Под звездным небом на пустоши стоял древний город. Его стены были изрыты вмятинами, точно лицо следами оспы.

Город распластался по мертвой равнине грузным, недвижным силуэтом. Лунный свет падал на обрушенные еще не в это столетие башни, терялся в провалах пустых окон, тщетно пытался отыскать в глубоком рву обломки прежнего моста — они давным-давно поросли мхом и перетерлись в щебенку. Когда-то к городу вело три дюжины дорог, и три дюжины ворот были открыты для гостей, а тяжелые створки убраны золотыми пластинами и инкрустированы камнями, чтобы каждый входящий знал о богатстве Принамкского края. Сейчас все дороги были разбиты, втоптаны в землю и размыты паводками, а ворота остались только с запада и с востока. Разумеется, никакого золота там уже не было, а створки чаще не открывались гостям, а разламывались солдатами атакующей армии. Роль прочного каменного моста играли длинные деревянные жерди, которые можно быстро настелить и так же быстро обрушить назло врагам.

Так стоял под звездным небом древний город Гарлей — полуразрушенное сердце Принамкского края.

Нынче врага ждали с западных ворот, а в заросшем саду у развалин дворца обды реял над высокой беседкой орденский триколор. Остроконечная верхушка беседки была единственной уцелевшей башней в городе, поэтому и веды, и люди Ордена считали своим долгом установить штандарт со своим знаменем именно туда. Последние лет двести даже палку не ломали: колдуны изменили состав дерева, чтобы не гнило от времени, а орденцы в свою очередь владения Гарлеем хорошенько отполировали ее и покрыли сильфийскими лаками.

Ночи в начале июня коротки, и звезды уже начинали блекнуть перед близостью рассвета, когда к беседке, совсем недалеко от задремавшего к утру часового, проскользнула смутная тень. В густой листве кустов красной сирени мелькнули встрепанные светлые волосы. Прошуршала по истертому камню башенки грубая холстина штанов. Флагштока коснулись пальцы, измазанные чем-то химическим.

Шепот, вторящий ветру, легкое свечение палки. И снова шуршание холстины, только уже не поднимающееся, а уходящее вниз, под прикрытие сирени.

Часовой протер слипающиеся глаза и хорошенько встряхнулся, бдительно глядя по сторонам.

В кустах сирени беззвучно помянули крокозябру и затаились.

Часовой переступил с ноги на ногу.

Предутренняя тишина казалась оглушительной. По земле стелилась прохлада, оседая на травинках каплями росы, звезды таяли, как кусочки льда в бадье теплой воды, а с восточной стороны за кряжистыми старыми деревьями начинало потихоньку светлеть.

Часовой оглянулся на вверенный ему для охраны флаг и обомлел. Отполированная палка мягко, но совершенно явственно светилась странным зеленоватым светом, точно пень-гнилушка в лесу. По беседке и флагу, который в густом сумраке выглядел как бесформенная темная тряпка, стелились жутковатые отблески.

Часовой замер, не в силах сообразить, что делать в первую очередь: пытаться каким-то образом загасить непонятное свечение, бежать за подмогой или трубить тревогу прямо отсюда, не покидая поста. И в этот момент в глубине кустов сирени отчетливо хрустнула веточка.

Все сомнения мигом были забыты. Лазутчик — это ожидаемо и понятно.

— Выходи! — велел часовой, скидывая с плеча ортону и нацеливая метательную стрелу на куст. — Я знаю, что ты здесь!

В кустах затрещали, уже не таясь, но сдаваться и не подумали: смазанная, точно окутанная туманом тень поднялась во весь рост и помчалась в глубину зарослей.

Часовой выстрелил и был уверен, что не промазал, но стрела словно налетела на что-то твердое и отскочила, а тень, не сбавляя хода, помчалась дальше. Часовой ринулся следом. Он знал, что за кустами есть заросшая дорожка, ведущая прямо к выходу из сада. Должно быть, лазутчик стремится именно туда. Мелкие листья одичавшей без садовника сирени хлестали по плечам, самые высокие ветки лезли в глаза. Часовой выбежал на поросшую мхом и сорняками дорожку, уже собираясь перевести дух и продолжать погоню, но вовремя сообразил, что преследовать некого.

Длинная ровная дорожка была пуста. Ни человек, ни сильф, ни зверь не может бегать так быстро, чтобы успеть скрыться в конце пути, прежде чем его заметит преследователь. Часовой замер, услышал за своей спиной отдаляющийся топот шагов и осознал свою ошибку. Хитрый лазутчик не собирался бежать по дорожке, а просто затаился в стороне, подождал, пока путь будет свободен, и прошел мимо никем не охраняемой беседки. Часовой помчался назад, на ходу выхватывая из-за пояса горн.

Сигнал тревоги перевернул предутреннюю тишину вверх дном, с деревьев поднялись разбуженные птицы. В уцелевшей части дворца зажегся свет, донесся ответный звук горна.

Тем временем лазутчик уже бежал к выходу из сада. Но не к калитке, где его наверняка будет ждать засада из половины разбуженного, а потому не выспавшегося и жестокого к пленным гарнизона, а к лазу в каменной ограде, выкопанному загодя. Этот лаз находился довольно далеко от калитки и был слишком узок для воина, особенно если тот в доспехе. Зато для верткого исхудавшего юноши — в самый раз. Только заплечный мешок надо снять и протаскивать отдельно.

В городе пока было тихо — тревога из сада еще не успела сюда долететь. Кое-где прохаживались патрули. Лазутчик обходил их издали, часто сворачивая на боковые и соседние улицы, где, в отличие от главных, царило абсолютное запустение. Пока люди воевали за город, жадная природа незаметно захватила себе большую его часть. Под ногами лазутчика шмыгали крысы, по заляпанным птичьим пометом подоконникам ползли стебли плюща и дикого винограда, из пустых дверных проемов тянуло нежилой сыростью.

На главных улицах раздались первые тревожные голоса, зазвучали горны. Лазутчик остановился, переводя дыхание, и достал из-за пазухи сложенную вчетверо карту города. Здесь сад, здесь улица, на которой он сейчас стоит. До стены уже недалеко.

Над головой зачирикала синица — должно быть, наверху у нее гнездо. По полуразрушенной мокрой крыше процокали крысиные лапки, и за шиворот лазутчика вылился добрый стакан ледяной воды пополам с песком. Очень хотелось залезть наверх и посмотреть, чего там задела крыса, что получился такой потоп, и не связано ли это с особенностью конструкции древнего водостока, и не делался ли он при помощи колдовства… Но время давно поджимало, поэтому лазутчик сложил карту, пошевелил плечами, из-за чего от мокрой жилетки радостно повалил густой фиолетовый пар, и устремился дальше, напролом через владения природы.

Западные ворота, хоть и не были обиты золотом, все равно производили внушительное впечатление. По толщине эта конструкция из деревянных брусьев и листов металла лишь немногим уступала стене. Орденцы всерьез опасались армии, которая уже несколько недель стояла на подступах к городу, и поэтому день ото дня ворота становились все толще и крепче. По бокам находились смотровые башенки, ведущие на стену, где круглосуточно несли пост часовые. Внизу тоже стояла охрана — четыре человека. И эти, в отличие от стража при знамени, не дремали.

Лазутчик притаился за выступом башенки, так близко, что отчетливо слышал ровное дыхание охранников и скрип песка под подошвами их высоких ботинок. Позиция была невыгодная: любой, кто пойдет к воротам со стороны заброшенных улиц, тут же наткнется на него взглядом. Вдобавок, светает, даже туманная завеса вокруг фигуры скоро перестанет спасать. Лазутчик представил красочную шумную картину собственной поимки. А потом побега. А потом лицо Геры, который битых четыре часа пытался вдолбить другу прописные истины полевой разведки. И философски заключил:

— Интересненько это получится…

Затем снял с плеч мешок и выудил оттуда солидный моток тонкой проволоки. Полез за пазуху, вытащил вращающийся в разные стороны живой глаз, залихватски пришлепнул его на правую щеку и старательно прищурился во все три.

Проволока начала сама собой разматываться и поползла вдоль стены к воротам, осторожно огибая башенку. Охранники ничего не замечали, даже когда проволока достигла цели. Лазутчик перевел дух, взлохматил непослушную белобрысую челку и прищурился еще старательнее. Конец проволоки шевельнулся, приподнялся над землей и пополз уже вертикально по поверхности ворот, стремясь к тяжелому витому крюку, за который можно прицепить веревку, если ворота все же соберутся открыть.

Один из охранников оглянулся.

Проволока замерла, чуть раскачиваясь в такт сквозняку, будто надеялась прикинуться ручной змейкой.

Не заметив ничего, заслуживающего внимания, охранник снова показал воротам спину, а проволока продолжила свое восхождение. Когда она в несколько раз обмоталась вокруг крюка, лазутчик начал потихоньку отходить, вращая моток и держась стены. Он уже был далеко, когда до ворот добралась весть о тревоге в саду, и было принято решение усилить охрану еще полудюжиной часовых, разместив их у выходов с заброшенных улиц и за башенками. Тонкую проволоку в предутренних сумерках никто не увидел. Да и как она может повредить таким огромным воротам, которые и вдесятером не сдвинешь?..

В нескольких сотнях шагов от ворот начинались густые заросли пыльного бурьяна пополам с крапивой. Лазутчик влез в эти заросли как к себе домой, без опаски хрустя ветками и раскручивая сильно уменьшившийся моток.

Он ничего не успел сделать, когда широкая ладонь зажала ему рот, а другая крепко перехватила сзади за локти.

— Тенька, ты об тучу стукнулся? Или уши отвалились, и ты не слышишь, сколько от тебя шума?

— М-м-м! — Тенька возмущенно дернулся, хватка ослабла, а ладонь со рта убралась. — Здесь все равно стражи нет.

— Будешь так шуметь — набегут, — со знанием дела посулил Гера. — К твоему сведению, «обернуться до рассвета» — это не значит «явиться с первыми лучами солнца». Что тебя задержало?

— Я заглянул в дворцовый сад, — поделился Тенька, разматывая проволоку. — Там у них такой интересненький шест для флага…

Гера недовольно нахмурился.

— Твоим заданием было прокрасться к воротам, а не лазать по саду.

— Я и прокрался, — Тенька тряхнул уже совсем маленьким мотком. — Чего ты волнуешься? У меня щит-завеса из сгущенного воздуха, молния в рукаве, глаз на щеке, глаз на затылке и еще два на… военная тайна, где.

Гера пошел вслед за другом вдоль стены, на всякий случай стараясь не наступать на проволоку.

— А если бы ты в обморок хлопнулся?

— Это было месяц назад, — парировал Тенька. — А сейчас я уже никуда не хлопаюсь.

Гера скептически покачал головой. На его взгляд, друг был слишком беспечен. И по-хорошему, Теньке следовало бы спать по ночам, регулярно обедать и делать зарядку, а не пропадать сутками в перевезенной из дома лаборатории.

— Если бы мы не стояли под Гарлеем столько времени, и если бы ты не был единственным, кто может одолеть эти ворота, я бы тебя к разведке и на тысячу шагов не подпустил.

— Между прочим, — напомнил Тенька, — в восемнадцать лет я в одиночку дошел из своей деревни до вашего Института и…

— …И тебя бы там поймали, если б не Клима.

— Но ведь не поймали же! И сейчас не поймали. А ты почему-то нервничаешь. Вон, и глаз дергается… А, нет, это у меня, — Тенька приостановился, сковырнул со щеки дополнительный орган зрения и сунул обратно за пазуху. — Ну и злющая тут крапива! Интересненько, она такая от природы, или поколдовал кто?..

Гера оставил этот вопрос без ответа. Да Тенька его и не ждал.

Они дошли до дыры в стене, замаскированной обломками мебели и кусками черепицы. Гера принялся разбирать завал, Тенька сел на корточки и сжал между пальцами конец проволоки.

— Я не до конца рассказал про шест для флага. Ты же был в Гарлее, видел, какой он интересненький? Потрясающий симбиоз колдовства и сильфийских технологий! Это почти то, чего я надеюсь достичь в досках, только направленность результата другая. И лишнее доказательство, что сильфийский и людской способы колдовства совместимы! Раньше это за ненадобностью никто из колдунов не доказывал, а сильфы просто крокозябры надутые, они даже в звезды не верят, потому что пощупать не могут. Помнишь, как Юрген удивился, что я сумел чего-то сотворить с его доской? Сам тогда не помню, чего наворотил, но целью эксперимента было доказать, что такое в принципе возможно! И вот, здесь, на глазах у всех, торчит на башенке живое подтверждение моей теории! Вдобавок, оно фонит на предметы, с которыми долго взаимодействует, поэтому я смог сконцентрировать преломление свойств полотнища в точке центробежной функции, тем самым получив…

— Постой, — прервал Гера, достав из лаза в стене новенькую сильфийскую доску одной из последних моделей, партию которых Клима всеми правдами и неправдами исхитрилась выцепить у Костэна Лэя. — У меня все готово. Заканчивай, уже почти рассвело.

Тенька резким широким жестом потер проволоку в ладонях и бросил на землю.

— Сделано, полетели.

— И все? — изумился Гера. — Ты же столько времени нам с Климой доказывал, что никто, кроме тебя, на это не способен!

— Да я и сам удивлен, какие кругом все неучи, — согласился Тенька. — Там всего-то и дел, что определить степень зависимости переменной от третьего графика концентрации вещества и…

— Понял, понял! Со стороны все выглядит куда проще, чем на самом деле.

— Ну да, ты прав. Хотя вот Эдамор Карей…

— Он в Фирондо, — напомнил Гера. — Сколько у нас времени?

— Да уже сейчас рванет, — беззаботно ответил Тенька. — Я ускорил процесс редупликации за счет…

— Тогда какого смерча мы тут стоим? Скорей на доску!

Тенька встал на белое лакированное дерево вслед за другом, и Гера сам защелкнул крепления на его ногах, потому что у непривычного к полетам Теньки это занятие вечно отнимало много драгоценных секунд.

Доска вылетела из лаза, почти вертикально взмывая в голубеющее предрассветное небо, и в тот же миг ворота сотряс невиданной мощи взрыв, разнося металл в пыль, а дерево в щепу. Сверху было видно, как мечутся вокруг дыры темные фигурки людей, и как с западной части пустоши навстречу солнцу начинает наступление огромная армия под золотыми знаменами. А в сердце еще не взятого, но уже обреченного на сдачу города реяло на башенке беседки такое же золотое знамя.

— Твоя работа? — прокричал Гера сквозь хлещущий ветер.

— Я же говорил! — радостно ответил Тенька. — Там у них такой интересненький шест…

Наверху солнце уже светило вовсю, и друзья парили над рассветом, вместе с которым в древний измученный город входила новая обда Принамкского края.

Дворец из желтого гранита был полон жизни и тревоги. Среди золотого убранства по вышитым пурпуром коврам сновали вооруженные люди в доспехах — личная гвардия обды. Сегодня они были здесь хозяевами, а пригожие сударыни в длинных платьях испуганно жались по углам, выглядывали в широкие окна, бессильно заламывали нежные руки.

— Отошлите лучников в сад, — уверенно распоряжался высокий немолодой командир без одного глаза. — Пусть займут беседку со шпилем. Кто отвечает за эвакуацию? Почему в коридорах такая толчея, все эти люди давно должны быть в укрытии! Где Кейран?

— Нам не говорили про эвакуацию, а Кейрана с утра никто не видел, — ответила одна из сударынь: тоже немолодая, когда-то блистательная, но сейчас слишком растерянная и ошеломленная происходящим. — Неужели все кончено? Неужели вы сдадите дворец?

— Это мы еще посмотрим, — сквозь зубы проговорил командир. — Да помогут нам высшие силы, и новоявленный Орден заплатит за все содеянное! Найдите Кейрана, срочно! Какой крокозябры ни одного колдуна во дворце?!

— А где же обда? — осторожно спросила та же сударыня. — Что с ней?

— Обда в своих покоях, — бросил командир. — Она не оставила нас.

— Правда ли то, что говорят о ней?

Лицо командира исказила непонятная гримаса, единственный глаз прищурился.

— Не все ли равно? Это наша обда, какой бы она ни была. Мы присягали ей на крови.

— В Ордене тоже многие присягали когда-то, но среди них нет никого с язвами на лицах…

Командир жестко обнял сударыню за плечи. Та привычно коснулась лбом его груди.

— Что ты хочешь от меня услышать? Да, наши дела плохи, творится крокозябры знают что. Но я здесь, и мы выстоим. А сейчас бери своих подопечных девочек, и бегите к подземному ходу. Постарайтесь уйти как можно дальше.

— А ты? — прошептала сударыня. — Умоляю тебя, обещай, что если случится худшее, ты тоже отступишь.

— Не плачь, — командир провел широкой ладонью по ее мокрой щеке. — Помнишь, я всегда к тебе возвращался.

— Вернись и в этот раз, заклинаю!

Он молча поцеловал ее куда-то между виском и ухом и поспешил дальше, распоряжаться воинами и звать неуловимого Кейрана, который «совершенно точно был здесь», но «его никто еще не видел». Мгновение сударыня стояла, глотая слезы, а потом привычно вскинула голову и помчалась собирать на эвакуацию женщин и девушек дворца, не способных сражаться.

Уходить соглашались не все. Гордые сударыни из древних родов были намерены умереть, но не показывать предателям из Ордена спину. Они хотели остаться с мужьями, отцами и братьями, которые дрались сейчас за них и обду на подступах к дворцу и на городских улицах. Приходилось убеждать, что это ненадолго, бой окончится победой, и мужчины вернутся. Но сейчас лучше на время уйти, ведь Орден может прорваться во дворец.

Тем временем одноглазый командир выбежал в сад, обогнул дворцовую стену и настежь распахнул дверку неприметной пристройки под балконом. Внутри была маленькая круглая комната, больше напоминающая домашний садик. У стен во врытых в пол кадках росли ивовые кусты и крупные ландыши вперемешку с ромашками. Гибкие золотистые ветви тянулись до самого потолка и куполом смыкались в центре комнаты над замшелым каменным бассейном, у которого скорчился на коленях худощавый мужчина в богатой одежде.

— Кейран! — от громкого голоса командира по всей комнате зазвучало эхо. — Какого ты здесь делаешь? Тебя с утра ищут, войско без колдунов осталось!

— Я их отослал, — голос Кейрана звучал глухо и обреченно.

Командир чуть не задохнулся от такого ответа.

— Что?! Тысяча и одна крокозябра, ты спятил или заодно с отродьями из Ордена?

— Не говори глупостей. Даже спятивший колдун не пойдет против высших сил. Просто… все кончено.

— Не смей так говорить! Битва идет, мы еще не проиграли.

Кейран, наконец, поднял голову. У него был измученный вид.

— При чем тут ваша битва… Посмотри, источник иссяк. Оглянись — вянут цветы, засыхают ивовые листья. Капище погибло. Высшие силы отвернулись от нас. Навсегда. Все пропало.

— И ты… больше не колдун?

Кейран пожал плечами.

— Я по-прежнему могу видеть и изменять суть вещей, пусть и не так хорошо, если ты об этом. Но наша обда — больше не обда.

— Ты знаешь, что мне это известно уже пятнадцать лет.

— Да, но если даже месяц назад еще можно было что-то изменить, то теперь — всё, — Кейран кивнул на опустевший источник. — Обда не хотела меня слушать, и вот…

— Даже если наша обда сегодня погибнет, — твердо сказал командир, — родится новая, и тогда…

— Она НЕ родится! — закричал Кейран. — Таланта обды больше нет! Ни у кого!

Командир ощутил, что мир вокруг него шатается и осыпается руинами, которые уже не восстановить.

— Но как это возможно?

— Откуда я знаю? — раздраженно отозвался главный придворный колдун, светило науки, автор множества основополагающих трактатов. — Еще год назад я чувствовал, что обда не здесь, но существует, и как только наша наберется ума сложить с себя диадему, непременно явится. А в прошлом месяце что-то оборвалось. То ли она погибла, то ли тоже утратила талант, то ли не смогла начать исполнение формулы власти, то ли вовсе отказалась от своей участи… этого мы не узнаем никогда.

— Но почему ты ничего не сказал нашей обде?

— Она даже не пустила меня! Она помешалась на себе и забыла о благе Принамкского края, как только нарушила формулу! Сначала этого не было видно, но теперь даже ты способен заметить. Где должна быть обда в такой час? Где она была еще двадцать лет назад, в начале своего правления? Рядом с воинами, на стенах, в походной палатке! А где сейчас? Заперлась в покоях и не высовывает нос, потому что боится до икоты! Содеянного, происходящего, себя саму — всего вместе. Кто управлял страной все это время? Ты, я, десяток министров из тех, которые еще не переметнулись в Орден. Мы не отстоим этот дворец. Гарлей не отстоим. Все кончено, источник иссяк, и высшие силы больше нас не слышат.

Командир сцепил зубы. Ему хотелось мечтать проснуться, но такая мечта была слишком большой роскошью в их положении.

— Хорошо, — проговорил он. — Пусть обды нет. Но есть люди. Все мы. Колдуны, воины, судари и сударыни из древних родов, горцы, купцы, земледельцы. Мы не примем Орден. И мы готовы еще сражаться. Так ли уж обязателен этот талант обды? В прежние времена, говорят, обд не было, но у людей все равно были правители.

— Только обда способна объединить Принамкский край, — сказал Кейран. — Без нее все рушится, и ты сам можешь это наблюдать.

— Значит, не только нам, но и Ордену не удастся захватить полную власть. Что ж, хорошо! Мы повоюем за это. Мы сохраним для новой обды все, что сможем, и не сдадимся на милость предателей.

— Новой обды не будет, — повторил Кейран.

— Я не верю в это! — воскликнул командир. — Новая обда родится, высшие силы смилуются над нами.

Кейран посмотрел на него с состраданием и ничего не стал возражать.

— Сейчас, — продолжил командир, — довольно сидеть над пустой чашей. Ты мне нужен. Раз мы не отобьем дворец, надо организовать отступление. А еще выцепить нашу обду из ее покоев и тоже эвакуировать. Какой бы она ни была, но я ей присягал. И мне плевать, что клятвы на крови потеряли силу.

Кейран поднялся с колен и окинул мертвое дворцовое капище последним прощальным взглядом. В его темно-карих, почти черных глазах стояли слезы.

Покои обды располагались в центральной части дворца за массивными дубовыми дверями, инкрустированными золотом. Прежде эти двери закрывались редко, теперь же они всегда стояли запертыми.

— Ломай, — велел командир Кейрану.

Колдун по-особому прищурился и что-то зашептал. Командир, умеющий читать по губам, разобрал про разницу преломлений.

Очертания замочной скважины смазались, потекли, потом металл зашипел и бесследно испарился. По ту сторону двери что-то громко бухнуло об пол.

— Там еще был засов, — тихо пояснил Кейран. — Я убрал скобы, на которых он держался.

— Почему ты раньше не мог сделать так, чтобы войти без разрешения и образумить ее? — проворчал командир.

— А почему этого не мог ты, хотя тоже все знал?

— Я не умею расплавлять скобы и замочные скважины!

— Ты можешь просто сломать дверь, — холодно напомнил Кейран. — Не ищи отговорок там, где их нет. Мы многое могли сделать, не полагаясь по привычке на обду, и еще не раз будем об этом сожалеть, если выживем. Хотя я предпочел бы умереть прямо здесь.

— Только попробуй, — пригрозил командир. — Я тебя из-под земли достану.

Покои обды были темными, пыльными и казались неживыми. Длинный коридор, занавешенный багровыми гардинами, поблескивающие ручки дверей, паутина под потолком. Но ближе к концу коридора стал слышен возмущенный и злой девичий голос, в котором звенело отчаяние:

— Мама, как ты могла! Если бы я знала прежде! О, высшие силы, я бы убила себя! Если бы я только была на твоем месте! Дура ты, а не мать! Ненавижу! Как ты вообще можешь жить после этого! Думаешь, Орден — предатели? Да это ты самая главная предательница!

Кейран и командир переглянулись.

— Я думал, обда отослала ее одной из первых, — проговорил колдун, и его голос странно дрогнул.

— Значит, сама не поехала, — предположил командир. — Ты же знаешь ее, характером вся в мать… вернее, в ту, которой была ее мать прежде.

В конце коридора находилась просторная гостиная, отделанная красным деревом, малиновой парчой и бархатом. Когда-то это была красивейшая комната дворца, но теперь, с занавешенными шторами, в сумраке и пыли, она производила гнетущее впечатление.

На широкой тахте сидела полная женщина, непричесанная, в расшитом серебром халате поверх ночной рубашки. Длинные сальные волосы падали на опущенное лицо. Рядом с тахтой металась взад-вперед тоненькая девушка пятнадцати лет, одетая по-дорожному. Увидев вошедших, она сперва застыла, а потом спросила, еще по-детски заглядывая в глаза:

— Всё? Мы проиграли, да?

— Еще нет, — твердо ответил командир. — Бой идет на нижних этажах. Моя обда, тебе и твоей дочери нужно скорее уходить. Мы с Кейраном позаботимся о вас.

— Идите без меня, — тихим, мертвым голосом произнесла женщина, не поднимая лица.

— Мама! — закричала девушка, мигом забывая о том, что еще минуту назад говорила, как ее ненавидит. — Это же смерть! Не надо!

— Надо. Я пока обда, и я не покину свой дворец.

Мужчины молча переглянулись.

— Мама! Ты не смеешь предавать еще и меня! — девушка беспомощно посмотрела на колдуна. — Кейран, пожалуйста, уведи ее силой! Ты ведь все можешь!

— Если понадобится, я уведу силой тебя, — ответил Кейран. — А твоя мама впервые за пятнадцать лет приняла верное решение. Прощай, моя обда. Я буду взывать к высшим силам, чтобы смиловались над тобой и всеми нами.

— Знала, что ты оценишь, — еще тише вздохнула женщина. — Позаботься о ней, Кейран. Именно ты.

— Я понимаю, моя обда.

— Возьми мой кулон и диадему. Я не хочу, чтобы они достались Ордену.

Колдун кивнул и бережно снял с полки знакомую коробку.

…Когда гостиная опустела, женщина тяжело поднялась с тахты и подошла к зеркалу.

— В кого же ты превратилась? — грустно спросила она свое отражение. — Говорят, за часы до смерти даже затуманенный разум становится ясным. Если так, то мое время и правда вышло. Высшие силы! Вы больше не слышите меня, но знайте: что ни творила я — а не жалею!

Она скинула халат и ночную сорочку, голой прошла к шкафу, выбрала самое красивое платье.

— Служанки разбежались… все меня покинули… но ничего, я сама. Когда они вбегут сюда, чтобы насадить меня на пики, их встретит последняя обда Принамкского края!

Она оделась, убрала волосы и на миг в зеркале показалась себе той непогрешимой девочкой, которая когда-то короновалась в зале этого самого дворца, а народ ликовал и кидал ей под ноги золотое спелое зерно.

Она упала на колени перед собой прежней и затряслась в рыданиях.

— Высшие силы! Не жалею! Но как же страшно! Простите меня! Доченька, не проклинай!..

Бой шел уже на всех этажах. Гвардия обды отступала под напором солдат Ордена. На главной площади стояли метательные орудия, и от тяжелых каменных ядер рушились дворцовые стены и башни.

Двое мужчин и одна юная девушка спешили по залам и коридорам к подземному ходу.

— Кулон и диадему нужно будет закопать, — сказал командир. — Никто не знает, что будет с нами.

— Выберемся из дворца и закопаем в городе, — решил Кейран. — Здесь станут искать, все перероют.

Девушка молчала, даже перестала всхлипывать.

Несколько раз им приходилось вступать в бой и спасаться бегством, потому что солдат Ордена было очень много. Наконец, они выбежали на открытую галерею, с которой была хорошо видна площадь. Ход начинался с того конца галереи, замаскированный под ложную оконную нишу. Беглецы успели преодолеть половину пути, когда им навстречу высыпал десяток орденских солдат. Позади путь тоже был отрезан.

Командир поднял свой меч, уже измаранный кровью предателей.

— Кейран, прорывайтесь. Я их отвлеку и задержу.

— Согласен, — мрачно кивнул колдун. — Но наоборот.

— И что ты им сделаешь в ближнем бою? Пуговицы расплавишь?

— Что-нибудь придумаю.

— Тебе или мне обда велела присматривать за своей дочерью?

— Тебя или меня за пределами дворца ждет любимая?

Командир скрипнул зубами.

— Слушай, крокозябра твою на вынос, светило колдовской науки! Если кто и сумеет когда-нибудь докричаться до высших сил, то не я, а ты. И поклянись, что перестанешь считать это невозможным!

Кейран сказал «клянусь» беззвучно, одними губами, но командиру этого было достаточно. Закипела яростная драка.

Десять противников, девять.

Командир личной гвардии обды был лучшим воином в столице.

Восемь, семь.

Кейран все-таки внес свою лепту: сумел сделать некоторые плиты пола липкими и расплавить несколько мечей.

Пять, четыре.

Колдун и девушка перебежали на другой конец галереи и остановились у последнего коридора, ведущего в подземный ход.

Три, два.

Командир перешагнул через последнего поверженного и улыбнулся, облокотившись здоровой рукой на парапет и бережно прижимая раненую к груди.

— Ну вот, и ни к чему было столько спорить! Молодец, Кейран, оказывается, и от светил в бою бывает толк!

— Я уже давно подумываю над тем, чтобы расширить возможности колдовства для ведения войны. И даже написал… Беги!!!

Командир успел сделать пару шагов, но было поздно. Огромное каменное ядро ударило в то место, где он стоял, обрушив часть парапета. Девушка закричала и хотела броситься на выручку, но Кейран сжал ее руку. Залитая кровью галерея была пуста, а помощь уже бессмысленна.

Клима осторожно обошла вдоль стены обрушенную часть галереи. Золотистые каменные обломки за века поросли мхом, но рисковать, подходя к краю, все же не стоило. Клима встала около уцелевшего участка парапета и с высоты третьего этажа посмотрела на площадь, раскинувшуюся перед дворцом.

За несколько часов, минувших после взятия города, с площади убрали раненых и убитых, и теперь там под надзором сидела лишь кучка военнопленных, да сновали по делам воины обды. Когда-то подогнанные друг к другу камни мостовой были изъедены выбоинами от взрывов, времени, колес тяжеловиков. Дома напротив дворца стояли пустые, некоторые стены были разломаны до основания.

Клима крепко стиснула пальцами парапет. Прежние обды с этой галереи любовались величием своего города, а новой обде остается созерцать руины. Но ничего. Больше Гарлей не будет взят Орденом. Мостовые и дома восстановят, запустевшие улицы снова оживут и наполнятся народом. Через две недели в город прибудут первые купцы и откроют большой рынок, на который соберутся жители окрестных деревень. А армия обды двинется дальше, на юго-восток, покорять орденский Мавин-Тэлэй. Но прежде — крупные города Кайнис и Зигар, Косяжью крепость, Кивитэ. И Институт, который сам по себе как крепость…

Ах, Институт! Наставники и наставницы, щебетуньи-ласточки, первые шаги к власти, первые интриги. Солнечные лучики на камне белоснежных колонн, горчично-желтая форма, секреты в сарае для досок, наточенные до блеска ортоны, красная сирень в саду. Вредные сильфы, сокрушительное падение с доски, лазаретная тишина, а потом — первая встреча с Тенькой, и его бесконечно удивленный взгляд, когда он разглядел в Климиных глазах дар высших сил. Как же все это было давно! И даже непостижимое чутье обды не могло подсказать, что они с Тенькой станут близкими (даже слишком близкими) друзьями, а тот самый сильф — главным послом Холмов к новой обде. И тоже другом, которого хочется видеть, пусть и не зазорно порой немного обмануть. Все-таки, личные симпатии — одно, а политика — дело грязное. И сам Юрген это прекрасно понимает. Скорее бы он уже пришел в себя после смерти жены, а то с его начальством совершенно невозможно вести дела. Костэн Лэй слишком отчаянно надеялся хоть в чем-нибудь ее переиграть. И если с Орденом это у него наверняка срабатывало, то проницательной обде лишь мешало.

Клима прищурилась, изучая пленных, и вздрогнула, похолодев. Ей показалось, что в толпе мелькнули лицо и фигура погибшей Дарьянэ. Но нет, это просто игра воображения. С такого расстояния не мудрено принять за чистокровную сильфиду любую девушку из благородных господ, в которой сильфийской крови тоже с избытком. Волнистые волосы без золотинки, высокий рост, хрупкое телосложение — и обман зрения готов. Клима пригляделась внимательней и с изумлением поняла, что эта девушка ей тоже знакома. Высшие силы знают, какая нелегкая занесла сплетницу Гульку в число защитников Гарлея, когда ей полагалось давным-давно покончить с полетами на доске и быть выданной замуж, но это определенно она!

Клима спустилась с галереи, подозвала к себе одного из солдат, велев ему пойти на площадь, взять из числа пленных девушку по имени Гулина Сой и привезти в ее покои.

«Покоями» обды в разрушенном дворце пока что называлась одна из немногих сохранившихся комнат в центральном крыле. Тенька навел на выбитые окна превосходные ставни из сухого льда, вместо полуистлевшей от времени кровати положили походный матрац и теплые одеяла, принесли откуда-то сравнительно новый стол из красного дерева, а к нему — пару разномастных табуретов. Ответственный за снабжение уже назначал себе помощников и составлял смету ремонта всего города, поэтому Клима была уверена, что долго царящая кругом разруха не продержится. Особенно при ее руководстве.

Появившаяся в дверях Гулька выглядела плачевно. Она сильно исхудала, став особенно похожей на сильфиду, одежда была рваная, волосы растрепались, лицо покрывал слой копоти и грязи, на коленках белели бинты.

Клима дала знак провожатому оставить их одних и любезно произнесла:

— Здравствуй, Гуля. Проходи, садись на табурет.

Гулька внимательно вгляделась в ее лицо и неверяще выдохнула:

— Клима?

— Я так сильно изменилась?

— Если бы не нос — не признала, — сплетница никогда не умела держать язык за зубами и говорила все, что приходило на ум. Еще несколько лет назад Клима бы жестоко отомстила за подобное упоминание о своей внешности, но теперь с удивлением обнаружила, что ей все равно. Нос и нос. Глупо обижаться.

— Какая я теперь? — спросила Клима с улыбкой.

— Как благородная госпожа, — Гулька все же прошла к табурету и села, вытягивая ноги. Было видно, что ее перебинтованные коленки болят. — Вот уж не думала, что такими становятся, а не рождаются. Так ты и впрямь та самая беззаконная обда, которой пугают маленьких детей?

— Верно, я обда. И всегда ею была, — Клима села на соседний табурет и посмотрела на бывшую одногодницу в упор. — Ты тоже стала другой, Гуля. Не ожидала увидеть тебя на войне.

— А что мне оставалось делать? — в голосе девушки прозвучали дерзкие, даже злые нотки. — Даже сын наиблагороднейшего сейчас пошел в солдаты, чего уж говорить об остальных! Все, кто может держать оружие, оставили родные дома! Если бы не война, которую ты тут развязала, мне не пришлось бы воевать.

— Я развязала? А не воевал ли Принамкский край минувшие пятьсот лет?

— Это была другая война, — угрюмо возразила Гулька.

— Но все равно не мир, — отрезала Клима жестко. — Я здесь для того, чтобы прекратить войну.

— Так может быть, просто дашь Ордену победить?

— Я не могу этого сделать. Признавшие меня веды никогда не склонятся перед Орденом. А тот, в свою очередь, никогда не покорится ведам. Я — другое дело. Принамкский край жил в мире тысячи лет, пока последняя из обд не была свержена. А до обд люди тоже воевали. Значит, обда — залог мира и процветания нашей страны. Я — обда, и я должна править.

— Откуда ты все это взяла? Тебя, как и меня, учили в Институте, что обды были сплошным беззаконием.

— В том же Институте я нашла обрывки старинных летописей, в которых говорилось, что все, чему нас учили — ложь Ордена. И я могу показать тебе эти летописи. Но не сейчас. Ты очень устала, ранена и наверняка голодна.

— Это не совсем раны, — мотнула головой Гулька. — Я упала с доски и расшибла колени, чудом кости не переломала.

— При твоем мастерстве это не чудо.

Гулька задумчиво посмотрела на Климу и впервые на памяти обды о чем-то серьезно задумалась.

— Тебе от меня что-то нужно.

— Верно.

— Ты хочешь пытать меня и выведать секреты Ордена? — голос девушки дрогнул и сорвался.

Клима покачала головой.

— Я хочу, чтобы ты стала мне служить. Ты лучшая летунья из всех, что я знаю, прекрасно образована и не глупа. У меня есть много сильфийских досок новейшей модели, но на них некому летать, потому что кроме меня и Геры этого никто не умеет.

— А Гера тоже здесь? — тут же заинтересовалась любопытная Гулька. — И чем он занимается? А правду говорят, что… — она осеклась и снова ненадолго умолкла. — Клима, ты всерьез думаешь, что я, благородная госпожа, соглашусь? И откуда у тебя взялись доски?

— Сильфы продали.

— Враки! Сильфы не могли так поступить! Они наши союзники, а не твои. Сильфы не продали бы тебе и щепки, не говоря уже о досках новейшей модели!

— Сильфы поступают так, как удобно им. Они давно вертят Орденом, как хотят, даже тебе это известно. Они заключили со мной договор, надеясь вертеть и мною, но просчитались. Обда Принамкского края — не тот правитель, который будет лебезить перед «воробушками», как наиблагороднейший. Не веришь? Ознакомься с договором и накладными на доски, — Клима достала из ящика стола загодя положенные туда документы.

Гулька вчиталась. Ее и без того не цветущее лицо побледнело окончательно.

— Так значит… Орден предали?

— И наиблагороднейший знает об этом, — добавила Клима. — Но ничего не может сделать. Он тоже поступил дурно — ему не следовало убивать и мучить сильфийских послов. Сейчас в Ордене голод, почти все ушли воевать, и некому обрабатывать землю. В моей части страны никто не голодает. Ты лучше меня знаешь, сколько в Ордене интриг, благородные господа грызутся, как кучка крокозябр. Мои подданные заняты делом. За время войны в Ордене не было построено ни одной крепости, зато разрушено много. На моих землях сейчас возводится новая цитадель на месте маленькой деревни. Через нее проляжет большой торговый путь. Ты по-прежнему считаешь, будто обда — это беззаконие? Мы же с тобой обе ласточки, Гуля. И обе приучены хотеть счастья для своей страны.

— А что будет с прочими пленниками и с моими родными? — тихо спросила Гулька. — Не верю, что ты пощадишь благородных господ.

— Я не караю тех, кто присягает мне. Даже в Институте среди моих сторонников было множество детей благородных. Я предлагаю службу всякому, кто попадает ко мне в плен, и еще ни один человек не пожалел о своем выборе. Да ты и так служила мне, Гуля.

— Я? Когда?!

— Еще в Институте. Не припоминаешь? Ты всегда замечательно разносила сплетни, нужные мне.

Гулька ошеломленно схватилась за голову. Наверное, впервые в жизни она мечтала проглотить свой длинный язык.

— На моей стороне высшие силы, — закончила Клима. — Не Орден — я несу мир, порядок и процветание. Но я на маленькие кусочки порву того, кто убивает Принамкский край и роняет достоинство нашей державы перед Холмами, как это делает наиблагороднейший. Сейчас я велю накормить остальных пленных — у нас для этого хватит припасов — а потом предложу им то же, что и тебе.

— А почему меня ты спросила отдельно?

— Мы же знаем друг друга с детства, — развела руками Клима. — И должность, которую я хочу тебе предложить — не рядовая. Ты согласна?

— Мне нужно подумать, — быстро сказала Гулька.

Клима усмехнулась.

— Интересно, сколько времени тебе понадобится на раздумья? Ристинида Ар, к примеру, думала четыре года, а сейчас ездит от моего имени на Холмы.

— Ар? Дочь Жаврана Ара? Так это не враки, что она выжила, скрывалась, училась в Институте, а потом бесследно исчезла?

— Почему же бесследно? Она сбежала вместе со мной. Я помогла ей спастись, когда ее хотели убить во второй раз. Она очень долго не верила мне, но потом признала, что я лучше для Принамкского края, чем Орден.

— Я могу ее увидеть? Когда-то в детстве мы были знакомы.

— Ристя осталась в Фирондо. Но через какое-то время она собиралась приехать сюда. Тогда вы непременно могли бы встретиться.

— Я могу отложить свой ответ до этой встречи?

Клима посмотрела Гульке в глаза и вкрадчиво проговорила:

— А зачем? Ты ведь уже знаешь, каким он будет.

— Интересненько это они придумали, — в который раз констатировал Тенька, оглядывая маленькое круглое помещение под полуразрушенным дворцовым балконом. — Ума не приложу, как оно все тут сохранилось?

Гера пожал плечами. Над головами друзей смыкались ветви растущих у стен ивовых кустов, а в центре на дне замшелого каменного бассейна журчала бурная криничка. Это крохотное рукотворное капище отыскал один из воинов, которых отрядили на исследование развалин, тот позвал Теньку, а Гера отправился с ним из любопытства и желания быть в курсе всех дел.

— Ты гляди, даже ромашки с ландышами не завяли! — продолжал восхищаться колдун. — Так и представляю великих мастеров древности, которые приходили сюда в надежде обрести тайные знания о сути вещей!

— Здесь нужно будет что-нибудь чинить? — Геру больше волновало составление сметы на ремонт.

Тенька замахал на друга руками и заявил, что капище ни в коем случае нельзя трогать, и оно само решит, как для него лучше. А вот он сам хотел бы устроить себе лабораторию прямо наверху, на тех развалинах балкона. Для этого нужны кирпичи, а цемента не надо вовсе, потому что он, Тенька, как раз хочет опробовать один новый способ взаимодействия сложных веществ, теорию которого расписал намедни.

Когда Гера уже собирался одернуть размечтавшегося друга и уточнить, сколько же ему нужно кирпичей, в прикрытую дверь вежливо постучали, и уединение капища было нарушено запыхавшимся посланником, который бежал сюда от самых городских ворот и очень обрадовался, что сумел отыскать уважаемых сударей так быстро.

— А что случилось? — обеспокоился Гера.

— В город пришла некая юная горская девушка, — поведал посланник. — Она ищет вас обоих.

— Горская? — изумился Гера.

— Темноволосая, — пояснил гонец. — Очень миловидная, говорит, что знает вас. Ее зовут Лернэ Сафетыбока…

Услышав имя, друзья, не сговариваясь, сорвались с места.

Когда они примчались к воротам, красавицы Лернэ там уже не было. Не успел Гера поднять тревогу, как девушка, целая и невредимая, только слегка уставшая, нашлась в сторожке часовых. Она пила горячий трофейный укропник и угощалась сухарями с вяленым мясом, а видавшие виды вояки любовались ею, как чудом. Увидев Теньку и Геру, Лернэ вскочила и бросилась к ним в объятия.

— Ты что здесь делаешь? — выдохнул Гера. — Мы же оставили тебя дома, в деревне! Неужели ты в одиночку шла сюда через полстраны?!

— Не одна, а с купеческим обозом, — пояснила Лернэ своим нежным серебристым голосом. — Я так истосковалась по вам, что когда мимо деревни проезжал знакомый купец, упросила его взять меня с собой. Наверное, я поступила дурно, но у меня больше не было сил ждать. Ожидание замучило меня сильнее, чем дальняя дорога. Пожалуйста, возьмите меня с собой!

— Но тебе не место на войне, — возразил Гера.

— Я не буду воевать, — девушка широко распахнула синие глаза. — Только посижу в сторонке.

Это был тот редкий случай, когда мнение Теньки полностью совпадало с Гериным.

— Дурища, — почти ласково известил он сестру. — В какой еще сторонке?

— Не знаю, — растерялась Лернэ. — В какой-нибудь. Тенечка, милый, придумай, как мне остаться с вами! Я так тревожусь, даже спать не могу, особенно, когда узнала, что под Фирондо ты чуть не погиб. Тенечка, мне так страшно, я осталась совсем одна, опять мама начала сниться. И Дашенька. Как подумаю, что вы тоже…

Она не договорила и тихонько всхлипнула. Гера сам не понял, как оказался рядом и бережно обнял ее за худенькие плечи.

— Может, и правда пусть остается? — услышал он свой голос.

— В «сторонке» сидеть будет? — съязвил Тенька, поглядывая ему в глаза. — Я, конечно, все понимаю, но интересненько это вы придумали!

— В Гарлее пока безопасно, если на заброшенные улицы не ходить. Первое время побудет здесь, найдем ей комнату во дворце. А к югу отсюда в паре дней пути живут мои родители.

— На Орденской стороне?

— Сегодня Орденская, завтра наша, — пояснил Гера. — Я договорюсь, и они приютят Лернэ. Все же ближе к нам, чем твоя деревня.

— А больше ты ничего не хочешь мне сказать? — поинтересовался Тенька с каким-то странным предвкушением.

— Нет, — пожал плечами Гера.

— Ну, ладно, — колдун чему-то ухмыльнулся и отвел взгляд. — Значит, потом. Что, Лерка, поедешь жить к родителям Геры?

Девушка горячо закивала.

Тенька вернулся к себе под вечер. Его обиталище располагалось на одном этаже с «покоями» обды, но прежде, судя по всему, служило чем-то вроде подсобки. Это было тесное помещение из двух треугольных комнатушек, одна с выходом на галерею, другая — в коридор. Тенька вымел оттуда весь посторонний хлам и натащил еще больше своего. Теперь в одном из углов стоял мешок сушеной ромашки, рядом на кривоногой табуреточке громоздился чайник, вскипающий сам по себе от хозяйского прикосновения, а в посудине, напоминающей ночную вазу с отбитой ручкой, отмокали запасные глаза, Тенькой лично синтезированные. Постель была сдвинута куда подальше, зато почетное место занимали стопка ломаных сильфийских досок и здоровенное стоячее зеркало в кованой оправе на гнутых ножках. По вертикальной стеклянной поверхности струился, перебегая рябью, слой не проливающейся воды.

Именно к зеркалу Тенька направился в первую очередь. Ему казалось, что он наконец-то сумел разгадать непростую комбинацию преломлений, благодаря которой можно будет пронзать пространство и его световую модель гораздо глубже, чем это получалось с зеркальцами Климы и Ристинки. Тенька мечтал заглянуть в такие дали, до которых не могли долететь даже сильфы. Туда, в неизведанное, таящееся за яркими точками звезд. Тенька бредил этим с пятнадцати лет.

Пальцы замерли над водяным зеркалом, не касаясь пульсирующей ряби. Вода успокоилась, разгладилась.

Небольшое усилие — и Тенька увидел горы. Самую западную их часть, туда даже горцы не забирались. Там на скалах белели снежные шапки, из впадин струился теплый парок, а за черным хребтом с обрыва начиналось море, зеленое, как трава по весне. В воде плескались крупные рыбины с алыми губами, в вышине догорал закат. Но все это — почти Принамкский край, там можно и безо всякого колдовства побывать, если постараться. Теньку манило другое.

Даже Эдамор Карей говорил ему, что это невозможно. Об этом писал в своем трактате какой-то древний колдун по имени Кейран, открывший все восемьсот девяносто три способа преломления воды. Но Теньке все равно казалось, что существует и восемьсот девяносто четвертый. Тот самый, когда вода перестает быть водой и превращается в подобие коридора.

Вода в зеркале замерзла, от нее пошел горячий пар, кованая рама покраснела от жара. Тенька ругнулся и снова поменял исходные. Преломления запутались в невероятный клубок, концы которого ушли в ничто. Стоп. Какое еще «ничто»? Где оно находится?

Тенька потянулся за нитями незримого клубка, скользнул сознанием куда-то мимо сути вещей, и…

Клубок пропал, смявшись в лепешку, а потом выгнулся дугой, по которой хлынула измененная вода.

Слизнув подтекшую к уголку рта каплю пота и еще не веря своему счастью, Тенька смотрел, как багряная темнота в зеркале медленно проясняется.

По ту сторону были не горы или моря, и вообще не природа. Зеркало показывало металлически блестящую комнату, уставленную разномастными круглыми предметами, назначение которых даже для Теньки оставалось загадкой.

А еще в комнате была девушка совершенно неописуемого вида. Очень высокая, возможно, потому, что носила обувь с такими бесконечно длинными каблуками, какие принамкской моднице даже в бреду не примерещатся. Стройные ноги плотно обтягивали ярко-оранжевые штаны, а кофточка была настолько короткой, что открывала живот и драгоценный камень в пупке. Волосы у девушки были розовые с сиреневыми прядками, ресницы густые и черные, а глаза — зеленые.

Внезапно девушка посмотрела прямо на Теньку и подошла к той стороне зеркала вплотную. Тенька ошалело улыбнулся. И получил улыбку в ответ.

Их руки соприкоснулись, и зеркальная гладь в первый, но далеко не в последний раз отразила долгожданный радужный водоворот иных миров.

Костэн Лэй знал этот старый портрет до мельчайшей черточки. И потертую раму из мореного кедра, с зеленоватыми медными уголками — правый нижний потерялся в незапамятные времена, еще до рождения Костэна, и дерево в этом месте кажется новее. Белая сильфийская беседка на зеленом фоне изображена схематично, ровными и крупными мазками, а вот красная сирень, фантазией художника превращенная во вьющееся растение, прописана так хорошо, что даже можно посчитать лепестки. Алые соцветия спускаются до самой земли, касаясь подола фиолетового старомодного платья — подобные наряды, приталенные, с широкими длинными рукавами и тяжелыми бархатными оборками носили почти век назад. Из рассказов прадеда Костэн знал, что женщине на портрете тридцать семь лет. Но на вид ей было не дать и тридцати. Густые волосы, светлые, как пшеница, очень похожие на шевелюру самого Костэна, совсем не вьются и чинно лежат на плечах. Шея прямая и тонкая, а взгляд одновременно добрый, гордый и проницательный. Все-таки удивительный талант у живописца — так передать мимолетный взмах ресниц, чуть заалевшие от холодного сильфийского ветра щеки, тонкие крылья носа, улыбку в уголках губ. Когда на холст падал свет, женщина смеялась. Когда в комнате, как сейчас, сгущались ночные сумерки — была сдержанно печальна, точно глядела сквозь время и жалела, что не может обнять вдовца-мужа, оплакать сына и внучку, поглядеть, каким славным агентом стал правнук.

Словом, эта женщина была прекрасна, и Костэн мог часами разглядывать ее портрет, думая обо всем подряд. К примеру, о работе или о другой прекрасной женщине, только сильфиде, которая все же стала его женой.

Костэн безошибочно узнал еще одно изображение знакомого с детства лица, хотя оно было написано и вполовину не так талантливо, как это. И история второго портрета, совсем маленького, меньше ладони, не давала ему покоя. С большой картиной все ясно: влюбленный сильф, понимая, что переживет свою супругу из Принамкского края на многие годы, заказал ее портрет, чтобы иметь память о тех днях, когда они были счастливы. Но с чего бы людям из разведки Ордена заводить ее портрет, снабжать им убийцу и посылать к обде? Да еще спустя несколько десятков лет после того, как эта женщина тихо умерла в кругу любящей семьи. Вдобавок, такой же портретик оказался на ведской стороне у колдуна Эдамора Карея, который считает его приносящим удачу. И даже не знает, чье там лицо, лишь уверенно говорит, что это копия. То есть, где-то есть и третий портрет? С чего бы обычной человеческой женщине, не колдунье, не благородной госпоже, иметь такую известность? Спросить пока не у кого, прадед, как назло, еще с весны улетел прогуляться к кислым морям, и проще разговорить упомянутый портрет, чем пытаться прежде срока отыскать старого сильфасреди любимых им камней и дюн.

Ночь сгущала краски, и нарисованное лицо, окруженное кистями сирени, было почти не различить. Риша рядом давно спала, уткнувшись острым носиком в подушку, а Костэн под одеялом полулежал на животе, опираясь на локти, всматривался в размазанные сумраком черты и в который раз пытался делать выводы.

Может быть, орденский убийца, как ведский колдун, считал крохотный портретик приносящим удачу? Но почему в тайной канцелярии об этом не знают? Сильфы всегда были осведомлены об обычаях людей. Может, портрет нужно было для чего-то показать обде? Но Клима тоже ничего не знает, если не соврала. Не похоже. Она сама просила известить ее, если что-нибудь станет ясно.

Риша перевернулась на другой бок и бессознательно закинула на мужа ногу. Но Костэн так задумался, что почти не обратил внимания.

А что если главное — не изображение, а, например, рамка? Возможно, именно в ней заключена тайна. Но зачем тогда делать копии именно портрета? Да и рамки на тех двух, которые видел сильф, были разными. Неспроста это все, и безошибочное чутье агента, много раз выручавшее в минуты опасности, подсказывало Костэну, что портрет его прабабки играет не последнюю роль в том узле из войн и интриг, которым стал Принамкский край за последние три года. Но с чего, почему — оставалось только гадать.

Риша убрала ногу, ее ровное дыхание стало тише. Она полежала неподвижно, прижавшись теплым бедром к его боку, а потом чуть хрипловато спросила:

— Почему ты не спишь? Опять думаешь?

— Да, — согласился Костэн, не уточняя о чем его мысли на этот раз.

Риша приподнялась на локте, и в темноте блеснули ее прозрачные глаза.

— Не вини себя снова, во имя Небес. Мне до слез жалко Дашу, но сейчас ты ничего не мог сделать. Это прежде ты рисковал ею, отправляя одну на провальное задание, а случившееся теперь невозможно было предвидеть.

— Знаю, — тихо ответил агент и досадливо поморщился. Он всю весну убеждал сходящего с ума от горя Юрку, что тот не виновен в смерти Даши, скорее уж вина на нем, начальнике, Косте Липке, недооценившем опасность задания. И, в конце концов, сам поверил в это настолько, что потом Рише на пару с уборщицей Тоней пришлось его утешать и приводить в чувство. На третий день утешения Костэну надоели, и он усилием воли запретил себе впадать в губительное уныние.

— Ты думал про другое? — догадалась Риша. Она всегда слышала его невысказанные мысли.

Костэн кивнул.

— Мне всегда есть, о чем подумать, особенно теперь, когда от многих моих выводов зависит благополучие Холмов.

— Ты размышлял про обду? — Риша повернулась к нему и заложила за длинное острое ухо курчавую прядь. — Какая она?

Костэн шутливо тронул жену за нос и улыбнулся.

— Ты уже тысячу раз спрашивала.

— Мне любопытно. Ты всякий раз говоришь что-нибудь новое. Эта Климэн Ченара крепко наступила тебе на крыло!

— Не без этого, — Костэн перевернулся на спину, закинув руки за голову. — Впервые в жизни имел дело с человеком, который врет почище меня, но с таким изяществом, что не подловишь. Перед встречей я думал: какая она, ожившая легенда Принамкского края? Я видел портреты обд на древних свитках, читал про их магию слов. От этой магии нам достались только формулы клятв и проклятий, да и то лишь потому, что какие-то обды когда-то произносили подобное вслух. Я читал отчеты Юргена, но большее, на что хватало моей фантазии — это либо милая в общении, но заносчивая девочка, которая не всегда понимает, что творит, либо древнее непогрешимое существо, убивающее взглядом и говорящее исключительно формулами магии слов.

— А правда оказалась где-то посередине, — подхватила Риша.

— Нет, я был далек от истины, — усмехнулся Костэн. — Меня встретила хитрющая изворотливая сударыня, которая все и всегда умудряется обратить себе на пользу. Ищи эта Климэн карьеры агента, за нее насмерть передрались бы все разведки, включая нашу. В обде нет ни древности, ни тщеславия, только непробиваемое осознание собственного могущества. И я сам не понял, как она уболтала меня подписать не слишком выгодный для нас договор на поставку новейших моделей досок. Такие не то, что у Ордена — не у всех сильфов есть. И это при ее явном невежестве во многих важных для политика вещах. Я сидел рядом и чувствовал, как она интуитивно нащупывает нужные слова — и не ошибается, с каждым разом становясь все увереннее, так что я даже невольно ощущал себя ее учителем. И тогда я подумал: какие заносчивые девочки, какие древние существа, поросшие пылью? Развей меня смерч, если это не настоящая обда, которая в итоге подомнет под себя и ведов, и Орден. С такой-то хваткой…

— А Холмам это на пользу? — уточнила Риша.

— А вот в этом и состоит моя работа, — Костэн хитро прищурился. — Раз уж мы недооценили обду поначалу и прозевали миг, когда еще можно было вмешаться и ее задавить, то теперь важно сделать так, чтобы ее приход к власти оказался выгоден нам. И для этого мне вскорости придется полететь к Юрке, расшевелить его и снова послать в Принамкский край, потому что ни с кем другим Климэн Ченара не хочет иметь дел. И смерч ее разбери, почему. То ли прониклась к моему протеже дружескими чувствами, то ли его проще обманывать.

Впрочем, если бы ни эта прихоть, подумалось ему, Юрку бы выгнали из корпуса еще в середине весны. Потому что даже смерть близкого не может быть оправданием, когда агент тайной канцелярии принимает на веру сведения, а затем под видом истины передает их начальству. Из-за этого сильфы дали Ордену неправильное время наступления ведских войск, хотя обещали назвать точное. В результате Орден потерпел поражение, отношения с Холмами из натянутых превратились в совершенно скверные, а власть обды сильно укрепилась, что не было на руку никому. Торговля между Орденом и Ветряными Холмами не прекращалась, хотя досок требовали все больше, а платили за них все меньше. На войну у людей уходили все средства, сильфийская разведка доносила, что даже среди благородных зреет раскол. Одни желают задавить обду любым способом, другие высказывают мысль задавить сначала жадные Холмы, чтобы пользоваться их досками и тяжеловиками бесплатно. Третьи уже готовы идти на мировую с обдой, поскольку, по их мнению, так дальше жить нельзя. Но третьи в меньшинстве, а вот первые со вторыми могут договориться, особенно после случившегося весной, и тогда сильфам, тысячи лет не знавшим войны, придется туго. Останется спешно заключать союз с той же обдой, чтобы усмирить Орден ее руками, но Климэн Ченара со своей стальной хваткой и спонтанной интуицией — слишком неуправляемый союзник.

Агенты тайной канцелярии в Ордене сбивались с ног, чтобы не допустить войны с Холмами, но это значило поддержку тех, кто выступал за обду, что для сильфов пока тоже было нежелательно. Агенты с тоской вспоминали прежние времена, когда обда была не более чем полузабытой историей. В четырнадцатом корпусе однажды всерьез рассматривали вопрос убийства Климэн, которая одна поставила с ног на голову всю мировую политику, но пришли к выводу, что ее слишком любят высшие силы, и детям Небес вмешиваться попросту опасно. Политика и разведка — одно, но когда речь заходит о покровителях народов и тех, кому они благоволят, лучше отступить, чтобы не вышло беды. Люди пять сотен лет назад наплевали на высшие силы — и поплатились бесконечной войной.

— Слышишь, — сказала Ринтанэ. — Кто-то ходит внизу.

Костэн насторожился и напряг слух, но не сумел ничего различить.

— Ты, наверное, слушаешь через сквозняк, а я так не умею.

Риша немного подумала и с удивлением согласилась:

— Верно. А у меня машинально выходит. Костя, странно, что ты не слышишь, ведь ты человек только на восьмую часть. Я знаю одну секретаршу в нашем корпусе, у нее дедушка из Принамкского края, и она…

— Погоди, — на всякий случай сильф бросил взгляд на лежащие поодаль ножны с новой саблей. — Кто там ходит, послушай.

Девушка сосредоточенно наморщила лоб.

— Шаги знакомые. Очень похоже на нашего деда. Точно: его доска стукнула о подставку. Теперь он снял ботинки и переобулся в тапочки — точно дед! Вот он идет на кухню и сейчас наверняка примется ворчать, разжигая огонь и засыпая в чайник толченый укроп… Костя, ты куда?

Агент встал, решительно откидывая одеяло, и принялся надевать штаны.

— Есть к нему разговор. Как хорошо, Риша, что ты у меня так славно слышишь, иначе бы я еще до утра маялся!

Она перетянула на себя большую часть одеяла и безмятежно зевнула в подушку.

— Ты надолго?

— Не знаю. Но на всякий случай засыпай без меня.

— Мне не привыкать, — тихо хмыкнула Риша.

Костэн наскоро обнял ее и поцеловал в макушку.

— Ты знала, за кого выходила замуж.

Прадед и впрямь заваривал укропник, стоя в тапочках у разожженной плиты и почти беззвучно ворча. Он всегда так делал, сколько Костэн себя помнил: скрупулезно, по ложечке засыпал заварку в чайник, а сверху непременно кидал немного сушеной ромашки. Полотняный мешочек с этими экзотическими для Холмов цветками всегда стоял на полке рядом с банкой укропа, но трогать его никому из домочадцев не дозволялось. Однажды, еще в бытность стажером, юный Липка заинтересовался, откуда дед берет сушеную принамкскую ромашку, и разведал, что ее время от времени привозит один старый дипломат из пятнадцатого корпуса, когда-то бывший коллегой деда и другом их семьи, той другой, большой и дружной, которая сейчас осталась лишь на портретах.

