Помимо ремонта парка киберов, восстановления повреждённой инфраструктуры и перезапуска древнего производства в смежном срезе, Алина нашла время предаться искусству. В холле стоит статуя чернокожей девочки с растерянным грустным лицом и смотрящими в пространство пустыми глазами. «Памятник неизвестной глойти». Не знаю, как и из чего она его сделала, на вид каменный. Утверждает, что процесс был «максимально творческим». С неё станется взять один из своих модулей и отправить к куску камня с молотком и зубилом, но я что-то сомневаюсь. Думаю, у нашей Алинки ещё много секретов.

* * *

Ближе к вечеру колонна ЧВК «Слонариум», возглавляемая водружённым на трал магистрального тягача танком, выстроилась на парковке.

— Ну что, отметим закрытие контракта? Без отвальной несчитово. Сегодня пьём, а завтра с утра выдвигаемся в располагу.

— Спасибо, ребята, — сказала Аннушка. — Отличная работа. Если что, я знаю, где вас найти.

— Да без проблем, обращайтесь, барышня. Но только если основной наниматель не задействует. У долгосрочного контракта приоритет.

— А чем занимаетесь, если не секрет?

— Но-но, у нас подписка о неразглашении. Но нанимателя назвать могу, это буст-команда Мейсера. «Пятилетка за три года» и всё такое. Пошли бухать отходную? Мне тут одна птичка насвистела, что у тебя есть отличный вискарь.

— Разумеется, — засмеялась она.

— Опа, а это что за явление? — Слон приложил ладонь козырьком ко лбу. — Не рано ли мы стволы зачехлили?

Над подъездным шоссе воздух на секунду подёрнулся чёрной пыльной рябью, и из неё соткался многоколёсный милитари-трак. За ним колонна в десяток грузовиков, несколько машин стиля «индустриальный трэш-футуризм», с пулемётами на верхних вертлюгах, а по бокам кортеж из полдесятка мотоциклистов.

— Нет-нет, это не рейдеры, — засмеялась Аннушка, — это караван Костлявой. Свои. Не встречались с ней?

— Нет, но вот точно такую хреновину на колёсах я видел. Давно, правда.

— Вряд ли, она, насколько я знаю, уникальная.

— И это самоходный мультитопливный генератор, так?

— Именно, — удивлённо ответила Аннушка. — Как угадал?

— Да неважно. А что это за дама?

— Прем клана, Костлявая.

— Хм… — сказал Слон, глядя на обтянутый штанами зад спускающейся по лесенке из высокой кабины трака женщины. — А так и не скажешь. Представишь нас?

— Привет, дро! — Костлявая обнялась с Аннушкой, хлопнула ладонью о ладонь со мной. — Говорят, у вас тут чуть ли не война?

— Было дело, — ответил я. — Но уже победили.

— А чего танк тогда?

— Танк мой, мадам. Позвольте представиться, Слон. Просто Слон. Потому что большой, добрый и с хоботом.

— А где хобот? — удивилась она.

— О, вы не поверите! Это такая смешная история…

* * *

Постояльцев в Терминале нет, и ресторан полностью в нашем распоряжении. Слон с Костлявой сидят за одним столиком, рука наёмника как бы случайно легла на её колено. Напротив Аннушка — и место для меня.

— Знаете, мадам, — обращается слегка поддатый Слон к Костлявой. — Ваши ребята выглядят весьма характерно.

Он показал на соседний столик, где расположились клановые. Заметив наше внимание, мне помахал оттуда Кардан. Я ответил, отсалютовав стаканом.

— Все эти железки… Я такое видел, вон, снайперша моя не даст соврать. Лирка! Эй, Лирка! Поди сюда! — заорал он на весь зал.

Из-за стола, где сидят командиры нижнего звена, встала и пошла к нам девушка азиатской внешности с худым мрачным лицом.

Клановая застыла, как будто привидение увидела.

— Привет, Костлявая, — сказала азиатка.

— Клянусь мошонкой Креона, ты же из той корпы, которая Шуздры! Ваш мелкий прем втравил меня во весь этот блудняк! Как он, кстати?

— Ты бы его не узнала, но, в целом, пожалуй, неплохо. Мы видимся иногда.

— Охренеть, дро, как тебя-то сюда занесло?

— Она со мной, — сказал довольно Слон, приобнимая Костлявую за плечи. — Я вообще полон сюрпризов! Говорил же, видел ваш самоход. У Креона, покойника, на тупичке хранился невесть зачем.

— Ты знал Креона? — ещё больше удивилась клановая.

— Он был нашим нанимателем. Пока не помер.

— Ничего себе совпадение.

— Я пойду, командир? — спросила азиатка.

— Да, конечно, Лир. Много не пей, завтра в дорогу.

Девушка ушла обратно за свой столик, а Костлявая удивлённо покачала головой:

— Не могу поверить. Я же видела её там, у нас. И вот вижу тут. Как такое возможно? Это же нулевая вероятность!

— Вовсе нет, — пояснила Аннушка. — Мультиверсум постоянно сталкивает одних и тех же людей, это давно известно. Олег, который библиотекарь, говорил, что мелефиты считали это доказательством его «сюжетной» природы. Мол, поскольку фрактал антропогенен, то и ветвление его подчинено неосознаваемой воле акторов, или осознаваемой воле Автора, который у мелефитов нечто вроде демиурга. Ну а Теконис объяснял мне, что это связано с сенсусом. Чем более ты активен в мироздании, тем больше генерируешь сенсуса, он тянется к другим источникам, и череда псевдослучайных событий будет сводить их снова и снова. И вот во вроде бы бесконечном Мультиверсуме постоянно натыкаешься на одних и тех же неугомонных засранцев.

— Это точно, — заржал Слон. — Так что нас, прекрасная Костлявая, явно свела сама судьба! Ещё по стаканчику?

* * *

Наутро они прощаются долгим поцелуем, и сомнений, как провели ночь, не возникает.

— Я бы остался, — искренне говорит Слон. — Забил бы на всё и водил с тобой караваны. Но на мне люди.

— На мне тоже, дро, — кивает Костлявая. — Я бы рванула с тобой, честно, но клан — это не то, что можно бросить. Ничего, Аннушка говорила, что Мультиверсум непременно сведёт нас снова.

— Я помню о твоей просьбе, я что-то придумаю! Обязательно увидимся! — Слон, наконец, разомкнул объятия и пошёл к головной машине их колонны, пафосному глянцевому внедорожнику. Проходя мимо, хлопнул меня по плечу. — Пока, Лёха! Эх, какая женщина, разорви меня фугас! Я уже начал по ней скучать!

Хлопнула дверь, зарычали моторы, тягач дёрнул трал с танком, и вскоре Дорога поглотила их своим туманным маревом.

— Что за просьба? — спросила Аннушка у смотрящей им вслед Костлявой.

— Что? — рассеянно ответила она. — Ах, да. Слон, оказывается, знает дорогу в наш срез. У них был там контракт, он проложил цепочку кросс-локусов. Для нашего трака они слишком мелкие, но он обещал что-нибудь придумать.

— А зачем тебе туда? На родину потянуло?

— Да не особо, так себе местечко, если вдуматься. Но ребята с имплосетами нуждаются в обновлении прошивок. У многих стали плохо работать конечности, координация нарушается, реакция хреновая, а то и вовсе отрубаются. Прикинь, если у драйва на Дороге рубанёт руки? Вывалится в кювет с тачкой, и хрен его найдёшь потом. Там за эти кюветы глядеть страшно…

— Знаешь, если отбросить фактор романтики…

— Какой ещё романтики? — вскинулась Костлявая, но под насмешливым взглядом Аннушки сдалась: — Ну, мужик видный, да. И нефиг ржать, я девушка свободная! Имею право на личную жизнь!

— Имеешь-имеешь. Я о другом. Я ведь Слона к вам возила один раз. Начался коллапс, кросс-локусы позакрывались, вот он и сел на хвост. Я не была уверена, что срез тот же, мало ли в Мультиверсуме всякого, но, раз он подтверждает, то совпадение исключено.

— То есть ты можешь туда попасть?

— Ну да. В тот раз Калеб наводил, у него там дочка застряла, но повторно и сама найду. Тебе как срочно?

— Не пожар, но и затягивать не стоит. Ребятам в любой момент может стать хуже.

— Ладно, сделаем.

— Спасибо, дро!

— Сейчас мы с Лёхой метнёмся к нашему мораториуму, там опять какая-то хрень случилась, а потом я в твоём распоряжении.

— Мы идём в сторону Библиотеки, — кивнула Костлявая. — Сегодня зальёмся у Алины солярой и двинем. Не так быстро, как ты налегке, но через несколько дней будем.

— Отлично, там и встретимся.

* * *

«Чёрт» заправлен и готов к дороге. Аннушка вчера прохватила по окрестностям и, хотя всё ещё морщит нос, но я вижу, машиной довольна. В кузове больше нет бочки с бензином, что по нашей жизни слишком небезопасно, вместо неё внутри рамы два больших плоских бака. Ёмкость меньше, но и жрёт он не так много, как прошлый, потому что двигатель новее. Пулемёт купили у Слона, современный, лёгкий, с композитными вставками и двойной системой спуска. Его можно использовать как станковый, управляя по проводам из кабины, или снять с вертлюга и работать с рук, благо весит всего шесть кило. И шлемофон на месте стрелка наконец-то работает в обе стороны.

— Ну что, солдат, готов?

— Всегда, — сказал я, забрасывая рюкзак в кузов. — А где…

— Вон идёт уже. Сашка, давай сюда! Лёх, откинь сиденье, пусть назад лезет. Рюкзак здесь пристрой, да. Ну, теперь все в сборе, погнали.

Да, нас теперь трое.

— Вы тоже не человек, — парирует Сашка. — Кайлиты не в полной мере относятся к человеческому виду, являясь генетическими конструктами. И вы первая начали обращаться ко мне «это» и в среднем роде. Ваши утверждения обидны и нелогичны. Если я не человек, то не могу быть «плохо воспитана».

— М-да, — шепнула мне Аннушка, — характер у нашей Сашки не сахар.

— Наследственность, — шепнул я в ответ.

Имея набор генов от меня и Аннушки, а также комплект мыслительных паттернов от Алины, огонь-женщина вырастет из этого ребёнка! Ах, да. Не вырастет. Ну и славненько.

— Очень похожа на вас, — сообщила Меланта, успокоившись и получив объяснения. — Не будь я кайлитом, решила бы, что дочь. Многие первым делом так и подумают.

— Уже, — кивнула Аннушка. — Корректоры меня чуть не сожрали с утра, пришлось натравить на них Лёху. Алина это специально сделала. Я сначала разозлилась, но потом поняла, что она права.

— Приманка! — тут же догадалась рыжая. — Гениально!

Слухи о том, что у той самой Аннушки подрастает ребёнок, быстро дойдут до Конгрегации и других игроков. То, что якобы «наша» девочка на вид отнюдь не новорождённая, тоже никого не смутит — Крисса, вон, в ортогонали у Лейхерота два года за неделю намотала, и это не предел. Поскольку «дисрупторы», они же «фрактальные бомбы» и «разрушители», в определённых кругах рассматриваются как неконвенциональное оружие, все заинтересованные лица очень конкретно напрягутся и перейдут к активным действиям.

— Но это же, блин, мишень на спине! — возмутился я.

— Где одна, там и две, — рассмеялась Аннушка. — Меня в любом случает в покое не оставят. Но на такую наживку всплывёт действительно крупная рыба. Успокойся, солдат, если я Искупитель, меня просто так не грохнешь.

— Да ни хрена ты никакой не Искупитель!

— А вот это уже обесценивание! Я тебе, можно сказать, самую свою тайную тайну раскрыла, самым страшным страхом поделилась, а ты такой отмахиваешься, «Ой, фигня, бабские истерики!», как будто я мышь увидела и завизжала. Я и обидеться могу!

— А если тебе без всякого искупительства просто влепят пулю в башку, то сказать: «А я тебе, блин, говорил!» — мне будет уже некому!

Чуть не поругались тогда. Пришлось срочно идти в койку мириться. В конце концов, я не то чтобы признал её правоту, просто понял, что её не переспорить. Что делать, Аннушку надо принимать такой, какая она есть, или не связываться. А я уже связался. Главным аргументом стало, пожалуй:

— Грета на такую новость точно прибежит, она насчёт статуса дико ревнивая. Чтобы своей Дашей с нашей Сашей помериться, убедиться, что она ещё номер один в рейтинге.

— Но у нас же не настоящий дисруптор?

— В том-то и дело! Они будут готовиться совсем не к тому, что встретят. Это даст мне шанс.

— Нам.

