я уступлю тебе свою кровать.

— Я не думаю, что твоей собаке это понравится.

— Я готов пристрелить ее ради такого случая.

Запрокинув голову, я смеюсь.

Алиев улыбается, но смешинки в его глазах быстро превращаются в уже знакомый зной, только привыкнуть к нему, кажется, просто невозможно. Обуздать тоже. Только безразличием, а его во мне нет. Но это не значит, что я наконец-то знаю, что делаю.

Именно поэтому наблюдаю за Денисом с напряжением, когда он разжимает сложенные на груди руки и опускает их вдоль тела. Мое напряжение он чувствует, иначе не колебался бы. Глядя в его лицо, вижу, что теперь обжечься боится он, а не я, но через секунду мне кажется, что это заблуждение…

Этот мужчина не из пугливых.

Его плечи расслабленно опускаются, рука, которую поднимает, двигается плавно. Он забирает у меня бокал и ставит его рядом со своим, потом отодвигает оба бокала в сторону.

Я смотрю на бликующий в их гранях свет, повернув голову. Это чтобы не смотреть Алиеву в глаза. Этим бегством я словно снимаю с себя всю ответственность за происходящее, и ему это тоже очевидно, не сомневаюсь.

Он опускает руку и его пальцы пробираются за единственную пуговицу моего пиджака. Она находится чуть выше пупка, и Денис тянет на себя ткань, заставляя меня сделать шаг и подойти к себе вплотную.

Я закрываю глаза, чувствуя теплое дыхание у себя на виске. Еще я чувствую запах мыла, которым он пользовался в душе совсем недавно, и этот аромат незнакомый.

В происходящем незнакомо все!

Этот запах, импульсы на коже в том месте, где Алиев щекочет мой висок дыханием и щетиной. Это в новинку, потому что Балашов выше Дениса примерно на полголовы, и подобные соприкосновения не были для нас обычным делом. Я привыкла к другим габаритам мужчины, к другому запаху, к другим точкам соприкосновения тел!

Денис делает глубокий вдох. Еще секунда, и его рука оборачивается вокруг моей талии. Легкое трение нашей одежды сменяется на тесный контакт, который заставляет меня сделать быстрый выдох и тут же вдохнуть снова.

Его тело твердое, как камень. Живот, грудь. Расслабленность оказалась напускной, потому что он напряжен. И рука, сжимающая мою талию, и его плечи. Контакт с его бедрами знакомыми ощущениями взрывает низ живота, соски под чашками корсета каменеют.

Мазнув губами по моей щеке, Алиев снова царапает кожу. Мне не хватает времени разобраться в том, приятно это или нет. Я не берусь разбираться ни в одном из своих ощущений, ведь прогулка его рта по моей скуле заканчивается тем, что он находит мои губы.

Это прикосновение такое же осторожное, как и предыдущие. Легкое касание, которое ударяет по нервам особенно сильно, ведь именно оно ярче всего раскрывает тот факт, что меня целует не Балашов…

Семь лет. Семь…

Я не помню никаких других губ, кроме губ своего мужа, хотя знала их когда-то. В юности. В студенчестве. И теперь.

Я впиваюсь пальцами в плечо Алиева. Выдыхаю, когда его губы отстраняются. Всего на миллиметр, но этого достаточно, чтобы подготовиться к новому раунду. Такому же рваному и напряженному, а вот третий…

Третий становится настоящим поцелуем.

Денис обнимает ладонью мой подбородок, давит губами и языком. Раскрывает мои губы, и после неловкого столкновения зубами, я пускаю его внутрь.

Со словом деликатность этот мужчина не знаком. По крайней мере не в части поцелуев. Он напористый, грубоватый, страстный!

Это дезориентирует и шокирует. Напор, воспламенение, которое чувствую в его теле, на кончике языка. Стихия, с которой я не знаю, как управляться, поэтому смотрю на него напряженно, когда отстраняется.

Мы шумно дышим. К моим щекам прилила кровь. Алиев смотрит исподлобья. Я чувствую, как стучит его сердце, а мой живот словно разрядом тока ударяет толчок эрекции. Вслед за ним, Денис разворачивает меня и прижимает своими бедрами к столешнице.

Его губы приоткрыты, взгляд сверлит.

У меня нет слов, они застряли в горле. Денис тоже на них не тратится, хотя возможно, я бы этого хотела. Услышать что-то, что выбило бы из меня гребаное напряжение, которое идет не от тела, а от моей головы! Вместо этого он снова целует. И снова горячо настолько, что от пожара у меня срабатывает сигнал тревоги.

Подхватив под бедра, он усаживает меня на столешницу. Разводит мои ноги, задирая вверх юбку. Его пальцы на бедрах оставляют горячие следы. Разорвав поцелуй, Алиев опускает лицо, и под его громкое дыхание я наблюдаю, как он расстегивает пуговицу моего пиджака.

— Уже два часа мечтаю это сделать… — сообщает, разводя в стороны полы.

Я сглатываю, пока он рассматривает корсет и мою грудь, приподнятую чашками. Он с шумом втягивает воздух, подняв почерневший взгляд к моему лицу.

Огнем Дениса Алиева можно заразиться, теперь я точно это знаю, но мне наконец-то становится понятно, что секс на третьем свидании — это не для меня даже в двадцать девять…

Подняв дрожащую ладонь, я упираюсь ею в его живот. Толкаю, молчаливо прося отойти.

Он понимает, чего я хочу, но не сразу, а поняв, не спешит подчиняться.

Под моей ладонью будто стальной каркас, но чертовски живой и горячий. Тепло кожи Алиева обжигает пальцы даже через тонкую хлопчатобумажную ткань футболки, а взглядом он прожигает мое лицо.

Пульс грохочет в ушах.

Проигнорировав мою руку, Денис снова мажет губами по моей щеке. Прижимается ими к ней.

Вдыхает.

Быстро. Резко.

Снова поднимает лицо, продолжая сжимать ладонями мои бедра.

На его лице пляшут желваки, будто через мышцы проходит ток. Через все его тело. Он возбужден, и доказательство этого давит на внутреннюю сторону моего бедра, выжигая там отпечаток.

Отпечатки его прикосновений горят повсюду у меня на коже. Особенно на губах и языке, где я, дрожа изнутри, чувствую вкус Дениса Алиева.

Выпустив мои бедра, он упирается кулаками в столешницу. Животом продолжает давить на мою ладонь. Я не опускаю ее, глядя ему в глаза, и вижу там борьбу. Словно он пытается удержать ситуацию под контролем, но при этом понимает, что потерял контроль. И, несмотря на возбуждение, он словно в молниеносной попытке его отыскать!

Эта цепкая взвешенность в его взгляде… кажется, теперь я научилась понимать, что это такое. Обаятельная улыбка Дениса Алиева чертовски обманчива. За ней стальной характер и очень умные мозги. Еще он настоящий огонь, этот мужчина…

Его дыхание — частое и короткое. Расправив плечи, Алиев выпрямляется, и моя ладонь соскальзывает с его живота.

— Я тороплюсь? — спрашивает он хрипло, нависая надо мной.

Обведя языком подрагивающие губы, говорю:

— Я лучше поеду домой…

— Карина… — сипит Алиев. — Расслабься. Бежать не обязательно.

— Я не бегу…

— А что тогда ты делаешь?

— Пожалуйста, отойди… — прошу я, глядя на него волком.

Секунду он словно вынимает из меня душу взглядом, но в конечном итоге подчиняется. Отталкивается от столешницы и отходит в сторону, запустив ладонь в пышную каштановую шевелюру у себя на голове.

Южнее резинки его спортивных штанов ткань натягивает кричащий бугор. Я соскальзываю вниз, становясь ногами на пол и отводя взгляд от эрекции Алиева. Он перехватывает его, но даже не пытается комментировать, потому что нас вдруг покинуло любое веселье и Денису не до собственного возбуждения.

Глядя на то, как я одергиваю юбку и застегиваю пиджак, он настойчиво предлагает:

— Давай просто сделаем вид, что последних пяти минут не было.

— Ты себя недооцениваешь, — бормочу я, направляясь мимо него в прихожую.

Я в самом деле бегу, но мне нужно пространство — и немедленно. Мне не хватает взвешенности и благоразумия, чтобы продолжить пить вино и вести беседы ни о чем, в то время как мой собеседник своим запахом пробрался в каждую пору.

Мне не хватит взвешенности и благоразумия, чтобы прямо сейчас решить, что со всем этим делать.

Открыв шкаф, я достаю оттуда свое пальто и сбрасываю с ног домашние тапки.

Денис занимает собой проход между гостиной и коридором. Если я излучаю торопливую суету, то он заведен не меньше. Пытается отыскать себе место даже в этом тесном пространстве — переминается на месте, кладет руки на бедра, роняет их…

— Мне нужно пять минут, — говорит он. — Загоню собаку и оденусь…

— Я поеду на такси. — Просовываю ноги в туфли.

— Я отвезу.

Схватив с тумбочки у двери свою сумочку, смотрю на него и озвучиваю очевидное:

— Для неизвестных это слишком, тебе не кажется?

Это, черт возьми, за скобками нашего уравнения! Он сам прекрасно понимает. Там, за скобками, у меня есть муж, семья… пусть Алиеву и не известно истинное положение вещей, моя свобода позволяет ничего не объяснять. Это удобно!

И я хочу сбежать.

— Мы можем установить любые правила, — проговаривает он с нажимом. — Какие захотим. Нам ничего не мешает менять их хоть каждые пять минут.

— Я думала, к правилам ты относишься посерьезнее. Профессия обязывает.

— Профессия научила меня критическому мышлению, — осаживает он меня. — Прямо сейчас я вижу острую необходимость в смене правил.

— Не стоит, — говорю тихо. — Меня устраивают те, что есть…

Денис играет желваками.

Мой пульс все еще неровный. Я хочу остудить свою кровь, кожу, голову. Роюсь в сумке, ища телефон. Гружу приложение такси, боясь вступать в очередной спор, ведь для победы в нем нужно понимать себя раз в десять лучше, чем я сейчас.

Денис выходит на улицу, слегка хлопнув дверью.

Со двора через окно доносится короткий свист и приглушенная команда:

— Ко мне…

Прислонившись спиной к стене, закрываю глаза. Мысленно отсчитываю те три минуты, за которые мне обещают подать машину.

— Сидеть… давай… — тихие отзвуки хрипловатого голоса. — Молодец…

Когда таймер показывает одну минуту, я решаюсь покинуть дом.

Денис сидит на крыльце, положив локти на согнутые колени. Одной рукой он треплет Тайсона по голове, чешет за ухом. Пес наслаждается лаской хозяина, свесив язык.

На Алиеве нет верхней одежды, а в качестве обуви — кроссовки на босу ногу. Вечер холодный, и я вижу, как под футболкой Дениса вздрагивают мышцы, когда крыльцо обдает порывом ветра.

Услышав скрип двери у себя за спиной, он просовывает пальцы под ошейник, лишая собаку возможности устроить какой-нибудь сюрприз…

Спустившись, я останавливаюсь напротив и смотрю на Алиева сверху вниз.

С невозмутимым видом он глядит на меня в ответ. Эмоции, которыми Денис обжигал меня в доме, улавливаются разве что на дне его глаз. Несмотря на невозмутимость, в них долбаные черти!

— Спасибо за этот вечер… — говорю я ему.

— Не за что, — отзывается Денис.

Я не знаю, что сказать. И я не хочу говорить чушь, поэтому молчу! Он тоже молчит, переведя взгляд на Тайсона.

Шелест шин за воротами оповещает о том, что машина подъехала. Телефон в моей руке тоже вибрирует.

— Пока… — развернувшись на каблуках, я иду по дорожке к воротам.

После короткой возни выхожу из калитки и только после того, как закрываю ее за собой, начинаю чувствовать окружающую реальность: ветер, висящую в воздухе сырость, запах дождя и бензина. Что-то, помимо запаха Дениса Алиева, застрявшего в моих порах.

Что-что, а быть организованной моя сестра всегда умела на «отлично». Не уверена, что сама справилась бы лучше с той задачей, которую перед ней поставила.

Грузчики выстраивают вдоль стены коридора коробки, и, изучая сделанные на них маркером надписи, прихожу к выводу, что у нас с Сабиной уже есть все необходимое, а поток коробок так и не заканчивается.

Словно Кира решила вынести из моего бывшего дома все до последней нитки.

Я не уверена, что мне это нужно. Вскрыв коробку с надписью «стекло», я обнаруживаю чайный сервиз, который на нашу с Балашовым свадьбу подарила его бабушка…

Это в самом деле лишнее.

Отодвинув коробку, я заглядываю в другую. В ту, на которой написано «Сабина». Внутри одежда дочери. Под звуки работающей дрели я тащу коробку в комнату Саби, где уже собрана ее кровать и гарнитур, состоящий из письменного стола и шкафа.

В моей комнате собирают мебель. В общем и целом нашему новому дому не хватает четкого дизайнерского подхода, но и плевать. Уж мне так точно.

Вывалив на кровать стопку вешалок, я принимаюсь разбирать вещи Сабины. От половины точно придется избавиться, им здесь не хватит места…

— Ты могла попросить меня, — оборачиваюсь на ровное сдержанное замечание.

Балашов стоит в дверном проеме, держа руки в карманах черного пальто. Поворачивая голову, осматривает комнату, в которой пока полный бардак, но достаточно подсказок, чтобы определить, кто в ней будет жить.

— И это не говоря о том, что вам вообще не нужно переезжать. Съехать мог бы я.

Он все такой же заросший.

Небрежность — очень редкое для моего мужа явление, и сейчас вид не самой аккуратной бороды на его лице сглаживает черный свитер и брюки, которые сидят без единой складки.

Я всегда стремилась соответствовать его природной аристократичности. Быть его достойной. До того дня, пока не увидела, какой бардак, оказывается, он умеет вокруг себя создавать.

— Не хотела отвлекать тебя от дел, — говорю я, отворачиваясь.

Подозреваю, что он попал в квартиру вместе с грузчиками. Наверное, ему не сиделось в доме, который за считанные часы выпотрошила моя сестра.

— Я даю тебе право обращаться ко мне за помощью в любой момент. В любой ситуации, Карина, — проговаривает он за моей спиной.

— Ну а я даю себе право выбирать — обращаться или нет, — бросаю я.

— Ясно.

Его шаги у меня за спиной раздражают. Выхватив из коробки джинсовку дочери, надеваю ее на вешалку и снова оборачиваюсь.

Подойдя к стене, Вадим берет из стопки пристроенных к ней картин верхнюю. Это модульный комплект для детской, заняться им не дошли руки. Покрутив картину в руках, Балашов ставит ее на место, затем выпрямляется и сбрасывает с плеч пальто.

Впившись взглядом в его затылок, наблюдаю за тем, как он кладет пальто на кровать рядом с коробкой. Вновь подойдя к стене, изучает ее, постукивая костяшками пальцев, после чего покидает комнату и возвращается спустя минуту с маленькой дрелью, которую, судя по всему, одолжил у мастеров.

Прикусив язык, слежу за тем, как он примеряется к стене, производя в голове расчеты.

— Не против, если так? — Вадим оборачивается через плечо, приложив картину к стене.

— Нет.

На его одежде остается строительная пыль, когда Балашов заканчивает. Композиция отлично вписалась в обстановку, все здесь чертовски красивое и функциональное, чтобы Сабина была довольна.

Хлопая ладонями по бедрам, Балашов стряхивает пыль и сообщает:

— Кажется, нам нужно обсудить детали. Когда ты собираешься сказать ей, что мы разводимся?

Сложив на груди руки, я усаживаюсь на подоконник.

— Хочу, чтобы она пожила здесь немного. Может, неделю, — сообщаю я ему. — Я скажу, что ты… пока не можешь с нами жить. Что присоединишься позже. Я… — чтобы не смотреть на его задумчивый профиль, отворачиваюсь. — Я не придумала ничего лучше…

— Это неплохо, — отзывается Балашов.

Я вскидываю на него глаза, когда он останавливается напротив.

Мне нравится то, что из-за этой бороды я ощущаю его почти незнакомцем. Возможно, дело в том, что я стараюсь о нем не думать и он действительно стал чужим, но это не меняет того факта, что, уткнувшись в его шею, я почувствую чертовски знакомый запах…

На свое счастье, я не хочу к нему прикасаться.

В моей голове такая сумятица, что я зашипела бы змеей, реши Балашов сам до меня дотронуться.

Мне хочется от всех мужчин держаться подальше. Это желание появилось с тех пор, как я покинула дом Алиева.

Нам вообще не стоит больше встречаться. Наша дружба себя исчерпала, на повестке одни сплошные проблемы. Он молчит, и я тоже. Уже два дня. Думаю, все это и правда пора заканчивать, возможно, он думает так же.

В животе что-то дрожит, а голова просто раскалывается от этой проклятой дрели…

Засунув руку в карман брюк, Вадим достает оттуда знакомую связку ключей. Подбросив ее на ладони, протягивает мне со словами:

— Твоя сестра забыла их на кухне.

Сомневаюсь, что Кира могла их забыть. Короткая усмешка на лице Балашова намекает, что он того же мнения. Моя сестра в состоянии испортить день кому угодно, но существует один человек, который ей не по зубам, и это Балашов.

Я знаю только одного человека, который когда-либо приводил его в ярость…

От этой мысли в животе снова холодок.

— Мне они не нужны, — киваю на ключи. — Оставь себе.

— Извини, — снова короткая усмешка. — Но они останутся у тебя. На всякий случай.

Подавшись вперед, он кладет связку на подоконник, я же не собираюсь ни черта ему отвечать!

Подхватив с кровати свое пальто, Вадим направляется к двери, бросая на ходу:

— До субботы.

— Ты грустишь?

— Нет…

— Я не психолог, но считаю, грустить в твоем случае нормально.

Пристроив на подоконнике «Елок» большой подарочный пакет, смотрю на Адама.

— У меня диплом психолога с отличием, — говорю я ему. — Одного психолога в семье предостаточно.

Мухтаров улыбается, медленно потягивая кофе.

— Я понял. Хочешь, чтобы я заткнулся?

— Нет… — обнимаю себя руками, глядя в окно. — Просто… расскажи что-нибудь. Как у тебя дела?

Откинув голову на спинку кресла, Адам смотрит в потолок.

Его поза небрежная. Он удобно расселся за столиком: забросив стопу одной ноги на колено другой и выпустив из тела любое напряжение.

Его природное обаяние заключается как раз в том, что Адам никогда не создает вокруг себя суету, но при этом всегда и везде успевает.

Он привез подарок для Сабины. Большую коробку, завернутую в подарочную бумагу. Понятия не имею, что под ней, он тоже не знает, но консультанты в магазине заверили моего зятя, что девочка будет в восторге…

В субботу его не будет в городе, поэтому он не сможет поздравить Саби лично.

Адам прекрасно ладит с детьми. Сабина его обожает.

После разбора коробок до трех часов ночи мои мышцы налились свинцом, особенно досталось шее. Я массирую ее, пока Мухтаров медленно сообщает:

— Возможно, мне придется уехать…

— Куда? — интересуюсь я.

— В Латинскую Америку. Примерно на год, может, чуть больше. Там сейчас много возможностей, нужно разведать обстановку…

Повернув голову, я уточняю:

— А Кира знает?

— Пока нет.

— Почему она не знает? Если ее ждет такой переезд, она должна узнать раньше меня.

— Я взял время на раздумья.

— Может, тебе стоит с ней посоветоваться?

Выдохнув, он опускает ногу и упирается в колени локтями.

— Конечно… — отзывается Адам.

Меня снова охватывают нехорошие предчувствия.

И опять в сотый раз я напоминаю себе, что давать советы ему или своей сестре о том, как строить семью, не могу. Не могу объяснять, с чего ее нужно начинать, а с чего — нет! Прежде всего потому, что сама форменно облажалась. И еще потому, что говорить о своем опыте с кем-то я, возможно, вообще никогда не захочу.

Когда Адам поднимает на меня глаза, замечаю в них желание озвучить какие-то мысли, а затем вижу, как он решает этого не делать. Вместо этого Мухтаров сдержанно улыбается, говоря:

— Это пока планы. Все будет зависеть от множества факторов.

Я отхожу от окна, отчетливо слыша, как в сумке сигналит телефон.

Она лежит в соседнем от Мухтарова кресле, и Адам молчит, пока я ворошу все подряд карманы.

«Я уезжаю до понедельника. Мы можем встретиться? Это ненадолго», — читаю всплывшее на экране сообщение.

По животу проходит сквозняк.

Я слышу голос Адама, но при этом не понимаю ни единого слова. Когда на него смотрю, он повторяет:

— Я пойду.

Мухтаров встает, забирая со спинки кресла свою куртку. Одевается, демонстрируя задумчивый вид на лице.

— А ты? — спрашивает он. — Какие планы?

— Мне нужно немного поработать, — рассеянно машу рукой на ноутбук.

— Понятно, — кивает он. — Хорошего дня и… — послав мне невеселый взгляд, добавляет. — Мне не нравится, когда ты грустишь. Тебе больше идет сиять.

— Видимо, нужно сменить лампочку, — говорю я, пытаясь выжать из себя улыбку.

— Да, — подмигивает он. — Точно.

Застыв у стола, я провожаю его высокую жилистую фигуру взглядом до самой двери. Затем через окно наблюдаю за тем, как он садится в свою машину и, моргнув мне фарами, сдает назад. Через секунду я вижу уже красные стоп-сигналы его джипа, еще через мгновение стоянка пустеет.

Опустившись в кресло, которое освободил Адам, я разворачиваю сообщение и читаю его снова.

Поднявшееся внутри волнение сильное, ведь я отчаянно не могу решить, чего хочу больше: увидеть Алиева или больше никогда с ним не встречаться.

Еще сегодня ночью, ворочаясь без сна, я думала, что выбираю второе. Для собственного блага мне лучше перестать с ним встречаться, ведь ничего хорошего из этого не выйдет. Наши отношения изначально были смертельным номером. Прогулка по канату с привкусом риска, и дело не только в том, как сумасшедше этот мужчина целуется. Еще в том, что моя фамилия — Балашова. Балашова! И этим все сказано!

Но, какое бы решение я ни приняла, прятаться, как трусливая задница, не могу. Не могу просто игнорировать его сообщение. Даже несмотря на то, что теперь, когда всплеск адреналина в крови улегся, я снова выбираю второе…

Нам стоит прекратить встречаться.

Я в состоянии сказать об этом лично.

Когда пишу ответ, аромат кофе вдруг становится удавкой. Я никогда в жизни так не давилась этим запахом, даже когда была беременна, а сейчас он вызывает слабость во всем теле.

«Я в "Елках". Буду здесь еще примерно час», — набираю Алиеву сообщение.

«Буду через 15 минут», — тут же получаю его ответ.

Чтобы эти пятнадцать минут не превратились в резину, убираю стол после Адама. Чашку и тарелку из-под десерта, который Мухтаров съел подчистую. Его любовь к сладкому мне давно известна, и она могла бы повеселить в очередной раз, но на веселье я сейчас не способна.

Напряжение с каждой минутой нарастает и сковывает. Я умудряюсь перевернуть чертову чашку, и остатки кофе растекаются по столу. Мне приходится спасать ноутбук, и вся эта возня привлекает внимание Ильдара и посетителя, которого он обслуживает.

Рухнув в кресло, вперяю взгляд в окно, за которым сухой и холодный осенний день.

Машина Алиева разбавляет пейзаж спустя минут десять. Корпус черного «китайца» плавно въезжает на парковку, и я встаю еще до того, как в телефоне появляется соответствующее сообщение.

Алиев паркуется.

Доставая волосы из-под воротника пальто, я вижу, что он занимает место рядом с моей собственной машиной.

Делаю Ильдару знак рукой, сообщая, что отойду, и выхожу на улицу, где тут же получаю по лицу холодным ветром.

Холод пробирается под пальто. Когда я оказываюсь в салоне черного джипа, слегка дрожу.

Нос тянет знакомый терпкий запах, а тело впитывает тепло прогретого печкой воздуха.

Денис смотрит на меня, повернув голову.

На нем черный свитер и кожаная куртка, на бедрах — синие джинсы.

Темная щетина, короткие каштановые пряди волос, зеленые глаза…

В нем ничего не изменилось за прошедшие дни, но я смотрю на него неотрывно.

Хотела ли я его увидеть?

Да, хотела. Хотела! И одно другому не мешает. Мои желания не мешают преобладать здравому смыслу, по крайней мере, так было всю мою жизнь. Правильная Карина, которая никогда не делает глупостей.

Денис Алиев стал моей первой глупостью, но требовательный взгляд на его лице — как сигнал о том, что такая характеристика в свой адрес его вряд ли устроит.

Легкий трепет в животе рождает у меня рваный вдох. Я глотаю его. Он кирпичом падает в желудок…

Алиев чертит по мне взглядом прямые линии. Вниз от лица к коленям, от них вверх к моим сжатым в кулаки ладоням, потом снова к лицу. Короткий штрих, и его чертовски умные глаза смотрят в мои.

— Привет, — говорит он быстро.

— Привет…

— Прокатимся?

— Я не против.

Пока он выруливает с парковки, пристегиваю себя ремнем. Я не слежу за дорогой. Перебираю в голове слова, которые должна сказать, но все они до омерзения шаблонные. И не отражают ни черта. Ни одной моей реальной эмоции. Я даже не уверена, что смогла бы описать их словами, но ведь я здесь не за этим!

Выдохнув и прикусив изнутри щеку, я каменею. Глядя в лобовое стекло, вижу, что машина въезжает на стоянку парка. Капот от кромки отделяет только беговая дорожка, среди деревьев мелькают люди.

— Куда ты уезжаешь? — спрашиваю я, не глядя на Алиева.

— В командировку, — отзывается он.

— Не проси присмотреть за твоей собакой…

— Я отвез Тайсона к отцу.

Эта немногословность непривычная.

Я все же на него смотрю и вижу тот же таранящий взгляд, направленный прямо на меня. Исподлобья, без чертовых компромиссов, будто сегодня играть в кошки-мышки Алиев не намерен.

Что ж, я тоже!

Резко вдохнув густой воздух, говорю:

— Денис…

В его глазах мгновенная вспышка, будто знает наперед, что я собираюсь сказать.

«Хочу это закончить…»

«Давай останемся друзьями…»

Я так и не определилась с формулировкой!

Алиев отстегивает свой ремень, подается вперед и сухой твердой ладонью обхватывает мой подбородок. Приближает свое лицо к моему. Давит на мою шею, заставляя тянуться к себе навстречу.

Распахнув глаза, я перестаю дышать и хватаюсь пальцами за его запястье.

Короткое столкновение наших глаз, и на мои губы обрушивается горячий жгучий поцелуй. Уже знакомый напор, но сейчас в него впрыснули щепотку агрессии, и на этот напор мое тело отзывается жаром…

Я пропускаю его язык, даже не успев начать сопротивление. В растерянности, в слепом инстинкте подчиняться. И, когда его язык находит мой, в живот стрелой ударяет возбуждение.

— М-м-м… — со стоном хватаюсь за его куртку на груди.

Денис сильнее склоняет набок голову, и глубина нашего поцелуя становится по-настоящему интимной. Такой, которую прячут от чужих глаз. Не делят ни с кем. Только на двоих!

Я сгребаю свитер на его груди в кулак.

Лицо Алиева расплывается перед глазами, когда он оставляет мои губы, демонстративно потянув за собой нижнюю. Она пульсирует особенно сильно, конкуренцию ей может составить, пожалуй, лишь горячий сгусток импульсов у меня между ног.

Мы шумно дышим.

Возбуждение во взгляде напротив такое откровенное, что я боюсь расплавиться! Слова, которые должна сказать, вылетели из головы. Все мысли ее покинули.

Пока мы смотрим друг на друга, пытаясь восстановить дыхание, я только молча комкаю его свитер. Алиев же ни на секунду не ослабляет хватку, теперь уже на моем затылке.

— Ты для этого приехал? — спрашиваю я хрипло.

— Я хочу быть уверен, что ты ответишь мне, когда я вернусь в понедельник, — проговаривает он.

Я сглатываю слюну. Бьюсь в панике внутри себя. Мечусь глазами по его лицу, точно зная, что должна сказать «нет»! Сейчас же!

— Денис… — выдыхаю.

Он снова целует.

Повторяя все в точности. Напор, огонь, грубоватую жадность.

На этот раз мои руки — на его шее. В его волосах. Он касается губами моей щеки, прикусывает скулу, затем шею над воротом трикотажного платья. Поймав мою ладонь, опускает ее на свой пах. Смыкает наши пальцы на каменном бугре своей эрекции, и через меня проходит его глухой стон.

Тело кусают электрические разряды, когда падаю на свое сиденье. Закрыв глаза, я дышу, и моя грудная клетка дрожит, как будто во мне происходит землетрясение.

Денис заводит машину. Я не открываю глаз всю дорогу до «Елок», а он не произносит ни единого слова. Это лучшее, что Алиев может сделать. Говорить хоть на какие-то мало-мальски серьезные темы я не в состоянии. Не в состоянии даже дышать!

— Карина, — зовет он, вернувшись на парковку перед моей кофейней.

Прерывисто дыша, я поворачиваю голову.

Его ответный взгляд снова твердый. Требовательный.

Если бы он не расплавил мне кости своими поцелуями, возможно, я бы показала в ответ когти, а теперь…

И в моих глазах он читает «да». Да, черт возьми. На его требование, на его немой вопрос. Да!

— Я напишу, когда вернусь, — говорит Алиев.

Прочистив горло, тихо говорю:

— Хорошей дороги…

Выйдя из машины, слепо двигаюсь ко входу в «Елки». Контраст уличного холода и тепла внутри на меня не действует. Для этого нужна связь с реальностью, а я ее утратила. Она с треском и скрипом возвращается, когда вижу стоящего над моим столиком Адама.

В его руках букет цветов, взгляд направлен в окно, за которым снимается с парковочного места большой черный «китаец». На звон колокольчика, который я провоцирую, войдя в дверь, Мухтаров реагирует не сразу.

Он смотрит в окно, и мне хочется исчезнуть, чтобы избежать того взгляда, который в конечном итоге Адам мне адресует.

Прищур, резкий мазок карих глаз по моему лицу.

Когда подхожу, он вручает мне букет со словами:

— Это для твоей лампочки. Подумал, должно помочь.

Подняв глаза от роскошного букета к лицу Адама, сиплю:

— Спасибо…

Кивнув, он обходит меня и направляется к двери, затем во второй раз за этот день покидает «Елки».

Сабина купается во внимании и сияет.

Волосы дочери уложены в прическу, на макушке игрушечная корона, которая от беготни скоро покатится по полу. В салоне красоты, куда водила ее Нина Балашова, Саби сделали прическу и мини-маникюр.

Дочь в восторге.

На ней туника, расшитая блестками, и блестящие серебряные лосины. Она делает именно то, на что у меня ни черта не хватает мощности, — сияет. По крайней мере, я могу питаться от ее сияния. Она мой источник энергии. Плод моей чертовой любви…

Вчера я снова закончила день в три ночи. Расставляла игрушки в комнате Сабины, ее косметику в ванной, по сто раз меняя все местами. Я готовилась к приезду дочери, а потом до утра боролась с отпечатками того клейма, которое Алиев на мне оставил. Ворочалась в мыслях и ощущениях, переворошив всю кровать. Уснула, так и не найдя в своей голове ни одной внятной мысли по поводу этого невозможного дагестанца!

Наверное, мое вареное состояние облегчает ситуацию, ведь мне во сто крат легче переносить этот праздник, будучи вот такой — отсутствующей. И пусть этот праздник мой тоже, сегодня я рада тому, что никто не вспоминает, как у меня начались схватки или что-нибудь подобное.

Если уж вспоминать, то я была дома, целый день не находила себе места, а вечером началось. В больницу меня отвез Балашов. Он был взволнован. Матерился и нарушал правила всю дорогу до роддома.

Поджав губы, я делаю большой глоток шампанского из бокала.

Балашов задерживается. Мы не садимся за стол, ждем его.

Здесь все, кроме отца моей дочери. Мои родители, его родители и Кира.

Помимо Сабины, все внимание на себя стянула моя сестра. Она с удовольствием рассказывает о свадебном платье, которое заказала. Даже для меня эта информация новая, я не знала, что платье уже заказано, поэтому слушаю вместе со всеми.

Сидя на противоположной от меня стороне дивана, Кира покачивает ногой, заброшенной на другую, и занимает наших родственников беседой:

— У этого дизайнера очередь на год вперед, но моя подруга училась вместе с ее близкой подругой, поэтому нам с трудом, но договориться удалось…

— И какое оно будет? — интересуется Нина Балашова. — Хотя у тебя отличный вкус, лучше подождать и увидеть…

— Платье — секрет. Его до свадьбы не увидит никто…

Заглушив кавардак собственной жизни еще одним большим глотком, я наблюдаю за сестрой.

За ее улыбкой, за жестами.

Наблюдаю, пытаясь понять, счастлива ли она. Задавала ли она себе этот вопрос, знает ли на него ответ?!

Сглотнув, я чувствую пузырьки шампанского в горле. Ощущаю волнение, маленький шторм в груди, где хранится моя сестринская любовь.

Ее глаза горят, несмотря на спокойствие и уверенность, которые Кира пытается демонстрировать. На ней тонкое платье со свободной юбкой до колена, и все время, пока сестра делится новостями относительно своего праздника, ее пальцы теребят край подола.

— Карина, а где твое платье?

Не сразу сообразив, что это мне, смотрю на мать.

— В коробке на чердаке, — отвечаю ей.

— Тебе его откуда-то привозили, да?

Пытаясь не пускать в себя злость за эти ни черта не уместные вопросы, допиваю свой бокал и встаю, говоря:

— Из Питера.

— Да, точно, — хмыкает мама. — Изумительное было платье…

Выйдя из столовой, направляюсь в гостиную через двустворчатые двери. Проходя мимо зеркала, заглядываю в него. На мне белая шелковая блузка и свободные брюки. И я совсем не похожа на ту девчонку, которую семь лет назад Балашов отвез в роддом.

Другая прическа, фигура стала объемнее, и в глазах черти, ведь, глядя на свое отражение, я снова пускаю в голову Дениса Алиева.

Понедельник приближается слишком быстро!

Отвернувшись, прохожу мимо горы подарков, сложенных небрежной кучей в углу гостиной. Я слышу смех Сабины из комнаты, которую для нее выделили Балашовы-старшие. Это полноценная детская, Саби крутится в ней волчком, носясь вокруг моего отца, сидящего на кровати. В его руках кукла с длинными черными волосами, на лице умиротворенное выражение, словно он заочно смирился со всем, что бы его ни ждало.

— Вот, посмотри, — Сабина вываливает на кровать рядом с дедом кукольные одежки. — Это платье мне больше всего нравится, но оно для лета…

— Ничего страшного… — посмеивается отец. — Не замерзнет…

— Нужно другое… она с нами будет за столом…

Увидев меня в проеме, отец улыбается, покачивая головой. Я тоже улыбаюсь, закусив губу.

— Другое так другое, — соглашается папа.

Звонок в домофон всех нас заставляет встряхнуться. Я чувствую привычный пинок в сердце, когда дело касается Балашова, Сабина же забывает обо всем на свете. Роняет куклу на пол и с визгом несется из комнаты.

— Это папочка приехал?!

Я знаю, что за ту неделю, которую Саби провела у моих родителей, Балашов ни разу ее не навестил. Только звонил каждый день. Еще один пазл нашей новой реальности, на вкус такой же горький, как и другие.

Я следую за дочерью по коридору. Мать Вадима тоже появляется в нем, воспользовавшись боковым выходом из столовой. Как и отец. Он открывает сыну дверь, пропускает того внутрь.

— Папа!

Опустив на пол огромную, замотанную в подарочную бумагу коробку, Балашов ловит Сабину и подхватывает ее на руки. Целует макушку, бормоча в волосы дочери:

— С днем рождения…

Саби взрывается от эмоций, вертится у него на руках.

— Что ты принес?! Что там? Ну скажи…

Меня же охватывает легкий холодок. Я выпрямляю спину, глядя исподлобья, потому что, когда глаза Вадима находят меня, впервые в жизни вижу в них самых настоящих чертей…

Его взгляд заряжен концентрированной энергией, от которой колом встает не только моя спина, но и все тело, ведь вся эта угрожающая, предупреждающая энергия адресована мне одной.

Я не умею читать его мысли.

Копаться в своей голове он никогда не позволял. Не пускал. Пресекал попытки, а если я случайно подбиралась слишком близко, закрывал перед моим носом дверь. Не грубо, нет! Никогда. Просто закрывал чертову дверь. Без хлопка, но решительно.

Спросить у Балашова, о чем он думает, когда глубокомысленно смотрит в одну точку, можно было разве что в шутку. Ведь правду он ответил бы мне только в том случае, если бы она была безделицей.

Это давно пережитые обиды. Со временем появились вещи гораздо важнее откровений и разговоров по душам. Забота, поддержка, пресловутая уверенность в завтрашнем дне.