До рассвета еще было далеко, в окнах зияла чернота, а кухню освещала затейливая масляная лампа под потолком. От нее по стенам и шкафчикам скользили живые тени, бесформенные и кучерявые, как облака в ветреную погоду. Пахло маслом, золой от плиты, ветром, укропом и немного — ромашкой. Костэн понял, что прежде никогда не различал запаха ромашки, лишь после поездки в ведский Принамкский край по-настоящему узнал и даже полюбил его. Земли Ордена не пахли ромашкой — там на сильфийский манер пили укроп.

— На твою долю варить? — спросил старый сильф, не оборачиваясь. Он, конечно, услышал правнука через ветер.

Костэн кивнул, зная, что и об этом жесте донесет сквозняк. Дед, в отличие от потомка, владел воздушной магией в совершенстве.

— Как поживают кислые моря?

— Шипят под холодным ветром, — усмехнулся дед. Он был стар и для сильфа, но даже кончики его ногтей оставались плотными, без намека на старческую прозрачность. Только плечи были ссутулены, а в курчавой шевелюре зияла изрядная проплешина.

Костэн сел за стол, задумчиво подпер кулаком щеку.

— У меня к тебе дело…

— Погоди, — перебил дед, наклоняя над чайником кувшин. — Дай хлебнуть горячего после дальней дороги.

Вода зажурчала о белые глиняные стенки, несколько капель попали на раскаленную плиту и оглушительно зашипели, исходя на пар. Огонь в плите разгорелся сильнее, в глубине чайника забулькало. Дед молча поставил на стол две чашки и блюдо с маленькими тонкими лепешками из укропной муки. Он всегда варил укропник в тишине, хотя старинные традиции предусматривали шуметь, болтать над закипающим чайником о всяческой ерунде, дуть на огонь и шире распахивать окна, чтобы булькающую водную поверхность лизали холодные северные сквозняки. Только сейчас Костэну подумалось, что молчание деда — не личная прихоть, а часть традиции, только иной, принамкской, тоже очень старинной. В гостях у обды ему доводилось видеть, как во время заваривания ромашки все умолкают и задумываются о вечном.

Когда вода громко забурлила, разрывая повисшую тишину, дед снял чайник с плиты, подождал, пока кипяток замолчит и уляжется, а затем быстро разлил укропник по чашкам. Костэн в который раз отметил, что напиток получился более золотистым, чем традиционный, но только теперь он знал, что это от ромашки.

Первый глоток они пили в молчании, а потом дед произнес:

— Ты был у обды, мой мальчик.

— Тебе кто-то сказал? — уточнил Костэн. — Или ты догадался?

— Несложный логический вывод, — усмехнулся дед. — Ты взволнован, расстроен, задумчив и хочешь спросить совета. И пока закипала вода, ты молчал не по-сильфийски. Значит, ты видел, как молчат люди. В Ордене этому не научат, следовательно, ты летал к ведам. А у ведов — обда.

— Мне еще учиться и учиться твоей наблюдательности, — покачал головой Костэн. — Неужели это молчание какое-то особое?

— Тебе надо учиться не наблюдать, а понимать, что наблюдаешь. Я заметил озарение на твоем лице: ты почти сразу понял, что я молчу по-принамкски, — старик прикрыл глаза и сделал еще пару глотков. — Привычка… великая вещь. У меня было пять жен, но только первая оставила после себя несколько привычек. И пока я молчу, добавляя в укроп ромашку, я помню о том, как точно так же делала она. А значит, помню о ней.

— Я как раз хотел поговорить о бабушке, — сказал Костэн, довольный, что разговор сам свернул к нужной ему теме.

— Неужели? — удивился дед. — А я думал — об обде. Мне бы твои годы… вашему поколению выпала непростая, страшная, но интересная судьба: видеть новый расцвет Принамкского края и мешать увяданию Ветряных Холмов.

— Об обде тоже. Но сначала все-таки о бабушке. Кем она была? По твоим рассказам я знаю о ней почти все, вплоть до характера и привычек. Знаю, что она работала в архиве, любила кислые моря и гулять под сливами. Но все это — после переезда на Холмы. А прежде? Когда вы поженились, ей было около тридцати.

— Двадцать восемь, — уточнил дед, внимательно изучая правнука. — А мне шестьдесят три, но влюбился в нее, как мальчишка. Почему ты спрашиваешь именно теперь, Костя? Слышал про нее от ведов?

— Ты не удивлен. Она была связана с ведами?

Дед пожал плечами.

— Трудно говорить наверняка. Объясни сперва причины своего интереса.

Костэн подробно изложил, что ему было известно про оба портретика. На протяжении рассказа дед все сильнее хмурился и впадал в задумчивость, позабыв даже про укропник. Когда правнук закончил, он долго сидел, словно собираясь с мыслями, а потом заговорил:

— Ты хочешь услышать ответы, мальчик мой, но я сам едва их знаю. Моя Неля, твоя прабабушка, была добрым и бесхитростным человеком. Она рано лишилась родителей, которые, пожалуй, могли поведать куда больше. Мне бы следовало расспросить некоторых ее знакомых, но тогда я был слишком влюблен и не задумывался о туманном прошлом ее семьи. Уже много десятилетий спустя я вспомнил о тех странностях, но было поздно — нужные люди затерялись, и я остался лишь с несколькими намеками, из которых невозможно было сделать обоснованные выводы. Я расскажу тебе всё, Костя. Возможно, ты сумеешь понять больше меня.

Старый сильф перевел дух, взял с блюда лепешку, но так к ней и не притронулся.

— Нынче трудно поверить, но когда-то я тоже был молод и часто мотался в Принамкский край с поручениями по части дипломатии и разведки. Шли годы затишья на орденско-ведской границе, поэтому послов принимали в Кайнисе, почти под самым носом у колдунов. Тогда это была не закрытая крепость, а милый провинциальный город, в который не стыдно позвать гостей. Я интересовался бытом людей, поэтому иногда останавливался не в городе, а снимал комнаты у каких-нибудь поселян, имевших лишний угол и желание подзаработать. Однажды я выбрал своим временным гнездом лавку мелкого пригородного торговца — он перекупал на ярмарках разные броские вещицы вроде ваз, чучел и модных шляпок, а потом продавал зажиточным селянам, желавшим блеснуть городским шиком. Так я познакомился с очаровательной женой торговца — моей Нелей. Да, Костя, я отбил твою прабабку у ее законного человека-мужа и впоследствии не жалел об этом ни мгновения. Неля, как я говорил, была сиротой, безропотной наивной девочкой, не красавицей по людским понятиям, на которой женились, чтобы следила за домом, лавкой и нянчила детей. У нее был сын десяти лет… несчастный ребенок. Муж-торговец постоянно пропадал в отъездах и, судя по слухам, не слишком там скучал. Ну а я, как уже говорил, влюбился до кончиков ушей и проводил с Нелей все свободное время, порой даже в ущерб работе. Неля очень много знала о древних людских обычаях, она наизусть помнила не меньше сотни песен, половина из которых была про обд. Неля рассказывала, что ее бабушка родилась где-то у западных гор, в самом сердце ведских земель, но потом семья из-за чего-то перебралась сюда. У нее были потрясающие глаза — искристые, как омуты под солнцем… У ее первого сына были такие же, а наши потомки их не унаследовали. От Нели я впервые узнал о капищах высших сил и о том, как связаны с ними колдуны. Годы спустя Неля призналась, что тоже полюбила меня с первого взгляда, поэтому рассказывала все, что только могла, боясь лишиться моего внимания. Знала бы она, что даже ее молчание сводило меня с ума, — старик покачал головой и смочил укропником пересохшее горло. — Конечно, все быстро открылось. Я заявил, что женюсь на Неле, и за мной была вся мощь тайной канцелярии. Ее муж устроил чудовищный скандал с битьем посуды и выкидыванием вещей. Он орал еще громче, когда я поднял его в воздух и за шиворот подвесил на крюк от потолочной лампы. Сын Нели тогда гостил у родителей ее мужа, в деревне по Зигарскому тракту, и мы рассчитывали забрать его позже. Но улаживание дел с моим начальством заняло некоторое время, и когда мы приехали за мальчиком, было поздно: отец успел прежде нас и увез его куда-то. Неля была безутешна, я клялся, что отыщу мерзавца и верну ребенка матери. В те дни трактирную комнату, где мы остановились, навестил один загадочный человек, представившийся старым другом Нелиной семьи. Я насторожился, но Неля его узнала. Они беспардонным образом выставили меня за дверь, и два часа кряду о чем-то говорили.

— О чем? — подался вперед Костэн.

Дед виновато развел руками.

— Неля знала о моей способности говорить с ветрами и взяла слово, что не буду подслушивать. Я был слишком влюблен, чтобы нарушить обещание, и понятия тогда не имел, как это может быть важно. Наконец, они вышли, Неля выглядела заплаканной, а человек сказал мне: «Если ты и правда так любишь ее, то улетайте на Холмы и будьте счастливы. Но не ищите ребенка, он должен остаться в Принамкском крае. Отец уехал с ним далеко, я сам не знаю дороги, и будет лучше, если не узнаете и вы». Неля тогда смахнула слезу, но согласно кивнула и попросила меня ни о чем не спрашивать. Потом этот человек заходил еще раз и привел художника, который написал с Нели маленький портретик, уместившийся в медальон. На память о дочери добрых знакомых, как выразился этот «друг семьи». Подозреваю, именно о том портретике ты спрашивал меня. Ну а потом мы улетели на Холмы, и больше Неля не возвращалась в Принамкский край.

Старый сильф допил остывший укропник, откусил немного лепешки и небрежно махнул на лампу, порывом ветра убавляя свет: летом северные ночи коротки, за окном на горизонте небо уже начало голубеть.

— Наш сын, твой дедушка, родился вылитым человеком, только глаза сильфийские. Твоя мать походила на типичную орденскую полукровку, хотя была человеком только на четверть. Она не слышала ветров, мерзла зимами, а ее уже мертвое тело развеивалось так медленно, словно Небеса не хотели принимать. Ты почти сильф, мой мальчик, но ветра к тебе по-прежнему глухи, хотя я знал многих могучих воздушных магов, в ком гораздо больше людской крови. Но при этом тебе не чуждо колдовство. Мне кажется, ты даже смог бы сделать выбор: сильфом тебе быть или человеком. Тебя приняли бы и Небеса, и высшие силы.

— Я давно выбрал, — глухо проронил Костэн. — И ветра меня однажды услышали, правда, до сих пор не пойму, как. Я бывал в опасных переделках и прежде…

Старик точно не слышал, неотрывно глядя на занимающийся рассвет. Возможно, в этой сумеречной тишине он видел свою любимую Нелю и ее колдовские, искристые глаза.

— Я много думал с тех пор, — наконец подытожил он. — И мне кажется, что семья Нели была из тех, к кому высшие силы относятся… иначе. И тот «друг семьи» знал, что сын Нели никогда не приживется среди сильфов, и ей объяснил. Кем они были — колдунами, потомками горцев, ярыми борцами за высшие силы против культа крокозябры — мне уже не узнать никогда. Но клянусь остатками волос на моей плешивой голове: именно из-за наследия твоей прабабки тебе так трудно сделаться сильфом и перестать быть человеком.

В старой каменной усадьбе было тихо и пыльно. Уже давно никто не выбивал половики, не пускал по углам сквозняк, который выметал бы паутину и сдувал пыль со шкафов и столешниц. На плите возвышался холодный полупустой чайник, в ящике с посудой стояла одна-единственная тарелка. В доме и окружавшем его саду тоска превратилась в нечто осязаемое, черное и колючее, как сухой шиповниковый куст.

По правде говоря, Юргена здесь ничего не держало. Он мог оставить эту усадьбу и снова переехать к родителям. Жить в знакомой с детства комнате по соседству с Рафушей, привычным путем летать на работу, уплетать вечерами мамину стряпню и в полушутку спорить с отцом.

Или не мог?

Юргену казалось, что в тот миг, когда он улетит отсюда прочь, исчезнет последнее напоминание о Даше. Она растворится навсегда, пропадет, и даже воспоминания о ней раздует ветром. Это у людей есть могилы, куда можно прийти и вспомнить. А сильфы такой роскоши почему-то лишены. Кучка одежды, несколько вещей и собственная память — вот и все, что остается, когда близких забирают Небеса. Поэтому юноша продолжал жить один в пустом и пыльном доме, где убираться не было никакого желания. Пыль тоже помнила Дашу. И этот диван, где сильфида провела их первую ночь супружеской жизни. И стул, под который она любила швырять свою одежду. И фонарь над порогом, который она зажигала, когда ждала его.

И кровать, где они спали вдвоем по разным сторонам.

Спустя неделю после того, как Юрген вернулся сюда, его уединение нарушил плотник, прилетевший на здоровенной строенной доске, где громоздилось нечто большое, тщательно завернутое в упаковочную ткань.

— Я привез ваш заказ, — бодрым тоном, казавшимся Юргену неестественным, известил он. — Ведь здесь проживает семья Эр?

Юрген молча кивнул: ком встал в горле и язык не повернулся сказать, что «семьи Эр» больше нет. Есть только он. По закону Юрген мог бы даже вернуть себе прежнюю фамилию. Но и фамилия «помнит» Дашу.

— Я управился точно в срок, — сообщил плотник и принялся стаскивать с доски свою поклажу. — Где вы планируете их разместить?

— Кого? — выдавил из себя Юрген, не понимая, что происходит, и какого смерча ему сейчас привезли.

— Ваши кровати! — улыбнулся плотник. — Я поздравляю вас с таким замечательным приобретением. Две удобные односпальные кровати, мореный кедр, резьба, шарики в изголовье, лаковая роспись, изящные ножки — в точности, как во дворце Верховного, он как раз тоже недавно заказывал у меня мебель. Правда, не кровати, а стулья, но…

— Я не заказывал, — глухо проговорил Юрген. День стоял весенний, теплый, но его прошиб озноб, словно человека, попавшего под зимний сквозняк.

На лице плотника появилось озадаченное выражение.

— Как же? Вы сами два с половиной месяца назад лично прилетали ко мне и делали заказ на две односпальные кровати. Даже расплатились заранее. О том и запись есть.

Юрген стянул краешек ткани. Кровати были новыми, пахнущими свежим кедром и смолой. Чужими. Неуместными среди кривых от старости сливовых деревьев и этой пустой усадьбы.

— Увезите их… обратно. Деньги возвращать не нужно.

Плотник перестал улыбаться.

— Почему? Вам не нравится?

— Дело не в этом…

— Что с вами? Вы бледны.

Юрген почувствовал, как у него опять начинают болеть глаза от подступающих слез. Но реветь, тем более в присутствии постороннего, он не собирался.

— Все в порядке. Ради Небес, увезите и продайте кому-нибудь другому.

Плотник внимательнее заглянул ему в лицо, а потом молча погрузил так и не распакованные кровати обратно и улетел восвояси. А Юрген долго смотрел ему вслед и думал, что каких-то два с половиной месяца назад, оказывается, был счастлив. И глуп настолько, что понял свое безвозвратно минувшее счастье лишь теперь.

Дни шли, похожие один на другой. Сливы в маленьком саду отцветали и покрывались узловатыми несъедобными ягодками темно-зеленого цвета. Лето приходило на смену весне, слой неприкосновенной пыли в доме понемногу рос. Изредка залетала Рафуша, но сейчас, вступающая в пору юности, она была слишком занята, чтобы дни напролет сидеть со скорбящим братом. Да Юрген этого и не хотел. Родители, отчаявшись, оставили его в покое и молча надеялись, что тоска сына когда-нибудь кончится. Однажды прилетел отец Даши, весь прозрачный от горя, и долго заверял, что ни в чем не винит зятя. От этих заверений Юргену было только хуже.

Несколько раз его навещали коллеги, пытались развлечь, пересказывая новости, но улетали ни с чем. Юргену не хотелось ни новостей, ни развлечений. День ото дня он просыпался в пустом молчаливом доме, ел какую-то пищу, утратившую вкус и запах, глядел на темные скелетики укропной рассады, выбросить которую не поднималась рука, а затем бродил по саду или подолгу сидел на диване, уставившись в точку. Он вспоминал, как перед самой свадьбой Рафуша ляпнула предположение, что, возможно, нежеланная невеста вскоре улетит на Небеса. И тогда Юрген был готов отдать за это полжизни. А теперь — всю жизнь, чтобы ее вернуть.

А как они друг другу снотворного подмешали! Вот уж агенты оба, нечего сказать. А как они ругались из-за всякой чуши, и Дашка метала сквозняки, улетая в ночь, а он потом разыскивал ее в потемках, осыпая всеми известными проклятиями…

В шкафу до сих пор висит ее одежда, даже та злосчастная блузка, которой он однажды по ошибке вытер пол.

В ушах до сих пор стоит ее голос:

«Юра! Юрка! Я тебя люблю! Люблю! Очень!»

Но сказать в ответ «я тоже» больше нельзя.

Юрген перестал бывать на работе с того времени, как стало ясно, что Клима его обманула. Даже не так — переиграла. В конце концов, он тоже не был с нею честен, и тайная канцелярия без зазрения совести воспользовалась бы слабостью обды, как сама Клима — слабостью Юргена. В тот день Липка громко орал на него, обвиняя в халатности и непрофессионализме, обещая уволить в третий корпус бумажки перебирать, а то и вовсе посадить за преступление против интересов родины. А Юргену было почти все равно. Потом Липка немного поутих и сухо проинформировал, что стукнутый об тучу посол чем-то дорог лично Климэн Ченаре, и, подставив его, она, тем не менее, сделала так, чтобы Юргена не погнали с должности, а даже наоборот повысили. Личный посол повелительницы соседней державы — это не агентик какой-нибудь. Тут дорога в пятнадцатый корпус. И, по правде говоря, Юрка сделал все возможное, и не всякий на его месте смог бы больше.

Но и похвалы Юрген выслушал равнодушно.

После того разговора он почти не появлялся в корпусе, а потом и вовсе перестал туда летать. В иное время пропадал бы там днем и ночью, а сейчас отчего-то не тянуло. И еще Юрген думал, что не понимает Липкину мать, после гибели мужа взявшую с сына клятву, что тот по примеру отца станет агентом. И, наоборот, понимает Липку, который не хотел жениться на Рише.

В один из череды одинаковых дней Юра обратил внимание на свои руки, державшие вилку. Запястья истончились, сквозь бледную кожу ярко проглядывали сосуды. Лунки ногтей тоже казались тоньше обычного, а очертания суставов сделались явственнее. А когда молодой сильф подошел к зеркалу и вгляделся в свое лицо, ему отчего-то вспомнилась Фистерия Урь, давно развеявшаяся бабушка Дарьянэ, из-за которой, собственно, и состоялся весь этот трижды распроклятый брак. У Фистерии Урь на закате жизни были такие же тускло блестящие глаза, тонкий нос и почти стеклянная шея.

«Ну и пусть», — с каким-то исступленным удовлетворением подумал Юра и отправился сидеть на диване.

Но сегодня ему не дали предаваться скорби.

Незапертая входная дверь хлопнула резко и слишком громко на фоне тоскливой тишины. Стукнула о пыльную подставку белая доска очередной обновленной модели, и сквозняк донес из прихожей профессионально тихие, но уверенные шаги.

— Ну и запустение ты тут развел, Юрка! — попенял Костя Липка, входя. Его взгляд задержался на протеже и потрясенно замер. — А себя запустил еще хуже. Ты в зеркало давно смотрелся?

— Сегодня утром, — вздохнул Юрген и подтянул колени к подбородку.

Липка подошел к его дивану вплотную. В глазах агента было то задумчивое выражение, с каким он просматривал важные документы или отчитывался перед начальством.

— И не стыдно?

Юрген молча мотнул головой.

— Ясно, — подытожил Липка.

А потом четким, отработанным захватом сграбастал протеже за шиворот и потащил на кухню. Все произошло так быстро и неожиданно, что Юра опомнился, лишь когда ему за шиворот вылили все остатки холодной воды из чайника, а потом еще и в ухо двинули. Тело само вспомнило приемы рукопашного и боя и попыталось вырваться, но не тут-то было: Липка знал эти приемы лучше и держал крепко.

— Ты до чего себя довел? — чеканил старший товарищ с несвойственной ему злостью, не забывая при этом отвешивать не сильные, но весьма ощутимые оплеухи, и не иначе как для внушительности греметь опустевшим чайником. — Какой из тебя, к смерчам, агент, если ты вечно норовишь уйти в свое личное горе и послать дело, которому все мы служим! Что, не хочешь уже быть агентом? А придется! Сегодня же ты приводишь себя в нормальный вид и выметаешься в Принамкский край, потому что обда, тридцать четыре смерча ей под поясницу, будет иметь дело только с тобой. Она не желает вести с нами переговоров, и если текущее положение продлится до конца лета, то мы потеряем Холмы. Слышишь, ты, страдалец?! Наши Холмы завоюют сперва люди Ордена из-за досок, хлеба и золота, а потом по тому, что останется, протопчет войско Климэн Ченары. И тогда сможешь с чистой совестью не ходить на работу, ибо тайную канцелярию сровняют с землей; и не навещать сестру с родителями, ибо их выгонят из дома и развеют по равнине. А все потому, что один страдающий мальчишка не пожелал внять прихоти одной капризной девчонки, которая сперва подставляет его, глазом не моргнув, а потом спасает от последствий, намекая на разрыв дипломатических отношений.

Он отпустил Юргена, и тот, не рассчитав, врезался лбом в дверцу кухонного шкафа. Зазвенела посуда, дверца сорвалась с петли, на пол грохнулись два блюдца и одна чашка, разлетаясь в мелкие белые осколки. У Юргена перед глазами заплясали звездочки, он пошатнулся и присел на корточки, упираясь ладонями в пол. На останки посуды закапала вода с его кудрявых волос.

— Это была любимая Дашина кружка, — тихо проговорил Юра, уставившись вниз. Потом поднял голову и посмотрел на начальника. — Липка, я и правда больше не агент. Неужели нельзя объяснить это Климе?

— Это ты обде такой закадычный приятель, что называешь ее на «ты» и по имени, — проворчал Липка. — А других она слушать не хочет.

— Клима это делает нарочно, — осколки не становились паром, но памяти Дарьянэ в них больше не осталось. Юра тяжело поднялся на ноги, хотя в теле уже несколько дней чувствовалась странная легкость, похожая на предсмертную. — Все она слушает и понимает, ей всего-навсего охота вытащить меня в Принамкский край. И насчет разрыва отношений она блефует. Ей сейчас политически выгодно обнародовать союз с Холмами и настроить против нас Орден. И доски ей нужны, поскольку с орденскими «ястребами» и «ласточками» с земли не повоюешь, это доказали пятьсот лет войны.

— До чего же замечательно ты во всем разбираешься! — сарказм в голосе Липки можно было резать ножом и намазывать на хлеб. — Хоть сейчас в пятнадцатый корпус! Единственный специалист по повадкам смерчевой обды, над действиями которой все уже головы сломали и в Ордене, и у нас! Естественно, ты просто обязан тихо раствориться от тоски у себя в кровати! Ты будешь сидеть при Небесах со своей Дарьянэ, а внизу твою родину раздерут на тысячу маленьких сквознячков!

— Хватит меня стыдить, — буркнул Юрген, садясь к столу и безуспешно приглаживая мокрые взлохмаченные волосы. — Я узнал Климу близко всего за неполный год. Подготовить другого агента не составит труда.

Костэн не стал садиться, а уперся в стол обеими руками и пристально посмотрел на своего бывшего стажера.

— Ты когда в последний раз интересовался новостями? Видимо, еще в Принамкском крае! Ты познакомился с обдой Климэн Ченарой, когда она в платке поверх кофты и драной юбки бегала по селу и запросто слушала советы местного старосты. Того времени уже не будет никогда. Теперь твоя Клима пожила в Фирондо, с войсками дошла до Гарлея, готовится брать Кайнис, а там идти на Мавин-Тэлэй. Она имеет личную охрану, одевается в золото, живет в гарлейском дворце и принимает послов по полчаса в неделю согласно личному расписанию. О ней уже слагают легенды и поют песни. А запросто зайти в ее комнаты могут лишь несколько доверенных друзей — ты знаешь всех, и, думается мне, тоже входишь в их число.

Юрген представил Климу, которую знал, одетой в золото, овеянной славой и легендами, в кругу верных войск и союзников, властную, с пронзительным черным взглядом… Да, такое ей шло больше, чем драная юбка. Мог ли он тогда подумать, по юношеской глупости насмехаясь над нескладной летчицей в горчичной форме, которую отторгало небо. Теперь ясно, почему: Небеса никогда не будут благосклонны к избраннице Земли и Воды.

— Словом, так, — жестко подытожил Липка. — Если ты по-прежнему намерен развеяться на этой пыльной кухне, считая Климэн притворщицей, то лети в Принамкский край и скажи ей это в лицо. А заодно передай письмо Верховного и представь своего преемника. Но не обольщайся, что спасешь этим Холмы: у преемника нет времени разобраться, и он завалит все дело, будь там хоть глава тайной канцелярии.

Юргену упорно казалось, что друг сгущает краски, и не развалятся Холмы без участия одного агента в политических делах. Но рассказанные Липкой новости пробудили в нем что-то давно уснувшее, придавленное тяжелой плитой горя. Даже дышать стало легче, а воздух обрел запахи: пыли, пригоревшей еды и старых тряпок.

Сильф встал, подошел к окну и распахнул створки рамы. В кухню ворвался свежий ветер вместе с гомоном птиц, ароматом припорошенных росою трав и кедровых иголок. А по небу плыли облака, легкие и кучерявые, как волосы Дарьянэ.

«Она все это время была там, снаружи. А я опять ее не замечал…»

— Давай письмо, Липка. Я лечу прямо сейчас.

Над Принамкским краем было еще облачнее, чем над Холмами. Плотные рыжевато-белые сгустки тумана стелились между землей и небом, точно гигантский ковер, выложенный к ночи на просушку. По таким облакам славно гулять: никакого риска провалиться в дыру.

Но Юргену было не до прогулок. Он никогда прежде не летал в Гарлей, поэтому не мог вслепую определить, где сейчас находится. А облака не давали возможности свериться с картой. Спускаться ниже было рискованно: дорога к Гарлею лежала через Орденские земли, где не следовало появляться сильфу с письмом для обды за пазухой.

Юрген еще не успел сильно устать: в последний раз он отдыхал на границе с Холмами, а теперь Клима перебралась значительно ближе, и к ней не требовалось лететь через половину людской страны. Юрген позволил себе немного попетлять, разыскивая в плотной массе облаков хоть небольшую дырочку, сквозь которую можно глянуть на землю. Но поиски были тщетны, вдобавок, начинало заходить солнце, а бывавший в Гарлее Липка говорил, что до темноты посол вполне должен долететь до подступов к Гарлею, особенно, если будет попутный ветер.

Ветер был, и Юрген надеялся, что впрямь попутный, а не коварно дующий куда-нибудь в сторону.

Решившись, сильф направил доску вниз, с головой погружаясь во влажный и промозглый облачный кисель. У этого облака был странный вкус — не грома или солнечного света, и даже не вечернего дождя, а какой-то горький, неприятный, навевающий тревогу. Не успел Юрген об этом задуматься, как совсем рядом с его ухом небесный туман пронзила яркая полыхающая точка. Сильф вильнул в сторону, вывалился из облака вниз головой и увидел заполоненный высоченными соснами лес, крохотные фигурки людей на поле, а вдалеке за лесом — башенки города, слишком целые для гарлейских.

«Это орденский Кайнис, — понял Юрген. — Я слишком забрал на восток».

И в этот же миг покинутое им облако вспыхнуло огнем, точно облитое спиртом полотнище. Оглушительно ревущий столп пламени в считанные секунды охватил, казалось, все небо. Кожу обдало жаром, вниз посыпались раскаленные крапинки-искры. А облако все горело, расползаясь на искореженные оранжевые клочья, сквозь которые проливался такой же оранжевый, но безукоризненно прямой солнечный свет. Видеть это было настолько жутко, что сильф на миг застыл, будто вместе с этим облаком разбушевавшаяся алая стихия поглотила его, землю, Небеса, весь этот мир.

Внизу радостно заорали, и крики немного привели Юргена в чувство. Он внимательнее вгляделся в людские фигурки и все понял.

Под ним и вокруг него шел бой. С запада наступало войско под золотыми знаменами, с востока за спинами людей реяли диагональные красно-желто-зеленые триколоры Ордена. У орденцев были плюющиеся огнем тяжеловики и быстрые неуловимые досколетчики с ортонами. Мимо как раз пронеслось несколько стремительных фигур на старых плохоньких досках, защелкали спусковые механизмы, отправляя стрелы в полет. В ответ с земли тоже взвилась туча стрел. А колдуны обды поджигали облака, чтобы летчики не могли использовать их как прикрытие и вынуждены были спуститься ниже, избегая искр и гибельного жара, но становясь досягаемыми для выстрелов снизу.

Наверное, человеку горящие облака могли бы даже показаться красивым зрелищем. Но для Юргена небо в огне было сродни святыне, растоптанной и поруганной у него на глазах. Хоть раз в жизни каждый сильф видит страшные сны о том, как небо загорается, и молодой агент не был исключением. Но реальность оказалась хуже всех снов.

Тяжеловики пускали длинные струи огня, и высушенная летним зноем трава вспыхивала, а ветер разгонял огонь от города до леса. Горела земля, горело небо, жаркое дыхание огня спекало губы, палило волосы и ресницы. Юрген метнулся вправо, влево — искры падали на доску, прожигали гладкий лак и белую краску, от которых начинал валить густой вонючий дым. Когда обнажилось и стало обугливаться дерево, доска завибрировала, точно корчась в агонии. И Юрген понял, что если сию секунду куда-нибудь не денется отсюда, то упадет прямо на поле боя. Он с трудом развернул теряющую управление доску и изо всех сил направил ее прочь, прямо через горящее небо, к спасительному лесу, который пока стоял нетронутым. Проклятые люди! Своих лесов они не жгут, а сильфийское небо смеют трогать!

Горячий воздух раздирал горло, от потрескивающей доски отваливались щепки. Юрген уже не мог ни парить, ни поворачивать, просто кинул то, что осталось от доски, в нужную ему сторону. Человеку вряд ли бы удалось такое. Сильфа поддержало небо. Юрген успел улететь в сторону от битвы и горящих облаков, достигнуть леса и даже еще немного проскользить над верхушками самых высоких сосен. А потом доска под ногами развалилась на две обугленные части, и ее полет навсегда оборвался.

Юрген рывком подтянул ноги к животу и в последний миг успел разомкнуть крепления. Обломки доски начали падать вниз, на сосны, а незадачливый хозяин — вслед за ними.

Сильфы падают иначе. Медленнее людей. У сильфов не перехватывает дыхание от быстрой перемены высоты, не кружится голова. Сильфы от природы лишены подсознательного страха разбиться о землю, у них длинные цепкие пальцы. А если сильф все еще полупрозрачный от пережитого горя, то падать он будет вдвое легче, чем здоровый.

Юрген ухватился за ближайшую ветку. Ладони ожгло болью, за шиворот посыпались сосновые иголки, плечи рвануло так, что едва не вывихнуло. Где-то бесконечно далеко в лесной тишине глухо ударились оземь обломки доски.

…Он не помнил, сколько провисел, зажмурившись, вцепившись в ветку, без движения, тяжело дыша и дрожа всем телом. В какой-то момент Юрген слегка пришел в себя и подумал, что долго так не протянет, и неплохо бы перебраться поближе к стволу, а там и слезть вовсе.

— Эй, посмотрите-ка! — донеслось снизу по-принамкски. — Ничего себе фрукты созревают на соснах в это время года!

Голос был женский, и ответил ему такой же, даже звонче:

— Никогда не видела сильфа в его первобытном состоянии! Эй, воробушек, уши не болят?

Юрген знал эту идиотскую байку, и, как истинный представитель своего народа, не находил ее забавной даже близко. Мол, прежде все сильфы летали в небесах, а потом наелись кедровых орехов, потяжелели и стали опускаться на землю. Но до того им хотелось и дальше летать, что привязали они себя за уши к верхушкам кедров. С тех пор у всех сильфов уши длинные и заостренные — растянуло.

Он приоткрыл глаза и осторожно посмотрел вниз. Под деревом стояли люди в желто-зеленой орденской форме. Пятеро… нет, шестеро, вон еще один из-за ствола выглянул. Сверху трудно разобрать, но вроде бы девушки, мужчин нет. В руках доски, за плечами облегченные ортоны. Разведчицы? Похоже.

«Тридцать четыре смерча, это же надо так вляпаться! Они меня в два счета отсюда снимут, обыщут и найдут письмо Верховного к официально признанной Холмами обде Климэн! И если тихо развеиваясь дома я мог подвести родину своим бездействием, то теперь подведу полным провалом!»

Юрген раскачался, обхватил ногами ствол, с усилием разжал занемевшие ободранные пальцы и вскоре надежно оседлал нижнюю ветку, прислонившись всем телом к смолисто пахнущей коре и чувствуя щекой ее шероховатость.

— Ласточки, он, похоже, надумал там поселиться, — рассмеялись внизу.

— Сейчас гнездо вить будет, — подхватил кто-то.

— Отложит яйца и выведет маленьких сильфят!

Подножие сосны взорвалось смехом.

«Зубоскалки смерчевы, стукни их об тучу! — с раздражением подумал Юрген. — Посмотрел бы я на них после такой посадки!»

— Эй, воробушек, — окликнули менее насмешливо, почти всерьез. — Сам слезешь или тебя снять?

Юрген не удостоил их ответом, лишь медленно перелез на ветку пониже.

— А поскорей нельзя? — поинтересовались с земли.

— Мы так до ночи тут простоим!

— Сейчас я взлечу и ему помогу, — решил наименее насмешливый из голосов.

Щелкнули крепления доски. Смешки стихли.

— Осторожнее, Выля! Держи наготове ортону, иначе он пустит в ход свою сабельку!

— Не пустит. Во-первых, он понимает, что его ждет в таком случае. А во вторых, у него обе руки заняты — вон, как сосну обнял, точно тещу родную.

«Она еще и не дура, — мрачно понял Юрген. — Эта Выля не из тех, кто забыл бы меня обыскать или начал строить глазки. Как скверно!»

Доска с летчицей легко взмыла на уровень его глаз, и сильф увидел серьезную девушку в форме командира, примерно ровесницу Климы, но гораздо красивее по людским меркам. Одна коса чего стоит. Черты лица мягкие, а карие глаза смотрят спокойно и без насмешки. Почти с профессиональным интересом. Коллега? Но что она делает в полевой разведке?

И тут Юрген вспомнил, где он слышал имя этой девушки, и почему ее лицо показалось смутно знакомым. Он уже выдел Вылю прежде — несколько лет назад, мельком, когда заходил навестить Климу в лазарете Института. Тогда Выля смотрела так же: со спокойным интересом, без романтического обожания, каким часто одаривали симпатичного юношу девицы.

А потом Юрген узнал, что Выля всегда была Климиной «левой рукой», и осталась во главе организации, когда обда, ее «правая рука», колдун и подвернувшаяся сильфида покинули Институт на тяжеловике. Если так, то не все потеряно.

Сильф еще раз глянул вниз, убеждаясь, что ветки частично скрывают его для наблюдателей с земли, а потом пристально посмотрел Выле в глаза и, ненадолго отлепившись от ствола, сложил пальцы в жесте обды, вознося хвалу Небесам и высшим силам разом, что в свое время поинтересовался у Климы, как это выглядит.

— Мне нельзя в Орден, — почти беззвучно сказал он. — Я должен добраться до Климы.

Выля изменилась в лице, но быстро вернула себе самообладание.

— Что главное? — спросила она так же тихо.

Это явно была условная фраза, но Юрген о ней понятия не имел. А врать или гадать было себе дороже.

— Я не знаю ваших паролей, — яростно зашептал он. — Я всю зиму прожил с Климой под Редимом как посол от Холмов, поэтому слышал о тебе и о знаке.

Выля прикусила губу, размышляя.

— Что любит повторять Тенька?

Колдун встал у Юргена перед глазами как наяву. Бесшабашный и непредсказуемый изобретатель, за которым только не уследи — чужую доску испортит. Или взрывчатые стрелы создаст.

— «Интересненько это у меня получилось».

Выля кивнула, чуть заметно расслабившись, и наставительно сообщила:

— Главное — не признаваться. Запомни на всякий случай. Мы переправим тебя за линию фронта.

А потом протянула руку, за которую Юрген с радостью ухватился. И подумал, что любого на его месте ждал бы провал, даже будь этот «любой» главою тайной канцелярии или самим Верховным. Потому что любимая Тенькина фразочка в отчетах не упоминалась. Как и сама Выля. И тайный знак, придуманный Климой. Это были до поры неуловимые, но жизненно важные вещи, которые именно Юргена делали единственным на все Холмы специалистом по обде и ее окружению.

Костя Липка в который раз оказался прав.

Колдовское пламя свеч горит в несколько раз ярче обычного. В старом рассохшемся кресле сидит молодая девушка с жесткими тёмными глазами. Мужчина средних лет, худощавый и немного угловатый, пристроился на лавочке, поджав под себя длинные ноги в стоптанных башмаках.

На столе — остатки позднего ужина.

В печи — прогоревшие уголья.

А между этими двумя непростой разговор.

— Они все-таки прислали меня за тобой.

— Кейран, ты же понимаешь, — девушка говорит очень сухо и смотрит в пол, — Я дочь обды, но не обда. Во мне нет таланта.

— Я сказал им, — он устало разводит руками. — Но тебя все равно хотят видеть. Семь лет назад тебя спасли слишком великой ценой, чтобы просто забыть. Они видят в маленькой Климе тень былого величия ее матери. На этот раз удалось уговорить горцев, и часть полков перешла на нашу сторону. Добавим лесные отряды, колдунов. Мы вполне возьмем Гарлей такими силами. А потом… тебе уже двадцать два, ты неглупа и дальновидна. Тебе будут помогать. Быть может, высшие силы смилуются над нами.

— Ты сам-то в это веришь?

— Я хочу верить.

Девушка поднимает глаза, и их взгляды встречаются, опаляя друг друга.

— Верить в Принамкский край или в меня?

Кейран устало разминает плечи.

— Сейчас это почти одно и то же. Клима, ты погубишь себя, живя в глуши.

Девушка иронично кривит губы.

— А ты, смотрю, расцвел под Гарлеем. Кожа да кости. Я помню тебя, когда была жива мама. Сейчас бы не узнала.

— Все мы изменились, — Кейран пристально сморит на пламя свечи, по-особому щурясь, и оно немного теряет яркость. — Знаешь, как теперь зовется наше сопротивление? Веды. Ведающие-об-Обде.

— Доводилось слышать. Некоторые новости доходят даже сюда.

Они молчат, между ними горит свеча, а недосказанные слова лежат тяжелой каменной плитой.

Девушка встает. На ней старенькое платье, с плеч соскальзывает вязаная шаль. Кейран тоже поднимается на ноги.

— А славно, если бы я и правда стала обдой? Обда Климэн — звучит, да? Жаль, что высшие силы не передают талант по наследству.

— Ты стала бы прекраснейшей из обд, — едва слышно произносит Кейран.

— Вот как? — она обходит свечу и приближается. Она не обда, но в глубине темных глаз сверкают искры. — Ты мог рассказать об этом месте любому гонцу, но все же поехал лично. Почему?

— Не доверял гонцам, быть может? — он невесело усмехается. — Или просто соскучился. Ты выросла у меня на глазах, и я своими руками вынес тебя из горящего города.

— Просто ли соскучился, Кейран? — она подходит совсем близко. — Просто ли не доверял гонцам? Просто ли приехал звать меня на великую битву за Гарлей? И, наконец, просто ли так моя когда-то проницательная мать доверила меня тебе?

Он словно хочет отойти прочь, но не смеет шелохнуться, глядя в черные глаза — почти такие же черные, как его собственные. Взгляд вовсе не властный и не подавляющий, в нем нет ни намека на дар высших сил, но Кейрану этого и не нужно.

— Не просто так, Клима. Но пусть это не занимает твои мысли. Ты юна…

Свеча тускнеет и дрожит на сквозняке, летняя ночь глуха к чужим тайнам, а шум сосен за окном выговаривает все недосказанное.

— А я хочу, чтобы меня это занимало, — хрипло произносит она и касается губами губ.

Полутемный подвал Института, крысы и серые стены.

Кап, кап, кап…

— Просчиталась ты, обда.

— Просчиталась, — а глаза у нее наглые, холодные и смотрят в упор. Теперь Наргелиса понимает, что уже неоднократно чувствовала на себе этот ее взгляд, но не могла уловить и распознать.

Впрочем, это Климе Ченаре достаточно просто игры в гляделки, а Наргелисе нужны ответы на вопросы, которые давно уже мечтает получить Орден.

Они искали обду пятнадцать лет, даже по самым отдаленным провинциям. А она все это время была у них под носом.

Как? Почему? Если тот безумец-вед был не единственный, если девчонке рассказали о ее предназначении, то как ее отпустили в Институт, второе сердце Ордена после Мавин-Тэлэя? Чтобы она здесь все развалила? Но не слишком ли велик риск?

— Кто тебе сказал, что ты обда?

— Ты и сказала. Намедни, в кабинете директора, не помнишь?

Хитра… Но от поимки это ее не спасло. Будь она тысячу раз обда от рождения, а все равно девчонка-девятигодка. Интересно, а если сказать ей, что пятнадцать лет назад в этом подвале, даже на этом стуле сидел тот, кто свято верил, будто обда никогда не попадется Ордену? И Наргелиса даже может познакомить упрямицу с ее первым подданным. Правда, разговора не выйдет: труп безумца-веда давно изгрызли крысы.

— Кто сказал тебе до меня?

— Никто.

Врет? Или… Но даже если не врет, то как? Быть того не может!

— Ты… сама? Как давно? Где?

— А ты всерьез рассчитываешь, что я тебе отвечу?

— А куда ты денешься!

— Промолчу, — еще и скалится. Ничего, тот вед тоже поначалу скалился.

— Я тебя запытаю, — обещает Наргелиса больше для порядка. Сама она в жизни никого по-настоящему не пытала. Да и начальство пока не одобрит. А вот доставить девчонку в Мавин-Тэлэй, предварительно выбив из нее угрозами все, что только можно…

Но юной Климе это, конечно, невдомек. У нее свои аргументы.

— Если я умру или сойду с ума, родится новая обда, и все начнется сначала. Только ей может повезти больше, чем мне, и родится она на ведской стороне. Или в горах. Знаешь, как горцы скучают по обде? Они до сих пор проверяют всех детей на талант.

И откуда она всего этого набралась?! Наргелиса вспоминает про ведского колдуна, тоже совсем мальчишку, которого ловили по всему Институту, но так и не нашли. Наверняка обда постаралась. Может, от него она и узнала все это?

Нет, не сходится. Ее организация (из которой еще не поймано ни одного человека, вот позорище!) существует давно. А что если девчонка всегда имела связь с Фирондо? Но как? И через кого? Она даже дома была всего раз за учебу!

— Есть множество мучительных пыток, которые совершенно не угрожают жизни и рассудку.

Черные глаза вспыхивают, и в них начинает ворочаться что-то такое, чему Наргелиса не может дать названия. Какая-то необъяснимая, первобытная жуть, от которой даже горло перехватывает…

С зубками обда. Пощечина ее образумит.

Правда, не до конца. Гонора только больше стало.

— Когда я приду к власти, ты лишишься руки, которую посмела поднять на обду.

Она еще и угрожает! Наргелисе смешно. Нет, конечно, хорошо держится для ее незавидного положения, но зачем опять из себя дуру строить? Или она всерьез верит в то, что говорит?

— …Совсем скоро в моих руках будет весь Принамкский край.

Да, похоже на то. Эти стукнутые об тучу, которые верят обде, форменные фанатики. А Клима — самый главный фанатик среди них.

— Совсем скоро ты предстанешь перед наиблагороднейшим, маленькая хамка, и он решит твою судьбу. Я бы на твоем месте хорошенько покаялась, ибо участь тебя ждет незавидная.

— Ты никогда не будешь на моем месте, — и опять скалится, тараща глаза.

Да уж, Наргелисе и в голову никогда не придет так марать идеалы Ордена. Обды… какая разница, что они правили прежде! Они утратили это право, и надо смириться, идя вперед, а не пытаться возвратить насквозь прогнившие беззаконные порядки.

Почему Ченара этого не понимает?

— Ты не выйдешь отсюда на свободу, обда. Ты будешь гнить в тюремных застенках всю оставшуюся жизнь. Долгую, не спорю, Ордену ни к чему лишние хлопоты, но — невыносимую. Ты не сойдешь с ума, не такой ты человек, но изведешь себя ненавистью и бездействием. Однако если присмиреешь, наиблагороднейший может смилостивиться и разрешить тебе принести хоть какую-то пользу.

— Ты что, пытаешься меня перевербовать? До чего же идиотская затея.

— Сейчас да. Но я погляжу, как ты запоешь лет через десять…

— Не поглядишь. Через десять лет у тебя уже не будет руки, языка и, думается, жизни. Ты ведь не надеешься, что я оставлю тебя в живых? Тебе не место в моей стране. И тем, кто предан Ордену — тоже.

Наргелисе делается противно. Какое будущее может быть у страны, где правит озлобленный звереныш с манией величия?

— Откуда в тебе такая жестокость, Ченара?

— Ты же помнишь, госпожа наставница: я всегда была прилежной ученицей. Даже пошла немного дальше. Нравится, правда?

Она что, на саму Наргелису намекает? Пытается оправдать себя в своих же глазах? Что за чушь! Наргелиса и близко на нее не похожа. Да, ей приходилось убивать, лгать, льстить, порой даже подсиживать коллег. Но никогда она не думала о том, чтобы перекроить государственный строй по своему желанию. Наргелиса не считала себя безупречным человеком, но до этого мерзкого создания ей точно далеко. Руку отрубить, язык… Откуда столько фантазии?

Но не только малолетняя обда умеет фантазировать.

— Десять лет, — повторяет Наргелиса. — Ты будешь молить о пощаде и выложишь все, лишь бы твои страдания прекратились, лишь бы кто-нибудь выдрал, пусть и с мясом, вросшие в запястья кандалы, лишь бы твои глаза увидели хоть лучик солнечного света…

— Пять лет. И я публично казню тебя на главной площади Мавин-Тэлэя. Отрублю руку, язык, а если сумеешь меня умолить — и голову. Пари?

Красный колдовской огонь полыхнул в последний раз и затих. Тенька перестал щуриться и обернулся к Гере, который стоял позади него, словно безмолвное изваяние в поблескивающей кольчуге, опустив к земле окровавленную ортону.

По внутреннему двору полуразрушенных и обгоревших казарм сновали люди, кое-где еще слышались звуки боя, но то было уже не организованное сопротивление защитников города, а попытки не желавших сдаваться в плен орденцев если не прорваться на волю, то хотя бы продать свою жизнь подороже.

— Скверный был бой, — тихо сказал Гера. — Тяжелый.

— А у тебя бывали легкие? — Тенька заглянул ему в глаза. Клима в таких случаях бурчала «не лезь в меня» и отворачивалась, но Гера, кажется, хотел, чтобы его поняли как можно лучше, поэтому ответил на взгляд.

— Я никогда прежде столько не убивал. Одни открыли нам ворота крепости, а другие легли в них костьми, чтобы мы не вошли. Даже в Гарлее такого не было.

— Тебе не нравится чувствовать себя завоевателем?

— Мне не нравится убивать моих соотечественников, а порой даже тех, чьи лица я помнил по Институту, — Гера тяжело вздохнул и отвел взгляд, вперившись в кровавое лезвие ортоны. — Именно поэтому я когда-то последовал за Климой. А теперь она нанимает палачей. Впрочем, здесь, в Кайнисе, их работу были вынуждены выполнять мы. Но ведь будут еще Кивитэ, Институт…

Тенька тоже отвернулся от друга, изучая обгорелый остов стены.

— Не бывает войны без жертв. Нам придется еще не раз убить, чтобы все это закончилось.

— «Нам», — саркастически поморщился Гера. — Тенька, ты не знаешь, что это такое. Ты не убивал. А я чем дальше, тем больше крови чувствую на своих руках…

У колдуна сделалось несвойственное ему выражение лица: брови нахмурились, у краешков поджатых губ пролегли узкие морщинки. Такой Тенька совсем не походил на мальчишку, а выглядел старше, чем на свои двадцать лет. И даже вихор на макушке торчал как-то ожесточенно.

— Ты считал, сколько наших врагов спалило красное пламя? А сколько народу взорвалось весной от стрел? Когда я привязывал проволоку к Гарлейским воротам, стражи не знали, что доживают последние минуты. Может, они бы даже согласились служить Климе, но их уже не спросишь. А ты знаешь, скольких ведских солдат под Редимом унесли с поля боя не оглушенными, а убитыми? Я, вот, не знаю. А когда мне было пятнадцать лет, в наш дом залезли воры и вломились ко мне в лабораторию. Когда я убирал то, что от них осталось, то впервые понял, какая это жуткая на самом деле штука — мое колдовство. И если я продолжу дальше, то у меня не только ставни из сухого льда будут самые крепкие на деревне, но и трупов на сердце побольше, чем у иного палача.

Гера так крепко сжал древко ортоны, что пальцам стало больно.

— Но ты не убивал глаза в глаза…

— Думаешь, я не представлял, сколько глаз закроются навсегда, когда то, что я изобрел, будет применено в бою?

— Колдунов много.

— А взрывчатку придумал я один. Солдат, Гера, тоже много, и к крокозябрам нам меряться убитыми, потому что у тебя «глаза в глаза», но десятки, а у меня «на расстоянии», но сотни.

Тенька отвернулся, чтобы уйти, и в этот момент с уцелевшей крыши одной из казарм раздался щелчок спускового механизма.

Гера даже не успел подумать, что уже опоздал и не оттолкнет друга, когда в голову Теньке с неприятным хрустом и хлюпаньем вонзилась длинная ортонная стрела. Гера видел только белобрысый затылок веда и торчащее откуда-то из лица древко. Как со стороны, он услышал собственный крик:

— Враг на крыше! Скорее туда!..

Тенька медленно покачнулся и беззвучно стал заваливаться назад. Гера подхватил тело негнущимися руками и лишь отстраненно подумал:

«Всё. Теперь он больше не сделает взрывчатку, которая убивает сотнями и дает нам быструю победу… И что будет теперь с Климой?..»

Стрела вошла в центр лба, странно испачкав его чем-то вязким и угольно-черным. Открытые глаза застыли в вечном колдовском прищуре.

— Тенька, — прошептал Гера, не в силах поверить. — Как же так…

«Тело» внезапно моргнуло и поднесло к лицу ладонь, щупая пальцами лоб и вязкую жижу.

— Вот незадача-то, теперь шишка будет…

От неожиданности Гера отшатнулся, разжимая руки, и Тенька шлепнулся на брусчатку.

— Ай! Крокозябра, Гера, предупреждать же надо! Ну вот, теперь я еще и спиной ударился.

Колдун сел и с неприятным чпоканьем отодрал древко ото лба. Стрелы на нем не было, только свисали тягучие капли черной жижи.

— Как же так? — повторил Гера уже другим тоном.

— Архистворчатое совмещение векторов в экстремальных условиях, — сообщил Тенька и добавил с непонятной гордостью: — Триста на шестьдесят процентов!

— Какого смерча было меня пугать!

— Да кто тебя пугал? — сердито фыркнул Тенька и поднялся с мостовой, растирая жижу по лицу. — Вообще-то, я сам немного струхнул. Летит такая дура на меня… Хорошо, накануне я как раз изучал строение вещества в металле, который идет на ортонные стрелы!

— Так, вот куда пропала моя запасная ортона, — проворчал Гера больше по привычке. Если угробленное во имя науки оружие позволило другу выжить, то и крокозябра с ним.

Тенька уклончиво пожал плечами, подтверждая догадку.

— Правда, дерево я изучить не успел, и оно меня так по лбу шибануло, что шишка будет не меньше гарлейской башни! Но зато вот эта интересненькая штука, — он кивнул на жижу, — помогла смягчить удар, — Тенька задумчиво поглядел на перепачканные пальцы и спросил сам себя: — Хм, интересно, а она ядовитая?..

И Гера подумал, что высшие силы даровали Теньке такой великий талант исключительно из чувства самосохранения. Потому что даже залитый водой и закопанный в землю, колдун примется так усердно изучать собственное посмертие, что лучше бы уж жил вечно.

В бывшем кабинете Наргелисы уютно горел камин, а сквозь распахнутое окно влетали ароматы ночных цветов. Клима сидела у стола, машинально, в задумчивости перебирая бумаги. Перед ней стояла чашка ромашкового отвара и тарелка с ужином, давно остывшим.

— А потом, — заканчивал свой рассказ Юрген, расположившийся у окна в притащенном откуда-то кресле, — за мной прилетела эта девушка, как ее, Вылина первая помощница…

— Лейша Вый, — негромко напомнила Клима.

— Да, точно. И вот, — сильф шутливо развел руками, — я здесь. Скажи, Выля точно не убита?

Клима покачала головой.

— Она отошла в тыл вместе с войсками Ордена. Мы решили, раз она не раскрыта, то ей еще есть резон пошпионить на меня.

— Как я полагаю, Выля — моя будущая коллега?

Клима кинула на него свой острый взгляд.

— Посмотрим.

— А как насчет Лавьяса Даренталы?

— Подумаем.

В кабинете воцарилось молчание и повисло легкое и липкое, как паутинка, напряжение. Клима шуршала бумагами, но Юре казалось, что она вовсе их не читает, а лишь делает вид. Сильф смотрел на чистые пальцы обды, на ее все еще угловатые плечи, скрытые теперь дорогим тяжелым воротником с золотой вышивкой, на ее прямую шею и аккуратную прическу. Нос был все такой же длинный и все так же на сильфийский вкус ее не портил. А вот морщинка между бровей уже не пропадает, когда девушка перестает хмуриться. Теперь эта морщинка поселилась тут навсегда.

Юра чувствовал, что Клима прячет от него свое истинное настроение. Значит, она обеспокоена. Но если не смертью Выли, то чем?

— Клима, что случилось?

Обда подняла голову от бумаг и посмотрела на него в упор. Юра привычно первым отвел взгляд.

— Забавно, — без намека на улыбку сказала Клима. — Ты чувствуешь мое настроение, словно Тенька.

— Может, потому, что я тоже твой друг?

— Друг ли? — коротко переспросила она. — Не сделала ли я ошибку, снова захотев видеть тебя послом?

Юра понял, что имеется в виду.

— Я много думал о том, как ты меня обманула весной, — тихо заговорил он. — Это было очень подло с твоей стороны.

— Я знаю, — без малейших угрызений совести ответила Клима.

— Но, пожалуй, — вздохнул агент, — на твоем месте и в интересах своей страны я поступил бы так же. Поэтому, я на тебя не в обиде. Вдобавок, благодаря тебе меня ждет ошеломительный взлет по службе.

— Ты не рад.

— Мне горько, что Дарьянэ больше не полетит со мной.

Напряжение из кабинета ушло, словно уборщица Тоня из тайной канцелярии без остатка смотала липкую паутинку на свою знаменитую швабру. И Юра теперь видел, что на самом деле Клима очень устала. Она приняла сильфа глубоко заполночь, хотя прилетел он еще ранним вечером, и Небеса знают, какие дела и в каком количестве переделала обда, прежде чем нашла для заклятого друга пару часов перед сном.

— А мне иногда горько, — тихо призналась Клима, — что моя мама никогда не увидит, кем я стала.

— Она давно умерла?

— Ее задрал медведь двенадцать лет назад, — Клима отложила бумаги и буднично закончила: — За это время у меня накопилось к ней порядочно вопросов.

— Как у Костэна к своей прабабке?

— Именно. Мама знала, что я обда, значит, знала, почему я родилась такой. А еще мне не дает покоя, что у Наргелисы я нашла такой же портретик, как те два.

— Пояснения к нему были? — Юра подался вперед.

— Нет. Он, должно быть, выпал из бумаг, которые та забрала с собой.

— Наргелисе Тим удалось бежать?

Клима досадливо кивнула.

— То ли струсила, нервы сдали, то ли что-то почуяла… Она не могла знать, что город будут брать именно в тот день.

— Может, догадалась из-за взрыва?

— Крокозябра ее разберет, — Клима посмотрела в камин, полной грудью вдохнула аромат цветов и нехорошо усмехнулась.

«Опять что-то задумала, — решил Юрген. — Надеюсь, это касается Ордена, а не нас».

Клима аккуратно сложила бумаги в ящик и громко позвала:

— Эй, Хавес!

Дверь почти сразу же открылась, и в кабинет заглянул высокий широкоплечий юноша со светлыми волосами и нагловатым лицом.

— Да, моя обда? — он произнес это таким тоном, что Юрген ощутил себя ввалившимся в чужую спальню.

Клима и глазом не моргнула.

— Сбегай за Зарином, скажи, у меня к нему дело. И пусть не мешкает!

Юноша разом сник, всем видом выражая разочарованное «а разве я для твоих дел не подойду?!», но перечить не стал и, кивнув, скрылся.

— Ты всегда говоришь с подданными таким суровым тоном? — полюбопытствовал Юра.

— Когда они этого заслуживают, — пожала плечами Клима. Поразмыслила немного и добавила: — А сейчас этого заслуживает весь Принамкский край.

— Значит, всегда, — сделал вывод сильф и сладко потянулся. — А вот наш Амадим со всеми ласково говорит, проникновенно так.

— Особенно с моим послом, как я вижу, — елейным тоном прибавила Клима.

— С Ристинкой? — удивился Юра.

— Да, — обда прищурилась и переплела пальцы. — По саду водит, драгоценности дарит, наряды, обсуждает с ней новинки вашей поэзии. И требует ее столь же рьяно, как я — тебя.

— Я не знал, — смутился Юрген. — Но поинтересуюсь.

— В письме про это не пиши, — небрежно распорядилась Клима, отхлебывая ромашковый отвар. — Через неделю Ристя снова полетит к вам, сопроводишь ее и на месте разберешься. Мне нужно знать, какие чувства питает ваш Верховный к моему послу.

Юра ощутил себя неуютно, будто обзавелся вторым комплектом начальства.

— Тебе не кажется, что ты не имеешь права мною командовать?

Клима изобразила на лице такое искреннее изумление, что Юрген бы поверил, не будь он знаком с притворщиком-Липкой.

— А разве я что-то приказала? Лишь дружеская просьба утолить мое маленькое любопытство. Странное ведь дело: я отправляю Ристинку заниматься политикой, выплачиваю ей казенное жалование, на вес золота покупаю ткани для нарядов, а она там говорит о поэзии и принимает в дар побрякушки.

— Клима, — в полушутку погрозил пальцем Юрген, — я ведь не об тучу стукнутый! Скажи прямо, ты хочешь, чтобы Амадим увлекся Ристей, или всеми силами намерена этого избежать?

Клима рассмеялась и погрозила в ответ.

— Вот ты сперва узнай, как оно на самом деле, а там посмотрим.

Сильф понял, почему она не хочет говорить.

— Ты то ли слишком плохо, то ли слишком хорошо думаешь о тайной канцелярии! Использовать Верховного в своих целях никто не станет. И если ему, например, понравилась Ристя, то в угоду тебе заставлять его охладеть к ней не посмеют.

— Если бы это было так, как ты говоришь, — ухмыльнулась Клима, — ты не упомянул бы о моей невинной просьбе в отчете для начальства.

— Я не упоминал!

— Упомянешь. И я, друг мой, не вправе тебе запретить.

— Что я слышу! Злокозненная, как выражается Тенька, обда запросто называет меня другом!

— Способствую твоему взлету по службе. Мне выгодно иметь такого посла от сильфов, как ты.

— Которого можно обмануть и подставить?

— Который на меня за это не обидится, — Клима лукаво прищурила свои черные глаза. — И при случае проделает то же со мной.

— Тебя подставишь! — с нескрываемой досадой отметил Юрген и налил себе еще ромашкового отвара.

Зарин вошел без стука. Наверное, он уже успел лечь спать, и Хавес поднял его с постели: из-под куртки выглядывал край нижней сорочки, да и в целом вид у Зарина был заспанный и взъерошенный. Впрочем, как и у всех в Кайнисе. Еще здороваясь с хмурым, осунувшимся Герой и непрерывно зевающим Тенькой, Юрген успел понять, какое это тяжкое и утомительное дело — война.

Зарин приветственно, со своим обычным достоинством кивнул сильфу и выжидательно посмотрел на обду. Юра знал, что Климин сводный брат влюблен в нее, но почему-то в присутствии Зарина, в отличие от Хавеса, не возникало скользкое и двоякое ощущение неловкости.

С Зарином Клима говорила мягче, но все равно властно.

— Выспись хорошенько в эту ночь, а рано утром возьми у Гульки пару досколетчиков потолковее и летите в Фирондо. Там найдешь сударыню Налину или Эдамора Карея. Пусть кто-нибудь из них сопроводит тебя в Рыжую крепость и поможет найти дочь человека, который подарил Эдамору Карею вот этот портретик, — она взяла со стола упомянутый и протянула Зарину. — Привезешь эту дочь ко мне. Потрать сколько угодно времени, даже если старушка откажется лететь на доске, купишь лошадей и повозку. Скажешь, что обда хочет расспросить ее о внуке. Думаю, она не откажет.

Юрген слушал эти указания жадно, но все равно ничего не понял. Зарин, судя по всему, понял больше, но тоже остался недоволен.