— Ладно, пусть «нам». Понимаешь, Грета обязательно постарается меня убить. Я её напугала в прошлый раз, она такого не прощает. Тётка люто хитрая, и очень, очень терпеливая. В этом мне с ней никак не тягаться. Будет ждать годы, выбирая идеальный момент, но однажды обязательно ударит. А вот узнав, что я выращиваю своего дисруптора, занервничает, начёт торопиться, и я буду готова. Не хочу всю жизнь ходить, озираясь.

На том мы и сошлись — будем кататься везде с Сашкой, и всем, кроме своих, корчить загадочные лица. Не говорить ни да, ни нет. Пусть слухи расходятся. Кстати, бывших корректоров я за «своих» не держу. Очень может быть, кто-нибудь из них однажды вспомнит, что в Конгрегации не кормили подгорелой яичницей на завтрак.

А может, уже вспомнил. Будь я таким хитрым, как описывают Мелехрима, у меня бы точно был тут крот. Шляются через дверь все свободно, посади в Библиотеке связного, и будешь оперативно получать сводки. Очевидный ход.

Андрей к тому, что у нас якобы есть дочь, отнёсся совершено спокойно. Никак не прокомментировал. Дочь и дочь, подумаешь. Сказал только «вылитая мама», засранец. Между прочим, на меня она тоже похожа! Все говорят!

О зловещей славе детей корректоров он то ли не слышал, то ли не верит, то ли ему плевать.

— Лёха! Привет, Лёха! — в холле занятого Андреем дома (самого пафосного в локали) на меня напрыгнула Донка. Покосилась на Аннушку и скромно чмокнула в щёчку. — А мы тут крутенечки покатались! Я такие места вспомнила, что ух!

И зашептала щекотно мне в ухо:

— А сами они скучные-скучные. Ни напиться, ни потрахаться. Женатики чёртовы. Ночами тебя вспоминала, и… Ну, сам догадайся.

Костлявую по Дороге теперь водит освоившая накатанные маршруты Лоля, а Донка «катается» в компании Андрея, его сына и Керта. Странная команда, но для задачи «провесить новые караванные маршруты» подходит наилучшим образом. Донка, как опытнейшая глойти, проводит их машину в одну точку, потом в другую. Керт, как лучший брокер, оценивает их коммерческий потенциал. Затем Андрей, используя свою способность создавать кросс-локусы, находит большой гараж, или сарай, или ещё что-то подходящее по размерам и назначению, и делает там новый проход. Не всегда выходит точно в место назначения, топология не везде позволяет, но в два-три перехода обычно укладывается. Маршрут маркируется, составляется дорожная карта и дальше по нему может вести караван любой проводник, тот же Фомич, например, который так и ездит с мадам Бадман.

Был в гостях у них с Симхой, испытал некоторую неловкость от выражаемой мне чрезмерной благодарности, был на убой накормлен, выпили с Фомичом по паре рюмочек за их очевидное семейное счастье. Симха вся цветёт, дети её выглядят довольными, сыты, хорошо одеты, бегают, веселятся, называют Фомича «папой», от чего тот довольно улыбается. Приятно посмотреть, в общем. Пожалуй, лучшее моё достижение в последнее время — свести эту парочку.

Симха теперь что-то вроде «директора рынка», товаровед и администратор. Пока мы с Фомичом умеренно пьянствовали за встречу, рассказала, что рынок оказался успешнее, чем она опасалась. Хотя сама Библиотека в большом количестве товаров не нуждается, локаль стала удачной точкой для организации обменной площадки. Здесь пересекается удобная цепочка кросс-локусов и накатанный участок Дороги, поэтому классические «глойти-караваны» могут торговать с новыми «кросс-локус-караванами», расширяя сеть охвата. Увы, часть старых обменных рынков отжал под себя быстро растущий СОТор, с его гранжевыми. Само по себе это плохой признак, их влияние растёт, но, с другой стороны, процесс подталкивает сюда тех, кому это не нравится. Гремарх проводит жёсткую политику, навязывая контроль СОТора всем, кто попадает в орбиту их влияния, и многие опасаются, что первоначальные выгоды такого сотрудничества обернутся в дальнейшем потерей свободы действия. Фактически, новая сила формирует собственную торговую сеть под общей франшизой, где владельцы караванов постепенно переходят в статус менеджеров, которых можно, если что, и поменять. Прецеденты уже были — те, кто хотел выйти из «гранжевой» системы «логистика как услуга», соблазнившись перспективами новых, кросс-локусных маршрутов, внезапно обнаруживали, что их караваны им больше не принадлежат, перевалочные точки их не принимают, товар им не продают и у них не покупают. Слухи об этом ползут, но всё равно СОТор растёт быстрее, чем альтернативный проект Керта. Организация Гремарха практикует агрессивный маркетинг, запрещая любые сделки с теми, кто не входит в их систему, а также пытаясь вытеснить любые расчётные средства, кроме своей «сотки», в обиходе называемой «хренделем». Правда, большая часть сделок бартерная, но СОТор ближе к введению единой валюты Дороги, чем был когда-либо мечтающий об этом годами Керт.

— Они просто запугивают тех, кто пытается с нами работать! — возмущается он. — Натравливают на них рейдеров, жгут лавки, грабят склады. Мы с Андреем проложили прочти прямой маршрут из Альтериона сюда, и что?

— Что?

— По нему не боится ездить только мадам Бадман! СОТор вычислил несколько перегонов и постоянно закидывает туда банды рейдеров! Снабжает их топливом, гранжевыми глойти, даже платит за простой, если добычи нет. Бадмановские для них слишком зубастые, сами кому хочешь наваляют, но для остальных нанимать каждый раз охрану — слишком накладно. Мы пытались зачистить маршрут, отправляя вооружённые группы наёмников, но рейдеры просто разбегаются, не вступая в бой, а потом возвращаются.

— Есть способ, — припомнил кое-что из своего опыта я. — У нас для проводки гуманитарных маршрутов по «одичавшим» за время многолетних войн территориям строили цепочки опорников. Там сидят гарнизоны рейнджеров, которые чистят территорию от банд, не давая им расти и усиливаться, а сами караваны сопровождают до следующего опорника, передавая ответственность смежникам.

— Это не окупится, — покачал головой Керт. — У нас чертовски малый трафик. Содержать такую систему дорого, опорники надо снабжать, людям платить, контролировать, чтобы они не спелись с рейдерами, и так далее. Для этого нужна структура уровня государства или большой корпорации, мы слишком мелкие для таких проектов.

— Вам нужно несколько действительно больших рынков.

— Андрей говорит, что идеально было бы зацепиться за ваш срез, он самый активный из известных, но там всё схвачено.

— Да, консигнаторы, а точнее, те, кто за ними стоят, ценят свою монополию.

— А кто стоит?

— Без понятия. Думаю, какие-то государственные или аффилированные с ним структуры, может быть, та же Контора. Бесконтрольный внешний товарообмен это, как ни крути, контрабанда. Пока она мелкая, её терпят, а открой границы — и чёрт его знает, чем дело кончится. Оружие, наркотики, миграция, да мало ли ещё что. У каждого гаража пограничника не поставишь.

— Да, — кивнул Керт, — в этом и проблема. Крупные рынки сбыта в активных жилых срезах, но там не рады конкурентам. Поэтому торговля идёт в основном между выжившими постколлапсниками, которые сами себя не обеспечивают. Те, наоборот, караванам счастливы, но рынки сбыта у них крошечные, населения мало, обменный фонд скудный. Исключение — Альтерион, приветствующий внешнюю торговлю, но он такой один, и его рынок очень зарегулирован. Раньше открытых для караванов «живых» срезов было больше, тот же Эрзал имел огромный рынок продукции биотеха, но почти все их выбило коллапсами.

— Активные срезы вырабатывают много сенсуса, это порождает фокусы, фокусы провоцируют коллапсы, — припомнил я услышанное.

— Как бы там ни было, но пока наш проект далёк от процветания, — признал Керт. — Да и Андрею это скоро надоест. У него куча своих планов, и карьера дорожного рабочего не привлекает. Надеюсь, успеем проложить ещё парочку маршрутов.

— А что там с Заводом?

— Мирена получила энергию и материалы, производство более-менее задышало, но со сбытом пока не очень. До Терминала так и не пробились, да и это всё равно ничего не даст, при теперешнем-то его состоянии. В последнее время из крупных клиентов был только клан Костлявой, их импланты действительно более сложная вариация наших протезов, но мы мало чем им помогли. Большая часть проблем связана не с состоянием железа, а с нарастающим числом ошибок в прошивках. Похоже, нигде, кроме как на родине, им не помогут.

За их спиной пустой проём окна, в котором на глазах темнеет небо.

— Дождь, что ли, собирается? — спросил Кардан.

— Надеюсь, что всего лишь дождь, — ответил я с сомнением, припомнив всё, что слышал о коллапсах.

— Нет, сука, это не выход! — переходит на повышенные тона Аннушка. — Нельзя их убивать, каждый корректор это знает! Только хуже будет!

— Хуже кому? — отвечает Лейхерот, в свою очередь повышая голос. — Если бы речь шла о полноценном срезе, то моментальная деградация сенсуса при гибели фокуса действительно привела бы его население к фатальной сенсус-депривации, но здесь локаль, в которой нет никого, кроме нас!

— Тогда он и завершиться не сможет!

— Именно, — кивает профессор. — Тут нет условий для созревания фокуса, нас слишком мало, чтобы он набрал критическую массу.

— Так, может, само рассосётся?

— Хотите попробовать?

— Я не хочу её убивать!

— Ну, давайте подождём, — спокойно пожимает плечами Теконис. — Мне тоже любопытно развитие коллапса в условиях сенсус-дефицита. Но я бы не рассчитывал на хороший исход. Моё предложение содержит минимальные риски.

— Кого тётка не хочет убивать? — спросила деловито Дилана.

— Тебя, — ответила ей Сашка.

— Это правильно, меня не надо. А тот, очкастый, значит, хочет?

— Да.

— Вот мудак! Я ему ничего не сделала, эй!

— Не волнуйся, я тебя в обиду не дам, — заверил ребёнка Кардан. — Клановые своих не сдают.

— Я знаю, Дядькардан, я не боюсь, ты сильный.

— Типичная «проблема вагонетки», — прокомментировала Сашка.

— Это ещё что? — спросил клановый.

— Мысленный эксперимент. Представьте себе вагонетку…

— Что это?

— Транспорт, едущий по рельсам.

— А, знаю, у нас в подземке такие ходили. И что?

— Она едет сама по себе, без управления и возможности остановить. Впереди развилка пути. На одной ветке террористы привязали к рельсам пять заложников…

— Вот гады! — возмутилась Дилана.

— … А на второй — одного. У вас, по условиям эксперимента, есть возможность направить вагонетку по первому пути, тогда погибнут пятеро. Или по второму — тогда погибнет один.

— А взорвать рельсы никак? — спросил Кардан.

— Нет, — ответила Сашка, — такие условия.

— Говённые условия, — ответил он. — Не дай Ушедшие такой выбор.

— Да что тут думать! — заявила Дилана. — Надо выбирать тот путь, где один!

— Такое решение принимает большинство людей. Однако представь, что этот один человек — ты, а эти пятеро — мы.

— Блин, я не хочу помирать!

— Меж тем, профессор предлагает именно такое решение, считая, что твоя смерть спасёт остальных, а если тебя оставить в живых, погибнут все. Это даже более наглядный случай, чем с вагонеткой, потому что спасти одного невозможно.

— Эй, а чо сразу я-то? Я ничего не делала! Я не виноватая в этих ваших штуках!

— Слушай, это правда так? — спросил у меня Кардан.

— Проф вроде разбирается, — пожал плечами я. — С синеглазками всегда куча проблем, мне ли не знать.

— Вот говно.

— И не говори.

За бывшим окном, которое теперь просто дыра в стене, стремительно темнеет, температура воздуха падает.

— Ты как себя чувствуешь? — интересуется Аннушка у Диланы.

— Писать хочу, — честно признается та. — А так ничо. А чо?

— Никаких странных ощущений?

— Ну… — задумалась девочка, — ухо чешется. Левое. А ещё холодно как-то чота.

— Понятно, — Аннушка отошла в задумчивости.

— Пописать-то можно?

— Конечно.

— Спасибо, дро! — девочка убежала в кустики.

— И как долго вы будете размышлять? — спросил Лейх. — Сейчас свет погаснет окончательно, воздух остынет, и мы замёрзнем в темноте.

— Так, учёная твоя морда, — сказал угрожающе Кардан, — даже не думай. Это ребёнок клана, я за него кому хошь глотку порву!

— Придётся подождать естественного конца. У девочки малая масса тела, минимальный жировой слой, лёгкая одежда. Она замёрзнет первой.

— Я буду её греть, — упрямо сказал клановый. — Я тёплый. И отдам свою куртку.