А прямо сейчас, когда я смотрю в глаза Балашова, в голове вдруг раздается вой тревожной сирены.

Мне не нужно копаться в его голове, чтобы понять: он зол, и повод у него может быть только один — та самая глупость. Та единственная, которую я позволила себе за гребаную кучу лет. Тех, что мы с Балашовым провели порознь, будучи незнакомы, и тех, что провели вместе.

Волнение краской ударяет по щекам. На секунду оно обращается в панику, но если я чему-то и научилась за прошедшие дни, так это замораживаться!

Пока Балашов превращается в центр всеобщего внимания, я обхожу возникший в коридоре балаган и возвращаюсь в столовую. Схватив со стола бутылку шампанского, наполняю свой бокал.

Шум перемещается в гостиную. Повернувшись к ней спиной, осушаю свой бокал. Шампанское холодное и шипучее. Закашлявшись, я все же оборачиваюсь и через распахнутые двустворчатые двери вижу, как в центре гостиной на глазах у всей семьи Сабина уничтожает оберточную бумагу, срывая ее с отцовского подарка.

Балашов избавился от своей парки, оставшись в рубашке и джинсах. Он наблюдает за Сабиной, положив на бедра руки, но уже в следующую секунду мы с ним смотрим друг другу в глаза.

Я поднимаю вверх бокал, посылая ему фальшивую улыбку.

Его мать берет ситуацию в гостиной под контроль, объявляя:

— Давайте накрывать на стол… Марина, помоги мне, будь добра…

— Я тоже помогу, — отделяется от стены Кира.

Они отправляются на кухню, оставляя Сабину на попечение мужчин.

Я ставлю бокал на край полностью сервированного обеденного стола, потому что резкими размашистыми шагами Балашов двигается ко мне. Он на ходу говорит дочери, что ему нужно помыть руки. Обещает вернуться через пять минут.

Я поднимаю подбородок, глядя ему в лицо, когда его пальцы впиваются в мой локоть. Не сопротивляюсь, когда он буквально волочит меня по коридору и заталкивает в кабинет своего отца — комнату с одним окном, которая появилась после перепланировки квартиры и вышла прямоугольной и длинной. Несуразной.

Здесь нет ничего, кроме одинокого рабочего стола. Я выдвигаю из-под него стул и сажусь, как только Балашов отпускает мою руку.

В порыве показать независимость забрасываю ногу на ногу, но моему мужу плевать на жесты. Он смотрит мне в лицо. Смотрит и чеканит:

— Отлично выглядишь.

— Спасибо.

Он наконец-то привел себя в порядок. Теперь на его щеках не просто отросшая щетина, а ухоженная короткая борода. Стоя напротив, он не торопится говорить, и это даже хуже. Мое сердце успевает разогнаться к тому времени, как Балашов произносит:

— Расскажи мне про своего нового знакомого. Он же у тебя появился?

Сердце подпрыгивает, но я успела освоиться в состоянии чертовой адреналиновой атаки еще тогда, когда он вошел в квартиру.

— Кажется, ты сам очень хочешь высказаться… — смотрю на него снизу вверх.

— Высказаться? — говорит он. — Нет, для начала я хочу прояснить. Тебя видели в компании Алиева. И не один раз. Скажи, что это шутка.

Внезапно объектом моих эмоций становится не Балашов и не Алиев, а мой будущий зять.

Я вспоминаю лицо Мухтарова вчера, когда застала его в «Елках» с тем букетом. Его прищур…

Я… зла на него за то, что он посмел так бесцеремонно влезть в мою личную жизнь! Кроме него, поведать Балашову ее подробности было просто некому.

Эта злость сильнее всех моих эмоций в данную минуту. Даже паники, которая то и дело подбрасывает вверх сердце. Оно скачет от того, что к происходящему сейчас разговору я не готова, и я уже знаю, что наделаю ошибок. Мои эмоции… их слишком много…

— Ты не доверяешь источнику информации? — спрашиваю с вызовом.

— Я доверяю тебе. Поэтому спрашиваю еще раз, это шутка?!

— Это… не шутка.

Вспышка в его глазах в самом деле адская. Он никогда не разговаривал со мной так. Никогда. Зло, взбешенно, громко. Это превосходит все мои ожидания!

— Ты в своем уме?! — выговаривает Балашов. — Это звучит ни хрена не правдоподобно, Карина. Это бред полный. В моей башке это не укладывается!

— Тебе придется поверить… — говорю я ему хрипло.

Он упирается ладонями в ручки стула, на котором я сижу. Нависает, играя желваками. Давит взглядом, чеканя:

— Я хочу, чтобы ты прервала с ним все контакты. И это не просьба. Мне похуй, что там между вами. Ты с ним больше видеться не будешь. А если он появится рядом с Сабиной, хоть на метр к ней приблизится, у нас с тобой будут проблемы. Поняла меня?

Я смотрю на него, шокированная услышанным.

— Что ты этим хочешь сказать? — вырывается из меня отрывистый вопрос вместе с воздухом.

— То, что ты слышала. Если я узнаю… что он общается с тобой или, не дай бог, с Сабиной, у нас с тобой будут проблемы, Карина.

— Какие? Хочешь сказать, заберешь у меня ребенка?! — я вскакиваю, толкая его плечи.

Отшатнувшись, Балашов дышит так, что крылья его носа пляшут.

Гнев воспламеняет меня, пожаром распространяясь по телу. Всего один рычаг. В моей жизни существует всего один рычаг, нажав который, можно превратить меня в бешеную ведьму. Это моя дочь.

И, зная это, Балашов не собирается брать слова назад.

Ткнув в меня пальцем, чеканит:

— Я не собираюсь давать тебе время на раскачку. Я выйду отсюда, и можешь считать, что мое предупреждение уже действует.

С этими словами он разворачивается и направляется к двери. Шарахнуть ею не позволяет конструкция, но, если бы позволяла, мне на голову свалилась бы штукатурка.

Стоя посреди комнаты, я пялюсь на дверь все в том же шоке, и в ушах у меня звенит…

Сабина ворочается во сне и подкладывает под щеку ладошку. Сделав долгий выдох, тихо сопит. Золотистые кудряшки на ее голове примялись, от этого дочь безумно милая. Она похожа на своего отца. Я вижу в ее маленьком детском личике его черты, с возрастом они все больше и больше проявляются.

Я наблюдаю за ней с дивана, закутавшись в халат и поджав под себя ноги.

На часах почти семь утра, Саби скоро проснется. Обычно вставать раньше нее у меня редко получается, но в последние дни в груди будто надули шар, и он мешает нормально дышать и спать.

Этот шар раздражающий и тяжелый, но как от него избавиться, я еще не придумала.

Я не ответила на его сообщения. Алиева…

Он писал в понедельник. И во вторник.

Это оказалось сложным.

Игнорировать его. Игнорировать слова, которые он собрал для меня в предложения. Это чертовски-чертовски сложно!

«Я в городе. Тайсона заберу завтра, так что свободен до утра. Удели мне немного времени, нужно поговорить. Я подъеду куда скажешь».

«Карина, давай встретимся и поговорим. Не прячься от меня».

«Я все еще надеюсь получить ответ», — это сообщение пришло десять минут назад.

Закрыв глаза, я прячу лицо в ладонях.

Причина, по которой я игнорирую эти сообщения, — потребность в пространстве и кислороде.

Мне нужно время. Время, чтобы собрать воедино свои мысли. Чтобы обуздать эмоции, которые душат. Чтобы справиться с чувствами, которые вдруг себя обнаружили — я хочу этого! Хочу ответить ему. Хочу… его почувствовать.

Как раз близость Дениса Алиева и способна спутать все мысли, а мне нужно противоположное. Распутать этот клубок мыслей, эмоций, чувств! Разложить по полочкам, разглядеть под лупой, только ни черта у меня не выходит.

Меня трясет каждый раз, когда мысленно возвращаюсь в кабинет своего свекра. Я чувствую себя беспомощной даже сейчас, спустя три дня. Пораженной, запутавшейся и злой. На Балашова, на Адама. Первого я просто не хочу видеть, а второго… второго увидеть бы не отказалась.

Мне приходится грохнуть крышкой сундука, в который я загоняю весь этот мысленный сумбур, когда веки Сабины начинают трепетать.

С утра и до того момента, когда моя дочь закрывает глаза, чтобы уснуть, я думаю о том, как не обрушить ее маленький мир. Как сделать так, чтобы новая реальность обошлась с ней помягче. Чтобы она как можно дольше оставалась счастливой маленькой девочкой, которая не сомневается в том, что ее любят! Вот о чем я думаю с утра до вечера. Об этом и сообщениях, которые успела выучить наизусть…

Лежащий рядом со мной на диване телефон вибрирует, и я боюсь брать его в руки. Каждый раз, когда получаю сообщение от Алиева, шар в моей груди увеличивается в размерах.

Но мне нужно пространство. Нужно!

Это спам-рассылка, я должна радоваться, но опять злюсь. На этот раз сама не знаю, на кого…

— Мамочка… — доносится тонкий голос Сабины с кровати.

Я оставляю весь мир за дверью, когда это происходит. Сажусь на пол у кровати дочери, дожидаясь, пока она окончательно проснется.

Чтобы ее жизнь ничем не отличалась от той, которую Сабина вела раньше, я стараюсь вернуть дочь в привычный распорядок. Ее кружки, знакомая няня. Все более-менее как обычно, за тем исключением, что у нее новая детская площадка и из ее окружения вдруг выпал отец.

Это временно, и я надеюсь решить эту проблему, как только… буду готова хоть к какому-то конструктивному диалогу со своим мужем.

Буду готова обсуждать новый уклад нашей жизни без оглядки на то, что произошло в кабинете моего свекра. И на то, как с ледяным спокойствием Балашов участвовал в праздничном обеде, я же была не в состоянии элементарно поддержать разговор.

После обеда мы с дочерью отправились в кинотеатр на новый мультфильм, а оттуда — в новую квартиру, куда Кира по моей просьба отвезла все подарки Сабины.

С тех пор я не видела ни одного члена своей семьи и семьи Балашова. Не видела его самого.

Понятия не имею, когда буду готова его увидеть и вести с ним чертов конструктивный диалог. И мне плевать, если на поиск ответа уйдет уйма времени. Мне нужно чертово время!

И возможно, выплеснуть на Мухтарова все то, что я о нем думаю.

Пусть эти мысли такой же сумбур, как и остальные, мне нужно проговорить их вслух. И не в пространство, а в лицо адресату. Именно сейчас, пока они клокочут во мне, самое время проговорить их вслух.

Проводя расческой по мокрым волосам, я исподлобья смотрю на свое отражение в зеркале. Голову посещает мысль сменить цвет волос. Я и правда в гребаном стрессе, раз меня осеняют такие бредовые идеи.

Няня приезжает к одиннадцати. К этому времени мы с дочерью полностью готовы к тому, чтобы выйти из дома.

— Я хочу другие… — капризничает Сабина, когда я ставлю перед ней ботинки на липучках.

— Какие ты хочешь? — спрашиваю я.

— Зеленые…

Переворошив шкаф, в коробке нахожу зеленые и радуюсь тому, что они здесь. Как и куча других привычных для дочери вещей, которые помогают ей обжиться на новом месте. Она осваивается, сама того не замечая, но делает это без капризов только потому, что считает — это временно и скоро мы вернемся домой.

Няня ждет нас у подъезда. Я объяснила ей ситуацию и попросила не поднимать тему нашего переезда. И не спрашивать Сабину об отце, только если она сама о нем не заговорит. Попросила не задавать ей вопросов. В общем и целом это не должно быть сложным, наша няня с Балашовым практически никогда не встречалась. Возможно, пару раз за те полгода, которые эта женщина помогала мне с Сабиной.

Сегодня она отвезет ее на танцы и привезет обратно.

Присев перед дочерью на корточки, я поправляю ей шапку. У нее отличное настроение, и после того, как целую ее щеку, Саби тараторит:

— Ну все, мама, нужно идти!

Отыскав свою машину на стоянке, я сажусь за руль и минуту сжимаю его пальцами, глядя в одну точку.

От сестры я знаю, что Мухтаров вернулся в город, и, прежде чем выжать газ, вбиваю в навигатор адрес офиса их семейной фирмы.

Я бывала в этом офисе всего один раз, и то в качестве курьера. Передавала Мухтаровым официальное приглашение на юбилей моего отца. Это было больше полугода назад. С непривычки я путаюсь в коридорах старого офисного здания, но в конечном итоге нахожу приемную, где секретарь сообщает мне о том, что Адама здесь нет.

Он уехал буквально десять минут назад и, кажется, собирался заскочить на мойку.

Не тратя времени, я отправляюсь туда же. К счастью или чертовой беде, он здесь. Я узнаю об этом от парня на кассе и поднимаюсь на второй этаж, к комнатам отдыха.

Нахожу Мухтарова во второй.

Он полулежит на большом кожаном диване с закрытыми глазами, фоном тихо работает телевизор.

У него усталый вид — со слов сестры я знаю, что ее жених всю ночь провел за рулем, а по возвращении поехал в офис, к отцу.

Не испытывая жалости, я громко хлопаю дверью.

Адам дергается и открывает глаза. Смотрит на меня секунду, после чего садится на диване и трет лицо.

— Привет, — говорит он хриплым голосом.

— Может, вызвать тебе такси до дома? — предлагаю я, направляясь к дивану.

— Мне через полчаса нужно быть у нотариуса, — сообщает Адам. — Потом поеду домой и отключусь часов на восемь.

— Я рада, что тебя застала.

— Я тоже рад тебя видеть…

— А вот этого я сказать не могу.

Положив на диван сумку, я смотрю на Мухтарова и вижу, как его взгляд становится густым карим болотом — неподвижным и глубоким. Если мне и требовалось подтверждение его непрошеного участия в моей жизни, то это оно и есть.

Он наблюдает за мной с чертовой неподвижной глубиной в глазах, точно зная, что я пришла не для того, чтобы пить с ним чай.

— Знаешь, — говорю я ему, — в моей жизни сейчас все сложно…

Он молчит, уперев в колени локти. Оценив предоставленную мне тишину, я продолжаю:

— Все запуталось. Перевернулось с ног на голову. Это сложно. Действительно сложно. Были дни, когда я собирала себя по гребаным кусочкам.

Молчание заставляет меня продолжать. Говорить то, чего я не говорила никому. Делиться, потому что пришло время выплеснуть эти эмоции вместе с другими!

— Я думала, — давлю я из себя, — что существует как минимум горстка людей, которые это понимают. Но я поторопилась добавить в этот список тебя.

— Карина…

— Это был ты? — перебиваю я его. — Ты ему рассказал? Балашову.

Я не вижу в его глазах раскаяния. Его нет. Адам встает, и я слежу за его движениями сверлящим взглядом.

— Мне очень жаль, что… у вас случилось то, что случилось, — говорит он. — Но я подумал, что Вадим должен знать.

В моих венах происходит мгновенный ядовитый всплеск, подавив который, я интересуюсь:

— Почему ты не подумал о том, что, если бы я хотела поставить его в известность, так бы и сделала? Что, мужская дружба превыше всего?!

— Карина, послушай, — просит Мухтаров. — Это для твоего же блага. Этот говнюк для тебя херовая компания.

— Мое благо не твое дело!

Я злюсь, Адам же остается взвешенным и спокойным, словно и тогда, и сейчас полностью отдает отчет своим действиям. Это злит особенно.

— Дело не… в мужской дружбе… — заверяет он.

— А в чем тогда дело?!

— Вадим должен знать, что вокруг тебя вьется Денис Алиев. Это ненормально. И он должен быть в курсе. Вот в чем дело, — чеканит Мухтаров.

Такая характеристика наших с Денисом отношений вдруг задевает за живое. Ненормально? Мне хочется усмехнуться с горечью. Может, это и ненормально, но все уже и так перевернулось с ног на голову!

— Я сама решу, что в моей жизни нормально, а что нет…

— Послушай, — обрывает он меня. — Они с Балашовым давно знакомы. Еще со студенчества. Балашов встречался с младшей сестрой Алиева…

— У него нет сестры.

— Девушка погибла, — сообщает Адам. — Они с Балашовым попали в аварию, Вадим был за рулем.

Проглотив эту информацию, я свожу брови. Бегаю взглядом по лицу Мухтарова, произнося:

— Я никогда об этом не слышала…

— Это было давно. Был большой резонанс, но Вадима оправдали, — информирует он. — И это с учетом того, что у Алиевых семья при погонах. Его отец и дядя — оба полканы МВД. У Балашова ни наркоты, ни бухла в крови не нашли. Несчастный случай. Я не знаю подробностей, Мамед учился с ними, — называет он имя своего старшего брата. — Они вечно были на ножах. Балашов и Алиев. После той аварии у них была драка, и Алиева вышибли из университета. Он тогда ушел в армию, после нее восстановился, а Вадим перевелся…

Я знала, что Балашов учился в другом городе. По крайней мере, это мне известно…

В душу закрадывается тревога.

Короткими вспышками она распространяется по телу и оседает где-то в животе. Таким острым это чувство не было даже три дня назад, когда Балашов выпустил на меня своих чертей.

Я смотрю на Адама молча, пытаясь уложить в голове информацию, но она втискивается туда с трудом. Разрозненными кусками с неправильными гранями, отчего пазлы никак не хотят собираться в единую картинку.

— Как ее звали? — спрашиваю тихо.

В его глазах все такое же затишье, но менее пристальными от этого они не стали.

— Кого?

— Девушку…

— Я… не знаю, — отвечает Адам.

Подхватив с дивана свою сумку, я направляюсь к двери. Уже взявшись за ручку, разворачиваюсь и смотрю на своего будущего зятя через плечо.

Он наблюдает за мной неподвижно, стоя посреди комнаты.

— Я прошу тебя держаться от меня подальше, — говорю ему то, зачем пришла. — И всего тебе хорошего.

— Карина…

Я выхожу за дверь, тихо прикрыв ее за собой.

Когда я начинаю снова себя осознавать, нахожусь на маленькой парковке у кромки городского парка. На той самой, где еще каких-то несколько дней назад Денис Алиев так бескомпромиссно выбил из моей головы все здравые мысли до единой.

Впереди между деревьев, как и в тот день, снуют люди. Мои пальцы сжимают и разжимают руль. Тревога, заполонившая душу, превратилась в безжалостную руку, которая сжимает сердце.

Необходимость избавиться от этих тисков заставляет встряхнуться.

Я тянусь к лежащей на пассажирском сиденье сумке и начинаю выворачивать карманы. Быстро потеряв терпение, вытряхиваю все содержащееся в ней барахло на сидушку. Выхватываю из этой кучи связку ключей, которую сжимаю в кулаке всю дорогу до нашего с Балашовым дома.

Эта дорога до мелочей знакома. До тошноты. Но, когда открываю ворота и заезжаю во двор, меня не выворачивает наизнанку от эмоций. Прошедшие недели все же пошли мне на пользу. Я дышу почти ровно, когда смотрю на свой дом.

Почти!

Машины Балашова в гараже нет.

Я захожу через гараж, как делала миллион раз, чтобы сразу попасть на кухню. День серый и мрачный, из-за этого в доме сгустился полумрак, хотя еще и трех часов дня нет.

Этот полумрак меня устраивает.

Остановившись посреди кухни, я осматриваюсь.

Не знаю, чем Вадим питается, но кухней он явно давно не пользовался. Не это трогает меня, а то, что в воздухе больше нет привычных запахов — еды, нашего с Сабиной присутствия, от которого всегда было много следов.

На диване в гостиной — подушка и плед, на журнальном столе — ноутбук и кружка с остывшим кофе.

Обойдя стол, я сажусь в кресло в углу и дрожащими пальцами расстегиваю пальто. Оставаясь в нем, я чувствую себя гостьей, и это тоже меня устраивает.

Я набираю Балашову сообщение, после чего откидываю голову на спинку кресла и смотрю в потолок. На него наползают тени по мере того, как электронные часы на стене отсчитывают минуты. В общей сложности мое ожидание перевалило за час, но, словно по волшебству, эти минуты были совсем не резиновыми. Как раз наоборот, они пролетели так же быстро, как носятся в моей голове мысли.

Въехавшая во двор машина нарушает гробовую тишину, в которой я вязла все это время. Я не двигаюсь — ни когда на улице хлопает дверь машины, ни когда за парадной дверью раздаются шаги и в замке поворачивается ключ.

Вадим заходит в дом и просит голосового помощника включить свет. Он вспыхивает над коридором и кухней.

Бросив быстрый взгляд на гостиную, Балашов освобождает карманы, выкладывая на комод у входа телефон и прочие мелочи. Я наблюдаю за ним, впившись пальцами в подлокотники кресла. На нем джинсы и заправленная в них рубашка, на запястье — часы, мой подарок.

Он хмурый, резкий и явно в дерьмовом настроении. Радоваться последнему у меня вдруг нет сил. Та рука, которая создала в груди тиски, не позволяет.

— Почему сидишь в темноте? — задает он приглушенный вопрос.

— Думаю.

— О чем?

Вадим упирается руками в комод, глядя на гостиную, где я сижу, скрытая полумраком.

Чтобы ответить на его вопрос, мне нужна минута. Воспользовавшись ей, я сглатываю слюну и делаю короткий вдох.

— Как ее звали? — спрашиваю сипло.

— Кого?

— Я могла бы и сама узнать, но лучше спрошу у тебя.

— О ком ты говоришь?

— О девушке, которая погибла в аварии…

Тишина, словно купол, натягивается над нами. По тому, каким пристальным стал устремленный на укрывающую меня темноту взгляд, понимаю, что мне не нужно дополнительно объяснять, о какой девушке идет речь.

Я превращаюсь в сжатую пружину. Я такая уже три дня, с тех пор как он наорал на меня в день рождения нашей дочери!

— Это было очень давно…

— Так как ее звали?

Тишина. Гребаная тишина!

Я утираю катящуюся по щеке слезу.

— Ее звали Сабина.

— Господи, — произношу с дрожью в голосе. — Какой же ты засранец…

Он срывается с места и принимается расхаживать по комнате.

Он зол… так чертовски зол…

Но не больше меня самой. Я его ненавижу…

— Это было спонтанное решение. Необдуманное. А потом было уже поздно. Я не собирался этого делать, но в последний момент… передумал…

— Пошел ты… — выдыхаю я гневно.

— Прости. Сейчас это… почти ничего для меня не значит. Как я и сказал, все это было очень давно…

— Очень давно?! — вскакиваю на ноги. — Ты свинья. Ты просто свинья…

— Прости…

— Ты ее любил? — задаю я звенящий вопрос.

Балашов садится на диван и запускает руки в волосы. Я прилипаю к своему месту, замираю статуей, глядя на него через разделяющие нас метры.

Вадим поднимает лицо, смотрит. Он может и не отвечать, все и так ясно!

— Да. Любил.

Это не терзает. Злость сильнее. Бешеная.

— Соболезную твоей утрате, — цежу я, направляясь к коридору, чтобы убраться отсюда раз и навсегда.

Балашов оказывается за моей спиной раньше, чем я успеваю это заметить. Дергает за локоть, разворачивая и толкая к стене. Его глаза лихорадочно блестят, дыхание тяжелое.

— Мы можем начать все сначала, — говорит он с нажимом. — Можем уехать. Мы втроем.

— Нас все время было четверо, — замечаю я с иронией.

— Ты была счастлива. Нет?!

— Это ты так думал! — Я со злостью толкаю его в грудь. — Отойди, Вадим… я хочу уйти…

— Чего бы ты хотела?! — требует он. — Ссор? Ебнутых эмоций? Трахаться с утра до ночи?!

— Я хотела, чтобы меня любили!

— Любовь — болючая зараза, Карина…

— Заткнись… — прошу я его сквозь слезы. — Не смей говорить со мной о любви. Ты засранец! — Толкнув со всей силы, заставляю его отойти на шаг, но он возвращается — на этот раз для того, чтобы обхватить ладонями мое лицо.

— Так достаточно крепко? — спрашивает Вадим, почти задевая мои губы своими.

— Отпусти… Балашов… — шепчу я, пытаясь вдохнуть.

В ответ он сминает мои губы своими…

Это чувствительно и тесно. И его руки на моем лице, и губы на губах.

Возможно, я никогда в жизни не чувствовала его так остро, как сейчас!

Каждой клеткой, каждым рецептором, но только ощущения не выбивают мысли из головы, а наоборот, заставляют их царапаться. Вонзаться в подкорку кусками битого стекла!

Вадим вдыхает носом и сильнее стискивает ладонями мое лицо. Пытается раскрыть языком губы, и эта попытка выбивает меня из оцепенения и транса, в который я провалилась на несколько секунд.

Зажмурив глаза, я луплю его кулаками по груди, а когда его рот становится еще агрессивнее — кусаю.

— М-м-м… — стонет Балашов, отдернув голову и схватившись за подбородок.

Моя рука взмывает вверх, и через секунду тишину нашего дома наполняет звон пощечины.

Когда этот звон смолкает, мы смотрим друг на друга бешено, но только мое бешенство окрашено злостью и стоящими в глазах слезами, а его… он сам не свой.

Взбудораженный, распаленный, агрессивный…

Шумно дыша, мы заполняем этими звуками тишину. Такую же злую и агрессивную, как мы сами.

— Дай пройти… — сиплю я.

— Я не хотел тебя унизить. Оскорбить, — вколачивает Балашов слова. — Никогда в жизни у меня не было такой цели. Мой поступок непростителен, но это… блядь… было важным для меня! Я не жду, что ты поймешь или кто-нибудь поймет. Я хочу, чтобы ты меня услышала. Ты дорога мне. Ты часть моей жизни. Я прошу тебя дать нам еще один шанс.

Его слова опутывают меня, как веревки. Я чувствую эти гребаные петли, и они ощущаются тяжестью, от которой хочется избавиться, ведь на меня снисходит понимание: как раньше уже никогда не будет.

Я и он… нас никогда не было!

Вся наша совместная жизнь была фальшивкой. Теперь, когда я в курсе, ничего не будет как раньше!

Мое припавшее к стене тело вибрирует. Я достаю из кармана пальто злосчастные ключи, бросаю их на пол.

— Я не хочу быть частью твоей жизни, Балашов, — говорю ему зло. — Больше не хочу.

Теперь и в его глазах злость.

— А частью чьей жизни ты хочешь быть? — цедит он. — Может, Алиева?

Его слова ворошат угли, которым до этой минуты я не позволяла разгораться. Держала их подальше, чтобы не плавили мои мозги, ведь у Дениса Алиева это… отлично получалось…

— По-моему, — говорю я сдавленно, — вы друг друга стоите.

Угли у меня в душе все же начинают жалить!

Я отталкиваюсь от стены. И иду к двери. Вопреки ожиданиям, тело слушается отлично. Руки помнят, как работает дверной замок, мне даже удается справиться с ним с первой попытки.

На деревянных ногах я спускаюсь с крыльца и на секунду жмурюсь, когда за дверью, в доме, что-то с грохотом бьется о пол. Затем снова. Это лишь придает моим шагам скорости. Несмотря на то, что ноги деревянные, я оказываюсь в машине за секунду. Радуюсь тому, что ворота открыты, и сдаю назад со свистом шин.

Дорога расплывается перед глазами еще до того, как ворота исчезают из зоны видимости в зеркале заднего вида. Дождавшись, пока они скроются, я жму на тормоз и принимаю к обочине, решая, что бешеный стук сердца в моей груди чертовски дерьмовый попутчик.

Положив на руль голову, я беру время, чтобы прийти в себя. Оно растягивается, и я волком смотрю на часы.

Сабина уже должна была вернуться домой.

Руки дрожат, когда я достаю из кармана телефон.

Спрятать свои эмоции от дочери сейчас будет невыполнимой задачей. Я прошу няню задержаться еще на час, она соглашается. Это гигантское облегчение, которое позволяет снова завести машину и вывести ее на дорогу так плавно, как только я умею. Позволяет добраться до дома со скоростью улитки, сделав огромный крюк, чтобы миновать все пробки, стоять в которых мне сейчас тоже невыносимо.

Я чувствую себя пустой, когда захожу в квартиру, но это та пустота, при которой найти себе место будет еще сложнее, чем в аффекте.

Сабина смотрит мультики, сидя перед телевизором с тарелкой в руках. В тарелке у нее макароны с сосисками.

— Я не смогла заставить ее сесть за стол, — поясняет наша няня, одеваясь в прихожей.

— Ее разбаловали бабушки и дедушки, — говорю я отрывисто.

Свое пальто я вешаю мимо вешалки. Оно соскальзывает на пол, я подхватываю его и бросаю на комод. Упираюсь в него руками и смотрю на женщину. Мой голос звучит виновато, когда я к ней обращаюсь:

— Я знаю, мы на завтра не договаривались, но мне нужно отъехать в обед на пару часов. Это очень срочно…

— Если только на пару часов, — хмурится она. — Я сегодня и так задержалась, а меня внук в саду ждет…

— Да, извините… я вам оплачу в двойном размере…

— Хорошо, — нехотя соглашается няня.

Закрыв за ней дверь, я прохожу мимо гостиной в заваленную неразобранными коробками кладовку и включаю свет. Смотрю на этот бардак минуту, после чего принимаюсь остервенело его ворошить: двигаю коробки, выталкивая их наружу, в коридор. Они тяжелые, но сил у меня неожиданно много. Разрушительная энергия оказалась полезным дерьмом.

Добравшись до задвинутого в самый угол кладовки чемодана, я тащу его оттуда, и он тоже тяжелый, несмотря на то что пустой. А может, дело в том, что от усталости руки наконец-то перестают меня слушаться…

Чтобы защититься от холодного ветра с реки, я плотнее запахиваю пальто и прячу подбородок в вороте свитера. Он достаточно теплый, чтобы не продрогнуть с ног до головы, но здесь, на набережной, сегодня действительно холодно.

Это не особо волнует, со своим телом я сейчас существую раздельно, все внимание поглотили мысли, которыми полна моя голова.

Я смотрю на окрашенный серым дневным светом бульвар, вглядываясь в силуэты и лица прохожих, и собственный взгляд кажется мне даже более колючим, чем этот ветер.

Мой взгляд замирает, когда среди неподходящих людей я вижу того, которого жду.

Он выходит из сквера. Осматривает бульвар, остановившись на секунду, а затем идет ко мне.

Уверенная походка, быстрые шаги. Алиев со своим телом в полном согласии. Как и прежде, я позволяю себе смотреть. На его тело, движения. На его лицо.

Я чувствую примитивный потаенный голод даже несмотря на то, что хочу ничего не чувствовать, но эти сигналы в голове сильнее.

Он одет в свитер, джинсы и кожаную куртку. Когда оказывается рядом, ветер швыряет мне в лицо знакомый терпкий запах, и он ощущается горсткой тепла. Я хочу этот эффект рассеять, поэтому дергаю головой. Дергаю и смотрю Алиеву в глаза.

Его взгляд тяжелый. В нем упрямство, жесткость и хватка. Мертвая хватка, с которой этот мужчина, кажется, и двигается по жизни. И сегодня он не прячет ее за маской веселости и расслабленности. Он глядит на меня прямо, словно в курсе, что его маски меня больше не интересуют.

Мы смотрим друг на друга молча секунду-другую, пока Денис приводит в порядок дыхание после быстрой ходьбы, затем он говорит:

— Судя по всему, ты собираешься меня отыметь.

— С чего ты взял?

Он поднимает руку, и я смотрю на него с предупреждением, но Алиев на него плюет и захватывает пальцами мой подбородок.

— Ты становишься такой… воинственной, когда планируешь нападать, — говорит он медленно.

— Не поверю, что тебе страшно.

— Зря. Мне страшно.

Сглотнув, я достаю из кармана зажатую в кулак ладонь и, разжав его, убираю от своего лица мужскую руку. Денис опускает ее, но так медленно, чтобы я успела усомниться в том, что он позволит заставить себя это сделать.

Очередное напоминание о том, что Алиев сбросил свою чертову маску.

Мое сердце разгоняется против воли. Слова, которые я готовила для этой встречи, вертятся на языке, но теперь вразнобой. Мне вдруг становится плевать на то, чтобы их подбирать. Я произношу вслух самое важное. Самое важное, черт возьми.

— Мы с Вадимом разводимся.

Контролируя каждый мускул на своем лице, Алиев роняет:

— Правда?

— Да, — улыбаюсь я. — В последний год у нас был… кризис. Сложные времена. Мы… не справились…

— Неужели?

— Ты разве не этого хотел? — говорю я с вызовом. — Пошатнуть его жизнь. Расшатать. Перевернуть. Растоптать. Скажи сам.

— Я делал свою работу, — пресекает он мои глумления.

— И не превышал полномочий? — бросаю я в ответ.

— Не было необходимости. Он ничем не отличается от других, все так или иначе нарушают закон.

— Но не со всеми тебя связывает личное.

На его скулах все-таки вспыхивают желваки, ну а мне становится втройне плевать на холод, ведь я окончательно перестаю контролировать свой пульс. Он уже разогнал кровь. Она бурлит, пенится! Под одеждой мне теперь жарко.

— Возможно, я не был беспристрастен, — коротко признает Алиев.

Проследив за изгибом его черных, непозволительно длинных ресниц, спрашиваю:

— Тебе было мало? Заодно ты решил попользоваться и его женой?

Он снова поднимает руку. На этот раз стискивает ладонью мой локоть, жестко проговаривая:

— Ты сделала неправильные выводы. К нам с тобой все это не имеет отношения. Мы сами по себе. Я каждый раз тебе об этом напоминаю.

— Чушь… — выдыхаю я. — Полная чушь. Мы не сами по себе. Ты… все, что ты делал, ты делал целенаправленно. Отдавал себе отчет. От начала и до конца! В отличие от меня. И это нечестно. Я понятия не имела… что вы давно друг друга знаете. Я и представить не могла, что у моей дочери имя девушки, с которой я даже никогда не была знакома!

— Это разве моя вина? — требует Алиев. — Я не знаю, почему твой муж не поставил тебя в известность. Что вообще в его, блядь, башке!

К горлу подкатывают эмоции, и я бросаюсь своей догадкой, хоть она и ранит:

— Возможно, он хотел жить дальше. По крайней мере, пытался — тебе это не понравилось, да?

— Кем ты меня считаешь? — спрашивает он. — Злопамятным мудаком, который портит жизнь хорошим парням?

— Очень похоже на то…

Я вижу в его глазах злость. И она отражение той злости, которую я видела в глазах Балашова, когда дело касалось прокурора Алиева. Их эмоции друг к другу будто близнецы. Это невообразимо. Чертовы. Близнецы.

— По его вине погиб человек, — разжевывает мне Денис. — Из-за его халатности погибла молодая девушка. Ей было двадцать. И ни хрена, никакие тряски в жизни Балашова несопоставимы с этим. Я с удовольствием выебал его бизнес. Если это то, что ты хотела услышать, — хорошо. Но я делал свою работу, ни больше, ни меньше.

Его маски нравились мне больше.

Улыбки. Прикосновения. Веселье в глазах. Не эта бескомпромиссная холодная зелень, которой он поливает меня теперь.

Я хочу вырвать свой локоть, но Денис не отпускает.

— Что тебе нужно от меня? — спрашиваю его хрипло.

Он прикрывает глаза.

Играет желваками, сжав челюсть. Выдыхает. Смотрит, рождая в моей голове стук чертовых молотков!

— Я никогда не рассматривал тебя как средство для чего-то. Никогда. Я… пф-ф-ф… — он запрокидывает голову, снова закрывая глаза. — Я никогда не думал, что его жена будет такой… Я… просто не ожидал…

— Я не знаю, что ты хочешь этим сказать.

— Комплименты… — произносит Денис со смешком, опустив на меня глаза.

Эмоции снова давят на горло.

— Комплименты? — повторяю я.

— Да, комплименты.

Мертвая хватка.

Он захватывает ею мой взгляд. Тисками, от которых сбивается дыхание, но это от того, что понимаю: я не знаю этого мужчину. Он незнакомец. Все, что я о нем знаю, такие же миражи, как моя совместная жизнь с Балашовым!

— Ты… делаешь ему честь, — говорит он тихо. — Ты восхитительна. Что мне нужно от тебя? Это детский вопрос, мне нужно много чего. Я давал это понять как только мог. Возможно, я хочу, чтобы ты была моей.

Я все же освобождаю локоть.

Убираю от себя жесткие пальцы, от них кожу жжет даже через одежду. Не менее ощутимый ожог Денис оставляет своим взглядом на сетчатке моих глаз, пока его слова оседают между нами в наэлектризованном воздухе.

Я делаю шаг назад. Да, делаю. Несмотря на мертвую хватку зеленых глаз, отступаю, ведь, помимо слов, между нами оседают отголоски злости. Той злости, которой Алиев полон так же, как и мой муж. И эта злость — настоящий яд, способный зацепить все живое вокруг, включая меня и, что еще важнее, мою дочь.