— Сколько времени может занять моя поездка?

— От пары недель до пары месяцев, — пожала плечами Клима.

Юрген подумал, что этот властный тон просто вошел у Климы в привычку, стал частью нее, и обда не замечает его даже в разговорах с близкими.

— Разве у тебя нет других доверенных гонцов? — нахмурился Зарин. — Я не хотел бы надолго оставлять с одним лишь Хавесом. Тебе нужна хорошая охрана.

Клима усмехнулась уголками губ, а черные глаза были по-прежнему холодными и колючими.

— Тем больше причин для тебя обернуться быстрее. Есть дела, Зарин, которые я не могу доверить даже самым лучшим гонцам.

Зарин покосился на сильфа, явно считая его длинные уши лишними в этой комнате.

— Может, ты подробнее расскажешь мне об этом деле?

— Это касается нашей семьи, — коротко ответила Клима. — И моей матери. Больше я тебе не скажу, потому что сама еще не знаю. Но, возможно, тебе вскорости придется сопровождать меня домой. Я хочу поговорить с отцом, и сделаю это, как только дела перестанут требовать моего постоянного присутствия. Я бы сама полетела в Рыжую крепость, но не могу, это другой конец страны, почти побережье Кавьего моря.

Зарин вздохнул, пряча портретик в карман куртки.

— Хорошо. Завтра на рассвете я отправлюсь в Фирондо. Но обещай, пока меня не будет рядом, вести себя осторожнее, Клима.

— Я всегда осторожна, — она махнула рукой. — Ступай.

Когда Зарин, украдкой растирая сонные глаза, покинул комнату, Клима откинулась на спинку стула и удовлетворенно зажмурилась.

— Ты объяснишь, что я сейчас слышал? — поинтересовался Юра.

— Обойдешься, — беззлобно ухмыльнулась обда. У нее явно было хорошее настроение. — Пожалуй, тайная канцелярия может рассчитывать на маленький подарок от меня. Так и напиши в отчете своему начальству. Но сперва с Лавьясом Даренталой побеседуют мои люди.

«И вытянут из него все возможное», — кисло закончил про себя Юрген. Ему оставалось только смириться и признать, что ограждать обду от секретов Ордена — на редкость безнадежное дело.

За окнами чернела бархатная августовская ночь, ослепляемая лишь точками факелов часовых. Догорал камин, заканчивался ромашковый отвар. Клима сидела на стуле по-хозяйски, как может сидеть лишь человек, знающий, что в стране ему принадлежит все: от этой комнаты, стула и глиняной чаши — до рек, полей и городов с их дворцами и неприступными крепостями. В Климиных усталых глазах была такая же черная принамкская ночь, в глубине которой вспыхивали факелами яркие искорки дара высших сил.

Из Кайниса войско обды двинулось на юг, к крепости Кивитэ — главному рубежу на подступах к Институту, который, в свою очередь, был последним рубежом на переправе через реку Принамку, где раскинулись исконно Орденские земли, много лет не знавшие войны: города Мятезуч и Диграстр, крепости Принамкская, Северная и Рогульная, а также столица Ордена Мавин-Тэлэй. В дельте Принамки, у самого Доронского моря, еще имелись острова Заслонный и Аталихан с одноименным городом, но жили там по большей части мирные рыбаки. Когда-то давно, еще во времена первых обд, с Доронского моря приплывали захватчики на кораблях под клетчатыми парусами, но вот уже больше тысячи лет о них ничего не было слышно. То ли растеряли свои быстроходные корабли, то ли до сих пор помнят о поражении, которое нанесло им войско великого Ритьяра Танавы.

За Мавин-Тэлэем раскинулись бескрайние леса Голубой Пущи. В самую глубокую чащобу не заходил человек и даже не залетали сильфы. Ближе к окраинам Пущи жили люди, но про них в Принамкском крае мало кто знал. Это были отшельники и те, кто по каким-либо причинам оставил свой дом или устал от бесконечной войны. Голубая Пуща принимала всех, не признавая ничьей власти извне, и даже наиблагороднейшему приходилось с ней считаться.

Клима со штабом опять ютилась по походным шатрам вместе со всем войском. Ристя и Юрген улетели еще из Кайниса: бывшая благородная госпожа, а ныне сударыня посол не желала ничего слышать о походных шатрах, а сильф спешил передать начальству пленного Лавьяса Даренталу.

Лернэ наоборот покинула гостеприимный дом Гериных родителей и на удивление непреклонно для ее мягкой натуры заявила, что стерпит и шатры, и солдат, и всю войну разом, но новой долгой разлуки с Тенечкой и Герой не переживет. Друзья посовещались и уговорили Климу выделить Лернэ отдельный шатер подле своего, строго-настрого запретив особо грубым солдатам даже дышать в его сторону.

Вдобавок, любящий брат что-то поколдовал над входом. Теперь, стоило кому-то незнакомому переступить порог, как надо всем лагерем раздавался жуткий воющий звук, не иначе как возвещающий конец мироздания.

Первым нововведение испытал на себе Гера, который зашел посмотреть, как Лернэ обосновалась на новом месте. После этого Тенька едва не получил от друга в ухо, а по лагерю поползли настолько невероятные слухи о прекрасной девушке из шатра, что туда зареклись приходить даже самые отчаянные.

Тенька именовал явление непонятным словом «сигнализация» и уверял, что пошел на это исключительно ради научного прогресса и дорогой сестры. Гера стоически вытерпел получасовое объяснение на научно-терминологическом языке и заявил, что Тенька, ему, конечно, друг, но если эта смерчева штука не перестанет выть на своих, то он устроит изобретателю такую «сигнализацию» и такой «научный прогресс», что никакая увертливость не спасет его уши. Тенька клятвенно пообещал расширить «лимит доступа лиц», но в ожидании этого светлого часа Гере приходилось желать прекрасной Лернэ доброго утра и спокойной ночи, стоя на расстоянии трех с половиной метров от входа в шатер.

Загадочное словосочетание «научный прогресс» все чаще звучало из уст колдуна и произносилось с таким трепетом, словно заменило в Тенькином списке кумиров Эдамора Карея. Колдун во что бы то ни стало решил познакомить научный прогресс со своим миром, даже если мир поначалу будет против. Тенька рисовал диаграммы и схемы на всем, что попадалось ему под руку. Особенно почему-то страдали протоколы Климиных совещаний, если их не убирали с общего стола дольше пятнадцати минут. Клима ругалась, колдун виновато разводил руками и уверял, что на этих листах ему лучше думается. Тенька притаскивал откуда-то целые мотки тонкой проволоки, заключенной в гибкую оболочку из неизвестного материала. Он подсоединял к этим моткам колбы с мутноватой жидкостью внутри, и они начинали светиться подрагивающим красноватым светом.

Словом, с его увлеченностью техническим прогрессом могло сравниться только увлечение Айлашей.

За время, прошедшее с вечера знакомства, экзотическая Тенькина зазноба являла себя обществу столь часто, что даже Лернэ успела немного попривыкнуть и смириться с выбором брата, а за сердце хваталась больше для порядку и в самых исключительных случаях. Например, когда Айлаша вздумала нанести визит в настолько короткой юбке, что из-под подола выглядывало самое неприличное, туго затиснутое в светящиеся сетчатые колготки. Или когда она заявилась в почти нормальных, хоть и подранных, штанах, но в полупрозрачной маечке, с зачесанными в вертикальный гребень волосами и губами такой неподдельной синевы, словно вот-вот готовилась помереть от холода и удушья. Тенька был от всего перечисленного в восторге, хотя, к радости сестры, на себя это не примерял.

Впрочем, даже Лернэ отмечала, что Айлаша влияет на Теньку в целом положительно. Экспериментатор больше не забывал поесть, регулярно прибирался, не разбрасывал близ своего обиталища опасные для жизни реактивы и постоянно лучился простым неподдельным счастьем. Вдобавок, колдун к радости Геры стал бывать на свежем воздухе, показывая своей избраннице пейзажи родного мира.

Гораздо сложнее у Теньки обстояли дела с его собственными коллегами. Колдунов при войске обды теперь хватало, многие были уже в летах. Маститые и прославленные, они селились в больших шатрах вместе со своими учениками, переписывали колдовские книги при свечах, одним прищуром разгоняли облака и наводили туманы. Они гордились тем, что еще их далекие предки служили обде своим искусством, передающимся из поколения в поколение, от родителей к детям. Они трепетали перед высшими силами и уважали природу, неукоснительно соблюдая законы, которые вывели за тысячелетия. Колдуны стригли волосы коротко и гладко зачесывали их назад, чтобы ничего не мешало их особому зрению, позволяющему проникать в суть вещей. Они свысока глядели на солдат и не подчинялись даже Гере, признавая над собой только обду. Колдуны имели опрятный внешний вид, изъяснялись грамотно и величаво.

Вечно лохматый, перемазанный реактивами Тенька с его интересненькими экспериментами, техническим прогрессом и деревенским говором никак не мог сойти в обществе колдунов за своего. Не спасало даже то, что колдовское ремесло Тенька перенял от отца, а отец — от троюродной бабушки. В лицо его почтительно именовали «сударь Артений» и не перечили, если их просили помочь в искривлении пары векторов для создания взрывчатки. За глаза Теньку звали выскочкой, неотесанной деревенщиной, недоучкой и прочими менее приличными, но более обидными словами. Климе неоднократно пытались «открыть на него глаза», но та только отмахивалась, из чего обладатели самой богатой фантазии заключили, что обда с выскочкой — любовники.

Тенька, который прекрасно знал, что о нем болтают, только ухмылялся и при случае подмигивал Климе. Обда сердилась и ворчала, что один раз по пьяни еще не дает Теньке права мнить себя ее любовником. Пусть бы лучше не слушал сплетни, а делом занимался. А то она возьмет и все расскажет Айлаше, даже языковой барьер не помешает. Тенька на это резонно заявлял, что если по итогам рассказа его вспыльчивая ревнивая девушка при всем лагере полезет выдирать сударыне обде волосы из прически, то слухи пойдут уже совершенно открыто.

Где-то на середине перехода из Гарлея в Кивитэ лагерь потрясло чрезвычайное происшествие.

Однажды, проводив длинноногую Айлашу в зазеркальный мир, Тенька вышел из своего шатра подышать воздухом.

Стояла изумительно ясная ночь, на небе горели яркие капельки звезд, загадочно перемигиваясь между собой. Тенька глядел на эти звезды и думал, что где-то там, на одной из них сейчас живет и его Звезда. А когда-нибудь он сам попадет туда и непременно все изучит, особенно таинства научного прогресса. Формула водяного зеркала уже почти доведена до максимальной устойчивости. Еще немного — и Тенька сможет проникнуть в иной мир, не рискуя застрять там на веки вечные.

Лагерь спал, под звездным небом на фоне колышущихся полевых трав стояли шатры и палатки, алели костерки, тлели уголья кострищ и недвижно вырисовывались среди стелющихся туманов четкие силуэты часовых. Тенькин шатер стоял близ центра лагеря, но вокруг было изрядно пустого пространства. Никому не охота селиться рядом с местом, где вечно что-то взрывается, крякает, блеет, шипит и мигает алым.

Тенька закончил любоваться небом и вернулся в шатер. Но едва он откинул полу, переступая черту, за которой были выстелены толстые мягкие ковры, как что-то тяжелое обрушилось ему на голову, вырубив свет, звук и мысли о техническом прогрессе.

Вед очнулся, лежа связанным на все тех же коврах. Глаза закрывала плотная черная ткань, во рту чувствовалась какая-то тряпка. По шатру, шепотом переговариваясь, ходили люди, судя по голосам — не меньше трех.

— Не шуми!..

— Где он прячет эти записи?..

— Давай, прочитай еще вот здесь…

— …Смерчевы закорючки! Я не понимаю, на каком это языке!..

«А, нет, не трое, а четверо, — подумал Тенька. — Или вообще пятеро: кто-то в дальнем углу роется и молчит. Говорят по-принамкски, ступают тяжело, значит, люди. Наверное, лазутчики из Ордена. Но чего они пытаются у меня найти? Здорово, если найдут записи о семантопотоках кучного вектора, я их уже неделю ищу…»

— Ищи, или нам придется тащить его с собой…

— …Верно, лучше здесь кончать.

«Меня кончать? — догадался Тенька. — Это плохо. Значит, они не похитители, а убийцы. Вернее, хотят похитить не меня, а мои бумаги. А зачем им мои бумаги, если они в них ни крокозябры не понимают и сами не умеют колдовать?»

— Кажется, вот здесь… Схемы какие-то, пружины, колеса…

«Надо же! — обрадовался Тенька. — Все-таки нашли про семантопотоки! Вот молодцы, что бы я без них делал!»

— Ты уверен, что здесь написано о взрывчатке?

— Не знаю… Но ничего более понятного тут нет. Разве что записи о хозяйственных тратах обды, но вряд ли на их оборотной стороне будет что-то важное.

Тенька не удержался от еле слышного хмыканья. Вот неучи! Сами не знают, чего ищут и как оно выглядит.

— Ты следи, чтобы он не очухался, — напомнил один из непрошенных гостей.

— Да пусть очухивается, — Теньку тронули ногой. — Связано крепко, во рту кляп, на глазах повязка — веревки он не разглядит. А если колдун чего-то не видит, то и заколдовать не может. Проверено! Сколько колдунов мы так переловили…

«Дилетанты, — подумал Тенька, стараясь сосредоточиться, несмотря на кляп, затекшее тело и боль в ушибленной голове. — Видеть надо, чтобы понять, какое вещество перед тобой. А если наизусть знаешь, из чего в Принамкском крае вьют веревки, то хоть вы вовсе глаза зашейте…»

Веревки медленно, но верно сыпались голубоватым прахом.

— Ну что, — спросил тем временем до сих пор молчавший пятый, — нашли нужное? Не надо его допрашивать?

— Я бы для верности спросил, — с сомнением заметил тот, кто пытался читать бумаги. — Не ошибиться бы.

— Здесь или в лесок оттащим?

— Дело ваше, господа. Мне все равно, где с ножом играться…

«Точно орденцы», — понял Тенька.

Кто-то тронул его носком сапога за щеку, вынуждая повернуть голову.

— Подумать только, из-за какого-то сопливого мальчишки столько шума…

— А ты слышал, что этот мальчишка вытворил под Фирондо?

— Слухи, — презрительно бросил кто-то. — Врут.

— Наше дело — выполнить приказ. А со слухами пусть начальство разбирается.

Даже на вторжение в свой шатер, битье по голове и намерение «кончать» Тенька не обиделся так, как на «сопливого мальчишку».

«Под Фирондо, говорите? Ух, и будет вам сейчас Фирондо!»

Когда долго изучаешь природу молний, то начинаешь понимать, что они повсюду. Не только за порогом грозового неба, но и в шерстяном одеяле, которым накрываешься каждую ночь. Таинственная искристая сила молний притаилась между мягкими коврами, устилающими пол шатра, она в шагах, осыпающихся веревках, в трении голосов о воздух, в ударах сердца.

Молнии текут по жилам вместе с кровью, легким покалыванием проступают на коже, собираются в ложбинках ключиц и на кончиках пальцев. Это больше, чем молнии. Это — сама жизнь.

Один из лазутчиков хотел приподнять Теньку за шиворот, коснулся — и тут же с громким криком отскочил.

— Об тучу стукнулся?! — яростный шепот.

— Он чем-то обжег меня! — потрясенно.

— Кончай…

Тенька перекатился по полу, одновременно вскакивая, сдирая с глаз повязку и выплевывая кляп. Орденцев действительно было пятеро: все в черном, быстрые и проворные, у одного в руках поблескивает длинный нож. Тенька прищурился — и молнии ливнем хлынули с потолка…

…Шатер еще дымился, когда из него выносили тела. Часовые стояли хмурые, пристыженные. Пятерых лазутчиков проворонили! А если бы они завалились к обде, которая метать молнии не умеет?

— Ты думаешь, выживут? — спросил Гера, глядя на обгорелые волосы орденцев и темные сосудистые сеточки вокруг глаз.

— Я старался только оглушить, — в который раз заверил Тенька, потирая очередную шишку. За пазухой у веда гордо топорщился спасенный из огня трактат о семантопотоках.

Гера устало потер переносицу и предрек:

— Клима будет рада допросить их.

— Еще бы, — согласился вед и хлопнул друга по плечу. — Сегодня я ночую у тебя. А то там, — он кивнул на свой шатер, — так интересненько вышло, что все ковры погорели. Дымища! И крокозябра не выдержит!

Гера только тяжело вздохнул. Это Теньке всех забот — найти себе новое место для ночлега. А Гере требовалось удвоить караулы, еще раз хорошенько отчитать проштрафившихся, доложиться Климе, которая, как ни крути, устроит разнос уже ему. Потом вызовет к себе командира разведки, они втроем начнут придумывать новую систему охраны лагеря, чтобы даже мышь не прошмыгнула, наверняка засидятся до утра. Утром — новый переход на юг, весь день в седле. А если еще и на заставу орденцев наткнутся, как в прошлый раз…

Гера глянул на Теньку, раздумывая, не позвать ли и его к Климе на разнос. И понял, что колдун тут же предложит собственный вариант решения проблемы: огородить своей любимой сигнализацией весь лагерь и все шатры в нем. А Клима еще, чего доброго, согласится. Она питает слабость к авантюрным решениям.

«Нет, — подумал Гера. — Лучше мы по старинке, без технического прогресса. Хотя бы до тех пор, пока Тенька не научит свою сигнализацию отличать чужаков».

Прочие колдуны после ночного происшествия не только не зауважали коллегу, но и прониклись совершенно неприкрытой завистью. Причем, даже непонятно, чему они завидовали больше: тому, что «недоучка» один с завязанными глазами сумел отбиться от пяти вооруженных убийц или тому, что убийц заслали именно к нему, невежливо проигнорировав шатры прославленных и заслуженных коллег.

Караулы были усилены, система охраны — улучшена. Дни шли за днями, августовский зной уступал место легкому сентябрьскому холодку. На горизонте, если подняться повыше на доске, уже можно было разглядеть кирпичные стены Кивитэ, а вдалеке за ними — беломраморный силуэт Института, от рассветного солнца полыхающий золотом и словно обагренный кровью в закатные часы.

Это утро началось для Геры с потока холодной воды, пролившегося на лицо. Юноша подскочил, но, к своему удивлению, не обнаружил в шатре ни души. Подушка, между тем, была мокрая, да и с лица стекали прозрачные капли, задерживаясь в бороде, которая совсем недавно перестала походить на обычную густую щетину и приобрела мало-мальски солидный вид.

Гера еще раз огляделся по сторонам. Никого. Да и разве спрячешься в маленьком шатре? Юноша перевел взгляд наверх. Крыша обычная, остроконечная, без дырок и мокрых пятен. Над самой Гериной постелью в плотную ткань потолка был вшит кованый крючок, сейчас пустующий.

— А почему он пустует? — удивленно спросил сам себя Гера.

На этом крючке всегда висел большой фонарь, с которым сударь главнокомандующий обычно обходил караулы. Этот фонарь по конструкции напоминал витражные сильфийские светильники — четыре прозрачные стенки, в центре свеча или плошка масла с фитильком. Но фонарь Геры был не витражный. Его в незапамятные времена соорудил Тенька из пластинок сухого льда, как-то по-особому над ними поколдовав. Сухой лед оказался гораздо удобнее сильфийских стекол: он не нагревался от тепла, делал свет ярче и не давал пламени вырваться наружу, что полностью исключало пожар.

Сейчас фонарь пропал.

— Не растаял же он, в самом деле, — пробормотал Гера, и тут заметил на одеяле обрывок веревки. Этот обрывок служил кольцом для фонаря: благодаря Тенькиному колдовству веревка стала твердой и прочной, точно кованая сталь.

Сейчас веревка была самой обыкновенной на ощупь, даже концы обтрепались.

Но с чего бы это Тенькиному колдовству внезапно рассеиваться? Те же ставни из сгущенного льда могут десятилетиями в окнах стоять, если не разобьют.

Гера встал, оделся, вытер лицо и бороду, взял обрывок веревки как доказательство и отправился к другу за разъяснениями.

Теньки в его шатре не оказалось. Только радужная рябь скользила по поверхности водяного зеркала. Гера не обеспокоился. Колдун наверняка мог выгуливать где-то по окрестностям свою пассию или отправился к знакомым солдатам на поиски завтрака. В обоих случаях искать Теньку было бесполезно, проще подождать, пока сам найдется. Гера подумал, не пойти ли за советом к прочим колдунам, но отмел этот вариант. Тенькиных коллег он недолюбливал. Мнят о себе невесть что, считают себя образованными, а сами математику хуже него знают, не говоря уже о Теньке. С колдунов станется просто из принципа отказаться давать объяснения. Придется идти за Климой, чтобы приструнила их, а это долго и вряд ли того стоит.

Поэтому Гера отправился к Лернэ. Она живет с Тенькой всю жизнь и знает почти все его странности. Да и общаться с ней куда приятнее.

Гера так замечтался о приятном общении с Лернэ, что сам не заметил, как добрался до ее шатра и откинул ткань со входа.

Лернэ, в отличие от брата, была у себя. Она сидела на низенькой скамеечке и заплетала косу. При виде посетителя девушка так удивилась, что и сам Гера вспомнил: чего-то не хватает.

— Как ты прошел через Тенечкину сигнализацию? — озвучила свое изумление Лернэ. — Он научился делать так, чтоб на тебя не выло?

До Геры только сейчас дошло, что он начисто забыл про сигнализацию, стоит столбом за запретной чертой уже невесть сколько, а воя на весь лагерь до сих пор нет. При этом еще вчера Тенька уверял, что в ближайшие дни сигнализацией заниматься не будет, мол, есть дела поважней.

— Лера, — начал он, все больше одолеваемый нехорошим предчувствием, — ты знаешь, при каких обстоятельствах может пропасть все, что наколдовал человек?

Лернэ прижала кулачки к груди.

— Что-то с Теней?!

Гера рассказал ей о потекшем светильнике, прибавив еще отключенную сигнализацию и отсутствие колдуна, как и следов погрома в его жилище, что несколько обнадеживало. Потом сообща они разыскали среди вещей Лернэ несколько колдовских побрякушек, которые дарил ей Тенька. Те тоже стали обычными. С этими побрякушками и с куском веревки от фонаря Гера и Лернэ заявились к Климе, подняв с постели.

Не выспавшаяся и оттого втройне суровая обда выслушала их рассказ и напрямик спросила то, что остерегался произнести Гера:

— А после смерти колдуна такого не бывает?

Лернэ помотала головой.

— Если б это так было, то и города древние осыпались бы. Их же на колдовстве строили! И Тенькин папа много чего по дому колдовал, до сих пор держится.

Клима зевнула и постановила:

— Если весь этот смерч не означает, что Тенька умер, то сперва поищите его живого. Не объявится ко времени сворачивания лагеря — тогда и будем думать.

Теньку не нашли. Ни ко времени сворачивания лагеря, ни днем, ни следующим вечером. Когда от Теньки не было вестей вторые сутки, Клима собрала прочих колдунов на совещание у своего шатра.

Как и следовало ожидать, никто из них ни о чем подобном не слышал.

— Весьма нелепо, — сообщил самый старший и маститый. — Это лишний раз подтверждает то, о чем мы неоднократно говорили тебе, моя обда. Тонкая материя колдовства не терпит отступления от вековых правил.

— Я присоединяюсь к мнению коллеги, — кивнул другой колдун. — От неправильных векторов одно огорчение!

— В сущности, он совершенно не умел колдовать, — развел руками третий колдун.

— Туда ему и дорога, — рубанул четвертый. — Это послужит хорошим уроком для таких же легкомысленных новичков.

Несколько молодых учеников расстроенно и пристыженно переглянулись. Речь явно шла о них.

— Тебе давно было пора обратить свой взор на настоящий мастеров сего древнего искусства, — подытожил пятый колдун. Остальные, а их было не меньше трех десятков, согласно закивали.

Гера, тоже присутствовавший на совещании, поглядел на Климу. Обда не умела метать молнии, но в шатре отчетливо запахло грозой.

— Что ж, — почти ласково произнесла девушка. — Если судари столь уверены в своих силах, то пусть предоставят мне к послезавтрашнему штурму Кивитэ нужное количество взрывчатки. Те запасы, которые заготовил сударь Артений, распались на составляющие, как и все его колдовство.

Колдуны замешкались.

— Моя обда, — осторожно напомнил самый маститый. — Но мы не делаем взрывчатку.

— Отчего же? — резко осведомилась Клима. — Вы считаете сей труд бесполезным?

— Что вы, сударыня обда, это очень полезно, — принялись соглашаться колдуны, тоже прекрасно чуявшие грозу. — Вы очень многого добились с этим оружием. Прежде мы мало что могли противопоставить орденским тяжеловикам.

— Так сделайте мне ее, — приказала Клима и очень нехорошо ухмыльнулась уголком рта.

— Наш долг — служить тебе, — поклонился старший. — Но не требуй от нас невозможного.

— Я бы не требовала от вас взрывчатки, — пояснила Клима, — если бы сударь Артений раз за разом не доказывал, что ее можно сотворить при помощи колдовства. Или что же, судари светила древнего искусства, я зря держу вас при войске и кормлю за государственный счет? Сударь Артений по смете обходится дешевле, а делает больше, при всём, как вы утверждаете, неумении колдовать.

Колдуны встревоженно зашептались между собой. С порядками обды прослыть дармоедом было смерти подобно. Клима не церемонилась с теми, кто впустую тратит с таким трудом заработанную казну.

— Мы разгоняем облака, — поспешил напомнить старший. — Мы помогаем прокладывать дорогу твоему войску, ставим заслоны от ветра, благодаря нам не иссякает вода и не портится пища. Мы издревле занимаемся подобным при ведах.

Но Климу, воспитанную в Ордене, этим было не впечатлить.

— Погода сейчас ясная, — известила она, — дорогу через лес могут проложить два десятка солдат с пилами и топорами, воду наберем в реках, пищу добудем на привалах или купим у местных. Ветер, так и быть, потерпим. А вот взять город за пару часов без взрывчатки невозможно. Посему, судари, у вас времени до послезавтра, чтобы предоставить мне взрывчатку и доказать свою полезность.

— Но, сударыня обда, — испугались колдуны, — нужны ведь расчеты, записи…

— Посмотрите у Артения в шатре, — распорядилась Клима. — Он вам, помнится, все показывал, и не раз.

— Но у него совершенно иная терминология!..

— За время похода вам пора было ее изучить, — отрезала Клима. — Вон отсюда, и чтоб до послезавтра была взрывчатка.

Колдунов как ветром сдуло.

— Распустились, — проворчала Клима, болезненно потирая морщину на переносице. — На кой, действительно, я их кормлю?!

Она вошла в шатер, Гера за ней.

— Клима, ты и правда думаешь, что у них получится за два дня сделать взрывчатку?

Обда устало опустилась на складной стул и кивнула Гере на соседний.

— Сомневаюсь. Но это послужит им хорошим уроком. Если Тенька не объявится, пошлю сокола Эдамору. Пусть собирает своих недоученных учеников, садит всех на доски, которые я им оставила, и быстрее ветра летит сюда.

— Ты думаешь, Тенька еще жив? — тихо спросил Гера.

Клима переплела пальцы и неожиданно стукнула этим двойным кулаком по подлокотнику стула.

— Пусть только попробует сдохнуть! Опять мне все планы попутал. Явится — прибью!

В течение суток лагерь наполнился шатающимися из конца в конец колдунами в состоянии сильного беспокойства. Записи Теньки, в полном объеме найденные в его шатре, они разобрать так и не смогли. Самые юные ученики, некогда слушавшие «недоучку» повнимательней, попытались было что-то сотворить, но итогом их изысканий стал измочаленный шатер, вид которого был жуток и не вдохновлял на дальнейшие подвиги.

Башни Кивитэ возвышались уже за ближайшим пригорком, а беспокойство колдунов переросло в панику. Теньку кляли последними словами: и за то, что он такой умный выискался со своей взрывчаткой, и за то, что пропал в неурочный момент, а бедным коллегам думай, чего он там наизобретал своей стукнутой об тучу головой.

В последний вечер перед штурмом Клима, Гера и Лернэ сидели в шатре обды. Клима и Гера в последний раз уточняли план грядущей битвы без использования взрывчатки. Лернэ дремала в уголке над вязанием. Она ничего не понимала в планах и картах, но ей было страшно сидеть одной, без сигнализации, думая о пропавшем брате.

Полы шатра громко хлопнули о ветер, и все подняли головы.

На пороге стоял Тенька, живой, невредимый и с улыбкой до ушей.

Лернэ ахнула и бросилась к нему на шею, роняя вязание. Тенька обнял ее и от избытка чувств даже приподнял над полом, чмокнув куда-то в макушку.

— Клима, там так интересненько! — радостно воскликнул он. — Там такие дома! По тыще этажей! Там такие улицы! А колеса! Это надо видеть! А какой у отца Звезды гараж, это вообще!

— Где ты был? — ледяным тоном осведомилась Клима.

— Там! — благоговейно выдохнул Тенька, не замечая, в каком бешенстве пребывает дорогая обда. — А какая там система! Льготы, трафики, социальный пакет! До чего интересненько они там все напридумывали! Клима, я наш мир официально зарегистрировал! Оказывается, это можно сделать в любой круглосуточной конторе по онлайн-трафику. Курс нашего золотого к международной базовой единице… — он замялся, вытянул из-за пазухи яркую бумажку, — во, гляди, тут все написано! Номер нашего мира — тринадцать дробь двадцать восемь черта на девять точка ноль. Это если у тебя туристы спросят… ой, Клима, ты чего?

Обда смотрела на нерадивого подданного таким жутким взглядом, что Лернэ испуганно забилась в угол, а Гера предпочел бы спрятаться под стул. Тенька замолчал, неловко помахивая бумажкой.

— Ты посмел самовольно уйти невесть куда, — Клима озвучила это, как смертный приговор.

Тенька перестал улыбаться и приобрел удивленно-виноватый вид. Так обычно смотрят домашние коты, которые понимают, что нашкодили, но еще не сообразили, где и в чем.

— Ты посмел оставить действующую армию во время войны, — продолжала чеканить Клима. Ее кулаки были сжаты. — Ты умотал в иной мир на прогулку, а в это время все твое колдовство развеялось, и запасы взрывчатки сгинули. Ты понимаешь, что это значит для всех?

— Но я ведь вернулся вовремя, к штурму, — начал было Тенька. — А что колдовство пропало — это интересненько, конечно, получилось, но я попробую…

— Молчать! — рявкнула Клима и ударила кулаком по складному столу. Все вздрогнули. — Какого тридцать четвертого смерча ты шляешься по крокозяберьим мирам, когда здесь у тебя по горло работы?! Хоть сожри эту бумажку со всеми туристами и прогрессом, мне на нее плевать! Мне плевать на твои эксперименты, на твою Айлашу, мне сию секунду нужны доски и взрывчатка, а ты ни смерча для этого не делаешь! Ты, дрянь такая, уникальный на всю армию, и тебя так прет от твоей уникальности, что ты даже учеников никак не соберешь, хотя я велела тебе еще весной! Обучишь преемника — хоть навсегда уматывай в свое смерчево зеркало, а до тех пор ты работаешь только на меня! Не на себя, не на науку, а на свою, крокозябра тебя побери, обду, которой ты обязан всем, что сейчас имеешь! Я приказываю, чтобы ты немедля делал то, что требуется от тебя для нашей победы, или дождешься, наплюю на твою уникальность!

Повисла оглушительная тишина. Лернэ боялась даже дышать, Гера сжал спинку стула до белизны в пальцах. Тенька был бледным и пристыженным.

— Ясно? — нормальным тоном спросила Клима.

Вед коротко кивнул.

— Тогда вон пошел.

Все в той же оглушительной тишине Тенька скрылся за полой шатра. Клима перевела дух и мрачно констатировала:

— Все колдуны в этом лагере распустились к смерчам.

В этот момент полы опять затрепетали, и в шатер, легки на помине, ввалились почти все прочие колдуны с самым старшим во главе. Вид у них был испуганный и подавленный.

— Ничего не выходит, — похоронным тоном заключил старший колдун. — Моя обда, мы вынуждены расписаться в своей некомпетентности по этому вопросу…

— Мы молим тебя о снисхождении, — бесцветным голосом добавил кто-то из учеников.

Клима задумчиво побарабанила пальцами по столу, вызвав у посетителей коллективную дрожь.

— Что же мне с вами сделать, — протянула она. — По-хорошему, гнать вас в три шеи отсюда. Умеете только жрать и сплетничать…

Колдуны по примеру впечатлительной Лернэ затаили дыхание.

Клима выдержала паузу, достаточную для того, чтобы некоторые из нерадивых подданных начали тихо сипеть, и медленно, будто нехотя, произнесла:

— Так и быть. Перед наступлением я дарую вам второй шанс. Второй и последний, запомните это. Ступайте сейчас в палатку к сударю Артению и проситесь к нему в ученики. Те из вас, кто будет достаточно прилежен и освоит науку создания взрывчатки, после штурма Кивитэ останутся при войске.

Колдуны выдохнули, судорожно закивали и принялись благодарить милосердную обду.

— Я вас не задерживаю, судари, — холодно напомнила Клима.

Когда шатер в очередной раз опустел, обда повернулась к Гере. От былого гнева не осталось и следа.

— Собирай штаб, — велела она. — Меняем новый план на прежний, в этот штурм у нас будет взрывчатка.

Это запоминается на всю жизнь…

Небо ясное не по-осеннему, только над самой головой неподвижно застыло маленькое белое облачко, похожее на надкушенный с одного боку крендель. Такие кренделя, сахарные, обсыпанные маком и орехами, когда-то в далекой прошлой жизни привозила с ярмарки мама.

Трава на краю летного поля еще зеленая, высокая, от нее покрылись темными мокрыми пятнами казенные остроносые ботинки на шнуровке и даже немного — горчично-желтые штаны, на размер больше положенного. «На вырост», как говорят здесь. Впору форма только тем девочкам, у чьих родителей есть деньги за нее уплатить.

Роса и на траве, и на крыше сарая с досками, и на самом поле — час ранний, только рассвело. А в Институте начались уроки.

Девочки стоят в шеренгу по росту, но даже Климе, самой высокой из них, весь мир кажется сегодня необычайно огромным: и трава вровень с щиколотками, и строгая наставница полетов, и тронутые ржавчиной крепления досок. В эти крепления, кажется, не удастся нормально защелкнуть ботинки: все равно маленькая ножка вывернется.

А особенно огромным кажется это чистое небо, бездонный, холодный, до краев наполненный ветром простор, куда сегодня им предстоит впервые отправиться.

«Ах, мамочка, как же все изменилось за то время, что тебя нет! Посмотри сквозь воду и землю на свою Климку: мне девять, и я уже такая большая, что и представить нельзя. Я не знаю пока, принесу ли людям счастье, как ты говорила, но уже умею постоять за себя. Я могу сделать так, что моих обидчиков исключат отсюда насовсем, а еще нас учили по-взаправдашнему драться. И хотя наставник говорит, что у меня удар слабоват, никто не хочет становиться со мной в пару. Потому что я умею так посмотреть на человека, что у него удар делается еще слабее моего. Я так Выльку на лопатки положила. И Гульку тоже, хотя она вечно нос дерет, потому что благородная. Мамочка, я лучше всех девчонок могу сложить и вычесть, а еще быстрее всех читаю, даже если буковки маленькие. А сегодня, мамочка, я впервые полечу. Мы все впервые полетим и после этого получим право по институтскому обычаю звать друг дружку ласточками».

Что там особенного, в небе? Почему однажды оно заглядывает в глаза и так берет за сердце, что не оторвать? Почему небом начинают жить? Оно голубое, необъятно круглое, с кренделем-облаком в самой середке. В небе живут птицы, солнце, тучи и сквозняки. А по ночам его кучно заселяют звезды. На уроках в Институте рассказывают, что по сильфийской теории звезд не существует, но есть несколько людских гипотез, которые это опровергают.

«Мамочка, я теперь знаю все на свете! Я знаю, что такое «гипотеза» и чем она отличается от «теории». А еще я знаю, зачем нужен Орден, и как хорошо, что он есть на свете. Иначе бы всюду были веды и сплошное беззаконие. Правда, в чем заключается это беззаконие, нам не говорят. И как оно влияет на экономику страны — тоже. Наставникам не нравится, когда я начинаю расспрашивать их об этом. Но ничего, со второго года нас начнут пускать в библиотеку, там-то уж я все сама прочитаю!»

Гулька накануне хвасталась, что когда у них в доме гостили сильфийские родственники, ее несколько раз катали на доске. Но вся спальня сошлась во мнении, что когда катают — это не считается. Надо самой, чтобы лишь ты и доска наедине с небом. Тихая белокурая Арулечка, тоже благородных кровей, поведала, что однажды уже летала сама и по-взаправдашнему, когда отец обсуждал какие-то взрослые дела с приезжим сильфом. Гость оставил доску в прихожей, а четырехлетняя Арулечка на нее залезла и даже расшибла макушку о потолок. Девочки с уважением щупали Арулечкин шрам под белокурыми локонами и жаждали подробностей. Но Арулечка и сама толком не помнила, зная про приключение больше из рассказов родителей.

— Ноги в крепления! — приказывает наставница полетов.

И Климе вместе с остальными девочками становится одновременно страшно и радостно. Вот он, долгожданный миг! Все ближе и ближе.

Движения давным-давно заучены: девочки много тренировались перед первым полетом, зубрили теорию пилотажа, чистили доски, занимались специальной гимнастикой.

Скрип, щелчок.

— Сосредоточьтесь! Учитесь чувствовать, как вас огибает ветер.

Клима очень старается, она хочет быть лучшей в полетах, как на уроках чтения и истории. Но никакой ветер ее не огибает, а под Гулькой, вон, доска уже задрожала. Как ей это удалось?!

— Взлетное движение стопами! Помните, мы учили? Как будто хотите привстать на цыпочки и подпрыгнуть.

Гулька вспархивает ввысь легко и свободно. Следом — Арулечка, Выля и прочие девочки. Клима прыгает и привстает на цыпочки с таким усердием, что по лицу и спине уже струится пот, но не может заставить доску даже вздрогнуть.

— Клима! Что ты копаешься? Давай, на цыпочки и подпрыгнуть.

От злости и обиды начинает жечься комок в горле. Ну почему? Неужели именно ей досталась неисправная доска, которая словно вросла корнями в землю?! Девчонки уже пробуют описывать в воздухе первые пируэты, а эта деревяшка артачится, как соседкин осел!

Наставница подходит к ней и хорошенько пинает доску ногой.

— Лети! — сквозь зубы рычит Клима и подпрыгивает так, что едва не выворачивает себе лодыжки.

Доска вздрагивает и теряет устойчивость, словно ее поставили на катящуюся бочку, облитую маслом.

— Держи равновесие, Ченара! Не заваливайся назад!

«Так это я — лечу?..»

— Нащупай ветер! — из лучших побуждений советует сверху Гулька, но Клима так сердита, что хочет ее прибить. Какой еще ветер? Нет тут никакого ветра!

Перехватывает дыхание, словно земля тянет ее вниз, а небо наоборот, выпихивает из своих владений.

— Ты полетишь, — яростно шипит Клима доске. Таким же тоном она запрещала отцу пьянствовать.

И доска словно подчиняется сильнейшему, признает в ней если не хозяйку, то человека, с которым приходится считаться. Она летит то вправо, то влево, вихляет вниз-вверх, но — летит!

Ветра Клима по-прежнему не чувствует, но движения из уроков гимнастики делают свое дело. Доска понемногу выравнивается и даже догоняет в небе прочие. На лицах у многих девочек — восторг, упоение небом. То самое чувство свободы, когда ветер ласкает волосы, бренчит застежкой-змейкой на куртке и охотно подставляет свою спину, чтобы доска прокатилась по ней.

Климе ветер так и норовит засунуть волосы в рот, пробраться под одежду, застудить щеки и уши, сбросить доску во все воздушные ямы, какие только найдутся. К концу занятия девочка уже мечтает о твердой земле, хотя многие ее одногодницы, кажется, летали бы так вечно.

«Небеса меня невзлюбили, мамочка. Но я еще заставлю их себе покориться!»

В ранний час коридоры тайной канцелярии были пусты. Только уборщица Тоня своей верной шваброй бесшумно натирала и без того гладкие полы. При виде Юргена Тоня выпрямилась и улыбнулась.

— С возвращением!

Юрген кивнул, чувствуя, что имеется в виду не только его приезд из Принамкского края, но и возвращение в профессию после нескольких месяцев беспросветного горя и затворничества. Откуда-то Тоня все знала. Впрочем, как обычно.

Уборщица сняла со швабры тряпку, без единого всплеска намочила ее в ведре с водой, отжала и единым плавным движением снова обернула вокруг палки.

— Липка тебя ждет.

— Разве он уже у себя? — удивился Юрген. Он считал, что явился первым.

— Еще, — поправила Тоня. — Костя ночует на работе последние три дня.

— У нас опять дипломатический аврал?

— Скорее — архивный, — загадочно сообщила Тоня и наклонилась, вымывая плинтус.

Юрген понял смысл этих слов, лишь переступив порог их с Липкой кабинета. Все свободное пространство было завалено бумагами разной степени древности. На столах и под столами, на подоконнике и даже на полу, подпирая кадку с березой, высились желтоватые, пахнущие пылью стопки книг, папок и просто пачек документов, крест-накрест перетянутых веревочками. Самого Липку за этими бумагами было едва видно, лишь скрип пера выдавал его местоположение и, если приглядеться, встрепанная светловолосая макушка над одной из стопок.

— Что это ты здесь устроил? Инвентаризацию библиотеки?

Скрип прекратился, а помимо макушки из-за стопки выглянула вся верхняя половина Липкиного лица, от прямой челки до голубых глаз.

— А, Юрка! Наконец-то ты прилетел. Проходи сюда, поможешь.

Добраться до начальника оказалось непростой задачей: Липка явно не утруждал себя протаптыванием тропок к своему рабочему месту, сваливая бумаги как попало. Юргену даже вспомнились высокие неприступные стены Кайниса.

Липка сидел за столом на крохотном пятачке свободного пространства. Перед ним лежало сразу три раскрытых фолианта, в которых подчиненный опознал прошитые и переплетенные счетоводные бумаги пятисотлетней давности. На коленях у Липки была записная книжка, в которую тот вносил какие-то пометки. Открытая чернильница венчала собой одну из стопок на полу. Чуть поодаль, у подоконника, примостилась одинокая подушка, запачканная чернилами.

Липка взял перо в зубы, запустил освободившуюся руку под стол и извлек оттуда древний принамкско-сильфийский словарь. Другой рукой он поворошил страницы записной книжки и вырвал одну, исписанную с обеих сторон.

— Садись и поищи, как переводятся вот эти выражения.

— Ты же знаешь принамкский язык как родной, — удивился Юрген.

— Современный принамкский, — поправил Липка. — А это устаревшие выражения жителей Голубой Пущи. У них и у горцев есть свои диалекты, причем совершенно разные и порой мало общего имеющие с принамкским. При древних обдах эти диалекты еще были в ходу, на них часто составлялись копии документов. Мне даже кажется, что когда-то в Принамкском крае был не один государственный язык, а три, но с постепенным усилением Гарлея горский и пущанский диалекты изжили себя.

— Ты заинтересовался исторической лингвистикой? — уточнил Юрген, раскрывая словарь. Страницы пахли плесенью.

— Можно и так сказать, — ухмыльнулся Липка. — Все началось вскоре после того, как ты улетел в Принамкский край. Наше начальство внезапно задумалось над одним любопытным феноменом: почему пятьсот лет назад обду, законную правительницу, обладающую всем, свергли с такой легкостью, а в наши дни какая-то Климэн Ченара сумела удержаться, имея кучку крестьян и сундучок золота?

— Предыдущая обда прогневила высшие силы, — пожал плечами Юрген. — Это ведь известно.

— Но ее не молния поразила, — напомнил Липка, — а вполне обыденно насадили на копья. Вот начальство и заинтересовалось, как должны сложиться события, чтобы в один прекрасный день повелительницу огромной сильной страны вдруг ни с того ни с сего объявили беззаконием и убили, а многие люди не только не воспротивились, но и поддержали убийц, стали сражаться против кучки тех, кто был за обду, захотели предать забвению прежние времена. Неужели во всем этом виноваты лишь высшие силы? И можно ли проделать подобное без их участия?

— Ничего себе, — присвистнул Юрген. — Климу все-таки решили убрать?

— Уберешь ее теперь, — не без сожаления вздохнул Липка. — И начальство понимает это не хуже нас. Но ослабить, задержать ее продвижение вглубь Ордена, оставить границы владений хотя бы в рамках прежних ведских — это тоже немало. Ты знаешь, насколько нам невыгоден единый Принамкский край. Есть сведения, что тогда, пятьсот тридцать два года назад, между Верховным и первым наиблагороднейшим Ордена был заключен договор, согласно которому Ветряные Холмы полностью оплачивали расходы, связанные с переменой власти в Гарлее. А это дело затратное, Юрка. У Верховного тех лет не могло быть больших средств, даже если бы он ради такого дела продал весь свой дворец. И какой из этого вывод?

— Люди почти все сделали сами.

— Верно, — Липка раскрыл записную книжку на одной из первых страниц. — Я нашел копию этого договора. Сумма действительно была смешная, а основную помощь сильфы оказывали, позволяя размещать на своей территории штаб заговорщиков. То есть, заговорщики возникли при обде без нашего участия! И отсюда вопросы: при каких обстоятельствах это получилось, и нельзя ли в наше время Холмам помочь провернуть то же самое? Благо, нынче у Верховного средств хватает.

— Ты сумел что-нибудь найти?

— Мне кажется, что да, — кивнул Липка. — Правда, пока не могу дать этому объяснения. Вот, смотри, Юрка, — он показал подчиненному первый лист записной книжки. — Я начал с того, что проанализировал все важные события, произошедшие за время правления последних пяти обд. Не было ли где серьезных волнений, неурожаев, возрождений культа крокозябры и тому подобного. В результате получилось, что последний крупный военный поход случился в самом начале правления последней обды. В горах развелись разбойники, и обда лично возглавила войска, чтобы от них избавиться. Это удалось с блеском, народ носил ее на руках и слагал песни в ее честь. Потом — мир и тишина, которые закончились переворотом.

— Непонятно, — констатировал Юрген.

— Необъяснимо, — согласился Липка. — Тогда я притащил сюда из архива все бумаги тех лет, какие только смог отыскать: от экономических расчетов до беллетристики, и начал просматривать. Хочу тебе сказать, мы, оказывается, многого не знаем о людях эпохи обд! Они всюду использовали колдовство, и в своде законов было много того, что относилось только к колдунам. Эти законы почти не изменялись от обды к обде, все их знали, все привыкли, например, к тому, что за некоторые преступления колдунов судили легче или наоборот строже, чем обычных людей. Колдуны-простолюдины по многим правам и обязанностям приравнивались к людям аристократического происхождения. А вот в армии они совсем не служили, в отличие от нынешних, и колдовство крайне редко использовалось при боевых действиях. Почти единственный известный истории случай был, кажется, при обде Ритьяре Танаве, когда люди отражали нападения морских захватчиков. Но и тогда колдуны не ходили в бой вместе с прочими солдатами, как сейчас веды, а на солидном расстоянии взывали к высшим силам.

— Надо бы это Теньке рассказать, — фыркнул Юрген. — А то он, похоже, не подозревает, что его историческая миссия — не взрывчаткой баловаться, а чинно взывать к высшим силам.

— Думаю, Теньку это не остановит, — в тон подчиненному ответил Липка. — Тем более, времена изменились. А меняться они начали задолго до переворота. Изучая законы и счета, я обратил внимание, что лет за пятнадцать до свержения обды отношение к колдунам стало меняться. По закону им даровали все больше вольностей, а запретов налагалось все меньше. При Гарлейском дворце открыли что-то вроде школы, где придворный колдун обучал своему искусству талантливых детей. Дальше — больше. Например, суды оправдывали колдунов намного чаще и, насколько я понял, не всегда справедливо. Почувствовав вседозволенность, многие колдуны стали осознанно нарушать законы, относясь к обычным людям не лучше, чем к животным. А обда бездействовала.

— Но почему? — Юрген не знал о том разносе, который учинила Клима своим колдунам под Кивитэ, но видел, как она обрывает им крылья всякий раз, если они пытаются мнить о себе слишком много. И сильф был уверен, что если Климе придется судить колдуна и обычного человека, наказан будет виновный, кем бы он ни был.

— Я думаю, таким образом обда старалась упрочнить свое положение, — медленно проговорил Липка, сверяясь с записями. — В те времена колдуны были солидной силой, если не принимать в расчет, что они не воевали. Впрочем, армию обда тоже не забывала, к концу ее правления военные по своим привилегиям немногим уступали колдунам.

— Но ведь ты сам говорил, что ее положение было прочным, — напомнил Юрген.

— Говорил, — Липка запустил пальцы в волосы. — Это и есть самое непонятное. Примерно за пятнадцать лет до переворота безо всяких видимых причин обда начинает подлизываться к колдунам и армии. И если мои выводы верны, именно это ее в итоге погубило. В Орден объединились люди, которые пострадали от вседозволенности колдунов и не надеялись добиться справедливости. Я нашел протоколы первых заседаний Ордена. В общих чертах там говорится о том, что на Холмах нет колдунов, Верховный никак не выделяет говорящих с ветрами, и поэтому сильфы живут намного лучше и спокойнее, пусть и беднее людей. Значит, надо и людям перенять сильфийский образ жизни… Кстати, когда ты переведешь вот эти старопринамкские фразы, мы сможем узнать точное содержание первых речей наиблагороднейшего.

— Но ведь не может быть, чтобы обда не понимала последствия своих поступков! — воскликнул Юрген. — Та же Клима умеет просчитать свои действия получше, чем целая группа наших аналитиков. Если у обды действительно были причины опасаться за свою власть…

— Причины, о которых мы не знаем? — Липка с шелестом пролистал записную книжку. — Проснулась она в одно прекрасное утро и думает: «С сегодняшнего дня я боюсь ослабления своей власти, и поэтому буду ее усилять. Лучше мне перестараться в этом деле, чем наоборот!»

И тут Юргена осенило.

— Липка! Ты ведь прав! Все так и было! Сам подумай: обда боится потерять власть, принимает в целом правильные, но недальновидные решения. Обда, Липка! Человек, который вообще не должен ошибаться, лепит одну ошибку за другой! Здесь может быть только одно объяснение!

Липка нахмурился.

— Ты клонишь к тому, что именно тогда у нее пропал талант?

— Конечно! Это очевидно! Ты можешь вообразить себе Климу, опасающуюся за власть? Да она движением брови умеет стирать в порошок! А вот если, как ты говоришь, в одно прекрасное утро обда проснулась и поняла, что дар высших сил пропал — тогда у нее были все причины бояться свержения! И, возможно, не пятнадцать лет спустя, а намного раньше.

— Здесь нам остается только гадать. Но остальное, Юрка, очень похоже на правду. Я даже могу предположить, что через привилегии колдунам обда пыталась задобрить высшие силы, но успеха это не принесло. Разве только потом, после переворота, ни один из колдунов не примкнул к Ордену, и эта традиция держится до сих пор.

— А Орден до сих пор твердит, какое беззаконие творилось при обдах и колдунах! — добавил Юра. — И со своей точки зрения они даже правы.

— Правы, — пробормотал Липка. — Пожалуй, на этом и можно сыграть. Дар высших сил мы у Климэн Ченары не отберем, а вот остальное…

— Хочешь предложить начальству толкнуть ее на необдуманные решения? Вряд ли выйдет, она ни с кем не советуется.

— Можно зайти с другой стороны, — Липка обмакнул перо в чернила и занес над чистой страницей записной книжки. — Мы поможем Ордену искусственно создать настроения, которые пятьсот лет назад привели его к власти. Например, если взять эти документы и должным образом преподать, наиблагороднейший легко уговорит жителей Голубой Пущи вмешаться в войну на стороне Ордена. И у нас будет сила, которая сдержит Климэн Ченару, не даст ей взять Мавин-Тэлэй. А если мы сейчас поторопимся — то и переправиться через Принамку. Верховный совсем не против, если новая линия фронта проляжет по реке. Главное, чтобы не дальше.

— Климе это не понравится, — отметил Юрген.

— У нее нет агентуры в командовании Ордена и в Голубой Пуще, — отрезал Липка. — Поэтому она ничего не сможет сделать. Да и узнать должна как можно позже.

— Я понимаю.

— Не сомневаюсь. К тому же, уверен, что до конца операции тебя с Холмов на всякий случай не выпустят. А теперь, Юрка, подай мне вон тот фолиант с подоконника и раскрой на семидесятой странице. Я хочу выписать для отчета кое-какие тезисы…

Утреннее солнце начинало понемногу заглядывать в окно. Нежные лучи золотили пыльные обложки книг, лакированную столешницу и Липкины руки, державшие перо. Один луч взобрался по его спине, скользнул по волосам, делая их светло-соломенными.

Юрген подумал, что не будь у начальника заостренных ушей и прозрачных голубых глаз, его можно было бы запросто спутать с человеком. В точности так же, сдувая со лба золотистую прядь и чуть хмуря брови, обычно сидела за своими документами Клима. На миг сильфу почудилось, что он вовсе не пролетел за эти два дня половину Принамкского края и две трети Холмов. Все так же светит солнце, дружественно настроенное начальство планирует очередную интригу, в подробности которой не спешит посвящать… Интересно, Климе и Липке кто-нибудь говорил, насколько они похожи? Вряд ли, из общих друзей у них только сам Юрген, а он, как показала жизнь, до последнего склонен не замечать того, что у него под носом. Вот и сейчас: сходство этих двоих просто бросается в глаза, а он обратил внимание лишь почти год спустя. Хотя, прежде, возможно, это было не так заметно. Клима в два раза младше Липки, и «повзрослела» совсем недавно.

Костэн Лэй оторвался от записей и глянул на подчиненного. Он смотрел не в упор, как Клима, но не менее проницательно.

— Ты хоть завтракал сегодня?

— Да, в дороге.

— А домой, конечно, не залетал? Так, из ставки обды через две страны сразу в тайную канцелярию.

Юрген пожал плечами. Домой ему не хотелось. Там не ждало ничего, кроме тоски, пустоты и сада, который помнил Дарьянэ.

— Иди к Тоне, — распорядился Липка. — Пусть отыщет для тебя парадную форму. Возьму тебя с собой на доклад. Раз уж ты с Принамкской обдой на короткой ноге, то и нашему Верховному пора являться лично. Там заодно и позавтракаем, потому что я последний раз нормально ел, кажется, еще дома.

Он не пошутил, как обычно, о привычке подчиненного пересиживать на работе личные неурядицы, и Юрген был ему за это благодарен.

Мог ли всего пару лет назад вчерашний стажер Юрген Эв представить, что смерч занесет его в самую гущу политических событий? А теперь он вместе с Липкой стоит в кабинете Верховного Амадима, и глава четырнадцатого корпуса представляет молодого агента как «того самого» посла к обде в Принамкский край.

Верховный Амадим, в отличие от Липки, был на Климу совершенно непохож. Обда — хитрая, порывистая, с пронзительным колючим взглядом. Амадим же, сидевший в глубоком кресле у стола, казался неторопливым и холодным, хотя излучал вежливую доброжелательность. И уж его-то с человеком не спутаешь даже темной ночью со спины: фигура вытянутая, кудри легкие, точно припорошенные пеплом, а пальцы длинные и тонкие, с узловатыми суставами. Взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно Верховный слушал не главу четырнадцатого корпуса, а ветер за окном.

В кабинет подали горячий укропник со свежими лепешками, Липка под мерное звучание начальственного доклада преспокойно угощался уже второй, а Юрген был не в силах проглотить ни кусочка. Ему еще ни разу не доводилось завтракать в настолько высоком обществе. Конечно, если рассудить здраво, общество Климы, Геры и Теньки было нынче высоким не менее, но сознание упорно отказывалось проводить подобную параллель. Поэтому Юрген сидел, неестественно расправив плечи, на которые давила тяжесть серебряных погон парадной формы. Пару раз Липка незаметно пихал его под столом, но ничего этим не добился и вскоре оставил попытки расшевелить впечатлительного протеже.

— Таким образом, — подытожил глава четырнадцатого корпуса, — Последний визит Юргена Эра в Принамкский край можно считать удачным с дипломатической точки зрения. Обда Климэн вновь прислала Ристиниду Ар, выразила плановое письменное согласие со всеми пунктами текущих договоров и передала устные традиционные пожелания всех благ лично вам.

— Хорошо, благодарю вас, — кивнул Верховный, продолжая задумчиво глядеть поверх головы докладчика. — Сударыня Ристинида размещена в тех же комнатах, что и в прошлый раз?

— Да, господин Амадим.

— Славно. Распорядитесь, пусть передадут сударыне Ристиниде, что сегодня в три пополудни я жду ее для беседы в саду, — говоря о Ристе, Амадим будто бы оживился, сделал глоток укропника из снежно-белой чашечки, несколько раз моргнул и посмотрел на Юргена. — А теперь я хотел бы послушать, что скажете мне лично вы.

От такого поворота дел у Юргена язык к нёбу прилип. Смерч разберет, чего Верховный хочет услышать!

Липка проницательно глянул на друга и отложил лепешку.

— Будьте любезны задать интересующие вас вопросы, господин Амадим.

— Я с радостью на них отвечу, — поспешил добавить Юрген, чтобы его не сочли совсем уж немым чурбаном, непонятно как пробившимся в высокие послы.

Видимо, Амадим все-таки подумал нечто в этом роде, поскольку чуть улыбнулся и уточнил:

— В гостях у обды вы столь же немногословны?

— Климэн Ченара не любит болтунов, — ответил Юрген, надеясь, что это прозвучало не дерзко.

Теперь Амадим выглядел заинтересованным.

— А что она любит, по-вашему? Я слышал, вы с нею друзья.

— Да… — юноша замялся. — Да, пожалуй. Насколько это возможно с таким человеком, как Климэн.

— Ей чужды дружеские чувства?

— Не сказал бы, — Юрген снова умолк, подбирая слова. — Она не любит проявлять их открыто. Объективно говоря, жизнь Климэн Ченары не назовешь простой, и поэтому она сама непроста, — Верховный слушал участливо, не перебивая, и юноша слегка осмелел. — Нам всегда есть, о чем побеседовать, но она никогда не забывает, что я сильф с Холмов.

— Как думаете, почему она заинтересована именно в вас?

Паромная переправа от Института к городу Мятезучу находилась далеко не в самом широком месте Принамки, но даже там, стоя на одном берегу, едва удавалось разглядеть тончайшую неровную ниточку противоположного.

Наргелиса отплывала под утро, на самом последнем пароме. Летать через границы фронта на доске по нынешним временам было опасно. Теперь, когда обда обзавелась собственными досколетчиками, орденцы сделались подозрительными, и в небе могли ненароком пристрелить из ортоны своих же.

Ветер бился о волны мелкой рябью, скрипел натянутыми через реку паромными канатами. Липкий холодный туман пробирался даже под наглухо застегнутую куртку.

На сердце Наргелисы было так тоскливо и погано, словно его драли по кусочкам злые крокозябры. Институт пал! И не в кровавом сражении, а добровольно, решением большинства наставников и воспитанников. Институт, колыбель орденских птенцов, политиков, врачей, командиров, ласточек… Институт, который воспитал Наргелису. Твердыня, с самого детства казавшаяся вечной и нерушимой. И сейчас, слушая скрип веревок, плеск волн и завывания ветра, разведчица Ордена чувствовала себя безжалостно преданной.

Когда знакомый берег с плывущими в лоне тумана белыми башнями растаял вдали, Наргелиса, не удержавшись, всплакнула. Горькие слезы катились по ее запыленному лицу и капали с подбородка.

— Неужели все и правда потеряно? — прошептала Наргелиса. Она сжимала борт парома так сильно, что ногти впивались в рыхлое от влаги дерево. — Неужели я родилась в эпоху забвения Ордена, гибели его идеалов, и все, что остается теперь — погибнуть? Или… или допустить, что обда, дрянная жестокая девчонка Климэн, в чем-то права, и мое суждение о ней не совсем верно? Она ничем не лучше меня… Но меня прогнали из Института, а перед ней распахнули двери. И не беззаконные веды, не рекруты, не глупые селяне, а воспитанники и наставники, образованные, благородные люди, многих из которых я знаю! Небеса, высшие силы, духи лесные, почему, за что?!

Паром медленно тянулся по реке, превозмогая волны. Когда тот, предавший ее берег стал неразличим, Наргелиса перешла с кормы на нос, чтобы поприветствовать взглядом гавань Мятезуча.

Тумана на том берегу было меньше. То ли с рассветом его час прошел, то ли на южной стороне Принамки все иначе. Черная ниточка превратилась в бугристые силуэты строений, а вдоль берега, на сколько хватало глаз, щетинились тонкие темные палочки.

— Мачты! — выдохнула Наргелиса, чувствуя, как слезы высыхают на промозглом ветру. — Корабельные мачты! Значит, для Ордена ничего не кончилось!..