— Помучаемся чуть дольше, — пожал плечами Теконис. — Но конец неизбежен. Либо девочка, либо все. И девочка всё равно не выживет. Хорошего решения тут нет, но есть рациональное.

— К чёрту такую рациональность! — отрезал Кардан. — Руки прочь от ребёнка.

— Я тоже против, — сказала Аннушка. — Так нельзя.

Я молча кивнул, согласившись с ней. Я не сторонник идеи «выжить любой ценой». Иногда лучше сдохнуть.

Мы замолчали, прекратив зашедший в тупик разговор.

— Кстати, а где она? — спросила Аннушка. — Что-то долго писает. Эй, как там тебя, Дилана? С тобой всё в порядке?

Никто ей не ответил.

— Дилана! — заорал Кардан так, что у меня в ушах зазвенело. — Что за нафиг? Куда тебя понесло опять?

— Девочка решила проблему вагонетки, — прокомментировала спокойно Сашка.

— В жопу ваши вагонетки, — клановый выскочил на улицу. — Дила-а-ана! Кончай эту хрень! Иди сюда! Мы что-нибудь придумаем, клянусь!

Я побежал за ним, Сашка за мной, Аннушка с Теконисом двинулись следом.

— Дилана, блин, бестолочь, куда тебя унесло? — орёт Кардан.

— Я здесь, Дядькардан, — голос откуда-то сверху.

— Как ты туда залезла, дурная⁈

Девочка, ухитрилась вскарабкаться на крышу довольно высокого дома. Конструкция полуразрушена, держится каким-то чудом и не рушится под Диланой только потому, что вес у девочки цыплячий.

— Я так решила! — кричит она оттуда. — Нафиг всем-то дохнуть!

— Прекрати, дура! — кричит клановый, но поздно.

Детская фигурка срывается вниз и стремительно падает, мы бежим, ломясь через кусты, и уже понимая, что без толку.

На месте падения два тела. Худое, костлявое, маленькое Диланы и поплотнее и побольше — Сашкино.

— Не удержала, — сказала та, пытаясь встать. — Слишком большой импульс, не удалось погасить руками. Кажется, я повреждена.

— Ох, моя жопа, — застонала вторая девчонка, — я что, живая, блин?

— Да, — ответила ей Сашка. — Задней частью туловища ты ударилась о мои колени, когда я гасила твою скорость, приседая. Извини.

— Ты что, меня поймала?

— Мы подруги.

— И что теперь?

— Теперь мы пойдём уже отсюда, наконец, — сварливо сказал Теконис. — Локаль открылась.

Я заметил, что небо начало светлеть, и, вроде, даже как-то теплее стало.

— Саш, ты как?

— Тебе придётся меня нести. Папа.

Сашенция довольно увесистая, это вам не худая клановая, которую несёт Кардан, хотя та уверяет, что может идти сама.

— Пусть тебя лечила сначала глянет, — отвечает он. — Мало ли, чего тебе кажется, дурище прыгучей. Вдруг позвонок сместился или ещё какая фигня. Подружку, вон, чуть не насмерть пришибла, бестолочь!

— Прости, Сашка, я не думала, что так выйдет! — кричит Дилана.

— Ты вообще не думала! — ворчит Кардан.

— Это моё решение, — отвечает Александра Алиновна.

А я думаю, что Саша наша ведёт себя чем дальше, тем страннее, и что с этим делать, я понятия не имею. И Аннушка, судя по её мрачному лицу, тоже. Я слышу краем уха, как она спрашивает у Лейхерота:

— Почему коллапс прекратился?

— Вам виднее, — отвечает он.

— В смысле?

— Вам виднее, что за существо вы возите с собой, зачем-то выдавая за свою дочь.

— Как вы поняли?

— Я вижу плетение нитей фрактала, а не внешность, — напомнил он. — Это создаёт массу бытовых неудобств, зато открывает скрытые связи между вещами, людьми и явлениями.

— И что вы увидели в ней?

— Без комментариев. Пусть будет сюрприз. Считайте это моей мелкой местью за то, что из-за вашего упрямства мы все чуть не погибли сегодня.

* * *

Сашка парализована ниже пояса, но ничуть не унывает. Раскатывает в электрическом кресле на колёсиках, которое ей моментально сварганили клановые мастера, и снисходительно принимает всеобщее восхищение. То, что она поймала спрыгнувшую Дилану, вознесло их обеих на вершину социального признания среди сверстников и не только: по клановым понятиям обе девчонки поступили наилучшим образом, жертвуя собой за других. Логики в этом немного, но логика не всегда работает, если речь идёт о людях, поэтому Сашенция получила даже больше одобрения, чем Дилана. Во-первых, она не из клана, а значит, не была обязана, во-вторых, она, в отличие от клановой девчонки, поступила героически-бессмысленно, нерационально, её поступок должен был всех погубить, но спасло чудо. Клановые обожают вот такие порывы, когда «плевать на всё, сделаю, как сердце велит». Её почти приняли в клан, остановило только отсутствие Костлявой, без према такие вопросы не решаются.

Ситуация внезапно выявила очевидный, но до сих пор совершенно упускаемый нами факт: у нас вообще нет врача. Корректоры проходили краткий (и, кажется, предельно бестолковый) курс полевой медицины, я умею перевязывать раны и знаю, что для чего в военной аптечке, у клана есть самозваный «лечила», который не тянет и на сельского фельдшера, и на этом всё.

— Сашку мы по-любому к Алине везём, — выговариваю я Аннушке, — но вообще абсурд и безобразие. У нас куча гиперактивных и не сильно здоровых детишек, но ни единого медика. Сверзится завтра кто-нибудь их них не так радикально, как Дилана, сломает ногу. И что?

— Ты сказал «у нас», — ответила она задумчиво.

— Что?

— Ты сказал «у нас детишки». Не «у клана», не «у них», не просто «здесь».

— Не цепляйся к словам! Просто форма речи.

— Да-да, конечно, — покивала она. — Она самая. А насчёт врача… Я знаю только одного достаточно сумасшедшего педиатра. Надо будет поинтересоваться при случае, чем он занят.

* * *

Алина приняла у нас поломанную Сашку спокойно. Куда больше её заинтересовал электрический мозг, подобранный в локали со сломанным мораториумом.

— Спасибо, Сашенька, ты большая умница, — сказала она, забирая округлый девайс и целуя сидящую в кресле на колёсах девочку в макушку.

— Не за что, мама, — ответила та серьёзно. — Я так и подумала, что тебе пригодится.

Сцена поразила меня… Даже сложно сказать, чем. Какой-то неестественной естественностью, что ли. То ли мать целует дочь, то ли робот целует робота, то ли робот целует ребёнка… Трогательно и слегка безумно. Или не слегка. Аннушку Сашка тоже называет мамой, так что мам у неё две. Папа один, и это, типа, я. Но если мы с Аннушкой очевидно для прикрытия, то как она относится к Алине, мне не понять. И применимо ли тут вообще слово «относится»? Что представляет собой так называемое «сознание» у них обеих?

— Ничего серьёзного, — успокоила нас Алина. — Уже завтра будет исправна.

— Или здорова? — уточнил я.

— Думаю, в данном случае нет устоявшейся терминологии. Зависит от того, как вы воспринимаете Александру — как изделие или как существо.

— А что она на самом деле?

— Она личность. Как и я. Я понимаю ваши сомнения, люди склонны с подозрением относиться к тому, что выглядит как человек, но им не является. Поэтому мой вызывающе искусственный вид парадоксально более комфортен для людей, чем если бы я выглядела как вы.

— А ты можешь? — спросила Аннушка. — Взять такой же корпус, как у Сашки?

— Это не корпус, это тело. Оно не вполне анатомически соответствует вашим, и имеет биотехнологическое, а не чисто биологическое происхождение. Однако некоторые ваши знакомые из клана Костлявой имеют более высокий процент технологических дополнений, да и вы, Лёха, пользуетесь искусственной ногой. Это не делает вас механизмами.

— Ты не ответила, — настаивает Аннушка.

— Да, я подготовила тело. Но пока не приняла решения, буду ли я его использовать и в каком качестве. Как хостес Терминала и управляющая кибернетическими структурами среза, я в нём не нуждаюсь. Оно не такое удобное, требует органического питания, существенно менее прочное и вызовет много вопросов у клиентов. Кроме того, отделение в автономную систему значительно ограничит мои возможности по взаимодействию с мейнфреймом.

— А ты можешь наделать сколько угодно тел? — спросил я.

— Нет. Мои возможности ограничены готовым ассортиментом, который был обнаружен в лаборатории. Комплектов для создания тел на основе генетического материала человека там несколько, однако модулей мозга не оказалось совсем.

— Я думал, они делались как раз у вас!

— Нет, у нас большинство киберсистем были неавтономны, управляясь стационарными мейнфреймами. Я была одним из немногих исключений.

— А как же Сашка?

— Её модуль мы нашли готовым, вместе с механическим корпусом.

— Так вот зачем она привезла тебе тот, из локали! — догадался я.

— Возможно, мне удастся его использовать, — подтвердила Алина. — Эти модули чрезвычайно прочные и долговечные, есть шанс, что он сохранил функциональность.

— И кто будет тот счастливый кибер, которому достанется эта башка? — спросила Аннушка.

— Кто знает, — загадочно ответила Алина. — Вдруг мне однажды станет одиноко?

— Пить хочется ужасно!

— А это как раз похмелье. На, попей, — я протянул ей бутылку воды, и она присосалась к горлышку.

— Уф, спасибо, — вернула минералку и выдохнула. — И простите. Мне стыдно.

— Ды прям, — фыркнула Аннушка.

— Мне бывает стыдно. Так же как грустно, весело, обидно и приятно. И больно, — она снова потрогала рёбра.

— Дай гляну, — сказал я.

Сашка послушно задрала рубаху, и я ощупал её спереди и с боков.

— Ой!

— Ничего, просто ушиб. Рёбра целы.

— Я прочная.

— Очень надеюсь. У нас довольно рискованный образ жизни.

— Мама предупреждала. Мама Алина.

— О чём ещё она предупреждала? — нейтральным тоном спросила Аннушка.

— Что ты, мама, сначала не будешь мне доверять. Что на папу всегда можно положиться. Что на тебя, мам, охотятся и могут в любой момент напасть, и я тогда должна… — Сашка внезапно замолчала.

— Должна что?

— Да, продолжай, ребёнок, мне тоже интересно, — сказал молодой женский голос у нас за спиной.

— Думал, ты их сосканировала сразу, — удивился я.

— Да, для мамы. Но мелефитские книги нужно именно читать. Они бесконечно открывают новые и новые связи между описанными явлениями.

— Тебе это интересно?

— Да, очень. Только не проси рассказать, о чём там, это так не работает.

— Куда уж мне, — вздохнул я. — Приглядывай тут, чтобы чего не спёрли, а мы прогуляемся.

На прилавках горами овощи и фрукты, кучами какой-то технический мусор, тут же готовится остро пахнущая еда.

— Я не знаю, что это, — решительно сказала Даша, — но я это хочу!

Молодая темноволосая цыганка помешивает ароматное варево, радостно улыбается, говорит что-то, судя, по тону одобрительное, но языка я не понимаю и развожу руками.

— Тэкарэлэ́с хабэ́н? Ро́мни кэравэ́ла! Камэ́лпэ тэха́с мас? Без ловэ́нги!

— Спрашивает, хотите ли вы похлёбки с мясом, которую она готовит, — помогла светловолосая женщина из-за соседнего прилавка. Она тоже одета в пёструю накидку с платком, но совершенно не похожа на цыганку. — Бесплатно!

— Ещё как хочу! — заявила Даша. — Достало жрать каши, которые либо пересолены, либо недосолены. Я от одного запаха уже слюной захлебнулась!

Черноволосая засмеялась, плеснула черпаком в глиняную миску, протянула её девушке:

— Тэха́с, чаюри́! Ту камэ́с, га́джо? — это уже мне.

Я догадался без перевода и кивнул. Глядя, как Даша наворачивает ароматное хлёбово, тоже проголодался.

— Мишто́? — спрашивает цыганка у девушки.

— Очень вкусно! Ваще огонь!

Я получил горячую миску, ложку, кусок хлеба и присел рядом на лавочке. Аннушка, глядя на нас, тоже не устояла. Похлёбка наваристая, очень острая, но при том удивительно вкусная. Нам редко удаётся поесть нормально, всё больше походная сухомятка, а тут прямо праздник живота.

— Я бы хотел заплатить ей, — обратился я к белокурой соседке.

Та что-то быстро прощебетала, черноволосая пожала плечами и сказала:

— Сумнака́й, руп, ловэ́.

— Серебро, золото, другие деньги, — пояснила светлая.

— У меня есть здешние, — успокоила меня Аннушка, доставая из кармана пару блестящих монеток.