Теперь я знаю, каким разрушительным этот яд бывает…

Потирая локоть в неосознанном жесте, я говорю:

— У меня есть инстинкт самосохранения. Опять ложиться между молотом и наковальней я не стану. Да вы… — киваю на Алиева подбородком. — И ты, и… он… может, вообще меня там не заметите, когда сцепитесь в следующий раз. Так вот, меня там не будет. Я не хочу, чтобы меня случайно раздавило, нет, — мотаю головой. — А это обязательно случится, потому что со средствами… достижения своих целей вы не церемонитесь. Ни ты, ни он!

Последние слова срываются с моего языка вместе с криком.

Конечно, моя злость просто смешна в сравнении с той, которая управляет этим мужчиной или тем, чью фамилию я ношу, но она есть.

— Вы и правда друг друга стоите… — произношу я с трескучим напускным смешком.

Взгляд Алиева становится тяжелее с каждой секундой. Лоб прорезает морщина, будто он всерьез обдумывает мои слова, и, чтобы помочь ему в этом, я добавляю:

— Мне очень жаль твою сестру. Я… — давлю чертов ком. — Я уверена, она была… прекрасным человеком, и это действительно трагедия. И я надеюсь, что однажды вы все… найдете свое успокоение. Я желаю этого вам всем. Всем, кого это коснулось. И еще я желаю вам счастливо оставаться, потому что я… я уезжаю… не знаю, как надолго… хотя, наверное, надолго, я не брала обратный билет, — проговариваю, плюнув на то, как рвано звучат слова. — Так что да… счастливо оставаться…

Шаги, которые я делаю назад, Денис сопровождает взглядом, но не двигается и отрывисто спрашивает:

— Уезжаешь? Куда?

— Не все ли равно, — пожимаю я плечом.

Чем больше между нами расстояние, тем легче мне дышать. Даже несмотря на то, что нос цепляется за следы терпкого парфюма в воздухе и хватается за них в попытках удержать еще на секунду.

— Пока…

Я разворачиваюсь на пятках и, чтобы не обернуться, стискиваю лежащие в карманах руки в кулаки. То, что я могла бы увидеть, обернувшись, не так уж сложно угадать.

Два варианта.

Он либо там, смотрит… либо нет.

Втянув носом воздух и прикрыв глаза, я точно знаю, что бы хотела увидеть, но запрещаю себе проверять. Любой из вариантов одинаково дерьмово скажется на моем настроении.

Если он там и он смотрит, его слова просочатся мне под кожу, а если его там уже нет… значит, они ни черта не стоили.

Но я не хочу брать его слова с собой. Я не хочу думать о том, что могла бы ему ответить, будь все не таким отравленным! Что бы я ответила ему?!

Я не знаю. Возможно, я сказала бы, что быть чьей-то с недавних пор мне претит. Возможно, в логике Балашова и был смысл. Любовь — та еще зараза.

Месяц спустя

Лидия Галицкая одна из тех людей, с которыми легко общаться, потому что она соблюдает чужие границы и никогда их не нарушает. Еще она спокойно относится к своим несовершенствам, что моментально обнуляет степень ее нарциссизма, и это импонирует мне особенно, ведь взрастить его в себе у нее была куча оснований.

Ее муж Борис — очень успешный бизнесмен, и вместе они уже семнадцать лет. Я слышала о том, что лет пять назад его застукали за изменой, но Лида супруга простила, и с тех пор он стал самым примерным семьянином в городе. Борис боготворит свою жену и говорит об этом открыто при любом случае, в конце концов к этому все привыкли, а прошлое… Лида никогда о нем не разговаривает.

Я лишь секунду колеблюсь, прежде чем ответить на ее звонок.

Причина моих колебаний — новая привычка избегать чрезмерного столкновения с той жизнью, которую я оставила в родном городе, но, видя имя Лиды на дисплее, понимаю: пришла пора от этой привычки избавляться.

Стоя посреди торгового центра, зажимаю телефон между плечом и ухом, пока пальцы перебирают пеструю коллекцию новогодних платьев для девочек.

— Алло, — говорю я в трубку.

— Привет, — здоровается Лида. — Я так давно тебя не слышала, что уже голос забыла. Это Карина Балашова?

— Это она. Собственной персоной.

— Какая радость! Я уже решила, что ты занялась космическим туризмом.

— На самом деле я в Питере, — улыбаюсь.

— Я… слышала, — отзывается Лида. — Недавно видела твою сестру, мы немного пообщались. Я, в общем-то, звоню, потому что хотела выразить поддержку. Если нужна какая-то помощь…

— У меня все хорошо, не волнуйся. И спасибо. Большое спасибо… А как у вас? — меняю я тему.

— Неделю назад вернулись из Эмиратов. Я набрала три килограмма на их «ол инклюзиве» и никак не могу скинуть. Все-таки тридцать семь — это не двадцать семь. Джинсы не застегиваются. Придется голодать.

— На тебе три лишних килограмма никто не заметит, — заверяю я ее.

— Мне легче удавиться, чем обновлять гардероб. Галицкий мне этого не простит. Когда я шопилась в Париже, мы договорились, что я в этом размере и помру…

Мы смеемся, после чего она интересуется:

— Так твоя командировка когда заканчивается? В следующем месяце у ресторана годовщина, будет банкет. Я тебя лично приглашаю. На почту, конечно, тоже рассылка придет. У нас юбилей.

Я перестаю щупать перламутровый подол детского платья и чешу пальцами лоб.

Единственное, что я знаю точно: Новый год мы с дочерью будем встречать у Леры. Он наступит через неделю, и быть в другом месте у меня желания нет. Мы составляем меню, собираемся посетить детский утренник в госпитале подруги и нарядиться во что-нибудь блестящее.

А после… я все еще не заглядываю за тот шлагбаум, которым грохнула, уезжая.

— Я подумаю… — отвечаю я, не желая брать на себя какие-то обязательства. — Пока сложно сказать…

— Ты должна заглянуть на огонек! У нас будет приглашенный артист. Все время забываю, как его зовут, такой хорошенький мальчик-рэпер, весь в тату…

— Интригует, — смеюсь я.

Лида тоже издает смешок, а потом загадочно сообщает:

— О тебе кое-кто спрашивал…

Я уверена, что ее обо мне спрашивают регулярно, но особые нотки в ее голосе вдруг тревожат шестое чувство.

Улыбка сползает с моего лица, и, прочистив горло, я интересуюсь:

— Кто?

— Один кавказец… — говорит она.

Эти слова становятся для меня внутривенной инъекцией.

Кипятком, запущенным в кровь. Вспышкой. Мгновенной. Секундной. Но после себя она оставляет чертов жар в теле, будто по умиротворению, в котором я так комфортно прозябаю, без предупреждения ударили молотком.

— Только этого не хватало… — я пытаюсь замаскировать эту болтанку шуткой.

— Да ты что, такой мужик! Я про Алиева. Вы общаетесь? Я не знала…

Помня о том, что именно Лида нас с Алиевым и познакомила, говорю уклончиво:

— Не то чтобы. А ты? Общаешься с ним?

— Я? Да так, постольку поскольку. Мы тут были за городом, Боря с товарищами отмечал сезон охоты, там и Алиев присутствовал. Они с Борей познакомились в прошлом году на охоте, к слову. В общем, наш прокурор интересовался, не знаю ли я, куда уехала моя подруга… Карина Балашова, — заговорщически тянет Лида.

Глядя в пространство, спрашиваю:

— И что ты ответила?

— Ну… это же не секрет, кажется?

— Нет… не секрет.

— Я могила, ты же знаешь. Если нужно, я буду как партизан молчать.

— Нет… все нормально. Это действительно не секрет…

— Послушай… я просто хотела тебя немного взбодрить. Чем богаты, так сказать. Извини, если вышло беспардонно. Все будет хорошо. Поверь, время лечит.

— Спасибо, ты очень взбодрила. Клянусь… — заверяю я, опуская подробности, например, то, что мой пульс до сих пор стремится к ста двадцати.

— Ну, тогда я рада. Кстати говоря, нашего прокурора туда-сюда приберут к рукам, так что я всем девочкам советую пользоваться, пока не поздно. Для здоровья.

— Он же не кусок мяса…

— Я со всем уважением, — смеется Лида. — Говорят, родители так хотят Алиева женить, что уже невесту ему нашли в Дагестане. Он хоть и упирается, но рано или поздно дожмут мужика, — продолжает она с весельем. — Поэтому я бы советовала долго не думать!

— Мужики меня сейчас интересуют только в качестве массажистов и официантов, — говорю я рассеянно.

Лида хохочет.

Мы прощаемся, и я кладу трубку, а после того, как убираю телефон в карман, прикладываю ладонь к щеке, потому что она у меня раскаленная.

Лестничная клетка заполнена ароматом свежей выпечки, когда я выхожу из лифта. Его источник находится в квартире Леры, и я вспоминаю о том, что дико голодная.

— Мама… мама… — взахлеб тараторит Сабина, выпрыгивая из кухни. — Мы делали пиццу… я раскладывала колбасу…

Она выставляет вперед руки ладонями вверх, будто на них остались следы от озвученной работы, но маленькие ладошки дочери чистые, как и ее улыбающаяся физиономия.

Я оставляю поцелуй на кончике ее носа и раздеваюсь, пока одетая в фартук Лера забирает принесенные мной пакеты. Подруга бросает на мое лицо всего один взгляд, и этого ей достаточно, чтобы вопросительно выгнуть брови.

Тряхнув головой, я отправляюсь мыть руки. Мой взгляд в зеркале лишен привычной в последнее время безмятежности. Я бы сказала, что он слегка горящий, а мандраж на кончиках пальцев — колючий.

В большой комнате Лериной однушки искусственная елка, которую мы заказали пару дней назад. Она украшена наполовину — в нашем распоряжении было не так много игрушек. До нашего приезда подруга и не собиралась ставить елку, но, когда в доме ребенок, этого практически невозможно избежать.

Несколько игрушек Сабина вырезала из бумаги. Они карикатурно неаккуратные, и это вызывает улыбку каждый раз, когда я смотрю на елку.

Среди моих покупок — пара коробок с настоящими игрушками, собственно, за ними меня и отправили.

— Можно мне посмотреть?

— Сейчас… — Лера удерживает Саби, оттого что та с ногами залезла в пакеты, когда я захожу на кухню.

— Мамочка, когда мы пойдем на почту?

— Завтра, — обещаю я.

Сабина нарисовала новогодние открытки для своих бабушек и дедушек. И конверты тоже. Нам нужно отправить их поскорее, чтобы успели дойти…

Пытаюсь раствориться в их эмоциях, как в теплом мягком коконе, но выходит дерьмово, раз в конечном итоге подруга замечает:

— У тебя такой вид, будто ты мысленно кого-то четвертуешь.

Издав смешок, я заполняю продуктами холодильник.

— Таксиста, — отзываюсь я. — Он так гнал. Лучше бы я в метро спустилась…

— Вот говнюк, — фыркает Лера.

Я рассказала ей истинную причину своего развода. И даже вернулась в тот роковой день. Под беспокойным взглядом подруги позволила себе пережить его еще раз, надеюсь, в последний. А вот прошлое Балашова оставила за ним, потому что именно оно во всей этой истории и стало самым труднопереваримым. Оно и его поступок по отношению к нашей дочери. Этот шип такой колючий, что я предпочитаю его не касаться. Достаточно того, что о поступке Вадима знают как минимум трое, а это… уже почти толпа.

Имя Дениса Алиева не скажет Лере ни о чем. Ни. О. Чем. Ведь и о его существовании я ей не рассказывала.

Я не рассказала, потому что каждый раз, когда собиралась, не могла найти подходящих слов. Даже спустя месяц ситуация не лучше — я все еще не способна описать кому бы то ни было, что для меня представляет собой Денис Алиев.

Человек, который одним поцелуем отключает мне мозги?

Или хладнокровная целеустремленная сволочь, не без содействия которой мой брак полетел под откос?

Мужчина, которым движет азарт? Что стало бы, получи он свое? Его интерес просто угас бы?

Как?! Как я могу высказать все это вслух, когда простое упоминание его имени в телефонном разговоре выбило меня из чертовой колеи?!

И теперь я рада, что меня от него отделяет почти тысяча километров. Я все же чувствую свой кокон. Тепло, умиротворение, баланс. Да, баланс! И земля у меня под ногами твердая. И голос в моей голове — это бешеный крик инстинкта самосохранения, который неистово сигнализирует о том, что так и будет: интерес Алиева ко мне не что иное, как азарт, который сойдет на нет в ту же минуту, когда этот мужчина получит свое.

Возможно, он угаснет еще раньше. Под прессом времени. Время не только лечит, еще оно отличный заградительный барьер.

Я решаю задержаться у Леры на все новогодние праздники.

Ее рабочий график в эти дни позволяет нам больше времени проводить вместе. Еще он позволяет взять немного времени для себя. Пока подруга присматривает за Сабиной, я гуляю по городу. Вливаюсь в потоки туристов, посещая музеи и достопримечательности. Пью кофе в одиночестве и испытываю от этого удовольствие, а когда находиться в толпе становится невыносимо, возвращаюсь домой.

За всем этим время летит. Дни сливаются в один большой клубок, но они наполнены. Наполнены до краев, хотя ничего и не происходит. Этот отпуск… лучшее из того, что случилось со мной в последний год…

Родной город встречает нас с дочерью снегопадом.

— Я хочу снеговика… — вяло сообщает Сабина, пока я рассматриваю заснеженный город из окна такси.

В пять утра город совершенно пуст, а мы с Саби клюем носом. Мы сошли с поезда полчаса назад, и все, о чем я мечтаю после десятичасовой дороги, — принять душ и уснуть.

Я отправляю сообщение своим родителям. Отправляю сообщение Балашову. К тому времени, как мы добираемся до дома, от Вадима приходит ответ. Он возмущен тем, что я взяла такси, вместо того чтобы попросить его забрать нас с вокзала. В ответ на эту претензию я не отвечаю ничего.

Я вернулась. И вернулась инкогнито. Правда, теперь это уже не секрет…

Отец Сабины приезжает за ней утром следующего дня.

На часах почти девять утра, когда Вадим звонит в домофон, но мы с дочерью обе еще в пижамах. Режим последних недель слишком нас разбаловал, и я не стала отказывать себе в удовольствии поваляться подольше.

Сабина встречает отца у порога. Он подхватывает ее сонную на руки, в ответ дочь кладет растрепанную голову ему на плечо. Еле слышно отвечает на какой-то его вопрос, который Вадим осторожно задал ей на ухо.

Мы пересекаемся взглядами поверх макушки Саби, и этого контакта мне через край. Наша последняя встреча слишком широко открыла мне глаза.

Переведя взгляд на дочь, я велю:

— Умываться.

Она реагирует лучше обычного, ведь сегодня ее ждут приключения.

Вадим ставит Сабину на пол. Босые пятки стучат по нему, когда дочь идет в ванную. Мы остаемся в коридоре одни, и я позволяю себе изучить Балашова в течение пары секунд.

Он одет свободно: в парку, толстовку и спортивные штаны. Вадим собирается отвезти Саби за город — на дачу родителей, она останется там на пару дней.

Мы давно не виделись, и это, кажется, отлично. Вместо бури эмоций при виде Балашова нутро отзывается лишь кругами на воде.

Отвернувшись, я иду на кухню. Его шаги звучат за спиной, пока я загружаю кофемашину. Без глотка кофе я просто не смогу начать этот день.

— Как ты отдохнула?

— Отлично, — коротко отвечаю я.

— Угостишь? — напрашивается Балашов на кофе.

— Нет, — отрезаю я, наконец-то на него посмотрев.

Он стоит в дверном проеме, засунув руки в карманы куртки. Мой ответ вызывает у него кривую усмешку и замечание:

— Быть сукой тебе не идет.

— Как хорошо, что я не ищу твоего одобрения, — отвечаю я с налетом приторности.

Это действительно новая глава в моей жизни, черт возьми.

Проглотив мое дерьмовое настроение, Балашов принимает невозмутимый вид.

— Нам нужно встретиться и обговорить детали раздела имущества. Мой юрист подготовил документы, мы можем встретиться втроем. Как насчет моего офиса?

Теперь, после переезда, его офис для меня у черта на куличках. Хлопнув ящиком, сообщаю:

— Я не успела сменить резину, так что временно без машины. У меня нет желания тащиться в твой офис на такси. Ресторан Галицких вполне меня устроит.

— Я займусь твоей резиной. Просто отдай мне ключи от машины.

— Я займусь своей резиной сама.

— Сама? — иронизирует он. — Она тяжелая, Карина.

— Папа поможет мне, не беспокойся. Мы уже все обсудили.

Гудение кофемашины заполняет повисшую между нами тишину. Глядя на свою чашку, жду спасительной порции.

— Ты изменилась… — тихо замечает Балашов.

Повернув голову, я смотрю на него. Обвожу взглядом его высокую подтянутую фигуру, в которой знаком каждый штрих.

— Нет, — произношу слова, которые для меня имеют гадкий привкус. — Я все та же. Ничего не изменилось.

Я не хотела снабжать эти слова горечью, но она все равно придает им чертов оттенок. Легкий, едва различимый, но все же.

Балашов молчит, а я наконец-то забираю горячую чашку и делаю маленький глоток.

Сабина возвращается из ванной через минуту.

— Я почистила зубы, вот, — растягивает она рот, демонстрируя нам обоим верхний ряд своих маленьких молочных зубов.

Мы отправляемся в ее комнату, где я помогаю Саби одеться, а затем привожу в порядок ее кудряшки, проходясь по ним расческой. Они мягкие, как пух. На секунду я прижимаюсь к этой макушке носом и оставляю на ней поцелуй.

Наскоро перебрав вещи Саби, складываю в рюкзак запасную одежду на пару дней.

Все это время ее отец терпеливо ждет нас, сидя на диване в гостиной. Он не снял куртку, возможно, потому что я не предлагала чувствовать себя как дома. Или потому, что на его лице отпечаток сосредоточенной задумчивости и про куртку он, к чертям собачьим, забыл.

Прислонившись лбом к стене, через окно я наблюдаю, как внизу, во дворе, Балашов помогает Сабине забраться в машину. Сверху их фигурки кажутся маленькими, через наглухо закрытые окна я не слышу, о чем они разговаривают. Шапка с помпоном исчезает под крышей черного «Мерседеса». Вадим захлопывает за дочерью дверь и, прежде чем сесть за руль, поворачивает голову. Он смотрит вверх, и я отхожу от окна раньше, чем Балашов заканчивает этот маневр.

Это создает очередной круг на воде. Из тех, что время от времени колышут душу, но это не буря. Уже, черт возьми, нет.

Мои собственные сборы короткие. Я не трачу время ни на прическу, ни на макияж. Натянув джинсы и толстовку, вызываю такси и отправляюсь в «Елки», где Ильдар приветствует меня радостной улыбкой.

Я трачу почти весь день на то, чтобы проинспектировать обстановку в «Елках», а потом в двух других своих кофейнях. К четырем часам дня голова гудит, но, каким бы фонящим этот гул ни был, я делаю крюк и заезжаю в химчистку. Еще до своей поездки я сдала туда кое-какую одежду.

Я сваливаю чехлы на диван, когда возвращаюсь домой.

Закусив губу, перебираю эти капризные в уходе вещи своего гардероба, пока не нахожу среди них черное коктейльное платье со спущенными плечами. Высвободив его из чехла, направляюсь к зеркалу…

В последний раз я видела Лиду Галицкую воочию почти три месяца назад.

В этом самом ресторане, в баре которого она познакомила меня с Денисом Алиевым.

Я плохо помню тот день. Все те дни. Слишком мутная была голова! А сейчас… Спустя три месяца, войдя в этот ресторан, я чувствую себя так, будто в жаркий день окунулась в ледяную купель, — ощущаю окружающую реальность так ясно, будто она пытается пробраться мне под платье.

Даже воздух сегодня особенно навязчивый. Его прикосновения к моим голым плечам и затылку ощущаются так, словно у нервных окончаний кто-то оголил провода. Пока я отдаю свое пальто в гардероб, за спиной в очередной раз хлопает входная уличная дверь, и возникший сквозняк моя кожа воспринимает с электрическим потрескиванием.

— М-м-м… — тянет ко мне руки Лида. — Кого я вижу. Каринка…

— Привет… — забрав у гардеробщика номерок, я разворачиваюсь Лиде навстречу и приобнимаю ее в ответ.

Мы соприкасаемся щеками, целуя воздух. Отстранившись, Галицкая взмахивает рукой, адресуя этот жест только что вошедшим гостям.

Ресторан закрыт на частное мероприятие. Из того, что увидела, делаю вывод: мероприятие пышное. Гардероб забит больше чем на половину, и люди продолжают прибывать, несмотря на то что программа началась двадцать минут назад.

— Пойдем, — Лида берет меня под руку. — Я выпила шампанского, и мне так в голову ударило… — смеется она. — Старею, видимо.

— Я бы тоже выпила шампанского…

— Его здесь рекой. Ты зашла в ту дверь, — заверяет она.

Проходя мимо зеркала, я бросаю в него быстрый взгляд. Из своих волос я наскоро соорудила ракушку, в отражении вижу — она достаточно крепкая, чтобы не рассыпаться от прогулки под уличным ветром. Тем не менее у моей прически слегка небрежный вид, и, выходя из дома, я решила отвлечь от нее внимание красной помадой.

Мое черное бархатное платье на ладонь выше колена. Вырез сел как нужно, несмотря на то что я больше года это платье не надевала, и, хоть за это время скачков веса не было, у меня были опасения.

Что касается Лиды, ее обтягивающее платье подтверждает мои соображения — лишние три килограмма никак не портят ее фигуру, и я говорю ей об этом, пока мы заходим в зал ресторана.

Внутри не меньше ста человек, я машинально цепляюсь взглядом за первые попавшиеся лица и никого из них не узнаю.

В глазах начинает пестрить.

В зале организована сцена, на ней — ведущий и несколько гостей. Я так голодна, что первым делом прошу отвести меня к фуршетному столу. Наскоро затолкав в себя пару закусок, запиваю их шампанским. Лида знакомит меня с местным дизайнером, у которого в этом году приобрела несколько платьев.

— Моя золовка приехала, — театрально поджав губы, Лида смотрит на свой телефон. — Пойду засвидетельствую почтение…

Оставив нас одних, она уходит. Я вижу ее дизайнера впервые, но это приятная веселая девушка, так что мы просто болтаем…

В конечном итоге мы оказываемся в зоне презентации нового меню, где шеф Галицких на открытой кухне поджигает лежащее в сковороде мясо.

Процесс снимают и фотографируют, сопровождают аплодисментами.

Шипение пузырьков шампанского в крови наконец-то действует на меня расслабляюще. Окружающие лица примелькались, перестали пестрить и скакать. Я наконец-то освоилась в этой толпе, и теперь мой взгляд изучает людей без спешки и пляски.

Оборачиваюсь через плечо. Смотрю. Смотрю на людей. Их затылки, спины, лица…

Лида появляется передо мной как раз перед тем, как шеф принимается за обжарку следующего стейка.

— Скучаешь? — спрашивает она. — Пойдем… я умираю как есть хочу…

Она быстро ведет меня через зал, и все, что я успеваю, — это смотреть под ноги, чтобы не споткнуться на своих шпильках. Мы направляемся к большому столу, он в этом ресторане один из лучших — стоит прямо у видового окна, которое смотрит на центральный вход в городской парк.

Всполох искр обдает мой живот. Вся собранная за последний час расслабленность испаряется, ведь среди присутствующих за столом я вижу широкоплечего брюнета, одетого в синий пиджак и белую рубашку.

Я не удивлена увидеть его здесь, но в спектре моих ощущений он кажется чертовски ярким мужчиной, и я не думала, что успела об этом подзабыть, но вот выходит, что успела.

Я смотрю на его профиль, ослепленная контрастом белой рубашки с черноволосой шевелюрой и аккуратной бородой того же темно-каштанового оттенка.

Денис поворачивает голову. Я прохожу мимо, заставив себя вперить взгляд в лицо Бориса, который галантно встает и отодвигает для меня стул.

Я занимаю стул, который предложил мне Борис. Лида садится между нами. За столом, помимо нас, присутствует старшая дочь Галицких — шестнадцатилетняя Милана. Также их партнер со своей супругой и сестра Бориса, к которой Лида испытывает мало родственных чувств. И еще двое человек: прокурор Денис Алиев и его незнакомый мне спутник. Молодой кавказец, одетый в спортивную толстовку и джинсы.

Он сосредоточенно подчищает свою тарелку, стуча приборами, и бросает на меня лишь беглый взгляд. Расправив на коленях платье, я наконец-то перевожу глаза на его соседа.

Алиев смотрит на меня через стол. Скользит взглядом по лицу, плечам. Это скольжение медленное и плавное настолько, что почти осязаемо. Настолько, что Денис выглядит выпавшим из реальности и даже не пытается это скрывать, маскировать или хоть как-то корректировать.

Я попадаю в плен этого тягучего контакта, и он настолько вязкий, что в моих ушах отключается звук. Грохочущий на весь зал голос ведущего смолкает, превращается в отдаленный звон, пока в этот вакуум не врываются звуки моего имени…

Я смотрю на Лидию, которая добродушно объявляет:

— Карина только-только вернулась из Питера…

— Как там Северная Пальмира? — интересуется Борис.

— Там потрясающе, — отвечаю я.

— Чем занималась?

Переведя дух, я двигаю стоящие перед собой приборы и бокал, освобождая больше места.

— Гуляла… — отвечаю и на этот вопрос тоже.

— Честно, завидую, — говорит Галицкий. — Мы там сколько не были? Лет пять? — обращается он к жене.

— А то и больше, — кивает она.

— Кстати, у нас с Лидой медовый месяц в Питере был. Три дня. Гуляли, ели, детей делали…

— Борь, — пеняет Лида, но ее голос полон веселья. — Ты думай иногда, что несешь. Тут деть твой за столом, — кивает она на дочь. — Несовершеннолетний.

— Милеш, — обращается Борис к дочери. — Ты можешь идти. Папа разрешает.

— Ну слава богу, — девочка закатывает глаза и начинает собираться: кладет в сумку телефон, забирает со спинки стула кофточку.

— Может, пора повторить? — предлагаю я.

— У меня на повестке Дагестан, — делится Боря. — Денис Рашидович, когда к вам лучше всего ехать?

— Летом… — слышу ответ с противоположной стороны стола.

— Я бы к тебе присоединился, — отзывается Борин партнер. — Мы там не были. Скажите, Денис, там сервис какой-то есть?

— Я никогда не бывал там туристом, — слышу ответ на его вопрос. — Мне трудно судить, но главный сервис у нас — это люди. Они гостеприимные.

По ресторану стелется хорошо знакомая на слух мелодия. Это живой звук, из чего я заключаю, что прибыл тот самый обещанный приглашенный артист.

— Галицкий! — хлопает в ладоши Лида. — Потанцуй жену!

Они встают из-за стола, покидая его вслед за своей дочерью.

Их уход запускает цепную реакцию: стол с той же целью покидает партнер Бориса с супругой, за ними — золовка Лиды. Все, что успеваю я, — наблюдать за этими перемещениями в неподвижности, ведь бегство в мои планы не входило!

Я осталась за столом в компании двух малознакомых мужчин, пусть это только видимость и с одним из них я очень даже знакома, но об этом известно только нам двоим. Музыка избавляет от необходимости вести с ними беседы. Это на тот случай, если бы пришлось соблюдать правила приличия, но сейчас мне все равно на них плевать.

Ко мне наконец-то подходит официант. Пытаюсь сосредоточиться на его словах, слежу за движениями губ, надеясь, что это поможет понять хоть слово из того, что он говорит…

В конечном итоге я делаю заказ. Парень наполняет шампанским мой бокал и уходит. Взгляд с другой стороны стола наконец-то заставляет поднять глаза.

Денис смотрит на меня, потирая ладонью колючий подбородок.

Как бы я ни старалась предотвратить разгон пульса, он все равно подскакивает. Ведь именно сейчас у меня есть все шансы получить ответы на вопросы, которыми я задавалась в пылу мысленных метаний еще там, за тысячу километров от родного города.

Как долго проживет интерес Дениса Алиева? Что будет, если он получит свое?

Я дала кучу времени его интересу, чтобы остыть! Прямо сейчас мы можем сделать вид, будто и правда едва знакомы, и мое женское самолюбие от этого не пострадает!

Я дала ему прекрасную возможность спасти свое самолюбие. Ничто не обязывает его проявлять знаки внимания. Его самолюбие в целости и сохранности! Ничто не мешает нам сделать вид, будто мы незнакомцы. Установить эту границу прямо сейчас. Места и времени лучше не найти.

Именно поэтому я пропускаю один чертов вдох, когда Алиев наклоняется к своему спутнику и быстро говорит что-то на ухо. Тот кивает, оторвавшись на секунду от тарелки, а Денис встает.

Я слежу за перемещениями его силуэта, сжав пальцами ножку столовой вилки. Легкой походкой Алиев обходит стол. Повернув голову, вижу, как он отодвигает соседний стул и разворачивает его ко мне. Усаживается напротив, положив локти на широко разведенные колени.

Несмотря на убедительность этой позы, он спокойным не выглядит, будто сидеть ему сейчас меньше всего хочется. Я испытываю аналогичный дискомфорт, но мысленно прибила себя к стулу.

— Привет, — говорит Алиев.

— Привет.

Никаких масок. Никаких, черт возьми.

Я понимаю это, как только он произносит:

— Мой день стал сильно лучше.

— Что ты этим хочешь сказать? — интересуюсь я.

— Я еще не решил, что и как сказать, — сообщает Денис. — Если по порядку, рад, что ты вернулась. Во-вторых, рад, что ты на меня не смотришь, это значит, я у тебя вызываю волнение.

Оторвав взгляд от чертовой вилки, я поворачиваю голову так резко, что хрустит шея.

К щекам моментально приливает кровь. Импульсивно. Я не контролирую этот процесс, как девчонка. И внутри бурлит еще сильнее, когда вижу, что Алиев не сводит с моего лица прямого взгляда, хоть и слегка ерзает при этом на стуле.

— Я бы тебе посоветовала не пытаться меня угадывать, — говорю ему. — Особенно что и как я чувствую. Ты можешь сильно обмануться.

— Я каждый раз обманываюсь, — произносит он. — Но мне это даже нравится.

Я пью свое шампанское.

Есть надежда, что оно погасит пляску в животе и этим уберет краску с лица, но я не сильно на это рассчитываю. Слишком киплю!

— Я рада, что тебе не скучно, — проговариваю себе под нос.

— Я рад, что тебе тоже.

Я снова на него смотрю.

Сдержанность, ставшая моей спутницей по жизни, пытается не захлебнуться в той лаве, которую сейчас из себя представляет моя кровь. Я не помогаю ей, вместо этого спрашиваю:

— Что тебе нужно?

Я спрашиваю это, глядя в его глаза так, чтобы Алиев понимал: я не собираюсь становиться объектом для оттачивания его остроумия. Не собираюсь вести с ним разговор дольше минуты, если он планирует быть гребаным молотком!

Он проводит ладонью по волосам. Снова ерзает, и я тоже кое-что смыслю в психологии, чтобы понимать: это непроизвольное движение его тела — такой же признак волнения, как и тот, в котором уличили меня.

Это умозаключение отзывается очередным ударом в груди. Я плюю на эту аритмию, потому что устала пытаться ее сдерживать.

Посмотрев мне в глаза, Алиев наконец-то укрощает собственное тело и говорит:

— Давай уйдем. Здесь шумно. Я на машине. Найдем место потише.

Я уже получала от него подобное предложение. Как и тогда, я раскатываю его у себя в голове, разбираю на части, думаю! Мои желания, планы — не могу их вспомнить. Сейчас в голове назойливо стучит только один и тот же вопрос.

Что будет, если я дам Денису Алиеву то, что он хочет?!

Задержав воздух, я кошусь на его спутника. Тот закончил с ужином и вертит головой по сторонам, периодически задерживая взгляд на нас.

— Это мой родственник, — поясняет Денис. — В гости приехал.

— Бросишь его здесь? — спрашиваю я.

— Вызову ему такси.

Мы смотрим друг на друга, схлестнулись в молчаливом поединке, где последнее решение за мной. Всегда за мной! Это то, чего я хотела с самой первой встречи. То, что не позволяю ему отнять даже сейчас, когда он наверняка уже знает мой ответ.

В груди слишком жарко, чтобы сказать ему нет.

Очередная глупость. Необдуманная, упрямая даже. Но пока я не произнесла свое «да» вслух, еще есть крошечный шанс передумать…

Его машина — на другой стороне улицы.

Узкие полоски фар вспыхивают, когда начинает работать двигатель. Протянув немного вперед, «китаец» делает разворот на перекрестке и через минуту тормозит рядом со мной так, что глаза упираются прямо в переднюю пассажирскую дверь.

Я сажусь в машину, и первым делом меня атакует не холод еще непрогретого салона, а остро ощутимое присутствие водителя.

Алиев ждет, пока я усядусь и пристегну ремень, после чего трогается.

Я ушла не попрощавшись. Меня может оправдать то, что отыскать Лиду в толпе танцующих людей не так просто, да и вообще не нужно. Уже больше трех месяцев мне не нужно отчитываться ни перед кем, только перед самой собой, но не вопросы морали на моей повестке прямо сейчас! Не они, черт их дери, а то, что эта поездка и близко не похожа на тягучий сладкий мед, в котором хочется увязнуть.

Нет.

Эта поездка похожа на прогулку по заминированному полю, ведь мы оба молчим, и если я делаю это просто потому, что предпочитаю сверлить взглядом лобовое стекло, то Алиев — явно из опасений наступить не туда.

Я бы должна собой гордиться. Сложно представить, что вот так держать рот на замке ему приходится часто.

Вдруг понимаю, что его маски не интересуют меня уже не потому, что я хочу увидеть его настоящего, а потому, что испытываю ненормальное удовольствие от общения с ним настоящим.

Жестким, бескомпромиссным, вооруженным своими жизненными принципами, с которыми мне хочется спорить и которые, возможно, никогда не приму, но лучше так, чем… маски…

С недавних пор я распробовала честность на вкус, а честность Дениса Алиева, когда он к ней прибегает, такая же, как и его принципы, — бескомпромиссная.

Закрыв глаза, я откидываю голову назад, и это с учетом того, что понятия не имею, куда мы едем.

Мое тело все еще полыхает в разных местах, и, хоть эти очаги маленькие, их хватает, чтобы медленно меня поджаривать.

Я открываю глаза, когда машина тормозит. Из любопытства, прежде всего. Еще потому, что Денис комментирует:

— Мне нравится это заведение. Здесь вкусная еда и готовят быстро.

Только мужчина мог дать такую скупую оценку чему бы то ни было, и это заставляет меня улыбаться внутри. Улыбаться почти наяву.

Мы напротив кафе с грузинским названием. Вход и крыша пустой летней веранды украшены фонариками. Никогда в этом месте не была — возможно, я это исправлю, но не сейчас.

— Давай поедем к тебе, — говорю я.

Денис встречает мою просьбу молчанием, которое длится не так уж и долго, но и коротким его не назовешь. Я слышу его дыхание, которое сменяется низким отрывистым замечанием:

— Блядь. Ты действительно разъебываешь мои ожидания. Поехать ко мне?

Он выглядит серьезным, когда я на него смотрю. Между бровями залегла складка.

— Да, — снова смотрю на лобовое стекло. — К тебе.

На этот раз пауза длится чуть дольше. Возможно, гораздо дольше.

Денис не выключил поворотник после того, как принял к обочине, и тиканье стрелки превращается в секундомер. Его прерывает резкий щелчок, когда, спустя эти медленные секунды, Алиев переключает поворотник, хлопнул ребром ладони по рычагу.

Машина трогается с места, и меня слегка впечатывает в кресло. На этот раз улицы за окном выстраиваются в знакомом порядке, ведущем за черту города. В новый район частного сектора, который, как и при моем первом здесь появлении, выглядит спящим даже несмотря на то, что сейчас нет и девяти вечера.

Знакомый дом тоже погружен в сон. Кроме расчищенной от снега дорожки и крыльца, больше ничего не подсвечено. Заливистый лай за темными стеклами дома слышен, как только выхожу из машины. Не дожидаясь указаний, я медленно иду к крыльцу, пока Денис закрывает ворота.

Он теснит меня в сторону, когда подходит к двери. Отодвигает плечом и закрывает своей спиной, прежде чем вставить ключ в замок и его повернуть.

— Сидеть! Место!

Тайсон привычно рад своему хозяину, будто они не виделись годы. Он превращается в лохматую юлу, крутясь у ног и оглушая лаем.

Я хватаюсь за пальто его хозяина, поворачиваясь вместе с ним и прячась за его спиной до тех пор, пока Денису не удается жесткой рукой схватить пса за ошейник.

Тогда я проскальзываю в дом, и за мной тут же хлопает входная дверь.

Обстановка этого дома впиталась в мое подсознание достаточно, чтобы найти выключатель с первой попытки. Температуры у моей решимости тоже хватает, чтобы оказаться посреди просторной кухни-гостиной, даже не сняв пальто.

Собачий лай за окнами, скрип крыльца и приглушенный голос там же, за дверью…

Я замираю в полутьме, где единственное освещение — желтая полоска света, падающая на пол из прихожей.