— Досколетчиков посылать на штурм нельзя, — рассуждал Гера, облокотившись ладонями на стол, где была расстелена карта южной части Принамкского края. — Небо над рекой полностью контролируется Орденом. Наших летчиков меньше, они не так опытны и еще не привыкли метко стрелять из ортон.

— Но наши доски быстрее, — напомнил помощник главнокомандующего.

Прочие ведские командиры, присутствовавшие на военном совете, закивали, соглашаясь. Бывшие орденские командиры, теперь давшие клятву обде, неодобрительно хмурились.

— Но наши летчики почти все — люди, — объяснил Гера. — А в Ордене то же большинство — с сильфийскими корнями. Кровь в небе очень много значит. Вдобавок, над водой любая сильфийская доска слабеет, и всё решит не быстрота, а мастерство.

— Твои предложения? — спросила Клима.

На этом совете, проводимом в актовом зале Института, обда помалкивала, потому что разбиралась в форсировании широких рек не более других. На летном отделении этому не учили, воспитанников готовили к войне с ведами, а в тех краях текла извилистая Сильфука, через которую при хорошей погоде можно было перебраться вплавь. На долю орденских земель пришлись могучая Принамка и оба моря: Кавье с Доронским, где со времен обды Ритьяра Танавы остались острова-крепости.

Так и вышло, что, оказавшись на берегах Принамки, где по воде издевательски полоскались обрубленные куски паромных канатов, войско обды замешкалось в нерешительности.

— Еще хочу отметить, — продолжил Гера, — что метательные установки, с помощью которых мы обстреливали крепости ядрами со взрывчаткой, не могут перебросить эти же ядра через реку: слишком далеко. Значит, надо будет разбирать их на этом берегу, перевозить и собирать на том. Из этого следует, что при переправе взрывчатка будет нам не помощник.

— А благодаря какому механизму стреляют огнем тяжеловики? — поинтересовался один из членов штаба. — Можно его перенять и усовершенствовать?

— Сильфийская магия, — сухо ответила обда, и больше вопросов не нашлось. Сильфам здесь никто не доверял.

Зато очнулся главный колдун.

— Быть может, сударю Артению Мавьяру, отсутствующему здесь по непонятной причине, повторить опыт с молниями, как под Фирондо?

— Сударь Артений, в отличие от тебя, занят делом, — не удержался Гера. — Вы, судари колдуны, лучше бы заморозили воду в Принамке и дали нам пройти всем войском, как по суше.

Колдун покосился на обду и тут же поубавил спесь.

— Прошу прощения, но это невозможно! Вода постоянно прибывает в движении, особенно речная. Даже если мы сможем заморозить часть реки, все мгновенно растечется и перемешается! А для того, чтобы заморозить всю реку и оба моря, даже у всех колдунов Принамкского края не хватит сил.

Клима чуть пошевелилась.

— Я думаю, сударь, во время твоей речи ты уяснил для себя, что молнии еще более неспокойны и подвижны, чем вода. Если нет — не препятствую тебе испытать это самому.

Колдун побледнел и замотал головой.

— Таким образом, — подытожил Гера, — нам необходимо сперва отвоевать на том берегу хоть небольшой клочок земли. А потом снова наладить паромные канаты, переправить метательные установки и начинать нормальное наступление.

Тут же последовал вопрос:

— Но как мы доставим воинов на тот берег, если с неба подобраться нельзя?

— Мы построим плоты, — объявил Гера. — Переправляться будем ночью, под покровом туманов. Вооружимся взрывчатыми стрелами, ударим внезапно. Рассчитываю, что получится продержаться там до прихода главных сил.

Члены штаба одобрительно зашумели, и лишь один из них, бывший благородный господин с полностью седой головой, попросил слова.

— Твой план хорош, сударь главнокомандующий. Но мой опыт говорит, что ты не учел несколько важных вещей. Во-первых, когда придет утро и туманы рассеются, переправившиеся воины будут открыты для атак с воздуха, а ортона стреляет дальше, чем арбалет. Во-вторых, ты не учел, что на том берегу у Ордена есть тяжеловики, полные сильфийского огня, и от них, опять же, просто стрелами не отобьешься. Нужно очень много колдунов, а они — простит меня присутствующий здесь сударь — плохие вояки, когда дело доходит до рукопашной. А рукопашная будет, потому что орденцы тоже поймут, как важен для нас этот пятачок суши на их берегу. В итоге переправившихся загонят в воду, где изрубят и утопят, несмотря на взрывчатку, а канаты парома опять перерубят. И хорошо, если в тот момент паром не будет на середине реки. Его в лучшем случае может отнести течением к Доронскому морю, в Принамкское озеро, и прибить к острову-крепости Аталихану. А в худшем потерявший управление паром будет расстрелян с воздуха теми же досколетчиками.

В зале повисло недолгое тягостное молчание.

— Да, я этого не учел, — серьезно согласился Гера. Он умел признавать свои ошибки и никогда не уставал учиться. — Что ты можешь предложить?

— Для начала послать разведчиков, — сказал старый орденец. — Так мы хоть сможем точно узнать, что нас ожидает. А то четверть присутствующих понятия не имеет, что может сейчас твориться на том берегу, а три четверти из нас, судари бывшие веды, там вовсе никогда не бывали. Пусть разведчики плывут, как ты планировал, на плоту, ночью. Пусть с ними отправится колдун, чтобы нагонять туманы. Но дайте им с собой доски, чтобы в случае чего у них оставался шанс уйти с реки небом.

— Еще есть вопросы и предложения? — спросила Клима. Штаб молчал. — Значит, заседание на сегодня окончено. Воинов разместить на нашем берегу, подготовить разведчиков и отправить их этой же ночью. Завтра жду доклада.

Посланные разведчики не вернулись. Ни завтра, ни спустя три дня. Следующие две группы разведчиков тоже канули в никуда. Ровное темно-синее зеркало Принамки неожиданно стало для обды самой неприступной из крепостных стен.

Осень тем временем добралась и в южные края. Дули промозглые ветры пополам с дождями, а в солнечные дни глаз радовала пестрая листва.

Раздосадованная задержкой, Клима ходила по белым коридорам Института мрачная и сердитая, строго карая всякого бездельника, который попадался ей на глаза. Дружное обожание воспитанников немного смягчало нрав тщеславной обды, но былой радости чужое восхищение ей уже не приносило. Из опасного приключения и средства прославиться власть постепенно превратилась в тяжелую рутинную работу, напоминавшую о себе в любое время суток. Клима не помнила, когда в последний раз спала больше шести часов и проводила время не в совещаниях и не в разборе документов.

На шестой день после пропажи последней группы разведчиков Гера отправился к Теньке. Колдун теперь занимал весь институтский чердак, где когда-то хозяйничал сам Гера. Чем он там занимается, было известно лишь обде и паре-тройке особо доверенных. Временами с чердака загадочно попахивало, побулькивало и покудахтывало. Каждый день заботливая Лернэ по лесенке таскала брату еду и говорила, что Тенечка занят, а еще очень грустит.

Тенька и правда пребывал в меланхолии. С первого взгляда это трудно было понять, но Гера успел хорошо изучить друга и теперь видел то, чего могли не замечать другие: меньше веселых искорок в глазах и нездоровые тени под ними, вихры торчат больше обычного. А еще в глаза бросался чудовищный беспорядок, от которого за последний месяц Гера успел отвыкнуть.

— С Айлашей ты так и не помирился.

— Ага, — сокрушенно подтвердил Тенька. — Обиделась на меня, как пень. В зеркало не заглядывает и не разговаривает.

— С другими девушками тебя это не волновало, — напомнил Гера.

— То другие, а то — она! — вздохнул колдун, и друг понял, что влюблен тот по-прежнему и не на шутку. — Чего пришел-то? Лерка наболтала, будто я тут реву в три ручья, и ты утешать рванулся?

— Нет, — покачал головой Гера. — Тенька, вот скажи, твои доски — совсем как сильфийские?

Оба посмотрели на ряд свежевыпиленных досок у стены, еще не крашеных, но уже снабженных креплениями. Тенька признался:

— Не совсем. Они больше похожи на ту, которую я несколько лет назад заставил летать для Климиной контрольной. Наша многомудрая обда уже поворчала из-за того, что летчиков придется переучивать.

— Клима была здесь? И летала на новой доске?

— Была, конечно, — пожал плечами Тенька. — Она через день забегает. А летала… так, по чердаку, неинтересненько. Большие испытания запланированы на середину осени, тут еще надо придумать, чем окрашивать корпус, чтобы древесина не гнила от времени.

— То есть, — продолжал Гера возникшую у него и все больше подтверждающуюся мысль, — доски уже на ходу?

— Теоретически да. Но на практике…

— А воды они боятся?

— Чего? — удивился Тенька. — А, ты о том, что сильфийские сбоят под морями и большими озерами? Не знаю. Говорю же, испытаний пока не было. Хотя, теоретически не должны. Устройство тамошних вербальных привязок…

Но дальше Гера его не слушал.

— Одолжи мне одну из своих досок. Хочу испытать ее лично.

— Врешь, — без раздумий сообщил Тенька, глядя другу в глаза.

Гера почувствовал, что краснеет.

— Не совсем вру. Это секретное дело для пользы отечества.

— Снова врешь, — ухмыльнулся колдун. — Вернее, пытаешься недоговаривать. Но до Климы тебе далеко.

— Ладно, — сдался Гера. — Пообещай, что дашь мне доску, если я честно расскажу, зачем.

Тенька догадливо прищурился, явно проглядывая помыслы Геры насквозь.

— Ты чего-то затеял, — в минуты обращения к дару его голос становился монотонным, а фразы короткими. — Чего-то опасное. Ты боишься, что тебя не пустят. Ты понимаешь, что сам бы себя не пустил. Тебе кажется, никто, кроме тебя, этого не сделает, — Тенька сморгнул и нормальным голосом осведомился: — Так что за очередное интересненькое геройство ты задумал? Пока не расскажешь, о доске и не мечтай!

Гера понял, что хитрости не вышло, а Тенька, при всей безалаберности, не тот человек, который без вопросов выдает товарищу ценный инвентарь для опасных дел.

Он растер пальцами виски, сел на какой-то мешок и принялся каяться:

— Три группы разведчиков не вернулись. Почти месяц прошел, а мы до сих пор не знаем, что на том берегу. Колдуны не могут заморозить целую реку, а сама Принамка не замерзает на зиму. Клима злится, войско хочет действия, а я, главнокомандующий, не могу сделать ничего, кроме как послать людей в неизвестность на верную смерть.

— И ты решил послаться сам, — с иронией подхватил Тенька.

— Мне кажется, причина в том, что плоты с разведчиками обнаруживали, — продолжил Гера. — А на досках над рекой они улететь не смогли. Ты сам сказал, что твои доски могут летать где угодно и при любом ветре. Если у меня будет такая, я смогу обойти орденцев на реке и в небе. Ведь я был одним из лучших летчиков Института, хотя и не имею сильфийских корней. Туда я отправлюсь на плоту, а чуть что — пересяду на доску. На кону исход переправы! Тенька, ты должен меня понять.

— Да уж понимаю, — согласился Тенька. — Клима, конечно, не знает? Эх, а еще выговаривал ей за Фирондо! Ну, высшие силы с ней, наша дорогая обда сейчас такая занятая и расстроенная, что ей будет лучше узнать про наши похождения после, а не до. Когда плывем?

— «Наши»? «Плывем»?! Тенька, я не возьму тебя с собой!

— Почему это? Доска моя, неиспытанная, и если в полете чего-нибудь интересненькое засбоит, только я смогу ее починить.

Гера поднялся с мешка.

— Во-первых, в отличие от меня, ты незаменим. И не спорь, будто у тебя уже появились ученики! Они вдесятером делают меньше, чем ты один. Во-вторых, посмотри на себя, бледная дохлятина: ты упадешь в обморок посреди реки, и я не буду знать, что с тобой делать. Сударыня Налина сказала, что от той молнии ты еще долго не оправишься, особенно при твоем образе жизни. И в-третьих, ты не умеешь вести себя тихо во время разведки. То сопишь и топаешь, то сморкаться начнешь, то заговоришь в полный голос…

— То есть, — невозмутимо перебил Тенька, продолжая смотреть ему в глаза, — если я пообещаю не сморкаться во время разведки, мы договоримся?

Вечером разыгралась непогода, но к темноте улеглась, оставив лишь легкое марево холодной мороси. Кусты красной сирени в институтском саду неслышно качали отяжелевшими от влаги ветвями. В теплых спальнях за витражными окнами перешептывались перед сном воспитанники.

По традиции Институт засыпал рано, и когда в коридорах затихли шаги и голоса, Гера вышел из своей комнаты и поспешил на чердак. На нем были изрядно заношенные форменные штаны, успевшие поменять горчично-желтый цвет на неопределенный, и летная куртка, позаимствованная из штата вещей наставников, потому что все куртки воспитанников, к удивлению Геры, оказались слишком узки в плечах. Громоздкого оружия вроде меча или ортоны он брать не стал: с ним и утонуть проще, и маневрировать на доске сложнее.

Гера застал Теньку за сборами: колдун стоял посреди чердака и распихивал по многочисленным карманам какие-то мелкие непонятные предметы, назначение которых Гера зарекся определять еще в начале их знакомства. Если у нормального человека на штанах могло быть, самое большее, два-три кармана, то Тенька нашивал их с десяток, один на другой, чередуя с заплатками, потому что содержимое карманов неизбежно протекало, оставляя уродливые пятна, прожигало или протирало ткань насквозь, или смиренно копилось до того времени, пока переполненный до отказа карман не рвался естественным путем.

Но если к Тенькиным штанам Гера привык и удивляться разучился, то рубашка друга повергла его в изумление. Точнее, ее дикая расцветка: яркие бело-синие полоски, чуть переливающиеся в свете ламп.

— Только не говори, что ты собрался на разведку в таком виде!

— Правда, интересненькая штука? — оживился Тенька, закатывая слишком длинные облегающие рукава до нужного размера. — Это мне отец Айлаши подарил, когда мы гостили у него в гараже. Он в молодости плавал на военных межзвездных кораблях, это их традиционная униформа. Говорят, удачу приносит.

На взгляд Геры, традиционного в одежке не было ничего.

— Тебе она принесет только обнаружение противником! Или это такая месть за то, что я стребовал с тебя обещание не сморкаться?

— Еще она теплая, — добавил Тенька. — Мне даже куртку не надо будет надевать.

— Совсем об тучу стукнулся, — проворчал Гера, уже прикидывая, как вытряхивать друга из этой «униформы».

— Да чего ты опять волнуешься? Сверху еще обычная рубаха будет. И мой жилет с карманами, — Тенька заглянул себе за спину, любуясь на переливы синих полосок и мечтательно протянул: — Но до чего ж интересненько… Скорей бы Айлаша дуться перестала!

От Института до берега Принамки, где ждал загодя приготовленный плот, было решено лететь на доске, чтобы заодно хоть немного ее испытать. Уже налаживая крепления, Гера усомнился:

— Она точно вытянет двоих?

— Нас с Климой тянула.

— Я намного тяжелее Климы…

Двухместных досок, то есть, с двумя парами креплений, среди опытных образцов не водилось, поэтому Гера закрепил себе правую ногу, а Теньке левую и велел держаться покрепче.

Первые неожиданности начались еще до вылета.

— Она не реагирует на движение стопы, — нахмурился Гера, для верности приподнявшись на носок.

— Ага, вот Клима и бурчала, что всех переучивать придется. Ты захоти не воспарить в небо, а оттолкнуться от земли.

— Какая разница?

— Я тоже не знаю, — развел руками Тенька. — Но Клима сказала, что принципиальная!

Гера внял совету, и с третьей попытки доска дрогнула, с пятой — зависла над полом, а с восьмой — вылетела в чердачное окно.

На Принамке морось была сильнее, и мокрые весла норовили выскользнуть из рук. Доску положили на середину плота и уселись на нее, не вынимая ног из креплений. Светлая шлифованная древесина от влаги вмиг стала темной и шершавой.

— На сильфийскую доску в таком состоянии я бы полагаться не стал, — отметил Гера, орудуя веслом.

Тенька усердно греб с другой стороны, и это дело давалось ему не просто — едва отплыли от берега, а уже дыхание тяжелее обычного. Гера предчувствовал, что вскоре ему достанутся оба весла.

Небо, как по заказу, было затянуто тучами, и, если бы не плеск, могло показаться, что друзья плывут по той самой межзвездной черноте, где когда-то плавал в своей загадочной полосатой униформе отец Айлаши.

— Мы с курса еще не сбились? — шепотом уточнил Тенька некоторое время спустя.

— Не должны, — так же тихо ответил Гера. — Я посчитал…

Далекое пятно света в непроглядной черноте они увидели одновременно. Неровное, мерцающее, но довольно яркое, что не позволяло спутать его с каким-нибудь бликом на волне.

— Чего это такое интересненькое? — задумчиво произнес Тенька.

— Тише, — шикнул Гера. — Что бы оно ни было — нам лучше себя не выдавать. Мы не знаем, как пропали остальные разведчики.

— На берег не похоже.

— Верно. На нашем берегу такого нет, а до того мы бы не успели доплыть. Это даже еще не середина реки.

— Ой, гляди, второй «светлячок»! Видишь, там, правее?

— Вижу, не ори. Можешь определить, что это?

— Не-а. Далеко. Нам бы поближе подобраться…

Гера задумался, принимая решение. С одной стороны, от подозрительных «светлячков» лучше бы держаться подальше, а с другой — надо узнать, с чем они имеют дело. Энтузиазма не прибавляла мысль, что пропавшие разведчики могли рассуждать точно так же.

— Хорошо, будет тебе ближе. Дай весло, ты не умеешь тихо грести. Пригнись и смотри в оба, ничего не упускай.

— Вон третье пятнышко, — тут же доложил Тенька. — Похоже, они двигаются… против течения. Может, это какие-нибудь речные крокозябры, которые светятся, как пни-гнилушки в лесу?

— Скорее уж неведомая пакость орденцев, — не согласился Гера.

Приблизиться к пятну света не составило труда: оно само плыло навстречу. Постепенно стало видно, что это не один «светлячок», а целая группа огней. Медленно-медленно делались различимы во мраке и мороси темное продолговатое тело со вздутыми боками и множеством тонких лап, треугольные полотняные гребни наверху…

— Да это же корабль, — ахнул Гера. — Вон весла, борта, мачты с парусами, масляные лампы…

— Какой здоровенный! — поразился Тенька, ни разу в жизни не видевший корабля.

Гере тоже доводилось любоваться ими только на картинках, но сейчас было не до восхищений.

— Гляди, метательные орудия: два, четыре, шесть… а если еще с другого борта…

— И площадка для досок на мачте, — пригляделся Тенька. — Вон, один летчик как раз приземлился.

Корабль двигался прямо на них, и Гера стал поспешно грести назад, чтобы не оказаться в пятне света. Ему стало понятно, как попались прочие разведчики, и почему не смогли уйти воздухом. Если их увидели с корабля, то могли бросить в плот зажженную стрелу, чтобы привлечь досколетчиков. А пикировать на сильфийской доске сверху гораздо проще и быстрее, чем взлетать.

Но маленький плот двигался гораздо медленнее корабля, а сзади вырастал из темноты еще один, такой же огромный, треплющий парусами на ветру.

Гера отбросил ставшие ненужными весла.

— Тенька, держись крепче. Сейчас мы…

И тут в плот с треском влетело каменное ядро, пущенное с ближайшего корабля.

Гера сам не помнил, как оказался на ногах, подпрыгивая вместе с доской над вздыбленными обломками плота. Он не смог взлететь: по привычке сделал сильфийское движение ногами, и дернувшаяся было доска громко плюхнулась обратно на воду.

Над головами засвистели стрелы. Все — мимо, потому что орденцы тоже ожидали взлета доски и заранее целились выше.

Тенька не успел подняться и теперь каким-то чудом держался на корточках, мертвой хваткой вцепившись Гере в штанину.

По всем законам природы любая сильфийская доска должна была утонуть, но эта, словно второй плот, продолжала держаться на плаву, даже не проседая под тяжестью пассажиров. К сырому запаху речной воды примешался отчетливый запах гари — это кроме обычных стрел полетели горящие. Одна из стрел взъерошила волосы на Гериной голове.

Спрашивать у Теньки, умеет ли его изобретение взлетать прямо с воды, и если да, то как это делается, было некогда и, скорее всего, бесполезно.

— Вверх! — заорал Гера, крутанулся, уходя от очередной стрелы, и со всей силы оттолкнулся доской от волны.

Доска взмыла вертикально, и с такой неожиданной скоростью, что даже у Геры потемнело в глазах и перехватило дыхание. О том, что сейчас чувствует непривычный Тенька, он старался не думать. У бока мелькнула стрела, надорвав куртку — на этот раз не арбалетная, а ортонная, и Гера понял, что они попали во владения орденских летчиков.

Отсюда, сверху, открылся вид на реку и на непрерывную двойную цепь корабельных «огоньков». Навскидку их было больше полусотни. Корабли держали речную границу.

Уходя от обстрела и погони, Гера пустил доску в долгую горизонтальную спираль и ощутил, как Тенька бешено рванул его за штанину, а потом центр тяжести сместился, как бывает, если один из летчиков не удерживается и начинает свободно болтаться за пределами доски, сохраняемый от падения лишь зажатой в креплении ногой.

В Институте учили, что надо перевернуться вниз головой и медленно скользить в таком положении, чтобы повиснуть рядом с напарником, дать ему возможность за себя ухватиться и сообща повернуть доску обратно, завершая маневр. Но когда тебя преследует не меньше двух десятков летчиков, это подобно смерти. К тому же, Гера сомневался, что Тенька поймет, какие движения от него требуются. Да и что он вообще в сознании.

Плечо взорвалось болью, и Гера споткнулся в воздухе, резко оборвав спираль. Болтающийся вне видимости Тенька задал инерцию, доску задрало вверх, Гера сложился пополам, сгибая колени, и ударился лбом о металлический остов собственных креплений.

В глаза брызнули искры, и остатками ускользающего рассудка юноша успел понять, что доска неуправляемо падает, и подумать: «Конец!»

Над головой шелестели, смыкаясь, густые камыши. От этого непрерывного шелеста, отзывавшегося в голове болью, Гера очнулся. А может, еще от сырости и другой боли — в плече.

Первой мыслью было: «Это невозможно!»

Второй: «Это плен!»

Камыши почти скрывали небо, но Гера ясно видел, что уже светает. Наверняка и солнце успело выглянуть из-за горизонта. Тихо плескала вода. Квакали лягушки.

— О, очухался, — радостно сказал знакомый голос, и Геру для верности осторожно похлопали по щеке.

— Тенька… — шепнул он непослушными еще губами, — мы где?

— Где-то на берегу в камышах, — философски изрек Тенька таким тоном, словно это его совершенно не заботило. — Ты как себя чувствуешь?

— Как смерчем пожеванный. Нас… в плен взяли?

— Кто ж им даст! — решительно опроверг колдун. — У нас тут самая что ни на есть свобода. Правда, далекая от цивилизации.

Он пересел так, чтобы Гера мог его видеть. Тенька выглядел потрепанным, но вполне живым и здоровым.

В ушибленную голову назойливо стучались тысячи вопросов. Гера титаническим усилием упростил их до пары слов:

— Что случилось?

— Мы шлепнулись в воду, — Тенька непроизвольно потер спину. — Хорошо шлепнулись, чуть не потонули. Орденцы так и подумали. Им и в голову не могло прийти, что моя доска, оказывается, умеет держаться на воде! Мало того, она плавает не хуже, чем летает по небу. В общем, мы булькнули, по нам выпустили финальную порцию стрел и успокоились. Я под водой смог уцепиться за доску и направить ее куда подальше. Потом выплываю, гляжу — ты в обмороке. Но живой. В общем, плыли мы, плыли, и приплыли в эти камыши. Тебя стрелой зацепило, но не сильно, навылет. Я не сударыня Налина, но, чем мог, замотал. Еще шишка на лбу, но с ней ничего не поделаешь.

Гера пошевелил плечом и поморщился.

— Почему ты не позвал помощь? Мы далеко от лагеря?

Тенька потупился.

— Тут так интересненько получилось… Я ж не понял сразу, куда плыву. Словом, мы на орденском берегу. Зато отсюда видно, как корабли причаливают к пристани. Очень красивое зрелище, с рассвета любуюсь.

Гера вполголоса выругался.

— Ты-то сам как? Не ранен?

Тенька дернул себя за воротник.

— Чего мне сделается? Я ж в полосатой рубашке! Только лодыжку вывихнул, пока нас в воздухе мотало. И об воду спиной треснулся. Но это ерунда!

Они провели в камышах весь день, дожидаясь сумерек и заодно наблюдая за пристанью. Пробовали считать корабли, но их было так много, что друзья всякий раз сбивались.

— Наверное, весь речной флот сюда пригнали, — предположил Гера. — Нам в Институте рассказывали, что между Кавьим и Доронским морем по Принамке плавают вот такие корабли, возя людей и грузы. По течению только на парусах, против течения — на веслах. Но их основные пристани у морей, особенно на острове Аталихане. Должно быть, именно там корабли вооружили метательными орудиями. Это мы с плотов стрелять не можем, а они с корабля — запросто, их отдачей не потопит! Теперь нечего и думать, чтобы соваться на реку, как я хотел. Только людей погубим. Надо изобретать новую стратегию.

— Может, корабли у них спереть? — внес предложение Тенька, жуя камышинку.

— Как? К ним даже подобраться нельзя!

— А мы на моих досках, под водой. Оденем всех воинов в полосатые рубашки, чтобы удачу приманить, и вперед, за обду и отечество!

— Сколько у тебя досок?

— Мало, — вздохнул Тенька. — Десятка два.

— Нужно хотя бы несколько сотен.

— Это к зиме. Припрягу учеников и, если соображать будут, штук пятьсот сделаем.

— А еще нужно время, чтобы переучить летчиков, — напомнил Гера. — Да и вода хоть зимой не замерзает, но такая холодная, что не поныряешь. Значит, если в ставке ничего не придумают, с наступлением придется повременить до весны.

— Клима ужасно расстроится, — предрек Тенька. Ему на колено прыгнула зеленая лягушка, квакнула и скрылась в камышах.

— Не только она…

Ближе к середине дня стала известна еще одна неприятная новость. Среди орденских триколоров глазастый Тенька разглядел другие знамена: темно-синее дерево на светло-зеленом фоне. Это был флаг Голубой Пущи.

— Клима опасалась, что наиблагороднейший сумеет с ними договориться, — покривился Гера. — Когда Выля была в Ордене, она доносила, что переговоры всякий раз заходят в тупик. Жители Голубой Пущи никогда не любили вмешиваться в войны. А сейчас, видимо, наиблагороднейший нашел, чем их убедить. И как бы не без помощи сильфов…

Вечер тянулся особенно долго, темнота наступала нехотя, а ночь выдалась не по-осеннему ясной: каждую звездочку на небе видно и лунная дорожка на полреки.

Но выбирать не приходилось.

Гера и Тенька сумели добраться до Института только к вечеру следующего дня — пропахшие лягушками, в тине пополам с грязью, голодные и уставшие. В таком виде и отправились сдаваться Климе в директорский кабинет, из-за чего Гера чувствовал себя провинившимся воспитанником.

Обда долго созерцала их тяжелым взглядом исподлобья, очень выразительно и с чувством комкая в кулаке какую-то бумажку. Когда провинившимся воспитанником почувствовал себя и Тенька, а от мокрых ног «разведчиков» начала расползаться грязная лужа, Клима с силой швырнула измятую бумажку в мусорное ведро и, наконец, изрекла:

— Думаете, орать буду, смерчи вас дери? Не дождетесь. В другой раз либо докладывать перед авантюрой, а не после, либо можете не возвращаться.

Она выдержала паузу, чтобы нерадивые соратники до конца осмыслили сказанное, а потом деловым тоном спросила, что они смогли узнать.

Во время доклада Клима мрачнела все больше и больше, крепко переплетала пальцы и докрасна терла этим двойным кулаком переносицу. Услышав о подкреплении из Голубой Пущи, она зло скрипнула зубами, а в ответ на предположение Геры бросила:

— Конечно, сильфы! Больше некому. И не просто «сильфы», а вполне конкретный Костэн Лэй, чтоб у него доска треснула и укроп погнил! Юра однажды проговорился, как здорово его обожаемый начальник умеет копаться в архивах и находить нужное. Наверняка Костэн Лэй и в этот раз нашел сведения или аргументы, которыми наиблагороднейший смог убедить Пущу!

Клима поворошила на столе бумаги, еще раз смерила подданных неодобрительным взглядом.

— Завтра в девять утра я назначу совет ставки. Будьте там оба. Тенька, приходи на советы и впредь. Всем до смерча надоело слушать, как старший колдун ничего не умеет.

— Но опыты!..

— А опыты ставь в свободное от советов время!

Тенька недовольно сморщил нос, но возражать дальше не стал. Климу не переспоришь.

В дверь кабинета постучали, и вошел Зарин — такой же мокрый и уставший, лишь грязи поменьше. При виде Климы его изможденное лицо просияло, словно само существование обды придавало Зарину сил.

— Мы вернулись! — воскликнул он. — И привезли ее!

Клима настолько обрадовалась, что перестала хмуриться и разжала кулак. Она встала из-за стола, подошла к Зарину, и тот неожиданно сгреб ее в охапку, чуть приподняв над полом. Клима, помедлив, прикоснулась щекой к его щеке и мягко сказала:

— Ну, хватит. Поставь меня на место.

Зарин смутился и разжал руки. Клима одернула платье, заправила за ухо локон из прически.

— Какова из себя моя гостья?

Зарин усмехнулся, вспоминая.

— Судя по виду, она застала еще первых обд. Но держится бодро, ее даже не пришлось уговаривать на путешествие, и часть дороги мы летели на досках. Говорит, ей очень интересно на тебя посмотреть и составить свое мнение. Привезла с собой шкатулку с какими-то реликвиями, но никому их не показывает. Сегодня она устала с дороги, а завтра утром рассчитывает повидаться.

— В таком случае, я перенесу совет на полдень, — решила Клима. — А в девять жду ее здесь. Тенька, Гера, вам тоже разрешаю прийти.

— А мне? — спросил Зарин, не сводя с нее глаз.

Клима ответила на его взгляд и кивнула.

Загадочная дочь человека, одарившего отца Налины Делей портретом прабабки Костэна Лэя, оказалась седой сгорбленной старушкой, в которой морщин и бородавок было больше, чем росту. Она назвалась сударыней Теей, и с порога уставилась на обду во все глаза, подслеповато щурясь.

Клима представила себя, своих соратников, предложила гостье сесть в специально приготовленное для нее кресло и отведать отвара ромашки.

Сударыня Тея долго и суетливо устраивалась в кресле, расправляя юбки и успевая следить, чтобы Гера налил ей в чашку ровно столько отвара, сколько она хочет выпить. Наконец, перестала крутиться, сдула с рукава в кулачок несуществующую пылинку и позвала:

— Заринька, поди сюда. Где мой ларчик?

Зарин шагнул к креслу и подал старушке увесистую на вид шкатулку, обитую зелеными от времени медными пластинами. Тея пристроила «ларчик» на коленях, извлекла откуда-то из складок одежды маленький ключик и, ловко щелкнув замком, отворила крышку. Снова пристально глянула на обду, и достала желтый от времени лист бумаги, удовлетворенно произнеся:

— Похожа. Да. Совсем похожа!

Она развернула лист лицевой стороной к остальным. Это был портрет молодой девушки, примерно Климиного возраста. Цветной и удивительно точный: художник поставил себе задачу запечатлеть самые мельчайшие черточки, от легкого румянца на щеках до темного волоса, выбившегося из косы.

Эта девушка была моложе, когда Клима видела ее во сне.

— Да, — неуверенно отметил Зарин, сличая лицо обды с портретом. — Вроде что-то есть…

— Совсем не похожа, — заявил Гера.

— Вылитая! — потрясенно ахнул Тенька. — Да вы не на лицо, на глаза посмотрите! И представьте, что они не светло-светло-золотистые, а черные.

— Это обда? — спросил Зарин.

— Не просто обда, — поправила сударыня Тея, — а Обда! Та, которая первой приняла бремя дара высших сил. Этот портрет, нарисованный при ее жизни и сохраненный колдовством от тления — наша самая драгоценная семейная реликвия. А наш род — потомки Обды.

Клима усмехнулась своим мыслям.

— Ты ведь ради этого позволила уговорить себя на дальнюю дорогу, сударыня Тея. Как многие на ведской стороне, ты не верила, что я — истинная обда, и проехала через всю страну, чтобы узнать наверняка.

— Твоя правда, — не стала отпираться Тея, бережно пряча портрет обратно и щелкая замочком.

Она передала шкатулку Зарину, снова поправила все свои юбки, маленькими глоточками в один присест выпила полчашки отвара.

— Зачем меня, старуху, понесло к обде, мы разобрались. А вот каков интерес обды до старой Теи?

— У меня, как ни странно, тоже портрет, — не стала лукавить Клима и протянула старушке медальон. — Есть три таких портрета. Один был у орденского убийцы, подосланного ко мне. Другой у орденской разведчицы. Третий принадлежит Эдамору Карею. Его жена, Налина Делей, сказала, что владельцем оригинала был твой отец. Ты знаешь, кто здесь изображен?

Сударыня Тея едва глянула на портрет.

— Как не знать, — пожала она плечами. — Ветреная была девчонка. Вышла за сильфа и — фьють! Только и видели ее в Принамкском крае, — тут старушка хитро улыбнулась. — Но ты, обда, конечно, спрашиваешь не об этом. Да. Я все могу тебе рассказать. Но история долгая, путаная-перепутанная, как и все в общем-то истории, где замешаны родственные связи и высшие силы.

— Время у меня есть, — заявила Клима, подавшись вперед. — Говори.

— Тогда слушай, — торжественно произнесла Тея, прикрыла сморщенные веки и начала рассказ.

Давным-давно, когда сильфы еще висели далеко на севере, цепляясь ушами за кедры, а крокозябр били топором промеж глазных отростков, в Принамкском крае жили люди. Волосы их были темны, как стволы деревьев, а глаза желтые, как молодой янтарь. Жили они в устьях Принамки и Сильфуки (которую так, понятно, никто еще не называл), и более всего на свете почитали землю да воду.

Но в какой-то год с Кавьего моря явились другие люди, точно перевернутые отражения местных жителей. Волосы их были желтые, точно пшеница по осени, а глаза чернее земли, на которой она растет. Лихо ли, благо ли привело тех людей на Принамкские берега, уже и не узнать. Они захватили земли в устьях Принамки и Сильфуки, а прежних жителей оттеснили к горам. Много тогда было пролито крови, много построено и разрушено крепостей. Новые жители Принамкского края не захотели перенять традицию поклонения высшим силам, и даже не задумывались, откуда пошел обычай предавать мертвых земле и воде.

Мало кто знает, но с высоты северных пиков гор хорошо видно, что Сильфийские Холмы стоят на побережье кислых морей, за которыми начинается пустыня сплошного льда. Над теми краями властвуют Небеса. И сильфы, в отличие от людей, всегда помнили своих покровителей.

Постепенно дети Небес посваливались со своих кедров и начали расселяться по Принамкскому краю. Холмы их тогда вовсе не интересовали — какой интерес к пустыне может быть у того, кто хочет досыта есть и пить? И вот, уже второй народ людей гнали от берегов Принамки и Сильфуки. Куда им было идти? В горы путь заказан, и тогда многие люди двинулись за Принамку, где их приняла под сень Голубая Пуща.

Но были и те, кто остался воевать. Страшные битвы видали в те времена западные берега Сильфуки, уже имевшей это свое название. Сильфы строили крепости Фирондо, Редим, Компиталь и Вириорта. Люди брали эти крепости, разрушая и отстраивая вновь. Потом их одолевали сильфы, и все повторялось заново.

А тут с Доронского моря пришла иная напасть: могучие яростные существа на кораблях под клетчатыми парусами. Они поклонялись огню и тоже были не прочь поселиться в Принамкском крае, прогнав с лакомых земель всех остальных. Но там уже было слишком тесно.

Первыми врагами доронцев стали сильфы, жившие на острове Аталихане, а потом и люди. Война была повсюду, народы и племена делили равнину и никак не могли поделить. Лишь в закрытой от мира Голубой Пуще было спокойно, а городок Мавин-Тэлэй служил для торговли с внешним миром. Ни о каких обдах, понятное дело, тогда не знали. А между тем их время приближалось.

Глядя, как сильфы просят о милости Небеса, а доронцы жертвуют многое огню, люди равнины тоже стали искать себе покровителей. Но крокозябры и духи лесные лишь забирали кровавые жертвы, ничего не давая взамен.

Однажды один купец с равнины, достаточно помотавшись по свету, задался вопросами несправедливости бытия. Неужели людям не досталось никакой высшей защиты, которая могла бы ниспослать им чудо и спасти от истребления? Эти вопросы привели купца в горы, где он узнал о культе высших сил. Обрадованный, он привез на равнину это знание, а заодно молодую горскую жену, выстроил капище и воззвал. Но высшие силы молчали.

Купец не сдавался. Он оставил все дела, поселился на капище, а умирая от старости, завещал пятерым детям докричаться до покровителей людей.

Постепенно вокруг капища выросло небольшое поселение. Его жители от имени равнины взывали к высшим силам, моля услышать и послать чудо, которое спасет род людской в Принамкском крае. Постепенно высшие силы стали откликаться. Тогда были открыты первые проявления колдовства, касавшиеся в основном изменения воды и глины. Попутно поселяне лепили чудесные горшки и продавали их в ближайшем городе.

Но потом в поселение нагрянули служители культа крокозябры и вырезали всех жителей до единого. Чудом выжила лишь девочка по имени Обда, правнучка того купца, горянка по виду. Она смогла воззвать к высшим силам так, и сказать им такое, что те заговорили с ней. И заключили сделку. Если людям равнины, чужакам в Принамкском крае, и впрямь нужно покровительство высших сил, то пусть. Обде будет послан невероятный дар. Каждое ее слово станет услышано. Второй дар проявится в том, что ее желания, изреченные вслух, начнут сбываться. Обда велит людям объединиться, пойти за ней, и так будет. А чтобы Обда по неопытности не натворила глупостей, ей дадут третий дар — небывалую интуицию.

Обде удалось совершить невозможное. Она объединила разрозненные племена равнин, установила временный мир с горцами, отбросила сильфов на Холмы и разбила доронских захватчиков. В центре Принамкского края, на пересечении всех дорог и путей была воздвигнута крепость Обды, получившая название Гарлей, что на языке пришельцев с Кавьего моря означало "единство". Гарлей стал новой столицей Принамкского края.

Всюду возводились капища высших сил, пособники культа крокозябры уничтожались без жалости. Появились первые колдуны — ученики обды. Народ души не чаял в своей правительнице, но жизненный путь ее подходил к концу. Обда беспокоилась, что после ее смерти все развалится.

Она пришла на свое старое капище близ разрушенной сильфийской крепости Редим и взывала к высшим силам сутки напролет. И снова была услышана. Высшие силы сказали, что когда Обда умрет, они передадут ее дар другому человеку, не менее достойному, которого сами выберут.

Настал срок, и Обда умерла. А день спустя после ее смерти в Гарлей пришла светловолосая девушка и сказала, что ей нужно занять место правителя. Колдуны спросили у высших сил, тот ли человек перед ними. И высшие силы поведали, как это можно проверить. Надо вырезать на коже девушки символ, под которым Обда объединяла племена — Формулу Власти — три вертикальные линии перекрещивает горизонтальная. Три черты символизируют три дара высших сил, а четвертая — объединение их в одно. Символ вырезали, и порезы осветились зеленым, пропав. Девушка взяла титулом имя своей предшественницы. Вторая обда укрепила многие крепости и несколько раз разбила войска горцев.

Так наступило время обд.

Сударыня Тея задумчиво глядела куда-то вдаль, точно видела сейчас те древние времена, когда юная Обда докричалась до высших сил.

— …Ничто не дается просто так, — вздохнула старушка. — «Формула власти» — это название не только дара, но и трех условий, которые Обда, а далее те, кто пришел после нее, поклялись соблюдать. И горе тому, кто нарушит сделку с высшими силами. Но о трех условиях ты, обда, знаешь куда больше меня.

Клима кивнула, не став уточнять, что ей известны пока только два из трех.

— И все же, сударыня Тея, кто на портрете?

— Мой старший брат был одержим мечтой вернуть обду, — сказала Тея, будто не услышав, — Наш отец обладал несколькими копиями этого портрета, и роздал их нам, своим детям. В моей шкатулке лежит еще один, точно такой же. Наш отец знал ту женщину и историю ее замужества. Он всегда осуждал ее решение оставить Принамкский край, но… как перечить, если любовь! Отца утешало, что ее первый муж с сыном остались здесь, правда, на орденской стороне, не на ведской. У моего брата не было детей, всю свою жизнь он положил на то, чтобы докричаться до высших сил, подобно нашему предку. Этой идеей он заразил сперва моего среднего сына, а потом и внука. Мой внук пошел дальше всех. Он много времени проводил на капище высших сил, и там его постигло откровение. Однажды он просто собрал пожитки и отправился странствовать по свету. Искал ее потомков, — Тея кивнула на портретик. — Говорил, это ключ к рождению новой обды, — она вздохнула, потерла глаза сухонькими ручками. — Мой внук не вернулся домой. Говорят, лет двадцать назад он погиб в Ордене.

— Кто на портрете? — повторила Клима уже требовательно.

Старушка улыбнулась.

— Слышала ли ты когда-нибудь, обда, о роде Кейрана и Климэн?

— Кейран? — оживился Тенька. — Это не тот колдун, который написал исследование про амплитуды световых колебаний и их влияние на процент кривизны векторов?

— Он много чего написал, — степенно кивнула Тея. — Но мы его сейчас вспомнили не поэтому. Вместе с Климэн они возглавляли то, что впоследствии стало ведской думой, и погибли во время одного из штурмов Гарлея. Немногие помнят, что Климэн была не только женой Кейрана, но и дочерью последней обды Принамкского края. Говорили, она через всю недолгую жизнь пронесла вину за свою мать. Так вот, — старушка еще раз поправила юбки. — На портрете их далекая правнучка.

Когда старенькую сударыню Тею со всеми возможными почестями проводили из кабинета, Клима глянула на портретик почти торжествующе.

— Ну, Костэн Лэй, теперь ты мне попался!

— Нехорошо звучит, — отметил Гера.

— Еще ляпни, что я должна быть к нему милосердной. Он нам все наступление сорвал, смерч ему в зад. Впрочем, — Клима любовно сжала портретик в кулаке, — теперь у меня есть кое-что получше смерчей.

— Какой вред Костэну в том, что он дальний потомок последней обды? — не понимал Гера. — И какой прок нам от этого знания?

— Самый прямой, — загадочно ухмыльнулась Клима. — Юра писал мне, что среди моих сторонников могут быть потомки последней обды. Якобы, любопытно с исторической точки зрения. Но, думаю, это начальник науськал его спросить. Потомки последней обды — очень, очень хорошая карта в рукаве. И победитель — тот, кто ею обладает. Зарин, командира разведки ко мне, живо!

— Что ты задумала? — заинтересовался и Тенька.

— Пошлю гонца на Холмы, — невинно ответила Клима. — Мне необходимо как можно скорее переговорить с господином Костэном с глазу на глаз. А теперь на совещание, оба!

Костэн Лэй облокотился о подоконник, любуясь чудесным видом, который открывался из директорского кабинета. По соседству возвышались белые корпуса, внизу сад радовал глаза пестрым багрянцем, вдалеке золотистым песчаным пятном раскинулось летное поле, а совсем у горизонта — лес под пушистым одеялом из облаков. Облака густо плыли по небу, скрывая острые шпили и едва-едва пропуская солнечные лучи. По таким облакам, говорят, хорошо гулять.

— Тебе доводилось прежде бывать в Институте?

Костэн обернулся. Обда Климэн стояла у стола, скрестив руки на груди, своей неподвижностью, холодностью взгляда и светлым платьем напоминая статую.

— Очень давно и проездом. Но, не скрою, я рад, что слухи о разрушении Института оказались неправдой.

— Как и положено обители разума, Институт принял меня мирно.

«Да уж, — подумалось сильфу, — весьма разумно было с их стороны не быть погребенными под развалинами стен, а бескровно признать чужую силу».

Он снова поглядел в окно, на сад и вдаль, на летное поле. Несмотря на облачность, там шла тренировка. Прищурившись, Костэн различил среди желтой формы воспитанников серые куртки воинов обды. Тоже тренируются. Благо, ветер сегодня хороший, агент сам только что прилетел, опираясь на его дуновения…

Тут Костэна едва не прошиб холодный пот: доски совершенно отчетливо летали против ветра.

— Что-то случилось? — учтиво спросила Климэн.

— Нет-нет, все в порядке. Не стоит беспокойства, — сильф решительно потянул створки рамы на себя. — Просто пора закрыть окно. Не люблю сквозняки.

Не озвучивать же обде его бредовые видения! Крокозябре ясно, что как небо не упадет на землю, так ни одна доска не полетит против ветра. Должно быть, померещилось от усталости, все-таки несколько дней в дороге, почти без отдыха.

Климэн написала в своем письме к нему: «Я желаю устроить ваше знакомство с потомком последней обды. Это выгодно мне не менее чем вам…»

Письмо было загадочное, туманное, и явно содержало в себе подвох, который Костэну еще предстояло разгадать. Но потомок — слишком лакомая приманка, чтобы не рискнуть. Конечно, может оказаться и так, что обда с ухмылкой поставит перед сильфом кого-нибудь вроде своего башковитого колдуна, неподдающегося не то что вербовке, а даже элементарному пониманию. Но лучше неудобная правда, чем неизвестность. Кто сказал, что колдуна нельзя перевербовать? Лишь потому, что не пробовали? Костэн не первый год служил в тайной канцелярии, и по опыту знал: перевербовать можно кого угодно, вопрос лишь в цене и способах. Есть, конечно, отдельные личности, вроде той же обды, которых переманить действительно нельзя, но их, к счастью, можно по пальцам перечесть.

Поэтому он сорвался в дальний путь, вопреки планам начальства и своим собственным. И сейчас стоит в кабинете Климэн, ожидая обещанного знакомства. А обда, как обычно, не торопится…

Дверь без стука открылась, и вошел молодой юноша, почти мальчик, в алой форме политического отделения. Он нес в руках поднос с чашами ромашкового отвара и какой-то нехитрой снедью в вазочке.

— Я обо всем распорядился, — доложил юноша, ставя свою ношу на стол. — Вещи господина посла доставлены в отведенную ему комнату, доска почищена.

— Ты молодец, Валейка, — кивнула обда. — Как твое плечо?

— Зажило, и следа не осталось.

— Я рада. Позаботься, чтобы в ближайшие два часа нас никто не беспокоил.

Валейка кивнул и направился к выходу, напоследок бросив на Костэна короткий, но цепкий изучающий взгляд.

«А воспитанник непрост, — отметил про себя Костэн. — Будущий коллега? Возможно. А если он и есть потомок?»

Клима вышла вслед за Валейкой, чтобы собственноручно закрыть дверь. Когда они оказались рядом на пороге кабинета, обда еле слышно прошипела:

— Пусть немедленно уберут летчиков с поля! Нашли время для испытаний!

Валейка кивнул, снова покосившись на оставшегося в кабинете гостя.

— Клима, я и правда уже совсем здоров. Отпусти меня на Принамку!

— Нет, — отрезала обда. — Во-первых, тебе надо доучиться, а во-вторых, здесь ты нужнее. И не смей поднимать эту тему в четвертый раз.

— Я сдам экзамены за десятый год досрочно, — упрямо продолжил Валейка. — Наставники согласны меня проэкзаменовать.

— Сдавай. Но после я пошлю тебя на Холмы.

Валейка, которому никто не давал побыть настоящим воином, лишь тяжело вздохнул, смиряясь. После «битвы» за Институт он внезапно ощутил в себе желание служить родине не только с помощью своей светлой головы, но и саблей, поэтому рвался на передовую. Немалую лепту в это стремление внесло тесное знакомство с Герой и его рассказы о тайных вылазках в орденские города. Но Клима уже твердо решила, что Валейка ценен как дипломат, и уговоры ее не пронимали. Валейка долечивал рану, успешно врал, что она зажила, готовился к досрочным экзаменам, блестяще исполнял все скользкие поручения своей обды и тайно страдал по загубленной воинской славе.

Спровадив будущего коллегу Костэна Лэя, Клима вернулась в кабинет. Сильф сидел за столом, задумчиво созерцая ромашковый отвар в чаше. Клима села напротив. Настало время серьезного разговора.

— Благодарю, что ты прилетел так скоро, господин Костэн.

— Тема, затронутая в письме, не смогла оставить меня равнодушным, обда Климэн.

— Скажи, — прищурилась Клима, — зачем тебе потомок рода, давно утратившего свое влияние?

— Любопытство, — Костэн взмахнул ресницами. — Я всегда увлекался историей Принамкского края, а мимо такой загадки сложно пройти.

— Да, лакомый кусок, — Клима отпила из чаши, глядя ему в глаза. — Потомки древних родов — кладези ценных сведений. Кстати, именно один из таких потомков пролил мне свет на историю. Если у тебя будут сомнения, я дам вам побеседовать. Конечно, если мне удастся уговорить почтенную старушку откровенничать с сильфом. Потомки древних родов недолюбливают вас. У них это в крови.

— Не могу поспорить, — улыбнулся Костэн, беря из вазочки маленькую тонкую галету. — Кровь решает многое.

— Кровь решает всё, — поправила Клима твердо. — И не только перед людьми или сильфами. Для высших сил и Небес вопросы крови, родства, предназначения важны не менее, а даже более.

Она вынула из ящика стола маленький нож и почти не глядя полоснула себя по запястью. Три пореза и четвертый поверх них. Выступившая кровь полыхнула зеленым, и края ранок схлопнулись без следа.

— Я человек. В моей крови дар высших сил. И меня никогда не примет небо. До смешного: обда Принамкского края могла быть исключена из Института за неуспеваемость в полетах.

— Действительно, забавно, — согласился Костэн, пытаясь просчитать, к чему она клонит.

— Мой колдун правит доской чудовищно, — поделилась Клима. — Даже та, кто сильфида на четверть, и держалась за небо голыми руками, летала на самых негодящих институтских «дровах» — после клятвы мне на крови стала летать… иначе. Ветра уже не настолько любят ее. И так с каждым. Кровь, — она подняла руку, на которой были порезы. — Небеса чуют обду, чуют колдунов. Даже через тысячу поколений. Чуют и отвергают, кем бы они ни были. Потому что те, в чьих жилах есть хоть капля моего дара, принадлежат высшим силам. Так было и будет всегда, это закон мироздания. Сколько лет назад начался род последней обды? Пятьсот с небольшим? Род первой обды жив до сих пор, и высшие силы помнят о них. Поэтому ничего удивительного в том, что потомок рода Кейрана и Климэн по своей крови от рождения принадлежит Принамкскому краю, этой земле и этой воде. Он мой подданный, — прищурилась Клима. — И неважно, присягал ли он мне. Согласен ли ты с моими суждениями, господин Костэн? Тебе доводилось читать подобное в древних книгах?

— Доводилось, — кивнул сильф. — Ты говоришь довольно известные вещи, с которыми нельзя не согласиться.

«Намекаешь, что я прилетел зря, и завербовать мне никого не удастся?» — спросили его глаза.

«Именно, — ответили Климины. — Это я завербую».

— Не хочу томить ожиданием, — сказала обда, снова опуская руку в ящик стола. — Я вас познакомлю. Правда, — она усмехнулась, — вы уже знаете друг друга.

«Тенька? Гера? Тот мальчишка? Она сама?» — за мгновение пронеслось в голове у Костэна.

Клима достала из ящика небольшое овальное зеркало и развернула к собеседнику, давая тому время изучить отражение собственного лица.

— Потомок древнего рода Кейрана и Климэн сидит передо мной. Твоя прабабка с портрета принадлежала к этому роду, Костэн. А кровь не обманешь.

Не грянул гром, не завертелись смерчи. Но Костэн предпочел бы, чтоб все это случилось.

— Какая ирония, — проговорила Клима, не опуская зеркало. — Потомок обды служит тем, кто когда-то помог ее убийцам.

— Ты надеешься меня разжалобить, Климэн? — резко спросил Костэн.

— Я надеюсь восстановить историческую справедливость, — девушка положила зеркало перед сильфом и коснулась кинжала. — Сейчас я вырежу на твоей коже тот знак, который ты видел минуту назад, прикоснусь к нему, заставив исчезнуть, и ты войдешь в число моих подданных.

Костэн невольно убрал руки за спину.

— А почему ты думаешь, что я соглашусь?

— Кровь решает все, — напомнила Клима.

Они смотрели друг другу в глаза: голубые сильфийские против черных людских, и одинаковые искорки плескались где-то в глубине. Клима выглядела торжествующей, Костэн облизнул пересохшие губы.

Значит, перевербовать можно кого угодно, были бы способы? Что ж, Климэн знает их не хуже, чем агент тайной канцелярии.

Вот смерч…

— Многое, — тихо возразил он. — Но не все. Какая-то часть моих предков была людьми — пусть. Кто-то из них умел колдовать и обладал даром обды — что ж, бывает всякое. Но я — сильф. И моя родина — не Принамкский край. Я хорошо знаю эту страну и ее обитателей, но не за нее, а за Холмы отдам жизнь, если потребуется.

— Небеса никогда не примут твою жизнь, — сказала Клима. — Возможно, ты станешь прозрачным, но уйдешь в землю и воду, как человек. Я знаю о тебе, Костэн Лэй. Ты, сильф в четвертом поколении, мерзнешь на сквозняках, проваливаешься сквозь тучи и не говоришь с ветрами, словно полукровка. Это потому, что Небеса отвергли тебя, потомка обды, как и меня, обду. Может, достаточно идти против своей природы?

Ее взгляд завораживал, слова казались истиной, пробираясь даже в самые сокровенные мысли.

«Именно так она убеждает…» — отстраненно подумал Костэн и огромным усилием воли прогнал наваждение.

— Возможно, я иду против природы. Но за своим сердцем. И даже не пытайся меня заморочить. Моя кровь не только мешает мне говорить с Небесами, но и хранит от твоего обаяния.

Лицо Климы закаменело. Что под этой маской? Гнев? Ярость? Разочарование? Костэн затруднялся определить.

— В таком случае, я попробую иные методы, — деловито произнесла Клима. — Если ты, Костэн Лэй, агент четырнадцатого корпуса, не присягнешь мне, то я выложу всю твою родословную твоему начальству. И даже не погнушаюсь наврать, что ты согласился на перевербовку. Я сделаю это так, что никто не усомнится.

Она не угрожала — ставила в известность.

— Мне поверят больше, чем тебе, Климэн.

— Неужели? Слово обды против слова простого агента? Мне известен твой почерк. Что если, скажем, Юра наткнется на мою переписку с тобой? А лучше не Юра, а сразу Верховный Амадим. Ристинка сумеет это устроить. Да, конечно, ты перескажешь наш разговор, поклянешься на самом дорогом, но… всем известно, как хорошо ты умеешь врать. А если случится невозможное, и тебе поверят, твоя служба на этом все равно окончится. Никто не станет держать в сильфийской разведке агента, которого по причине крови отвергают Небеса. Тебя аккуратно задвинут, и свои дни ты будешь влачить, поплевывая дома в потолок, одинаково далекий и от политики, и от Небес, и от высших сил. Нравится? Я предлагаю кое-что получше, согласись.

— Нет, — хрипло выдохнул Костэн.

Его будущее ясно стало перед глазами. Неважно, чем окончится афера обды, но в итоге на него в любом случае будут смотреть как на предателя. Не все, конечно. Юрка, Риша, особенно дед — никогда. Но на месте начальства Костэн тоже не дал бы себе карьерного роста. И те чины, что есть, отобрал. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, и стало невероятно душно.

Голос Климэн долетал, точно издалека.

— Я дам тебе время осмыслить и оценить перспективы. Ступай. Твоя комната на третьем этаже левого крыла, вторая дверь по коридору. Найдешь сам или позвать провожатого?

— Найду, — как во сне ответил Костэн и вышел вон.

«Дед, дед, нашел же ты, кого полюбить… Что мне теперь делать с твоим наследством? Я всю жизнь тянулся к Небесам, один раз они меня даже услышали. Не оттого ли, что я дрался с человеком, защищая Дарьянэ, которую они и вправду любили? А может, то место было слишком похоже на капище высших сил, и Небеса побоялись меня отвергать при свидетелях? Почему наедине они глухи ко мне? Ведь я и правда люблю свои Холмы больше жизни, каждую редкую травинку, каждый чахлый кустик, всё-всё, от укропа до облаков! Это, в конце концов, обидно: узнать, что Небеса, которым я искренне молюсь, не любят меня лишь потому, что предки моей прабабушки когда-то правили людьми!

Конечно, скверный из меня сильф, если не сказать покрепче. Волосы не вьются, мерзну, ветров не слышу… Но кто еще, смерч побери, столько делает для сильфийского народа?! Я агент больше десяти лет. Столько раскрытых заговоров, удачно проведенных операций, интриг, столько воспитано стажеров!

За кого меня принимает эта девчонка? Я плохой сильф, вру как дышу, потомок обды, мне случалось убивать — но я не предатель! И я давно выбрал, какой стороне служу. А сегодня она хочет все это перечеркнуть. Вместе со мной.

Нет, Небеса, я многое могу вынести ради вас и Холмов, но быть оклеветанным без вины… Какой позор!»

В отведенную ему комнату Костэн не пошел — ноги не несли. Он словно двигался в каком-то вязком тумане, замедляющем время. Кто встречался ему на пути, и были ли такие, Костэн не видел. Он смотрел на свои пальцы — слишком короткие, слишком человеческие, слушал свое дыхание, слишком глубокое и редкое. Больше десяти секунд под водой! Какой нормальный сильф на такое способен? В ушах шумела кровь — та самая кровь людских владык, которая предала, в первую очередь, своего хозяина.

Теперь все странным образом оказалось на своих местах.

«Я слишком человек, чтобы быть сильфом, и слишком люблю Холмы, чтобы быть человеком. Небеса глухи, высшие силы мне противны. Я отказался служить обде, но все равно останусь предателем для своих. Дед, дед, что же ты наделал!..»

Как он добрался до главной лестницы, Костэн не помнил. Просто поймал себя на том, что идет по ступенькам, а впереди маячит подставка с досками — не воспитанников, а для наставников, командования или высоких гостей.

Его доска тоже была на той подставке.

…Привычным движением защелкивая крепления, Костэн с удивлением отметил, что у него дрожат руки. Наверное, так и должно быть, перед тем, как… Он еще не озвучил это для себя в мыслях, но решение уже было принято.

К смерчам эту вечную отверженность, из которой не вылезти ни ему, ни его детям.

К смерчам всё.

— Вы уже улетаете, господин Костэн? — учтиво осведомились по-сильфийски.

Костэн обернулся и увидел того молодого юношу в алой форме. Как там его, Валейка?

— Да, — помедлив, ответил он. — Передайте вашей обде, что… не только она служит своей стране до конца.

К смерчам все способы перевербовки!

Привычное движение, и доска поднимается в воздух, ловя попутный ветер. Тает внизу лицо Валейки, остаются позади институтские ворота, окна второго этажа, крыша…

Вот и облака. Их мокрая пелена обнимает со всех сторон, влага смягчает пересохшие губы, волосы мокрыми прядками липнут ко лбу. Очень густые облака сегодня над Принамкским краем.

А над облаками — солнце. Ярко-желтое, холодное, осеннее. Лучи ласкают и золотят облачное море, слепят глаза, тень от доски невесомо бежит по сияющим изнутри клочкам тумана.

Небо — вот оно. Так близко, что протяни руку — коснешься. Днем над облаками оно всегда ослепительно голубое, в точности, как его глаза.

— Зачем ты мне дало эти глаза, Небо?!

Крик тает в вышине, и даже эхо уносится неведомо куда.

— Вот он, я! Весь твой, без остатка!!!

Голос срывается от холода и ветра, но Костэну на это наплевать. Кричать можно и беззвучно, если крик идет от сердца, из самого нутра, оттуда, где горит огнем жестокая обида на предавшую его голубую даль.

— Столько сил! Столько бессонных ночей! Столько клятв и молений! Значит, все напрасно, да?! Значит, любая человеческая девчонка может запросто ткнуть меня носом в мою кровь, и вы с ней согласитесь?! Значит, та сволочь, которая убивала и грабила, а потом дважды удирала от меня по облакам, больше достойна вашего покровительства, Небеса?!

Когда он отстегивал крепления, руки дрожали еще больше. Его всего трясло, и крик получался прерывистым.

— Я! Никогда! Не поклонюсь! Высшим! Силам! И не позволю! Никому! Думать! Что это! Было!

«Не стоило жениться на Рише. Она долго будет плакать по мне…»

— Чтоб вас смерчи побрали, Небеса! С вашими законами крови! И с обдой заодно!!!

Костэн оттолкнулся обеими ногами от доски и прыгнул.

«Никогда не мог подумать, что мой конец будет… таким…»

Дыхание перехватило — не от высоты, от страха. Он зажмурился, чтобы не видеть крутящегося во все стороны неба, и приготовился к удару — как к последнему, что почувствует в жизни.