Цыганка радостно закивала, убирая их в карман фартука.

Пожилая женщина-сапожник в кожаном фартуке сидит в дальнем углу рынка и возится с поставленным на верстак ботинком.

— Бахталэ́с, — кивает она Аннушке. — Неужели уже сносила?

— Нет, Эйш, нужна ещё одна пара.

— Мужикам не делаю, ты же знаешь! — покосилась на меня сапожница. — Даже если он твой.

— Нет, вот этой девице.

— Дочка?

— Типа двоюродной племянницы, пожалуй.

— Давай ногу, двоюродная. Сними свои опорки и ставь копытце сюда, — она указала на низкий табурет. — Учти, тут не супермаркет, модель одна.

— Хочу как у неё! — заявила Даша, показывая на Аннушку.

— Тогда ты по адресу. Ногу!

Даша разулась, закатала штанину, поставила узкую ступню на табурет. Я заметил, что старых шрамов на ногах у неё не меньше, чем у моей подруги. Наверное, одна школа. Спортивная. Где играют в футбол моргенштернами.

Сапожница приложила к ноге деревянное устройство из планочек, сначала в одной плоскости, потом в другой, что-то пометила карандашиком в книжке. Спросила:

— Цвет такой же?

— Да! Точно такой!

— Убирай ногу. Срок обычный, цена обычная.

— Это как? — растерялась Даша.

— Я тебе потом объясню, — сказала Аннушка, беря её за плечо, — спасибо, Эйш, вот твоя плата.

Она быстро сунула что-то в руку женщине.

Мы отошли в сторонку.

— Через неделю будет готово, я расплатилась, забрать сможешь сама. Найдёшь сюда дорогу?

— Да, конечно, — оглянулась Даша. — Вообще не вопрос. А что ты ей дала? Я хотела сама заплатить.

— У тебя нет того, что ей нужно, а другую плату она не берёт. Забудь.

— Да, но…

— Хочешь поспорить? Отменить заказ ещё не поздно.

— Нет, — буркнула недовольно Даша. — Но я не ребёнок. Я могу сама о себе позаботиться!

— Конечно можешь. Но это особый случай. Пошли, нам надо поговорить с баро́.

— Зачем?

— Потому что это вежливо. Потому что иначе он обидится. Потому что ему скучно и хочется поболтать. Потому что я так сказала, чёрт побери!

— Ладно, ладно, как скажешь!

— Кстати, раз ты не ребёнок — готовься.

— К чему это?

— Придётся много пить.

* * *

Баро седобородый, весёлый и, обаятельный, с обязательным комплектом представительских аксессуаров: золотой цепью, золотыми браслетами, золотыми перстнями и алой рубахой. Ослепительная улыбка.

— Те аве́н бахтале́! Бахталэ́с, Аннушка! Сыр ту дживэ́са?

— Неплохо живу, Гудада, не жалуюсь. А как твои дела?

— Мэ шука́р, — махнул рукой он, — нормально. А кто эти люди с тобой?

— Это Лёха…

— Ту ансуриме́ сан? — перебил он с интересом.

— Нет, мы не женаты. Просто близкий друг.

— Сар бушёс, ча́юри? — обратился он к Даше.

— Даша её зовут, — ответила Аннушка. — Племянница. Двоюродная.

— Ката́р аве́с? Откуда и куда ты сегодня?

— Долго объяснять, Гудада. Заскакивала к Эйш, заказала девочке ботинки.

— Привезла ей лекарство?

— Да, конечно.

— Наи́с ту́кэ! Если бы не ты, она бы умерла уже. Рома́ нельзя появляться на Альтерионе, пхагэ́л тут дэвэ́л! Перекупщики заламывают такие цены, что мы всем табором и одной дозы не купим, а ты меняешь на ботинки. Мэ тут кама́м, Аннушка! Те ажюти́л туме о дел!

— Пустое, Гудада. Я курьер, мне несложно. И ботинки у неё отличные. Как торговля, как табор?

— На́шука, не очень. Новые люди пришли на дрома́, Дорогу. Плохие люди, не любят рома́. Ты слышала о них? Называют себя «сотор».

— Слышала, Гудада.

— Говорят, у них главным Гремарх Корнивол, это так?

— Да, это так.

— Беда, — вздохнул баро. — Старый джюке́л ненавидел Малки, ненавидел нас всех, он будет мстить, как мстят трусы, получившие власть. Он запретил своим торговать с нами, а тех, кто его поддерживает, всё больше. Рынки для нас закрыты, куда везти товар?

— Не все закрыты, — покачала головой Аннушка. — Многим не нравится «СОТор», люди организуются. Новый рынок в локали Библиотека, слышал?

— Слухи ходят, — неопределённо покрутил пальцами в воздухе баро. Звякнули перстни.

— Это хорошее место, Гудада. Рынок держат наши люди.

— Это далеко, надо много топлива, у нас слабые глойти…

— Терминал даёт скидки на бенз тем, кто не работает с гранжем. Керта помнишь?

— Тот, чья ру́мны держит Завод?

— Он самый.

— Да, годяви́р ча́воро, умный мальчик.

— Он сейчас строит новые маршруты, через кросс-локусы. Это дольше, но глойти не нужны, можно провести много машин, много груза, торговля становится выгодней. Я оставлю тебе контакты.

— Ты принесла мне хорошую весть, Аннушка, — разулыбался золотой улыбкой баро. — За это надо выпить!

— Можно подумать, ты бы не выпил, если бы принесла дурную.

— Тогда я бы пил с горя, а так с надеждой! Эй, чаюри, соде́нги сан? — обратился он к заскучавшей Даше.

— Он спрашивает, сколько тебе лет, — перевела Аннушка.

— Достаточно, — ответила та решительно.

— Тогда… — баро выудил из-под кресла початую бутылку водки и ловко, отработанным движением, разлил её по стоящим на столике рюмкам. — Брави́нта! Пье́са!

Пришлось пить.

— Да хоть бы и я, — сказала Аннушка. — Я курьер, изрядно помоталась, видела много странных мест… Чёрт, нестранных я, наверное, видела меньше. Расскажу вам про одно местечко. Раньше его хорошо знали караванщики, но теперь вспомнят разве что такие ветераны, как Донка, а их почти не осталось. В общем, это мост. Огромное сооружение длиной в полтора десятка километров, которое никуда не ведёт.

— Это как? — удивился я.

— Когда-то он пересекал большой пролив между материками, соединяя две части огромного мегаполиса. Под ним проходили суда океанского класса, поэтому полотно подняли очень высоко, сотня метров над уровнем моря. Когда начался коллапс, обе части города решили, что на другой стороне безопаснее, прыгнули в машины и рванули навстречу друг другу. Мост встал в мёртвой пробке, и, когда внизу разлился ядовитый туман, он оказался единственным сооружением, которое над ним возвышалось. Город с обеих сторон затопило полностью, там все погибли, а застрявшие в пробке выжили, над проливом уровень был ниже. Спуститься с моста уцелевшие не могли, некуда, остались жить там. Первое время питались тем, что захватили с собой при бегстве, потом некоторые погибли в борьбе за остаток ресурсов. Говорят, были случаи людоедства… Но как-то приспособились. Из машин сделали жилища и инструменты, научились ловить рыбу в проливе, ставить ловушки на птиц в вантах моста, собирать дождевую воду и росу. А потом оказалось, что по мосту проходит удобная караванная дорога. Они сначала просили подаяние и предлагали немудрёные услуги, типа мытья машин и проституции за еду, а потом осмелели, поставили шлагбаум и стали брать оплату за проезд. Немного, любыми товарами, едой и водой. Топология была в их пользу — объезжать оказалось далеко и неудобно, оплата не напрягала, людей жалели, так что платили и даже делились излишками просто так. Караванщики тогда были не то, что сейчас, зарабатывали гораздо больше, могли себе позволить. Помогать на Дороге считалось за правило, а не исключение, а мост был как бы частью Дороги. Постепенно там образовалось даже что-то вроде рынка, потому что место бойкое.

Местные приспособились нырять в свой туман, который со временем перестал убивать мгновенно, добывая в погибшем городе всякие штуки на продажу. Ныряльщиков выбирали жребием, сажали в закрытую машину и скатывали на тросе с моста, там они выскакивали, хватали и ближайшем магазине что ближе к выходу, прыгали обратно, их тащили всем мостом наверх. Всё это время они старались не дышать, но через кожу яд тоже действовал, так что жили они недолго, и община их очень уважала. У них даже «Памятник ныряльщику» стоял, из кузовного железа сделанный. Не скажу, что красивый, но оригинальный как минимум. А уж какой вид был с моста лунной ночью! Иногда люди приезжали туда просто посидеть на обзорной площадке, встретить рассвет, но изюминкой стала популярность моста у суицидников. Прыгнуть вниз, где сквозь слой красивого, но ядовитого тумана просвечивала синяя вода пролива, стало модной темой для тех, кто хотел закончить жизнь досрочно, но красиво. Быстро нашлись те, кто сделал из этого комплексную услугу — суицид-вояж. На комфортабельном микроавтобусе с кондиционером и баром, под заказанную музыку доставляли клиента к указанному часу: кто-то хотел убиться на рассвете, кто-то на закате, кто-то в полночь при полной луне…

Можно было захватить друзей, чтобы они тебя поддержали до и оплакали после, или нанять плакальщиков, если друзей нет и хочешь убиться от одиночества. Видеосъёмка оплачивается отдельно. Романтично, красиво, стильно и модно. Некоторые раз по пять приезжали.

— В смысле? — поразился я. — Пять раз самоубились?

— Тех, кто в последний момент передумал, доставляли домой бесплатно, по пути поздравляя со вторым рождением. Довольный клиент — постоянный клиент!

— Класс, — восхитилась Даша. — Шикарный бизнес. А подарочные карты есть? Я бы мамке послала…

— Когда торговля по Дороге начала дохнуть, тот маршрут отвалился одним из первых. По мосту перестали ходить караваны, аборигенам снова пришлось перейти на птиц и рыбу, но они уже разбаловались и не захотели. Многие ушли с караванщиками, надеясь пристроиться в других срезах, а последние оставшиеся взялись за руки и спрыгнули с моста. Воспользовались, так сказать, собственным сервисом.

— Какая-то невесёлая в итоге вышла история, — сказала Сашка расстроенно.

— Уж какая есть, — пожала плечами Аннушка. — Твоя очередь, солдат.

— Дайте угадаю. Что-то пошло не так?

— Для галлюцинации вы очень догадливы. Установка свернула пространство, закупорив нас в пузыре псевдореальности. Мы тут же выключили подачу энергии, но актуатор не остановился, а только набрал обороты. Затормозить его физически тоже не удалось, потому что он недоступен из этого плана.

— Но я же его вижу!

— Если бы вы были материальны, а не являлись феноменом резонанса Фрактала с моим больным разумом, то могли бы убедиться лично — его невозможно коснуться, все предметы просто проходят насквозь. Откуда берётся энергия для его вращения, неизвестно.

— А что случилось с людьми?

— Они умерли.

— Это я заметил. Но почему?

— Думаю, Установка высосала их жизнь. Они не болели, не были ранены, у нас хватало продуктов. Просто ложились и умирали. Кажется, без мучений. Предупреждая вопрос — не знаю, почему не умер я. Возможно, дело в том, что в момент пуска я единственный находился в аппаратном зале и каким-то образом слился с ней. С тех пор я вижу мир как переплетение линий фрактала, чувствую вращение актуатора сердцем и страдаю галлюцинациями, неотличимыми от реальности.

— А что снаружи? Вокруг бункера?

— Ничего. Мы в крошечном пузыре псевдореальности. Если открыть ворота, то снаружи снег, лёд и космический холод. Но совсем немного, до несуществующей границы моего недомира метров двести. Можно ходить кругами вокруг входа, пересекая этот глобус по экватору. Я так и делал, пока ворота не примёрзли. К счастью, внутри изотопный тепловой реактор, его хватит надолго.

— И давно вы тут один?

— Девяносто три года.

— Сколько? Не может быть.

— С момента включения Установки я не старею, а запасы еды в бункере были предназначены для полутора сотен сотрудников из расчёта десяти лет автономии. Ем совсем мало, на холоде продукты хранятся вечно. По моим подсчётам, даже если не экономить, хватит ещё лет на пятьдесят. Впрочем, возможно, отсутствие еды меня не убьёт. Однажды я ради эксперимента не ел два месяца и даже не похудел. Решил не продолжать, потому что процесс питания хорошо структурирует жизнь, и мне нравится есть. Вероятно, я слишком сильно сросся с Установкой, и она даёт мне энергию жизни так же, как забрала её у остальных. Может быть, это такая же самая энергия, тогда я должен прожить всё то, что не прожили сто сорок четыре человека, и некоторые из них были совсем юными. Но не исключаю, что она поступает откуда-то извне, как энергия для вращения актуатора. Если я переживу тепловой реактор, то проверю, как скажется на мне холод. Возможно, тело застынет, но я останусь жив, и буду вечно лежать в темноте, размышляя. Но до этого момента пока далеко.