Всего минута, и Денис ликвидирует эту темноту: его силуэт возникает на пороге и вместе с этим щелкает выключатель.

Алиев смотрит на меня, босую и вытянутую в струну.

Складка между его бровями никуда не делась.

Все идет не по плану. Не по его плану. Так я расцениваю эту складку. Все идет наперекосяк даже для меня самой, и я сама не знаю, какое из чувств сейчас во мне преобладает. Упрямство, возможно. Пусть будет оно!

Вцепившись в полы пальто, я снимаю его с плеч и бросаю на диван вместе с сумочкой.

Пальто Дениса все еще на нем. Он провожает взглядом мои отрывистые движения, скользит им по моим ногам в черном капроне. Его взгляд ясный, тяжелый — еще одна демонстрация того, что отрываться от реальности Алиев не спешит. Взвешенный. Чертовски взвешенный, он наблюдает за тем, что я здесь устроила.

— У тебя есть презервативы? — спрашиваю я, глядя на него исподлобья.

Отодвинув в сторону полы пальто, Алиев кладет на бедра руки и делает долгий выдох.

— Да, Карина, у меня есть презервативы, — отвечает он мне.

Уверенная, что в этом вопросе ответственности ему не занимать, предупреждаю:

— Я не предохраняюсь.

Еще один глубокий вдох.

Денис смотрит в сторону. Стряхивает с плеч пальто, бросает его на кресло рядом. Следом избавляется от пиджака, оставаясь в рубашке и брюках.

Его собака шумит за входной дверью. Скребется, лает. Этот лай перемещается по двору за окном, а здесь, в доме…

Здесь порядок. Думаю, что он вынужденный. Я делаю такой вывод, потому что не вижу нигде хотя бы одну случайно забытую вещь. Ничего: ни разбросанной одежды, ни грязной посуды на кухне, ни даже диванных подушек.

Это тоже заставляет улыбаться внутри, но медленный огонь, в котором я жарюсь все это время, сжигает веселость.

Бесшумно ступая по полу, подхожу вплотную.

Расстояние настоящей интимности. Близости, пусть и не самой тесной из возможных, но она позволяет соприкоснуться с запахом стоящего передо мной мужчины. Это терпкий мужской парфюм, в который успел просочиться запах тела, и эти нотки рождают шевеление у меня в животе.

Мои глаза на одном уровне с верхней пуговицей белой рубашки. Я смотрю на нее, слыша размеренное дыхание. Оно слегка сбивается, когда кладу ладони Денису на грудь. Когда веду ими вниз, к животу, он дышать перестает.

Руки скользят по каменным рельефам. Мне стоит лишь посмотреть вверх, чтобы понять: ощущения у нас обоих яркие!

Он смотрит на меня, опустив вниз глаза и подбородок, и взвешенности в его глазах убавилось. Убавилось, но не настолько, чтобы я могла позволить умолкнуть своему упрямству.

Мое дыхание становится частым.

Я продвигаюсь вперед на ощупь. И в прямом, и в переносном смысле. Касаюсь, касаюсь, касаюсь. И его тела, и своих ощущений, и его ощущений тоже!

Он напряжен. Так же, как и я.

Я расстегиваю пуговицы рубашки, одну за другой. Дернув края, достаю ее из-за пояса брюк. Когда наконец-то отбрасываю в стороны полы, вижу, что выточенная спортом грудь покрыта темными густыми волосами.

Это своеобразное откровение. Для меня. Для меня это настоящая чека, выдернутая из гранаты! Это непривычно, ново, и это внезапно возбуждает…

Сглотнув, я смотрю Денису в лицо.

Он наблюдает за моим лицом, и его дыхание тоже частое.

Я провожу по шелковистым волоскам пальцами. По груди, по животу, где они тоже присутствуют, собираясь в уходящую за пояс брюк дорожку.

Его живот плоский. Каменный. Кожа светлая.

Я обвожу языком губы, наблюдая за собственными движениями. Останавливаю пальцы на пряжке ремня и расстегиваю его. Достаю из петлиц под молчаливым, чертовски тяжелым взглядом…

Ремень со звоном падает на пол.

Денис услужливо придерживает руку, пока я вожусь с манжетой.

Сначала одной, потом второй.

Рубашка отправляется на пол вслед за ремнем — этой откровенности мне достаточно, чтобы соски под платьем превратились в камни.

Скользнув по голому торсу взглядом, я смотрю Алиеву в глаза и кладу ладонь на его пах.

На его скулах вспыхивают желваки.

Моя ладонь плавится.

Не знаю, кто из нас кому бросает вызов: я своим прикосновением или Денис, отвечая на него вот так — с невозмутимостью.

Ничья, черт возьми!

Убрав мою ладонь, он наклоняется и подхватывает меня на руки.

— Денис… — вырывается от неожиданности.

В ответ он разворачивается и пересекает коридор. Поднимается по крутой лестнице, держась полубоком. Там, наверху, всего две двери. Плотно закрытые, конечно же.

Дыхание в темноте — то, на чем сосредотачивается мое внимание. Оно рассказывает мне чертовски много! Я ступила за ту черту, где мужчину уже не остановить. И хоть он все еще полностью себя контролирует, его дыхание говорит мне о том, что это ненадолго…

Я становлюсь натянутой пружиной.

Когда Денис бросает меня на кровать, смотрю на него снизу вверх, снова обводя языком губы. Денис включает свет, регулирует его, оставляя гореть только несколько лампочек над кроватью.

— Сейчас вернусь, — сообщает он, прежде чем выйти из комнаты.

Слышу его шаги на лестнице. Слышу шаги в коридоре. Хлопает ящик комода…

Подняв дрожащие руки, я нащупываю молнию на платье. К тому времени, как на лестнице опять раздаются шаги, я остаюсь в одних чулках и черных кружевных трусах.

Соприкосновение наших взглядов снова похоже на поединок, когда Денис возвращается и бросает на прикроватную тумбочку упаковку презервативов.

Его взгляд — как горячий воск шипит на коже. Так Алиев смотрит на мое тело. На живот, грудь, ноги. Смотрит, обжигая и поглощая взглядом каждый сантиметр, а выросший в его брюках бугор заставляет рассыпаться по моему животу искры.

Пульс бесится.

Я не знаю, чего жду от этого секса. Чего жду от себя. От него, Дениса…

Ни черта. Я ни черта не жду! Я просто пробираюсь на ощупь в темноте! Дышу и смотрю в потемневшие зеленые глаза, пока горячие мужские пальцы цепляют мое белье и стаскивают его с меня.

Я остаюсь в одних чулках и прижимаю ноги к животу.

Денис смотрит на меня сверху вниз, резкими короткими движениями расстегивая пуговицу на брюках и ширинку. Я слежу за его руками. Слежу за тем, как в считанные секунды он избавляется от одежды.

Без прелюдий. Все происходит без прелюдий, но та пружина, которая скрутила меня изнутри, в прелюдиях не нуждается. Я слишком взвинчена!

И я не остаюсь равнодушна к тому, что вижу.

Все те же шелковистые волоски, эрекцию. Форму и размер, которые чертовски меня устраивают, и Денис читает это на моем лице, когда я поднимаю вверх глаза.

Я кусаю губу…

Он закидывает назад обе руки и проводит ладонями по волосам. Берет с тумбочки пачку и отрывает от ленты презерватив…

Я впиваюсь в его лопатки пальцами, когда он укладывается сверху. Нависает, раздвинув мои ноги своими бедрами.

Мы дышим одинаково сбито.

Его губы приоткрыты, глаза буравят мои. Твердый горячий член упирается в живот, вызывая между ног тягучий спазм.

Веду пальцами по его спине, вдоль выступающих напряженных мышц. От этого расстояние между моей грудью и его сокращается. Кожи и сосков касается шелковистая поросль…

Я поджимаю на ногах пальцы.

Бедра Дениса подаются вперед. Проехавшись по животу, член оставляет на нем горячий след.

Снова хрип дыхания.

Денис касается им моего лица, а его пальцы трогают меня между ног.

— Уф-ф-ф… — вздрагиваю и выгибаюсь.

Все время, пока его пальцы растягивают меня, выгибаюсь!

Опытный…

Да, черт возьми. Он опытный. Этот мужчина. И он все делает правильно, но я остаюсь натянутой струной. И он тоже…

Даже несмотря на то, что его тело начинает двигаться вместе с моим.

Несмотря на то, что мы смотрим друг другу в глаза, и с каждым разом нам обоим все тяжелее поднимать веки.

Несмотря на то, что оба стонем в тишине, и на то, что мое тело произвело достаточно влаги, чтобы это было слышно…

Он прорывается в него короткими толчками. Качает бедрами, толкаясь внутрь головкой, и тот толчок, с которым Денис меня заполняет, мы оба сопровождаем шипением.

Я все же жмурю глаза. И тяну к себе его голову, чтобы найти губы, но мои руки вдруг оказываются прижаты к матрасу, а выпад бедер Денис сопровождает таким рывком, что из меня вырывается вскрик.

— М-м-м… — Его нос касается моей щеки.

Рывок, и он снова нависает, только теперь я обездвижена.

Я издаю лишь сиплый стон, прежде чем, вжав мои запястья в матрас, Денис Алиев начинает меня трахать…

Шторы блэкаут в самом деле способны обмануть организм.

Созданный ими полумрак сильно дезориентирует, даже несмотря на то, что я знаю: сейчас утро.

Я бесконечно долго не предпринимаю попыток выбраться из постели. Тело тяжелое и томное. Толком не помню, как уснула пару часов назад, но отлично помню все, что было до этого.

Лежа в этом полумраке, ясно понимаю: в постели я одна, хотя еще как минимум два часа назад нас в ней было двое.

Одеяло тоже кажется тяжелым, слишком тяжелым, но я все же умудряюсь достать из-под него руку — тянусь к телефону на тумбочке. Знаю, что там меня ждет сообщение, оно и разбудило. Тонкий писк стандартной мелодии в тишине дома прозвучал, как звонок в дверь.

«Я забрал Тайсона с собой, — читаю ровные строчки на дисплее. — Заброшу его к родителям до завтра, дом в твоем распоряжении. Ключи — на кухонном столе, можешь забрать их с собой. Но лично я хотел бы увидеть тебя там же, где оставил, когда вернусь. Буду в районе пяти часов. Я очень надеюсь тебя увидеть».

Уронив телефон на матрас, я смотрю в темный потолок.

Сейчас десять утра.

Я не слышала, как он ушел. Ничего не слышала.

Запах секса пропитал постель насквозь. То, что происходило в ней прошлым вечером и сегодня ранним утром, было сексом, воспоминания о котором по телу гоняют рябь. Она будоражит, даже несмотря на то, что желудок скручивает от голода.

Будоражит, ведь в этом коконе из ватного одеяла я совершенно голая, а вторая половина кровати, даже остывшая, хранит запах Дениса Алиева.

Я закрываю глаза, делая выдох. Все же выбираюсь из постели и первым делом раздвигаю шторы. В комнату потоком врывается белый утренний свет. За окном светло, особенно от того, что идет снег. Он приличным слоем укрыл расчищенную во дворе дорожку, судя по всему, обеспечив вечерний досуг хозяину.

Впервые за последние двенадцать часов я осматриваю комнату.

Холостяцкую, аскетичную, чистую…

Кровать, две тумбочки и стул у стены — это вся мебель.

Я прикусываю изнутри щеку, ведь на стуле небрежно сложены мои вещи: платье, чулки и трусы, а поверх всего этого — чистая мужская футболка, белые спортивные носки и черные боксеры.

Кожу покалывает от соприкосновения с прохладным комнатным воздухом. Мурашки толкают меня к предложенной одежде почти без раздумий. Все, о чем я думаю, пока натягиваю ее на себя, — как здесь тихо. За окном и в окрестностях. Слишком тихо для человека, которого никак не назовешь интровертом. К имеющейся у меня информации можно добавить еще одну деталь — он явно любит выспаться по-человечески, иначе не обзавелся бы такими шторами.

Его футболка достает мне до середины бедра, носки велики на несколько размеров.

Я снова возвращаюсь в свой телефон. Водя пальцем по экрану, дергаю зубами губу, которая и без того солидно истерзана, хотя со своей щетиной мой любовник умеет обращаться осторожно.

Он осторожен. Внимателен, опытен. А еще напорист, упрям, и все это до тех пор, пока он не… отпускает свой контроль…

Я смотрю на его СМС, и изнутри меня пинают, разрывают ощущения.

Они накачивают меня гормонами. Я мечусь между крайностями, от эйфории до взвешенной рациональности, и в этом водовороте легко утонуть.

Смахнув сообщение, я выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице. Несмотря на то, что дом в моем распоряжении, обнимаю себя руками. Привыкаю к этому пространству в дневном свете. Здесь тепло и светло. Вполне уютно. И это… засасывает тоже. Ведь адская мешанина моих мыслей внезапно требует отгородиться от всего мира, точнее, послать его к черту в этот день.

На кухне я заглядываю в холодильник. Его не назвать укомплектованным, но я вижу яйца и молоко, а это уже половина дела. Замечаю пустые собачьи миски в углу у кладовки — напоминание о том, что я потеснила ретривера, и, вполне возможно, делить своего хозяина с кем-то этой собаке не нравится.

Мне удается справиться с кофемашиной. Завтрак приятной теплой тяжестью заполняет желудок. От этого голова начинает работать лучше, так что я все же возвращаюсь к своему телефону и набираю номер бывшей свекрови.

— Здравствуй, Карина, — отвечает мне Нина Балашова.

— Добрый день, — отзываюсь я. — Саби рядом? Хочу с ней поговорить.

— Она завтракает, — сообщает бывшая свекровь. — Лучше не отвлекать.

Тут я с ней согласна, поэтому переключаюсь на другой вопрос.

— Какие у нее планы на день?

— Вадим останется у нас на ночь. Хочет побыть с ней подольше. Они же… долго не виделись…

Не комментирую. Женщина на проводе, как и ее сын, — часть внешнего мира. Теперь. А у меня на повестке чертовски личный вопрос. Мои желания, мои настоящие желания. Без шелухи, без… рациональности. Здесь и сейчас копаться в них гораздо удобнее, чем когда я выйду за дверь!

Подойдя к окну, я наблюдаю за тем, как похожие на пух снежинки порхают в воздухе. Я смотрю на них до тех пор, пока это не начинает усыплять. Веки становятся тяжелыми. Я заворачиваюсь в плед, который нашла наверху, и укладываюсь на диван. Когда просыпаюсь опять, за окном еще сильнее метет, а на часах почти час дня.

После душа я снова возвращаюсь на кухню, только на этот раз с целью приготовить ужин. Он выходит скромным, но запах такой, что им одним можно наесться. Это добавляет уюта, и я брожу в этом уюте до тех пор, пока на улице не начинает темнеть. До тех пор, пока за окном, во дворе, не начинают скрипеть ворота, а стены погруженной в темноту гостиной не освещают фары въехавшей во двор машины.

Я достаю из шкафа тарелки, когда на крыльце раздаются торопливые шаги.

Я включила на крыльце свет, поэтому еще там, на улице, можно догадаться — в доме кто-то есть.

Оборачиваюсь, когда хлопает входная дверь и звуки тяжелых быстрых шагов перемещаются по коридору в комнату.

Денис стоит в проеме в расстегнутом пуховике и ботинках, с которых на пол кусками отваливается снег. Глядит на меня посреди своей кухни, а потом мы смотрим друг другу в глаза, и рябь, которая будоражила с утра, теперь становится горячей волной под кожей.

Не знаю, сколько женских оргазмов видела кровать наверху, но моих она видела два. Два. На один меньше, чем у Дениса. Я чертовски хотела к нему присоединиться, а он чертовски хотел мне в этом помочь, так что во втором раунде мы сделали это вместе.

Меня трясет. Я вспоминаю резкие толчки сзади. Грубые, сильные, затем медленные и длинные, пока мое тело не решает, что ему нравится и то и другое, но первый вариант чуть больше…

Я — напряженная кукла с размякшими костями, и меня просто трахают: хватка на моей талии, хриплое дыхание на шее, твердая рука у меня между ног, пальцы которой медленными кругами доводят до ярких сумасшедших судорог.

Я уснула, пока он был в душе, а утром меня разбудили настойчивые ласки.

Я кончила еще до того, как он в меня вошел.

Денис кончил через минуту. То есть после того, как практически вколотил мое тело в матрас, и его утренний оргазм был ярким. Очень ярким. Его долгий стон на подсознательном уровне стал моим фетишем. Я хочу, черт возьми, хочу снова стать свидетелем этого — оргазма, из которого Алиев не мог выкарабкаться даже после того, как его тело на моем перестало сотрясать и колбасить…

Я хочу еще. Поэтому стою здесь, посреди его кухни. И я не желаю быть в другом месте, вот почему я здесь. Пусть я снова даю ему то, что он хочет, плевать. Решаю по-прежнему я…

Может, поэтому Алиев такой. Взволнованный. С жарким блеском в глазах, которые рывками изучают потревоженную мной обстановку и снова возвращаются к лицу.

Он двигается с ленивой грацией: без спешки снимает куртку и бросает ее на кресло. Так же неторопливо избавляется от ботинок.

Под курткой на нем тонкий джемпер и джинсы, в волосах подтаяли снежинки.

Я пячусь назад по мере того, как Денис приближается.

Прижимаюсь поясницей к столешнице, в то время как дыхание переключается с размеренного на сбитое.

Мы соприкасаемся, как два магнитных поля с разными зарядами: спорим взглядами, но сближаемся.

Он обнимает мое лицо ладонями и целует. Жадно, упрямо, напористо. Не давая выхода и не предлагая вариантов, ведь я здесь, а это значит, что наши желания совпадают. Скорость тоже. Я завожусь в секунду просто от вкуса мятной жвачки на его языке! Наш поцелуй такой глубокий, что не хватает воздуха, но вместо того, чтобы его глотнуть, я только сильнее зарываюсь пальцами в густые каштановые пряди у Дениса на затылке.

Посадив меня на столешницу, он пробирается руками мне под футболку и стягивает с меня свои боксеры. Я стягиваю с него джемпер, голодная.

Это ужасно картинно — вот такой секс. На кухне. Неудобно, подростково. Но быть время от времени мальчишкой — одна из способностей этого мужчины, и сейчас он именно такой…

Пока я, шумно дыша, прижимаюсь своим лбом к его, Алиев подтягивает мою ногу вверх, на столешницу, и, сжав лодыжку, велит:

— Упрись…

Не дожидаясь, пока приму хотя бы более-менее устойчивую позу, расстегивает ширинку на джинсах, и уже в следующую секунду я чувствую, как тело заполняет твердая горячая длина.

Эта спешка не мешает нам двоим издать стон.

В ягодицы впиваются сильные пальцы. Пытаясь не упасть, я оборачиваю ноги вокруг талии Дениса, и это облегчает ему задачу. Мы заглядываем друг другу в глаза, он издает короткий смешок, после чего подхватывает мою попу и с легкими выпадами двигает нас навстречу друг другу.

Идеальное скольжение, идеальный ритм. Они забирают всю мою концентрацию, и я снова становлюсь куклой с расплавленными костями…

Денис встречает мой оргазм тисками рук у меня на талии и парой толчков догоняет.

Мое подсознание не бьет тревогу по поводу того, что мы не использовали презерватив. Кажется, в моем цикле произошел сбой после мясорубки под названием «я, мой муж и двадцатилетняя студентка». На мое эмоциональное состояние тело отреагировало задержкой, так что я даже не помню, когда у меня были последние месячные. Я обещаю себе заняться этим вопросом завтра же. Решаю навестить гинеколога, давно пора.

Денис выскальзывает из моего тела, хрипло бормоча:

— Если после этого ты меня еще и накормишь…

— То что?

— Сдохну от счастья.

Денис заглядывает в мое лицо, а я разжимаю бедра, которыми стискивала его талию.

Он всклокоченный, дикий. Смотрит на мои губы. Я и сама дышу отрывисто, потому что все еще не пережила то, что мы здесь сделали. И то, что сделали сегодня утром.

— Тебе легко угодить, — даю дрожащий ответ.

Мне уступают душ наверху. Когда я заканчиваю и возвращаюсь, слышу шум воды в гостевом крошечном душе рядом с кладовкой. Думаю, что этот душ в том числе используют для обслуживания Тайсона, потому что я обнаружила там разные собачьи штуки, когда заглянула сегодня днем.

Легкая слабость в ногах сопровождает меня с утра. У нее банальные причины — переизбыток физических упражнений, в конце концов, мне даже в медовый месяц не приходилось раздвигать ноги в… режиме нон-стоп…

«Легко. Если это ты», — ответ на мое утверждение о том, что господину Алиеву легко угодить.

Именно оно добавило моим ногам слабости, ведь эти слова не нечто картинное и наигранное. Они настоящие. Констатация его истинных мыслей. Все вместе это превращает колени в вату.

Пока в крошечном душе рядом с кладовкой шумит вода, я накрываю на стол, и руки… мои руки подрагивают…

В меню — курица с гарниром из овощной смеси. Большой ее запас я обнаружила в морозилке, и он домашнего производства. Бережно и аккуратно разложенный кем-то по контейнерам. Полагаю, матерью для любимого сына…

Денис выходит из душа в обмотанном вокруг бедер полотенце. Под пупком идеальный узел, на покрывающих его живот волосках — капли воды. Это чертовски красивая эстетика, и ее красота как раз в этой грубоватой физиологии.

Я сравниваю. Я сравниваю ее с более знакомой, будто бы интуитивно близкой физиологией Балашова: его грудь безволосая, тело более крупное, но не такое жилистое.

Они противоположности друг друга, и это не про физиологию.

Молот и наковальня… напоминаю себе, прежде чем скользнуть взглядом вверх и посмотреть Денису в лицо.

— Минута, — обозначает он и уходит по коридору.

Возвращается уже одетый в спортивные штаны и футболку, на ногах немного потрепанные жизнью сланцы.

Он все такой же заведенный. Как и я. Словно наш секс вместо того, чтобы принести отупляющую расслабленность, на нас обоих действует прямо противоположно.

Слишком хорошо… слишком хорошо быть с ним — это то, что тревожит меня!

Алиев заглядывает в мое лицо, проходя мимо, и его взгляд тоже полон скрытых мыслей.

В холодильнике я нашла еще и бутылку вина. Открывая ее, он спрашивает:

— Все хорошо?

— Больше так не делай, — предупреждаю я.

— Как?

— Я не предохраняюсь, я же сказала, — напоминаю о том, что он в меня кончил.

Денис бросает на меня взгляд, говоря:

— Виноват. Извини. Больше не повторится.

В его словах нет подтекста, нет иронии. Просто констатация. Да я и не отчитываю его. Ни в коем случае, черт возьми. Отчитывать его вряд ли получится, он слишком взрослый мальчик.

Я наблюдаю его здоровый аппетит, пока он ест. К своей порции я почти не притронулась, только немного отпила вина.

Подчистив тарелку, Денис вытягивается на стуле: руки забрасывает за голову, ноги выпрямляет под столом.

— Очень вкусно. Спасибо… — замечает он, наблюдая за тем, как я вожу кончиком пальца по ободку бокала.

Кажется, обстановка наконец-то начинает действовать умиротворяюще.

Я тоже за Денисом наблюдаю. За его жестами, за его взглядом. Мне хорошо, черт возьми. С ним.

— Ты сам себе готовишь? — спрашиваю тихо.

Он моргает медленно. Его веки потяжелели, словно усталость навалилась.

— Максимум яичницу, — отвечает Алиев. — Готовка — это женское дело.

Такая категоричность явно следствие его воспитания.

Улыбаюсь.

Он тоже слегка кривит губы.

— Какие еще у тебя требования к женщине? — продолжаю я.

— Это единственное. Во всем остальном я открыт для диалога… — проговаривает он медленно.

— Слава богу…

Мы смотрим друг на друга через стол, и я теряю нить разговора, ведь обступивший нас уют чертовски засасывает. Мягкий свет, хриплые нотки в голове Алиева, все это обволакивает, как и его взгляд — даже сейчас, под тяжелыми веками, его взгляд полон каких-то соображений.

Он делится ими. Вытянув из-за головы руки, опускает локти на стол и объявляет, наполняя голос твердостью:

— Я не отпущу тебя сегодня.

Под зуд мурашек отвечаю:

— Я, кажется, никуда и не собираюсь.

Сложив вместе ладони, он стучит их ребром по губам и смотрит на меня в молчании.

Его взгляд слишком полон, черт возьми, поэтому я не удивляюсь, когда Денис Алиев берет быка за рога.

— Я бы хотел видеть тебя часто, — говорит он. — Хоть семь дней в неделю. Мое время — твое время. Если ты скажешь мне то же самое, я еще раз сдохну от счастья.

Сказать мне хочется многое, но я уверена, слова, которые заготовила я, ему не понравятся. Именно поэтому я медлю так же, как минуту назад медлил он сам, ведь проверить, насколько он «открыт для диалога», можно прямо сейчас, не отходя от кассы…

Отношения, если он предлагает именно их, в любом случае упрутся в тот факт, что у меня есть ребенок и мое время ограничено, но совсем не это волнует меня сейчас.

— Если мы будем проводить вместе время часто, — говорю я ему, — об этом рано или поздно все узнают.

— Я не против, чтобы об этом все узнали, — отзывается Денис. — Никогда не был против.

— Это похоже на отношения, — я смотрю на него исподлобья.

— Это они и есть. Я предлагаю тебе не просто свое время. Мой дом открыт для тебя в любое время дня и ночи. Я сам доступен для тебя в любое время дня и ночи. Это совершенно точно отношения, а не перепих на одну ночь, — проговаривает Алиев с нажимом.

Мне не сложно давать ему ту, что он хочет, хоть до бесконечности. Не сложно, даже опасаясь, что им движет азарт. Даже опасаясь за себя, за свое чертово сердце, которое с ума сходит, когда он рядом, я готова рисковать. Не хочу терпеть. Не хочу думать, а что, если…

Но этот угол слишком острый, чтобы сидеть на нем и не замечать.

Я соскребаю слова с подкорки, там, где собирала их весь этот день. Это лучше, чем собирать по кусочкам себя, гораздо!

— Я оставила его фамилию, — произношу я в обступившей нас тишине. — И у моей дочери такая же.

— Я с самого начала знал, какая у тебя фамилия. Для меня это никакого значения не имеет.

— Она любит своего отца, а он любит ее, — доношу то, что имеет значение для меня.

— Я очень за него рад, — говорит Денис ровно.

— Я всегда буду частью этой семьи. И… Сабина тоже.

— То, что происходит между нами, никого не касается. Тем более его семьи. Я не людоед, Карина. Я против его семьи ничего не имею.

— Вряд ли они думают о тебе так же… — замечаю я.

Он встает. Рывки в его движениях шатают мнимый баланс, который был таким уютным.

Положив на бедра руки, Денис спрашивает:

— Чего ты хочешь? Я не ищу с ним конфликтов. Я могу сделать вид, что его не существует. Это тебя устроит?

Волнение выливается в неровный стук сердца. Я смотрю на бокал перед собой и не решаюсь сделать глоток, чтобы не поперхнуться.

— Он не станет делать то же самое, — сообщаю я, посмотрев вверх. — Ты катком проехался по его бизнесу. По его жизни…

— Черт, — хрипловато смеется Алиев. — Может, мне перед ним извиниться?

Эта улыбка, хоть и натянутая, фальшивая, собрала лучики морщин в уголках его глаз. Я молчу, изучая это явление и позволяя своему молчанию стать густым. Густым, говорящим! И это работает — насмешка уступает место стальному блеску в зеленых глазах еще до того, как я тихо произношу:

— Может быть.

Он смотрит на меня, как на инопланетянку.

Забывает моргать. Молчит. Молчит с этим непередаваемым выражением лица. Словно я инопланетянка.

Секунды капают, тикают.

Снова улыбка, на этот раз снисходительная, затем на меня падает короткий и твердый ответ:

— Нет.

Я не вздрагиваю, хотя перед моим носом снова закрыли дверь.

Я привыкла к этому, давно привыкла. Мой бывший муж делал это регулярно. Я и сейчас была отчасти готова, но все равно получила по носу.

Это больно, но не смертельно. Пусть так, черт возьми.

Я не стану ломиться в закрытые для меня двери. Только не снова. Мне больше не двадцать два!

Встав из-за стола, убираю посуду. Счищаю остатки еды в мусорное ведро, минуту вожусь с посудомойкой.

Стоя неподвижно, Денис наблюдает. Застыв в той же позе, следит за моими перемещениями, и его взгляд — словно лазерный прицел.

Работа, которой я занята, дает время завязать себя в тугой узел, и, когда я смотрю на Алиева, ощущаю, что энергетика между нами изменилась.

Я тоже захлопнула перед его носом дверь, и он, кажется, это понимает, ведь глядит на меня чертовски пристально и не реагирует, когда забираюсь ладонями под край его футболки.

Мои прикосновения полны требовательности и желания, но голого. Я ни черта не отдаю, только беру, когда прижимаюсь к напряженному мужскому телу своим. Чтобы соединить наши губы, мне приходится обвить руками его шею и потянуть на себя.

Холод голой механики, которую я сама породила, меня устраивает. Холод тоже способен обжигать, только этим ожогам не пробраться под кожу!

Холод или нет, но он кружит голову, когда упрямо ласкаю твердые губы. В ответ я получаю напор. Горячий, знакомый, но ни черта не отдаю взамен. Даже стоя на коленях между широко разведенных мужских ног, я только беру. Дыхание, стон удовольствия, жесткая рука в моих волосах…

— Фак… — проносится по комнате хриплый голос.

Я погружаю в рот набухшую головку, водя рукой по каменному члену, и наслаждаюсь дрожью, которую вызывают мои ласки.

Сидя на диване, Денис толкает бедра мне навстречу, гримаса удовольствия на его лице подхлестывает мое либидо, но, даже седлая его бедра, я вижу в полуприкрытых глазах тот самый пристальный штормовой взгляд.

Будто мужчина подо мной хотел бы чего-то большего, чем гребаный механический минет и секс, в котором я не позволяю себе раствориться без остатка.

Моя машина снова на ходу.

Чтобы отблагодарить папу за помощь, я приглашаю его вместе пообедать. Он с самого утра возился с моей резиной. Когда я к нему присоединилась, еще не было полудня, так что мы успели на завтрак в «Елки».

В последний раз вот так вдвоем мы проводили время очень давно. Задолго до того, как в моей жизни произошел резкий поворот, так что я даже рада обстоятельствам со своей резиной.

У меня больше часа до приема у гинеколога. Я не торопясь озвучиваю папе меню. Сама я сейчас съела бы лошадь, ведь в последние двое суток о еде вспоминала, только когда в желудке от пустоты начинало звенеть.

В довольной расслабленности отец позволяет за собой поухаживать. Я выставляю на стол наши тарелки, которые забрала с кухни, раскладываю приборы.

— Может, когда-нибудь ты и с отцом по Питеру прогуляешься, — замечает он. — Составишь мне компанию. Там теперь, наверное, все поменялось.

— Крейсер на том же месте, — успокаиваю я. — Дворцовая тоже.

Он посмеивается, дожидаясь, пока я усядусь напротив.

Его взгляд приобретает особую внимательность, словно отец отбросил шутки и вот так, на глаз, пытается определить, как у меня дела.

Ауру, которую я вокруг себя создаю, никак не назвать безмятежной. Я тешила себя надеждой, что это понятно только мне одной, но в попытке дотянуться до солонки я чуть не переворачиваю чайную чашку, которая подвернулась под руку, и это демонстрация того, что из рук у меня все валится.

Как давно я не была такой?

Взбудораженной, влюбленной…

В отличие от тех чувств, которые жили во мне последние семь лет, эти невесомые. Чувства к Балашову всегда были сродни легкой тяжести в груди. Она могла отступать в минуты счастья, но потом возвращалась. И все равно я была счастлива, в этом он оказался прав. И, несмотря ни на что, безмятежна в той иллюзии безопасности, которую Вадим создавал.

Теперь же я ни черта не безмятежна. Невесомая или нет, моя влюбленность в каждой клетке создает то крошечный вакуум, то такой же крошечный фейерверк.

— Черт… — шикаю, принимаясь промакивать салфеткой расплескавшийся чай.

— Оставь… — мягко говорит папа. — Давай я…

Я убираю от стола руки, чтобы не наворотить еще больше. Откинувшись на спинку глубокого мягкого кресла, скрещиваю их на груди и смотрю в окно.

— Как дела у моей девочки? — слышу я.

Вдохнув, я приукрашиваю действительность:

— У нее все хорошо.

— Я рад. После зимы — весна, помнишь ведь?

— И после заката — рассвет, — киваю я.

— Именно. Ты все сама знаешь, родная. Все будет хорошо, а если не все хорошо, значит, это еще не конец.

Улыбнувшись, я смотрю на него.

Он тоже улыбается, отпивая чай.

— Спасибо, — благодарю я отца. — Теперь я спокойна.

— Не за что. Я кое-что в жизни понимаю.

Мы болтаем о глупостях все время, пока едим. Я бы могла сказать, что благодаря этому в моей голове хоть на минуту стало пусто, но, к сожалению, нет.

Я наполнена невесомой тревогой, фейерверками под кожей. Тело слушается, но все равно живет своей жизнью. Ноет от тяжести в мышцах, но эта тяжесть восхитительно приятная. Она мой секрет, как и то, что две ночи я провела не дома.

Я вернулась домой в восемь утра, и да, я осталась на ночь у Алиева.

Как выяснилось, нам не сложно делить постель, даже когда близость превращается в состязание. В настоящую битву. Близости острее в моей жизни не было. Такой раскрепощенной, бесстыжей… никогда.

Даже колючее облако, которым над нами повисла поднятая мной тема, не помешало упрямо узнавать друг друга до чертовых бесстыжих мелочей. Теперь я знаю, что для этого и слова не нужны, вполне хватит междометий, об остальном расскажет тело.

Есть ли у этой страсти предел, я не в курсе. Возможно, он даже ближе, чем кажется, ведь теперь я наверняка знаю, что мужская гордость — противник гораздо более сильный, чем расстояние и время.

То, что мне нужно… то, что я озвучила, — это не требование. Не ультиматум! Это залог будущего, в котором и я, и моя дочь не будем чувствовать себя как между молотом и наковальней.

Это… попытка понять, на что готов мужчина, произнося невообразимо будоражащие слова.

«Может быть, я хочу, чтобы ты была моей…»

По крайней мере, он был готов не скупиться на средства, когда двигался к цели.

В моей сумке — ключи от его дома.

Залог того, что я туда вернусь, ведь голод у нас обоюдный, и, пока эти отношения остаются нашим секретом, думать даже на неделю вперед у меня нет резервов.

Я угощаю папу фисташковым рафом, попросив Ильдара нарисовать на нем елку, сама же допиваю чай из чайника. Моему телу достаточно бодрости, залив в себя стакан кофе, я, наверное, просто на миллион осколков разлечусь.

Быстро убрав за нами со стола, сама везу отца домой — свою машину он не брал.

Вся наша семья, так или иначе, готовится к предстоящей свадьбе. Папа смешит меня тем, что подумывает закрасить седину, я заверяю, что она у него максимально благородная.

По улице родительского дома уже прошелся грейдер, расчистил дорогу, но мы все равно слегка вязнем, хоть теперь я и обеспечена шипами.

За воротами, посреди двора, как попало брошена машина Киры. Я знаю, что сестра уезжала в Москву на выходные вместе с Мухтаровым, так что не ожидала такой встречи. Папа, кажется, тоже.

Отстегивая ремень, он коротко замечает:

— Интересно…

Мы заходим в дом через парадную дверь.

В воздухе витает аромат любимых духов моей сестры, на банкетку брошена ее шуба и брендовая сумка, которую Кира привезла из их с Адамом первой совместной поездки в Европу.

Я расстегиваю куртку, глядя на папу. Мы смотрим друг на друга вопросительно, потому что из кухни доносятся голоса.

— Я прошу тебя успокоиться…

— А я не хочу успокаиваться!

— Кира…

Тональность этих обрывочных фраз слишком эмоциональная, поэтому я прохожу вперед, даже не разуваясь. Папа следует за мной, стук его ботинок по полу указывает на то, что он поступил так же.

Кира убирает от себя мамины руки, стоя посреди кухни.

— Сядь… — просит ее мама.

— Не хочу!

В глазах моей сестры слезы. Я вижу их, когда она поворачивает голову, заметив движение.

Она одета небрежно — в белую водолазку и спортивные штаны. Нечесаные с утра волосы разбросаны по плечам…

В противовес моей растерянности в ее глазах вспыхивает злость.

— Ну надо же! — восклицает она с надтреснутым смехом. — Неужели сама любимая дочь пожаловала?! Хорошо развлеклась?! Мы тебя заждались!

— Что тут происходит? — Я кошусь на мать.

На ее лице тревога. Настоящая буря, которой я не видела даже в тот день, когда сообщила о своем разводе. К Кире у мамы всегда было более покровительственное отношение, ведь она младшая. Они проводили вместе гораздо больше времени, даже в подростковом возрасте сестры.