Краткий полет, кручение, и…

Костэн со всего маху влетел головой во что-то мягкое, влажное, упругое… и в то же время рыхлое.

Он никогда не чувствовал ничего подобного.

«Это — смерть?..»

Мягкое было везде, оно обволакивало, выталкивало наверх, и вскоре Костэн оказался лежащим на спине. Он открыл глаза и увидел над собой ярко-голубое небо. А вокруг себя — подсвеченные солнцем золотистые облака.

— Так вот, значит, каково это? — растерянно переспросил он вслух.

Костэн взмахнул рукой — и по облаку тотчас же прошелся легкий сквозняк. Он поднялся на ноги — облако держало его, даже в ботинках. Костэн почувствовал, что хочет скинуть обувь и коснуться облака стопами. Он прислушался — и услышал, как перешептываются между собой ветра.

— Выходит, это было вам нужно, Небеса? Чтобы я к смерчам разочаровался в вас, в собственном будущем, в высших силах и пожелал расшибиться в лепешку? Такова ваша цена прогулки по облаку?!

Небеса были глухи, но облако не перестало быть плотным. Что-то холодное, бурлящее поднялось от груди и выстрелило наружу через кончики пальцев. Это был ветер, поднимавшийся вокруг любого сильфа всякий раз, если тот испытывал сильные чувства. Прежде Костэн этого не мог.

— Что ты теперь сделаешь мне, обда?! Твое слово сильнее моего, но за меня и мою кровь теперь скажут Небеса!

Климэн может изобретать какие угодно комбинации, и подбрасывать в тайную канцелярию хоть пачки поддельных писем. Но Костя Липка взмахнет рукой, и на его зов откликнется ветер. Ни один сильф не пойдет против воли Небес. И начальство во главе с Верховным не усомнится в его честности.

Он рассмеялся, и громко хохотал, завалившись на спину, до тех пор, пока окончательно не утратил уже сорванный голос.

С облака открывался замечательный вид на небо и на его доску, которая так и висела где-то недостижимо высоко.

«Отлично, — подумал Костэн, созерцая темное продолговатое пятнышко. — Ну и как я теперь отсюда слезу?..»

— Клима, это было подло, жестоко и бесчестно!

— Да будет тебе возмущаться. Когда твоего начальника снимали со шпиля, у него была такая счастливая рожа, что Холмам впору приплатить мне за доставленную радость.

Сад за окнами директорского кабинета пускал по ветру последние листья. Еще немного — и в эти южные края тоже придет зима. Обда и ее заклятый друг по-домашнему сидели в креслах. Клима куталась в плед, а Юрген расстегнул ворот пошире. Они не виделись и не переписывались больше двух месяцев, поэтому им было, что обсудить. В том числе — события четырехнедельной давности.

— Приплатить? Тебе?! Да ты знаешь, в каком он был состоянии, когда прилетел!

Клима громко фыркнула, закидывая ногу на ногу.

— Бедненький! Сорвал мне все планы, поплюхался по облакам и умотал домой, сдаваться начальству! А в каком состоянии я, когда по милости твоего Липки вынуждена зимовать на этой крокозябровой переправе? Можешь передать ему мои поздравления и сердечное пожелание скорее свернуть шею!

— Если бы я однажды тебя переиграл, ты пожелала бы мне того же?

— Непременно! — посулила Клима, даже не задумавшись.

Но Юрген уже слишком хорошо ее знал, чтобы смутиться или обидеться.

— Ну и склочная же ты девица!

— Еще мстительная, коварная и злокозненная, — подхватила Клима, теребя краешек пледа. — Что поделать, в противном случае меня сожрали бы твои же коллеги. И ты в том числе.

— А так ты норовишь надкусить нас.

Клима ухмыльнулась, показывая зубы.

— Уж привыкните там: время слюнтяев из Ордена прошло. Скажи спасибо, что я не ворую ваших послов.

— Липку чуть не уволокла!

— Не путай примитивное хищение с добровольной перевербовкой. Я его в чулане не запирала.

— И на том спасибо, — не удержался Юрген от иронии. — Значит, чулан еще впереди?

— Хочешь, тебя запру? — хохотнула Клима.

— Нет уж, благодарю. Обойдемся без традиционного людского гостеприимства по отношению к нам.

— А если чулан будет по совместительству кладовкой с копчениями?

Юрген поцокал языком, оценивая идею.

— Очень заманчиво. Но пусть лучше принесут все копчения сюда.

— Нет, это никуда не годится! — Клима сделала вид, что оскорблена в лучших чувствах. — Если из чулана унесут копчения, чем же я буду заманивать туда доверчивых сильфийских послов?

Они подурачились в таком духе еще некоторое время, а потом Клима действительно послала за обедом и пригласила гостя перейти из кабинета в столовую.

Личная директорская столовая была маленькая, но очень уютная.

— Теперь к делу, — заявила Клима, подцепляя вилкой кусочек мяса.

— Может, сперва поедим? — Юрген честно старался следовать правилам этикета.

— Вот еще. Ты ешь, значит, доволен, расслаблен и не ждешь подвоха. Самое время для серьезного разговора. Вдобавок, я надеюсь испортить тебе аппетит и уберечь свои копчения.

— Ты еще и скряга, — попенял Юра со смехом.

— А ты — сама дипломатичность. Не боишься, что я разгневаюсь?

— Холмы отомстят за меня, — патетически пообещал сильф. — Но — к делу. Ты хотела поговорить про Амадима и Ристинку?

— Да, верно. Хочу обсудить сроки их женитьбы, — Клима понаблюдала, как собеседник от неожиданности давится не проглоченным куском и констатировала: — Ну вот, аппетит уже испорчен.

— Не рановато ли? — выдохнул Юрген, прокашлявшись.

— То есть, насчет самой женитьбы возражений нет?

— Насколько я понял, у Верховного их не случилось бы. Но что думает по этому поводу Ристинка…

— Ристю я беру на себя, — деловито сказала Клима. — А ты переговори с Амадимом, чтоб был порасторопнее.

Юргену живо вспомнилось, как женили его самого.

— Может, не стоит на них давить? Не думаю, что они сами думали о чем-то подобном.

— Зато подумала я. И нашла это вполне выгодной партией.

— Да уж, что может быть выгоднее Верховного сильфа! Но тебе не жаль отдавать ему своего посла? Ведь Ристинка перестанет быть твоей подданной и останется жить на Холмах.

— Посол из нее так себе, — отмахнулась Клима. — У меня подрастают кандидаты получше. Удобнее использовать ее как способ укрепления отношений между нашими странами.

— А если не согласится?

— Куда она денется, — ухмыльнулась Клима. — Ристя все-таки не Костэн Лэй.

— Это напоминает древние сделки по торговле рабами, — отметил Юра. — Ты фактически даришь Ристинку Амадиму, словно дорогой светильник или мешок яблок.

— Человек дороже яблока, — бесстрастно возразила Клима. — И интереснее светильника. Что насчет сроков? За какое время берешься уболтать Верховного?

— Погоди, я еще не сказал, что согласился! Какая выгода Холмам от твоего подарка?

— О, вот и ты начал мыслить в рамках работорговли. Это радует. А выгода самая прямая. Верховный получит жену — неглупую, но честную, безупречно воспитанную, уважающую обычаи Холмов и понимающую Принамкский край. Кроме того, — в черных глазах блеснули искры, — в роду Ристи совершенно точно не было ни ведов, ни колдунов, ни обд. Значит, их с Амадимом дети избегут участи Костэна Лэя.

— Ты уже и о детях подумала.

— Как иначе? Я знаю, на что иду, пристраивая ее.

— Я не дам тебе ответа сейчас. Мне нужно посоветоваться с начальством.

— Советуйся. Но уверяю тебя, на этот раз я действительно хочу укрепить добрые отношения между нами, а не подстроить вам ответную пакость.

— С чего такая доброта?

— Доброта? Вот еще. Я найду другой способ вам напакостить, Ристя для этого просто-напросто не годится. Как насчет весны, Юра? Скажем, начало, нет, середина мая вполне подойдет.

— Я еще ничего тебе не ответил!

— Ты не возражаешь, и этого достаточно. Предложение лучше сделать в декабре, чтобы у Ристи для приличия было время подумать. Помолвку Амадим пусть объявляет… м-м-м… в начале марта, а май отведем для свадебных торжеств.

— Ты даже Ристинку еще не уговорила!

— Это дело почти решенное, — отмахнулась Клима и цепко глянула ему в глаза. — По рукам, Юра!

Тенька прижал ладонь ко рту и надолго, со вкусом, закашлялся. Он чихал и кашлял с тех пор, как они с Герой побывали на разведке, но лечиться ему было некогда, и колдун заверял всех, что «оно само как-нибудь пройдет».

Последнее время Клима только и делала, что таскала его по всевозможным совещаниям. Тенька находил это занятие пустой тратой времени, но с дорогой обдой и в прежние времена было бесполезно спорить, а теперь и подавно.

Сегодня Клима собрала в актовом зале не военных или торговцев, а наставников Института.

— Способы обучения в этих стенах хороши, но далеко не совершенны. Уже в последние годы Институт все хуже справлялся со своей задачей, а теперь, при моем правлении, это и вовсе никуда не годится. В первую очередь нужно будет переписать все программы, касающиеся истории и идеологического воспитания. Надеюсь, не надо объяснять, почему.

Кругом закивали. Все наставники давали клятву обде.

— Далее, — продолжила Клима. — Я поделюсь моими соображениями, — она пролистала несколько бумаг, отыскивая нужную. — Политическое отделение следует упразднить. Позднее я планирую открыть нечто подобное при Гарлейском дворце, чтобы будущие разведчики и управленцы находились в центре политической жизни страны все время, а не на приемах пару раз в год. Часть наставников переедет в Гарлей, прочие останутся здесь. Врачей трогать не буду, летное отделение меня устраивает, за исключением истории и идеологии, о которых я уже говорила. Следует добавить новые отделения. Во-первых, историческое. История Принамкского края слишком часто предавалась забвению, и слишком мало людей, которые помнят хоть что-то. Я хочу это изменить. Воспитанники исторического отделения станут архивариусами, исследователями и наставниками истории. Во-вторых, Институт нуждается в отделении изящных искусств. Страну надо восстанавливать после войны, в разрушенных городах пригодятся образованные архитекторы и художники. Вот сидят судари из Западногорска и Локита, они приехали, чтобы положить начало новым отделениям. И последнее, — она повернула голову и поглядела прямо на Теньку. — Страна нуждается в сильных, образованных колдунах. И поэтому третьим новшеством будет отделение прикладного колдовства. Прикладного, — она повысила голос, — это значит, воспитанники не погрязнут в теоретических бреднях на тему пронзания слоев реальности, а в совершенстве изучат естественные свойства, астрономию, математику и ритмику, чтобы своими деяниями приносить практическую пользу обществу, — Клима отложила бумагу и приглашающе взмахнула рукой: — Я разрешаю открыть обсуждение.

Обсуждение получилось бурным и затянулось надолго. Даже кашляющий Тенька внес свою лепту, когда узнал, что главой отделения прикладного колдовства Клима вздумала назначить его.

— Кха! Ты об тучу стукнулась, дорогая обда! Какой из меня наставник, да еще и главный? Пригласи лучше Эдамора Карея, у него опыт есть.

— У тебя тоже, — парировала Клима. — Эдамор Карей сейчас нужнее как воин и управленец, а из тебя ни то, ни другое не получится. Поэтому занимайся колдовством и учи других.

— А как же взрывчатка? — напомнил Тенька.

— Я не заставляю тебя возглавлять отделение прямо сейчас, — обда пожала плечами. — Тем более, его пока не существует. Сейчас речь идет о планах после войны. Что тебе не нравится? Будешь заниматься своей драгоценной наукой и рассказывать об открытиях другим. Не этого ли ты всегда хотел?

— Хотел, — согласился Тенька. — Но это было до знакомства с Айлашей!

— Вы же поссорились.

— Да мы помирились сто лет назад! Я собирался после войны переехать в ее мир. Там столько интересненького!

— И не мечтай, — отрезала Клима. — Ты мой подданный, и я тебя из Принамкского края никуда не отпущу.

Тенька почесал в затылке и задумчиво кашлянул.

— Значит, придется думать, как уговорить Айлашу переехать сюда…

Совещание затянулось до вечера, после Клима отправилась в комнату к Ристинке, а Тенька помчался на чердак, где в недрах водяного зеркала его уже дожидалась самая прекрасная и необычная на свете девушка.

— Клима? — удивилась Ристя, открыв дверь и увидев, кто на пороге. — Высшие силы, что на тебе надето!

— В чем дело? — удивилась обда, оглядывая свой наряд.

— Платье! — с нарочитой торжественностью воскликнула сударыня посол. — Чистое! Без заплат! И даже по моде. Не могу не поздравить с таким достижением.

Клима приветливо улыбнулась и прошла в комнату.

— Теперь я могу себе это позволить. Не одной же тебе мотать казну на наряды. Как долетела, Ристя? Дорога не сильно утомила?

— Тебе от меня что-то нужно, — уверенно сказала Ристинка. — Ты никогда просто так не интересуешься моим благополучием.

— О, да, у меня вполне определенный интерес. Твоя обда ужасно вымоталась на совещании, поэтому теперь она желает сесть в кресло, выпить ромашки и попутно выслушать отчет о визите на Холмы.

Ристя со вздохом указала на широкую тахту у теплой жаровенки. Рядом примостился столик с чайником отвара и тарелкой ужина. Ужин Ристя забрала себе, а чайник и чашки пододвинула обде.

Клима налила себе обжигающе горячий темно-золотистый напиток и села ближе к теплу.

— Как тебе жилось на Холмах после того происшествия? Амадим не обижал?

— Нет, — вздохнула Ристя. — Он сдержал слово: делал вид, будто ничего не произошло. Но… Клима, я даже не знаю, как сказать… Верховный странно ведет себя по отношению ко мне.

— В самом деле? — обда изобразила на лице скрываемое равнодушие. — Что нужно делать в твоем присутствии, чтобы ты сочла это странным? Амадим летает на доске в чем мать родила? Или напивается укропным вином под твоими окнами и орет срамные песни?

— Что за сельские фантазии? — поджала губы Ристинка. — Нет, все вполне пристойно. Даже слишком. То за руку меня подержит дольше положенного, то подарит что-нибудь, то зовет любоваться закатами…

— А что в этом такого? Не лезет же под юбку.

— Смерчи! Ты как была простолюдинкой, так и осталась, никакой дар не исправит воспитания. В высшем обществе, Клима, один лишний взгляд приравнивается к заглядыванию под юбку! А лишнее прикосновение наводит на определенные мысли.

— Значит, думаешь, Амадим решил за тобой приударить?

— Ну вот, опять! — Ристинка недовольно фыркнула. — Не «приударить», а безмолвно выяснить, не буду ли я против его ухаживаний.

— А ты что?

— Я?! У меня жених есть!

— Он умер, — напомнила Клима. — Лет пять назад, если не ошибаюсь.

— Четыре года, — процедила Ристя и с грохотом вернула на столик тарелку с ужином. — И его смерть не отменяет нашей помолвки!

— То есть, Амадим тебе настолько противен, что мертвец лучше него?

— При чем здесь это! Клима, прости, что напоминаю, но когда твоя мама погибла, неужели ты стала искать ей замену?

— Стала. И нашла неплохую мачеху.

Ристя бросила на нее боязливый взгляд исподлобья.

— Лишнее подтверждение, что в тебе нет ничего человеческого. И сильфийского тоже. Ты умеешь только считать деньги и выгоды, а по-настоящему любить не способна.

Клима сама не поняла, почему Ристинкины слова так ее задели. Она равнодушно выслушивала от бывшей благородной госпожи оскорбления и похуже, а тут почему-то захотелось ударить ее и жестоко отомстить. Словно в далеком детстве, когда смеялись над ее длинным носом.

«И правда, кого я по-настоящему люблю? Маму? Глупо, я была слишком мала, чтобы осознать. Отца? Я не видела его шесть лет и спокойно не увижу еще столько же. Теньку? Просто смешно. Юргена? Еще смешнее. Может, моя неспособность любить — это такой же недостаток, как длинный нос или угловатые плечи? И я так же ненавижу любого, кто указывает мне на него?..»

— Перестань на меня так смотреть, — Ристя невольно съежилась и отодвинулась к краю тахты. — Злюка ненормальная!

Клима сморгнула, спохватываясь. Она вовсе не хотела сегодня обрушивать на Ристю свой гнев.

— Довольно обзываться. Или это тоже черта высшего общества?

Ристя перестала ежиться и, наверное, впервые за все время поглядела на Климу иначе. Не раздраженно, не свысока, а будто бы с сочувствием. Может, она тоже подумала, что выговаривать обде за неумение любить — все равно как осмеивать длинный нос? Человек от рождения не выбирает внешность и некоторые черты характера.

— Прости меня, — сказала Ристя тихо. — Честное слово, высшие силы разберут, что творится в твоей голове. Я, и впрямь, слишком плохо тебя знаю, чтобы осуждать.

— Прощаю, — заставила себя ответить Клима. Она бы не назвала это ложью, но произносить слова примирения просто не хотелось. — Надеюсь, мы больше не вернемся к этому разговору. А вот на Холмы ты снова поедешь.

— Это месть?

— Необходимость. Подумай хорошенько, нравится ли тебе Амадим. И дай ему ответ, который будет выгоден Принамкскому краю.

Ристинка ахнула.

— Ты что же, — медленно проговорила она, — решила выдать меня замуж на Холмы, подобно тому, как нерадивые отцы женят дочерей на своих приятелях или бывших врагах в знак примирения?!

Клима не успела ответить: в дверь постучали.

Гера наткнулся на Теньку в одном из коридоров. Колдун сидел на подоконнике, забравшись на него с ногами, и со скорбным видом наблюдал за очередной тренировкой досколетчиков.

— Чего это ты здесь торчишь? — осведомился Гера, поравнявшись. — Куда свою Звезду подевал?

— Мы поссорились! — объявил Тенька. И надсадно закашлялся.

— Опять? Вы же помирились на днях.

— А сейчас поссорились, — повторил колдун и с сожалением добавил: — Вдребезги.

Гера сел рядом.

— Тебя снова угораздило с кем-то обниматься на ее глазах?

— Не-а. Тут так интересненько получилось… Клима заявила, что крокозябры с две отпустит меня в тот мир, а Айлаша не хочет переезжать в Принамкский край. Говорит, у нас тут средние века, нет водопровода и сетевой инфраструктуры.

— Не знаю насчет второго, — почесал в затылке Гера, — но водопровод у многих есть!

— Айлаша не верит в наш водопровод. И даже смотреть не хочет, потому что там, по ее мнению, крысы, плесень и латунные краники на ржавых трубах.

— Почему латунные?

— Не знаю, — махнул рукой Тенька. — Может ее этим в детстве пугали. Вроде как я Лерке рассказывал про чудище, которое живет в подполе и ест грязные носки. Кха! Это я таким образом побуждал ее к стирке. Но в итоге подполов она до сих пор не любит.

Гера не знал, что тут сказать. По его мнению, если девушка простила возлюбленного за обнимания с другой, то глупо потом ссориться из-за какого-то водопровода. Тем более, зная Теньку, Гера поражался серьезности его намерений: почти полгода с одной и той же! Наверное, кроме ссор, в Айлаше для веда было очаровательно все: и фигурка, и темперамент, и научный прогресс. А сейчас, вот, сидит, по-настоящему страдает, кашляет. Кстати…

— Нездорово выглядишь.

— Простудился немного, — беспечно хлюпнул носом Тенька. — Еще с тех пор, как мы в Принамке полоскались.

— Я тоже после той разведки чихнул пару раз, — согласился Гера, — но ты кашляешь уже целый месяц, если не дольше.

— Ай, брось. Это неинтересненько. Сам говорил, что я не закаленный.

— Может, тебе показаться врачам?

— Вот еще! У меня и без врачей дел хватает.

— Бледный ты какой-то, — присмотрелся Гера внимательней. — Давай все же сходим в лазарет.

Тенька упрямо скрестил руки на груди.

— Ни за что! У меня после осады Фирондо к лазаретам такое же отношение, как у Айлаши к латунным краникам.

— Но вдруг с тобой что-то серьезное?

— Говорю, же: простудился! — проворчал Тенька и закашлялся особенно долго, задыхаясь и сгибаясь пополам.

Гере это надоело.

— Тенька, что за ребячество! Если ты опять сляжешь, у нас встанет половина подготовки к штурму. Не хочешь в лазарет, пошли хоть к Ристинке, она с Холмов сегодня вернулась.

— Ладно, — с неохотой согласился колдун. — К Ристинке можно сходить. Она меня в лазарете не запрет.

В комнате Ристинки друзья застали Климу. Девушки сидели у жаровни на тахте и явно вели беседу о чем-то неприятном. Лица у обеих были мрачные, а у сударыни посла еще и возмущенное.

Тенька поприветствовал всех очередной порцией надрывного кашля, а Гера объяснил цель визита.

— Я не врач, — буркнула Ристинка и покосилась на Климу. — Я здесь отныне нелюбимая дочка на выданье.

— Но ты же училась на врачебном! — напомнил Гера.

— Сколько я там проучилась… — но тут Тенька снова закашлялся, и Ристинка, глядя на него, сменила гнев на милость. — Смерч с вами, раздевайся. Какой-то он бледный…

— И я ему о том же говорю! — подхватил Гера, воодушевленный поддержкой.

— Я всегда такой, — отмахнулся Тенька, но рубашку снял.

Через его грудь и спину тянулись продолговатые следы ожогов — память об укрощенных молниях. Ристинка поцокала языком, но ничего не сказала. Она послушала Тенькино дыхание, заглянула в глаза и рот, зачем-то поворошила волосы, хмурясь все больше. Потом велела:

— Закрой глаза и попрыгай на месте.

— Зачем? — удивился Тенька, натягивая рубашку.

— Делай, что говорю!

Колдун добросовестно зажмурился, прыгнул раз, другой… и кулем повалился на пол, Гера едва успел его подхватить. Кожа друга была странно холодной на ощупь.

— Голова чего-то закружилась, — пояснил Тенька. — Со мной бывало. Последствия от молний.

Ристя покачала головой и села на тахту, обхватив себя за плечи. Смотреть на Теньку она будто бы избегала.

— Это не последствия, — проговорила она. — И не обычная простуда. Я, конечно, не врач, но тут и первогодка разберется. Все слишком очевидно.

— Крокозябры, и эта сейчас скажет, что мне нужно в лазарет! — возмутился Тенька.

— Можешь не ходить, — огрызнулась Ристя. — Все равно не поможет.

— Что с ним? — спросила Клима. Гере показалось, что голос обды чуть дрогнул.

Ристя подняла голову, глядя на всех троих, и с горечью сообщила:

— Бесцветка.

Зима обрушилась внезапно, за считанные часы превратив кусты красной сирени в причудливые сугробы, убелив летное поле и занавесив дымкой лес. Крупные хлопья снега облепили золотое знамя обды, и оно, отяжелев, клонилось к земле, едва шевелясь на ветру. Шпили и крыши Института сделались белее его стен, а оконные витражи обросли причудливыми узорами инея.

Из-за снежной бури отменили одну за другой шесть летных тренировок подряд, и новые принамкские доски изнывали в сарае на подставках вперемешку со старыми сильфийскими.

Как следует обозначив приход зимы, тяжелые синеватые тучи понеслись дальше, за Принамку, сыпать снега на орденские пристани и корабли. Вода в реке не замерзла, но будто загустела, нехотя отзываясь рябью на порывы ветра. Мелководья затянуло тончайшим ледком, в который вмерзла побуревшая тина.

— Ишь, как метет, — отметил Хавес, с силой заталкивая в оконную раму кусок пакли для тепла. Получалось не слишком умело: в деревне, где он вырос, люди пользовались ставнями из сухого льда, которые не оставляли щелей.

— Редкое начало зимы для этих краев, — сказал Зарин, подбрасывая угольки в жаровню.

Зарин и Хавес делили на двоих бывшую комнату секретаря по соседству с директорскими апартаментами, где сейчас жила Клима.

Хавес провел ногтем по витражу, сковыривая кристаллики инея.

— Сейчас бы, пока снегопад, сесть на плоты и вдарить по орденцам! Чего обда тянет?

— А ты не понимаешь?

— Чего там понимать! Холодно, снежно, нас не ждут! Самое время порезать им глотки.

Зарин поднял глаза от жаровни и посмотрел на напарника неодобрительно.

— Если будем атаковать сейчас, погибнет очень много людей. Вода холодная, досок и взрывчатки мало. А Тенька сейчас… сам знаешь.

— На войне всегда одни дохнут, а другие когтями вырывают победу, — криво ухмыльнулся Хавес. — И слабак тот, кто думает иначе.

— А тот, кто идет на неоправданные жертвы — дурак, — спокойно произнес Зарин.

— Ты на что намекаешь, морда орденская? — ощерился Хавес, бросая паклю.

Зарин выпрямился и не спеша отряхнул с широких ладоней угольную пыль.

— Повтори еще раз про «морду», и поймешь, что я не намекаю.

Хавес скривился и молча вышел, хлопнув дверью. Зарин вернулся к жаровне.

Подобные стычки были у них не редкостью. Хавес отличался драчливым, вспыльчивым характером, сыпал крепкими словами, не задумываясь, и все время стремился уязвить любого, кто, как он считал, хоть в чем-то может его превосходить. С Тенькой и Герой Хавес не задирался — знал, что это не понравится Климе. Да и любой из друзей мог постоять за себя. Гера сильнее, а с Тенькой и его непредсказуемым колдовством связываться просто опасно, это Хавес постиг еще в детские годы. Но Зарина, знакомых солдат, даже Вылю и Гульку, Хавес считал своим долгом задевать при любом удобном случае. Над новым Климиным любимцем Валейкой он попытался насмехаться лишь однажды — прошелся насчет его юного возраста и отношений с девушками. Валейка ответил, почти не задумываясь, и так тихо, что никто, кроме адресата, не услышал слов. Но Хавес как-то разом сник и с тех пор обходил будущего разведчика по широкой дуге.

Зарин был иным. Молчал, если ему было нечего сказать, с уважением относился к чужим достоинствам, но и про свои не забывал. Когда окончательно стало ясно, что обда со свитой в Институте надолго и мирная жизнь затянется, Зарин пошел к Гере и попросил посоветовать какие-нибудь умные книги, из которых можно почерпнуть знания о стратегии и тактике, математике, естественных свойствах и сильфийском языке. На вопрос, зачем ему это, Зарин пожал плечами и коротко ответил: «Всякое может пригодиться». В свободное время Зарина частенько видели то с одним наставником, то с другим. Гера и Тенька уважительно принимали подобную тягу к знаниям.

«Я знаю, почему он так стремится к образованию, — заявил однажды колдун. — Но если я сейчас озвучу, то Зарька меня, пожалуй, прибьет».

Говорилось это при самом Зарине, поэтому он ответил:

«Прибивать не буду. Но лучше тебе и правда промолчать».

Зарин ко всему относился серьезно. Даже к речам шебутного Теньки.

Через некоторое время Геру одолело любопытство, и наедине он осторожно постарался выяснить у колдуна, чего же такого тот углядел.

«А разве не понятно? — фыркнул Тенька по большому секрету. — Зарька постоянно трется в нашем просвещенном обществе и ему неуютно со своим деревенским образованием. Вы с Климой окончили Институт, из Ристинки аристократизм во все стороны брызжет, я перевернутые интегралы спрягаю с закрытыми глазами, Юрген из тайной канцелярии. Уровень читать-считать-расписаться только у Зарина и Лерки. Но Лерка сама по себе милое создание, а Зарин чувствует себя чурбаном».

«Не замечал, — удивился Гера. — По Зарину не скажешь, что ему бывает неуютно».

«Бывает, и частенько! — заверил Тенька по еще большему секрету. — Но Зарька слишком гордый и тактичный, чтобы это показывать. Вот теперь он и стремится узнать то, что знаем мы. Хотя, есть еще одна причина».

«Какая?»

«Клима, — просто сказал Тенька. — Сам знаешь, Зарька всю жизнь сохнет по Климе, а наша злокозненная обда его в упор не видит. Вот он втайне и надеется поразить ее обретенными знаниями. Только об этом — вообще не слова, а то он и правда мне голову открутит».

«И все это ты углядел по глазам? — подивился Гера. — Или Зарин перед тобой разоткровенничался?»

«По глазам, конечно! Станет он мне душу выворачивать. Зарин до крокозябры сильно ревнует ко мне Климу, хотя никогда не признается. И к Хавесу ревнует. И даже к Юргену. К тебе почему-то нет».

«А Хавес?» — заинтересовался Гера.

«Не-а, тот просто завидует и мечтает посадить окружающих в лужу. Так что будь начеку».

«Не понимаю, зачем Клима приблизила его к себе?»

«Он верный, — пожал плечами Тенька. — Как собака за ней ходит. И при знакомстве спас ей жизнь».

На взгляд Геры, этого было недостаточно.

Разумеется, такие разные люди, как Зарин и Хавес, с трудом уживались вместе. Раз двадцать они страшно дрались без свидетелей, и еще около дюжины раз их разнимали те, кто оказывался поблизости. Со временем Зарин, бравший у Геры уроки рукопашного боя, начал все чаще одерживать верх, и Хавес перестал первым лезть в драку, ограничиваясь словами.

Зарина это устраивало. Он не был вспыльчив, но хорошо выучил фразы, которыми напарника можно поставить на место.

Жаровня разгорелась, источая приятное тепло. Зарин улыбнулся, подошел к окну и взялся за ветошь. Лучше законопатить щели самому, чем, подобно сильфу, спать на холодном сквозняке.

По вечернему времени в лазарете светили масляные лампы. Единственная занятая кровать была придвинута к окну, потому что больному хотелось смотреть на улицу.

Бесцветка жестоко брала свое. Тенька был белее простыни, на которой лежал, растрепанные волосы казались седыми. Словно их тоже запорошило снежными хлопьями, а тусклые глаза поддернуло инеем.

На скамеечке у кровати уже третьи сутки горько плакала Лернэ, тщетно пытаясь согреть ледяные руки брата. Тенька тяжело, прерывисто дышал, изредка впадая в забытье, и тогда бедная девушка принималась звать врачей, хотя сама понимала, что они ничего не могут сделать. Из бесцветки либо выкарабкиваются, либо нет. И никто не знает, от чего это зависит.

Гера проводил в лазарете ночи и днем забегал так часто, как только мог. Клима появилась раз, постояла, явно не зная, куда деть руки, до крови кусая губы, и ушла прочь.

На крепость Тенькиного организма надежды не было: здоровье колдуна уже изрядно подорвали молнии, бессонные ночи и купание в холодной Принамке. Быстрокрылый сокол летел в Фирондо к сударыне Налине, но успеет ли она?..

…Когда Гера в очередной раз вошел в лазарет, вокруг Тенькиной кровати бестолково топтались трое врачей и два воспитанника в зеленой форме. Они обсуждали, стоит ли везти больного в Кивитэ, где практикует какое-то местное светило, переживет ли Тенька поездку, не проще ли вызвать светило сюда, и согласится ли оно лечить веда, поскольку схоронило на войне сыновей. Лернэ, сидя на лавочке, без сил уткнулась лицом в подушку брата, и только по вздрагивающим плечам можно было понять, что она продолжает беззвучно плакать.

— Есть изменения? — спросил Гера.

— Пока нет, — тихо ответил один из воспитанников. — Мы напоили его горячим вином, но без толку.

— Неудивительно, — нервно проворчал Гера. — Какая от вина может быть польза?

— Есть случаи, когда это помогало…

Тенька услышал голос друга. Белые ресницы дрогнули, а глаза с трудом приоткрылись. В этот момент Гере хотелось завыть в голос — так не похожа была эта замерзшая неподвижная тень на улыбчивого колдуна, вечно что-то изобретающего.

Белые губы шевельнулись. Тенька говорил слишком тихо и сипло, поэтому Гера наклонился к нему, чтобы расслышать.

— Забери ее отсюда.

Гера понял, что речь о Лернэ.

— Она ведь не уйдет…

— Забери, — повторил Тенька беззвучно. — Сбереги. Ты.

У Геры к горлу подступил болезненный комок. Умирающий друг просил его позаботиться о своей сестре. Взять в охапку, унести прочь от холодного, едва живого тела, утешить, быть рядом в самые страшные минуты…

— Я все сделаю, — Гера заставил голос звучать ровно. — Не тревожься о ней.

— Знаю, — шепнул Тенька, и белые губы чуть растянулись в улыбке.

Гера подхватил обессилевшую Лернэ на руки и вместе с нею вышел вон.

Врачи продолжали о чем-то спорить, их голоса сливались для Теньки в непонятный назойливый гул. Он с усилием повернул голову, обращая взгляд за окно. Там, назло всем снегопадам, все-таки поднимались в небо его доски.

В кабинете директора было темно. Клима поймала себя на мысли, что с трудом различает контуры листа, который лежит перед ней на столе. Не говоря уже о том, что на листе написано.

С болезнью Теньки у обды не стало меньше иных дел и забот, но Клима уже не могла заниматься ими, как прежде. Ее мысли постоянно возвращались в комнату лазарета, где умирал человек, которого она каких-то несколько лет назад прятала в том же самом лазарете под кроватью, спасая от преследователей. Казалось, только вчера Тенька ворвался в ее жизнь через им же разбитое окно, поставил все с ног на голову, при этом непостижимым образом придав событиям особый стройный порядок, без которого Климе пришлось бы куда тяжелей.

Клима не знала, любит ли она Теньку. Особенно в том смысле, который имела в виду Ристинка. Но была уверена, что будет тосковать по своему единственному близкому другу едва ли меньше, чем когда-то по матери. И не потому, что Тенька умел делать доски и хорошую взрывчатку. Даже не потому, что когда-то они провели вместе ночь. Просто он умел смотреть ей в глаза и улыбаться. И называть даже самое паршивое положение дел «интересненьким». Только Тенька мог позволить себе однажды вылить на обду ведро воды, а после этого еще и уболтать, чтобы она извинилась перед Герой.

Только Тенька, найдя дверь в иной мир, куда мечтал попасть половину жизни, не удрал туда насовсем, презрев желание «злокозненной обды», а принялся уговаривать свою девушку переехать к нему. Может, в конце концов, и уговорил бы.

Клима поймала себя на том, что уже не думает о колдуне, как о живом. И решительно оборвала собственные мысли.

Нужно что-то делать. Глупо торчать в лазарете с утра до ночи, все равно никакого проку, только нагонять тоску себе и больному. Но и сидеть сложа руки нельзя. После битвы под Фирондо Клима пошла на городское капище и молила высшие силы о помощи. Но в Институте капищ нет. Ближайшее находится в Гарлее, за три дня лету отсюда.

Клима встала из-за стола и подошла к комоду, на котором стояла лампа. Все валилось из рук, огниво не желало давать искру, фитиль не горел. Разозлившись, Клима отшвырнула огниво, и оно со стуком закатилось куда-то под комод. Девушка встряхнула лампу: там совсем не было масла.

— Какого смерча ни одна клятая крокозябра не следит за светильниками обды? Я что, сама должна в кладовку бегать?!

Резкий, неосторожный взмах рукавом — и пустая лампа полетела на пол, вслед за огнивом.

Гулкий удар медной посудины о каменные плиты немного отрезвил Климу. Она до боли переплела пальцы и уткнулась этим двойным тяжелым кулаком в морщинку на лбу.

А ведь бегала когда-то, подумалось Климе. И за маслом, и за чернилами, и за сменной одеждой. И сама себе штаны штопала, ужас-то какой. Не было тех, кто делал это за нее. И не было колдунов, перед высшими силами понимавших ее больше прочих. Как Налина Делей. Как Тенька…

Дверь еле слышно скрипнула.

— Ты, что ли, шум устроила? — осведомился Хавес, заглядывая. — Чего темнотищу развела? — он прищурился, отыскивая взглядом хозяйку кабинета. — Эй, Клима! Ты тут?

— Да, — Клима повернулась к двери, оперлась спиной о комод. — Поди, принеси мне масла из кладовки.

Но Хавес не спешил уходить.

— А чего одна-то заседаешь? — он переступил порог. — Или, это… из-за Артеньки ревешь?

— Не твое дело, — отрезала Клима и неожиданно поняла, что действительно готова расплакаться.

Ночь, Тенька, масло, корабли на Принамке, неумение любить — все это слилось в один огромный болезненный комок, который сдавил горло, ударил резью в глаза и нос. Захотелось остаться в одиночестве, бухнуться на пол, наплевав на чистоту юбок, обнять колени и плакать, со слезами, соплями и подвываниями, взахлеб, как в четырнадцать лет. Потому что решительно всё сегодня было не так. И не только сегодня.

Хавес уже стоял вплотную к ней, и в слабом сиянии снега за окном было различимо его лицо. Не самое красивое, но с упрямо сжатыми губами и шальным блеском в глазах.

— Уйди, — велела Клима сдавленно.

— Разве я могу уйти, если нужен моей обде?

Хавес произносил «моя обда» иначе, чем прочие. Так, словно не он Климин подданный, а сама Клима принадлежит ему. Это было странно, непривычно, но отчего-то не вызывало раздражения.

— Моей обде плохо, — он протянул руки, сперва несмело, а потом все более уверенно касаясь Климиной талии, придавливая широкими ладонями шуршащие юбки. — Я хочу утешить, это мой долг.

В голову ударил жар, словно после глотка медовухи.

— Только долг? — переспросила Клима.

— Не-а, — выдохнул Хавес, наклоняясь ближе.

А потом куда-то пропали ночь, корабли, масло, и даже Тенька. Было лишь дыхание, одно на двоих, крепкие объятия и жесткая столешница комода под лопатками.

— Моя, моя обда… с тех пор, как увидел, только моя!..

Называющие сердце ледышкой забывают, что кипящий, пылающий от жара лед — любимое развлечение колдунов. А обда — выше, чем колдуны.

И однажды лед становится таким горячим, что даст фору любому алому угольку в горниле костра.

Но всякому ли дано удержать в ладонях раскаленную ледышку?..

Хавес считал, что ему это по силам.

Ночь была вся облеплена снегом, раздавлена заморозками. В белом здании, занесенном белой трухой, кто-то сладко спал в казенной постели, кто-то готовился к досрочным экзаменам на политика, кто-то умирал, а кто-то любил впервые по-настоящему, но так отчаянно, словно в последний раз. Слабо теплились светильники в коридорах, из щелей тонко посвистывали сквозняки. А орденские корабли на Принамке покачивали заснеженными мачтами в такт ветрам и течениям.

…Рано утром Клима проснулась с ощущением странной легкости в мыслях. Ее плечо касалось плеча Хавеса, и от этого было очень тепло. Клима лежала на спине и смотрела в беленый потолок, который тоже был иным, не таким, как вчера.

Все словно преобразилось: ее комната, потолок и снежинки за окном. И она сама. Клима почувствовала, что улыбается. Ей хотелось захохотать в голос и накрыть ладонями весь мир. Или просто обнять Хавеса еще раз, потому что о нем хотелось думать больше, чем о государственных делах.

«Я словно пьяная, — продумала Клима. — Пьяная даже наутро!»

Она коснулась своего лица — длинного носа и морщинок на лбу, растрепанных волос и пушистых длинных ресниц. Климе казалось, что так чувствуют себя сильфы в небе.

«А может, это называется — влюблена?..»

И ей снова стало смешно. Ничего подобного она не испытывала на зимнее солнцестояние. Тогда были азарт, желание поддразнить, тогда разум подсказывал ей верные действия. А сейчас… пожалуй, сердце.

Да, с Хавесом все иначе, чем с Тенькой…

Тенька!

Клима резко села, откидывая одеяло. Ей было настолько хорошо в эту ночь, что она совсем забыла про Теньку. Но сейчас положение не казалось таким безвыходным. Просто нужно действовать, а не предаваться горю.

Клима растолкала Хавеса.

— Собирайся. Мы летим в Гарлей.

— Зачем? — хохотнул тот. — Здесь нам тоже мягко.

— Мне надо на капище. Ты будешь меня сопровождать.

— Ла-адно, — лениво зевнул Хавес и ухватил ее за руку, притягивая к себе. — Но полчасика капище подождет, моя обда!

И Клима с изумлением поняла, что не в силах ему отказать…

Они отправились в дорогу ближе к полудню, известив о своем отсутствии штаб, когда ночная метель совсем улеглась, и тусклое зимнее солнце подсвечивало убранные инеем витражи.

На главной лестнице Хавес внезапно сгреб девушку в охапку, целуя.

— Ну и что это было? — фыркнула Клима немного погодя.

— Просто так, — плутливо ухмыльнулся Хавес. — Люблю мою обду.

Он потянул ее вниз, и Клима так и не заметила Зарина, который застыл в одном из коридоров, с непередаваемой болью глядя на показное торжество соперника.

Время перевалило за полдень. За стенами Института царил мороз, хрустящий, как накрахмаленная пелерина благородной госпожи. В коридорах было холодновато, и обитатели, кутаясь в пледы, плащи и полушубки, старались поскорее нырнуть в уютное тепло помещений, отапливаемых печками и жаровнями.

Зарин не чувствовал ни холода, ни тепла. Он шел вперед, не видя дороги, и перед его глазами все стояла та картина на главной лестнице, а в мыслях творилось крокозябра знает что.

Вот Клима в теплой лётной куртке, отороченной мехом. Знакомое до черточки лицо, самые прекрасные на свете глаза — завораживающие омуты, такие усталые и печальные в последние дни. И челка на лоб спадает, как спадала и в пять, и в десять, и в четырнадцать лет.

А вот Хавес. Дурной, нескладный и жалкий по сравнению с ней. Тем не менее, они стоят вместе, Клима улыбается ему так, как никогда в жизни не улыбалась Зарину, и не отстраняется, когда этот подлец смеет ее целовать.

Зарин проиграл. И не помогут уже ни ученые книги, ни Герины уроки рукопашного боя. Раньше надо было с книгами, нет же, все мялся, осторожничал, выжидал, не смел признаться, боялся отказа. Как же: такая девчонка! И не девчонка, а обда, владычица, пусть и помнит ее с цыпками на ногах. Разве можно было набраться наглости… А вот Хавес набрался, все смерчи мира ему в зад. Даже драться с ним теперь бессмысленно — Клима не из тех девиц, которые падают на руки молодцу, набившему морду сопернику.

Зарин бессильно саданул кулаком по стене.

Руку обожгло болью, и юноша внезапно понял, что стоит напротив деревянной двери, и сжатая костяшка вся в занозах.

Боль отрезвила, привела в чувство. Пока Зарин оглядывался, соображая, куда его занесло, за дверью послышались шаги, и в коридор выглянул осунувшийся Гера.

— Кого там еще принесло? — недовольно буркнул он. — Зарин, нельзя потише стучать? Лернэ едва уснула!

Тут он увидел выражение лица товарища и побледнел.

— Что случилось? Ты… оттуда? Уже?..

Зарин едва не ляпнул, что да, уже, и надеяться теперь не на что, поскольку Хавес, крокозябров выкормыш, своего не упустит. Но успел сообразить: Гера спрашивал вовсе не о его великих неудачах в личной жизни. Ведь у Геры умирает друг. И со дня на день «правая рука» ожидает страшную весть.

— Я не от Теньки, если ты об этом. И ничего с утра не слышал.

Гера выдохнул и тихо прикрыл дверь за своей спиной.

— Хвала высшим силам… Тогда зачем ломишься? Мне таких трудов стоило хоть немного успокоить бедную Лернэ!

Зарин прикусил губу. Меньше всего ему сейчас хотелось выкладывать свои обиды. Да еще Гере, и в такой момент.

— Ты не знаешь, куда полетела Клима? И надолго ли?

— Знаю, конечно, — пожал плечами Гера. — В Гарлей на капище, это займет около недели. А почему она не взяла тебя с собой?

— С ней Хавес, — ровным голосом ответил Зарин. — Ни один из нас не владеет доской настолько хорошо, чтобы летать в одиночку, без Климы, а троих не вынесет ни одна доска, даже колдовская.

— Странно, — нахмурился Гера. — Ведь четвертым на вторую доску можно было взять Вылю или Гульку, которые летают отменно.

Зарин заставил себя выглядеть беспечным.

— Не берусь судить о планах Климы. Возможно, она опасалась, что доски могут потеряться в снежных тучах.

Судя по недоверчивости в Герином взгляде, беспечный вид не удался. Но «правая рука» был слишком поглощен собственным горем, чтобы понимать причины чужого. Гера беспокойно оглянулся на дверь и сказал извиняющимся тоном:

— Не хочу оставлять Лернэ одну надолго. Она может проснуться, а я обещал быть рядом. В штабе знают, но если кто-то будет меня искать, передай, что я пока занят.

Зарин кивнул, выслушал в ответ пару простых, но искренних благодарностей, и проследил, как Гера снова исчезает за дверью.

«Ведь для них троих: Геры, Лернэ и Климы, этот сумасбродный колдун значит больше, чем для кого бы то ни было… И Клима, наверное, горюет по нему не меньше. Что стоило мне подумать так прежде Хавеса и быть рядом с ней в тяжелый час!..»

Еще некоторое время Зарин стоял, бездумно глядя на закрытую дверь, а потом отправился дальше.

Сперва он думал, что не знает, куда идет. Но потом разрозненные мысли постепенно собрались, потекли в едином направлении, а ноги, повинуясь им, принесли хозяина на третий этаж левого крыла — туда, где располагался лазарет.

Зарин понятия не имел, зачем сюда явился. Высказать умирающему, что больше не чувствует в нем соперника? Глупо. Просто поглядеть в последний раз на это круглое курносое лицо и понять, что смерть стирает и раздражение, и былые разногласия? Еще глупее. Посетовать, что у их Климы теперь другой? Совсем уж дурость.

В лазарете не было ни одного врача. И единственная занятая кровать у окна выглядела так сиротливо, что Зарина остро кольнуло жалостью. Все оставили беднягу, даже воды подать некому, случись что.

Тишина казалась мертвенной. Здесь даже сквозняки не свистели. И дыхания больного совсем не было слышно. Ненароком стараясь ступать потише, Зарин подошел к кровати.

Тенька не спал. Его глаза, выцветшие, лихорадочно остекленевшие, были открыты. Такой исхудавший, белый, встрепанный, с бессильно вытянутыми поверх одеяла руками, колдун казался совсем ребенком, даром, что на год старше Зарина.

— Эй, — шепотом позвал Зарин. — Ты меня слышишь?

Тенька медленно моргнул. Говорить он то ли не мог, то ли не хотел.

— Может, тебе что-нибудь нужно? — Зарин огляделся в поисках кувшина с водой, но ничего похожего не заметил. — Гляжу, тут все разбежались…

— Я их отослал, — беззвучно, но вполне разборчиво, произнес Тенька, все так же глядя в никуда. — Не хочу, чтобы меня запомнили… таким.

Зарин бы на месте Теньки тоже не хотел. И все-таки, до чего неправильно: пустой лазарет, безучастное лицо того, кто прежде был таким живым.

«А я ведь сейчас похож на него, — пришла внезапно горячая и колючая мысль. — Бледный, несчастный, напрочь похоронивший свою вечную мечту быть с той, кого люблю… Как же мне плохо, как себя жалко. Хоть ты напейся с горя. Разве сама Клима когда-нибудь позволяла себе так раскисать? Да она даже после смерти матери сумела оправиться и поженить наших родителей, которые до сих пор живут счастливо! Увидь меня сейчас Клима, разве посмотрела бы она на меня так, как я мечтаю? Да никогда! А сам я разве могу сейчас уважать себя, сдавшегося нерешительного плакальщика? Да я ради нее весь Принамкский край пешком прошел! Какого смерча я должен сдаться сейчас?!»

— Какого смерча?! — вопросил Зарин вслух и сам удивился, как твердо и оглушительно это прозвучало в жалобной лазаретной тишине. — Что, балабол, чуть тебя прижало, так ты сразу помирать вздумал?

Сам не ожидав от себя такого, юноша рывком схватил тщедушное тело колдуна за грудки и тряхнул, приподнимая над постелью.

— Отослал он! А ну, приди в себя! Ни один врач не знает, а я вот, кажется, понял секрет, благодаря которому одни после бесцветки дохнут мухами, а другие выживают! Да просто одни сдаются, а другие нет! Что, небось, уже собственные похороны представил?!

— В деталях, — не стал отпираться Тенька. Его взгляд чуть ожил. Непросто изображать безучастную покорность судьбе, когда тебя держат за воротник и трясут.

— А теперь представляй, как выздоравливаешь! — приказал Зарин и мог бы поклясться, что у него получилось не менее внушительно, чем у Климы. Наверное, обда в минуты гнева тоже ощущала эту злость, от которой весь наливаешься силой и способен, кажется, одним пинком сколоть верхушку Западногорского хребта.

Тенька скосил глаза на поцарапанную о дверь руку, которая его держала.

— Чего это у тебя?.. Кровь?

— Она самая, — Зарин отпустил больного и лизнул саднящую костяшку. — Красная, здоровая. И у тебя такая же будет, если ты…

— Точно! — хрипло выдохнул Тенька и бессильно откинулся на подушку, продолжая бормотать: — Кровь… она ведь другая… по составу и виду через вектор… светового преломления… никто же толком не смотрел… не хватало знаний… даже в древности… а если… проценты… проценты…

Зарин испугался, что слишком сильно тряхнул колдуна, и тот малость стукнулся об тучу.

— Эй, Тенька, — перебил он бессвязный шепот. — Ты, давай, не дури!

— Зарька! — Тенька глядел на него широко распахнутым правым глазом, а левый прищурил и скосил к подбородку. Выглядело жутковато. — Возьми ланцет и царапни меня! Мне до жути надо видеть свою кровь!..

И, видя, что Зарин отступил на шаг, явно намереваясь поднять по тревоге всех врачей Института, моляще прибавил:

— Честное слово… если ты это сделаешь… я тут же поправлюсь!..

…Пришедший получасом позже дежурный врач застал странную, но идиллическую картину.

Умирающий от бесцветки колдун полулежал на подушках, разглядывая через прищур два окровавленных ланцета: один в обычной алой крови, а второй в тягучей белесой. И вдохновенным хриплым шепотом вещал, периодически срываясь на кашель:

— Таким образом, разнородность соотношений частиц в данных системах позволяет предположить парасферическое искажение света, вызванное корпускулярно-волновой дисфункцией по четвертому вектору, которая…

Зарин сидел за столом у кровати, торопливо чиркая куском угля по обрывку тетрадного листа, в который, судя по виду, прежде заворачивали какие-то жирные притирания.

— Да погоди ты, — ругался Зарин. — Говори помедленнее! Как правильно писать: дефукция или дифунция?

— Дисфункция, — сипел Тенька. — Крокозябры с тобой, неучем, пиши, как можешь, я потом все равно набело переправлю… Значит, так… четвертый вектор позволяет определить характер искажения, который в совокупности с ритмическим рядом свето-звуковой волны частиц дает…

— Что здесь происходит?! — выдавил из себя врач.

Зарин оторвался от своего дела и честно пояснил:

— Тенька внезапно захотел заняться наукой. У него много идей, но нет сил водить углем по бумаге. А я не могу сейчас ему отказать, чем эта наглая морда пользуется.

— Сударь, одолжи каплю крови на опыты, — жадно подхватил Тенька, чуть приподнимая голову. — Мне нужно больше образцов!

— Хм, — задумался врач. — Возможно, легкое помешательство — это побочный эффект болезни…

— Безнадежно, — махнул рукой Зарин. — Он всегда такой.

Поразмыслив немного, прибавил:

— И это, пожалуй, к лучшему.

Дни шли за днями, декабрь близился к середине. Кивитэ, изрядно разрушенный после осады, занесло снегом по самые крыши. Но даже тогда в городе не прекращалась жизнь. Многие воины обды устроились тут зимовать, заодно помогая с восстановлением домов и стен. Кивитэ и прежде нельзя было назвать тихой провинцией: здесь проходили торговые пути в Мавин-Тэлэй, сюда шли на гульбища старшие воспитанники Института, а обреченные на Гарлей рекруты в последний раз пили допьяна. Сейчас, когда Гарлей отстраивался, а от него к Институту постоянно сновали гонцы и купеческие обозы, Кивитэ переживал второе рождение. Днем шумели ярмарки и базары, а едва темнело, призывно загорались огни над порогами таверн, где гостям предлагали все сорта выпивки, мясо на углях и душистые хлеба из пшеницы нынешнего урожая. Почти в каждом доме пекли на продажу пироги, вымачивали фрукты в сладком сиропе и одинаково хорошо умели заварить что ромашку, что сильфийский укроп. С площадей и сквериков зазывали посмотреть представление бродячие артисты. Одни показывали фокусы и кувыркались на потеху публике, другие за звонкую монету пели все, что пожелает привередливый зритель.

По зимнему времени на главной площади залили каток, гладкий, как лучшее сильфийское стекло. Пришлые колдуны сделали лед прочнее стали, а по периметру развесили немеркнущие светляки. И круглыми сутками на катке не утихали смех, гомон и звон коньков о ледяную корку.

…Эти двое зачастили на каток недавно — не больше пары недель тому назад. Они всегда приходили, держась за руки, и даже за сотню шагов производили впечатление счастливой влюбленной пары.

Высокий парень с вытянутым лицом и заиндевевшими на морозе бровями со смехом помогал своей спутнице привязывать к сапожкам блестящие полозья и выводил на лед. Девушка, еще молодая, длинноносая и черноглазая, поджимала тонкие губы и опасливо хмурилась, называя все это глупой затеей. А потом неожиданно заскользила ловко и проворно, оставив кавалера далеко позади, хлопать в изумлении глазами.

— Клима! — прокричал он. — Ты же говорила, что никогда прежде не каталась на коньках!

— Подумаешь, коньки! — задрала длинный нос девица. — Всего-то и надо, что держать равновесие. Я девять лет училась этому на доске!

Они катались до упаду и в изнеможении валились в снег, не прекращая смеяться и целовать друг друга. А потом снимали полозья и шли бродить по городу, изредка заходя куда-нибудь погреться, выпить горячее, поесть сладкого или сытного, смотря чего им в данный момент хотелось.

— Мне это снится, — однажды сказала Клима, когда Хавес показывал ей, как ловить снежинки ртом. — Хотя, нет. Даже во сне не бывает так хорошо.

— Дурочка, — Хавес притянул ее к себе, обнял, закутанную в десять платков. — Моя любимая дурочка!

Клима фыркнула.

— Мне больше нравится, когда ты зовешь меня обдой!

— Моя обда! — тут же исправился Хавес. — Моя личная обда! И ничья больше!

Клима обняла его так крепко, как только могла.

— Веска, — прошептала она сладко. — Как же я хочу, чтобы эта зима никогда не заканчивалась! Я желаю, чтобы мы вечно вот так ходили на каток, а потом шли в тот подвальчик на углу за укропником и леденцами. И чтобы ты все время был рядом, и целовал меня. Я с тобой себя не помню, Веска!

Он подхватил ее на руки, раскрутил над головой, бросил в пушистый сугроб и прыгнул сверху.

— Климка! Холодно, а у тебя щеки горячие!

— Я с тобой, как огонек, — призналась она. — Кажется, лед пальцами топить могу.

— Только не вздумай делать это на катке! — захохотал Хавес. — Лучше растопи меня, как ты умеешь.

— Тогда пойдем в нашу комнату на том уютном чердачке. Возьмем вина, хлеба и будем не спать всю ночь.

— Опять не вернемся в Институт?

Клима недовольно прикусила губу.

— Не смей говорить мне об Институте, слышишь! Я хочу быть здесь, с тобой! Достаточно, что они еще помнят меня в лицо!

Хавес поднялся, отряхивая снег.

— Мы ходим по Кивитэ как привязанные уже несколько дней подряд. И в Институте я все время с тобой торчу.

— Мне мало! — заявила Клима, вставая рядом с ним. — Разве ты не хочешь обнимать меня?

— Хочу, конечно, — Хавес почесал подбородок. — Но у тебя ж там эти были… дела.

— Мне плевать на все дела, когда есть ты! — Клима яростно тряхнула челкой. — Я узнала, что такое любить, и не хочу больше жить по-старому!

— Я тоже тебя люблю, но это ж не значит… словом, у меня тоже есть дела.

— Какие у тебя могут быть дела, кроме меня?

— Я мужчина, — напомнил Хавес. — У меня много дел. Я могу прямо сейчас развернуться и уйти!

— Нет! — моляще выкрикнула Клима. — Не уходи! Пусть еще эту ночь мы будем вдвоем, а потом вернемся в Институт.

— Ты меня просишь, моя обда?

— Да. Пожалуйста.

— Ну, хорошо, — смягчился Хавес. — Иди ко мне, моя влюбленная дурочка, и не думай больше ни о чем. Сегодня друг у друга есть только мы.

И Клима приникла к нему, к самому родному и уютному. Ей теперь было все равно, как Хавес ее называет. Главное, что он остался рядом и никуда больше не стремится уйти.

Снежным утром двадцатого декабря Юрген Эр снова переступил порог Института, стряхивая с доски толстую корку наледи. Лететь пришлось через снеговые тучи, но сильф больше не сбивался с пути, как это было летом. Он выучил небесные дороги в Принамкский край наизусть и знал в лицо все местные ветры.

Институт показался Юргену вымершим. Не было больше того суматошного оживления, которое он застал осенью. Возможно, дело объяснялось холодной погодой и ранним часом. Или Клима милостиво разрешила подданным отдохнуть. Хотя, в такое, зная обду, верилось с трудом. Чтобы Клима, и не нашла поручений для праздной общественности?..

Размышляя, Юрген оставил доску на подставке, обратив внимание, что по соседству стоит еще несколько досок, странно непохожих на те, к которым он привык. Это были непозволительно широкие доски, без единой капли лака на гладко отполированном дереве. Они не могли быть сильфийскими, и Юрген задался вопросом, где Клима их раздобыла. И с какой целью. Но, чтобы узнать ответы, требовалось сперва разыскать саму Климу.

Из классных комнат, мимо которых шел сильф, доносилось мерное бормотание — велись занятия. Это несколько успокоило Юргена. Он даже решил, что дурные предчувствия объясняются не агентским чутьем, а переутомлением и непростой дорогой. И в таком состоянии с Климой лучше не связываться: уболтает на что-нибудь не выгодное Холмам, а потом начальство с него голову снимет. Лучше просто поприветствовать обду, убедиться, что все действительно в порядке, и пойти спать, благо, постоянная комната в Институте за Юргеном давно числится и всегда приготовлена для высокого гостя.

У входа на этаж, где располагались комнаты директора и наставников, Юрген нос к носу столкнулся с Ристинкой. Сударыня посол даже дома не отказалась от привычки носить дорогие платья и затейливые прически, но, несмотря на это, пребывала в скверном расположении духа.

— Прилетел, — ядовито констатировала она вместо приветствия. — Привез для меня весточку от Амадима? Да не мнись, я знаю про ваш заговор продать меня этому воробушку как мешок яблок.

— Отчего так резко? — удивился Юрген. — Владыка и правда любит тебя. Он будет рад взаимности с твоей стороны, но никоим образом не хочет тебя неволить. Мне поручено передать тебе письмо.

Ристя мрачно протянула руку. Сильф порылся в дорожной сумке и положил на раскрытую ладонь девушки небольшой конверт с гербовыми завитками.

— На словах он просил тебя прочесть письмо и не оставлять без ответа.

— Вот жалость-то, — скривилась Ристинка. — А я надеялась бросить эту макулатуру в камин.

Юрген мысленно посочувствовал своему правителю, которого угораздило плениться эдакой злюкой, и твердо решил не отвечать на подобные недипломатичные выпады.

— Клима сейчас у себя?

Ристинка резко изменилась в лице, и сильфу даже показалось, что ее взгляд стал сочувственным. С чего бы это?..

— Нет. И в Институте ты ее не найдешь. Но в кабинет директора все равно зайди. Там сейчас Валейка. Вы коллеги в некотором смысле, так что столкуетесь о деталях купли-продажи.

— Но я не намерен ничего обсуждать с каким-то Валейкой! Мне нужна Клима.

Ристя отмахнулась.

— Всем нужна! Но ее больше никто не видит. Так что ступай к Валейке, а там разберетесь.

— В смысле — никто не видит?! — опешил Юрген, но вредная девица молча отпихнула его плечом и прошла мимо, цокая каблучками по холодным мраморным полам.

Дверь в Климин кабинет была не заперта. Юрген стукнул пару раз, не дождался ответа и заглянул.

За Климиным столом сидел какой-то юноша, почти мальчик, судя по алой форме — воспитанник политического отделения, и по-хозяйски перебирал бумаги. Вид у него был усталый и занятой, в точности, как у Климы. Разве что поспокойнее, не сверкали в сосредоточенно опущенных глазах искры дара и силы, позволявшей обде брать города и править толпой.

— Позже, я занят, — повелительно сказал юноша, даже не посмотрев на вошедшего.

— Нет, Валейка, мы поговорим сейчас, — Юрген решительно прикрыл за собой дверь. — Где обда Климэн, почему ты сидишь на ее месте и что, смерчи подери, у вас происходит?!

Валейка вздрогнул и поднял голову. Сориентировался он быстро, дипломатично перешел на сильфийский:

— Прошу прощения, господин посол. Много дел и посетителей. Не хотите горячего ромашкового отвара с дороги?