— М-да, — поёжился я, — так себе перспективка. Всегда считал, что в бессмертии больше минусов, чем плюсов. И чем вы развлекаетесь уже почти век?

— Наукой, разумеется. Я же учёный. У меня много времени и широчайшие возможности для экспериментов с метрикой. Меняя параметры воздействия на актуатор и регистрируя ответные возмущения, я собираю статистику. К сожалению, компьютер давно вышел из строя, приходится обсчитывать результаты вручную, но спешить мне некуда. Пишу большую фундаментальную работу по фрактальной физике.

— И что вы будете с ней делать?

— Положу в стол. Может быть, однажды этот пузырь вскроется и сюда сможет попасть кто-то реальный. Но если и нет — неважно. Информация тоже форма первоматерии, и ничто созданное в этой форме не исчезает окончательно.

— А почему вы считаете, что я галлюцинация?

— Вы не вплетены в метрику. Я вижу вас глазами, могу потрогать, — старик осторожно коснулся меня рукой, — но не воспринимаю как фрактальный объект. Вы не принадлежите этому миру, а значит, являетесь сугубо ментальным феноменом. Хотя, должен признать, впервые вижу в этом качестве совершенно незнакомого человека. Обычно меня преследуют мертвецы и раздражают призраки из прошлого. Кроме того, сюда нельзя попасть и нельзя выйти.

— Никак? — удивился я.

— Разумеется. Это локальная метрика, она представляет собой маленькую, но совершенно отдельную Вселенную. С точки зрения физики, никакого «снаружи» у неё нет, а значит войти неоткуда и выйти некуда.

— Тогда как сюда попадает энергия? Вы же сами говорите, что диск её как-то получает?

— Актуатор, о котором вы говорите, является, видимо, мультиобъектом, принадлежащим более чем одной метрике. У меня есть гипотеза, что Установок много, и они, находясь в разных ветвях Фрактала, каким-то образом синхронизированы. Вполне вероятно, что в бесконечных вариациях Мультивселенной нашлись те, кто произвели аналогичный эксперимент, построив свои вариации Установки. Таким образом возник метафеномен, все они на некоем уровне слились в одну Установку, и актуатор у них общий. Это объясняет невозможность взаимодействия с ним на простом материальном уровне. Но это не единственная версия.

— А какие ещё есть?

Мне было не очень интересно, но учёный оставался моей единственной надеждой выбраться, даже если он считает меня галлюцинацией. Ведь как-то же я всё-таки попал в бункер!

— Пусть это прозвучит самонадеянно, но я считаю, что наша Установка попала в резонанс с механизмами, обеспечивающими стабильность базовых метрик Мироздания. Я давно подозревал, что они существуют и, если мне удалось создать их подобие, пусть даже примитивное, то это достижение, которое перекрывает все минусы последствий. Я, как разработчик, стал буквально равен демиургам Фрактала! Правда, — вздохнул он, — эффект не тот, на который мы рассчитывали.

— А чего вы ждали?

— Цель эксперимента — создание постоянного прохода в один из миров смежной метрики.

— Для чего?

— Территории. Ресурсы. Убежище. Мир катился к тотальной войне, а в соседнем, если он окажется пригодным для жизни, можно было бы укрыть население и ценности, чтобы после ядерной зимы вернуться и начать с начала, уже без противников. Я предлагал рассмотреть вероятность резонанса с устройствами аналогичного назначения в других метриках, но это сочли слишком фантастической гипотезой. Мы знали, что миров множество, надеялись это доказать, но почему-то не верили, что не одни в Мультивселенной. В результате эксперимент подтвердил мою версию, но я стал его заложником. Впрочем, он ещё не окончен.

Старик вернулся к своим переключателям и защёлкал ими, сверяясь с блокнотиком.

— А что вы сейчас делаете? — я не хотел, чтобы он замолчал, коммуникация давала хоть какой-то шанс.

— Это можно сравнить с подбором длинного сложного пароля. Я меняю частоты и отслеживаю реакцию. Вариантов огромное количество, но и времени у меня много.

— Вы же записываете все результаты?

— Разумеется, это же научный подход.

— А можете посмотреть, какая комбинация была перед тем, как появился я?

— Хм? Это какая-то подсказка подсознания? Я что-то упустил на той фазе? — заинтересовался учёный, быстро листая блокнот. — Хм, это было примерно в… Ага, вот. Ну-ка… Да, действительно был небольшой сдвиг. Крошечный. Но раз моё подсознание устами галлюцинации обращает на него внимание, возможно, есть смысл повторить ту комбинацию.

— Определённо есть, это я как голос вашего подсознания рекомендую!

— Это не займёт много времени… Вот тут, тут и тут. Включаю индуктор.

— Продержите его включённым хотя бы минут двадцать, умоляю!

— Да-да, мне как раз надо будет снять показания… — сказал старик мне в спину.

Я уже бежал сломя голову по коридорам к кросс-локусу, открытие которого сразу почувствовал, как глоток свежего воздуха в заколоченном гробу. И знаете, что самое интересное?

— Что? — спросила увлечённая моим рассказом Сашка.

— Я не сомневался, что бандиты будут меня поджидать, ведь времени прошло совсем немного, был готов дать бой. Но их там не оказалось. Более того, когда я дошёл до нужного мне по маршруту кросс-локуса, где они подстерегали неосторожных сталкеров, там не было никаких следов нашей стычки — ни крови, ни гильз, ни следов от картечи на стенах. И даже стекло, которое они выбили, чтобы придавить меня огнём с фланга, стояло целеньким. Пыльное, старое, со следами копоти от пожара и грязи от многолетних дождей. Целое. А когда я вернулся домой, то увидел, что календарь моего телефона забежал вперёд на сутки. Я вернулся на день раньше, чем рассчитывал, исходя из субъективного времени!

— Как это может быть? — удивилась Сашка.

— Случается, — подтвердила Аннушка. — Крайне редко, но случаи известны. Лёха попал в локаль с отрицательной проекцией вектора времени на нашу ветку Фрактала. Бывают и целые срезы, попав в которые, рискуешь вернуться раньше, чем ушёл, и помахать самому себе в спину.

— Это вроде как с Криссой? — уточнил я.

— Да, хотя тот мир, где она учится у Лейхерота, имеет небольшую, но всё же положительную проекцию. Тут недели, там годы. А вот так, чтобы назад работало, — я слышала всего пару раз, да и то не уверена, что правду.

— Правду, — кивнула Даша, — мне мамка про такое рассказывала. Говорила, что знает такое место. Это, мол, очень опасная игра с Мирозданием, но иногда позволяет спасти ситуацию, когда уже всё проиграно.

— А как же парадоксы? — спросил я. — Если бы я, к примеру, задержался там на сутки, встретил себя, сказал классическую фразу: «Я — это ты из будущего! Не ходи к тому кросс-локусу, там бандюки засели! Обойди, ну его нафиг!» Допустим, я послушался и вернулся искать обход. Но тогда, получается, что я не столкнулся с засадой, не сбежал, ранив бандита, не спрятался в случайном кросс-локусе, не встретил того деда, не вернулся на сутки назад, а значит, и не предупредил себя? Это как возможно?

— Не знаю, — отмахнулась Даша. — Наверное, мамка не случайно говорила, что это один из опаснейших финтов, на которые идут только от полной безнадёги. Ну что, Сашка, теперь твоя очередь байки травить?

— Извини, Док, — разводит руками она, — ближе никого не было. У нас девчонка с ножом в спине, ждать она не может.

— У меня тут, по-твоему, госпиталь? Я тут живу вообще-то, а не работаю.

— Ну так отвези на работу!

— Девушку без документов с ножевой раной? И как я это объясню полиции? Кроме того, я работаю в детской больнице. Вашей жертве кровать будет коротка.

— Брось, Док, ты военврач. И обязательно что-то придумаешь.

— Ладно, — неохотно кивнул он, — не выгонять же вас так, с ножом в ране… Вынимайте девушку, только аккуратно. Вот так, да. Берёмся вместе и понесли. Не трясите, сейчас нож присосало, его нельзя шевелить.

Из дома выбежала юная белокурая девица лет шестнадцати на вид:

— Папа, что слу… Аннушка?

— Привет, Нагма, — кивает моя подруга. — А ты выросла! Извини, потом поболтаем.

Мы с бородатым несём Дашу лицом вниз на перекрещённых под грудью руках, Аннушка с Сашкой поддерживают ноги. Нагма забегает вперёд, открывая нам двери. В подвале дома оборудованная операционная, водружаем Дашу на стол.

— Помочь тебе, пап? — спрашивает девочка.

— Да, колбаса, если не сложно. Сними с неё штаны и ботинки, куртку и то, что под ней, разрежь и стащи, не ворочай. Поассистируешь потом. А вы идите наверх, здесь вам не анатомический театр.

— Значит, говоришь, живёшь, не работаешь? — скептически спросила Аннушка.

— Ты же знаешь Слона, — вздохнул Док. — Ему если что в голову придёт, сапогами не выбьешь. Да, иногда закидывает мне раненых.

— Тут где-то кросс-локус, — сообразил я.

— В гараже, — бородатый натягивает медицинскую одежду и приступает к мытью рук. — А ты проводник?

Его дочь сноровисто раздевает Дашу, делая это спокойно и привычно, как будто пациенты с ножевыми для неё дело вполне обычное.

— Ага, — отвечаю я, — Лёха меня зовут, будем знакомы.

— Я Михаил, или просто Док. Всё, идите, не мешайте. Ждите наверху, Анахита вас покормит.

Красивая женщина лет тридцати с явной примесью каких-то горских кровей, но при этом со светлыми глазами и рыжиной в волосах, кивает Аннушке как старой знакомой и приглашает нас в гостиную.

— Ванная там, — показывает она дверь, — туалет там. Мойте руки, я принесу плов.

— Ты, я смотрю, тут всех знаешь? — спрашиваю я Аннушку.

— Только Дока, Анахиту и Нагму. Слона помнишь?

— Командира наёмников, которые Терминал защищали? Конечно. Колоритный тип.

— Док из его команды. Был. Потом ушёл, типа, на пенсию, детей растить.

— Но прошлое не отпускает?

— Как видишь. Оно никогда не отпускает, солдат.

Анахита возвращается с кастрюлей, запах умопомрачительный. Сто лет хорошего плова не ел. Расставляет тарелки спокойно, без суеты. Похоже, что внезапными гостями её не удивить. Из комнаты выбегает совсем мелкий пацанчик, года полтора-два, не больше, пронзительно рыжий и конопатый. Молча подбегает и хватается за её подол.

— Это и есть сын Калеба? — спрашивает Аннушка.

— Я назвала его Тимур, — ответила женщина. — Михаил записал своим.

— Доку одним больше, одним меньше…

— Ма-а-ам? — в гостиную заглядывает черноволосая девочка младшего школьного возраста. — Я уроки… Ой, у нас гости? Сделала, в общем.

— Хорошо, Катя, Нагма освободится, проверит.

— Можно я мультики на планшете посмотрю?

— Да, только недолго.

Девочка делает в нашу сторону что-то вроде извиняющегося книксена, приподняв руками юбку, и убегает.

— А это ещё кто? — удивилась Аннушка.

— Катерина. Михайловна, если ты сомневалась, — ответила Анахита.

— Вот ни в малейшей степени. Похоже, это как с котами — где два, там и десять. И откуда она… Или не спрашивать?

— Я не спросила. Какая разница? Катя и сама забыла, откуда. Зовёт меня мамой. Ешьте плов, он вчерашний, но вкусный.

— Фпафибо! — сказала невнятно Сашка, которая уже наворачивает за обе щеки.

Сказал бы, «растущий организм», но не думаю, что роботы растут.

— Твоя? — спросила Анахита Аннушку. — Похожа.

— Не у одного Дока всё сложно с детьми, — отмахнулась та. — Неважно.

— Действительно, неважно. Я хотела спросить, Калеб, он…

— Жив. Не тот, что прежде. Больше тебя не побеспокоит, если ты об этом.

— Да, спасибо. Это именно то, что я хотела узнать.

— Не скучаешь?

— Нет. Это было… Как помешательство. Или как наваждение. Помню, но как будто не о себе.

— Бывает, — ответила Аннушка и приступила к еде.

Плов, кстати, оказался действительно шикарный.

Док с дочерью поднялись к нам через пару часов.

— Повезло, — сказал он, — жить будет. Но полежать придётся. Забирать не советую, растрясёте. Чудо, что довезли. Кто это её так?