— Ничего особенного! — рычит Кира. — Мы просто чай пьем!

Меня толкает невидимой волной, ведь, как по мановению волшебной палочки, выражение злости и желчи на лице сестры сменяется потерянностью. Ее голос вдруг становится хриплым шепотом, и она обращается к маме, выдавив:

— Пусть она уйдет…

Ураганом Кира срывается с места и протискивается мимо нас с папой в коридор. Мы смотрим ей вслед шокированно. Звуки ее шагов обрывает хлопок двери, от которого вздрагивает весь дом.

— Мы что-то пропустили? — подает папа голос.

Мать тяжело опускается на стул, говоря:

— Адам… отменил свадьбу…

— Что значит «отменил»? — удивляюсь я, повысив голос почти до крика.

Я ожидала от их союза чего угодно, но не этого. Не отмены мероприятия накануне торжества! Это слишком даже для обычной свадьбы, не говоря уже о той, на которую приглашено двести пятьдесят гостей!

— Это что-то на иностранном… — в растерянности иронизирует папа. — Ничего не понимаю…

Я разворачиваюсь на месте в состоянии транса. Ведь я тоже ни черта не понимаю. Не понимаю, что со всем этим делать!

Дверь в комнату заперта. Это кабинет отца. Подергав ручку, я стучу.

— Кира… — зову сестру хрипло.

В ответ получаю тишину, поэтому стучу снова.

— Открой… мы со всем разберемся…

— Ты не поняла?! — раздается гневный дрожащий голос с той стороны. — Не хочу тебя видеть! Ты можешь исчезнуть?! Просто исчезни! Просто испарись! Что непонятного?! Не хочу тебя видеть! Не. Хочу. Тебя. Видеть!

Я вздрагиваю, ведь она кричит. По-настоящему. Пропуская мои и без того раскаленные нервы через мясорубку.

— Я хочу тебе добра… — говорю я, пялясь на дверь.

— Да! Ты же долбаная мать Тереза!

— Карина… — На плечи ложатся руки матери. Цепкие, давящие! — Сделай, как она хочет… уйди сейчас… так лучше будет…

В ее голосе нет мягкости, только жесткое указание.

Я не виню ее за жесткость, ведь она, кажется, в не меньшем шоке, чем я сама, но это… все это задевает меня до самого нутра. И голос — мой голос — тоже звучит резко.

— Я хочу помочь, — говорю я, словно обороняясь. — Что случилось, кто-нибудь может объяснить?!

Дверь распахивается, как только звон от моих слов стихает.

В глазах Киры ярость. Она искажает черты ее лица, делая настоящей незнакомкой.

— Мой жених меня бросил! Вот что случилось! — выплескивает она. — Сказал, что мне нужно подрасти. Наверное, сравнивал меня с тобой. Ты же для него всегда авторитет!

Пытаясь найти хоть какие-то слова, произношу тихо:

— Ты это ты… Ты уникальна. Ты… не обязана быть на кого-то похожа…

— Засунь это психологическое дерьмо знаешь куда?!

— Кира! — с нажимом вклинивается папа. — Ты… не перегибай…

— Прости, — с вызовом смотрит она на него. — Вот такая я сука! Но мне не нужны советы от человека, у которого в собственной семье бардак. От нее, у которой муж ходит налево! Вы не знали?! Да уже весь город в курсе, что он ей изменил!

Она переводит горящие глаза на меня и продолжает:

— Чем ты его достала?! Он же от тебя сбежал! Ах нет. Ты же идеальная. От идеальных не ходят налево! Он у тебя просто заблудился!

Превозмогая ком в горле, я говорю:

— Я знаю, что ты сейчас сама не понимаешь, что несешь…

— Все знают, что ты — Снежная Королева! Ледышка! Вот почему он от тебя сбежал. Так вот, я не ты! Я живая! Я не лицемерю, не строю из себя значимость! И я не хочу быть на тебя похожа! Меня тошнит от твоей высокой морали. Я бы сдохла от скуки на месте Балашова! Как он вообще прожил с тобой столько лет?! Ты любого заморозишь. Ты долбаная ледышка!

— Кира… — на этот раз голос матери звучит шокированно.

Я…

Я тоже шокирована. Той грязью, в которой искупалась. И тем, что наш с сестрой конфликт оказался гораздо глубже, чем мне виделось. Глубже и… фундаментальнее. Я не могла о таком подумать, не могла представить, насколько…

Быть Снежной Королевой у меня вдруг не выходит. Горечи так много, что к глазам все же подкатывают слезы. В моей жизни будто рухнула еще одна стена. Несущая! И мои руки не желают прикасаться к этим кирпичам.

Больше нет.

Больше никогда… я больше не хочу прощать…

Сказанные слова все еще звенят в воздухе громким эхом. Над всеми нами. Я вижу это по выражению лиц своих родителей. Мой хриплый голос звучит невероятно контрастно на фоне этого звона, когда я говорю:

— Я не знала, что являюсь причиной всех твоих бед.

Сглотнув, я снова смотрю на родителей. Ведь они мои свидетели…

— Я решу эту проблему, — обращаюсь я к Кире. — Я разрешаю тебе больше никогда не называть меня своей сестрой. И постараюсь свести наше общение к нулю. Я избавляю тебя от всех обязательств. От всех. Ты можешь даже не здороваться со мной на улице. И я сделаю так же…

— Дочь…

Папа еле заметно мотает головой, словно просит меня остановиться. Но я не могу. То, что треснуло у меня внутри, чудовищно болезненное!

— Я пойду… — обращаюсь к матери.

Она прикрывает ладонями рот.

Отвернувшись, я проскальзываю мимо отца и быстро удаляюсь по коридору.

Я рада, что не успела раздеться. Выскочить на улицу мне хочется так, словно в доме закончился кислород. И чтобы морозный ветер остудил слезы.

Это ужасно глупая идея. Неразумная. Безрассудная! Я понимаю, всем своим умом понимаю, что и от Дениса, и от его дома мне следовало бы держаться подальше, но по каким-то непонятным причинам я стою посреди его кухни!

Слепо глядя на предметы, не понимая, каким ветром меня сюда занесло, и думая о том, что мне стоит сесть в свою машину и убраться подальше, пока хозяин не вернулся домой.

Лучше мне уйти, пока я не оставила следов. Пока он не в курсе, что я здесь. Лучше поехать домой и там, в спасительном одиночестве, бросаться на долбаные стены в попытке найти себе место.

Но я продолжаю стоять, обводя взглядом мебель, стены, широкие окна, за которыми сгущаются сумерки. За окном сумерки! А это значит, что на принятие решения у меня совсем мало времени.

Ком в горле — это сгусток обиды на Киру, и его лучше переварить в одиночестве. Всю ту грязь, в которой она изваляла меня, лучше отмывать в одиночестве. Но я стою как истукан, сама не зная, зачем сюда пришла…

Ну же. Уходи!

Сегодня утром Денис отвез меня домой, и несмотря на то, что мы оба молчали, он вложил в мою ладонь ключи, а я их забрала.

Я топчусь на месте, обняв себя под грудью. Обогрев пола выключен, и через тонкие носки я начинаю это чувствовать, но меня сковала полная неспособность принять хоть какое-то решение!

Это дает свои плоды…

— Зараза… — шепчу я, закрывая глаза.

Знакомые звуки: скрип ворот, въезжающая во двор машина.

Моя припаркована за воротами, не заметить ее нельзя, но это не меняет того факта, что я пришла сюда без предупреждения.

Я тяну за край свитера. Поправляю его, заталкиваю за пояс джинсов, из-под которого он выбился. Провожу ладонями по волосам.

Двор заливает собачий лай.

Мне хочется улыбнуться, но губы не слушаются.

Он забрал свою собаку.

Готовлюсь к тому, что через секунду ее станет очень много, ведь на крыльце слышны шаги, а я… кажется, я не заперла дверь.

— Место… Сидеть, я сказал…

Тайсон врывается в гостиную, зацепившись за след моего запаха в воздухе. Еще раньше, чем надо мной вспыхивает свет, в живот уже тычется беспокойная морда. Пес носится вокруг меня, лает. Я все еще не привыкла к этой собаке, все еще интуитивно деревенею, когда она так близко.

Денис врывается в комнату почти следом, но он успел снять куртку и разуться.

Мои чувства тут же начинают искрить, ведь он несет в дом не меньше энергии, чем его пес. Они оба сгусток энергии, и меня от нее слегка шатает, ведь на ногах я стою нетвердо.

Быстро оказавшись рядом, Денис отталкивает от меня собачью морду и рычит:

— Отойди! Это мое…

В его глазах веселье, когда он на меня смотрит. Я пытаюсь выдавить улыбку, честно пытаюсь, но у меня в горле ком.

Тайсон скребет пол, развалившись рядом с диваном…

— Я… не успела написать… — прячу глаза.

— Не страшно, — заверяют меня.

Его рука лежит на моей талии.

Войдя в комнату, Денис оставил на пороге два огромных пакета с продуктами. Я смотрю на них, замечая:

— Я… я могу что-нибудь приготовить…

— Я перекусил у родителей. Ты голодная?

— Я… да нет…

— Да нет? — переспрашивает Денис.

Я все же поднимаю на него взгляд и вижу, что он наблюдает за мной, чуть прищурив глаза.

Это профессиональное? Этот выдержанный сконцентрированный взгляд. Умный. Чертовски умный.

Мои руки холодные, я не хочу Алиева заморозить. Мне не стоило приезжать, я сама с собой не справляюсь.

Скользнув в сторону, иду к пакетам. Заглядываю внутрь, хрипло замечая:

— Ты выбирал это с закрытыми глазами?

— Практически, — отвечает он со смешком.

То, что я вижу, выглядит так, будто в корзину бросалось все подряд, и этим можно забить холодильник под завязку.

Мне кажется, столько продуктов одновременно здешний холодильник вообще никогда не видел.

Он купил это для меня. Ну или для нас…

Я смотрю на него, повернув голову.

Глубины в его взгляде стало на порядок больше.

Я никогда не выплескивала эмоции через секс. Может, стоит попробовать?! Вдруг мне понравится?!

Пальцы — как гребаные гвозди, когда, подлетев к Денису, я начинаю расстегивать пуговицы на его рубашке. Она заправлена в джинсы, я дергаю за край, доставая ее из-за пояса.

— Я перемерзла, — говорю с запалом. — Хочу горячий душ. Ты со мной?

— Карина…

Он перехватывает мои запястья, останавливает руки. Запрещает мне себя раздевать. Тогда я пытаюсь вырваться, но хватка на моих запястьях становится еще сильнее.

— Что такое? — отрывисто спрашивает Денис. — Что с тобой?

— Ничего…

Горло снова стягивает.

Выпустив руку, он резко дергает вверх мой подбородок.

Теперь глубина его взгляда становится настоящей черной дырой.

В его глазах вопрос, удивление. Он перехватывает меня за локоть. Обнимает пальцами предплечье, удерживая на месте.

Я упираюсь ладонями Денису в грудь, в ответ на что он снова ловит мои запястья, а потом заводит их мне за спину…

Этот бесцеремонный захват выбивает из меня возмущенный возглас:

— Денис!

Я впечатываюсь лицом в его шею, прилегаю плотно телом. Его руки смыкаются за моей спиной, удерживая сзади запястья.

Мне не хватает воздуха, чтобы высказать возмущение. Это грубо, хоть и не больно! Но это грубо и бесцеремонно…

Мне хочется его укусить. И я бьюсь в его руках, как бешеная кошка…

— Отпусти! Быстро!

Тиски вокруг меня становятся стальными. Я теряю силы так быстро, что просто не могу в это поверить. Положение, в котором я нахожусь, невероятно уязвимое, оно как будто придумано для того, чтобы за секунду высосать силы. Выбраться из него самостоятельно невозможно, по крайней мере, мне!

И тогда я начинаю плакать…

Мои руки вмиг становятся свободными.

— Всё… Извини… Порядок, извини…

Эти хриплые заверения звучат у меня над ухом, но они в любом случае не сработали бы.

Мои слезы за секунду превращаются в истерику. Бурную. Громкую. Впечатляющую даже для меня самой!

— Все-все… Тсс… Карина…

Ладонь Дениса накрывает мою голову, вторая стискивает талию.

Я ударяю его кулаками по груди, и этот жест выходит до смешного капризным.

Я и хочу быть капризной! И я это умею. Я могу быть капризной, могу быть дикой!

— Тсс-с… Тихо…

В ответ на этот шепот я отпускаю себя окончательно. Ведь это так неповторимо — быть в стальных объятьях, когда не чувствуешь под ногами почвы.

А я не чувствую.

Я выплескиваю свои эмоции вот так — через эти слезы, и они такие же живые, как окружающий меня жар мужского тела.

Его тепло и сила делают меня позорно слабой. Это ощущение настолько потрясающее, что я сжимаю плечи Дениса. Боюсь, что он меня отпустит.

Но он не отпускает, и прямо сейчас я делаю то, чего он требовал от меня накануне своими ласками и своей страстью — отдать ему не только тело, но и душу.

Сопротивляться нет сил.

Своими слезами я намочила ему рубашку.

Легким рывком Денис подхватывает меня на руки. Я продолжаю скулить и хрипеть ему в шею, когда он вместе со мной садится на диван.

Я не шутила. Я в самом деле промерзла до самых костей, поэтому меня потряхивает.

Алиев смыкает вокруг меня руки, гладит плечи, и он тоже слегка дрожит.

Его пальцы касаются моих волос, губы — виска. Он пахнет собой: своим дезодорантом, немного потом, улицей…

Я жмурюсь, сильнее стискивая его шею.

— Тайсон… Пошел вон. Отвали…

Смеюсь сквозь слезы, ведь бедром чувствую знакомый тычок собачьей морды.

— Я тебя не от-дам… — сиплю вяло. — П-пусть даже не м-ме-чтает…

— Я весь твой… — шепчет Денис мне в волосы. — Что случилось? М-м-м?

— Дерьмовый… день…

— Расскажи мне.

Сглотнув, я приподнимаю голову. Заглядываю ему в глаза. Он проводит большим пальцем по моей щеке, стирая мокрую дорожку.

Я понимаю, что выгляжу ужасно, но прятаться уже поздно.

Он такой теплый. Сильный. Хмурый, напряженный. Слишком живой. Отделиться от его тела равносильно тому, чтобы кожу с себя содрать.

— Тебе когда-нибудь изменяли? — выдавливаю я.

— Кажется, нет.

Он произносит это, снова касаясь большим пальцем моей щеки.

— А ты? — спрашиваю я.

— Считаешь, я скажу правду?

— Я в любом случае поверю… — обещаю я ему.

В его глазах снова знакомая дымка. Она делает их бездонными зелеными колодцами, в которых слишком много опасных для меня вещей.

Его характер, его принципы…

— Я был не особо постоянным в подростковом возрасте, — сообщает Денис.

Я не могу сдержать улыбки.

— Правда?

Улыбка растягивает и его губы тоже. Ироничная, нахальная.

Откинув голову на спинку дивана, Денис смотрит в потолок.

— Да. И в школьном тоже.

— Хочешь сказать, относился к девушкам потребительски?

— Да… — отзывается он. — Очень потребительски…

Своей улыбкой я щекочу его шею.

— А в двадцать? — спрашиваю я.

— В двадцать… — бормочет Денис. — Было еще хуже…

Я все же смеюсь, пусть и хрипло, вязко.

Сомкнутые вокруг меня руки реагируют напряжением, когда по телу легкой волной пробегает дрожь. Холод все еще гуляет под кожей. Мне все еще нужно тепло.

То, что в юности Денис Алиев был засранцем, меняющим девушек как перчатки, не мешает мне слушать размеренный стук его сердца. Наслаждаться его голосом, телом…

— А сейчас? — задаю тихий вопрос.

— Сейчас… — медленно произносит он в потолок. — Мне вполне достаточно одной…

Его губы прижимаются к моим волосам.

Закрыв глаза, я продолжаю слушать размеренные удары в широкой теплой груди. Этот стук успокаивающий. Он как маятник, вгоняет меня в транс. Тело становится тяжелым, голова тоже.

Денис заставляет меня встать, и я делаю это в полубессознательном состоянии.

— Сейчас… погоди… — слышу его слова.

Он меня раздевает. Стягивает через голову свитер, расстегивает пуговицу на джинсах, помогает их снять.

Он раздевается тоже. Торопливо, с короткими чертыханиями стягивает с ног носки, джинсы.

— Иди ко мне…

Мы укладываемся на диван в одном белье. Денис укрывает нас пледом, подкладывает под голову руку, пока я растекаюсь по его груди и перебрасываю через живот ногу.

Мягкие волоски, покрывающие его тело, щекочут живот, грудь. Его запах насыщенной субстанцией просачивается в рецепторы, и мне кажется, будто эта инъекция действует на головную боль как обезболивающее…

— Мы с сестрой давно как кошка с собакой… — произношу я полусонно. — Хотя… это не моя инициатива… Я всегда хотела ей только добра…

— С добром нужно быть осторожнее, — медленно отвечает Денис. — Не все умеют его ценить.

Мы соединяем ладони в воздухе. Играем с пальцами друг друга. Кожа на его ладони слегка шершавая, грубоватая.

В этом мужчине нет ничего утонченного, аристократического. Ни в движениях, ни во внешности. Скорее что-то агрессивное, грубое даже.

Я чувствую нашу несхожесть во всех мелочах. Во взглядах, скорости жизни. Даже наши тела словно существуют в разных ритмах, хоть из этого и выходит отличный секс. Рядом с Денисом Алиевым я словно домашнее растение.

Может, это сигнал о том, что нам не стоит тратить друг на друга время, но, если Денис и чувствует то же самое, он упорно идет вперед. Упрямо игнорирует любые сигналы, которые ему не нравятся, а сама я оставляю здравый смысл за дверью каждый раз, когда Алиев приближается ко мне меньше чем на метр…

— Ее свадьба отменилась. Не знаю, что у них с Адамом произошло…

— С Адамом? — спрашивает Денис хрипловато.

— Да… Вы встречались… у «Елок». Помнишь?

— Припоминаю, — отвечает он суховато.

Рассказывать о нашем с Кирой разговоре все равно что еще раз вываляться в грязи, поэтому я оставляю его за скобками. Рассказывать о том, как ее жених потоптался по моей личной жизни, значит произнести вслух имя Балашова, а говорить о нем мне сейчас хочется еще меньше, чем обо всем вышеперечисленном.

Во мне сидит другая потребность. Поделиться тем, что накопилось в душе.

— Я думала, что влеплю ей пощечину…

— Может, стоило?

На моих губах вялая улыбка.

— Обычно от такого отговаривают, — замечаю я.

— Из того, что я сегодня видел, думаю, она заслужила.

— Свои проблемы ты тоже кулаками решаешь?

— Нет… — бормочет Денис. — Но иногда очень хочется.

Чуть подняв глаза, вижу, что он тоже улыбается.

Я давлю на его пальцы, вынуждая собрать их в кулак. Денис подчиняется. Я глажу его костяшки, в то время как на кончике языка повисает мучающий вопрос. Какой была его сестра?

Но этот вопрос я так и оставляю неозвученным.

Сейчас я уже не понимаю, что чувствую к этой девушке, которую никогда не знала. Толику ревности? Это стыдно, но я словно делю с ней еще одного мужчину, хоть он ей и брат. Это ненормальное чувство, но именно оно сидит в душе. Возможно, потому, что подобной слепой верности я по отношению к себе никогда не знала, и это подтачивает изнутри.

Ревность…

Я зажмуриваю глаза, борясь с желанием сильнее вцепиться в Дениса.

Моя уверенность в себе — как подснежник. Она пробивается через толщи снега, словно чертова мифическая сила.

Как бы ни крутило непозволительной ревностью душу, сейчас эта мифическая сила со мной, ведь бедром я чувствую горячую эрекцию под черными боксерами.

Мы целуемся медленно.

Так медленно мы не ласкали друг друга еще ни разу. Наш поцелуй — тягучий.

Тайсон наблюдает за нами, грызя свою игрушку в углу. Это могло бы напрячь, но перед глазами у меня уже плывет туман. Я на время слепну, превращаясь в сгусток ощущений.

Диван скрипит, когда мы меняемся местами. Теперь я лежу на спине, вдавленная в мягкую сидушку горячим возбужденным телом.

Разместив локти вокруг моей головы, Денис замирает и тяжелым дыханием обжигает щеку. Щетина немного колется, но я успела привыкнуть к этому ощущению за прошедшие дни.

Глаза под опущенными веками закатываются от удовольствия. Я невыносимо возбуждена, и Денис об этом знает. Я вибрирую под ним, его тело в ответ словно камень.

— Я сейчас тебя возьму… — быстро говорит он, продолжая настойчиво дышать рядом с моей щекой.

Живот отзывается горячим спазмом.

— Но, когда я в тебе, ты должна быть моей. Вся. Я на меньшее не согласен, — произносит он с напором. — Это условие… блядь… — Денис хрипло смеется. — Пусть будет условие. Если я горю, ты со мной. Вся.

Сглотнув, я открываю глаза с ощущением, что умру, если он меня не трахнет.

Моя попытка закрыться от него и так провалилась. Я здесь, под ним, и я вся его. Но его слова — это предупреждение о том, что повторения вчерашнего он не допустит…

Это условие мне остается только принять. Оно озвучено, оно существует. И прямо сейчас я не прочь сгореть дотла, раствориться.

Я веду ногтями по его спине. Царапаю, но только слегка. Денис стонет. Я целую его приоткрытые губы, ловлю сбившееся дыхание до тех пор, пока прелюдия ему не надоедает.

Подхватив мою ногу под коленом, он прижимает ее к моему животу. Отводит в сторону полоску стрингов и входит в меня резким толчком, приспустив собственные трусы.

Медленные толчки выбивают из меня стоны, заставляя шипеть, кусать его шею…

Почерневшими глазами Денис заглядывает в мое лицо, и я понимаю, что он не здесь. Он где-то между реальностью и своим оргазмом. Обхватив ладонью мое лицо, Алиев толкает между моих губ свой палец, и я оборачиваю вокруг него язык, всасывая в рот. Следом мой рот захватывает бесстыжий поцелуй, в котором мы соединяем языки до умопомрачения тесно.

Мой оргазм искрами рассыпается между ног. Еще до того, как эта волна скручивает всю меня, я чувствую, что мое тело Алиев покинул. Следы его семени покрывают живот, когда я прихожу в себя.

Его условие прорастает во мне быстрее, чем он может себе представить.

Чем могла представить я сама.

Покидая утром постель, я полна одним-единственным желанием — застать его дома.

Без цели, без четких намерений, а просто потому, что хочу увидеть его до того, как он отправится по своим делам, а я — по своим.

Увидеть, коснуться, почувствовать, зная, что он тоже этого хочет. Хочет не меньше моего! От этого внутри я горю.

Это легкая форма зависимости, но я позволяю ей пробраться в сердце, даже зная, что зависимость — это болезнь, и она прогрессирующая. Такой я стала за эту ночь — неспособной поднять ни один свой защитный барьер. Ручной…

Ручной?!

Я стала подобием его пса — мечтаю получить еще немного ласки и опасаюсь, что мне в ней откажут, ведь годы супружеской жизни оставили неизгладимый отпечаток на подкорке моего сознания.

Я чувствую запах еды, пока спускаюсь по лестнице. Кофейный аромат кружит голову не хуже, ведь я будто с похмелья.

Тайсон крутится у лестницы, но из гостиной раздается знакомый чирикающий звук, и пес уносится по коридору, реагируя на зов хозяина.

Судя по тому, какой тусклый за окном свет, сейчас и восьми утра нет, но Денис выглядит так, будто его день уже в самом разгаре: расхаживая вдоль кухонных столешниц, он пьет кофе и, несмотря на то что растрепанный, чертовски бодрый.

Он закручивает мое либидо в проклятую пружину одним своим видом, ведь на нем, кроме спортивных штанов, ничего нет.

На мне же — только его футболка. Складывается ощущение, что мы разделили пополам полноценный комплект одежды. И кислород в воздухе тоже, ведь мои ожидания оправданы: Денис смотрит на меня через комнату, не донеся до рта кофейную чашку…

— Доброе утро… — произносит он хрипловато.

Я варюсь в своих страхах только секунду, прежде чем позволить себе то, чего хочу: остановившись рядом, забираю у него кружку и делаю большой глоток, коснувшись ободка там, где только что были его губы.

Он наблюдает за моими действиями с веселым блеском в глазах и принимает этот грабеж.

Обняв кружку обеими ладонями, я подхожу к плите.

— Я думала, готовка — это женское дело, — замечаю я, закусив губу.

Алиев бросает взгляд на плиту, говоря:

— Я же сказал, что с яйцами на «ты».

В сковороде меня ждет омлет. Как и в случае с одеждой, здесь половина. Денис, судя по всему, уже позавтракал.

Я смотрю на сковороду, чувствуя проклятую слабость внутри, ведь до этой минуты мужчина ни разу в жизни не готовил для меня завтрак. Балашов вряд ли знает, как плита включается, я бы сильно удивилась, угости он меня омлетом…

Мне с трудом хватает терпения выложить его на тарелку. Я сметаю омлет на весу, пока Денис заряжает кофемашину.

— У тебя выходной? — Я смотрю на его голую спину.

Я знакома с его графиком поверхностно, но обычно в это время Денис как минимум полностью одет.

— Я официально в командировке. — Он смотрит на меня через плечо.

Я любуюсь стрелами его густых ресниц. Яркими радужками глаз…

Его взгляд в медленном полете между моим лицом и кончиками пальцев на ногах.

— Ты уезжаешь?

— Через два часа.

Я прячу разочарование, опустив вниз глаза.

— Куда? — спрашиваю я.

— В Ярославль.

— Когда вернешься?

— Примерно через неделю.

— Это… долго… — Я издаю нервный смешок.

— Поехали со мной, — произносит он, понизив голос.

Словно вложил в это предложение гораздо больше, чем может показаться любому постороннему человеку. Больше ведь… Он открытым текстом объявляет, что не хочет со мной расставаться.

Взметнув взгляд вверх, я борюсь с приливом волнения в животе. Он случается несмотря на то, что я не могу принять это предложение. Он случается, потому что я хочу его принять!

Я тоже не хочу расставаться. Мне мало. Мало его внимания, его физической близости. Пусть когда-нибудь мне придется долго и мучительно расплачиваться за то, что позволила себе эти чувства, я не могу им сопротивляться…

Денис упирается руками в столешницу, и в его глазах ожидание.

Отвернувшись, я ставлю чашку на стол и говорю:

— Не могу. У меня ребенок.

Он разворачивается и скрещивает на груди руки.

Глядя в поверхность стола, слышу вопрос:

— Где она сейчас?

— Она — с родителями Вадима.

Мы бы ступили на это минное поле так или иначе. Это был вопрос времени. Как раз на этом минном поле я боюсь потерять… его потерять.

— Мы с ней могли бы познакомиться…

Сердце делает кульбит.

Это предложение волнует, так волнует, но я произношу сбивчиво:

— Она еще не в курсе, что мы с Балашовым разводимся. Так что… знакомиться вам не стоит… И вообще, я подумала, что нам лучше… не афишировать наши отношения…

— Не афишировать?

— Да…

— Я не настаиваю на знакомстве с твоей дочерью.

— Ее зовут Сабина. Называй ее по имени.

— Считаешь, для меня это проблема?

— Я не знаю.

Посмотрев на него, я вижу, что за внешним спокойствием там, в глубине его глаз, тот самый шторм, точнее, его далекие отголоски. Ведь за прошедшие дни ничего не изменилось — своего успокоения в жизни Денис Алиев до сих пор не нашел. Он все та же несущаяся в цель стрела, хоть я и забыла об этом на несколько часов. Обо всем забыла…

Он двигает стоящую на столе тарелку. Поднимает на меня взгляд, проговаривая:

— Я не настаиваю на знакомстве с Сабиной. Но я ничего не имею против него. Я бы хотел… с ней познакомиться. Наверное, я должен это обозначить. На будущее.

— Я говорю не только о ней…

— А о ком?

Выдержав стрелу его взгляда, поясняю:

— Балашов не позволит вам общаться. Ни при каких обстоятельствах.

— Его мнение меня не волнует, — отрезает Денис.

— А меня — да! — говорю я, не трудясь скрывать эмоции. — Я не собираюсь лишать Сабину отца или выбирать между нами. Он центр ее маленькой вселенной. Хватит и того, что ее семья развалилась. Я не хочу с ним воевать, тем более если это хоть как-то отразится на ней.

Выслушав меня, Алиев проговаривает:

— Если на проблему закрывать глаза, она не исчезнет. Если он проблема для нас с тобой, то я ее решу.

Несмотря на то, что услышать подобное обещание — бесценное удовольствие, как раз это обещание и пугает.

— Пустишь в ход кулаки? — спрашиваю я его.

Шутить на эту тему сегодня он не намерен. Веселости в нем вообще больше нет.

— Кулаки — это для тупых, — сообщает Денис. — У меня есть варианты получше, чем занять время твоего… бывшего мужа.

— Будешь таскать его по судам? Опять проблемами завалишь? Я думала, злоупотреблять властью — не про тебя.

— Я очень надеюсь, что до этого не дойдет, работы у меня и так хватает.

Возможно, частота, на которой происходит этот разговор, слишком резонирует, раз даже его пес умолк и наблюдает за нами, свесив язык.

Безапелляционность моего собеседника — как раз та стена, о которую с легкостью можно обломать зубы. В настоящем, в будущем. В той реальности, где мы, он и я, вместе…

— Это не решит проблему, — произношу я, глядя на него. — Это ее усугубит.

— Зря ты так думаешь, — усмехается Денис. — Это серьезный аргумент не лезть на рожон. Для многих.

— Да, я так думаю. А ты меня не услышал…

Он изображает на лице терпение. Внимание и готовность слушать, словно разговаривает с ребенком.

— Я не собираюсь с ним воевать, — повторяю я. — Ни твоими руками, никак. Потому что это тупик. Путь в никуда. Ничем хорошим это не закончится.

— Выбор за ним.

— Нет… — говорю я, качнув головой. — Выбор за мной.

Его взгляд мгновенно становится цепким.

Сказанное меня саму из кожи вытряхивает, но, кажется, единственный способ хоть чего-то добиться в этом споре — заставить себя слушать.

Он сверлит меня взглядом и с мнимой осторожностью спрашивает:

— То есть?

— Я всегда выберу Сабину… Ее благополучие. Ей нужен отец, сейчас — особенно. Здоровая атмосфера, семья, которая даст ей ощущение стабильности. Нормальные… нормальные отношения между родителями. Ребенок — это не игрушка. Это маленький человек. Если ты не можешь… думать о моем ребенке хотя бы приблизительно с такой же ответственностью, то и знакомиться вам ни к чему!

Я произношу это в сердцах, но эффекта это не умаляет.

На его щеке дергается мускул.

Готова ли я расстаться, если мы не решим нашу проблему? Узнать мы можем только на практике! Это так, черт возьми. Даже самой себе я не хочу задавать этот вопрос в лоб. И боюсь того, что его озвучит Алиев. Тогда мне придется ответить, и от такой перспективы подгибаются колени!

Но он не торопится произносить хоть что-то. Он просто вцепился взглядом в эмоции, которые каруселью крутятся на моем лице, и сверлит во лбу дыру…

Сердце грохочет у меня в ушах. Я знаю, что мне нужно остыть, ведь, несмотря на то что ни я, ни он даже голоса не повышали, я вся вибрирую, от макушки до пяток. А он… он все еще сверлит мой лоб в ответ на последние слова…

— Пойду оденусь, — говорю я, отходя от него.

Я взлетаю по лестнице и второпях натягиваю на себя одежду. Джинсы, свитер…

Телефон, который я оставила на тумбочке, звонит. Это папа, но даже сутки спустя я не готова говорить о Кире и о том, что произошло в доме родителей, ведь ни одно из сказанных мной слов не хочу забирать назад. Мудрость, которую я должна проявить… в задницу ее…

Денис расхаживает у подножья лестницы. Чтобы остыть, мне пяти минут не хватило, ему — тоже. Он раздраженный. И он хватает меня за локоть, как только я оказываюсь на нижней ступеньке. Подтягивает меня к себе, заставляя одеждой касаться обнаженной груди.

— Я спрошу еще раз, — говорит Денис, калибруя слова. — Чего ты хочешь?

Решимости у меня не прибавилось, но и с ним тоже брать слова назад я не хочу!

— Чтобы это закончилось… — отвечаю я ему. — Ваша вражда. Я хочу мира.

— Мира?

— Да.

— То есть я должен в шахматы с ним играть?

— Я не знаю. Это… тебе решать…

— Мы с ним никогда не будем друзьями. Все, что я могу предложить, — оставить его, на хер, в покое. Все, что требуется от него, — сделать то же самое!

— Ты мог бы попытаться…

— Нет.

Прикрыв глаза, я делаю долгий выдох.

Пытаюсь высвободить руку, сковавшие ее пальцы ощущаются тисками. Это не мираж, Денис действительно держит меня так, словно намекает, что не отпустит, даже если я захочу, но не уверен, что у него это получится. Получится остановить меня, если я захочу уйти! Мы оба знаем, что нет.

Его глаза полыхают.

Пропуская через себя стрелу его раздражения, я возвращаю ее обратно, только теперь она заряжена уже моими собственными чувствами.

— Я желаю тебе хорошей дороги, — говорю я, глядя в сторону. — И хорошей поездки…

Он разжимает пальцы, и я бесшумно направляюсь к шкафу, чтобы достать свою куртку. За моей спиной ни звука, пока одеваюсь. Ни звука, если не считать клацанья когтей по полу и поскуливаний где-то в комнате, словно Тайсон в курсе, что его хозяин собирается надолго уехать.

Я покидаю его дом все в той же тишине.

Мою машину припорошило тонким слоем снега, я прогоняю его с лобового стекла дворниками. Не имея терпения выждать даже минуты на то, чтобы прогреть двигатель, отъезжаю от ограды дома как ошпаренная.

Мне хватает двух дней, чтобы выйти из состояния подожженного фитиля и вернуться в колею своей новой жизни, но этого времени недостаточно, чтобы перестать чувствовать близкое присутствие Алиева, даже когда нас разделяет пятьсот километров.

Его так много, словно напоминания о себе он оставлял намеренно — следами своих губ, щетины, пальцев на моем теле. Помимо этого, тянущей болью в мышцах; зудом тела от желания соприкоснуться кожей с кожей. Все это сомкнувшийся вокруг меня кулак его присутствия. По-другому он осваивать территорию не умеет, только вот так — напролом.

Я не удивлена тому, что Алиев успел разбить бессчетное количество женских сердец и даже этого не заметил. Денис никогда не станет тратить время и силы на то, что ему не интересно, но если он чего-то хочет…

Впервые после возвращения из Питера я озабочиваюсь такими вещами, как составление каких-то обтекаемых планов на будущее. В основном они касаются моего бизнеса, ведь я давно хотела поменять кое-каких поставщиков и думала о косметическом ремонте. Эти обтекаемые наброски придают моей новой жизни очертания, что не может не радовать, но мне приходится забросить их все, когда после очередного занятия танцами Сабина возвращается с температурой.

Из-за слабости она капризничает. Ее глаза горят, лоб тоже. Я вызываю скорую, потому что мне не удается сбить температуру. Вытираю слезы с ее щек, пока она пьет сладкий теплый чай и тонким голосом хнычет:

— Где папочка? Почему папочка не дома?

Они провели вместе три дня, я забрала ее от Балашовых-старших сразу, как покинула дом Дениса.

— Папа пока поживет в другом месте…

— Почему?! Я хочу к папочке… Папочка…

Ее слезы становятся крупнее. Она близка к тому, чтобы начать настоящую истерику. В попытках это предотвратить обещаю:

— Мы ему позвоним. Саби… У тебя будет болеть головка, не надо плакать, зайчонок…

— Я хочу к папочке…

Я чувствую себя настоящей сукой от того, что не ставлю Балашова в известность о происходящем, но дочери придется привыкать к тому, что иногда будут случаться такие дни. Такие, где ее отца не будет рядом.

Мы боремся с температурой три дня, в конечном итоге она идет на спад, и дочь оттаивает, постепенно становясь самой собой. К ней наконец-то возвращается аппетит и желание смотреть мультики.

Звонок от Балашова застает меня на выходе из ванной. Я поставила его в известность о том, что Сабина болеет, они созваниваются перед тем, как дочь укладывается спать.

— Мне уже хорошо… — отчитывается Саби в трубку. — Я хочу мороженое…

Я слышу приглушенный голос Балашова, но не разбираю слов. Сабина смеется заливистым смехом, юлой вертясь в своей постели, но болезнь вымотала ее достаточно, чтобы в эти дни она отключалась точно по часам.

Дед навещает нас днем позже.