— Я хочу знать, что происходит, — повторил Юрген, вплотную подходя к столу. — Где обда?

— В Кивитэ, по-видимому, — устало развел руками Валейка. Взял одну кипу бумаг и положил на вторую. Судя по большому и явно остывшему чайнику, юноша просидел за этим столом всю ночь, не давая себе уснуть.

— А что она там делает? — изумился Юрген.

— Гуляет, по-видимому, — Валейка обвел пространство вокруг себя сонными глазами. — Господин посол, вы можете передать мне все документы. Ничего не пропадет, и обда Климэн ознакомится с ними, едва будет такая возможность.

Клима, которая пошла гулять в Кивитэ, доверив подданному святое — документы! — никак не укладывалась у Юргена в голове.

— Что с ней? — по-настоящему встревожился он.

— Все в порядке, — несчастным голосом известил Валейка. И тяжело вздохнул. — Поверьте, действительно в порядке. Не о чем беспокоиться. Вы можете пойти в вашу комнату и отдохнуть с дороги. Я распоряжусь, чтобы вам принесли завтрак и растопили жаровню. Простите, я больше ничем не могу вам помочь. Я сам знаю немного.

— Я могу поговорить с кем-то, кто в состоянии объяснить больше? Где Гернес Таизон?

— Точно не знаю, — опустил глаза Валейка. — Возможно, в лазарете.

— Небеса! — по-настоящему перепугался Юрген. — Что с ним?

— Ничего. Он часто навещает сударя Артения.

— А с Тенькой-то что?!

— Кризис миновал, — заученно ответил Валейка таким тоном, словно этот вопрос ему задавали по десять раз на дню.

— Какой еще кризис? — Юргену показалось, что если этот мальчишка и дальше будет изворачиваться, словно скользкий речной уж, то он пошлет к смерчам всю посольскую вежливость и схватит его за шиворот.

Валейка оценил ситуацию, что немало говорило о его выдающихся талантах будущего дипломата, и предложил:

— В самом деле, вам лучше пойти в лазарет. Возможно, там вы узнаете больше по интересующему вас вопросу. Простите, я здесь только секретарь и ведаю бумагами.

Юрген был почти уверен, что этот маленький хитрый паршивец на самом деле знает практически все, но понимал, что сам бы на месте Валейки поступил похожим образом. И Гера, и Тенька, и, тем более, Клима намного выше по статусу, чем скромный воспитанник политического отделения, даже работающий секретарем и подающий большие надежды. Вот пусть и разбираются сами с сильфийским гостем, высочайше решают, что можно ему рассказывать, а о чем лучше промолчать. К счастью, Юрген не сомневался, что уж из Геры-то он вытянет всё.

Сперва сильфу показалось, что он попал не в лазарет, а на какое-то многолюдное собрание. Он даже вышел и проверил табличку на двери. Но нет, ошибки быть не могло: лазарет. Или Юрген внезапно разучился читать по-принамкски.

Итак, в лазарете топтался народ. Несколько врачей и воспитанников в зеленом, несколько почтенных колдунов. Незнакомая решительная женщина с двумя седыми косами бурно спорила с розоволосой девушкой в странных пестрых лоскутках вместо одежды:

— Милая моя! Твои «таблетки», «капельницы» и прочая крокозяброва муть не имеют никакого отношения к искусству врачевания и лишь вредят делу!

— Я полюбить! — со странным акцентом возмущалась девушка. — Я лечить, как уметь! Где ты быть, когда фей-ха-оха-ла?!

— То, что ты явилась на три дня раньше меня, не дает тебе права тут распоряжаться! Или сиди молча, или вали обратно в свое зеркало!

— Нет! — затопала ногами девушка, и ее длиннющие каблуки оставили на паркете вмятины. — Я быть здесь! Я принять даже водопровод! Фахале! Хуха-ла!

— Вот тогда сиди и не хухай! — пригрозила пальцем женщина. — Верно я говорю, Ралек из Кивитэ?

Пожилой и грустный мужчина кивнул.

Вся эта толпа кружилась около единственной занятой койки, где на горе подушек возлежал похудевший Тенька. Выглядел он бледнее обычного, из волос пропала золотинка, и они сделались просто белобрысыми, да и глаза казались светлее. Но в целом Тенька вовсе не походил на безнадежно больного, и даже что-то активно записывал в блокнот, который держал на коленях. Рядом на кровати сидели в обнимку Гера и Лернэ. Красавица выглядела заплаканной, но совершенно счастливой.

На сильфа никто не обращал внимания. Всем, даже Теньке, было явно не до него.

— Доброе утро, — негромко сказали позади.

Юрген резко обернулся и увидел Зарина. Тот вошел в лазарет позже сильфа, поэтому оказался позади него.

— Что здесь происходит? — уже в который раз спросил Юрген. — Хоть ты можешь объяснить?

— Могу, — кивнул Зарин. — Но не здесь. Слишком шумно.

— Пойдем в мою комнату, — предложил Юрген. — Если нужно, там растопят жаровню, принесут завтрак и ромашковый отвар.

— Благодарю, не стоит, — невесело улыбнулся Зарин. — Я не голоден, а жаровню и сам умею растопить. Идем.

За комнатой господина посла и правда хорошо следили в его отсутствие. На кровати лежало свежее покрывало, стол радовал глаз чистотой, а окна были заботливо приоткрыты, чтобы воздух не застаивался в четырех стенах. Впрочем, окна Юрген тут же закрыл — для удобства гостя, который торопливо разжигал огонь в жаровенке.

— Где Клима? Она хоть жива?

— Жива и вполне счастлива, — тяжело вздохнул Зарин. — Она сейчас в Кивитэ. Гуляет с Хавесом.

— То есть — гуляет? — тупо переспросил Юра.

— Они внезапно поняли, что любят друг друга, — пояснил Зарин, возясь с жаровней. Покосился на сильфа. — Да-да, я знаю, как это выглядит. Словно от ревности я сгущаю краски.

— П-почему от ревности?

— Надо же, — с несвойственной ему самоиронией отметил Зарин. — Весь Институт уже знает, что я сохну по Климе и видеть не могу ее с другим, но меня угораздило проболтаться об этом единственному, кто еще не в курсе.

— Вот что, — твердо сказал Юра. — Оставь жаровню, садись напротив меня и рассказывай все по порядку. А уж я разберусь, сгущаешь ты краски или нет. В любом случае, ты, похоже, единственный здесь, кто в состоянии толково объяснить, какого смерча у вас творится. Почему обда спихнула дела на секретаря, почему Тенька выглядит так, словно едва избежал смерти? Наконец, почему Гера с Лернэ обнимаются на виду у всех, а на подставке стоят неведомые мне доски?

— Это не доски, — быстро сказал Зарин. — Это… э-э-э… сани, для снега. Экспериментальные. Тенька ими занимался до того, как заболеть. А о Гере и Лернэ лучше никому не говори. Они думают, что сохранили свою любовь в тайне.

Юрген понял, что про сани ему малость наврали, но решил приберечь это для лучших времен и других собеседников. Если дело и впрямь секретное, из Зарина ничего не вытянуть. Тот просто замолчит. А вот об остальном надо расспросить подробней.

— У вас здесь просто венчательная беседка! Клима и Хавес, Гера и Лернэ. И все таятся?

— Клима не таится, — тяжело вздохнул Зарин. — Ей плевать. А Гера и Лернэ думают, что Тенька ничего не понимает, и опасаются волновать его раньше времени. Хотя, тут и слепой заметил бы, не то, что Тенька с его даром чтения по глазам.

— Что случилось с Тенькой?

— Бесцветка. В начале зимы думали, не выживет, но сейчас потихоньку выкарабкивается. Видал консилиум вокруг него? Институтские врачи притащили из Кивитэ какое-то светило, практикующее как раз лечение бесцветки. Потом из зеркала сама собой вылезла Тенькина девушка, с которой он был в ссоре. Но увидев, что творится, девушка мигом всё простила, повытаскивала из того же зеркала иномирские лекарства и принялась Теньку спасать. Тут прилетела из Фирондо сударыня Налина Делей, и теперь у них с этой девушкой не затихают споры о методах правильного лечения.

— А Тенька?

— А что Тенька? Выздоравливает и под шумок строчит в своем блокноте какие-то великие исследования. Скоро на ноги встанет. Вернее, удерет из лазарета. По крайней мере, я на это надеюсь. Потому что Тенька единственный, кто может достучаться до Климы.

— И заставить ее разлюбить Хавеса? — осторожно уточнил Юрген.

Зарин вздохнул особенно тяжело.

— Ладно бы, она его просто любила. В свободное от дел время. Но ведь она всё забросила! Клима ничего и никого не видит, кроме своего Хавеса, улетает с ним в Кивитэ на недели, и за прошедшее время не провела ни одного совещания!

Юрген был вынужден признать, что это чудовищно.

— Но, может, со временем пройдет? Клима влюблялась прежде?

Зарин покачал головой.

— Пока оно будет проходить, здесь всё развалился. Наверное, мне не стоит говорить это тебе, сильфийскому послу, но я знаю, что еще ты ее друг. Так вот, я уверен: Хавес увлечен Климой и на четверть не так сильно, как она им. Не будь Клима обдой — он не посмотрел бы в ее сторону.

— Это говоришь ты или твоя ревность?

— Это говорит мое знание Хавеса. Не веришь — сам лети в Кивитэ и посмотри. Клима никому не позволяла так с собой обращаться! А он вертит ею, как хочет.

— Ты следил за ними? — заинтересовался Юрген.

Зарин отвел глаза.

— Не все время. Несколько раз…

Сильф задумчиво стиснул пальцы на подлокотнике кресла. Легкие занавески шевельнул взметнувшийся сквозняк.

Бедный Зарин, по-деревенски наивный во всем, что касается интриг и большой политики! Он даже не представлял, перед каким выбором невольно поставил Юргена.

Можно помочь. Напрячь все силы, полететь в Кивитэ, разобраться. Отыскать Климу, вразумить, напомнить о делах и значении слова «долг», которое в ее положении просто обязано быть сильнее чувства любви, иначе — крах. И умолчать о происшествии в отчетах.

А можно ничего не делать. Тогда есть шанс, что всё и правда развалится к большой выгоде Холмов. Дома Юрген получит высокую награду, а тайная канцелярия будет иметь безотказный рычаг воздействия на обду.

Юра знал, что на его месте Клима без колебаний выбрала бы второе.

Метель кружила по улицам Кивитэ узорные снежинки. Прохожие кутались в шубы и меховые плащи, спеша поскорее попасть в тепло. На площадях горели жаркие костры, около которых толпились все, кого стужа доконала на полпути. Нынешняя зима выдалась холодной для этих южных краев.

Посреди улицы, в завихрениях метели стояли двое. Вот кому нипочем любые холода, кто готов греться лишь дыханием другого!

— Я люблю тебя, — жарким шепотом. — Никому не отдам, никуда не отпущу. Люблю, люблю! Я живу только для того, чтобы быть рядом с тобой, мне больше ничего не нужно! Ни власть, ни Принамкский край, мне плевать на все, кроме тебя!..

— Сумасшедшая, — немного изумленно, но тоже со страстью. — Ты не думаешь, о чем говоришь!

— Я, кажется, вообще перестала думать. Мне теперь так хорошо, словно в детстве! Нет… лучше. Ведь у меня есть ты. Высшие силы, Веска, я даже не думала, что умею так полюбить!

— Да я тоже как-то… того…

— Тоже меня любишь, да? Тогда целуй! Целуй, где попало, хочу быть рядом с тобой всегда…

— Дурочка моя влюбленная…

Они соприкасаются лицами, и эта метель им одна на двоих.

А за углом тоже стоят двое, но влюбленной парой их, разумеется, не назовешь.

— Видел, да? — измученно прошептал Зарин, растирая окоченевшие ладони. От стужи его, уроженца юга, не спасали даже пуховые варежки.

— Вижу, — хмуро согласился Юра. Для него холод был обычным делом, только шапку сегодня натянул поглубже и прикрыл форменную летную куртку длинным плащом. Нечего горожанам знать, что у них под носом разгуливает агент тайной канцелярии.

На взгляд сильфа, Зарин все-таки сгустил краски от ревности. Нельзя сказать, что Клима с Хавесом идеальная пара, да и обда на первый взгляд влюблена куда больше, чем ее избранник, не ожидавший, кажется, такого напора. Но и более странные союзы бывают счастливыми.

А вот то, что Клима в своей страсти напрочь забыла о долге перед страной, уже плохо. Ладно бы, если любовь ее, как Геру, толкала на подвиги и помогала вершить невозможное. Но нет, обда разом отринула все, чем жила прежде, и стала жить лишь одним человеком — Хавесом. Который сам уже не рад такому повороту. Бесспорно, Клима ему нравится, но не более того.

Юра был согласен с Зарином, что Климу надо спасать. Но не от Хавеса, а от самой себя.

«Начальству ни слова не скажу. И пусть это останется на моей совести! Клима мне жизнь сохранила, причем в последний раз — вместе с рассудком, когда отчитывала после той дурацкой петли. Я не могу не отплатить ей тем же. А там — будь, что будет. Жили же как-то наши предки бок о бок с обдами, и ничего. Значит, пришло время жить нам…»

Тем временем влюбленные перестали целоваться и, взявшись за руки, куда-то направились.

— На чердак идут, — Зарин выглядел мрачнее тучи. Сейчас он, а не Юрген, походил на воробья: нахохленного, облепленного снегом и безнадежно несчастного. — У них в одной из гостиниц снята комната на чердаке. Они всегда там ночуют, а иногда целые дни проводят, только за едой и питьем спускаются.

— Ты и тогда за ними наблюдал? — поразился сильф.

Зарин промолчал, и Юрген не стал больше выспрашивать. На какие только странные поступки не толкает человека безответная любовь! Вот уж кто Климу любит намного сильнее Хавеса…

— За ними на чердак мы не пойдем, — решил Юра. — Мне все ясно. Полетели в Институт.

— В такую метель? — поежился Зарин.

— Главное поднять доску выше снеговых облаков, а там даже солнце светит. Кстати, ты хорошо держишься. Летал прежде?

— Несколько раз, пассажиром, — отмахнулся юноша. — Не всерьез.

— У тебя сильфов в роду не было? Неплохие задатки.

— Юрген, погляди на меня. Какие сильфы? Меня другое тревожит… Мы не рано улетаем? Ты мог бы посмотреть еще…

— Сказал же: мне все ясно.

— Ты поможешь?

Юра вздохнул, решаясь.

— Да, я помогу. Но не тебе или Принамкскому краю, а Климе. Потому что она мой друг. Ясно?

Зарин понуро кивнул. На взгляд Юры, эти подглядывания выкачивали из бедолаги все душевные силы.

— Но как ты поможешь, если мы вернемся в Институт?

— А как я, по-твоему, помогу здесь? Выпрыгну из-за угла перед Климой и выскажу ей все, что думаю?

Судя по виду Зарина, нечто подобное он себе и представлял. Юра усмехнулся.

— Не учи агента работать! Прямо сейчас я ничего не добьюсь. Клима мне не поверит или не захочет слушать, а Хавес наверняка полезет в драку. Значит, надо действовать тоньше.

Он стряхнул с доски налипшие снежинки и принялся отлаживать крепления.

— Как? — спросил Зарин, садясь рядом на корточки.

— О, — с Липкой Юргену редко удавалось почувствовать себя всеведущим. — С помощью трех «К», благодаря которым в этом мире вершатся все дела. Запоминай: «коварство», «критика» и «компромат». Есть, правда, еще три «Д» — «дурость», «доверие» и «доброта», но в нашем деле нужны именно «К». Особенно последнее из них. А в одиночку я компромат на Хавеса не соберу. Посему, летим в Институт и расшевелим там всю вашу компанию. Тоже мне: у них с обдой смерч знает что творится, а они сидят в лазарете, болеют и милуются! Это надо срочно прекратить!

И, глядя на решительно настроенного сильфа, Зарин впервые за долгое время улыбнулся.

— Тенечка, ты такой бледный, — ласково и с состраданием сказала Лернэ. — Поешь супчика…

— Можно подумать, от супчика я сразу нальюсь всеми цветами, как майка Айлаши, — фыркнул Тенька, лежа на подушках. — Нет, Лерка, я теперь таким бледным навсегда останусь. Привыкай!

— Тебя твоя вспыльчивая пассия не разлюбит? — усмехнулся Гера.

— Не-а. Айлаша сказала, это модно. Когда волосы белые, а глаза почти желтые. И теперь она согласна даже на наш чудовищный средневековый водопровод с латунными краниками. Но я ее успокоил, пообещав, что краники у нас будут медные и безо всякой ржавчины!

Они сидели в лазарете впятером: сам колдун, Лернэ, Гера, Зарин и Юрген, который настоял на этой встрече без лишних ушей. Сильф хотел позвать и Вылю, но та отказалась, сославшись на дела по изменению системы образования. Похоже, из разведчиков девушка окончательно перешла в наставники, и чувствовала себя прекрасно. Юрген и ей задал вопрос про диковинные доски. Выля замялась и сказала, что не уполномочена отвечать, еще больше уверив сильфа: с досками нечисто.

Но разобраться с Климой сейчас было для Юргена важнее.

— Друзья, — начал он. — Вы видели, что творится с вашей обдой?

— А чего с ней? — насторожился Тенька, которому новостей рассказывали мало, не желая тревожить хрупкий выздоравливающий организм.

— Просто любовь, — пожал плечами Гера. — Клима тоже человек и способна полюбить. Разве это плохо? Прости, Зарин, но выбор был за Климой, она его сделала, и мы не вправе осуждать.

— Любовь — прекрасное чувство, — нежно прозвенела Лернэ и украдкой глянула на Геру.

— Клима влюбилась в Хавеса? — вытаращил глаза Тенька. — Интересненько это она придумала! С чего бы?

— Ты умирал, а Хавес первым ее утешил, — тихо пояснил Зарин.

Тенька закинул руки за голову.

— Я всегда предчувствовал, что нашу злокозненную обду может покорить только еще больше феерическая наглость, чем у нее самой! Ну-ну, и как она совмещает свои чувства с крокозябровой кучей текущих дел?

— В том и проблема, что никак, — сообщил Юрген.

— Бедняга Хавес сидит под ее дверью не приласканный? — предположил Тенька, все же берясь за супчик, пока не остыл.

— Как раз наоборот! Хавес окружен любовью так, что не знает, куда деваться. А не приласканы все остальные, и бумаги в Климином кабинете разгребает какой-то юнец по имени Валейка.

Тенька переменился в лице. Даже ложку отложил.

— Интересненько это получилось, — протянул он. — Давно она так?

— Скоро месяц будет, — ответил Зарин. — Почти столько, сколько ты болеешь.

— Ну, надо же! Стоит разок заболеть или исчезнуть, и всё начинает катиться к крокозябрам! — Тенька оглядел друзей, особенно уделив внимание Гере. — Но вы-то придумали уже, как будем родину спасать?

— Мы тебя спасали, — понурился Гера.

— Ну, это месяц назад. А потом? Когда вы тут просто сидели с Леркой, наблюдали, как меня лечат, и подавали новые блокноты взамен исписанных.

— Мы не знали, — Лернэ виновато прижала к губам кулачки, хотя уж с нее-то никто не спрашивал.

Гера по обыкновению рубанул напрямик:

— Я думал, что Зарин преувеличивает, и поэтому ничего не делал.

Юрген покосился на несчастного влюбленного.

— Может, в чем-то и преувеличивает. Но в том, что Клима больше не занимается обязанностями обды — ни капли. Я сам тому свидетель.

Тенька приподнялся на подушках, но вскоре плюхнулся обратно. Он был еще очень слаб.

— А поговорить с Климой кто-нибудь пробовал?

— Я слышал, Валейка пытался, — припомнил Зарин. — Еще давно. Но Клима даже не стала его слушать. Приказала делать, что говорят, и улетела на очередную прогулку в Кивитэ.

— Так она даже не в Институте крутит шашни? — изумился Тенька. — Интересненькие дела у вас творятся! Чего, только Валейка здравомыслящий оказался?

— Еще Ристя, насколько я слышал, — добавил Зарин. — Но не знаю, что Клима ответила.

— Да, теперь Ристя ходит с сердитым видом и на всех огрызается, — кивнул Юрген. — Вряд ли Клима могла сказать ей приятное.

— Ну, вы даете, — констатировал Тенька. — У вас под носом обда пропадает, и хоть бы хны! Хорошо, Юрген прилетел и решил немножко побыть порядочным другом, а не беззаконным воробушком из тайной канцелярии.

Юра почувствовал, что краснеет, и поспешил отвести глаза. Про неудобный для окружающих Тенькин дар он прекрасно знал.

— Но что же теперь делать? — вопросил Гера. — Как мы можем помочь, если Клима настолько влюбилась, что никого не слушает? Если только с самим Хавесом поговорить…

— Его она тоже не слушает, как ни странно, — поведал Юрген. — Хавес напоминает ей про дела, а она только отмахивается. Ничего за страстью не видит.

— На Климу совсем не похоже, — поразился Гера.

— Как раз вполне в ее духе, — пожал плечами Тенька. — Если нашей дорогой обде чего-нибудь втемяшится в голову, она не пожалеет сил и средств, и советов не послушает. С какой фанатичностью она добивалась власти, так же теперь предается любви. Интересненькое свойство натуры!

— Но неудобное для окружающих, — отметил Юра. — Если мы не можем переубедить Климу, значит, нужно сделать так, чтобы она все поняла сама.

— Правду говорили мудрые люди на ведской стороне, — с удовольствием отметил Тенька. — Сильфийское коварство не знает границ! Так чего ты придумал?

— Мягко подтолкнуть Климу к мысли, что Хавес не так хорош, как ей кажется.

— Легко! — в сердцах проворчал Зарин. — В нем нет ничего хорошего!

— Зарин этим заниматься не будет, — постановил Юра.

— Почему? — возмутился тот.

— Во-первых, ты слишком пристрастен. А во-вторых, ничего не смыслишь в искусстве интриги. Свое дело ты сделал: вовремя поднял тревогу. Теперь займемся мы.

— Кто — «мы»? — уточнил Гера. — Я тоже ничего не смыслю в интригах, а Тенька лежит пластом.

— Ты хотя бы не пристрастен, — напомнил Юра. — А Теньку я хочу расспросить. Вы ведь односельчане с Хавесом, верно? Расскажи мне о нем как можно больше, чтобы я знал, с какой стороны подступиться к делу.

— Ну… — Тенька поскреб белобрысую макушку. — Мы с Веской не особо ладили. Он задира, я колдун. Вечно девчонок делили! А как он узнал, что обда вернулась, да еще живет у меня, так вовсе зеленый от завидок ходил. Хотя Клима ему понравилась! Как девчонка, в смысле. Так что, Зарька, не думай: ее титул для него не главное. Но и не последнее, врать не буду!

— Значит, Хавес волокита, — безжалостно заключил Гера, — как и ты.

— Я не волокита, — без стеснения отперся Тенька. — Мне девчонки нравятся! Особенно Айлаша.

— Твои девчонки к делу не относятся, — усмехнулся Юрген, которому тоже в свое время доставляло удовольствие общество прекрасных сильфид. — А вот Хавесовы — очень даже. Он кроме Климы на кого-нибудь глаз положил?

— Кто ж его знает, — пожал плечами Зарин, к которому, как к соседу по комнате, адресовался вопрос. — Я за ним прежде не следил!

— В Институте вроде никого, — припомнил более любопытный и пронырливый Тенька. — А если тебе сплетни нужны, то лучше Гульки никого не найти.

— Ты чего, — испугался Гера. — Если Юрген пойдет к Гульке, то назавтра весь Институт в подробностях будет перемывать обде косточки!

— Что-то мне подсказывает, они занимаются этим последний месяц, — фыркнул Тенька. — Да и раньше, чего только про Климу не болтали. Так что вреда от Гульки не будет, сплошная польза. Ты сходи, Юрген.

— Хорошо, — сильф поднялся со стула и решительно одернул голубой мундир. — Где ее найти?

На взгляд Юргена, у Гулины Сой было одно-единственное достоинство: она прекрасно говорила по-сильфийски. Правда, еще большим достоинством могла бы стать ее немота. Тот, кто утверждает, будто болтуны являются находкой для любого разведчика, просто никогда не сталкивался с Гулькой.

— …А еще вот Выля. Юра, ведь вы знаете Вылю? Ох, до чего страшно она поругалась на днях с нашей прежней наставницей полетов! Все оттого, что Выля хочет переписать методики преподавания, а госпожа… то есть, сударыня наставница считает их правильными, ведь она автор многих! Хотя, ее новая кофточка весьма неплоха. Говорят, ей помогала выбирать Ристинида, и сама возила в город к портнихе. Ристинида теперь никому не отказывает, если просят помочь с нарядами. Считается, у нее великолепный вкус. Наверное, будь мы не на таком военном положении, она сделалась бы законодательницей мод. Хотя, по-моему, тут дело не столько в чувстве стиля, сколько в излишне задранном носе…

— Гуля! — недипломатично перебил ее Юрген. — Вы мне начали рассказывать, что Хавес часто ездил в город один!

— Я? Ах, да. Конечно. Ведь он поначалу Вылю просил его на доске подбросить. Но Выля та еще злючка бывает, тем более, после того, как Хавес ей нахамил. Он, знаете ли, всем хамит. Деревенщина. Говорят, в деревнях очень дурное воспитание! Вот я знаю одного командира…

Больше всего на свете Юрген жалел, что не может взять девушку за волосы, перевернуть, потрясти и просеять все высыпавшиеся из нее сплетни сквозь частое сито, чтобы сразу выделить главное.

Он уже узнал в подробностях о жизни Выли и Ристинки. О том, кто убирается сейчас в покоях обды, а кто опасается туда заходить, и по каким причинам. О том, что ходят слухи, будто у Теньки есть две незаконных жены и семеро внебрачных детей не от них. О том, что караульные делают ставки о сроках свадьбы Геры и Лернэ. А сами Гера и Лернэ, кажется, еще не догадываются, что у них непременно будет свадьба. И лучше бы в июле, потому что Гулька сама планирует поставить. А уж сколько было россказней про Климу во всех возможных вариациях!..

Единственным человеком, о котором Гулька ни разу не упомянула, был скромный секретарь Валейка. И Юрген ощутил, что невольно начинает опасаться своего будущего коллегу. Поистине страшен тот, о ком даже сплетен не ходит.

— А вот еще говорят…

— Гуля!

— Ой! — подскочила она. — Почему вы так резко кричите, я ведь могу испугаться.

— Прошу прощения. И все-таки, что вы говорили про Хавеса?

— Ах, про Хавеса? Это который сейчас за Климой ухаживает? Хотя, по правде говоря, между нами: скорее она за ним. Ну, так вот. Хавес этот, я вам скажу, скучный человек. Хотя, Лейша со мной бы не согласилась. Хавес как-то раз звал ее в город, уверяя, будто нашел отличный трактир, где за бесценок наливают лучшую медовуху в стране. Приврал, конечно. Лучшая медовуха была у нас в усадьбе — отец нанял повара, кузиной которому приходится…

— Гуля! Как название того трактира?

— А вы хотите меня пригласить? — кокетливо улыбнулась девушка.

— Я не… а впрочем, пожалуй. В Институте так душно для сильфа, а в этих закрытых кабинетах тем более. Вы не против составить мне компанию на прогулке по зимнему Кивитэ? — Юрген подумал, что когда все это закончится, Клима будет ему крепко должна. Хотя, один должок уже можно попробовать стрясти. — Вы покажете мне окрестности, прокатите на ваших новых досках…

— На досках? Ох, — Гулька наморщила лобик. — Каких досках?

— Ну, как же, — Юрген изобразил вежливое недоумение. — Мне уже столько про них рассказывали! То чудо, которое изобрел Тенька.

Нет, с теми досками явно было нечисто. Настолько, что Гулька даже закрыла рот. Но, увы, ненадолго.

— Право, не знаю, о чем рассказывать. Это вовсе не доски. Просто замена саням на зимнее время.

«Они сговорились, — не поверил сильф. — И Зарин, и Гулька, и наверняка весь Институт. С Климы сталось бы приказать подобное, когда она еще занималась делами. Всей шайкой разыграть спектакль перед агентом тайной канцелярии. Ну-ну. Посмотрим, кто кого перехитрит!»

— О, честное слово, я заинтригован! Так вы покажете, как ваши доски перемещаются по снегу?

«Откажется — значит, доски, возможно, летучие, и нашим ученым придется ломать головы, как такое могло удаться человеку. Ну, Тенька!»

— Что ж, — вздохнула Гулька, словно решаясь. — Я буду рада показать вам. Когда договоримся о встрече? Сегодня до шести я занята, завтра весь день свободна, а послезавтра…

«Значит, не летают, — размышлял тем временем Юрген. — И Тенька изобрел не доски, а какие-нибудь новаторские мокроступы. Тоже ценные сведения для тайной канцелярии, но ничего из ряда вон. Вода, то есть, снег — стихия людей. И Тенька вполне мог удачно поколдовать. А форму доски просто взял за образец нового изобретения. А если нет? Может, Гулька надеется меня надурить? В самом деле, любопытно, как она думает скрыть от меня, что мы летим по воздуху, а не тащимся по снегу? Уже молчу о том, что ей нужно будет беречь доску от влаги и ловить ветер у самой земли, а на такое даже я не способен. Загадка».

Сильф не хотел маяться ожиданием целые сутки, поэтому они договорились сегодня же, на шесть.

В условленное время Юрген зашел за Гулькой и та, с особым шармом расправляя вокруг тонкой шеи воротник летной куртки, предложила спускаться к подставкам.

«Все-таки летное нацепила!» — торжествующе подумал Юра.

Крепления на странных досках тоже были необычные. На некоторых — явно старые сильфийские, очищенные от ржавчины и покрытые дешевой краской. А на других креплений и вовсе не было, вместо них кто-то приколотил гвоздями обычные обрывки каната, сложенные петлями.

Гулька сняла такую, «канатную» доску, и направилась к дверям Института.

— Извините за это, — она смущенно указала на петли. — Выглядит неаккуратно, но в деле неплохо. Мы сделали заказ на крепления получше, но мастерам нужно время. Знаю я одного мастера, так, говорят, он…

Под неумолкающий Гулькин щебет они спустились с институтского крыльца, где начиналась широкая заснеженная аллея, ведущая мимо сада к высокой арке распахнутых ворот. За воротами начиналось сплошное снежное поле. Между сугробами петляла тонкая линия, в которой едва угадывались очертания проезжей дороги.

Гулька положила доску на снег и села верхом, ухватившись за канатную петлю.

— Устраивайтесь позади меня и держитесь крепче. Мы поедем куда быстрее, чем на лошади с санями.

Она что-то сделала с носом доски, и тот задрался вверх, почти как у настоящих саней или лодки. Юрген успел заметить несколько рычажков и подивиться полету Тенькиной мысли. Смерть колдуна стала бы большой потерей для Принамкского края. Но и не меньшей выгодой для Холмов. Хорошо, что здесь от Юргена ничего не зависело. Маяться совестью еще и за Теньку было выше его сил.

Он сел позади Гульки, по ее примеру не свесив ноги, а чуть согнув в коленях и поставив по краям доски. Одной рукой обнял девушку за талию, а другой вцепился в канат.

— Готовы? — спросила Гулька.

Впервые в жизни перед полетом на доске Юргену сделалось страшновато. Смерчи знают, какую пакость выдумал Тенька! Остаться бы целым…

— Готов, — твердо ответил он.

Доска трепыхнулась, но иначе, совсем не так, как он привык. А потом с места сорвалась вперед, ловко скользя и ни на палец не отрываясь от земли. Юрген видел, как на бока доски налипают комья снега и крохотные ледышки, чувствовал под собой каждый сугроб, через который они перескакивали. Нет, доска не летела, а ехала.

Но как ехала! Институт остался далеко позади. Ветер свистел в ушах не хуже, чем в воздухе, только сейчас к ветру примешивалось столько потревоженного снега, что у Юргена заиндевело лицо. Вдобавок, он ощутил, как к горлу подкатывает неприятная тошнота. Тридцать четыре смерча! В воздухе он мог закрутить дюжину мертвых петель одним махом, а тут, на каком-то скребке с канатами, его укачало в первые же полчаса!

Стиснув зубы, он все-таки дотерпел до того, как башни Кивитэ из крохотного пятнышка на горизонте выросли во внушительную громаду, и в подробностях уже можно было рассмотреть ворота.

— Гуля, остановитесь! — заорал Юрген из последних сил, и когда почувствовал, что изобретение смерчева колдуна тормозит, свалился прямо на ходу, зарываясь лицом в снег и моля Небеса, чтобы нестерпимая дурнота отступила и не довела до позорища.

Гулька встала рядом: бодрая, раскрасневшаяся и ничуть не уставшая.

— Что с вами, Юра? — изумленно и встревоженно спросила она, осторожно трогая его за плечо. — Вам нехорошо?

— Все в п-порядке, — сдавленно ответил сильф, заставляя себя поднять голову. — Но давайте оставшийся путь до города проделаем пешком! Ах, право, здесь такие живописные окрестности. Снег и… м-м-м… снег. И вы, должно быть, еще столько хотите мне рассказать…

Выбирая между Гулькой и Тенькиным скоростным мокроступом, он предпочел все же Гульку. От той хотя бы не укачивает.

Стража на городских воротах очень хорошо знала Гульку, поэтому пропустила их без вопросов, а на еще зеленоватое лицо Юргена покосилась с состраданием. Наверное, решили, это девица его до дурноты уболтала. Ну и пусть. Сильф был не уверен, что сможет признаться в истинной причине даже Липке.

— Холодно, — Гулька сняла варежки и растерла порозовевшие от холода кончики пальцев. — Я родом из пригорода Мавин-Тэлэя, там не бывает таких студеных зим!

— На Холмах случались и похолоднее, — поделился Юрген. — Но я не против зайти куда-нибудь погреться и выпить. Где находится тот трактир, куда Хавес приглашал Лейшу? Надеюсь, там еще делают укропник или совсем перешли на ромашку?

— В Кивитэ вы найдете все! — заверила Гулька. — Идемте, Юра. Я прекрасно знаю дорогу. Между прочим, кума владельца этого трактира говорит, будто…

— Ведите, — разрешил сильф, которому было плевать на всех кумовьев, вместе взятых. Лишь бы выпить чего-нибудь горячего и, желательно, с кислинкой.

Трактир занимал весь первый этаж жилого дома, но было там, несмотря на немаленькую площадь, по-домашнему уютно. На деревянных столах лежали кружевные скатерки, на лавках — мягкие подушки. В печи вкусно пахли пироги, а в большом котле кипела вода для укропника, ромашки и всего, что только гости пожелают.

Вскоре Юрген сидел на лавке, рядом дымилась большая кружка вполне сносного на вид укропника, а в руках был пирог с восхитительно кислой принамкской клюквой. И даже болтовня Гульки больше не раздражала.

Девушка сняла летную куртку, шапку и платки, оставшись в старенькой форме орденской летчицы, только с золотистой повязкой на рукаве. От снега ее пушистые пепельные волосы совсем закурчавились, как у настоящей сильфиды.

В трактире был полумрак, и Юрген едва не подавился пирогом. Показалось, напротив сидит совсем другая девушка, и пепельные кудряшки точно так же обрамляют юное остроносое личико, а глаза зеленые-зеленые, совсем как у Рафуши и их общего отца…

— Ой, Юра, вы меня сегодня весь день пугаете. У вас такой взгляд… — она чуть приоткрыла маленький ротик и придвинулась ближе. — Вы хотите что-то мне сказать?

Их лица оказались совсем рядом, и Юрген с внезапной безнадежной ясностью осознал, что девушка перед ним не та. И ту он больше не увидит никогда.

— Нет, — он отвернулся к столу. — Простите, Гуля. Не нужно. Вы… вы напомнили мне мою жену. Она умерла почти год назад. Простите.

Гулька отпрянула и впервые за все время замолчала. Так они и просидели без единого слова, пока пили горячее, каждый из своей кружки.

Напротив было окно, выходящее на улицу. И в этом окне Юрген вдруг увидел знакомую куртку, и знакомую развязную походку.

Хавес куда-то шел без Климы. Шел один.

Юрген сам не помнил, как сорвался с места.

— Тысячи извинений, Гуля. Я буду вам очень признателен, если вы подождете меня здесь. Возьмите пирогов, я угощаю вас.

— А вы куда? — она сидела спиной к окну и ничего не видела.

— Обо всем после. Я, кажется, нашел то, что мне нужно!..

Зимние ночи долгие и черные с серебром. Зимними ночами стонет вьюга, обиженная кем-то тысячи лет назад, и мечутся по небу рваные белесые тучи. Лучше всего смотреть на зимнюю ночь из окна теплой комнаты, когда ярко светят лампы, полные масла, и угли в жаровне алые с рыжиной. Тогда зимняя ночь покажется уютной.

Другое дело застать непогоду в бескрайнем поле, когда всего тепла — лишь дыхание, белым паром оседающее на снег. Тогда с тоской вспоминаются многочисленные дома, где подчас незнакомые, совсем чужие люди зажигают масляные лампы и вместе сидят около жаровен, лакомясь чем-нибудь горячим и без страха посматривая в окна. Хочется оказаться под таким окном, стучать в него, молить впустить, принять в теплую семью лишь на одну страшную вьюжную ночь, пока захлебывается криком что-то в небесах и белый пар дыхания не в силах отогреть замерзшие пальцы.

У Климы этой ночью были лампы и жаровня, было окно, за которым выла вьюга, и теплая комната, где не слышно этого воя. Но Клима все равно чувствовала себя путником на безлюдной холодной дороге. Потому что с нею рядом не было самого важного — Хавеса.

Обда задумчиво переплела пальцы и оглядела свой кабинет. Все казалось чужим, принадлежащим не то прошлой жизни, не то просто другой девушке по имени Клима, которая дожила почти до двадцати лет, но так ни разу не полюбила. Эта другая, прежняя Клима хотела каких-то глупых и смешных вещей: власти, мира в своей стране и чтобы в общем бюджете сошелся расход с доходом.

«Почему он ушел сегодня? — с тенью обиды подумала Клима. — Почему время от времени ему надо быть одному, если мне одной — плохо?»

Она посмотрела на свой стол, где лежали наполовину разобранные Валейкой документы. Работать не хотелось.

Клима раз за разом проживала тот миг, когда она позволила себе заметить Хавеса. А потом — их путь до Гарлея, дни бдения на капище, пролетевшие, как в тумане.

«А что нам было нужно в Гарлее?» — вдруг пробилась сквозь сладкие воспоминания оглушающе острая мысль. Осколок от нее прежней.

Клима вспомнила про Теньку. И поняла, что даже не может толком сказать, поправляется тот или нет. Потому что не спрашивала. Все мысли занимало невероятное, ошеломляющее чувство любви. Клима решила как-нибудь узнать о Теньке. Но не сейчас. Сейчас ей хотелось свернуться в комочек и всем существом обратиться в ожидание новой встречи. Когда можно будет улыбнуться Хавесу и ожить.

Девушка присела на край стола, тронула ладонью несколько свитков. Ее взгляд наткнулся на конверт, надписанный по-сильфийски.

«Откуда у меня сильфийская почта? Юра прилетел? А почему мне не доложили? С другой стороны, я велела меня не беспокоить. Подождет, не развеется. Всё на свете подождет, как я почти двадцать лет ждала любви. И все-таки странная у меня любовь. Не могу надышаться. Как будто это последний глоток воздуха, а я — утопленница…»

В кабинет постучали.

Клима встрепенулась, хотя интуитивно почуяла, что это не Хавес. Она подошла к двери и несколько раз повернула ключ в замке, отпирая. Эта привычка закрываться появилась у нее еще в доме Теньки.

На пороге стоял Юрген, и вид у сильфа был плачевный. Лицо бледное с прозеленью, весь в снегу, один серебряный погон наполовину оторван, фиолетовые глаза лихорадочно блестят.

— Клима! Какое счастье, что я тебя застал!

Девушка посторонилась, впуская его в кабинет.

— Доброй ночи, Юра. Можно подумать, ты искал меня не в Институте, а пешком облазал окрестные леса.

— Считай, что так, — выдохнул он, вытряхивая из курчавых волос снежинки пополам с каплями воды. — Это новое Тенькино изобретение, которое по снегу ездит — сущее крокозяброво исчадие! Никогда не падал с доски, а тут р-раз, и головой в сугроб на полном ходу! Бр-р, — Юра скинул куртку и протянул к жаровне озябшие руки. — Даже представить себе не мог, что здесь, в Принамкском крае, меня угораздит замерзнуть!

— Тебя Гера решил прокатить? — уточнила Клима, мысленно сетуя, что понятия не имеет, как посол Холмов проводит время в Институте и когда точно он тут появился.

— Почти, — улыбнулся Юрген, нежась от тепла. — Небеса, как же хорошо! В поле жуткий холод. Не удивлюсь, если этой зимой ваша Принамка замерзнет!

«Ему что-то нужно, — подумала Клима, пытаясь заставить себя отвлечься от воспоминаний о Хавесе. — Иначе бы он не явился сюда в таком виде, и не нес всякую чушь о погоде. Может ли это быть связано с Тенькиными досками? Вполне. Если Гера проболтался…»

Но и эта мысль не вызвала у Климы прежней заинтересованности. Да пусть болтают, что хотят. Сколько можно думать за них, отказывая себе во всем, особенно в любви? С семи лет — сирота без матери, с четырнадцати — обда. Ни дня не прожито для себя!

Сильф стряхнул с погон тающие сосульки.

— Кто начнет наш традиционный обмен новостями?

— Говори первым, — Клима сделала повелительный жест рукой и устроилась в кресле. Каким бы поздним и нелепым ни был визит Юргена, он поможет скоротать время до встречи с Хавесом.

— На твоем столе лежит письмо от Амадима. Ты была права: ему понравилась идея о женитьбе на Ристиниде Ар. И теперь он ждет ее в гости, чтобы лично уговорить. Ну а с тобой хочет обсудить размеры свадебных подарков, — сильф подмигнул. — Ведь договор о купле-продаже в силе?

Клима со вздохом подтянула колени к подбородку, сжимаясь в комочек.

— Я не знаю, — тихо сказала она.

— То есть, как? — ей почудилось, что Юра изумился фальшиво. — Всё устроилось, как ты хотела, а теперь сдаешь назад?

— Не знаю, разумно ли заставлять Ристинку быть с тем, кого она не любит.

— Тебя стали волновать такие мелочи?

Клима сжала переплетенные пальцы и закусила губу.

— С недавних пор — да.

— С тех самых, как ты сама полюбила? — вкрадчиво и серьезно уточнил Юрген в тишине.

— Неплохо работаешь, тайная канцелярия, — усмехнулась Клима без улыбки.

— Здесь о вас с Хавесом не знает только ленивый, — он пожал плечами. — А я прилетел несколько дней назад.

— Валейка хорошо тебя принял?

— Вполне сносно. Но я предпочел бы, чтобы принимала ты.

— Хавес для меня важнее посольских дел, — отрезала Клима.

— Вернее, дел вообще, — Юра сел на подлокотник ее кресла, пристально глядя в лицо. — Может, ты и титул свой Валейке передашь?

— Если бы могла, — задумчиво сказала Клима, — то, пожалуй, передала бы.

Сильф на миг умолк, а потом спросил:

— Но как же все, к чему ты стремилась столько лет?

— Может, это было не то, к чему следует стремиться? — задумчиво проговорила Клима. Она словно отвечала не только Юргену, но и себе.

— Мир в твоей стране — не то?

— Не знаю, — повторила Клима. — Я просто хочу быть рядом с ним. И любить его. Мне больше ничего не нужно.

— Неужели ты предпочтешь одного человека всему Принамкскому краю?

Обда подняла глаза на собеседника.

— А ты бы предпочел своей стране жизнь с Дашей?

Юра скривился, сглатывая болезненный комок.

— Мы оба служили Холмам и делали это в равной степени. У нас никогда не было такого выбора. А у тебя он, выходит, есть. Итак?

— Если человек стоит того — почему бы нет?

— А если он не стоит?

— Что ты имеешь в виду?

— Клима, — он положил ей на плечо руку, легкую, как у птицы крыло. — Равна ли любовь и верность Хавеса любви и верности тебе Принамкского края?

— Конечно, — без колебаний ответила девушка. — Он любит меня и никогда не предаст. Меня никто не может предать.

— А ты можешь предать Принамкский край?

Клима тряхнула плечом, сбрасывая руку.

— Юра, чего ты хочешь от меня? Я семь лет кровью и потом добиваюсь любви этой страны. Я так устала! Мне впервые в жизни тепло, когда обнимают. Так зачем нужны были эти семь кровавых лет, если можно просто взяться за руки и пойти на каток?

— Чтобы могли пойти и другие. Без боязни быть убитыми на войне.

— И из-за этого я должна отказаться от самого дорогого, что есть у меня в жизни?

Юрген слез с подлокотника и протянул ей руку.

— Пойдем со мной.

— Куда?

— Ты ведь сидишь здесь и ждешь Хавеса, верно? Так пойдем, я отвезу тебя к нему.

— Ты знаешь, где он?

Сильф кивнул, и Клима обратила внимание, что он так и не снял летную куртку. Получается, с самого начала знал, чем обернется их разговор.

Что он замышляет?..

У подставки Юрген с содроганием прошел мимо Тенькиных досок и взял свою.

— Не сочти меня невежей, — пояснил он, — но третий раз я на этот подвиг не способен! Твоего колдуна за некоторые изобретения следует изолировать от нормального общества!

Климу интересовало другое.

— Мы куда-то полетим? Разве Хавес не в Институте?

Юрген молча покачал головой и жестом пригласил ее ставить ноги в крепления. Благо, к доске сильфа прилагалась дополнительная пара, если вдруг придется брать пассажира.

До Кивитэ они летели в тишине, преодолевая снег и вьюгу. Сильф сосредоточился на управлении доской, а обда, держа его за пояс, щурила черные глаза под заиндевевшими ресницами, пытаясь догадаться, что ждет ее дальше. Там, за метелью, за будущим, за поворотом жизни, за рубежом двадцати лет. Интуиция тревожила ее, чутье заставляло сердце болезненно замирать. То ей казалось, что она досматривает последние мгновения сладкого сна, и сейчас ее разбудит кто-то требовательный и грубый. То мнилось, будто она тонет в этой ночи, метели, во вьюге чуждых ей чувств, которые случились в ее жизни, хотя их не должно было быть.

У умелого досколетчика путь от Института до Кивитэ занимает не больше получаса. Поэтому когда доска мягко приземлилась на площади за городскими воротами, Клима даже не успела начать мерзнуть.

И в поздний час Кивитэ не спал. Горели фонарики, призывно светились окна трактиров, там и тут слышались разговоры, бодрые крики, пение. У ворот, по главным улицам и площадям гуляли люди, в тупиках, переулках и жилых кварталах было потише.

Справа от площади начиналась знакомая аллея, которая доходила до самого катка. Но Юрген повел спутницу налево, туда, где было больше всего трактиров и подвальчиков, пахло глиняным жаром печей и вкусной едой, а смех звучал особенно сытый и громкий.

Клима молчала, не задавая вопросов. Больше всего ей хотелось вырвать руку и убежать прочь, потому что чутье не предсказывало ничего хорошего. Но все же она еще была обдой. И не привыкла прятаться или отступать.

Они прошли почти всю улицу, не заглянув ни в один приветливо распахнутый трактир. Лишь в конце Юрген остановился под большой аляповатой вывеской, сделанной из старой бочки. Он открыл тяжелую кованую дверь, из-за которой сразу хлынула громкая музыка, и все так же молча пропустил обду вперед.

Веселье тут было в самом разгаре. Ярко сияли лампы вперемешку с колдовскими светильниками, с темного деревянного потолка свисали гирлянды из кружев и ленточек. Клима бывала здесь раньше несколько раз, но не вечером, поэтому столько народу не видела.

За столами пили медовуху воины и работяги, какой-то купец в кругу друзей отмечал праздник, и его стол ломился от румяных пирогов. Сновали девушки с подносами, успевая улыбнуться и подмигнуть каждому.

Посреди помещения возвышалась стойка трактирщика — массивное деревянное сооружение, круговой стол, в центре которого на полках стояла разнообразная выпивка, красиво убранная все теми же ленточками. Около стойки вовсю трудились несколько музыкантов: флейтисты и барабанщик. С внешней стороны стола на высоких табуретах сидели посетители. Особенно бросалась в глаза одна шумная компания.

Хавес развалился на табурете в окружении сразу четырех девиц, вид у него был пьяный и довольный. Рядом пристроились несколько мужчин, по виду — горожан. Они по очереди и явно за свой счет подливали Хавесу в чашу вино.

— …Да что там обда, — развязно и громко, чтобы слышали все желающие, продолжил он начатую прежде фразу. — Под юбкой обычная девка, в любой деревне таких завались!

Юрген не видел лица Климы, но ему хватило посмотреть на ее спину, чтобы стало не по себе. Сильф отошел к стене, стараясь слиться с окружающей обстановкой. Он уже был тут лишний.

Наверное, Хавес затылком почуял неладное. А может, взгляд Климы, направленный на него, обрел способность бить не хуже кулака. Хавес обернулся и застыл.

Трактирщик тоже заметил новую посетительницу, более того, узнал в ней обду. И понял, что она слышала последние слова. Бутыль вина выпала из его рук и с грохотом разбилась. По деревянным доскам пола потекло густое и алое.

Замер барабан, взвизгнула, умолкнув, флейта. Как-то разом затихли смех и гомон, купец прервал недосказанный тост, работяги не донесли до рта кубки, солдаты вскочили и вытянулись, как на смотре.

В гробовой тишине Клима сделала шаг к стойке. От стука ее подошв о пол все невольно вздрогнули.

Прежде Юргена это миновало, а теперь он чувствовал, как обда распространяет вокруг себя какую-то невиданную жуть, от которой не спрятаться, даже забравшись под стол.

«Нет, тайной канцелярии тут делать нечего», — отстраненно подумалось ему.

Хавес всхлипнул, срываясь с места.

— Климушка! — хрипло и заискивающе выдохнул он, пытаясь обнять обду, но не смея прикоснуться. — Прости, дурака! Спьяну все… Зря…

Клима оттолкнула его, и Хавес упал на колени.

— К-клима… — его срывающийся голос в тишине прозвучал жалко.

Обда подошла к стойке и села на то место, где раньше был Хавес. Девицы как-то незаметно исчезли, точно сильфиды, умевшие развеяться от испуга.

— Почему так тихо? — впервые заговорила Клима, и Юрген поразился, как твердо и спокойно звучит ее голос. — Музыканты, вы зря едите свой хлеб?

Просто страх перед обдой оказался слабее страха перед ее персональным недовольством. Первым еле слышно ударил барабан, к нему присоединились задыхающиеся флейты. Мелодия была той же, но веселье из нее ушло. Эта музыка в по-прежнему тихом трактире казалась жестоким фарсом.

— Ч-что желает сударыня обда? — осведомился трактирщик, даже не порываясь убрать осколки разбитой бутыли и вытереть лужу.

— Угости меня вином на свой вкус, — милостиво разрешила Клима.

Перед ней почти мгновенно возник красивый хрустальный кубок. Ни у кого из посетителей таких не было. Видимо, приберегали для особого случая.

Клима отпила крошечный глоток и поставила кубок обратно на столешницу.

— У тебя хорошее вино, — сказала она негромко. — Так не наливай же его всякой мрази.

После чего неспешно встала и направилась к выходу. Дверь хлопнула на ветру.

Музыканты измученно затихли.

Трактирщик сдвинул брови, разом став старше лет на десять, и повернулся к Хавесу, который все так же стоял на коленях.

— Слышал, что сказала золотая обда? Вон отсюда, и чтоб в этом городе тебя больше не видели!

Побелев, Хавес вскочил и выбежал из трактира. Юрген понаблюдал, как трактирщик берет половую тряпку, как начинают перешептываться люди и возвращаются на свои места сгинувшие девицы. А потом неслышно вышел вслед за Хавесом.

Хавес нагнал Климу, когда та свернула в обледеневший переулок.

— Пошел прочь, — сдавленно велела она.

— Климушка!

— Не смей так меня называть.

— Родная! — вскричал Хавес, хватая ее за плечи, чтобы развернуть к себе лицом. — Прости меня, умоляю, любимая моя, ласковая! Не я говорил, все винище виновато проклятое! Они мне так и подливали, еще друзьями себя смели называть! Ты накажи их, моя золотая, моя Климушка, моя обда, моя влюбленная ду…

И тут Клима обернулась к нему.

Хавес отпрянул. Ему вдруг стало не хватать воздуха.

А Клима смотрела и смотрела. В ее черных глазах ворочалась смерть.

Здесь не было Теньки, чтобы вылить на голову обде ведро холодной воды. И Клима злилась куда больше, чем год назад на Геру. Это была иная злость, которая получше каленого железа выжгла из нее все: любовь, сострадание, надежды, здравый смысл, оставив только пустую оболочку с черной бездной принамкских омутов на дне глаз.

И этой бездной Клима смотрела на Хавеса, который уже сделал вторую непоправимую глупость за сегодняшний вечер: не догадался уйти. А лучше бежать без оглядки.

…Когда Хавес упал, и его тело перестало содрогаться, Клима молча перешагнула через него и пошла прочь.

Как же больно, высшие силы! И хотела бы плакать, но слез нет, до того больно. Кажется, так плохо не было бы, даже если б тот побег из Института не удался, и наставница дипломатических искусств исполнила свою угрозу навечно запереть ее в кандалах во тьме подземелий. Ни одна боль не сравнится с той, что есть теперь.

Я же любила его. Почему?!!

Я себя забывала с ним. За что?!!

Темные улицы, жилые кварталы, ни единого подвальчика с открытой дверью и горящими окнами. Ни единого фонаря. Только плачет тысячу лет назад обиженная вьюга. Наверное, с ней тоже когда-то поступили так.

Клима не заметила, как из-за угла ей навстречу выступил кто-то в темном капюшоне, и как в его руках блеснул нож. Она не заметила, как он глянул ей в глаза и шарахнулся обратно, вознося молитвы высшим силам и духам лесным. Она так хотела убежать от себя, от своей боли, что не видела ничего вокруг.

Наконец, она упала без сил у какого-то забора, покрытого смерзшимися комочками мха и грязными сосульками.

«Неужели я больше никогда никого не смогу полюбить?..»

И от этой мысли из смертоносных глаз все-таки потекли слезы.

Стихала горькая вьюга, расступались тучи. Прямо над городом зажглась огромная ноздреватая луна, желтая, как масло. Где-то завыла одинокая собака. Хлопнула от сквозняка плохо прикрытая калитка.

Клима всхлипнула в последний раз и затихла, растирая щеки варежкой.

«А может, и полюблю, — подумалось ей. — И все будет намного лучше, чем сейчас».

Грудь обожгло резкой, колючей болью, и от неожиданности Клима едва не вскрикнула в голос. Этого не происходило так давно, что она не сразу смогла понять, в чем дело. А потом дрожащими руками выпростала из-под воротника круглый медный медальон. И все-таки тихо ахнула от боли, когда пришла новая вереница видений.

С подтаявшей сосульки на карнизе сорвалась крупная капля и громко разбилась о внешний козырек подоконника. Костэн Лэй задумчиво провел ладонью по мокрой раме, собирая хрусткие крупинки последнего снега, и крепко сжал кулак.

— Эта девчонка что-то задумала!

Юрген поднял голову от очередного отчета.

— Липка, ты судишь предвзято. После того случая тебе не мудрено подозревать Климу во всех злодеяниях мира, но ведь нельзя думать, будто она только и делает, что вынашивает коварные планы!

— Нельзя думать, будто она всегда столь мила и приветлива, как с тобой, — отрезал Костэн. — Не знаю, чем ты ей так приглянулся, но мне довелось видеть истинное лицо обды, тридцать четыре смерча ей в глотку и крокозябра под зад! Уверен, всю зиму она размышляет о продвижении на юг, и, будь уверен, сейчас ее труды близятся к итогу.

— Первую половину зимы она сходила с ума от любви, — напомнил Юра, — а вторую половину — от осознания того, что ей запрещено любить. И я тебе это уже много раз рассказывал.

— И постоянно у меня возникало чувство, что ты недоговариваешь.

— Вот интересно, а себя самого ты тоже подозреваешь в каких-нибудь жутких преступлениях? — съязвил Юрген, стараясь не прятать глаза. Он тысячу раз повторял себе, что Климино увлечение Хавесом даже без его вмешательства длилось бы ровно до того момента, как Тенька встанет на ноги, да и вообще все давно было предрешено запретом высших сил. Но молодой агент не мог рассказать Липке, что предпочел долгу спасение той, из-за которой сам Липка едва не кончил самоубийством. Самое противное, Юра был уверен, что начальник как минимум догадывается о реальном положении дел, а уборщица Тоня и вовсе осведомлена в подробностях, но даже Небесам не дано знать, откуда.

— Я подозреваю всех, включая Верховного, — проворчал Липка, стряхивая талый снег с руки за окно. — Хорош наш Амадим: ухлестывает за этой недоорденской госпожой, которая сейчас на побегушках у Климэн. А ты потакаешь!

— Не могу же я спорить с желанием обоих правителей! — резонно возразил Юра. — Я высказал свои сомнения в отчете, но толку, если один хочет взять, а другая — отдать. И приличного компромата на Ристиниду Ар мы не имеем, а на те крохи, что есть, Амадиму плевать. Единственное существо, которое кроме нас противится грядущему браку — сама Ристя. Но ее мнения вовсе никто не спрашивает, а Клима убалтывать умеет. Уверен, за те два месяца, что мы не виделись, обда ей такого надует в уши, что Ристинида будет уверена, будто сама просила о помолвке.

— В итоге Верховный обретет жену, а обда — верного осведомителя на Холмах, — резюмировал Костэн и задумчиво поглядел в потолок, хитро щуря глаза. — Кого бы нам так удачно поженить, а? Ты себе там никого не присмотрел?

У Юры краска отхлынула от лица.

— Не говори мне таких вещей, Липка.

Начальник покосился на него и вздохнул.

— Извини. Собственно, женить тебя никто не собирается: ты ценен как посол. Наоборот, уже готовятся документы о твоем переводе в пятнадцатый корпус. Получишь новые погоны и новое начальство… а на сей раз отчего такая грустная мина?

— Выходит, ты остаешься в четырнадцатом?

— Да, — легко кивнул Липка. — Наш глава готовит из меня своего преемника. Раньше, как оказалось, ему мешала моя… «нелетучесть», а теперь преграды рухнули. Последние месяцы, Юрка, мы сидим с тобой напарниками в этом кабинете, — он широким жестом обвел комнату. — Скоро тут сделают ремонт, а потом заселят новую партию молодых ветрогонов, которым принамкские болота еще кажутся по колено. Забирай, так и быть, Юрка, на память березу в кадке, а мне достанутся словари.

— Давай лучше подарим березу Тоне, — убито предложил Юрген. — Она единственная, кто за ней ухаживает.

— Принимается, — ухмыльнулся начальник. — Выше нос, мы не расстаемся на веки вечные, и будем часто работать вместе. Но… немного иначе. Вот, например, — он картинным жестом выдвинул ящик стола и достал средних размеров папку.

Судя по тому, как Костэн сразу посерьезнел, Юра понял, что разговор пойдет о новом задании. Неспроста начальство с утра такое дерганое и поминает обду недобрым словом. Наверняка уже ознакомилось с содержанием папки и прикидывало, как подступиться к заданию и что изложить подчиненному.

Липка поворошил листы и вынул один, заставив его приземлиться на столешницу порывом сквозняка. Прежде Липка так не умел, а сейчас не упускал случая попрактиковаться.

— В моих руках, Юрка, пример того, что справедливость все же существует и явно на нашей стороне. Это полуофициальное письмо благородного господина Тарения Са. Надеюсь, ты еще помнишь, кто он такой.

— Если я работаю с обдой, это не значит, что я забыл имя одного из глав орденской разведки! И я помню, как он подрезал нам крылья в том году.

— Так вот, — Липка сверился с письмом. — Теперь у него самого крылья подрезаны настолько, что даже ползает еле-еле. Как и я, благородный господин Тарений Са не верит, что обда этой зимой занималась лишь улаживанием дел сердечных. Летом наступление Ченары было слишком стремительным, орденцы могли только бежать, и об оставлении шпионов не шло речи. А сейчас Тарений жестоко в этом раскаивается. По ту сторону Принамки у него не осталось надежных людей, которые могли бы толково поведать о настоящем положении дел. Никто в Ордене не верит, что обда обосновалась на Принамке из любви к речному воздуху. Зимой без флота форсировать реку, которую стерегут корабли — самоубийство. А вот к весне она должна придумать, как выражается наш загадочный ведский знакомый, нечто «интересненькое». Свои корабли она не строит: нет подходящих мастеров среди ведов, Принамка — орденская река. «Но тогда что?» — ломаем головы мы с Тарением Са, каждый в своем кабинете за тысячи миль. И если Ордену на земли обды путь заказан, то Холмы — и это, увы, больше не тайна — регулярно обмениваются с Ченарой послами. Поэтому Тарений пишет письмо, где с разрешения наиблагороднейшего слезно умоляет нас за любую цену узнать о планах Климэн на весеннюю кампанию.

Юрген присвистнул. Здорово же Клима напугала орденцев!