— Родная мамаша, — фыркнула Аннушка. — Те ещё страсти. Я тебе что должна, кроме большого человеческого «спасибо»?

— С тебя альтерионский реген, их, знаешь ли, в аптеке не купишь.

— Привезу. Даже два. Или три. Подержишь у себя девчонку, пока не оклемается?

— Куда ж я денусь. Надо было побольше дом строить…

* * *

Ближе к вечеру на машине приехала остальная часть семьи — молодая пара с двумя детьми: азиатской девчонкой лет десяти и белобрысым пацаном лет четырёх-пяти. Примерно. Я не силен в определении детских возрастов, практики мало. У девочки странное имя Ония, и она явно не в родителей, светловолосых и белокожих. А сынок похож. Ни девочку, ни семью это смущает. Приёмные тут перемешаны с родными, и никто не видит разницы.

Мы остались на ужин, который накрыли по летнему времени на улице, за длинным столом. Готовили и сервировали женщины — жена Дока Анахита и его невестка, яркая красавица-блондинка Алиана. Дмитрий, старший сын, в возрасте между двадцатью и тридцатью, его жене примерно столько же. Молодые красивые, приятно посмотреть. Ония носится вокруг стола с Катей. Внучка старше дочери, так тоже бывает. Я смотрю на эту большую семью, и мне, честно говоря, немного завидно. Наверное, она доставляет немало проблем, да и расходов требует, но есть в этом что-то очень привлекательное. Для меня, по крайней мере.

Док убедил нас остаться ночевать.

— Представьте, придёт завтра в себя ваша девица, а вокруг ни одной знакомой рожи. Стресс, истерика, паническое расстройство. А ей, между прочим, лежать надо, а не нервничать.

Мы не очень-то и сопротивлялись, если честно. После ужина хотелось посидеть со стаканом, а не нестись куда-то сломя голову. Сашка уже подружилась с Катей и Онькой, которые втянули её в какую-то активную игру. Дети умчались в сад, визжа и хохоча, а взрослые уселись у моря в шезлонгах. Док принёс из дома лёд и стаканы, Аннушка достала из машины бутылку виски.

Подошла Нагма, уселась неподалёку с мольбертом.

— Можно я тебя нарисую? — спросила она у Аннушки.

— Нафига? — почему-то напряглась та.

— Хочется. Ты красивая. Ты интересная.

— Калеба ты зашибись нарисовала, блин, не сотрёшь…

— Если не хочешь, не буду. Лёха, а вас можно?

— Наверное, — пожал плечами я, — во мне мистики ноль, я просто Лёха, так что рисуй на здоровье.

— Погодь, — сказала Аннушка. — К чёрту, белобрысая, рисуй лучше меня, раз уж тебе так свербит.

— Что значит «свербит»? Аллах хочет посмотреть на тебя моими глазами. Он обойдётся и без меня, разумеется. Просто так проще.

— Аллах? — удивился я.

— Просто приговорка такая, — отмахнулась девочка. — С детства прилипла. Папа называет это «референсом», но можно назвать «судьбой» или «предназначением». Иногда я могу на что-то влиять, иногда просто рисую, иногда что-то меняется, иногда нет, или меняется, но я не знаю что. Бестолковая, в целом, штука, но я привыкла. Так рисовать или нет?

— Чёрт с тобой, рисуй. Посмотрим, чего хочет от меня Мироздание.

— Смотри, бывает так, что человек, что-то делая, зацепляет какую-то важную нить Мироздания. И, вращаясь, как веретено, — мы все как бы такие вращающиеся веретёнца, прядущие нити Фрактала, — наматывает её на себя. Она тянет за собой другие нити, и вот уже человек вместо одной тоненькой нитки своей жизни, незаметно вплетающейся в общее полотно, начинает собирать за собой жгут из уплотняющихся событий. Чем больше он их тянет, тем больше их становится, и вот они захлёстываются с нитями других веретён, которые начинают притягиваться друг к другу, и получается…

— Прядильный станок, — перебил я. — Понятное дело. Дальше луддиты, затем профсоюзы, потом промышленная революция и капитализм. То есть этот вот Док, у которого мы были, он такое типа суперверетено, которое много на себя намотало?

— Типа того, — подтвердила Сашка. — И мама тоже. А Лейхерот уже просто мегаверетёнище! Вот их нити и перехлёстываются всё время, сводя их вместе.

— И чем всё кончается? — заинтересовался я.

— Не знаю, пап, — вздохнула Сашка. — Я слишком мало пока прочитала.

— Но разве одна книга не содержит в себе весь фрактал?

— Да, но у меня не хватает опыта, чтобы его разглядеть… Мне нужны ещё книги!

* * *

Аннушкин дом на берегу сурового моря всё так же прекрасен. Будь у меня бесконечная жизнь и бездонный кошелёк, построил бы себе такой же, но этот всё равно лучше, в нём есть Аннушка. В прошлый раз мы здесь были не так давно, но кажется, что вечность назад. Есть возможность сравнить, и сейчас всё намного лучше, потому что мы вместе, и появилась робкая надежда на то, что это надолго. В тот раз я был случайным попутчиком, наши пути могли разойтись в любой момент. Теперь мы почти семейная пара с почти нашим почти ребёнком. Многовато «почти»? Да. Но надо же с чего-то начинать? Может быть, однажды все «почти» в этой фразе исчезнут, мы станем настоящей нормальной семьёй с настоящим собственным ребёнком. Хотя, что значит «настоящим собственным»? Вон, у Дока есть приёмные, и его это вроде не парит вообще. Причём, наша Сашка на их фоне даже не самый сложный случай.

— Слушай, — спросил я, — а у того медика, ну, Дока, у него вообще свои дети есть? Или все левые?

— Без понятия, извини. Мы не друзья с ним, просто жизнь свела пару раз. Старшая дочь и младший сын — дети Калеба и Анахиты. Чёрненькая Катя — не знаю, первый раз увидела, но, судя по возрасту, он её либо где-то прятал лет пять, либо тоже чужая. Наверное старший, Дмитрий, его. Он от первого брака. А что?

— Да ничего, просто интересно стало. А младший Калебовский — тоже дисруптор?

— Не знаю. У мелких не поймёшь. Может проявиться, а может нет. Иногда дети — просто дети. Ты к чему эту тему поднял? — она проследила мой взгляд до Сашки, заворожённо перебирающей книги в библиотеке, и добавила: — Так, уйми свой родительский инстинкт. Это робот. Ну, или полуробот. Или вообще хрен пойми кто. У неё уже есть одна мама.

— Две.

— Полторы максимум. Я просто присматриваю за ребёнком.

— Мама! Мама! Тут такие книги! Такие! Я отсюда никуда не уйду!

— Разве что до утра, — ответила Аннушка. — Сегодня, так и быть, переночуем здесь, читай сколько успеешь, я соскучилась по своей ванне.

— Я тоже соскучился по твоей ванне! — заверил я.

— Идите, занимайтесь своими глупостями, — отмахнулась от нас девочка. — А я буду читать всю ночь! Что может быть лучше?

— Не слушай её,— сказал я Аннушке, выводя её из библиотеки за локоть, — литературой жизнь не исчерпывается.

— Точно, — согласилась она, — есть ещё секс и виски.

Им-то мы и посвятили свой вечер.

— Слушай, — попросил я. — А отдай мне?

— Орб? Ну, на, мне он, в общем, не нужен, — девушка протянула мне шар. — А тебе зачем?

— Пригодится, — ответил я уклончиво.

Шарик красный, с переливом от алого до почти чёрного, кажется, Даша говорила, что ей такие подходят. Надо отвезти ей, пока девица с тоски не разнесла мой родной мир. С неё станется.

Пока дотащили управляющего до «выжималки», он уже пришёл в себя. Осознав, какая судьба его ждёт, начал биться, пытаясь вырваться, но орать не даёт армированный скотч, который я позаимствовал у Криссы, чтобы заклеить ему рот, а Кардан крепко держит стальными руками. Засунули, закрыли.

— Давайте вы сами как-нибудь? — сказала грёмлёнг. — Так-то он заслужил, без вопросов, но я как-то не хочу. Рука не поднимается.

Лейхерот молча подошёл к устройству, что-то повернул, что-то нажал.

— Будьте так добры, подставьте сюда вон ту ёмкость, — попросил он совершенно спокойным тоном.

— Сюда? — уточнил я, взяв самое обычное эмалированное ведро, как из нашего хозмага.

— Именно. Под этот дренажный вывод.

Я поставил. Там и след на полу, не ошибёшься. Лейхерот клацнул рычагом и сказал:

— Надо подождать несколько минут.

— Проф, а кто сделал все эти штуки? — спросил я.

— Ушедшие. Мораториумы — их технология. Не сами, разумеется, они ничего не делали сами, только руками специализированных сервов. Скорее всего, в данном случае речь идёт о грёмлёнг, хотя не исключается и существование в то время иных технических рас, исчезнувших во времена Основателей и позже.

— А куда они делись?

— Основатели, если верить легендам, освободили все синтетические расы от служения, считая, что свобода принесёт им процветание. За этим, разумеется, последовала серия кровавых межрасовых конфликтов, повлёкших цепь геноцидов. Те, кто выжил, растворились в популяции в результате межрасового смешивания, так что чистых расовых типов до наших дней не сохранилось.

— А как же кайлиты?

— Да, я был удивлён, увидев у вас их колонию. Думал, кайлиты вымерли полностью. Однако они не относятся к чистым расам, нынешние эмомедиаторы, необходимые им для размножения, созданы гораздо позднее, биотехниками Эрзал. Это было изящное, но вынужденное решение, не вполне восстановившее функционал изначально трёхполой расы. Медиаторы заменили лишь репродуктивную функцию третьего пола, но не его полную роль в жизни кайлитов. Так что кайлиты лишь на две трети функциональны, и какова была их роль во времена Ушедших, можно лишь догадываться. Кстати, эти догадки вам, скорее всего, не понравятся. Грёмленг, пожалуй, наиболее близки к своей расовой основе, хотя и не избежали смешения полностью. Крисса — редкий образец генов, случайно сложившихся в почти исходную комбинацию.

— Я вам не «образец», — буркнула девушка. — Ненавижу, когда вы так обо мне говорите. Словно я шмурзик какой-то.

— В моих словах нет ничего унизительного, — пожал плечами профессор, — наоборот, повод для гордости. У тебя прекрасная возможность для самореализации, каковая является залогом счастья, недоступного другим расам. Механизмы — твоя страсть, смысл жизни и сексуальная ориентация.

Кардан, услышав это, расплылся в улыбке и заиграл синтетическими мышцами на стальном каркасе рук. Крисса фыркнула, но никак не прокомментировала.

В ведро закапала мутная остро пахнущая жидкость. Запах горький, полынно-миндальный, тревожный.

— Тот самый гранж, надо полагать, — скривилась Аннушка. — А пахнет приятно. Знакомый запах. Много воспоминаний.

— Скажите, профессор, — заинтересовался я, — а разве мораториумы не время сжимали?

— Чистые формы первоматерии стали кристаллизовать с тех пор, как Доминаторы стали Ушедшими и устройства перешли в руки Основателей, которым требовалась только энергия. Ушедшие создавали кровью и жизнью удивительной красоты и сложности изделия, которые затем транслировали эту структуру через излучатели маяков, формируя кружевное плетение своего Мультиверсума, гораздо более упорядоченного, чем нынешний фрактальный хаос.

— Да вы от них в восторге, как я погляжу, — скептически сказала Аннушка.

— Они мне интересны, — спокойно признал Лейхерот. — Такого уровня работы с энергией и материей никто более не достиг.

— А Основатели? — спросил я.

— Они были рационалами и техниками, а Ушедшие творили что-то близкое к магии. Все достижения Основателей, которые, разумеется, глупо отрицать, устроены как винтовка у вас на плече. «Берём магический артефакт Ушедших и, не задаваясь вопросом, почему он работает, изучаем его полезные свойства. И вставляем в своё устройство, управляя им через электричество, тепло и механику, как будто это керосиновый двигатель».

— Зато они никого не совали в эти штуки, — сказала Крисса, вздрогнув, когда звякнули разомкнувшиеся защёлки ящика. — Бр-р-р.

Я ожидал увидеть высохший труп, но управляющий выглядит так же, как раньше. Только глаза какие-то снулые — бессмысленные и потухшие. Не дёргается, не пытается вылезти, только дышит. Я содрал со рта скотч, но сказать ему тоже, похоже, нечего.

— Что с ним? — спросила Аннушка.

— Полная потеря жизни.

— Но он живой.

— Это видимость. Физиологические функции. Он потерял весь сенсус, а сейчас за ним утекают информация и время, эти субстанции связаны. Будет лежать, пока не умрёт от голода или жажды, или просто устанет дышать.