Он привозит с собой фрукты и банку дальневосточного липового меда, которую раздобыл где-то у знакомых. Только увидев его, я понимаю, что переварить ту отвратительную сцену с Кирой у меня вышло гораздо лучше, чем у него. Не сомневаюсь, что главная тому причина — жилетка, в которую я выплакала свои эмоции.

Отец же выглядит беспокойным, но я не знаю, чем ему помочь, ведь не хочу ни единой серой клетки мозга тратить на свою сестру! Он видит это по моим глазам.

— Это мы виноваты, — говорит отец будто сам с собой, выкладывая на стол гостинцы. — Мы как родители не доработали. Ты даешь ребенку все лучшее, думаешь: а что еще нужно? Я справился, я все дал. А нужно больше. Ценности прививать, уважение…

— Единственное, чего ей не хватает, — говорю я отрывисто, — хоть раз самой ответить за свои поступки…

— Я бы взял розгу, да уже поздно. Упустил. Опоздал.

Он качает головой, продолжая тонуть в своих мыслях.

— Любит она его…

Я узнаю о том, что Кира временно живет у родителей, ни с кем не общается и не выходит из дома. О том, где находится Мухтаров, они не знают — Адам не пытался с ними связаться. С несостоявшимися родственниками, его родителями, теперь слегка натянутые отношения. Виной тому общая нервозность и тот факт, что перейти к действительно близкому общению между собой наши семьи не успели.

Год только начался, но, вполне возможно, более впечатляющего скандала в нем уже не случится.

Кажется, такой затяжной серой полосы наша семья не знала никогда. По крайней мере, если говорить о том, что случалось с ней на моей памяти. И никогда еще наша семья не была такой разобщенной, словно не прошла проверку трудностями.

Чертовски знакомая ситуация.

— Это и твой дом тоже, — настаивает папа. — Тебе даже предупреждать не нужно, если захочешь приехать.

Сама я чувствую прямо противоположное. Я чувствую себя так, будто в моменте у меня нет ничего фундаментального.

Папа забирает Сабину на короткую прогулку. Немного подышать воздухом и дать мне возможность прибраться в квартире. Я благодарна за эту передышку, ведь впервые за три дня у меня появляется возможность вымыть голову.

Встреча с юристом Балашова — обязательство, на котором мой бывший муж настоял. Рано или поздно это должно случиться, поэтому я соглашаюсь, как только Сабина окончательно приходит в норму и у няни появляется окно, чтобы присмотреть за ней пару часов.

Я собираюсь в спешке, потому что ненавижу опаздывать, и, когда паркую машину перед рестораном Галицких, откидываю козырек, чтобы пробежаться по губам яркой бордовой помадой.

Собственный вид в маленьком зеркале не сильно меня устраивает, ведь я выгляжу больше небрежно, чем аккуратно, но в последнее время я чаще всего именно так и выгляжу — новой версией себя. Чуть более растрепанной, чем обычно, чуть более возбужденной, даже когда дело касается нарезки салата.

Балашов ждет меня внутри в компании молодой женщины, которую я вижу впервые. На ней серый костюм-тройка, волосы разделены идеальным пробором и собраны в пучок, на носу очки в роговой оправе. Кричаще деловой и профессиональный вид, единственное, что слегка это впечатление портит, — быстрый, но любопытный взгляд из-под очков, адресованный мне.

Балашов встает, когда я появляюсь в поле его зрения.

Обстановку в зале не назвать спокойной, зал жужжит, ведь сейчас время бизнес-ланча, но тащиться в офис Вадима у меня желания не появилось. Судя по всему, он расширил штат своих юристов, ведь, как я и сказала, вижу женщину за столом впервые.

— Извините, — говорю я, оказавшись у столика. — Наша няня попала в пробку…

— Нет проблем, — отзывается Балашов, выдвигая для меня стул.

Я приношу с собой откровенную суету, что обычно мне несвойственно.

Бросаю на Вадима взгляд, замечая, что выглядит он сегодня отлично. На нем джемпер и брюки, все идеально отглаженное и сидит так же. Голубые глаза привычно изучают меня в ответ, и это пристальное внимание я игнорирую.

— Добрый день, — обращаюсь к его юристу.

Встрепенувшись, она поправляет очки и представляется:

— Татьяна. Очень приятно.

— И мне…

Перед ними кофейные чашки, и, судя по всему, они ждут меня не пять минут.

На столе перед женщиной — папка с документами.

— Хочешь что-нибудь заказать? — обращается ко мне Балашов.

— Нет. Давай сразу к делу, не хочу вас задерживать.

— Как Саби?

В последний раз они разговаривали по телефону вчера вечером. Это стало новой традицией теперь… Вадим звонит ей каждый вечер перед сном. И он хочет забрать ее на выходные.

— Ждет субботы, — отвечаю я ему.

— У твоих друзей новое меню?

Он никогда не был особо близок с Галицкими, хотя не имел ничего против моего общения с ними. Просто у них с Борисом слишком разные взгляды на очень многие вещи, и они нашли для себя не так много точек соприкосновения.

— Да. Советую попробовать рулет из курицы, — говорю я Балашову.

— Обязательно, — кивает он.

Посмотрев на женщину, Вадим добавляет:

— Давай начнем…

Следующие полчаса я пытаюсь упорядочить в голове информацию, проанализировать ее и переварить. Мне приходится полностью погрузиться в документы, которые передо мной раскладывают, хоть с их анализом все проще некуда: Сабина получит некоторую принадлежащую ее отцу недвижимость после совершеннолетия, мне же Балашов передает наш общий дом. Он не претендует на мои кофейни, об этом в тексте также упоминается. Поскольку сама я тоже ни на что не претендую, все в этих документах кажется мне более чем справедливым…

— Если ты со всем согласна, Таня назначит встречу у нотариуса, — говорит Вадим.

— Да… — возвращаю юристу папку. — Я со всем согласна.

— Если у тебя остались вопросы…

— Нет… — взмахнув рукой, я зову к себе официанта. — Принесите воды, будьте добры, — прошу подоспевшего парня.

— Вам охлажденную бутылку?

— Да…

Встретив мой взгляд, Вадим обращается к юристу:

— У нас все.

— Тогда я вас оставлю, — она слегка суетится, собирая документы в небольшой кожаный портфель.

Попрощавшись, Татьяна нас покидает, и мы остаемся одни, не торопясь нарушить внезапно повисшую тишину.

У меня не было представлений о том, как будет выглядеть наше общение через месяц или через год. В настоящем оно давалось мне с трудом, ну а прямо сейчас меня на части рвут совсем другие переживания, и они к Балашову не имеют отношения…

Его прокурор не пытается со мной связаться, я тоже не выходила с ним на контакт.

Я и рада этому, и нет. Возможно, это лучшее, что мы можем сделать, — побыть подальше друг от друга и привести мысли в порядок. Те дни и ночи, которые мы провели вместе, были просто дикими! По крайней мере, для меня, а для него…

Я не спрашивала. Возможно, мне стоило спросить.

Алиев сказал, что будет отсутствовать неделю, значит, должен вернуться через пару-троку дней.

— Как насчет рулета из курицы? — сделав глубокий вдох, предлагает Балашов.

Я смотрю на стакан с водой, который поставил передо мной официант, прислушиваясь к себе. К своим желаниям, которые я теперь учусь слушать, к здравому смыслу, который скандирует о том, что мы можем сохранить нормальные отношения.

Мы должны, даже несмотря на то, что на секунду я задумалась: а не трахает ли мой бывший муж своего юриста? Вкус от его предательства настолько отравляющий, что я до сих пор чувствую последствия.

— Я не против, — отвечаю на его предложение.

Мы делаем заказ, после чего Вадим произносит:

— У вас выдалась не лучшая неделя?

— Если ты о Сабине…

— Я о Мухтарове. И о твоей семье.

— Да… — бормочу я. — У нас не лучшая неделя.

— Ты с ним общаешься? — интересуется он вдруг.

— Нет. Я с ним не общаюсь. По-моему, это очевидно. Общаться нам не о чем.

Вадим стучит по столу пальцами, глядя на меня с прищуром.

Я вижу отлично, что это не единственный вопрос, который он хочет мне задать. И даже знаю, что именно засело там, за этим прищуром, — я и мужчина, чье имя в нашем доме представляло собой табу…

Я не готова к этому разговору. Несколько дней назад с меня слетела вся моя броня, и я до сих пор словно оголенный провод. Я не готова ложиться на эту наковальню!

Я разглаживаю платье у себя на коленях и задаю встречный вопрос:

— Как дела на фирме?

Нам не сложно общаться нормально, этот вывод — достаточно ценное приобретение, которое окупает совместный обед.

Вадим рассказывает о том, что на выходных он планирует отвезти Сабину на встречу с ее крестным отцом. Миша — лучший друг Балашова, но почти сразу после нашей свадьбы он переехал в Штаты. Они видятся пару раз в год, и новость о том, что крестный моей дочери — в городе, радует.

Счет Балашов берет на себя.

Он помогает мне одеться у гардероба. Наши глаза встречаются в большом зеркале на стене, и Вадим тихо интересуется:

— Тебя подвезти?

— Нет, — отворачиваюсь я.

В фойе людно.

Дождавшись, пока дверь пропустит группу вошедших посетителей, Балашов придерживает ее для меня. Я выхожу на улицу слишком поспешно, не успев толком застегнуть куртку. Застегиваю ее на ходу, ныряя в дверь, и, ступив на крыльцо, врезаюсь в шагающего навстречу мужчину.

Готовлюсь к тому, чтобы бросить невнятные извинения, но, когда поднимаю глаза, окунаюсь взглядом в знакомую яркую зелень…

Радость поглощает меня в первую секунду этого контакта.

Белый дневной свет в каштановых волосах, густая щетина того же оттенка, пушистые стрелы ресниц — яркие штрихи, из которых складывается знакомый образ. Знакомый до звездопада в животе, но в следующее мгновение радость поглощает паника.

Он вернулся?! Как давно?

Денис оборачивает вокруг моей талии руку, придерживая.

За те секунды, в течение которых мы смотрим друг на друга, этот захват из механического, вынужденного превращается в твердое кольцо, словно вокруг моей талии затягивается петля.

Сердце с грохотом ударяется о ребра.

Взгляд Алиева устремляется на дверь у меня за спиной. За спиной у него самого я вижу знакомого молодого мужчину, которого Денис в день юбилея ресторана Галицких обозначил как своего родственника.

Взгляд зеленых глаз делает резкий зигзаг, и, когда мы снова смотрим друг на друга, градус моей паники резко подскакивает.

Теперь его взгляд такой же хваткий, как петля у меня на талии, а хлопнувшая дверь, не сомневаюсь, выпустила из ресторана Балашова.

Этот хлопок заставляет проснуться инстинкты. Это самосохранение?! Наверное, раз я действую почти бессознательно!

Упираюсь ладонями в прикрытие тяжелой спортивной курткой плечи, выдыхая:

— Извините…

Дергаюсь в сторону, и лежащая на моей талии рука соскальзывает, но далеко не сразу. Секунды она удерживает стальную хватку, из-за этого мы топчемся перед входом, создавая маленькую толкучку.

Я смотрю себе под ноги, пока сбегаю по ступенькам.

Тело наэлектризовалось в тех местах, которые побывали в тесном контакте с телом Алиева. Живот, бедра, в том числе кончики моих пальцев.

Сердце продолжает колотиться, даже когда я оказываюсь на стоянке ресторана. Ее дальний угол занимает большой черный «китаец», на которого бросаю косой взгляд. Моя машина припаркована неподалеку, и я оборачиваюсь, только когда оказываюсь рядом с ней.

Балашов приближается ко мне широким шагом.

Боясь посмотреть на крыльцо, я роюсь в сумке. Пытаюсь найти ключи от машины, но сознание захватил взгляд, которым Алиев отреагировал на мое бегство…

Суета моих рук выдает во мне дерьмовую актрису. Краска на щеках от подскочившего адреналина — тоже.

Я вынуждена вскинуть подбородок, потому что присутствие Балашова довлеющее, как бетонные блоки на плечах. Он смотрит на меня, оставив между нами расстояние в шаг. Смотрит, положа на бедра руки и поигрывая желваками на скулах.

Знакомая злость. Гнев, который в этот раз мой бывший муж трансформировал в ледяной блеск своих голубых глаз.

— Что у тебя с ним? — кивает Вадим на ресторан.

Я все еще не решаюсь посмотреть туда же.

Уходить от ответа или нет — выбор, перед которым я стою прямо сейчас.

Я мучаюсь им слишком долго, в конечном итоге моя растянувшаяся внутренняя борьба и становится ответом.

Оценив его, Балашов запрокидывает голову и смеется. Зажимает пальцами переносицу, трясет головой.

— Я просто поверить не могу… — бормочет он.

— Я не буду спрашивать у тебя, как мне жить, Вадим, — говорю я наконец-то.

Все, что отделяет меня от него… все то, что отделяет меня от тех дней, когда я еще была его женой, наполняет память неприглядными картинками. Они дают мне ту энергию, которой не хватало, чтобы сейчас справиться с его взглядом.

— Ты другая, — произносит он то, что уже говорил однажды.

— Та же самая! — отрезаю я.

— Нет… — Балашов качает головой. — Что-то в тебе… изменилось…

Возможно, я и не могу с ним спорить. «Что-то». Оно не изменилось, а проснулось. Я проснулась!

— Мне нужно ехать… — говорю я, возвращаясь к поиску ключей.

Вадим делает ко мне шаг. Обхватывает ладонью локоть. Достаточно жестко, чтобы я выронила из рук сумку.

— Он тебя трахает? — чеканит Балашов.

— Вадим… — я дергаюсь.

— Ну, конечно, трахает… — снова смеется он. — М-м-м… — тянет в хмурое зимнее небо. — Трахает мою жену…

— Я не твоя жена…

Звуки быстрых шагов за его спиной вновь разгоняют мое сердце. Снова паника, но в этот раз я не рассчитываю избежать конфликта.

— Карина, иди сюда! — звучит резкая команда Алиева.

Балашов отпускает мою руку и разворачивается.

Я вижу их вот так, лицом к лицу, впервые в жизни.

Зеркальное отражение их эмоций. Холодных, бешеных. Настоящих!

Денис переводит взгляд с Балашова на меня. Кончики его ушей покраснели от прогулки по морозу без шапки. На руках у него кожаные перчатки, я вижу это, когда он протягивает ко мне ладонь, повторяя:

— Иди сюда.

— Мы разговариваем, — отзывается Балашов. — Какого хера ты тут командуешь?

Чтобы не спровоцировать еще больший конфликт, я предпочитаю остаться на месте. Присев на корточки, поднимаю с земли сумку, пока Алиев говорит:

— Я обращаюсь не к тебе.

— Мы разговариваем, — повторяет Вадим с нажимом. — Тебя что-то не устраивает?

— Карина.

— Ты, блядь, оглох?!

— Вадим… — я кладу ладонь на его локоть.

Клубящаяся между ними агрессия заставляет родственника Дениса перейти с трусцы на медленный шаг, а затем вовсе остановиться в нескольких метрах от Алиева. Он замирает, глядя на все происходящее слегка удивленным взглядом, и его поведение говорит о том, что вмешиваться он не собирается.

— Сядь в машину, — кивает Балашов на свой «Мерседес» и снимает с дверей блокировку, нажав на брелок у себя в кармане.

Это тоже команда, и выполнять ее мне претит во всех долбаных смыслах, но я всерьез подумываю о том, чтобы согласиться, лишь бы прекратить происходящее…

В голове эта мысль не успевает как следует оформиться, ведь Алиев отвечает за меня:

— В твою машину она не сядет.

— Блядь, — нервирует Балашов смехом. — Ты ни хера не решаешь сейчас.

— Тебе это только кажется, — чеканит Денис.

— Не-ет, — трясет Вадим головой. — Ни хера ты не решаешь. Ты и тогда ни хера не решал. Она всегда только меня слушала. Ни тебя, ни семейку твою придурочную. Только. Меня.

— Заткнись.

Вложенная в это слово угроза вытягивает меня в струну.

Лицо Дениса окрашено злостью. Вся его поза ею дышит. Сжатые в кулаки руки, напряженный разворот плеч…

Понимание, что они говорят не обо мне… от начала и до конца не обо мне… оно разрушающее.

Меня не существует.

Когда они лицом к лицу, меня не существует!

Балашов игнорирует угрозу. Игнорирует все. Его слова звучат, как удары молотка о стену.

— Мы заявление подали. Похер ей было на всю вашу семейку…

— Лучше бы она слушала меня. Осталась бы жива.

— Мудак гребаный… — усмехается Балашов. — Если бы не ты, мы бы вообще никуда не поехали.

Теперь на лице Алиева бешенство.

— Зря я тебя тогда не отпиздил, — цедит он.

— А что так, самбист херов? Папа не разрешил?

— Нет, — свысока бросает Денис. — Я лежачих не бью. И кулаки — это для тупых, — произносит он то, что однажды я уже слышала.

Смысл этих слов сейчас, в моменте, когда они лицом к лицу, играет совсем другими красками. Их смысл — жесткая насмешка. Они умеют быть жестокими. Оба.

Я хватаю Балашова за локоть в тот момент, когда он собирается сделать шаг.

— Вадим… — выдыхаю я, удерживая его на месте.

Больше всего на свете я боюсь увидеть их драку. Такая перспектива пугает меня не на шутку! Случись такое, я бы просто сбежала…

Балашов смотрит на меня, вырывая свою руку. Его взгляд горящий. Все тот же гнев, та же злость. Теперь и на меня. Кажется. Он смотрит зло. На меня. Это задевает, но больше всего сейчас я хочу одного — чтобы он сел в свою машину.

И он садится.

Пугая меня своим взглядом, рывками своих движений. Заставляя шарахнуться в сторону, он шагает к своей машине, и, когда смотрю в его спину, мне кажется, что я ошиблась. Я думала, он злится и на меня тоже, но, по-моему, для него меня просто не существует.

Для него всегда существовала только она. Для них обоих. Сейчас это задевает, как никогда…

Колеса его машины со свистом прокручиваются на обледеневшей земле, но в конечном итоге справляются с этим, и машина срывается с места.

Алиев провожает «Мерседес» взглядом, как и я.

Поднятый шум сменяется звенящей тишиной.

Нас разделяет несколько метров, и какое-то время мы просто смотрим друг на друга. Смотрим, и, в отличие от Вадима, Алиев глядит на меня так, словно с точностью до миллиметра знает, где я нахожусь. Помнит об этом каждой клеткой своего мозга — от этого по спине у меня бежит холодок.

Если мне придется ответить за свой малодушный поступок там, на крыльце, я готова…

Я…

Просто не знала, что мне делать! И теперь я понимаю, что мои опасения были не напрасны.

Обернувшись к своему родственнику, Денис резко бросает:

— Подожди меня внутри.

Тот топчется и чешет голову. Кивнув, идет к ресторану, оставляя нас на парковке одних.

Я мну в руках ремешок своей сумки, пока Денис приближается.

Решительное выражение на его лице, твердость шагов… это заставляет пятиться, ведь и его тоже я вот таким еще не видела. Словно, в отличие от Балашова, он собирается обрушить свой гнев и на меня тоже.

Впервые с тех пор, как мы знакомы, я чувствую… разницу в нашем возрасте.

Он старше на пять лет. И он множество раз давал мне об этом забыть. О том, что между нами хоть какие-то преграды существуют, — тоже.

Подойдя, он принимается расхаживать туда-сюда. Бросая на меня взгляды, от которых знобит!

Я нарушаю молчание первая, и мой голос сипит.

— Почему ты был против их отношений? — спрашиваю я, решая закончить картину их прошлого.

Остановившись, Алиев смотрит на меня пару секунд. Давит, напоминая о том, почему я готова шарахнуться и от него тоже. Его слова звучат резко, по-прежнему резко, когда он отвечает:

— Потому что он ебал все, что движется.

— Прямо как ты?

Он сжимает челюсти. Кладет на талию руки.

— Да. Прямо как я, — отвечает Денис. — Поэтому я знал, о чем говорю. Она была не для него.

Сглотнув, произношу:

— А я?

— Что — ты?

— Я… что-то вроде… состязания?

— Не говори чушь, — отсекает он. — Ты — это ты. Еще час назад я думал, что ты моя женщина, а сейчас уже не уверен. Ты либо со мной, либо нет, Карина.

— Я не твоя собака!

— Верность бывает разной, — чеканит он. — И она не всегда унизительна. В любом случае верность тебе знакома. Ты отличная жена. Он трахался на стороне, а ты до сих пор его защищаешь, — говорит Денис, мотнув головой в сторону. — Трахался на стороне, будучи отцом и женатым человеком. Если ты считаешь, что у меня нет ответственности к твоей дочери, то у него и подавно.

Даже если бы он отвесил мне пощечину, было бы не так больно.

— Просто я не умею ненавидеть так, как ты, — выталкиваю я.

— Ненависть здесь ни при чем. Я на вещи смотрю трезво.

— Наша семья… не тебе о ней судить!

— Разумеется, — вскидывает он руки. — Я скажу тебе, что думаю о нас с тобой, если не возражаешь.

Я отвечаю молчанием, хотя мне достаточно и того, что он уже сказал!

Жестокий… он жестокий… говнюк…

— То, что произошло там, — указывает он подбородком на ресторан, — мне не понравилось. С тобой я на многие свои принципы уже наплевал и сейчас готов закрыть глаза, но что-то мне подсказывает, что ни хера из этого не выйдет.

Холодок, который кусал мой позвоночник, превращается в настоящий холод, и он растекается по моим венам за мгновение.

Чтобы держать подбородок высоко, мне приходится напрячь шею.

— Я с ним делиться не собираюсь, — проговаривает Денис. — Тем более своей женщиной.

— Все не так…

Он проводит рукой по лицу. Снова кладет руки на талию. Смотрит. Смотрит. Смотрит…

Моя гордость… она вопит. Именно поэтому я молчу, решая позволить ему высказаться! Несмотря на то, что слабость сковала ноги и руки, велю себе держать рот закрытым.

— Мне надо идти, — говорит он наконец-то. — У меня полчаса всего, потом нужно быть в прокуратуре. Я думаю….

Пытаясь сохранять дыхание, выгибаю брови.

— Думаю, нам не помешает пауза.

— Ну уж нет, — бросаю я. — Хочешь все прекратить — так и скажи!

Я продолжаю дышать по инерции. Пока он взвешивает мои слова, оценивает. Инерция — топливо всех моих жизненных процессов.

— Да, — кивает Денис. — Думаю, стоит все прекратить.

Дурак…

Мне хочется кричать это слово ему в лицо. В чертову вселенную!

Дурак, дурак, дурак!

Вместо этого я разворачиваюсь и открываю дверь своей машины.

Мои руки не дрожат, когда я пристегиваю себя к сиденью. В глазах нет слез, нет ничего! Только инерция, с которой я покидаю парковку, ни разу не посмотрев в зеркало…

Две недели спустя

Входящий от Балашова звонок я смахиваю с экрана, отправляя его в фоновый режим. Я поступаю так со всеми его звонками, таким образом предлагая общаться со мной сообщениями. Их было не так уж и много, его звонков, но, сколько бы их ни было, я решила избавить себя от прямого общения с бывшим мужем, потому что последние дни моей жизни были особенные.

Я не пускала в них никого. Ни Балашова, ни Адама, который тоже пытался со мной связаться. Никого, даже папу. Я не могла представить, что обстоятельство, которое несет в мою жизнь настоящий хаос, вдруг станет источником такого… умиротворения…

Через испуг, тревоги, волнения я вдруг осознала себя наполненной теплом.

Оно такое хрупкое, что я боюсь позволить кому-то его тревожить. Касаться его или в него вторгаться. Я не трачусь даже на то, чтобы думать, как это произошло. Это случилось, по моей халатности или не только моей, но результат изложен в заключении от моего гинеколога.

Тепло щекочет меня изнутри! Наполняет. Так, что хочется зажмуриться и, может быть, расплакаться…

Убрав ладонь с руля, я потираю живот, потому что его немного тянет.

На заднем сиденье машины Сабина смотрит в окно, пристегнутая к своему детскому креслу.

Последнюю неделю я провела, сдавая анализы и посещая врачей, а сейчас мы с Сабиной минуем выезд из города, направляясь к Галицким на день рождения их младшей дочери.

Малышке сегодня исполняется три года.

Саби одета в новое платье с черным бархатным бантом на талии, и она так боится его помять, что всю дорогу старательно держит руки на коленях.

Детский праздник — чокнутый способ развеяться, но выхода у меня все равно не было. Я не могла отказать Лиде, даже несмотря на то, что хаос моей жизни не располагает к веселью.

Они недавно переехали, так что всю дорогу я пользуюсь навигатором. В их новом доме я впервые, и он от города значительно дальше, чем предыдущий. Из-за этого мы слегка опаздываем — это моя вина. Я не рассчитала время, но у моей рассеянности есть веская причина, и она меняет мою жизнь настолько, что я могу, черт возьми, себя простить.

В качестве парламентера у ворот нас встречает Милана.

Девочка одета в критически короткую юбку, а на лице у нее провокационный макияж, и во всем ее образе акцент на черный цвет. Этот подростковый вызов обществу заставляет меня улыбнуться.

— Привет, — говорит она скучающе. — Папа сказал, чтобы ты поставила машину там… — на пальце, которым Милана тычет в свободное место во дворе, черный лак.

Подняв стекло, я паркуюсь.

— Как у тебя дела? — спрашиваю Милану, выйдя из машины.

Она ждет, пока я помогу выйти из машины Сабине и пока достану из багажника подарок.

— Хочу слинять, — закатывает она глаза. — Мама не отпускает.

Бросив взгляд на дом, замечаю:

— У вас красиво.

— Угу, — бубнит Милана. — У меня комната на третьем. И своя отдельная ванная. Наконец-то. Хочешь, покажу?

Вдохнув воздуха, я пытаюсь расчистить место для гремучей обстановки, которая настойчиво окружает — из дома слышна музыка и голос аниматора в микрофон.

— Да… — снова посылаю девочке улыбку.

Она провожает нас в дом, показывая, где раздеться.

Дом украшен — на потолке море гелиевых шаров. Это море разных оттенков розового, Сабина в восторге. Ей не терпится присоединиться к детскому визгу, который грохочет откуда-то из глубины дома. Пока я обуваю ее в лаковые сандалии, дочь вертится на месте, мешая. Пальцы и без того меня не слушаются, поэтому шикаю:

— Саби!

В гостиной, которая отведена под мероприятие, действительно работают аниматоры.

Комната расчищена от лишней мебели, но даже без нее я вижу руку Лиды в оттенках и мелочах, словно интерьер своего предыдущего дома она перевезла в этот почти нетронутым.

Милана объясняет, что ее мать занята фотосессией. Оставив Саби с детьми, я отправляюсь вместе со старшей дочерью Галицких в столовую, где оборудовали фотозону.

Здесь достаточно знакомых лиц, чтобы моя улыбка стала картонной. Все присутствующие здесь женщины так или иначе полировали мои кости, не сомневаюсь в этом. Улыбки, которые получаю в свой адрес, сильно скрашены шампанским, его разливает парень в белой рубашке.

Лида позирует с малышкой фотографу. На девочке пышное розовое платье, она невероятно милая.

Я машу Галицкой рукой, она машет мне в ответ.

Предложение Миланы кажется мне спасательным кругом, ведь у меня появляется отличный повод не присоединяться к праздно болтающей женской компании.

— Проведешь мне экскурсию? — обращаюсь я к девочке.

Она воодушевленно кивает и ведет меня за собой, сторонясь гостиной как чумы.

Я разделяю ее чувства, мы делаем круг по первому этажу, и я осматриваюсь неторопливо.

— Там у папы кабинет, — машет она рукой на одну из дверей.

— А где он? — интересуюсь я, рассчитывая с Борей поздороваться.

— У него тоже какие-то гости, — сообщает она.

Комната Миланы действительно отлично изолирована, она занимает мансардный этаж, что в ее возрасте должно быть настоящим счастьем. Вернувшись вниз, мы проходим мимо веранды, которая ведет во двор, и за стеклом, на кромке заснеженного двора, я вижу еще одну парковку.

Она всего на две машины, и одно место занято.

Мои глаза мечутся по двору, от края до края и обратно, пока по шее к щекам поднимается кровь.

Ни рядом с черным джипом, ни где-либо в доступном моему зрению пространстве я не вижу хозяина этой машины, но процесс шипения под кожей уже не остановить. Мне остается лишь ждать, пока адреналин вымоет из крови, но чем больше минут проходит, тем сильнее он в моих венах беснуется.

Мы снова делаем круг по первому этажу, на этот раз в обратную сторону. Все для того, чтобы вернуться в исходную точку. Практически. Практически в нее. В конечном итоге мы приходим к входной зоне, где на полную катушку грохочут отголоски детского праздника и где я вижу хозяина дома в компании его гостя.

Обтянутая потертыми синими джинсами спортивная задница, белая футболка на широких плечах, темноволосый затылок, который острижен значительно короче, чем я помню…

Я вижу Дениса Алиева впервые за три недели.

Мне достаточно беглого взгляда, чтобы тело получило сигнал расцветать.

Может быть, это творит со мной наш ребенок, но Алиев и сам неплохо справлялся с задачей взболтать мои гормоны.

Он обут в кроссовки. Судя по всему, хозяин позволил ему не снимать обувь. Куртку Денис держит заброшенной на плечо.

В своих ожиданиях я не обманываюсь.

Я знала, что, увидев его — живого, яркого, настоящего — даже через год, буду гореть. Для этого ему совсем не обязательно быть внутри меня.

Грудь сдавливают тиски, ведь я не была готова к этой встрече. Мои чувства все еще близки к поверхности, может быть, по-другому больше никогда и не будет?! Мое умиротворение хрупкое, оно заполняет меня с каждым днем все сильнее, но еще недостаточно!

Сейчас, когда все близкие люди, люди, когда-то составлявшие мою жизнь, стали далекими, мой… наш ребенок — как хрупкий фундамент у меня под ногами. Защищать его — уже мой основной инстинкт, но до этого момента я и не знала, насколько уязвима…

В моем животе маленький ураган, когда нас с Миланой видит Боря. Он расплывается в довольной улыбке и вскидывает руку.

— Привет, — говорит Галицкий, перекрикивая музыку.

Денис оборачивается.

С резким поворотом головы смотрит через плечо.

В моей голове пустеет.

Если я считала себя максимально взбудораженной, то погорячилась. Именно когда вижу обращенное ко мне лицо Алиева, его быстрый подвижный взгляд на мне, все чувства разбиваются об одно-единственное, которое перекрывает их все.

Это чувство — голод.

Тактильный, визуальный, кислородный!

Я заставляю себя улыбнуться Галицкому. Именно ему, ведь его спутник молчит и отворачивается, раскачиваясь на пятках в такт бьющему из гостиной галдежу.

— Привет… — говорю я почти одними губами.

— Че-т шумновато у нас, да? — шутит Боря.

Я пропускаю Милану вперед. Отец забрасывает ей на плечо руку и треплет девочке волосы.

— Где мама? — спрашивает он у нее.

— Фоткается, — уворачивается Милана.

— И где это у нас?

— В столовке…

— Надо идти, — вздыхает Галицкий. — Сам дорогу найдешь? — обращается он к Алиеву.

— Да, — отзывается тот.

Они прощаются. Жмут друг другу руки.

Повесив куртку на локоть и затолкав ладони в карманы джинсов, Денис смотрит на свои кроссовки.

— Пошли, ребенок… — Галицкий толкает дочь вперед.

Я мечусь взглядом между ними и профилем Алиева.

Те два метра, которые нас разделяют, — недостаточное расстояние, чтобы я могла спастись от магнитного поля, которое он излучает.

Денис смотрит на мои руки, которые я скрещиваю на груди.

Я ловлю его взгляд на своих коленях. На мне строгое черное платье чуть ниже середины бедра, Денис проходится взглядом вверх по маленькому разрезу и дальше по шву. Расправив плечи, смотрит мне в лицо, и я вижу в его глазах… знакомый зной. Силу, ум, энергию! Его «я», его личность. Я вижу Дениса Алиева. Живого и… упрямого.

Того самого, по которому нестерпимо тосковала, и сейчас в горле у меня становится тесно.

Я беру на себя смелость заговорить первой. Чтобы сорвать гребаный пластырь, ведь стоящий передо мной мужчина предпочитает смотреть на меня молча.

— Не поздороваешься? — спрашиваю я, глядя на него мятежно.

— Почему же, — отзывается он. — Я просто даю тебе возможность сделать вид, что мы не знакомы.

К щекам приливает кровь.

— У меня нет такой традиции, — проговариваю я. — Только если ты сам захочешь.

Новый статус наших отношений имеет на это полное право.

Полностью проигнорировав мои слова, он меняет тему:

— Как поживаешь?

Выдохнув, я отвечаю:

— Хорошо. А ты?

С собственным ответом он не торопится. Глядит на меня, раздумывая, после чего говорит:

— Много работы.

— Сочувствую…

Слова болтаются на кончике моего языка. Разные. Их много. Но он рядом, и все слова превратились в сумбур. Все становится еще хуже, когда из гостиной в компании девочки постарше появляется Сабина.

Ее бант съехал на бок, хвостики тоже, щеки румяные…

Подлетев ко мне, она тараторит и хихикает:

— Мамочка, я хочу… пи… пи-пи-пи…

— Сейчас сходим… — Я щекочу ее ушко.

Денис рассматривает моего ребенка, опустив вниз подбородок. Мне кажется, я чувствую пинок в животе, до того это, черт возьми, волнительно. Ведь моя дочь — копия своего отца!

Сердце екает, когда Алиев вдруг опускается на корточки.

Секунды для меня растягиваются, ведь я не дышу, наблюдая за тем, как эти двое смотрят друг на друга. Сабина прилипает к моему бедру, хлопая глазами.

— Привет, — обращается к ней Денис.

Саби смотрит на меня, задрав личико.

— Поздоровайся, — прошу я хрипловато.

— Здравствуйте, — выговаривает она заученно.

— Ты Сабина?

— Угу…

— Красивое платье, — кивает он на ее бант.

Зардевшись, дочь издает хихиканье.

Мои глаза взмывают вверх вслед за Денисом, когда он встает.

Талантов у него много. Разных. Но я не знала, что в довесок ко всему он еще и неплохо общается с детьми.

Я позволяю себе дышать, только когда за ним закрывается дверь дома Галицких.

Бросив на меня взгляд, Алиев просто уходит, быстро натянув на плечи куртку.

Хлопок двери, который он после себя оставил, преследует меня, как бьющая по темечку пыточная капля воды. Несмотря на то, что я выжата как лимон после дня в эпицентре детского праздника и бесконечных трех часов с приклеенной на лицо улыбкой, мучаюсь от этого хлопка, даже падая в кровать.

Моя сестра все же получила то, чего всегда хотела, — безраздельное внимание, ведь, какими бы непринужденными ни были разговоры на празднике Галицких, все они так или иначе сочились любопытством относительно Киры и ее расстроившейся свадьбы. Отвечать на вопросы мне было легче легкого — односложными заторможенными реакциями. Их не пришлось изображать, заторможенность — мое истинное состояние после того самого хлопка, которым гость Галицких завершил наш разговор.

Глядя в стену сквозь предрассветные сумерки, я сжимаюсь пружиной в ожидании того, что с минуты на минуту меня начнет выворачивать наизнанку. Отбросив все сомнения в том, что это случится, я выбираюсь из постели и быстро иду в ванную.

Включаю воду, чтобы хоть как-то замаскировать процесс, но в голове бьется вопрос, как долго я смогу скрывать от дочери вот такие утренние визиты к унитазу.

Надеюсь, что как можно дольше.

Сабина сладко спит, аккуратным клубочком свернувшись на своей кровати.

Готовка для нее завтрака становится моим испытанием. Все же во всем этом присутствует баланс — у меня есть отличное средство от любых мыслей, касающихся отца моего ребенка. Думать о нем, когда от запаха яичницы тошнит, не приходится!

К сожалению, этот эффект нельзя растянуть даже на день, не говоря уже о девяти месяцах.

Мужчина, который вытряхивает меня из кожи, — со мной, едва только в голове проясняется.

Я сдаю Сабину няне перед танцами, а сама отправляюсь в офис к дизайнеру, чтобы выбрать цвет новой краски для стен в «Елках». Забрав с собой палетки с вариантами, раскладываю их на столе в своей кофейне полчаса спустя.

Я не готова к колоссальным переменам, возможно, это однажды угробит мой бизнес, но, запрятавшись в глубоком кресле у окна, я обвожу взглядом знакомую, когда-то собранную с особым пристрастием обстановку и не хочу никаких кричащих перемен, их, кажется, с меня и так хватит.

Иметь возможность время от времени укутаться во что-то привычное — чертова психотерапия.

Адам появляется в «Елках» без приглашения.

Кажется, приглашения в мою кофейню ждет только один-единственный человек, и за все время… за все это чертово время… он ни разу не нарушил запрет…

Я смотрю на палетки, пока Мухтаров занимает стул напротив.

Из того, что я успела увидеть, заключаю: скандальный разрыв отношений с моей сестрой не оставил на нем каких-то видимых следов, только из глаз испарилась привычная лень и легкость. Замечаю это, когда все же смотрю в его лицо.