— Цена определена, и немалая, — продолжил Липка. — Амадим придерживается мнения, что Орден уже никогда не восстановит прежнюю мощь, и собирается стрясти с них все, что еще осталось. Если б могли — второй раз потребовали выдачи Лавьяса Даренталы. Но он у нас и так есть. Вопросами политических сделок ты будешь заниматься десяток лет спустя в пятнадцатом корпусе, а пока намечается нечто вроде вступительного экзамена.

Костэн изящным жестом послал Юре по воздуху письмо Тарения Са для более точного ознакомления, а сам достал из папки вторую бумагу.

— Предписано силами четырнадцатого корпуса собрать отряд из пяти сильфов, имеющих навыки тайной разведки на территории Принамкского края. Такой отряд есть, а шестым с ними отправишься ты. Будешь на месте сортировать сведения и давать советы, если спросят. Никто больше из нас не видел ставку обды изнутри.

— Почему меня отправляют тайно? — удивился Юрген, отмечая, что даже в дни волнений у Тарения Са изумительный каллиграфический почерк, и ни единой ошибки в сильфийской грамматике. — Я могу, как и прежде, слетать к обде в гости.

— Ты летал в гости несколько лет, а толку с того: провороненное изобретение, пропущенное наступление и утраченное время, за которое мы могли еще как-то сдержать непомерные амбиции обды. И сейчас тебе не показывают ничего, кроме дурацкого «мокроступа». Кстати, во время разведки присмотрись к их доскам. Не нравится мне что-то. Может, эти «мокроступы» и по воде летают, как по снегу.

— Ты ведь не думаешь, что Клима намерена штурмовать орденские корабли на крошечных плотиках?

— Как знать… Если «плотиков» будет больше тысячи и скорость та, о которой ты говорил… Словом, вы проберетесь поближе к Институту и узнаете все на месте. Ты полетишь с опытными агентами, множество раз совершавшими такие вылазки как на орденскую, так и на ведскую сторону. Глава отряда знал еще моего отца, — Липка проследил, как легкий бумажный свиток приподнимается ветром над его ладонью. — Но, Юрка, от них ни шагу! Ты там только консультант, сиди в стороне, упаси Небеса тебя попасться на глаза местным. Никакой самодеятельности!

И Юрген горячо кивнул, на полном серьезе уверенный, что так оно и будет.

Разведка началась буднично и без приключений: рано утром, когда лишенная снега земля еще была сивой от изморози, шесть досок взмыли в небо и полетели на юго-восток. Они шли высоко, там, где не летают даже птицы, не говоря о людях. Внизу все казалось расчерченным на крошечные квадратики, под куртки забивался лютый холод, а хрусткий иней паром вырывался изо рта, оседая на бровях и ресницах. Зато так агенты тайной канцелярии могли быть уверены, что их не увидит никто, ни с земли, ни с неба.

Летели быстро, изредка отклоняясь от прямого курса, выбирая самые облачные и туманные места. Ночевали тоже в туманах, на дне темных лесных лощин, в сердце мерзлых болот, укрывшись теплыми одеялами под цвет прошлогодней листвы и теснее прижавшись друг к другу.

Юрген оказался младшим в отряде, прочим сильфам уже минуло семьдесят — самый расцвет сил для детей Небес. Это были те легендарные агенты, о всевозможных приключениях которых издавна ходило столько баек и захватывающих историй. Они не сидели в кабинетах, составляя отчеты, не блистали на приемах у Верховного и наиблагороднейшего, да и в корпусах тайной канцелярии появлялись редко. Зато эти агенты одинаково свободно чувствовали себя и в небе на ужасающей высоте, и посреди гиблого принамкского болота. Им случалось вступать в стычки с орденцами и побеждать ведских колдунов, разговаривая с ветрами. Они не трепетали перед трудностями, а многочисленные ордена и медали скромно хранили дома в сундуках, рядом с новенькими парадными мундирами, проложенными лавандой, чтобы не завелась моль, пока владелец в поношенной куртке с заплатами пьет, обжигаясь, горячий отвар еловых лапок где-нибудь в чащобе под Гарлеем.

К молодому «консультанту», тем более, другу Кости Липки, отнеслись хорошо, с долей заботы и понимания. Все в отряде были не прочь поделиться опытом, и поначалу Юрген даже засомневался, кто тут кого приставлен консультировать.

Но потом начались земли обды, и к юноше все чаще стали обращаться с вопросами.

— Почему это рядом со знаменем обды иногда висят ведское и орденское?

— Климэн делает так специально, — пояснял Юра, — чтобы люди привыкли к мысли единства. Мол, веды и Орден не враждуют на ее землях, знамена висят вместе, но золотой флаг по центру и выше. Через несколько лет она вовсе уберет лишнее или добавит в свое знамя несколько памятных лент.

— Следует ли нам здесь опасаться досколетчиков, как при Ордене?

— Да, у обды летают все, даже колдуны. В этом она верна институтским заветам.

— А правду ли говорят, что ее колдуны теперь стали сильнее, и ветром их не собьешь?

— Сам сбивать не пробовал. Но прорывы в колдовской науке точно есть. Правда, самые сильные колдуны сейчас в Гарлее, Фирондо и Кивитэ, а остальные не опасней прежних.

— Правда, что людская обда способна убить одним взглядом? — насмешливо спросил один из самых молодых в отряде, явно уверенный, что дурацкий вопрос сейчас опровергнут.

Но Юрген только нахмурился, вспоминая.

— В глаза ей лучше не смотреть…

На третью ночь пути они приземлились в дальних окрестностях Института. Погода была неподходящая — все звезды на небе можно пересчитать. Кругом шумели пушистые вековые ели. Глава отряда немного полетал по округе и привел остальных к маленькой землянке, скрытой от посторонних глаз ворохом старого лапника.

— Знаю, неуютно, — кивнул он, проследив за взглядом Юргена. — Но домик на дереве легче увидеть постороннему. А эта пещерка на людской манер выручает нас уже не первый десяток лет.

— Своими руками строили, — подмигнул один из агентов. Его руки и впрямь внушали уважение: жилистые, узловатые. На левой не хватало верхней фаланги мизинца, а вдоль запястья тянулся длинный толстый шрам.

Внутри землянка оказалась не так уж плоха. Особенно, если не вспоминать, как глубоко она вкопана, и запретить себе думать о давящей тесноте стен. Там стояла жаровня, не дающая дыма, которую тут же растопили. По углам нашлись соломенные тюфяки и съестные припасы.

— Остаток ночи и день отдохнем здесь, — распорядился глава отряда. — А следующей ночью полетим на разведку. Но не все. Юра, вы точно останетесь, а кто еще к вам присоединится, я решу позднее.

Несмотря на обещание Липке, Юрген слегка возмутился:

— Почему я не могу отправиться с вами?

— Во-первых, у вас нет нужного опыта, — терпеливо пояснил глава отряда. — Во-вторых, вы ценны не как наблюдатель, а как тот, кто поможет понять все, что мы увидели. И в-третьих, — он усмехнулся, — начальство нам головы снимет, если с вашей что-то случится.

Ночь и почти весь день утомленный дорогой Юрген попросту проспал. Он так вымотался, что во сне его даже не мучали воспоминания о Дарьянэ.

Юра проснулся ближе к вечеру, когда трое из пяти агентов стали неторопливо собираться на разведку. Они сменили летные куртки на хитро сшитые балахоны цвета травы и лесной подстилки, испачкали лица темной болотной грязью, а курчавые волосы убрали под капюшоны. Доски и без того были неприметных цветов, поэтому им лишь смазали крепления, чтобы не скрипнули в решающий момент.

Весной еще темнело рано, и агенты неслышно растворились в густеющих сумерках, как тени. Даже сквозняк не шелохнулся, надежно пряча тех, кто умеет с ним договориться.

Разведчики отсутствовали почти всю ночь, и вернулись на рассвете — усталые, голодные и крепко недовольные.

— При Ордене такого смерча на территории Института не водилось, — доложил Юргену глава отряда, крупными глотками отхлебывая из котелка горячее варево. — Под каждым забором колдовские светильники, сторожа у костров сидят. На ближайших деревьях досколетчики с ортонами. Ни лазейки! На берегу Принамки большой лагерь, его тоже стерегут, но не так тщательно. Там, могу поспорить, ничего по-настоящему ценного нет. Все секреты — в Институте.

— Хорошо бы слетать туда днем, когда поменьше охраны, — предложил один из агентов. — Территория не выглядит заброшенной, значит, там можно подсмотреть много важного.

— Ночью и правда работает только обда, — кивнул Юрген. — А днем лучше лететь после полудня.

— Почему? — тут же уточнил глава отряда.

— Когда я гостил там послом, с полудня до шести вечера меня старались не выпускать на прогулки. Значит, было, что скрывать.

В одиннадцать часов утра агенты снова предприняли вылазку, но уже в два прилетели обратно к землянке.

— Вам придется отправиться с нами, Юра, — сказал глава отряда. — Охраны и впрямь меньше, мы даже смогли вплотную подобраться к летному полю. Там бесконечно идут тренировки досколетчиков, причем в небе не только воспитанники, но и взрослые воины. Они подкидывают что-то в воздух, и оно взрывается.

— Это не новость, — заметил Юрген. — Тенькина взрывчатка известна еще с прошлого лета.

— Больше мы не можем увидеть ничего, — продолжил глава отряда. — Мы не знаем в лицо приближенных обды, что там сейчас в порядке вещей, а что строго секретно. Зато знаете вы. Чтобы от нашей вылазки был толк, вам придется рискнуть.

— Я готов, — тут же согласился Юра. И еще раз напомнил себе, что обещал Липке обойтись без самодеятельности. Хотя, какая самодеятельность будет в том, если он по необходимости слетает с этими агентами на разведку, где они будут страховать его со всех сторон? Приходилось попадать в более тяжелые переделки!

На него надели маскировочный балахон, помогли намазаться грязью и растолковали, как себя вести, чтобы не быть обнаруженным. Все это совпадало с курсом полевой разведки, которую Юра сдавал при поступлении на работу в тайную канцелярию, так что новыми были лишь несколько практических рекомендаций, о которых не пишут в учебниках и получают только с опытом.

На этот раз они пошли вчетвером, оставив в землянке двоих. Юрген был уверен, что обычно отряд так и поступает, а «консультант» со стороны в обоих случаях был лишним, непредусмотренным звеном. Но знания из его головы пока нельзя вложить ни в чью другую, и еще нескоро на Холмах появятся агенты, знающие о Принамкском крае обды столько же, сколько и он.

На досках летели почти до самого Института, но на сей раз низко, таясь в кронах деревьев. Когда стали видны белые башни и усыпанное песком поле, над которым кружили темные точки досколетчиков, агенты опустились в густую траву и на животах стали осторожно продвигаться вперед, прижимая к телу пока бесполезные, но нужные в случае бегства доски.

Летное поле занимало обширную площадь институтской территории с северо-востока от корпусов. Краем оно примыкало к опушке леса, огороженное невысоким забором, вдоль которого расположились остатки ночных кострищ. Сейчас там никого не было, и агенты подползли совсем близко. Глава отряда осторожно отодвинул несколько загодя подпиленных досточек, открывая «консультанту» обзор.

Юрген заглянул в дыру, изучая обстановку.

Вот поле, как на ладони, удивительно знакомое. Помнится, на тот сарай они с Климой свалились когда-то, тысячу лет назад…

К сараю приблизилась какая-то девушка… Похоже, Выля. Точно, Вылина походка, толстая коса через плечо, круглое личико. Она заглянула внутрь и почти сразу вышла обратно, неся подмышкой доску.

«Обрати внимание на доски», — говорил Липка, и Юрген присмотрелся во все глаза.

Доска была некрашеная, вместо креплений болтались веревки. Ага, значит, это Тенькин «мокроступ»! Но что Выля собирается с ним делать, если кругом относительно сухо?

Девушка направилась к центру летного поля, попутно раздавая указания тем, кто был в небе. Она явно прекрасно освоилась в роли наставницы. В центре поля Вылю ждали еще две фигурки, но они стояли слишком далеко, чтобы Юра мог разобрать лица. Хотя, вон ту белобрысую макушку и мешковатые штаны ни с чем не спутаешь. Что Тенька забыл посреди тренировки досколетчиков? Тоже хочет приобщиться? Или агентам Холмов повезло, и сейчас на их глазах будет испытано какое-нибудь «интересненькое» изобретение?

Второй человек в форменном алом плаще воспитанника политического отделения был Юре незнаком. Воспитанников в Институте сотни, каждого не упомнишь. Но с Тенькой и Вылей тот болтал о чем-то вполне свободно, как со старыми знакомыми.

Выля положила доску на песок, при этом жестикулируя и враждебно отмахиваясь от Теньки, который лез чего-то посмотреть. Воспитанник-политик встал на доску и принялся обматывать веревки вокруг лодыжек, словно имитируя металлические крепления сильфов. Очевидно, он делал что-то не так, поскольку Выля остановила его и принялась вязать узлы сама.

Юрген уже понимал, что сейчас увидит, но рассудок все еще отказывался признавать, что стукнутый об тучу изобретатель Тенька каким-то невероятным образом сумел обучиться разговору с Небесами, изначально чуждому любому, кто имеет дело с высшими силами Земли и Воды. А иначе как он мог заставить эти некрашеные «дрова» оторваться от земли настолько, что Выля вяжет такие узлы, а мальчишка-политик сбрасывает мешающийся долгополый плащ, открывая на обозрение желтую летную куртку, застегнутую наглухо?

Ветер дул хороший, в самый раз взлетать: Юрген даже видел, как шевелится Вылина коса, колотя хозяйку по спине.

Воспитанник выпрямился на доске, Выля и Тенька отошли на шаг.

А потом Юргена догнало новое потрясение.

Мальчишка не сделал обычного движения ногами. Он просто взмыл вверх, гладко, стремительно, почти отвесно.

И против ветра.

Сильф отпрянул от дыры в заборе, перекатываясь на спину. В голове кружились всполошенные мысли. К смерчам тысячу плотиков на Принамке, даже если у каждого воина по ортоне и щепоти взрывчатки. А вот если «плотики» не только маневренны на воде, но и умеют летать…

Ох, Клима, Липка все-таки был прав на твой счет. Слишком доверчивый для агента Юрка опять посчитал тебя менее хитрой, чем ты есть. А расплачиваться за это будет весь народ Ветряных Холмов.

Но еще не все потеряно.

— Вы что-то поняли? — одними губами спросил глава отряда.

Юрген кивнул.

— Видите, там сарай? Вон тот, ближайший к краю поля. В нем хранятся доски. Нам во что бы то ни стало надо добыть одну и отвезти домой. Это возможно сделать?

— Если надо — сделаем. Посторонитесь…

— И я должен пойти с вами, — шепнул Юра. — Я не пытаюсь лезть в вашу работу, но там может быть много досок, а подходят не все. Они… другие, не могу объяснить. Некрашеные, некоторые с веревками вместо креплений, а некоторые вовсе не отличить от сильфийских, только Небес в них нет…

Глава отряда прервал его, коснувшись пальцем губ.

— Хорошо. Я ни смерча не понимаю, какие «другие» доски вам нужны, поэтому согласен на ваше участие. Лезьте за мной, но тихо. Остальные будут ждать здесь.

Юра мог собой гордиться: он проделал за главой отряда весь путь до сарая, приминая те же травинки, что он, сумев не выдать себя ни единой ошибкой. Это было нелегко, приходилось следить не только за землей, но и за небом: в любой момент их мог разглядеть кто-нибудь из особо зорких досколетчиков.

Под прикрытием сарая они вздохнули свободнее. Юрген следил за обстановкой, а глава отряда быстро и беззвучно распиливал маленькой ручной пилкой темные от времени доски сарая. Вскоре несколько стали свободно ходить из стороны в сторону, позволяя пролезть внутрь. Глава отряда кивнул Юре, показывая, что сам покараулит здесь, и лучше бы «консультанту» поторопиться.

Юрген тихонько сделал первый шаг внутрь сарая…

И над всем полем грянул вой. Громкий, пронзительный, сверлом вбуравливающийся в уши. Выло от сарая, и явно из-за того, что сильф, сам не ведая, переступил какую-то роковую черту. Юрген на миг оцепенел.

— Ноги в доску, живо! — уже не понижая голос, рявкнул агент, оттягивая его за шиворот прочь.

Они резко взмыли в небо, стараясь сразу уйти на высоту, за редкие облака. Главе отряда это удалось, а Юргену наперерез желтой молнией бросился тот воспитанник, которому Выля вязала крепления. Подрезать не сумел, но сбил с нужного ветра, заставив потерять драгоценные секунды. Юрген вильнул вниз и снова устремился наверх, но тут на него бросились все досколетчики, бывшие в небе.

И все летели против ветра.

Уходить к лесу было глупо: он не сумеет оторваться от такого количества преследователей в почти безоблачный день, да еще на их территории. До Холмов три дня пути. А вот орденская граница близко, в получасе лету, надо только успеть пересечь Принамку, и он спасен. Если, конечно, на подлете его не пристрелят орденские досколетчики, но об этом Юрген пока старался не думать. Главное — увернуться сейчас, а уж орденцев с их плохонькими, знакомыми и понятными сильфийскими досками он как-нибудь избежит.

Ветер свистнул в ушах, обнял за плечи огромными незримыми руками. Вы, люди, посмели тягаться с сильфом в небе? Что ж, берите, если сможете! Небо никогда не предаст своего!..

Юрген ушел на крутой вираж, переходящий в пике, и снова взмыл, ускользая разом от всех. Даже от того мальчишки-политика в желтой форме, который на крокозябровой доске сумел подобраться так близко, что… да это же Валейка!

Климин секретарь тоже узнал господина сильфийского посла, и в погоне за ним выдал такой кульбит, что иная доска развалилась бы.

— На землю и сдавайтесь! — заботливо донес ветер до чутких сильфийских ушей.

— А вот смерч тебе, — мрачно буркнул Юрген и ринулся к институтским башням.

Облако из преследователей понеслось за ним, теряя по пути тех, кто еще не слишком хорошо летал и не мог вслед за сильфом змейкой обогнуть все корпуса, не задев шпили и лепнину. Потом отсеялись те, кто боялся летать выше облаков и быстрее птиц. Обернувшись, Юрген насчитал не больше десятка людей, включая проклятого Валейку и даже саму Вылю.

Институт остался позади, а река начала приближаться. Юрген летел так быстро, что от встречного потока воздуха слезились глаза. Он уже решил, что все получилось, когда мимо свистнула ортонная стрела. Одна, вторая…

Третья порвала куртку на плече, а привязанная к ней веревка сбила доску с нужного ветра.

Обернувшись на лету, Юрген увидел, как Валейка хладнокровно вскидывает ортону и стреляет в четвертый раз.

Бедро пронзило болью до самой макушки, перед глазами на миг сделалось темно, а ноги подкосились. Юрген пришел в себя, сидя на корточках на неподвижно зависшей доске. Преследователи уже окружали его. Он рванулся вверх, но раненая нога дрогнула, и доска лишь бестолково дернулась в воздухе.

Валейка затормозил напротив. Его доска даже не подрагивала, игнорируя ветер. Валейка спокойно, как на учебных стрельбах, перезарядил ортону и направил на Юргена в упор.

— Если вы не спуститесь, — сказал он таким же вежливым тоном, каким обращался к нему в кабинете Климы, — то пятая стрела будет вам в лоб.

Юрген с тоской глянул на уже видную отсюда Принамку — и понял, что проиграл.

…У самой земли он все-таки начал падать, и Валейке пришлось бросить ортону, чтобы успеть его поймать. Словно издалека Юрген слышал, как Выля послала кого-то за врачом, попутно отчитывая Валейку.

— Ты когда успел так об тучу стукнуться?! Сказано было: не лезть в погоню, ортону не хватать, а лететь с докладом к Климе. Опять тебя на подвиги потянуло! По лазарету соскучился? Шею не ломал на виражах? А вдруг ты его насмерть пристрелил?!

— Веки не прозрачные, — возразил Валейка. — Жить будет.

«Чтоб ты понимал в сильфийской физиологии, — вяло подумал Юра. — Чтоб тебе провалиться с твоей ортоной, с твоей доской, с вашей обдой и ее колдуном заодно!..»

— Господин Юрген, — встряхнул его Валейка, приводя в чувство. — Официально извещаю вас, что вы взяты в плен за незаконное проникновение на территорию Принамкского края в военное время…

А наверху шумел густой лес, выше которого было только небо, родное, близкое и до боли недостижимое сейчас…

— На редкость увлекательное зрелище — стайный загон воробушка, — с ухмылкой прокомментировала Клима, положив локти на спинку стула. — Из моего окна вид был особенно хорош. Я бы даже посмотрела на «бис».

— Издевайся, сколько влезет, — слабым голосом произнес Юрген, даже не трудясь приподнять голову над мягкой подушкой. — И почему я тебя тогда спас… Расшибла бы голову о ваше поле, и никакой смерчевой обды!

— Ты почуял, как сильно я изменю твою жизнь.

— Да уж, сломала мне ее вконец!

Пленника перевязали, умыли, с комфортом разместили в отведенных ему комнатах Института и даже предложили новые штаны взамен порванных стрелой. Обда оказала ему честь и навестила лично, несмотря на неприязнь к раненым и увечным. Впрочем, сейчас Юрген тоже испытывал к ней неприязнь. А заодно ко всему роду человеческому, для которого в небе нет ничего святого, и можно махать ортонами направо и налево. Если бы не та проклятая стрелка…

Клима задумчиво потеребила шитый золотом рукав. Она сильно повзрослела за эту зиму, если не сказать — постарела. Навскидку девушке можно было дать не двадцать, а все тридцать лет.

— Ты улетел в прошлый раз, а я так и не поблагодарила тебя.

— За что? — опешил Юрген.

— За раскрытые глаза, — тихо напомнила Клима и тронула свой медный кулон, который носила письменами внутрь. Вгляделась в лицо сильфа и чуть приподняла брови. — А ты все маешься совестью? Брось, я бы на твоем месте поступила точно так же.

— Неужели?

— Ты сомневаешься в моей расчетливости? Подумай, что бы ты выиграл, бездействуя? Рано или поздно у меня все равно открылись бы глаза, а так их помог открыть ты, завоевав мою искреннюю симпатию. Ты укрепил наши отношения, значит, в будущем я, возможно, пойду ради тебя на мелкие поблажки Холмам. Все просто. Юра, почему такое лицо? Ты что, действительно решил пренебречь долгом ради дружбы и теперь мучаешься угрызениями совести? Ты больше похож на Геру, чем я думала. Только своему начальнику не признавайся: он будет безутешен!

— Он будет безутешен, когда узнает, что ты нагло и подло меня пленила!

— Однако, я не пробиралась к тебе домой в маскировочном плаще и с раскрашенным лицом.

Юра представил эту картину и содрогнулся.

— Большой ли был отряд? — спросила Клима словно между прочим.

— Я один, — упрямо буркнул Юрген.

— Надо же. А от сарая взлетали как минимум двое.

— Значит, мы были вдвоем.

— В общем-то, это не имеет значения, — обда склонила голову набок. — Пойман ты. Именно в твоей голове, уверена, были главные сведения для Холмов. Никому больше не пришло бы на ум штурмовать сарай с досками.

— Что это выло?

— Сигнализация, — почти по слогам произнесла Клима. — Тенькино изобретение. Ужасно шумное и непрактичное. Выле приходится за каждой доской ходить лично — больше сигнализация никого не признает. Но, оказалось, Тенька трудился над сараем не напрасно. Порой на сигнализацию ловятся жирные любопытные воробьи.

— И что теперь? — мрачно поинтересовался Юрген. — Запрешь меня на веки вечные в подвале с копчениями? Холмы тебе этого не простят.

— Как помнишь, прежде мы обсуждали, что подпускать тебя к копчениям непрактично. И зачем подвал? Разве тебя не устраивают твои прежние апартаменты? Опять же, раненой ноге нужен покой. Скажем, до середины весны. Тогда состоится мое наступление на Орден, узнанные тобой сведения потеряют новизну, и ты вернешься домой к своему дорогому Липке, который обрадуется и, конечно, все мне простит. А не он, так Амадим, обласканный молодой женой. Сам, кстати, жениться не хочешь? Гулька о тебе столько вспоминала…

— Да вы сговорились! — взорвался Юрген, опрометчиво вскакивая и тут же морщась от боли. — Не буду я ни на ком жениться, чтоб вас всех об тучу разнесло! Раз уж ты сегодня такая добрая, поведай, как, КАК вы заставили доски летать против ветра?!

Клима пожала плечами.

— Можете выкрасть Теньку, чтобы узнать.

Юрген устало опустился обратно на подушки.

— Очень великодушно с твоей стороны. Мы все равно его не поймем.

Обда не завела об этом речь, а он не стал спрашивать: оба прекрасно помнили строки договора, подписанного несколько лет назад под неказистой крышей деревенского домика.

Обда отложила последнюю на сегодня бумажку и оглядела панораму своего вечного боя с бухгалтерией. По правую руку лежала тяжелая стопка просмотренных документов. Там были ответы на письма из Фирондо, Гарлея и Западногорска, распоряжения по армии, счета казначейства, одобренные договора и подписанные судебные решения. Эта правая стопка достигала Климиного подбородка.

Не просмотренные документы слева громоздились выше макушки, а утром как обычно притащат кипу новых.

Клима еще раз окинула взглядом обе стопки и возблагодарила высшие силы за существование Валейки, которому можно спихнуть все остальное, оставив себе лишь самое важное. И надо бы попросить ниспослать ей второго Валейку, чтобы первый иногда успевал есть и спать. А лучше сразу трех Валеек. Тогда будет возможность отказаться от личного просмотра еще доброй сотни документов…

Обда зажмурилась, и ряды бумаг встали перед закрытыми глазами.

Ножки отодвигаемого кресла громко проскрежетали по полу. Резкий, непривычный звук для безмолвного кабинета. Клима встала и позволила себе зевнуть, запустив обе пятерни в поникшую к ночи прическу. Пальцы мелко дрожали. А может быть, дрожала голова.

Шею оттягивал кулон с формулой — обды древности сами выбирали, носить его письменами внутрь или наружу. Клима прятала надпись. Ей не хотелось, чтобы всякий читал цену, которую ей надо платить за власть.

Никогда прежде кулон не казался настолько тяжелым, как в эту дурманную, пылающую зиму. Впрочем, уже весна. Скоро падет Мавин-Тэлэй. Будет коронация в Гарлее. Отстроенный дворец по старинному обычаю украсят в пурпур и золото, всякий человек будет принят там, как дорогой гость. Народу соберется много, останется лишь узенькая дорожка до трона. И по этой дорожке, одетая в белое, пройдет новая обда. Ее осыплют цветами красной сирени и зерном, к ней будут прикасаться, словно к ожившему чуду. Художники сделают сотни гравюр, поэты напишут песни, а летописцы внесут тот день в историю.

Когда-то Клима была бы рада белой сорочке, разнотравному лугу и золотистым ленточкам на балюстраде. А сейчас перед ней раскрыла крылья недостижимая прежде мечта. И вот-вот диадема власти в старой коробке дождется своего часа.

Но если даже кулон теперь так тяжел, сколько будет весить диадема?

Клима впервые в жизни не ждала момента коронации с нетерпением.

За окнами царила ночь. Институт спал, не пели птицы, умолкли сверчки. Казалось, весь Принамкский край спокойно дышит во сне, улыбается, обнимает любимых, сам бесконечно любим — и одна только обда этого лишена, проклятая талантом, даром и запретом.

Высшие силы, почему так тяжело!

Клима машинально потерла ноющую шею. Теперь, когда документы перестали занимать весь ее рассудок, она поняла, что голодна и глаза слипаются. Еды в ее покоях не было, кувшин воды и вазочку печенья она опустошила, кажется, в обед.

Идти на кухню или звать кого-нибудь, чтобы послали за ужином, не было сил. Тем более, на зов наверняка придет Зарин, и опять Клима будет чуять его боль, запрещая себе думать, как все могло сложиться иначе. Если бы только запрет оказался самую малость другим…

Услать бы Зарина куда-нибудь. Так ведь не поедет.

Во всех комнатах ровно горели лампы, полные дорогого сильфийского масла. Клима задула фитили один за другим, прошла в спальню, вопреки хваленой интуиции натыкаясь в потемках на стены, и прямо в одежде рухнула на кровать, зарывшись носом в мягкое прохладное покрывало. Нога за ногу скинула туфли — они ударились об пол и один, судя по звуку, закатился под кровать. Утром придется за ним лезть, но сегодня Клима на такие подвиги уже была не способна. С огромным трудом она заставила себя перевернуться на спину и наощупь отыскала шнуровку платья. Петли путались, узлы затягивались, и прошло много времени, прежде чем платье комком полетело на пол, к туфлям. Потом все так же, не открывая глаз, она принялась обшаривать прическу, безжалостно выдирая оттуда шпильки и даже не думая облегчить труд горничной, которая завтра будет распутывать гребнем все эти колтуны. Наконец, печально звякнув, шпильки тоже оказались где-то под кроватью. Клима подозревала, что у нее там целый склад потерянных шпилек.

Она подтянула ноги к животу, сворачиваясь в клубок, и приготовилась провалиться в краткое темное небытие, называемое сном. Она закроет глаза на пару минут, а потом ее будет деликатно трясти за плечо горничная, которой велено будить сударыню обду с рассветом. Настанет новый день, полный бумажек, совещаний, ревизий, разговоров и снова бумажек. А других дней в ее жизни отныне не предусмотрено.

Клима перевернулась на другой бок. Потом на живот. Потом снова на спину и тихо выругалась в темный потолок: сон не шел.

Чудовищная несправедливость, когда так хочется спать, отдыха осталось не больше четырех часов, а вместо сна где-то внутри черепа вспыхивают смутные образы, звучат даты, имена, мелькают документы и лица. Вся эта мешанина давит на лоб, долбится монотонной, опостылевшей до тошноты мелодией, и нигде нет спасения от собственной головы.

Клима тихо застонала в подушку. От усталости, мыслей и ощущения тяжести кулона ей хотелось биться об стену.

Но не пропадать же времени даром, раз она все равно не спит. Обда встала, убирая с лица спутанные волосы, и босиком поплелась в кабинет. Там долго смотрела на свой стол и кресло, ощущая, как при мысли снова сесть за документы тошнота становится физической. Потом все-таки сгребла в охапку часть левой стопки, прихватила перо с чернильницей и потащила это в спальню.

Институт тих и безмятежен. Его стены еще не знают ни взрывов, ни войн, а с арки главных ворот еще не сброшен в талую грязь красно-зелено-желтый орденский триколор. Все это будет много лет спустя, а сейчас в классных комнатах идут занятия, в небо над летным полем поднимаются старые сильфийские доски с поржавленными креплениями. Как и сто лет назад, в белизне коридоров парят под лучами солнца невесомые пылинки.

Но вот один из лучей всколыхнулся, изменил направление, на миг блеснув не так, как ему предназначено от природы. Словно поколдовал кто-то.

Череда лучей исказилась, обрисовывая силуэт невидимки. До появления здесь Теньки больше пятнадцати лет, да и человек, неслышно скользящий по коридору, давно оставил пору юношества. Мягкие, но тяжелые шаги были шагами взрослого, а между лучей вырисовывался крупный силуэт. У этого колдуна не водилось при себе еще не изобретенной взрывчатки, но искусство прятаться с помощью своего дара он освоил в совершенстве.

Шаги приблизились к библиотеке. Незримая рука взялась за кованую ручку, и дверь медленно, без единого скрипа приоткрылась. Колдун мысленно порадовался, что в Институте так хорошо следят за состоянием дверных петель, и быстро проскользнул внутрь.

Орден заботился о том, чтобы юные последователи много читали. Поэтому книг в Институтской библиотеке было даже больше положенного. Ряды высоких, битком набитых шкафов тянулись на сколько хватало глаз и таяли в полумраке. На полках, что были пониже и поближе ко входу, царил образцово-показательный порядок: тома корешок к корешку, расставлены по темам и скрупулезно занесены в общий каталог. А вот у самого потолка и на дальних шкафах книги стояли как придется, перепутанные, пыльные и давно не клееные.

«Вся суть Ордена, — с неприязнью подумал колдун, идя вдоль шкафов. — На виду мнимая благопристойность, а зайдешь дальше положенного, оторопь берет. Разве можно так хранить книги?! Впрочем, сейчас мне это на руку…»

Он нарочно дошел до самого дальнего шкафа и поднялся на самую высокую стремянку, морща невидимый нос. В последнюю минуту одолели сомнения: а не зря ли все? Сумеет ли она найти? Какова вероятность, что спустя десятилетие она придет на это самое место и тоже влезет на стремянку?

«Нет, нельзя так думать, — оборвал он себя. — Долой сомнения, ее приведут сюда высшие силы. Все получится».

Да и нет иного выхода. Не тащить же бесценные бумаги через границу, когда орденские ищейки вот-вот сядут ему на хвост. Хорошо было убеждать Цвилю на капище, что с ним ничего не случится…

Сердце болезненно заныло в груди. Как там Цвиля? Справилась ли? Сумела ли отвести подозрения от себя и ребенка? И насколько верным было принятое ею решение?

Колдун достал из-за пазухи тугой неприметный сверток. Раздумывал некоторое время.

«Нельзя оставлять в таком виде. Может привлечь внимание».

Он размотал плотную ткань и бережно положил в самый дальний угол полки стопку старых бумаг, перевязанных синей Цвилиной лентой, которую та подарила на прощание. Чуяла ли, что они больше не увидятся? Как знать, сколько ей доступно теперь…

Надежно замаскировав свое сокровище другими книгами, колдун еле слышно выдохнул. Его дело выполнено, а на все прочее воля высших сил. Описание обд и их дара спрятано здесь, а медный кулон глубоко зарыт в саду, под кустом красной сирени. Колдун поостерегся доверять такую реликвию библиотеке.

Он спустился со стремянки, ощущая внутри все то же усталое, но твердое спокойствие. Теперь — хоть смерть и мука. Жаль только, он не увидит, как стопки бумаг коснутся тонкие девичьи ручки, перевернут первый листок. Он бы не задумываясь отдал весь остаток жизни, чтобы снова поцеловать эти ручки — но не младенческие, а уже взрослые, набравшиеся силы удержать Принамкский край.

Руки новой обды.

«Только бы Цвиля справилась… Успела, смогла…»

Колдун присел на низкую библиотечную скамейку, набираясь сил. Ему предстоял долгий путь через орденские земли, разрушенный Гарлей, села и дремучие леса, где придется запутывать следы, отводить любые подозрения от крошечной деревеньки под Рогульной крепостью. А далее, если повезет, он вернется в родные края, где на западной стороне горизонта видны верхушки гор. Опушкинск, Рыжая крепость — сладкие названия, в них звучат детство и юность. Отец, мать, могила прадеда, и, конечно же, бабушка с ее чудесным «ларчиком», полным древних секретов. Таких же древних, как род, к которому все они принадлежат.

Сидя на скамейке, колдун был мыслями там, у гор. Он представлял, как входит в светлую бабушкину комнату, убранную по-старинному, и, возвращая в ларец крохотный овальный портретик, говорит, что скитания не были напрасны. Он нашел, докричался, провел обряд — сделал то, о чем всю жизнь грезили отец, дед и прадед. То, что много тысяч лет назад сделал первый в их роду, заложив на равнине, посреди войны и смуты, капище высших сил.

Колдун наслаждался тишиной и осознанием совершенного дела.

…Клима заставила себя выйти из комнаты спустя сутки после рокового утра, и даже Тенька затруднялся прочесть по глазам, чего ей это стоило. На первое совещание обда шла, словно на казнь: ей страшно было взглянуть на людей. Казалось, они тут же обо всем догадаются.

Но потом внутри поднялось что-то прежнее, стальное, не имевшее отношения к дару высших сил.

«Не догадаются».

«Подчинятся, как и прежде».

«Разве я — никто и ничто?»

«Разве мой голос, взгляд, ум и память — это бирюльки, которые можно забрать в любой момент?»

Годы борьбы за власть не прошли даром: обда прекрасно помнила, на что способен каждый из подданных, и как они выглядят, если недоговаривают или пытаются склонить ее решения в свою пользу. И какой тон в речи нужно взять, чтобы подобного не случалось. Клима обнаружила, что в самом деле не стала глупее или недальновиднее, да и вообще кроме светящейся крови внутри нее мало что изменилось.

В разгар совещания вышла заминка: один из ответственных за снабжение задал сложный вопрос, отвечать на которые прежде помогала интуиция. Клима открыла рот — но подходящих слов не было. Она молчала несколько бесконечно долгих секунд, а потом в ней снова ожило то, стальное:

«Разве без дара я, одолевшая стольких врагов, не способна выкрутиться?»

Клима сделала широкий жест в сторону присутствующих.

— Вопрос крайне важный. Что вы думаете по этому поводу, судари? Я желаю вас услышать.

И предложения посыпались, как из дырявого мешка. А уж распознать среди сотни слов нужные Клима была способна в любом состоянии. Ей показалось, подданные рады высказаться, услужить обде советом и получить за него похвалу. Климе даже стало жаль, что она раньше не додумалась провернуть такое, принимая большую часть решений единолично.

К концу дня Клима умудрилась позабыть о своей утрате, столько навалилось привычных дел. И лишь когда к ней подошел начальник наскоро сформированной тюремной стражи и спросил, когда сударыня обда собирается принимать клятвы у раскаявшихся благородных господ, Климу снова кольнуло мерзкое чувство страха и ледяной пустоты внутри.

Смерчи с совещаниями. Их может проводить даже Лернэ, были бы советники толковые. Но присяги, бдение на капище, умение держать толпу, наконец, коронация — все это могла только истинная обладательница дара.

Клима отменила вечерние дела и потащила Теньку на капище, привезенное в Мавин-Тэлэй из Института.

Они просидели там целую ночь, по очереди комкая в ладонях загустевшую воду. И лишь под утро, когда Клима без сил прикорнула над чашей, пришел ответ.

Начало мая выдалось пасмурным, и лишь к середине месяца солнце снова показало из-за туч яркие лучи. Отгремели праздники по случаю окончания войны, минуло ошеломленное затишье, во время которого люди, приходя в себя после вчерашнего похмелья, окончательно осознавали тот факт, что крови и сражений больше не будет. Наступил черед повседневных дел. По линиям бывших границ разбирали валы и укрепления, городские жители заново отстраивали разрушенные дома, деревенские вернулись к семьям, чтобы пахать и сеять. Урожай к осени обещал быть немалым.

Обитатели прифронтовых сел обрели возможность ездить к соседям в гости. Бывшие веды и бывшие орденцы с осторожностью присматривались друг другу, сравнивая быт и подмечая не так уж много различий. На орденскую сторону быстро проникли оконные ставни из сухого льда, а на ведскую — сильфийские масляные лампы над порогами домов.

Новые градоначальники рьяно брались за исполнение своих обязанностей, а оставшиеся с прежних времен старались вести себя потише, дабы не вызвать недовольства обды и сохранить должности. Поговаривали, обда лично облетает Принамкский край на доске, без предупреждения заглядывая в города и крепости, чтобы оценить хозяйство. Визитов побаивались — Климэн Ченара справедлива, но скора на расправу. Правда, в последнее время идут вести, будто она сделалась мягче: чаще хвалит, чем казнит, и для всякого найдет хорошее слово. «Дело известное, — чесали бороды всезнающие старики, — конец войне, вот и подобрела сударыня обда. К чему крутой нрав в мирное время?»

Гарлейский дворец стремительно вырастал из руин. Казалось, только вчера здесь грохотали взрывчатые снаряды, а сегодня садовник пропалывает розы и бранит всякого, кто шагнет на клумбу мимо дорожки. Без жалости были изгнаны крысы, каждый угол выметен, каждый обломок камня убран. Щетинились строительными лесами башни, в залах пахло свежей древесиной — это поставили новую мебель. С главной площади и из сада день ото дня все чаще доносились беззаботные крики играющих детей, а на флагштоке неизменно реяло золотое знамя обды.

…Встревоженная Ристя перехватила Теньку на середине галереи.

— Объясни хоть ты, что все это значит! — потребовала она, на всякий случай сцапав колдуна за рукав, чтобы никуда не ретировался прежде времени.

— А поточнее можно? — Тенька оценил прочность захвата и обреченно приготовился слушать.

— Только что твоя обда вызвала меня к себе и сказала, мол, она больше не хочет выдавать меня замуж против воли, потому что это нечестно, грязно и поломает мне жизнь. И пусть я хоть качусь на все четыре стороны, родина в моих услугах больше не нуждается. Но прежде в последний раз слетаю на Холмы и откажу Амадиму лично, чтобы к обде Принамкского края не было претензий.

— И чего тебе не нравится?

— Все нравится! — Ристя недовольно тряхнула косой. — И это подозрительно! Слишком гладко, не похоже на Климу! Как ты можешь это объяснить?

— Интересненько это ты придумала! — возмутился Тенька. — С какой стати я должен объяснять тебе какие-то Климины поступки? У Климы и спрашивай!

— Ты знаешь обду лучше, чем она сама, — отрезала Ристя. — И неужели ты думаешь, что Клима выложит мне свои мотивы?

— Думаешь, это сделаю я?

— Тенька, — в голосе бывшей благородной госпожи появились неслыханные прежде просительные нотки. — Тенечка, пожалуйста, ты же добрый, хороший, а я так измучилась…

— Высшие силы!.. Ай, не цепляйся за меня!

— Что произошло с Климой? Почему она так себя ведет? Опять в кого-то влюбилась? Почему она стала такой мягкой, что об этом уже судачат по всей стране? Только не отбрехивайся байкой, будто война закончилась и обда подобрела! Что вы с Зарином с ней сделали во время той поездки неведомо куда?

— Ристя, с Климой все в порядке! А если сейчас не отпустишь, я тебя током ударю!

— Тенечка, ну пожалуйста! — в ее глазах стояли слезы.

— Что ты хочешь от меня услышать? — поинтересовался Тенька напрямик.

— В чем здесь подвох?!

— Подвох… подвох… О, как тебе версия, что Климе надоело тебя уговаривать, и она рассчитывает, что это сделает Амадим при личной встрече?

Ристя замерла и выпустила рукав. Объяснение явно пришлось ей по вкусу.

— Пусть только попробует! — яростно выдохнула она и с чувством выполненного долга зашагала дальше по галерее.

Когда Тенька вошел в Климин кабинет, на стуле для посетителей сидел возмущенный донельзя Валейка.

— Я туда не поеду! — говорил он тоном, больше подходящим не начинающему дипломату, а обиженному воспитаннику-первогодке.

— Поедешь, — с поистине материнской терпеливостью отвечала Клима. — Куда ты денешься.

— Это же будет позорище! — Валейка выглядел безутешным. — Если Юрген письмо такое прислал, то что он уготовил мне при личной встрече!

— Ничего, — обда походя расписалась в каком-то документе, — опозоришься минут за десять и перейдешь к делу.

— Да я жить после этого не смогу!

— А у вас чего за драма? — полюбопытствовал Тенька, садясь на второй стул для посетителей.

— Валейка боится ехать с посольством на Холмы, потому что злые нехорошие сильфы будут там над ним смеяться, — официальным тоном сообщила Клима.

Валейка покраснел, как отборная свекла.

— Почему такая уверенность? — решил разобраться Тенька.

— Юрген прислал дипломатическое письмо, — Клима кивнула на вскрытый конверт. — От лица тайной канцелярии поздравил меня с победой, а весь Принамкский край — с окончанием войны. Пригласил на Холмы наше посольство для улаживания союзнических вопросов и отдельно — Валейку, вернуть отобранную при побеге саблю, которая ему, несомненно, дорога. А наш Валейка считает, что лучше смерть, чем такое унижение. Он даже ляпнул, что согласен отказаться от карьеры и всю жизнь полоть в деревне морковь.

— Это зря, — высказался Тенька. — Морковку полоть — сущее наказание!

— Но сейчас, — тем же увещевательным тоном продолжила Клима, — Валейка покапризничает и все-таки одумается. А я за это дам ему вручить сильфам одну занятную бумажку, которая позволит восполнить большую часть позорищ и унижений.

— Что за бумажка? — заинтересовался Валейка, поднимая голову.

— А ты сперва пообещай, что осознаешь: работа дипломата не состоит из одних побед. А потом полетишь на Холмы.

Любопытство пересилило, и Валейка обреченно кивнул. Клима протянула ему обещанную бумагу.

— Я собиралась поручить ее передачу Наргелисе, как будущей главе посольства, но тебе сейчас нужнее.

Валейка бегло прочитал содержимое и потрясенно уставился на обду.

— Это… правда?!

— Истинная, — Клима безмятежно улыбнулась и махнула рукой. — Ступай, готовься к дороге.

Когда за будущим дипломатом закрылась дверь, Тенька пару раз хлопнул в ладоши.

— Ну, ты даешь, злокозненная обда! Нехило же тебе на том капище мозги переплющило! Первый раз вижу, чтобы ты так ласково и терпеливо говорила с тем, кто смеет с тобой не соглашаться.

— Это трудно, — призналась Клима. — Меня все время тянуло на него рявкнуть. Но злиться неправильно, я не могу себе позволить такую роскошь.

— Ага. Ты б видела, до чего ты довела Ристю своим новым поведением! Бедняжка отчаялась разобраться, где спрятан подвох.

— Мне вконец надоело с ней возиться, — призналась Клима. — Если Амадиму эта злючка чем-то мила, пусть сам с ней и разбирается. Мое дело — предоставить возможность и отойти в сторону.

— Да, чего-то такое я Ристе и сказал, — фыркнул Тенька. — Ее успокоило. Но ты хоть табличку вешай, дорогая обда. Или не меняй так резко линию поведения. А то все, кто знал тебя прежде, теперь во главе с Герой косяком идут ко мне и всевозможными путями пытаются выспросить, чего с тобой стало, и какой крокозябры от тебя еще ждать.

— Я понимаю, друг мой, как тебе нелегко, — кротко произнесла Клима.

— Так, а вот сейчас я сам хочу прийти к себе и спросить, чего с тобой творится!

Обда расхохоталась, но странным образом стала куда больше похожа на себя прежнюю.

— Хватит ныть, мне нет дела, кто тебя донимает. Так привычнее?

— О, да, — кивнул Тенька. — Значительно лучше. Гора с плеч!

Клима отложила очередную стопку бумаг (несмотря на трех секретарей, документов меньше не становилось), налила себе холодный ромашковый отвар из кувшина и взяла с блюда на подоконнике свежую творожную булочку.

— Меня гораздо больше устраивало прежнее положение дел, — призналась она. — Стоит проявить к любому человеку минимум доброты и понимания, он тут же норовит сесть на шею.

— Привыкай, — ухмыльнулся Тенька. — Никуда не денешься. Передай-ка булочку!

Клима навскидку оценила прожорливость своего главного колдуна и переставила на стол все блюдо.

— Показывай, с чем пришел.

Тенька выудил из-за пазухи стопку мятых листов.

— Во, составил сегодня ночью. Проект особого фейерверка на твою коронацию. Интересненько это получится!

— Гарлей уцелеет?

— Обижаешь, я ж теперь почти профессионал! Гляди, как складно получается!

Клима с глубокомысленным видом изучила мелкие нечитаемые каракули. Повторять несостоявшийся подвиг сильфийских разведчиков было выше ее сил.

— Рассказывай вслух, потом надиктуешь секретарям, чтобы переписали набело.

Тенька облизал перемазанные творогом пальцы и с готовностью начал:

— Значит, взрывчатку заложим здесь и здесь…

Тенькина комната в Гарлейском дворце была временной — в течение полугода колдун собирался переехать в Институт, где под отделение прикладного колдовства отводили целое крыло и высокую башню. Поэтому толковую лабораторию здесь Тенька оборудовать не стал, и комната даже производила впечатление нормальной в общепринятом смысле. Подумаешь, зеркало здоровенное стоит, а рядом три ведра воды. И две стопки книг под потолок. И прожженная дыра на покрывале. А еще пара ромашковых веников на стене, стол завален пробирками, а из вазы на подоконнике вместо букета цветов торчит чей-то подозрительный лиловый хвост в чешуе. Зато на окнах обычные занавески, пол чисто вымыт, люстра не шатается и стены свежевыкрашенные (еще более свежие пятна не в счет).

Словом, Тенька считал гарлейскую комнату вполне пристойной для того, чтобы приглашать даже самых взыскательных гостей. Но вот визита нынешней гостьи никак не ожидал.

Она сидела на покрывале, в задумчивости ковыряя ярко-зеленым ногтем ту самую прожженную дырку и поджав под себя босую ногу. Громоздкие туфли на умопомрачительном каблуке чинно стояли около зеркала — какая же приличная девушка не разуется на пороге чужого дома? Даже если этот порог лежит меж двух миров. Лучи солнца играли на розово-сиреневых волосах, скрывавших опущенное лицо, а кофточка точь в точь такая же, как в день их знакомства…

Несмотря на всю экзотичность, девушка казалась задумчивой и грустной, что было на нее совсем не похоже.

— Айлаша, — позвал Тенька.

Девушка подняла голову и недовольно надула губы.

— Я ждать тебя весь день!

— Но ведь я об этом не знал, — Тенька сел рядом на покрывало и запустил пальцы в ее волосы. Айлаша с фырканьем отодвинулась, словно кошка. Значит, еще дуется. Но все равно пришла. Почему?..

— Ты не знал никогда! — проворчала Айлаша, но уже без прежнего пыла. Ее густо подведенные глаза пытливо прищурились. — Ты скучал без меня?

— Скучал, — согласился Тенька. — Каждый день и особенно ночь. Люблю, жду, хафал-фе и хай-ла. А ты пришла и фыркаешь. Разбиваешь мне сердце.

— Ой-ой, — скептически отозвалась Айлаша, накручивая на палец разноцветную прядь. А потом вдруг призналась обвиняющим тоном: — Я скучать тоже.

— Тогда давай я тебя обниму и поцелую.

— Файла, мудых! — отказалась Айлаша и пихнула его. Правда, не сильно. — Я пришла по делу! Хра! Благодари дело, иначе я не хотеть видеть тебя никогда. И не быть твой девушка!

— А теперь быть и хотеть? — улыбнулся Тенька.

— Теперь я думать над этим, — сурово известила Айлаша и снова взялась накручивать прядь.

— Мы оба любим и скучаем, — Тенька все-таки обнял ее со спины. — Давай начнем все с начала.

— А ты снова не будешь меня понимать!

— А я попробую научиться. Хие-л-ля, фра-фра-фра…

— Шу-ша! — Айлаша дала ему подзатыльник, но уже совсем символический. — Сперва дело!

— Внимательно слушаю.

— Я быть на вокзал, — обстоятельно начала девушка. — Ехать на межзвездный лайнер к нашей даче. Понимать? Хей-са. Я увидеть дарегас-хе-ше. Как это… иной… иностранец! Но знакомый. Откуда, что, я не понять, мы не понять. Но все мы знать тебя!

— Ты встретила иностранца, который тоже меня знает? — изумился Тенька.

— О, нет! — расстроилась Айлаша. — Не совсем. Я все сказать не так! Я уйду от тебя сейчас.

— Снова?! Да что я тебе успел сделать?

— Дурак, хушака! Я уйду от тебя, а скоро вернусь и приведу дарегас-хе-ше, и ты сразу все понять!

Тенька сомневался в таком счастливом исходе, но Айлаша была одной из немногих людей, кого он был не в состоянии переспорить.

— Ну, хорошо. Ты уйдешь, а потом вернешься. Но давай я сперва тебя поцелую…

…Спустя полчаса Айлаша благосклонно заявила, что непременно вернется, с иностранцем или без него. И будет согласна терпеть даже латунные краники.

Теньку это вполне устраивало.

— Как все прошло? — спросила Риша, пока Костэн и Юрген отстегивали крепления и размещали доски на подставке у крыльца.

— Это был смерчев день взаимных унижений, — высказался Костэн.

— Сперва я при всех официально передал Валейке саблю, — поведал Юра. — Риша, видела бы ты его лицо! Оно стоило всех моих весенних приключений разом! — он глянул на бывшего начальника и посерьезнел. — А потом этот Валейка, тоже официально, вручил нашему Липке бумагу, где написано, что Костэн Лэй является прямым потомком предыдущей обды Принамкского края и родственником нынешней. Со всеми полагающимися документами, включая портретик его прабабки, показания свидетелей и личную записку от Климы, где она зовет дорогого родича погостить и искренне выражает ему свое расположение.

Риша ахнула.

— Костя, у тебя теперь будут неприятности на службе?

— Меня не уволят, ведь я теперь говорю с ветрами, — бравый агент все равно был мрачнее тучи. — Но какие пойдут сплетни, у-у-у!.. Каждая зараза в тайной канцелярии теперь сочтет своим долгом явиться поглазеть на потомка обды! А как надо мной глава корпуса зубоскалил во время неофициальной части приема! Да лучше бы Климэн меня перевербовала!..

— Он всю дорогу сокрушается, — объяснил Юра Рише. — Иди, поставь укропник. Есть что-нибудь на ужин? Мы ужасно голодные.

— Мы с дедом как раз недавно приготовили, — кивнула Риша, но уходить в дом пока не спешила. — Костя, у меня есть новость для тебя. Надеюсь, она развеет твои неприятности.

Агент лишь посмотрел в ее лицо, на руки, сложенные у живота, и все понял.

— Риша! Давно ли?

Она только улыбнулась. Костэн обнял ее за плечи, целуя куда-то в висок, где над кончиком заостренного уха выбивался пушистый кудрявый локон. Юрген деликатно проскользнул мимо, сообразив, что заваривать укропник придется все же ему.

— Как думаешь, это будет девочка? Я бы хотел маленькую дочку…

— Глупый, разве можно угадать так рано…

— Риша, как я тебя люблю! Твоя новость в тысячи раз дороже любой неприятности.

…За ужином царила атмосфера всеобщего умиротворения. Лишь под конец заговорили о делах.

— Посольство обды как на подбор, — высказался Костэн. — Во главе Наргелиса Тим, бывшая протеже Тарения Са. Змея редкостная, они с обдой друг друга стоят. Ее помощник, секретарь и, видимо будущий преемник — Валейка. Хорошо, Юрка пересекался с ним раньше, и на Валейку у нас уже заведено досье. Перспективный мальчишка, с ним мы еще хлебнем.

— И трижды клятая Гулька, смерчи ей в зад, — Юргену тоже было, что сказать. — Весь прием мне глазки строила.

— А Юрка краснел и плевался, — добавил Костэн.

Риша осторожно фыркнула, дед обидно расхохотался. Юрген хотел было обидеться, но потом вспомнил, что альтернативой этому веселому застолью была его пустая заброшенная усадьба, и предпочел повеселиться со всеми. Тем более, строящая глазки Гулька — и впрямь забавное зрелище, если вспоминаешь задним числом.

— А наш Амадим, — продолжил Костэн, — строил глазки Ристиниде Ар. Конечно, не столь заметно и глупо, как Гулька Юре, но Ристинида вся извелась. Не понимаю, на что ее обда уговорила, но дело со свадьбой явно не решенное. Дату снова перенесут, а то и отложат на неопределенный срок.

— Получается, сегодня вы не говорили о делах? — уточнила Риша.

— Нет, ведь только первый день посольства, — объяснил Юрген. — Сегодня мы были представлены друг другу, обменялись приветствиями и официальными дарами, отстояли пару скучнейших церемоний и разошлись отдыхать. А вот завтра начнется схватка языков и чернильниц.

— Каковы наши шансы на победу? — серьезно спросил дед.

Костэн поморщился.

— События последних лет повернулись в пользу обды, хотя она вряд ли могла приложить к этому руку. Она не заставляла Орден выкрадывать послов, не нашептывала нам завышать цены, но появилась поразительно вовремя: наши отношения с Орденом были на грани разрыва, и мы допустили ошибку, перехитрив сами себя. Теперь Ордена нет, Принамкский край един, и Климэн Ченара имеет основания диктовать нам свою волю. Для нас выгоднее было мешать ей, а не помогать, но уже поздно.

— Скверно, — дед вздохнул. — Я помню время расцвета Ордена и наших союзнических отношений. Сильфы были хозяевами в Принамкском крае, даже не завоевывая его. Порой тайная канцелярия могла влиять на избрание нового наиблагороднейшего… А что, Костя, Амадим и главы корпусов рассматривали возможность подослать к обде убийц?

— Поздно, — поморщился тот. — Родится новая обда, и все вернется на круги своя.

Юрген откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Ему противно было слышать, как Липкин дед спокойно рассуждает об убийстве Климы. Но что остается делать? Клима его друг, но так вышло, что теперь она решает судьбу его страны. И остается лишь уповать на милость Небес…

«Небеса! Почему вы глохнете всякий раз, как мы взываем к вам с земли! Вы дарите нам в услужение живые ветра, вы держите нас на облаках, позволяете чувствовать вкус радуги, но радугой невозможно наесться досыта. Мы парим над людьми, но мечтаем об их хлебе…»

— Порой мне хочется спросить, — тихо сказал Юрген, — а так ли уж любят нас всеблагие Небеса?

— Любят, — твердо сказал Липка. — Теперь я знаю точно. И завтра они нам помогут.

На второй день переговоров над Холмами разгулялось то, что даже сильфы именовали почтительным словом "буря". Вековые кедры гнулись под гудящими порывами ветра, словно тряпичные. Трещали в садах слабые стволы домашних слив, а на пустошах из земли вырывало целые пласты дерна вместе с едва взошедшей травой.

Ветер остервенело бился огромным телом в витражные окна переговорного зала. Люди невольно вздрагивали, а сильфы и Гулька ерзали на обтянутых бархатом стульях, мечтая встать на доски и улететь на простор, в самую гущу непогоды.

Но сперва нужно было завершить дела.

— Таким образом, — говорила Наргелиса, — Обда Климэн отменяет договор, заключенный между нашими государствами в начале ее правления, и предлагает новый, ориентированный на мирное время.

— Договор не может быть расторгнут, — напомнил глава пятнадцатого корпуса. — В противном случае сторона-нарушитель будет стерта с лица земли.

Окно дрогнуло особенно громко, и Наргелиса поджала губы — то ли от испуга, то ли решаясь произнести слова, о которых прежде не мог помыслить никто из орденских дипломатов.

— Это условие не может быть осуществимо, посему теряет свою силу. Обда Климэн Ченара уполномочила меня сделать заявление, что армия Принамкского края превосходит возможную сильфийскую числом и выучкой.

«Это Ветряные Холмы будут стерты с лица земли», — повисло невысказанное.

Главы корпусов тайной канцелярии побледнели. Юрген открыл было рот, но ему вовремя наступили на ногу. Костэн Лэй стиснул зубы и сжал кулаки, до боли впившись ногтями в ладони. Кровь древних властителей Принамкского края бушевала в нем против такого произвола над его родиной. Хотелось встать, сверкнуть глазами, в точности как ненавистная обда, и рявкнуть, что смерча с два люди получат Холмы.

И только Верховный Амадим остался холодно спокоен, даже неподвижен, словно в контраст звенящему от ветра оконному стеклу за его спиной.

— Вы объявляете войну моему народу, уважаемые гости? — негромко, вкрадчиво и с достоинством спросил он.

— Обда Климэн не хочет войны, — быстро сказала Наргелиса, и напряжение за столом переговоров пошло на убыль. — Принамкский край уважает своих соседей.

— Если уважают соседей, то уважают их условия, — отечески напомнил Амадим.

Наргелиса растерялась. Правитель Холмов был известен тем, что умел парой слов выбить собеседника из колеи.

«Мы уважаем ваши условия, но требуем их поменять», — глупо, непоследовательно.

«Вы ошибаетесь, уважение соседей и их условий не одно и то же», — оскорбительно, так нельзя говорить.

«Эти условия устарели, они невыгодны Принамкскому краю», — слишком прямо, это и так всем понятно, но вовсе не повод уступать людям.

— По-вашему, Ветряные Холмы совершенно не уважают нас? — внезапно подал голос Валейка, и все взгляды обратились к нему.

— К чему такие выводы, милый юноша? — уже откровенно снисходительно поинтересовался Амадим.

— Сударь Валенсий Атьяр, — представился Валейка. — Большая честь для меня говорить с вами, господин Верховный Амадим.

«Даже слишком большая, — в ярости подумал Костэн. — Секретаришко, смерчи его дери!»

Валейка сидел по правую руку от Наргелисы, выпрямившись и глядя сильфийскому правителю в лицо. Скосив глаза под стол, Наргелиса увидела, как трясутся Валейкины руки, сложенные на коленях. Но голос юноши не дрожал.

— Как вы изволили высочайше заметить, условия соседей уважают вместе с ними. За все время союзнических отношений обда Климэн свято блюла каждую букву нашего договора, хотя порой это было непросто для нее. Принамкский край шел Ветряным Холмам навстречу, ни словом, ни делом не позволяя усомниться в добрых намерениях по отношению к столь разумному, сильному, образованному и вежливому соседу. Теперь же, стоило нашей стороне намекнуть о том, что из-за перемены в политической картине мира договор устарел и надлежит быть полностью обновленным, вы оскорбляете нас подозрениями в намерениях объявить войну, намекая при этом на наше неуважение! Согласно регламенту ведения переговоров, наше посольство имеет право сию же минуту развернуться и улететь домой. Задеты честь и доброе имя нашей страны!