— А спасти можно?

— Вы собираетесь спасать эту тварь? — возмутилась Марта.

— Я чисто теоретически интересуюсь, — ответила Аннушка, — так-то чёрт с ним.

— Введение дозы чистого сенсуса может спасти ему жизнь, но повреждения личности необратимы. Это будет совсем другой человек. Кроме того, он будет сенсус-зависимым, способность вырабатывать свой утрачивается навсегда. У меня весьма обширный опыт работы с поражениями такого рода, но, к сожалению, методики восстановления функции в полном объёме мне найти не удалось. Так что, — обратился он к Марте, — можете не волноваться. Фактически, он уже умер.

— Давайте уберём его оттуда, — попросила Крисса, — мне не нравится, что труп будет лежать в устройстве.

Кардан послушно взвалил на стальное плечо всё ещё дышащее тело, оно никак не отреагировало. Отнёс, положил на нары в ближайшей камере.

— Точно не оклемается? — спросил он. — Может, запереть?

— Абсолютно исключено, — заверил его Теконис.

— Ладно, — сказал я, — всё это было очень познавательно, но что дальше-то делать? Этот мудак тут не один, да и нового, поди, пришлют без проблем.

— Я могу поменять настройки, — сказала Крисса. — Они просто не смогут откачивать сенсус. Но ломать рука не поднимается, а перенастроить обратно не так сложно…

— Ты себя недооцениваешь, — сказал недовольно Лейхерот. — То, что несложно для тебя, смогут повторить очень немногие. Не знаю, откуда получили настроечные данные здешние работники, но вряд ли это информация общедоступна.

— Как минимум, это создаст им трудности, — сказал я. — Сделай так, чтобы они помучились.

— Ладно, — вздохнула грёмлёнг, — мне нужен распределительный узел, давайте вернёмся к нему.

Мы дошли до висящей на стене железной хреновины, девушка погрузилась в его сложные внутренности.

— Тут в чём проблема, — вздохнула она, почесав курносый нос. — Эта часть мораториума противовес к вашей. Как бы противостоящая лопасть винта. Поэтому их тут колбасило, когда у вас перегружался. Я поменяла настройки наверху, теперь дисбаланса не будет, но если что-то всерьёз изменить здесь, то потом надо будет крутить там, и это вообще бесконечный процесс. Не могу я постоянно туда-сюда бегать!

— Вот здесь, — показал куда-то внутрь профессор. — Поменяй позицию.

— Но это же элементарно! — запротестовала она. — Просто вместо сенсуса…

— Простите, вас как зовут? — тихо спросила меня Марта, незаметно дёрнув за рукав.

— Лёха, — ответил я.

— Вы с Аннушкой?

— Ну да. С ней.

— Можно попросить у вас на минутку? — девушка показала на висящий у меня на ремне нож.

Я не стал спрашивать зачем. Молча вытащил и подал рукоятью вперёд. Она благодарно кивнула, взяла и ушла по направлению к камерам, пока все увлечены непонятным, но эмоциональным спором Криссы и Лейхерота. Надо же, грёмлёнг-девица уже чувствует себя достаточно уверенно, чтобы возражать учителю!

— Теперь поняла? — закончил Теконис.

— Да, — вздохнула она, — вы правы, конечно. Сейчас сделаю. И как я не сообразила сразу!

— Ты снова полагаешься больше на расовое чутьё, чем на знания. Я много раз говорил, что это неправильно, потому что ставит тебе потолок. Знание беспредельно, интуиция ограничена комбинацией уже виденного и экстраполяций на основе опыта, который сам по себе ограничен.

— Да-да, проф, я поняла, угу-угу, — девушка его уже не слушает, ковыряясь в устройстве. — Вот, готово. Если попробуют действовать по своей инструкции, то сильно удивятся результату. И баланс лопастей при этом не нарушится.

— Спасибо, — вернувшаяся Марта возвращает мне нож.

Я проверяю, насколько клинок чист, вижу, что вытерла тщательно, и убираю в ножны.

— На здоровье.

На рубашке, позаимствованной у меня же, несколько багровых пятнышек, ну да ничего. Однажды я встречусь где-нибудь с магазином одежды, и тому сильно не повезёт.

— Так было надо. Он…

— Не объясняй, понимаю.

— Спасибо ещё раз.

— Обращайся.

Аннушка косится на нас, молча пожимает плечами, никак не комментирует. А что тут скажешь? Иногда и правда надо.

— Лёха меня зовут. Просто Лёха.

— Великий Герцог Флабий благосклонно предлагает вам продолжить.

— Так особо и не о чем. Пришли, сделали свои дела, уходим. Очень рады познакомиться, с герц… с Великим Герцогом то бишь, польщены вниманием, но дела, сами понимаете…

— Великий Герцог Флабий милостиво интересуется, не был ли ваш визит связан с деятельностью неких лиц, эксплуатирующих наш Мораториум.

— В некотором смысле, — ответил я уклончиво. — Случилось пересечение интересов.

— Великий Герцог Флабий желает уточнить, каковы ваши намерения в отношении этих лиц.

— Да уже никаких, — пожал я плечами, — мы их грохнули, так-то.

Мои спутники уставились на меня с искренним удивлением, но я уверен, что подвал уже осмотрели, и о результатах если ещё не доложили, то вот-вот доложат. И смысл лицом торговать? Прислушался к чуйке — никто, вроде, немедля нас хватать и тащить на плаху не собирается.

— Великий Герцог Флабий интересуется, верно ли он вас понял: вы убили лиц, эксплуатирующих наш Мораториум?

— Великий Герцог Флабий чертовски сообразителен, — ответил я. — Так всё и было. А как прикажете поступать с мудаками, которые держат в плену и мучают девушку? — я показал на Марту. — А ещё запихивают людей в какую-то древнюю хрень и выжимают, как апельсины. Никак невозможно было не грохнуть этих тварей, ваше великогерцогское. Напросились сами, падлы.

— Ты, блин, выдал базу, дылда, — тихо шепнула Крисса.

Воцарилось молчание.

— Покинь нас, граф Мерат, — соизволил, наконец, лично изречь правитель.

Приведший нас мужчина с бляхой поклонился и ушёл. Мы остались наедине с местной властью.

— Видишь, этот был граф, — шепнул я Криссе. — С маркизом и герцогом уже, считай, коллекция. А ты идти не хотела!

Девушка, не сдержавшись, фыркнула, герцог покосился на неё неодобрительно.

— Они вернутся? — спросил вдруг герцог нормальным человеческим голосом.

— А вы бы этого хотели? — ответила вопросом на вопрос Аннушка.

— Они безумны и отвратительны. Но без них мы не выживем.

Город (его называют просто «Город», потому что он один) в этой локали, как выяснилось, за время своего существования давно прошёл пик развития и упёрся в потолок стагнации. Этот мир слишком мал, и его природные ресурсы ограничены. Здесь нет смены времён года, (герцог даже не понял, о чём мы говорим), есть плодородные земли и озеро с рыбным хозяйством. Это позволяло выживать немногочисленной общине, занявшей город много поколений назад. Увы, к заметному разочарованию Текониса, аборигены тут не настолько аборигенистые, чтобы вести родословную от строителей мораториума. Они переселенцы, занявшие пустые дома и наладившие сельское хозяйство для прокорма. Поселенцы создали условно самодостаточную экосистему, производя ремесленным методом практически всё необходимое, но в какой-то момент достигли ресурсного предела, потому что население росло, а посевных площадей больше не становилось. Кроме того, инфраструктура города, хотя древняя и прочная, тоже постепенно выходила из строя. Я сначала вообще не мог понять, как они ухитрились выжить в таких ограниченных условиях и не одичали, не вымерли, а наоборот размножились, но профессор снисходительно пояснил, что я не учёл фактор дармовой энергетики. В локали нет ни угля, ни нефти, но мораториум обеспечивает город теплом, водой и светом без ограничений — пока работают древние плиты, лампы и насосы, сделанные с огромным запасом прочности, но всё же не вечные.

— Стоп, — озадаченно почесала нос Крисса. — А как же там, ну, у ребят? Почему там от мораториума не работает?

— А ты подключила? — спросил Лейхерот.

— А как… А, блин! — под удивлённым взглядом Великого Герцога девушка треснула себя ладонью по лбу. — Аккордиальный распределитель! Во я дура! Ведь копалась в нём сегодня, и ничего не ёкнуло даже! О другом думала.

— Ситуация была напряжённая, — утешил я её. — Вполне простительно.

— Спасибо, Лёх. Вернёмся — подключу и верну тебе акк. Или Аннушке, чей он там был? Я забыла…

— Разберёмся, — отмахнулся я. — Ты перебила герцога, это невежливо. Извините, вашество, мы снова внимательно слушаем.

Правящая династия с трудом балансировала ситуацию, вводя демографические ограничения и проповедуя режим экономии, но отсутствие перспектив плохо влияло на моральный настрой населения, которое то изобретало с тоски деструктивные культы, то готовилось к революции, то грозило поделиться и передраться. Я подумал, что эти развлечения прекрасно сняли бы разом проблемы перенаселения и демотивации (старая добрая взаимная резня работает безотказно), но правителям не хотелось терять и так немногочисленных подданных. Поэтому, когда впервые за долгие годы открылся кросс-бифуркатор и оттуда пришли новые люди, это было воспринято как шанс на спасение.

Пришельцы были готовы выкупить весь запас инкумбов, накопленных во дворце правящей династией, предлагая взамен то, чего так не хватало городу: ткани, металлы, удобрения для истощённых интенсивным севооборотом почв, продукты сверх скудного местного набора, предметы быта и роскоши.

— У вас были инкумбы? — сделал стойку профессор.

— Да, — подтвердил герцог, — наши предки получили право жить в городе, обязавшись извлекать их из Мораториума по мере созревания. У нас есть династия смотрителей, которые из поколения в поколения передавали это искусство.

— И как много их было? Кристаллов, не смотрителей.

— Немного, около десяти. Они долго зреют.

— И вы отдали их за зеркала и бусики, — мрачно констатировала Аннушка, — офигеть. Самый ценный и дефицитный ресурс в Мультиверсуме. Начинаю понимать, откуда у этих мудней столько денег и возможностей.

— Мы подозревали, что отдаём слишком дёшево, — подтвердил герцог, — но были рады получить хоть что-то. Пришельцы были очень решительно настроены, а их оружие несравнимо с нашим. Они были вежливы, но дали понять, что отказа не примут. Ничто не мешало им просто забрать силой.

— Думаю, им удобнее было иметь живую локаль с условно лояльным населением, тем более что это стоило им сущие гроши, — сказал я. — Меньше проблем с питанием, жильём и развлечениями.

Пришельцы обещали, что это только первый шаг на пути к процветанию. С их слов, всё, что они делали, было нужно для восстановления «ромашки локалей» во всём её прежнем величии. С работающими кросс-бифуркаторами, свободным перемещением населения между локалями, справедливой ценой за инкумбы, которая сделает всех жителей города богатыми и счастливыми, обеспечив возможность комфортной праздной жизни на пассивный доход вместо тяжёлого сельского труда на обедневших почвах.

— Я не поверил ни единому слову, — сказал герцог, — но население восприняло обещания всерьёз. Ведь уровень жизни после появления пришельцев действительно заметно вырос.

— Эффект «низкой базы», всего лишь, — прокомментировал профессор. — Ваша жизнь была так скудна, что улучшить её стоило недорого.

Несмотря на первоначальный энтузиазм населения, которому было обещано скорое процветание, постепенно отношение к пришельцам менялось. Светлые перспективы всё время откладывались, подачки приелись, вели себя гости нагло, открыто демонстрируя презрение к аборигенам, а слухи о том, что творится в подвалах замка, просачивались всё шире. На момент нашего появления герцогу уже приходилось удерживать своих людей от внесудебных расправ.

В общем, это мы удачно зашли.

— Мы рады были бы избавиться о них, — подытожил герцог. — Но нужна альтернатива.

— Мы не готовились к такому разговору, — признался я. — Нам нужно подумать и посовещаться.

— Милостиво соизволяю, — изрёк Великий Герцог Флабий.

А я уже стал думать, что он нормальный.

Совещаться нам предложили в соседней комнате, но я отказался, предполагая, что она оборудована для прослушки. Это не требует никаких сложных технологий, достаточно дырки в стене: во времена нашего Средневековья с этим отлично справлялись. Мы вышли в холл и встали возле Мораториума, который своим шумом прикрыл нас от любопытных ушей.

— Что скажешь, Лёха? — обратилась ко мне Аннушка.

— Я?

— А кто? Кардан клановый, они сами по себе, Крисса студентка профессора, который тоже, при всём уважении, к нашим проблемам отношения не имеет, Марта вообще человек случайный.

— Ты, конечно. — отреагировал я. — Кто собрал беглых корректоров к мораториуму, добавил к ним кайлитов и до кучи пригласил туда клан с синеглазыми детишками? Понимаю твоё нежелание рулить этим шапито, но, блин, это твоя затея и твои люди. Всемерно тебя поддержу, но ты там главная.

— Да, дро, — подтвердил Кардан, — Костлявая так и говорит нашим: «Я прем клана, Меланта прем рыжих, но Аннушка прем всем нам. Если караван однажды не вернётся, идите под неё».

— Идите в жопу все, — расстроилась девушка. — Своим умом жить не можете?

— Остынь, — я кладу ей руку на плечо, она обиженно сбрасывает. — Все всё могут, но кто-то всегда главный. Похоже, что здесь и сейчас это ты. Так сложилось. Не переживай, вот разрулим все проблемы, наладим жизнь, и подашь в отставку. Назначишь преемника, вон, Ирку, например…

— Эту истеричную дурищу? Да если б не Сеня…

— Или не Ирку. Джен.

— С ума сошёл? У неё детство в жопе играет, за одной Лиарной, и то усмотреть не смогла. Жаль, Квана тогда в автобусе убило, у него хоть какой-то административный опыт был. Не, солдат, знаю я эту фишку, видала во всех видах. В командиры если затянет, хрен потом соскочишь. Так и будешь тащить лямку, матерясь и рыдая, потому то если не ты, то кто? Давай я лучше сразу тебе делегирую?

— Мне? Нашла, блин, топ-манагера!

— Так, — перебила нас Крисса, — вы долго собираетесь выяснять, кто тут не главный? А то жрать уже охота.

— И мне, — тихо сказала Марта. — Меня эти твари со вчера не кормили, уже в глазах темнеет.

— Бедолага, — посочувствовал я, протягивая ей шоколадку, — на, пожуй пока. И давайте вернёмся к актуальным вопросам. Как я понимаю, нам нужен здешний мораториум, чтобы балансировать наш. То есть допускать к нему кого-то ещё нам не с руки. Так?

— Верно, солдат, — кивнула Аннушка. — Надо, чтобы у нас был доступ к настройкам. И только у нас.

— Мы можем как-то перекрыть доступ в локаль для СОТора?

— Есть мастер-ключ, — сказал Лейхерот. — Можно сбросить все права доступа на кросс-бифуркаторе, через который они пришли. Никто, кроме владельца ключа, его не откроет. Есть шанс, что к остальным здесь, как и в других локалях «ромашки», права прохода утеряны.

— Проход в подвале мы закрыли, — добавила Крисса. — Так что тут тоже всё чётко.

— Выходит, у нас сейчас монополия? Этим надо воспользоваться!

— Да, пожалуй…

— Кстати, хочешь передохнуть?

— Я не устала!

— Да брось, тебе понадобятся все силы, которые ты сможешь собрать, поверь.

— Если вы так говорите…

— Здесь есть вполне удобная комната.

За дверью оказалось нечто вроде кабинета — письменный стол, стулья, шкафы, каменные стены, изящные светильники. А еще кровать — большая, мягкая и широкая. Именно на неё указал Мелехрим:

— Садись, тебе будет удобно.

Марта уселась, испытывая некоторую неловкость. Внимание всесильного секретаря Ареопага ей льстило, но и немного смущало.

— Вина? — предложил тот.

— А это… можно?

— Нужно, я бы сказал, — рассмеялся Мелехрим. — Расслабься, девочка, и получай от жизни удовольствие. У тебя осталось не так много времени.

— Для удовольствий?

— Да, в том числе.

— Понимаю, — кивнула Марта. — Спецпроект, наверное, потребует от меня выложиться полностью.

— О, ты даже не понимаешь, насколько права! Именно полностью.

— Я готова.

Мелехрим разлил вино, снял пиджак, оставшись в жилетке, рубашке и галстуке, предложил тост:

— За отвагу молодости!

— И за Спецпроект! — продолжила Марта.

— И за него, да. Уверен, ты займёшь в нём достойное место.

Кровать, вино… Девушка уже поняла, к чему идёт дело, и решила, что не будет против. Не потому, что надеялась попасть в Спецпроект через постель, она была уверена, что и так достойна. А просто — почему бы и нет? Секретарь Ареопага не только ключевая фигура в иерархии Конгрегации, но и вполне привлекательный мужчина. О его интрижках со студентками в Школе шептались, но Марта не видела в этом ничего дурного. Скорее всего, в Спецпроекте времени на развлечения у неё не будет. Вино оказалось вкусным, но каким-то очень пьяным — захмелела с одного бокала…

— Да, да, Мелех тебя тоже огулял, — перебила рассказ Аннушка. — Ничего другого от старого похотливого козла я и не ожидала.

— «Тоже»? А кого ещё?

— Да много кого, неважно. Он тот ещё ходок по симпатичным молодым корректоршам. Как именно он тебя имел, можешь не рассказывать, но может, проговорился о чём-то в койке?

— Нет. Сказал только, что мне предстоит непростая судьба, но в конечном итоге всё это на благо Мультиверсума.

— То есть трахнул, чтобы добро не пропадало, и, помахав ручкой, отправил в выжималку?

— Мелехрим? — искренне удивилась Марта. — Нет! После того, как мы переспали, я почему-то вырубилась. Как будто не бокал выпила, а бутылку или две. Проснулась там же, в кабинете, без похмелья, но почему-то совершенно без сил, дверь оказалась заперта. Мне стало страшно, но Мелехрим пришёл почти сразу. Сказал, что упадок сил вызван тем, что в здешних подземельях странная энергетика. Затем провёл меня через подземелья и вывел в другой локали. Попрощался, сказал, что меня встретят, и ушёл.

— И как, встретили?

— Да. Оказалось, что я не единственный кандидат в спецпроект. Нас было десять человек, четыре девчонки и шесть парней. Половину я знала, остальных видела мельком в Школе. Все из верхней трети рейтинга, хорошие ребята.

— Что это было за место?

— Не знаю. Какой-то город.

— Срез или локаль?

— Откуда мне знать? Я тогда вообще об этом не думала, только о том, возьмут или нет, потому что другие корректоры сказали, что нас будут испытывать. Они не знали, как именно, или не хотели говорить. Там все друг на друга смотрели, как на конкурентов, потому что нам дали понять, что возьмут не всех, а лишь лучших. Оказывается, я прибыла последней, все только меня и ждали. Нас даже не покормили. Загнали в пустое помещение со стульями и вызывали по одному. Никто из вызванных назад не возвращался, и мы не знали: приняли их, не приняли, в чём состояло испытание? Все, кроме нас, были в плащах с капюшонами, мы не видели их лиц, к нам обращались только короткими фразами, приказывая, но не объясняя. Когда подошла моя очередь, я уже была на грани обморока от нервов.

Помещение похоже на развалины храма, пустое, пыльное, у стены стоит стол, за ним сидят двое в капюшонах. Лиц не видно. На столе резной металлический шар. Один протягивает к нему руку, чем-то щёлкает и говорит:

— Ты должна выйти на Изнанку. Сейчас. Здесь. Быстро!

Голос сердитый, мужской.

Я достаточно легко меняю метрику, знаю тех, кому на выход требуются минуты, но мне и секунды достаточно. В Школе была одна из лучших, и на выходах всегда без сбоев, что по скорости, что по точности. Раз — и вышла. А тут раз — и нет. Как ни стараюсь — ничего. Как будто нет никакой Изнанки, и я не корректор, и не учили меня ничему. Не отзывается Фрактал!

— Ну? — нетерпеливо говорит мужчина. — Это всё, что ты можешь? Старайся!

— Слабачка, я же говорила, — у второго балахона женский голос.

— Рейтинг неплохой, — возразил первый.

— Везучая слабачка.

— Если это так, то её везение закончилось.

Я, пытаясь выйти, делаю такое усилие, что чуть не рвусь пополам, в глазах темнеет, пол летит навстречу… Пришла в себя уже в камере. Дальше рассказывать?

— Нет, дальнейшее мне не интересно. Сочувствую. Но должна отметить, что быть везучей оказалось выгоднее, чем сильной. Ты всё-таки осталась жива. А вот остальные — не факт…

* * *

Оказалось, что Марта нашим корректорам знакома, по крайней мере некоторым. Джен кинулась к ней обниматься, потащила в дом, приговаривая, что теперь всё будет хорошо, потому что тут всем рулит та самая Аннушка.

Аннушка, услышав это, перекосилась, как от лимона, но ничего не сказала. У корректоров началась хлопотливая суета, девушке собирали одежду и бельё, выбирали комнату, вели купать и кормить, в общем, нашли себе занятие.

— Отстань, солдат, — сказала Аннушка устало, — не смотри на меня так. Я не хочу быть главной. Боюсь, что превращусь в такую же хитрую подлую жопу, как Мелехрим. Потому что появятся цели, потом великие цели, а потом не успеешь оглянуться, а ты уже чёртов сраный людоед, решающий, кому сдохнуть, чтобы другие жили. Не сомневаюсь, что Мелех сожалеет о вынужденных жертвах, но уверен, что дело того стоит. Он не злодей, просто… Я, хрен его знает, солдат, в общем, просто не хочу быть такой.

— Понимаю, — кивнул я. — На войне есть люди, которые постоянно в рабочем режиме решают, кому жить, кому умереть. Кто отойдёт в тыл на переформирование, а кто останется этот отход прикрывать, и там ляжет. Я такой же, как ты, мне не раз предлагали пойти поучиться и вернуться офицером, но я отказывался. Не хотел делать войну профессией, а главное — не хотел этих решений. Когда командуешь штурм-группой, то кто-то из ребят может сдохнуть от твоей ошибки. Но ты идёшь с ними и огребаешь с ними. А решать, «эти умрут, чтобы те жили». Нет, не моё. Не умею делегировать смерть. Лучше сам останусь. Но знаешь, что? Если кому-то надо будет принимать решения здесь, пусть это будешь ты, а не какой-нибудь Мелехрим.

— Ладно, — вздохнула Аннушка, — один чёрт желающих взвалить это на себя что-то не видно. Пойду, устрою им разнос, идиотам.

— За что на этот раз?

— Какого чёрта никто не рассказал мне про спецпроект?

Бывшие корректоры разводят руками и отводят глаза.

— Мы с Сеней в последнее время в Школе не появлялись, — отмазалась Ирина. — Мы с самого начала отдельно жили, помнишь? Официально ничего не было, а слухи, которые бродят по общежитию, это мимо нас.

— Да там всегда слухи, — подержал её синеглазый парнишка по имени Пернат, — страшилки по вечерам, легенды, мифы, прочий фольклор.

— Ага, — фыркнула Джен, — например, сказки про Ту Самую Аннушку! Если бы не Лиарна, я бы в тебя не поверила! Думала, что очередные байки.

— От неё нет вестей? — спросила Аннушка.

— Не-а. Тишина. Я пробовала искать — ничего. Смутное ощущение, что жива, и только. Пацан, вон, скучает…

Ошивающийся при ней синеглазый глухонемой мальчик закивал, понимает, видать, что-то. Выглядит он получше, чем раньше — волосы чистые, одежда нормальная. Кажется, видел его у кайлитов, может, Меланта взяла над ним шефство? Нашим синеглазкам кошку страшно доверить, не то, что ребёнка.

Выяснилось, что из мятежных корректоров о некоем «Спецпроекте» слышала только Джен, но и она не придала этому значения.

— Новички болтали, да, — пожала плечами белобрысая девица, — но мне не до того было. Лиарна пропала, я её искала, потом вытаскивала, а потом все завертелось так, что ни вздохнуть, ни пёрнуть.

— Кван знал наверняка, — сказала Ирка. — Он же при Ареопаге отирался. Но вряд ли в деталях, его держали подальше от секретов. Эх, жаль старика. Бестолковый был, но свой.

То, что корректоров в Школе стало гораздо больше, чем раньше, заметили все, но выводов из этого не сделали никаких.

— Я решила, что Конгрегация решила взять количеством, — откровенно сказала Ирка. — Опытных стало мало, нагребли зелёных, естественный отбор сработает и будет, как всегда.

— Слушай, Аннушка, — заявила с досадой Джен, — что ты домахалась? Сама знаешь, корректорам друг на друга в целом плевать. Ну, кроме личных друзей, любовников и иногда наставников.

— Каждый сам себе Спаситель Мира, — согласился с ней Сеня. — И Погубитель его в одном флаконе. Психопат на неврастенике сидит и мегаломаньяком погоняет. Никого не хочу обидеть, но намучаешься ты с ними.

— Угу, — мрачно ответила Аннушка. — Вижу. Начинаю как-то даже понимать Мелехрима…