Его голубые глаза серьезны, что отлично сочетается с белой строгой рубашкой, в которую мой бывший зять одет. На нем нет пальто, только пиджак. Минуту назад я наблюдала его парковку за окном, поэтому предполагаю, что он позволил себе разгуливать без верхней одежды, потому что оставил ее в машине.

Адам изучает мое лишенное косметики лицо, положив на стол локти.

— Я заезжал вчера, — сообщает Мухтаров. — Мне сказали, ты бываешь тут после обеда.

— Как видишь.

Он принимает мои слова долгим вдохом. Прежде чем заговорить, ерошит волосы и спрашивает:

— Теперь ты ненавидишь меня вдвойне?

— Нет… — отзываюсь я. — Если честно, я считаю, что это лучшее из всего, что ты мог для Киры сделать.

— Что именно я, по-твоему, сделал?

— Не стал тратить ее время.

— Это сложнее, чем кажется. Это было непростое решение. Но мы с ней… слишком разные.

— Ты попросил ее стать твоей женой.

— Просто не мог попросить об этом тебя.

— Адам… — обрубаю предостерегающе.

Его слова задевают слишком много углов. Слишком много узлов и нитей! Прошлое, будущее, настоящее, но одно всегда останется неизменным — он, как и моя сестра, сам не понимает, что несет!

В ответ на мой предупреждающий взгляд Адам не прячет своего.

— Не вижу смысла молчать, — говорит он. — Уж точно не вот так, тет-а-тет.

— Ты ничего обо мне не знаешь. Все, что ты знаешь, — это ширма! Я… Ты меня не знаешь, — отрезаю я, отворачиваясь к окну.

— Знакомое чувство, — посмеивается он. — Примерно то же самое мне хочется сказать каждому второму человеку в своей жизни. Но тебе — никогда.

— Перестань.

— Я опять опоздал, да? — бросает он. — До чего же, блядь, невезучий.

Посмотрев на него, я достаю слова из своей души:

— Мне не нужно, чтобы с меня сдували пыль, как с… фарфоровой статуэтки. Я не статуэтка, понятно? Моего эгоизма вполне хватит на то, чтобы стереть все твои чувства в порошок, потому что единственная маска, которую я совершенно точно больше никогда на себя не надену, — это быть хоть для кого-то удобной!

Возможно, это именно то, что я продемонстрировала Алиеву с самой первой нашей встречи. Сама того не понимая…

Мухтаров смотрит на меня, чуть выгнув брови, и то, что мне удалось выбить из него это удивление, приносит удовлетворение.

И я оставляю за кадром тот факт, что потушить подобные вспышки моего дерьмового настроения можно всего одним настойчивым нецивилизованным поцелуем, но на это способен только один человек!

— Не могу сказать, что ты открыла мне глаза… — бормочет Адам.

— Уходи, — прошу я его, не трудясь спрятать раздражение.

Я сгребаю палетки в сумку, поняв, что ни один цвет мне не нравится.

Мухтаров встает со стула резко и так же резко ведет ладонью по волосам.

— Я уезжаю. Надолго. На год примерно…

— Счастливого пути.

— Карина…

Вскинув глаза, вижу недовольную мину на его лице.

— Я надеюсь, мы останемся друзьями. Несмотря ни на что.

— Можешь считать, что мы дальние родственники, если тебя это устроит.

— Не устроит. Но выбора у меня нет, так?

— Совершенно верно.

Он посылает мне долгий, приправленный грустью взгляд, после чего уходит.

Через окно я вскользь слежу за тем, как его машина разворачивается со свистом шин. Подняв снежные брызги, Мухтаров покидает парковку «Елок», а я бросаю сумку на кресло, встав с него так резко, что слегка закружилась голова.

Ильдар косится на меня с легкой опаской, пока я приближаюсь к стойке.

— Мне нужно упаковать десерт с доставкой, — говорю ему. — Записку я сама подпишу…

Ильдар помогает мне упаковывать в коробки разные декоративные мелочи, рассредоточенные по «Елкам», когда Алиев заходит в кофейню.

Мое сердце не на месте с тех пор, как я отправила ему свою посылку. Он получил ее вчера, и, поскольку я не была уверена, что на нее хоть как-то отреагируют, извела себя ожиданием.

Я написала, что нам нужно поговорить, и пригласила его в «Елки», сообщив, что меня можно найти здесь сегодня и завтра с пяти до семи вечера.

Ждать вот так, словно играть в рулетку, — это мой выбор! И это вовсе не проверка на прочность собственных нервов, это чертов выбор, который я ему даю.

Пока он осматривается по сторонам, словно впервые видит стены и все небольшое пространство «Елок», я убираю в коробку тяжелый подсвечник.

По большому счету Алиев и правда здесь впервые, если не считать того единственного раза, когда я выставила его отсюда.

Тот маленький секрет, который каждое утро отправляет меня обниматься с унитазом, провел жирную разделительную черту между той нашей встречей и этой. Между всем, что определяло мою жизнь тогда и что определяет сейчас. Новая жизнь. Во мне. Сейчас! Мой маленький секрет, с которым я срастаюсь в единое целое намертво с каждой новой минутой своей жизни. Я купаюсь в своих эмоциях и когда тихо плачу в подушку — это не от злости, обид или прочего дерьма, а от радости. Моего личного счастья.

Денис дергает за молнию на своем пуховике, отыскав меня глазами возле маленькой стремянки у стеллажа, который мы с Ильдаром разбираем.

Парень порывается отправиться за стойку, чтобы обслужить вошедшего клиента.

— Это ко мне, — говорю я ему, останавливая. — Ты можешь идти. Сегодня закроемся пораньше. Я сама закрою.

— Э-э-э… — тянет он. — Понял…

Во всей этой ситуации нет ничего привычного, да и будоражит меня изнутри слишком сильно, чтобы я могла двигаться или вести себя непринужденно.

Видеть его — значит вспоминать его губы и руки на своем теле. Жадные или нежные. Нетерпеливые, опытные. Вспоминать свои собственные губы на его теле и то, каким он становится, когда ему приятно или когда он испытывает удовольствие. Расслабленным, пресыщенным, смешливым…

Поэтому я не безмятежная.

Денис одет в белую рубашку. На шее у него атласный синий галстук, и узел на нем идеальный, я бы и сама лучше не завязала, хотя опыт у меня огромный.

Он и сам не выглядит безмятежным, но, если у него времени в обрез, Алиев об этом не сообщает.

Осмотрев легкий бардак, в котором пребывает моя кофейня, он спрашивает:

— Ты хотела поговорить?

Я не сразу решаю, куда деть руки, поэтому поправляю волосы.

— Да. Хотела, — говорю ему, кивнув.

Слышу его шаги за спиной, пока направляюсь к столу, с которого убираю пустую коробку.

— Хочешь чего-нибудь? — интересуюсь я.

Посмотрев на него, вижу, что он наблюдает за мной, склонив набок голову и положив руки на талию. Его рубашка идеально отглажена. В комплекте с ней на нем так же идеально отутюженные брюки и до блеска начищенные ботинки. Денис выглядит не повседневно, и ему дико идет.

— Кофе? — предлагаю я.

— Кофе в меня сегодня больше не лезет, — отзывается Алиев. — Но, если ты позвала меня выпить кофе, я осилю немного.

— Я позвала тебя не для этого.

— А для чего?

Этот вопрос читается во всей его позе. В движениях и во взгляде, но я уверена: несмотря на весь свой ум и блестящие аналитические способности, сделать правильное предположение он вряд ли сможет.

Встретив его взгляд, я с легким вызовом говорю:

— Сама не знаю.

Переварив мои слова, Денис хмыкает и еще раз обводит взглядом кофейню, включая Ильдара, мелькающего у стойки. Парень скрывается в подсобке, чтобы одеться, и мы остаемся в зале одни.

Скинув с плеч куртку, Денис бросает ее на свободное кресло и усаживается в соседнее. Принимает небрежную позу, сложив сцепленные в замок ладони на животе.

— Я думаю, в такой неопределенной ситуации лучше начать сначала, — заявляет Алиев.

— Хочешь начать сначала? — уточняю я все с тем же вызовом.

Он жмет плечами, выражая согласие.

— Отлично, — киваю я.

Усевшись в свое кресло, я беру себе минуту.

Размеренным дыханием успокаиваю пульс, в конце концов, видеть Алиева вот так, перед собой, — это бальзам на душу в сравнении с тем, чтобы не знать, увижу ли я его снова.

Он ждет, и его взгляд не тяжелый, а изображающий внимание. Легкая театральность, с которой Денис это делает, заставляет меня без прелюдии сказать:

— Я беременна.

Денис обводит быстрым взглядом мое тело, выпрямляется в кресле.

— Беременна?

— Да. У меня будет ребенок.

— Ребенок… — повторяет он.

Мы смотрим друг на друга в упор, и шаги Ильдара, когда тот выходит из подсобки, становятся далеким фоном. По крайней мере, для меня, ведь я смотрю на Дениса, пытаясь разгадать эмоции на его лице, и боюсь потерять хотя бы одну.

Ильдар прощается со мной, идя к двери. Когда она закрывается за ним, звякнув колокольчиком, наступает тишина, которую разрезает короткое замечание:

— У нас.

— Что? — отзываюсь я.

— Ты сказала «у меня будет ребенок», — поясняет Алиев. — Ребенок будет у нас. Судя по всему… облажался именно я.

— Я просто хотела дать тебе возможность отказаться от ответственности, — возвращаю ему шпильку, ту чертову шпильку, которой он уколол меня в доме Галицких. — Я не налагаю на тебя никакой ответственности.

— Спасибо, конечно. Но ответственность — это то, чему меня учили с детства. Я от нее не бегаю.

— У тебя отличное воспитание…

Он заставляет меня замолчать, поднявшись на ноги.

Заставляет смотреть на себя снизу вверх, остановившись напротив, и обжигаться о колючий огонь в его глазах.

— Это то, зачем ты меня позвала? — спрашивает он. — Чтобы от ответственности освободить?

Его голос звучит грубо, и я тоже вспыхиваю.

— А чего бы ты хотел? — спрашиваю его. — Чтобы я попросила тебя на мне жениться?!

— Я достаточно отбитый, чтобы на это согласиться! — резко отвечает Денис.

Это сумасшествие.

Настоящее. Чертово. Сумасшествие. Ведь как только с его губ слетают эти слова, мы смотрим друг на друга, умолкнув, и это сумасшествие…

Воздух трещит.

Наше обоюдное молчание — как признак того, что мы оба в состоянии сделать такую глупость.

Пожениться.

Незрело, скоропалительно.

Поступок, достойный подростков. Путь к катастрофе, ведь брак — это компромисс, это работа над отношениями. Ежедневная, колоссальная! Это знаю я, и знает Денис. Ему достаточно жизненного опыта, чтобы знать это.

Поступок, в который не поверил бы ни один из моих знакомых. Ни один из моих родственников не поверил бы в то, что я могу совершить подобную глупость. Но ведь я никогда не делала столько глупостей, как после встречи с Денисом Алиевым…

К своему шоку, я продолжаю молчать, глядя на него большими глазами, а сердце отбивает частые удары.

Сделав ко мне шаг, Денис поднимает меня из кресла, дернув за локоть.

Его взгляд, минуту назад наполненный стекловатой, теперь приобрел пугающую ясность. Голос тоже убийственно уравновешенный, когда он хрипловато спрашивает, глядя мне в лицо:

— Выйдешь за меня?

Денис

Неделю спустя

— Мама…

— Не бойся… — произносит Карина, разрывая наш энергетический контакт.

Происходящее мы обсудили достаточно подробно, и все точь-в-точь по сценарию.

Присев на корточки, я гляжу на девочку.

Она смотрит на моего ретривера то ли в страхе, то ли в любопытстве. На ее голове — вязаная шапка. Заглядываю в маленькое лицо, привлекая к себе внимание.

— Он добрый, не бойся… — говорю я Сабине.

Тайсон сидит, вынужденный подчиниться моему захвату на своем ошейнике.

— Смотри… — забираю из его пасти мяч. — Дай сюда… дай! Вот так. Молодец. Видишь? Хочешь потрогать?

Девочка смотрит на меня горящими глазами.

Все-таки любопытство.

Ее глаза тоже голубые, но не того оттенка, что у матери. Другой оттенок, другие контуры бровей, носа. Да. Девочка — копия своего отца, но в последние дни своей жизни я уже не уверен в том, что и как имеет для меня значение.

Круг моих принципов теперь сильно смахивает на квадрат, и я толкаюсь об эти углы, а это о-о-очень хуевые ощущения.

— Можно? — Сабина смотрит на мать.

Тайсон тянет к ней свою морду.

Карина опускается на корточки напротив.

У ее духов — аромат из какого-то цветочного семейства, но нежный и знакомый. Знакомый до острой биохимической взаимосвязи между моими мозгами и телом.

Освободив ладонь дочери от перчатки, она берет ее руку в свою и вытягивает. Позволяет Таю самому решить, хочет ли он знакомиться. Он хочет, в плане знакомств у моего ретривера принципов никаких. Через секунду его нос уже тычется в маленькую детскую ладошку.

Сабина издает что-то вроде радостного писка.

— Щекотно… такой мокрый… фу-у-у…

Осторожно перехватив ее ладонь своей, провожу ею по шее Тая.

— Погладь, не бойся… — комментирую я.

Она гладит сама.

Хихикает.

— А как его зовут?

Посмотрев на Карину поверх пушистого помпона детской шапки, говорю:

— Тайсон.

— А он тут каждый день играет?

Он здесь впервые, тем не менее я отзываюсь:

— Да. Почти. Хочешь поиграть с ним завтра?

— Да! Да? Мамочка?

Оторвав взгляд от моего лица, Карина отвечает:

— Да.

— Папочка скоро отвезет меня в… в зоопарк, — сообщает Сабина, слегка коверкая слова. — Там медведи…

— Здо́рово… — отзываюсь я.

— Мы с ним поедем в Москву.

— Понятно…

— Мы сейчас поедем есть наггетсы. С мамой и дедом…

— Вы молодцы.

— Он уже нас ждет, — отзывается ее мать. — Попрощайся с Тайсоном…

— Пока, Тайсон…

Ее ладонь, все это время скользившая по шее Тая, делает еще несколько заходов, после чего Карина надевает на нее перчатку.

Оставаясь на месте, я слежу за тем, как они уходят по дорожке. Мой кобель изо всех сил хочет рвануть следом, но я лишаю его такой возможности.

Десять минут спустя мы возвращаемся в машину. Еще через полчаса я добираюсь до дома, где загружаю миски Тая кормом. У меня остается время на то, чтобы принять душ, выпить кофе и немного поработать.

К тому времени, как за окном начинает темнеть, я снова в машине. На этот раз поездка заканчивается во дворе престижной многоэтажки в центральном районе города. Меня впускают во двор, затем в дом. Я осматриваюсь, потому что здесь впервые. Впервые в жизни вхожу в квартиру, дверь которой для меня гостеприимно распахивают, как только я перед ней останавливаюсь.

Карина одета в тонкое платье до колена, золотистые волосы переброшены на одно плечо.

Умная. Немного гордячка. Немного избалована. Примерно такие выводы я сделал, увидев ее впервые. Они близки к истине. Каждый из них. Но, кроме этого, в ней еще много чего намешано.

Все, что я ищу в женщине, я уже нашел.

Именно этот факт разбавляет мою кровь порохом.

Как и тот, что я женат на этой женщине уже три дня.

Новость, которая мою семью встряхнула бы до основания, но я отодвинул свою родню в сторону в тот момент, когда решил, что знать об этом пока никому не обязательно. Знать о том, что в тридцать пять я наконец-то женился, пока никому не обязательно.

Об этом не знает никто, кроме нас двоих.

Кажется, для меня и Карины Балашовой оставлять все лишнее за скобками — единственный способ не переломать нашим отношениям ноги.

Все лишнее — за скобки. Только я и она. И больше никого. В этом тесном непосредственном контакте и так до хера подводных камней. Начиная с того, что мы разные, как день и ночь. В привычках, во взглядах, в воспитании. Заканчивая тем, что их соприкосновение время от времени приводит к херовым последствиям. Ведь я не могу назвать себя святым. Я абсолютно не святой.

Я вхожу в квартиру, и Карина берется за замок на моей куртке. Расстегивает его, сосредоточенно глядя на мой подбородок.

Проявленная забота обухом бьет по голове.

До встречи в парке я не видел свою жену с тех пор, как мы расстались в отделении городского загса три дня назад. Я женился, как двадцатилетний пацан. По справке о беременности. И я сделал это, потому что никогда в жизни не хотел так, твою мать, жениться.

Я приподнимаю ее лицо, держа за подбородок.

Склонив голову, оставляю поцелуй на ее губах. Не важно, сколько между нами различий, я хочу эту женщину достаточно сильно, чтобы на все до единого наплевать. Если только она будет моей. Вся. Каждую гребаную минуту.

Эта внутренняя потребность раздувает внутри лесной пожар.

Каким бы здравым смыслом ни накачала меня жизнь, в этом вопросе он отключается.

Карина запускает пальцы в мои волосы.

Это умопомрачительно приятно. Ее пальцы прохладные, тело теплое. Ее отдача в эту секунду соответствует всем моим требованиям. Податливые губы, податливое тело.

Я снова чувствую себя пацаном. Есть сильное желание им побыть. Сексом затушить все проблемы. И наши с ней, и любые другие. По крайней мере, сегодня, ведь у меня — запоздавшая брачная ночь. Несмотря на то, что от общепринятых канонов она в километре, я удовлетворен, как никогда в жизни.

Удовлетворен, даже не трахаясь.

Потому что Карина ищет мои губы, когда я отстраняюсь. И сбито дышит, чувствуя меня. Мое собственное порванное дыхание.

Ничего… ни хрена бы у нас не вышло, если бы этим голодом страдал я один.

Она горит со мной. Вот что главное.

Я носом тяну воздух, заглядывая в ее лицо.

От ее волос пахнет чем-то приятным, на веках — тени, глаза кажутся огромными. И она смотрит на меня в ответ, пока пальцы касаются подбородка. Щетины, которую сегодня я привел в порядок.

Я разжимаю руку на талии Карины, и она отходит на шаг, слегка качнувшись.

Ее щеки стали ярче, глаза блестят.

Я могу собой гордиться.

Она забирает у меня куртку. Вешает ее в шкаф.

— Вон там можно помыть руки, — указывает на дверь прямо по коридору.

Запахи еды, которые я почувствовал, как только вошел, теперь будят аппетит.

Карина выставляет на стол тарелки, когда я захожу на кухню. Слегка суетится, наблюдая за тем, как я все осматриваю.

Кухню, вид из окна.

Это начало с нуля. Мне тоже необходимо освоиться.

Территория, на которой я нахожусь, так или иначе не моя. Я дремучий говнюк, на своей территории мне комфортнее, но сейчас это правило не работает. Женщина, на которой я женат, умеет создавать уют так же первоклассно, как выводить меня из терпения.

После того, как я с ней порвал, думал только о том, как бы забрать свои слова назад. Блядь. Я думал об этом каждый гребаный день, а она позвала меня, чтобы снять ответственность.

Прежде чем сесть за стол, я выкладываю на него красную бархатную коробочку.

Карина берет ее в руки и открывает. Внутри два кольца. Средней толщины золотые ободки с деталями. Мы выбрали их вместе в день свадьбы. Не могу сказать, что выбор был тщательным. Скорее это был сумбур.

На то, чтобы ее кольцо подогнали по размеру, ушло некоторое время.

Усевшись на стул, я вытягиваю ноги и прошу:

— Примерь. Если не подойдет, подгонят еще раз. Если передумала и тебе не нравится…

— Мне нравится.

Она примеряет. Рассматривает секунду, после чего возвращает кольцо в коробочку.

— Пусть останутся у тебя, — говорю я, наблюдая за ней.

Она стреляет в меня глазами, зажимая красный бархат в ладони.

— Ты предлагаешь мне решить, когда их надеть? — спрашивает Карина.

— Я могу надеть свое хоть сейчас. Выбор за тобой.

Я обеими руками за. За то, чтобы она сама решила, когда нам надеть эти кольца. Это компромисс. И от нее я жду того же.

Ее взгляд на моем лице — беспокойный.

— Если я буду тянуть слишком долго, ты захочешь развестись? — спрашивает Карина.

В этом вопросе сквозит ирония, но взглядом она пытается вскрыть мне черепную коробку и посмотреть, что там внутри. Пытается понять, как долго я буду терпеть. Идти на уступки.

Я тру ладонями лицо.

— Разве еще не понятно, что я готов уступать всюду? — спрашиваю ее. — Я перестал вести счет своим уступкам. Ты этого еще не поняла?

— Я не знаю, когда ты уступаешь, а когда злишься, — выдает она.

— Я не злюсь, — разъясняю я. — И я бы хотел, чтобы ты надела это кольцо прямо сейчас, но, как поступить, ты можешь решить сама. Только давай договоримся убрать из оборота слово «развод». Я бы хотел решать наши разногласия без употребления этого слова. Даже в шутку. Я не хочу, чтобы оно маячило у меня перед глазами, ни в шутку, ни как-то еще. Оно легко может осесть в мозгах, а я не хочу, чтобы там у меня скапливалось всякое дерьмо.

Карина смотрит на меня исподлобья.

Я уверен, сейчас ее пульс частит.

Она дышит часто, я тоже слегка на взводе.

Я двигаю солонку.

Смотрю на нее, пиная пальцами.

В раздражении и горячем желании похерить это раздражение где-нибудь часов на десять. Но даже в таком накатившем аффекте о разводе я не думаю.

— Давай… так и сделаем…

— Отлично, — отзываюсь я. — Если хочешь ввести свою традицию, я не возражаю.

— Да, — говорит Карина. — Хочу.

Я поднимаю на нее глаза.

Она подходит ко мне с особой решимостью во взгляде. Мне эта ее черта хорошо знакома. Взяв мою руку, прикладывает ее к своему животу. Накрывает сверху ладонями.

Я чувствую мягкую округлость, в остальном живот у нее совершенно плоский.

— Это традиция? — спрашиваю хрипловато.

Сглотнув, она отвечает:

— Да…

Я тяну ее к себе на колени. Усаживаю спиной, возвращая ладонь на ее живот, распластываю на нем пальцы. Второй обнимаю за плечи.

Карина издает тихий вздох. Снова накрывает мою ладонь своей.

В этом контакте любое раздражение сходит на нет. Расслабление включает возбуждение, которое я перестаю контролировать.

Мне нравится эта традиция.

О нашем ребенке я знаю только то, что ему чуть больше месяца. Чаще всего я способен на осознание чего бы то ни было, только увидев это и пощупав, но не в этот раз. В этот раз под кожу с шипением пробирается нечто неизведанное.

Карина

Я должна была закрыть «Елки» еще дня три назад, ведь перед предстоящим ремонтом они стали похожи на действительно ощипанную елку: голые стены, голые окна, склад коробок в углу, за которыми только сегодня приедут грузчики.

Вся эта картина режет глаз, когда я вхожу в свою кофейню. И я влетаю в нее как ошпаренная, ведь проспала звонок и от грузчиков, и от Ильдара.

К моему великому счастью, парень уже руководит процессом.

— Как здесь дела? — спрашиваю его суетливо.

— Все под контролем, — показывает мне «окей» Ильдар.

Несмотря на бедлам, у нас есть посетитель.

Я замечаю его краем глаза, пока снимаю куртку. Это женщина за столиком. Все, что успеваю отметить: она немолода. Ильдар удивляет меня, когда говорит, подходя ближе:

— Это к вам.

— Что? — я смотрю на него.

— Это к вам, — кивает он подбородком на нашу посетительницу. — Она вас спрашивала…

Возясь со своими вещами, я снова оборачиваюсь, на этот раз фокусируя зрение на лице гостьи. Теперь я замечаю, что столик у нее пустой, руки сложены на коленях. Она средней комплекции, я бы сказала, что она довольно миниатюрная, и ей явно за пятьдесят. Одета в трикотажный костюм с длинной юбкой, на голове — черная косынка.

Мы абсолютно точно не знакомы. Если, конечно, ощутимое присутствие Алиева в моей жизни не спалило окончательно мозги.

Я поправляю волосы, которые растрепало ветром. Я так торопилась, что не удивлюсь обнаружить на ногах разные носки.

Женщина смотрит на меня через зал. Ее губы плотно сомкнуты. Полное отсутствие косметики добавляет строгости. И возраста. Вижу это, когда подхожу к ее столику, интересуясь:

— Добрый день. Я Карина. У вас ко мне какое-то дело?

Меж ее бровей залегает глубокая складка.

Она изучает меня тревожным взглядом. Мое лицо. Каждый миллиметр. Глаза, губы, нос. Мои волосы, одежду. Мне кажется, что она изучает даже мою фигуру. И делает какие-то выводы, которые только сильнее заволакивают ее взгляд непонятной дымкой. Тревогой?!

Я не успеваю толком насторожиться. В последние дни я мягкая, как чертова глина. Но по моим нервам проносится уверенный аккорд, когда женщина сообщает:

— Я Людмила Алиева. Мой сын… Кажется… у вас с ним связь?

Теперь я смотрю в ее лицо под новым углом.

Через призму своих чувств к ее сыну. Через трафарет линий и черт его лица. Глаз, губ, носа. Тех черт, которые неоднократно переносила на маленькие детские лица в своем воображении. Наблюдая за тем, как мой муж улыбается или как он задумчиво смотрит на кофейную чашку. Как проводит по волосам рукой и чешет подбородок. Как он злится, метая зеленые молнии направо и налево!

Я не могу сказать, что они похожи, но и не могу утверждать обратное.

Это еле уловимые мелочи, от которых мое сердце ускоряется.

Это его мать. Его семья! Та самая, за которую Денис Алиев готов свернуть горы.

Та самая, по отношению к которой я чувствую себя вторым номером. И я сказала ему «да», наплевав на данное себе обещание никогда больше не становиться вторым номером. Задушив в себе эту голодную потребность быть для него центром, приоритетом!

Я просто… сдалась.

Потому что больше всего на свете хотела сказать ему «да» и окунуться в это короткое слово с головой. Бездумно. Без оглядки.

Я опускаюсь на соседний стул, возможно, впервые в жизни понятия не имея, как себя вести…

— Вам предложили кофе? — спрашиваю у нее. — У нас всегда очень свежие десерты…

— Мне ничего не нужно, спасибо, — обрывает она. — Я на пять минут.

— Ясно… тогда… я… Мне очень приятно познакомиться…

Ее словно раскачало изнутри, несмотря на строгость, которую она излучает. Я вижу это, хоть между нами огромный барьер, и не я его создала.

— Я понимаю, что мой сын увлекся, — говорит она. — И даже… не стала бы его осуждать…

— Если это комплимент, — смотрю на нее исподлобья, — то он… неоднозначный…

— Все как раз таки очень понятно, — чуть поджимает она губы. — Вы наверняка знаете, чем увлечь…

Не знаю почему, но это утверждение колет. В любом случае Людмила Алиева продолжает, не дав мне опомниться:

— Ну и бог с ним. Люди взрослые. Женщинам мужчины нужны, мужчинам — женщины. Так было, и так будет. Старо как мир. Но семью нужно строить с умом, и человека на всю оставшуюся жизнь выбирать с умом. Так вот, для Дениса уже есть подходящая девушка. Чистая, так сказать. Ни разводов за плечами, ни детей. Чистый лист. Я готова назвать ее дочерью, если бог даст, а вы… вы простите, но вам я рада не буду…

Не имея представления о том, как много ей обо мне известно и откуда, говорю:

— Вы меня не знаете…

— Я человек пожилой, повидала людей и жизнь. Я хочу, чтобы у моего сына была настоящая крепкая семья. Его тыл, его сыновья. От хорошей девушки, которую я смогу назвать дочерью. Я вам ничего навязывать не могу, могу только попросить не мешать моему сыну строить будущее.

— То есть? — уточняю я.

— Найдется и для вас мужчина, — говорит она. — Только это не Денис.

— Разве это вам решать? — с нажимом произношу я, зная, что делать этого не стоит.

Линия ее губ становится еще тоньше, словно моя несдержанность только подтвердила ее мнение. Из меня рвется слишком много нецивилизованных возражений, чтобы вести с ней диалог. Словно впервые в жизни я готова защищать свою территорию, как взбесившаяся хищница. Без компромиссов, без дипломатии!

Я чувствую, как по груди и шее ползет краска. Это от того, как отчаянно я душу себя, чтобы заставить молчать. По крайней мере, сейчас, в эту минуту! Ведь так будет лучше!

— В своей семье я кое-что решаю, — отвечает она. — Я, собственно, все сказала, что хотела…

С этими словами она встает и торопливо одевается в длинную норковую шубу, которая ей практически до пят. Поднимает воротник и забирает со стула сумку.

Я киплю, глядя в одну точку, когда с еле слышным хлопком мать моего мужа покидает «Елки».

Чтобы справиться с собой, иногда достаточно понять, какие мысли тобой управляют, и почти всегда мне этот метод помогал, но не в этот раз.

Я точно знаю, какие мысли управляют мной последние четыре дня, но, кажется, смогу хоть как-то их принять, только когда разделю с кем-то.

Этот кто-то — Денис Алиев, а потребность делить с ним свое гигантское дерьмовое негодование — нечто новое в моей жизни.

Делить с кем-то пожар своих мыслей. Свою злость, эмоции, неуверенность. В себе, в людях, в своей правоте или неправоте. Только с ним я хочу этого, и не просто хочу, мне это необходимо!

Он сломал во мне какой-то код. Может, и не код, а замок. Возможно, он просто сорвал его, пока я отвернулась, ведь даже не знаю, когда это произошло.

И теперь одной мне не справиться, словно я разнеженная инфантильная идиотка, но слова его матери задели меня за живое!

Я ничего ей не сделала.

Она меня не знает.

Я вспоминаю лицо своей сестры в тот день, когда она забивала в мою душу гвозди, и меня тошнит. Выслушать нечто подобное снова… Меня от этого тошнит!

— Мамочка, ты что, заболела?

Стоя перед Сабиной на коленях, я застегиваю ее комбинезон. Посмотрев на дочь, говорю:

— Нет… С чего ты взяла?

— Ты пила таблетки, я видела, — сообщает она.

— Это просто витамины, — отвечаю я.

— А мне можно витамины?

— Мы тебе что-нибудь подберем, — обещаю я.

— Дед, — обращается она к папе. — Тебе тоже нужны витамины. Ты старенький…

— Сабина…

— Спасибо, девушка, — посмеивается он.

Стоя в дверях, папа ждет, пока я упакую дочь. Он отведет ее на танцы, а потом у них поход в кино на новый мультфильм. Родители заберут ее на ночь. Завтра у Сабины свободный день, так что она может позволить себе поболтаться в гостях.

Этот вечер мне просто необходим. Даже несмотря на то, что придется забрать дочь от родителей самой, а это значит посетить родительский дом впервые с тех пор, как я ушла оттуда больше месяца назад.

Меня снедает нетерпение. Я мечусь по квартире, оставшись одна. Разбираю пакеты с продуктами, которые доставил курьер, и тут же забываю, что и куда положила. Боюсь превратить ужин, который готовлю, в несъедобные помои, ведь не могу вспомнить, сыпала ли соль!

Точку в этой хаотичной суете ставит хлопок входной двери.

Быстро сменив домашнюю футболку на платье-комбинацию, я практически пулей выскакиваю в коридор.

Состояние собственной щетины, судя по всему, последнее, о чем Алиев думал в прошедшие четыре дня. Он зарос, и эта легкая небрежность идет ему по-особенному. Напоминает о том, что нецивилизованности ему хватает, и еще как.

Он скользит взглядом по моему телу, вешая в шкаф куртку. По шелку платья, поверх которого я на ходу надеваю тонкий кардиган.

Мое тело рвется навстречу, хоть убей, тем более Алиев требует этого взглядом. Ждет, что я покажу ему, как соскучилась. Словно, когда он переступает порог дома, именно это волнует его в первую очередь, а уже потом комфорт, еда и… кислород…

Это и есть основа нашего незрелого, необдуманного, скоропалительного брака — безумное, черт его дери, влечение.

Я встречаю своего мужа жадным поцелуем. Необузданным, как и болтанка внутри меня, которая уже четыре дня не унимается! Угроза смутить его необузданностью — отсутствует. Никогда, никогда, черт возьми, мне не смутить его своим желанием, своей страстью. Он поглощает ее, как энергетическая воронка, оставляя меня опустошенной и… счастливой…

Но реальный мир здесь, за дверью. Стоит только руку протянуть!

Ладонью Денис обнимает мое лицо. На его языке вкус мятной жвачки. Задевая мои губы своими, Алиев бормочет:

— Мне бы в душ…

— Я не собираюсь насиловать тебя прямо на пороге…

— Почему? Я не против…

Я заглядываю в его глаза. Они улыбаются. С прищуром меня изучают. Зная, каким наблюдательным он может быть, я как песок выскальзываю из его рук, пятясь к двери кухни.

Он позволяет мне это бегство, но смотрит тягуче.

На нем джинсы и немного измятая футболка. Возможно, душ ему и правда не помешает, но я достаточно сумасшедшая рядом с ним, чтобы заводиться даже от запаха его пота.

С диким аппетитом Денис поглощает приготовленный мной ужин.

Я суечусь, заваривая для него чай.

— Удачная поездка? — спрашиваю его.

— Не очень…

— От тебя все спрятались?

— Я не настолько ужасен…

— Ты не ужасен, — подтверждаю я.

— Мне нужно бы остаться там еще на денек, — сообщает он.

— Почему не остался?

— Чтобы провести с тобой выходные, — отвечает Денис.

Развернувшись, я опираюсь поясницей о столешницу и смотрю на него.

— Непрофессионально… — произношу тихо.

Алиев жадно пьет воду из стакана. Его кадык пляшет. Тыльной стороной ладони вытирает губы, глядя на меня.

— Кто сказал, что я профессионал? — тянет он.

— Я слышала, — делюсь я, — что в январе ты получил награду. Твой друг Боря Галицкий обмолвился…

— Да? — выгибает он бровь. — А я и забыл…

— Как она называется? — интересуюсь я.

— «За верность закону», — сообщает Денис.

Он встает из-за стола, и выражение его глаз снова обдает мое тело тягучей волной. Подойдя вплотную, Алиев разворачивает меня спиной и прижимает своими бедрами к столешнице. Я упираюсь в нее руками, чтобы не потерять равновесие.

Его грудь касается моих лопаток. Он кусает меня за шею, заставляя поджать на ногах пальцы. Одновременно с этим накрывает ладонью мой живот, комкает в кулаке шелк платья и через секунду, нагнувшись, подхватывает его край.

По моим ногам бежит холодок по мере того, как Алиев задирает платье до талии.

Прикрыв глаза, я выдавливаю:

— Денис…

Он лишь шумно дышит, собирая в ладонях мою грудь. Зная, что она адски чувствительна, взвешивает ее, не сжимая. Несмотря на то, что колени у меня подкашиваются, говорю:

— Я познакомилась с твоей матерью…

— Что? — мгновенно тормозит он.

— Она приходила в «Елки».

Его руки соскальзывают с моего тела. Упираются в столешницу. Голос звучит ровно так, как и должен, — сипло и будоражаще низко, потому что у Алиева эрекция. Он перестает демонстрировать ее мне, отстранившись.

Выпустив мои бедра из капкана собственных рук и ног, спрашивает:

— Приходила? Зачем?

— Чтобы попросить меня держаться от тебя подальше, — сообщаю я.

Мы оказываемся лицом к лицу через мгновение. Денис разворачивает меня, потянув за локоть.

Меж его бровей складка. Такая знакомая деталь. Это семейное.

— По-моему, она считает, что я тебя развращаю, — продолжаю я. — И вообще, мне в ее доме не рады.

— Она так сказала?

— Да. На роль твоей жены у нее есть кандидатура получше…

Он еще сильнее хмурится. Сжимает челюсти, отчего на скулах оживают желваки. Он злится…

— Кажется, это проблема, да? — шепчу я.

Оттолкнувшись от столешницы, Денис отрезает:

— Я ее решу.

— Решишь?

— Да, Карина. Решу.

Он кладет на талию руки. Заросший, растрепанный, уставший! Злой…

— Я понимаю, что, возможно… сейчас поведу себя как ребенок, но… — говорю я ему.

— Но?

— Но я… не уверена, что хочу в ее дом входить. Я… не хочу. Тем более приводить в него Сабину.

Я смотрю в сторону.

Вперяю взгляд в стену, обозначив свое решение. Оно идет изнутри, и я не в состоянии себя сломать. Кира и ее поступок тоже повредили во мне какой-то код!

Тишину разрезают отрывистые, звучащие как обещание слова:

— Она извинится.

Я смотрю на Дениса, произнося:

— Я… очень сомневаюсь…

Он и сам сомневается, ведь вместо того, чтобы возразить, проводит рукой по волосам и снова будит на своих скулах желваки.

— Проблема, да? — снова констатирую я.

— Нет никакой проблемы.

— Но это ведь и твой дом тоже. Это твоя семья. Важнейшая часть твоей жизни. Твои корни, твоя почва под ногами…

— Все так, — отбивает он. — И я с этим разберусь.

— Что случилось в тот день? — спрашиваю я у него.

— В какой?

Он прекрасно знает, о каком дне я говорю, но уличать его в притворстве я не собираюсь.

— В тот день, когда она… погибла.

— Случилась трагедия.

— Его вы тоже принимать не хотели? Балашова…

— Что это за параллель?! — наконец-то взрывается Денис. — Он переебал половину университета, — рассекает ладонью воздух. — Да, мы не хотели видеть его в качестве зятя. Прежде всего этого не хотел я! Инициатива была полностью моя. Ты это хотела услышать?

— Тебе никогда не приходило в голову, что ты мог ошибаться?

То, что мои слова задевают его за живое, лишь доказывает мою правоту. И, забираясь ему под кожу, я делаю это не для Балашова…

— Чего ты добиваешься? — с леденящим спокойствием требует он.

— Возможно, — я стараюсь не хрипеть, — кто-то должен сказать тебе, что ты неправ. Я твоя жена. Я имею право. Ведь так?

— Имеешь, — чеканит Денис. — Только сейчас мне лучше поехать домой, чтобы у нас с тобой не вышло ссоры.

— По-моему, она уже случилась…

— Тогда тем более.

Он покидает мою квартиру, оставляя после себя только эхо захлопнувшейся двери, которой шарахнул достаточно сильно, чтобы я не сомневалась — мы поссорились!

Перегнула я палку или нет — узнать это поможет только время, а оно меня не щадит. Оно превращает оставшийся вечер и ночь в бесконечность, где я терзаюсь этим вопросом. Но еще больше меня болтает от того, что находиться с Алиевым в конфликте — нестерпимо. Я и понятия не имела, насколько…

Я злюсь, потому что не знаю, должна ли сделать первый шаг. Терзаюсь, потому что не знаю, чего хочу от своего мужа. На самом деле в глубине души я знаю, чего от него хочу, но озвучить это ему вслух не решилась бы никогда.

Я хочу его любви. Безраздельной. Эгоистично. Да, черт возьми. Мое сердце требует этого, как будто в нем бьют колокола. И чем дальше он находится, тем этот звон громче.

Такой потребности я не испытывала ни к одному человеку в своей жизни. Ни к родителям, ни к Балашову. Разве что к своей дочери. Никогда не требовала ни у кого ничего подобного, а теперь…

Теперь я с ума сошла.

Утром я заезжаю в лабораторию, чтобы сдать кровь на анализ, и это настоящая мука, ведь с утра я ни крошки не проглотила, но на ходу меня отлично поддерживает внутренний огонь моих терзаний.

Я отправляюсь за Сабиной только после того, как заталкиваю в себя завтрак, который смело можно назвать обедом. Папа не мог вернуть мне дочь самостоятельно, потому что с утра проходит плановое медицинское обследование. Я знала, на что иду, вчера отдавая ему Саби, но теперь любые дрязги с Кирой для меня равносильны комариному укусу. Помимо всего прочего, я успела забрать свой новый паспорт, и теперь вся моя жизнь вращается вокруг фамилии, которая в нем указана.

Именно это моя главная в жизни битва!

Я застаю сестру в компании Сабины. Кира сооружает на голове моей дочери хвостики, когда я захожу в родительскую кухню. Я предупредила мать о том, что приеду. Она тоже здесь, убирает со стола, и обстановку можно назвать идиллией, если не брать в расчет того, как старательно Кира на меня не смотрит.

На ней пижама. В почти час дня видеть ее в пижаме в новинку. Видеть бардак в ее волосах — тоже. Она все еще живет с родителями, но мне не приходит в голову мысль делить с ней эту территорию. Единственная территория, на которую отныне я претендую, находится в сердце Дениса Алиева, и эта потребность перекрывает, затмевает все другие! Даже чувствовать себя отколовшимся от семьи куском больше не больно!

— Мама, — лепечет Саби. — Посмотри, что мне Кира подарила…

Сабина вертит в руках новую куклу, я же говорю:

— Возьмем ее с собой.

Вспорхнув из-за стола, мама слегка приобнимает меня за плечи и бормочет:

— Мы собираемся чай пить. Раздевайся. Проходи…

Я изображаю быструю улыбку. Ненастоящую. Так много неловкости, но у меня нет чертового запала в ней барахтаться. Преодолевать! Только не сейчас. Не сегодня. И я понятия не имею когда.

— Нам нужно ехать, — говорю ей, рукой подзывая к себе Саби. — Давай, пошли…

Кира продолжает смотреть в окно, сидя прямо.

— Карина… — слышу голос матери. — Я… торт испекла…

— Я хочу торт, — хнычет Саби.

— В другой раз, — обещаю я. — Мы спешим.

— Неужели такая спешка?

— Да, — смотрю на нее. — Нам пора.

Отсекать эти робкие попытки примирения не доставляет мне удовлетворения. Ни черта подобного. Просто в моей жизни появился еще один приоритет. И я спешу! Спешу, даже не уверенная, что в этом есть смысл.

Я сосредоточенно одеваю Сабину в комбинезон. Закутываю ее в шарф, потому что на улице ветрено, а нас ждет прогулка в парке…

Свалившаяся на город оттепель создает большую угрозу дождя, но нам с дочерью везет, ведь к тому времени, как мы добираемся до парка, на небе проясняется. Нам даже удается увидеть солнце, по которому я успела соскучиться.

Каждую субботу.

Мы бываем здесь каждую субботу в одно и то же время, и сейчас, вглядываясь в петляющие вокруг дорожки, я чувствую себя натянутой струной.

Ритм моего сердца неровный. Оно то пляшет, то замирает, пока я делю свое внимание между Сабиной и дорожками, по которым снуют люди.

Саби мчится к лазалке. Покоряет ее проворно, даже несмотря на то, что комбинезон сковывает движения.

— Мы зайдем в магазин?! — с придыханием спрашивает дочь.

— В магазин? Зачем?

— За вкусняшками! — хихикает Сабина.

Я улыбаюсь. Дергано, коротко. Быть абсолютно счастливой мешает дискомфорт в груди. Он мешает наслаждаться солнечными лучами, которые пробиваются через кроны деревьев, и чувством наполненности, с которым теперь я живу.

Отныне все по-другому, и любой момент своей жизни, особенно счастливый, мне хочется делить с мужчиной, чью фамилию я теперь ношу.

Он не настаивал. Но по его взгляду, когда я на секунду замешкалась там, в загсе, поняла: проверять реакцию Дениса в случае, если откажусь от его фамилии, мне не хочется.

Вышагивая вокруг детского городка, я кусаю губы, остановкой пульса реагируя на далекий собачий лай каждый раз, когда его слышу. И терплю каждый раз, когда сердце падает от разочарования.

Оно подскакивает к горлу, стоит только увидеть, как по одной из дорожек пулей проносится золотистый ретривер.

Его шерсть, подсвеченная солнцем, кажется рыжей. Он представляет собой яркое пятно. Яркое и громкое. Кажется, лай этой собаки я в состоянии отличить от любого другого просто с закрытыми глазами!

Я чувствую, как давление в груди становится фейерверком, но вместо того, чтобы сбросить с себя напряжение, я остаюсь натянутой струной. Мой взгляд приковывает к себе мужской силуэт, который появляется на дорожке спустя минуту.

Тяжелый пуховик чуть ниже колена с наброшенным на голову капюшоном, быстрые уверенные шаги, покрытое густой щетиной лицо…

Этого человека я узнаю где угодно. Узнаю его прикосновение, даже если закрою глаза. И я их закрываю. Закрываю на секунду, делая долгий рваный выдох, чтобы снова начать дышать.

— Тайсон! — радостный вопль Сабины сливается с собачьим лаем.

Дочь вихрем скатывается с горки.

Отвести от Алиева взгляд не получается. Пытаясь понять его настроение, я наслаждаюсь тем, какими чертовски невероятными становятся его глаза, когда их касается солнечный свет.

К этому нужно привыкнуть. К этой потрясающей зелени, в которой можно банально утонуть!

Я смотрю в его глаза, и та решительность, которой полон его взгляд, только сильнее вытягивает меня в струну. Сейчас, пока его глаза чертят круг по моему лицу, я вижу, что сегодня он пущенная стрела. Да. Он стрела. Выпущенная в цель, несгибаемая. Именно так мой муж на меня смотрит…

Хлестнув по мне взглядом, Денис опускается на корточки все с той же энергией, от которой саму меня продолжает пошатывать.

— Привет, — обращается он к Саби.

— Привет…

Дочь улыбается.

Денис издает короткий свист. Зовет собаку, которая нарезает вокруг нас сумасшедшие круги.

— Как у тебя дела? — спрашивает Алиев у Сабины. — Как твои танцы?

— Мы… мы будем… выступать, и у меня будет красивое платье… вот… — запинается Сабина. — И туфли с… с каблуком…

— С маленьким… — уточняю я.

— С маленьким… — кивает Саби. — А как у Тайсона дела?

Денис ловит пса за ошейник и притягивает к себе. Саби снимает варежку и тянет ладошку к собачьей морде. Гладит золотистую шерсть привычными движениями…

— У него все хорошо. Покормишь его?

— Да! — пищит дочь.

Я комкаю в кулаке собственные перчатки. Наблюдаю. Наблюдаю за тем, как Денис вкладывает в ладошку Сабины какое-то собачье лакомство. Как помогает ей правильно его подать.

Кормление сопровождается криками восторга.

Не в первый раз я переживаю маленькую смерть, когда вижу улыбку на лице Алиева. Когда вижу, как он присматривается к чертам моей дочери. Улыбается. Снова. Я снова не могу отвести от него глаз. Контакт с ним необходим мне, как воздух. Пусть это будет только взгляд, мне и этого достаточно, но голод по нашим физическим контактам уже начинает просыпаться в моей крови. А когда он просыпается, быстро становится нестерпимым.

— Можно мне с ним поиграть?

— Да… сейчас…

Денис лезет в карман куртки. Достает оттуда мяч для большого тенниса. Сабина запускает его в центр детской площадки. Комбинезон и возраст не позволяют ей сделать более уверенный замах, поэтому, когда она с порцией визгов принимает от Тайсона принесенный мяч, Алиев встает и предлагает:

— Давай я…

Его бросок оказывается настолько сильным, что я смеюсь вместе с дочерью. Мы обе с трудом верим, что Тайсон отыщет мяч, но он возвращается, держа его в зубах…

— Тайсон! Хорошая собачка… хороший… ты такой хороший…

Я снова сгусток чувств, и я оставляю в стороне весь мир, потому что, кроме того, что происходит здесь, на этой детской площадке, для меня больше ничего не существует. Все перестает существовать. Только собачий лай, смех Сабины, низкий голос Дениса. И мой голод становится почти терпимым. Почти.

Я поднимаю вслед за Алиевым глаза, когда он встает. И я хочу, чтобы он меня коснулся. Даже несмотря на то, что его взгляд не дает мне расслабиться, я хочу.

Денис обхватывает пальцами мой локоть, глядя в лицо. Тянет к себе. Именно таковы его прикосновения — легкий напор, сила. Но никогда в них нет полусилы. Только концентрация. Его желаний, моих желаний. Наших желаний! Вот почему я узнаю его даже с закрытыми глазами.

— Дедуля!

Раззадоренная, Сабина мчится навстречу моему отцу, который появляется на площадке, слегка нарушив равновесие.

Он предупредил о том, что может заглянуть, если у него останется время после посещения врачей. И это не сюрприз, но именно им появление папы для меня и становится, потому что в только что пережитых моментах моей жизни память у меня напрочь отключилась. И потому что я была уверена — времени у него не будет.

Денис бросает на моего отца взгляд, и этот бросок ничем не уступает тому, настоящему.

Сабина тащит папу за руку, Тайсон вертится у них под ногами.

— Иди сюда! — командует Алиев. — Сюда! Ко мне! Тайсон!

Пес все-таки снисходит до того, чтобы послушаться.

Папа смотрит на собаку, затем переводит взгляд на нас. На руку Дениса, которой тот сжимает мой локоть и не собирается выпускать. Я вижу в глазах отца интерес.

Пытаясь собрать свои разбежавшиеся мысли, я выдыхаю:

— Привет…

— Привет-привет… — тянет он с улыбкой.

Присматривается к лицу Алиева, но они видят друг друга впервые. Я мешкаю. По тысяче разных причин! От того, что в этом разговоре присутствует Сабина, и от того, что представляла себе эту встречу иначе! Я мешкаю, не зная, как своего мужа представить…

Посмотрев на Дениса, я произношу:

— Папа, это…

— Денис, очень приятно, — подавшись вперед, он протягивает отцу руку.

Протягивает, целенаправленно беря на себя полный контроль над ситуацией, хоть я об этом и не просила. Ни взглядом, ни как-то еще!

— И мне… — Папа жмет его руку, смотрит на меня. — Николай. А это Тайсон, надо думать, — посмеивается он. — Так вот ты какой…

Я знаю, что информация о новом друге Сабины никак не могла пройти мимо отца. Ни мимо него, ни мимо других членов моей семьи. И уверена, мимо семьи Балашова тоже, ведь дочь упоминает о нем примерно пятьдесят раз в день.

Алиев пресекает любые мои начинания, когда, не дав мне вступить в разговор, говорит:

— Да. Это Тайсон. Вы ему нравитесь, он тоже хочет познакомиться. Вы не могли бы присмотреть за Сабиной? У нас с Кариной срочное дело. Нам нужно отъехать.

Брови отца взмывают вверх так же, как и мои.

Папа смотрит на меня, взглядом спрашивая, что здесь происходит, но я и сама, черт возьми, без понятия!

Хватка на моем локте становится крепче.

На секунду мне кажется, что Алиев не собирается даже ждать ответа на свою просьбу, который отец все-таки дает. Продолжая держать высоко брови, то ли спрашивает, то ли утверждает:

— Конечно…

— Отлично. Большое спасибо, — кивает Алиев.

Парковая дорожка, по которой мы идем, пляшет у меня перед глазами.

На ходу я набираю отцу сообщение, прося его минут через двадцать отвезти Сабину к нам домой и покормить ее. Только очутившись в большом черном «китайце», я наконец-то озвучиваю вопрос, который стоит на повестке.

— Куда мы едем?! — спрашиваю ошарашено.

Дом, перед воротами которого Денис тормозит, — кирпичный и двухэтажный. Мне хватает ориентации на местности, чтобы понимать — помимо всего прочего, этот дом находится пусть и не в тесном, но соседстве с домом моего мужа.

Денис открывает ворота, используя старомодный пульт, и молчание между нами делает скрежет этих ворот оглушительно громким.

Еще сегодня утром вхождение в дом его родителей являлось неопределенным будущим, а теперь меня несет на эту стену с бешеной скоростью!

Скорость этому полету задает Алиев.

Ведя машину, он упрямым взглядом прокладывал нам дорогу через город.

С этим воплощением Дениса я уже знакома. И даже неоднократно проверяла его на прочность. Я проверяла буквально вчера, а сегодня я смотрю на окна этого большого дома, потому что это не та просьба, на которую я могла бы сказать Алиеву нет. Это была и не просьба.

Я смотрю на парадную дверь с широким крыльцом, сжимая и разжимая пальцы в кулаки. Словно с утроенной силой на меня давит атмосфера планеты. Словно готовлюсь к драке, хоть это и неправильно.

— Подожди здесь… — просит Денис, оставляя меня перед дверью.

Он тащит Тайсона за угол, там находится его вольер.

Я уверена, что наше появление во дворе не могло остаться незамеченным, и я права, ведь дверь дома открывается. На пороге я вижу мужчину в годах. Черты его лица, телосложение — в них угадываются знакомые особенности, и я испытываю волнение несмотря на то, что вся покрыта невидимыми шипами.

Его глаза — карие. Умные. Очень умные и внимательные, это не маскирует даже добродушная улыбка. Она не убавляет и моей скованности. Я, твою мать, деревянная!

— Какие приятные гости, — объявляет отец Алиева с заметным акцентом. — Проходите-проходите, девушка. И как нас зовут?

— Карина…

— Проходи… — слышу голос Дениса за спиной.

Трусцой взбежав на крыльцо, он двигает меня вперед своей грудью, практически заталкивая в дом.

— Ка-а-арина, — его отец смакует мое имя. — Красивое имя. И девушка красивая.

Мои щеки слегка горят.

Я смотрю на Дениса, но он скорее сосредоточен на собственных мыслях, чем на словах отца. Чуть сдвинув брови, Алиев разувается.

— Сейчас тапки подберем, — присаживается на корточки у комода хозяин.

— Необязательно… — останавливаю я его.

— Так положено, — посмеивается он.

В доме пахнет едой. Пахнет уютом, семьей. Денис раздевается, ведя себя в окружающей обстановке по-хозяйски. Помогает раздеться и мне, говоря:

— Это мой отец — Рашид Гумарович.

— Очень приятно…

Мы попадаем в большую, совмещенную со столовой кухню. По дороге я успеваю увидеть семейные фотографии на стене коридора, в том числе снимок своего мужа в армейской форме и с автоматом. Он молод, совсем мальчишка…

Фото, фото, фото. Много. И я рассматриваю их беспорядочно, выхватывая с картинок лица.

Моя свекровь перемещается по кухне. Ее движения — резкие и быстрые. На ней знакомая черная косынка, платье с длинным подолом.

— Помоги, пожалуйста, — обращается она к мужу.

Когда наши глаза встречаются, я резко вспоминаю, почему на пороге этого дома меня разрывало от желания выпустить когти.

Мать Алиева помнит каждое сказанное мне слово, но на сжатых в тонкую линию губах изображает улыбку.

— Смотри, кого мы поймали, — говорит ее муж. — Какую красавицу. Это моя супруга, — представляет он жену, — Людмила Сергеевна, а это Карина…

— Сейчас сделаю чай, — отзывается она. — Садитесь за стол.

Эта встреча похожа на прогулку под высоковольтными проводами.

Я излучаю напряжение. И она тоже его излучает. Моя свекровь. А ее сын излучает хладнокровное спокойствие, сидя на соседнем от меня стуле.

— Мать кобеля в дом не пускает, а мне его жалко в вольере держать. Он один скучает… — делится свекор. — Хорошая собака, дурная, правда, немного…

— Он любит детей, — решаю высказаться я.

— Любит.

— Моя дочь его обожает.

— И сколько твоей доченьке лет?

— Ей пять. Мы с ее отцом в разводе…

— Бывает.

Я рада тому, что, провалившись на секунду в свои мысли, свекор не спрашивает ее имени. Это действительно подарок, ведь я совершенно не готова окунаться в эту бездну сейчас!

— У нас неделю дом на ушах стоял, — рассказывает меж тем свекор. — Родня приезжала…

Я смотрю на опущенное лицо матери Дениса. Она мешает ложкой чай, участвуя в разговоре постольку-поскольку, и не обращается ко мне напрямую. Словно каждое слово дается ей с трудом. Словно слова из себя ей приходится выжимать, но при этом она упорно растягивает в улыбке губы.

На своего сына Людмила тоже не смотрит, и в какой-то момент мне становится ясно, что за все проведенное за этим чаепитием время они не сказали друг другу ни единого слова.

Если мой собеседник и заметил это, то вида не подает.

Денис крутит чайную чашку на столе, ни разу не отпив, и это тоже не остается для меня незамеченным.

Я смотрю на него, когда он вдруг встает. Бросив взгляд на отца, Алиев произносит:

— Пошли, воздухом подышим.

На лице того все же отражается удивление, но легкое и едва заметное.

Зажав между коленей ладони, я стреляю в Дениса глазами, но этот выстрел принимает на себя его затылок. Они с отцом уходят, оставляя меня один на один с Людмилой Алиевой, и, когда я перевожу на нее взгляд, наконец-то вижу ее истинные эмоции — если я ощущала на себе давление земной атмосферы, то на нее словно свалилась тонна бетонных блоков.

И когда я понимаю, что сейчас она собирается сделать, прихожу в настоящий шок…

Она с достоинством задирает подбородок. Смотрит на меня, теребя висящий на шее кулон. Решимость, которой сочится вокруг нее воздух, невероятно подчеркивает — то, что она собирается сделать, происходит не по ее воле.

Извиняться.

Она собирается извиняться.

И это шокирует меня, потому что все время, которое я провела в этом доме, видела на ее лице полное отсутствие раскаяния.

Она делает это не по своей воле…

— Мы сегодня гостей не ждали, — говорит она. — Поэтому угощаем, чем пришлось…

Взмахнув рукой, она указывает на стол. На нем хватает угощений, хотя и собранных на скорую руку. Мое сердце стучит в ускоренном режиме. Я смотрю на стол, проследив за этим движением.

Я не собиралась искать с ней темы для разговоров. Делать вид, что впервые ее вижу. Но и конфликта искать не собиралась, поэтому отвечаю в тон:

— Все очень вкусно. Спасибо.

— У нас большая семья, — продолжает она. — Двоюродные, троюродные. Детей полно. Детей мы любим. Мой сын… я… я… у нас в семье пополнение, насколько я поняла…

Она отпивает из кружки. Поправляет свою косынку.

— В семье должен царить мир. Грызня… этого всего за порогом хватает. В доме… только… поддержка должна быть. Крепкая семья. Даже когда характерами кто-то не сходится. Я бы хотела….

Глядя на нее исподлобья, я слышу треск воздуха, или это ломается ее гордость.

— Извиниться… — произносит Людмила Алиева.

Вскинув на меня глаза, она почти осязаемо наполняется достоинством.

— Возможно, я по-другому… видела… счастье для своего сына, но мир в доме важнее. Это очень важно — знать, что у тебя поддержка есть и… крепкий тыл. Родители тоже, знаете ли, нужны и в пятьдесят. Мы все дети, и в пять лет, и в пятьдесят. Я поэтому… прошу… я прошу прощения если… чем-то обидела. Я предлагаю… и, даже возможно, прошу, вот эту страницу перевернуть и забыть. Начать, так сказать, сначала наше знакомство, Карина…

Я смотрю на нее с полным пониманием того, что все это… все, что она говорит, она говорит только потому, что ее заставили.

Сын заставил ее. Ради меня.

Как?! Он заставил ее не просто извиниться, а сделать это с первой попытки.

Сделать это так, чтобы ее извинения приняли. Так, чтобы они звучали убедительно, даже несмотря на то, что она сама в них не верит! Он заставил ее подбирать каждое сказанное слово, и она подбирает, ломая свою гордость.

Я не знаю, как он это сделал. Какими аргументами водрузил на ее плечи те самые бетонные блоки, но это поражает…

В душе поднимается настоящий вихрь, и подняли его не эти извинения, а чувства к человеку, за которого три недели назад я вышла замуж.

Жгучие. Горячие. Сильные! Настолько, что я с трудом держу их в себе.

— Я надеюсь… что вы… пойдете мне навстречу. Я вас в своем доме приветствую, он для вас всегда открыт. Для вас и дочери вашей. Мы детей любим, как я и сказала. А вы с дочерью теперь… часть нашей семьи, и мы вам… очень рады. Я надеюсь часто видеться. И еще я… хочу… кхм… вас поздравить с бракосочетанием. Как жалко, что гости наши разъехались, а то закатили бы праздник. Праздники у нас тоже любят…

Ком, который сковал горло, так же адресован не этим словам. Он обращен к нему. К мужчине, которого я люблю. К мужчине, который каким-то образом сотворил самую лучшую в мире свекровь. По крайней мере именно это рисуется прямо на моих глазах, пусть это и далеко от истины!

Принимая ее “предложение”, я произношу:

— Вы обязательно с ней познакомитесь. В следующий раз мы обязательно предупредим…

— Мы вам рады в любое время, — повторяет она с деревянной улыбкой. — Можно и без предупреждения.

Я встаю из-за стола, чувствуя себя переполненной. Переполненной своими чувствами, от которых горят щеки.

— Спасибо за чай, — говорю я. — Дом у вас очень уютный.

С короткой улыбкой она кивает:

— Спасибо. Уже три года хотим взяться за ремонт.

Мы выходим из кухни, и дрожь, которая гуляет по телу, заставляет меня спешить. Хоть это невежливо, я все равно не сбавляю скорости. Меня душит чертов ком!

Денис с отцом на крыльце. Забрав из шкафа свою куртку, я выхожу из дома. Свекровь тоже выходит, накидывая на плечи вязаную шаль.

Их разговор стихает.

Алиев заглядывает в мои глаза, смотрит на мать. Мышцы его челюсти напряжены, взгляд прямой, как таран.

— Уже уходите? — качает головой Рашид Алиев. — Жа-а-аль…

— Да, мы… — бормочу я невнятно. — Спасибо. Я очень рада познакомиться…

— Привози ее к нам еще.

Я прощаюсь. Прощаюсь на ходу, вслед за Денисом следуя к машине. Он открывает для меня дверь, ждет, пока я усядусь. Когда он садится за руль, кровь уже шумит у меня в ушах.

Мы выезжаем за ворота, и даже зная, что до его дома рукой подать, я сдавленно прошу:

— Останови.

Он реагирует на мою просьбу, съезжая на обочину. С трудом сглотнув слюну, я поворачиваю голову…

Не оставляя своей серьезности, Алиев смотрит на меня в ответ.

В моей голове роятся вопросы, но гораздо важнее для меня высказаться! По его лицу я вижу… мне кажется, что он тоже этого хочет. Вот так незаметно для себя самой я узнаю его натуру все лучше и лучше, и нутро подсказывает: то, что ему нужно от меня в эту минуту, — похвала.

Я готова дать гораздо больше. Я хочу отдавать ему себя каждый день!

Подавшись вперед, я тяну за полы его расстегнутого пуховика, обнимаю ладонями колючие щеки. И те слезы, которые подкатывали все это время, заволакивают глаза.

Я издаю всхлип. Денис обнимает пальцами мое запястье, склоняет голову так, что мы почти касаемся лбами.

— Карина… — бормочет он.

— Я люблю тебя… — перебиваю я его.

Еще до того, как Денис успевает что-то ответить, я целую его губы. Слезы душат меня, и это касание выходит отрывистым, но Алиев его ждал, поэтому спустя секунду я растворяюсь в мягком напоре его рта.

Прежде чем наш поцелуй станет глубже, я повторяю:

— Люблю тебя…

Его губы влажные после моего поцелуя. Приоткрыв их, Денис заглядывает в мои глаза, и там, где минуту назад отражались колюще-режущие грани его сегодняшнего настроения, теперь я вижу свой любимый зеленый огонь!

Под прицелом этого огня, который подогревает душу, я отстраняюсь и хватаю с коврика сумку. Руки потряхивает, пока перерываю содержимое большого замшевого мешка, злясь, что в нем так много барахла.

Денис проводит по волосам рукой. Он смотрит на красную бархатную коробочку у меня в руках, которую я все же нахожу на дне сумки, и крылья его носа вздрагивают.

Алиев молчит все время, пока я с ней вожусь. Наблюдает, как надеваю холодный ободок обручального кольца на свой безымянный палец, а потом беру его ладонь и делаю то же самое для него.

Мне безумно нравится, как этот ободок смотрится на его руке! Я любуюсь этим, а потом подношу тяжелую теплую сухую ладонь к своей щеке и с гребаным наслаждением прикрываю глаза.

— Я буду искать с ней контакт, — говорю вибрирующим голосом. — Да хоть со всей твоей семьей. Сколько вас там? Много? Много, да? Я без тебя уже не могу. Я тебя люблю. Мне все равно, на каких условиях с тобой быть…

— Думаешь, мне не все равно? — хрипло спрашивает Алиев.

Я открываю глаза. Смотрю на него. Денис перемещает ладонь, в твердый капкан захватывая мой подбородок.

— Я буду играть с ним в шахматы, если придется, — говорит он. — Я готов сидеть с ним за одним столом. Я даже готов впустить его в свой дом, если придется. Готов к тому, что он будет мелькать перед глазами, и, возможно, часто. Я готов к этому. Знаешь почему?

Сглотнув, я вижу, что, в отличие от своей матери, Денис абсолютно точно верит в то, что говорит. И он вбивает эти слова в мой разум, заставляя с головы до ног дрожать.

— Потому что я нашел свое утешение, — отвечает Алиев на свой же вопрос. — Ты сказала, что желаешь мне найти свое утешение. Так вот, я его нашел. Ты — мое утешение. Ты им стала еще в тот день, когда я тебя в первый раз увидел. Я увидел тебя и понял, что…

Потянув меня к себе, Денис соединяет наши лбы. Громко дышит, закрыв глаза.

— Что? — шепчу я.

— Что это мое.

Несмотря на всю самонадеянность этого заявления, я чувствую, как отзываюсь на него всем телом. Каждой клеткой загораюсь, как глупая девчонка. Мне нравится это слышать, нравится, несмотря на то что мы оба взрослые, черт возьми, люди. Но это мальчишество настолько горячее, что я не могу не откликнуться. Словно всю жизнь ждала такого бескомпромиссного мальчишества. И я влюблена в него как девчонка!

— Алиев… — выдыхаю я, покрывая поцелуями его лицо.

Денис с жаром захватывает мой рот, мы теряем голову за секунду. Я пропускаю через пальцы его волосы, пока он щекочет своим языком мой. Кусаю его губу, когда, протолкнув ладонь между моих ног, Алиев давит туда ее ребром.

До него мужчины не обращались со мной так бесцеремонно, но именно его бесцеремонность воспламеняет меня до кончиков волос. Все, что дает мне он, находит в душе отклик!

Я накрываю ладонью бугор его ширинки. Сжимаю пальцы, встряхиваясь от потрясающей твердости, которая отдается в мою ладонь пульсацией.

Денис шипит. Смеется. В уголках его глаз вспыхивают лучики морщин. Гаснут, и Алиев хрипло произносит, глядя на меня уже без веселья:

— И я тебя люблю.

Несмотря на то, что я поняла это уже давно, слышать это ушами не менее волнующее событие. Видеть, как мой муж всем видом пытается скрывать, что чувствует себя смущенным, произнося эти банальные слова, — бесценно, непередаваемо.

Это интимно.

По моей щеке все же катится слеза. Я быстро смахиваю ее и прячу лицо у Алиева на груди. Носом зарываюсь в воротник его толстовки, и, когда его рука сжимает мои плечи, понимаю, что мой развод с Балашовым — ничто в сравнении с тем, чтобы когда-нибудь пережить развод с Денисом Алиевым.

В офисе Балашова разгар рабочего дня, но с моим появлением становится тише. Настолько, что слышу одинокий хлопок по чьего-то ногтя по клавиатуре.

— Добрый день, — обращаюсь сразу ко всему притихшему опен-спейсу.

Приглушенные приветствия летят мне в ответ, пока иду к приемной генерального директора.

Желание держать высоко голову, так, чтобы она к чертям собачьим отвалилась, непременно сопровождало бы меня, появись я здесь еще каких-то два месяца назад, а сейчас…

Мое прошлое может и не ластиком стерло, но оно уж точно живет за неким мутным стеклом. А по эту сторону есть только настоящее, из которого я вырвала себя буквально с мясом, чтобы сюда прийти.

Я поздно легла и рано проснулась. Я не осилила завтрак, и теперь просыпается дикий аппетит. Я толком не уложила волосы, я и не красилась толком. И я чувствую себя так, словно внутри у меня горит лампочка.

Я боюсь демонстрировать это явление посторонним, поэтому, вместо того, чтобы задирать подбородок, я опускаю вниз глаза, быстро проходя мимо офисных столов.

Секретарь Вадима предупрежден. Надеюсь. Ведь ее босс в курсе, что я приду. Тем не менее, девушка встает из-за стола с легкой суетой.

— Карина Николаевна, — выпаливает она. — Проходите…

Она смотрит на меня короткими взглядами, но во все глаза. Я ее понимаю! Вот такой неприглаженной и одетой в первый попавшийся свитер я здесь в жизни не появлялась.

— Привет, — говорю я ей. — Спасибо.

Стоя у окна, Балашов не реагирует на небольшую возню у себя за спиной. Реагирует, только когда за его секретарем закрывается дверь.

Я готовилась к этому разговору не так уж и долго, хотя с другой стороны, я готовилась к нему десятки дней.

Вадим оборачивается, и я вижу следы бурных эмоций на его лице.

Я не спешила с ним встречаться, так что этот пожар уже можно назвать горящими углями.

Уже весь город знает, что у меня новая фамилия.

Все наши знакомые, родители.

Балашов одет с иголочки, и он в кое-то веке гладко выбрит. Это привычнее.

Он осматривает меня с головы до ног, а я бросаю взгляд на его кабинет. В нем все без изменений, зато изменения есть между нами с Вадимом.

Все кардинально другое, ведь мой бывший муж не спешит начинать со мной диалог, будто не знает, как теперь со мной разговаривать.

После того, как я пресекла все его попытки со мной общаться, он, кажется, понял, что это произойдет только когда я сама захочу.

— Ты не мог бы прикрыть окно, — прошу я его. — Дует.

Щелчок окна раздается, пока я усаживаюсь на стул напротив массивного рабочего стола. Балашов занимает свое кожаное кресло.

Мы смотрим друг на друга с прямотой, и в этом контакте целое море мыслей. И у него, и у меня. Ощущения, попытка понять кто мы друг другу, скрытая грусть.

Не у меня. У него.

Развернув к окну кресло, Вадим откидывает на него голову и говорит:

— Я должен был догадаться, что это за мужик с собакой… У Сабины было столько эмоций. Все-таки, я тупой.

— Это ничего бы не изменило, — отзываюсь я.

Он поворачивает ко мне голову. Бросает тяжелую усмешку, а вместе с ней слова:

— Из всех мужиков на свете, ты выбрала его…

В последнее время я слишком чувствительно ко всему вокруг, и сейчас мое горло неумолимо стягивает.

Я бы могла прокричать, что я его не выбирала.

Что это он выбрал меня!

Но это личное, и это не правда. Правда в том, что я… я и сама его ждала. Всю жизнь.

— Я его люблю… — произношу. — И просто хочу, чтобы ты знал, я… наверное буду настоящей сукой, если ты попытаешься… это у меня отнять. Или испортить мне жизнь.

Я поднимаю взгляд от сложенных у себя на коленях рук и смотрю Балашову в глаза.

На его скулах слегка играют желваки, но это не злость. Это… другое. Он просто смотрит на меня, принимая новую реальность. Ту, в которой его прошлое не имеет для меня никакого значения. Возможно, только его боль, отчасти. Ведь именно из уважения к ней здесь, перед ним, сижу я, а не мой муж.

— Я буду такой сукой, какой ты меня никогда не видел. Если ты сделаешь больно мне, я сделаю больно тебе.

Он снова откидывает голову на кресло и прикрывает глаза, пока я продолжаю произносить вслух то, во что, черт возьми, верю!

— Я буду сукой, хоть этого и не хочу. Ты слышешь?

— Да… — отвечает хрипло.

— Я готова прямо сейчас закрыть этот разговор, если ты скажешь, что тоже этого не хочешь. И что мы сделаем все, чтобы Сабина… чтобы она никогда в жизни не почувствовала на себе всего этого… последствий того, в чем она не виновата.

Он с легким свистом дышит.

Его грудь поднимается и опадает. Если это его борьба с собой, то помогать я не стану. Я не могу силой тащить его в свой мир, больше не могу… У него всегда был свой собственный, и даже нашей дочери там было не место.

— Ты… должен мне это, — говорю хрипловато. — И мне, и ей. За то, что сделал… — напоминаю ему о том, как она распорядился именем своей первой невесты.

— Туше… — усмехается Вадим.

Кажется, я сказала все. По крайней мере, больше говорить мне не хочется. Я откидываюсь на спинку стула и складываю на груди руки. Повернув голову, тоже смотрю в окно.

На стене тикают часы. Балашов скрипит креслом.

— Осталось только скрепить договор кровью, — слышу его голос.

— Это не договор. Это ультиматум.

— Быстро же ты приобщилась к новым семейным ценностям.

— Я еще только учусь.

— Ты быстро учишься, — говорит с хриплым горьковатым смехом.

— Спасибо.

— Жаль, что ты не на моей стороне.

Я ни на чьей стороне, но семейные ценности Алиевых и правда прорастают во мне быстро, поэтому решаю ограничиться лишь тем, что говорю:

— Я желаю тебе счастья, Балашов.

Эмоции заставляют горло першить, но все же, забирая со стула свою сумку, добавляю:

— И надеюсь, ты мне его тоже желаешь.

Молча, он провожает мои движения взглядом. По тому, как напряжена его челюсть, вижу, что и в нем самом эмоций полно, но, как и сотни раз до этого, он держит их при себе.

Это часть нашей с ним совместной жизни. Особая нота, которая в душе отдается кругом на воде. Но он крошечный. Незначительный.

Я не снимала куртку, поэтому и в кабинете Вадима не задерживаюсь. И я уверена, что в этом офисе, наверняка, была последний раз в жизни.

Денис

Карина

Год спустя