Снисходительная улыбка застыла на лице Амадима.

— Вы пока знакомы с регламентом только по учебным книгам, не так ли? — мягко спросил он.

— Так, но тем досаднее мне знать его лучше вас, — выпалил Валейка.

Наргелиса мысленно зааплодировала и перехватила инициативу.

— Я предлагаю вам ознакомиться с текстом нового договора. Сейчас копии будут розданы всем присутствующим.

Некоторое время напряженная тишина была заполнена шелестом бумаг и метаниями бури за окном.

— Пункт девяносто дробь четыре, — нахмурился Костэн. — Он вызывает вопросы.

— Поскольку Орден пятьсот лет назад пришел к власти незаконно, — пояснила Наргелиса, — то все его деяния признаны недействительными. Поэтому северные земли Принамкского края, подаренные Холмам, снова переходят в собственность обды Климэн.

— Эти земли были не подарены, а отданы в уплату долгов, — возразил глава пятнадцатого корпуса. — И, кстати, нынешний долг Ордена не был выплачен. Обда Климэн обязана взять его на себя.

Нагрелиса не раз обсуждала с Климой ответ.

— Обда не отвечает за действия, совершенные Орденом. Холмам следовало быть осмотрительней и не связываться с узурпаторами власти, ибо законная повелительница Принамкского края не имеет никакого отношения к их долгам. Земли переданы незаконно, значит, должны быть возвращены.

— Скажите это десяти тысячам сильфов, которые там живут, — Костэн едва удержался от шипения.

— Бок о бок с людьми, — возразила Наргелиса. — Обда Климэн не отбирает чужих подданных, но обязана возвратить земли своему народу. Пусть десять тысяч сильфов продолжают жить там и платить налоги в вашу казну. А люди будут платить обде Климэн и жить на земле, принадлежащей Принамкскому краю.

Предложение было скользкое. Все знали, что сильфы не занимаются земледелием, даже если на огороде теоретически может вырасти что-либо помимо укропа. И вся выгода Холмов была именно в людях спорного клочка земли, которые многие годы поставляли Верховному часть своих богатых урожаев. Без людских налогов обладание землей почти теряло смысл.

— Я смотрю, вы предлагаете восстановить многие довоенные соглашения, — отметил Амадим, переворачивая страницу договора кончиком пальца.

— Вы прекрасно осведомлены, — вежливо польстила Наргелиса. — Перья, морские кислоты, масла и кованые изделия высоко ценятся в Принамкском крае. Обратите внимание на проект согласования воздушных трасс и гостиниц-станций под ними для тех, кого в пути застигла ночь. Обда Климэн считает, что уже достаточно сильфов и людей сломали шеи по темноте или заплутали в дороге, отчаявшись отыскать кров. С вашей стороны мы ждем немалой поддержки.

— Что ж, — Верховный одним взглядом окинул всех присутствующих, и стало тихо. Пришел черед решающего слова. — Я готов поспорить с заявлением, будто принамкская армия может в чем-то превосходить нашу…

Только ветру за окнами все было нипочем. В зале для советов воцарилась гробовая тишина. Войны, по совести, не хотел никто.

— …Но к чему споры, — продолжил Амадим как ни в чем не бывало. — Мы, сильфы, славимся умением воспарить над прежними распрями. Я выказываю надежду, что нас ждут долгие годы процветания и любви, — при этих словах он мельком взглянул на Ристю, и та покраснела. — Довольно лирики, — тон стал деловым, — Сударыня Наргелиса, сударь Валенсий. Перейдем к детальному обсуждению договора.

После совета Наргелиса и Валейка вернулись в посольские комнаты, неся подписанный договор по очереди, как бесценную реликвию. Гулька убежала ловить доской остатки бури, Ристю все-таки утянул на прогулку Верховный, причем на его лице горело желание добиться от девушки всего, на что ее не сумела уболтать Клима, и урвать лакомый кусочек Принамкского края хотя бы в лице бывшей благородной госпожи.

…Валейка вошел в комнату последним, запер за собой дверь и беззвучно сполз по стене, обхватив руками плечи. Его трясло.

Наргелиса села рядом на корточки и невольно вспомнила, как сама чувствовала себя во время первого визита на Холмы. А ведь ей тогда не приходилось возражать Верховному.

— Тише, — сказала она негромко и тронула Валейку за макушку. — Это пройдет. Это всегда проходит. У нас получилось, мы все сделали правильно. И ты все сказал правильно. А сейчас… поплачь, если можешь, будет легче.

Валейка мотнул головой и сухо всхлипнул.

— Я как будто в бою побывал. В настоящем…

— Так то и был бой. Поэтому тебя можно поздравить с победой. Будешь ромашковый отвар? Нет? Тогда я добавлю в него медовухи. И солдаты, и дипломаты всегда так делают после битвы.

Наргелиса поднялась и пошла к жаровне. Валейка всхлипнул еще раз и затих. Кажется, мечтая удрать на войну за подвигами, он очутился на фронте посерьезнее…

— Вы не отвечали на мои письма, — с укоризной сказал Амадим.

— Мне нечего ответить вам, — Ристя поежилась. В беседке, пусть и застекленной, было на редкость неуютно. Ветер свистел из щелей, а снаружи со всех четырех сторон бушевал стонущий от урагана сад. Если сильфы считают подобное приятной обстановкой, они точно стукнутые об тучу.

— Достаточно было написать одно из двух слов, чтобы я понял, тщетны ли мои намерения.

— Из двух?.. — она подняла голову, и их глаза встретились.

Амадим смотрел прямо, неотрывно, с жадностью и тоской, как не позволял себе никогда.

— «Да» или «нет», — тихо пояснил он.

— В ваших письмах не было вопроса, на который я могла бы ответить подобным образом, — чопорно напомнила Ристя. — Вы изволили рассуждать о цветах, музыке, поэзии.

— Но сейчас вы взволнованы, а не удивлены, значит, верно истолковали смысл моих писем, спрятанный между строк.

— Я не знаю.

— Простите?..

— Мой ответ на ваш вопрос, — уточнила Ристя. — Я не знаю, какое из слов написать. По правде говоря, не желаю писать вовсе.

Амадим был сегодня не такой, как всегда. Эти взгляды во время посольских встреч, его сегодняшняя пикировка с Валейкой, и невесомые вздохи, которые, кажется, слышала только Ристя, потому что он так хотел. А сейчас холодные светло-голубые глаза были непривычно блестящими, только не от слез, а будто бы от его потаенных мыслей. И между бровей складка, но не как у Климы хмурая и упорная, а горькая и тонкая, словно Амадим все понимает и безмерно сочувствует своей несостоявшейся невесте.

«Что за чушь! Как он может сочувствовать тому, о чем не знает!»

Ристя встала со скамейки и прошлась по периметру беседки, не зная, куда себя деть. Амадим неотрывно следил за ней.

— Зачем вы так смотрите? — раздраженно выкрикнула девушка, позабыв обо всех приличиях. — Право, невозможно вынести ваш взгляд и вопросы в лоб! Вас специально учили этому, или подобный дар достался вам от природы?

— Поверьте, вы первая, кто точно так же в лоб об этом спросил.

— Не ерничайте! — Ристя стиснула пальцами измятый еще во время заседания ридикюль. Хотелось разбить им окно или швырнуть в Амадима, чтобы хоть кто-то из этих правителей, проклятых интриганов, поплатился за все, что с ней случилось. — Ах, я столько раз представляла себе, как скажу «нет» вам в лицо, но что вам мой отказ!

— Ваш отказ будет болью для меня, сударыня.

— Что за избитые фразы! Вы никогда не испытаете и не поймете ту боль, которую постоянно чувствую я!

— Вы Ристинида Ар, дочь Жаврана Ара, — все так же тихо и безвыразительно заговорил Амадим, лишь воздух в беседке странно зазвенел. — Шестнадцати лет вы лишились отца, матери, братьев, сестер и жениха в придачу. Все это произошло в одну ночь практически на ваших глазах. Вы скрывались, голодали и бедствовали до тех пор, пока единственный верный друг вашего отца не пристроил вас в Институт под фальшивым именем. Там вы получили репутацию стукнутой об тучу, потому что раны вашего сердца по-прежнему кровоточили. Орденские ищейки выследили вас, но обда Климэн сумела спасти, взамен заставив бежать вместе с ней. Вы снова скитались, затем, бывшая благородная госпожа, жили в ведской деревне вместе с полной амбиций обдой, смотрящим ей в рот восторженным юнцом, помешанным на колдовстве мальчишкой и его сестрой, милой во всех отношениях, но небольшого ума. Вы утратили интерес к внешнему миру, ушли в книги, мечтали о гибели, но у вас не хватало духу, а окружающим не было до вас дела. Наконец, вы понадобились обде, и она отправила вас на Холмы, где вы познакомились со мной. Впрочем, разве беседы об истории, национальных напитках и политике можно назвать знакомством?

Звон воздуха стал оглушительным, стекла задрожали.

— Верховный Амадим, прежде — внештатный агент пятнадцатого корпуса и слушатель ученого дома Амадим Ис, разрешите представиться. Мои родители, хвала Небесам, живые и здоровые, дали мне прекрасное образование. Меня ждало блестящее будущее и, как видите, дождалось. Когда мне было двадцать три года, развеялась моя первая невеста. Несчастный случай, она любила летать по ночам и не зажигала фонаря. Не мне вам объяснять, как больно терять тех, кого любишь. Но вы заперлись в своем горе, а я поднялся и воспарил над ним, пусть у меня ушло на это пять с половиной лет. Я влюбился, снова взаимно, дело шло к свадьбе, и — вообразите себе — ровно за три дня моя невеста попадает в сильный ветер, ее относит к кислотному морю, доска отказывает, и я по сей день не знаю, развеялась ли она от удара о воду или от самой кислотной воды. Во второй раз мне понадобилось десять лет. Наконец, я опять нашел свою единственную, трясся над каждым ее шагом, не пускал летать ни в сквозняк, ни по ночам. В итоге она не выдержала и ушла от меня к какому-то благородному господину. Я надеюсь сейчас, после взятия Мятезуча, она и ее дети остались живы. Потом было много событий, Небеса, так жестоко поступившие с моими невестами, отметили меня Верховным, но я успел смириться с мыслью, что никого уже не назову своей женой.

Амадим выдержал паузу. А когда снова заговорил, голос больше не был безжизненным: в нем звучали нежность и потаенная боль.

— И вот, я встречаю вас. Удивительного человека с измученными глазами. Ваша судьба показалась мне отдаленно похожей на мою. Мы оба теряли, подумал я тогда. Быть может, это означает, что нам больше не потерять друг друга? Мне было хорошо беседовать с вами, Ристинида. Даже о пустяках. Отмечу, что особенно о них, в те минуты вы становились собой. Вам это идет куда больше, чем посольская маска. Я уже тогда знал о вас гораздо больше, чем вы когда-либо захотели бы мне рассказать. Например, что вы любите янтарь. Вы до сих пор носите мой подарок, вижу, я угадал с выбором. А эта глупейшая история с бумагами? Я бы все равно сделал вид, что поверил вам, но штука в том, что вы сказали правду, и ветра донесли это мне. А потом, я знаю, вы долго корили себя за это. Мне так хотелось сказать вам, что не стоит, но я не знал, какими словами. Точно так же, как сейчас не знаете вы. Я писал что угодно, предчувствуя ваше умение читать между строк, но так и не набрался духу написать прямо, хотя сам люблю задавать прямые вопросы.

Амадим встал и подошел к Ристе близко-близко, растеряв по дороге и спокойствие, и показную холодность.

— Я люблю вас, — произнес он. — Я прошу вас стать моей женой, невзирая на все, что было у каждого из нас в прошлом. Я люблю вас доброй и сердитой, в слезах, в шелках и в рубище, я люблю каждый ваш волосок, каждую ямочку на щеке, вы прекрасны в моих глазах отныне и во веки веков. Даже когда ваша старость окажется ближе моей, я буду любить вас. Ваш голос, вашу улыбку… Прошу дать мне ответ, каким бы он ни был. Теперь, вы считаете, я достоин не оставаться в неизвестности?..

Звон воздуха сделался невыносимым, и одно из маленьких стекол оглушительно лопнуло, усеяв пол беседки мелкими осколками. Ристя вскрикнула, Амадим вздрогнул, опомнившись.

— Простите, — сказал он своим прежним тоном, холодным и официальным. — Вам ведь неуютно здесь, никак не могу привыкнуть. А хотите, — тон сделался шальным, — я остановлю эту бурю для вас? Прежде я рассказывал, что не властен над погодой своей страны, но все же ветра — не дождь и не плохая почва. Я умею говорить с ними лучше всех на Холмах.

Ристя ничего не сказала, и Амадим распахнул двери беседки, выпрыгивая наружу. Девушка безмолвно шагнула за ним. Лепестки с надломанных слив роем кинулись ей в лицо, запутались в прическе. Амадим рубанул ладонью — и лепестки опали к Ристиным ногам.

Сильф воздел руки к темному бушующему небу, запрокинул голову в немом крике — и ветер забился над ним, как невзнузданная дикая лошадь. Загрохотало, тучи изменили ход, кувыркаясь и клубясь.

Ристи не было под Фирондо в час знаменательного сражения Теньки с грозой, но ей показалось, что нынешнее зрелище ничуть не уступает тому. Амадим казался продолжением ветра, продолжением неба, крохотной частичкой, внезапно взбунтовавшейся против целого. Ристя никогда не думала, что сильфы умеют ТАК.

От осознания, что это делается ради нее, было жутко. Ристе захотелось остановить Амадима, но тот казался настолько растворившимся в противостоянии с бурей, что мешать ему было еще страшнее.

Ветер закрутился в черную спираль прямо над беседкой, дернулся, взвыл, как живое существо.

— Отпустите! — неожиданно для себя закричала Ристя. — Ему же больно! Ветру больно!

Амадим обернулся к ней: лицо белое, из носа — тонкая струйка крови. Что-то незримое разжалось, и отпущенная на волю буря помчалась прочь, оставляя в покое сад и сливовые лепестки.

— Немногие из сильфов, — хрипло сказал Амадим, — и никто из людей на моей памяти не мог допустить мысли, что ветру бывает больно.

— Наверное, ни перед кем из людей вы не проделывали подобное, — девушка отметила, что ее голос дрожит. Стоящий перед ней Верховный был совершенно не похож на себя прежнего. Но именно теперь Ристя откуда-то знала, что этот Амадим — настоящий.

— Ни с кем, — согласился он. — Так что вы ответите мне?

Ристя посмотрела в его глаза. Холодные? Какая глупость, а разве ветер на Холмах бывает теплым?

— У вас… найдутся бумага и чернила?

Амадим полез за пазуху, извлек носовой платок и пузырек зеленой укропной настойки. Ристя не разобрала на этикетке, для каких нужд. У сильфов на любой случай есть своя разновидность укропной настойки.

Протянув ей платок и пузырек, Амадим поднял с земли отломанную от сливы ветку и оторвал небольшую палочку.

— Прошу вас. Увы, я не взял с собою готовальни.

— Благодарю, — машинально поклонилась Ристя, принимая импровизированный письменный прибор. Обмакнула палочку в настойку и написала на платке одно слово. После чего вернула все Амадиму и бросилась прочь, не дожидаясь, пока он прочтет.

…Когда девушка скрылась из глаз, и ее розовое платье перестало мелькать за деревьями, Амадим расправил скомканный платок и долго вчитывался в единственное слово.

Его лицо озарилось счастьем.

Юргену не хотелось лететь домой. Но снова напрашиваться в гости к Липке, особенно после вчерашнего Ришиного объявления, было попросту нетактично. К родителям и соваться нечего: они начнут расспрашивать о переговорах, а Юргену придется что-то врать, ибо рассказывать все как есть нет ни права, ни желания. Формально дело завершилось мирным путем, который устраивал всех. Но Клима ухитрилась навязать Холмам все условия, какие только хотела. А ее послы вывели из себя даже Верховного. И Юргену страшно было представить те инструкции, которые Амадим даст ему самому перед следующим полетом в Принамкский край.

Если бы мог, Юрген переночевал в здании четырнадцатого корпуса. Но уборщица Тоня, все смерчи мира ей на голову, вымела молодого агента едва ли не своей шваброй и заявила, что не потерпит полуночников. При этом раз десять велела лететь домой, странно улыбаясь и явно владея какой-то тайной. Юрген дорого бы дал за сведения, где дом самой Тони, и кто ее семья, но сильфида хранила личные секреты лучше потаенных коридоров корпуса, которые убирала.

Над Холмами неистовствовал ветер, но у Юргена на сердце было так погано, что даже не хотелось кружить в его потоках.

Он прилетел домой засветло, кинул одинокую доску на подставку, рухнул в постель, казалось, совсем без сил, но проворочался полночи, в каждом скрипе оконных рам, подрагивании стекол и сквозняках внизу слыша Дашины шаги. Только к утру получилось забыться тяжелым сном, и снился почему-то Тенька, нудно объясняющий какую-то смерчеву лабуду о строении водяных зеркал.

Сильф просыпался медленно, чувствуя, как сквозь сомкнутые веки льются яркие солнечные лучи. Вчерашней бури не осталось и в помине, было удивительно тихо. Но тишина была приятной, умиротворяющей и отчего-то пахла жареными гренками.

Юргену захотелось есть, но он все лежал и лежал под одеялом, вдыхая запах гренок и страшась разрушить это хрупкое теплое чувство, которое обычно посещает солнечным утром после хорошего сна. Сон был дрянь, но чувство — вот оно!

И тут Юрген отчетливо услышал, как внизу, на кухне, металлическая лопатка стукнула о бортик сковороды.

Умиротворение сгинуло, и вместо него прошиб холодный пот.

«Значит, запах не примерещился, — пронеслась мысль. — Но кто? Воры? Чушь, они не жарят поутру гренки на чужой кухне. Мама? Рафуша? А может, Липка с Ришей решили меня навестить? Или уборщица Тоня?! То-то она весь вечер странно на меня косилась и подмигивала!..»

Сильф вскочил и бросился к окну. Отсюда было видно крыльцо и уличную подставку для досок. Гости обычно оставляют там…

Но подставка была пуста.

«Значит, — продолжил размышлять Юрген, поскорее натягивая штаны, — кто-то из родных. Рафуша, наверное. Налеталась ночью, домой показываться чревато взбучкой, поэтому решила переждать у меня. Кинула доску в прихожей, а теперь жарит гренки, чтобы меня задобрить. Вот же дали Небеса сестрицу! Я ей сейчас устрою!»

Юрген сбежал вниз по лестнице, на ходу застегивая рубашку и предвкушая, с каким наслаждением он сейчас оттягает непослушную сестренку за шиворот, а потом всучит родителям. Повадилась ночью летать! Знает же, что нельзя! И про второго отца, который не переживет еще одной утраты, тоже теперь знает. И все равно!..

Он замер на пороге кухни.

За плитой стояла не Рафуша.

Эта сильфида со спины не выглядела девочкой-подростком, и была одета в странную одежду ярких, кричащих цветов, какие вовек не сыщешь не только в радуге, но даже просто в природе. Алые громоздкие туфли на умопомрачительном каблуке, обтягивающие штаны, кофточка, едва прикрывающая спину… Копна пушистых пепельных кудряшек, подсвеченная солнцем.

Сильфида переворачивала гренки, и Юрген не видел ее лица.

«Гулька?!!» — пронеслась совсем уж дикая мысль.

И тут она обернулась.

— Юра!

Знакомый голос ударил по ушам.

Этого не могло быть.

Бред, продолжение сна, надо заставить себя проснуться или найти способ спать вечно.

Он с трудом разлепил мгновенно пересохшие губы.

— Даша…

Она и не она. Лицо знакомое до последней черточки, но взгляд совсем другой.

Мудрее? Или старше?

Одежда идиотская. Как у экзотической Тенькиной пассии, не зря колдун грезился.

— Чего ты встал столбом? — совсем по-прежнему возмутилась Дарьянэ, и ощущение сна обрушилось похрустывающими осколками. — Я это, я! Где тебя три дня носило? Ни дома, ни в канцелярии, ни у родителей! Ладно, переговоры у Верховного, а потом? Пока тебя ждала, гренки жарить научилась!

Еще ни в одном из снов Даша на него не ворчала. И именно это убедило Юргена, что он не спит. Как, почему?.. Да какая разница, если она стоит тут, живая, и выговаривает ему, что из-за него научилась жарить гренки.

Когда он бросился ее обнимать, Дарьянэ лишь стоически обхватила его в ответ. Сразу видно, что побывала у родителей. А вот когда заплакал — растерялась.

— Ты чего, Юрка? Я живая, правда! Даже могу прямо сейчас рассказать, как это получилось. Такое приключение было, ух! Юрка…

— Давай поже… в смысле, выходи… словом, будь моей женой!

— Да мы вроде бы уже, — осторожно напомнила Дарьянэ. — Если ты фамилию обратно не сменил.

— Нет же, — она и впрямь была живая, теплая, пахнущая чем-то незнакомым, и осознание реальности происходящего выбивало из колеи похлеще любой свадьбы. — Я имею в виду, по-настоящему!

Он нашел губами ее губы, и оба опомнились, лишь когда гренки на сковороде превратились в россыпь черных угольков.

— Вот стоило ради этого развеяться! — донельзя довольным голосом сообщила Даша, глядя как любимый муж хлопочет у плиты, готовя вторую порцию гренок.

— С тебя рассказ! — потребовал Юрген.

— А может, после завтрака? — в животе у сильфиды заурчало.

— Издеваешься? Я сам развеюсь, от любопытства! А сразу после завтрака я полечу убивать Тоню, которая все знала, но молчала как рыба!

— Тогда уж убей всю принамкскую делегацию, — фыркнула Дарьянэ. — Я ведь с ними прилетела.

— Ты все это время была в застенках у Климы?!! — вскричал Юрген, роняя лопатку.

— Нет! Не ори, как об тучу стукнутый. Я развеялась, но… задержалась.

— Вот тебе завтрак, — Юрген поставил сковороду на стол. — И рассказывай уже по порядку!

— В общем, — девушка положила себе на тарелку пару гренок, но так и не притронулась к ним, посерьезнев, — когда развеиваешься, то становишься легче воздуха. Я поднималась вверх и не могла ни за что уцепиться. Сквозь крышу, выше леса, выше облаков. Туда, где горят звезды. Они существуют, Юра, они огромные, больше нашего мира, и они очень далеко. Меня несло в бесконечность, где живут Небеса. Но… я так не хотела умирать, — она подперла щеку ладонью и призналась: — Я очень тебя любила. И сейчас люблю. Но тогда моя любовь стала чем-то вроде… корабельного якоря. И я не улетела в бесконечность, а зацепилась за какую-то звезду. Потом за другую. Я пыталась найти дом, но забыла дорогу. Я пролетела целую кучу звезд, а потом увидела землю. Мне показалось, что я нашла, и я спустилась вниз, снова стала тяжелой, из плоти и крови.

— Как это возможно?..

— Откуда я знаю? — Дарьянэ пожала плечами. — Может, Небесам надоело меня ждать?

— Ты спустилась и…

— Но это оказалась не та земля. Там совсем не было сильфов, люди носили странную одежду и жили в бесконечных городах из стекла и камня…

Юрген придвинулся ближе и обнял ее.

— Мне не было страшно, — словно извиняясь, пояснила Даша. — Но я здорово растерялась. Все незнакомые, язык непонятный, денег нет. Но у них там такая развитая инр… ифр… инфраструктура, что нашлись специальные люди, которые смогли мне помочь. Взяли к себе домой, накормили и с пятого на десятое научили языку.

— Сколько же ты там жила?

Дарьянэ прикинула на пальцах.

— Месяцев пять, наверное. Или полгода. Я смогла объяснить, кто такая, и что мне надо, но не назвала порядковый номер нашего мира по общему реестру, и поэтому они никак не могли мне помочь. А потом я узнала, что у них есть такие доски… вернее, повозки, которые могут летать от звезды к звезде.

— И ты решила летать, пока не отыщешь дом?

— Смеешься?

— Восхищаюсь, — тихо и серьезно сказал Юрген. — Что было дальше?

— Эти люди дали мне денег и показали, где у них вокзал. Ну, место, откуда улетают повозки. Я и пошла. Брожу по вокзалу, и тут меня хватает за локоть какая-то девица с розовыми волосами. Извиняется, а потом вдруг заговаривает со мной на ломаном принамкском! И спрашивает, не знаю ли я этот язык, а то вид у меня не местный, но она уже встречала таких, как я.

— Айлаша… — разинул рот Юрген.

— Точно, — кивнула Дарьянэ. — Потом она спросила, не знаю ли я Теньку. Сам понимаешь, есть только один Тенька, который может быть общим знакомым у меня и розоволосой девицы с далекой звезды. Она спросила, что я делаю на вокзале, не заблудилась ли, и не нужно ли мне домой. Конечно, я повисла у нее на шее и заверила, что мечтаю об этом всю свою вторую жизнь. Айлаша привела меня к себе в гости, а потом через водяное зеркало — к Теньке, в Гарлей. Кстати, она мне подарила свои туфли и кофточку, правда, красиво? Я так на работу буду ходить!

Юрген представил лица коллег, уборщицу Тоню в обмороке (не настолько она непрошибаемая!) и решил, что будет отмщен.

— Остальное рассказывать? — спросила Дарьянэ.

— Непременно! И пересказывать в подробностях несколько раз, — Юрген придвинул к ней тарелку с остывшими гренками. — Но пока — ешь. Ты наверняка летала всю ночь.

— Еще бы я пропустила такую бурю! — Дарьянэ зевнула. — К тому же, теперь я знаю порядковый номер нашего мира в общем реестре…

— Второй твоей смерти я точно не переживу, — признался Юрген. — Я люблю тебя. И хотел сказать об этом еще в тот день, но не успел.

— Я знаю, — фыркнула Дарьянэ. — Мне Лернэ все-все рассказала!

— И про крюк? — Юрген почувствовал, что краснеет.

Дорогая жена не стала щадить его самолюбие и кивнула.

— А еще ты мою кружку любимую расколотил! Когда успел только?

Об обстоятельствах гибели кружки вспоминать хотелось еще меньше, чем о крюке.

— Как же я могу загладить свою вину?

— Не знаю, — протянула Дарьянэ, накручивая на палец локон, и вдруг тоже покраснела. — Может, супружеским долгом?..

Середина мая в Гарлее ознаменовалась ранним цветением красной сирени и неприятным моросящим дождиком, который целую неделю не могли разогнать лучшие колдуны Принамкского края. Наконец, в третьем часу ночи, на отделанный гранитом дворцовый балкон вышла хмурая невыспавшаяся обда в халате поверх ночной сорочки. Пристально посмотрела в небо и ушла обратно, шлепая босыми пятками по мокрым плитам.

После этого дождь стал стихать.

А спустя час в окнах Гарлейского дворца зажегся свет. Сегодня спать было некогда.

Как однажды заявил Тенька, самое знаменательное событие в жизни юной обды — коронация. Пышное торжество, поздравления с цветами, все счастливы и почему-то плачут. В последний миг, когда наступает время рокового "да", обда должна решить для себя: а готова ли она взять на поруки эту конкретную страну, быть с ней всю оставшуюся жизнь, в горе и радости? А может, у страны нос, в смысле, мыс острова Аталихан кривой. Или прыщи размером с крепости. Или страна такая зануда попалась, что проще удавиться, чем управлять. Согласие — дело серьёзное, нельзя к нему подойти спустя рукава. Сегодня отпраздновали, а завтра ведь уже начнется семейная жизнь!

Сперва Клима отчасти разделяла Тенькино мнение, что подготовка к коронации напоминает предсвадебную суету. Но чем ближе становился назначенный день, тем яснее обда понимала: те, кто считает свадьбу суматошным мероприятием, просто никогда не имели дела с коронацией.

— «Клима, ты только надень диадему власти, а организуем мы все сами», — саркастично напомнила девушка, сидя на высоком табурете перед зеркалом.

— Нет! — вскрикнула Лернэ, тут же испуганно схватилась за выпирающий живот и продолжила спокойнее: — Не шевелись, волосы растреплешь!

Явившийся незваным Валейка посмотрел на полупричесанную обду в одном белье, на Лернэ с расческой и шпильками, на Ристинку, Гульку, Вылю, Арулечку, Лейшу Вый, четырех служанок с одним большим утюгом, и устыдился.

— У меня один маленький вопрос государственной важности. Только что прибыл Верховный Амадим…

Ристинка ойкнула и уронила коробочку с помадой.

— Он же отговорился делами и хотел не лететь, — подняла брови Клима.

— А теперь прилетел, — вздохнул Валейка, — и я ума не приложу, где его разместить.

— Да уж, не в палаточном лагере, — фыркнула Ристинка.

— Размечталась! — одернул ее Валейка. — Все палатки давно заняты!

Коронация обды Принамкского края — событие не из рядовых, поэтому только ленивый не счел своим долгом приехать в Гарлей, чтобы увидеть все воочию. Еще за три недели до назначенного дня были заняты все трактиры и гостиницы города и ближайших деревень. Потом расхватали комнаты, сараи и сеновалы. Потом потеснили домашнюю скотину в хлевах и конюшнях. За неделю до коронации вокруг Гарлея вырос огромный палаточный лагерь, который увеличивался так стремительно, что позавидовала бы любая геометрическая прогрессия. На рынках резко вырос спрос на веревки и парусину, из окрестных лесов пропал хворост. Видя, что грядущее торжество вот-вот обернется бедствием, Клима распорядилась остановить рост палаточного лагеря и организовать там кухню за счет казны. А те, кому не хватило места в палатке, пусть едут в Кайнис, и оттуда накануне коронации их за умеренную плату заберут принамкские досколетчики.

Места для гостей в Гарлейском дворце, пристройках и флигеле были расписаны еще до того, как в городе заняли трактиры с гостиницами, поэтому Верховному Амадиму не светил даже коврик у порога.

— У нас даже подвал и чердак заняты! — посетовал Валейка.

В последнее время Клима открыла для себя чудесный способ перекладывания с больной головы на здоровую, и теперь активно его практиковала.

— А сильфийской делегации кто-нибудь говорил, что их Верховный изменил решение? Юрген знает?

Валейка невольно скривился.

— К чему им сообщать?

— К тому, что это их правитель, — заявила Клима. — Пусть они с ним и разбираются! Тоже мне, то «я не полечу, дела», то является за несколько часов до коронации и думает, будто его все ждут. Тридцать четыре смерча, ветер в голове! Вот пусть Юрген хоть свою койку ему уступает теперь! И хватит морщиться, Валейка! Я знаю, что ты Юргена на дух не переносишь, так вот иди к нему и доложи.

— Но пятый час утра…

— Ничего. Если Амадиму дозволено прилетать в пятом часу, то его послов дозволено будить в пятом часу. И чтоб я больше тебя не видела с этим вопросом!

— Прическа! — горестно возопила Лернэ, и Клима отвернулась к зеркалу, давая понять своему секретарю, что аудиенция окончена.

Но не успела Лернэ и пары раз провести расческой по волосам обды, как в комнату без стука ворвалась взбудораженная Наргелиса.

— Кто распорядился выдать Теньке ключи от недавно отстроенной башни? Зачем они ему?!

Все вопросительно посмотрели на всезнающую Гульку, но та лишь недоуменно развела руками. Тенькины изыскания оставались за гранью ее сплетен.

— Если Тенька берет ключи, — решила Клима, — значит, на то есть причина. И вообще, почему ты врываешься сюда вместо того, чтобы спросить самого Теньку?

— Я не могу его найти! — призналась Наргелиса. Слышать такое от временной главы городского сыска было сильно. Впрочем, Тенька всегда умел запропаститься.

Дверь открылась снова, на сей раз впуская Геру в белой выглаженной рубашке и рабочих штанах из холстины.

— Клима, — поинтересовался он, между делом целуя жену, — на кой смерч Теньке понадобилась метательная установка?

— Откуда я знаю? — прошипела обда, которой час кряду не могли сделать прическу. — Бери Гульку и идите, выясняйте.

— О, я вспомнила! — вдруг просияла сплетница. — Ходят слухи, будто Тенька что-то хранит на складах, но никто не знает, правда ли это.

Робко постучали. Ближе всех стоящая к выходу Арулечка открыла, и в комнату заглянул кладовщик.

— Сударыня обда, это, возможно, не мое дело, но зачем сударю Артению столько факелов, смолы и напалма?..

Наргелиса, Гера и Гулька переглянулись, а потом не сговариваясь помчались на поиски Теньки.

Лернэ расчесала последнюю прядь и растерянно замерла, поглаживая живот.

— Что ты копаешься? — как можно мягче проворчала Клима.

— Может, чёлку на нос начесать? — задумчивым и нездешним голосом спросила Лернэ у своего отражения в зеркале.

— И получится не обда, а белобрысая курица с гребешком! — съехидничала Ристинка.

— Давайте волосы назад зачешем, — включилась в обсуждение Выля.

— Ты что, у неё ведь челюсть прямоугольная, тяжёлая, — напомнила Лейша Вый.

— Но если распустить, совсем некрасиво получается, — вздохнула Лернэ.

— Может, завить, ласточки? — спросила Арулечка. У нее самой были чудесные кудряшки, доставшиеся от дедушки сильфа.

— Будет барашек, — предрекла Ристинка.

— А если локонами?

— Облезлый барашек.

— Лернэ, — не выдержала Клима, — ты же постоянно делаешь мне прически! Что случилось на этот раз?

Лернэ неожиданно шмыгнула носом. Ее глаза повлажнели.

— Не хочу, как всегда. Я хочу, чтобы сегодня было особенно, красиво…

— Уверяю: то, как ты делаешь всегда — красиво и особенно!

— Да?

— Конечно! — хором подтвердили все, по-женски понимая, что беременность в будущем грозит еще многим, и неизвестно, какими плаксами будут они сами.

Но не успела прекрасная Лернэ вытереть слезы, как опять явился Валейка.

— Если ты не смог разместить Амадима или ищешь Теньку, то иди прочь, — сразу высказала ему Клима.

— Я разместил Амадима, — с гордостью доложил Валейка и сник. — Но теперь он хочет нанести тебе дружественный визит.

— Да он об тучу стукнулся и окончательно обнаглел! Какие визиты в пять утра?!

— Ему доложили, что обда не спит.

— Можно подумать, что ради его персоны!

— С Димы станется ломать комедию специально, чтобы полюбоваться, как ты выкрутишься, — поделилась ценными познаниями Ристя.

Клима задумчиво оглядела присутствующих, борясь с желанием послать к сильфу служанок, дабы по-простому огрели его утюгом.

— Выля, сходи к Верховному и займи его до коронации. Скажешь, обда бдит на капище, а ты ее «правая рука».

— Но я же «левая», и то, бывшая…

— Ничего, во имя родины пару часов побудешь «правой» нынешней!

После ухода Выли и, особенно, Гульки, в комнате сделалось тихо и пусто. В воцарившемся спокойствии Лернэ успела заплести обде несколько кос для прически и воткнуть в них первую шпильку, Ристя достала из шкафа платье, а служанки раздули угли в утюге.

Потом опять примчался Гера. Он успел сменить холщовые штаны на парадные льняные, а поверх рубашки накинуть расшитый золотом мундир.

— Тенечку нашли? — тут же спросила Лернэ.

— Нет, какое там, — отмахнулся Гера с досадой. — Клима, ты не поменяла путь, которым пойдешь по городу к месту коронации?

— С чего бы мне его менять, — пожала плечами обда.

— Точно? — с невиданной прежде дотошностью переспросил Гера. — Там уже начинает собираться народ, и мне нужно знать, на каких улицах выставить караулы, иначе ты рискуешь завязнуть в толпе…

— Уже приходят люди? — поразилась Арулечка. — Но ведь всего пять, а коронация назначена на полдень.

— Первые зеваки явились вчера вечером, — просветил ее Гера.

Арулечка лишь изумленно качнула головой и передала Климе выглаженное платье.

— Стойте! — запротестовала Лернэ. — Этот крой юбки совершенно не подходит к прическе, которую я делаю!

— Так сделай другую, — буркнула Ристя, — фасон платья выбирали неделю, а шили две с половиной в десять рук.

— Но я уже делаю эту! Разве нет других белых платьев?..

Гера осторожно ретировался, и Клима мысленно пожалела, что не может удрать вслед за ним.

— А вот мне тоже никогда не нравился выбор фасона, — вставила Лейша Вый.

— Я лучше вашего понимаю в нарядах! — топнула ногой Ристя.

Лернэ всхлипнула и собралась реветь, служанки в преддверии смены платья принялись снова раздувать утюг, но пересыпали угля, и полкомнаты заволокло дымом.

— Сударыня обда! — донеслось из сероватых клубов, — куда сложить бумаги для ежедневного подписания?

— В моем кабинете! — рявкнула Клима. — И хватит сюда ходить! Не подпишу ни строчки, пока не коронуюсь!!!

Она вскочила с табурета и подошла к окну, распахивая его настежь. Свежий ветер, пахнущий утренней влагой, разметал дым в клочки.

— Клима, — это заглянул Валейка, — там к тебе казначей.

— Бумаг не подписываю!

— Он говорит, что по другому вопросу.

Не успела Клима сесть обратно на табурет и заявить, что прием посетителей тоже будет вестись только после коронации, как из-за плеча Валейки выглянул сам казначей.

— Сударыня обда, сколько монет выделить из казны, чтобы кидали тебе под ноги?

— Монет? Мне? С какой стати?

— Так ведь традиция! — поведал казначей. — Мы подняли старые записи и узнали, что последние триста лет минувшей эпохи обд всякая коронация начиналась с разбрасывания золотых монет.

Клима все-таки села. На софу.

— То есть, мне под ноги будут кидать мое же золото?

— Да, моя обда. Так сколько монет выделить?

— Ни одной, и так денег мало.

— Но традиция!

— Смерч с традицией! Ее придумали в такие благостные времена, до которых мы с вами не доживем. Великая Обда, Ритьяр Танава и прочие обходились простым зерном.

Получив указание, казначей удалился, но не успела за ним закрыться дверь, как в нее влетела бледная трясущаяся служанка.

— Моя обда! Беда!

Клима с тоской посмотрела на светлеющее небо за окном.

— Крокозябры болотные, что на этот раз?

— Кажется, ее потеряли!

— Кого?

Служанка понурилась и сквозь слезы выпалила:

— Твою диадему власти!

Клима страдальчески заломила бровь и откинулась на спинку софы.

— А государственный флаг с ворот вы не потеряли? Лернэ, иди сюда и заканчивай прическу. Выкиньте уголь из утюга. Какое платье есть, то и надену. И мне плевать, насколько юбка не соответствует прическе. Задам новую моду!

— Как же… диадема… — пролепетала служанка, все еще стоя в дверях.

— Ищите! — прикрикнула Клима, и когда та в страхе бросилась прочь, проворчала: — Вечно они все теряют, а потом вопросы задают. У одного Теньки нет ко мне вопросов. Правда, это как раз пугает.

Лернэ с расческой перебралась на софу.

К приходу взмыленной Наргелисы в прическу обды втыкали последнюю шпильку.

— Нашли! — радостно объявила Наргелиса с порога.

— Ну и зачем Теньке были нужны ключи от башни? — зевнула Клима. Сказывалась бессонная ночь. Сколько их еще будет…

Наргелиса вздохнула.

— Теньку ищем. А вот диадему власти нашли!

— Сударыня обда! — проорали из коридора. — Откуда везти зерно для бросания тебе под ноги? Из Кивитэ дешевле, из Зигара ближе!

— В этом великом государстве хоть что-то может быть решено без моего участия?! — сквозь зубы прорычала Клима, чувствуя, что еще немного, и она последует примеру ветреных сильфийских невест, куража ради сбегающих с собственной свадьбы.

— Климушка, не тряси головой, шпильки вылетают, — забеспокоилась Лернэ.

— Шпилек много, волос мало, — цинично фыркнула Ристинка.

— Ну, сударыня обда!.. — моляще напомнили из коридора.

— Вези, откуда хочешь! — Клима стукнула кулаком по софе. — Но чтобы быстро и подешевле! А если зерно не обойдется тебе ни в монетку, получишь медаль!

В коридоре пораженно умолкли.

Наргелиса собралась уходить, но ей в спину врезался запыхавшийся Валейка.

— Не та! — выдохнул он и без сил упал на пуф у стены. — Диадема власти не та! Клима, что делать?!

Обда удрученно посмотрела на своих лучших разведчиков и заклеймила:

— Олухи! Прости, Наргелиса, но ты тоже. Диадема власти лежит у меня в тайнике, и мне плевать, что там потеряла дура-служанка, которая в глаза ее не видела!

— Но тайник пуст! — воскликнул Валейка, вскакивая. — Я сам проверял!

— Высшие силы… Не в том тайнике, о котором все знают, и из которого уборщики таскают мои старые накидки, чтобы разрезать их на лоскуты и продать в городе на сувениры!

Валейка постоял, осмысливая слова обды, потом махнул рукой и унесся прочь.

Ристинка пошире раскрыла ворот платья, чтобы при надевании не повредить прическу. Клима вытянула руки, попав в длинные летящие рукава, и на миг почувствовала себя утонувшей в белом облаке шелковых юбок, расшитых бисером и золотыми нитями.

— Сударыня обда! — загремел снаружи мужской голос, и тут же сконфуженно осекся: — Ох, простите за вторжение!

— Там что, стражи нет? — недовольно зашипела Ристя, пытаясь помочь заблудившийся в юбках обде вынырнуть наружу. — Пускают кого ни попадя!

— Я и есть начальник стражи, — виновато признался мужской голос. — Моя обда, дело безотлагательное!

Клима наконец-то выбралась на свободу, одергивая платье. Лернэ тут же кинулась поправлять прическу.

Начальник стражи стоял у двери, отвернувшись к стене, и даже его затылок был красным от смущения. Наргелиса неуловимо ухмылялась.

— Что за дело? — сварливо осведомилась Клима. Платье сидело неплохо, но чтобы оно село идеально, требовалась немалая работа с крючками и булавками. Это обду не вдохновляло.

Все так же глядя в стену, начальник стражи принялся докладывать:

— Только что ко мне явился глава колдунов Локита и обеспокоился поведением учеников сударя Артения. Они собираются в городе группами по трое. Я проверил, все так. Моя обда, почему у них такой загадочный вид? И где сам Артений?

Лейша Вый и Арулечка истерически хихикнули. Похоже, найти Теньку за сегодня было не легче, чем обде прийти к власти за три года.

— Наргелиса, — почти дружески попросила Клима, — найди уже, наконец, Теньку, и передай, что я его убью!

…В семь утра с бедной Лернэ приключилась истерика. До коронации всего пять часов, а еще ничего не готово: прическа так и норовит растрепаться, куда-то задевалась угольная палочка, которой подводят глаза, а в платье нужно воткнуть еще не меньше трех дюжин булавок, и вот, на юбке пятнышко от утюга. Потом Лернэ в голову пришла мысль, что от таких волнений она родит прежде времени, и девушка разволновалась еще больше.

Явившегося в разгар истерики Геру все сочли спасением свыше, но оказалось, зря.

— Клима, — обеспокоенно спросил он, пока прекрасная Лернэ рыдала на его плече, уткнувшись в пышный аксельбант. — Ты точно будешь идти в Гарлейский дворец через площадь по центральной улице?

— Гера, ты разучился понимать меня с первого раза?

— А может… изменишь маршрут?

Клима нахмурилась.

— Пытаешься мне недоговаривать?

— Дело в том, — понурился Гера, — что там посреди улицы встала чья-то корова и не уходит…

У Климы сделалось такое лицо, словно она собралась единым порывом испепелить не только Геру, но и весь Гарлей вместе с палаточным лагерем и треклятой коровой.

Гера не выдержал и попятился.

— Арулечка, ласточка, — произнесла Клима устрашающе ровным голосом, — дай-ка мне кубок и кувшин с водой.

Получив требуемое из дрожащих рук Арулечки, она наполнила кубок доверху и выпила залпом. Потом налила еще воды, подошла к Гере и оторвала от него притихшую Лернэ.

— Бери и пей. Успокоилась?

Лернэ пила, вытирала слезы и слабо кивала. Клима посмотрела Гере в глаза и тем же тоном объявила:

— На тебе лица нет. Вот, возьми кувшин.

Гера налил немного воды себе в горсть и вытер разгоряченное лицо.

— Что ты сейчас будешь делать? — спросила Клима.

— Принимать меры.

— Какие?

— Найдем хозяина коровы, уберем ее с улицы. В крайнем случае, привлечем колдунов.

— Правильно. Молодец. Отдай кувшин и иди.

Гера посмотрел на Лернэ, на притихших девушек. И беззвучно вышел в коридор.

Клима перехватила кувшин так, словно собиралась изо всех сил разбить об стену, но тоже посмотрела на Лернэ и без затей поставила его на туалетный столик. Глубоко вздохнула, стискивая виски.

— Четыре часа до коронации. Почему все стоят? Кто должен втыкать булавки?!

Все опомнились и привычно засуетились. Гроза прошла стороной.

Наргелиса ворвалась предвестником новой грозы.

— Теньку не нашли! — с порога выпалила она. — Но у секретаря обнаружился план сегодняшнего фейерверка, и у меня до сих пор волосы дыбом! Какого смерча это валялось среди бумаг столько времени и ни с кем не было согласовано? Клима, надо немедленно найти Теньку, иначе к вечеру Гарлей взлетит на воздух!

— Хочешь, чтобы я, подобрав юбки, носилась по лабораториям и иным мирам?! — сердито поинтересовалась обда. — Наргелиса, тридцать четыре смерча в задницу тебе и твоей службе! Дармоеды!.. Кто там еще в дверь скребется?!

Это был начальник стражи, который, памятуя прошлый печальный опыт, поостерегся врываться без стука.

Увидев обду в платье, он восхищенно замер, потом спохватился и доложил:

— Всех Тенькиных учеников по городу переловили и допросили. Но оказалось, они сами не знают, что происходит, потому что их организовал не сударь Артений, а Валейка. Так… вы не знаете, где Валейка?

Клима многозначительно посмотрела на кувшин. Наргелиса оценила обстановку, без церемоний схватила коллегу за шиворот и вместе с ним выбежала вон.

За два часа до полудня Клима надела неприметный темный плащ и по боковым улочкам поспешила к главным городским воротам, от которых по традиции обды пешком шли ко дворцу, где в тронном зале предшественники оставляли им на бархатной подушке диадему власти.

Служанки, Лейша Вый и Арулечка остались во дворце, а Ристя и Лернэ сопровождали Климу. По дороге к ним присоединились Выля и Гулька. Судя по встрепанному виду "ласточек", либо поиски Теньки и беседа с Верховным оказались делом хлопотным, либо девушки успели в очередной раз подраться.

Путь до ворот обошелся без приключений, лишь когда обда вместе со свитой разместилась в привратной башенке, где предполагалось дожидаться полудня, Лернэ снова начала плакать, потому как обнаружила, что забыла во дворце коробку с золотыми лентами, которыми надо было украсить рукава платья и прическу в качестве завершающего штриха.

За забытыми лентами послали Гульку. Той не было полчаса, за которые Лернэ удалось успокоить, но потом Гулька вернулась, сообщила, что во дворце лент нет, и все усилия пошли прахом.

— Смерч с лентами! — решила Клима. — Тем более, уже одиннадцать, и вы все равно не успеете их красиво завязать.

— Ленты в картонной коробке с соломенной крышкой? — вдруг спросила Выля. — Если да, то вон она стоит, под подоконником.

Тут Лернэ четко вспомнила, как брала ленты с собой, куда ставила, чтобы не потерять, и собралась плакать уже из-за своей скверной памяти. Но Клима вручила ей коробку и велела не тратить время попусту.

За окнами уже шумел народ…

Без пятнадцати полдень в башенку протиснулся Валейка и доложил, что вопрос с Тенькой решен. Нет, самого колдуна не нашли, зато объявился Эдамор Карей, который обещал все уладить.

— Если как под Фирондо, то лучше не надо, — проворчала Ристинка.

Валейка заверил, что ручается за Эдамора Карея. Одно то, как легендарный колдун заставил корову уйти с улицы, говорит о его исключительном профессионализме.

Клима поманила Валейку к себе и протянула небольшой сверток алой с золотом ткани.

— Пойдешь во дворец и положишь на подушку перед троном.

— Это… она? — Валейка внезапно охрип. — Та самая?

— Да. И только попробуй ее потерять!

Валейка тут же поклялся, что скорее он потеряет голову, чем диадему власти.

Солнце уже стояло высоко в небе — яркое, золотое.

Раздались всхлипы. Все обернулись к Лернэ, но это плакала Выля, взахлеб, почти беззвучно.

— Ты что, тоже забеременеть успела? — фыркнула Гулька.

— Нет, конечно, — Выля пихнула ее в бок и улыбнулась сквозь слёзы. — Коронация начнется всего через несколько минут. Я… Мы так долго к этому шли… даже не верится! Не спали ночами, рисковали своей жизнью и жизнями тех, кто нам доверился. Мы себя отдавали этой цели, этой борьбе, порой разуверяясь в успехе. Лета, зимы — всегда одни мысли. Такая война, такая победа! И вот, сейчас всему придет конец.

— Конца не будет, — тихо ответила Клима. — Все только начинается. И довольно слез!

— Что это скребет по потолку? — прислушалась Гулька.

— Над нами только крыша, даже чердака нет, — припомнила Выля.

Все посмотрели наверх и увидели, как часть конического потолка башни начинает шипеть и словно испаряться. В получившуюся дыру хлынул солнечный свет, а потом просунулась встрепанная белобрысая голова.

— О, — удовлетворенно заключил Тенька. — Наша дорогая обда пока здесь, значит, на коронацию я не опоздал. Там так интересненько вышло, что я немного заработался и потерял счет времени.

Тенька оглядел лица присутствующих и спросил безо всякой задней мысли:

— Меня никто не искал?..

Обда вышла из башенки навстречу ревущей толпе и ступила на дорогу до дворца, делая первый шаг к диадеме власти.

Яркие цветы фейерверка распустились в ночном небе один за другим и погасли.

— С каждым разом у тебя получается все лучше, — не без удовольствия отметила Клима.

— Сегодня смесь делал не я, — похвастался Тенька, облокотившись о колонну беседки. — Ученики!

Майской ночью в Институтском саду было тепло, а пойманный сильфами свежий ветер не давал почувствовать духоту.

— И все равно сокрушительнее всего у тебя вышло на коронацию, — заявил Юрген.

— Я подумала, что развеюсь во второй раз, — призналась Дарьянэ.

— Да бросьте, — отмахнулся Тенька, — тогда интересненько получилось, но я ж больше не кладу столько селитры! Зато фейерверк стал традицией, и на двадцать четвертый раз все сработало четко, как сизуноидный фуржехатор!

Клима, Юрген, Дарьянэ, Гера, Выля и Зарин хором согласились, что это, несомненно, показатель.

— Двадцать четыре года прошло, — подивилась Выля. — Даже не верится! Сколько уже выпусков в Институте было после войны… Ты считал когда-нибудь, Тенька?

— У меня меньше, чем у тебя, — прикинул колдун. — На моем отделении учатся дольше, чем на твоем, да и преподавать ты стала раньше, сразу после войны.

— Не тянет пока вернуться в разведку? — подначила Клима.

— Ни за что! — привычно испугалась Выля. — Мотаться между Гарлеем и резиденцией Верховного, красть и согласовывать бумаги, ругаться то за воздушную трассу, то за цены на зерно, то за кислоты и семена слив… Когда я вижу несчастного осунувшегося Юрку, то понимаю, что избрала в жизни единственно верный путь!

— Несчастный и осунувшийся я только после советов, которые устраивают наши досточтимые правители, — не согласился сильф, ничуть не смущенный, что одна из «досточтимых» сидит рядом, жуя засахаренную грушу. — А в остальное время у меня любимая жена, друзья, заросшая укропом усадьба и орава детей.

— Орава — это у вашего Липки, — серьезно заметила Клима. Даже обду приводило в недоумение семейство господина воздушного мага.

— Они с Ришей хотят дочь, — пояснила Дарьянэ.

— Но шестеро сыновей…

— Наши орава, Липкины — стихийное бедствие, — дал определение Юрген.

— Если двое — орава, — хохотнул Гера, — то я не знаю, каким словом назвать наших с Лернэ четверых. Кстати, Выля, как мой второй сорванец учится? Выпускные сдаст?

— Пожалуй, на «отлично», — кивнула Выля.

— Раз уж мы заговорили об учебе, — оживился Тенька, — Выля, напомни своему мужу, что он еще на прошлой неделе должен был сдать мне монографию, которая войдет в учебник.

— Он помнит.

— А почему до сих пор не написал? Я за месяц три таких настрочить могу!

— Это потому что ты работаешь круглосуточно, — вмешалась Клима.

— А как иначе? — искренне удивился Тенька.

— Не понимаю, как бедная Айлаша тебя терпит? — Выля сочувственно подперла щеку ладонью. — Ты вообще знаешь, что кроме твоей любимой науки существуют и простые человеческие радости?

— Какие еще могут быть радости-то?

— Например, проводить время с женой и детьми!

— Детьми?..

— Тенька, ты помнишь, что у тебя есть дети?

— Конечно, помню: старший и близнецы. Кстати, они тоже помогали смешивать состав для фейерверка!

— Ты безнадежен, — махнула рукой Выля. — Благодарение судьбе, что меня не угораздило выскочить за тебя замуж!

— У нас подобралась удивительная компания, — засмеялась Дарьянэ. — Мы с Юрой живем на две страны, постоянно ездим к вам с посольскими визитами. Тенька и его семья живут на два мира…

— Это семья живет на два мира, — тут же поправил колдун, — а у меня знакомых миров намного больше!

— Вот, — продолжила сильфида, — Выля со своим мужем живут на два отделения: она преподает полеты, он — естественные свойства и прикладное колдовство. Зарин вовсе холостяк…

— …И люблю на два сердца, — грустно закончил тот.

Повисла тяжелая неловкая пауза. О непростых отношениях обды и ее начальника личной охраны знали все, но из деликатности предпочитали не говорить.

— И только у Геры с Лернэ все в полном порядке, — громко и весело закончил Юрген.

Пошел по кругу третий чайник с отваром ромашки. Ваза с засахаренными грушами опустела наполовину. Ночь была в разгаре, но Институт не спал. В глубине сада, чтобы не попадаться на глаза грозным наставникам, под прикрытием ветвей красной сирени институтские воспитанники жгли костер. Пахло дымом, жареным хлебом и свободой.

— Часто у вас такие полуночные гуляния? — неодобрительно нахмурилась Клима.

— Только по случаю очередной годовщины твоей коронации, — Выля забралась на лавку с ногами, скинув ботинки. — Не будь ханжой, сколько раз ты сама нарушала правила Института. А ребята чтят этот праздник. И чтят тебя.

— Да, — Гера откинулся на спинку лавки. — Что мы творили в юности! Страшно вспомнить. Клима, помнишь, как мы с тобой пугали помощника сторожа лесными духами?

— А ты все ворчал, что мы поступаем бесчестно.

— Я и сейчас полагаю, что это было по-идиотски.

— Конечно, — легко согласилась Клима. — Но мы были детьми, и мой план казался мне неотразимым. Впрочем, хвала высшим силам — он сработал!

— А помнишь, как ты на нашей с Лернэ свадьбе охотилась на Ристю?

— Разве я была не права? Амадим мне крепко должен за любящую жену и красавицу дочь.

— А помните, как Валейка ловил Юрку, а потом тот удирал от нас на ворованной доске, — включилась в беседу Выля.

— Чуть не развеялся с вами тогда! — подтвердил сильф.

— А сейчас бы смог повторить?

— Мне, в отличие от вас, людей, далеко до старческого ревматизма!

— Вот договоришься, — посулил Тенька, — заберу у тебя кровь на опыты и выделю элемент долголетия!

— Сперва догони меня в небе! Нет, друзья, ручаюсь, сейчас бы Валейка меня не догнал. Ох, Клима, признайся, ты специально шлешь его на Холмы.

— Нет, специально я шлю Гульку. Вы с нее дуреете, а в это время Валейка убалтывает вас на подходящие поправки к договорам. Или же я вызываю из Мятезуча Наргелису, но о ее визитах вы не сможете узнать никогда.

— Ты можешь слать хоть десяток Гулек и Наргелис, — разрешил Юрген, — Но пусть твой посол оставит в покое мою сестру!

— А ей разве не нравится? — лукаво уточнила обда.

— В том и дело, что нравится! Но Валейка на редкость скользкий тип.

— Ну что ты, в глубине души он еще благороднее Геры.

— Твоей Рафуше за тридцать, а ты продолжаешь ее опекать, — подначила мужа Дарьянэ.

— Я посмотрю, что будет с тобой, когда в подходящий возраст войдет наша дочь! — парировал Юрген.

— Я уважаю свободу личности!

— Да ты и сейчас ее вне небесных путей без сопровождения не отпускаешь. Что же случится, когда она подцепит жениха?..

— Мы до сих пор не побывали в Капищевой крепости, — посетовал Гера, пока сильфы в очередной раз самозабвенно выясняли отношения.

— Да, — виновато согласился Тенька. — Столько собирались…

— Я видел ее с воздуха, когда летел в Фирондо и Редим, — поделился Гера. — Красивая стала, высокая — почти город!

— Я летала туда двадцать лет назад, когда кончилась стройка, — поделилась Клима.

— А я ни разу, с тех пор, как мы ушли оттуда в войну, — признался колдун.

— Тенька, это ведь твоя бывшая деревня! — ужаснулся Гера. — Разве так можно!

— Когда сгенерирую себе персональные сутки по тридцать шесть часов — непременно найду время приехать!

…Был разлит четвертый чайник, груши кончились. Выля, у которой завтра были занятия, заторопилась спать. Сильфы опять спорили, явно ко взаимному удовольствию. Гера и Тенька завели разговор о каких-то сложных материях, относящихся не то к политике, не то к просвещенной науке.

Клима ушла из беседки, чтобы прогуляться по саду. Обде никогда не надоедало бывать в Институте, особенно в пору цветения красной сирени. Странно, но только здесь она могла ненадолго поймать потерянное в детстве ощущение дома.

И — воспоминания. Вон под тем деревом был закопан медный кулон. А вон то окно прежде принадлежало заместителю сторожа…

Зарин подошел неслышно, как тень. За двадцать четыре года Клима привыкла к этой тени. И даже к его любви за двоих.

Он всегда рядом. И никогда не приближается больше, чем на полшага. Он слишком хорошо успел понять, что такое запрет формулы власти, и сколько сил уходит на соблюдение.

Клима обернулась и посмотрела ему в глаза. Зарин был одним из немногих, кто никогда не отводил взгляда.

Мало что осталось от того неуклюжего мальчика, каким она знала его в детстве. Ушел в прошлое и молчаливый юноша, который страшно стеснялся своей необразованности. Теперь об эрудиции Зарина говорили многие.

Всегда один подле обды, на висках ранняя седина. Сколько девушек мечтало выйти за него замуж! Иногда Климе казалось, что так было бы даже лучше. А иногда — что в таком случае она сама не смогла бы дальше жить.

Только с Зарином она умела говорить глазами.

«Хороший вечер».

«Вечер добрый».

«Я рядом, куда бы ты ни пошла».

«Знаю и ценю. Не уходи».

«Люблю тебя».

«Могла бы любить и я».

Обычно после таких разговоров Зарин еле заметно и ободряюще улыбался, а Клима отворачивалась. Но в этот раз она заговорила вслух:

— Вчера я была на капище, и высшие силы ответили.

«Почему ты говоришь это? — спросили его глаза. — Какое отношение твои слова имеют ко мне?»

— Прошло много лет, — продолжила Клима, — страна процветает. Я спросила у них, исполнен ли мой долг.

Глаза Зарина расширились.

«Ты говорила о… нас? Ведь я правильно разгадал твой намек?»

— Мы уже немолоды, но… ты ждешь. Буду честной, жду и я. Хорошо слиться воедино, став землей и водой, но я просила у высших сил свободы от формулы власти до нашей смерти.

— И… что они решили? — спросил Зарин вслух.

Клима развела руками.

— Ответы как всегда туманны. Но я сделала слишком много для этой земли. Помнишь, когда-то я в качестве награды за Вылины заслуги позволила ей решать, как быть со своей жизнью дальше? Вот, такую же награду даровали недавно мне.

— Ты… решила?

— Нужно закончить текущие дела, — обда обошла куст красной сирени. — Это займет лет пять-шесть. А потом — да, решила. Только один вопрос не дает мне покоя.

— Какой же?.. — Зарин говорил с трудом, точно его губы превратились в деревянные колоды.

— Не решила, какое платье я надену на нашу свадьбу. Интуиция подсказывает мне, что в Гарлее на нее соберется не меньше народа, чем на коронацию. Не хочу ударить в грязь лицом перед новой обдой…

Зарин сорвался с места и подхватил ее на руки, кружа.

— Поставь! — ругалась Клима вполголоса. — Я все еще соблюдаю запрет!

— Плевать, — решительно выдохнул Зарин, крепко прижимая ее к себе. — Настанет время, когда я выдерну тебя из долга и золотых знамен! И пусть, как многие наши друзья, мы будем жить на несколько домов, это будем — мы.

А в глубине сада, среди сирени и тумана, сразу несколько голосов выводили легкий, немного речитативный мотив: